В семь лет мне было точно известно, кто я такая: я — настоящая, стопроцентная американка по происхождению, манерам и речи, а моя мать Лулу Минтерн — единственная белая женщина, которая содержит в Шанхае цветочный дом[1] первого класса.

Мама назвала меня Вайолет в честь мелких цветов — фиалок: она их очень любила в детстве, когда жила в Сан-Франциско — городе, который я видела только на открытках. Со временем я возненавидела свое имя. Куртизанки произносили его как шанхайское слово «вие-ла» — так местные говорят, когда хотят от чего-то избавиться. «Вие-ла! Вие-ла!» — звучало везде, где бы я ни появлялась.

Мама взяла себе китайское имя Лулу Мими, похожее по звучанию на ее американское имя, и с тех пор заведение стало известно как «Дом Лулу Мими». Но западные клиенты знают его под английским названием, сложенным из значений иероглифов ее имени: «Тайный нефритовый путь». Не было другого цветочного дома, который обслуживал бы и китайских клиентов, и чужеземцев, многие из которых были богатейшими западными торговцами. Так мать довольно экстравагантным образом нарушала запреты обоих миров.

В цветочном доме матери для меня заключался весь мир. У меня не было друзей-ровесников — ни среди местных, ни среди маленьких американцев. Когда мне исполнилось шесть лет, мать отправила меня в Академию для девочек мисс Джуэлл. В ней было всего четырнадцать учениц, но все они оказались очень жестокими. Матери некоторых из них не хотели, чтобы я училась в Академии, и их дочери, сговорившись с остальными девочками, подстроили так, чтобы меня исключили. Они говорили, что я живу в «обители греха и порока», и что никто не должен даже прикасаться ко мне, чтобы моя грязь не пристала к ним. Они пожаловались учительнице, что я постоянно ругаюсь бранными словами, хотя я всего один раз сказала что-то подобное. Но сильнее всего оскорбила меня девочка постарше, с глупыми кудряшками. На третий день учебы, перед уроками, я шла по коридору, когда она быстрым шагом подошла ко мне и громко — так, чтобы ее слышали учительница и младшие девочки, — сказала:

— Ты разговаривала по-китайски с китайским попрошайкой, а значит, ты и сама китаянка!

Я не смогла снести такое оскорбление и в отместку ухватилась за ее кудряшки, повиснув на них. Она закричала, а другие девочки начали молотить кулаками по моей спине. Сильным ударом мне разбили губу и выбили зуб, который уже шатался. Я выплюнула его на пол, и где-то с секунду все зачарованно смотрели на мой блестящий клык. А потом я театральным жестом схватилась за шею, взвизгнула: «Меня убили!» — и осела на пол. Одна из девочек упала в обморок, а главная зачинщица со своими подручными в испуге бросилась прочь. Я подняла зуб, который еще недавно был моей живой частичкой, а учительница, чтобы остановить кровь, прижала к моему лицу связанный узлом носовой платок и без лишних церемоний отправила меня домой в рикше. Мать незамедлительно решила, что отныне я перехожу на домашнее обучение.

Мучимая сомнениями, я повторила ей то, что говорила старому попрошайке: «Лао хуази, дай мне пройти!» Тогда она объяснила, что лао хуази — это китайское слово, означающее «нищий». А я и не понимала, что разговариваю на смеси английского и китайского языков в сочетании с шанхайским диалектом! С другой стороны, откуда мне знать, как будет «попрошайка» по-английски, если я никогда не встречала старичка-американца, прислонившегося к стене и бессвязным лепетом пытающегося вызвать у меня жалость? Пока я не пошла в школу, я разговаривала на своем особом наречии только в «Тайном нефритовом пути»: с куртизанками, их наставницами[2] и слугами. Слова и выражения, которыми они пользовались для флирта, сплетен, жалоб и скорби, вливались ко мне в уши и вылетали изо рта, но когда я разговаривала с матерью, она мне ни разу не сказала, что с моей речью что-то не так. Еще больше меня запутывало то, что мать говорила и по-китайски, а ее наставница Золотая Голубка — по-английски.

Но меня все еще беспокоили слова той девочки. Я спросила мать, разговаривала ли она по-китайски, когда была маленькой, и она сказала, что Золотая Голубка очень интенсивно ее обучала. Затем я задала вопрос насчет своего китайского: не хуже ли он, чем у куртизанок.

— Твой китайский во многих отношениях лучше, чем у них, — ответила она. — Он звучит красивее.

Меня это встревожило, и я поинтересовалась у своего нового учителя, действительно ли китайцы говорят на китайском лучше, чем любой из американцев? Учитель сказал, что форма рта, языка и губ у каждой расы лучше всего приспособлена для их собственного наречия, как и уши — для восприятия родного языка, ведь через них слова попадают в мозг. Я спросила, почему же тогда он думает, что я могу говорить по-китайски? Он ответил, что я хорошо училась и натренировала свой язык до такой степени, что сейчас он может двигаться иначе.

Мое беспокойство длилось еще два дня, пока логика и дедукция не помогли мне снова поверить в свое происхождение. Я размышляла так: прежде всего моя мать — американка. И хотя мой отец умер, очевидно, что он тоже был американцем, потому что у меня светлая кожа, каштановые волосы и зеленые глаза. Я носила одежду в западном стиле и обычную обувь. Мои стопы не ломали и не втискивали, словно тесто для пельменей, в крошечные туфельки. Кроме того, я получила знания во многих областях, включая историю и естественные науки, и, как говорил мой учитель: «Все это исключительно ради самих знаний». Большинство китайских девочек учились только хорошему поведению.

Более того, я даже думала не так, как китайцы: не кланялась статуям, не воскуривала благовония, не боялась призраков. Мать говорила: «Призраки — это суеверие, которое вырастает из собственных страхов этих людей. Китайцы многого боятся, вот почему у них так много суеверий». Я же ничего не боялась и не собиралась делать что-либо определенным образом только потому, что так делалось на протяжении многих тысяч лет. Мать утверждала, что я обладаю американской смекалкой и независимым умом. Например, я придумала раздать слугам современные вилки, чтобы они ели ими, а не древними палочками. Правда, мать потом заставила слуг вернуть столовое серебро на место. Она сказала, что стоимость одной вилки больше, чем годовое жалованье слуги, поэтому у них может возникнуть соблазн их продать, и вообще понятие честности у китайцев не совпадало с нашим, американским. Я согласилась. Но если бы я была китаянкой, смогла бы я в таком случае сказать о себе то же самое?

После того как я покинула Академию мисс Джуэлл, я запретила куртизанкам называть меня Вие-ла, а также ласковыми китайскими прозвищами вроде «младшей сестренки». Они должны были называть меня Виви — так я им сказала. Только тем, кто мог правильно произнести мое настоящее имя, можно было называть меня Вайолет — а это были только моя мать, Золотая Голубка и мой учитель.

Поменяв имя, я внезапно поняла, что могу делать это когда угодно, с определенной целью или просто под настроение. И вскоре после этого по воле случая у меня появилось мое первое прозвище. Я бежала через гостиную и столкнулась со слугой, который нес поднос с чаем и закусками. Поднос со всем содержимым грохнулся на пол. Слуга в сердцах назвал меня «биаоци[3] — маленький вихрь». Чудесное слово! Я была Вихрем, несущимся через знаменитый дом «Тайный нефритовый путь», с развевающимся ореолом пушистых темных волос, а за мной гналась кошка, пытающаяся поймать ленту, еще недавно вплетенную в мои волосы. С тех пор слуги должны были звать меня Вэлвинд,[4] что они произносили как «Ву-ву».

Я обожала свою золотую кошку. Она принадлежала мне, а я — ей, и больше я ни к кому не испытывала подобных чувств, даже к матери. Когда моя кошечка сидела у меня на руках, она массировала лапками корсаж платья, цепляя коготками кружева и превращая их в рыболовные сети. Глаза у нее были зеленые, как у меня, а шерсть в черно-коричневых пятнах отливала золотом. Она мягко сияла под лунным светом. Мать подарила мне кошку, когда я сказала ей, что хочу завести друзей. Она сказала, что кошка когда-то принадлежала пирату, который назвал ее Карлоттой в честь похищенной им дочери португальского короля. И хотя все могут завести себе друзей, пиратская кошка будет только у меня. И еще мать добавила, что точно знает: в отличие от друга, кошка никогда меня не предаст.

Почти все обитатели дома боялись моей пиратской кошки. Она царапалась, если ее пытались согнать с мебели. Когда ее запирали в шкафу, она завывала, как злобный дух, а если чувствовала страх в приближающихся к ней людях, то шерсть у нее сразу вставала дыбом, и все понимали, что их опасения не напрасны. Золотая Голубка застывала на месте каждый раз, когда видела, что к ней бежит Карлотта. Когда она была маленькой, ее очень сильно ранила дикая кошка, и она чуть не умерла от лихорадки. Если кто-то пинал Карлотту, она быстро и жестоко кусала обидчика, а если кто-то гладил ее без моего разрешения, в ход шли острые когти. Однажды она даже убила семнадцатилетнего паренька по имени Верный Фан, который пришел в «Тайный нефритовый путь» вместе с отцом. В тот день я искала Карлотту и заметила, что она прячется под диваном. Парень, стоя у меня на пути, начал что-то тараторить на языке, которого я не понимала. Не успела я предупредить, чтобы он не трогал Карлотту, как он наклонился и ухватил кошку за хвост, и она тут же пропорола когтями ему руку, выдрав из нее четыре окровавленные полоски кожи и мяса. Он побелел, как мел, стиснул зубы и потерял сознание от смертельной раны. Отец забрал его домой, а Золотая Голубка сказала, что он точно умрет. Позже одна из куртизанок подтвердила, что он и вправду умер. Ей было жаль, что он никогда не испытает прелестей будуара. И пусть даже юноша сам был виноват в своей смерти, я очень боялась, что Карлотту заберут у меня и утопят.

Со мной Карлотта была совсем другой. Когда я несла ее на руках, она становилась мягкой и расслабленной. Ночью она мурлыкала в моих объятиях, а утром будила меня радостным мяуканьем. Я откладывала для нее кусочки сосисок в карман фартука, привязывала к нитке зеленое перо попугая и выманивала ее этой игрушкой из-под многочисленных диванов, стоявших в гостиной. Я дразнила ее пером, а она ловила его лапами из-под диванной бахромы. Вместе мы носились по лабиринту из мебели, она прыгала на столы и стулья, взбиралась по шторам на высокие козырьки стенных панелей — я могла заманить ее куда угодно. Гостиная была нашей площадкой для игр, и не важно, что она находилась в бывшем загородном доме, населенном призраками, который моя мама превратила в «Тайный нефритовый путь».

Несколько раз я слышала, как она рассказывала западным журналистам, что ей удалось купить его почти даром.

— Если вы хотите заработать в Шанхае, — говорила она, — используйте чужие страхи.

Эта вилла, джентльмены, была построена четыреста лет назад в качестве летнего особняка для Пань Ку Сяна, богатого ученого и выдающегося поэта. Но сейчас никто уже не сможет оценить степень его поэтического таланта, потому что все письменные памятники его мысли обратились в прах. Первоначальные четыре здания виллы занимали площадь в половину гектара, что вдвое больше, чем сейчас. С тех времен сохранилась толстая каменная стена. Но западное крыло здания и восточное были восстановлены после таинственного пожара — того самого, который уничтожил все произведения поэта. Легенда, которая передавалась из поколения в поколение в течение четырехсот лет, гласит: одна из наложниц поэта устроила в западном крыле пожар, в результате которого в восточном крыле погибла его жена. Она страшно кричала, объятая пламенем. Правда это или нет — кто теперь скажет? Но в любой легенде должны быть убийства, иначе не стоит ее и придумывать. Вы согласны, джентльмены?

После смерти поэта его старший сын нанял лучших каменотесов, чтобы они высекли из камня обелиск. Каменная стела покоилась на черепахе, а сверху была увенчана драконом — эти почетные символы обычно ставили на могилах высокопоставленных чиновников, хотя не сохранилось сведений о том, что он когда-то служил при дворе. К тому времени как его правнук стал главой семьи, стела уже рухнула, почти погребенная под зарослями высоких колючих сорняков. Ветер и дожди превратили имя и почетные звания ученого в россыпь нечитаемых засечек на камне. Сам ученый вряд ли рассчитывал на такой исход, и когда около ста лет назад его потомки по бросовой цене продали этот особняк, начало действовать проклятие. Через день после получения денег за дом потомок ученого скончался в страшных муках — его охватила такая боль, будто он горел в огне. Другого сына убил грабитель. Их дети погибли по самым разным причинам, никто из них не дожил до старости. Следующие покупатели особняка страдали от необычных недугов, их покидала удача, они не могли зачать детей, сходили с ума. Когда я увидела особняк, он представлял собой жалкое зрелище: заброшенный, заросший кустарником, оплетенный лианами — превосходное укрытие для бродячих собак. Я купила дом по цене китайской песни. И китайцы, и иностранцы говорили мне, что покупка была глупостью и неважно, как дешево он мне обошелся. Ни один плотник, каменщик или рабочий-кули[5] никогда не переступит порог проклятого места.

Итак, джентльмены, что бы вы сделали на моем месте? Сдались и подсчитали бы убытки? Я же наняла итальянского актера — опального иезуита с темными азиатскими глазами. Они стали еще более выразительными, когда он стянул волосы на висках, как певцы китайской оперы, чтобы уголки глаз драматично приподнялись. Он облачился в мантию мастера фэн-шуй, и мы наняли мальчишек, которые раздали местным жителям листовки, сообщавшие, что рядом с проклятой виллой будет проходить большая ярмарка. Мы поставили палатки с едой, пригласили музыкантов и акробатов, удивлявших гостей своей гибкостью, угощали всех редкими фруктами и поставили конфетную машину, которая делала соленые ириски. К тому времени как на ярмарку в своем паланкине прибыл мастер фэн-шуй с китайским помощником, его уже ждали сотни людей — дети с нянями, слуги и рикши, куртизанки и их мадам, портные и другие заядлые сплетники.

Мастер фэн-шуй потребовал, чтобы ему принесли чашу с огнем. Он вытащил свиток и кинул его в огонь, а потом стал нараспев читать какую-то тарабарщину на тибетском и сбрызгивать огонь рисовым вином, отчего пламя взмывало все выше.

— Я должен пойти в проклятый особняк, — провозгласил актер, — и заставить поэта-призрака по имени Пань уйти! Если я не вернусь, запомните меня как хорошего человека, который служил своему народу и погиб за него!

Смертельная опасность часто заставляет людей поверить в ложь. Гости молча смотрели, как он заходит туда, куда не отважился ступить еще ни один человек. Через пять минут он вернулся, и аудитория начала восторженно перешептываться. Актер объявил, что нашел поэта-призрака в чернильнице в его художественной мастерской. У них состоялся чрезвычайно увлекательный разговор о его поэзии и былой славе, а потом поэт пожаловался, что потомки совсем позабыли о нем. Его славное надгробие превратилось в обросшую мхом плиту, на которую мочатся одичалые псы. Мастер фэншуй пообещал поэту, что ему воздвигнут замечательный памятник, гораздо лучше прежнего. Поэт поблагодарил его и сразу же оставил когда-то проклятый им особняк, чтобы воссоединиться со своей погибшей женой.

Так мы избавились от одного из препятствий. Затем мне потребовалось преодолеть убеждение, что социальный клуб никогда не сможет достигнуть успеха, если будет принимать и китайцев, и гостей с Запада. Кто вообще пойдет в такое место? Как вы знаете, большинство западных людей считают китайцев ниже себя не только в моральном и интеллектуальном плане, но и по общественному положению. Казалось, что они никогда не смогут вместе угощаться сигарами и бренди.

Китайцев же, в свою очередь, возмущало, насколько свободно, будто это их собственный порт, иностранцы хозяйничают в их родном Шанхае и наводят в нем порядок по своим законам. Иностранцы не доверяли китайцам и оскорбительно разговаривали на пиджине[6] даже с теми из них, чей английский был не хуже, чем у британских лордов. С какой стати китайцам вести дела с людьми, которые их не уважают?

Ответ прост — ради денег. Торговля с Западом — их общий интерес, общий язык, и я помогаю общаться на нем в атмосфере, снимающей ограничения, которые всё еще могут им мешать.

Нашим западным гостям я предлагаю социальный клуб с привычными удовольствиями: бильярдом, карточными играми, лучшими сигарами и бренди. В этом углу, как видите, у нас стоит пианино. И в завершение каждого вечера толпа тоскующих на чужбине людей собирается вокруг него и поет гимны и лирические песни своих стран. У нас есть несколько гостей, воображающих себя кузенами Карузо. Что касается наших китайских клиентов, я предоставляю им все удовольствия, которые может обеспечить первоклассный цветочный дом. Клиенты ухаживают за девушками по всем правилам — это не бордель с проститутками, к каким привыкли западные люди. Мы также предлагаем китайским гостям западные развлечения, которые можно встретить в лучших цветочных домах: бильярд, карточные игры, самый лучший виски, сигары в дополнение к опиуму и прелестных певиц, которые поют популярные китайские песни и приглашают мужчин присоединиться к ним. Даже обстановка у нас не в пример лучше, чем в других цветочных домах. Разница в мелочах, но я из Америки, и знание о том, как все должно выглядеть, у меня в крови.

А сейчас мы пришли туда, где Восток встречается с Западом — в гранд-салон. Здесь могут наслаждаться общением бизнесмены обоих миров. Представьте, какой веселый шум стоит в нашем салоне каждую ночь. Немало людей сколотили здесь целые состояния, а все начиналось с того, что я знакомила их и они в первый раз пожимали друг другу руки. Джентльмены, вот урок для тех, кто хочет сделать состояние в Шанхае! Когда люди говорят о чем-то «это невозможно», оно и вправду становится невозможным. Но в Шанхае нет ничего невозможного. Вам нужно заставить старое встретиться с новым, так сказать, поменять обстановку и устроить хорошее шоу. Использовать смекалку и получить желаемое. Здесь приветствуются приспособленцы. За этими дверями открывается дорога к богатству — для тех, у кого есть по крайней мере десять тысяч долларов для инвестиций или кто обладает влиянием, которое больше этой суммы. У нас свои стандарты.

@***

Приблизившись к воротам особняка, вы с первого взгляда поймете, что собираетесь войти в благородный дом с почтенной историей. Над воротами все еще сохранилась каменная табличка, приличествующая ученому эпохи Мин; на углах таблички видны остатки лишайника, что доказывает ее аутентичность. Толстые деревянные ворота регулярно подновляют красным лаком, а медные детали полируют до блеска. На обеих колоннах прикреплены таблички с названиями дома: на правой — «Тайный нефритовый путь» по-английски, на левой — «Дом Лулу Мими» по-китайски.

Пройдя за ворота и оказавшись во дворе, вы можете почувствовать, что вернулись в эпоху, когда дом еще принадлежал поэту-призраку. Все детали скромного сада, от рыбных прудов до корявых сосен, соответствуют классическим стандартам. За садом находится довольно строгий дом с неброской серой штукатуркой поверх камня, а узор на окнах со свинцовым переплетом напоминает потрескавшийся лед. Навес серой черепичной крыши изгибается вверх — не слишком сильно, но достаточно, чтобы узнать в нем крылья летучей мыши, приносящей удачу. А перед самым домом стоит обелиск, посвященный поэту, — его установили на прежнем месте. С постаментом в виде черепахи, увенчанный драконом обелиск возвещает, что поэта будут помнить еще десять тысяч лет.

Но как только вы зайдете в вестибюль, вся атмосфера династии Мин испарится. Под ногами у вас будет цветная мавританская керамическая плитка, а прямо перед вами — стена из красных бархатных портьер. И когда они распахнутся, вы перенесетесь во «Дворец небесного очарования», как называла его моя мать, — гранд-салон, созданный исключительно в западном стиле. Подобное можно встретить во всех лучших цветочных домах, но моя мать обладала безупречным чувством стиля и вместе с тем не боялась экспериментировать. Голые стены, среди которых в течение четырехсот лет гуляло эхо, она укрыла цветными гобеленами, появились толстые ковры, приглушающие звук, а сам салон наполнился низкими диванами, жесткими и мягкими кушетками и турецкими тахтами. На подставках для цветов стоят вазы с огромными, размером с детскую голову, пионами, а лампы на круглых чайных столиках заливают салон мягким янтарным светом закатного солнца с медовыми оттенками. Клиенты могут угоститься сигарами из хьюмидоров слоновой кости и сигаретами из шкатулок, украшенных филигранной перегородчатой эмалью. В мягких креслах настолько пышная набивка, что они принимают форму ягодиц людей, которые на них сидят. Некоторые предметы обстановки могут показаться китайцам весьма забавными. Например, на бело-голубых вазах, привезенных из Франции, изображены китайцы с лицами, похожими на Наполеона и Жозефину. Тяжелые портьеры из ангорской шерсти, закрывающие мозаичные окна, по низу окаймляют зеленые, красные и желтые кисти и тяжелая бахрома толщиной с палец — любимые игрушки Карлотты. Люстры и настенные канделябры освещают картины с крепко сложенными и румяными римскими богинями, которые резвятся вместе с такими же гротескными изображениями мускулистых белых коней. Я слышала, как китайцы обсуждают эти картины, полагая, что на них изображены сцены скотоложества.

По правой и левой сторонам гранд-салона расположены двери, ведущие в меньшие, более приватные помещения, а за ними простираются крытые галереи, по которым через внутренние дворики можно попасть в бывшую библиотеку ученого, его художественную мастерскую и семейный храм. Сейчас их переделали в залы, где бизнесмены могут организовать ужин для друзей и где утонченные куртизанки будут развлекать их чарующим пением.

В гранд-салоне мать устроила покрытую ковровой дорожкой лестницу с красными деревянными перилами, которая плавно поднимается к трем полукруглым, обитым бархатом балконам — такие же можно увидеть в опере. Они выходят на гранд-салон, и с них, пока Карлотта прогуливалась по балюстраде, я часто наблюдала за проходившими там праздничными вечерами.

Все веселье начиналось после захода солнца. Сквозь ночную тьму к дому прибывали рикши и кареты. Треснувшее Яйцо, наш привратник, помнил поименно всех, кто должен был приехать, и только им разрешал войти в особняк. С балкона я видела, как сквозь бархатные портьеры мужчины проходят в роскошную залу. Среди них сразу можно было отличить новичка. Обычно он с пораженным видом озирался вокруг, глядя, как китайцы и иностранцы приветствуют друг друга и вежливо беседуют. Здесь иностранец мог впервые увидеть куртизанок в естественной для них среде. Раньше он мог только мельком взглянуть на них, когда они прогуливались в экипажах по оживленным улицам, в дорогих мехах, модных шляпках. Но здесь они оказывались совсем рядом. Он мог, восхищенно улыбаясь, говорить с одной из них, при этом понимая, что касаться их ему не позволено. Я всегда радовалась, когда видела, как моя мать внушает благоговейный трепет мужчинам из разных миров. Она заставляла их онеметь от восторга в тот самый момент, когда они попадали в главную залу.

Наши куртизанки были самыми популярными и талантливыми среди всех первоклассных цветочных домов Шанхая: элегантные, соблазнительно скромные, дразняще неуловимые, они превосходно пели и декламировали стихи. Их называли «облачные красавицы». У каждой из них в имени было слово «облако», и оно обозначало дом, к которому принадлежала куртизанка. Когда они покидали его — выходили замуж, уходили в монастырь или меняли наш дом на другой, классом ниже, — слово «облако» исчезало из их имен. Мне было семь лет, когда вместе с нами в доме жили Розовое Облако, Воздушное Облако, Снежное Облако и моя любимица — Волшебное Облако. Они все были очень умны. Обычно девушки попадали к нам в дом в возрасте тринадцати-четырнадцати лет, а когда им исполнялось двадцать три — двадцать четыре, они его покидали.

Мать устанавливала правила, которые диктовали девушкам, как вести дела с клиентами, какую долю заработка отдавать дому и как возмещать расходы. Золотая Голубка следила за поведением и внешним видом куртизанок и заботилась о том, чтобы они поддерживали высокие стандарты и репутацию первоклассного цветочного дома. Она хорошо знала, как легко сгубить девичью репутацию. Когда-то Золотая Голубка была одной из самых популярных куртизанок своего времени, пока ее покровитель не выбил ей передние зубы, переломав при этом половину костей на лице. К тому времени, когда она поправилась — лицо Золотой Голубки при этом немного исказилось, — ее место заняли другие красотки, а прежнюю фаворитку продолжали преследовать слухи: говорили, что она, должно быть, очень сильно разозлила своего покровителя, раз довела до подобной жестокости настолько мирного человека.

Какими бы привлекательными ни были остальные куртизанки, все гости — и китайцы, и иностранцы — надеялись увидеть только одну женщину: мою мать. Со своего места на балконе я легко находила ее по упругой массе каштановых кудрей, небрежно рассыпавшихся по плечам. У меня были почти такие же волосы, только немного темнее. Кожа у нее была с легким смуглым оттенком, и она с гордостью говорила, что в ней течет несколько капель бомбейской крови. Никто не мог бы откровенно назвать мою мать красивой — ни китаец, ни иностранец. Ее длинный, угловатый нос выглядел так, будто его грубо вырезали ножом для чистки овощей, а лоб, высокий и широкий, был признаком острого ума, как говорила Золотая Голубка. Еще у нее были острые скулы, а подбородок задиристо выпирал вперед, словно маленький кулачок. Глаза, обрамленные черными ресницами, смотрели из темных глубоких глазниц. У нее были необычайно большие радужки. Но все сходились на том, что она завораживала больше, чем красавицы с правильными чертами лица. Все в ней манило, притягивало взгляд — и улыбка, и хрипловатый мелодичный голос, и соблазнительно томные движения тела. Она сияла и сверкала, словно драгоценность. Каждый мужчина, поймавший на себе ее проницательный взгляд, попадал в ее сети. Я много раз это замечала. Она заставляла любого мужчину почувствовать себя особенным.

А еще ей не было равных в стиле, и одежду ей шили по ее собственному замысловатому дизайну. Больше всего мне нравилось сиреневое платье из почти прозрачной органзы, ниспадающей поверх бледно-розовой основы из чесучи,[7] расшитое переплетенными лозами с крошечными листьями. На груди из лозы распускались два розовых бутона. И если вы думаете, что бутоны тоже были шелковыми, вы правы лишь отчасти — одна из роз была настоящей. Пока длился вечерний прием, она осыпала лепестками пол залы и наполняла его благоухающим ароматом.

С балкона я следила, как моя мать движется по залу, как шлейф ее платья скользит по полу, с каким обожанием смотрят ей вслед мужчины. Я видела, как она склоняет голову, чтобы поговорить с китайцем, и как меняется выражение ее лица при разговоре с иностранцем. Я видела, что каждый из мужчин считает себя польщенным тем, что она уделила ему внимание. От моей матери им нужно было только одно: ее «гуанси» — так называли это китайцы, а люди с Запада говорили о «влиянии и связях». Речь идет о ее знакомстве с самыми влиятельными и успешными иностранцами и китайцами Шанхая, Кантона, Макао и Гонконга. Она знала, чем они занимаются, какие у них есть возможности, а каких нет. Благодаря своему магнетизму она могла сводить потенциальных партнеров ради общей выгоды.

Завистливые мадам других цветочных домов распускали слухи, что моя мать знала обо всех их секретах, потому что спала с ними — с каждым из них, с сотнями мужчин всех оттенков цвета кожи. Или что она их шантажирует, выведав все об их нелегальных делишках, с помощью которых они нажили свое состояние. Или она каждую ночь одурманивает их наркотиками. Кто знает, на что она пошла, чтобы эти люди раскрыли ей свои тайны?

На самом деле ее деловой успех во многом обеспечивала Золотая Голубка. Мама говорила об этом много раз, но так вскользь и уклончиво, что только спустя долгое время я смогла связать обрывки ее фраз в общую картину, настолько фантастическую, что в нее тяжело было поверить. Судя по всему, они с Золотой Голубкой познакомились около десяти лет назад, когда вместе жили в доме на Восточной Цветочной аллее. Сначала Золотая Голубка содержала чайный домик для китайских матросов. Потом мама организовала бар для пиратов. Потом Золотая Голубка открыла более роскошный чайный дом для капитанов кораблей, а мама создала частный клуб для судовладельцев, и они продолжали свое соревнование, пока мама не открыла «Тайный нефритовый путь». За это время мама научила Золотую Голубку говорить по-английски, а та обучила ее китайскому, и они вместе практиковали ритуал под названием «момо», с помощью которого шпионы похищают чужие секреты. Золотая Голубка говорила, что «момо» — это всего лишь умение молчать. Но я ей не верила.

Иногда я спускалась с балкона вместе с Карлоттой и пробиралась через лабиринт высоких мужчин в темных костюмах. Почти никто не обращал на меня внимания, будто я была невидимкой. Меня замечали только слуги, но к тому времени, как мне исполнилось семь лет, они перестали бояться маленького Вихря и относились ко мне скорее как к досадной помехе.

Небольшой рост не позволял мне рассмотреть, кто находится за людьми, но я слышала звонкий мамин голос, который то удалялся, то приближался ко мне, приветствуя каждого клиента с таким радушием, будто она встретила друга после долгой разлуки. Она мягко укоряла тех, кого давно не видела, и они чувствовали себя польщенными, оттого что она по ним скучала. Я смотрела, как она скользит между мужчинами, а те соглашаются с каждым ее словом. Если двое мужчин имели противоположные мнения, она не принимала ничью сторону, но выражала взгляды, лежащие за их пределами, и, словно богиня, примиряла спорящих и заставляла их прийти к согласию. Она не переводила их речи дословно, но меняла интонации и выражала интерес к сотрудничеству.

Она прощала оплошности, которые были неизбежны при общении между представителями разных наций. Я помню один вечер, когда я стояла рядом с матерью, а она представляла владельца британской фабрики, мистера Скотта, банкиру по имени Ян. Мистер Скотт начал беседу с рассказа о том, как выиграл в этот день на скачках. Он продолжал с воодушевлением говорить о своих ставках. К сожалению, мистер Ян превосходно говорил по-английски, поэтому мать не могла сменить тему.

— На ту лошадь ставили двенадцать к одному. Но на последней четверти мили она начала перебирать ногами так резво, что не снижала скорости до самого финиша, — мистер Скотт прикрыл глаза, будто снова мысленно воспроизводил картину скачек. — Она обошла ближайшую лошадь на пять корпусов и пришла первой! Мистер Ян, а вы любите скачки?

— Я не имел удовольствия присутствовать на них, мистер Скотт, — с непроницаемой вежливостью ответил мистер Ян. — Как и любой из известных мне китайцев.

— Тогда мы должны отправиться туда вместе, — бодро ответил мистер Скотт. — Возможно, завтра?

— По законам Международного сеттльмента[8] вы можете взять меня туда только в качестве слуги, — со всей серьезностью ответил мистер Ян.

Улыбка мистера Скотта испарилась — он совсем забыл об этом запрете. Он обеспокоенно глянул на мать, а та лукаво заметила:

— Мистер Ян, тогда взамен вам придется взять мистера Скотта в китайский город-крепость[9] в качестве рикши и усердно погонять его, чтобы он бежал к воротам так же быстро, как его лошадь — к финишу. Услуга за услугу.

Они добродушно рассмеялись, а потом она заметила:

— Все эти разговоры о скорости и спешке напомнили мне, что нам нужно торопиться, чтобы получить разрешение на судоходный маршрут через Иокогаму. Я знаю человека, который может в этом помочь. Может быть, мне стоит завтра послать ему записку?

На следующей неделе ей пришли три денежных подарка: один от мистера Яна, другой, побольше, — от мистера Скотта, а последний — от чиновника, который помог им подкупить нужных людей и получил от сделки свою долю.

Я видела, как она очаровывала мужчин. Они вели себя так, будто были в нее влюблены. Однако они никогда не признавались в своих чувствах, какими бы сильными те ни были. Их предупреждали, что она не поверит в искренность их чувств и посчитает, что они хотят получить ее благосклонность нечестным путем. Мать пообещала, что если они попытаются завоевать ее сердце, она запретит им посещать «Тайный нефритовый путь». Она нарушила это обещание только ради одного человека.

@@

От балконов шли два коридора, а между ними была гостиная, где мы обычно ели. На другой стороне полукруглой арки находилась более обширная комната, которую мы звали «семейным залом». Она была обставлена мебелью в западном стиле, а еще там стояли три чайных столика и ряд кресел. Здесь мать встречалась с портным или башмачником, сборщиком налогов, банкиром и другими посетителями, кто приходил со скучными делами. Время от времени здесь устраивались шуточные свадьбы между куртизанкой и клиентом, заключившим контракт как минимум на два сезона. Когда в комнате не велись дела, а чаще всего так и было, облачные красавицы пили там чай, ели сладкие семечки и сплетничали о клиенте, который никому не нравился, или о новом ресторане с изысканной западной кухней, или о падении репутации куртизанки из другого дома. Они относились друг к другу как сестры, связанные общими обстоятельствами, домом и временем их недолгой карьеры. Они поддерживали друг друга, успокаивали, а еще препирались по мелочам — к примеру, обсуждая общие расходы на еду. Они ревновали друг к другу, но в то же время при необходимости менялись заколками и браслетами. И они часто рассказывали одну и ту же историю, как их разлучили с семьями, а потом вместе рыдали, разделяя общее горе. «Никому не пожелаешь такой горькой судьбы» — в этом они были единодушны, и второе, в чем они соглашались: «Черт бы побрал этого шелудивого пса!»

Коридор вел во внутренний двор между двумя большими крыльями здания, внутри каждого из которых находился квадратный внутренний дворик меньшего размера. Слева располагалось юго-западное крыло, где жили облачные красавицы. С четырех сторон малый двор окружала крытая галерея, из которой куртизанки попадали в свои комнаты. Куртизанки низкого ранга жили в комнатах ближе к коридору, что ухудшало их приватность: другим девушкам приходилось ходить мимо их дверей и окон. Куртизанки высшего ранга жили в наиболее удаленных от общего коридора комнатах и, соответственно, пользовались большей приватностью. Каждая комната делилась на две части: по одну сторону высокой решетчатой перегородки облачная красавица и ее гость могли поужинать вдвоем, а за перегородкой находился будуар. Окно его выходило во внутренний двор и идеально подходило для любования луной. Чем популярнее была красавица, тем лучше обставлялась ее комната — часто на щедрые подарки от поклонников и покровителей. В будуарах, в отличие от салона, преобладал китайский стиль. Покровителям не хотелось гадать, на какой диван присесть, чтобы покурить, где можно облегчиться, а где прилечь отдохнуть в случае усталости или для того, чтобы немного расслабиться.

Мама, Золотая Голубка и я жили в северо-восточном крыле. У матери были отдельные комнаты по обеим сторонам здания. В одной находилась спальня, в другой — кабинет, где они с Золотой Голубкой обсуждали гостей вечернего приема. Я всегда присоединялась к ней на позднем обеде и оставалась в ее спальне, пока она готовилась к приему, и это время дня было для меня самым счастливым. В эти редкие совместные часы она могла расспрашивать меня о предметах, которые я изучаю, часто дополняя мой рассказ интересными фактами. Она старалась разузнать о моих шалостях: что я натворила такого, что одна из служанок захотела покончить с собой; почему я нагрубила Золотой Голубке или как порвала очередное платье. Я высказывала ей свое мнение о ее очередной шляпке, о новой куртизанке, рассказывала о последних выходках Карлотты или еще о чем-нибудь, что считала важным для ведения хозяйства.

К кабинету матери примыкала еще одна комната. От кабинета ее отделяли застекленные французские двери и тяжелые портьеры для обеспечения приватности. Комната называлась Бульваром, потому что ее окна выходили на Нанкинскую улицу, и она служила нескольким целям. Днем я занималась там со своими американскими учителями, однако если к матери или Золотой Голубке прибывали гости из-за пределов города, им отдавали эту комнату в качестве временного пристанища. Иногда куртизанке по собственной ошибке или из-за чрезмерной популярности приходилось принимать за одну ночь двоих клиентов. Она развлекала одного в Бульваре, а другого — в своем будуаре. Если она была осторожна, то клиенты не догадывались о ее двуличии.

Моя комната находилась в северной части восточного крыла, рядом с главным коридором, и благодаря этому я слышала сплетни четырех служанок, которые собирались за углом, возле окна моей комнаты, и ждали, когда им прикажут принести чай, фрукты, горячие полотенца или еще что-нибудь. Они прислуживали куртизанкам и поэтому были в курсе, как идут у них дела с новыми поклонниками. Меня всегда удивляло, почему куртизанки считают своих служанок глухими.

— Ты бы видела ее лицо, когда он подарил ей ожерелье вдвое дешевле того, на которое она рассчитывала! А вот я совсем не удивилась!

— Она в ужасном положении. Помяните мое слово — через месяц ее тут уже не будет. Ай-ай, бедняжка! Она слишком хороша для такой судьбы.

Ранним вечером хотя бы одна облачная красавица выходила со своим покровителем в большой двор для романтичного разговора о природе. Стоя в крытой галерее, я слышала этот тщательно отрепетированный мягкий шепот так часто, что могла повторить его с той же мечтательной интонацией, как и куртизанки. Луна была самой популярной темой их разговоров.

— Я бы должна с радостью любоваться полной луной, любимый. Но мне плохо, потому что я помню, что мои долги растут, а твой пыл угасает. Иначе почему ты так давно не дарил мне подарков? Неужели моя преданность тебе будет вознаграждена нищетой?

И неважно, насколько щедрым на самом деле был покровитель, — красавица вытягивала из него все больше. Чаще всего многострадальный мужчина вздыхал и говорил куртизанке, чтобы она больше не плакала: он согласится на любую ее прихоть, которая подарит ей счастье и утолит печали.

Обычно все происходило именно так, но однажды я с радостью услышала, как покровитель ответил:

— Будь твоя воля, полнолуние наступало бы каждую ночь. Хватит надоедать мне этой чушью про луну.

Ближе к полудню я слышала, как во дворе девушки обсуждают свои дела:

— Скряга притворился глухим.

— А мой сразу согласился. Мне надо было попросить его об этом еще несколько месяцев назад.

— Он искренне меня любит. Он сказал мне, что я не похожа на других цветочных красавиц.

С наступлением дня они замечали в небе различные знаки и наблюдали, быстро ли меняются облака, что означало перемены в судьбе. Красавицы видели недобрые знамения в облачных полосах в небе, отмечая, что они находятся очень далеко. Они бурно радовались, когда облака становились пышными, будто попки младенцев, но страшно пугались, когда младенцы оборачивались черными грозными тучами. Им было известно, что судьбы многих облачных красавиц, живших здесь до них, менялись всего за день, да и старшие сестры предупреждали, что успех так же непостоянен, как мода на очередной фасон шляпки. Но с ростом популярности девушки забывали о предупреждениях и верили, что станут исключениями из общего правила.

В холодные ночи я приоткрывала окно и слушала разговоры служанок. Когда было тепло, я распахивала его шире и тихо стояла в темноте за решетчатыми ставнями. Карлотта сидела у меня на плече, и мы вместе слушали, как служанки обсуждают то, что происходит в покоях куртизанок. Иногда я слышала выражения, которыми облачные красавицы обменивались между собой: «продеть нитку в игольное ушко», «войти в павильон», «пробудить воина» и многие другие, которые вызывали у них смех.

Конечно, любому ребенку станет интересно, почему эти слова служат источником такого веселья. И однажды летом, когда мне исполнилось семь, мой интерес был удовлетворен. Три служанки и одна куртизанка тяжело заболели, после того как съели испорченную еду. Оставшуюся служанку поставили ухаживать за куртизанкой, которую непрерывно тошнило. Я видела, как Розовое Облако со своим кавалером прошла мимо окна моей комнаты к своему будуару. После нескольких минут ожидания я тихо метнулась к западному крылу и спряталась у нее под окном. Мне недоставало роста, чтобы заглянуть в комнату, а из нее пока слышался только скучный обмен любезностями.

— Ты выглядишь таким веселым и счастливым. Должно быть, твой бизнес процветает, а твоя жена щебечет от радости, словно птичка.

И когда я уже хотела бросить эту затею и вернуться к себе в комнату, я услышала резкий удивленный вздох, а потом Розовое Облако прерывающимся голосом поблагодарила своего покровителя за подарок. Чуть позже послышались пыхтение и те же самые удивленные вздохи, которые повторялись много-много раз.

Я была рада, что к следующему вечеру заболевшие еще не поправились, и, придумав поставить под окно опрокинутую лохань, забралась на нее: так мне хватало роста, чтобы подсмотреть, что происходит в комнате. Подсвеченные неяркой лампой темные силуэты Розового Облака и ее кавалера за шелковым пологом постели энергично двигались, словно куклы в театре теней. Две маленькие, четко очерченные ступни, казалось, проросли из головы мужчины, и внезапно от движения одной из ног полог распахнулся. Мужчина, полностью обнаженный, так яростно скакал на женщине, что они оба упали с кровати. У меня непроизвольно вырвался резкий смешок.

На следующий день Розовое Облако пожаловалась Золотой Голубке, что я подсматривала за ними и что из-за меня ее кавалер чуть было не потерял к ней интерес. Золотая Голубка рассказала об этом матери, которая, в свою очередь, тихо сказала мне, чтобы я не нарушала уединение красавиц и не мешала им работать. Я поняла это так, что в следующий раз нужно быть осторожнее, чтобы не попасться.

И когда появилась еще одна возможность, разумеется, я ее не упустила. В таком возрасте увиденное совершенно не возбуждало меня в сексуальном плане. Скорее, меня будоражило то, что мои жертвы очень смутились бы, узнав, что я за ними подглядываю. Я и по-другому проказничала: подсматривала за мужчиной, который мочился в ночной горшок, оставила жирное пятно на платье куртизанки, за что она очень на меня ругалась, и устроила еще несколько шалостей. Однажды я заменила серебряные колокольчики на брачном ложе жестяными банками, и когда мужчина запрыгал на женщине особенно сильно, вместо мелодичного звона они услышали грохот и лязг. Совершая очередную шалость, я знала, что поступаю плохо, но в то же самое время чувствовала себя бесстрашной, что вызывало у меня радостное возбуждение. А еще я знала, как на самом деле облачные красавицы относятся к своим поклонникам и покровителям. И это знание давало мне тайную силу, которую я пока не могла использовать, но ценила ее не меньше, чем безделушки в своей шкатулке для сокровищ.

Но несмотря на все свое озорство, у меня никогда не возникало желания подсмотреть за матерью с ее любовниками. Мне было противно даже представить, что она позволит какому-то мужчине увидеть себя без своих прекрасных одежд. А вот к красавицам цветочного дома я таких чувств не испытывала. Я видела, как они извиваются на диване, как мужчины смотрят им между ног, как куртизанки стоят на коленях, склоняясь над пенисом клиента. Однажды ночью я видела, как грузный мужчина вошел в комнату к Воздушному Облаку. Его звали Процветающий Ян, и он владел несколькими фабриками — на одних производили швейные машинки, а на других женщины и дети за ними работали. Он нежно поцеловал ее, а она задрожала в притворном смущении. Он что-то тихо сказал, и она, широко распахнув серые глаза, которые наполнились слезами, скинула одежды. Он заслонил ее собой и навис над ней, как темное облако, и у нее на лице отразился страх — словно она боялась, что он насмерть задавит ее. Он навалился на девушку, и их тела стали дергаться, напоминая выброшенную на берег рыбу. Она отталкивала его, трагически всхлипывая. А потом их ноги переплелись, будто змеи. Мужчина издавал резкие животные звуки, а она пронзительно вскрикивала, как вспугнутая мелкая птичка. Он вскочил на ее зад и стал скакать на ней, будто куртизанка была его пони, а он ехал на ней рысью. Потом мужчина обмяк и отвалился от нее, а она лежала рядом с ним и не двигалась. В окно струился лунный свет, под ним ее тело сияло белизной, и я подумала, что куртизанка умерла. Я почти час наблюдала за ней, и наконец она с зевком очнулась от предсмертного забытья и потянулась.

Этим же утром я услышала, как во дворе Воздушное Облако рассказывала другой цветочной сестре, будто Процветающий Ян говорил, что она ему очень дорога, что он будет ее покровителем и однажды может даже жениться на ней.

То, что я увидела ночью, внезапно показалось мне опасным и отвратительным. Мать и Золотая Голубка несколько раз упоминали, что когда-нибудь я выйду замуж. Мне всегда казалось, что замужество станет одной из моих многочисленных американских привилегий, и, в отличие от куртизанок, я могла быть уверена, что оно мне гарантировано. Но я никогда не думала, что «замужество» может сопровождаться тем, что я подсмотрела в будуаре Воздушного Облака. И я не могла перестать думать об этом. Увиденное неожиданно всплывало перед глазами, и мне становилось плохо. Несколько ночей подряд у меня были кошмарные сны. В каждом из них я была на месте Воздушного Облака и в ожидании лежала на животе. За прозрачным пологом кровати показывался темный силуэт мужчины, и через мгновение он — Процветающий Ян — уже откидывал полог, наваливался мне на спину и начинал скакать на мне, словно на пони, ломая все мои кости. А когда он заканчивал, я оставалась лежать, холодная и неподвижная, словно мрамор. Я хотела шевельнуться, как Воздушное Облако, но не могла, и мое тело все больше остывало, потому что я была мертва.

После этого случая я больше никогда не подсматривала за облачными красавицами.

@@

Из всех цветочных сестер больше всего я любила Волшебное Облако, поэтому я всего один раз проследила за ней и ее покровителем. Она с такой важностью рассказывала о мебели в своей комнате, что я каждый раз заливалась смехом. Она заявляла, что деревянная двуспальная кровать была вырезана из цельного ствола дерева, которое было больше, чем весь наш дом, но я находила на ней стыки между досками. Золотая парча на кушетке для курения опиума якобы была подарком от одной из наложниц императора: Волшебное Облако заявляла, что она ее сводная сестра, и притворно обижалась, когда я говорила, что не верю ей. Она утверждала, что одеяло у нее сшито из шелковых облаков и взмывает в воздух от малейшего дуновения, но сколько бы я ни дула, оно не двигалось с места. У нее также в комнате стоял простой стол династии Мин, на котором лежали четыре драгоценности рабочего кабинета[10] — атрибуты образованных людей, которым воздавал должное каждый из ее клиентов, пусть даже сама она никогда не входила в число тех, кто получил достойное образование. Она говорила, что эти предметы были собственностью самого поэта-призрака. Больше никто не осмелился их взять. Я не верила в духов, но мне стало неспокойно, когда она настояла на том, чтобы я внимательно рассмотрела эти предметы: чернильницу из пурпурного дуаня,[11] кисти из мягчайшего овечьего волоса и бруски туши с вырезанными на них сценами в саду дома ученого. Она подняла бумажные свитки и сказала, что они впитывают в себя столько чернил, сколько нужно, и отражают именно столько света, сколько необходимо. Когда я спросила, может ли она писать стихи, она ответила: «Разумеется! Иначе для чего мне все это?»

Но я-то знала, что она, как и многие куртизанки, едва умела читать и писать. Золотая Голубка настаивала на том, чтобы у всех куртизанок в комнатах лежали драгоценности кабинета ученого. Они поднимали репутацию дома, ставили его выше других. Волшебное Облако рассказала мне, что поэту-призраку особенно нравятся ее сокровища, гораздо больше, чем те, что лежат в будуарах других куртизанок.

— Я знаю, что он любит, потому что в прошлой жизни он был моим мужчиной, — пояснила Волшебное Облако. — И я была его любимой наложницей. А когда он умер, я покончила с собой, чтобы воссоединиться с ним. Но даже на небесах общество разделило нас. Его жена не позволила мне видеться с ним и устроила так, что он переродился раньше меня.

Я не верила в призраков, но безумные речи Волшебного Облака тревожили меня.

— Он пришел ко мне в первую же ночь, когда я здесь появилась. Я почувствовала, как холодное дыхание овеяло мои щеки, и поняла, что пришел поэт-призрак. Раньше я бы выскочила из собственной кожи и убежала бы без оглядки, случись со мной что-то подобное, но на этот раз, вместо того чтобы от ужаса стучать зубами, я почувствовала, как по венам растекается блаженное тепло. Я ощутила его любовь, такую сильную, какую больше никто мне не дарил. Той ночью мне снилась прошлая жизнь, и я проснулась самой счастливой на свете.

Она говорила, что поэт-призрак навещает ее как минимум раз в день. Она чувствовала его присутствие, когда заходила в его бывшую художественную мастерскую или когда сидела в саду возле его стелы. И неважно, насколько в этот момент она была подавленной, сердитой или грустной — она сразу же испытывала радость и легкость.

Когда облачные красавицы узнали о ее призрачном возлюбленном, они испугались и разозлились на нее за то, что она выпустила призрака. Но они не могли ничего сказать ни против нее, ни против ее любовника-призрака — ведь он когда-то был владельцем особняка и мог отомстить тем, кто обидит его возлюбленную.

— Ты можешь его увидеть? Или почувствовать? — всегда спрашивали цветочные сестры, когда видели, как Волшебное Облако внезапно расцветает улыбкой.

— Сегодня перед самым закатом, — отвечала она, — я видела его тень, и она нежно скользнула сквозь меня, — она провела по своей руке двумя пальцами.

И затем я тоже увидела тень и почувствовала, как по коже пробежал холодок.

— О, да ты тоже его чувствуешь! — заметила Волшебное Облако.

— Нет! Нет, не чувствую! Я не верю в призраков.

— Тогда почему ты так испугалась?

— Я не испугалась. С чего бы мне бояться? Призраков не существует.

Но будто бы в наказание за ложь мой страх все нарастал. Я вспомнила, что говорила мать: призраки — всего лишь проявление людских страхов. Иначе почему их боятся только китайцы? Несмотря на логичные выводы матери, я верила, что поэт-призрак все еще живет в этом доме. Признаком его появления был внезапный страх. Но почему он приходит ко мне?

Поэт-призрак был и на шуточной свадьбе Воздушного Облака и Процветающего Яна, который подписал контракт на три сезона. Там я узнала, что Воздушному Облаку шестнадцать лет, а Процветающему Яну — около пятидесяти. Золотая Голубка утешила ее, сказав, что он будет щедрым, как многие пожилые люди. А Воздушное Облако заверила, что Процветающий Ян любит ее и поэтому она считает, что ей повезло.

Моя мать славилась тем, что в ее доме проходили лучшие свадьбы среди всех цветочных домов. Она проводила их в западном стиле, так как в традиционных китайских свадьбах невеста должна быть девственницей, а этого нельзя было сказать ни про одну из куртизанок. Невесты-куртизанки даже надевали свадебные платья, сшитые по западной моде: у моей матери имелся целый набор таких платьев, чтобы невеста могла выбрать наряд по вкусу. Платья были явно американскими: с низкими корсажами, пышными юбками, с шелковыми оборками, обшитыми кружевами и расшитыми мелким жемчугом. Эти платья никогда бы не перепутали с китайскими траурными одеждами из грубого белого полотна.

Как я поняла после посещения в другом доме одной из китайских свадеб для куртизанки, у западной брачной церемонии были свои преимущества. Во-первых, западные свадьбы не связаны с почитанием предков, а любые предки оскорбились бы, узнав, что кто-то из их наследниц стал куртизанкой, поэтому у нас не было скучных ритуалов со вставанием на колени и бесконечными поклонами. Церемонии были короткими, молитвы пропускались. Невеста говорила: «Я согласна», жених говорил: «Я согласен», а потом наступало время пира. Еда на западной свадьбе тоже была особенной: блюда выглядели как европейские, но на вкус оставались китайскими.

За различную плату клиенты могли выбрать музыку в разном стиле. Самым дорогим был оркестр, играющий американские мелодии, и его приглашали только в хорошую погоду. Более дешевый вариант — американский скрипач. Затем еще предстояло выбрать подходящие песни, и важно было не ошибиться, судя только по названию. Одна из куртизанок попросила скрипача сыграть «О, обещай мне», думая, что такая длинная песня укрепит верность ее покровителя и, возможно, он увеличит срок контракта. Но песня тянулась так долго, что гости потеряли к ней интерес и начали обсуждать свои дела, когда она еще даже не кончилась. Другие сестры потом говорили, что именно из-за этой песни покровитель так и не продлил контракт. Всем нравилась грустная песня «Старое доброе время», которую играли на китайском двухструнном инструменте, похожем на миниатюрную виолончель. Пусть она обычно исполнялась по печальному поводу, во время похорон или прощаний, но все-таки она была очень популярной. В ней было всего несколько английских слов, запомнить их не составляло труда, и все любили ее петь, чтобы показать, что тоже знают английский. Моя мать немного поменяла ее текст, чтобы в нем звучало обещание супружеской верности. Если куртизанка нарушала обещание, это приводило к разрыву контракта и падению репутации, которую было трудно восстановить. Однако если обещание нарушал покровитель, куртизанка чувствовала себя оскорбленной. Почему он поступил с ней так низко? Должно быть, у его поступка была какая-то причина.

Процветающий, воображавший себя китайским Карузо, с удовольствием пел эту песню:

@

Забудем старую любовь,

Не вспомним мы о ней!

Забудем старую любовь

На много, много дней!

Побольше кружки приготовь

И доверху налей.

Забудем старую любовь,

И не вернемся к ней![12]

@

Посреди песни Волшебное Облако вдруг повернулась к арке. Она нежно дотронулась до своей руки, подняла взгляд и улыбнулась, и спустя мгновение я почувствовала, как знакомый холод овеял мне руку и пробежал по позвоночнику. Я вздрогнула и подошла поближе к матери.

Процветающий старательно протянул последнюю ноту, потом насладился долгими, слишком долгими аплодисментами, а затем объявил, что пора преподнести Воздушному Облаку свадебные подарки. Первыми стали традиционные для каждой куртизанки серебряный браслет и отрез шелка. «Выпьем же за них!» Гости подняли чаши, запрокинули головы и одним глотком осушили вино. Следующим подарком стал небольшой диван в западном стиле, обитый розовым сатином. «Поднимем же за него две чаши!» Вскоре последовали и другие подарки. Наконец Процветающий подарил Волшебному Облаку самый желанный подарок: конверт с деньгами — первый месячный заработок. Она увидела сумму, ахнула и потеряла дар речи от неожиданности, а по ее щекам заструились слезы. Но пока было неизвестно, отчего эти слезы — от того, что она получила гораздо больше, чем ожидала, или наоборот. Гости снова подняли чаши. Волшебное Облако уверяла, что больше не выпьет ни капли. Лицо ее пошло красными пятнами, и она призналась, что чувствует, как потолок качается в одну сторону, а пол — в другую. Но Процветающий ухватил ее за подбородок и заставил выпить вино, а затем, подстрекаемый друзьями, налил ей еще. Но тут Волшебное Облако издала громкое бульканье, а затем ее стошнило, и она упала на пол. Золотая Голубка, чтобы побыстрее выпроводить гостей, сразу же подала знак музыкантам, чтобы те начали играть прощальную песню. Процветающий ушел с ними и даже не оглянулся на Волшебное Облако, которая лежала на полу, жалобно бормоча извинения. Воздушное Облако попыталась приподнять и усадить ее, но девушка в полуобморочном состоянии снова безвольно откинулась на спину, будто снулая рыба.

— Ублюдки, — проворчала Золотая Голубка. — Перенесите ее в ванну и проследите, чтобы она не захлебнулась.

Я видела много свадеб. Красавицы, что помоложе, заключали контракт за контрактом, с перерывами едва ли в неделю. Но постепенно они старели, глаза их сияли уже не так ярко, и однажды время свадеб для них заканчивалось. А потом наступал день, когда Золотая Голубка говорила красавице, что ей пора «нанять паланкин» — это был вежливый способ сказать, что куртизанку выгоняют из дома. Я помню день, когда плохую новость сообщили Розовому Облаку. Мать и Золотая Голубка вызвали ее в кабинет, а я в это время занималась в Бульваре — в комнате, отделенной от кабинета большими стеклянными дверями. Я слышала, как Розовое Облако повысила голос. Золотая Голубка зачитывала ей цифры доходов, говорила о снижении спроса. Но почему мне так хорошо был слышен их разговор? Я подошла к двери и увидела, что она прикрыта неплотно, а между полотнами виднеется щель в полдюйма шириной. Я слышала, как Розовое Облако смиренно молила, чтобы ей разрешили остаться еще на некоторое время, ссылаясь на то, что один из клиентов вот-вот должен стать ее покровителем. Но Золотая Голубка и мать были непреклонны и безжалостны. Они предложили ей другой дом, куда она могла бы переехать. Розовое Облако стала говорить громче и яростней. Они оскорбили ее, сказала она, если посчитали обыкновенной шлюхой. После этих слов она выбежала вон. Несколько минут спустя я услышала, как она завыла — в точности как Карлотта, когда ей прищемят лапу дверью, — надрывный звук, казалось, исходил из самого нутра, из глубины сердца. От этого воя мне стало нехорошо.

Я рассказала Волшебному Облаку о том, что случилось с Розовым Облаком.

— Каждой из нас уготована та же участь, — ответила она. — Однажды судьба привела нас сюда и когда-нибудь уведет отсюда. Может быть, в следующей жизни мы будем счастливее: пострадаем сейчас — потом будем страдать меньше.

— Она вообще не должна страдать! — возразила я.

Через несколько дней комнаты Розового Облака заняла Пышное Облако. Она ничего не знала о том, что там происходило — ни о скачках, ни о вздохах, ни о слезах, ни о тоскливом вое.

Несколько недель спустя, ближе к вечеру, я сидела в будуаре у Волшебного Облака. Мать была слишком занята, чтобы пообедать со мной: ей требовалось отправиться в какое-то неизвестное место, чтобы встретится с каким-то неизвестным человеком. Волшебное Облако пудрила лицо, готовясь к долгой ночи, — впереди у нее было три приема: один в «Тайном нефритовом пути», а два других — в домах в нескольких кварталах от нашего.

У меня накопилось к ней множество вопросов: «А это настоящие жемчужины? Кто их тебе дал? С кем ты сегодня встретишься? А к себе его приведешь?»

Она рассказала, что жемчужины — это зубы дракона и ей подарил их один герцог. Сегодня вечером он окажет ей честь своим присутствием, и, конечно, она проведет его в свои покои, чтобы насладиться чаем и разговором. Я рассмеялась, а она притворно обиделась на то, что я ей не поверила.

Следующим утром Волшебного Облака не оказалось в ее комнатах. Я заподозрила, что что-то случилось, потому что сокровища кабинета ученого и шелковое одеяло тоже пропали. Я приоткрыла дверцу гардероба — он оказался пуст. Мать, остальные куртизанки и Золотая Голубка еще спали, так что я пошла к нашему привратнику — Треснувшему Яйцу, и он сказал, что видел, как она уходила, но не понимал, куда она пропала. Я узнала правду из подслушанного позже разговора двух служанок:

— Она была лет на пять или шесть старше, чем говорила. Какой дом возьмет старый цветок с вселившимся в нее призраком?

— Я слышала, как Лулу Мими говорила клиенту, что это всего лишь глупые суеверия. А он ответил, что неважно, призрак это или живой мужчина, все равно это измена и он хочет вернуть свои деньги.

Я побежала к матери в кабинет и услышала, как она разговаривает с Золотой Голубкой.

— Я знаю, что она сделала, и она очень сожалеет об этом. Ты должна разрешить ей вернуться! — сказала я.

Мать ответила, что тут уже ничего не исправишь. Все знают правила, и если она сделает исключение для Волшебного Облака, другие красавицы подумают, что они могут поступить так же и избежать наказания. Они с Золотой Голубкой снова начали обсуждать планы большого приема и прикидывать, сколько куртизанок им понадобится дополнительно.

— Мама, пожалуйста! — взмолилась я, но мать не обратила на меня внимания.

Я расплакалась и закричала:

— Она была моей единственной подругой! Если ты не вернешь ее, здесь не останется никого, кто бы со мной дружил!

Мать подошла ко мне, обняла и погладила по голове:

— Чепуха. У тебя много друзей. Снежное Облако…

— Снежное Облако даже не разрешает мне заходить в ее комнаты! А Волшебное Облако разрешала.

— Дочь миссис Петти…

— Она глупая и скучная!

— У тебя есть Карлотта.

— Это кошка! Она не разговаривает и не отвечает на вопросы.

Мать упомянула еще нескольких девочек, дочерей ее друзей, но я заявила, что мне никто из них не нравится, что они меня презирают, и это отчасти было правдой. Я продолжала жаловаться на свое одиночество и на то, что останусь несчастной. А затем я услышала, как она сказала холодным, непреклонным тоном:

— Хватит, Вайолет. Я не выгнала бы ее, не будь на то веской причины. Она чуть не разрушила наш бизнес. Это было необходимо.

— Но что она сделала?

— Она предала нас, потому что думала только о себе.

Я не знала, что значит «предала». Я просто расстроенно выпалила:

— Разве не все равно, предала она нас или нет?

— Твоей матери не все равно.

— Тогда я всегда буду тебя предавать! — прокричала я.

Она странно посмотрела на меня, и мне показалось, что она готова сдаться. Так что я продолжала напирать.

— Я предам тебя! — снова заявила я.

Лицо ее исказилось:

— Прекрати, Вайолет! Прошу тебя, перестань!

Но я уже не могла остановиться, даже понимая, что задеваю что-то незнакомое и опасное.

— Я всегда буду тебя предавать! — повторила я и увидела, как на лицо матери пала тень.

Руки у нее дрожали, а лицо застыло: сейчас она была сама на себя не похожа. Она ничего не говорила, и чем дольше тянулась пауза, тем страшнее мне становилось. Я бы сдала назад, если бы понимала, что я такого сказала или сделала. Так что я просто ждала.

Наконец она отвернулась и, уходя, горько произнесла:

— Если ты когда-нибудь предашь меня, я порву с тобой все связи. Я обещаю.

@@

Каждому гостю мать говорила одну и ту же фразу, и неважно, был гость китайцем или чужеземцем. Она торопливо подходила к определенному человеку и тихо, но взволнованно говорила ему:

— Именно тебя я очень хотела видеть!

Затем склонялась к уху гостя, нашептывая какой-то секрет, после чего мужчина решительно кивал. Некоторые из них целовали ей руку. Повторение этой фразы меня огорчало, и я замечала, что она часто была слишком занята, чтобы обратить на меня внимание. Мы больше не играли в загадки и поиски сокровищ. Мы больше не лежали в обнимку на ее кровати, пока она читала газету. Она не тратила свое время на все это. Ее веселье и улыбки теперь предназначались только мужчинам на ее приемах, и именно их она хотела видеть.

Однажды вечером, когда я с Карлоттой на руках проходила через салон, я услышала, как мать окликнула меня:

— Вайолет! Ты здесь! Именно тебя-то я и хотела видеть!

Наконец-то! Она выбрала меня! Мать рассыпалась в извинениях перед мужчинами, с которыми вела беседу, ссылаясь на то, что ее дочери нужно немедленно уделить внимание. Почему такая срочность? Но для меня это было неважно. Я была в восторге и надеялась услышать секрет, который она припасла специально для меня.

— Отойдем-ка туда, — сказала мать, подталкивая меня к темному углу комнаты. Она взяла меня за руку, и мы быстрым шагом пошли прочь. Я как раз начала рассказывать ей о последних проделках Карлотты, пытаясь ее развлечь, когда она отпустила мою руку и сказала:

— Спасибо, дорогая.

Она прошла к мужчине, который ждал ее в углу комнаты, и произнесла:

— Фэруэтер, дорогой мой, извини за опоздание.

Темноволосый любовник матери выступил из тени и с фальшивой любезностью поцеловал ей руку. Она улыбнулась, широко и искренне, до морщинок в уголках глаз — мне она никогда не дарила такую улыбку.

От обиды у меня перехватило дух — каким же недолгим было мое счастье! Мать меня просто использовала! И что еще хуже, она сделала это ради Фэруэтера — человека, который иногда навещал ее, но никогда мне не нравился. Когда-то мне казалось, что я — самый важный человек в жизни мамы, но за последние месяцы я убедилась, что это совсем не так. Больше между нами не было особой близости. Она стала слишком занятой, чтобы, как раньше, болтать со мной за обедом. Вместо этого они с Золотой Голубкой обсуждали планы на вечер. Иногда она задавала мне вопросы об уроках или о книгах, которые я читаю. Она называла меня «дорогая», но точно так же она обращалась и ко многим мужчинам. Она целовала меня в щеку по утрам и в лоб — перед сном, но мужчин она целовала гораздо чаще, некоторых даже в губы. Она говорила, что любит меня, но я не видела подтверждений ее любви и особенно остро чувствовала сердцем ее нехватку. Отношение матери ко мне сильно изменилось, и я была уверена, что это произошло в тот день, когда я угрожала предать ее. Она постепенно все больше от меня отдалялась.

Однажды Золотая Голубка застала меня в Бульваре в слезах.

— Мама больше меня не любит!

— Чепуха! Твоя мать очень тебя любит. Иначе почему она не наказывает тебя за все твои шалости? Вот на днях ты перевела стрелки назад и сломала часы. А потом испортила ее чулки, сделав из них мышку для Карлотты.

— Это не любовь, — возразила я. — Она не рассердилась, потому что ей плевать на эти вещи. Если бы она и правда меня любила, она бы смогла это доказать.

— Как? — спросила Золотая Голубка. — Что тут доказывать?

Я на секунду смутилась. Я не знала, что такое любовь, только чувствовала разъедающую изнутри потребность во внимании матери ко мне. Я хотела знать, что я для нее важнее всех в мире, и не испытывать в этом сомнений. Но чем дольше я об этом думала, тем лучше понимала, что даже своим куртизанкам она уделяет больше внимания, чем мне. С Золотой Голубкой она проводила больше времени, чем со мной. Она просыпалась еще до полудня, чтобы пообедать со своими подругами — пышногрудой оперной певицей, странствующей вдовой и французской шпионкой. Но больше всего внимания она уделяла своим клиентам. Какую любовь она отдавала им, но не могла дать мне?

Тем вечером я подслушала, как в коридоре одна служанка рассказывала другой, что очень волнуется за свою трехлетнюю дочь, у которой разыгралась лихорадка. Следующим вечером она же радостно сообщала, что дочь выздоравливает. А еще через день, после обеда, во дворе раздался ее горестный вопль: к ней пришел родственник и сказал, что ее дочь умерла.

— Как такое могло случиться?! — выла она. — Я обнимала ее только сегодня утром! Я расчесывала ей волосы!

Между рыданиями она описывала, какие большие глаза были у ее дочки, как она поворачивала головку, когда слушала ее, каким мелодичным был ее смех. Она всхлипывала и бормотала, что отложила денег ей на жакет, что купила репу, чтобы сварить ей полезный суп. А потом она начала причитать, что лучше бы умерла сама, чтобы быть вместе с дочерью. Ради кого ей теперь жить? Я тихо плакала, слушая ее крики. Если я умру, будет ли моя мать так же меня оплакивать? И мой плач стал еще горше, потому что я поняла — это невозможно.

Через неделю после того, как мать меня обманула, она пришла в комнату, где я занималась с учителем. Было только одиннадцать — обычно мать только через час вставала с постели. Я подняла на нее угрюмый взгляд. Она спросила, хочу ли я пообедать с ней в новом французском ресторане на Большой Западной улице. Я насторожилась и спросила, кто еще будет на обеде.

— Только мы с тобой, — ответила она. — Ведь сегодня твой день рождения!

Я забыла. В нашем доме никто не отмечал дни рождения. В Китае нет такого обычая, и мать тоже не стала его вводить. Мой день рождения обычно выпадал ближе к китайскому Новому году, и именно его-то мы и отмечали вместе со всеми. Мне не хотелось слишком демонстрировать свою радость, но я почувствовала, как меня накрывает волной счастья. Я пошла к себе, чтобы переодеться в нарядное платье, которое еще не пострадало от когтей Карлотты, потом выбрала голубое пальто и шапочку в тон ему. Затем надела ботинки из блестящей кожи — совсем как у взрослых, со шнуровкой до лодыжек, и посмотрелась в большое овальное зеркало. Я выглядела непохожей на себя, казалась нервной и обеспокоенной. Мне исполнилось восемь лет, и я уже не была той маленькой невинной девочкой, что доверяет своим чувствам. Однажды я уже ждала счастья, а получила только разочарования, одно за другим. Но теперь я ждала, что разочаруюсь, и молилась о том, чтобы этого не случилось.

Войдя в кабинет матери, я застала ее с Золотой Голубкой за обсуждением планов на день. В домашнем халате, с распущенными волосами она мерила шагами комнату.

— Сегодня вечером приходит старый сборщик налогов, — говорила мать. — Он обещал, что, если уделить ему особое внимание, он не обратит внимания на наши долги. Посмотрим, не соврет ли хитрый старикашка на этот раз.

— Я пошлю записку к Алой, — сказала Золотая Голубка. — К куртизанке из «Дома весеннего покоя». Она сейчас берется за любую работу. Я посоветую ей надеть что-нибудь темное, темно-синее. Розовый не идет тем, чья молодость давно миновала: ей следовало бы об этом знать. Еще я велю повару приготовить твою любимую рыбу, но без американских специй. Я знаю, что он любит тебя побаловать, но она ему никогда не удается. И в итоге страдаем мы все.

— У тебя есть список гостей сегодняшнего вечера? — спросила мать. — Я больше не хочу видеть у нас импортера из «Смайта и Диксона». Ничему из того, что он говорит, нельзя верить. Он просто вынюхивает, как бы получить что-нибудь, не отдавая ничего взамен. Мы сообщим его имя Треснувшему Яйцу, чтобы его не пускали дальше ворот…

Уже был почти час дня, когда они с Золотой Голубкой закончили говорить о делах. Она оставила меня и пошла в свою комнату переодеться. Я расхаживала по кабинету, а за мной семенила Карлотта. Но стоило мне остановиться, как она тут же принималась тереться о мои ноги. Круглый столик был завален безделушками — некоторые из ее поклонников дарили ей сувениры, еще не зная, что она предпочитает деньги. Золотая Голубка продавала те безделушки, которые матери не нравились. Я поднимала каждую из вещиц по очереди, а Карлотта подпрыгивала и обнюхивала ее. Янтарное яйцо с застывшей внутри мухой — от этой вещи мать точно избавится. Птичка из нефрита и аметистов — а вот ее она может оставить себе. Коробка, где под стеклом наколоты бабочки из разных стран — вот этот подарок она, должно быть, ненавидит. Картина с зеленым попугаем — мне она очень понравилась, но мать вешает на стены только картины с голыми греческими богами и богинями. Я полистала иллюстрированную книгу под названием «Мир океанов», задерживаясь на картинках ужасных чудовищ, а потом взяла увеличительное стекло, чтобы лучше рассмотреть названия книг в шкафу: «Религии Индии», «Путешествия в Японию и Китай», «Агония Китая». Я наткнулась на книгу в красной обложке с черным оттиском силуэта мальчика в военной форме, стреляющего из винтовки. «Под флагами альянса: история боксеров». Между страницами была вложена записка, написанная аккуратным школьным почерком:

@

Дорогая мисс Минтерн!

Если Вам когда-нибудь понадобится помощь американского парня, который знает, как подчиняться приказам, примете ли Вы мою добровольную помощь? Если Вы того пожелаете, я готов во всем содействовать Вам.

Ваш преданный слуга, Нед Пивер

@

Интересно, приняла ли мать его предложение стать ее «преданным слугой»? Я прочитала то, что было на странице со вложенной запиской. Там рассказывалось о солдате по имени Нед Пивер — ага! — который сражался во время восстания боксеров. Мельком проглядев текст, я решила, что Нед был скучным, послушным парнем, который всегда выполнял приказы. Мне никогда не нравилось все, что было связано с Боксерским восстанием. В тысяча девятисотом году, когда оно было в самом разгаре, мне было всего два года, и я думала, что вполне могла погибнуть в той резне. Я прочитала книгу о юноше, который поклялся в верности братству боксеров, когда миллионы простых жителей Китая страдали от голода из-за наводнения, случившегося в этот же год, и из-за засухи, наступившей на следующий год после наводнения. Когда до них дошли слухи, что их земли собираются отдать иностранцам, они убили около двухсот белых миссионеров и их детей. В одном из сообщений говорилось о храброй маленькой девочке, которая сладко пела, пока на глазах родителей ее ударом меча не отправили на небеса. Каждый раз, когда я представляла себе эту картину, я трогала свое нежное горло и тяжело сглатывала.

Я посмотрела на часы. Новые стрелки показывали два часа дня. Я ждала почти три часа с тех пор, как мама объявила, что мы идем обедать. И вдруг голова и сердце у меня словно взорвались отчаянием. Я разорвала записку от Неда Пивера, шагнула к столику с сувенирами, подаренными матери, и швырнула коробку с бабочками на пол. Карлотта испуганно метнулась прочь. Я сбросила на пол аметистовую птицу, увеличительное стекло, яйцо из янтаря, потом оторвала обложку от «Мира океанов». В комнату вбежала Золотая Голубка и с ужасом уставилась на устроенный мной беспорядок.

— Почему ты хочешь сделать ей больно? — спросила она горько. — Почему у тебя такой несносный характер?

— Уже два часа дня! Она сказала, что на мой день рождения отведет меня в ресторан! Но не пришла! Она забыла! Она всегда забывает, что я существую! — Мои глаза наполнились слезами. — Она меня не любит! Она любит только своих мужчин!

Золотая Голубка подняла с пола янтарное яйцо и увеличительное стекло:

— Это были подарки для тебя.

— Это вещи, которые подарили ей мужчины, но ей самой они не понравились.

— Как ты можешь так думать? Она приготовила их специально для тебя.

— Почему тогда она не пришла, чтобы забрать меня на обед?

— Ай-ай! Так ты все это натворила только потому, что голодная?! Ты могла просто попросить служанку, чтобы она принесла еды!

Я не знала, как ей объяснить, что значил для меня поход в ресторан. И тут я выпалила все, что накопилось на душе.

— Она говорит мужчинам, что именно их она хочет видеть! И мне она сказала то же самое, но это была всего лишь уловка. Ее больше не заботит, что я грустная или что мне одиноко…

Золотая Голубка нахмурилась:

— Твоя мать слишком тебя балует — и вот результат. Никакой благодарности, только истерика, когда что-то идет не так, как тебе хочется.

— Она не сдержала обещание и даже не извинилась!

— Твоя мать расстроена. Она получила письмо…

— Она всегда получает кучу писем! — я пнула ногой клочки, оставшиеся от записки Неда.

— Это письмо особенное, — Золотая Голубка странно посмотрела на меня. — В нем говорится о твоем отце. Он умер.

Я не сразу поняла, что она сказала. Мой отец? Что это значит? Мне было пять, когда я в первый раз спросила маму, где мой папа. Я уже знала, что у каждого есть отец, даже у куртизанок были отцы, которые продали их в цветочный дом. Тогда мать ответила, что у меня нет отца. Когда я начала допытываться почему, она объяснила, что он умер еще до того, как я родилась. За последующие три года я время от времени пыталась ее уговорить рассказать мне о нем.

— Какое это имеет значение? — всегда отвечала она. — Он умер, это было очень давно, и я даже забыла его имя и как он выглядит.

Как она могла забыть его имя! Неужели, если я умру, она и мое имя забудет? Я донимала ее вопросами. Когда она замолчала и нахмурилась, я поняла, что продолжать опасно.

Но сейчас правда выплыла наружу. Он жив! По крайней мере, был жив до недавнего времени. Замешательство сменилось гневом: мать все это время лгала мне! Может быть, он любил меня, а она скрывала это от меня! Отняла его у меня! А теперь все стало действительно слишком поздно: он по-настоящему умер!

Я вбежала в кабинет матери с криком:

— Он не умер до моего рождения! Ты скрывала его от меня!

Я вывалила на нее все обвинения, которые только могла припомнить. Она никогда не говорила правды о том, что было для меня важно. Она солгала мне, когда сказала, что именно меня хотела видеть. Она солгала мне насчет обеда… Мать безмолвно слушала мои обвинения.

Вслед за мной в комнату вбежала Золотая Голубка:

— Я сказала ей, что ты получила письмо, в котором говорится, что ее отец только что скончался.

Мать мрачно посмотрела на нее. Она на нее злилась? Неужели она выбросит нас из своей жизни, как и всех, кто ее разочаровал? Она отложила в сторону ужасное письмо. Отвела меня к дивану и усадила рядом с собой. А затем сделала то, чего не делала уже очень долго: погладила меня по голове, успокаивающе что-то нашептывая, а я разрыдалась еще сильнее.

— Вайолет, моя дорогая, все эти годы я и правда думала, что он мертв. Мне было слишком больно о нем вспоминать, говорить о нем. А сейчас, после этого письма… — слезы стояли у нее в глазах, но она сдерживала большую часть эмоций.

Когда я снова смогла дышать, я засыпала ее вопросами, и на каждый из них она кивала и отвечала утвердительно. Он был хороший? Богатый? Его все любили? Он был старше мамы? А меня он любил? Он когда-нибудь играл со мной? Называл меня по имени? Мать продолжала гладить меня по голове и по плечам. Мне было очень грустно и не хотелось, чтобы она перестала меня успокаивать. Я продолжала задавать вопросы, пока не устала их придумывать. К тому времени я уже ослабела от голода, и Золотая Голубка позвала служанку, чтобы она принесла мне обед прямо в Бульвар.

— Твоей матери нужно побыть одной.

Мать поцеловала меня и прошла в спальню.

Пока я ела, Золотая Голубка рассказывала мне, как тяжело было матери выжить без мужа.

— Она тяжко трудилась только ради тебя, малышка Вайолет, — сказала она. — Будь благодарной, относись к матери лучше.

Перед самым уходом она посоветовала мне хорошо учиться, чтобы стать умной и показать матери, как высоко я ценю ее усилия. Но вместо занятий я легла на кровать и стала думать о своем недавно умершем отце. Я попыталась составить его портрет: у него каштановые волосы, зеленые глаза — прямо как у меня… Вскоре я заснула.

Я все еще была сонная и плохо соображала, когда услышала, как кто-то спорит. Оглядевшись, я поняла, что до сих пор нахожусь не в своей комнате, а в Бульваре. Я подошла к окну и выглянула наружу, чтобы выяснить причину переполоха. Небо было темно-серое, как всегда между ночью и утром. Галереи пустовали. За окнами, вокруг внутреннего двора, было темно. Я повернулась и увидела слабый луч теплого света, исходивший из-за занавесей за стеклянными дверями. Голос, яростно с кем-то споривший, принадлежал моей матери. Сквозь щель между занавесями я увидела ее затылок. Она распустила волосы и сидела на диване. Мать уже вернулась с приема. В комнате был кто-то еще? Я прижалась ухом к стеклу. Она ругалась низким, странным голосом, похожим на утробный рык Карлотты. «Ты бесхребетный… жалкая марионетка… в тебе характера не больше, чем в грязном воришке…» Она швырнула на пол сложенный листок бумаги, и он приземлился недалеко от потухшего очага. Было ли это то самое письмо? Она подошла к рабочему столу, села за него, схватила лист бумаги и полоснула по нему перьевой ручкой. Затем смяла наполовину исписанный лист бумаги и тоже швырнула на пол.

— Лучше бы ты на самом деле умер! — закричала она.

Мой отец жив! Она снова мне солгала! Мне хотелось вбежать к ней и потребовать, чтобы она рассказала об отце: что с ним, где он сейчас. Но потом она подняла взгляд, и я чуть не вскрикнула от страха. Глаза ее стали совсем другими, зеленые радужки вывернулись наизнанку и стали тусклыми, будто песок. Они были похожи на глаза мертвых попрошаек, тела которых я видела в сточных канавах. Она резко поднялась, потушила лампы и пошла в спальню. Мне нужно было прочитать это письмо. Я осторожно открыла стеклянные двери. В кабинете было темно, и я стала пробираться вслепую, шаря вокруг себя руками, чтобы не наткнуться на мебель, потом опустилась на колени. Неожиданно я почувствовала чье-то прикосновение и ахнула, но это оказалась Карлотта. Она ткнулась в меня головой и замурлыкала. Я нащупала плитки возле камина, провела по ним руками — ничего. Я нашарила ножки стола и медленно поднялась. Глаза привыкли к темноте, но я не видела ничего похожего на письмо. Горько разочарованная, я осторожно выбралась из комнаты.

На следующий день мать вела себя как обычно: бодрая и здравомыслящая, она активно командовала в доме, а на вечернем приеме была обаятельной и разговорчивой и, как всегда, улыбалась всем гостям. Пока они с Золотой Голубкой были заняты гостями, я проникла в Бульвар и приоткрыла стеклянные двери ровно настолько, чтобы протиснуться в кабинет, затем зажгла газовую лампу. Я выдвигала ящики стола, пока не нашла тот, где она хранила письма. На конвертах были напечатаны названия компаний. Я посмотрела у нее под подушкой и в небольшом шкафчике рядом с кроватью, а потом подняла крышку сундука, стоявшего у изножья кровати. Из него вырвался запах скипидара. Его источником были две свернутые картины. Развернув одну из них, я увидела портрет мамы, на котором она была совсем юной девушкой. Я положила его на пол и разгладила. Ее взгляд был устремлен вперед, и мне казалось, что она смотрит прямо на меня. Грудь она прикрывала тёмно-бордовой тканью, а ее бледная кожа сияла, как холодная луна. Кто это нарисовал? Почему мама на картине едва одета?

Я хотела взглянуть на вторую картину, но меня вспугнул смех Пышного Облака, который звучал все ближе. Дверь в Бульвар отворилась. Я замерла, чтобы она меня не заметила, но Пышное Облако в это время ворковала с клиентом, приглашая его располагаться поудобнее. Почему именно в эту ночь она вдруг стала популярна! Пышное Облако закрыла стеклянные двери. Я быстро сложила картины обратно в сундук и уже собиралась потушить лампу, когда в комнату вошла Золотая Голубка.

Мы ахнули с ней одновременно. Но прежде чем она успела заговорить, я быстро спросила у нее, не видела ли она Карлотту. И будто услышав меня, из-за дверей Бульвара раздался громкий кошачий вопль.

— Я думала, это не чертова кошка, а безголовый призрак! — выругалась Пышное Облако.

Я подошла к дверям, немного их приоткрыла — и Карлотта метнулась к нам.

С кошкой на руках я торопливо спустилась в салон, где шел прием. Я надеялась, что среди гостей смогу распознать своего отца. Но потом я осознала, что вряд ли он осмелиться здесь показаться — мама просто выцарапает ему глаза. Я осмотрела гостей и начала игру, по очереди представляя каждого из присутствующих в роли своего отца. Я выбирала тех, кто мне нравился: кто мог легко рассмеяться, кто носил лучшую одежду, кому оказывалось наибольшее уважение и кто мне подмигивал. А потом взгляд мой упал на мужчину с напряженным и враждебным выражением на лице, и на другого, который так покраснел, что, казалось, готов был взорваться.

Теперь каждую ночь, перед тем как уснуть, я представляла себе разные версии своего отца: красивого или уродливого, всеми уважаемого или презираемого. В один вечер я предавалась мечтам о том, как сильно он меня любит. А на следующий день представляла, что он никогда обо мне даже не вспоминал.

@@

Через месяц после моего восьмого дня рождения я вошла в гостиную, чтобы позавтракать с облачными красавицами и их наставницами. Я приблизилась к своему любимому месту за столом, но оказалось, что на мое кресло уже водрузила свой зад новая куртизанка — Туманное Облако. Я мрачно уставилась на нее, но она просто скользнула по мне равнодушным взглядом. Мужчины по какой-то причине находили привлекательным ее пухлое круглое лицо с мелкими чертами. Но мне оно казалось похожим на изображение уродливого личика ребенка, приклеенное на желтую луну.

— Это мое кресло! — заявила я.

— Ой! Твое кресло? На нем где-то вырезано твое имя? Или ты владеешь им по официальному указу? — Она сделала вид, что осматривает подлокотники и ножки кресла. — Но я не вижу на нем твоего имени. Все кресла одинаковы.

В висках у меня бешено застучала кровь:

— Это мое кресло!

— Ах так! А с чего ты взяла, что только ты можешь на нем сидеть?

— Лулу Мими — это моя мама, — заявила я. — А я — американка, как и она сама.

— И с каких пор ублюдки-полукровки получили те же права, что и чистокровные американцы?

Меня потрясли ее слова. Ярость заклокотала в горле. Две красавицы в ужасе приложили ладони ко рту. Снежное Облако, которая нравилась мне больше других куртизанок, велела нам успокоиться. Она предложила сидеть на этом кресле по очереди. А я-то надеялась, что она примет мою сторону!

— Ты просто червяк в заднице дохлой рыбы! — выпалила я.

Служанки расхохотались.

— Ва-а! У полукровки такой грязный рот, — заметила Туманное Облако. Она посмотрела на остальных куртизанок: — Если она не полукровка, почему тогда так похожа на китаянку?

— Как ты смеешь говорить такое! — закричала я. — Я американка! Во мне нет ничего китайского!

— Тогда почему ты говоришь по-китайски?

Сначала я растерялась, потому что если бы ответила, то опять заговорила бы по-китайски и подтвердила ее правоту.

Туманное Облако взяла небольшой масляный орешек заостренными палочками для еды:

— Кто-нибудь из вас знает, кто ее отец-китаец? — Она положила орешек в рот.

Руки у меня дрожали от гнева и от того, как спокойно она при этом ела.

— Моя мать накажет тебя за такие слова!

Она, кривляясь, передразнила меня, а потом сунула в рот маринованную редиску и захрустела ею, даже не потрудившись закрыть рот.

— Если ты чистых американских кровей, то и мы все тоже. Правда, сестрички?

Другие красавицы и их горничные вяло пытались заставить ее замолчать.

— Ты грязная дырка! — выпалила я.

Она нахмурилась:

— В чем дело, мелкая дрянь? Тебе так стыдно быть китаянкой, что ты не узнаешь себя в зеркале?

Остальные опустили глаза. Две куртизанки искоса переглянулись. Пышное Облако положила ладонь на руку Туманного Облака, умоляя ее прекратить.

— Она слишком маленькая, чтобы при ней говорить о таких вещах.

Почему Пышное Облако так добра ко мне? Значит ли это, что она верит в слова Туманного Облака? Вне себя от ярости, я бросилась на Туманное Облако и попыталась столкнуть ее с кресла. Она на мгновение застыла от неожиданности, но потом ухватила меня за лодыжки и повалила на пол. Я начала колотить ее по плечам кулаками, но она схватила меня за волосы и отшвырнула прочь.

— Мелкая дикая полукровка. Ты ничем не лучше нас!

Я снова кинулась на нее и ударила ее по носу основанием ладони. Из обеих ноздрей у нее полилась кровь, а когда она вытерла ее и увидела алые пальцы, она снова повалила меня на пол и измазала мне лицо кровью. Я кричала и обзывала ее, а потом укусила за руку. Она тоже закричала и, выпучив глаза так, будто они готовы были вылезти из орбит, схватила меня за шею и начала душить. Я тщетно пыталась вдохнуть и в панике, стараясь вырваться, ткнула ее кулаком в глаз. Она подскочила и завопила от ужаса. Я нанесла ей травму, одну из худших для красивой женщины: черный синяк под глазом. Пока он виден, она не сможет появляться на вечерних приемах. Туманное Облако вскрикнула, бросилась на меня и начала бить меня по лицу, крича, что убьет меня. Остальные девушки и их наставницы кричали, чтобы мы прекратили драку. В комнату вбежали слуги-мужчины и растащили нас в разные стороны.

Неожиданно все затихли, было слышно только, как бранилась Туманное Облако. В комнату вошли мать и Золотая Голубка. Я думала, мать пришла, чтобы спасти меня. Но в следующую секунду я увидела, что ее глаза стали серыми, как сталь.

Туманное Облако фальшиво заголосила:

— Она повредила мне глаз…

Я схватилась рукой за шею, будто мне было больно:

— Она чуть не задушила меня!

— Я требую компенсации за мой глаз! — крикнула Туманное Облако. — Я приносила тебе денег больше, чем все остальные, но пока глаз не пройдет, я не смогу работать! Поэтому я требую заплатить мне деньги, которые я заработала бы за это время!

Мать пристально посмотрела на нее:

— А если я не дам тебе денег — что ты тогда сделаешь?

— Я уйду из твоего дома и расскажу всем, что эта мелкая дрянь — полукровка!

— Мы не можем позволить тебе болтать повсюду всякую чушь только потому, что ты разозлилась. Вайолет, извинись.

Туманное Облако победно мне улыбнулась.

— А что насчет денег? — спросила она у матери.

Мать повернулась и, ничего не ответив, вышла из комнаты. Я пошла за ней, пораженная тем, что она не вступилась за меня. Когда мы дошли до ее комнаты, я закричала:

— Она назвала меня дрянью-полукровкой!

Мать вполголоса выругалась. Обычно она только смеялась, услышав чьи-то оскорбления. Но в этот раз она молчала, и это меня пугало. Я хотела, чтобы она развеяла мои страхи.

— Это правда? Я наполовину китаянка? Мой отец — китаец?

Она повернулась и угрожающе произнесла:

— Твой отец мертв. Я тебе уже говорила. Больше никогда и ни с кем об этом не говори!

От холодного равнодушия, пропитавшего ее голос, меня охватил ужас. Столько страхов одновременно нахлынуло на меня! Что из услышанного мною правда? Что из этого хуже всего?

На следующий день Туманное Облако пропала из нашего дома. Говорили, что ее выгнали. Но я не чувствовала радости от победы. Мне было не по себе, оттого что я привела к большему ущербу, чем хотела. Я знала, почему ее больше нет: потому что она сказала правду. Неужели она на самом деле теперь станет трезвонить об этом?

Я спросила у привратника, знает ли он, куда уехала Туманное Облако.

Треснувшее Яйцо поскреб пальцами ржавый болт.

— Она была слишком занята по дороге отсюда — ругала твою мать последними словами — и поэтому не дала мне свой новый адрес. Но с таким черным глазом она нескоро найдет себе пристанище.

— Ты слышал, как она меня называла?

Я с нетерпением ждала ответа — он показал бы мне, как далеко ушли сплетни.

— Ай-ай! Да не слушай ее. Она сама полукровка, — утешил меня он. — Она думает, что ее белая половина делает ее равной тебе.

Белая? У Туманного Облака были темные волосы и глаза. Никто бы даже не подумал, что она не чистокровная китаянка.

— Как ты думаешь, я тоже выгляжу так, будто во мне половина китайской крови? — тихо спросила я.

Он посмотрел на меня и рассмеялся:

— Ты совсем на нее не похожа!

Он снова принялся оттирать ржавый болт.

Меня успокоили его слова.

Но потом он добавил:

— Разумеется, не половина. Может, несколько капель…

Меня обдало леденящим ужасом.

— Эй, да я же пошутил! — сказал он мягко.

Слишком мягко.

— Мать у нее была наполовину шведкой, — услышала я позже разговор Треснувшего Яйца с наставницей одной из куртизанок. — Она вышла замуж за шанхайца, который вскоре умер и оставил ее одну-одинёшеньку с ребенком на руках. Семья мужа отказалась признать ее его вдовой, и так как своей семьи у нее не было, пришлось ей пойти в уличные девки. А потом, когда мужчины стали интересоваться Туманным Облаком — хотя той тогда было только одиннадцать, — мать продала ее в первоклассный цветочный дом, где у нее по крайней мере есть небольшая возможность прожить жизнь лучше, чем ее мать. Вот что я слышал от привратника «Дома Ли», где Туманное Облако работала до прихода сюда. Если бы она не закатила истерику мадам в том доме, она сейчас могла бы даже вернуться туда.

Позже в своей комнате я целый час просидела на кровати, держа в руках зеркало, но не осмеливаясь поднести его к лицу. А когда я наконец посмотрела в него, то увидела зеленые глаза и каштановые волосы и выдохнула от облегчения. Я отложила зеркало. Но беспокойство вскоре вернулось. Тогда я зачесала волосы назад и перевязала их лентой, чтобы видеть свое лицо целиком. Задержав дыхание, я подняла зеркало. И снова в чертах лица я не заметила ничего китайского. Я улыбнулась, от улыбки пухлые щеки приподняли внешние уголки глаз — и сердце у меня гулко забилось от мгновенной перемены во внешности. Слишком заметными стали черты моего неведомого отца: чуть округлый нос, приподнятые ноздри, припухлости под бровями, плавная линия округлого лба, пухлые щеки и губы. Ничего подобного во внешности матери не было.

Что со мной произошло? Мне захотелось сбежать, спрятаться подальше от этого нового лица, но я не могла двинуться с места. Я снова посмотрела в зеркало, и чем дольше я вглядывалась в отражение, тем больше надеялась, что привычное мне лицо вернется. Так вот почему мама больше не испытывала ко мне былой привязанности. Словно грязное пятно, китайское наследие моего отца-китайца расползлось у меня по всему лицу. Если она так его ненавидит, что мечтает о том, чтобы он умер, она, должно быть, то же самое чувствует и ко мне. Я распустила волосы и тряхнула головой, чтобы они темной завесой закрыли лицо.

Кожи коснулась прохладная волна воздуха: поэт-призрак снова явился, чтобы сообщить, что всегда знал о моем китайском происхождении.

@@

С помощью подзорной трубы я внимательно рассматривала каждого китайца, появлявшегося в «Тайном нефритовом пути». Среди них были самые образованные, богатые и влиятельные жители города, но был ли там мой отец? Я ждала, не станет ли мать относиться с большим вниманием к кому-то из них. Но казалось, что она, как и всегда, испытывает ко всем одинаковый интерес. Она дарила им особые улыбки, сердечный смех, изображала неподдельную искренность и находила для каждого из них особые слова.

А еще меня беспокоил единственный китаец, которого мать очень уважала и с которым была по-настоящему честной: Треснувшее Яйцо, наш привратник. Она виделась с ним каждый день, а иногда они даже пили вместе чай. Он знал все свежие слухи о людях из списка гостей. Привратники всех домов всегда слышат и видят все, что в них происходит, и рассказывают друг другу обо всем, что знают. Мать в разговорах с Золотой Голубкой всегда отмечала верность Треснувшего Яйца и его острый ум.

Я даже представить себе не могла, почему Треснувшее Яйцо получил такое имя. Едва ли его можно было назвать глупым. Что бы мать ни говорила ему о делах, он способен был удержать в голове все ее указания. Он мог прочитать и написать всего несколько слов, но зато он отлично читал людей. Он мог сразу сказать, кого из гостей стоит встретить со всей любезностью и каков его социальный статус. Он замечал их сыновей, которые смущенно мялись у ворот, и встречал их особенно приветливо, зная, что это посещение может быть их первым пропуском в мир мужских развлечений. Он запоминал имена всех влиятельных и богатых жителей города, даже тех, кто еще не посетил цветочный дом. По тому нетерпению, который посетитель проявлял у ворот, Треснувшее Яйцо мог определить, что мужчина хочет от сегодняшнего вечера: поухаживать за облачной красавицей или найти бизнес-партнера — и сразу сообщал об этом матери. Он оценивал внешний вид посетителя, оглядывая его с головы до ног, оценивая качество деталей одежды и то, как свободно человек в ней себя чувствует. Он знал признаки, по которым богачей из старых семей можно было отличить от нуворишей. В свои редкие выходные Треснувшее Яйцо одевался в свой лучший костюм, оставленный в доме одним из клиентов. За годы наблюдений за джентльменами он научился искусно подражать им в манерах и даже в речи. Он всегда ухаживал за собой: волосы его были острижены, а ногти чисты. И после того, как Треснувшее Яйцо сказал, что во мне есть немного китайской крови, я начала подозревать, что он может быть моим отцом. Но, несмотря на то что он мне нравился, если бы это оказалось правдой, я бы этого стыдилась. Да и матери, скорее всего, тоже было бы неловко мне об этом рассказывать. Но как вообще она могла сделать его своим любовником? Он не был ни таким же культурным, ни таким же красивым, как другие ее поклонники. У него было вытянутое лицо, слишком мясистый нос, слишком широко посаженные глаза. И он был старше моей матери — лет сорока, наверное. Рядом с моей мамой он казался тщедушным. И, к счастью, я совсем не была на него похожа.

Но что, если он все-таки мой отец? Важно было, что у него отличный характер и он всегда был добр. К тем посетителям из списка гостей, которые подходили к воротам, но не отвечали его высоким стандартам, он обращался с пространными извинениями, объясняя, что на большой прием прибыло слишком много нежданных гостей. Молодым студентам и иноземным морякам он давал отеческий совет: «Перейдите через мост Побитой Собаки и попробуйте зайти в опиумный цветочный дом под названием “Серебряные колокольчики”. Замечательная женщина по прозвищу Струйка позволит вам приударить за ней, как только вы выкурите несколько трубок».

Треснувшее Яйцо питал особую нежность к Струйке, которая, до того как постарела, работала в «Тайном нефритовом пути». Он говорил, что она ему как дочь. Он оберегал всех девочек, и они часто выражали ему за это признательность и делились между собой историями про то, какие усилия он приложил для их защиты. Треснувшее Яйцо притворялся, что не слушает их разговоры, а они кричали ему: «Разве не ты это сделал?» А он в ответ бросал на них полный удивления взгляд.

Если бы мой отец и правда оказался китайцем, я бы хотела, чтобы он был похож на Треснувшее Яйцо. Но потом, через месяц после ссоры с Туманным Облаком, я услышала рассказ Снежного Облака. Мы завтракали в гостиной.

— Вчера к воротам приходил пьяница, — сказала она. — Я сидела в саду перед домом, но меня не было видно. По ярким и дешевым одеждам я определила, что это один из тех богатеев, что получили состояние за одну ночь: в словах его не было ни кусочка мяса, лишь желтый жир, плавающий в холодном бульоне. Его не приглашали на прием и не позволили бы ступить и шага за ворота. Но вы знаете, насколько Треснувшее Яйцо вежлив со всеми. «Эй, как у ваших шлюх с акробатическими трюками?» — спросил мужчина и похлопал по толстому кошельку. Треснувшее Яйцо сделал скорбное лицо и рассказал ему, что все девушки в «Тайном нефритовом пути» практикуют технику под названием «Застывший труп». Он даже продемонстрировал ему эту технику — как их конечности скованы трупным окоченением, а лицо искажает предсмертная гримаса. За эту изощренную технику, сказал он тому мужчине, они берут в три раза больше, чем гибкие девчонки из «Дома поющих ласточек» на улице Спокойствия. После чего мужчина радостно удалился в сторону вышеупомянутого дешевого борделя, в котором, как я слышала, совсем недавно была вспышка сифилиса.

Все громко рассмеялись.

— Струйка говорила, что на прошлой неделе он приходил к ним и выкурил несколько трубок, — добавила она. — Он просил ее не плакать и заверил, что она все еще прекрасна. Но она все-таки плакала у него на груди. А он, как обычно, проявлял заботу и выказывал щедрость. Она говорила, что каждый раз, переспав с ней, он платит ей вдвое больше обычного.

Каждый раз, переспав с ней… Я представила себе, как Треснувшее Яйцо забирается на меня сверху, а его вытянутое лицо нависает над моим и он смотрит в мои испуганные глаза. Нет, он мне не отец. Он всего лишь привратник.

@@

Я спросила маму, можем ли мы посетить приют для брошенных девочек-полукровок. Безо всякого замешательства она ответила, что это отличная идея. Сердце мое испуганно забилось. Она собрала часть моих старых платьев и игрушек, и в приюте я отнесла их в большую комнату, заполненную девочками всех возрастов. Некоторые из них выглядели как китаянки, но другие казались европейской внешности, пока не улыбались, отчего уголки глаз приподнимались и глаза становились раскосыми.

И теперь каждый раз, когда мама была слишком занята, чтобы пообщаться со мной, я воспринимала это как доказательство того, что она никогда во мне не нуждалась. Я была наполовину американкой, наполовину ненавистной ей китаянкой, и мне казалось, что причина, по которой она не рассказывает мне правду, именно в этом: ей придется признать, что она меня не любит. Мне очень часто хотелось расспросить об отце, но вопрос застревал у меня в горле. Новые знания обострили мою наблюдательность. Теперь каждый раз, когда я замечала взгляды куртизанок или слуг, направленные на меня, я видела усмешки. А когда посетители задерживали на мне взгляды, я подозревала, что они размышляют, почему я похожа на китаянку. Чем старше я становилась, тем все заметнее проступала моя азиатская часть и тем больше я боялась, что со временем ко мне перестанут относиться как к американке и я стану не лучше остальных китайских девочек. Вот почему я старалась избавиться от всего, что напоминало бы о том, что я полукровка.

Я больше не разговаривала по-китайски — ни с облачными красавицами, ни со слугами. Я использовала только пиджин. Если они обращались ко мне по-китайски, я делала вид, что не понимаю. Снова и снова я говорила им, что я американка. Мне хотелось, чтобы они поняли: мы с ними совсем разные. Я даже стремилась к тому, чтобы они меня ненавидели, — это бы подчеркнуло, что я не принадлежу к их миру. Некоторые из них и правда стали меня ненавидеть. Хотя Треснувшее Яйцо только посмеивался надо мной; он говорил, что видел худшее обращение и от китайцев, и от иностранцев. Он продолжал разговаривать со мной на шанхайском диалекте, и мне пришлось признать, что я понимаю его, потому что именно он сообщал, когда возвращается мама, или что она хочет поговорить со мной, или что она заказала экипаж, чтобы мы могли отправиться с ней на обед в новый ресторан.

Но чем бы я ни занималась, я боялась неизвестного отца, проявлявшегося в моей крови. Неужели его характер тоже проявится и я стану еще больше походить на китайцев? И если это случится, к какому миру я тогда буду принадлежать? Что мне будет позволено делать? Сможет ли кто-нибудь полюбить девочку, половину которой ненавидят?

Через полчаса после полудня в мой четырнадцатый день рождения перед домом раздались крики, а со стороны двора в небо взвились фейерверки. Карлотта прижала уши и юркнула под кровать.

У нас не было привычки к пышным праздникам в честь дня рождения, но, возможно, я достигла особенного возраста. Я кинулась искать мать. Она стояла у окна Бульвара и смотрела на Нанкинскую улицу. Каждые несколько секунд я слышала, как в отдалении взрываются петарды. Затем послышался свист снарядов, разрывающих воздух, и сердце у меня в груди глухо забилось. Крики «Ура!» разрастались до оглушительного крещендо, затем затихали и раздавались снова и снова. Значит, вся шумиха была не в честь моего дня рождения. Я подошла к матери, и вместо приветствия она сказала:

— Только посмотри на этих дураков!

В комнату без стука ворвался Треснувшее Яйцо.

— Началось, — объявил он хрипло. — Об этом уже все говорят. Династии Цин пришел конец. Юань Шикай скоро вступит в должность президента новой Китайской Республики.

Выглядел он совершенно безумным.

На дворе было двенадцатое февраля тысяча девятьсот двенадцатого года, и вдовствующая императрица Лунъюй только что подписала отречение от престола от имени своего шестилетнего племянника, императора Пу И, при условии что они останутся жить во дворце и сохранят всю свою собственность. Закончилось Маньчжурское правление. С самого октября, когда Новая Армия устроила мятеж в Учане, мы ждали этого дня.

— Почему Юань Шикаю ты доверяешь больше, чем дружкам императора? — спросила мать у Треснувшего Яйца. — Почему вместо него они не поставили президентом доктора Суня?

— Юань Шикай заставил правительство Цин уйти в отставку, так что он заслужил право стать президентом.

— Он был главнокомандующим армии Цин, — сказала она,

и его имперские замашки останутся с ним. Я слышала от некоторых из наших клиентов, что дай ему время — и он будет вести себя как император.

— Если Юань Шикай окажется ненадежным, мы не станем дожидаться две тысячи лет, пока республиканцы не перестанут держать нас за яйца.

@@

Переполох из-за свержения династии Цин начался в нашем доме за несколько месяцев до отречения императора от престола. Гости на приемах в доме матери уже несколько дней подряд не встречались в центре гранд-салона. Иностранцы оставались на своей половине, в социальном клубе, а китайцы не выходили за пределы цветочного дома. Но все они обсуждали одно и то же: грядущие перемены. Никто не знал, принесут ли они им в итоге новые возможности или, наоборот, приведут к краху. Их могущественные друзья могут потерять свое влияние, поэтому стоит обзавестись новыми связями. Именно сейчас нужно составлять планы на будущее: на тот случай, если введут новые налоги, если договоры, затрагивающие внешнюю торговлю, обеспечат им лучшие условия или, напротив, будут уже не в их пользу. Матери пришлось заманивать их в середину салона обещаниями, что из хаоса перемен возникнут новые возможности.

Лихорадка перемен охватила даже слуг. Они бесконечно перечисляли трагедии, происшедшие во времена имперского правления: их родные земли были захвачены и у них даже не осталось места, чтобы хоронить своих усопших. Предки были наказаны за покорность, а династия Цин получила «награду» за свою развращенность. Иностранцы богатели на торговле опиумом, который превращал их мужчин в живых мертвецов. Я слышала, как Треснувшее Яйцо сказал:

— За смолистый комок они готовы продать родных матерей!

Некоторые служанки боялись революции. Им хотелось спокойствия, а не перемен и новых забот. Они не верили, что под властью нового военного правительства жизнь улучшится, — их опыт говорил, что перемены несут только страдания. Когда они вышли замуж, жизнь стала хуже. Когда умерли их мужья — жизнь снова ухудшилась. В доме тоже произойдут перемены, и, разумеется, в первую очередь опять пострадают слуги.

В прошлом месяце, первого января, мы узнали, что Республика официально назначила доктора Сунь Ятсена временным президентом. К нам пришел, как всегда без объявления, Фэруэтер — мамин слащавый любовник. Из всех мужчин, побывавших в ее постели, он единственный остался в ее жизни: неотвязный, как бородавка. Я еще больше ненавидела Фэруэтера, когда мама посылала меня, словно служанку, встретить его. Он сидел в салоне с бокалом виски в одной руке и с сигарой — в другой и между глотками спиртного и затяжками делал заявления:

— Слуги в твоем доме похожи на пылких язычников, недавно обращенных миссионерами. Спасены! Доктор Сунь и правда может оказаться христианином, но неужели твои слуги действительно верят, что он организует им чудо и сменит желтый цвет их кожи на белый? — Фэруэтер заметил меня и ухмыльнулся: — А что ты на это скажешь, Вайолет?

Должно быть, моя мама сказала ему, что мой отец был китайцем. Я не могла больше выносить вида этого напыщенного червяка и вышла из комнаты, почти ослепленная яростью. Я зашагала по Нанкинской улице. Борта британских трамваев были облеплены газетными листками, которые топорщились, словно чешуя, и хлопали на ветру. За последний год неповиновение вошло у граждан в привычку: безрассудное проявление патриотизма, дающего символическую пощечину империалистам. Во мне взыграла китайская кровь, и появилось желание ударить Фэруэтера по лицу. Улицы наводнили студенты, они бегали от одного перекрестка к другому и клеили на стены свежие листовки. Толпы людей сразу устремлялись к ним, и те из них, кто владел грамотой, громко читали статьи о новом президенте Сунь Ятсене. Его прозорливые слова, полные обещаний, воодушевляли толпу.

— Он отец новой Республики! — сказал один из прохожих.

Я поискала глазами портрет отца революции. Золотая Голубка когда-то говорила мне, что можно узнать характер человека по его лицу. Рассматривая фотографию доктора Суня, я понимала, что он честный, добрый, спокойный и умный. Также я слышала, что он вырос на Гавайях и превосходно говорил по-английски. Если бы моим отцом был доктор Сунь, я могла бы с гордостью говорить всем, что я наполовину китаянка. Последняя мысль поразила меня, и я постаралась побыстрее о ней забыть.

Я так и не смогла сказать матери, что теперь чувствую, узнав, что мой отец китаец. Мы не могли признаться друг другу в том, что это уже не тайна. А в эти дни она сдерживала свои истинные чувства по отношению буквально ко всему. Китай сотрясала революция, и она вела себя как зритель на скачках — готовая поставить на возможного победителя. Она с уверенностью заявляла, что новая Республика не будет иметь никакого отношения к делам Международного сеттльмента, где мы обитали.

— Сеттльмент — это наш оазис, — говорила она клиентам. — Со своими законами и правительством.

Но я видела, что под ее напускной уверенностью скрывается тревога. Мать сама научила меня распознавать истинные чувства людей, замечая немалые усилия, которые они прикладывают для их сокрытия. Я часто слышала, как они с Золотой Голубкой обсуждали поведение клиентов: их пустые угрозы, с помощью которых они маскировали страх, цветистые комплименты, позволяющие скрыть обман, и возмущение, отводящее внимание от их собственного неблаговидного поступка.

Я тоже прикладывала большие усилия, чтобы скрыть свою китайскую половину, и постоянно боялась, что у меня не получится это сделать. Но как же легко я поддалась наследственной памяти! Я ведь только что хотела, чтобы доктор Сунь был моим отцом. Энтузиазм студентов казался мне восхитительным. Мне становилось все труднее убеждать себя, что я совершенно на них не похожа, что я иностранка до мозга костей. Я часто разглядывала себя в зеркале и училась улыбаться так, чтобы глаза при этом не становились раскосыми. Я пыталась скопировать безупречную осанку матери, ее уверенную походку американки. Как и она, я встречала новых людей, глядя им прямо в глаза, и говорила: «Я Вайолет Минтерн, чрезвычайно рада с вами познакомиться». Используя пиджин, я благодарила слуг за послушание и расторопность. Я была более обходительна с куртизанками, чем в младшем возрасте, но больше не разговаривала с ними по-китайски. Правда, иногда я забывала об этом, и это происходило чаще, чем мне бы хотелось. Но с Золотой Голубкой и Треснувшим Яйцом я никогда не вела себя высокомерно. И я не была холодна к служанке Снежного Облака по имени Благочестивая: у нее росла дочка, Маленький Океан, которую очень любила Карлотта.

Со времени моей драки с Туманным Облаком в доме никто больше не упоминал о том, что я полукровка. С другой стороны, вряд ли кто-то решился бы на такое, зная, что случилось с Туманным Облаком. Но я всегда была готова к тому, что меня могут ранить страшной правдой. Всякий раз, когда я встречала незнакомцев, я с ужасом ждала замечания о своей внешности.

Не так давно я познакомилась с новой подругой матери, британской суфражисткой, которая была очарована тем, что находится в настоящем «дворце наслаждений», как она называла «Тайный нефритовый путь». Когда мама представила меня, гостья отметила необычный цвет моих глаз.

— Никогда не видела такой оттенок зеленого, — сказала она. — Напоминает серпентин. Цвет меняется в зависимости от того, как падает свет.

Интересно, заметила ли она необычную форму глаз? Я не смогла улыбнуться при ней. Мгновение спустя мое волнение только усилилось, когда она сказала матери, что вызвалась собирать деньги на приют для девочек смешанной расы.

— Их ведь никогда не удочерят, — заметила она. — Если бы не приют и не такие щедрые женщины, как вы, они остались бы на улице.

Мать открыла кошелек и сделала пожертвование.

В день отречения от престола я была рада стать частью ненавистной всем толпы чужеземцев. Пусть китайцы меня презирают! Я побежала на балкон, расположенный на восточной стороне здания, и оттуда увидела огни фейерверков и обрывки бумаги, парящие в воздухе. Бумага была не праздничного красного цвета, а желтого — цвета императорской династии, словно так люди хотели подчеркнуть, что династия Цин разорвана в клочья.

Толпа росла с каждой секундой, людские реки с праздничными знаменами разлились по улицам. Демонстранты шли, выставив вперед кулаки, а на черных нарукавных повязках были написаны лозунги против иностранцев.

— Конец портовым соглашениям!

Толпа разразилась радостными криками, а потом эхом повторила слова:

— Больше никаких «Тра-ла-ла бум-ди-эй»![13]

Толпа взорвалась смехом.

— Вышвырнуть с нашей земли всех, кто любит иностранное!

За лозунгом последовало одобрительное улюлюканье.

Остались ли еще те, кто нас любит? Золотая Голубка? Любит ли она нас настолько сильно, чтобы покинуть вместе с нами Китай?

Улицы были так запружены народом, что даже рикши больше не могли сдвинуть свои тележки. С балкона я заметила в одной из них иностранцев: мужчина и женщина яростно махали своему рикше, чтобы он ехал вперед, не обращая внимания на тех, кто преградил им путь. Рикша неожиданно отпустил оглобли, и повозка опрокинулась назад, чуть не выбросив пассажиров на дорогу. Он вскинул вверх кулаки и с толпой устремился вперед. Я не видела лиц чужеземцев, но могла представить, как они испугались, оказавшись в грубой толчее.

Я повернулась к матери:

— Мы тоже в опасности?

— Конечно же нет, — отрезала она, но брови у нее хмуро сошлись на переносице — она мне лгала.

— Самые жадные и минуты не стали ждать, чтобы переметнуться на другую сторону, — сказал Треснувшее Яйцо. — На ярмарочной площади их слышно повсюду. «Две бутылки вина “Новая Республика” по цене одной!» А еще они шутят: «Две бутылки вина Цин по цене трех!»

Он посмотрел на меня:

— Сейчас тебе небезопасно выходить на улицу. Послушаешься моего совета, ладно?

Он передал матери пачку писем и «Вестник Северного Китая».

— У меня получилось забрать их с почты, пока не перекрыли улицы. Но если беспорядки продолжатся, возможно, мы не скоро сможем снова что-то получить.

— Постарайся всеми возможными способами раздобыть газеты — как китайские, так и английские. Ими, скорее всего, к вечеру будут усеяны все улицы. Я хочу посмотреть, какие карикатуры и истории появятся в новой прессе. Так мы сможем хотя бы примерно представлять, что нас ожидает, пока все не уляжется.

Я прошла по дому, чтобы посмотреть, кто еще беспокоится о происходящем. Трое слуг и повар курили на переднем дворе. Землю усеивало желтое бумажное конфетти. Именно они запустили фейерверки, а теперь злорадствовали над бессилием маньчжурского императора и его надменных евнухов. Больше никогда императрица со своими пекинесами не будет важнее голодающего народа!

— Мой брат пошел в боксеры, после того как половина нашей семьи умерла с голоду, — произнес один слуга. — Это было худшее наводнение за сто лет. Может, даже за двести. Оно накрыло нас быстро, будто болотный туман. А следом пришла засуха. Ни капли не упало на землю. Одно бедствие за другим.

Они по очереди раскурили трубки, передавая друг другу спичку.

В разговор вступил повар:

— Тот, кому уже нечего терять, будет сражаться без страха.

— Мы вышвырнули династию Цин, — сказал еще один слуга. — И следующими станут иностранцы.

Повар и слуги, самодовольно ухмыляясь, посмотрели на меня. Я была потрясена. Повар всегда был таким дружелюбным, всегда спрашивал, хочу ли я на обед или ужин что-нибудь американское. И слуги всегда были вежливы или хотя бы терпеливы со мной, даже если я сильно им досаждала. Когда я была маленькой и выбивала у них из рук подносы с едой, они только мягко отчитывали меня. «Все дети такие непослушные!» — говорили они моей матери. Они никогда открыто не жаловались на свою долю, но я слышала их разговоры поздними вечерами в коридоре, неподалеку от моего окна.

А сегодня они вели себя так, будто я была для них совсем чужой: смотрели очень недобро, и в их внешности тоже было что-то странное. Один из них повернулся, чтобы взять флягу с вином, и я поняла — они отрезали свои косы! Только Маленький Утенок, тот, что открывал дверь в дом и объявлял о посетителях, пришедших после обеда, остался с косой. Она все еще была свернута у него на затылке. Я однажды попросила его показать, какой она длины, а он медленно развернул ее и сказал, что коса была величайшей гордостью его матери. Она говорила, что длина косы обозначает степень почтения к императору.

— Когда она сказала мне об этом, коса была чуть ниже пояса, — продолжал он. — Но мать умерла задолго до того, как коса стала такой длинной, — теперь она доходила ему почти до колен.

Повар фыркнул на Маленького Утенка:

— Ты что, имперский лоялист?

Остальные захохотали и стали подзуживать его, чтобы он отрезал косу. Один передал ему нож, которым они отрезали свои косы.

Маленький Утенок посмотрел на нож, потом на ухмыляющихся мужчин и вытаращил глаза так, будто испугался. Затем быстро прошел к той части стены, которая была возле заброшенного колодца. Он распустил узел и несколько мгновений смотрел на свою любимую косу, а потом отрезал ее. Остальные мужчины радостно закричали:

— Черт возьми! Молодец, парень! Эх! Посмотрите — у него такой вид, будто он только что себе яйца отрезал и стал евнухом!

У Маленького Утенка лицо исказила гримаса боли, будто он только что убил свою мать. Он поднял крышку колодца и занес над ним свою былую гордость. Его так трясло, что коса извивалась, как живая змея. Наконец он отпустил косу и сразу посмотрел в колодец, наблюдая, как она тонет. На мгновение мне показалось, что он прыгнет в колодец вслед за ней.

Во двор вбежал Треснувшее Яйцо:

— Что происходит? Что с едой? Почему никто не вскипятил воду? Лулу Мими нужен чай!

Но мужчины спокойно продолжали сидеть и курить.

— Эх! Вы что, откромсали себе часть мозгов, когда отрезали косы?! Вы на кого работаете? Куда пойдете, если двери этого дома перед вами закроются? Станете попрошайками, как тот одноногий старик у стены!

Они заворчали и поднялись.

Что происходит? И что еще может случиться? Я прошла через дом и увидела пустую кухню, где в чанах стояла холодная вода, овощи были нарезаны лишь наполовину, а из корыт для стирки свисала одежда, и казалось, будто люди упали туда, лицом в воду, и захлебнулись.

Я нашла Золотую Голубку и облачных красавиц в гостиной. Летнее Облако проливала реки слез, оплакивая конец династии Цин. Она плакала так горько, будто погибла ее собственная семья.

— Я слышала, что по законам новой Республики нас скоро закроют, — сказала она. — Политики хотят показать, что у их народа более высокая мораль, чем у династии Цин и иностранцев.

— Новая мораль! Фу! — произнесла Золотая Голубка. — Там заседают те же люди, что ходили к нам и радовались, что иностранцы нас не закрыли.

— Но что мы будем делать? — спросила Летнее Облако трагическим тоном. Она сжимала свои мягкие белые ручки и грустно смотрела на них. — Мне придется самой стирать себе одежду, как простой прачке…

— Хватит молоть чушь, — оборвала ее Золотая Голубка. — У республиканцев нет власти над Международным сеттльментом, как не было ее у династии Цин, и это останется неизменным.

— Откуда ты знаешь? — возразила Летнее Облако. — Ты что, жила еще в то время, когда свергли династию Мин?

Я услышала, как мать зовет меня:

— Вайолет! Ты где?

Она пришла за мной.

— Вот ты где. Идем в кабинет. Я хочу, чтобы ты оставалась рядом со мной.

— Мы в беде?

— Вовсе нет! Я просто не хочу, чтобы ты бродила по улицам. Слишком много людей там сейчас бегает, и тебя могут обидеть.

Пол ее кабинета был усеян газетами.

— Теперь, когда императора больше нет, — начала я, — мы тоже пострадаем? Наш дом закроют?

— Иди сюда, — она обняла меня. — Это конец династии. К нам он почти не имеет отношения. Но китайцы сейчас в большом волнении. Они скоро успокоятся.

К третьему дню по улицам уже можно было пройти, и мать захотела навестить некоторых своих клиентов, чтобы уговорить их вернуться в дом. Треснувшее Яйцо сказал, что иностранке сейчас опасно показываться за пределами дома. Пьяные патриоты бродили по улицам с ножницами в руках и срезали косы у каждого, у кого они еще остались, а также обрезали волосы у светлокожих женщин — просто для смеха. Но моя мать никогда не была трусихой. Она надела тяжелое меховое пальто, вызвала экипаж и взяла для себя и Золотой Голубки крокетные молотки, чтобы ударить по голове любого, кто приблизится к ним с ухмылкой и ножницами в руках.

Клиенты после отречения императора от престола не посещали дом уже неделю. Мать посылала к ним слуг с запиской, в которой сообщалось, что она сняла с дверей табличку, где было написано по-английски «Тайный нефритовый путь». Но они все еще не торопились вернуться. Слишком хорошо было известно, что «Дом Лулу Мими» — это и есть «Тайный нефритовый путь». Западные клиенты не хотели показываться на улице, а китайцы не хотели, чтобы кто-то узнал, что они ведут дела с иностранцами.

В воскресенье, восемнадцатого числа, наступил китайский Новый год, возродив утихший было шум предыдущей недели. На этот раз шум был намного громче: город наполнила какофония фейерверков, гонгов, барабанов и песнопений. Когда в небо взвились петарды, мать перестала говорить, сжала зубы и вздрагивала каждый раз, когда раздавались очередные взрывы. Она рявкала на всех, кто к ней обращался, даже на Золотую Голубку. Мать очень злилась на глупый страх, из-за которого клиенты забросили ее дом. Но они стали постепенно возвращаться: в первую ночь их было пятеро, следующей ночью — уже дюжина, и в основном это были китайские клиенты, которым их любимые куртизанки написали письма, полные тревоги и тоски. Но ни у кого из них не было фривольного настроения. В салоне китайцы сидели отдельно от иностранцев. Они мрачно рассуждали о том, что может случиться с международной торговлей из-за антизападнических протестов. Один из них проворчал:

— Я слышал, что многие из студенческих главарей получили образование в Соединенных Штатах. Империя Цин предоставила им эти проклятые стипендии, и теперь они вернулись со знанием, как устраивать революции.

Мать плыла по салону, излучая уверенность, которой у нее и в помине не было еще час назад, когда она читала газеты. Она улыбнулась и заверила его:

— Я точно знаю из очень надежного, высокопоставленного источника, что новая Республика использует антизападную риторику как временную меру для сплочения нации. Подумайте о том, что чиновники, работавшие на империю Цин, сохранили свои посты и в новой Республике. Об этом уже заявили официально. Так что у нас все еще есть там друзья. И кроме того, с чего бы новой Республике изгонять из страны иностранный бизнес? Зачем рубить себе руки и закрывать для себя горшок с золотом, к которому они так пристрастились? Все это скоро закончится. Такое уже было. Посмотрите на историю прошлых подобных возмущений. Торговля с Западом потом всегда возобновлялась, и в еще больших объемах и с большими прибылями, нежели раньше. Вскоре все утрясется. Но к новым временам нужно будет приспособиться, а для этого потребуются бесстрашие и дальновидность.

Несколько мужчин одобрительно закивали. Но большинство смотрели на нее с недоверием.

— Посчитайте, сколько денег иностранный бизнес приносит в Китай, — продолжила мама. — Как новое правительство может быть настолько жестоко с нами? Могу предсказать, что после некоторой задержки наших богатых кораблей они вскоре примут нас назад на еще более благоприятных условиях и тарифах. Если они собираются уничтожить имперских военачальников, на это им понадобятся деньги. Наши деньги.

Одобрительный гул стал более громким. Мать пыталась настроить всех на такой же жизнерадостный лад.

— Те, кто останется, смогут подобрать на улицах все золото, что сомневающиеся Томасы оставили за собой после бегства. И оно будет повсюду, только подходи и бери. Это время возможностей, в нем нет места для страха и бесполезных сомнений. Джентльмены, пора строить планы на более состоятельное будущее. Путь к нему уже вымощен. Да здравствует Новая Республика!

Однако дела шли все так же плохо. Золото на улицах лежало там, где никто не отваживался его поднять.

На следующий день мать прекратила все попытки оживить свой бизнес. Перед тем как мы уже собирались отправиться в ресторан на отложенный обед в честь дня моего рождения, матери пришло письмо. Когда я дошла до двери ее комнаты, я услышала возмущенный голос матери. Я осмотрелась, но никого не увидела. Она говорила сама с собой. Когда я была помладше, меня это сильно пугало. Но после подобных ее разговоров никогда не происходило ничего страшного. Они походили на выбивание ковра: она просто выплескивала гнев. Очищалась от него, а потом все внутри нее снова успокаивалось.

— Будь проклято твое мерзкое сердце! — ругалась она. — Трус!

Я думала, что ее гнев связан с тем, что случилось с императором.

— Мама, — мягко произнесла я.

Она замерла, а потом повернулась ко мне, прижимая к груди письмо. Оно было написано буквами, а не иероглифами.

— Вайолет, дорогая, мы не сможем сейчас пообедать. Кое-что случилось.

Она не сказала про письмо, но я поняла, что причина именно в нем. То же самое случилось на мой восьмой день рождения. Однако сейчас я не разозлилась, только забеспокоилась. Я была уверена: ей снова пришло письмо от моего отца. Последнее, которое она получила шесть лет назад, сообщало о его недавней смерти, вот почему я знала, что все шесть лет до этого он был жив, хотя мать утверждала, что его не существует. Когда бы я ни заговорила об отце, она обрывала меня одной и той же фразой: «Я ведь уже говорила тебе, он умер, и от того, что ты будешь спрашивать снова и снова, ответ не изменится».

Этот вопрос всегда выводил ее из себя, но я не могла не спрашивать, потому что с тех пор ответ изменился.

— Мы сможем пообедать позже? — я знала, что она ответит, но хотела проверить, насколько уклончиво.

— Мне нужно поехать на одну встречу, — ответила она.

Но я не могла отпустить ее просто так.

— Мы собирались сегодня пообедать в честь моего дня рождения! — выразила я недовольство. — Ты всегда слишком занята, чтобы сдерживать данные мне обещания.

Вид у нее стал чуть виноватый.

— Прости, — сказала она. — Мне нужно кое-что сделать, срочное и очень важное. Завтра мы устроим с тобой особый, специальный обед. Даже с шампанским!

— Но я ведь тоже важна, — я повернулась и пошла в комнату. Мне требовалось обдумать все, что произошло: письмо, еще один отмененный праздничный обед. Кто был для нее важнее меня?

Когда я услышала, что она уехала, я пробралась в Бульвар и вошла через застекленные двери в ее комнату. Письма не было ни в ящике стола, ни под матрасом, ни в наволочке, ни в жестяной коробке с леденцами. И когда я уже готова была сдаться, я увидела уголок письма, торчащий из томика стихов на круглом столике посреди ее комнаты, где они с Золотой Голубкой сидели, когда обсуждали текущие дела. Конверт из плотной белой бумаги был адресован «мадам Лулу Мими». Это было написано по-китайски, а под иероглифами убористым аккуратным почерком было выведено по-английски: «Лукреции Минтерн». Лукреция! Я никогда не замечала, чтобы к ней так обращались. Неужели это ее настоящее имя? Письмо начиналось с имени, которое я тоже никогда не слышала при обращении к ней:

@

Моя дорогая Луция!

Я свободен от всех обязательств и наконец готов предоставить тебе то, что твое по праву.

Скоро я возвращаюсь в Шанхай. Могу ли я навестить тебя двадцать третьего после полудня?

Всегда твой,

Лу Шин

@

Кем был этот китаец, который писал к ней по-английски? Он звал ее двумя разными именами: Лукреция и Луция. И что он хотел ей вернуть?

Прежде чем я успела подробнее изучить письмо, в комнату вошла Золотая Голубка.

— Что происходит? — спросила она.

— Я ищу книгу, — быстро ответила я.

— Отдай мне его, — сказала она, потом глянула на письмо и продолжила: — Не говори матери, что ты его видела. Вообще никому не говори, иначе ты будешь об этом жалеть до конца своей жизни.

Мои подозрения подтверждались. Это письмо имело какое-то отношение к моему отцу. Я опасалась, что двадцать третьего числа моя жизнь изменится к худшему.

@@

Двадцать третьего дом гудел от новостей: после полудня ожидается какой-то гость. Я пряталась на среднем балконе, наблюдая царившую внизу суматоху. Я должна была в это время заниматься в своей комнате, а не в Бульваре, и мать строго-настрого запретила мне покидать ее, пока она сама меня не позовет. А еще она сказала, чтобы я нарядилась в зеленое платье — одно из лучших моих платьев для особенных дней. Я догадывалась, что это значит: мне предстоит встретиться с тем человеком.

Полдень миновал, медленно тянулись минуты. Я ждала, не раздастся ли объявление о госте, но ничего не было. Я пробралась в Бульвар. Если кто-нибудь меня тут застукает, я просто скажу, что искала учебник. На всякий случай я заранее положила один из них под стол. Как я и надеялась, мать находилась в своем кабинете, по другую сторону застекленных дверей. С ней была Золотая Голубка. Мать говорила резко, и слова ее звучали так же зловеще, как раскаты грома. Я слышала в ее голосе угрозу. Золотая Голубка отвечала ей мягким, успокаивающим тоном. Но сами слова сливались в неясные сочетания звуков. Я сильно рисковала, когда вошла в комнату, и почти час набиралась храбрости, чтобы прижаться ухом к стеклу.

Они говорили на английском. И чаще, чем следовало, голоса их понижались до такой степени, что я не могла разобрать слова. Но вскоре мать резко и гневно возвысила голос.

— Ублюдок! — воскликнула она. — Семейные обязательства!

— Он трус и вор, и не думаю, что тебе стоит верить его словам, — произнесла Золотая Голубка. — Если ты встретишься с ним, он снова разобьет тебе сердце.

— У нас в доме есть пистолет? Я ему яйца отстрелю! Не смейся! Я так и сделаю!

Обрывки подслушанных фраз еще больше меня смутили.

День клонился к закату, и я уже слышала голоса служанок, требующих горячей воды. Слуга постучал в дверь матери и объявил, что прибыл посетитель и он дожидается ее в вестибюле. Мать еще десять минут пробыла в комнате. Когда она вышла, я всего на дюйм приоткрыла застекленные окна и чуть раздвинула гардины, оставив небольшую щель. Затем снова спряталась на среднем балконе над большим залом.

Мать спустилась на несколько ступенек, потом кивнула Маленькому Утенку, стоявшему рядом с бархатными портьерами.

Маленький Утенок отодвинул портьеру и объявил:

— Господин Лу Шин прибыл, чтобы встретиться с мадам Лулу Мими.

То же имя, которым было подписано письмо. Когда он вошел в зал, я затаила дыхание. Скоро я узнаю, тот ли он, кем я его считаю.

На вид он казался вполне современным джентльменом, с явными признаками высокого происхождения — держался он с достоинством и в то же время непринужденно. Его темный костюм отличался прекрасным покроем, а блики на тщательно отполированных туфлях можно было заметить даже с балкона. Густые волосы были аккуратно подстрижены и приглажены помадой. Я не могла хорошенько разглядеть его лицо, но мне показалось, что он старше матери — не слишком молод, но и не стар. Через руку он перекинул длинное зимнее пальто, а на него положил шляпу. Их быстро унес один из слуг.

Мистер Лу небрежным взглядом окинул комнату, но без того изумления, которое обычно читалось на лицах тех, кто в первый раз посещал дом матери. Западный стиль стал нормой во многих первоклассных цветочных домах и даже в резиденциях богачей. Но наш дом украшали предметы, которых нельзя было найти больше нигде: шокирующие картины, роскошные диваны с обивкой из тигровой шкуры, реалистичная скульптура феникса, стоящая рядом с гигантской пальмой, которая доходила до потолка. Мужчина только чуть улыбнулся, будто ничто его не удивляло.

Рядом со мной тихо присела на корточки Пышное Облако.

— Кто это? — шепотом спросила она. Я сказала ей, чтобы она уходила, но она не двинулась с места. Мне не терпелось узнать, кто этот человек, и не хотелось, чтобы в эту минуту Пышное Облако сидела рядом.

Мать не спеша спустилась по лестнице. Она выбрала для этого случая странное платье. Я никогда его раньше не видела, должно быть, она купила его вчера. Платье, без сомнения, было сшито по последней моде — других мать не носила, — но его покрой не подходил к маминой обычной привычке порхать по дому. Шерстяное платье сиренево-синего цвета туго обтягивало ее полную грудь и бедра. Юбка была стянута на талии и коленях, из-за чего она могла идти только медленным, царственным шагом. Мужчина терпеливо ждал ее, не сводя с нее взгляда. Она не стала приветствовать его так же радушно, как других мужчин. Мать что-то сказала ему ровным тоном, но голос ее дрожал. Я не смогла разобрать слов. Он слегка поклонился — поклон не был ни в западном стиле, ни в китайском, — а потом медленно выпрямился, серьезно посмотрел на нее, и она резко отвернулась и медленно поплыла к лестнице. Он последовал за ней. Даже на таком расстоянии я видела, как изменилось ее лицо: у него было то выражение, которое мать не терпела у своих куртизанок — подбородок надменно вздернут, полуприкрытые веками глаза смотрят свысока, с презрением. Мужчина же вел себя так, будто не заметил, что он нежеланный гость. Или, возможно, он ожидал подобный прием и был к нему готов.

— А-ах! — произнесла Пышное Облако. — Какой воспитанный! Да к тому же еще и богатый.

Я бросила на нее раздраженный взгляд, призывая ее замолчать, а она, будучи на семь лет старше, ответила мне кислой гримасой.

Хотя я не могла хорошо разглядеть мужчину, я почувствовала в чертах его лица что-то знакомое и чуть не упала в обморок от волнения. Неужели это мой отец?!

Когда они подошли к лестнице, собираясь по ней подняться, я незаметно покинула балкон, шмыгнула в Бульвар и спряталась под кроватью. Мне пришлось просидеть там еще пятнадцать минут, пока закат не сменился ночной тьмой, благодаря которой меня теперь невозможно было заметить в узкую щель между портьерами. Плитки пола были очень холодными, и я пожалела, что, перед тем как спрятаться, не завернулась в одеяло. Я услышала, как открылась дверь кабинета, а затем раздались голоса матери и Золотой Голубки, которая спрашивала, какие подать напитки и закуски. Обычно, в зависимости от гостя, подавали либо фрукты, либо английское сдобное печенье и чай. Мать сказала, что ничего не нужно. Я была поражена ее грубостью.

— Я прошу прощения за опоздание, — произнес мужчина. Он говорил как англичанин. — Толпы рушат стены Старого города, и дороги перекрыты. Пришлось оставить экипаж и идти пешком — я знал, что ты меня ждешь. Только до авеню Поля Брюна я добирался почти три часа.

Мать не выразила ни малейшей благодарности за то, что он претерпел столько трудностей на пути к ней. Они прошли в другой конец комнаты. И пусть даже двери были приоткрыты, они говорили слишком тихо, чтобы я могла что-то расслышать. У него был спокойный, низкий голос. Мать отвечала ему кратко и резко. Время от времени она поднимала голос, выдавая громкие комментарии:

— Очень сомневаюсь!

— Я их не получала!

— Он не вернулся!

Неожиданно она закричала:

— Почему же ты сейчас захотел ее видеть?! Сколько прошло времени, пока ты решил о ней вспомнить? Ты не послал ей ни единого слова, ни единого доллара! Тебе было наплевать, если бы мы с ней умерли от голода.

Я поняла, что она говорит обо мне. Он никогда не спрашивал обо мне, никогда не любил меня. Ублюдок! Я сразу его возненавидела.

Он быстро проговорил что-то, но слов я не разобрала. Казалось, он был в ярости. Затем он произнес громче и четче:

— Я был опустошен, измучен. Но из-за них это стало невозможным.

— Трус! Жалкий трус! — выкрикнула мать.

— Он работал в Министерстве иностранных дел…

— О да, обязательства перед семьей! Традиции! Долг! Предки и жертвоприношения! Восхитительно! — ее голос раздавался рядом с дверью.

— После стольких лет жизни в Китае, — начал он, — неужели ты еще не понимаешь, насколько здесь сильна семья? На наших плечах лежит вес десяти тысяч могильных камней, и отец использовал его против меня.

— Я очень хорошо это понимаю. Я встречала многих мужчин, кто по натуре похож на тебя, как и следовало ожидать. Желание и долг, которые они одинаково легко предают. Эти предсказуемые мужчины сделали меня очень успешной женщиной.

— Луция… — грустно произнес он.

— Не называй меня так!

— Прошу, выслушай меня.

Я слышала, как открылась дверь кабинета и раздался голос Золотой Голубки.

— Извините, — произнесла она по-китайски. — Возникли неожиданные обстоятельства.

Лу Шин начал представляться ей на китайском, но Золотая Голубка оборвала его.

— Мы уже встречались, — резко бросила она. — Мне очень хорошо известно, кто ты такой и что ты сделал! — Она продолжила более спокойным тоном, обращаясь к матери: — Мне нужно с тобой поговорить. Дело касается Вайолет.

— Значит, она здесь! — радостно воскликнул мужчина, — Прошу тебя, позволь мне ее увидеть!

— Я не позволю тебе этого сделать до самой твоей смерти, — отрезала мать.

Я все еще была страшно зла на него, но обрадовалась, что он хочет меня видеть. Если он придет ко мне, я его отвергну! В комнате стало достаточно темно, чтобы я смогла подойти к застекленным дверям: мне хотелось видеть выражение его лица. Я уже почти выбралась из-под кровати, когда услышала, что мать и Золотая Голубка закрыли дверь кабинета и вышли в коридор. Неожиданно дверь в Бульвар распахнулась, и я быстро спряталась под кровать, прижалась к стене и затаила дыхание.

— Слишком жестоко было оставлять тебя с ним наедине, — тихо произнесла Золотая Голубка на английском. — Я должна была прийти.

— Я лучше справлюсь со всем этим сама.

— Если я буду тебе нужна, просто позвони в колокольчик для чая. Я буду ждать здесь, в Бульваре.

Сердце у меня сжалось от страха — скоро я превращусь в холодный труп.

— В этом нет нужды, — сказала мать. — Лучше поужинай с остальными.

— По крайней мере, разреши мне послать к тебе служанку, чтобы она принесла чай.

— Да, это было бы неплохо. У меня пересохло горло.

Они ушли. Я глубоко вздохнула.

Было слышно, как пришла служанка, зазвенели чашки, прозвучали обычные вежливые слова. Я осторожно, дрожа от холода и волнения, выбралась из-под кровати, растерла руки, а потом взяла одеяло и завернулась в него. Когда зубы перестали выбивать дробь, я подошла к застекленным дверям и посмотрела в щель между портьерами.

По знакомым чертам я сразу поняла, что этот мужчина — мой отец: у нас были похожие глаза, форма рта и лица. На меня удушливой волной нахлынула обреченность, от которой замутило. Итак, я была наполовину китаянкой. Я всегда это знала, но цеплялась за неопределенность, предпочитая думать о лучшем. Вне этого дома я не буду принадлежать ни к одному миру. Меня охватило еще одно чувство: странный триумф от того, что я все-таки была права — мама всегда мне лгала. Мой отец существует. Мучивший меня вопрос получил ужасный ответ. Но почему мать его ненавидела так, что не хотела видеть все эти годы? Почему она предпочитала говорить, что он умер? Я ведь спрашивала у нее, любил ли он меня, и она говорила, что да. А сейчас она заявляет, что нет.

Мистер Лу положил ладонь на плечо матери, а она сбила ее резким ударом и закричала:

— Где он?! Скажи, а затем убирайся прочь!

Кто такой «он»?!

Мужчина попытался снова дотронуться до ее руки, но она дала ему пощечину, затем стала колотить руками по его плечам и разрыдалась. Он не отодвинулся, а просто стоял странно неподвижно, будто деревянный солдат, позволяя ей делать все, что она пожелает.

Теперь она казалась больше растерянной, чем злой, и это меня напугало: я никогда не видела ее такой. Чье местонахождение было для нее настолько важным?

Наконец она остановилась и сказала надломленным голосом:

— Где он? Что они сделали с моим сыном? Он умер?

Я прижала ладонь ко рту, чтобы заглушить вскрик. У нее был сын, и она любила его так сильно, что даже плакала о нем!

— Он жив и здоров, — мужчина помедлил, — И он ничего обо всем этом не знает.

— Он ничего не знает обо мне, — добавила мать ровным тоном.

Она прошла в другой конец комнаты и снова заплакала. Плечи ее тяжело вздрагивали. Он подошел к ней, но она жестом остановила его. Я никогда не видела, чтобы мама так долго плакала. Она рыдала так горько, будто только что пережила огромную потерю, хотя на самом деле она только что узнала, что никого не потеряла.

— Они отняли его у меня, — сказал он наконец. — Приказ отдал мой отец, и они не говорили мне, куда его увезли. Они спрятали его и сказали, что никогда не позволят мне его увидеть, если я сделаю хоть что-то, что навредит репутации отца. Как я мог отправиться к тебе? Ты бы стала бороться за него. Ты и раньше боролась, и они

знали, что ты продолжишь. С их точки зрения, ты совсем не уважала наши традиции. Ты не понимала их позицию, важность репутации. Я не мог даже ничего тебе сказать: одно только это действие привело бы к тому, что я никогда не увидел бы сына. Ты права, я был трусом. Я не боролся так, как боролась бы ты. И что еще хуже, я предал тебя и придумал оправдание для своих действий. Я сказал себе, что если подчинюсь их воле, у тебя вскоре появится возможность вернуть себе сына. Но я знал, что это неправда. Вместо этого я убил твое доверие и чистоту сердца, и меня это непрестанно мучило. Каждый день я просыпался с мыслью о том, что сделал с тобой. Я могу показать тебе свои дневники. Последние двенадцать лет каждый день я писал в самом начале одну и ту же фразу: «Чтобы спастись самому, я уничтожил другого, и таким образом уничтожил самого себя».

— Одну и ту же фразу, — повторила мать ровным голосом.

— Я писал и многое другое.

Она вернулась на диван и села на него, измученная, глядя отсутствующим взглядом в пространство.

— Почему ты наконец решился мне рассказать? Почему сейчас, а не раньше?

— Мой отец умер.

Она вздрогнула:

— Не сказала бы, что буду по нему скорбеть.

— В день отречения его хватил удар, после него он продержался всего шесть дней. Я написал тебе на следующий день после его смерти. Я почувствовал, что препятствие этому исчезло. Но я хочу тебя предупредить: у моей матери железная воля, сравнимая с волей отца. Своей он пользовался, чтобы завладеть тем, что желал. Мать же все силы отдаст, чтобы защитить семью. Наш сын — не только ее внук. Он — следующее поколение, которое понесет в будущее все накопленное со времени основания нашей династии. Возможно, ты не уважаешь наши семейные традиции, но ты должна понимать их достаточно хорошо, чтобы представлять последствия.

Лу Шин отдал матери конверт.

— Я написал здесь все, что, как я считаю, ты захотела бы узнать.

Она приложила нож для писем к конверту, но руки у нее так тряслись, что она выронила письмо. Лу Шин поднял его и вскрыл. Она вытащила из него фотографию, и я вытянулась на цыпочки, чтобы хоть краем глаза увидеть ее.

— Где в нем мои черты? — спросила мать. — Это и правда Тедди? Или ты снова играешь со мной? Если так, то я застрелю тебя…

Он что-то прошептал и показал на фотографию. Страдальческое выражение на ее лице сменилось улыбкой.

— Какой он серьезный… Неужели я именно так и выгляжу? Он больше напоминает тебя. Выглядит совсем как китаец.

— Ему уже двенадцать лет, — произнес Лу Шин. — Счастливый мальчик. И избалованный, даже чересчур. Бабушка относится к нему так, будто он — император.

Голоса их понизились до нежного шепота. Он положил ладонь ей на руку, и на этот раз она не оттолкнула его, только посмотрела с болью в глазах. Он погладил ее по щеке, и она упала в его объятия и разрыдалась, а он нежно обнял ее.

Я отвернулась и плюхнулась на пол, уставившись в угольно-черную пустоту, наполненную всевозможными страхами. Все так быстро изменилось. У нее есть сын, которого она любит больше, чем когда-либо любила меня. Я снова и снова прокручивала в голове все, что она сказала. У меня появлялись всё новые вопросы, и каждый из них беспокоил еще больше, чем предыдущий. Я почувствовала, что мне становится дурно. Ее сын тоже был смешанных кровей, однако выглядел как китаец. А этот мужчина, мой отец, от которого мне достались глаза и щеки, даже не потрудился ввести меня в свою семью. Он никогда меня не любил.

Я услышала в кабинете шелест и снова повернулась к щели между портьерами. Мать уже гасила лампы, и я ничего не могла разглядеть. Дверь кабинета закрылась, а секунду спустя я услышала, как открывается и закрывается дверь спальни. Лу Шин и фотография Тедди тоже отправились с ней в спальню? Я почувствовала себя покинутой, оставленной наедине с мучившими меня вопросами. Мне хотелось оказаться в своей комнате, чтобы оплакать себя. Я потеряла свое место в мире. Для матери я была всего лишь второй по значимости, а для Лу Шина — ненужной помехой. Но я не могла покинуть комнату, пока по коридору и залу сновали слуги. Если Золотая Голубка увидит, что я отсюда выбираюсь, она потребует ответа, что я там делала. А я не хотела ни с кем говорить о том, что сейчас чувствовала. Я легла на постель и завернулась в одеяло. Мне придется ждать до начала вечернего приема, когда все спустятся в гранд-салон. И прямо с этой минуты я начала усиленно жалеть себя.

Через несколько часов меня разбудил отдаленный скрип открывающейся двери. Я подбежала к окну и посмотрела сквозь оконный переплет. Небо было темно-серым, значит, скоро рассвет. Я услышала, как открылась и закрылась дверь кабинета, и подошла к застекленным дверям. Мужчина стоял ко мне спиной, а лицо матери я видела у него за плечом. Он нежно что-то ей нашептывал. Она отвечала высоким, девичьим голосом. Сердце у меня заныло от тоски. Для других у матери было столько чувств, столько нежности и счастья. Лу подался к ней, она склонила голову, и он поцеловал ее в лоб. Он приподнял ее лицо и произнес еще несколько нежных слов, от которых на ее лице возникла улыбка. Она казалась почти смущенной. Я никогда не знала, что она может быть такой разной, что она может испытывать боль и отчаяние, а теперь я увидела ее еще и застенчивой.

Лу Шин обнял ее, крепко прижал к груди, а когда отпустил, глаза мамы блестели от слез, и она отвернулась. Он тихо вышел из комнаты. Я снова метнулась к окну и успела увидеть, как он проходит мимо с удовлетворенным выражением на лице, что меня разозлило. Для него все закончилось хорошо.

Я вышла из комнаты, чтобы вернуться к себе. Ко мне сразу подбежала Карлотта и стала тереться о ноги. За последние семь лет она стала жирной и малоподвижной. Я подняла ее на руки и обняла. Карлотта — единственная, кому я всегда была нужна.

@@

Я не могла уснуть — или мне просто так казалось, и услышала голос матери. Она велела слуге принести сундук. Но ведь еще не было даже десяти утра. Я нашла ее в спальне — она выкладывала на кровать платья.

— О, Вайолет, как хорошо, что ты уже проснулась! — произнесла она веселым, взволнованным голосом. — Мне нужно, чтобы ты выбрала себе четыре платья — два для обеда, два для дневного времени, и подобрала к ним туфли и пальто. Еще возьми гранатовое ожерелье и золотой медальон, перьевые ручки, учебники и тетради и самые ценные вещи. Я не могу составить тебе список, поэтому думай сама, что тебе нужнее. Я уже приказала, чтобы в твою комнату принесли дорожный сундук.

— Мы собираемся сбежать?

Мать склонила голову набок — она делала так, когда гость делился с ней новаторской идеей, которую она сама считала неразумной. Потом улыбнулась.

— Мы отправляемся в Америку, в Сан-Франциско, — ответила она. — Навестим твоих бабушку и дедушку. Твой дедушка болен… Я получила телеграмму… состояние у него очень тяжелое.

Что за глупая ложь! Если бы он и правда был так болен, разве была бы она всего секунду назад такой счастливой?! Она не собирается сообщать мне настоящую причину путешествия — что мы едем навестить ее любимого сыночка, но я собиралась вытянуть из нее правду.

— Как зовут моего дедушку?

— Джон Минтерн, — ответила она без запинки, продолжая выкладывать на кровать платья.

— А моя бабушка тоже жива?

— Да… разумеется. Она и послала мне телеграмму. Харриет Минтерн.

— Мы скоро уезжаем?

— Возможно, завтра или послезавтра. Или через неделю. Все пошло кувырком, ни на кого нельзя надеяться, даже на тех, кому платишь по высшему разряду. Так что, возможно, нам не удастся отплыть на ближайшем пароходе. Очень многие иностранцы тоже хотят уехать. Возможно, нам в конце концов придется согласиться на рыболовный траулер, который идет через Северный полюс!

— Что за мужчина приходил к тебе вчера?

— У нас с ним когда-то были общие дела.

— Я знаю, что это мой отец, — сказала я слабым голосом. — Я видела его лицо, когда он поднимался по лестнице. Я на него похожа. И я знаю, почему мы отправляемся в Сан-Франциско — там живет твой сын. Я слышала, как об этом говорили слуги.

Она слушала меня в молчаливом остолбенении.

— Ты не можешь этого отрицать, — закончила я.

— Вайолет, милая моя, прости, что причинила тебе боль. Я держала это в секрете только потому, чтобы ты не думала, что нас бросили. Он забрал Тедди сразу после его рождения, и с тех пор я его больше не видела. У меня есть возможность вернуть его, и я должна ею воспользоваться, ведь это мой ребенок. Если бы тебя забрали у меня, я бы точно так же боролась за то, чтобы тебя найти.

Боролась бы за меня? Сомневаюсь.

Но потом она подошла и обняла меня.

— Ты даже не знаешь, как много для меня значишь.

В уголках ее глаз показались слезы, и этого малого проблеска чувств было достаточно, чтобы я ей поверила и успокоилась.

Хотя позже, в своей спальне, я поняла, что мама ни слова не сказала о чувствах Лу Шина ко мне. Я его ненавидела. Я никогда не смогла бы назвать его отцом.

Остаток утра и весь день до вечера, пока мы собирали вещи в сундуки, она рассказывала мне о нашем новом доме в Сан-Франциско. До этого дня я не слишком-то задумывалась о прошлом матери. Когда-то она жила в Сан-Франциско, и это все, что я знала. И теперь я слушала ее рассказ, будто сказку, и гнев постепенно превращался в волнение. Я представляла себе Тихий океан: его прозрачные голубые воды с серебристыми рыбками, мелькающими сквозь волны, и китов, выпускающих в небо фонтаны. Мама сказала, что мой дедушка был специалистом в области истории искусств, профессором, и я представила себе благородного джентльмена с белыми волосами, стоящего перед мольбертом. Еще мама рассказала, что бабушка была ученым, изучала насекомых — вроде тех, что застыли в тех кусках янтаря, которые я пыталась разбить. Я представила себе комнату с каплями янтаря, свисающими с потолка, и женщину, которая смотрит на них через увеличительное стекло. И пока мама говорила — речь у нее теперь текла легко и непринужденно, — я будто наяву представила себе Сан-Франциско, его пологие холмы рядом с морем. Я представила, как забираюсь на возвышенность и смотрю с нее на залив и острова в нем, как поднимаюсь по крутым тротуарам, по обеим сторонам которых возвышаются дома в западном стиле вроде тех, что я видела во французской концессии,[14] в которых жили люди всех классов и наций.

— Мама, а в Сан-Франциско есть китайцы?

— Да, и довольно много. Хотя в основном это слуги и простые работяги, служащие прачечных и всё в таком духе.

Она подошла к гардеробу и задумалась, какие из вечерних туалетов взять с собой. Она выбрала два платья, потом вернула их на место и взяла два других. Она достала туфли из белой лайковой кожи, потом заметила на одном из каблуков небольшую царапину и снова убрала их в гардероб.

— А там есть иностранные куртизанки, или только китайские?

Мама рассмеялась:

— Там таких людей, как мы, не называют иностранцами, если только они не китайцы или смуглые итальянцы.

Я почувствовала себя униженной. Здесь по нашему внешнему виду мы считались иностранцами. Холодок пробежал по моим венам. А вдруг в Сан-Франциско я буду выглядеть как иностранка из Китая? Если люди узнают, что Тедди — мой брат, они узнают, что и в моих жилах течет китайская кровь.

— Мама, а люди будут хорошо ко мне относиться, если узнают, что я наполовину китаянка?

— Никто даже не подумает, что ты наполовину китаянка.

— Но если они узнают, они будут меня избегать?

— Никто не узнает.

Меня очень беспокоило, что она так уверена в том, чего нельзя сказать определенно. И мне придется вести себя так же уверенно, чтобы сохранить в секрете, что ее дочь — наполовину китаянка. Вот только я постоянно буду тревожиться, что меня раскроют. А она останется такой же беззаботной.

— Мы будем жить в прекрасном доме, — продолжила мама.

Я никогда не видела ее такой нежной, такой счастливой. Она даже помолодела, будто стала совсем другим человеком. Золотая Голубка говорила, что когда в женщину вселяется лисица-оборотень, это заметно по ее глазам: они слишком ярко сияют. И сейчас глаза матери и вправду сияли. Она перестала быть похожей на себя с тех пор, как встретилась с мистером Лу.

— Мой дедушка построил дом прямо перед моим рождением, — говорила мама. — Он не такой большой, как этот дом, — продолжила она, — но и не такой холодный и шумный. Он построен из дерева, и он такой прочный, что даже после сильного землетрясения, когда город почти разрушился, дом остался на месте. Его архитектура сильно отличается от той, что ты видела во французской и британской концессиях. Во-первых, он более уютный, безо всех этих высоких крепостных стен и привратников. В Сан-Франциско нам не нужно будет защищать наше уединение — у нас оно просто будет. Все, что нам понадобится, — изгородь перед домом и низкая железная калитка. Хотя вокруг дома будет ограда, она потребуется только для того, чтобы поддерживать решетки для вьющихся цветов и не пускать во двор бродячих собак. У нас есть маленькая лужайка, похожая на травяной ковер по обе стороны от дорожки, ведущей к дому. Вдоль ограды тянутся кусты рододендрона. А с другой стороны ограды растут стебли агапантуса, душистые розы, лилейники и, разумеется, фиалки. Я посадила их сама, и кроме обычного сорта там растут и душистые фиалки с замечательным ароматом: когда-то я пользовалась духами с таким же запахом, их привезли из Франции. У меня было много вещей такого цвета, и я любила конфеты из душистых фиалок, посыпанные сахаром. Это мои любимые цветы, твои тезки, милая моя Вайолет. Моя мать называла их сорняками.

— Это тоже были ее любимые цветы?

— Она их презирала и говорила, что я ухаживаю за сорной травой, — мать рассмеялась, по всей видимости, не заметив моего смятения, — Войдя в дом, ты окажешься в вестибюле. С одной его стороны идет лестница — как у нас в доме, только немного меньше. А с другой стороны — портьера карамельного цвета на медной гардине, но не такая широкая, как у нас. Если ты пройдешь за портьеру, попадешь в гостиную. Скорее всего, мебель там все та же, старинная, оставшаяся еще со времен моей бабушки. А через большую дверь можно попасть в столовую…

— А где я буду спать?

— У тебя будет прекрасная большая спальня на втором этаже, с ярко-желтыми стенами. Когда-то это была моя комната.

Ее комната! Я была так счастлива, что мне хотелось кричать! Но я старалась не выдавать своих чувств.

— Рядом с большими окнами стоит высокая кровать. А совсем близко от дома растет старый дуб. Можно открыть окно и представить себе, что ты сойка, укрывшаяся в ветвях, — это такие шумные птицы. Они запрыгивали ко мне за орешками. Но там много и других птиц: цапли, ястребы, поющие малиновки. Ты можешь найти их в книгах по орнитологии, которые есть у моей матери. Отец твоей бабушки был ботаником и иллюстратором-натуралистом. А еще у меня есть коллекция кукол, и совсем не таких, каких ты возила в коляске. Они искусно раскрашены. И по всему дому от пола до потолка целые стены из книг — тебе их на всю жизнь хватит, даже если ты будешь читать по две книги в день. Можно взять с собой книгу наверх, в круглую башенку, и почитать там. Когда я была маленькой, я украсила ее цветными платками, разложила там подушки и персидские ковры, чтобы она стала похожа на сераль. И назвала ее «Дворец паши». Или можно посмотреть в окно через подзорную трубу и отчетливо разглядеть набережную, залив и острова — их там несколько — и даже пересчитать шхуны и рыболовные суда…

Она продолжала рассказывать, погрузившись в воспоминания. В своем воображении я видела ее дом, и он все больше обретал цвета и жизнь. Меня ослепила мысль о комнате, стены в которой от пола до потолка заставлены книгами, и о спальне, где рядом с окном растет старый дуб.

Тем временем мать начала вытаскивать из открытого шкафа шкатулки с украшениями. У нее было по меньшей мере по десятку ожерелий, браслетов, брошей и заколок — подарки, полученные за прошедшие годы. Она продала большую часть украшений и сохранила только те, что больше всего ей понравились, самые ценные. Все шкатулки она сложила в свой саквояж. Неужели мы больше не вернемся сюда?

— Когда ты найдешь Тедди, мы вернемся в Шанхай?

Снова неловкая пауза.

— Не знаю. Я не могу предсказывать будущее. Шанхай очень изменился.

Мне в голову пришла ужасная мысль:

— Мама, а Карлотта тоже отправится с нами?

Мама сразу с преувеличенным вниманием повернулась к коробкам со шляпами, поэтому я поняла, каким будет ответ.

— Я без нее никуда не поеду!

— Ты останешься ради какой-то кошки?

— Я отказываюсь ехать, если не смогу взять ее с собой.

— Ладно тебе, Вайолет. Ты откажешься от своего будущего ради кошки?

— Да. Я уже почти взрослая и сама могу решать, что для меня лучше, — поспешно добавила я.

Выражение ее лица стало жестким:

— Хорошо. Если хочешь, оставайся.

Я оказалась в тупике.

— Как ты можешь заставлять меня выбирать? — спросила я осипшим голосом. — Карлотта для меня как ребенок. Она значит для меня столько же, сколько для тебя — Тедди. Я не могу бросить ее! Я не могу ее предать. Она мне доверяет!

— Я не прошу тебя выбирать, Вайолет. Выбора у тебя нет. Мы должны уехать, а Карлотта не может отправиться с нами. Мы не можем изменить корабельные правила. Вместо этого подумай о том, что мы можем и вернуться. Как только мы окажемся в Сан-Франциско, мне легче будет понять, что делать дальше. Но не раньше этого времени…

Она продолжала объяснять, но меня уже захлестнула печаль. В горле застрял ком. Я не могла объяснить Карлотте, почему мне нужно уехать.

— Пока нас не будет, — голос матери едва пробивался сквозь мою завесу печали, — о ней позаботится Золотая Голубка.

— Золотая Голубка ее боится. Никто не любит Карлотту.

— Дочка служанки Снежного Облака — Маленький Океан очень ее любит. Она будет счастлива, если сможет заботиться о ней, пока нас нет, особенно если мы выделим ей на это немного денег.

Да, это правда. Но опасения у меня оставались. Что, если Карлотта полюбит ту маленькую девочку больше, чем меня? Она может совсем меня забыть, и даже если я когда-нибудь вернусь, ей будет уже все равно. Я совсем упала духом.

И хотя мать велела мне выбрать всего четыре платья, себе она решила позволить значительно больше. Она решила, что те два багажных сундука, что у нее есть, недостаточно вместительные и крышка у них округлая, из-за чего их нельзя поставить друг на друга, а это ограничивает объем вещей, которые она может взять с собой. И они были очень старые, еще с тех времен, когда мама приехала из Сан-Франциско. Она позвала Золотую Голубку и поручила ей купить четыре новых багажных сундука, более вместительных.

— Мистер Малакар в прошлом месяце рассказывал, что контрабандой провез из Франции в Бомбей большую партию сундуков «Луи Вюиттон». Они с плоским верхом, как и нужно. Мне также понадобятся две багажные сумки меньшего размера. И скажи ему, чтобы даже не думал подсунуть мне подделку…

Мать бросила выбранные платья на кровать. Их оказалось так много, что стало ясно: она собиралась посещать балы сразу после прибытия. Но потом она позвала Золотую Голубку и попросила ее сказать честно, какие платья ей больше идут: оттеняют цвет глаз, фигуру волосы цвета красного дерева, каким нарядам могут позавидовать американки, а какие могут навести их на мысль, что она распутная женщина.

Золотая Голубка забраковала все ее наряды:

— Ты создала эти платья, чтобы шокировать мужчин и привлекать их на свою сторону. Все виденные мной американки, которые смотрели на тебя в парке, вряд ли испытывали желание восхищенно тебе аплодировать.

Тогда, вместо того чтобы выбирать, мама просто взяла большую часть своих вечерних платьев, все новые наряды и пальто, а еще шляпки. Мои же четыре платья сократились до двух — их мне предстояло носить во время путешествия. Она обещала, что в Сан-Франциско меня будет ждать множество прекрасных нарядов, и они будут гораздо лучше, чем те, что у меня уже есть. Мои любимые книжки тоже, как оказалось, не обязательно брать с собой, как и школьные учебники — им тоже в Сан-Франциско найдется замена, да и учителя у меня там будут гораздо лучше. Мне сказали, что я должна радоваться небольшим каникулам во время путешествия и возможности отдохнуть от учебы.

В мой чемодан она упаковала темно-бордовую шкатулку с моими драгоценностями, еще две шкатулки, которые она достала из выдвижного ящика, два свитка, завернутые в шелк, и еще несколько ценных вещей. Сверху она положила свою накидку из лисьего меха — полагаю, ей хотелось выглядеть романтично, когда мы будем стоять на палубе и смотреть на то, как Шанхай постепенно скрывается из виду.

Ну, по крайней мере вещи мы наконец собрали. Теперь матери оставалось только из сонма своих влиятельных поклонников найти того, кто сможет купить нам билеты до Америки. Она дала Треснувшему Яйцу дюжину писем, чтобы он доставил их адресатам.

Прошел день, потом другой, миновала неделя. Взгляд у матери стал прежним, она больше не походила на лису-оборотня и вернулась в прежнее состояние — активное и раздражительное. Она отдала Треснувшему Яйцу еще пачку писем. Две койки на корабле — все, что нам было нужно. Что в этом такого сложного? Но ответы на ее письма были одинаковыми: ее соотечественники из Америки тоже торопились покинуть Шанхай и тоже обнаружили, что кто-то успел забронировать все места на кораблях на ближайший месяц.

Пока мы ждали, я показала Маленькому Океану, как сделать для Карлотты гнездо из моих шелковых одеял. Океану было восемь лет. Она гладила Карлотту и нашептывала ей:

— Я буду твоей послушной служанкой.

Карлотта замурлыкала и перевернулась на спину. Я видела, как счастлива с ней Карлотта, и у меня защемило сердце.

После одиннадцати дней ожидания в спальню матери без предупреждения вошел Фэруэтер. Он принес хорошие вести.

@@

Я знаю, за что мама когда-то любила Фэруэтера. Он всегда мог ее развеселить. Своими шутками он излечивал ее от беспокойства, заставлял смеяться и давал возможность почувствовать себя прекрасной. Он говорил, что обожает ее за необычную внешность и манеры. Одаривал ее преувеличенно восторженными влюбленными взглядами. Он говорил ей об искренних чувствах, о том, что никогда не испытывал подобного с другими женщинами. И он сочувствовал ей во всех ее бедах. Она клала голову ему на плечо, и он просил ее плакать, пока она не избавится от ядовитого горя. Он разделял с ней возмущение, когда клиенты, которым она доверяла важную информацию, использовали ее во вред ей.

Они подружились больше девяти лет назад, и он всегда давал матери то, что ей было нужно. Они говорили о тех временах, когда она переживала предательство, потерю уверенности, когда она беспокоилась о деньгах. Он знал о ее раннем успехе, о смерти человека, который ее принял, когда она впервые приехала в Шанхай. «Помнишь, помнишь, помнишь», — говорил он ей, вытаскивая из ее памяти болезненные чувства. Так он старался ее утешить и помочь расстаться с прошлым.

Я ненавидела ту беззаботную фамильярность, с которой он обращался с матерью. Он звал ее «Лу», «Прекрасная Лулу», «Лилия» и «Глициния». В минуты ее раздражения он возвращал ей хорошее настроение, прикидываясь нашкодившим школьником или странствующим рыцарем. Он развлекал ее глупыми шутками, и она не могла сдержать смех. Он приводил ее в смущение у всех на глазах — как льстившими ей способами, так и отвратительными. Однажды на ужине он непристойно двигал губами и языком, утверждая, что у него что-то пристало к небу.

— Прекрати эти обезьяньи ужимки, — говорила она ему. Он хохотал долго и громко, потом вставал и прощался с ней, смешливо подмигивая, а после ждал ее в спальне. С ним она становилась слабой, не похожей на себя обычную. Она вела себя глупо, слишком много пила, слишком громко смеялась. Почему она становилась такой глупой?

Всем слугам в «Тайном нефритовом пути» Фэруэтер нравился, потому что он приветствовал их на шанхайском диалекте и благодарил за каждую мелочь. Они привыкли к тому, что все остальные обращаются с ними как с неодушевленными придатками к подносам с чаем. Слуги гадали, где Фэруэтер мог научиться говорить на их родном языке. От няни? От куртизанки? От богатой госпожи? Очевидно, что ему отдала свое доброе китайское сердце какая-то китаянка. Среди китайцев он получил почетный титул «иностранного сановника в китайском стиле». И хотя он очаровал всех знакомых, никто не знал о нем ничего определенного. Из какой части Соединенных Штатов он родом? Американец ли он вообще? Может быть, это преступник, бежавший из Америки? Его настоящее имя тоже не было никому известно. Он шутил, что так долго им не пользовался, что сам забыл его. Он обходился прозвищем «Фэруэтер» — «Ненадежный», его дали ему много лет назад сокурсники, когда он учился в безымянном университете, который он сам описывал как «одна из этих сокровищниц знаний».

— Куда бы я ни направился, меня преследует хорошая погода, — говорил он. — И точно так же мои дорогие друзья всегда и везде ждут меня.

В Шанхае его приглашали на все городские приемы, и он уходил с них последним, если не оставался на всю ночь. И самое странное — никто не обвинял его в том, что он не проводит ответные приемы.

Одна из куртизанок рассказала, что его популярность обеспечивается его связью с человеком, который чрезвычайно искусно подделывает бумаги всех мастей. Этот человек мог подделать все, что угодно: визы, свидетельства о рождении и браке, а также большое количество документов, заверенных официальной печатью консульства. На них он писал на китайском и английском «настоящим заверяю» или «подтверждаю», что человек, чье имя указано в бумаге, оказал на американского консула «самое благоприятное впечатление». Фэруэтер продавал их своим «лучшим китайским друзьям», как он их называл. Он так дорожил дружбой с ними, что брал с них в пять раз больше того, что сам платил переводчику, и они с радостью отдавали ему деньги. Любой житель Китая — бизнесмен, куртизанка или их мадам — мог помахать его волшебной бумагой с характеристикой о «благоприятном впечатлении» в любом суде на территории Международного сеттльмента, и звездно-полосатый флаг сразу бы вступился в защиту его или ее чести. Ни один китайский бюрократ не стал бы тратить время на спор с американской бумагой, потому что в таких судах китайцы все время проигрывали. И так как бумага действовала всего один год, Фэруэтер мог помогать своим «лучшим друзьям» на постоянной и весьма прибыльной основе.

Я единственная не поддалась его скользкому обаянию. Мне было слишком больно видеть, что мама предпочитает его общество моему. И боль позволяла мне понимать, сколько в нем фальши. Для утешения он использовал одни и те же заботливые слова, жесты и великодушные предложения помощи. Люди для него были легкой добычей. Я это понимала, потому что он и на мне пробовал свои чары, хоть и знал, что я насквозь его вижу. Он осыпал меня насмешливой лестью, превозносил красоту моих взлохмаченных волос, плохую дикцию, детские книги, которые я читала. Но я ни разу ему даже не улыбнулась. Если нужно было ему что-то сказать, я говорила резко и кратко. Мать часто ругала меня за то, что я так грубо себя с ним вела, а он просто смеялся. Выражением лица и всем своим видом я ясно давала понять, что он меня утомляет. Я вздыхала или закатывала глаза, но не показывала ему свою ярость, ведь это означало бы, что он победил. Я оставляла его подарки на столе в кабинете матери. А потом я возвращалась к столику — но, разумеется, подарки с него уже исчезали.

Вскоре после Нового года Фэруэтер и мать поссорились. От Золотой Голубки мать узнала, что до и после того, как разделить с ней постель, он делил ее с Пышным Облаком. Моя мать не претендовала на его верность, в конце концов, время от времени у нее тоже появлялись другие любовники. Но Фэруэтер был ее любимчиком, и она полагала, что ее постоянные любовники не будут забавляться с ее подчиненными в ее собственном доме. Я слышала, как Золотая Голубка рассказала матери правду, предварив ее замечанием:

— Я тебе еще девять лет назад говорила, что он выставит тебя дурой! Похоть ослепляет тебя еще до того, как ты забываешься в постели.

Золотая Голубка вытянула из своей служанки всю правду и сказала, что не пощадит мать и расскажет ей все в подробностях, чтобы она наконец выгнала Фэруэтера из своей спальни.

— В течение последнего года он доводил тебя до такого экстаза, что твои пронзительные крики заставляли служанок думать, будто ты обслуживает клиента-садиста. Остальные куртизанки, горничные, слуги — все слышали и все знали. Они видели, как он ночами бесшумно скользит по коридорам. Знаешь, чем он платил Пышному Облаку за ночи с ней? Теми деньгами, которые ты ему давала и которые он называл «пустячными расходами» и «недостаточным притоком денег».

Мать выслушала всю мерзкую правду. Я думаю, она почувствовала то, что так часто ранило меня: кто-то, кого она любила, предпочел другого человека. Я была рада, что она испытывает такую же боль. Я хотела, чтобы она знала, какие страдания она мне принесла. Я хотела, чтобы та любовь, которую она отдавала обманщику, вернулась ко мне.

Я была в Бульваре, когда Фэруэтер прибыл на экзекуцию. У меня все зудело от волнения. Мать надела строгое черное платье, будто была в трауре. Когда он вошел к ней в полдень — без сомнения, прямо из постели Пышного Облака, — он с удивлением обнаружил, что она уже не спит, а сидит в кабинете в платье, которое он счел «неподобающим». Он предложил ей помощь в том, чтобы немедленно его снять.

— Пусть твой дружок остается в штанах, — ответила мать.

Я была в восторге от того, что она выразила ему отвращение, которое я испытывала к нему с самого начала. Она уничижительно высказалась о его деловой хватке; назвала его обычным подхалимом на жалованье; сказала, что он просто паразит, который живет на невыплаченные долги. Наконец-то она разглядела его суть — суть человека, «из мелкого краника которого дешевые чары текут прямо в жадный рот Пышного Облака».

А он в свою очередь сваливал вину за свою измену с Пышным Облаком на опиумную зависимость. Только трубкой с опиумом она могла соблазнить его, больше ничем. Время, которое он с ней проводил, было таким же незабываемым, как чашка остывшего чая. Мне очень хотелось, чтобы Пышное Облако услышала его слова. Он сказал, что теперь знает, какую боль он причинил, и бросит свои дурные привычки — и опиум, и Пышное Облако. Моя мать молчала. Я ликовала. Он немного стушевался, а потом напомнил ей, что он ее любит и что она знает, что он никогда не признавался в любви никому, кроме нее.

— У нас на двоих одно сердце, и нас нельзя разлучить!

Он умолял ее заглянуть в свое сердце и увидеть, что он все еще живет в нем. Она с сомнением проворчала что-то в ответ, но я слышала по голосу, что ее воля слабеет.

А он продолжал шептать ей: «Дорогая, моя дорогая, моя любимая Лу». Он до нее дотрагивался? Мне хотелось закричать: «Этот человек снова тебя обманывает!» Он отравлял ее ядом своих чар. Мать призналась ему, как ей больно, и в голосе ее действительно слышалась мука. Она никогда никому такого не говорила. Фэруэтер продолжал нашептывать ей ласковые слова. Внезапно мать повысила голос:

— Не смей трогать мою грудь! Ублюдок, ты украл мое сердце, ты отдавал мои вещи куртизанке в моем собственном доме! Ты выставил меня дурой, и больше я не позволю тебе это сделать!

Он снова стал признаваться ей в любви и сказал, что она вела себя гораздо мудрее, чем он сам. Но грехи его не так велики, как она думает. Это была всего лишь глупость, а не злой умысел. Он никогда и не думал променять ее любовь на материальные блага. Она единственная, кто так много дал ему, и он преисполнен благодарности, но и гордость терзает его, потому что он не сможет ни отвергнуть дар великой любви, ни отплатить ей за него в полной мере. Поэтому он не собирается требовать от нее ту сумму, которую она несколько дней назад обещала дать ему в долг.

Мать задохнулась от возмущения и выругалась. Она ни за что бы теперь не дала ему в долг даже десяти центов. Он напомнил, что она обещала, и выдал ей свою версию их разговора, когда он рассказывал ей о фабрике по производству клея, в которую он вложил деньги и которая нуждалась в новом оборудовании.

— Разве ты не помнишь? — спросил он. — Ты спросила, сколько мне нужно, и я ответил: «Две тысячи долларов», а ты сказала: «Всего-то? Так мало?»

— Как ты можешь считать подобный разговор обещанием? — спросила она. — Я никогда бы не согласилась дать деньги на одну из твоих мошеннических затей — сначала это была каучуковая плантация, а теперь фабрика клея!

— Плантация приносила неплохие доходы, — возразил он. — Пока тайфун не погубил все деревья. Но у фабрики по производству клея нет таких рисков! Если бы я знал, что ты даже не собиралась одолжить мне денег, я бы не стал беспокоить инвесторов — а некоторые из них, боюсь признаться, твои клиенты. Мы на грани разорения, и я надеюсь, они не решат, что мы потерпели неудачу отчасти по твоей вине.

Я была готова ворваться к ним через стеклянные двери, если она согласится дать ему деньги. Но вместо этого я услышала резкий ответ матери:

— Не думаю, что мне доведется еще раз встретить этих клиентов, когда я покину Шанхай. И тебя тоже. Останется только память о тебе как о бессовестном мошеннике.

Он начал грязно ругаться, используя такие сочетания слов, которые я в жизни еще не слышала. Я была счастлива.

— Да с тобой даже трахаться было скучно! — заявил он под конец.

Хлопнула дверь. Пока Фэруэтер шел по коридору, он продолжал все так же грязно ругаться, но его голос становился все тише.

Почти сразу к матери зашла Золотая Голубка. Голос матери дрожал, когда она кратко пересказывала ей то, что только что произошло.

— Ты все еще его любишь?

— Если любовь — это глупость, тогда да. Сколько раз ты предупреждала меня о нем? Почему я не могла разглядеть, что он собой представляет? Похоже, он гипнотизер, раз сумел так меня заморочить. Весь дом надо мной смеялся, и все-таки он снова вошел в эту дверь… Я не знаю… Рядом с ним я становлюсь такой слабой…

По коридорам разносился шепот сплетен. Я подслушивала их вечерами через окно своей комнаты. Слугам было жаль, что Фэруэтер покинул дом. И никто не обвинял Пышное Облако. Почему Лулу Мими больше заслуживает этого мужчину, чем она? Кроме того, Фэруэтер любил Пышное Облако и поклялся ей в верности. Она показывала всем перстень с гербовой печатью его семьи, которая приходилась родней королю Шотландии. По общему мнению слуг-мужчин, женщина не может управлять мужской верностью или порывами его естества. Пышное Облако сама покинула дом, не дожидаясь, пока мать ее выгонит, и забрала с собой «прощальные подарки» — мебель и лампы из своей комнаты, которые ей не принадлежали.

Тогда я решила, что мы покончили с этим мошенником-сердцеедом. Но вскоре после того, как мама решила покинуть Шанхай, в ее кабинете снова появился Фэруэтер. Мать велела мне пойти в свою комнату и заниматься уроками. Я метнулась в Бульвар и прижалась ухом к дверям. Срывающимся тоном он выразил всю свою грусть по поводу ее отъезда. Он будет горевать о том, что потерял ее — редкую драгоценность, которую не сможет ему заменить ни одна женщина, любимую, которую он обожал бы даже в нищете и старости. Ему ничего не нужно, только сказать ей несколько слов, которые она сможет взять с собой и вспоминать в тяжелые времена. Он разрыдался, а потом ушел, наверняка не выдержав собственной плохой актерской игры.

Мать рассказала Золотой Голубке о том, что произошло. Голос у нее дрожал.

— Он соблазнял тебя? — спросила Золотая Голубка.

— Он даже не дотронулся до меня, если ты об этом.

— Но тебе этого хотелось?

Ответом ей была тишина.

— В следующий раз, когда он придет, — сказала Золотая Голубка, — я буду принимать его здесь вместе с тобой.

Им не пришлось долго ждать. Он вскоре вернулся — с темными кругами под глазами, взъерошенный и помятый.

— Я не мог спать, с тех пор как в последний раз тебя видел. Я страшно измучился, Лу. Твои слова глубоко ранили меня, и я получил по заслугам — потому что больнее всего меня ранила правда. Ты никогда не была жестокой, по крайней мере намеренно. Но твоя ненависть ко мне непереносима. Я чувствую ее здесь, и вот здесь, и здесь. Каждую ночь, каждый день, она похожа на горящие угли и острые кинжалы. Я лучше всех знаю, что тебя предал Лу Шин и что ты заслуживаешь большего. Ты заслужила лучшее, что есть во мне, — и я отдал это тебе. Да, я изменил тебе телом, но мои сердце и душа остались с тобой, они принадлежат тебе и всегда будут принадлежать тебе. Лу, дорогая, я больше ни о чем тебя не прошу — только пойми, знай, что я искренне тебя люблю. Прошу тебя, скажи, что ты мне веришь. Если нет, то жизнь для меня не имеет смысла.

Мать рассмеялась ему в лицо, и он выбежал из ее комнаты. Позже она рассказала Золотой Голубке о том, что случилось, и была очень довольна, что сумела отказать ему без ее помощи.

Он снова пришел на следующий день, свежевыбритый, элегантно одетый.

— Я покидаю Шанхай и отправляюсь в Южную Америку. Если ты уезжаешь, мне тоже незачем здесь оставаться, — голос у него был грустный, но спокойный. — Я просто пришел тебе сказать, что больше тебя не побеспокою. Могу ли я поцеловать тебя на прощание?

Он опустился на колени. Она вздохнула и протянула ему руку. Он быстро поцеловал ее, затем прижал ее ладонь к своей щеке.

— Этого мгновения хватит мне на всю жизнь. Ты знаешь, что я не мог действительно считать, что ты плохая любовница. Только ты могла вознести меня на вершины наслаждения, которые я не мог себе представить. Нам было хорошо вдвоем, правда? Я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь позабыть все эти неприятности и вспомнить те времена, когда наслаждение так изматывало нас, что мы не могли вымолвить ни единого слова. Ты помнишь? О господи, Лу, неужели ты лишишь меня этой сладостной неги? Можешь ли ты подарить мне еще одно такое же воспоминание? Это же никому не повредит, правда? Я просто хочу снова доставить тебе удовольствие, ничего больше.

Он поднял на нее взгляд, и она ничего не сказала в ответ. Он дотронулся до ее колена — она продолжала стоять в молчании. Он поднял ей юбку и поцеловал ее колено. Я знала, что будет дальше. Это было видно по ее глазам. Она снова стала глупой. Я вышла из комнаты.

Следующим утром я слышала, как Золотая Голубка отчитывает ее:

— Я вижу, что он снова забрался к тебе в душу и тело. Это видно по твоим сияющим глазам, по тому, как приподнимаются уголки губ. Ты все еще вспоминаешь о том, что он делал с тобой прошлой ночью, да? Похоже, что у этого человека магия тысячи мужчин, раз он может разжечь у тебя между ног такую похоть, которая одурманивает твой разум.

— Прошлая ночь ничего для меня не значит, — сказала мать, — Я просто вспомнила о старой привычке. Мы отдались распутному веселью, но теперь с ним покончено.

Однако через три недели Фэруэтер снова появился у нас в доме. Он завалился в гостиную со своей обычной обезьяньей ухмылкой и направился к матери с распростертыми объятиями.

— Думаю, я заслужил ваш поцелуй, мисси Минтерн, потому что я только что забронировал для вас две каюты на корабле, который отплывает через два дня! Разве это не доказательство моей любви?

Она удивленно вытаращила глаза, но не двинулась с места. Он быстро рассказал ей, что от общих деловых знакомых услышал, что ей нужна помощь. Несмотря на то что они были в ссоре, он решил, что сможет снова заслужить ее доверие и завоевать ее сердце, если даст ей то, в чем она так нуждается.

Они покинули гостиную и пошли в ее кабинет. Я быстро завершила завтрак и отправилась в Бульвар, в беспорядке раскидала по столу учебники и тетради, чтобы создать впечатление, что я занимаюсь, а потом прижалась ухом к холодному стеклу. Я слышала всю его тошнотворную речь о душевных страданиях, о бессмысленности жизни, о том, как он решил помочь ей и как жизнь для него снова обрела смысл. Он осыпал ее потоком нежных слов вместе с уже привычными стенаниями о вечной боли. А потом сменил тактику:

— Лу, дорогая моя, помнишь, как нам было хорошо той ночью, правда? Господи! Я никогда раньше не видел в тебе столько огня. Мне до сих пор становится жарко только при мысли об этом. А тебе?

Ответа не последовало. Тишина затягивалась, и я надеялась, что они там не целуются или не занимаются чем-то похуже.

— Отстань, — грубо ответила она. — Сначала я хочу узнать подробнее о твоем предложении.

Он рассмеялся:

— Хорошо. Но я не забыл о своей награде! А когда ты услышишь, что именно я для тебя нашел, возможно, ты захочешь удвоить награду! Ты готова? Две каюты на пароход, у которого всего три стоянки — в Гонконге, Хайфоне и Гонолулу. Двадцать четыре дня пути до Сан-Франциско. Каюты, конечно, не первого класса, я все-таки не Господь Бог, чтобы творить чудеса, но довольно приличные, по левому борту. Все, что мне нужно, — ваши паспорта. Не волнуйся. Я уже забронировал каюты, но мне нужно к завтрашнему дню принести и показать им паспорта, чтобы подтвердить бронирование.

— Свой паспорт я тебе отдам. Но ребенку, который путешествует с матерью, паспорт не нужен.

— Агент, который занимается бронированием кают, сказал мне, что паспорта необходимо иметь всем пассажирам — мужчинам, женщинам и детям. Если у Вайолет нет паспорта, в этом нет ничего страшного — достаточно показать в консульстве ее свидетельство о рождении, и ей быстро сделают паспорт. У нее же есть свидетельство, правда?

— Конечно! Оно лежит у меня прямо здесь.

Я слышала, как заскрипели ножки стула, как звякнул ключ, как со скрипом выдвинулся ящик стола.

— Где же оно?! — воскликнула мать.

— Когда ты в последний раз его видела?

— Оно мне еще ни разу не требовалось. Но все важные для меня документы всегда хранились тут, под замком.

Она выругалась, начала выдвигать другие ящики и с грохотом задвигать обратно.

— Успокойся, — произнес он. — Через консульство легко получить другое свидетельство.

Я не смогла расслышать, что ответила мать. Она что-то бормотала себе под нос: что-то про порядок в кабинете, что она никогда не перекладывала вещи с места на место…

— Ты сходишь с ума, Лулу, — мягко заметил Фэруэтер. — Иди сюда. Мы довольно легко можем разрешить этот вопрос.

Она снова что-то пробормотала, но все, что я смогла расслышать, — слово «украли».

— Ладно тебе, Лу, дорогая, ну рассуди сама: с чего бы кому-то красть свидетельство о рождении Вайолет? Это бессмысленно. Выбрось это из головы. Завтра же утром я могу достать ей в консульстве и сертификат, и паспорт. Какое имя вписано у нее в сертификате? Это все, что мне нужно знать.

Я слышала, как она произнесла: «Таннер», «муж» и «американец».

— Замужем? — произнес Фэруэтер. — Я знаю, что ты любила его и что вы жили вместе. Но ради Вайолет ты, очевидно, пошла на крайние меры. Впрочем, рад это слышать. Это означает, что она — американка по происхождению, законный гражданин страны. Подумать только, насколько бы все осложнилось, если бы ты внесла в свидетельство имя ее настоящего отца, китайца!

Меня уязвили его слова. Почему этот мерзкий человек так много обо мне знает?

Вечером Фэруэтер вернулся с удрученным видом. Они с матерью прошли в кабинет, а я, как обычно, спряталась на стороне Бульвара. Днем я уже позаботилась о том, чтобы чуть приоткрыть двери и оставить небольшую щель между портьерами.

— У них нет записи о рождении Вайолет, — сказал он.

— Но это невозможно. Ты уверен, что сообщил им верное имя?

Она порывисто черкнула что-то на листке бумаги и передала ему.

— Да, именно это имя я и сообщил, точно по буквам, как ты и написала. У них нет записи о рождении Вайолет и вообще нет сведений о том, что кто-то родился у Лулу Минтерн. Я тщательно все проверил.

— Как глупо… — пробормотала мать. — Мы использовали на свидетельстве о браке и о рождении мое настоящее имя, Лукреция. Я сейчас напишу.

— Лукреция! Должен признаться, это имя тебе не подходит. Что еще ты от меня скрыла? Еще одного мужа? Другие имена, по которым я могу выяснить детали твоего прошлого?

— Это абсурд! Я сейчас же отправлюсь к ним и сама добуду свидетельство.

— Лулу, дорогая, тебе нет смысла туда ехать. Скорее всего, они просто потеряли коробку с записями, и никакие сотрясания кулаками не помогут им откопать ее в архивах до твоего отъезда из Шанхая.

— Если мы не достанем ей паспорт, — сказала мать, — мы никуда не поедем. Нам просто нужно будет подождать.

Она будет ждать меня! Она любит меня! Я обрела доказательство, которого у меня не было раньше.

— Я так и думал, что ты это скажешь, поэтому у меня есть своевременное решение. Я нашел одного высокопоставленного чиновника, настоящую большую шишку, который согласился помочь. Я не могу сказать, кто это, настолько у него высокое положение. Но однажды я оказал ему услугу, которую держал ото всех в тайне в течение многих лет — неблагоразумный поступок, связанный с сыном человека, чье имя ты тоже знаешь: для многих он что-то вроде китайского небожителя. Так что мы с этой шишкой большие друзья. Он заверил меня, что может обеспечить все необходимые документы для того, чтобы Вайолет могла выехать в Штаты. Мне только требуется сказать, что я ее отец.

Я чуть не закричала от отвращения.

Мать рассмеялась:

— Как хорошо, что это неправда!

— Почему ты оскорбляешь спасителя своей дочери? Я столько сил потратил, чтобы вам помочь.

— А я все жду, когда ты мне расскажешь, как планируешь достать документы и что хочешь взамен за свое фальшивое отцовство. Я не думаю, что наша внезапная страсть той ночью окажется для тебя достаточной компенсацией.

— Возможно, мне будет достаточно еще одной такой ночи? Я не планирую получить с этого выгоду. Деньги, что мне понадобятся, пойдут только на необходимые выплаты.

— Кстати, раз уж мы решили говорить начистоту, как тебя зовут по-настоящему? Какое имя ты дашь Вайолет?

— Представь себе, моя фамилия действительно Фэруэтер. Меня зовут Артур Фэруэтер. Я сам шутил над собой, пока этого не стали делать остальные.

Мой фальшивый отец рассказал о своем плане. Мать отдаст ему деньги за аренду двух кают на корабле и компенсирует расходы на чиновника. Утром он привезет билеты и свозит меня в консульство. После обеда она отправит багаж на корабль и пораньше взойдет на борт, чтобы в их каюты не заселились незаконные пассажиры. Фэруэтер казался слишком беззаботным, слишком умелым лжецом, чтобы говорить правду. Ему нужны были деньги.

— Ты сомневаешься в том, что я смогу все это провернуть?

— Почему мне нельзя поехать в консульство, я же ее мать?

— Прости за прямоту, дорогая моя Лулу, но американское правительство не хочет показывать новым китайским властям, что оно оказывает особые услуги тем, кто содержит заведения для увеселения плоти. Все вокруг внезапно стали непримиримыми моралистами. А ты слишком известна… печально известна. Я не думаю, что мой друг-чиновник согласится подвергнуть опасности свое положение. Вайолет зарегистрируют под моим именем, и я скажу, что ее мать — моя покойная жена Камилла, да, у меня была жена, но я не хочу сейчас о ней говорить. Как только мы получим и свидетельство о рождении, и паспорт, мы вместе с Вайолет поднимемся на борт судна как счастливая семья, отец и дочь, и благополучно встретимся с тобой. Почему ты хмуришься? Разумеется, дорогая, я отправляюсь с тобой! Иначе зачем бы мне прилагать столько усилий? Неужели ты все еще не веришь в мою искреннюю любовь и в то, что я хочу быть с тобой вечно?

Последовало долгое молчание — наверное, они целовались. Почему она ему так безоговорочно верит? Неужели несколько поцелуев так быстро затуманивают ее разум? Неужели она представит этого жулика своему сыну и назовет его «любящим отцом сестры»?

— Мы с Вайолет будем в одной каюте, — наконец произнесла мать, — а ты в другой — из уважения к покойной миссис Фэруэтер и к моей «печальной известности», как ты выразился.

— Ты хочешь, чтобы я ухаживал за тобой всю дорогу до Сан-Франциско, да?

Ответа не последовало. Без сомнения, они снова целовались.

— Давай наконец покончим с этим делом, — произнесла мать. — Что я буду тебе должна за такое проявление твоей любви?

— Все очень просто. Стоимость кают, вознаграждение для чиновника и еще сумма взятки — если ему понадобится кого-то подкупить. Влияние такого рода не обходится дешево и не бывает честным. Когда ты увидишь сумму, то можешь подумать, что каюты инкрустированы золотом. Довольно приличная сумма, и ее нужно выплатить по старому стандарту: в мексиканских серебряных долларах. Потому что никто не знает, сколько продержится текущий курс.

Снова последовала тишина. Мать выругалась. Фэруэтер опять принялся объяснять все детали. Она довольно прямо спросила его, какой процент от этой суммы он возьмет себе, на что он оскорбленно вскинулся — как смеет она быть такой неблагодарной после всего, что он для нее сделал? Он не только задействовал все свои связи, но и собирался покинуть Шанхай без гроша в кармане. В течение двух недель ему должны были выплатить крупную сумму. Но ради нее он бросит и деньги, и неоплаченные счета — а из-за этого вряд ли он сможет когда-нибудь снова показаться в Шанхае. Это ли не доказательство того, как сильно он ее любит?

И снова тишина. Я очень опасалась, что она поддастся его лжи.

— Как только мы попадем на борт, — сказала она наконец, — я продемонстрирую тебе свою благодарность. Но если ты обманешь меня — моя месть будет безграничной.

На следующее утро у нас с ней вышел спор из-за этого никудышного плана. Мать уже оделась в дорожный костюм: васильково-голубую юбку с длинным жакетом. Шляпка, туфли и перчатки были из лайковой кожи кремового оттенка. Она выглядела так, будто мы готовились отправиться на скачки. Мне предстояло одеться в нелепую матроску и юбку, которые прислал Фэруэтер. Он сказал, что в этом наряде я буду выглядеть как патриотичная американка и это поможет загасить в зародыше все сомнения о моем иностранном происхождении. Я же была уверена, что он хотел нарядить меня в эти обноски, чтобы поиздеваться.

— Я ему не верю, — сказала я, пока Золотая Голубка помогала мне с одеждой. Я изложила свои аргументы. Хоть кто-нибудь справлялся в консульстве, правду ли сказал Фэруэтер? Может, мое свидетельство о рождении спокойно лежит там? И кто эта «важная шишка», с которой, как было сказано, он знаком? Единственное, из-за чего он всем этим занялся, — деньги. Как мама может быть уверена, что он не сбежит с деньгами?

— Ты и правда думаешь, что я сама не задавала ей все эти вопросы снова и снова?

Золотая Голубка выглядела раздосадованной. Но я заметила, как мечется ее взгляд, будто выискивая опасность. Она была напугана. Она сомневалась.

— Я все проверила, — ответила она быстро. — Выискивала все возможные лазейки.

Она начала так же быстро и бессвязно рассказывать о своих подозрениях. Треснувшее Яйцо послал людей проверить, настоящие ли билеты. Они оказались настоящими. Тот, кто забронировал каюты, планировал получить за это дело двойную цену — но не тройную, как сказал Фэруэтер. Обычная для него жадность. Но ее можно простить, потому что билеты он все-таки раздобыл. Золотая Голубка подтвердила мне, что паспорта действительно нужны для плавания. И она лично отправилась в консульство, чтобы узнать о том, есть ли у них записи о моем рождении и можно ли найти свидетельство. К сожалению, такую информацию они могут предоставить только американским родителям ребенка.

— С чего бы Фэруэтеру идти на такие сложности? — спросила мать и секунду спустя сама же ответила: — Он играет в свою любимую игру — дергает за ниточки, перебирает их одну за другой. Что думаешь, Золотая Голубка? Стоит мне ему доверять?

— В любви — никогда, — ответила она. — Но если он придет сюда с билетами — это признак того, что он и правда может выполнить свое обещание. Если он их не принесет, тогда Треснувшее Яйцо вернет нам твои деньги. Вместе с кусочком его носа.

— Но почему нам нужно уезжать прямо сейчас? — снова воскликнула я. — Если бы мы немного подождали, нам не пришлось бы надеяться на его помощь! Все ради Тедди! Ради Тедди мне придется притворяться, что Фэруэтер — мой отец! Ради Тедди мне нужно бросить Карлотту и пережить разрыв сердца!

— Вайолет, не нужно истерики. Мы делаем это ради всех нас.

Мама беспокойно сжимала руки в перчатках — она тоже нервничала.

— Если мы не достанем тебе документы, то решение будет неизменным: мы никуда не поедем, пока их не получим.

От одной из перчаток отлетела пуговка. Мать стянула их и бросила на стол.

— Но почему нам нужно так спешить именно сейчас? Тедди ведь все равно будет в Сан-Франциско.

Мать повернулась ко мне спиной:

— Шанхай меняется. И здесь для нас может больше не найтись места. А в Сан-Франциско мы сможем начать все заново.

Я молилась, чтобы Фэруэтер не пришел. Пусть бы он скрылся с деньгами и тем самым доказал свою гнилую натуру. Но он появился, как и обещал, ровно в девять, когда мы с Золотой Голубкой были в кабинете матери. Он сел и протянул ей конверт.

Она нахмурилась.

— Это билет только на одну каюту и одно место.

— Лулу, дорогая, ты что, все еще мне не доверяешь? Если бы у тебя были оба билета, как бы мы с моей дочерью Вайолет позже взошли на борт судна? — он вытащил другой билет из нагрудного кармана и показал ей.

— Тебе просто нужно будет постучать в дверь моей каюты, чтобы убедиться, что твой покорный слуга и твоя дочь находятся там.

Он встал и надел шляпу:

— Нам с Вайолет лучше поторопиться в консульство, иначе все мои усилия пропадут.

Все происходило слишком быстро. Я пристально посмотрела на мать. «Не разрешай ему увезти меня!» — хотелось закричать мне. Она посмотрела на меня со смирением во взгляде. Сердце у меня билось так сильно, что закружилась голова. Я подхватила на руки Карлотту, которая спала под письменным столом, и начала всхлипывать, вытирая слезы о ее пушистую шубку. Слуга унес мой саквояж.

— А обо мне ты не поплачешь? — произнесла Золотая Голубка. Но я даже не задумывалась о том, что она не едет с нами. Конечно же, она не едет. Они с матерью были как сестры, а для меня она была как родная тетя. Я подошла к ней, крепко обняла и поблагодарила за заботу. Я не могла себе представить, что больше ее не увижу. Точно не в ближайшее время, а может, и никогда.

— Ты приедешь в Сан-Франциско? — спросила я сквозь слезы.

— У меня нет никакого желания туда ехать. Так что лучше ты возвращайся в Шанхай, чтобы меня повидать.

Золотая Голубка вместе со мной и матерью спустилась по лестнице. Я так сильно прижала к себе Карлотту, что она начала вырываться. У ворот уже собрались все куртизанки и их наставницы, чтобы проводить нас. Я поблагодарила Треснувшее Яйцо за то, что он берег меня. Он улыбнулся, но в глазах у него затаилась грусть. Маленький Океан, которая любила Карлотту, тоже стояла рядом. Я прижалась лицом к шерсти Карлотты: «Прости! Прости!» — и пообещала, что всегда буду любить ее и что однажды вернусь за ней. Но в глубине души я понимала, что, скорее всего, больше никогда ее не увижу. Маленький Океан протянула руки, и Карлотта перешла к ней. Она не выказала никакого огорчения от всего происходящего, и это меня ранило. Но когда мы с матерью пошли к воротам, я услышала вопли Карлотты. Оглянувшись, я увидела, как кошка извивалась в руках девочки, пытаясь вырваться и побежать за мной. Мать обхватила меня за талию и твердо потянула вперед. Ворота открылись, и красавицы прокричали нам вслед:

— Возвращайтесь!

— Не забывайте нас!

— Не толстейте!

— Привезите мне в подарок счастливую звезду!

— Вы задержитесь ненадолго, — заверила меня мать. Но я видела, как у нее на лбу появилась беспокойная морщинка. Мать погладила меня по щеке, — Я попрошу Треснувшее Яйцо подежурить у консульства, чтобы он сразу сообщил мне, когда ты получишь паспорт. Я не взойду на борт, пока не получу от него сообщение. Ты и Фэруэтер отправитесь прямо на корабль, и мы встретимся на корме и будем стоять рядом, когда корабль отплывет.

— Мама… — начала я.

— Я не уеду, пока тебя не будет со мной рядом, — сказала она решительно. — Обещаю!

Она поцеловала меня в лоб:

— Не волнуйся.

Фэруэтер отвел меня к экипажу. Я повернулась и увидела, что мать машет мне рукой. Брови у нее все так же были нахмурены.

— В пять часов на корме корабля! — крикнула она.

Когда ее голос стих за спиной, я все еще слышала горестный вой Карлотты.

Выйдя из экипажа, я увидела ворота перед большим домом, а на них дощечку с китайскими иероглифами: «Дом спокойствия». Я огляделась по сторонам, выискивая на улице здание с американским флагом.

— Мы приехали не в то место, — сказала я Фэруэтеру.

Он удивленно посмотрел на меня и спросил кучера, по верному ли адресу мы приехали. Кучер подтвердил, что в точности выполнил указания. Фэруэтер подозвал к экипажу двух женщин, стоящих у ворот. Они, улыбаясь, с готовностью подошли к нам. Одна из них обратилась ко мне:

— На улице слишком холодно, сестренка. Давай, скорей проходи в дом, там ты сможешь согреться.

Я даже не успела ответить — женщины подхватили меня под руки и потащили вперед. Я пыталась упираться, объясняла, что мы собирались идти в американское консульство, но женщины меня не отпускали. Когда я повернулась, чтобы попросить Фэруэтера забрать меня отсюда, я увидела только клубящуюся на дороге, мерцающую в свете солнца пыль и быстро удаляющийся экипаж. Ублюдок! Я была права! Он просто обманул меня! Но прежде, чем я успела сообразить, что делать дальше, женщины крепче сжали мне руки и потащили к дому с еще большим усердием. Я кричала и вырывалась, пытаясь привлечь внимание всех, кто был рядом — людей на дороге, привратника, служанок и слуг, я грозила им, что если они меня не послушаются, моя мать засудит их за похищение ребенка. Но они просто равнодушно смотрели на меня. Почему они меня не слушались?! Как смеют они так относиться к иностранке!

В вестибюле на стенах висели большие красные плакаты: «Добро пожаловать, младшая сестренка Мими!» Иероглифы в имени «Мими» были те же, что использовались в имени матери и обозначали «тайный». Я подбежала к плакатам и сорвала их со стен. Сердце бешено билось, от паники перехватило дыхание.

— Я иностранка! — пропищала я на китайском. — Вам не позволено так со мной обращаться…

Куртизанки и юные служанки удивленно уставились на меня.

— Как странно, что она говорит по-китайски, — прошептала одна из служанок.

— Черт бы вас всех побрал! — прокричала я на английском. Мозг лихорадочно работал, мысли беспорядочно метались в голове, но руки и ноги ослабели. Что происходит? Я должна сообщить маме, где я. Мне нужен экипаж. Нужно дать знать о происшедшем в полицию, и как можно быстрее.

— Я дам тебе пять долларов, если ты отвезешь меня в «Тайный нефритовый путь», — сказала я одному из слуг. Но мгновение спустя осознала, что у меня нет денег, и мне стало еще неуютнее от собственной беспомощности. Я решила, что они будут держать меня тут до пяти часов, до того времени, когда корабль покинет порт.

Одна служанка прошептала другой:

— Мне казалось, что у девственницы-куртизанки из первоклассного цветочного дома должна быть одежда получше, а не грязные обноски янки.

— Я не девственница-куртизанка! — крикнула я.

Ко мне вразвалку подошла грузная женщина низкого роста, и по настороженным взглядам окружающих я поняла, что это мадам. У нее было широкое, болезненно-бледное лицо, глаза черные, как у ворона, а пряди волос на висках она убрала назад и завязала так туго, что они натянули кожу и глаза вытянулись, напоминая кошачьи. Безгубым ртом она торжественно произнесла:

— Добро пожаловать в «Дом спокойствия»!

Это было сказано с гордостью, но я только усмехнулась. «Дом спокойствия»! Мать говорила, что только заведения низшего класса используют такие напыщенные имена, чтобы возбудить в клиентах ложные ожидания. Где в таких домах спокойствие? Все вокруг выглядели напуганными. Зал был обставлен в западном стиле, но мебель выглядела дешевой и вульгарной, а портьеры — слишком короткими. Все предметы интерьера лишь подражали искусству, от которого они были безнадежно далеки. Ошибиться было сложно: «Дом спокойствия» — всего лишь бордель с падающей репутацией.

— Моя мать — очень влиятельная американка! — сказала я мадам. — Если вы сейчас же меня не отпустите, она подаст на вас в американский суд и ваш бордель закроют навсегда!

— Да, мы все знаем твою мать, Лулу Мими. Очень влиятельная женщина.

Мадам кивком подозвала шестерых куртизанок, чтобы они меня поприветствовали. Они были одеты в платья ярко-розового и зеленого цвета, будто на дворе все еще был «Праздник весны».[15] Четверым из них можно было дать семнадцать или восемнадцать лет, а две другие были постарше — они выглядели по меньшей мере на двадцать пять лет. Девочка-служанка лет десяти принесла горячие полотенца и чашу с розовой водой. Я оттолкнула их, и фарфоровая чаша разбилась о плитку пола со звоном тысяч крохотных колокольчиков. Собирая осколки, испуганная служанка непрерывно извинялась перед мадам, но старуха ничего не сказала, не заверила ее, что разбившаяся чаша не ее вина. Более взрослая служанка подала мне чашку с настоем османтуса. И хотя мне очень хотелось пить, я взяла чашку и бросила ее в сторону плакатов с моим именем. Размазанные иероглифы растеклись черными слезами.

Мадам снисходительно мне улыбнулась:

— Ай! Что за характер!

Она сделала знак куртизанкам, и они все по очереди вместе со своими наставницами вежливо поблагодарили меня за то, что я вошла в их дом и добавила ему уважения. Но выглядели они не очень-то радушно. Потом мадам взяла меня за локоть, чтобы подвести к столу, но я выдернула руку.

— Не трогай меня!

— Тише, тише, — успокаивающе произнесла мадам. — Скоро ты здесь освоишься. Называй меня Матушкой — и я буду относиться к тебе как к своей дочери.

— Дешевая шлюха!

Она перестала улыбаться и повернулась к десяти блюдам с деликатесами, расставленным на чайном столике.

— Мы будем вскармливать тебя долгие годы… — начала она бесконечный поток неискренних слов.

Я увидела среди блюд маленькие булочки с мясом и решила, что еду стоит пощадить. Служанка налила в небольшую чашку вино и поставила ее на столик. Я взяла палочки и потянулась к булочке. Мадам постучала своими палочками по моим и помотала головой:

— Перед угощением ты должна выпить вино. Это особый сорт.

Я быстро проглотила вонючую жидкость и снова потянулась к булочке. Мадам хлопнула два раза в ладоши и махнула рукой, после чего еду начали уносить. Я решила, что она хочет, чтобы я поела в другой комнате. Но она повернулась ко мне и, все еще улыбаясь, заметила:

— Я вложила в тебя крупную сумму. Будешь ли ты прилагать все усилия, чтобы не стать бесполезной нахлебницей?

Я хмуро посмотрела на нее, но не успела снова обозвать, как она замахнулась и ударила меня кулаком по лицу. Удар пришелся рядом с ухом. Мне казалось, что он был такой силы, что у меня чуть голову не оторвало. В ушах звенело, глаза наполнились слезами. Меня никогда в жизни не били.

Лицо женщины расплывалось, а ее крики, казалось, доносились откуда-то издалека. Одно ухо оглохло. Она снова ударила меня по лицу, и на глаза вновь навернулись жгучие слезы.

— Ты поняла? — услышала я далекий голос. Не успела я собраться с силами, чтобы ответить, как она снова начала меня бить. Я бросилась к ней и ударила бы ее тоже, но слуги оттащили меня.

Женщина продолжала наносить мне пощечины. Она вцепилась мне в волосы и откинула мне голову.

— Я выбью из тебя всю дурь, паршивка, и не успокоюсь даже после твоей смерти.

Потом она отпустила волосы и толкнула меня так сильно, что я не удержалась на ногах и упала на пол, провалившись в глубокую, непроницаемую тьму.

@@

Очнулась я в странной кровати, под накинутым на меня сверху одеялом. Ко мне поспешила женщина. Испугавшись, что это мадам, я закрыла руками голову.

— Ну наконец-то ты проснулась, — произнесла женщина. — Виви, ты что, не узнаешь старую подругу?

Откуда она знает, как меня зовут? Я убрала руки и открыла глаза. Круглое миловидное лицо, большие глаза и вопросительно поднятая бровь.

— Волшебное Облако! — закричала я. Это же облачная красавица, которая терпела мои детские выходки! Она вернулась, чтобы мне помочь!

— Теперь меня зовут Волшебная Горлянка, — сказала она. — Я куртизанка в этом доме.

Лицо у нее казалось усталым, кожа потускнела. Она сильно постарела за прошедшие семь лет.

— Ты должна мне помочь! — воскликнула я, — Мать ждет меня в порту. Корабль отплывает в пять, и если меня там не будет — он отплывет без нас!

Она нахмурилась:

— И ни слова радости от нашей встречи? Ты все такой же избалованный ребенок, вот только руки и ноги стали длиннее.

Почему она выбрала именно это время, чтобы критиковать мои манеры?

— Мне сейчас же нужно отправиться в порт или…

— Корабль уже ушел в плавание, — просто сказала она. — Матушка Ма подлила тебе в вино сонное зелье. Ты проспала почти весь день.

Ее слова меня ошеломили. Я представила, как мать тщетно ждет меня на причале со своими новыми сундуками. А наши билеты просто пропали. Она будет в ярости, когда узнает, как Фэруэтер обвел ее вокруг пальца своими фальшивыми заверениями в вечной любви. Поделом ей — нечего было так торопиться к сыну в Сан-Франциско!

— Ты должна отправиться в порт, — заявила я Волшебной Горлянке, — и рассказать матери, где я.

— Ой-ой! Я тебе не служанка. Но в любом случае ее там нет. Она на борту корабля и уже плывет в Сан-Франциско. Корабль нельзя развернуть назад.

— Это неправда! Она никогда не покинула бы меня. Она обещала!

— Ей передали сообщение, что ты уже на борту и что Фэруэтер за тобой присматривает.

— Кто передал сообщение? Треснувшее Яйцо? Он не видел, чтобы я заходила или выходила из консульства.

На все, что мне говорила Волшебная Горлянка, я только бездумно повторяла: «Она обещала. Она не стала бы мне лгать». Но чем чаще я это повторяла, тем все более неуверенно звучали мои слова.

— Ты отведешь меня обратно в «Тайный нефритовый путь»?

— Маленькая Виви, ты попала в намного худшее положение, чем можешь себе представить. Матушка Ма заплатила Зеленой банде слишком много мексиканских долларов, так что у тебя не осталось ни малейшей возможности отсюда ускользнуть. И Зеленая банда запугала всех обитателей «Тайного нефритового пути». Если кто-нибудь из облачных красавиц поможет тебе — ее изуродуют. Банда угрожала порезать все мышцы на ногах у Треснувшего Яйца и выбросить его на улицу, чтобы его переехало экипажами. Они заявили Золотой Голубке, что взорвут дом, а тебе выколют глаза и отрежут уши.

— Зеленая банда? С чего бы им влезать в это дело?

— Фэруэтер заключил с ними сделку в обмен на то, чтобы они уладили его карточные долги. Он заставил твою мать уехать, чтобы они смогли захватить под свой контроль ее дом без вмешательства американского консульства.

— Отведи меня в полицию.

— Какая ты наивная. Шеф местной полиции сам состоит в Зеленой банде. Они всё про тебя знают. И они убьют меня самым ужасным способом, если я попытаюсь тебя отсюда вывести.

— Мне все равно! — закричала я. — Ты должна мне помочь!

Волшебная Горлянка уставилась на меня, открыв рот от удивления:

— Тебе плевать, если меня будут пытать, а потом убьют? Что за девочка из тебя выросла? Какая же ты эгоистка!

Она вышла из комнаты.

Мне стало стыдно. Когда-то она была моей единственной подругой. Я не могла объяснить ей, как же мне страшно. Я никогда никому не показывала ни страха, ни слабости. Я привыкла к тому, что мать немедленно разрешала любое затруднительное положение. Я хотела излить Волшебной Горлянке все, что я чувствовала: что мать недостаточно волновалась за меня, проявила глупость и поверила лжецу. Она всегда ему верила, потому что любила его больше, чем меня. Возможно ли, что она поплыла на корабле вместе с ним? Вернется ли она? Она же обещала!

Я осмотрелась вокруг, изучая свою тюрьму: маленькая комнатка, дешевая, поломанная мебель, уже не подлежащая ремонту. Что за клиенты у этого дома? Я отметила про себя все недостатки комнаты, чтобы потом пожаловаться матери, как велики были мои страдания. Матрас на кровати — тонкий, свалявшийся. Портьеры — выцветшие, заляпанные. Ножка у чайного столика скривилась, а на его поверхности виднелись следы от воды, обожженные пятна. Он годился только на дрова. У вазы, покрытой потрескавшейся кракелированной эмалью, была настоящая трещина. С потолка отваливалась штукатурка, лампы на стенах висели криво. На ковре из оранжевой и темно-синей шерсти были вытканы обычные символы ученых, но половину из них невозможно было прочитать: их съела моль или они протерлись до основы. На сиденьях шатких кресел в западном стиле обтрепалась обивка. В горле у меня застрял комок. Неужели мама и правда на борту корабля? Перепугалась ли она до смерти от того, что меня нет?

Я все еще была в ненавистной мне бело-синей матроске и юбке — «доказательствах моей патриотичности», как сказал Фэруэтер. Злодей заставил меня страдать, потому что знал, что я его ненавидела.

В глубине гардероба я заметила маленькую пару украшенных вышивкой туфелек, таких изношенных, что поверх стершегося белого и розового шелка проступали грубые нити основы. Задники туфель были полностью стоптаны. Их сделали на миниатюрную ножку. А девушка, которая их носила, должно быть, засовывала в туфли только пальцы ног, и ей приходилось ходить на цыпочках, чтобы со стороны казалось, что ей бинтовали ноги. Может быть, когда никто не видел, она опускала пятки на задники, чтобы немного отдохнуть? Почему девушка оставила туфли здесь, вместо того чтобы их выкинуть? Их уже нельзя было починить. Я представила ее себе: грустную, с большими стопами, жидкими волосами и серым цветом лица, изношенную, будто эти туфли. Девушку, которую собирались выкинуть, потому что она уже никому не была нужна. Мне стало дурно. Туфли лежали там как предзнаменование — я стану такой девушкой. Мадам никогда не позволит мне уйти. Я открыла окно и выбросила туфли на улицу. Послышался вскрик, и я выглянула наружу. Девочка-нищенка потирала голову. Потом, схватив туфли и прижав их к груди, она виновато посмотрела на меня и убежала прочь, будто воришка.

Я попыталась вспомнить, было ли у матери на лице виноватое выражение, когда я ее покидала. Если так, то это могло подтвердить, что она была в курсе плана Фэруэтера. Когда я угрожала ей, что останусь в Шанхае вместе с Карлоттой, она могла использовать мои слова как повод уехать одной. Она могла успокоить себя тем, что я сама хотела остаться. Я попыталась припомнить другие детали наших разговоров, чем я ей угрожала, что она мне обещала, как я кричала на нее, когда она меня расстраивала. Где-то в этих деталях скрывалась причина, по которой я оказалась здесь.

Я заметила рядом со шкафом свой дорожный сундук. Его содержимое может прояснить намерения матери. Если там окажется одежда для моей новой жизни, это и вправду будет означать, что она меня бросила. А если там ее одежда — значит, мать просто обманули. Я сняла с шеи серебристую цепочку, на которой висел ключ от сундука. Задержала дыхание. И с радостным облегчением выдохнула, когда увидела на самом верху флакон с любимыми духами матери — из гималайского розового масла. Я погладила ее лисью накидку. Под ней лежало любимое платье мамы — сиреневое, в нем она как-то выбралась в Шанхайский клуб, где просто прошла через зал и села за столик человека, слишком богатого и знатного, чтобы сказать ей, что женщинам в клуб нельзя. Вызывающе дерзкое платье я повесила на ручку шкафа, а под платьем поставила на пол пару маминых туфель на высоком каблуке. Жутковатая картина получилась: будто мама стала безголовым призраком. Под платьем и туфлями лежала перламутровая шкатулка с моими украшениями: два браслета, золотой медальон и аметистовые кольцо с ожерельем. Открыв еще одну шкатулку, я обнаружила в ней кусочки янтаря — отвергнутый мной подарок на мой восьмой день рождения. В сундуке лежало еще два свитка: один короткий, другой длинный. Я развернула ткань, в которую они были обернуты. Оказалось, что это не свитки, а холсты с картинами, написанными маслом. Сначала я развернула на полу больший свиток.

Им оказался портрет молодой мамы. Эту картину я нашла сразу после моего восьмого дня рождения, когда искала письмо, которое она только что получила и которое так сильно ее расстроило. Я успела лишь мельком взглянуть на картину и сразу положила обратно. Но сейчас, когда я стала внимательно ее рассматривать, мне стало странно неуютно — будто я узнала ужасный мамин секрет, который для меня было опасно знать, или секрет, который касался меня. Мать запрокинула голову, показывая ноздри. Рот у нее был закрыт, и она не улыбалась. Казалось, будто кто-то бросил ей вызов и она без колебаний приняла его. Возможно, она сама боялась того, что сделала, но пыталась скрыть свой страх. Она широко распахнула глаза, а зрачки у нее стали такими большими, что глаза казались почти черными. Взгляд испуганной кошки. Вот какой она была до того, как научилась скрывать свои чувства за показной уверенностью в себе. Кто же рисовал ее, наслаждаясь выражением страха у нее на лице?

Картина напоминала европейские портреты, которые заказывали себе богатые шанхайцы. Они хотели обладать последними модными новинками, какими наслаждались европейцы, пусть даже на них были изображены чужие предки в напудренных париках и их украшенные лентами детишки со спаниелями и зайцами. Такие портреты часто украшали гостиные в отелях и цветочных домах высшего класса. Мать высмеивала подобные картины как жалкие потуги на искусство.

— Портрет, — говорила она, — должен писаться с живого человека, тогда он будет выражать его истинный дух.

Она задержала дыхание, когда этот портрет был готов. Чем дольше я вглядывалась в ее лицо, тем больше я видела, и чем больше я видела — тем более противоречивым оно становилось. Я видела храбрость, затем страх. В ней проявлялось что-то непонятное, свойственное ей от природы, и я видела, что этим качеством она обладала уже в юном возрасте. А потом я поняла, что это — высокомерие. Она всегда считала себя лучше других и, соответственно, умнее. Она считала, что никогда не ошибается. Чем больше люди ее осуждали, тем больше она осуждала их. Прогуливаясь в парке, мы встречались со множеством таких «осуждающих». Они сразу узнавали ее: «Белая мадам». Мать медленно окидывала их оценивающим взглядом, а потом с отвращением фыркала, от чего мне всегда хотелось рассмеяться, потому что удостоившиеся такого взгляда прохожие всегда теряли дар речи.

Обычно она не обращала внимания на людей, которые ее оскорбили. Но в тот день, когда она получила последнее письмо от Лу Шина, она не смогла сдержать безудержный гнев.

— Ты знаешь, что такое мораль, Вайолет? Это правила, которые установили другие люди. Знаешь, что такое сознательность? Это данная нам свобода самим определять, что правильно, а что нет. У тебя тоже есть эта свобода, и никто не может отнять ее у тебя. Всякий раз, когда кто-то тебя не одобряет, не обращай на это внимания. Только ты сама можешь судить о своих решениях и действиях… — она все продолжала и продолжала говорить, будто письмо вскрыло старую рану и ей пришлось промывать ее ядом.

Я пристально вгляделась в картину. Какие основания у нее были для ее поступков? Она решала, что хорошо, а что плохо, руководствуясь эгоизмом. Она делала все, для того чтобы ей было хорошо. Я могла представить, как она говорит: «Бедная Вайолет! Ее будут дразнить в Сан-Франциско как ребенка непонятной расы. Хорошо, что она осталась в Шанхае, где сможет счастливо жить вместе с Карлоттой». Я пришла в ярость. Мать всегда находила оправдания для своих решений, и неважно, как глубоко она заблуждалась. Когда куртизанку заставляли покинуть «Тайный нефритовый путь», мать говорила: «Так надо». Когда она не могла со мной поужинать, она объясняла это необходимостью. Это же становилось причиной встреч с Фэруэтером.

Необходимость — вот чем она руководствовалась, когда стремилась достичь своих целей. Необходимость была оправданием ее эгоизма. Я вспомнила случай, когда от ее бесстыдства мне чуть не стало плохо. Он произошел три дня назад, и я хорошо запомнила этот день, потому что он был очень странным — во многих отношениях. Мы отправились на Шанхайский ипподром, чтобы посмотреть, как француз пролетит над ним на самолете. Все места были заняты. Никто еще никогда не видел летящего самолета, тем более над самыми головами, и когда машина взмыла в воздух, толпа оглушительно зашумела. Мне это казалось чудом — другого объяснения быть не могло. Я смотрела, как самолет планирует, взмывает и опускается, раскачиваясь из стороны в сторону. Но тут у него отвалилось одно крыло, затем другое. Я думала, что так и должно быть, пока самолет не рухнул посреди ипподрома и не развалился на части. Над местом крушения поднялся темный дым. Люди закричали, а когда из-под обломков вытащили искалеченное тело летчика, несколько мужчин и женщин упали в обморок. Меня чуть не стошнило. «Погиб… погиб… погиб…» — эхом разнеслось по толпе. Обломки самолета унесли, а кровавые следы засыпали свежей землей. Вскоре на дорожки выпустили лошадей, и начались скачки. Я слышала, как люди, покидающие ипподром, гневно заявляли, что после такого продолжать скачки просто аморально и тем людям, которые останутся тут наслаждаться зрелищем, должно быть стыдно. Я думала, что мы тоже уйдем. Кто останется после того, как у него на глазах погиб человек? Но меня потрясло, что Фэруэтер и мать и не подумали уходить. Послышался стук копыт, лошади понеслись по дорожкам, и мать с Фэруэтером радостно закричали. А я все смотрела на влажную землю, которой засыпали кровь. В том, что мы остались на скачках, нет ничего плохого — так сказала мать. У меня не было выбора. Я осталась с ними, но чувствовала себя виноватой, и я хотела сказать им, что я по этому поводу думаю.

После полудня, когда мы возвращались с ипподрома, из темного дверного проема одного из домов выбежала девочка-китаянка примерно моего возраста и забормотала на ломаном английском, обращаясь к Фэруэтеру, что она девственница и за доллар он может получить «все три ее дырки». Бедняжка! Мне всегда было жаль девочек-рабынь. Они должны были обслужить как минимум двадцать мужчин за день, иначе их могли забить до смерти. Что еще можно было к ним испытывать кроме жалости? Но даже пожалеть их было трудно, потому что их было слишком много. Они бегали вокруг, будто встревоженные цыплята, дергали за пальто, умоляли мужчин обратить на них внимание с такой настойчивостью, что становились назойливыми. Обычно мы старались их не замечать. Но в тот день мать отреагировала на девочку иначе. Как только мы ее миновали, она пробормотала:

— Ублюдку, что продал ее в рабство, нужно было откромсать его корнишон гильотиной для сигар.

Фэруэтер рассмеялся:

— Ты, моя дорогая, тоже покупаешь девочек у тех, кто их продает.

— Я покупаю, а не продаю, это разные вещи, — возразила она.

— А результат один, — парировал Фэруэтер. — Девочка становится проституткой. Результат тайного сговора между продавцом и покупателем.

— Гораздо лучше, если девочку куплю я и приведу в свой дом, чем она станет рабыней и не доживет до пятнадцати лет.

— Если судить по «цветам» из твоего дома, спасения удостаиваются только самые красивые девочки.

Мать резко остановилась. Последнее замечание явно ее разозлило.

— Это не вопрос сделки с совестью. Это прагматизм. Я деловая женщина, а не миссионер, заведующий сиротским приютом. Я делаю то, что необходимо, исходя из сложившихся обстоятельств. И только я знаю, что это за обстоятельства.

Опять это слово: «необходимость». Сразу после своей отповеди она резко развернулась и направилась к дверному проему, где сидела хозяйка девочки. Мать дала ей деньги, затем схватила девочку за руку и снова присоединилась к нам. Девочка с потрясенным видом оглянулась на бывшую хозяйку.

— Ну по крайней мере взгляд у нее не такой потухший и мертвый, как обычно у них бывает.

— Значит, ты только что купила себе новую юную куртизанку, — подытожил Фэруэтер. — Спасла одну бедняжку с улицы. Молодец!

— Она не будет куртизанкой, — огрызнулась мать. — Мне не нужны новые девушки. Даже если были бы нужны, она никогда не сможет стать одной из них. Ее уже разрушили, сорвали ее цветок тысячи раз. Она будет просто лежать на спине, с побитым видом покорно принимая все, что с ней делают. Она станет служанкой. Одна из служанок в доме выходит замуж и уезжает с мужем к его семье в деревню.

Потом я узнала, что на самом деле ни одна из служанок не уезжала. На мгновение меня посетила мысль, что у мамы доброе сердце и потому она забрала девочку. Но потом я поняла — из высокомерия она давала отпор любому, кто посмел ее осудить. По этой же причине она осталась на скачках после трагедии. А девочку она купила из-за того, что Фэруэтер посмеялся над ее моральными принципами.

Я снова тщательно изучила картину, подмечая каждый мазок кисти, который воссоздал юное лицо матери. Может, когда она была моего возраста, она лучше относилась к людям? Чувствовала ли она хоть что-нибудь по отношению к погибшему пилоту или маленькой девочке-рабыне? Она была настолько противоречивой, что ее так называемая «необходимость» не несла никакого смысла. Она могла быть верной и неверной, могла быть хорошей матерью и плохой. Мама иногда, возможно, даже любила меня, но ее любовь тоже была непостоянной. Когда в последний раз она показывала свою любовь ко мне? Я подумала и решила, что это было тогда, когда она сказала, что не бросит меня.

На другой стороне холста имелась надпись: «Для мисс Лукреции Минтерн в день ее семнадцатилетия». Я не знала, когда у матери день рождения (мы никогда его не праздновали) и сколько ей лет. Мне было четырнадцать, а она родила меня, когда ей было семнадцать. Значит, сейчас ей тридцать один.

Лукреция. То же имя было на конверте с письмом Лу Шина. После посвящения было еще что-то написано, но слова я не смогла разобрать — кто-то тщательно замазал их темным карандашом. Перевернув картину на лицевую сторону, в правом нижнем углу я нашла инициалы художника — Л.Ш. Картину написал Лу Шин. В этом я была уверена.

Я развернула второй свиток, поменьше. В углу картины стояли те же инициалы. На картине был изображен пейзаж — горная долина, раскинувшаяся под краем утеса. Ее обрамляли хребты, и рваные, зазубренные тени от их вершин ложились на долину. Нависающие облака имели цвет старого синяка. Сверху они отдавали розовым, а вдалеке имели золотистый оттенок, и там, в глубине долины, просвет между двумя горами сиял, словно вход в рай. Было похоже на рассвет. Или закат? Я не могла сказать, что за погода на картине — собирается ли дождь или небо проясняется после бури, выражает ли этот пейзаж радость от первой счастливой встречи с этим местом или облегчение, вызванное расставанием с ним. Что должна была вселять эта картина в зрителя — надежду или отчаяние? Вид на долину с высокого утеса должен наполнять мужеством или же страхом перед неведомым? А может, это картина о дурне, который гнался за мечтой, а теперь смотрит на дьявольский горшок с золотом, запрятанный в недоступной сияющей дали? Пейзаж напомнил мне о картинках-иллюзиях, которые, как только ты их перевернешь вверх ногами, превращаются в нечто другое: например, бородатый мужчина становится деревом. И ты не можешь увидеть оба изображения одновременно. Приходится самому решать, какое из них настоящее. Но как это определить, если только ты не автор картины?

Я так долго вглядывалась в картину, что мне стало нехорошо. Этот пейзаж тоже был знаком, как и стоптанные туфли. И я должна его разгадать. Впереди меня ждет избавление или смерть. Теперь я была уверена, что картина изображала первое появление в долине, а не уход из нее. Надвигается гроза. Солнце садится, и в темноте ты больше не сможешь найти дорогу домой.

Дрожащими руками я перевернула картину. Там имелась надпись: «Долина забвения», а под ней инициалы: «Для Л.М. от Л.Ш.». Дата была смазана: то ли тысяча восемьсот девяносто седьмой год, то ли тысяча восемьсот девяносто девятый. Я родилась в тысяча восемьсот девяносто восьмом году. Может, мать получила эту картину вместе с портретом? Чем она занималась до моего рождения? Что она делала целый год после того, как я родилась? Если Лу Шин написал эту картину в тысяча восемьсот девяносто девятом, значит, когда мне был год, он еще был с моей матерью.

Я швырнула оба холста через всю комнату. Секунду спустя меня накрыл страх: мне показалось, что какая-то часть меня тоже будет выброшена и уничтожена и я никогда не узнаю, какая именно. Мать ненавидела Лу Шина за то, что он ее бросил, поэтому должна быть очень веская причина, по которой она сохранила обе картины. Я подбежала к холстам и со слезами начала сворачивать их, потом засунула на дно саквояжа.

В комнату вошла Волшебная Горлянка. Она бросила на стул две пижамы: свободные блузы с панталонами зеленого цвета с розовыми гвоздиками — такие обычно носят маленькие дети.

— Матушка Ма решила, что в такой одежде ты не попытаешься сбежать. Она говорит, что ты слишком тщеславна, чтобы показаться на публике в наряде китайской служанки. А если ты продолжишь проявлять свои западные замашки, она изобьет тебя еще сильнее, чем до этого. Но если ты будешь следовать ее правилам, то будешь меньше страдать. И только от тебя зависит, сколько боли ты захочешь испытать.

— Мама уже идет за мной. Я не задержусь здесь надолго, — заявила я.

— Если она и вернется за тобой, это будет нескоро. Путь до Сан-Франциско занимает месяц, и еще месяц она потратит на возвращение. Если будешь упрямиться, ты не проживешь и двух месяцев. Просто делай так, как велит мадам. Притворись, что хорошенько усвоила то, что она тебе говорит. Ты же от этого не умрешь! Она купила тебя в качестве девственницы-куртизанки, но твоя дефлорация не случится раньше следующего года. И за это время ты сможешь подготовить побег.

— Я не девственница-куртизанка!

— Не позволяй гордости затмить рассудок, — заметила Горлянка. — Тебе повезло, что она сразу не заставила тебя работать.

Она подошла к моему саквояжу, запустила туда руки и вытащила меховую накидку из лисы с болтающимися лапками.

— Не трогай мои вещи!

— Нам нужно действовать быстро, Вайолет. Мадам собирается забрать у тебя все, что ей понравится. Когда она платила за тебя, она заплатила и за все, что тебе принадлежит. Что не потребуется ей самой, она продаст — это относится и к тебе, если ты не будешь слушаться. А теперь поторапливайся. Забери только самое ценное. Если ты оставишь себе слишком много, она догадается, что ты сделала.

Я отказывалась двигаться с места. Вот к чему привел эгоизм матери: я стала девственницей-куртизанкой! С чего бы мне цепляться за ее вещи?

— Ну если тебе самой ничего не нужно, — сказала Волшебная Горлянка, — я возьму кое-что для себя.

Она достала из гардероба сиреневое платье. Я подавила вскрик. Горлянка сложила его и запихала себе под жакет. Затем открыла шкатулку с кусками янтаря.

— Они не лучшего качества. Уродливые, неправильной формы. И с какой-то грязью внутри… ай! С насекомыми! Почему она их хранила? Американцы такие странные!

Она вытащила еще один сверток в оберточной бумаге. В нем оказался маленький матросский костюмчик: бело-голубая футболка, штанишки и шапочка, точно такая же, как у американских моряков. Должно быть, мама купила его для Тедди, когда он был маленьким, и собиралась продемонстрировать ему костюмчик как доказательство своей любви. Волшебная Горлянка положила костюм обратно в саквояж. Она пояснила, что у мадам есть внук. Потом подняла накидку из лисы с маленькими болтающимися лапками. Окинула ее мечтательным взглядом и тоже кинула в саквояж. Из коробки с драгоценностями она забрала только ожерелье с золотым медальоном. Я взяла у нее медальон, открыла его и достала две маленькие фотографии: мою и мамы.

Потом Горлянка зарылась глубже и вытащила свертки с картинами. Она развернула ту, на которой была изображена мать, и рассмеялась:

— Как непристойно!

Потом расправила второй холст с мрачным пейзажем:

— Как настоящий! Я никогда не видела такого красивого заката!

Она отложила картины в свою кучку.

Пока я одевалась, Горлянка перечисляла мне имена куртизанок: Весенний Бутон, Весенний Лист, Лепесток, Камелия и Кумкват.

— Тебе не обязательно с самого начала запоминать все имена. Называй их пока «цветочные сестры». Ты довольно быстро начнешь различать их по характерам, — продолжала она болтать. — Весенний Лист и Весенний Бутон — сестры. Одна умная, другая глупая, но у них обеих доброе сердце. Одна из них всегда грустит и не любит мужчин. Сама догадаешься, кто есть кто. Лепесток притворяется доброй, но она хитрая и подлая и делает все, чтобы стать любимицей мадам. Камелия — очень умная. Она умеет читать и писать и каждый месяц тратит немного денег, чтобы купить книгу или бумагу, чтобы писать стихи. В ее кисти много смелости. Мне она нравится, потому что она очень честная. Кумкват — классическая красавица с лицом в форме персика. А еще она похожа на ребенка, который бездумно хватает все, что ему захочется. Пять лет назад, когда она еще работала в первоклассном цветочном доме, она завела любовника — и все ее сбережения пропали. Среди таких, как мы, это обычная история.

— Вот почему тебе пришлось оставить наш дом, правда? — спросила я, — Ты тоже завела любовника.

Она хмыкнула:

— Так ты слышала об этом.

Горлянка ненадолго замолчала, и взгляд у нее стал мечтательным.

— За прошедшие годы у меня было много любовников — и когда я имела покровителя, и когда была одинока. Одному из них я давала слишком много денег. Но мой последний любовник не обманывал меня и не забирал деньги. Он любил меня искренне, от чистого сердца, — она посмотрела на меня. — Ты его знаешь: Пань, поэт-призрак.

Я почувствовала холодок на своей коже и вздрогнула.

— До ушей моего покровителя дошли слухи, что у меня была интимная связь с призраком и что он захватил мое тело. Покровитель больше не хотел даже дотрагиваться до меня, поэтому потребовал вернуть деньги за контракт. Этот слух распустила Пышное Облако. Что-то не так с сердцем этой девушки. Но в каждом цветочном доме найдется такая же, как она.

— Так в твоем теле и правда живет поэт-призрак?

— Какая же глупость! У нас не было интимной связи. Как вообще такое возможно? Он же призрак. Мы были едины с ним только духом, а не телом, и этого было более чем достаточно. Большинство наших девушек никогда не познают радости истинной любви. У них постоянно меняются любовники, и если им настолько хочется получить постоянного покровителя, они могут стать наложницами, вторыми женами, третьими женами и даже десятыми женами. Но это не любовь. Это попытка изменить свою судьбу. Но с поэтом Панем я испытала настоящее чувство, и оно было взаимно. Нам ничего не нужно было друг от друга. Вот почему я знаю, что наши чувства истинны. Когда я покинула «Тайный нефритовый путь», ему пришлось остаться — он ведь часть этого дома. Но без него я чувствую себя мертвой. Я даже хотела убить себя, чтобы воссоединиться с ним… Ты думаешь, что я сошла с ума. Я по глазам вижу. Хм… Маленькая мисс Образованная Американка, на самом деле ты ничего не знаешь! Давай одевайся. Если опоздаешь, мадам у тебя на лице еще одну ноздрю просверлит.

Она протянула мне куртку пижамы:

— Мадам хочет, чтобы все девочки звали ее Матушкой — Матушкой Ма. Это просто звуки, в них нет настоящего смысла. Попробуй повторять их до тех пор, пока сможешь произнести без запинки: Матушка Ма, Матушка Ма… А за спиной мы зовем ее Старой Дрофой.

Волшебная Горлянка изобразила большую, мерзко кричащую птицу, которая хлопает крыльями и летает вокруг гнезда, чтобы защитить свой выводок. А потом она объявила:

— Матушке Ма не нравится твое имя Виви. Она говорит, что в нем нет смысла. Для нее это всего лишь два слога. Я предложила использовать китайское слово для обозначения фиалки.

Она произнесла слово, обозначающее фиалку, как «зизи» — похоже на писк москита: «З-з-з-з-з-з! З-з-з-з-з!»

— Это просто слово, — добавила Горлянка, — Лучше, если она будет звать тебя именно так. Но ты — не тот человек, которого она так называет. У тебя может быть секретное имя, которое принадлежит лишь тебе, — твое американское прозвище: Виви или имя цветка, которым тебя нарекла мать. Мое имя среди куртизанок сейчас Волшебная Горлянка, но в глубине души я называю себя Золотым Сокровищем. Я сама себя так назвала.

За завтраком я вела себя так, как посоветовала Волшебная Горлянка.

— Доброе утро, Матушка Ма. Доброе утро, цветочные сестры.

Старая Дрофа была рада видеть меня в новой одежде.

— Видишь, судьба меняется, когда меняешь одежду.

Словно щипцами она ухватила меня пальцами за лицо и повернула его сначала в одну сторону, потом — в другую. От ее прикосновения мне стало плохо. Пальцы у нее были серые, холодные, как у трупа.

— Я знала девочку из Харбина, у которой был такой же цвет глаз, — сказала она. — Зеленые глаза. У нее была маньчжурская кровь. В старые времена эти маньчжуры, будто собаки, насиловали каждую попавшуюся девушку, без разбора: русских, японок, кореянок, зеленоглазых, голубоглазых, кареглазых, русоволосых и рыжих, крупных и миниатюрных — всех, кто им попадался, когда они скакали по полям на своих пони. Я бы не удивилась, если бы кто-то обнаружил стадо пони с примесью маньчжурской крови.

Она снова ухватила меня за лицо:

— Кто бы ни был твоим отцом, в нем текла маньчжурская кровь — это совершенно очевидно. Она проявляется в форме челюсти, в удлиненных монгольских уголках глаз, в их зеленом цвете. Я слышала, что у одной из наложниц императора Цяньлуна были зеленые глаза. Мы будем говорить, что ты ее потомок.

Стол ломился от пряных, сладких и острых блюд: здесь были побеги бамбука, медовые корни лотоса, маринованный редис и копченая рыба — так много всего вкусного! Я была очень голодна, но ела аккуратно, с изысканными манерами, подсмотренными мною у куртизанок в «Тайном нефритовом пути». Мне хотелось показать мадам, что ей нечему меня учить. Я подняла с помощью палочек из слоновой кости небольшой орешек и положила его на язык с таким изяществом, словно водружала жемчужину на подушечку из парчи.

— В тебе видно высокое происхождение, — заметила Старая Дрофа. — Через год, когда состоится твой дебют, ты сможешь очаровать любого мужчину. Что на это скажешь?

— Спасибо вам, Матушка Ма.

— Видите? — обратилась она к остальным с довольной улыбкой. — Какая она стала послушная.

Когда Матушка Ма подняла свои палочки, я смогла получше рассмотреть ее пальцы: они были похожи на гниющие бананы. Я наблюдала, как она собирает с тарелки остатки еды. Хитрая куртизанка Лепесток поднялась и быстро положила мадам еще побегов бамбука и рыбы, но не тронула последний из оставшихся медовых корней лотоса. Она подождала, пока Весенний Бутон не потянется за ним, а потом произнесла с упреком:

— Отдай его матушке. Ты же знаешь, как она любит сладкое, — и демонстративно переложила свои куски корня лотоса на тарелку мадам.

Матушка Ма похвалила Лепесток за то, что она относится к ней как к настоящей матери. Весенний Бутон казалась абсолютно равнодушной. Она даже не посмотрела ни на кого. Волшебная Горлянка искоса глянула на меня и прошептала:

— Она в ярости.

Когда Матушка Ма поднялась с кресла и пошатнулась, Лепесток вскочила, чтобы ее поддержать. Мадам сердито замахнулась на нее веером.

— Я еще не дряхлая старуха. Просто ноги подводят. Туфли слишком тесные. Позовите башмачника, чтобы навестил меня.

Она подняла юбку. Лодыжки у нее были тоже серые, опухшие. Я подумала, что ступни под бинтами, должно быть, выглядят еще хуже.

Как только мадам вышла из-за стола, Камелия обратилась к Волшебной Горлянке преувеличенно вежливым тоном:

— Сестрица, я не могу не сказать, что персиковый цвет твоего нового жакета очень удачно оттеняет твою кожу. Новый клиент может подумать, что ты по меньшей мере лет на десять младше своего возраста.

Волшебная Горлянка обругала ее. Камелия ухмыльнулась и ушла.

— Мы все время друг над другом так подшучиваем, — объяснила Волшебная Горлянка. — Я превозношу ее жидкие волосы, а она — мой цвет лица. Мы предпочитаем высмеивать свой возраст, а не плакать о нем. Годы идут, и их не вернешь.

Мне хотелось сказать Волшебной Горлянке, что персиковый цвет совсем ей не идет. Когда взрослая женщина надевает цвета, подходящие юной девушке, она выглядит именно на тот возраст, который пытается скрыть.

Я следовала совету Волшебной Горлянки и делала все, чего ожидала от меня мадам. С напыщенной лестью я приветствовала ее и вежливо отвечала, если она со мной заговаривала. Я оказывала знаки почтения своим цветочным сестрам. Как легко оказалось быть неискренней! В первые дни я получала от матушки Ма пощечины, когда ей казалось, что выражение лица у меня слишком американское. Я не знала о нем, пока не получила первый удар, и она пообещала, что выбьет из меня все, что напоминает ей об иностранцах. Если я поднимала на нее взгляд, когда она меня отчитывала, то за это тоже получала пощечину. Я поняла, что ей нужно: чтобы на лице отражались покорность и уважение.

Однажды утром, когда я уже провела в «Доме спокойствия» почти месяц, Волшебная Горлянка сообщила, что через несколько дней я перееду в новую комнату. Первая моя комната должна была приучить меня к скромности. Вообще-то, обычно в ней хранили старую мебель.

— Ты будешь жить в моем будуаре, — сказала она. — Он почти так же хорош, как и тот, что был у меня в «Тайном нефритовом пути». А я перееду в другой дом.

Я знала, что это значит. Она отправится в место, которое еще хуже, чем это. Но если она уйдет, у меня не останется тут союзников.

— Мы будем жить в одной комнате, — предложила я.

— Ну и как я буду вздыхать и стонать, если в той же комнате ты будешь играть в куклы? За меня не волнуйся! У меня есть друг в японской концессии. Мы возьмем в аренду старый шикумэнь[16] и заведем опиумный цветочный дом. Там будем хозяйничать только мы, без мадам, которая забирает всю прибыль и навешивает долг за каждую тарелку с едой…

То есть она станет обычной проституткой: будет выкуривать несколько трубок, а потом просто ложиться и раздвигать ноги для мужчин типа Треснувшего Яйца.

Волшебная Горлянка нахмурилась, угадав, о чем я думаю:

— Не смей меня жалеть. Мне не стыдно. Чего мне стыдиться?

— Это же японская концессия, — сказала я.

— Ну и что?

— Они же ненавидят китайцев.

— Кто тебе такое сказал?

— Мама. Вот почему она никогда не допускала японских клиентов в дом.

— Она их не пускала, потому что они сразу же перехватили бы все выгодные сделки. Люди их не любят, потому что завидуют успеху. Но как это относится ко мне? Друг сказал, что они ничем не хуже других иностранцев и до смерти боятся сифилиса. Они проверяют каждую куртизанку даже в первоклассных домах. Представляешь?

@@

Три дня спустя Волшебная Горлянка пропала. Но только на три часа. Она вернулась и бросила к моим ногам свой подарок, который приземлился на пол со знакомым мягким звуком. Она принесла мне Карлотту. Я сразу разрыдалась и подхватила кошку на руки, чуть не задушив в объятиях.

— И что? Ты даже не поблагодаришь меня? — спросила Горлянка.

Я извинилась перед ней и сказала, что она моя самая верная подруга, с великой добротой в сердце, что она бессмертная богиня, скрывающаяся среди обычных людей.

— Ладно, хватит уже.

— Мне нужно найти место, где можно ее спрятать, — решила я.

— Ха! Когда мадам обнаружит, что я принесла ее сюда, не удивлюсь, если она повесит приветственные плакаты на дверь и запустит сотни фейерверков, чтобы приветствовать эту богиню войны. Две ночи назад я запустила в комнату к Старой Дрофе несколько крыс. Слышала ее крики? Одна из служанок подумала, что у мадам в комнате начался пожар, и вызвала бригаду пожарных. Я притворилась ошеломленной, когда услышала о причине ее криков, и сказала: «Как же плохо, что у нас нет кошки! У Вайолет раньше была кошка, ярая охотница, но та женщина, что сейчас заправляет в “Тайном нефритовом пути”, нам ее не отдаст». Мадам немедленно отправила меня, чтобы сообщить Золотой Голубке, что она заплатила и за тебя, и за все, что тебе принадлежит, включая кошку.

Золотая Голубка была очень рада отступить от притязаний на Карлотту, как сказала Волшебная Горлянка, а Маленький Океан горько рыдала — это доказывало, что она хорошо заботилась о кошке. Но Волшебная Горлянка принесла не только Карлотту. У нее были новости о Фэруэтере и моей матери.

— Он страстный игрок, заядлый курильщик опиума, и у него накопились горы долгов. Это не удивительно. Он забирал деньги у людей, которые инвестировали в его проекты, и прожигал их в игре, думая, что сможет возместить потери от своих предыдущих начинаний. Когда долг становился еще больше, он сообщал инвесторам, что фабрика пострадала от тайфуна или пожара либо что их захватил местный военачальник. У него всегда были подобные отговорки. Он даже использовал одни и те же объяснения для разных своих предприятий. Фэруэтер не знал, что инвестором одного из его предприятий был член Зеленой банды, а еще один бандит спонсировал другое его предприятие. Они сели и подсчитали, сколько ураганов случилось за прошлый год. Обмануть гангстеров — это одно дело. Совсем другое — выставить их дураками. Они собирались подвесить его за ноги и закопать его голову в пылающие угли. Но он рассказал им, что нашел способ расплатиться с ними — он отправит из страны американскую мадам «Тайного нефритового пути».

Ай-ай… Как такая умная женщина могла так глупо поступить? У многих людей есть подобная слабость — даже у самых богатых, уважаемых и влиятельных. Они рискуют всем, уступая телесной похоти, и верят, что они лучше всех на свете, потому что так сказал им обманщик.

Как только твоя мать пропала, Зеленая банда подделала документ, согласно которому «Тайный нефритовый путь» оказался продан одному из членов банды. Они подтвердили договор с помощью чиновника в Международном сеттльменте, который тоже состоял в банде. Что оставалось делать Золотой Голубке? Она не могла пожаловаться на банду в американское консульство. Она не могла предъявить договор с подписью твоей матери, потому что та обещала прислать его почтой после того, как прибудет в Сан-Франциско. Одна из куртизанок рассказала Золотой Голубке, как Пышное Облако хвасталась, что они с Фэруэтером стали богачами. Фэруэтер поменял билеты на пароход, идущий в Сан-Франциско, на два билета в каюты первого класса парохода до Гонконга. Они собирались представиться в Гонконге светскими персонами из Шанхая, которые приехали, чтобы инвестировать в новые компании от имени западных кинозвезд!

Золотая Голубка была в бешенстве, когда все это рассказывала. Ой-ой! Я думала, что у нее глаза лопнут от ярости, и они действительно наполнились слезами. Она сказала, что новая банда вместе с триадой не заботится о том, чтобы поддерживать марку первоклассного заведения. Они владеют синдикатом из дюжины борделей, которые приносят им большие доходы при малых вложениях. Наши девушки больше не получают неспешных ухаживаний и дорогих подарков — только деньги. Облачные красавицы собирались покинуть дом, но гангстеры заманили их деньгами, и теперь девушки оказались в долговой яме. Гангстеры перевели Треснувшее Яйцо в разряд простых слуг, и теперь в наш дом ходят и мелкие напыщенные чинуши, и лавочники-нувориши. Эти ничтожества получают внимание тех девушек, которые раньше обслуживали только гораздо более значимых персон. Нет лучшего способа покончить с репутацией дома, чем позволить подчиненным пользоваться теми же вагинами, что и их боссы. Вода всегда стекает в самые глубокие канавы.

— Они не имели права так делать, — снова и снова повторяла я.

— Только американцы считают, что у них есть права, — заметила Волшебная Горлянка. — Разве существуют небесные законы, которые дают кому-то больше прав и позволяют их сохранять? Это всего лишь слова. Законы придумывают и пишут на бумаге люди, которые потом заявляют, что они их защищают. Но однажды ветер все это унесет. Так уже произошло недавно.

Она взяла мои ладони в свои руки:

— Вайолет, я обязана рассказать тебе о посланиях, что курсируют между Шанхаем и Сан-Франциско. Кто-то отправил твоей матери письмо от имени американского консульства. В нем говорится, что ты погибла в результате несчастного случая — перебегала через дорогу или что-то вроде этого. Они приложили к письму свидетельство о смерти со всеми необходимыми печатями. На нем стоит твое настоящее имя. Не то, которое тебе собирался дать Фэруэтер. Твоя мать послала Золотой Голубке телеграмму с вопросом, правда ли это. И Золотой Голубке пришлось принимать решение: рассказать твоей матери, что свидетельство о смерти — фальшивка, или обезопасить своих красавиц, тебя и себя саму от пыток, увечий и ужасной смерти. Как видишь, выбора у нее не было.

Волшебная Горлянка вытащила из рукава письмо, и я прочитала его на одном дыхании. Письмо было от матери. В письме она бессвязно описывала свои чувства, которые испытала, получив сообщение о смерти дочери, и свое мучение в ожидании ответа от Золотой Голубки.

@

Меня изводит мысль о том, что Вайолет перед смертью могла считать, что я намеренно оставила ее в Шанхае. Подумать только, что последние ее мысли были настолько безрадостными!

@

Я медленно закипала. Она предпочла думать, что я уже на борту, потому что страстно желала уехать в свою новую жизнь с Тедди и Лу Шином. Я попросила Волшебную Горлянку принести мне бумагу, чтобы я отправила письмо матери. Я скажу ей, что меня не обманула ее ложь и фальшивое горе. Волшебная Горлянка объяснила, что ни одно мое письмо никогда не покинет Шанхай. И телеграмму отправить тоже нельзя — бандиты позаботятся об этом. Вот почему в письме Золотой Голубки, которое она отослала матери, была ложь — она писала его под их диктовку.

@@

Я стала совсем другой девочкой — сиротой без матери. Не американкой, не китаянкой, не Вайолет, не Виви, не Зизи. Я жила в незримом месте, сотканном из моего слабого дыхания. Никто его не видел, поэтому не мог вытащить меня из него.

Как долго моя мать прождала меня на корме судна? Было ли на палубе холодно? Скучала ли она по меховой накидке, которую оставила в моем саквояже? Ждала ли она до тех пор, пока ее не охватил озноб и не заставил спрятаться в каюте? Как долго она выбирала платье для первого ужина на корабле? Было ли это ее платье из тонкого сатина и кружев? Как долго она прождала в каюте, пока поняла, что никто не постучит в ее дверь? Как долго она пролежала без сна, вглядываясь в темноту? Видела ли она в ней мое лицо? Преследовали ли ее ужасные видения? Ждала ли она на палубе до самого рассвета или лежала в постели до вечера? Сколько дней она провела в отчаянии, осознавая, что каждая волна еще больше отдаляет ее от меня? Как долго корабль шел до Сан-Франциско, ее родного дома? Сколько длится самое быстрое плавание? А самое долгое? Сколько ей пришлось ждать, прежде чем она снова заключила Тедди в объятия? Снилась ли я ей ночами, которые она провела в своей спальне с ярко-желтыми стенами? Стоит ли ее кровать по-прежнему возле окна, за которым растет ветвистый дуб? Сколько птиц она сосчитала, зная, что вместо нее их могла считать я?

Как долго корабль будет вновь добираться до Шанхая? Сколько займет самый короткий маршрут и самый длинный?

Как медленно будут течь эти дни, пока я узнаю, какой именно маршрут она выбрала? Сколько времени пройдет, пока самые медленные суда вернутся в гавань и снова уплывут прочь?

@@

На следующий день я переехала в будуар Волшебной Горлянки. Я едва сдерживала слезы, пока она паковала свои пожитки. Она взяла платье матери и картины и спросила, может ли она забрать их себе. Я кивнула. А потом она ушла. Единственное, что у меня осталось от прошлого, — это Карлотта.

Через час Волшебная Горлянка вихрем ворвалась в мою комнату.

— Все-таки я остаюсь! — объявила она. — Спасибо черным пальцам Старой Дрофы!

Оказалось, что свой хитрый план она обдумывала два дня, и теперь, когда все удалось, она с гордостью его изложила. Прямо перед уходом она зашла в гостиную к Матушке Ма, чтобы утрясти все денежные вопросы. Когда матушка взялась за счеты, Волшебная Горлянка подняла тревогу.

— «Ай-ай! Ваши пальцы! — воскликнула я. — Вижу, что им стало хуже. Это ужасно! Вы не заслуживаете таких проблем со здоровьем». Старая Дрофа подняла руку и заверила, что такой цвет у пальцев из-за печеночных пилюль, которыми она лечится. Я сказала, что очень рада это слышать, потому что думала, что причина в другом, и хотела посоветовать ей попробовать лечение с помощью ртути. Конечно же, она знала, как и все мы, что ртуть используют при лечении сифилиса, так что она ответила: «У меня никогда не было сифилиса. И я бы не хотела, чтобы ты распускала слухи о том, что я им болею».

«Успокойтесь, — сказала я ей. — Я выпалила это от неожиданности и только потому, что на днях услышала о Хурме. Когда-то она работала на “Дом спокойствия”. Еще до того, как сюда пришла я, около двадцати лет назад, но вы уже здесь были. Один из клиентов заразил ее сифилисом, и хотя она избавилась от язв, они со временем вернулись, а пальцы у нее почернели. Прямо как у вас».

Матушка Ма сказала, что не помнит куртизанки по имени Хурма в своем доме. Ну еще бы она помнила, я же выдумала ее! Мне пришлось сказать, что это была не куртизанка, а служанка, так что неудивительно, что мадам не помнит ее имени. Я описала ее внешность: круглолицая, с маленькими глазками, широким носом и маленьким ртом. Старая Дрофа стала утверждать, что память у нее получше, чем у меня. Но потом словно пелена спала с ее разума: «Темнокожая, полноватая служанка, которая говорила с фуцзяньским акцентом?» — «Точно, она самая!» — подтвердила я и продолжила.

Я рассказала, что клиент проникал через черный ход и пользовал ее за меньшую плату. Ей нужны были деньги, потому что муж у нее был опиумным наркоманом, а дети голодали. Мы с Матушкой Ма немного поворчали о вероломных служанках. А потом я рассказала, что клиент Хурмы тоже оказался подлецом. Он звал себя комиссионером Ли и был тайным любовником одной из куртизанок. При этих словах Старая Дрофа напряженно выпрямилась. В ее доме среди старых куртизанок не было секретом, что Старая Дрофа когда-то имела в любовниках комиссионера. «Ах, вы его помните?» — спросила я. Она попыталась снова напустить на себя невозмутимый вид. «Он был важным человеком, — сказала она. — Его все знали». Я продолжала давить на больное место: «Он называл себя просто “комиссионер”. Но где же он работал?» Она ответила: «Что-то связанное с иностранными банками. Ему платили большие деньги за его советы». А я сказала: «Как странно. Он рассказал об этом только вам». Тогда она спохватилась: «Нет, нет. Он мне не говорил. Мне рассказал об этом кто-то другой». Я изобразила на лице некоторое сомнение, а потом продолжила: «Интересно, кто так говорил. По слухам, он был слишком влиятельной персоной, чтобы люди осмелились спросить его об этом. Как сказала одна из старых куртизанок, даже если бы он сообщил, что его рост десять метров, никто бы не осмелился ему возразить. Он сидел за столом, широко расставив ноги — вот так — и самодовольно улыбался, будто правил небесами и горами». Разумеется, так сидят все важные шишки, и конечно, она сразу его вспомнила. «С чего бы мне помнить о нем?» — спросила Старая Дрофа. И тут я захлопнула ловушку: «Похоже, что на самом деле он не был комиссионером».

«Ах! — она подскочила в кресле, а потом неумело притворилась, что новость для нее ничего не значит. — Меня только что в ногу укусило какое-то насекомое, пояснила она. — Вот почему я подскочила». Чтобы подтвердить свои слова, она почесала ногу. Я подлила масла в огонь: «Он никогда не приходил с друзьями и не организовывал собственных приемов. Помните? После его появления все стремились пригласить его на свои приемы. Такая честь! Все хотели ему угодить. Одна из куртизанок была так впечатлена его званием, что отдала ему свои подарки, мечтая о том, чтобы ее называли “миссис комиссионер”. Она привела его в свой будуар, не зная, что он прямо перед ней уже совокупился с Хурмой».

При этих словах Старая Дрофа ужасно выпучила глаза. Мне даже стало ее немного жаль, но я продолжала: «И это еще не самое ужасное, — сказала я и рассказала ей все, что слышала о комиссионере Ли и что она тоже должна была помнить. — Когда он делил постель с этой куртизанкой, он всякий раз велел ей записывать в его расходы целых три доллара, что составляло стоимость билета на его прием, который он так и не организовал. Он говорил, что не хочет, чтобы она теряла деньги, проводя столько времени с ним, а не с другими клиентами. Все, кто его знал, думали, что он невероятно щедрый. Но к Новому году он задолжал куртизанке почти две тысячи долларов. Как вы знаете, по традиции именно в этот день клиенты дома утрясают все долги. Но он так и не вернул деньги, единственный из всех клиентов. И больше он в этом доме не показывался. Две тысячи долларов стоила куртизанке связь с ним».

Я видела, как лицо Старой Дрофы погрустнело. Думаю, она едва сдерживалась, чтобы не проклясть его вслух. И я сказала о том, о чем она думала: «Вот бы у всех таких мужчин засох и отвалился их стручок!» Мадам утвердительно закивала. Я продолжала: «Люди говорили, что единственное, чем он ее облагодетельствовал, — это сифилитические язвы. Они полагали, что он заразил ее, потому что служанка болела сифилисом. У нее была язвочка на губах, потом появилась еще одна на щеке. И кто знает, сколько их было в других, недоступных глазу местах». У Старой Дрофы кровь отхлынула от лица. Она произнесла: «Возможно, сифилисом служанку заразил муж».

Я не ожидала, что она об этом подумает, поэтому мне нужно было быстро придумать отговорку: «Все знали, что старый наркоман едва мог встать с постели, чтобы пописать. От него остался только мешок с костями. Но какая разница, кто из них заразился раньше? В итоге они оба оказались больны сифилисом, и все думали, что от нее он мог передаться куртизанке, которая даже не подозревала об этом. Хурма целыми днями пила чай из хвойника, но безо всякой пользы. Когда у нее из сосков начал сочиться гной, она намазала их ртутью, и ей стало очень плохо. Язвы подсохли, и она подумала, что вылечилась. Но через шесть месяцев руки у нее почернели, и она умерла».

Старая Дрофа выглядела так, будто ей на голову только что свалился горшок. Знаешь, мне и правда стало ее жаль, но мне пришлось быть беспощадной. Я спасала себя. В любом случае я не стала продолжать, хотя мне хотелось еще сказать, что кто-то узнал, от чего умер лжец-комиссионер — от той же самой болезни, от которой чернеют руки. Я сказала, что именно поэтому так за нее испугалась, когда увидела ее руки. Она пробормотала что-то о том, что это не болезнь, а проклятые печеночные пилюли. Я сочувственно посмотрела на нее и посоветовала ей показаться доктору, чтобы проверить ее ци[17] и отказаться от этого лекарства, потому что, очевидно, оно не идет ей на пользу. Затем я продолжила: «Надеюсь, никто не подумает, что у вас сифилис. Но слухи распространяются быстрее, чем их можно остановить. А если люди увидят, как вы дотрагиваетесь до красавиц черными пальцами, они могут пустить слух, что больны все обитатели дома. Затем сюда придут бюрократы от здравоохранения, всем придется пройти осмотр, и дом закроют до тех пор, пока не убедятся, что никто не болен. Кому такое нужно? Я не хочу, чтобы меня кто-то осматривал. Даром заглядывал в самые интимные места. И даже если все мы здоровы, эти ублюдки так любят взятки, что им в любом случае придется заплатить, чтобы они не сфабриковали свой отчет».

Я чуть подождала, чтобы она обдумала мои слова, а потом перешла к главному: «Матушка Ма, мне только что пришло в голову, что я могу помочь вам, чтобы этот слух не ушел далеко. Пока вы приводите в порядок печень, разрешите мне стать наставницей Вайолет и учить ее. Я научу ее всему, что знаю. А как вы помните, когда-то я была в десятке лучших красавиц Шанхая».

Старая Дрофа поверила мне. Она слабо кивнула.

Чтобы закрепить успех, я добавила: «Если нужно будет задать мерзавке взбучку — не сомневайтесь, я не буду медлить. Так что когда из ее комнаты раздадутся мольбы о пощаде, вы будете знать, что я все делаю правильно».

Что думаешь, Вайолет? Умно, правда? Все, что тебе нужно, — пару раз в день вставать под дверь и громко молить о пощаде.

@@

Ни на миг я не принимала своей новой доли, а просто стала меньше ей сопротивляться. Я чувствовала себя как узник, готовящийся к казни. Я больше не скидывала на пол принесенную мне одежду и надевала ее без возражений. Когда мне принесли летние блузы и панталоны из легкого шелка, я была рада их удобству и прохладе. Но мне не нравились ни их стиль, ни цвет. Мир стал тусклым. Я не знала, что происходит за пределами стен цветочного дома. Были ли улицы всё еще заполнены протестующими? Остались ли в городе иностранцы? Я — похищенная девочка-американка, попавшая в приключенческий роман, последние страницы которого безжалостно вырваны.

В один из дней, когда за окном шел проливной дождь, Волшебная Горлянка сказала мне:

— Вайолет, помнишь, раньше ты притворялась куртизанкой? Ты флиртовала с клиентами, пыталась очаровать особо тебе полюбившихся. А сейчас говоришь, что никогда не представляла себя одной из нас.

— Я американка. Девочки-американки не становятся куртизанками.

— Твоя мать — мадам в первоклассном цветочном доме.

— Она не была куртизанкой.

— Откуда ты знаешь? Все китайские мадам начинали как куртизанки. Иначе как они могли бы изучить этот бизнес?

От слов Волшебной Горлянки меня замутило. Мама могла быть куртизанкой. Или даже хуже — она могла быть обычной проституткой на одном из кораблей в гавани. Едва ли ее можно было назвать целомудренной. У нее были любовники.

— Она сама выбрала себе занятие, — сказала я наконец. — Никто ее не заставлял.

— С чего ты решила, что она сама выбрала для себя такую жизнь?

— Мать никогда не позволяла никому навязывать ей свою волю, — сказала я, затем подумала: «И посмотрите только, какую жизнь она заставила меня вести!»

— Ты смотришь свысока на тех, кто не может сам выбрать, чем им заниматься?

— Мне их жаль, — ответила я. Никогда я не относила себя к этим жалким людям, и я знала, что сбегу отсюда!

— Меня тебе тоже жаль? Можешь ли ты уважать того, кого жалеешь?

— Ты защищаешь меня, и за это я тебе очень благодарна.

— Но это не уважение. Считаешь ли ты меня равной себе?

— Мы с тобой совсем разные… разные расы, разные страны. Нельзя ожидать, что жизнь у нас будет одинаковой. Значит, мы не равны.

— Ты имеешь в виду, что мне стоит довольствоваться меньшим, чем тебе?

— Не я установила такой порядок.

Внезапно лицо ее побагровело от ярости:

Теперь я не ниже тебя, а выше! Я могу ожидать от жизни большего, а ты — нет! Знаешь ли ты, как отныне люди будут смотреть на тебя? Взгляни на мое лицо и представь, что это ты. Мы с тобой не лучше, чем актеры, оперные певички или акробаты. Теперь это твоя жизнь. Однажды судьба распорядилась так, что ты родилась американкой. И судьба же отняла у тебя все права. Теперь ты — полукровка, половина в тебе от крови твоего отца — китайца, маньчжура, кантонца, кем бы он ни был. Ты цветок, который будут срывать снова и снова. Ты находишься на самом дне общества.

— Я — американка, и никто этого не изменит, даже если мне против своей воли приходится жить в цветочном доме!

— Эй-я! Бедняжка Вайолет! Она же единственная девочка, у которой обстоятельства жизни поменялись против ее воли! — она с возмущенным фырканьем уселась, бросая на меня недовольные взгляды. — Против ее воли… Вы не можете меня заставить! Эй-я! Как же она страдает! Ты такая же, как все в этом доме, потому что сейчас у тебя те же заботы. Может быть, мне и правда стоит сдержать слово, данное Матушке Ма, и бить тебя до тех пор, пока ты не поймешь, где твое место.

Она замолчала, и я обрадовалась, что она наконец завершила свою возмущенную тираду.

Но вскоре она заговорила снова — уже нежным, грустным голосом, будто ребенок. Она отвела взгляд и начала вспоминать, как кидали ее из стороны в сторону волны судьбы.

Еще маленькой девочкой — мне было всего пять — дядя забрал меня из семьи и продал жене торговца, чтобы я стала ее рабыней. Дядя сказал, что он сделал только то, что приказали ему мать с отцом. Я до сих пор не верю, что это правда. Если бы я поверила в его слова, мое сердце навсегда наполнилось бы горечью и холодом. Возможно, отец действительно хотел от меня избавиться. Но мама, должно быть, была убита горем, когда узнала, что я пропала. Я в этом уверена. Я помню ее. Хотя… откуда мне знать? Ведь я не видела ее с тех пор, как меня похитили. Я думала об этом многие годы. Если мать не хотела, чтобы я оставалась в их доме, тогда почему ублюдок-дядя похитил меня посреди ночи? Почему сделал все в такой тайне?

Я плакала и кричала всю дорогу до дома богатого господина. Дядя торговался с ними. Он продал меня, как поросенка, который вырастет в жирную и вкусную свинью. У торговца была жена, которую ему сговорили родители, и еще три наложницы. Вторую из наложниц называли третьей женой, но в его сердце она была первой. Именно она взяла меня в служанки. Торговец, как я скоро поняла, находил поводы заглядывать в ее комнату чаще, чем к остальным. Если подумать, очень странно, что она имела над ним такую власть. Она была самой старшей из жен, грудь и губы у нее были далеко не идеальны, а лицо не отличалось изяществом. Но своими манерами она очаровывала мужа. Голос у нее был нежным, мелодичным, и разговаривала она, чуть склонив голову набок. Она всегда могла подобрать нужные слова, чтобы успокоить его разум, чтобы восстановить его силы. Я как-то услышала, что говорили о ней другие наложницы: что она попала к нему из борделя в Сучжоу, где раздвигала ноги перед тысячью мужчин, лишая их разума и здравого смысла. Наложницы очень ревновали мужа к ней. Но неизвестно, были ли эти слухи правдой.

Как и мою хозяйку, судьба не наделила меня великой красотой. Большие глаза были моим главным преимуществом. Большие ступни — главным недостатком. Дома их бинтовали, но бинты порвались вскоре после того, как я попала к торговцу в дом. Из-за того что я ходила на цыпочках, никто этого не заметил, и я больше их не бинтовала. В отличие от других служанок, я не только покорно повиновалась, а всеми силами пыталась лучше услужить госпоже. Я гордилась тем, что прислуживаю любимой наложнице торговца, которую он ценил выше остальных своих жен. Я приносила ей цветы сливы и вплетала их в ее волосы. Я всегда следила за тем, чтобы чай у нее был обжигающе горячим. В течение дня я приносила ей вареный арахис и другие закуски.

Из-за того что я была так внимательна к ее нуждам, госпожа решила, что когда-нибудь я стану подходящей наложницей для одного из ее младших сыновей. Второй женой, или, возможно, третьей. Представь себе — меня называли бы третьей женой! После своего решения она начала относиться ко мне с большим теплом и стала лучше меня кормить. У меня появилась красивая одежда, длинные рубашки и штаны лучшего покроя, чем раньше. Чтобы сделать из меня достойную наложницу, она стала учить меня хорошим манерам и правильной речи. И такая судьба ожидала бы меня — если бы хозяин, этот шелудивый пес, однажды не приказал мне раздеться, чтобы первым вскрыть мою раковину. Мне было девять лет. Я не могла ему отказать. Вся моя жизнь состояла в том, чтобы повиноваться ему, потому что ему повиновалась моя хозяйка. Когда все закончилось, у меня текла кровь и я едва держалась на ногах от невыносимой боли. Он велел принести ему горячие полотенца. Потом заставил меня вымыть его.

Каждый раз, когда он приходил к госпоже, я стояла под дверью ее комнаты в ожидании. Я слышала ее насмешливый высокий голос и его низкий шепот: «Хорошо, как же хорошо! Твои влажные складки — словно белый лотос». Он всегда говорил о ее и своих половых органах. Он стонал, а она тихо вскрикивала, будто от страха или удовольствия. Затем они затихали, и тогда я бежала за горячими полотенцами, чтобы, когда они позовут меня, я могла бы им сразу их подать.

Я притворялась, что не видела хозяина за тонким пологом кровати. Я видела силуэт хозяйки, которая его мыла. Она бросала грязные полотенца на пол, и я тут же кидалась к ним, поднимала и уносила. От запаха хозяев мне становилось дурно. Затем я должна была вернуться и ждать. Когда хозяйка уходила, хозяин впускал меня в комнату, заставлял лечь на спину или на живот и делал со мной все, что хотел. Иногда я теряла сознание от боли. Со временем это стало для меня привычной рутиной: раздвинуть ноги, принести горячие полотенца, смыть с него мой запах, вернуться к себе в комнату и смыть с себя его запах.

Когда мне было одиннадцать, я забеременела. Так моя хозяйка узнала, что ее муж утолял со мной свою похоть. Она не винила ни меня, ни его. Многие мужья спали со служанками. Она просто сказала, что я больше не подхожу на роль наложницы ее сына. Еще одна служанка принесла мне отвар, налила его в длинную стеклянную трубку и засунула ее в меня. Я не понимала, что происходит, пока не почувствовала, как трубка протыкает меня. Я кричала и кричала, а другие слуги меня держали. После этого два дня у меня было ужасное кровотечение, потом из меня вывалился окровавленный шар, и я потеряла сознание. Когда я очнулась, у меня началась лихорадка. Чувствовала я себя ужасно. Мои внутренности вывернулись наружу и были такими опухшими, будто ребенок не выпал, а наоборот, стал расти. Позже я обнаружила, что служанка зашила меня конским волосом, чтобы меня снова могли порвать, как девственницу. Но теперь в утробе, где раньше был ребенок, стал копиться гной.

В те дни, когда я лежала в лихорадке, я не могла даже подняться с постели. В полузабытьи я слышала, как люди говорили, что я вся зеленая и скоро умру. Однажды я видела труп с кожей зеленого цвета и представляла себя такой же. Наверное, я бы сама себя испугалась. «Зеленый призрак, зеленый призрак…» — повторяла я. Хозяин пришел меня навестить, я приоткрыла глаза, увидела его и испустила страшный крик. Я решила, что он снова будет меня насиловать. Хозяин выглядел обеспокоенным, пытался меня утешить, говорил, что всегда старался обо мне заботиться. Он сказал: «Ты должна помнить, что я никогда тебя не бил». Он надеялся, что я буду ему благодарна за это и не стану приходить к нему, когда превращусь в призрак. А я уже пообещала себе, что приду.

Позвали доктора. Руки и ноги мои привязали к кровати, а потом доктор вложил внутрь мешочки с лекарствами, которые жгли меня, будто раскаленные камни. Я умоляла его дать мне спокойно умереть. Через неделю лихорадка отступила, и хозяйка позволила мне остаться еще на месяц, пока мои внутренности снова не скроются внутри, а снаружи станет незаметно швов с конским волосом. А потом она продала меня в бордель. К счастью, это оказался цветочный дом высшего класса, где работала она сама, пока хозяин не сделал ее наложницей. Мадам осмотрела меня с головы до ног и потыкала в то место, где находится вагина. Ее удовлетворило то, что я оказалась девственницей.

Они назвали меня Росинкой. Все говорили, что я очень умная, потому что быстро научилась петь и читать стихи. Мужчины восхищались мной, но не прикасались ко мне. Они называли меня «драгоценностью», «маленьким цветком» — говорили мне такие слова, от которых я в первый раз за всю свою жизнь чувствовала себя счастливой. Я так изголодалась по вниманию, что никак не могла насытиться им. Когда мне исполнилось тринадцать, мою девственность продали богатому ученому. Я боялась, что он узнает, что я на самом деле не девственница. Вдруг он сможет определить, что меня зашили? Тогда он рассердится и забьет меня до смерти, и мадам будет в ярости и тоже захочет меня убить. Но что я могла поделать?

Когда ученый ухватился за мои бедра, я изо всех сил сжала ноги из страха, что скоро он узнает правду. Но когда он прорвался сквозь преграду из конского волоса, мне стало так же больно, как и в первый раз, и я закричала и заплакала. Потекла кровь. Позже он осмотрел меня и вытащил конский волос.

— Вот мы и встретились вновь, — заметил он. Похоже, такую штуку с ним проделывали не в первый раз.

Я задрожала, зарыдала и сквозь слезы рассказала ему свою историю: что мой бывший хозяин заставлял приносить ему горячие полотенца, когда мне было всего девять. И что хозяйка зашила меня, после того как из меня выпал ребенок. Я неразборчиво лепетала о лихорадке и о том, как я едва не стала зеленым призраком.

Он поднялся и оделся. Служанка принесла горячие полотенца, и он сказал мне, что вымоется сам. Казалось, он погрустнел. После его ухода я ждала, что вот-вот войдет мадам, чтобы меня избить. Я представляла, как меня вышвыривают на улицу. Но вместо этого мадам пришла взглянуть на следы крови, оставшиеся на кровати. «Так много!» — радостно воскликнула она. Она дала мне доллар и сказала, что это подарок, который ученый оставил сверх оплаты. Он оказался очень добрым человеком, и мне было жаль услышать, что через несколько лет после этого он умер от лихорадки.

Вот что значит, когда тебя похищают и отправляют на самое дно общества. Ты такая не единственная. Но однажды, когда ты потеряешь свою девственность — или здесь, или, может, с любовником или мужем, конский волос не будет участником твоей первой ночи.

@@

***

Через месяц после того, как Волшебная Горлянка рассказала Матушке Ма историю про сифилис, той стало хуже. Все считали, что она не доживет до китайского Нового года. У нее теперь были черными не только пальцы — ноги приобрели тот же самый оттенок. Из-за рассказа Горлянки мадам и правда боялась, что у нее сифилис. Мы не знали, чем она болела на самом деле. Возможно, она заболела из-за печеночных пилюль. А может, у нее действительно был сифилис.

Но однажды служанка Старой Дрофы зашла в гостиную, когда мы завтракали. Она сказала, что, когда выносила ночной горшок госпожи, споткнулась и капли мочи попали ей на лицо и в рот. И она была сладкой на вкус. Другая служанка сообщила, что у ее предыдущей хозяйки тоже была сладкая моча. И что руки у нее тоже почернели. Так мы узнали, что у Матушки Ма была болезнь сладкой крови.

Пришел доктор и, несмотря на протесты Матушки Ма, разрезал бинты на ее ступнях. Те были черно-зеленые и сочились гноем. Она отказалась идти в больницу, так что доктор отрезал их прямо в доме. Она не кричала. Она просто сошла с ума.

Через три дня Матушки Ма позвала меня посидеть с ней в саду, где она проветривала свои ноги без стоп. Я слышала, что она стала раздавать всем долги. Она считала, что болезнь дарована ей судьбой и что еще не поздно изменить ее курс.

— Ах, Вайолет, — сказала она ласково, — я слышала, что ты обучилась хорошим манерам. Не ешь много жирного. Это испортит фигуру, — она нежно погладила меня по лицу. — Ты такая грустная. Если будешь продолжать питать ложные надежды, то только продлишь свое несчастье. Начнешь ненавидеть всех и вся, а там недалеко и до безумия. Когда-то я была такой же, как ты: дочкой известного чиновника. В двенадцать лет меня похитили и продали в цветочный дом высшего класса. Я сопротивлялась, кричала, угрожала убить себя крысиным ядом. Но потом у меня появились очень хорошие клиенты. Добрые покровители. Я была любимой куртизанкой многих мужчин. У меня появилась свобода. Когда мне было пятнадцать, меня нашли родные. Они забрали меня из борделя, но так как я стала «порченым товаром», они сделали меня второй женой хорошего человека с дурной матерью. Эта жизнь была хуже рабства! Я сбежала и вернулась в цветочный дом. Я была так счастлива, так рада вернуться к хорошей жизни! Даже мой муж был рад за меня. Он стал одним из моих лучших клиентов. Подобную прекрасную историю о своей жизни когда-нибудь сможешь рассказать и ты другой юной куртизанке.

Как вообще можно считать подобную жизнь счастливой? Хотя, если бы я была китаянкой и сравнивала бы эту жизнь с другими возможными, я тоже могла бы поверить, что мне повезло здесь оказаться. Но я была китаянкой лишь наполовину и все еще крепко держалась за ту американскую свою половину, которая верила в иные возможности.

Доктор снова появился у нас в доме всего через несколько дней. Он отрезал одну из ног Матушке Ма, а на следующий день отрезал вторую. Она больше не могла ходить по дому, и ее носили в маленьком паланкине. Через неделю она потеряла черные пальцы. Потом ладони рук. Потом руки, пока ничего не осталось, кроме туловища и головы. Она всем говорила, что не собирается умирать. Она уверяла, что хочет жить дальше, чтобы относиться к нам лучше, как к собственным дочерям. Матушка Ма обещала баловать нас. Чем слабее она становилась, тем больше добрела. Она всех хвалила. Волшебной Горлянке она сказала, что у нее музыкальный талант.

На следующий день Матушка Ма уже не узнавала меня. Она ничего не помнила. Все исчезло из ее памяти, словно растворилось в воздухе. В бреду она воскликнула, что призраки Хурмы и комиссионера Ли пришли за ней, чтобы забрать ее на тот свет.

— Они сказали, что я почти такая же черная, как они сами, и мы сможем жить вместе и утешать друг друга. Так что я готова уйти.

Волшебной Горлянке было очень не по себе, оттого что Матушка Ма до самого конца верила в ее ложь.

— Тише, — прошептала она ей. — Я принесу вам супа, чтобы ваша кожа вновь стала белой.

Но к утру пожилая мадам уже умерла.

— Тяжелая жизнь может ожесточить даже лучших из людей, — сказала Волшебная Горлянка. — Помни об этом, Вайолет. Если я стану такой же, помни все добро, что ты от меня видела, и забудь о ранах.

Она омыла тело Матушки Ма, чтобы подготовить ее в последний путь, и сказала:

— Матушка, я всегда буду помнить о том, что вы похвалили мою игру на цитре.

@@

* * *

Через неделю после смерти Матушки Ма к нам в дом пришла Золотая Голубка. Прошло пять месяцев с тех пор, как мы в последний раз виделись, но мне показалось, что она постарела на годы. Сначала во мне вспыхнул гнев. У нее была возможность рассказать матери, что я все еще жива. Она отняла у меня все шансы на спасение. Я хотела было потребовать от нее, чтобы она снова отправила письмо матери, но потом поняла, что веду себя как эгоистичный ребенок. У нее не было никакой возможности меня спасти. Мы бы все пострадали. С тех пор как я попала в «Дом спокойствия», я слышала множество историй о людях, которых убили, потому что они пошли против воли Зеленой банды. Я просто крепко обняла Золотую Голубку. Мне не нужно было ничего ей рассказывать. Она знала, как я жила вместе с матерью, знала, как меня баловали. И понимала, как сильно я страдала, считая, что мать больше меня не любит.

За чаем она рассказала нам, что дом потерял свой лоск. В углах скопилась грязь, на канделябрах повисла пыльная паутина. Всего через несколько месяцев мебель тоже стала потрепанной, и все, что раньше в интерьере казалось необычным и смелым, сейчас выглядело странным. Я представила себе свою комнату, шкатулку с перьями и ручками, полки с книгами. В памяти живо предстала моя комната для занятий, где через щель в портьерах за стеклянными дверями я видела, как Лу Шин и моя мать тихо переговариваются, решая, что им делать.

— Я покидаю Шанхай, — сообщила Золотая Голубка. — Собираюсь отправиться в Сучжоу, где жизнь более милосердна к пожилым. Я скопила немного денег. Возможно, смогу открыть какую-нибудь лавку или просто буду пить чай с подругами и играть в маджонг, как другие пожилые женщины.

Только одно она решила твердо: она никогда не станет мадам в другом цветочном доме.

— В наше время мадам должна быть жестокой и безжалостной. Ей нужно заставлять людей бояться себя и своих действий. Если она не будет жесткой, она с таким же успехом может просто распахнуть двери дома и позволить крысам и бандитам забирать все, что им вздумается.

Золотая Голубка принесла новости о Фэруэтере. Его теперь на каждом приеме обсуждали куртизанки и их клиенты. После того как он оставил в дураках мою мать, все только и говорили о том, какой он хитроумный и красивый. Никто даже не подумал, что он сделал что-то ужасное. Он просто американец, который обвел свою соотечественницу вокруг пальца. Мне стало больно от того, как мало в людях сочувствия к моей матери. Я никогда и не думала, что они так ее не любят.

В Гонконге Фэруэтер и Пышное Облако жили в усадьбе, на полпути к вершине горы. Но все деньги из-за его пристрастия к азартным играм и любви Пышного Облака к опиуму они растратили за месяц. Пышное Облако вернулась к жизни куртизанки, а Фэруэтер снова попробовал надуть бизнесмена — тайпана, члена еще одной триады.

Фэруэтеру не удалось завладеть деньгами тайпана. Вместо этого он завладел сердцем и невинностью его дочери. Слухи о том, чем закончилась его очередная афера, были единодушны: Фэруэтера засунули головой вперед в большой мешок с рисом — ноги у него при этом болтались в воздухе, — а затем сбросили в залив, где он тут же пошел ко дну. Я живо представила себе эту картину, и мне стало дурно. Но я не слишком-то горевала, что он погиб такой страшной смертью.

Когда Волшебная Горлянка ненадолго вышла, чтобы заказать чай и закуски, Золотая Голубка заговорила со мной по-английски, чтобы не стать источником сплетен для тех, кто нас подслушивает.

— Я знаю тебя с рождения. Во многом ты очень похожа на мать. Порой ты замечаешь слишком многое, видишь слишком ясно, и даже то, чего нет. Но иногда ты многого не замечаешь. Тебе всегда мало любви, которую ты получаешь. Тебе нужно больше, и ты страдаешь от того, что не можешь ее получить. И даже если этой любви очень много — ты ее не замечаешь. Ты тяжко страдаешь, потому что не можешь сбежать из темницы. Но однажды ты вырвешься отсюда. Эти страдания временны. И я надеюсь, что ты не обречешь себя на вечные муки, изгнав из сердца любовь из-за того, что с тобой приключилось. Это же могло произойти с твоей матерью, но ты спасла ее, после того как ее предали. Любовь, которую она способна чувствовать, подарила ей тебя. Ты растопила ее ледяное сердце. Однажды, когда ты покинешь этот дом, навести меня в Сучжоу. Я буду ждать тебя.

@@

* * *

— Снимай обувь, — приказала Волшебная Горлянка. — И колготки, — она нахмурилась, — Вытяни носки.

Горлянка вздохнула и покачала головой, не отрывая от моих ступней пристального взгляда, будто могла заставить их исчезнуть силой мысли.

Через два дня в нашем доме должна была появиться новая мадам, и Волшебная Горлянка беспокоилась, оставят ли меня, чтобы она тоже могла остаться в качестве моей наставницы. Она заставила сапожника изготовить пару тесных туфель, в которых я могла стоять только на цыпочках. Он сделал высокие задники, чтобы замаскировать пятки, и еще обернул красные ленты вокруг лодыжек. В них ноги казались маленькими и неуклюжими.

— Пройдись по комнате, — приказала Горлянка.

Я начала с танцующей, словно у балерины, походки, но через пять минут уже с трудом ковыляла, будто безногая утка. Затем рухнула в кресло и отказалась от дальнейших попыток. Горлянка больно ущипнула меня за руку, чтобы я поднялась, но после первого же шага я споткнулась и сбила на пол подставку с вазой.

— Твоя боль — ничто по сравнению с той, что пришлось испытать мне. Никто не позволял мне садиться. Никто не позволял мне снять эти туфли. Я падала, ударялась головой, ушибла руку. И все это было зря.

Она подняла одну из своих уродливых ступней. По размеру она была немного меньше, чем мои, незабинтованные. На подъеме стопы имелся горб.

— Когда меня продали в семью торговца, никто не заботился о том, чтобы бинтовать мне ступни, и тогда меня это радовало. Позже я поняла, что мои ступни оказались неудачными по обеим статьям — и уродливые, и большие. Когда я только стала куртизанкой, то миниатюрные, будто лилии, стопы значили очень много. Если бы мои были меньше, меня могли бы выбрать первой красавицей Шанхая. Вместо этого я носила те же туфли, что сейчас сидят на твоих изнеженных ножках, и стала только шестой по счету.

На мгновение она затихла.

— Конечно же, номер шесть — это совсем неплохо.

После обеда она покрасила мои волосы в черный цвет, натерла их маслом и сильно натянула, чтобы они казались прямыми. Проделывая все это, она не переставая говорила.

— Тут никто не будет тебя баловать. И от меня этого тоже не жди. Это ты должна здесь приносить другим удовольствие. И никогда никого не разочаровывай — ни мужчин, которые к тебе приходят, ни мадам, ни своих цветочных сестер. Ах да: слуг и горничных тебе ублажать не обязательно. Но не настраивай их против себя. Если относиться к другим с почтением, тебе же самой будет легче жить. Если же наоборот, то и плоды пожнешь соответствующие. Ты должна показать новой мадам, что понимаешь это. Должна быть девушкой, которую ей захочется здесь оставить. Я тебе гарантирую — если тебя отправят в другой дом, жизнь твоя станет только хуже. Там у тебя не будет популярности и комфорта. Ты начнешь скатываться все ниже и ниже. Вверх и вниз — такова наша жизнь. Ты выходишь на сцену и делаешь все, чтобы мужчины любили тебя. А потом они вспомнят о времени, проведенном с тобой. Но они вспомнят не о тебе, а об ощущении, которое ты им дала: будто они бессмертны, потому что ты делала их богами. Помни, Вайолет, когда придет твое время выйти на сцену: тебя любят не за то, кто ты есть. А когда ты сойдешь со сцены, то, возможно, тебя и вовсе перестанут любить.

Она напудрила мне лицо, и нас окутали облака белой пыли. Горлянка изучающе на меня посмотрела:

— Я знаю, что сейчас ты мне не веришь.

Она провела кистью с сурьмой по моим бровям, затем накрасила губы.

— Мне придется повторять тебе это много раз.

Она ошибалась. Я сразу же поверила ей. Я знала, что жизнь может быть жестокой. Я видела падение многих куртизанок. Я знала, что, должно быть, и с матерью случилось что-то ужасное, вот почему в ней было так мало любви и она не могла никого любить по-настоящему, даже меня. В ней остался только эгоизм. Но что бы ни случилось со мной в будущем — я не стану такой, как она.

Волшебная Горлянка принесла мне ободок.

— В твоем возрасте я тоже носила такой. Он расшит мелким искусственным жемчугом. Но когда-нибудь у тебя будет другой — с настоящими жемчужинами.

Она надела ободок на мою голову и закрепила его на затылке, собрав выбившиеся из прически волосы.

— Слишком тесный! — пожаловалась я. — Он натянул мне уголки глаз.

Она легонько шлепнула мне по макушке:

— Эй-я! Ты что, не можешь вытерпеть даже такую легкую боль?

Она поднялась и оценивающе посмотрела на результат своих трудов. Затем улыбнулась:

— Хорошо! Глаза феникса — самая привлекательная форма. Посмотри в зеркало. Миндалевидные глаза, чуть приподнятые в уголках. Как я ни натягивала волосы, глаза феникса у меня никогда не получались. А у тебя глаза от отцовской породы.

Я не могла оторвать взгляд от своего отражения в зеркале. Я поворачивала голову, открывала и закрывала рот. Куда делось мое лицо? Я дотронулась до щек. Почему они теперь кажутся больше? Ободок сходился углом на лбу, из-за чего лицо казалось овальным. Брови на концах тоже приподнялись. Центр губ был накрашен красной помадой, а лицо побелело от пудры. Несколько простых штрихов — и западная часть меня исчезла. Я обрела национальность, которую когда-то считала для себя неприемлемой. Я причмокнула губами, подняла брови. Я видела в зеркале лицо куртизанки: не прекрасное, но и не уродливое — просто незнакомое. Вечером я смыла с себя новое лицо, но когда взглянула в зеркало, заметила, насколько черные у меня теперь волосы. Мое настоящее лицо было на месте, но теперь на нем, чего я раньше не замечала, появились глаза феникса.

На следующий день Волшебная Горлянка учила меня, как накладывать пудру и помаду. И в зеркале снова возникла та же самая маска китаянки. Я снова на миг смутилась, но уже не была в таком потрясении. Я поняла, что все куртизанки после подготовки к вечернему приему выглядели совсем не так, как обычно. Они надевали маски. И в течение дня я иногда брала зеркало и смотрела на свою новую маску. Я добавила пудры и натянула ободок, чтобы еще больше вытянуть глаза. Никто не узнал бы меня сейчас, даже родная мать.

@@

* * *

Имя новой мадам было Ли. Она привезла с собой куртизанку, которую купила четырехлетней девочкой. Под опекой мадам Ли Красный Цветок выросла в знаменитую куртизанку первого класса. Ей было девятнадцать лет. Мадам к ней очень привязалась и называла ее дочерью. Они приехали из Сучжоу, где мадам Ли управляла первоклассным цветочным домом. Считалось, что в Сучжоу лучшие куртизанки. Так думали все, не только те, кто принадлежал к нашему миру. Девушки из Сучжоу отличались изысканными манерами, неспешными движениями и нежными, ласковыми голосами. Многие шанхайские цветы заявляли, что родом из Сучжоу, но в присутствии настоящих куртизанок из этого города ложь становилась слишком очевидной. Мадам Ли считала, что ее воспитанницу в Шанхае ждет еще больший успех, ведь деньги сюда приплывают из-за океана. После того как мадам Ли купила «Дом спокойствия», она решила его переименовать. В соответствии с традицией первоклассный дом обычно называют в честь его мадам или какой-нибудь известной куртизанки — она назвала его в честь своей дочери: «Дом Красного Цветка». Такое название станет для нее хорошей рекламой. Всех старых куртизанок отослали из дома. Я еще не была куртизанкой, поэтому не снижала престиж дома. В процессе прощания было много слез и ругани — у отъезжающих цветочных сестер проверяли сундуки, чтобы они не увезли с собой меха и платья, принадлежащие дому. Куртизанка Лепесток с ненавистью посмотрела на меня:

— Почему она тебя оставила? Полукровка должна быть на улице, а не в первоклассном доме.

— А что насчет куртизанки Ветерка? — возразила я. Недавно Волшебная Горлянка рассказала о Ветерке, чтобы меня подбодрить. В ней была и китайская, и американская кровь.

— Количество крови с обеих сторон неизвестно, — добавила Горлянка. — Были и другие слухи — что она не только была куртизанкой, но когда-то начинала как обычная проститутка. Но несмотря на свое происхождение, она постепенно, шаг за шагом, каждый месяц улучшала свое положение. Ей удалось завоевать расположение богатого западного мужчины, который взял ее в жены. Она стала настолько влиятельной, что никто больше и словом не смел обмолвиться о ее прошлом. Вот к чему тебе надо стремиться. Шаг за шагом подниматься все выше.

Мадам Ли пригласила трех куртизанок из лучших домов. Их завлекли обещанием, что в течение трех первых месяцев они смогут оставлять себе все заработанные деньги и не делиться ими с домом.

— Очень умно со стороны мадам Ли, — заметила Волшебная Горлянка. — Девочки будут стараться изо всех сил, чтобы выжать все возможное из своего соглашения, и «Дом Красного Цветка» быстро наберет популярность.

Дешевую мебель и украшения в главном зале заменили новыми, в соответствии с последней модой. Все будуары куртизанок тоже обновили, придали им шикарный вид с помощью шелка и бархата, расписных стеклянных ламп, обставили резными креслами с высокими спинками и кистями. Туалет и ванну теперь скрывали от чужого взгляда кружевные портьеры.

Моя комната осталась такой же.

— По меньшей мере год тебе еще не придется развлекать в своей комнате гостей, — сказала Волшебная Горлянка. — Но за проживание нам все так же нужно будет платить. К чему нам залезать в еще большие долги?

Я отметила, что она сказала «нам», значит, деньги она тоже считает «нашими».

— Все в этой комнате, — продолжила она, — было гораздо лучше, чем у других девочек. Мебель все еще не вышла из моды, и я заплатила за нее сама.

Мебель, которую она имела в виду, уже давно поистрепалась и устарела.

На второй день мы сидели за столом с мадам Ли и Красным Цветком. Волшебная Горлянка заранее предупредила меня, чтобы я молчала, иначе она пробьет мне дыру в бедре.

— Знаешь ли ты, почему я ее оставила? — спросила мадам у Волшебной Горлянки.

— Вы великодушно пожалели бедную сиротку и разглядели в ней будущие таланты. Мы вам чрезвычайно благодарны.

— Великодушие? Ха! Я оставила ее только из признательности к моей старой цветочной сестре. Золотой Голубке. Только поэтому. Много лет назад я осталась у нее в долгу, и она вспомнила об этом, когда переехала в Сучжоу.

Значит, теперь долг Золотой Голубки перешел ко мне. Мадам Ли пристально посмотрела на меня:

— Тебе лучше вести себя хорошо. Я не обещала, что ты останешься здесь навсегда.

Волшебная Горлянка выразила ей нашу благодарность, сказав, что будет хорошей наставницей и сопровождающей. Она стала уверять, что имеет опыт высококлассной куртизанки и была в десятке первых красавиц Шанхая.

Мадам резко оборвала ее:

— Довольно хвастовства. Слышать его больше не желаю. Оно не изменит ее происхождения — она останется полукровкой. И я не хочу, чтобы Вайолет хвалилась перед гостями, что она дочь Лулу Мими. Все насмехаются над мадам-американкой, попавшей в сети своего американского любовника, который оказался мошенником. Он сбежал из тюрьмы в Америке и попал в Шанхай.

Фэруэтер сидел в тюрьме?!

— Как вы это узнали… — начала я.

Горлянка ущипнула меня за ногу и сказала мадам:

— Как видите, в ее внешности уже не осталось ничего европейского. Никто ее не узнает. Мы назвали ее Фиалкой.

Мадам Ли нахмурилась:

— А зеленые глаза ты ей тоже перекрасишь? Как мы их объясним?

Но у Волшебной Горлянки ответ уже был наготове.

— Зеленые глаза могут стать ее преимуществом, — заявила она вкрадчивым голосом. — У великого поэта-художника Луо Пина были зеленые глаза, и он мог заглянуть ими в самые потаенные глубины души.

Мадам Ли фыркнула:

— А еще он видел призраков.

Она помолчала, а потом заявила:

— Я не хочу, чтобы в ее комнате висели картины с упырями. Они до полусмерти напугают любого мужчину.

В разговор вступила Красный Цветок:

Матушка, мы просто скажем, что отец у нее был маньчжуром и что его семья происходила с севера. У многих, кто живет на границе, есть примесь иноземной крови и глаза другого цвета. И мы можем сказать, что ее отец был высокопоставленным чиновником Министерства иностранных дел и что он умер. Все равно это достаточно близко к правде.

Мадам Ли посмотрела на меня долгим взглядом, будто прикидывая, сгодится ли их выдумка для моей внешности.

— Я не помню, чтобы Золотая Голубка рассказывала мне о ней что-то подобное, — наконец сказала она.

— Вообще-то, она говорила, что мать ее отца была наполовину маньчжуркой, а чиновником был ее дедушка. А ее отец — всего лишь большое расстройство для семьи. Но полная правда не станет ее преимуществом.

Маньчжурская кровь! Расстройство для семьи! Меня поразило, что Золотая Голубка рассказала им о моем отце. Мне она таких подробностей никогда не сообщала.

— Только не говори, что он работал в Министерстве иностранных дел, — добавила мадам Ли. — А то люди будут говорить, что девочка стала результатом его «дел» с иностранкой. Она говорила тебе, как его звали?

— Нет, мне не удалось узнать его имя, — сказала Красный Цветок. — Однако этого уже достаточно, чтобы превратить твой долг Золотой Голубке в хорошую возможность. Некоторые из наших клиентов до сих пор лояльны династии Цин. А так как императорская семья Цин из Маньчжурии, то история про ее маньчжурскую кровь может очень нам пригодиться. И еще — маньчжурские женщины не бинтуют ноги. Таким образом легко объяснить, почему у нее не маленькие стопы.

— Но нам нужно еще придумать легенду о ее матери, — сказала мадам Ли. — На тот случай, если до кого-нибудь уже дошли слухи.

— Можно и ее сделать наполовину маньчжуркой, — предложила Красный Цветок.

— Можем сказать, что она покончила жизнь самоубийством после смерти мужа, — добавила Волшебная Горлянка. — Знатная вдова, невинная девочка-сиротка.

Красный Цветок отмахнулась от ее слов:

— Сойдет и обычная история. После смерти отца младший брат проиграл все семейное состояние и оставил вдову с сестрой влачить нищенское существование.

Мадам Ли похлопала ее по руке:

— Я знаю, что ты все еще с болью об этом вспоминаешь. Но я очень рада, что твоя мать продала тебя именно мне.

Мадам Ли взглянула на меня:

— Ты слышала, что мы сказали о твоих матери и отце? Ты все запомнила верно?

Волшебная Горлянка быстро сказала:

— Я могу устроить ей экзамен, чтобы убедиться, что она запомнила все детали и не допустит ошибок.

— Она должна за месяц подготовиться к участию в своем первом приеме. Мы не будем на нем официально объявлять, что она — наша девственница-куртизанка. Она просто там появится, а слухи сделают остальное.

Я почувствовала себя так, будто она сказала, что я скоро умру.

— Не волнуйтесь, — успокоила ее Волшебная Горлянка. — Она хорошая девочка, и я выбью из нее все дурные наклонности, которые еще остались.

Мадам Ли сурово посмотрела сначала на меня, затем на нее, а потом расслабилась:

— Можете звать меня Матушкой Ли.

Когда она ушла, Волшебная Горлянка ущипнула меня за руку:

— Нет ничего важнее удачного начала. Ты же хочешь прожить хорошую жизнь? Стать куртизанкой высшего класса? Завтра я начну твое обучение, и однажды, когда ты приобретешь популярность и будешь осыпана драгоценностям, скажешь мне: «Волшебная Горлянка, ты была права, спасибо тебе за мою счастливую жизнь».

Ты хочешь, чтобы твое нутро износилось уже к шестнадцати годам? Конечно же нет! Тогда хорошенько запомни мои наставления.

Пока ты еще девственница-куртизанка, ты должна изучить искусство соблазнения и научиться держать равновесие между желанием и сдержанностью. Тебя не лишат девственности, пока тебе не исполнится пятнадцать. Это будет не раньше Нового года, и я ожидаю, что к тому времени, когда мадам соберется продать твою девственность, у тебя уже появится немало пылких поклонников.

Ты, должно быть, думаешь: «Что моя наставница, старая Волшебная Горлянка, знает о романтике?» Но когда мне было девятнадцать, я была в числе знаменитых десяти красавиц Шанхая. Редкие куртизанки продолжают свою работу после тридцати двух лет. Так что, как видишь, я знаю побольше многих.

Всегда помни, малышка Вайолет, что ты создаешь мир романтики и иллюзий. Когда ты играешь на цитре, музыка должна болью и радостью сопровождать твои песни. Пой для своего господина так, будто в комнате больше никого нет, будто сама судьба соединила вас именно в это время и в этом месте. Ты не можешь просто бренчать по шелковым струнам и бездушно произносить заученные слова. В этом случае можно вообще не играть, а паланкин с клиентом можно будет нести прямо в бордель, где никто не заботится об иллюзиях или прелюдии.

Большинство красавиц за всю карьеру выучивают не больше десяти песен. Но ты не будешь большинством. Ты станешь уникальной. За следующий год ты выучишь три песни об уходе в горы, три сельские баллады о девушках и юношах, что встретились в горах, три классических сказания о возвращении с войны и об охоте на тигров, одну веселую балладу, чтобы рассмешить гостей, одну из популярных песен для веселого праздника и одну прощальную песню о друзьях, которые скоро должны уехать, — она добавит теплоты завершению вечера и закончится приглашением всех присутствующих снова собраться выпить вместе.

Ты образованная девочка, и я знаю, что ты быстро учишься, если прикладываешь усилия. Если ты хочешь стать одной из десяти первых красавиц Шанхая, в твоем обширном репертуаре должно быть столько песен, чтобы для каждого из клиентов, устраивающих прием в твою честь, ты бы могла выбрать новую. И когда ты будешь петь для него, он позабудет о других женщинах. Как думаешь, когда клиенты первоклассных цветочных домов станут выбирать десятку первых красавиц Шанхая, кто получит больше всего голосов? Каждый месяц ты будешь разучивать новую песню, и каждую из них ты станешь декламировать с искренностью и живостью, будто песня льется у тебя из самого сердца. Я буду аккомпанировать тебе на цитре, пока твои трели не перестанут напоминать яростные вопли двух котов, дерущихся за дохлую мышь.

Мы будем выбирать тебе песни со всей тщательностью. Забудь поэмы о зиме в горах, потому что они обычно холодные и лишены эмоций. Но песни о весенней оттепели нам подойдут, потому что они говорят об обновлении и изобилии — противоположности смерти и одиночеству. Песни о том, как лето уступает осени, вполне приемлемы, особенно если они воспевают вкус любимых фруктов покровителя. Убедись, что фрукты на столе не перезрелые, потому что это значит, что в них заведутся черви. Песни о вьющих гнезда ласточках несут в себе обещание, но избегай песен о прилете сорок или отлете фениксов, потому что они означают плохие вести и угасание жизни.

Позже, ближе к дефлорации, ты разучишь несколько песен о смерти прекрасной девушки. Я знаю, выбор грустных песен может показаться странным, но трагические мотивы открывают сердечное томление и увеличивают желание, страсть и любовное безумие. Мужчина сделает все что угодно, чтобы прогнать грусть и почувствовать, как любимая возвращается в его объятия. Пусть даже он никогда не терял того, кого по-настоящему любил, он захочет представить себе это, он ляжет рядом с тобой, чтобы объединиться с твоей ушедшей душой, чтобы снова насладиться буйством страсти. Когда песни трагичны, даже служанкам и наставницам достается больше чаевых. Что уж говорить о подарках, которые принесут к твоим божественным ножкам!

В свое время мы добавим к твоему репертуару песни, которые соответствуют разным представлениям мужчин о собственной важности. Кто он: ученый, бизнесмен, политик? Есть песни, которые ты будешь исполнять перед хозяином приема и его друзьями, и чем больше песен ты знаешь, тем лучше ты сможешь воспеть не просто ученого, а ректора университета, не просто бизнесмена, а директора «Рэндзи». В Шанхае много крупных предприятий. Ты должна знать, что творится в этих отраслях. Иногда тебе придется развлекать священнослужителей. С ними все просто: они любят песни про богов. Если петь тихим, проникновенным голосом, то слова покажутся искренними и у священнослужителя станет тесно в груди — потому что другие тоже внимают этим восхвалениям. На всех мужчин это действует одинаково: они начинают ощущать себя сильными, мужественными и щедрыми, и чем больше они выпили вина, тем такой настрой у них заметнее. Тебе нужно быть внимательной и всегда подливать напиток в полупустой стакан.

Мадам говорит, что в первый раз ты посетишь прием через месяц. Это не твой официальный дебют. Мадам всего лишь хочет, чтобы тебя увидели и чтобы слухи дошли до бульварных газет. Рассказы мужчин, побывавших на приеме, заставят остальных чаще посещать дебютные вечера. Но не делай ничего, что бы позволило слухам больно укусить тебя. Как думаешь, почему нынешнюю прессу называют «москитной»? Каждый прием порождает еще больше слухов в шанхайском обществе. Твое поведение в ближайший месяц задаст все направление твоей карьеры. Я не хочу, чтобы ты вела себя как маленькая девочка, но и не стоит вести себя как соблазнительница. И не выставляй напоказ свое замечательное западное образование или свое ценное мнение. Если смеешься, прикрывай рот рукой, ты всегда забываешь это делать. Ни один мужчина на вечере не захочет видеть отталкивающее содержимое твоего рта. Если пожилой мужчина станет навязчивым, назови его дедушкой. Некоторые из них попытаются усадить тебя к себе на колени. Ублюдки! Если такое случится, я быстро подойду к тебе и скажу: «Нас ожидает мистер By с улицы Восточного Богатства». Я всегда буду говорить эту фразу, когда мне понадобится вытащить тебя из щекотливого положения. Только не глупи и не спрашивай меня, кто такой этот мистер By.

Первый твой прием состоится в честь очень важного человека по имени Верный Фан. «Очень важный» означает «очень богатый». Он готовится организовать большой банкет и хочет, чтобы на нем присутствовали по две куртизанки для каждого из восьми гостей. И этого достаточно, чтобы ты поняла, насколько он для нас важен. Хорошо, что твой путь начнется с вечера, устроенного богатым клиентом. Ты увидишь, какой жестокой может быть конкуренция. На приеме будут все четыре красавицы нашего дома и еще двенадцать куртизанок из других домов. Он спрашивал, есть ли в нашем доме девственница-куртизанка, и мадам была рада сообщить, что у нас появилась новенькая девочка, свежая и наивная. Он был доволен, когда это услышал, и сказал, что его интересуют красавицы разных возрастов. Возможно, у него особый интерес к девственницам. Но даже если так, не пытайся его очаровать. Мадам прочит его в мужья Красному Цветку. Если ты допустишь небольшие оплошности в этикете в свой первый раз, тебя все извинят. Они посчитают это доказательством твоей чистоты и невинности. Но если ты будешь страшно неуклюжей или высокомерной, то ты упустишь все свои шансы на комфортную жизнь. И тебе повезет, если мадам позволит тебе остаться в качестве служанки, чтобы оплатить свой долг.

Возможно, тебе не придется делать что-то особенное, но это не значит, что ты вообще ничего не будешь делать. Во-первых, тебе нужно наблюдать за всеми и изучить знаки, которые я буду подавать. Приветствуй гостей, спроси у клиента, который будет рядом с тобой, не желает ли он еще чаю или какого-нибудь особого блюда, а потом дай мне об этом знать. Я принесу то, что он пожелает. Я сомневаюсь, что хозяин приема заставит тебя развлекать гостей, потому что там будет несколько хорошо обученных красавиц, завоевавших популярность пением и чтением баллад в салонах, но мне и раньше приходилось попадать в неожиданные ситуации, и обычно они заканчивались плохо. На всякий случай я выбрала легенду, которую ты разучишь за следующую неделю. Ты будешь рассказывать, а я — аккомпанировать тебе на цитре.

Легенда повествует о вечной юности. Если рассказать ее должным образом, любой слушающий тебя мужчина пожелает заполучить твою невинность. Но это в мечтах. В реальности этого, разумеется, не случится до твоей дефлорации. Этой историей ты лишь подаешь им надежду на будущее, на жизнь длиной в тысячелетие. Об этом говорит легенда. Она называется «Весна персикового цветения», и даже ребенок может декламировать одну из ее версий.

Это популярная история, поэтому для ее изложения тебе необходимо наработать особое мастерство. Нужно выразить множество эмоций: грусть, удивление, изумление, искреннее сожаление и так далее. В одном месте сделать паузу, в другом — посмотреть в нужную сторону, обвести взглядом зрителей, чтобы усилить их сопереживание. Когда я была моложе, многие мужчины говорили мне, что никогда не ощущали себя так близко к бессмертию, как в те минуты, когда слушали мою историю. Так говорили даже многие куртизанки, а они очень редко искренне хвалят других красавиц, чаще посмеиваются над ними.

Моя версия этой легенды звучала примерно так: бедный рыбак засыпает в своей лодке, и она незаметно заплывает в тайный грот, проплывает через него и оказывается с другой стороны, у гавани, где живут люди, которые одеваются и говорят, как жители минувшей эры. Они живут без войн и печалей, без ненависти и зависти, и им неведомы болезни и старость. Там царит лишь одно время года — весна. Девушки там всегда девственны, вино всегда сладкое, и вечно цветут пионы. Повсюду на склонах холмов ветви деревьев склоняются к земле под весом великолепных персиков. «Что это за место?» — спрашивает рыбак юную деву. И она отвечает: «Место весны персикового цветения».

И затем она доставляет ему такое наслаждение, которого он никогда не знал ранее (при этом ты должна добавить с невинным видом: «С помощью вина и сладких песен». Обычно на этой фразе все начинают смеяться). Время остановилось в этом земном раю. Он обновляется сам, непрерывно и неустанно. Но рыбак постепенно приходит в чувство и понимает, что те, кто ждет его дома, наверняка напуганы до смерти его долгим отсутствием. Он плывет домой, нагрузив лодку великолепными мясными яствами и фруктами для матери, отца и жены. Он позовет сюда, в земной рай, всех своих друзей. Но когда он добирается до дома, его лодка превращается в жалкие обломки. Половина деревни лежит в обугленных руинах, пагода обрушилась, а жители с ужасом взирают на его длинные седые волосы и бороду. И тут он узнает, что с момента его исчезновения прошло двести лет, было проиграно три гражданских войны, а все его друзья и родные давно мертвы. Он в печали возвращается к лодке и снова плывет к заветному гроту. Но в этот раз он не в силах отыскать «Весну персикового цветения». Проходят годы, а он все плавает на своем суденышке в поисках потерянного рая.

Эта история известна всем, но я добавила к ней счастливую концовку. Вот как она звучит: рыбак уже решает утопиться, но вдруг замечает на речном берегу ту же прекрасную девушку. Она ест персик, такой огромный, что ей приходится держать его двумя руками, чтобы подносить к своим вишневым губкам. Она машет ему, и они вместе плывут в тайный грот навстречу «Весне персикового цветения». Там ничего не изменилось: прекрасные девы, персиковые деревья, вечная весна и бесконечные наслаждения. Рыбак снова становится юным и красивым — и тут я, разумеется, добавляю: «Как хозяин приема». А красавица-дева похожа на тебя.

Когда я рассказывала эту концовку, я упоминала об эротических наслаждениях, которые суждено испытать счастливцу. Они всем известны: он будет плавать с золотыми рыбками, пробовать сочную дыню, взбираться на персиковое дерево. Обычно я уже знала, что любит хозяин приема, и называла те удовольствия, что отвечали его вкусу. Но ты, конечно, не будешь включать такие детали в свой рассказ — ты же еще девственница. Может быть, ты расскажешь о них на следующий год. Я буду аккомпанировать на цитре, и музыка подскажет тебе, что говорить дальше: легкое глиссандо означает внезапное прибытие, тремоло — разгорающуюся страсть, быстрый перебор каждой из двадцати одной шелковой струны — возвращение в прошлое. За следующие несколько недель я научу тебя сопровождать каждое слово точно выверенными выражениями лица и жестами, но при этом с сохранением естественности и непринужденности, будто история разворачивается прямо перед твоими глазами и все твои эмоции — искренние и неожиданные. Ты научишься пользоваться мелодичностью голоса невинной девушки, его сладкими трелями, нерешительностью и торопливостью, ведущей к приятному освобождению.

Это еще одно качество превосходного выступления. Некоторые девушки искусны в декламации, но не вкладывают в нее чувства. Они могут быть мастерицами в технике исполнения, но на их лбах застыли напряженные морщинки. Я называю этот стиль «Смотреть на стрелу, а не на цель». Это так скучно. Через три минуты такого выступления мужчины уже ждут, когда же история закончится, чтобы они могли вернуться к более интересному времяпровождению.

Еще один стиль исполнения называется «Игра на струнах собственной души». Прибегая к нему, красотки закрывают глаза и представляют, будто оказались в другом мире. Лица их сияют удовольствием, и они чуть поднимают брови или улыбаются, чтобы показать, как они наслаждаются собственной игрой на инструменте. Стиль, полный самолюбования.

Третий стиль я называю «Вместе плыть по волнам восторга». Именно его ты и будешь изучать. Хорошенько запомни то, что я тебе скажу. Ты начнешь свой рассказ с полузакрытыми глазами, будто зрачки все еще погружены в видения. Взгляд блуждает по сторонам, осматривая все вокруг, потом останавливается на хозяине приема. Попробуй. Нет, нет! Взгляд должен перемещаться медленнее. Если он станет так метаться, ты будешь выглядеть странно. Затем ты распахиваешь глаза и долгим взглядом, полным томления, смотришь на него. После позволь векам вновь чуть опуститься. Нет, это слишком сильно — выглядит так, будто ты собираешься заснуть. Посмотри так, будто готовишься вместе с ним отправиться в рай. Пусть рот расслабится, губы чуть приоткроются… не так сильно. А теперь задержи на нем взгляд, а на лице пусть появится выражение неожиданного удовольствия. Внезапно ты испускаешь вздох — радостный, а не испуганный — и выказываешь неуверенность — нет, хмуриться не надо, скорее нужен вопросительный взгляд, который выражает покорность судьбе. И с мечтательным взглядом, устремленным на него, ты уносишься в неизвестность. Ты — невинная девушка, и тебе немного страшно, потому что ты не знаешь, куда попадешь. Закрой глаза, быстро дыши, твой трепет должен совпадать с тремоло цитры. Затем закрой глаза и скажи: «Ах!» с восторгом, опустошающим твои чувства. Это значит, что на лице у тебя должно быть чуть страдальческое выражение — будто ты умерла, но боль невелика, эта смерть ненадолго. Замри на несколько секунд. Не надо стискивать зубы. Боль ты чувствуешь не телом, а сердцем. Наконец, пусть лицо твое смягчится, и когда твой мечтательный взгляд встретится со взглядом хозяина, он бросится открывать свой кошелек, чтобы побороться за твою девственность.

Тебе нужно понять, что история о «Весне персикового цветения» рассказывает не только о стремлении к бессмертию. Она еще и о том прошлом мужчины, которое сейчас ускользает от него. Тогда он чувствовал жизнь во всей ее полноте. И он понимает, что теперь живет уныло и одиноко. Он становится сентиментален, его переполняет раскаяние, и он остро осознает, как быстро бегут годы.

Он может с тоской вспомнить о романтическом эпизоде своей юности — весьма обычное воспоминание. Возможно, у замужней кузины случился роман? Или его соблазнила девушка, которая была старше него? Что он видел, когда намочил палец и проделал дыру в бумажном окне его молодой тети? С кем она была — с его дядей, отцом или с мальчиком его возраста? Что она сделала, когда поймала его за подглядыванием? Наказала его? Понравилось ли ему наказание? Какие эротические воспоминания помогают ему достичь пика страсти?

Также помни, что каждый взрослый мужчина тоскует по идеальной версии себя. Он должен был вести безупречную, высокоморальную жизнь, чтобы потомки восхваляли его за высокую репутацию, которую он создал для семьи. Но лишь немногие мужчины способны действительно быть такими. Если он образованный человек, какие свои философские принципы он предал в угоду амбициям? Если он банкир — какие клятвы он запятнал уступками? Если политик — какие инициативы, способные помочь людям, он разрушил из-за взяток? Ты должна пробудить в мужчине тоску по чести и славе и помочь ему создать его идеальный образ. И если ты добьешься в этом успеха, он не сможет отпустить тебя и пробудет с тобой по меньшей мере сезон или два.

Ты слишком молода, чтобы понимать, что означает тоска по прошлому. Чтобы стать сентиментальной, нужно время. Но ради будущего успеха тебе придется быстро учиться. Как только ты заденешь ностальгические струны души мужчины — он твой.

В жизни любой куртизанки существует четыре главные задачи: драгоценности, хорошая мебель, регулярные оплачиваемые контракты и достойное завершение карьеры. О любви лучше забыть. Ты сможешь ее испытать не раз, но чувства не будут долгими. Любовью не прокормишься, даже если она ведет к свадьбе. И если ты не будешь знаменита, то станешь всего лишь одной из многих наложниц — даже не второй женой. Возможно, четвертой, а может, пятой, шестой или еще хуже. Тебе придется есть тогда, когда разрешит первая жена мужа. И когда ты решишь, что пора отойти от дел, задумайся прежде всего о том, что может дать тебе хотя бы малую часть той свободы, которой ты наслаждаешься сейчас. Лучший исход в этом случае — стать мадам в доме для куртизанок наподобие того, что организовала твоя мать. Ты можешь ее ненавидеть, но это не поможет тебе обеспечить свободу и комфорт, когда ты станешь старше.

Чтобы выполнить четыре главные задачи, необходимо стать популярной, тогда многие мужчины будут тебя желать и одаривать дорогими подарками. Ты должна быть здравомыслящей, решительной, проницательной и думать быстро, как успешный предприниматель. Никогда нельзя торговаться и принимать меньше, чем стоишь. Я расскажу тебе, что произойдет спустя год после твоей дефлорации. Если ты не будешь следовать моим советам, ты снизишь свою стоимость, и даже я буду бессильна поправить твою репутацию.

Моя обязанность — усилить конкуренцию между клиентами за твою девственность до того, как мадам решит, кому ее продать. Я стану посещать вместе с тобой все приемы, даже те, которые будут в других домах. Твоим поклонникам я намекну, что очень многие соперничают за тебя, и могу также упомянуть о паре дорогих подарков, которые ты носишь, — о заколке с бриллиантами и о кольце из императорского зеленого нефрита. Каждую неделю ты будешь надевать всё более дорогие украшения. Я могу одолжить их тебе. И я могу сказать, что зеленый — твой любимый цвет, а твои любимые украшения — из нефрита и изумрудов. Тебе не нужно мне противоречить и говорить, что ты любишь розовый. Такая откровенность граничит с глупостью и не принесет тебе ни подарков, ни цветов. Некоторые клиенты откажутся от соперничества, и неважно, насколько они богаты. Даже самые богатые люди начинали с малого и жили очень бережливо. А старые привычки не всегда забываются. Когда мужчина одарит тебя достаточно, чтобы доказать искренность своих намерений, я приготовлю будуар и дам ему знать, что ему разрешено после приема выпить с тобой чаю. Я буду приглашать только самых серьезных поклонников, и только на чай. Возможно, ты еще споешь им песню. Они краем глаза увидят покои, где смогут потерять разум от страсти.

Мы разработаем свой тайный язык, подавая знаки взглядом, еле заметным движением бровей и пальцев на веере и у воротника. Ты будешь знать, на что обратить внимание, чтобы мои сигналы стали для тебя ясными. Например, если я упоминаю прием у мистера By, значит, я собираюсь увести тебя в другое место. Когда я говорю про мистера Лю на Булыжной улице, значит, я хочу тебя предупредить, что мужчина, пожирающий тебя взглядом, — клиент Красного Цветка. Я буду выделять щедрых клиентов. Как только влечение мужчины к тебе увеличится, станут дороже и его подарки. А когда станут дороже подарки, увеличится твоя ценность и мадам будет делать тебе больше поблажек. Приведи в дом богатого клиента — и она назовет тебя дочерью. Если же у тебя не появится ни покровителей, ни клиентов, ни поклонников — она обзовет тебя паразиткой и будет угрожать вышвырнуть из дома.

Я заранее обо всем этом рассказываю, чтобы потом не было так больно от правды. Наш мир полон нестойких обещаний и лжи. Тебе неизбежно придется с ними столкнуться. Мы не злые люди. Просто так мы пытаемся выжить. Только несколько шагов отделяют успех от неудачи. Если ты это поймешь — не станешь страдать от разрушенных иллюзий, как я.

Среди желающих сорвать твой цветок у тебя будут любимчики, обаятельные или красивые. Я постараюсь привлечь их внимание. Но мадам выберет того, кто покажется ей лучшим покупателем твоей девственности, кто предложит самую высокую цену. И если этот человек совсем не придется тебе по вкусу, я попрошу мадам позволить тебе немного развлечься со следующим. Таким образом, даже если твой первый клиент окажется отвратительным, ты будешь знать, что лучшее у тебя еще впереди.

Помни: первая неделя самая прибыльная. После нее ты уже не будешь считаться девственницей. Клиенты утратят интерес, подарки уже не будут такими дорогими. Так всегда происходит с юными красавицами. Как только они продадут свою неопытность, никто больше не захочет покупать ее остатки. Но ты удивишь всех. Вот чему я хочу тебя научить: чтобы разум ты использовала так же активно, как бедра и рот.

В «Доме Красного Цветка» все клиенты и хозяева приемов будут богачами, как и в «Тайном нефритовом пути». Гости хозяев приема тоже могут быть богатыми, но не обязательно. Вот где пригодятся мои навыки. Я могу легко отличить одних от других. Мы с тобой стали частью нового цветочного дома и сначала должны полностью положиться на славу Красного Цветка и следовать за ней, чтобы утвердиться в репутации первоклассного заведения. Так что никогда не пытайся увести у нее покровителя, иначе я сама дам тебе шелковую веревку, на которой ты повесишься. В прессу уже просочились новости о «Доме Красного Цветка», и мадам уверена, что слухи будут только множиться. Таблоиды обожают захватывающие истории, а скандалы любят еще больше. В них всегда можно прочесть истории о каком-нибудь деревенском простаке, которого «до нитки обобрала бессовестная куртизанка». Я думаю, что большинство героев этих рассказов — обычные скряги, которые думали, что здесь за доллар им отполируют их отросток так же тщательно, как дешевые шлюхи в опиумных борделях. Или они думали, что любовь, которую они встретили в цветочном доме, — настоящая, поэтому-то потом им и кажется, что их предали. Но бессовестные куртизанки и правда встречаются. И если их подловят на подобном, карьера их закончится в тот же миг, как новость разойдется по Шанхаю. Им придется переехать в другую провинцию, чтобы привлекать клиентов, которые ничего о них не знают. Я презираю подобных женщин. Из-за них мужчины считают, что все цветы в таких домах пытаются очаровать их, чтобы обобрать. В этом доме таких куртизанок нет, поэтому не вздумай стать одной из мошенниц.

Я обеспечу тебе хорошее начало карьеры, подбросив таблоидам нужные слухи. Редактор одной из самых популярных газет — мой бывший любовник. У нас было много свиданий, которые ему ничего не стоили, и поэтому сейчас я могу просить его о полезной для нас статье. Сначала, возможно, нам придется что-нибудь сочинить. Например, «известный судовладелец говорит, что на девственницу-куртизанку из “Дома Красного Цветка” определенно стоит посмотреть еще до ее официального дебюта». Это сообщение добавит интриги и покажет, что ты из первоклассного цветочного дома, а не шлюха, которая за доллар или два готова на все. Старая Дрофа оставила о нас именно такое впечатление. И поэтому наш дом считали заведением классом ниже и клиенты думали, что могут торговаться о цене за секс. Но нам с тобой не нужно снижать цену. Три доллара только за посещение приема — и никаких скачек на члене. Никакого торга!

Дополнительные расходы в «Доме Красного Цветка» для клиентов будут чуть больше, чем в большинстве других домов. Твоя мать тоже установила такие цены, и это оказалось хорошей стратегией. Если цены выше и красавицы тоже выше рангом, мужчина чувствует себя избранным. В доме есть запас французских вин и особых грибов, повышающих мужскую силу. Хороший хозяин приема никогда не откажется угостить своих гостей вином, которое посоветовала его куртизанка. Но цена, которую хозяин заплатит за то, чтобы сохранить лицо, не должна быть слишком высока. Иначе он выберет другое место, чтобы продемонстрировать там свою щедрость. Один мужчина рассказал прессе о таком жадном доме, после чего дом растерял большую часть клиентов. Им пришлось закрыть заведение, чтобы начать новую жизнь под другим названием. А у клиента, распустившего этот слух, сгорела фабрика. К счастью для обновленного цветочного дома, никто так и не смог найти доказательств, что несчастье с фабрикой стало результатом мести.

На приеме в следующем месяце возле каждого гостя будут стоять по две красавицы. Об этом позаботится или хозяин приема, или мадам. К кому бы из мужчин ты ни была приставлена, помни: у него нет на тебя никаких особых прав. Если он попытается потрогать тебя за ногу, отодвинься от него и извинись за то, что стояла слишком близко. Но тебе все равно нужно быть внимательной к его нуждам, подливать вино и чай, когда необходимо. Гости ждут, что их станут баловать, и если ты будешь лениться — другие гости это заметят. Если мужчина начнет играть в угадывание пальцев с другим гостем и проиграет, он может передать штрафной бокал вина красавице.

В доме твоей матери такое происходило часто. Но ты знаешь почему? Почему мужчина сам не пьет вино? Чтобы во время игры оставаться трезвым? Нет. Ему приятно, что женщина принимает на себя его наказание. Ну и бокал вина все-таки не побои. Но вино делает куртизанку чуть слабее. Она пьянеет, теряет бдительность и становится менее расчетливой, особенно когда оказывается в будуаре. Так думают мужчины. Но они не знают, какими хитрыми мы можем быть. Когда красавица принимает бокал вина, другая куртизанка рядом с ней быстро меняет его на пустой, а вино выливает в вазу. Ты никогда не задумывалась, почему в зале для приемов так много ваз и плевательниц? Теперь ты понимаешь, насколько неблагоразумно наживать себе врагов среди других куртизанок в своем доме? Тебе нужно постоянно практиковаться в ловкости рук. Я не хочу, чтобы ты напилась и тебе стало плохо. Впечатление от такого поведения остается надолго.

Чтобы очаровать мужчину взглядом, жди, когда он на тебя посмотрит. Брось на него рассеянный взгляд и только потом на мгновение вновь посмотри на него. За вечер время от времени останавливай на нем взгляд, каждый раз задерживай его чуть дольше, и пусть у тебя на лице постепенно расцветает улыбка — вместе с ней будет расти и его уверенность в себе. Не опускай глаз, забудь о притворной скромности, не изображай растерянность. Этот прием мог сработать лет десять назад. Но сейчас напускная скромность только озадачивает мужчин. Не стоит быть дерзкой, но твои намерения должны быть очевидны. У некоторых из моих клиентов страсть разгоралась от одних только взглядов. Но ты думаешь, что это уже победа? Ха! Как только стебель мужчины снова сморщится, он больше не будет торопиться, а, удовлетворенный, просто уйдет домой.

Берегись жадных клиентов. Они могут оказаться среди друзей, которых пригласит хозяин приема: кузен из провинции, бывший одноклассник, привыкший к второсортным цветочным домам или к местам еще хуже. Ты сразу сможешь их отличить, потому что они не знают правил. Они ухаживают за куртизанками, у которых уже есть покровители, и думают, что могут попасть в постель к красавице уже в первую ночь. Они не дают чаевых наставницам и служанкам — вот что хуже всего. Я быстро уведу тебя с подобного приема, объявив, что тебе прислали срочное приглашение к нашему универсальному мистеру By с улицы Восточного Богатства. Но некоторые из клиентов, которые кажутся скрягами, просто недавно разбогатели и не знают наших обычаев. Для них у меня есть документ, который используют многие красавицы: «Совет мужчинам, посещающим цветочные дома» Ли Шанъиня — проверенная веками инструкция. «Мужчина не должен хвалиться размерами своего достоинства. Он не должен давать пустых обещаний. Нельзя мочиться перед куртизанкой» и так далее. Я добавила бы, что мужчина должен быть щедр на чаевые для слуг и наставниц. Почему бы и нет? Это сэкономит всем время и предотвратит замешательство.

Гостям будет проще выделить прилипал с дурной репутацией. Некоторые из них имеют изысканные манеры, но в пух и прах проиграли семейное состояние. Или оно сгорело в опиумном дыму. Они приносят украшения, которые украли у матери, сестер или жен (и за этими подарками больше ничего не последует). Но еще хуже — воры. Они крадут драгоценности, браслеты и кольца у красавиц, обманутых их ложью. Они приносят украденное в одном доме в другой. У меня есть подруга, которая из-за такого вора потеряла все свои накопления на старость. Мы все считали, что нужно было отрезать у него стручок и скормить его собакам. Мадам того дома думала так же. Она наняла гангстеров, чтобы выследить его. Могу только сказать, что в итоге собакам достался не только его стручок. Я всегда буду настороже, высматривая воров и негодяев. Если я уведу тебя от мужчины — причина может быть именно в этом. Никогда не подвергай сомнениям то, что я для тебя делаю, или тебе придется пасть на колени перед бандитами и их друзьями, чтобы отплатить за помощь, которая вовсе тебе не требовалась.

Есть еще и привлекательные молодые мужчины — богатые, красивые, но избалованные и бессердечные. Они просто красуются перед друзьями, разбрасываются подарками: драгоценные заколки одной красавице, браслеты — другой. Они ухаживают за девушками с такой страстью, что красавицы соревнуются между собой за право провести с одним из них ночь. Куртизанки мечтают сделать такого мужчину своим покровителем. Они отдают ему все за одну ночь — но на следующий вечер такой юноша уже обхаживает другую красавицу. Такие, как он, просто хотят сорвать побольше цветов. Они соревнуются между собой и хвастаются тем, как быстро у них это получается. Мужчины подобного рода описывают вульву девушки как доказательство того, что они вошли в ее сокровенное место. Вот почему я буду настаивать на том, чтобы ухаживания длились не меньше месяца. За это время у тебя может быть всего лишь три или четыре близких клиента, и только те, кто может стать покровителем. Три или четыре клиента не оставят тебя без работы.

Но есть еще один тип клиентов, которого я помогу тебе избежать. Они похожи на жеребцов, энергичные и ненасытные. Кончив, они уже вновь готовы тебя оседлать. С ними у тебя не хватит сил вовремя подняться и приготовить чай для новых клиентов, ты упустишь новые возможности. Во время прогулок по улицам ты будешь выглядеть не лучшим образом. И ты знаешь, что в таком случае станет писать бульварная пресса. «Неужели цветок Фиалки увядает и его лепестки готовы осыпаться?»

Манеры мужчины могут быть безупречны… пока он не попадет к тебе в постель. Есть и такие, кто думает, что может заказать любой секс, выбирать позы, будто блюда в меню. Он приносит свой дневник и показывает нелепые позы, которые он зарисовал на его страницах. Одно дело — привязать красавицу за руки к стойке, поддерживающей балдахин кровати, и совсем другое — подвесить ее вниз головой на люстре, словно обезьянку. Им плевать, если они вывихнут ей руку или если люстра не выдержит веса и рухнет на пол. Я знала одну девушку, которая упала прямо на голову. С того дня она надевала одежду задом наперед и не могла осмысленно связать даже двух слов. Дом не мог дальше ее содержать, и никто не знает, куда она отправилась после него.

Самые опасные — это любители душераздирающих криков. С той же готовностью они могут изнасиловать свинью или твою мать. Большинство из них снимают обычных шлюх. Но самые богатые могут позволить себе пытать даже знаменитую красавицу. Они любят причинять женщинам боль, и это не пара шлепков по заднице. Больше всего они любят высокомерных девушек. Сначала те отказывают такому клиенту, но потом он соблазняет их деньгами. А неопытных девушек он может очаровать сразу. Подобный мужчина достигает удовлетворения, только когда глаза красотки вылезают из орбит, когда она уже не может ни дышать, ни рыдать, ни позвать на помощь. Несколько лет назад такой случай произошел с куртизанкой из «Дома жизненной силы». Она была юная и наивная, прямо как ты, только было ей уже семнадцать лет. Она знала все лучше всех и никого не слушала. Мужчина-демон поощрял ее тщеславие. Спрашивал позволения стать ее покорным слугой. Он осыпал ее подарками и устроил прием в ее честь. Наставница пригласила его в будуар красавицы. Наутро она обнаружила девушку мертвой и обезумела от этой картины. Не буду описывать, что с ней сделал тот монстр. Вижу, что ты и так порядком испугана.

Я найду тебе таких клиентов, которые будут обращаться с тобой, как с хрупкой лилией, вырезанной из белого нефрита. Некоторые из них будут настолько учтивыми, что станут спрашивать разрешения на каждый взгляд и прикосновение, чем страшно тебе наскучат. Богатые старики могут стать одними из лучших клиентов и покровителей. Они опытные, щедрые и знают, сколько нужно давать чаевых. Они любят лесть, но не ждут, что их будут восхвалять всю ночь. Ты узнаешь их по тому, с какой теплотой я их встречу.

«Проходите, садитесь сюда, — скажу я. — На ваше любимое место возле окна. Угощайтесь, это ваши любимые закуски. Попробуйте это вино, оно укрепит ваше здоровье. Фиалка споет вашу любимую песню».

В будуаре они будут обращаться с тобой, как с богиней в храме. Они возложат на твой живот дары, чтобы ты наградила их достоинство долгой жизнью и крепостью. Возможно, тебе придется использовать настои некоторых трав, чтобы их воин поднялся. Те травы, что есть у меня, почти никогда не подводят. Часто они просто засыпают в процессе, и им снится то, что в реальности они не смогли бы сделать. Расскажи такому мужчине, что ты мечтаешь о том, чтобы он повторил это снова. Еще одна хорошая черта пожилых клиентов: они будут тебе верны. Они не меняют красоток одну за другой. Им не хочется обучать новую девушку тому, что они сами не могут делать. Единственное, что в них плохо, — они умирают, иногда довольно внезапно. Возможно, один из таких стариков будет твоим покровителем с щедрой помесячной оплатой. И день его смерти, когда ты познакомишься с его сыновьями и возожжешь фимиам в семейном храме, станет печальным днем. Ты можешь быть уверена, что его жена не станет возмущаться по поводу твоей месячной оплаты.

Учитывая все, что я тебе сейчас рассказала, я стану выбирать для тебя лучших клиентов и покровителей, которые будут сходить по тебе с ума. Я планирую, что за три года или даже меньше ты уже сможешь выплатить мадам свой долг. Она очень дорого за тебя заплатила, Вайолет. Кроме того, часть мебели и одежды тебе тоже предоставил дом, и они добавляют к твоему долгу около ста пятидесяти долларов — мексиканских серебряных долларов, а не новых денег, которые выпустила Республика. И не забывай, что тебе еще нужно выплачивать ежемесячную ренту, не говоря уже о еде и аренде паланкина. Так что, как видишь, с деньгами мы должны быть очень осторожны. Некоторые девушки тратят, тратят и тратят без конца, а их долг все растет и растет. Когда приходит время покидать дом, у них не остается ничего, кроме слез. Как только ты выплатишь долг, можешь расходовать, сколько хочешь, при условии, что все так же будешь платить ренту и отдавать мадам положенную часть заработка. Когда ты накопишь побольше, мы можем сами снять дом и начать собственное дело. У меня уже есть задумка, и это не опиумный бордель.

Я хочу, чтобы за свою девственность ты получила полный комплект драгоценностей. Большинство красавиц были бы счастливы от двух обычных золотых браслетов и отреза шелка. Если я устрою все как надо, ты получишь гораздо больше. Возможно, для начала достаточно будет дорогого кольца или ожерелья. Но я полагаю, что, как только клиент попадет в твою комнату, он отпразднует это событие тем, что подарит тебе все остальное. После потери тобой девственности нам нужно будет поработать над тем, чтобы собрать как можно больше драгоценностей. Возможно, нам даже придется занимать их у старших куртизанок, которые оказались в тяжелом положении и нуждаются в наличных деньгах. Дорогие ожерелья и браслеты покажут твоим будущим покровителям, насколько ты уже популярна. Как только мужчина стал твоим покровителем, всегда надевай на выход к нему свой самый дорогой комплект украшений. Похвались им перед клиентом, но добавь замечание о недостатках. Скажи, что темные рубины не совсем подходят к цвету твоего лица. Упомяни, что они немного старомодно выглядят на такой юной девушке, как ты. Скажи, что ты видела красавицу с более современными украшениями и по ним можно судить, насколько хороший вкус у ее покровителя. Тогда у него появляется возможность предложить тебе украшения, которые больше соответствуют твоему вкусу. Если же на твои намеки он ничего не ответит, то этот вечер в твоем будуаре будет для него последним, пока он не предоставит доказательства своего обожания в более приемлемой форме.

Если он предложит отвезти тебя в ювелирный магазин, сообщи ему, что наилучший выбор и самых честных продавцов можно найти в «Восьми добродетелях» или в «Дороге к счастью». Они никогда не будут заявлять, что серебро с позолотой — это чистое золото, в отличие от магазина «Восемь драгоценных садов» на Четвертой авеню. Я знаю владельца «Восьми добродетелей», мистера Гао, и я заранее попрошу его отложить для тебя два набора украшений, один очень дорогой, другой по меньшей стоимости, но тоже очень хороший. Когда мы приедем, мистер Гао спросит твоего покровителя, чего он хочет. Если он не попросит показать какую-то определенную драгоценность, мистер Гао покажет ему самый дорогой набор: браслет, ожерелье, кольцо и украшение для волос. Ты должна тихо прошептать, что если бы у тебя был подобный набор, ты никогда не стала бы носить те украшения, которые на тебе сейчас. Если покровитель попросит тебя их примерить, сними все свои украшения, швырни их на прилавок и скажи мистеру Гао, чтобы он отдал их в благотворительный фонд для целомудренных вдов. Не волнуйся, потом мистер Гао придет к нам в дом и вернет украшения. И теперь, когда ты выбросила свои украшения, что остается делать твоему поклоннику? Он должен купить тебе этот набор, который так тебе понравился, чтобы доказать, что ты для него дороже всего, и так как этот набор украшений будет значить для тебя больше, чем все остальные, это покажет, что ваши чувства взаимны. По крайней мере, он должен будет купить набор украшений хоть немного дороже, чем тот, что ты пожертвовала одиноким вдовам. Меньшего ты принять не можешь.

Но и слишком жадной ты быть не должна, чтобы не отпугнуть возможного покровителя. Я, с другой стороны, буду торговаться с мистером Гао в пользу твоего клиента. Я велю тебе снять ожерелье, чтобы я могла тщательно его рассмотреть, а потом привлеку внимание к недостаткам одного из камней, который кажется мутноватым. Мистер Гао посмотрит на него с тревогой, тоже заметит изъян и сразу предложит более низкую цену. Ты можешь признать, что набор тебе по-прежнему нравится, но ты начала задумываться, стоит ли его покупать. Ты должна спросить своего поклонника, что он думает по этому поводу. Стоит ли он своих денег? Заметь, как сформулирован вопрос. Ты не спрашиваешь его, купит ли он тебе украшения. Ты спрашиваешь, стоят ли они своих денег. Если он не ответит сразу, мистер Гао снова снизит цену, уверяя, что не хочет, чтобы кто-то распускал слухи о том, что у него низкокачественные товары. Он добавит, что продает этот набор за такую малую цену из-за того, что ты сказала, что он нравится тебе больше, чем всё, что ты видела до этого. То же самое ты подтвердишь и другим, когда они его увидят. Они подумают, что ты заплатила за набор полную цену. И все останутся в выигрыше. На этом этапе твой клиент, скорее всего, купит тебе украшения. В конце концов он без лишних вопросов заключит сделку.

С другой стороны, на этом этапе он может отказаться покупать украшения, не потеряв при этом лица. У драгоценностей есть изъян. Ты сама так сказала. Спроси мистера Гао, есть ли у него что-то подобное, но без дефектов. Мистер Гао принесет второй из выбранных мною наборов. Он будет дешевле первого, даже учитывая скидку. Ты можешь громко удивиться такой низкой цене. Но твой клиент, может, и не купит тебе его немедленно. В этом случае нужно выйти из ситуации, не потеряв лицо: внимательно рассмотри набор еще раз и найди в нем что-нибудь, что тебе не по нраву, но что ты не заметила ранее. Я спрошу у мистера Гао, не будет ли у него новых наборов украшений на следующей неделе. Он скажет — конечно же будут, и мы договоримся о повторном визите. И посмотрим, что будет дальше. Ты не поверишь, что иногда случается.

Одна из красавиц рассказала мне, что однажды ей пришлось попасть в похожее унизительное положение. Она уже пошла к выходу из магазина, но решила в последний раз попытаться получить подарок и восхищенно остановилась возле обруча для волос, расшитого мелким жемчугом. Для обруча он был дороговат, но цена не показалась ей запредельной. Однако клиент сказал, что не купит его. Красавица упала духом и уже готова была уйти из магазина с пустыми руками, когда клиент подозвал мистера Гао и попросил принести обруч для волос, который он присмотрел в свой прошлый визит. Когда девушка увидела его, она расплакалась от счастья. Обруч был инкрустирован жемчугом и бриллиантами и стоил дороже, чем целый набор драгоценностей. Мистер Гао оказался заодно с клиентом, а клиент знал об уловках куртизанок. Но эту девушку он любил всем сердцем, поэтому показал ей, что его сердце она завоевала не своими уловками. Когда он стал ее покровителем, он дал ей столько денег, что она расплатилась со всеми своими долгами и открыла собственный цветочный дом. Она так любила его, что, когда его настигла внезапная смерть, покончила жизнь самоубийством, лишь бы снова быть вместе с ним. Ни одна из его жен так не поступила.

И, как видишь, нужно очень тщательно продумывать и воплощать свои планы по получению от покровителя обещаний и подарков. Тебе вряд ли захочется часто возвращаться с пустыми руками, вот почему я должна сопровождать тебя при каждом посещении ювелирного магазина. И пока ты не достала себе обруч для волос высшего качества, внимательно изучи тот, что носит Красный Цветок. Он почти так же хорош, как тот, о котором я тебе говорила: усыпан жемчугом и бриллиантами, его форма подчеркивает округлую линию ее лба и разрез глаз, похожих на глаза феникса. Ты должна открыто восхищаться ее обручем. Громко говорить, насколько он великолепен. Восхвалять покровителя, который его купил. Она благосклонно примет твою лесть, потому что в присутствии других мужчин она покажет им, насколько популярна Красный Цветок и что подарки ее будущих клиентов должны соответствовать великолепию этого обруча. Ее покровитель также может вдохновиться на новый подарок такого же уровня. И однажды Красный Цветок может оказать тебе ту же услугу. Ее лесть подаст клиентам идею, какими подарками можно завоевать твое сердце. Когда твоя популярность вырастет, ты должна получить обруч в десять раз дороже, чем тот, который я тебе отдам.

Моей ошибкой было принимать менее ценные подарки, и тебе очень повезло, что ты можешь учиться на моих ошибках.

Иллюзия любви зависит от желания мужчины в нее поверить, а его желание будет проистекать из сдерживаемых страстей. Все твои иллюзии ведут к единственной цели: чтобы мужчина в тебя влюбился. Если ты этого добьешься, то время, которое он проведет с тобой, для него замедлит ход. Он почувствует себя бессмертным и пожелает отдать тебе все мирские ценности.

Некоторым мужчинам нужны особые иллюзии. Одну из них я называю «иллюзией трагической любви». Помнишь, я говорила о песнях, которые тебе нужно выучить? Например, о той, где поется о девушках, погибших совсем юными. Ты можешь сыграть роль девушки, которую он оплакивает, кому он тайно поклялся в вечной любви. Ты станешь этой девушкой и либо позволишь ему выполнить свою клятву, либо освободишь его от нее. Он даже может попросить тебя исполнить роль кузины, умершей в романе «Сон в красном тереме», или возлюбленной ученого в опере «Легенда о белой змее». Очень душещипательная история. Тебе понадобится свободная, ниспадающая одежда и больше белой пудры на лице, чтобы стать похожей на призрак. Ты должна будешь выучить сцены из романа и отрепетировать, как ты будешь изображать гнев, порожденный предательством, и прощение. Это тяжелее, чем ты себе представляешь. Ты не должна выглядеть так, будто хочешь всех поубивать. И не можешь выглядеть глупо. Но если ты сумеешь напустить на себя по-настоящему трагичный вид, сможешь заработать целое состояние. А если ты и вправду кого-то потеряла, как я, например, тебе даже не придется притворяться. Просто вспомни, как ты себя чувствовала. Когда-нибудь я все тебе о нем расскажу. Я не могу говорить о нем без слез, которые истекают у меня прямо из сердца.

Самая распространенная просьба клиента — изобразить благородную деву. Мужчина хочет видеть в тебе дочь знатного господина, которую он может втянуть в непристойные забавы без надоедливой свекрови. Чтобы достойно сыграть роль благородной девушки, тебе нужно носить богатые, эффектные одежды, изящные и немного дерзкие. Возможно, с откровенным бельем ярко-красного цвета.

Некоторых куртизанок просили сыграть в то, что мы называем «иллюзией ночного учителя». Чуть оттенить брови сурьмой, надеть головной убор философа эпохи Мин и длинные одежды. Если же ему нужен воин, тогда куртизанка умащает волосы, делит их на прямой пробор, зачесывает за лоб и сворачивает в тугой узел на затылке. «Иллюзия ночного учителя» сейчас стала очень популярной даже в первоклассных цветочных домах. Я не знаю, занимались ли ею куртизанки в этом доме, но раньше ее можно было заказать только во второсортных домах. В «Доме спокойствия» Старая Дрофа тоже ее разрешала. Клиент просил ее посетить «ночного учителя», и мадам подзывала куртизанку, которой в определенной степени нравилась эта роль. По большому счету, она начинает нравиться тогда, когда это последний шанс хорошо заработать. Несколько дней клиенты приносят куртизанке подарки, и наконец она открывает им ворота в рай. Когда мне исполнилось тридцать, я стала чаще всего получать заказы на «ночного учителя», пусть даже я совсем не похожа на мужчину. Нет ничего постыдного в том, чтобы исполнять эту роль в своем будуаре, тем не менее я этим не хвасталась.

Старая Дрофа придумала еще одну иллюзию, чтобы привлечь больше клиентов: «два учителя». Одного из них играла я, другого — еще одна куртизанка, которая в это время была не занята. Клиент при этом ухаживал как обычно, но за двумя красавицами сразу. Одна из нас могла пожаловаться: «Я же делаю самую тяжелую работу! Почему ей платят столько же, сколько и мне?!» Другая девушка жаловалась на то же самое. Так они поддерживали друг друга, чтобы заработать побольше. Но мы с лихвой отрабатывали свои деньги. Мужчина входил в будуар, дрожа от едва сдерживаемого возбуждения, и видел перед собой двух суровых конфуцианских ученых. Я держала веревки, а на моей напарнице был пояс с мужским достоинством из слоновой кости. Я швыряла мужчине шелковое белье, чтобы он переоделся, и обзывала его женой-шлюхой. Пока он одевался, мы сидели, скрестив ноги, на чайном столике и курили западные сигары. Мы приказывали ему надеть обруч для волос, потом напудрить лицо и накрасить губы. Эй-я! Какая же страшная из него получалась куртизанка! Но мы восхищались его красотой, его юностью и называли его «Маленький Розовый Лотос». Он должен был звать нас «господа ученые». Я усаживала его в кресло и связывала так, что ноги свисали поверх рук, — ничего особенного, обычная поза. Он плакал и молил о пощаде, но это было бесполезно. Другая красавица входила в него жезлом из слоновой кости. Ты спрашиваешь куда? Что за глупый вопрос! Куда еще может войти жезл в мужчину? Конечно, в его маленький розовый лотос!

Самым щедрым клиентам мы давали немного отдохнуть, а потом вытаскивали еще один жезл, и он должен был называть нас уже «хозяевами-учителями». На этот раз пояс с жезлом надевала я. Для самых щедрых был еще и третий жезл, обычно называемый «дядя» или «брат», смотря по запросу. Семья всегда оставалась напоследок, обеспечивая наиболее захватывающий опыт.

Некоторым мужчинам просто хочется разнообразия. Но есть гомосексуалисты, которые притворяются, что у них нормальная ориентация, и хотят скрыть свою суть от других бизнесменов, не зная, что многие из них сами скрывают тот же секрет. Мы были очень осторожны. Мы знали, кто купается в росе с симпатичными оперными певцами, потому что некоторые из певцов были нашими любовниками. Такая работа певцам не нравилась, но за нее платили хорошие деньги. Когда я была куртизанкой «Дома спокойствия», у меня был один пожилой клиент, который любил использовать жезл из слоновой кости обоими способами. Таких клиентов обычно принимают во второсортных домах. Мне приходилось надевать одежды «ночного учителя» и пользоваться бальзамом «Небесный дождь», чтобы древний воин клиента наконец пробудился. Но из-за того, что сам он кончал очень быстро, ему хотелось продлить удовольствие, поэтому он использовал жезл из слоновой кости на мне. Потом он давал мне за это еще подарок, но мне все равно не нравилось. Эти фальшивые жезлы никогда не бывают мягкими. Слишком тяжелая работа.

Я тебе это рассказываю только для того, чтобы ты была готова к подобным запросам со стороны мужчин. Если ты знаешь, чего от тебя хочет мужчина, ты не соблазнишься более крупным вознаграждением, когда он окажется в твоем будуаре. Я не хочу, чтобы ты играла роль мужчины. Ты — куртизанка высшего класса. У тебя репутация юной красавицы. Может, Пышное Облако и могла бы этим заняться. Ха! Она, должно быть, обожает это дело. Но если мужчина намекает, что хочет надеть твои одежды или принесет на встречу пояс с жезлом из слоновой кости, тебе нужно уйти за ширму и позвонить в колокольчик, чтобы позвать меня. Клиенты знают, что подобные запросы они сначала должны обсудить с компаньонкой. Я вежливо скажу им, что «ночной учитель» очень занят, но его наставник может позаботиться о любом обучении, которое желает получить клиент. Если его желание велико, он примет мое предложение. Я не против время от времени этим заниматься. Многие наставницы когда-то были куртизанками и теперь иногда выполняют желания клиентов, которые никто другой не хочет удовлетворять. У меня в сундуке все еще хранятся пояс и жезлы из слоновой кости разных размеров. Чем больше оплата, тем крупнее жезл — так обычно считается. Плохо, что у меня никогда не было особых талантов для роли «ночного учителя». Я не пылала искренним энтузиазмом.

Иногда у нас появляются клиенты, которых нужно научить. В основном это неопытные мужчины. Бывшие набожные монахи или юноши, отцы которых — наши клиенты. Другие хотят научиться изощренным любовным техникам, чтобы соблазнить чужую жену. Если тебе попадется такой клиент, дай мне знать. Вообще-то, раньше инициация невинных юношей была моей специальностью благодаря их отцам, которые помнили, как сильно помогла я им, когда они были молоды. Я всегда плачу от гордости, когда эти же юноши приходят ко мне уже возмужавшими и говорят: «Благодаря тебе я могу удовлетворить все нужды жены и наложниц». Часто они просят преподать им урок — как в старые времена. Ты должна разрешить мне позаботиться о таких клиентах. Их не слишком волнует, сколько лет куртизанке. Они хотят получить знания, которыми будут пользоваться всю жизнь, — вот что для них по-настоящему важно.

О чем бы ни просил клиент, ты не должна принижать его желания, но и сама не должна унижаться. Если он пьян и помочился на тебя, позвони в колокольчик — я приду и выставлю его прочь. Никогда не соглашайся на отдельную плату за подобные мерзости. Ты знаешь, что случится с женщиной, которая позволит себя унижать? Она окажется на полу дешевого борделя под надзором сутенера, где рикши и грузчики будут трахать ее, один за другим, без перерыва, по сотне человек в день. Ей не дадут ни сдвинуть ноги, ни закрыть рот, пока не истерзают до смерти. Я никогда не понимала, почему эти женщины просто не покончат с собой. Может, они считают, что судьбой им посланы испытания и если они с честью их выдержат, то в будущей жизни попадут в лучшие условия. Я бы лучше убила себя и возродилась мухой.

Не позволяй себе слишком сильно похудеть. Ни один мужчина не любит натыкаться на острые кости. И плохо будет, если клиент нечаянно сломает девушке ребра. Перед твоим появлением в «Доме спокойствия» с одной из девушек как раз произошел подобный случай. Она так громко кричала, что мадам, ее компаньонка и двое слуг в панике вбежали к ней в будуар, думая, что клиент ее убивает. Слуги вышвырнули голого клиента на улицу. Тогда Старая Дрофа узнала, что он оказался чиновником, который определяет стоимость лицензий на ведение бизнеса. От того случая плохо было всем.

Толстая куртизанка тоже не будет привлекать клиентов. Лишний вес ограничивает позы, в которых она может работать и не переломить хозяйство мужчины надвое. Сейчас ты в очень хорошей форме. Я думаю, что твоя грудь вырастет чуть больше, чем нужно для идеала. Во времена, когда я начинала карьеру, большие груди не считались красивыми, и те, кто ими обладал, бинтовали их. Но сейчас молодые мужчины считают большую грудь завлекающей и волнующей. Это все влияние порнографических открыток с Запада. Я до сих пор думаю, что большие подпрыгивающие груди должны быть только у кормилиц. Ничего специально не делай, чтобы они становились больше!

Теперь что касается одежды: все в тебе должно говорить о том, что ты куртизанка высшего класса. Лучшие наряды нужно надевать, когда ты собираешься оказаться на публике: на прогулку в карете, в рестораны или театр. Твой жакет должен быть тесным, чтобы все увидели твои плавные формы. Юбка должна хорошо сидеть, чтобы не нужно было воображением дорисовывать округлости твоего зада. На одежде могут быть шокирующие западные детали: пуговицы вместо застежек, рюши, складки. Ты можешь надеть мужские брюки или юбку западного покроя. В этом случае тебе нужно использовать свое воображение. Когда ты едешь в экипаже со своим покровителем, чувствуй себя актрисой на театральной сцене. Все смотрят на тебя. Твои клиенты и покровители гордятся тем, что могут показаться с тобой на людях. Это придает им больше веса. Они радуются, заметив в других мужчинах зависть.

Порой тебе придется делить экипаж с другой куртизанкой, и я постараюсь, чтобы с тобой не поехала девушка, которая привлечет больше внимания. Ты не самый прекрасный из цветов — по крайней мере пока, — и неизвестно, станешь ли первой красавицей в будущем. А при езде в открытом экипаже публика видит прежде всего твою красоту и модную одежду, а не способности к обольщению. Так что для привлечения внимания на публике нужны другие средства.

У меня есть несколько идей, которые мы с тобой опробуем в ближайшие месяцы. И нам нужно хранить их в секрете, иначе их украдут другие красотки. Во-первых, я попросила портного изготовить тебе костюм цвета императорской семьи. В прошлом мы тоже использовали золотисто-желтый, но только для нижнего белья. Многие мужчины впадали в экстаз только от его вида. Но теперь, когда императора больше нет, никакие законы не запрещают нам носить этот цвет там, где нам хочется. Представь себе, что жакет в желтом имперском цвете и синие, как оперение зимородка, панталоны сделают с клиентом и любым другим лоялистом, если они увидят тебя на публике. Мы сошьем тебе костюмы в фиолетовом императорском цвете, подберем нужный оттенок. Я надеюсь, что мы с тобой первые появимся в этих цветах. Я уже представляю заголовки в бульварной прессе: «Куртизанка Фиалка надела фиолетовые одежды!»

Я также подумываю купить для тебя шляпку в европейском стиле. Я видела одну такую, весьма причудливого вида, размером с диванную подушку и с веером страусиных перьев, выкрашенных в фиолетовый цвет. В ней тебя заметят за несколько кварталов, а так как цвет соответствует твоему имени, газетчики тебя будут обсуждать каждый раз, как ты наденешь эту шляпку. Она дорогая, поэтому я посмотрю, можно ли сделать ее копию подешевле. Но если мы не поторопимся, другая куртизанка может купить эту шляпку и первой наденет ее, и тогда ты будешь выглядеть так, будто подражаешь чужим нарядам. Это бульварная пресса тоже отметит.

Одежда для вечернего приема зависит от его хозяина и от того, какие куртизанки будут на нем присутствовать. Как я уже говорила, тебе нельзя быть ярче Красного Цветка. Но на приеме в твою честь ты обязана появиться в лучшем своем вечернем наряде. Сейчас в моде узорчатые ткани с рисунком, который может выткать лишь самый искусный ткач. Нам нужно подождать, пока мы не сможем позволить себе такой узор, какой я задумала: в виде лепестков, многих слоев лепестков. Одежда из такой ткани обойдется тебе как минимум в месячный заработок. Никогда ничего не ешь на приемах. Одно жирное пятно испортит тебе весь наряд, и утоление голода обойдется слишком дорого. Некоторые красавицы вышивают на нарядах цветы, чтобы закрыть пятна, но все знают, почему у них на груди неожиданно прорастает букет цветов сливы.

Зимой шелк для нарядов должен быть плотным и сияющим, словно жемчуг. Лучше всего смотрится воротник, отороченный стриженым мехом русской белой лисицы или мехом шиншиллы. Но на первый год нам хватит и кроличьей шкурки. Летом верхний слой шелка на твоем наряде должен быть нежным и тонким, превосходного качества, с равномерными нитями, легким и свежим. Ты не должна выглядеть, словно увядающий цветок. Каждая деталь в твоей одежде должна быть совершенной — от воротника до кружева на подоле.

Женщины на улицах будут завидовать твоим нарядам и восхищаться их продуманностью до мелочей. Тебе понравится видеть выражения их лиц. Для многих юных девочек один твой вид станет самым большим впечатлением за всю жизнь. Они будут вспоминать встречу с тобой до самой могилы. Богатые девушки отметят твой наряд, когда будут проезжать мимо нашего экипажа, и побегут к портным, чтобы заказать такой же костюм, как у знаменитой куртизанки Вайолет. То, что богатые девушки повторяют за нами, немного раздражает, но в то же время льстит. Если девушки из многих богатых семей будут копировать твои наряды, это поднимет твой статус. Не только мужчины делают нас популярными. Посмотри на тех девушек, которые каждый год входят в десятку первых красавиц Шанхая. Они самые красивые из всех? Нет. Они из тех, кто лучше всех понимает человеческую натуру — и женскую, и мужскую. Они знают, как привлечь внимание, как вызвать зависть и как обернуть все это в свою пользу.

Не удивляйся, если несколько добропорядочных жен заплатят тебе крупную сумму, чтобы оказаться в твоем будуаре и увидеть твой гардероб, твою косметику и даже изучить необычные позы, которые могут понравиться их мужьям. Покажи все это. Они думают, что дело только в интимной связи, а не в долгом ухаживании и высшем удовольствии, которые дает тайная любовная связь. За женами уже никто не ухаживает. Мужья приказывают им — жены подчиняются. Так что не стоит беспокоиться, что ты выдашь свои секреты и твои клиенты останутся настолько удовлетворены своими женами, что больше не посетят тебя. Но постарайся взять с этих жен приличную сумму, не меньше пяти долларов.

Помни, что зависть — один из главных людских пороков. Она ведет к безрассудству того, кто завидует, и к чувству собственничества того, кто находится рядом с тобой. Ты можешь использовать одного клиента, чтобы увеличить пыл другого. Но остерегайся сталкивать между собой братьев или друзей, которые как братья. Если они поссорятся, люди скажут, что ты сильнее, чем буйвол, раз сумела оторвать друг от друга даже близких людей.

После того как ты посетишь несколько приемов, в том числе в других домах, больше узнаешь о зависти одних куртизанок к другим. Ты могла заметить ее и в доме своей матери. Ты почувствуешь ее уколы. Зависть — как ядовитая змея, обвившаяся вокруг твоей лодыжки. Ты можешь возненавидеть свою соперницу или своего клиента. Можешь захотеть уничтожить ее, его и себя саму. Постарайся вовремя заметить эти чувства. Другая куртизанка способна почувствовать то же самое к тебе и сделать все, чтобы вызвать твое падение. Но если ты возбуждаешь зависть во всех, кто тебя видит, это приводит к странным последствиям. Такая зависть в итоге превращается в уважение, в признание твоего превосходства. Однако не стоит хвастаться своими победами. В один день твои соперницы могут тебе завидовать, а в другой — радоваться твоему поражению.

Это мне напомнило вот о чем: нам нужно сделать тебе сувенирную фотографию и выбрать тебе имя, чтобы отличать тебя от других.

Если мы сами не выберем имя, другие люди придумают тебе прозвище. Я уже слышала, как одна из куртизанок назвала тебя «Белым Лилейником». Многих девственниц называют этим чудесным именем. Но тебе не захочется, чтобы тебя называли так всю жизнь, иначе имя может стать поводом для шуток: «Лилейник уже не такой белый» и всё в таком духе. Имя должно быть уникальным. Я знаю красавиц, которые сравнивали себя с птицами. Одна из девушек выбрала имя Песня Воробья, даже несмотря на то что у нее самой был резкий голос. Кроме того, воробьи летают повсюду, они шумные и очень раздражают своим вечным утренним чириканьем. Другая девушка назвала себя Прекрасная, Как Плакучая Ива. Я думаю, она выбрала это имя из-за того, что в фотостудии фоном служило изображение ивы на берегу озера. Но что в этом хорошего? Плакучей Ивой может зваться девушка жесткая, как дерево, и постоянно плачущая, с красными и опухшими глазами. Не те качества, что нравятся мужчинам. Я думаю, тебя можно назвать Сон У Водопада. Звучит хорошо. Мужчина может представить, что его ждет: бурный поток любви, уносящий к берегам блаженства. Или что-то в этом роде, мы можем позже придумать точное значение имени, когда я решу, кем ты будешь на самом деле.

Ты еще очень юна и неопытна, Вайолет. Никто ни в чем тебе не будет завидовать. Красавицы в этом доме гораздо красивее и хитрее тебя. Так что не пытайся пока с ними конкурировать, просто наблюдай. Немногим девочкам повезло услышать все те советы, что я даю тебе. Им предстоит узнать обо всем этом позже, на собственном горьком опыте. Они думают, что красота, поэзия и мелодичный голос будут с ними всегда. Надеются только на них и не понимают, что самое главное в нашей профессии — это сочетание стратегии, хитрости, честности, терпения и готовности ухватиться за любую возможность. И самое главное — девушка всегда должна быть готова сделать то, что необходимо.

Наша одежда — будто занавес в театре. Некоторые куртизанки всегда держат занавес опущенным, открывая его только в постели. Они следуют старым правилам и даже не держатся за руки. Все в соответствии с традициями, будто они настоящие невесты. Как это скучно… С тем же успехом мужчина мог бы встречаться и со своей женой. Такая скромность была принята много лет назад, но сейчас другие времена. Если ты дашь клиенту некоторое представление о своих прелестях, это не сделает тебя дешевле. В любом случае самое сокровенное ты оставляешь на потом. На самом деле, чем больше ты дашь им увидеть, тем сильнее их будет притягивать то, что еще укрыто от их взора. Но помни: дать мужчине подглядеть украдкой и дать рассмотреть все в деталях — это не одно и то же.

Он может случайно увидеть одно из тайных мест на прогулке в саду. Такие случайности кажутся весьма невинными. Может произойти следующее: ты надеваешь обтягивающий жакет и брюки, шов которых туго входит в складки твоей вульвы. Вы гуляете мимо сада камней и пруда, оживленно беседуя. Внезапно ты вскрикнешь и притворишься, что наступила на острый камень — я подложу его туда заранее. После этого ты быстро садишься на садовый стул и скрещиваешь ноги, чтобы осмотреть свою воображаемую рану. Боль будто бы заставляет тебя забыть о двусмысленности этой позы. Когда ты замечаешь, как мужчина смотрит на твою промежность, ты делаешь вид, что смутилась, потом стараешься сесть более скромно. Он будет изображать галантного кавалера, который тоже хочет осмотреть рану, чтобы убедиться, что ты не нанесла себе тяжкое увечье. Эта хитрость раньше имела успех только у девушек с крохотными забинтованными ступнями размером не более трех дюймов. Но сейчас даже дочери высших чиновников больше не бинтуют ноги. Так что ничего постыдного нет в том, что твои стопы не бинтовали. Конечно, некоторых мужчин это разочарует, особенно тех, кто постарше. Если ты заранее знаешь, что мужчин возбуждают миниатюрные «золотые лилии», тогда хитрость «я поранила себе ножку» лучше не воплощать в жизнь.

Еще одна хитрость — попросить клиента сорвать цветок, чтобы ты могла украсить им волосы.

Отвернись от мужчины, пытаясь воткнуть цветок в прическу сбоку, возле уха. Затем будто бы случайно урони его. В стремлении быстрее поднять цветок, ты наклонишься, и жакет, едва прикрывающий твои бедра, поднимется, словно утренний туман. Убедись, что у мужчины будет как минимум три секунды, чтобы рассмотреть твой зад. Когда ты выпрямишься и увидишь выражение его лица, прикрой рот цветком и засмейся. Пошли ему радостный и лукавый взгляд, будто вы делите с ним на двоих одну тайну. Когда он стоит рядом, покажи пальцем на сердцевину цветка и отметь, насколько там ярче и темнее цвет, насыщеннее аромат. На этом этапе клиент уже должен сходить с ума от желания, если только упавший цветок при падении не растерял лепестки и не стал похож на жалкий сорняк.

Есть еще несколько простых поз в саду, которыми ты можешь воспользоваться. Встань рядом с деревом, будто бы восхищаясь его возрастом и силой, и чуть шире расставь ноги. Для подобной цели подойдут и колонны.

После твоей дефлорации я одолжу тебе несколько моих особых юбок. Вот, например, одна из них в твоем цвете: насыщенном фиолетовом — императорском. Белизна кожи лучше всего выделяется на фоне темной юбки. В центральной ее части скрывается разрез, будто щель между портьерами. Ты можешь закрыть его специальными застежками или расстегнуть в нужном месте, чтобы показать колени, бедра или вульву. Юбка предназначена только для особых клиентов и покровителей, которым нравится бывать с тобой на публике. Никогда не унижай себя, показывая по требованию клиента, что под юбкой. Все случайности с этой юбкой должны находиться под твоим строгим контролем. Чем щедрее клиент, тем больше ты позволяешь таких «случайностей». Ты можешь зацепиться юбкой за ручку кресла. Разрез раскроется, блеснет белизна твоей кожи — и твой удивленный и смущенный вид заставит клиента на пару секунд ощутить приятное возбуждение. Еще вариант — так зашить разрезы, чтобы нити стежков легко разрывались.

Случайности с юбкой могут происходить и в театре. Покровители особенно их любят, когда сидят с куртизанкой в закрытой ложе. Когда мужчина обнаружит прореху, ты можешь позволить ему поглаживать себя во время представления. Но только если вечером он преподнес тебе очередной подарок. Еще хорошие возможности использовать такую юбку появляются, когда садишься в экипаж или выходишь из него. Так можно побудить клиента, которому нужен лишь повод, стать покровителем. Ветреные дни тоже полны возможностей. Пусть твои пальцы чуть помогут порыву ветра приподнять юбку. Если мужчина уже стал твоим покровителем, ты можешь позволить ему и другие привилегии. На приеме в свою честь разреши ему под столом скользнуть рукой между твоих ног, чтобы исследовать тайные места прямо в присутствии гостей. Продолжай непринужденно общаться, но порой чуть запинайся и прикрывай веками глаза — используй взгляд, который ты выучила при исполнении песен. Остальные сразу поймут, что происходит. Никто ничего не скажет открыто, но всем будет понятно. Всегда сохраняй пристойный и скромный вид. Таким образом ты доведешь покровителя до исступленного желания и возбудишь еще большую зависть в его гостях. Я гарантирую, что в таком случае прием закончится раньше, чем обычно.

Я обставила твою комнату всем необходимым, чтобы создать там достойную сцену для любовных утех. Ты увидишь, что я уже поставила твою кровать ближе к середине комнаты, чтобы передвинуть ширму и закрыть ею туалет и ванну. Раньше там было так тесно и неудобно! Как ты можешь чувствовать себя чистой, если твоя ванна похожа на старую бадью для обмолота зерна? Ночной горшок такой низкий, что пожилой мужчина с больными суставами с трудом сможет сесть на него и потом снова подняться. Не знаю, почему я не задумывалась об этом, когда здесь был мой собственный будуар. А теперь ты и твои клиенты смогут освежиться в более комфортных условиях. Новый горшок размещен под резным стулом с подлокотниками, и сам горшок теперь фарфоровый, приятного красно-бурого цвета, и его легко мыть. Я заказала тебе новую ванну в западном стиле, медную, на львиных лапах, очень стильную. Она уже прибыла, но я смогу поставить ее в твою комнату не раньше следующей недели. Красный Цветок нашла такую же ванну, и у нее она должна появиться первой. Там будет европейская вешалка для твоих нарядов, скамья с мягкой обивкой и столик с бальзамами, духами и бутылочками с нюхательным бодрящим порошком. Чтобы позвать слуг для уборки, просто ударь по четырем трубкам новой подвески-колокола, которую я купила. То же приспособление используется в лучших поездах: с его помощью напоминают, что скоро подадут ужин.

По поводу украшений и удобств для твоей комнаты у меня есть еще задумки. Я должна была позаботиться об этих вещах, когда еще сама принимала клиентов. Но я только один раз обставила и украсила свою комнату и больше ничего не меняла. И по мере того, как я становилась старше, моя комната казалась все более старомодной. Теперь я это понимаю. Хотя мебель все еще хорошего качества, и я уверена, что смогу продать ее по приличной цене. Но чтобы купить новую необходимую нам мебель, понадобятся денежные подарки. Вот почему так важно, чтобы ты хорошо проявляла себя на приемах с самого начала карьеры. Если мы постоянно будем занимать деньги у мадам, то станем ее рабынями до конца жизни. По крайней мере, нужно сделать перетяжку обшивки у кресел и дивана, и я уже заказала для кровати новые портьеры из шелкового батиста в императорском золотом цвете, с голубыми вышитыми иероглифами, обозначающими долголетие. Я купила желтые и голубые ленты и несколько десятков мелких колокольчиков. Я привяжу их к углам кровати и над ней, и они будут весело звенеть при малейшем движении твоих бедер, напоминая мужчине, что он на пути к небесному наслаждению. Это очень продуманная деталь. Я даже сама могу иногда принять там клиента, только чтобы услышать перезвон этих колокольчиков.

Есть четыре вещи, из-за которых ты можешь вылететь из этого бизнеса на короткое или на долгое время, а иногда — навсегда.

Первое — твои месячные. Тебе точно не захочется подняться с шикарного кресла на званом обеде и обнаружить, что ты оставила на задней части своей юбки и на дорогой обивке красную карту острова Чунминдао. Я дам тебе набор особых морских губок, которые ты будешь вкладывать внутрь в такие дни. Если у тебя обильные месячные, в добавление к губкам потребуется шелковый мешочек со мхом, который надо поместить у входа во влагалище. Никогда не позволяй себе интимных отношений с клиентом в этот период. Можешь флиртовать на приемах, но веди себя скромно. Встречайся за послеполуденным чаем с новыми клиентами. Но твой покровитель — это другое дело. Некоторые из них любят провести имитацию лишения девственности с потоком крови. В этом случае мы попросим его о небольшом подарке за дефлорацию, чтобы сделать его фантазии более реалистичными. Тебе нужно будет вести себя неуверенно, когда клиент снимает с тебя одежды, а потом просто делай то же самое, что делала во время настоящего лишения девственности, только не так громко.

Если покровителя не интересуют такие утехи, он может попросить тебя удовлетворить его ртом, или посмотреть, как ты сама себе что-то делаешь, или еще что-нибудь, о чем мы пока с тобой говорить не будем. Я не хочу тебя напугать. Если покровителю захочется чего-нибудь необычного, я могу дать тебе совет, что делать можно, чего нельзя, а для чего необходимо будет поторговаться.

Второй способ выйти из дела — забеременеть. Ты сможешь этого избежать, если будешь прилежно следовать моим советам каждый раз, когда у тебя будет интимная связь. Перед тем как ты приведешь мужчину в свой будуар, я дам тебе теплый настой из мускуса и женского женьшеня. Я напомню тебе, чтобы ты вставила во влагалище небольшой шелковый мешочек с моим секретным набором трав. Они не заставят сморщиться твою вульву, не высушат и не обожгут достоинство мужчины. Я слышала, что в других домах травяные смеси порой вызывают такой эффект, иногда сразу, иногда со временем. И никогда не слушай других куртизанок, если они советуют тебе использовать для этой цели нарезанную хурму. Это старая шутка среди куртизанок, они иногда так разыгрывают друг друга. Хурма высушит твою вульву, и мужчина не сможет войти в нее. Когда клиент будет удовлетворен, быстро зайди за ширму и промой влагалище шафрановой водой. Если забудешь использовать мешочек с секретными травами, я дам тебе крепкий настой дягиля — он вызовет спазмы и закончит все, что могло начаться. Если же месячные не придут в течение двух месяцев, то я позову женщину, которая позаботится об этой проблеме. Она очень хороша в своем деле, хотя несколько девушек после лечения заболели гнойной лихорадкой — не всем так повезло, как мне.

Третий способ уйти из бизнеса — заболеть гнойной лихорадкой и умереть. Так что постарайся не забеременеть. Существует много других болезней. Не думай, что смертельно больной мужчина будет сидеть дома. Некоторые из них, зная, что им недолго осталось жить в этом мире, хотят испытать последнее наслаждение в женских объятиях — настолько сильны в них инстинкты. Если клиент кашляет, сплевывает мокроту и не может отдышаться, не пей из того же бокала вина, как бы он ни настаивал. Возможно, у него туберкулез. Если у клиента красные глаза и его тошнит, вполне возможно, что он не пьян, а болен брюшным тифом. Особенно тебе стоит быть осторожной с венерическими заболеваниями, такими как сифилис. Ты должна быстро осмотреть каждого из мужчин, попавшего к тебе в постель, чтобы убедиться, что у него нет сифилитических язв. Восхищайся его членом, восхваляй его — а сама при этом рассмотри его внимательнейшим образом. Даже мелкая язвочка может быть крайне опасной. Если ты заметишь хотя бы одну, притворись, что внезапно почувствовала себя плохо, что тебя тошнит, а потом вызови меня. Это страшная болезнь. Со временем на коже, будто красные пионы, расцветут огромные язвы. Затем эти ядовитые цветы начнут проедать твою плоть и разлагать мозг. Наверняка ты видела на улицах попрошаек с такими язвами. Если ты все-таки заразишься сифилисом, не слушай никого, кто посоветует принимать ртуть или крысиный яд. Многие девушки приняли неверную дозу, и это стало для них фатальным. Многие часы они кричали в агонии. Я знаю лекарство получше, и порой оно даже излечивает. Пока я не стану раскрывать тебе, что это за лекарство, чтобы ты, понадеявшись на него, не стала неосторожной, считая, что старая Волшебная Горлянка легко излечит твои язвы. И последнее: никогда не прикасайся к иностранцам. Они привезли в Китай сифилис, и скорее всего, многие им болеют.

Четвертый путь вылететь из бизнеса — потерять разум. Не становись зависимой от опиума. Ты не сможешь позаботиться о клиенте, если постоянно будешь в сонном дурмане. Не напивайся. Из-за алкоголя ты можешь неосторожно посмеяться над недостатками мужчины. Не плачь на глазах у других людей. У всех нас свои причины для грусти. Но если ты постоянно всхлипываешь, этим ты будто говоришь, что твоя грусть глубже и серьезней. Но откуда тебе знать? Если же ты будешь плакать перед клиентами, у них может сложиться впечатление, что твои слезы как-то связаны с будущим, когда они наконец смогут завоевать твою благосклонность. Но несколько слезинок, пролитых в нужное время перед покровителем, — другое дело. Они могут побудить его стать добрее и проявить больше щедрости. Но чтобы слезы возымели эффект, плакать нужно редко. Слезы могут быть также проявлением искренних чувств, и самыми приятными для твоего покровителя будут твои слезы счастья.

Завтра к тебе придет служанка Красного Цветка со специальными нитями и удалит все волоски с твоей вульвы, подмышек и верхней губы. Девственница должна быть чистой и белоснежной, а ты волосата, как мужчина. Кудрявые волосы на лобке не привлекают мужчин. Они похожи на водоросли, только совсем не такие шелковистые. Мы просто будем присылать к тебе служанку Красного Цветка раз в неделю, чтобы твой небольшой холмик оставался похож на белую тигрицу. Не соблазняйся на бальзамы и припарки, будто бы навсегда удаляющие волосы, — их могут посоветовать тебе другие куртизанки. Эти средства настолько высушивают вульву, что она становится похожа на щель старухи. Одно из подобных средств разъело кожу девушки, и ее половые губы стали похожи на кусок сырого мяса. Куртизанки, которые рекомендуют такие средства, потом могут клясться, что не знали, насколько они губительны. Но все понимают, что они делают это из мести. Так что если кто-то из других куртизанок придет к тебе с каким-нибудь лекарством — чтобы удалить волосы, увеличить желание у тебя или у клиента, — сразу иди ко мне и покажи, что тебе дали. Я пойду к ним и потребую, чтобы они признались в злом умысле, иначе пригрожу вылить настой на них самих.

В течение следующего года каждый месяц ты будешь разучивать по несколько поз для секса. Никогда не ограничивайся только одной позой. Их можно использовать в различных сочетаниях, одну за другой — так ты сможешь удивить клиента. Ты должна удивить клиента даже в ночь своей дефлорации. Невинность и смущение быстро надоедают. Тебе нельзя быть ленивой и беспомощной, надеясь, что первый любовник тебя обслужит, если, конечно, он сам этого не хочет. Когда мужчина покупает твою девственность, он хочет невинности, легкого смущения и криков боли в доказательство того, что он у тебя первый. В то же самое время ему не нужны неуклюжесть неопытной девочки и страдальческие крики в течение всей ночи. Никакой мужчина не выдержит, если ему придется разжимать сомкнутые ноги и руки девушки каждые несколько минут без возможности продолжить. Мужчины — романтики. Их представления об идеальной первой ночи сильно расходятся с тем, что на самом деле испытывает женщина. В течение года мы изучим все возможности для занятий любовью, чтобы твой клиент понял, что ты стоишь своих денег. В борделях рассказывают популярный анекдот: двое мужчин спросили третьего, который только что лишил невинности девушку: «Как прошла битва за ворота в секретный павильон? Была ли она пьянящей, как десять бокалов вина?» Третий мужчина ответил: «Я довольно легко проник в ворота, но вина внутри оказалось едва ли на полбокала». Полбокала! Вот что говорят мужчины, когда они дорого заплатили, а получили лишь разочарование.

Я знаю, ты видела, как выглядит мужчина в состоянии возбуждения. Когда я работала в «Тайном нефритовом пути», я замечала, что ты подглядываешь за мной сквозь оконную решетку. Ты была назойливой, словно моль, но я не могла прикрикнуть на тебя — это бы снизило возбуждение клиента. Я уверена, что твои проделки продолжались не один год, и сейчас ты сама сможешь попробовать все то, что так тебя тогда интересовало. Я наняла одного молодого актера из оперной труппы. Он очень талантлив и способен сделать все, что я ему скажу — все позы, все роли, все иллюзии, — и при этом он не сорвет твой бутон и не станет даже пытаться. Он гомосексуалист, и его не привлекает женское тело — ему приносит удовольствие актерская игра. Ты можешь называть его именами, которые подойдут к уроку: Повелитель Ян, Отшельник, Мудрец, Маркиз и другими, которые я придумаю. Он будет называть тебя Мисс Наслаждение, Мадам Ли, Вдова Ли, Леди Ли, Волшебная Фея, Рабыня и тому подобное.

Не беспокойся: ты наденешь свободную пижаму, хотя иногда актер может появиться только в набедренной повязке, прикрывающей член и мошонку, и на нем будет пояс с фальшивым жезлом, чтобы ты обратила внимание на то, что и с чем должно совмещаться. Он, конечно, не станет тебя касаться им, а только укажет верное направление. При виде тебя он не сможет возбудиться, так что я попрошу его, чтобы он сам себя возбудил, чтобы ты обратила внимание, как меняется цвет его кожи, дыхание, зрачки, как напрягаются и расслабляются бедра. Повязка на бедрах будет сидеть очень плотно, так что не бойся: ничто оттуда не выскочит.

Для начала ты изучишь четыре основы: объятия, раскрытие, проникновение, раскачивание. Они кажутся очевидными, но в каждой из них требуется достичь совершенства, в них есть ритм и грациозность. Терпение и изящество необходимы для всех любовных поз. Мы будем практиковать искусство телодвижений: как быстро двигать бедрами, когда выгибать спину. У каждой куртизанки в распоряжении сотня приемов: вперед-назад, вверх-вниз, сидя, стоя, упираясь стопой мужчине в живот, подняв ноги в воздух. Укрощение Коня, Качающиеся Побеги Бамбука, Встреча Тигрицы и Дракона, Устрицы в Черепаховом Панцире — множество возможностей, которые люди изобрели за пять тысяч лет возбуждения, скуки и занятий любовью. Чтобы изучить их все, понадобится целая жизнь. Чтобы упрочить твою репутацию, мы сами изобретем несколько поз.

Актер даст тебе необходимые уроки, чтобы ты могла воспроизвести девять знаков влечения — стоны, вздохи, мольбу и так далее, но не нужно использовать их все в первую же ночь. Только со второй ночи ты станешь показывать мужчине до восьми знаков влечения — чтобы доказать клиенту, что он пробудил деву, дремлющую в гроте. Актер также продемонстрирует тебе два ответа мужчины: вожделеющий стон и удовлетворенное рычание. Третьим ответом должна быть благодарность, а четвертым — хороший подарок.

Я собираюсь изготовить продолговатые мешочки, набитые сухим рисом, — некоторые тонкие, некоторые чуть толще. Актер с их помощью покажет тебе, как удовлетворить мужчину, достоинство которого поднимается с большим трудом. Иногда оно засыпает. Чтобы придать мужчине уверенности, всегда называй его член Воином Головы Дракона. Мужчины получают большое удовольствие от этих слов. На приеме ты можешь быть с человеком, который кажется весьма пылким, но позже выяснится, что его суровый воин больше похож на простого пехотинца. Используя рисовые мешочки, актер покажет тебе, как действовать в том и другом случае, как пользоваться кольцами и зажимами, чтобы сделать член прямым и толстым. Многим клиентам также понравятся наши золотые и темно-голубые ленты. Они весьма воодушевляются, когда надевают имперские цвета. Конечно, сейчас император в опале, и эти цвета могут не возыметь такого же эффекта. В твоей комнате я поставлю настои, увеличивающие желание. Пользуйся только ими и никогда не принимай подобный настой из рук другой куртизанки. Вместо лекарства она может дать тебе все что угодно: от уксуса до перечного масла. Хорошее средство — «Счастье в павильоне», оно не сожжет достоинство клиента и не заставит его самого прыгать от нестерпимой боли. С другими средствами такое случалось. Мужчины считают, что чем больше снадобий они выпьют, тем больше станет их достоинство. Но излишек лекарства вызовет рвоту или заставит опустошать кишечник всю ночь напролет. Так что будь внимательна к дозировке.

Я хочу, чтобы каждую ночь в постели ты пыталась себя возбудить. Я дам тебе полировщик для жемчуга и лосьон под названием «Широко открытые врата». Когда ты уже не сможешь остановиться, ты поймешь, о чем я говорю. Если они не помогут тебе достичь вершины удовольствия, я попрошу актера отрепетировать с тобой выражение лица, которое ты должна будешь изобразить. Он мастер своего дела. Когда мужчина видит на лице у женщины выражение нестерпимого желания, оно для него равносильно любви. Возможно, ты привыкнешь к использованию полировщика жемчуга. Многие клиенты приносят с собой свой набор игрушек, и полировщики жемчужин очень популярны среди тех, кому нравится видеть, как красавица извивается и часто дышит, как рыба, вытащенная из воды. Позже ты поймешь, что я имею в виду. Я получила в подарок немало таких полировщиков за прошедшие годы. Если честно, сама я предпочитаю свернутый в трубку шелк.

Сначала ты можешь обнаружить, что получаешь довольно мало удовольствия. Большинству новых красавиц секс не нравится из-за того, что первый клиент был груб с ними, слишком стар или не владел искусством любви. Бывают избалованные клиенты, которые мучают множеством нелепых требований, отчего куртизанка чувствует себя не как любимая женщина, а как нянька капризного малыша. Сохраняй терпение. Не все клиенты ужасны. Я рассказываю тебе о худших, для того чтобы, встретившись с ними, ты не испытала шок. Если у тебя не будет романтических представлений об этой профессии, то твои надежды не рухнут.

Кто знает — после первого покровителя следующий может отнестись к тебе с такой нежностью, что ты решишь, что это не профессия, а удовольствие. Хотя с первым так выходит редко. Они покупают твою девственность, и нежность не поможет им в первый раз пройти через ворота. Если ты заплачешь, они не станут останавливаться, чтобы тебя успокоить. И не будут извиняться.

Но позже могут появиться клиенты, которые будут вести себя как настоящие влюбленные, и, возможно, они и правда захотят доставить тебе удовольствие. Такие люди любят наблюдать, как женщина достигает бессмертных высот. Возможность соблазнить куртизанку с помощью ее же уловок дает мужчине силу. И у тебя может появиться чувство, что для него ты больше не куртизанка. Ты со всем пылом отдашься ему, не думая о деньгах, и всей душой поверишь, что это счастье будет длиться вечно. Аромат этого мужчины заставит тебя позабыть обо всем, чему я тебя учила. И такое будет происходить с тобой много раз, со многими мужчинами.

Но я буду рядом, чтобы привести тебя в чувство.

На приеме, устроенном Верным Фаном, мы с Волшебной Горлянкой стояли у стены возле дальнего конца длинного стола, за которым пировали гуляки. Мадам Ли сказала, что на вечере я не буду особым гостем — «так, маленькое украшение», и что я просто должна буду прилично выглядеть и всем улыбаться.

— И ничего больше! — предупредила она, угрожающе сверкнув глазами.

Мне следовало беспрекословно повиноваться. Она волновалась, потому что на прием явилось гораздо больше людей, чем ожидалось, а куртизанки, которых пришлось пригласить дополнительно, не отвечали стандартам лучших домов ни в одежде, ни в манерах. Ее раздражало, что они были со своими наставницами. Мадам Ли предупредила их, что это не то место, где можно завести новые связи, и велела им остаться в другой комнате.

С моего похищения прошло уже почти полгода, и за это время надежды сменились бесстрастным принятием всего, что со мной произошло. Кроме того, что мать так и не вернулась за мной. Я винила ее за доверчивость и беспечность, из-за которых я оказалась втянута в адскую жизнь. Попав в цветочный дом, я пообещала себе, что останусь собой — американской девочкой с независимым мышлением, которая училась ради знаний и может использовать свою смекалку для решения любой задачи. Но как же быстро мое прежнее «я» уступило место новому. Волшебная Горлянка оказалась права: моя сильная воля была не более чем высокомерием, и когда у меня отобрали свободу, я стала даже ниже по положению, чем куртизанка. Сегодня вечером я была очень рада играть роль простого украшения собрания. От меня ничего не ждут и поэтому не станут критиковать. Я останусь пока простым наблюдателем, как будто я в театре. Будто мне снова семь лет, и я с балкона залы «Тайного нефритового пути» наблюдаю за гостями.

Перед приемом мадам Ли вместе с куртизанками просмотрели список гостей: их имена, какими предприятиями они владеют, кто из них женат, кто имеет наложниц, какие комплименты им будет приятно услышать. Самым перспективным из них оказался Верный Фан — хозяин приема. Мадам Ли даже не нужно было нам ничего рассказывать о нем. Он был известным завсегдатаем цветочных домов. Я спросила Волшебную Горлянку, почему его прием вызвал столько суеты.

— Кроме того, что он очень богат, — ответила она, — он еще получил прекрасное образование и происходит из интеллигентной семьи с современной деловой хваткой. Ему двадцать четыре года, и у него нет ни жены, ни детей, что очень беспокоит его мать. И конечно, каждая куртизанка желала бы снять с матери груз этих забот и обеспечить их семью следующим поколением.

— Как он выглядит?

— Не могу сказать, чтобы он был красив — в общепринятом смысле. Но когда он заходит в комнату, сразу ощущается его высокое происхождение. У него обходительные манеры, но он не сноб. В любой ситуации он ведет себя естественно и резко выделяется на фоне нуворишей, разбогатевших за одну ночь. У него очень чувственные глаза и рот — не формой, а тем, как они двигаются, как выражают его удовольствие и сексуальные фантазии. Так о нем все говорят. Но я не могу подтвердить, что его внешность соответствует его поведению в постели. Однако многие женщины уверяли, что, когда ловили его взгляд, сразу представляли себя с ним в будуаре. Вечером ты сама увидишь, какое впечатление он производит на женщин.

Мадам Ли, словно генерал армии, расставила нас по позициям. За каждым гостем, сидящим за столом, будут стоять по две куртизанки. Свою дочь, Красный Цветок, мадам Ли поместила напротив места Верного Фана, на другой стороне стола, чтобы он мог в полной мере рассмотреть ее достоинства, ее грациозность: от улыбки до легкого покачивания бедер. И у нее будет возможность привлечь его внимание и заговорить с ним своим мягким, чарующим голосом куртизанки из Сучжоу, которым она владеет в совершенстве. Мадам Ли поставит рядом с Красным Цветком куртизанку из другого дома, менее привлекательную. Три другие наши куртизанки — Маленький Феникс, Зеленая Слива и Весенняя Трава — будут стоять рядом с другими перспективными клиентами — Знаменитым Таном, Стройным Паном и Проницательным Лу.

Мне же предстоит свободно обозревать всю сцену со своего места. В «Тайном нефритовом пути» я видела немало привлекательных мужчин, как иностранцев, так и китайцев — тех, кто старался казаться важной персоной, а также тех, кто действительно являлся таковой. Когда Верный Фан вошел в комнату, я почувствовала, как в комнате стало теплее и светлее. Я внимательно изучила его лицо, чтобы понять причину слухов о его привлекательности. В европейском костюме он выглядел современным западным человеком. Но многие из гостей выглядели так же. Его волосы были аккуратно подстрижены и напомажены, будто на фотографиях в модных журналах. Однако ничего необычного не было и в этом. В чертах его вытянутого лица я не заметила ничего примечательного, но уже несколько минут спустя я больше так не считала. Я не смогла бы объяснить, что именно стало другим, потому что черты его лица непрерывно менялись. Он поднимал брови, внимательно слушая друзей. Когда он улыбался, у глаз собирались морщинки. Когда разговор становился серьезным, глаза его делались большими и темными. Я рассматривала его еще некоторое время, а потом решила, что он похож на дворянина, которого я видела на картине. Когда его взгляд останавливался на женщине, она не могла не ответить ему. При этом он чуть приподнимал брови, будто в первый раз смог оценить ее красоту, а потом улыбался — с озорством, чуть таинственно и многообещающе. Казалось, он со всем вниманием рассматривал ее, но его взгляд никогда не задерживался на женщине дольше нескольких секунд. Но и этих нескольких секунд было достаточно, чтобы пробудить в куртизанке желание. И даже та, что вообще не испытывала влечения к мужчинам, казалось, была польщена его вниманием. А потом он награждал долгим взглядом наставниц, большинство которых в юные годы сами были куртизанками. Им давно уже не приходилось чувствовать на себе подобный взгляд. Он наполнял их жизненной силой.

Мужчин он тоже очаровывал — легкостью в общении и тем чувством, которое он вселял в каждого собеседника: будто он его самый задушевный друг. Он легко втягивал друзей в разговор, и ни один из них не оставался в стороне. Он задавал вопросы, внимательно слушал, заставлял их избавляться от излишней скромности, приводил в пример их заслуги, но без чрезмерной ажитации. Я была очарована им и верила, что он именно такой, каким кажется.

Я видела, кто из женщин привлек его самое пристальное внимание, на чьем лице он задержал свой взгляд дольше всего и кому послал самую загадочную улыбку. На данном приеме, как и следовало ожидать, это была Красный Цветок.

— Из сотен банкетов, которые я посетила, — начала Красный Цветок, — больше нигде не было настолько роскошного угощения. Мы должны поблагодарить хозяина приема за щедрость.

Верный, в свою очередь, поблагодарил мадам Ли за организацию банкета. А мне оставалось лишь гадать, знает ли он, что лесть Красного Цветка была неискренней. Она же не съела ни кусочка — нам не разрешается есть на банкетах. Если мне повезет, я смогу попробовать остатки блюд, когда вечер закончится.

Меня окликнул пьяный гость:

— Эй, маленький цветок! Ешь! Получай удовольствие!

Он поднял палочками лоснящийся морской гребешок и поднес его к моему рту. Как я могла отказать мужчине в возможности проявить щедрость? Но как только гребешок коснулся моих губ, он не удержался между палочками и съехал по моему новому жакету, проделав путь от груди до колен. Мужчина пробормотал извинения, а мадам Ли, усадив его на место, заверила, что он ни в чем не виноват, списав все на неуклюжесть девчонки. Волшебная Горлянка застыла с открытым ртом. Масляный след змеился по жакету, словно по нему прополз слизняк.

— Месячный заработок… — прошептала она. Я не стала делать вид, что меня отругали. Я была не виновата.

Мгновение спустя я услышала шум. Две куртизанки — те, кого мадам Ли не была рада видеть на приеме, — начали склоку. Между сидящими за столом пробежал шепоток, и я узнала, что они соперничают за того тучного господина, за спиной которого они стояли, а он мечется между ними. Мадам Ли быстро выпроводила разъяренных женщин из комнаты. Тучный мужчина повернулся, чтобы посмотреть им вслед, и изобразил смущение, будто последним узнал о том, что произошло. Когда мадам Ли вернулась, она сразу подошла к Волшебной Горлянке:

— Вы двое, скорее займите их места.

Волшебная Горлянка подтолкнула меня. Я встала по правую сторону от тучного мужчины, а Волшебная Горлянка — по левую. Я тоже вышла на сцену, и теперь мне требовалось быть крайне осторожной, чтобы не наделать ошибок. Самым простым казалось не делать вообще ничего.

Я нацепила на лицо простодушную улыбку и была очень довольна своими актерскими способностями, пока меня не ущипнула Волшебная Горлянка. Она вручила мне бутылку рисового вина:

— Скорее, наполни его чашу.

Затем она снова ущипнула меня:

— Скорее, предложи ему еще рыбы.

Снова щипок:

— Выбери из рыбы кости.

Она снова и снова щипала меня, чтобы я быстрее принималась то за одно дело, то за другое. Когда она наконец больно ущипнула меня за то, что я наградила ее хмурым взглядом, я изо всех сил ущипнула ее в ответ. Она вскрикнула. Раздались громкие восклицания мужчин и удивленные шепотки куртизанок. Волшебная Горлянка объяснила, что я наступила ей на ногу. Красный Цветок и мадам Ли так сжимали губы, будто с трудом сдерживались от гневных замечаний. Лицо мое пылало, но когда Волшебная Горлянка строго взглянула на меня, я не стала делать виноватый вид. Я отвела взгляд. А потом увидела, как Верный Фан улыбается мне.

— Каков характер! — произнес он, не сводя с меня глаз. Он хотел меня уязвить?

Мадам Ли поспешила перед ним извиниться:

— Нашей девственнице-куртизанке еще многому предстоит научиться. Как вы заметили, Вайолет еще очень юна.

— Она уже научилась рассказывать легенды или поэмы? — спросил он.

— Мы обучаем ее всему, что требуется.

— Пусть тогда исполнит что-нибудь. Расскажет историю или поэму, споет песню. На ее выбор.

Мадам Ли попыталась возразить. Она не так давно видела нашу репетицию и отругала Волшебную Горлянку за то, что та плохо учит меня.

— Она еще не достигла совершенства, — сказала мадам Ли, — и не готова выступать перед вами. Подождите еще несколько месяцев. Другая красавица может скрасить ваш вечер игрой на цитре.

Она с сияющим видом повернулась к Красному Цветку и легким кивком дала знать, что у ее подопечной появилась возможность проявить себя во всей красе.

Но Верный Фан повел себя так, будто вовсе ее не слышал, и подозвал меня к тому месту, где лежала цитра Красного Цветка.

— Не торопись, готовься, сколько посчитаешь нужным, — сказал он мне. Затем затянул песню о юности и тиграх, которую подхватили и остальные мужчины.

Волшебная Горлянка села за цитру. Вид у нее был такой, будто нас собирались казнить.

— Мы исполним «Весну персикового цветения».

Я возразила, что не готова ее исполнять. Большую часть текста я даже не помнила.

— Внимательно слушай мою цитру, — сказала Горлянка. — Трепещи на тремоло, покачивайся на глиссандо и поднимай взгляд, когда мелодия становится выше. Не забудь выглядеть естественно. И не опозорь меня, — добавила она, — иначе из-за тебя нам сегодня придется спать на улице. Сегодня у тебя есть возможность создать себе репутацию, а какой она будет — хорошей или плохой, зависит от тебя.

В комнате стало тихо. Все взгляды устремились на меня. Верный Фан широко улыбался, будто уже гордился тем, что отыскал среди гостей на приеме талантливую певицу. Волшебная Горлянка провела пальцами по цитре и взяла несколько первых нот. Я закрыла глаза и приоткрыла рот, чтобы произнести первую фразу. Но изо рта не вырвалось ни звука. Слова застряли где-то по дороге. Я несколько минут пыталась начать рассказ, пока Волшебная Горлянка перебирала струны, добавив несколько аккордов, которые обозначали начало истории. Наконец я испустила полузадушенный звук, за которым последовали дрожащие слова:

— Кто-нибудь слышал историю о «Весне персикового цветения?»

Конечно, все ее слышали. Даже трехлетние дети ее знают.

— Я расскажу ее так, как никто еще не рассказывал, — продолжила я.

Верный Фан расплылся в улыбке, а когда гости увидели это, то наперебой стали благодарить за выбор исполнителя: «Очень необычно! Прекрасный выбор!»

Я затараторила, выпаливая бессвязные фразы, а когда начала описывать, как ладья рыбака лениво дрейфовала по течению к райскому берегу, извергла такой быстрый поток слов, что он неминуемо перевернул бы лодку. Волшебная Горлянка сделала мне знак, чтобы я замедлилась и следовала за мелодией цитры. Я так и поступила, довольно неуклюже пытаясь попасть в мелодию, начинала слишком поздно или слишком рано, и совсем не понимая, соответствует ли выражение моего лица рассказываемой истории. Когда я описывала прибытие рыбака в «Весну персикового цветения», я не смогла вспомнить, какое выражение лица должна изобразить — полузакрыть глаза, приоткрыть рот или восторженно покачать головой. Я сделала все это по очереди и увидела, как Волшебная Горлянка в панике выпучила глаза и издала тремоло на цитре. К этой минуте у меня в голове уже все так перемешалось, что я стала вести себя, как настоящая дурочка. На райский берег я ступила перепуганным беженцем.

— Рыбак обнаружил, что его жена все еще жива… спустя двести лет… несмотря на то что все остальные уже умерли, а деревню сожгли дотла. Они вернулись в лодку и вместе возвратились на райский берег, где рыбака встретили прекрасные девы и сразу подарили ему наслаждение…

Мужчины расхохотались:

— Сразу подарили наслаждение?! Вот это да!

— Хотел бы я оказаться в таком раю!

— И ухаживать ни за кем не нужно!

Слабым голосом я пояснила, что наслаждение они принесли ему с помощью великолепных персиков и вина и что рыбак поделился ими с женой. Смех стал еще громче. Волшебная Горлянка только моргала, а рот у нее был широко раскрыт, будто она беззвучно кричала. Красный Цветок и мадам застыли, словно каменные статуи. Куртизанки из других домов едва сдерживали свой восторг, зная, что теперь я никогда не стану им соперницей.

Я вернулась к дальнему концу стола, чтобы снова занять свое место «небольшого украшения комнаты». Волшебная Горлянка встала рядом со мной, бормоча себе под нос:

— Она опозорила меня. Выставила дурой. Что со мной теперь будет?

Меня это возмутило. Разве это ее позор? Разве над ней смеются гости?

Слуга принес мне чашу с вином. Что это? Ни одной женщине в комнате больше вина не подали. Верный Фан встал с места и поднял свою чашу.

— Один цветок привлек пчелиный рой, один удар — убиты десять тысяч! — это была шутка, подражающая классическим образцам поэзии тысячелетней давности. — Сегодня вечером, юная Вайолет, — продолжил он, — всего одной песней ты пронзила сердца всех присутствующих, и мы начнем смертельную битву за право завоевать твое сердце.

Мужчины оглушительно поддержали его слова и дружно выпили вино. Волшебная Горлянка дала знак, чтобы я сделала то же самое. Как жестоко — заставлять меня пить за свой позор! Под веселые тосты я одним глотком осушила чашу. Сделано! Я улыбнулась. Мне плевать, что они думают.

— А сейчас, юный цветок, — сказал Верный Фан, — сядь рядом со мной.

Что это значит? Я посмотрела на мадам Ли. Она нахмурилась и приказала слуге поставить стул рядом с хозяином приема. Красный Цветок была занята общением с мужчиной, возле чьего стула стояла. Она была хорошей актрисой, и ей удалось сделать вид, что она не замечает происходящего. Я посмотрела на дальний конец стола, где все еще стояла Волшебная Горлянка. Она слабо мне улыбнулась. Ее тоже озадачило поведение хозяина. Мне помогли сесть на стул. Я видела, как через стол от меня перешептываются две куртизанки, откровенно меня разглядывая. Верный Фан велел, чтобы куртизанка исполнила веселую балладу, и мадам Ли выбрала одну из новых девушек, которая была известна своим песенным талантом. Гости притворились, что слушают, но я знала, что их внимание было сосредоточено на мне. Я догадывалась, о чем они думают: странно, что из всех девушек он выбрал и посадил рядом с собой такую глупышку. В комнате стало шумно. С каждым припевом баллады мужчины поднимали чаши с вином для тоста. Верный Фан убедил меня выпить несколько глотков, но не стал заставлять пить до дна. Передо мной поставили тарелку, полную еды. Верный Фан сказал, чтобы я поела. Я посмотрела на мадам, и она утвердительно кивнула. Я попробовала одно блюдо, затем другое. Рыба оказалась очень сочной, а креветки — сладкими.

Я почувствовала, как Верный Фан склонился ко мне ближе.

— Семь лет назад я пришел в «Тайный нефритовый путь». Мне было всего семнадцать, и я считал, что попал в рай: прекрасные женщины, обстановка в европейском стиле, мадам-американка. Я никогда до этого не встречал иностранцев. Затем я услышал крики непослушной девчонки, и мимо меня стрелой метнулась кошка. Она спряталась под диван. Помнишь?

Я вгляделась в его лицо и через несколько секунд обнаружила в его взрослых чертах едва уловимое сходство с тем неуклюжим мальчишкой, который тогда во все глаза уставился на меня.

— Это ты! — воскликнула я. — Но я слышала, что ты умер!

— Какая ужасная весть! Почему я узнаю об этом последним?

Неуклюжий юноша вырос в чувственного и уверенного в себе мужчину.

Я вспомнила, что случилось после: Карлотта вцепилась когтями ему в руку, а потом сползла по ней, оставив длинные кровавые борозды. Он попытался притвориться, что ему совсем не больно, но секунду спустя лицо у него побелело, он стиснул зубы, а затем, закатив глаза, опустился на колени и упал лицом вперед. Вокруг собралась толпа, и кто-то крикнул, чтобы срочно позвали его отца. Вскоре его бесчувственное тело унесли двое мужчин. На следующий день одна из куртизанок сказала, что он умер. Я боялась, что моя Карлотта стала убийцей, а я — ее сообщницей!

— Ты помнишь, о чем я тебя спросил тем вечером, прямо перед своей «смертью»? Нет? Я на своем жалком английском спросил, иностранка ли ты. А что ты ответила? Помнишь?

Я не помнила наш разговор, но очевидно, что я могла ответить только «да».

Он продолжил:

— Ты ответила мне на китайском, что не понимаешь, что я говорю. А потом ты наклонилась, чтобы поискать кошку. Я увидел, как из-под дивана высунулся кончик хвоста, и схватил его, чтобы вытащить зверя. Эта ошибка оставила мне сувенир на память.

Верный Фан засучил один из рукавов.

— Вайолет Минтерн, посмотрите, что ваша кошка сделать со мной, — сказал он на ломаном английском.

Я вздрогнула, увидев белые бледные шрамы. Он снова заговорил, теперь на своем прекрасном китайском:

— Я долго ждал твоих извинений, Вайолет. А теперь я в полной мере вознагражден за все мои страдания.

Так он и в самом деле хотел меня унизить!

— Я прошу прощения за плохое поведение кошки и за то, как плохо я рассказала легенду, — сухо ответила я.

— Я не это имел в виду. Мне очень понравилось твое прочтение легенды. Я знаю, что сегодня ты выступала в первый раз. Специально для меня! И ты была по-настоящему обворожительна!

Я ему не поверила.

Он посерьезнел:

— Когда мне было семнадцать, отец взял меня с собой в «Тайный нефритовый путь», чтобы ввести в мир цветов. Я чувствовал себя так, будто попал в чудесную страну, где живут боги и феи. Он сказал, что если я добьюсь успеха в будущем, то смогу посещать цветочные дома, когда пожелаю. Одного только визита было достаточно, чтобы пробудить неутолимую жажду романтики, и я был очень зол, что отец показал мне все удовольствия цветочного дома, а потом отказал мне в них. Я решил стать еще богаче, чем он, чтобы когда-нибудь поухаживать за всеми прекрасными цветами этой чудесной страны. Я был очень упорен в достижении этой цели. За несколько лет я добился успеха в бизнесе, и у меня были все прекрасные цветы, которых я только мог желать. Но я позабыл о волшебной стране, которая и наградила меня той мечтой. Я забыл вернуться и насытить жажду того семнадцатилетнего паренька. Меня удовлетворили мои успехи, но чего-то все-таки не хватало. А я был слишком занят, чтобы осознать эту нехватку.

За последние два года я немного заскучал и ощутил смутное чувство неудовлетворенности. Я наслаждался жизнью, но не двигался дальше. Не было цели, к которой я бы стремился. Я решил, что мне нужно встряхнуться, снова почувствовать себя полным жизни — размять сухожилия, разум и дух. Но каким образом? Я знал, что, пока я это не выясню, тревога будет надоедать мне, как ноющая зубная боль.

Несколько месяцев назад я был на приеме с одним из моих школьных друзей, со Знаменитым Таном — он сидит на конце стола. Он рассказывал мне о предприятиях, которые подмяли под себя японцы и Зеленая банда. Одним из них оказался «Тайный нефритовый путь». И как только он произнес это название, я вспомнил про свою мечту и про то, что обещал вернуться. Я поспешил навестить это место, а внутри меня в тугой узел свернулись семь лет предвкушения. Но волшебная страна исчезла. Дом стал совсем другим.

Я рассказал Знаменитому Тану о своем разочаровании и спросил, что стало с американкой — мадам того дома. И он мне рассказал. Я очень сожалею, что с тобой так поступили, Вайолет. Я восхищался твоей матерью и миром, который она создала. Но я должен честно признаться, что, когда услышал, что ты теперь живешь в «Доме Красного Цветка», я почувствовал себя так, будто в голове у меня взорвались фейерверки, приветствуя возвращение мечты. Я знаю, что ты не по своей воле здесь оказалась, и я тебя уверяю, что у меня нет к тебе каких-то грязных мыслей. В конце концов, я все еще думаю о тебе как о семилетней хулиганке. Хотя я понял, почему волшебная страна твоей матери придавала мне столько сил — просто ее закрыли от меня. Невозможность туда попасть вызвала острое желание и четкую цель. Чтобы ее достичь, мне понадобилось проявить свои лучшие качества: прилежание, ум и способность понимать себя и окружающих. Мне пришлось оценивать возможности и моральные последствия, амбиции и честность. Мое давнее решение стать успешным и независимым исходит от голода по страсти, который еще предстоит удовлетворить.

Как я и надеялся, когда тебя увидел, вернулась вся сила моего желания, во мне забурлил азарт, и я знаю, что он снова поведет меня вперед — хоть я пока и не знаю, куда именно. С тобой я чувствую, как внутри пылает жажда новой страсти. Страсти по ускользающей мечте, которая даст мне новую цель. Без цели у меня нет будущего. Я застряну в настоящем, считая уходящие дни, а прямо в лицо мне будет смотреть приближающаяся смерть.

Сердце мое билось от гордости и волнения, но я была в замешательстве. Я не хотела наделать ошибок в исполнении, то есть неисполнении его мечты.

— Ты хочешь думать обо мне как о несуществующей мечте? Правильно?

— О нет, ты вполне существующая. Но ты из той мечты, которая стала моим образцом, и все еще можешь ею быть. Ты мое воспоминание о желании. Ты не против, если я буду думать о тебе именно так? О том, кого я буду вечно желать, вспоминая юность.

— Я уверена, что смогу сохранить нетронутой твою мечту. Что я должна сделать, чтобы держаться от тебя подальше? Возможно, игнорировать?

— Совсем нет! Оставайся такой же обворожительной. Вообще- то, ты должна делать все, чтобы увеличить мое желание. Я соберу всю свою силу воли и постараюсь сдерживаться. Приложи и ты все свои силы. Чем сильнее мое желание, тем сильнее воля и тем ярче цель в жизни. Вот что мне нужно, чтобы избавиться от надоевшего ощущения удовлетворенности.

Ему нужен был нереализованный роман. Я была немного разочарована. Я представила себе, в чем он будет себя ограничивать — как наши тела прижимаются друг к другу, как переплетаются ноги, как мы кричим от страсти, как лежим без сил после. В этот момент я желала его — и мне в голову пришла неожиданная мысль: я желала китайца. До этой секунды я не думала о нем как о представителе определенной расы. Как это странно! Я практиковалась в искусстве соблазнения, надеясь на то, что мне никогда не придется его использовать. Отказываясь поверить, что мне придется применить эти навыки, я и подумать не могла, что могу возжелать одного из клиентов этого дома. А сейчас мне хотелось романтических чувств, хотелось узнать его лучше, хотелось соединиться с ним телом и душой. Я почувствовала себя свободной, легкой, и я рада была скинуть груз прошлого. Все эти годы я боролась против китайской половины в себе, отказываясь ее принять. Я не признавала ее своей частью. Но сейчас я больше не разрывалась между двумя своими половинами. Я переступила барьер, отделяющий мою американскую часть от китайской, и оказалось, что этот барьер я придумала сама. Я все еще оставалась собой и не чувствовала никаких отличий, но теперь мне не нужно было отрицать себя. Он тосковал по мне целой, а не по одной половине меня. И я желала его целиком. Как это трагично для нас обоих! Друг для друга мы были недоступны, как монах и монашка. Страдая от неутоленной страсти, мы помогали друг другу стать — как он сказал? — вдохновением для новой цели. Мне нужно тоже найти себе цель. Но Верный Фан мой хотя бы на вечер, и все это видят.

Он общался с друзьями, а я уверенно сидела с ним рядом. Меня восхищали его неспешная манера разговора, типичная для образованных семей, превосходная артикуляция без малейшего следа местного пришепетывания, и речь, приукрашенная редкими архаичными оборотами. И этот мужчина тосковал по мне! Он мимоходом упоминал о героях и героинях романов, чтобы подчеркнуть смешные моменты. Он говорил о своей работе с консорциумом, учитывающим требования нового правительства и Соединенных Штатов. Он интересовался мнением гостей о новом президенте, а потом перефразировал их ответы так, что они казались гораздо более содержательными, чем были на самом деле. Подумать только: этот мужчина, с такой уверенностью рассуждающий о причинах, по которым обанкротились резиновые производства, бесконечно желает меня! Он разговаривал с друзьями, но часто поглядывал на меня и улыбался. Я была его мечтой!

— Маленькая Вайолет, — неожиданно обратился он ко мне, — скажи нам, что ты думаешь по этому поводу: должен ли я инвестировать в японские компании с новым оборудованием, как мне советуют банкиры, или мне стоит купить китайские разорившиеся компании и оборудовать их новыми машинами и набрать новых управленцев? Каким способом я заработаю достаточно денег, чтобы оплатить этот весьма дорогой прием?

Волшебная Горлянка говорила мне, что если поинтересуются моим мнением по какому-нибудь вопросу, мне нужно отвечать, что мужчина лучше разбирается в ситуации, соглашаться с ним. Любое другое поведение недопустимо. Мужчина может подумать: раз я считаю, что знаю больше него, значит, я дурочка и в постели стану надоедать ему своей болтовней. Но я совершенно потеряла страх, чему в немалой степени способствовало признание Верного Фана и две чаши вина. В доме матери я не раз слышала горячие споры клиентов на тему иностранных инвестиций. Я всегда думала, что такие разговоры очень скучны. Гости всегда задавали одни и те же вопросы, а мать всегда давала им одни и те же ответы: напичканные фактами, цифрами, прогнозами и проектами. Она практиковалась в подобных речах перед Золотой Голубкой, которая подсказывала ей, какой жест подойдет к той или иной фразе. Я подслушивала под дверью Бульвара, как она репетировала, а потом декламировала ее фразы Карлотте, которая слушала их с довольным мурлыканьем.

Так что я просто в очередной раз изобразила свою мать. Я поднялась со стула, встала прямо и начала сыпать заученными фразами и жестами — и это получалось у меня гораздо более непринужденно, чем унылое исполнение «Весны персикового цветения». Я представила себя матерью, уверенной в себе, с горделивой осанкой, и говорила ее наигранно властным, оптимистичным тоном:

— Я порекомендовала бы взглянуть на этот вопрос с точки зрения дальнейших перспектив. Кто окажется в выигрыше, если ваша компания внесет свой вклад в развитие японских предприятий, в покупку ими зданий, в увеличение их прибыли? Разве это не причинит вреда нашей юной Республике? Конечно, бизнесмен не может принимать решения, основываясь только на национализме. Но я считаю, что новая Республика открывает для нас небывалые возможности. Для начала стоит купить разорившиеся китайские хлопковые фабрики и выбрать несколько партнеров из американских инвестиционных компаний в соответствии с новыми законами Республики. Затем вы можете оснастить фабрики новым оборудованием, поставить на руководящие посты более компетентных людей и в результате получить гораздо большую прибыль, чем от инвестиций в японские компании. Рост японского бизнеса — это рост японского влияния, а нам всем нужно смотреть в будущее и быть осторожными. В итоге вы можете стать примером для ведения бизнеса в Новой Республике. Вы будете идти в ногу с прогрессом, ваше дело будет полностью под контролем Китая, и вы поддержите правила иностранной торговли, которые принесут пользу Республике.

Я села на место.

Верный Фан торжественно кивнул. Мужчины за столом ошарашенно застыли. Никто не выразил ни согласия, ни несогласия со мной. Куртизанки выглядели озадаченными, и я знала, о чем они думают: «То, что она так смело выразила свое мнение, поможет ей или навредит?»

Верный Фан улыбнулся:

— Ты прекрасно выразила то, что я намеревался сделать. Меня поразили твои познания, а еще больше — твой дух, твоя оживленность. Сколько неожиданного в тебе таится!

В конце вечера Верный Фан дал Волшебной Горлянке щедрые чаевые. Он извинился за поведение своего пьяного младшего брата, который уронил морского гребешка мне на жакет, и добавил к чаевым сумму, которой хватило бы на три новых жакета вместо одного испорченного.

— Зеленоватый цвет озерной воды, — сказал он. — Этот цвет оттенит ее глаза.

А потом он сообщил мадам Ли, что хочет первым устроить прием в честь девственницы-куртизанки Вайолет.

— Я надеюсь, ты потратишь на прием не слишком много, — пошутила я, — раз мне не суждено тебе принадлежать.

— Почему не суждено?

— Ты сам сказал, что будешь вечно желать меня, чтобы мечта вела тебя к цели.

— A-а! Совершенно верно! В мечтах так оно и будет. Но мы с тобой не в мечтах и не во сне, мы способны контролировать свою жизнь. Я могу желать тебя, могу ухаживать за тобой и в итоге, с твоего позволения, могу удовлетворить свою страсть в твоей постели — конечно, если у тебя уже нет той кошки.

Когда мы вернулись в нашу комнату, Волшебная Горлянка тут же начала выражать восхищение нашим успехом.

— История о «Весне персикового цветения», конечно же, нуждается в доработке. Но теперь нам не придется скрывать твое наполовину иностранное происхождение. Все говорят о том, что твоя евразийская кровь — это преимущество.

В первый раз я услышала из ее уст слово «евразийская».

— Я слышала, как Верный с другим мужчиной описали тебя именно так. И они не использовали это слово как оскорбление. Скорее, оно повысило твой статус. Вот почему мужчины решили, что ты очаровательно рассказала легенду. Ты евразийка — так они сказали, — но в то же время так хорошо говоришь по-китайски! А теперь он проведет первый прием в твою честь! Это должно означать, что он купит твою девственность.

Я не сказала ей, о чем мы говорили с Верным Фаном. Она только все испортит, даст его словам свое толкование.

Когда я подхватила Карлотту на руки, она замурлыкала, а я напомнила ей о юноше, которого она чуть не убила. Карлотта была, как и я, рада узнать, что он вернулся.

Слухи о моем первом приеме разошлись по всем бульварным газетам: «Она евразийка и в совершенстве знает оба языка», «Легенда в ее исполнении звучала совершенно очаровательно и неожиданно естественно», «Она с непринужденностью может развлечь важных людей, способна поддержать любую тему разговора, даже ту, которая касается международных отношений». Газеты пестрели именами известных и влиятельных людей: Знаменитый Тан, который в партнерстве с несколькими банками финансировал строительство новых зданий вдоль набережной Вайтань; Проницательный Лу, чей отец встречался с генеральным консулом Соединенных Штатов, чтобы обсудить иностранные кредиты. Кто-то из героев заметок встречался со знаменитой актрисой, у другого была завидная коллекция редких свитков с живописью.

Но большая часть сплетен относилась к Верному Фану — хозяину приема. В колонках светских сплетен упоминались принадлежащие ему торговые компании и благоприятные торговые маршруты, о которых ему удалось договориться. Они перечисляли его заводы по производству фарфора в Гонконге и Макао, превозносили его семью как одну из самых выдающихся среди интеллектуальной элиты Шанхая и крайне важную для построения Новой Республики. И в каждой газете отмечали, что у куртизанки-девственницы Вайолет китайское лицо и европейские зеленые глаза, которые она унаследовала от матери, известной американки — владелицы цветочного дома Лулу Мими. «Как повезло “Дому Красного Цветка” заполучить такой редкий бутон! Какие подарки он ей подарит? Чайный сервиз — чашки и блюдца — или большое блюдо с иностранным семейным гербом? Чей семейный герб будет на ее посуде? Семьи ее матери-американки?»

Евразийская внешность стала моим преимуществом, а не недостатком. Одиннадцать мужчин, не считая Верного Фана, устроили в честь меня приемы. Мадам Ли очень гордилась этим числом и сказала, что после второго приема их уже излишне называть дебютными. Но ни один банкет в мою честь не был настолько шикарным, как первый, который организовал Верный Фан. Я сидела за столом рядом с ним, а другие куртизанки сидели за спинами мужчин, которых Верный Фан пригласил в качестве гостей. Блюда на столе были еще изысканнее, чем в прошлый раз, — они отличались вкусами, каких никто доселе не пробовал, и напоминали пищу богов. Он нанял музыкантов и в мою честь включил в их число американца, играющего на банджо. Я никогда не слышала, как играют на этом инструменте, и для меня он звучал как сошедшая с ума цитра.

Я ожидала, что Верный Фан будет приходит ко мне каждый день и осыпать подарками, чтобы усилить свою тоску в предвкушении моей дефлорации. Вместо этого он ходил к нам пять или шесть дней подряд, а потом исчезал на неделю-две и не присылал даже записок, чтобы напоминать о себе в период отсутствия. Волшебная Горлянка, используя все возможные предлоги, отправляла в его дом записки: «Сегодня вечером Вайолет будет исполнять новую песню»; «Вайолет сегодня наденет новый жакет, изготовленный благодаря Вашей щедрости». Но на все эти сообщения получала неизменный ответ: «Его сейчас нет в Шанхае».

Он мог появиться без предупреждения после полудня, когда в доме было самое тихое время, и всегда с необычным подарком. Однажды он принес золотую рыбку в большой чаше, на внутренней стороне которой были изображены еще семь золотых рыбок.

— Эта маленькая восьмая рыбка — самая счастливая из них. В окружении других рыбок ей не будет одиноко.

— Тогда тебе стоит оставить со мной семь твоих копий, чтобы мне тоже не было одиноко.

После этого разговора он исчез на десять дней. Когда он снова появился — как всегда, неожиданно, — мне пришлось скрывать свое растущее раздражение. Я не считала, что могу чего-то требовать. Наш роман был окутан денежной пеленой: он тратился на меня, давал чаевые Волшебной Горлянке, дарил мне подарки. В то же время мадам Ли с Волшебной Горлянкой подсчитывали израсходованные им суммы и гадали, сколько он еще готов на меня потратить.

— Мы не думаем, что общая сумма будет такой же большой, какую отдали за Красный Цветок, — сказала мадам Ли.

Но когда мы снова оказались в нашей комнате, Волшебная Горлянка сказала мне:

— Ты получишь больше, чем Красный Цветок. И тогда мы покажем мадам Ли, что нас нельзя недооценивать.

За два с половиной месяца до моей запланированной дефлорации Верный Фан приехал к нам и задержался всего на час, объяснив, что уезжает в Соединенные Штаты решать деловые вопросы. Он сообщил это так небрежно, мимоходом. Я знала, что понадобится месяц, чтобы только достичь Сан-Франциско! Если он уедет, он может не успеть ко времени, когда будут продавать мою девственность. А может, он вообще не вернется — как и мама.

Я слишком многого от него ожидала. Ему нужен был нереализованный роман. Какая же я была наивная! Я не понимала ни его, ни других мужчин-китайцев, ни порядок продажи сексуальных услуг.

— Ты уезжаешь так надолго, — сказала я. — Наверное, ты даже пропустишь мой пятнадцатый день рождения — двенадцатого февраля.

Он нахмурился:

— Когда я вернусь, я возмещу тебе свое отсутствие прекрасным подарком на день рождения.

Все, о чем я мечтала, стало пустой иллюзией в ту же секунду, как он сорвал мой цветок и я увидела на его лице победное выражение. Он исполнил свою юношескую мечту, мечту семнадцатилетнего мальчишки — иметь любой из цветов «Тайного нефритового пути», какой он только пожелает. Я думала, что нашими романтическими отношениями движет любовь, но это была романтика, поставленная на денежные рельсы, она свела нас вместе, но она же станет разделять нас, пока он, согласно контракту, будет моим покровителем.

Когда я лежала, сжавшись в комок от боли, он прошептал:

— Ты дорого обошлась мне, Вайолет. В два раза дороже, чем я заплатил за другую популярную куртизанку.

Он, похоже, ждал, что мне польстят его слова. Но вместо этого я почувствовала, что в один миг стала шлюхой. Он добивался меня точно так же, как любой клиент добивается полюбившейся ему куртизанки. Он хотел выследить и захватить жертву, поиграв в самоотрицание и фальшивые страдания. Но я страдала по-настоящему.

Волшебная Горлянка принесла мне настой особых трав, которые, как она сказала, облегчат мои мучения и позволят уснуть. Только тогда Верный с неподдельным удивлением спросил, больно ли мне. Он даже не подозревал, что я не разделяла его экстаз. Он помог мне встать и перенес на диван. Каждый его шаг толчком отзывался в моем измученном теле. Волшебная Горлянка убрала окровавленные простыни и одеяло. Верный с интересом рассматривал их.

— Я и не знал, что будет столько крови.

Когда я проснулась на следующее утро, мне показалось, что меня качает в лодке. Рядом сидела Волшебная Горлянка.

— Я дала тебе слишком крепкий настой.

Жгучая боль сменилась на тупую и ноющую. Верный ушел на деловую встречу, и Волшебная Горлянка распорядилась, чтобы, когда он вечером вернется, ужин принесли прямо в мою комнату. На кровати лежала персидская пижама и просторная рубаха.

— Отдыхай, — сказала Горлянка. — Мне жаль, что тебе было так плохо. У некоторых девушек боль проходит быстро. А другие похожи на нас с тобой. Твои ворота были закрыты на два засова. Чем тяжелее открыть их, тем сильнее боль. Завтра ты почувствуешь себя лучше.

Я ей не поверила:

— Сегодня вечером мне снова придется это испытать?

— Я с ним поговорю. У вас впереди целый год. Я предложу вместо этого исследовать возможности твоего рта. Но он может проявить доброту и просто позволить тебе отдохнуть.

Этим вечером он был добр ко мне. Он расспрашивал меня про боль: острая ли она, жгучая или пульсирующая… У меня сложилось впечатление, что он гордился тем, что ранил меня. Он лежал на постели лицом ко мне. Больше не было необходимости во флирте или таинственности. В них была вся наша близость, и я пока не знала, чем их заменить. Больше я не была девственницей и не понимала, кого мне изображать. Лицо его казалось больше, и все его черты неуловимо изменились — будто он был братом человека, который когда-то тосковал по мне.

— Это мой свободолюбивый дух заставил тебя считать меня более ценной, чем другая куртизанка? — спросила я.

Он рассмеялся:

— Твой дух всегда возбуждает меня — довольно неожиданно.

Его член стоял по стойке «смирно», будто солдат.

— И что именно во мне тебе больше всего понравилось? — спросила я сухо. — Мой совет по ведению бизнеса? Если ты благодаря ему больше заработаешь, заплатишь ли ты мне за это?

Он затих, а потом повернул мое лицо к себе:

— Вайолет, я неверно судил о тебе. Ты не была готова к этой жизни и сейчас считаешь унизительным для себя здесь находиться. Но не надо унижать меня, будто я невнимательный клиент.

— Ты заплатил за мой бутон, но не за мою душу.

— Я всегда говорил с тобой искренне. Ты — моя ожившая мечта. Я встретил тебя, когда был неуклюжим мальчишкой. Сейчас я — успешный мужчина, который находится рядом с тобой. С твоей помощью я переместился в прошлое и снова вернулся назад. Когда я с тобой, я чувствую, что ты меня знаешь — или знала, пока я не стал твоим покровителем и не заставил тебя сожалеть об этом.

— Прошу тебя, забери меня отсюда!

— Но как я это сделаю? Куда ты пойдешь?

— В твой дом.

— Ты просишь о невозможном.

Он имел в виду, что я не принадлежала к его обществу. Он никогда не сделает меня женой. А так как жены у него нет, то даже второй женой он меня взять не сможет. Но я бы в любом случае отказалась быть наложницей.

— У нас впереди целый год, Вайолет. Мы поклялись друг другу в верности. Смотри — мы с тобой сейчас будто любовники в мире «Весны персикового цветения». Мы можем наслаждаться любовью и всеми ее удовольствиями. Тебе ни о чем не нужно беспокоиться целый год. Давай просто будем счастливы.

— Не беспокоиться ни о чем — это и есть счастье? Но что произойдет, когда год закончится?

— Когда срок контракта подойдет к концу, — осторожно ответил он, — моя любовь к тебе останется. Ожидания будут другими. Но я все еще буду навещать тебя, если ты позволишь.

— Будешь ли ты тогда любить другую и тоже навещать ее?

— Наш разговор превращается в нелепость! Ты почти всю жизнь прожила в цветочном доме. Ты видела изнанку этой жизни. Но до сих пор отказываешься признавать, что она может относиться к тебе. Привилегии янки. Я не отвечу на твой вопрос. И больше вообще не хочу об этом говорить.

— Мне запрещено спрашивать? Ты вместе с телом купил мой разум и слова?

Он оделся и, стоя в дверном проеме, сказал с неожиданной нежностью:

— Ты измотана, а мое присутствие делает тебе только хуже. Так что я пока уйду, а ты подумай над тем, что я говорил тебе в течение месяцев, прошедших с нашей первой встречи. Спроси себя, сказал ли я тебе хоть слово лжи. Вводил ли тебя в заблуждение? Почему я здесь? Я завоевал твое сердце, потому что ты завоевала мое.

Я очень боялась, что он уйдет насовсем и попросит мадам аннулировать контракт.

Но потом он сказал:

— К завтрашнему дню ты отдохнешь, и разум у тебя прояснится. У меня для тебя есть небольшой подарок, но я лучше подожду с ним до завтра.

Следующей ночью я притворилась, что успокоилась. Я извинилась перед ним. Сказала, что он прав — мне тяжело принять свое новое положение в жизни. Он подарил мне изысканный золотой браслет. В этот раз, когда он в меня вошел, боли почти не было, а он шептал ласковые слова, которые успокоили мое сердце и разум: «Ты — моя вечная мечта! Наши души навсегда вместе!» Верный Фан нежно благодарил меня за то, что я перенесла такую боль и такое равнодушие с его стороны. Он сказал, что я навсегда останусь его вечной мечтой.

В тот год, что мы провели вместе, мы часто ссорились. Каждый месяц, когда он отдавал свою щедрую месячную плату, вместо благодарности я снова вспоминала о том, что меня купили. Он приходил ко мне не каждый день. Иногда я не видела его целую неделю.

— У меня были дела в Сучжоу, — говорил он.

Сучжоу — город с самыми желанными куртизанками, голоса которых нежнее шелка. Шанхайские куртизанки часто лгали, что они родом из Сучжоу. А он ездил туда по делам! Я хотела, чтобы он взял меня с собой. Мадам Ли разрешала мне прогулки с ним в экипаже за город — она верила, что я не собираюсь сбегать из ее дома. Но я очень хотела сбежать — в его дом, если он захочет меня туда забрать. Во мне теплилась надежда, что он передумает. Конечно, я была верна ему. Но насчет него у меня были большие сомнения. На приемах он одаривал своим чарующим взглядом многих женщин и даже их компаньонок! Я обвиняла его в том, что он обладает «гипнотическим взглядом», а он возражал:

— У меня обычные глаза, как у всех.

Мысль о его будущих удовольствиях с другими женщинами постоянно изводила меня. Другая будет испытывать вместе с ним то же самое наслаждение. Он будет так же обольстительно смотреть на нее, шептать нежные слова, его рот, язык, член будут принадлежать ей, он будет понимать ее, будет ее любить. Она окажется стопроцентной китаянкой и, убедив его, что он не может без нее жить, сможет войти в его элитный круг. С каждой волной наслаждения накатывала волна страха. Возможно, его любовь тоже была временной, всего на один сезон.

— Вот о чем я тебя предупреждала — именно о такой ревности, — говорила мне Волшебная Горлянка. — Это тяжкая болезнь. Она уничтожит все. Если ты ее не остановишь, ты сама скоро в этом убедишься.

Каждый день она предостерегала меня, и ее слова постоянно звучали у меня в ушах, как писк комаров.

Но летом назойливый шум у меня в голове исчез. Будто предвещая нам совместное будущее, Карлотта впервые потерлась о его ноги и позволила Верному взять себя на руки. У нас наступило время покоя, свободное от забот. Он был у меня почти каждый день. На приемах его взгляд был направлен только на меня. Мы смеялись и совсем не спорили. Я постаралась показать ему, какая бесконечная радость ждет нас, если мы будем вечно вместе в «Весне персикового цветения». Он стал более внимателен ко мне, а я предпочла не замечать того, что считала его ошибками.

В жаркое послеполуденное время мы лежали голыми на простынях и по очереди обмахивали друг друга веером. Мы поливали прохладной водой шеи друг другу, когда вместе лежали в ванне. В какие-то ночи я дразнила и соблазняла его, а в другие он соблазнял меня сам, а я не могла устоять. Мы говорили о прошлом, о нашем детстве. Мы часто вспоминали, как впервые встретились в «Тайном нефритовом пути». На следующий день история обрастала все новыми деталями. Он представлял себе удовольствия, которые мог бы испытать, если бы его не ранила Карлотта. И что бы он ни вообразил, я старалась воплотить его мечты в жизнь. В свою очередь я рассказывала ему об одиночестве, о том, как мои отец и мать не занимались мной. И от одних только рассказов мое одиночество улетучивалось. Он смеялся, когда я вспоминала свои детские шалости и шутки над другими куртизанками. Он спрашивал об американских деталях моей жизни — какой на самом деле была знаменитая Лулу Мими.

— Ею двигало стремление к успеху, — ответила я. — Как и тобой.

Он зажег ароматические спирали, чтобы отогнать москитов, и я принимала его заботу за любовь. Он часто говорил то, что я хотела слышать: «Я целиком поглощен тобой», «Я страстно желаю тебя», «Я тебя обожаю», «Я тебя люблю», «Ты — величайшее сокровище в моей жизни». Я никогда до этого не чувствовала такой любви.

А потом я увидела, как на одном из приемов он разговаривает со своей бывшей любимой куртизанкой, и старые страхи нахлынули с новой силой. Она флиртовала с ним, а он, казалось, с удовольствием слушал. Той ночью мы снова разругались, и я опять начала допытываться у него, чем отличаются его чувства ко мне от того, что он испытывает к другим куртизанкам. Он отказался отвечать и сказал, что это все равно что бросать камни в бездонный колодец. Верный Фан теперь знал, как я могу злиться, и это знание останется с ним. Как и мои секреты, что я поведала ему о своем детстве, о своем одиночестве, о детских шалостях. Он знал все мои нужды, но я не сомневалась, что, когда стану его бывшей фавориткой, он продолжит свою жизнь, полную завоеваний, с регулярными месячными отчислениями куртизанкам и наслаждениями, которые он будет делить в постели с другой женщиной.

— Меня очень огорчает, Вайолет, — сказал он, — что я источник твоего величайшего несчастья, хотя когда-то я приносил тебе счастье.

За два месяца перед концом контракта, когда у нас с ним был поздний чай, закуски и привычные споры, он сказал, что больше не хочет вместе со мной погружаться в мои бесконечные страдания.

— Меня околдовала свобода твоего духа, но ревность убила ее в тебе. Ты живешь в тюрьме из подозрений и страха. По правде говоря, я прощал тебе очень многое, что другие покровители никогда бы не простили. Ты говоришь, что я никогда не был честен с тобой. Покровитель не обязан быть честным, но я никогда тебе не лгал. Я знаю, что ты не прекратишь эти разговоры, пока я не женюсь на тебе, но этого я никогда не сделаю. Даже если мне позволит общество — я не обреку себя на жизнь с женой, которая не ценит меня и считает, что у меня есть тайная жизнь, недоступная для нее. Хотя на самом деле ее нет. И так как мы с тобой оба несчастны, я считаю, что лучше мне больше не приходить к тебе. Ты должна за эти два месяца подготовиться к тому, чтобы стать настоящей куртизанкой. Тогда ты поймешь, в чем разница. Я надеюсь, что со временем ты оглянешься назад и по достоинству оценишь мои чувства, — он взял пальто и шляпу. — Учись принимать любовь, когда тебе ее дают, Вайолет. И отвечай на любовь любовью, а не подозрениями. Тогда ты получишь еще больше.

Верный продолжал платить ежемесячный взнос. Я ждала, когда утихнет его злость — как это всегда было раньше — и он вернется ко мне. Я ждала его два месяца. Он проявил достаточно деликатности, чтобы подождать до конца контракта, и только потом начал ухаживать за популярной куртизанкой. Услышав эту новость, я решила, что не позволю себе страдать оттого, что мое сердце разбито. Я напоминала себе об этом каждый день.

@@

Через три месяца после окончания контракта меня пригласили на прием, организованный другом Верного — Знаменитым Таном. Он сказал, что заинтересовался мной еще на приеме, подготовленном @Верным, но не мог сказать мне ни слова, потому что видел, как одержим мною Верный.

Волшебная Горлянка тут же дала мне понять, что Знаменитый Тан мог бы стать отличным клиентом. Она напомнила, что именно он сделал состояние на зданиях, построенных вдоль набережной. С ростом города он будет становиться все богаче. Как она и надеялась, Знаменитый Тан стал моим самым преданным клиентом. В то же время он был моим первым клиентом, кого я не любила и не желала со всей страстью. Когда я представляла себе, как он касается меня, я не испытывала ни ужаса, ни восторга.

— У тебя что, с глазами плохо? — спросила Волшебная Горлянка. — Да он такой красивый, что на него можно целыми днями смотреть, не моргая! Если бы ты провела столько же времени на коленях, как я, молила бы богов, чтобы они послали тебе клиента, с которым не придется представлять, что он — кто-то другой.

Ему было тридцать два, и каждый раз, когда он приходил, я замечала, что у него новые ботинки: одни были сделаны из ягнячьей кожи, другие — из телячьей, из кожи молодой змеи, крокодильчика, птенца страуса… Сколько раз еще нам предстоит встретиться, прежде чем он исчерпает такое разнообразие? Из-за ботинок он казался мне эксцентричным. Я надеялась, что он не состоит в Зеленой банде. Если он бандит, я не смогу заставить себя к нему прикоснуться. Я смирилась со своей жизнью в мире цветов, но я никогда не смирюсь с тем, что из-за гангстеров я попала в него и не смогла сбежать.

— Если ты будешь отвергать каждого мужчину, который имел дело с Зеленой бандой, — сказала Волшебная Горлянка, — ты откажешься от половины всех возможных клиентов. Они — часть правительства и бизнес-кругов. Даже некоторые высшие чины полиции состоят в банде. И не все из них ужасные люди. В любом крупном сообществе есть и хорошие, и плохие люди.

Она перечислила положительные качества Знаменитого Тана: он был любимым клиентом во многих цветочных домах Шанхая и проводил время со знаменитыми красавицами. Если он станет моим покровителем, это повысит мой статус, но я не считала это основанием для того, чтобы считать его хорошим.

— Он скучный, — возразила я.

— Эй-я! Не он тебя должен развлекать. Главное — чтобы ему с тобой не было скучно. Ты должна вызывать у мужчин восторг, выполнять их желания, даже те, о которых они пока сами не знают. С Верным у тебя была совсем другая история. Он и сам был другим. Вы любили друг друга. Это случается не так уж часто.

Она позволила Знаменитому Тану приходить ко мне в комнату на чай. Будуар был отделен от нее ширмой с двенадцатью панелями, и Волшебная Горлянка поставила ее так, чтобы из комнаты была видна часть постели. Она была мягко освещена лучами лампы. Волшебная Горлянка нашла повод, чтобы оставить нас наедине, но предупредила, что вернется через десять минут, чтобы Знаменитый Тан не осмелится начать свое «покровительство» без контракта. Он поспешил признаться, как я захватила его мысли. Знаменитый Тан всегда помнил деловой совет, который я дала Верному на своем первом приеме в прошлом году. По правде говоря, добавил он, всякий раз, когда он вспоминал о нем, его восхищение мной увеличивалось. Верный говорил то же самое, но в шутку, имея в виду эрекцию. Но Знаменитый Тан произнес эти слова с такой серьезностью, что я поняла: он действительно имел в виду восхищение, и мой смех был бы неуместен.

Он приглашал меня на приемы, которые его друзья организовывали в других домах. Со всеми он держался деловито и серьезно, кроме меня. Когда он встречался со мной взглядом, у него на лице расцветала мальчишеская улыбка. Волшебная Горлянка заметила, что каждый клиент, увлеченный куртизанкой, на глазах молодеет, возвращаясь в ту пору, когда сексуальное влечение было для него новым и неизведанным. Когда клиенты начинают вести себя, как мальчишки, они становятся безрассудными и щедрыми.

Знаменитый Тан за последний месяц дарил мне экстравагантные подарки, одним из которых было кольцо с редким императорским зеленым нефритом и бриллиантами. Я еще два раза позволила ему посетить свой будуар — только для чая с закусками. Он прямо заявил, что уже почти сходит с ума от страсти и желает только одного — доставить мне удовольствие. Я поняла, что он имел в виду удовольствие в постели. Как же он утомительно вежлив! Волшебная Горлянка посоветовала мне на следующем организованном им приеме пригласить его на ночь.

— Но сделай это с той же деликатностью, с которой он разговаривает с тобой. Восхищаясь едой на банкете, поинтересуйся, какие шанхайские блюда готовит его мама и какие из блюд его любимые. Эта тема всегда особенно трогает мужчин. У них возникает теплое чувство при подобных разговорах. А если он спросит, когда можно увидеться с тобой, скажи: «Сегодня вечером, если вы не слишком устали от разговоров».

Как и предсказывала Волшебная Горлянка, разговоры о домашней еде привели его в эротическое настроение. В тот вечер прием закончился раньше обычного.

Волшебная Горлянка уже приготовила мою комнату и разложила подарки от других мужчин на видные места. Спирали от комаров уже зажгли, так что мы могли лежать обнаженными и при этом не хлопать себя и не чесаться.

— В эту ночь мы позволим ему близость, и затем ему придется подождать три ночи. Потом можно пригласить его во второй раз. Если потребуется, разрешим ему и третий раз. Но даже в этом случае ты не должна давать ему все, чего он хочет. Отказывай ему мягко, чтобы он ничего не заподозрил. Обещай, что будешь готова на большее в другой раз, но намекни, что в следующую ночь у тебя другой клиент. Скорее всего, он сразу предложит тебе стать твоим покровителем, чтобы уже никто не смог завладеть твоим вниманием.

— Возможно, он перестанет мной восхищаться уже после первой ночи, и ему будет все равно, что я приберегла на следующие, — заметила я.

Я была уверена, что не смогу разделить с ним тот же восторг, что и с Верным. Он будет просто клиентом.

Ранним вечером, за час до начала приема, Волшебная Горлянка сказала, что его собирается посетить и Верный:

— В конце концов, он друг Знаменитого Тана.

— Должно быть, он знает, что я тоже там буду. Все знают, что Знаменитый Тан за мной ухаживает.

И тогда Волшебная Горлянка тихо добавила, что Верный будет там со своей любимой куртизанкой.

— Почему меня должно волновать, что он приведет с собой очередную смешливую девчонку?

Я разозлилась, оттого что Волшебная Горлянка сначала рассказала мне об этом, а потом попыталась утешить. Он уже бывший клиент — вот и все. Когда я встречалась с ним, я была неопытной и ожидала слишком многого.

— Зря мадам Ли разрешила тебе годовой контракт с Верным. У тебя были сияющие глаза девочки, которая думает, что скоро пойдет под венец. Верный сам позволил тебе так думать, потому что был к тебе слишком добр. Конечно, ты спутала его доброту с любовью. Если Знаменитый Тан станет твоим покровителем, ты должна вести себя как настоящая куртизанка, чтобы он чувствовал себя с тобой беззаботным и таким счастливым, чтобы у сплетников были только хорошие поводы для слухов.

Знаменитый Тан, опьяненный страстью, встретил меня своей мальчишеской улыбкой. Он предложил мне сесть рядом с ним. Он угощал меня особыми блюдами, которые заказал для банкета. Я уже была готова предложить ему провести вместе ночь, когда увидела Верного с его новой фавориткой. Он шел прямо к нам. Но только затем, чтобы поприветствовать своего друга, Знаменитого Тана — хозяина банкета. Затем он тепло, но подчеркнуто вежливо поздоровался со мной. Он похвалил мой новый жакет — один из тех, что мы заказали на его деньги, которые он дал мне за тот жакет, что испортил его брат. Я пожалела, что сегодня надела его, но поблагодарила за комплимент.

— Цвет тебе идет, — добавил он.

Не успела я придумать, что ему ответить, как к нам подошла куртизанка с пухлыми щечками и большими глазами. Она радостно сообщила, что после приема в ее цветочном доме будут застольные игры и он может играть с ними, пока не устанет, а потом может провести там ночь. Она ясно дала понять, что он, скорее всего, станет ее покровителем. Он был приглашен на вечер с выпивкой. Я решила вернуться к теме любимых блюд Знаменитого Тана, которые готовила его мама. Верный произнес еще несколько вежливых фраз, которые могли бы предназначаться кому угодно, а потом фаворитка с пухлыми щечками потянула его прочь от нас. И как только другие куртизанки выдерживают такое унижение — видеть бывшего возлюбленного с другой фавориткой? Через несколько минут я пригласила Знаменитого Тана к себе в будуар, чтобы поиграть в американские карточные игры. Он сразу принял приглашение.

Истинный хозяин своего слова, он старался доставить мне удовольствие, был предельно вежлив и каждый раз спрашивал, может ли до меня дотронуться: до лица, до руки, до ноги, до груди, до вульвы. Меня утомляли его вопросы, но, с другой стороны, я знала, что он будет делать дальше. Когда я снимала одежду, он скорее был мне благодарен, но не напряжен от обоюдной страсти, которая распаляла нас с Верным. Я задержала взгляд на его лице, чтобы стереть Верного из своей памяти. Знаменитый Тан был добрым, нежным, тактичным. Он никак не мог быть гангстером. Я закрыла глаза, а когда открыла, еще внимательнее стала изучать его лицо. Он был красив, но я не испытывала влечения. Я притворилась девственницей, в которой постепенно зарождается желание. Он навалился на меня — и я распахнула глаза в напускной неуверенности. А затем, смежив веки, я позволила ему просто двигаться во мне. Мне было спокойно от его предсказуемых ритмичных движений, и я начала стонать.

Утром, до того как он проснулся, я уже помылась и переоделась в свободную блузу. Мужчина был похож на спящего мальчика: даже тело у него было худое, юношеское. Когда я собиралась позвонить, чтобы принесли завтрак, он притянул меня к себе — и мы начали все заново. Я старалась соблюсти правильный баланс между пробуждающейся девственницей и уже пробужденной. Я вспомнила о куртизанках «Тайного нефритового пути», которые знали, что подходит клиентам. Копируя их, я повторяла те же слова, что они говорили своим клиентам. И сейчас мне не было стыдно повторять их Знаменитому Тану. Я гордилась своим мастерством. Я знала, что ему хочется думать, что он пробился сквозь мою сдержанность, и я позволила ему в это поверить.

После обеда он встретился с мадам Ли и предложил контракт на два сезона. Я поразилась тому, что моя ценность снизилась до двух сезонов — лета и осени. Но Волшебная Горлянка уверила меня, что это очень хорошее предложение — гораздо лучшее, чем на много сезонов. Если покровитель окажется невыносим, тебе не захочется оставаться с ним слишком долго.

— Ты сейчас думаешь, что твоему клиенту легко доставить удовольствие. Но как только он заключит контракт, он захочет большего. Постарайся на протяжении этих сезонов как можно дольше поддерживать в нем опьянение тобой. Так тебе и самой будет легче. Через два сезона его пыл утихнет, и он станет искать другую женщину, чтобы снова почувствовать себя опьяненным страстью.

— Знала ли ты мужчин, чья любовь была искренней и длилась больше нескольких сезонов?

— Каждый цветок желает найти такого мужчину, — ответила она. — Но постепенно мы учимся не мечтать. Хотя такая мечта два раза становилась для меня явью. Один раз с поэтом-призраком. О нем ты знаешь. Другой роман был с живым человеком. Он не был так богат, как другие клиенты. У него была небольшая бумажная фабрика, и он уже содержал жену и двух наложниц. Но он говорил, что любит меня. Он часто это повторял и рассказал, за что он меня полюбил. Не за мои таланты, не за искусные льстивые речи, не за мое знание тайных удовольствий. Он любил во мне сильную волю, искреннее сердце, мою простую и добродушную натуру. Я потратила большую часть сбережений на то, чтобы купить ему золотые часы. Он сказал мне, что каждые полчаса на работе вынимал их из кармана, чтобы проверить, успевают ли рабочие выполнить план. Но однажды двое работников его фабрики убили его. Перед казнью они сказали, что убили его и за часы, и за плохое обращение с ними. Вдова моего любовника оставила часы себе. Мне они не были нужны. Я думала о том, что часы стали причиной его смерти. Но это была настоящая любовь. Она иногда случается.

Последующие годы убедили меня в том, что у всех мужчин много общего. Они обожают комплименты и с удовольствием слушают лестные отзывы о своем характере, лидерских качествах, способности упорно трудиться, щедрости, настойчивости и усердии. Им приятно чувствовать свое превосходство над другими. Ну и конечно, им важно знать, что они великолепны в постели. Большинству нужен постоянный поток лести от многих женщин. Я это понимала. А еще по длительности контракта я определяла, как долго мой покровитель будет проявлять ко мне интерес. Это избавило меня от беспокойства по этому поводу — хотя в нескольких случаях мне было приятно, что контракт продлевался до следующего сезона. А были и такие клиенты, продлению контракта с которыми я не очень-то радовалась.

У каждого мужчины были свои определенные эротические фантазии, которые на первый взгляд казались похожими. Некоторые любили, когда им ласкали спину — пальцем руки или ноги, грудью, венчиком для смахивания пыли, мухобойкой или плетью. Чем лучше я училась распознавать оттенки их желаний, тем больше могла предложить разнообразных способов, доставляющих им удовольствие. Эти знания я использовала себе во благо. Я могла еще раз удовлетворить их желание, затем дать ему угаснуть и снова прибегнуть к тому или иному способу без предупреждения или после того, как покровитель подарит мне очередной подарок. Одному клиенту нравилось мыть мою вульву. Другому — смотреть мне в рот, на стенку гортани. Еще один хотел, чтобы я напевала песню горной девы, когда раздевалась, стоя к нему спиной. Один мужчина просил, чтобы я себя возбуждала полировщиком жемчужины, пока он прячется за ширмой. Я рассказывала Волшебной Горлянке о том, что любят разные мужчины, думая, что удивлю ее чем-нибудь, чего она еще никогда не видела.

— И такое я встречала, — всегда говорила она.

Но однажды я испытала гордость, рассказав ей о фетише, который ее удивил. Мне нужно было одеться в чопорном английском стиле и в ответ на настойчивые сексуальные притязания мужчины сказать по-английски, что я ничего не понимаю. Тогда он опрокидывал меня — я предпочитала при этом постель, а не пол — и трахал, пока я не начинала кричать по-китайски, что теперь отлично его понимаю, потому что его могучий рыцарь, проникший в мои ворота, соединил и наши души.

@ * * *

Почти через три года после того, как я лишилась девственности, Верный прислал записку с просьбой о встрече, и я раздумывала, принять его предложение или нет.

Теперь, когда я перестала быть высокомерной, наивной, горячей и глупой, я не позволю чувствам одержать над собой верх и не приму купленную романтику за любовь. Я стала популярной куртизанкой и гордилась тем, что с каждым мужчиной могла разыграть убедительный роман и продлить его на нужный срок: на один или два сезона. На более длительные контракты я больше не соглашалась. Надолго лишать новых клиентов возможности сближения было неразумно. У меня сложилась репутация куртизанки, которая всегда честна со своими мужчинами. Если клиент что-то обещал, я ему не верила, но никогда не относилась цинично к его влюбленности. Я вспоминала обо всем этом, когда решала, принять ли предложение Верного. Но сердце мое все равно заполошно билось.

Время от времени мы виделись с ним на приемах, куда он приходил, иногда с куртизанками, иногда без. Он всегда был вежлив со мной, и постепенно я стала проще относиться к этим случайным встречам, а однажды обнаружила, что могу приветствовать его всего лишь как друга. Наконец-то я была готова встретиться с ним без горечи и унижения! Как и предсказывал Верный, я взгляну на него лишь как на покровителя, который относился ко мне гораздо лучше других.

Я рассказала Волшебной Горлянке о его записке. Она округлила рот и изогнула брови в насмешливом изумлении:

— Неужели он снова хочет поухаживать за тобой?

Я позволила ему прийти, пустила в свой будуар, но решила, что никаких уступок в память о прошлом не будет.

— Почти три года я наблюдал за тобой, — сказал он, — и не без надежды, что мы еще сможем насладиться друг другом. Хотя я боялся, что старая боль вернется.

— Тогда я была юной и наивной, — ответила я.

— Ты так быстро учишься и знаешь больше, чем остальные, как я подозреваю. Я вижу, что к тебе вернулись твоя независимость и свободный дух. И я задаюсь вопросом — простила ли ты меня? Если бы мы только сейчас в первый раз встретились… Тогда бы ты могла видеть во мне лишь покровителя, и мы бы наслаждались обществом друг друга без напрасных надежд на что-то большее.

— Ты не нуждаешься в прощении. Ты не сделал мне ничего плохого. Это я должна просить прощения у тебя, ведь я была по- настоящему невыносимой, правда? Оглядываясь назад, я недоумеваю, как ты продержался так долго.

— Тебе было пятнадцать, — он наградил меня знакомым долгим взглядом. — Вайолет, я хотел бы на один сезон вновь стать твоим покровителем. Сможешь ли ты выдержать его, несмотря на все прошлые обиды?

Я промолчала. Обычно у меня всегда имелся готовый ответ на любой вопрос мужчины. Но его слова коснулись моего когда-то разбитого сердца. Я тщательно собрала и залечила его. Я стала другим человеком. Но мое влечение к нему так велико, что я снова могу легко потерять себя. И в следующее мгновение мне в голову пришла другая мысль: почему бы один сезон не отдохнуть? Перестать притворяться, что я в любовном экстазе, как мне приходилось делать с другими мужчинами. Я могу устроить себе отпуск. Что бы ни произошло после, какая бы сердечная боль меня ни настигла, мне хотелось вновь ощутить любовное томление.

— До того, как ты дашь ответ, я должен сказать тебе еще кое- что, — сказал он. — Я женат.

Старая боль мгновенно вернулась.

— Мы поженились не по любви, — продолжил он. — Наши семьи дружили на протяжении трех поколений, и мы с ней вместе росли, словно брат с сестрой. Нас обручили, когда нам было всего пять лет. Она, как могла, оттягивала свадьбу, и тебе будет приятно узнать почему. У нее нет сексуального влечения к мужчинам. Обе семьи верят в то, что в ней реинкарнировала душа монашки, и надеялись, что я смогу изменить ее религиозные устремления. Но правда состоит в том, что она любит женщину, мою кузину, которую она тоже знает с детства. После того как моя жена родила сына, все были очень счастливы, и эти две реинкарнированные монашки теперь живут вместе в другом крыле нашего дома. Но все-таки она моя жена. Вайолет, я тебе все это рассказываю только для того, чтобы ты не думала, что в мое сердце проникла другая куртизанка и склонила меня к женитьбе. У меня есть жена. И я не хочу создавать дома хаос, обзаведясь другими женами.

Как и обещал Верный, он стал моим покровителем на сезон, и в этот сезон мне не пришлось притворяться. Я просто отдалась любви и удовольствиям, отодвинув подальше мысли о том, как плохо мне будет после окончания контракта.

Когда наш сезон закончился, Верный дал мне еще одно обещание:

— Я всегда буду твоим надежным другом. Если ты когда-нибудь попадешь в беду, просто приходи ко мне.

— Даже когда я буду старая и вся в морщинах?

— Даже тогда.

Он только что пообещал мне дружбу на всю жизнь. Он обещал мне свою верность — подтверждение его имени. Я теперь всегда могу рассчитывать на его помощь. Разве это не то же самое, что и любовь? Разве это не стоит всех сезонов за всю жизнь? Каждые несколько недель он приходил ко мне и оставался на ночь или две. И каждый раз я надеялась на новый контракт. Я не подталкивала других клиентов к покровительству, чтобы оставаться доступной для него. Наконец я мягко упрекнула его:

— Вместо того чтобы изредка проводить со мной ночи, когда я не занята, почему бы не оформить контракт, чтобы ты мог звать меня, когда пожелаешь?

— Вайолет, любимая, я много раз тебе говорил, что ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Ты видишь мою суть. Когда я с тобой, я чувствую старую тоску, живительную силу, но если я не буду сопротивляться тебе — я снова почувствую пустоту и не смогу упорнее работать. И потом, я начну ощущать движение времени, и ко мне придет ужас осознания того, что я упускаю что-то важное, не нахожу лучшей цели в жизни и не смогу найти ее уже до самой смерти. Я буду чувствовать, как проносятся дни, как- неумолимо приближается конец жизненного пути. Мне не нужно больше объяснять: ты понимаешь меня лучше, чем я сам себя понимаю.

— Я поняла только то, что все сказанное тобой — не больше, чем испорченный собакой воздух. Если бы я знала тебя так же хорошо, как ты думаешь, я бы убедила тебя поступить так, как я хочу.

Он рассмеялся.

На каждый мой вопрос он давал ответ лучше, чем я ожидала, но не отвечал на главное, лишая меня надежды. Он принес мне клятву верности на всю жизнь, но не хотел насыщаться мной — и оставался далеко. Почему он думает, что я способна кого-то насытить? Возможно, у меня это просто не получится? А как насчет моих желаний? Я чувствовала себя так, будто бегу по лабиринту, пытаясь догнать что-то ускользающее и очень важное для меня. Мне казалось, что я вот-вот настигну его, но оно в очередной раз исчезало, оставляя меня в полной растерянности. Мне нужно было решить, что делать дальше, куда двигаться и как выбраться из этого запутанного места. Если я перестану бежать и останусь на месте, мне придется принять тот факт, что, кроме того, что я имею сейчас, ничего не будет. Но тогда я больше не потеряюсь — ведь мне некуда будет идти.

Время шло, и я поняла, что то неизвестное, за чем я гналась, — это счастливая версия меня, которую изгнали мои страхи и недовольство. Я оставила в прошлом свои стремления и продолжала жить с более ясным умом и незатуманенным зрением, готовая взять то, что будет мне доступно.

Миновал китайский Новый год, и Волшебная Горлянка стала сокрушаться, что я снова не вошла в число десяти первых красавиц Шанхая. Как она сказала, я не удостоилась полезного упоминания в бульварной прессе, носила одежду не того цвета, не обзавелась более влиятельными клиентами.

— Ты думаешь, что эти девушки в десятке — намного красивее и талантливее? Совсем нет! Просто они не лежат, бесцельно щелкая арбузные семечки, и не считают, что популярность всегда будет только расти и никогда не упадет.

Выбор десяти красавиц Шанхая был сплошным обманом, но Волшебная Горлянка отказывалась это признать. Это были куртизанки, работающие на бордели Зеленой банды, и голоса самих членов банды в десятки раз превосходили голоса других клиентов.

— Даже если бы результаты конкурса не были сфабрикованы, — сказала я, — мне уже двадцать. Я сорванный персик, во мне нет свежести и увлекательной новизны. И то, что я «евразийский цветок», тоже больше не преимущество.

Она пренебрежительно фыркнула:

— Если ты уже сейчас так думаешь, тогда тебе лучше позаботиться о том, как привлечь больше внимания, или закончишь карьеру наставницей такой же неблагодарной девчонки, как ты.

Мир цветов сейчас наполнили евразийские побеги: наполовину американки, наполовину немки, наполовину француженки — едва ли не подавляющая часть из сотни вариаций. И еще больше их работало во второсортных домах и в опиумных борделях. В первоклассные дома всё еще не принимали переселенцев — как временных, так и тех, кто приехал в поисках новых возможностей и намеревался тут обосноваться. Они наполняли Шанхай бездонной алчностью. Японцы подминали под себя все больше китайских предприятий, зданий и домов. Они владели мелкими лавками и крупными магазинами. У их гейш был более высокий статус, чем у куртизанок высшего класса, хотя они могли предложить гостям только музыку, похожую на стук дождевых капель, и никакого секса. Почему они были так популярны? Если бы наши цветы предлагали только музыку, они в итоге отбивали бы ее на медной чашке для подаяний.

На прошлой неделе мы с удивлением узнали, что три лучших цветочных дома стали привечать у себя иностранцев. В «Тайный нефритовый путь» тоже каждый вечер приходили иностранцы, но их не пускали в цветочную половину дома, за исключением случаев, когда их приглашал клиент-китаец. И даже тогда им можно было только смотреть на куртизанок, но не прикасаться к ним. Ходили слухи, что западные клиенты, посещающие первоклассные дома, не следуют общепринятым правилам и обычаям. У них не хватает терпения, чтобы месяц ухаживать за красавицей. Они не соперничают с другими мужчинами. Они флиртуют, играют в игры, пьют, едят и слушают песни куртизанок. Самых напористых и щедрых приглашают в будуар в ту же ночь. По нашему мнению, эти первоклассные цветочные дома упали ниже стандартов второсортных домов. С другой стороны, западные клиенты оставляли куртизанкам роскошные подарки, обычно в серебряных долларах. Цветочные дома за последние годы стали менее прибыльными. Неудивительно, что они решили делать послабления в правилах. Драгоценности, которые дарят куртизанкам китайские клиенты, скорее всего, стоят больше, чем эти доллары, но когда куртизанки продают их ювелиру или сдают в ломбард, они получают за них гораздо меньшую цену, к тому же в китайских юанях. Многие волновались, что при малейшем столкновении между военачальниками и республиканцами курс юаня упадет, но говорить такое вслух было непатриотично.

Что станет с нашим домом? Что еще можем мы предложить, если откажемся привечать иностранцев? В Шанхае насчитывалось свыше пятнадцати сотен первоклассных домов, и большинство из них были лучше обставлены: мебель там была новее, предлагалось больше карточных игр, в каждой комнате были радио и патефон, а также там имелись современные туалеты, где грязная вода смывалась, если потянуть за цепочку. Мадам Ли сказала, что не может себе позволить менять мебель и предметы интерьера при каждом модном поветрии.

В более мелких домах и уличных борделях существовал поражающий воображение выбор самых извращенных видов секса. Не осталось ничего запретного. Некоторые проститутки были вдовами аристократов, позволившими мужчинам, как они сами говорили, «стряхнуть с себя позолоту». Были и замужние женщины, которые называли себя «полуоткрытыми»: они привечали клиентов с утра до послеполуденного часа, пока их мужья находились на работе. Одна пожилая женщина утверждала, что когда-то была знаменитой певицей. Она украсила свою комнату плакатами тех дней, когда была на вершине славы. Мы не верили, что она та самая знаменитая певица, которой мы когда-то восхищались. Но когда мы пришли ее навестить, оказалось, что это действительно она. Для европейцев имелись девушки-полукровки, которые называли себя дочерями послов, и бледнокожие девушки, которые представлялись потомками миссионеров, многочисленные пары девственниц-близнецов и прекрасные куртизанки, которые на поверку оказывались прекрасными юношами. Но их фальшивый облик неизменно привлекал иностранцев, которые были слишком невнимательны, чтобы понять, что их обманули, или слишком стыдились происшедшего, чтобы в нем признаться. И эти иностранцы, как мы думали, могут войти и в наши двери.

Красному Цветку почти исполнилось двадцать пять, позади была пора ее расцвета и блеска. Но она отказывалась это признавать. Пользуясь своей репутацией и известностью, она по-прежнему привлекала старомодных клиентов, которые организовывали приемы и просили ее петь и играть на цитре. Но сейчас им уже не приходилось ждать несколько недель, пока она освободится. И не все ее клиенты до сих пор обладали великой властью и состоянием, хотя, к счастью для нее, многие постоянные клиенты остались ей верны.

Я видела, как она в ужасе широко распахнула глаза в тот день, когда мадам Ли предложила ей принимать иностранцев — самых уважаемых и богатых из них, как она заверяла, а не каких-нибудь простых офисных работников и моряков.

— Принимать их становится не только приемлемым, но и входит в моду, — сказала ее матушка. — Мы будем очень разборчивы в том, кого из них сделать клиентом. Зарубежного гостя должен представить нам старый клиент нашего дома, который сможет поручиться за репутацию иностранца.

Красный Цветок смотрела на нее так, будто готова была спалить ее дотла одним взглядом.

— Они грубые, — сказал она. — И переносят гонорею, сифилис и насекомых, из-за которых покрываешься с ног до головы красными зудящими волдырями. Ты хочешь, чтобы я, твоя любимая дочь, за одну ночь превратилась в больную шлюху?

Мадам Ли строго прищурилась.

— Тогда, если ты хочешь унаследовать этот дом, — сказала она, — тебе лучше сделать своими постоянными клиентами гангстеров.

@@

На следующей неделе Верный Фан сказал мадам Ли, что будет рад представить нам своего друга. Нашим иностранным гостем будет сын выдающейся американской семьи, чья компания занимается торговлей с Китаем на протяжении уже пятидесяти лет. Верный добавил, что более чем удовлетворен их услугами по перевозке его фарфора в Европу и Америку. Он с большим почтением отзывался об отце семейства и о его сыне.

— Он почти год провел в Китае, — сообщил он мне за чаем. — Очень честный, но очень европейский в своем мышлении. Он сказал мне, что пытался самостоятельно изучать китайский, хотя я должен признаться, что на каком бы китайском он ни говорил, тот настолько ужасен, что невозможно ничего понять. Я решил разговаривать с ним на английском, пользуясь своим скудным словарным запасом, и в итоге наши разговоры ограничились погодой, местом, где живут его родители, здоровьем. Я поинтересовался, когда умер его дедушка, что из еды он успел попробовать в Шанхае и какие блюда показались ему странными, но превосходными. Поддерживать светскую беседу оказалось очень трудно. Каждые несколько минут мне приходилось обращаться к проклятому китайско-английскому словарю, который ты мне дала. Я знаю, как по-английски «овощи», «мясо», «фрукты», но как сказать «капуста», «свинина», «Кумкват»? И тем не менее наши беседы помогли мне понять, что он вежливый, скромный и даже застенчивый — ха! — а это в американцах нечасто встречается, правда? В последний раз, когда мы с ним беседовали, он сказал, что хотел бы познакомиться с китаянкой, которая бы знала английский и могла поддержать интересную беседу. Конечно, я сразу же подумал о тебе.

— Так я больше не твоя евразийская красотка? — спросила я, — Для твоего друга я стала китаянкой?

— Э-э, а тебе что, стыдно быть китаянкой? Нет? Тогда почему ты так спешишь меня осудить? Когда мы с тобой встретились, ты была евразийской принцессой Лулу Мими. Все видели тебя именно такой. С тех пор я даже не думал о тебе как о человеке одной или двух рас. Ты просто такая, какая есть, — вспыльчивая стерва, которая никогда меня не простит, а за что, даже не скажет.

— Не знаю, зачем я вообще с тобой разговариваю, — сказала я.

— Вайолет, прошу тебя, давай хотя бы сейчас не будем ругаться. Через полчаса у меня важная встреча. В любом случае мой друг сказал, что главная его цель — интересный разговор. И я надеюсь, что ваша с ним беседа не будет похожа на наши склоки.

Сейчас, когда моя страстная влюбленность в Верного прошла, мне стали ясно видны его ошибки, издевки, его заносчивость, а хуже всего было то, как легкомысленно он относился к моим чувствам. На приемах он дарил мне чувственный взгляд, но не спрашивал, буду ли я на следующем приеме, и не приглашал меня. На предыдущем приеме мы с ним с удовольствием пофлиртовали, пока он вспоминал о том, как лишил меня девственности. Я восприняла это как знак, что он хочет провести со мной ночь. Но когда я откровенно пригласила его освежить в памяти прошлое, он отговорился тем, что только что вернулся из Сучжоу и очень устал. Я почувствовала, что меня унизили.

— Ах, Сучжоу! Край прелестных куртизанок! — ответила я. — Неудивительно, что ты так измотан.

Он заметил, что я совсем не оценила, какие усилия он приложил для встречи со мной. Я ответила, что все его усилия — это прийти на тот же прием, что и я. В последний раз, когда он выразил интерес к совместной ночи, я сказала, что слишком устала принимать клиентов, и он разозлился. Он знал, почему я ему так ответила. Мы ругались с ним уже на протяжении двух лет, но никак не могли отстать друг от друга — до этого дня. Я подозревала, что и у него ко мне осталось так мало чувства, что он даже не колебался, поспешив представить мне своего американца и зная, что тот захочет меня трахнуть сразу же, как выучит несколько полезных фраз на китайском.

Ближе к вечеру слуга сообщил, что к нам прибыл иностранец. Он опоздал на час, что заставило нас почувствовать с его стороны неуважение. Я была в мрачном расположении духа, когда вошла в гостиную. Мужчина встал. Я взглянула на часы на комоде и с деланным изумлением сказала на английском:

— О боже, неужели уже четыре часа? Я надеюсь, что не заставила вас ждать. Мы думали, что вы придете в три.

Я чуть улыбнулась, думая, что он начнет извиняться за свое опоздание. Но вместо этого он ответил:

— Нет нужды в извинениях. Верный Фан сказал, чтобы я пришел в четыре.

Проклятый Верный и его убогий английский!

Американец внимательно смотрел на меня, без сомнения, разочарованный, что я мало похожа на экзотический цветок, который он надеялся встретить.

— Я китаянка только наполовину, — прямо сказала я.

Мадам Ли и Волшебная Горлянка заняли свои места. Красного Цветка не было. Вскоре в гостиную вошли сестры Сияющая и Безмятежная — наши новенькие. Они попали к нам из другого первоклассного цветочного дома, хозяйка которого умерла, после чего их дом быстро начал терять репутацию. Мадам думала, что им полезно будет узнать, как ведут себя иностранцы. Мне очень хотелось одеться по европейской моде, но я решила, что моя злость на Верного не должна руководить моими поступками. Волосы я собрала в шиньон, а одежда была китайской, но по последней моде — длинное платье с высоким воротником. Мужчина сел на кресло, а я заняла место напротив. По напряженным лицам и сжатым губам других куртизанок я могла судить, что один только вид иностранца выводил их из равновесия. Его присутствие меняло статус нашего дома. У него не было глянца утонченного американца или манер богатого торговца, которых развлекала моя мать.

Его звали Боссон Эдвард Айвори Третий. Верный сказал мне, что ему, скорее всего, лет двадцать пять, но выглядел он старше. Худой, с типичным костлявым лицом англосакса. Голова его формой походила на брюкву — лицо от высокого и широкого лба сужалось к вытянутому подбородку. Глаза были светло-карие, песочного цвета волосы беспорядочно завивались в кудри, а усы были из тех, что напоминают пыльную метлу, в которой застревают крошки и кусочки еды. Одежда хорошо сидела на нем, но выглядела такой же помятой и неухоженной, как и он сам. Неопрятный вид всегда был признаком неуважения — если, конечно, вы не голодный уличный попрошайка.

— Прошу вас, называйте меня Эдвард, — сказал он и поцеловал руки всем куртизанкам в шутливой аристократической манере.

— Имя Эдвард для китайца тяжело произнести, — заметила я. — Боссон гораздо проще.

— Боссон — фамилия моих давних предков, которая ассоциируется с успехом и упорным трудом. Я не обладаю ни одним из этих талантов.

Я знала, что он сказал это в шутку, но перевела его слова так, будто он говорил это всерьез.

— Он слишком откровенен, — заметила Волшебная Горлянка.

— Конечно же, если им так будет проще, — продолжил чужеземец, — я буду рад, если меня станут называть Боссон.

Я перевела его имя на китайский: в китайском «бо» означает «редька», а «сен» — большая. «Бо-сен» — гигантская редька! Сестрам понравилась моя шутка.

Нам принесли чай с маленьким молочником и тарелкой с печеньем и джемом. Мадам Ли сказала, что ей пришлось сходить на рынок для иностранцев, чтобы купить молока к чаю.

Мы с ним поговорили о том, как давно он в Китае и что успел увидеть. Время от времени я кратко переводила для остальных то, что он говорил. Он сообщил, что приехал год назад, но мало успел увидеть из того, что хотел. Он планирует остаться здесь надолго, возможно, на несколько лет.

Наш гость откинулся на спинку дивана и сел, широко расставив ноги, будто в пивной. Он совсем не казался застенчивым, каким описывал его Верный. Вообще говоря, он вел себя довольно развязно.

— Мне нравится посещать места, которые люди обычно не видят, — заметил он. — Большинство американцев не решаются нырнуть в глубь чужеземного мира.

— В Китае вы чужеземец.

— Ха! После года, проведенного здесь, я знаю, как тут и что. Но, возможно, за последующие пять лет я смогу приспособиться к этой жизни.

— Пять лет — долгий период для гостя. Или вы решили здесь жить?

— Я приехал сюда без каких-либо планов. Но я знаю, что не скоро отсюда уеду.

— Вам комфортно в том месте, где вы остановились? В случае длительных визитов это всегда важно. Иначе вы не сможете сказать о Шанхае ничего хорошего, и это большая жалость, когда так легко обнаружить, что он похож на рай.

— Я превосходно устроился. Я живу в гостевом доме неподалеку от улицы Бурлящего Источника. Он принадлежит старому другу моего отца, китайцу, мистеру Шину. Во время обучения за границей он жил у нашей семьи в северной части штата Нью-Йорк. Я был слишком мал, чтобы хорошо его помнить, но он производил впечатление пришельца из Старого Света, древнего и таинственного, хотя в то время он был довольно молод и дружелюбен. Я думаю, именно благодаря ему я так давно интересуюсь Китаем.

Мы продолжали беседовать, и я переводила его речь другим красавицам, все больше сокращая фразы. Его семья владела торговой компанией, основанной восемьдесят лет назад его прадедом.

— Мне стыдно признаться, что семья Айвори сделала свое состояние на опиуме. Сейчас мы занимаемся импортом товаров промышленного производства, вроде чашек и блюдец Верного Фана.

Семья отправила его в Шанхай, чтобы он поближе познакомился с бизнесом, который однажды унаследует. Я перевела эти слова красавицам, и они стали слушать внимательнее.

— Да, он так и сказал, — добавила я. — Но американцы известны тем, что могут насочинять всякого, особенно там, где их некому уличить.

— Но на самом деле я ничего не узнал о нашем бизнесе, — продолжил гость. — Я сбежал от ответственности, и лучше всего могу описать себя как бродягу без особых планов. Я хотел бы исследовать Китай спонтанно, без четкого графика и планов посетить определенные святилища и пагоды. Мне не хочется читать путеводитель, который сообщит мне, где и что я встречу, заверив в том, что у меня возникнет чувство, будто я переместился в древнюю эпоху первых императоров.

Он вытащил из кармана пальто тетрадь в кожаной обложке:

— Я пишу путевые заметки, состоящие из серии отдельных сцен, которые иллюстрирую карандашными набросками.

— Собираетесь ли вы их опубликовать? — вежливо поинтересовалась я.

— Да, если отец купит книжное издательство.

У этого мужчины в голове не было ни одной серьезной мысли.

— Я пишу для себя, — добавил он. — И не хочу навязывать свой сырой материал окружающим. Это было бы жестоко.

— У вас есть название для книги, которую вы пишете для себя?

— «К дальним рубежам Дальнего Востока». Я придумал его на прошлой неделе. Вы первая, кому я его сообщаю. Конечно, до этого я уже сменил с десяток названий, и позднее у меня может появиться новое. Вот в чем беда, когда у писателя нет ни цели дописать книгу, ни сроков, ни читателей.

— Как далеко на восток вы уже продвинулись?

— Вообще не продвинулся. Только до юго-западных границ Шанхая. Однако под далями я имел в виду не расстояние, а состояние ума. Знаком ли вам сборник Уолта Уитмена «Листья травы»?

— У нас в Шанхае много диковинок со всего света, но, увы, есть не все когда-либо опубликованные книги на английском.

— Мистером Уитменом восхищаются все вокруг. Его стихи стали, можно сказать, моим путеводителем. Например, это:

@

Ни я, ни кто другой не может пройти эту дорогу за вас,

Вы должны пройти ее сами.

Она недалеко, она здесь, под рукой,

Может быть, с тех пор как вы родились, вы уже бывали на ней,

сами не зная о том,

Может быть, она проложена всюду, по земле, по воде.

@

Я никогда не читала это стихотворение, но у меня от его слов защемило сердце, будто я оказалась непонятно как в неизвестном месте в полном одиночестве. Стихотворение — словно картина с горной долиной, где темные и бело-розовые облака и сияющий просвет между горами, будто ворота рая или горящее озеро.

— По выражению вашего лица я могу судить, что стихотворение вам не понравилось, — заметил Эдвард Айвори.

— Совсем наоборот. Когда-нибудь я хотела бы прочитать продолжение.

В разговор вмешалась Волшебная Горлянка:

— Спроси его, планирует ли он включать в книгу историю о том, как он посетил цветочный дом.

Он ответил, обращаясь прямо к ней, будто она понимала английский:

— Если я напишу о вас, то, скорее всего, продам больше экземпляров книги только благодаря этой истории.

Я перевела, и Волшебная Горлянка отрезала:

— Скажи этому вруну, чтобы сделал меня в книге молодой и красивой!

Эдвард Айвори рассмеялся. Сияние и Спокойствие улыбнулись, хоть и ничего не поняли.

— Какие замечательные девочки, — заметил он, — Та, которая слева, выглядит чуть старше подростка. Такая юная — и уже попала в эту среду.

У меня в горле застрял комок. Кто он такой, чтобы нас жалеть?

— Я не считаю себя падшей женщиной, — холодно сказала я.

Он поперхнулся печеньем.

— Я просто не так выразился. И разумеется, я не имел в виду вас лично. Вы не одна из них.

— Разумеется, я «одна из них», как вы выразились. Но вам не нужно нас жалеть. Как видите, мы живем довольно неплохо. Мы свободны, в отличие от американок, которые даже из дома не могут выйти без мужа или старой горничной.

Он снова посерьезнел:

— Прошу прощения. У меня есть особенность ненамеренно оскорблять людей.

Я решила положить конец этому неудачному знакомству:

— Думаю, на сегодня разговоров достаточно, не правда ли?

Я поднялась, он тоже поднялся, и я надеялась, что сейчас он попрощается и уйдет.

Но он удивленно посмотрел на меня, затем потянулся к карману жилета, вытащил из него конверт и протянул мне. В конверте лежало двадцать американских серебряных долларов.

Будь проклят Верный!

— Мистер Айвори, похоже, что мистер Фан не потрудился объяснить вам, что вы посещаете цветочный дом, а не бордель со шлюхами, которых можете затащить в постель сразу, как только войдете в дверь с несколькими монетами, звенящими в кармане.

Я высыпала монеты из конверта на столик, и несколько из них скатились на ковер.

Мадам Ли и Волшебная Горлянка выругались. Красавицы наперебой закричали, что Красный Цветок была права насчет чужеземцев, говоря об их нечистом разуме и теле. Они все разом поднялись с мест и покинули комнату.

Эдвард застыл в изумлении:

— Этого что, мало?

— Двадцать долларов берут с вас ваши шлюхи на размалеванных кораблях в порту. Я благодарю вас за то, что вы посчитали нас достойными этой цены. Однако сегодня мы уже закрыты и не принимаем клиентов.

@@

Верный пришел к нам тем же вечером, и Волшебная Горлянка быстро провела его ко мне в будуар, чтобы остальные не слышали мою отповедь. Я даже не стала ждать, пока за ним закроется дверь.

— Твой заморский дьявол обращался со мной, как с портовой шлюхой! Ты что, начал распространять слухи, что мы — дешевый бордель?!

На его лице отразилась мука:

— Я виноват, Вайолет, и я знаю, что тебе в это нетрудно поверить. Но я виноват совсем не так, как ты думаешь. Мы с ним говорили на английском о том, что он с удовольствием познакомился бы с кем-нибудь, кто говорит по-английски. Я сказал ему, что знаю очень необычную женщину, и описал тебя самым точным образом — что ты превосходно говоришь по-английски, что ты очень красивая, культурная, умная, образованная…

— Хватит лести, — оборвала я.

— …потом я сказал ему, что ты куртизанка, и спросил его, знает ли он о первоклассных цветочных домах. То есть я думал, что сказал именно это. Он ответил «да». Я спросил, знает ли он об их обычаях. Получилось так, что, вместо того чтобы по-английски сказать «первоклассный дом свиданий с куртизанками», я воспользовался тем словарем, что ты мне дала, и перевел эту фразу как «первоклассный бордель». Потом Эдвард пошел в американский бар и спросил человека, который уже давно живет в Шанхае, на что похожи шанхайские бордели. И тот объяснил, что при обычном визите после недолгого разговора самые необузданные фантазии Эдварда там воплотят за доллар или два, и до десяти долларов будут стоить специфические услуги. Когда Эдвард рассказал тому же мужчине о своей неудаче, тот рассмеялся и объяснил ему, что такое цветочный дом и почему ему больше не позволят показаться ни в одном из них. Эдвард сразу же позвонил мне и все рассказал. Вайолет, когда ты сказала ему, что разговоры окончены, он решил, что ты готова исполнить его необузданные мечты. Ты не можешь полностью винить ни меня, ни Эдварда. Часть вины лежит на чертовом китайско-английском словаре, который ты мне дала. И это не первый раз, когда он ставит меня в неловкое положение. Если ты мне не веришь, я могу тебе доказать, что в наше время, похоже, неправильный перевод — слишком частая причина несчастий. Можем мы заключить перемирие?

Верный выложил на чайный столик две изящные коробки.

— Эдвард просил меня передать тебе эти подарки, чтобы вымолить у тебя прощение. Он беспокоился, что из-за него ты будешь злиться и на меня. Я сказал ему: «Насчет этого можешь не беспокоиться. Она злится на меня уже много лет». Вайолет, ты можешь хотя бы рассмеяться?

В той коробке, что была побольше, лежала книга с зеленой кожаной обложкой и золотым тиснением — «Листья травы». Из названия прорастали лозы и усики, вьющиеся вокруг букв и разбегающиеся к краям обложки. Я обнаружила внутри толстый лист мелованной бумаги, на котором был написан уже знакомый отрывок стихотворения.

В коробке поменьше лежал золотой браслет, инкрустированный рубинами и бриллиантами, — довольно экстравагантный подарок для того, кто, возможно, никогда больше не увидит его получателя. Я прочитала записку.

@

Уважаемая мисс Минтерн, мне очень стыдно за свою непреднамеренную грубость. Я не рассчитываю на прощение, но надеюсь, что вы поверите в искренность моих извинений.

Ваш Б. Эдвард Айвори Третий

@

Волшебная Горлянка вместе с мадам Ли сходили в ювелирный магазин мистера Гао и узнали, что за украшения Эдвард заплатил две тысячи юаней. Мистер Гао сказал, что если бы чужеземец умел торговаться, те же украшения обошлись бы ему в два раза дешевле. Но в любом случае выходило, что Эдвард Айвори в знак своего уважения заплатил нам довольно высокую сумму.

— За такой браслет можно и простить его, — сказала Волшебная Горлянка. — Особенно если это скорее вина Верного.

Мы с мадам Ли в этом были единодушны.

Она добавила:

— Иностранец не должен ожидать, что дело пойдет дальше прощения — конечно, если ты сама не захочешь, и в таком случае браслет — неплохое начало.

Через два дня Верный позвонил мне и спросил, сможет ли он устроить небольшой ужин и позвать на него Эдварда в качестве одного из гостей.

— Должен признаться, Вайолет, это он попросил меня об этом. Он получил твою записку, где ты пишешь, что прощаешь его, но он все еще чувствует себя ужасно. Он не ел и не спал с того самого дня. И бормочет какую-то чепуху о том, что ранит всех, кого встретит. Я пытался убедить его в том, что виноват прежде всего я, а не он. Но это никак не облегчило его страданий. Может, все американцы мучаются от меланхолии так, что их можно принять за безумных? Но я всерьез опасаюсь, что он решит утопиться в реке, а я не хочу, чтобы его призрак навещал меня каждую ночь и просил прощения.

Меня всегда раздражали его объяснения.

— Так ты хочешь, чтобы его призрак приходил ко мне? Зачем ты вообще у меня спрашиваешь? Устраивай свой ужин. Я приду, чтобы лично принять его извинения. И если он после ужина пойдет топиться — меня уже не в чем будет винить. А тебе я бы порекомендовала взять у меня несколько уроков английского, как только выкроишь на это время.

Верный привел на ужин Эдварда и еще четырех гостей — достаточное число, чтобы начать шумную вечеринку с выпивкой и застольными играми. Эдвард сидел тихо и сначала даже не обмолвился со мной ни словом, кроме дежурных «пожалуйста», «спасибо» и «вы очень любезны». Он держался отстраненно, будто я была опасным скорпионом. Но я постоянно чувствовала на себе его взгляд. Он был очень заботлив по отношению к мадам. Красному Цветку, Волшебной Горлянке и чрезвычайно вежлив с остальными красавицами. Они улыбались, будто понимали все, о чем он говорит. В конце вечера он дал Волшебной Горлянке и служанкам щедрые чаевые, а потом положил передо мной еще один подарок, завернутый в зеленый шелк. Затем с серьезным видом поклонился и вышел. Я открыла подарок в одиночестве, избавившись от назойливого любопытства Волшебной Горлянки. На этот раз он подарил браслет с изумрудами и бриллиантами. На карточке было написано:

@

Дорогая мисс Минтерн, я очень рад, что Вы позволили мне вновь оказаться в Вашем обществе.

Ваш Б. Эдвард Айвори Третий

@

Я не получала таких щедрых подарков в течение почти двух лет. Следующим вечером я надела браслет на три организованных приема. Когда я выезжала на послеобеденную прогулку в экипаже с Сиянием и Спокойствием, я показывала им на прекрасных птиц и облака таким образом, чтобы прохожие заметили бриллиантовый трофей на моем запястье.

@@

На следующее утро мадам сказала, что мне звонит американец. Эдвард извинился за беспокойство и за свою самонадеянность, позволившую ему рассчитывать на разговор со мной. Его хозяин, мистер Шин, объяснил ему, что приглашения нужно направлять в письменном виде и за неделю до мероприятия. Но Эдвард надеялся, что я пойму его спешку. Менеджер его торговой компании зарезервировал два места на Шанхайском ипподроме, но из-за того что его свалил грипп, он сам пойти не сможет. И он предложил билеты Эдварду. Получилось так, что в этот же день на скачках будет присутствовать сэр Фрэнсис Мэй, губернатор Гонконга. И его ложа всего в двух рядах от нас.

— Я подумал попытать счастья и уговорить вас…

Возможность увидеть самого губернатора! Я сразу пожалела о своем грубом обращении с Эдвардом.

— Мне тоже будет очень приятно снова с вами увидеться, — ответила я, — чтобы лично поблагодарить вас за чудесные подарки.

Китайцев не допускали на скачки, и Волшебная Горлянка сказала, что нам стоит позаботиться о том, чтобы ни у кого не возникло сомнения в моем полном праве там находиться. Она вытащила из сундука лиловое платье, которое моя мать надевала на ипподром. Оно все еще казалось новым и модным. Я вспомнила, как она выглядела, когда в последний раз его надевала. Старая боль в сердце не утихла и готова была перерасти в ярость. Я сказала Волшебной Горлянке, что погода для этого платья слишком холодная, и нашла другой наряд, в котором посещала европейский ресторан: это был дорожный костюм из небесно-голубого вельвета. К нему прилагался короткий плащ, а у узкой юбки сзади имелись провокационные складки. Я примерила шляпку с несколькими скромными перьями. Но когда я представила, что буду сидеть среди иностранцев, жаждущих внимания губернатора, я быстро променяла скромность на шикарный плюмаж, который придаст мне уверенности. Я свободно уложила волосы и закрепила на них нитку жемчуга, которую Верный подарил мне в ночь, когда лишил меня девственности. Через час приехал Эдвард. Он сидел за рулем длинноносого автомобиля, резко отличающегося от приземистых коротких машинок, которые фыркали и хрипели на окрестных улицах. Он почти извиняющимся тоном объяснил, что автомобиль марки «Пирс-Арроу» прибыл на корабле в качестве подарка, который отец прислал ему на двадцатичетырехлетие. Значит, ему двадцать четыре — он на четыре года старше меня. По дороге на скачки я поняла, что мне вообще ничего не нужно делать, чтобы возбудить зависть и привлечь внимание: увидев нашу машину, люди на улицах изумленно застывали на месте, провожая ее взглядами.

Когда прибыл губернатор, поднялся невообразимый шум и все потянулись к нему, будто рой вылетевших из улья пчел. Мы наблюдали за этим со своих мест. Затем губернатор повернулся в нашу сторону и улыбнулся:

— Как я рад видеть вас здесь, мисс Минтерн!

Эта фраза спровоцировала целый рой вопросов. «Кто она? Неужели его тайная возлюбленная?» Я поразилась тому, что он знает мое имя, и у меня сразу закружилась голова от неожиданного внимания иностранцев. Эдвард тоже был под впечатлением и все подливал мне в бокал восхитительное холодное вино, так что я вскоре почувствовала необычную легкость и стала находить особую прелесть во всем, что нас окружало: в напряженных мускулах лошадей, в сияющем голубом небе, в море шляпок, среди которых моя была самой прекрасной. Если бы я в таком полупьяном восторге учуяла запах навоза, он наверняка показался бы мне изысканным ароматом. После третьего забега с места поднялся губернатор. Он снова посмотрел в мою сторону, приподнял шляпу и произнес:

— Доброго дня, мисс Минтерн.

Теперь я поняла, откуда губернатор меня знает: он был одним из любимых клиентов матери — добродушный мужчина, который всегда тепло приветствовал меня, когда я приходила на прием. Мать потом рассказывала мне о его дочери и о том, что она была примерно моего возраста, когда умерла. Мне не особо приятно было это услышать. Но теперь это искупалось тем, что он узнал меня на скачках. Я стала важной особой. Эдвард незаметно пустил еще одну сплетню, рассказав сидящим рядом людям, что он слышал, будто губернатор был другом нашей семьи:

— Она это отрицает, но я думаю, что ее отец занимал пост губернатора до сэра Мэя.

В тот день Эдвард спросил, сможем ли мы стать друзьями. Он сказал, что с удовольствием будет сопровождать меня в те места, которые хотелось бы посетить американке, но где ее не может сопровождать горничная. Я решила, что он просит разрешения стать моим покровителем. В таком случае он будет моим первым иностранцем.

@@

Вскоре я смогла убедиться, что, когда Эдвард просил разрешения стать моим компаньоном, он имел в виду именно это. В первую неделю мы с ним гуляли в городском парке, ужинали в ресторане и посещали американские книжные магазины. Я чувствовала, что он испытывает ко мне нежные чувства, но он ни разу не намекнул, что хочет большего. Мне казалось, что он боится просить о большем из-за нашего крайне неудачного начала знакомства. Или, возможно, он знал, что у меня есть другие клиенты, и считал неприличным с ними конкурировать. Возможно, он думал, что одним из них был Верный.

В начале второй недели он взял меня на прогулку, чтобы посмотреть храм, но как только мы туда приехали, у него началась страшная головная боль, и ему пришлось срочно вернуться домой. Он рассказал мне, что с самого детства мучается от мигрени. Но я боялась, что он подхватил новый испанский грипп. «Торговая компания Айвори» не распространялась о том, что из Штатов в Шанхай прибыли трое заболевших. Почти сразу менеджер их шанхайского офиса тоже слег. Все заболевшие выздоровели, но никто не мог сказать с определенностью, была ли это та самая смертельная болезнь. Из-за всеобщей паники «Торговая компания Айвори» поместила своих работников под карантин — кроме Эдварда, который, строго говоря, не являлся работником компании. Если Эдвард и правда подхватил грипп, он мог заразить и меня, и тогда все в «Доме Красного Цветка» окажутся в опасности, а двери дома надолго закроются. Каждый день мы читали в газетах ужасные сообщения о том, сколько людей в других странах умерло от этой болезни. Она чуть не убила даже короля Испании. Начала эпидемии в Шанхае можно было ожидать в любой день. До сих пор мы знали всего о нескольких заболевших, исключая, конечно, людей в бедных кварталах города. В нашем доме мы пили горький настой и внимательно следили, нет ли у гостей лихорадки или головокружения — симптомов, которые легко было спутать с опьянением. Если мужчина кашлял — мадам Ли быстро вставала, прикрывая платком нос, и велела гостю приходить в другой раз. Те, кого она выпроваживала, даже не обижались. Каждую ночь трамвайные вагоны в городе отмывали известковой водой, и мадам Ли тоже взяла на вооружение этот метод — она заставила слуг каждое утро мыть внутренний дворик, ведущий к дому, крепким раствором извести.

Эдвард оправился от мигрени, но через несколько дней его атаковал новый приступ. Он говорил, что это похоже на яд, проникший в мозг. Начиналась мигрень с острого покалывания в глазах. Затем боль переходила в череп — и яд распространялся, как пожар. Перед приступами у него всегда было мрачное настроение: по нему я научилась предугадывать их начало. Он мог не появляться днями, но потом возвращался в отличном настроении. Эдвард говорил, что во время приступа ему необходимо оставаться в комнате с приглушенным светом. В это время он не может ничего делать, даже думать. Но как только ему удается сесть — значит, дело пошло на поправку. Тогда он начинает писать свои путевые заметки, и недомогание отступает, будто рождающиеся в его голове мысли смывают остатки яда с мозга.

Когда он спросил, сможем ли мы совершить долгую прогулку на машине, я засомневалась, разумно ли это. Что, если по дороге у него начнется очередной приступ — как мы вернемся? Именно тогда он решил научить меня водить машину.

Во время первого урока я ехала очень медленно, и он сказал, что счастлив, так как теперь у него появилась возможность наслаждаться окружающими видами. Мне они казались довольно однообразными. Не было видно ни клочка девственной равнины — все пригодные уголки распахали и засеяли. На каждом из перекрестков он заставлял меня отрабатывать повороты. Он подбрасывал монетку: если выпадал орел, я поворачивала направо, если решка — налево. Когда было необходимо развернуться, Эдвард брал управление на себя: в одном месте дорогу перекрыло стадо коров, в другом — фермеры с какой-то непонятной целью высыпали на дорогу кучу камней. И куда бы мы ни поехали, всюду привлекали внимание крестьян, работающих в полях. Эдвард сигналил им и махал рукой. Они бросали работу, разгибали спины и молча смотрели на нас, но ни разу никто не помахал нам в ответ. То там, то здесь мы видели стены домов, побелевших от известковой воды. Мы проезжали мимо деревень, где мужчины сколачивали из досок гробы. В одном месте мы миновали процессию людей в белых одеждах, бредущих по узкой тропинке между рисовыми полями по направлению к расположенному на холме кладбищу. Как только я лучше освоилась с машиной, я рискнула прибавить скорость. Страницы книги, которую Эдвард держал на коленях, взметнулись от ветра, из них вылетело письмо, и ветер унес его прочь — Эдвард не успел его поймать. Я спросила, стоит ли развернуться, но он ответил, что нет нужды возвращать письмо. Он и так знает, что в нем. Его прислала жена. Она писала, что здоровье у его отца совсем слабое.

Я расстроилась, узнав, что он женат, но не слишком удивилась. У большинства моих клиентов тоже были жены, и когда мужчина упоминал об этом, я снова говорила себе о том, что являюсь лишь временным их увлечением, скрашиваю им время в настоящем, но вряд ли буду нужна в будущем. Для большинства мужчин я была женщиной, существующей только в определенном месте — как воробей, щебечущий в клетке.

— У него серьезное заболевание? — спросила я.

— Минерва всегда представляет все так, будто он при смерти. С помощью здоровья отца она пытается затащить меня домой, а мне очень не нравится, когда мной манипулируют. Я знаю, что могу показаться бессердечным. Но я представляю, до каких пределов может дойти Минерва. Наш брак никогда не был счастливым. Это была ошибка, и я расскажу тебе почему.

Как и большинство других мужчин, считающих, что куртизанку трудно чем-нибудь шокировать, Эдвард говорил откровенно. Но у меня было ощущение, что он доверяется мне как другу, который сможет его понять. Он рассказал, что, когда ему было восемнадцать, он прогуливался вдоль изгороди лошадиного пастбища. Светловолосая девушка на пастбище помахала ему, а потом подбежала к изгороди. Они была ничем не примечательна внешне, но смотрела на него с откровенным обожанием. Девушка знала, как его зовут и из какой он семьи, что было довольно странно.

— Это и была Минерва, — добавил он, — дочь ветеринара, который лечил наших лошадей. Она два раза приходила с ним в наш дом.

Эдвард помог ей перебраться через изгородь и предложил прогуляться до ближайшей рощи, не очень понимая зачем. Она подняла юбки и сказала, что знает, как это делается. После этого без лишних слов они занялись сексом. Он остановился перед тем, как кончить, чтобы она не забеременела, но она сказала ему, что бояться нечего — после она просто все из себя вымоет. Дядя научил ее, как это делается. Она сказала это так беззаботно, будто это было в порядке вещей. Два года они встречались в роще. Она всегда приносила с собой сливную трубку и бутыль с раствором хинина, которым его отец лечил лошадей от вертячки. После секса она ложилась на спину, заливала эту жидкость себе в вагину, а потом поднималась на ноги и где-то с полминуты прыгала, чтобы вымыть из себя все его семя. Она совсем не стеснялась, но он обычно отворачивался, когда она это делала. Они почти не разговаривали, только перекидывались несколькими словами, назначая время следующей встречи.

Однажды ветеринар с женой и Минервой заявились в дом Айвори и потребовали, чтобы Эдвард женился на их беременной дочери. Эдвард был ошарашен — ведь Минерва никогда не забывала про хинин. Мистер Айвори заявил, что его сын не может быть отцом ребенка Минервы. Он пытался заставить девушку признать, что она была неразборчива в связях. Назло отцу — но не в защиту Минервы — Эдвард подтвердил, что ребенок и правда от него. Тогда отец предложил ее семье крупную сумму в качестве откупного — и это побудило Эдварда сказать, что он женится на Минерве. Девушка удивленно вскрикнула, как и мать Эдварда, а сам Эдвард был очень горд собой, что смог противостоять отцу. Но это продолжалось до первой брачной ночи, которая состоялась неделю спустя. Его потрясло, что эта девочка с обожающим взглядом лежала на спине в его постели, а не в роще, и никакие бутыли с хинином больше не требовались. Вскоре после свадьбы Минерва рассказала матери, что вовсе не была беременна и теперь боится, что сделает Эдвард, когда выяснится, что ребенка нет. Мать посоветовала ей подождать еще месяц и сказать ему, что у нее был выкидыш. Так она и сделала. Она рассказала ему об этом со слезами и всхлипами, а он так сочувствовал ей, что смог выдавить из себя слово «люблю», чтобы облегчить ее горе. Но она приняла сочувствие за настоящую любовь, которая в нем наконец-то пробудилась, и призналась, что не была беременна, думая, что он будет благодарен ей за ее уловку. Он спросил ее, знает ли об этом еще кто-нибудь, и она ответила, что только ее мать.

— Я думал, что жениться на ней — правильно с точки зрения морали, — заметил он, — но моя доброта жестоко наказала меня. Я сказал Минерве, что никогда не смогу ее полюбить. А она, в свою очередь, заявила, что если я попытаюсь с ней развестись, она покончит с собой, и чтобы доказать, что это не пустые угрозы, в одну из холодных ночей сбежала из дому в одной ночной рубашке. Позже, когда она чуть смягчилась, я сообщил, что уезжаю и что она должна развестись со мной по причине оставления жены, а если она этого не сделает, ей придется жить до конца жизни соломенной вдовой. Я оставил дом и возвращался туда ненадолго — когда получал письма о том, что отец или мать смертельно больны. Больше я никогда не делил с ней супружескую постель. Это было шесть лет назад. Моя мать со временем полюбила ее. Она просит меня вернуться из тех мест, куда завели меня мои последние приключения, чтобы я снова попробовал завести ребенка. Это печальный брак, и каждый из нас внес в это горе свой посильный вклад.

— Включая ее дядю, — заметила я.

Когда пришла пора возвращаться домой, я понятия не имела, как повторить тот же путь, но в обратном направлении — в Шанхай. Однако у Эдварда, как я поняла, была превосходная топографическая память. Казалось, он был живым компасом и картой, так как помнил все повороты, все объезды, все выбоины на дороге и мельчайшие ориентиры — искривленное дерево, большой камень, число выбеленных стен в каждой деревне. Он утверждал, что такая память не распространяется на прочитанное, поэтому ему пришлось постараться, чтобы выучить несколько стихов из «Листьев травы». Но как только он запомнил их, он мог воспроизвести любой отрывок, который подходил к окрестному пейзажу или нашему настроению.

Я постепенно все больше проникалась к нему чувствами. Он рассчитывал на мою компанию, а я была рада ее предоставить, потому что он относился ко мне как к другу. Но я боялась, что однажды он станет моим покровителем и тогда мы больше не сможем дружить, перейдя в отношения куртизанки и клиента, у которых совсем другие ожидания. Такого рода близость не укрепляет дружбу.

Мы часто говорили о войне, гуляли по улице Бурлящего Источника два или три раза в день, ходили в кафе или бар, чтобы узнать последние новости. Мы восхищались лидерами Китайской республики — Сунь Ятсеном и Веллингтоном Ку. Еще больше Эдвард восхищался Вудро Вильсоном. По его мнению, они сделают все возможное, чтобы снова вернуть немецкую концессию и провинцию Шандунь Китаю. Он надеялся поступить на военную службу, говорил, что если не найдет призывного пункта в Шанхае, отправится на корабле с китайскими рабочими до Франции.

— Почему ты не поступил на службу в Нью-Йорке? — спросила я.

— Я пытался. Но мать с отцом не хотели, чтобы меня призвали — ведь тогда их единственный сын мог бы погибнуть. Мой отец отправил письмо одному из генералов. Там говорилось, что у меня сильные шумы в сердце. Заключение было подписано знаменитым врачом — и меня не взяли.

— У тебя действительно шумы в сердце?

— Очень сомневаюсь.

— Почему ты не знаешь наверняка?

— Отец превращает ложь в официально подтвержденную правду. Даже если у меня с сердцем нет вообще никаких проблем, доктор мне не признается.

Однажды после полудня, когда мы возвращались домой, он спросил, есть ли у меня свободные вечера. Я все поняла по его взгляду. Время настало, и мне стало грустно, что придется менять дружбу на деловые отношения. Он знал, что все вечера у меня расписаны на приемы и что есть клиенты, которых я приглашаю к себе в будуар. Но я получила от него столько подарков, что он заслуживал особого отношения.

— Я могу освободить для тебя любой вечер, — ответила я.

— Чудесно! — обрадовался он. — Я хочу взять тебя на театральную постановку, которую организует Американский клуб.

Я почувствовала себя странно разочарованной.

@@

В теплый весенний день, через два месяца после нашей первой встречи, мы поехали к горе Небесной Лошади в юго-западной части Шанхая. Гора не сильно возвышалась над окрестными равнинами, но раскинулась широко, одетая в элегантную юбку из зеленых деревьев, кустарников и полевых цветов. Эдвард сказал, что если идти вверх по склону, можно добраться до пещеры, похожей на туннель, которая выведет нас в иной мир по другую сторону горы. Однажды он уже был там, но в одиночестве. Когда мы начали подъем, я вспомнила стихотворение, которое он прочитал при нашей первой встрече:

@

Ни я, ни кто другой не может пройти эту дорогу за вас,

Вы должны пройти ее сами.

Она недалеко, она здесь, под рукой,

Может быть, с тех пор как вы родились, вы уже бывали на ней,

сами не зная о том,

Может быть, она проложена всюду, по земле, по воде.

@

Но на этот раз у меня не возникло чувства давящего одиночества. Я была с другом, который меня успокаивал. Мы шли бок о бок через лес из бамбука, белого дуба и китайского зонтичного дерева. Подлесок зарос кустарником, а в воздухе стоял аромат жасмина. Когда дорожка сузилась, я пошла позади Эдварда. За спиной он нес рюкзак, и из него торчал в обложке из коричневой кожи его дневник с путевыми заметками. Я смотрела, как он большими шагами поднимается в гору. Путь стал более крутым и каменистым. Наша прогулка оказалась более утомительной, чем я думала. Я сняла короткий жакет. Блузка уже промокла от пота. Юбка казалась тяжелой и громоздкой. Когда мы в итоге добрались до пещеры, я предложила устроить ранний обед, и мы сели на камни. Пока мы поедали сэндвичи, я заметила, что рядом с его рюкзаком лежит дневник, и потянулась к нему:

— Можно?

Он неуверенно взглянул на меня, затем кивнул. Я раскрыла его на странице, где был заложен карандаш. У Эдварда оказался прекрасный почерк, четкий и уверенный, будто он никогда не сомневался в написанном.

«Вода с рисовых полей разлилась по округе, и дороги превратились в медленные потоки грязи, а наша тягловая сила — и люди, и мул — увязла в ней, и в конце концов мы застряли. Возчики грязно ругались. Я все еще сидел в повозке и заметил, что, когда она увязала в грязи, с боковой ее части отвалилась деревянная доска длиной около пяти футов. И мне в голову пришла блестящая мысль: я положу доску на грязь, встану на один ее конец, пройду до другого конца, перекину ее вперед, будто стрелку часов, а потом снова дойду до другого конца и опять перекину. Как только я дойду до мула, я положу перед ним доску и потяну его на нее, чтобы он сделал первый шаг. Когда он освободит одну ногу, у него появится опора, чтобы выбраться из грязи целиком.

Как только я ступил на доску, один из возчиков замахал руками, призывая меня остановиться. Однако я не обратил на него внимания. Люди скептически смотрели на мои усилия, перешептывались друг с другом и ухмылялись. Мне не нужно было знать китайский, чтобы понять, что они высмеивают мои попытки.

Я сделал второй шаг, затем третий. Мой замысел, очевидно, был блестящим. Какой я все-таки умница! Изобретательный янки! Читатель, я уверен, что ты умнее меня и догадываешься, что произошло дальше. Когда я наклонился, чтобы повернуть доску, я услышал громкий чавкающий звук — и доска вырвалась из грязи. Будто качели, она опрокинула меня лицом в слякотную жижу, а потом еще чувствительно приложила по затылку, чтобы научить меня больше не игнорировать советы китайцев».

Я смеялась все время, пока читала эту сцену, и видела, как он рад, что мне понравилось.

— Глупость нуждается в достойном описании, — заметил он.

Я перевернула страницу, чтобы продолжить чтение, но Эдвард выхватил дневник у меня из рук.

— Я хотел бы прочитать тебе их вслух, когда мы вместе посетим те места, которые вдохновили меня на заметки.

Я была рада, что он упомянул о будущих путешествиях. В дневнике оставалось много страниц для совместного чтения. Мы быстро завершили привал. Он взял меня за руку, и мы вошли в темную пещеру. Холод быстро пробрался сквозь мою влажную одежду. На полпути к выходу стало так темно, что я больше не видела идущего передо мной Эдварда. Должно быть, он почувствовал мою дрожь и сильнее сжал руку. Он шел в ровном ритме, и я была рада, что могу на него положиться. Я чувствовала безопасность и доверие, по которым так тосковало мое сердце. Мне хотелось остановиться здесь, в темноте, и просто стоять рядом с Эдвардом, пока он держит меня за руку. Но мы продолжали двигаться вперед, и скоро перед нами замерцал неяркий свет — за поворотом нас ждал выход из пещеры. Мы вышли в прекрасный бамбуковый лес, наполненный бликами желто-зеленого света. Действительно, это оказался иной мир — обитель красоты и покоя, гораздо более прекрасный, чем запятнанная грехом «Весна персикового цветения». Мы пошли вперед по скользкой тропинке. Эдвард переплел свои пальцы с моими и крепко сжал. У него такая теплая рука! Мокрая блузка, в которой недавно мне было нестерпимо жарко, сейчас холодила кожу.

— Осторожнее, — говорил он мне время от времени и крепче сжимал мою руку.

Лесная подстилка густо поросла растительностью. Я не могла различить тропинки, но была уверена, что Эдвард сможет безопасно вывести нас из леса. В эти минуты я страстно желала его. Но не в сексуальном плане. Мне хотелось физического контакта, объятий. Я хотела почувствовать себя в безопасности, под его защитой. Отдать ему свое тело — единственный способ, которым я могла выразить свою потребность. Но в прошлом, когда я так делала, краткий миг комфорта и безопасности, которые обеспечивал мне мужчина, вскоре превращались в пошлость, простое удовлетворение сексуального желания, после чего я чувствовала себя еще более обманутой и одинокой. Золотая Голубка предупреждала меня, что нельзя закрывать свое сердце из-за горечи потерь. Верный говорил мне, чтобы я не боялась принять любовь и доброту, когда мне их предлагают. Но разве мне когда-нибудь предлагали любовь? Верный утверждал, что да. Но можно ли считать контракт любовью? Или неверность — это любовь? Возможно, та любовь, которая успокоит мое сердце, и вовсе не существует. Возможно, я жду от любви слишком многого и не существует человека, который бы смог удовлетворить мою постоянную, бездонную тоску по ней. Разумеется, мне не сможет дать ее бродяга, который ни за кого и ни за что не берет на себя ответственности. Но мне все равно очень хотелось оказаться в его объятиях.

— В тени прохладно, — заметила я и задрожала. Я не притворялась.

— Ты замерзла? — спросил он.

— Ты можешь обнять меня, чтобы согреть?

Без промедлений его руки обхватили меня. Я положила голову ему на грудь. Мы молча, неподвижно стояли в зеленом свете. Я слышала, как быстро бьется его сердце. Чувствовала теплое дыхание на своей шее. В меня упирался его твердый член.

— Вайолет, — начал он, — думаю, ты знаешь, сколько счастья ты мне приносишь.

— Я знаю. Я тоже счастлива.

— Я хочу всегда быть твоим другом, — он замолк, и я почувствовала, как его сердце забилось еще чаще. — Вайолет, я сдерживался, не хотел тебе говорить, потому что не хотел, чтобы ты подумала, что мои дружеские чувства к тебе — всего лишь уловка. Но теперь, когда ты позволила себя обнять, я должен признаться, что я хочу тебя.

В предвкушении того, что за этим последует, у меня закружилась голова. Я замерла на месте. Он приподнял мое лицо, и, похоже, не увидел в его выражении того, на что надеялся.

— Прости. Мне не стоило говорить это.

Но я помотала головой и отступила от него на шаг. Когда я начала расстегивать блузку и лиф, обнажая груди, я заметила, как смущение на его лице уступает место благодарности. Он поцеловал мои груди, потом поцеловал меня в губы и глаза. И снова крепко обнял.

— Ты приносишь мне столько счастья, — повторил он.

Мы все глубже продвигались в лес, а потом увидели старое дерево с толстым стволом, которое склонилось к земле, и поспешили к нему. Он осторожно прислонил меня к нему, и поднял мои юбки.

Наша любовь была незамысловатой и вынужденно недолгой — из-за неудобной древесной кровати, которую нам пришлось делить с муравьями. Я не теряла головы от желания, как с Верным. Но меня окрыляла мысль, что наша дружба, такая драгоценная для каждого из нас, успешно преодолела барьер интимных отношений. Мы разделяли одни и те же чувства: были рады избавиться от одиночества, и радость другого наполняла нас счастьем.

По дороге домой мы непрерывно, часто перебивая друг друга, говорили о тех местах, которые хотели бы посетить, об эмоциях, которые испытываем на закате и рассвете: ожидании нового дня и печали при его уходе. Но вернувшись в дом, мы оба почувствовали себя неловко. Приближался вечер, и мне нужно было готовиться к приемам. Я снова становилась куртизанкой, чьи клиенты ждут внимания и удовольствий в постели. Но я сразу же решила, что сегодня ночью клиентов у меня не будет.

— Можешь прийти ко мне в комнату? — спросила я, — Я должна посетить приемы, но я вернусь одна.

Той ночью он изучил мою географию: окружность моих бедер, расстояние между двумя любимыми холмиками, впадины, ямочки, изгибы и глубину, на которую проникли друг в друга наши души. Мы соединялись и отдалялись, соединялись и отдалялись, чтобы посмотреть друг другу в глаза, перед тем как снова погрузиться друг в друга. Я заснула, прижавшись к нему, а он обнял меня, и в первый раз за всю свою жизнь я почувствовала, что меня по-настоящему любят.

Посреди ночи я почувствовала, как меня сотрясает дрожь. Я повернулась к Эдварду. Он плакал.

— Я в ужасе от того, что потеряю тебя, — прошептал он.

— Почему ты так боишься именно сейчас? — я погладила его лоб и поцеловала.

— Я хочу, чтобы мы любили друг друга так сильно, чтобы нам стало больно от глубины чувства.

Его любовь была такой силы, о какой я уже не смела мечтать, считая, что она нигде не существует — может, только в моем духовном близнеце.

Эдвард умолк, затем глубоко вздохнул, выскользнул из постели и начал одеваться.

— Ты уходишь?

— Я готовлюсь к тому, что ты попросишь меня уйти.

Он сел на стул и уронил лицо в ладони. А потом посмотрел на меня и произнес безжизненным голосом:

— Я глубоко испорчен, Вайолет. Моя душа испорчена, а если наши души соединятся, то я поврежу и тебе. Я должен кое-что о себе рассказать. Я никому и никогда об этом не рассказывал, но если я буду скрывать это от тебя и приму твою любовь, то буду чувствовать себя подлецом. Как только ты узнаешь мой секрет, он отравит твою душу. Как я могу это допустить? Я слишком сильно тебя люблю.

Я немедленно возвела все защитные стены, оберегающие мое сердце, и стала ждать. Я хотела верить, что его рассказ окажется не так ужасен, как он себе его представляет.

Он посмотрел мне в глаза:

— Я рассказывал, что моя семья богата. Я был избранником, баловнем судьбы. Родители и дедушки с бабушками давали мне все, что я хотел. Я никогда не отвечал за свои поступки. Они вели себя так, будто я не мог поступить плохо. Я не виню их за то, что я сделал. В двенадцать лет я уже мог думать за себя сам и выбирать между добром и злом.

Это случилось в прекрасный летний день. Родители взяли меня на прогулку в горы, в Место Вдохновения, откуда открывался великолепный вид на водопад Хайнс Фоллс. У моего отца была картина с его изображением. Вообще говоря, у него было много картин с водопадами, и водопад Хайнс Фоллс в их ряду не казался каким-то особенным. Когда мы прибыли на место, то обнаружили, что оно уже занято — какая-то семья устроила там пикник. Я слышал, как отец сквозь зубы пробурчал: «Проклятье!» Они сидели аккурат на том месте, с которого отец хотел наблюдать за водопадом, — на плоском скальном выступе, расположенном на безопасном расстоянии от обрыва: около двенадцати футов. Мужчина и женщина поздоровались с нами. У них был сын примерно моего возраста и дочка, которой было шесть или семь лет. Рядом с девочкой сидела очень похожая на нее большая фарфоровая кукла — такое же голубое платье, вьющиеся светлые волосы.

Я всегда был проказником и любил пугать людей. Я наслаждался их страданиями. В тот день я схватил куклу девочки и подбросил ее в воздух. Девочка вскрикнула — как я и ожидал, — но я вовремя поймал куклу. Никто не пострадал. Девочка успокоилась и подошла ко мне, чтобы забрать куклу, но я снова подбросил ее в воздух. Девочка снова вскрикнула и стала просить меня: «Только не дай ей упасть! Она разобьется!» Девочка начала плакать, и я уже был готов прекратить свои проказы, как тут ее брат вскочил на ноги и закричал на меня: «Отпусти сейчас же ее куклу!» Никто и никогда мне не приказывал. Я ответил: «Что, если я не послушаюсь?» — «Тогда будешь ходить с синяком под глазом и разбитым носом!» — ответил он. Девочка кричала: «Отдай!» Их отец сказал что-то предостерегающим тоном. Вся эта буря эмоций заставила меня продолжать то, что я начал. Их отец и мать поднялись и направились ко мне. Я закричал: «Если кто-нибудь из вас сделает еще хоть шаг, я отпущу куклу и она упадет прямо на этот камень!» Они замерли на месте. Я помню, как от их беспомощного, жалкого вида я почувствовал свою силу. Я продолжал подбрасывать их красивую куклу в воздух. В то же самое время отец занял место, которое уже освободила семья, и смотрел в бинокль на водопад. Мальчик шагнул ко мне — и я, ухватив куклу за руку, размахнулся, чтобы она взлетела еще выше, и подбросил ее. Но внезапно ее рука оторвалась, что меня очень удивило. Я смотрел на странную маленькую ручку в своей ладони, не обращая внимания на куклу в воздухе, и мальчишка побежал на меня, задрав голову и вытянув руки — он хотел поймать куклу.

У меня до сих пор стоит перед глазами эта картина: кукла летит вниз головой, девочка застыла, в ужасе раскрыв рот. Мальчик с яростным героическим лицом кричит ей: «Я поймаю ее!» и бежит с запрокинутой в небо головой. И я вижу, как кукла падает не туда, где я ловил ее в прошлый раз. Похоже, что из-за оторванной руки она полетела правее, к обрыву. Я увидел, как она свалилась за обрыв. Мальчику удалось задержаться на самом краю. Руки у него были согнуты, и он яростно махал ими, будто курица крыльями. Я отчаянно хотел, чтобы он упал на спину и оказался в безопасности. Но вместо этого он качнулся вперед и застонал — ужасный звук исходил у него из самого нутра, а потом пропал, и на его месте не осталось ничего, кроме чистого синего неба. Из меня вышибло весь дух. Я говорил себе, что этого не может быть.

Я слышал, как его отец резко крикнул: «Том!» — будто приказывал мальчику вернуться. Его мать тоже позвала: «Том?» — будто спрашивала, не ушибся ли он. «Томми!» — кричала девочка. «Томми! Томми!» — я столько раз слышал его имя. Его мать с отцом подошли к краю уступа. Я не знаю, падал ли он еще и видели ли они его падение. Они продолжали звать его все громче и громче. Меня трясло. Я надеялся, что прямо под первым уступом есть второй, что мальчик все еще жив. Я медленно пошел к краю. Но отец схватил меня за руку и потащил за собой. Мать сразу присоединилась к нам. «Стойте! — закричал мужчина. — Сейчас же остановитесь! Вам это с рук не сойдет!» Мой отец даже не оглянулся. Он крикнул мужчине: «Мальчик не сделал ничего плохого!» Он потащил меня вперед, чтобы я шел быстрее. Мать сказала: «Это был несчастный случай». Отец добавил: «Что за дурак будет бежать к обрыву и не смотреть себе под ноги?» А потом я услышал вой женщины: «Мой мальчик, мой мальчик! Его нет! Он умер!» И я узнал то, что хотел. Отцу не пришлось больше понукать меня идти быстрее — я побежал со всех ног.

Дома они ничего не сказали о том, что произошло. Все шло как обычно. Но я видел, что они всё еще об этом думают. Я пошел в свою комнату, и меня вырвало. Я был в ужасе, потому что не мог выбросить из головы картину, как мальчик опрокидывается вперед с обрыва. Я продолжал слышать крики девочки: «Томми! Томми!» — будто он был и жив, и мертв в одно и то же время. Он умер. А я остался в живых, но со злом в душе. Два дня спустя я заметил, как отец вырывает из газеты страницу, комкает ее и кидает в камин. Он зажег огонь и даже не посмотрел, как она горит. Отец вышел из комнаты, будто хотел уйти и от семьи, и от того, что я сделал. Мне пришло в голову, что отец стоял на выгодной точке обзора, где он прекрасно видел, как падал мальчик. Как он мог так равнодушно относиться к тому, что увидел? Но он не сказал ни слова. Я тоже ничего не сказал. Я ненавидел себя за то, что не могу произнести ни слова. Отец спас меня от позора, а я был таким трусом, что позволил ему это сделать. Я никогда никому не признался в этом поступке.

Я жил с этой тайной тринадцать лет, и куда бы я ни пытался сбежать, память о том, что случилось, все еще со мной. Будто этот мальчик стал моим постоянным спутником. Я представляю, как он тихо смотрит на меня и ждет, что я признаюсь в том, что убил его. В мыслях я много раз говорил ему, что это моя вина, что я был жесток к нему. Но он не прощает меня. Он хочет, чтобы я рассказал об этом всем, и мне нужно это сделать, но я не могу. Каждый день все вокруг напоминает мне о том случае — чистое синее небо, маленькая девочка, газета на столе, картины с водопадами, — и я думаю, что это не был несчастный случай. Мне было суждено стать жестоким. Мальчик умер из-за меня, и я никогда никому в этом не признавался.

Его глаза казались тусклыми, безжизненными. К тому времени, когда он закончил, я стояла в другом конце комнаты.

У меня перед глазами тоже застыл этот мальчик. Я стала маленькой девочкой, которая видит, как ее кукла и брат исчезают за краем обрыва. От его признания мне стало плохо. Я позволила себе ему довериться — а он отравил мой разум ядом.

— Вынеси мне приговор, — сказал Эдвард.

— Не взваливай на меня эту ношу, — ответила я. Мне неожиданно стало холодно, меня трясло. — Та девочка — твой судья. Найди ее.

— Я пытался. Я искал заметку в газетах. Спрашивал тех, кто живет в той же местности.

Эдвард надел пальто и собрал вещи. Больше я его не увижу. Он оставляет меня со своим признанием. Он доверил мне свой секрет — но лучше бы он ничего не рассказывал. Он хотел только поиздеваться над девочкой, но смерть мальчика все же лежала на его совести. Его намерения были достаточно злобными — эгоистические желания, пренебрежение другими людьми. Моя мать хотела поехать в Сан-Франциско, чтобы увидеться с сыном. Возможно, она вовсе не собиралась меня бросать. Или, может, собиралась. Но итог один, и она должна нести на себе груз вины за свой поступок. Ни ее отговорки, ни чужой обман не уменьшают степень ее вины. Только посмотрите, в каких условиях я оказалась! И я не могла вернуться в прошлое и забыть все ужасы, как и та девочка с куклой. Я всегда буду чувствовать, что меня предали. Эдвард всегда будет испытывать вину, но так и должно быть. Мы оба это понимали: он — как преступник, я — как жертва. Мы оба страдали от пустоты в наших душах, и только мы, двое со схожей травмой, могли понять друг друга и страдать вместе.

Он спросил, может ли уйти. Я покачала головой.

— Ох, Эдвард, — сказала я. — И что дальше?

Я позволила ему обнять меня. Я чувствовала, как его грудь вздымается и дрожит. Он жаждал такой огромной любви, чтобы нам стало больно от ее полноты. Но я поняла, что мне будет мало даже этого.

@@

В течение нескольких последующих дней мы с Эдвардом говорили о своих ранах.

— У меня бывают вспышки ярости, — рассказывала я ему. — И когда они меня захватывают, я не могу ни о чем думать, и все мое тело будто наливается ядом. Почему любовь угасает так быстро, а ненависть длится без конца?

— Способна ли ты ненавидеть без такой сильной боли? — спросил он. — Неужели тебе не может стать легче? Может ли моя любовь заполнить твой разум другими мыслями, чтобы в нем не осталось места для ярости?

Эдвард спросил меня, готова ли я оставить цветочный мир и жить с ним. Он произнес именно то, чего я так долго желала. Но я не была готова обменять одну жизнь без уверенности в будущем на другую. Он однажды уже был неосторожен с жизнями и сердцами других людей. Я боялась довериться ему, и в то же время моя потребность в нем лишала меня сил. Мне требовалась честность, но я очень боялась услышать его очередное признание. Я хотела полностью ему доверять, но не могла избавиться от сомнений. Вместо того чтобы нырнуть в любовь с головой, я сдерживалась, неспособная отпустить свои страхи.

Проходили недели, и я медленно сдавалась своей страсти, разрешая себе любить. Он вываливал на меня признания во всех своих грехах, доказывая, что не будет ничего от меня скрывать. После своего подлого поступка он замкнулся в себе, в голове у него бушевали бури, как и у меня, но у него они состояли из такой яростной вины, что он думал, что сойдет с ума. Он никому о них не рассказывал. Когда родители наняли репетиторов, чтобы те писали за него эссе, он им позволил это сделать. Когда он встретил Минерву, он просто трахал ее в поле, ничего к ней не чувствуя. А после того как ушел от жены, стал посещать проституток. Он напивался. Мастурбировал. Последнее откровение вызвало у меня смех. Я рассказывала ему о своем одиночестве в детстве и об ужасном страхе перед тем, что я могу оказаться наполовину китаянкой. Я рассказала, что мой отец пробуждал в матери такие эмоции, которых я никогда у нее не видела, и как я была шокирована, узнав, что у нее есть сын и что он ей намного дороже меня. Я говорила о том, насколько мать была бессердечной, что она отдала меня в руки своего любовника, которому никогда не доверяла, и что он оказался зверем, способным сожрать собственную мать. Я кратко описала ему те дни, когда верила, что мать вернется, как я металась между ненавистью и надеждой, а потом сдалась — и у меня осталась только ненависть.

Эдвард успокаивал меня. Он хотел понять мою грусть и ярость. Но как человек может по-настоящему понять чужое страдание, если только сам не испытал такой же боли? Он не мог вернуться в прошлое и вылечить мою детскую душу, мое невинное сердце, страдающее долгими днями и ночами от неизвестности. Как он мог по- настоящему понять, что значит, когда любовь покидает тебя, словно стая перелетных птиц, оставляя только ужас от сознания, что тебя никогда не любили и не полюбят? Он разделял со мной лишь мою грусть, лишь следствие всего, что я испытала. И этого мне было бы достаточно — если бы я не услышала его откровение. Теперь у меня всегда будут сомнения, я не смогу ему довериться полностью. Наша любовь не будет расти от слияния душ. Она станет лишь утешением, дружбой, способной осторожно залечивать наши раны.

@@

Я продолжала посещать приемы и очаровывать мужчин, которые могли бы стать покровителями. Я была хорошей актрисой, мечущейся между любовью и необходимостью. Верный время от времени приходил ко мне и пытался «вспомнить лучшие дни», как он это называл.

— Мне стоит пожалеть о том, что я представил тебя американцу?

Наступила влажная июньская жара, от которой я стала тяжелой и апатичной. Я вытащила из гардероба легкие платья. Одно из них было уже слишком старым, чтобы надевать его на приемы, но вполне подходило для ленивых послеполуденных часов. Я скользнула в него. Как странно: у меня не получалось застегнуть корсаж. Неужели я так располнела? Возможно, я просто съела слишком много маринованных овощей. Я посмотрела на груди: соски казались больше, чем обычно. Вслед за последней мыслью в голову пришло неожиданное осознание. Я начала припоминать, когда у меня были последние месячные: семь недель назад, перед большим банкетом. Или восемь? А еще я недавно жаловалась повару, что он подал нам испорченную еду, от которой меня мутило.

Я беременна! Волшебная Горлянка всегда говорила о беременности так, будто это была венерическая болезнь, которую можно подхватить от мужчины. Но это был ребенок Эдварда, мой ребенок. Я смогу подарить нашему малышу всю свою любовь, доверие и полную преданность. В ту же секунду как я об этом подумала, я поняла, что у меня будет дочь. Я видела ее будто наяву, видела, как она в первый раз открывает глаза… Они будут зеленого оттенка: что-то среднее между моими зелеными глазами и светло-карими Эдварда. Я представила ее в четыре года, как мы вместе идем по парку, рассматривая птиц и цветы, как она спрашивает у меня их названия. А потом ей исполнится шесть лет, и она будет громко вслух читать книгу, а я — внимательно слушать. В двенадцать она начнет изучать историю и риторику, а не искусство соблазнения мужчин. Я представила ее в двадцать лет — в моем возрасте, — когда мужчина пытается завоевать ее благосклонность. И не для того, чтобы затащить в постель в ее будуаре, а для того чтобы сделать предложение. Но, возможно, она и не выйдет замуж в двадцать. Или вообще не выйдет. Она может управлять бизнесом семьи Айвори. Она станет единственной наследницей Эдварда. У этой девочки будет бесчисленное множество возможностей. Она проживет жизнь, которую я должна была прожить.

Когда я сообщила Волшебной Горлянке, что беременна, она вскрикнула и подбежала ко мне, чтобы посмотреть на живот.

— Эй-я! Ты что, забыла засовывать внутрь те маленькие травяные подушечки? А настой пила? Ты что, это специально сделала?! Ты знаешь, на какие беды ты нас обрекла? Сколько недель? Говори правду. Если меньше шести — то можно вложить внутрь травы и…

— Я хочу этого ребенка.

— Что?! Ты хочешь выглядеть так, будто у тебя в животе растет арбуз, а вместо грудей — две дыни? Ты будешь такой большой, что даже мужчина с гигантским, как у жеребца, членом не сможет достать до твоих драгоценных ворот. Ребенок! Какому мужчине захочется скакать на кормилице с огромными влажными сиськами, которые разбрызгивают молоко? Ты потеряешь покровителей, заработок, место в доме, тебя вышвырнут на улицу, и вскоре ты станешь шлюхой…

— …лежащей в грязной хибаре и раздвигающей ноги для кобелей и рикш. Я помню, повторять не нужно.

— Хорошо. Настало время прийти в себя. Я позову женщину, которая много раз решала такую проблему у большого числа безответственных девчонок. И не слушай деревенских горничных, которые будут советовать тебе отвар из головастиков. Это рецепт для того, чтобы родились близнецы.

— Это ребенок Эдварда. Я хочу его сохранить.

— Ах! Эдварда! И что это меняет? Ты знаешь его всего четыре месяца и уже хочешь испортить фигуру и бросить спокойную жизнь ради избалованного американца, который сам оставил жену? Сколько раз ты убеждалась, что верность мужчины не длится больше нескольких сезонов? Посмотри хотя бы на Верного. Он утверждал, что жить без тебя не может. Он говорил, что ты знаешь его лучше, чем он сам себя знает. Он был твоим покровителем четыре сезона, потом приходил на ночь или две, потом взял еще сезон, потом снова приходил на одну-две ночи, а сейчас от него слышно только «Как дела?» и «Увидимся». Ты любила его, Вайолет. Тебе понадобилось столько времени, чтобы залечить свои раны. А теперь ты любишь Эдварда, который изменяет своей жене!

Я уже пожалела о том, что поделилась с ней этим эпизодом из откровений Эдварда. Я рассказала об этом только затем, чтобы Волшебная Горлянка не считала его подходящим кандидатом в мужья.

— Насколько верен тебе будет Эдвард через год? Или через пять лет, когда у тебя не останется ни привлекательной внешности, ни покровителей? И с чего ты решила, что это его ребенок? А что, если у тебя из чрева вылезет черноволосый младенчик и закричит «Уа-уа!» по-китайски? Твой Эдвард настолько глуп, что считает себя единственным, кто извергает в тебя свое семя?

— Никто другой не может быть отцом, — сказала я.

— Чепуха! В прошлом месяце ты все еще встречалась с Успешным Ляном. С ним тебе наверняка тоже было лень использовать травяные подушечки. Или вы просто читали друг другу стихи и любовались Луной?

— Мы занимались другими вещами. Он не может быть отцом.

— А кто будет ухаживать за твоим бастардом-янки? Не думай, что я по твоему первому зову стану нянькой.

— Я найму для него няню. И буду жить с Эдвардом. Он меня уже очень давно об этом просил.

— Ты уже рассказала ему?

— Скажу сегодня вечером.

Волшебная Горлянка медленно обошла комнату, бурча себе под нос:

— Эй-я! Малышка Вайолет, почему я одна должна волноваться? Конечно, он хочет, чтобы ты жила с ним. Зачем платить, если можно иметь тебя бесплатно? Ты не можешь доверять мужскому постоянству. Положиться на одного мужчину — то же самое, что накликать беду. Жизнь Эдварда похожа на жизнь водоросли, плывущей по течению. У него нет четкого плана. Он скоро может уплыть в Америку. Вайолет, если ты покинешь этот дом, ты не сможешь вернуться, когда осознаешь свою ошибку. Тебе уже двадцать. В этом возрасте каждый последующий год пролетает быстрее, чем предыдущий. Мужчины, которые будут всё еще хотеть тебя, когда ты станешь старше, как правило, более жестокие и скупые.

Заглянула служанка и сообщила, что ванна готова. Я прошла за ширму и погрузилась в воду. Я сама, а не Волшебная Горлянка, решу, что мне делать со своей жизнью. И я уже решила, что сохраню ребенка. Но как только я себе это сказала, на меня нахлынул страх. Беспокойство Волшебной Горлянки стало мне понятно. Эдвард говорил, что любит меня. Но она права: мы знакомы всего четыре месяца. Когда-то он был жестоким и легкомысленным юношей. Возможно, он был таким по натуре и она еще проявится позже. Возможно, у него есть секреты, которые он мне еще не открыл. И он не знал многого обо мне — число мужчин, прошедших через мою постель, и все, что я с ними делала. Однажды могло случиться так, что при любовных утехах он спросит: «Эй, а где ты этому научилась? Кто еще наслаждался твоими талантами? И что ты еще умеешь?» Если я расскажу ему правду, она может вызвать у него шок и отвращение. Это может так его потрясти, что в нем снова проснется его жестокая натура. Или он может обратиться к религии. Многие американцы обращаются к Богу, когда страдают от сердечной боли и тяжелых испытаний. Или он сломается и, как блудный сын, вернется к семье. Они могут заманить его назад деньгами, он помирится с женой, и на этот раз она действительно может родить ему ребенка. Он окажется в своем кругу: взрослый мужчина в подобающем обществе. И с ними он может быть счастливее, чем сейчас со мной.

Я постаралась выкинуть из головы все эти ужасные мысли. И передо мной возникла другая картина будущего: корабль, который отвезет меня через море туда, куда я должна была попасть еще шесть лет назад. Эдвард может достать для меня визу. Фэруэтер солгал: мое свидетельство о рождении, скорее всего, так и лежит в консульстве. Если мы поторопимся, ребенок может даже родиться в Америке, а там никому не известно, чем я занималась в прошлом, — кроме моей матери. Но она не узнает, что я приехала. Пусть и дальше думает, что я погибла в Шанхае. Но где я буду жить в Америке? Его семья меня не примет.

В памяти всплыло самодовольное лицо Волшебной Горлянки: «Сама видишь, ты не принадлежишь его миру. И никогда не будешь принадлежать». Она тоже не сможет в него вписаться. Что, если она, не подумав, начнет хвалиться тем, как хорошо обучила меня искусству куртизанки? Я навсегда упаду в глазах общества. Эдвард поначалу будет меня защищать, но надолго ли хватит его стойкости? Брать с собой Волшебную Горлянку опасно. В любом случае ни одна самая большая взятка не позволит нам оформить ей документы на въезд в Америку. И даже если я добуду для нее визу, она никогда не покинет Шанхай и не согласится жить среди чужеземцев. Она каждый раз возмущалась, когда Эдвард разговаривал со мной по-английски. Значит, решено. Она останется в Шанхае, а я дам ей денег, чтобы она смогла открыть свое дело. Возможно, она снимет несколько комнат в небольшом доме и воспитает другую, более благодарную девственницу-куртизанку. Я постараюсь убедиться, что у Волшебной Горлянки будет все необходимое. Я уверена, что Эдвард тоже посодействует тому, чтобы мой план осуществился. Я успокоила свою совесть и теперь могла спокойно представить свою жизнь без присмотра Волшебной Горлянки: без ее критики, непрошеных советов и бесконечной ругани за то, что я им не следую. Мне не придется видеть торжествующее выражение на ее лице, когда я встречу опасности, о которых она предупреждала. Как ни ужасно было в этом признаться, но без нее мне станет намного легче.

И будто прочитав мои мысли, Волшебная Горлянка заметила:

— Я знаю, тебе никогда не нравилось слушать то, что я тебе говорю, — у нее был усталый, грустный голос. — Ты думаешь, что ребенок, который растет в твоем чреве, заполнит в твоем сердце пустоту, которую оставила мать. Но выслушай меня, Вайолет. Ты передашь дочери свою несчастную судьбу, и вы обе будете страдать от той же самой пустоты. Я знаю, тебе не хочется это слышать. Но я всего лишь честна с тобой — кто еще будет говорить тебе только правду?

Я не ответила.

— Если ты решишь оставить ребенка и жить с Эдвардом, я не скажу больше ни слова. Я не буду радоваться за тебя, но я всегда буду рядом, чтобы помочь, когда ты поймешь, что попала в беду, — если до этого я не погибну, выброшенная на улицу.

@@

На следующее утро я призналась Эдварду, что беременна.

— Это не твоя забота, — сказала я, — и тебе тут нечего решать, потому что я уже все решила.

— И что ты решила?

— Я сохраню ребенка и буду сама его растить.

Я увидела, как выражение тревоги на его лице сменяется ликованием:

— Вайолет, ты не представляешь, каким счастливым ты меня сделала! Если бы я мог допрыгнуть до луны, чтобы тебе это показать, я бы так и сделал!

Он обнял меня и продолжил, баюкая:

— Прекрасное, невинное дитя, плод нашей любви. Она — часть нас, лучшая часть — это значит, что в ней больше тебя, чем меня. Но я заявлю свои права на все, на что смогу: на пальчик, на улыбку…

Он сказал «она».

— Откуда ты знаешь, что это девочка?

Эдвард замолк, сам удивившись тому, что сказал.

— Я просто сразу представил ее похожей на тебя… Должно быть, потому что сегодня я думал о том, как было бы прекрасно начать наши жизни заново. Я хотел бы знать всю твою жизнь и чтобы ты знала мою.

Кем мог бы стать Эдвард, если бы в детстве не был таким жестоким мальчишкой? Он бы не встретил меня в Китае. Он остался бы с семьей, женился бы на любимой женщине, у них родился бы ребенок, и он никогда бы их не оставил. И ему не понадобилась бы другая женщина. Он никогда не пришел бы в «Дом Красного Цветка» и не высыпал бы на столик двадцать серебряных долларов. И я никогда бы его не встретила. Но мы встретились. Это наши судьбы и наши души, несовершенные и израненные, свели нас вместе.

Эдвард взял мои ладони в свои и поцеловал их.

— Вайолет, я знаю, что ты не собиралась забеременеть. Я глубоко благодарен тебе за то, что ты решила сохранить ребенка. Мы начнем все заново, забудем про старую грусть. Она станет нашим будущим. И если мы отдадим нашей девочке всю нашу любовь, то, возможно, когда-нибудь мы сможем полюбить так и друг друга. Сможем ли мы жить все вместе? Сможешь ли ты на это решиться? Я знаю, что ничем не смогу доказать тебе, что ты можешь полностью мне доверять. Но если ты дашь мне шанс, я каждый день буду тебе это доказывать.

На следующий день Эдвард вернулся с хорошими новостями. Он рассказал своему хозяину, мистеру Шину, что скоро переедет.

— Я сказал, что мы решили пожениться. Это не ложь. Я чувствую, что в нашем союзе больше правды, чем во всех годах моего брака с законной женой. Никто в Шанхае не знает, что я уже был женат. И я планирую жестче настоять на разводе. Но пока именно ты — моя миссис Айвори, и у нас будет чудесное место, чтобы растить ребенка. Мистер Шин был настолько любезен, что предложил нам жить в его доме, и не в гостевом домике, а в самом особняке. Я всего лишь хотел спросить у него совета, где можно взять в аренду подходящий дом. Но он решительно стал убеждать меня, что мы должны жить в его доме. Он сказал, что скоро уезжает в Гонконг и не собирается возвращаться в Шанхай по меньшей мере два года. Если он захочет и дальше жить в своем доме после возвращения, он просто переедет в гостевой домик, который ему и так больше нравится. Основной особняк, как он сказал, слишком велик для одного мужчины, который все равно проводит в Шанхае лишь несколько недель в году.

Мне стало неуютно. Настолько щедрым предложениям опасно доверять. Мистер Шин мог оказаться гангстером, который позже взыщет с Эдварда долг.

— Мистер Шин знает, на ком ты женишься? Ему известно, что я — куртизанка?

— Я с самого начала рассказал ему о тебе, после нашей первой неудачной встречи. Я рассказал, что у тебя евразийские корни, но тебя можно принять за итальянскую графиню. Мистер Шин нашел любопытным, что я влюбился в куртизанку. Он сказал, что в это нетрудно поверить, потому что обычно куртизанки гораздо интереснее большинства женщин, которые ведут скромную уединенную жизнь и делают только то, что разрешает им общество. Он очень много спрашивал о тебе, но все вопросы были достойными. Твое имя, возраст — обычные сведения. И похоже, он слышал о твоей матери. Он признал, что она была очень известной, но сказал, что понятия не имел о том, что стало с ее дочерью.

Эдвард встал на одно колено.

— У нас нет пока порога, через который я мог бы тебя перенести, но я хочу, чтобы ты оказала мне честь, — он вытащил из кармана кольцо с крупным овальным бриллиантом в россыпи более мелких камней. — Вайолет… — начал он, потом голос его дрогнул и на глазах появились слезы.

Мне стало стыдно, что я могла в нем сомневаться. Я и представления не имела о такой огромной любви. Под влиянием Волшебной Горлянки я привыкла не доверять словам мужчин, которые трогают мое сердце.

И в это время в комнату вошла Волшебная Горлянка.

— Что здесь происходит?

— Эдвард просит меня жить вместе с ним, — ответила я. — И он подарил мне кольцо, — я подняла его, чтобы показать. Размер бриллианта говорил о его значении.

Лицо ее посуровело.

— Я так рада, что ты доказала мне, что я неправа, — с этими словами она вышла из комнаты.

Через полчаса Волшебная Горлянка вернулась с красными и опухшими глазами, губы ее были плотно сжаты. Я никогда не видела, чтобы она проявляла настолько сильные эмоции, и я знала, что она бы сдержала их, если бы смогла. Она выложила на кровать все драгоценности, которые хранила для меня. Затем вывалила на диван все подарки, которые я подарила ей за эти годы: блузу, шляпку, туфли, ожерелье, браслет, зеркало, саквояж с платьем матери и две картины.

— Посмотри, всё ли здесь. Я не хочу, чтобы потом ты обвиняла меня, что я что-то украла.

— Хватит нести чушь! — возмутилась я.

— Совсем скоро ты перестанешь слышать мою чушь.

— Что происходит? — спросил Эдвард. — Почему она так злится? Я думал, она обрадуется.

Я ответила по-английски:

— Она обвиняет меня в том, что я ее бросаю.

— Ну тогда ее легко успокоить: дом достаточно велик, и если она захочет, сможет взять себе целое крыло.

Я застыла в изумлении. У меня не было времени рассказать Эдварду, что я решила насчет Волшебной Горлянки. А теперь она стояла прямо перед нами. Она поймет, что я говорю, и увидит удивление Эдварда, когда я отвергну его предложение. С другой стороны, я должна перевести ей то, что предложил Эдвард. Однажды она сказала, что никогда не будет жить рядом с иностранцем.

— У него есть пустые комнаты? — спросила Волшебная Горлянка. — А у тебя пустое сердце! Он предложил, чтобы я жила с вами. Но я заметила подлость на твоем лице, пока ты размышляла, как бы от меня избавиться. Не волнуйся! Я не буду жить вместе с двумя иностранцами, даже если они будут умолять меня на коленях.

Если я не стану ее умолять, все будет решено. И это будет ее решение, мне не придется винить себя за него. Эдвард предложил — я перевела. Но на меня накатило ужасное чувство: если я не попрошу, это будет равносильно тому, что я убью ее. Я должна по меньшей мере отблагодарить ее. Но мой долг перед ней гораздо больше простой благодарности.

Я наконец-то осознала, что она всегда была рядом. Она была гораздо больше, чем обычная компаньонка, больше, чем подруга и даже сестра. Она была для меня матерью. Она беспокоилась обо мне, пыталась защитить от беды, хотела для меня лучшего. Каждого, кто входил в мою жизнь, она оценивала с точки зрения моего будущего. И я стала для нее смыслом существования, ее жизненной целью. Со мной всегда была ее любовь. И осознание этого тронуло меня до слез.

— Ну как ты можешь уйти из моей жизни? — спросила я. — Если ты не останешься со мной, я пропаду. Никто не заботился обо мне так, как ты. Никто не знает меня лучше тебя, не знает моего прошлого, не знает, что значит для меня новая жизнь. Я должна была уже давно сказать тебе об этом.

Я расплакалась.

Она все так же стояла, плотно сжав губы, но подбородок у нее начал подрагивать.

— Ты единственная оставалась мне верна, только тебе я могу доверять.

По ее щекам потекли слезы.

— Вот теперь ты поняла: я всегда была единственной.

— Мы любим друг друга, — сказала я и усмехнулась. — Несмотря на все неприятности, что я тебе доставила, ты осталась со мной. Так что, выходит, ты любишь меня, как мать.

— Ай! Мать?! Я слишком молода, чтобы быть твоей матерью! — она плакала и смеялась одновременно. По ее активным возражениям я видела, что ей очень хотелось, чтобы я именно это осознала и сказала ей. — Я всего на двенадцать лет старше! Как я могу быть твоей матерью? Возможно, тебе стоило сказать, что я будто твоя старшая сестра.

Каждый раз, когда она привирала насчет своего возраста, она делала себя все младше и младше.

— Но мне ты была как мать, — настаивала я.

— Не может быть! Нет-нет, я слишком молода.

Мне пришлось повторить это в третий и последний раз, и она в конце концов поверила и перестала сомневаться, что я говорю искренне.

— Никто не смог бы любить меня сильнее матери.

— Даже Эдвард?

— Никто. Только мать, только ты.

@@

Нам с Волшебной Горлянкой пришлось наскоро решить, что из имущества оставить в доме, а что взять с собой. Мы продали мебель, включая все то, что Верный подарил мне в тот день, когда лишил меня девственности. Волшебная Горлянка оставила себе несколько безделушек. Наши любимые костюмы можно было носить только в цветочных домах. Мне пришлось распределить их на более и менее ценные. Сначала выбирать было легко. Я отложила в сторону одежду с пятнами и прорехами и отдала их служанкам для чистки и починки. Затем Волшебная Горлянка отнесла их в ломбард, но там за них предложили до смешного мало. У нас не было времени ходить в ломбард каждый день и торговаться, поэтому мы просто отдали вещи тем служанкам, которые их штопали. Я думала, что они до слез растрогаются от такого подарка, но они приняли одежду с выражением разочарования на лицах. Я заверила их, что им также полагаются щедрые чаевые, после чего они стали восхищаться одеждой и восхваляли меня как самую щедрую из тех куртизанок, кто ушел из цветочного дома второй женой в семью богача.

Отличный зимний костюм, аккуратно пошитый, из хорошего шелка, с расклешенными рукавами, напоминающими лилию, я отдала Сиянию. Другой комплект одежды достался Спокойствию. Это был костюм для прогулок в открытом экипаже, эффектный, с высоким меховым воротником, и он был бы изумителен, если бы не цвет — странный красно-фиолетовый оттенок, который совсем не подходил к цвету моего лица. Подразумевалось, что это цвет бычьей крови, но он мне больше напоминал истекающую кровью свинью. Всякий раз, как я его надевала, меня постигала неудача: то клиенты оставят без денег, то в очередной раз обидит Верный. Но этот костюм прекрасно оттенял бледную кожу Спокойствия, поэтому я решила, что он принесет ей удачу. Она сильно расчувствовалась, когда я отдала ей его, и сказала, что я очень хорошая. Я была уверена, что она говорила искренне.

Я подарила мадам меховую накидку, а Красному Цветку — длинное пальто для оперы. Я уже уладила все финансовые вопросы с мадам, включая первоначальную плату, которую она за меня отдала, проценты от заработка и другие расходы, о которых я даже не знала, включая процент за «охрану» Зеленой банде и особые налоги, которые взимала с нас администрация Международного сеттльмента. Мои сбережения сократились на четверть. Я продала портному несколько костюмов, которые были в таком состоянии, что могли сойти за новые. Мы сошлись на том, что поделим пополам прибыль, которую он получит от их продажи. Но зная, что он надует меня по меньшей мере на четверть моей доли, заодно я договорилась с ним, что он снизит цену, когда я к нему вернусь, чтобы пошить одежду в европейском стиле. Тогда я непременно напомню ему, как мало денег отдал он мне за проданные платья, и портной сделает еще большую скидку.

Но было одно платье, с которым я не могла расстаться, — оно приносило мне удачу. В нем я привлекла немало клиентов и двух покровителей, включая второй контракт с Верным. У этого наряда из зеленого муарового шелка верхняя часть была китайской, с застежками-жемчужинами, а планки воротника и края рукавов были обшиты золочеными шелковыми нитями. Прямой китайский ворот чуть распахивался, обнажая край подкладки из европейского кружева. Корсаж платья был тугим и плотным. Ниже талии оно расширялось в юбку по западной моде: с широкими плиссированными складками. Фальшивый подол доходил до колен, а ниже спускались три слоя украшенного фестонами шелка темно-изумрудного оттенка. Платье было похоже на поднятый перед представлением театральный занавес.

Оно стало моим самым большим достижением в местной моде, я создала его сама, без помощи Волшебной Горлянки, и оно было таким успешным, что вызвало переполох среди цветочных домов. К концу следующей недели после моего первого выхода в этом платье часть куртизанок уже скопировали отдельные его детали: кружева, фальшивый подол, фестоны и неровную форму воротника. Но, как я и думала, они не смогли повторить дорогие застежки из жемчуга или искусное золотое шитье, которое требовало нескольких недель кропотливой работы. В результате платья других куртизанок были похожи на дешевые подделки, чем они, собственно, и являлись.

В этом костюме я не только чувствовала, что привлекаю удачу, но также ощущала спокойствие и уверенность, свойственные моей настоящей натуре. Мне было страшно оставлять платье кому-то другому. Но если оставить его себе — оно могло притянуть ко мне старую жизнь вне зависимости от моего желания. Глубоко внутри меня затаился страх: мне казалось, что я вернусь, для этого найдется тысяча поводов. Поразмыслив, я решила забрать платье с собой и слегка его переделать, чтобы оно больше не напоминало наряд куртизанки.

Я долго колебалась, какое же платье надеть для отъезда из цветочного дома. Одно было ясно: оно должно быть в западном стиле. Китайцы относились к иностранцам с уважением или по крайней мере со страхом. Но платье не должно быть слишком шикарным, чтобы не казалось, что я пытаюсь компенсировать им мое недавнее положение. В конце концов я выбрала синий прогулочный костюм.

В дверях возникла Волшебная Горлянка — и я чуть не рассмеялась. Она надела унылое коричневое платье в европейском стиле, с блузоном, скрывшим ее грудь и бедра. Она сказала, что платье, конечно, отвратительное, но подходящее для ее новой жизни. Хотя Волшебная Горлянка шесть лет назад перестала быть куртизанкой, она все равно старательно подчеркивала достоинства своей фигуры и идеальную кожу, сохранила она и грациозную походку, двигаясь плавно, слегка покачивая бедрами. Она и меня учила этой походке, восхваляя ее утонченность и соблазнительность, которые мне никак не давались. Я видела, как смотрели на нее мужчины, когда она соблазняла их провокационными движениями бывшей куртизанки, которую в ином случае они бы в ней просто не заметили.

— Я слишком стара для красивой одежды. Мне уже тридцать пять.

Теперь она добавила себе возраста, хотя, по моим прикидкам, она была еще старше: ей должно быть уже около сорока пяти. С годами она старела все быстрее. И только теперь я оценила ее способность настолько продлить свою карьеру.

Волшебная Горлянка поставила на диван саквояж. Внутри лежали мешочки с нашими драгоценностями — ее и моими. Она отложила то, что, по ее мнению, мне следовало продать: безвкусные и не слишком дорогие вещи. Подняв кольцо, которое мне когда-то подарил Верный Фан, она внимательно посмотрела на меня. Мы обе понимали, что если я оставлю его, это будет означать, я все еще люблю Фана. И это будет нечестно по отношению к Эдварду.

— Продай его, — сказала я.

В саквояже хранились и другие ценности, которые она посчитала слишком дорогими для чемоданов: миниатюрная статуэтка из нефрита, пара фарфоровых собачек и небольшие каминные часы. Я увидела, как она добавила к ним два свитка, завернутых в ткань. Но потом я поняла — это не свитки, а те чертовы картины, которые принадлежали матери. Их написал Лу Шин.

— Я думала, ты их выбросила, — удивилась я.

— Я же сказала тебе тогда, что возьму их себе. Мне нравится, как они нарисованы, и мне неважно, кто их автор.

— Просто постарайся повесить их там, где я не буду их видеть.

Волшебная Горлянка нахмурилась:

— У тебя два сердца: одно доброе, другое — злое. Теперь у тебя есть Эдвард, ты начинаешь новую жизнь, так что можешь смягчить свое сердце, успокоить его. Тебе не обязательно становиться такой, как я.

@@

За нами приехала машина, чтобы перевезти нас в новый дом. Эдвард отправился раньше нас: он хотел убедиться, что все в порядке. Сердце у меня билось так быстро, что мне хотелось побежать, чтобы успеть за его ритмом. Наконец-то я оставляю жизнь куртизанки! Но я повсюду видела знаки, что это было ошибкой: смеющаяся птица, прореха на подоле юбки, внезапно налетевший ветер. Как бы я ни старалась избежать неудач, они все равно настигали меня. И неважно, обращала ли я внимание на знаки беды, — результат был одинаков.

Мы заехали во двор через ворота. Дом был высоким, словно «Тайный нефритовый путь», но из-за каменных стен казался похожим на крепость.

Эдвард подбежал к машине и распахнул дверь. Сначала он помог выйти Волшебной Горлянке.

— Как ты думаешь, сможешь ли ты здесь быть счастливой? — спросил он с озорной мальчишеской улыбкой.

Я посмотрела на большой дом и на маленький гостевой домик напротив него. Слева виднелись сады и еще несколько небольших строений в похожем стиле. Выглядело все так, будто бывшие каменные крылья большого дома отломились и отделились от него. Дорожка, ведущая к дому, была обсажена небольшими кустами роз. Под ними росли желто-фиолетовые цветы — фиалки. Я нечасто встречала их и решила, что это хороший знак и что пора перестать все необычное считать признаком грядущей беды.

— Мистер Шин у себя? Мы должны немедленно поблагодарить его.

— Он уже уехал, — ответил Эдвард. — Мы можем послать ему письмо. Как только ты войдешь в дом, сама увидишь, чем мы ему обязаны.

Мы прошли через высокие, в два раза выше человеческого роста, двойные двери и оказались в прохладном вестибюле. К нам тихо скользнул слуга, ловкими движениями помог снять наши длинные пальто и унес их. Волшебная Горлянка не позволила ему взять свой небольшой саквояж с ценностями. Меня тут же до костей пробрал озноб, и я уже хотела позвать слугу, чтобы он вернул мне пальто, но Эдвард провел меня через другую дверь в большой и хорошо отапливаемый квадратный зал. Напротив входа находился камин, а над ним — огромное зеркало. Такие порой можно обнаружить в лобби отелей. Я подошла к нему и увидела в нем свое лицо. Неужели я так и выглядела — робкой и растерянной? Я собрала всю свою уверенность популярной красавицы. Но мне не удавалось отогнать чувство, что я не принадлежу этому дому и никогда не буду принадлежать. Мебели было немного, но она выглядела дорогой и была подобрана с отличным вкусом. Здесь не было ни ваз-плевательниц, ни бархатных, ниспадающих до пола портьер. В зале резко пахло чем-то незнакомым, воздух казался более разреженным. Волшебная Горлянка обошла комнату, ступая так неуверенно, будто от ее шагов плитка на полу могла разбиться.

Я провела рукой по каминной полке. Ее скругленные мраморные углы и края напоминали расплавленный воск, застывший мягкими волнами. В камине полыхало яркое пламя, и чем теплее мне становилось, тем свободнее я себя чувствовала.

— Только взгляни, как тот слуга на меня смотрит, — прошипела Волшебная Горлянка. — Будто считает, что я ниже его по уровню! — она посмотрелась в зеркало. — Платье еще безобразнее, чем я думала. Выглядит как дешевка.

Эдвард дал знак слуге отодвинуть несколько разрисованных ширм, представляя нашему взгляду гостиную, мебель в которой была изготовлена из драгоценного золотого дерева. Их ножки были оформлены в том же стиле, что и камин — струящийся расплавленный воск. На одном конце комнаты находился китайский пруд с миниатюрным садом камней. Мы с Волшебной Горлянкой подошли к нему, и к нам кинулась стая золотых рыбок с широко открытыми ртами — будто свора выпрашивающих угощение собак.

— Они сейчас живьем нас съедят! — воскликнула Горлянка. Она тяжело опустилась на ближайший стул, — Все эти восторги порядком меня утомили. Мне нужно избавиться от этой одежды. Где моя комната?

Эдвард дал знак служанке, и та позвала:

— Мышка!

В комнату вбежала девочка не старше десяти лет и предложила помочь Волшебной Горлянке донести ее саквояж, а когда Горлянка наотрез отказалась, женщина устроила девочке выговор за то, что та не помогла тетушке.

— Эта женщина назвала меня «тетушкой»! — возмутилась Волшебная Горлянка. — Будто она младше меня! Я собираюсь ей сказать, что я миссис Ван, почтенная вдова богатого и образованного господина… и, разумеется, очень красивого. С чего бы мне воображать себе старого и безобразного мужа?

Эдвард провел меня по широкой лестнице в библиотеку, где все стены были заставлены книгами. В одном конце стоял бильярдный стол с закругленными бортами и красно-зеленой бахромой, в другом — поставленные друг напротив друга два коричневых бархатных дивана вместе с креслами и квадратными столами для чтения, на которых стояли лампы. На столах лежали стопки книг.

Мы прошли на другую сторону зала к закрытой двери. Эдвард сказал, что это будет наша спальня. Он открыл дверь, за которой оказалась небольшая комната, в которой из мебели имелся только маленький столик. Я была в недоумении, но он повел меня дальше, к другой двери и медленно открыл ее. Передо мной предстала большая комната, в которой из-за зеленых портьер на окнах царил полумрак. Спальня выглядела величественно, но без излишеств, в соответствии со статусом владельца дома. Напротив двери стояла огромная кровать с резным изголовьем. Изножье кровати было прямо напротив входа — плохой фэн-шуй. Он может принести дисгармонию в наши отношения и притянуть несчастья… Я резко оборвала себя. Мне не стоит больше думать подобным образом. Я быстро окинула взглядом обстановку: стены, обитые зеленым шелком, толстый персидский ковер на полу, камин из розового мрамора, небольшие столики, канделябры в форме тюльпанов. Я заметила, что Эдвард наблюдает за мной.

— Ты довольна?

— Да, разумеется. Но я чувствую себя незваным гостем. Мне понадобится время, чтобы привыкнуть к дому.

Он провел меня через еще одну дверь в просторную гардеробную. Здесь был диван с розовой обивкой и два шкафа, стоящие вдоль стен. За гардеробной оказалась ванная комната с мраморными полом и стенами. Серебристые краны ярко сияли и по форме напоминали коллекцию пистолетов. Раковина была похожа на купальню для птиц, это сходство усиливали мраморные голуби на каждом из четырех ее углов. С другой стороны ванной была еще одна дверь. Я открыла ее и оказалась в другой спальне, оформленной в розовых тонах.

— Это детская?

— Детская дальше по коридору. Это твоя личная спальня.

— Почему должна быть отдельная спальня, а не наша с тобой общая?

— Это нелепый обычай богатых американцев. Чем больше у тебя денег, тем больше тебе требуется отдельных комнат. Ты, разумеется, не будешь здесь спать. Но можешь хранить тут свои личные вещи, платья и все в таком духе. У меня есть похожие комнаты с другой стороны от спальни.

— Только взгляни на эту огромную люстру! На бюро! Выглядит так роскошно и солидно, но в них нет жизни. Будто в этой комнате никогда никто не жил.

Мой взгляд скользнул по картине, висящей на стене напротив кровати. Она показалась мне знакомой: долина, накрытая сумеречной тенью, острые горные пики и обманчивое сияние жизни, готовое вот-вот исчезнуть. Я подошла к картине и прочитала имя художника: Лу Шин. Сердце учащенно забилась. В другом углу стояло название картины: «Долина забвения». Кто-то вытащил ее из саквояжа Волшебной Горлянки? Но как у них получилось так быстро вставить ее в раму? Что-то не сходилось. Кто-то разыгрывал меня. Подкидывал мне дурные знамения.

Эдвард подошел ко мне и встал у меня за спиной.

— Художественные таланты мистера Шина не настолько ужасны, как он про них отзывается.

Я чуть не подскочила от неожиданности:

— Мистер Шин?! Владелец дома — Лу Шин?

— Именно так. Меня тоже поразила эта картина. Похожая висела и в нашем доме, только больше по размеру. Он написал ее, когда был у нас в гостях. Это вид на горную долину с юго-западной стороны, который открывается из окон нашего дома. Должно быть, эту картину, поменьше, он написал, когда собирался писать большую.

Я часто дышала, мне не хватало воздуха. Как и большинство приезжих с Запада, Эдвард решил, что первая часть имени — Лу — это имя, а вторая — фамилия. Но на самом деле «мистер Шин» должен быть «мистером Лу».

Почему Эдвард живет в его доме? Это какой-то тайный план?

К нам подошла Волшебная Горлянка:

— Кровать такая мягкая, будто ворох осенних листьев. Камин даже не разожжен, но там жарко, как в духовке, — она посмотрела на меня. — Эй-я! Что не так? Тебе плохо? Тебя опять тошнит, или у тебя горячка? — она взяла меня за руку и подвела к кровати, а потом тоже заметила картину, — Э! А как она здесь оказалась?! Кто-то стащил ее из моей сумки?

— Этот дом — собственность Лу Шина, — сказала я. — Он — гостеприимный хозяин Эдварда, который называл его «мистер Шин».

Горлянка вытаращила глаза:

— Как такое может быть?! Ты уверена, что это — тот самый человек?

Она внимательно изучила картину, затем ткнула пальцем в имя.

Эдвард не понимал, о чем мы говорим.

— Вижу, что ей тоже понравилась картина.

Я попросила Волшебную Горлянку оставить нас наедине. Она торопливо покинула комнату, напоследок окинув Эдварда возмущенным взглядом.

— Я не знаю, что планировал Лу Шин или почему он разрешил нам остаться в его доме, но я не смогу здесь жить.

— Что не так? Вайолет, ты вся дрожишь. Тебе нехорошо?

Он усадил меня на постель.

— Твой щедрый хозяин, мистер Шин, как ты его называешь, на самом деле — мистер Лу, мой отец, который бросил меня и мою мать, когда я была совсем маленькой, а потом убедил мать покинуть Шанхай и уехать в Америку, чтобы увидеться с потерянным когда- то сыном. Из-за него я оказалась в цветочном доме.

Эдвард будто онемел, невидящим взглядом уставившись на картину. Он несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, но так ничего и не сказал.

— Он имел какое-то отношение к нашему знакомству? — спросила я. — Это был ваш совместный план?

— Нет, нет! Вайолет, как ты могла такое подумать? Если у Лу Шина и был какой-то план, я ничего о нем не знал. И мне больно думать о том, что он знал, кто ты такая и обманом заставил заманить тебя в этот дом. Неужели он считал, что мы ни о чем не догадаемся?

Эдвард поднялся с постели:

— Разумеется, нам нужно уехать. Я позову слуг, чтобы они немедленно собрали наши вещи.

И мы бы так и сделали, если бы Волшебная Горлянка не свалилась с испанкой.

Я никогда не видела Волшебную Горлянку такой беспомощной. Она все повторяла, что хочет вернуться в свой дом и не хочет умирать в чужом. А когда она уже не могла свободно вздохнуть, молча смотрела на меня опухшими глазами, блестящими от слез.

Эдвард вызвал врача из американской больницы, и к нам прибыл строгого вида грузный мужчина, англичанин, бородатый и в белой маске. У него было неудачное для Китая имя — доктор Алби, которое для китайцев звучало как «вечные страдания». Волшебная Горлянка сказала ему:

— Повелитель ада, я китаянка. Не сажай меня в тот же котел, где горят иностранцы.

Потом она соврала, что христианка и что заслужила рай. Она перечислила свои хорошие дела, которые главным образом состояли в том, что она молча сносила мое высокомерие, хорошо меня учила и была терпелива со мной, когда я не следовала ее советам. Я мучилась угрызениями совести из-за того, что она оставит этот мир, думая обо мне как о неблагодарной обузе. Она еще раз резанула мне по сердцу, сказав, что я была ее любимой младшей сестричкой и она очень беспокоится, что же будет со мной после ее смерти. Затем она стала молить доктора позволить ей остаться в живых, пока я не стану одной из десяти лучших красавиц Шанхая.

Доктор Алби сказал, что ничего сделать не может, но велел ей пить больше воды, а нам рекомендовал обеспечить больной максимальный комфорт. Он посоветовал всем в доме носить защитные маски и предупредил, что мы находимся на двухнедельном карантине. Никому не было позволено выходить из дома. И только тогда я вспомнила, что хотела оставить этот дом в ту же секунду, когда узнала, что он принадлежит Лу Шину. Но сейчас это уже не имело значения. Охваченная лихорадкой Волшебная Горлянка стала путать меня со своей матерью. Лицо ее прояснилось, и она объяснила, почему не вернулась в деревню пораньше, чтобы ее навестить. Я сказала ей, что счастлива, что она вернулась ко мне, и плакала, когда она рассказывала с ужасными подробностями, как к ней относились муж и свекровь.

Когда приехал китайский доктор, я попросила его, чтобы он представился Волшебной Горлянке именем, которое по-китайски звучало бы как «отменное здоровье». Он дал ей горький настой и прилепил на грудь пластырь с камфорой. Скоро ей стало легче дышать. Я пришла к ней и сказала:

— Мама снова с тобой. Теперь ты должна поправиться и жить долго, чтобы могла позаботиться обо мне, когда я совсем состарюсь.

Она закатила глаза и нахмурилась:

— Ты что, сошла с ума? Ты не моя мать. В зеркало посмотри. Ты же Вайолет. И с чего бы мне ухаживать за тобой в старости?! Это ты должна позаботиться обо мне, чтобы расплатиться за все те беды, что мне принесла.

Тогда я поняла, что она на пути к выздоровлению.

Доктор-китаец велел слугам каждый день тщательно мыть полы с известковой водой, чтобы никто из нас не заболел. Но тем же вечером я неожиданно почувствовала одновременно жар и холод. Мне казалось, что у меня вот-вот сломаются кости. Комната поплыла перед глазами, а Эдвард уменьшился до размеров куклы. Я очнулась и увидела сонную девушку, сидящую у моей постели. Сначала я не узнала комнату и подумала, что Фэруэтер снова меня похитил и оставил в другом цветочном доме. Но по крайней мере на этот раз дом был высшего класса. А потом я увидела рисунки Лу Шина и вспомнила, где нахожусь. Меня мгновенно охватил страх.

— Где Эдвард?

Полусонная девушка выпрямилась, а потом выбежала из комнаты. Через несколько секунд ко мне вошел Эдвард. Он гладил меня по лбу, шепча ласковые слова, а мне на лицо капали его слезы. Я попросила его не прикасаться ко мне, чтобы не заразиться, но он заверил, что я теперь не заразна. Больше никто в доме не заболел. Они днями и ночами пили горький настой.

— Я знаю, какой у него мерзкий вкус, потому что Волшебная Горлянка заставляла меня каждый день пить эту отраву. И я решил, что если не скончаюсь от его ужасного вкуса, то от гриппа уж точно не умру.

Когда я уже настолько поправилась, что смогла сидеть, Эдвард перенес меня в сад, где в тени дерева установили легкий шезлонг.

— Я отправил Лу Шину письмо, в котором выразил свое возмущение тем, что он бросил тебя и обманул меня, не сказав, что он твой отец. Я дал ему знать, что, как только ты поправишься, мы уедем из этого дома. Он прислал ответ.

Я попросила Эдварда прочитать его вслух и откинулась на шезлонг, собираясь с духом.

— «Моя дорогая Вайолет, — начал Эдвард. — Я не ищу оправданий, чтобы выгородить свою аморальность. И я не жду прощения. Я никогда не смогу исправить то, что натворил. Я могу только позаботиться о твоем комфорте…»

В письме говорилось, что я могу оставаться в его доме столько, сколько пожелаю. Он будет оплачивать все расходы, включая слуг. Он хотел, чтобы я унаследовала его дом, но тогда мне необходимо будет признать его своим отцом. Если я на это согласна, он подготовит все документы, изъявляющие его волю. В конце письма он просил, чтобы я дала ему знать, захочу ли встретиться с ним лично, пусть даже только для того, чтобы выплеснуть на него свою злость. Но пока я не захочу его видеть, он не вернется в этот дом, чтобы еще больше меня не расстроить. Судя по конверту, письмо это отправили из Гонконга. Подпись на конверте гласила: «Твой Лу Шин».

— Я сделаю так, как ты пожелаешь, — сказал Эдвард.

— Ублюдок! Он не сказал ни слова про мать! Не сказал, знал ли все эти годы, что я жива, и знала ли об этом она.

Я почувствовала, как на меня снова навалилась усталость, и Эдвард перенес меня в дом, чтобы я могла поспать.

На следующее утро Эдвард сообщил, что написал письмо Лу Шину, где потребовал, чтобы тот ответил на мои вопросы. Он всегда находил способы показать, как он меня любит и что будет защищать меня, как и обещал. Я обняла его и прижалась к нему, как ребенок.

— На самом деле я не очень-то хочу узнать ответы на свои вопросы, — сказала я. — Я уже обдумала все возможные причины и обстоятельства, по которым мать не вернулась, чтобы меня спасти, и ни одно из них не показалось мне достаточным для объяснения. Если только мать не умерла еще до того, как ступила на американскую землю. И даже если он ответит мне, я не уверена, что он скажет правду. Слишком долго меня пожирала эта боль, и я не хочу снова оказаться в ее власти. Если я когда-нибудь передумаю, попрошу тебя прочитать, что написал этот трус.

Когда прибыло второе письмо от Лу Шина, Эдвард, не желая меня расстраивать, отложил его в сторону.

Я выдержала небольшую внутреннюю борьбу по поводу того, что делать с домом. Моим первым порывом было немедленно уехать и отказаться от наследства. Я попыталась не думать о комфорте, в котором мы жили. Конечно, первое, что я сделала, — убрала из спальни тошнотворный пейзаж. Мы остались в этом доме вынужденно, чтобы я смогла полностью оправиться после болезни. А потом из-за того, что утром меня тошнило и ребенок уже начал двигаться, мы не стали переезжать, чтобы ему не навредить. Я беспокоилась, как бы моя болезнь не навредила младенцу. В конце концов я примирилась с жизнью в этом доме из-за своих страхов: если родители Эдварда откажут ему в содержании, как однажды они уже сделали, нам придется жить в бедности и без крыши над головой. Я сказала Эдварду, что мы остаемся.

Он признался, что рад этому решению, потому что тоже беспокоился о будущем нашего ребенка. Если с Эдвардом что-то произойдет — заболеет и его не будет рядом, — где мы окажемся с ребенком? Мы пошли к адвокату «Торговой компании Айвори» за советом. Им оказался мужчина с приметной внешностью: с густой гривой волос, такой же пышной бородой и широкими бровями, напоминающими беличьи хвосты. Эдвард представил меня как свою жену — миссис Айвори — и объяснил, что в Сучжоу у меня есть эксцентричный дядюшка-американец, который прислал мне письмо, в котором пишет, что хочет оставить мне свой дом.

— Мы не хотим показаться жадными и требовать от него официальную бумагу от нотариуса с изъявлением его воли, — пояснил Эдвард. — Будет ли его письма достаточно, когда случится неминуемое?

Адвокат считал, что завещание было бы более надежно, но и письма будет достаточно, если на нем стоит дата, если оно написано его почерком и если у него нет наследников вроде непутевых сыновей. Вернувшись домой, мы обнаружили, что на обоих письмах Лу Шина стояла дата, и Эдвард поместил конверты в надежное место, где никто, кроме него, не мог бы их найти.

Мы жили в нашем маленьком мирке, в уютной близости супружеской жизни. Когда похолодало, мы часто тихо лежали возле камина, обнимая друг друга и зная, что в мыслях у другого: мы думали о нашем нынешнем и будущем счастье и о том, как же нам повезло, что мы нашли друг друга. Часто мы сидели в библиотеке и читали вслух — газеты, романы, или любимую книгу Эдварда со стихами. В дождливые дни мы запускали патефон и танцевали, а Волшебная Горлянка наблюдала за нами. Эдвард всегда приглашал ее, чтобы она сделала с ним несколько кругов. В свою очередь, она всегда отказывалась от первого приглашения, и только когда Эдвард, кивнув в мою сторону, говорил, что у меня слишком большой живот для таких танцев, она радостно уступала уговорам. Было забавно наблюдать, как они общаются, пытаясь понять друг друга с помощью жестов и выражения лица. Иногда это приводило к смешным недоразумениям. Однажды Эдвард пытался изобразить, как он лижет и откусывает мороженое на палочке и как мы идем в открывшийся на нашей улице магазин со сладостями. Волшебная Горлянка поняла его так, что бродячая собака съела всю еду на его тарелке и сбежала, когда увидела, как к ней приближается Эдвард. Мне пришлось выступить переводчиком.

Мы нашли в доме коробки с разными играми и развлечениями, включая настольный теннис. Волшебная Горлянка оказалась проворной и ловкой, а Эдвард — на удивление неуклюжим и медлительным. Но он не обижался, когда мы смеялись над ним. Позже я поняла, что на самом деле он умелый игрок, просто ему нравилось видеть нас такими счастливыми. Дважды в день мы прогуливались до кафе, где посетители обсуждали последние новости о войне. Победа была уже близко, и нам всем не терпелось дождаться окончания войны. В постели мы говорили о детстве, вспоминали мельчайшие подробности, чтобы почувствовать, что мы знаем друг друга всю жизнь и гораздо глубже, чем другие люди. Мы спорили о том, что же свело нас вместе — китайский фатум или американская судьба? Наша встреча не могла быть случайной, словно ветер, который внезапно сметает вместе опавшие листья.

Единственным темным пятном на нашей идеальной жизни был Лу Шин. Ярость, направленная на него и на мою мать, всегда поглощала меня. Они ничем не смогли бы ее потушить. Как не смогли бы вернуть мне жизнь, которую я должна была прожить. И которой живу теперь. Я никогда не прощу Лу Шина! Но пока мы счастливо жили в его доме, я больше не думала постоянно о его подлых поступках, изменивших мою судьбу.

@@

Эпидемия стихла к лету тысяча девятьсот восемнадцатого года. А когда в ноябре закончилась война, у нас было два повода, чтобы все это отпраздновать. Хотя Международный сеттльмент заявлял о своем нейтралитете во время войны, сейчас флаги разных наций снова развернулись над ним, показывая, что наступил мир. Иностранцы открывали припасенное французское шампанское, а люди на улицах целовались с незнакомцами. При этих поцелуях передавались и микробы, что стало причиной новой волны испанского гриппа, которая оказалась еще сильнее, чем предыдущая. Шанхай не так сильно пострадал, как другие уголки мира. Но в газетах сообщалось, что наибольшее число жертв эпидемии оказалось среди молодых мужчин и женщин. Странным образом чаще всего эта болезнь подкашивала физически здоровых людей.

Мы с Волшебной Горлянкой уже переболели испанкой и больше не могли заразиться. Но Эдвард избежал первой волны заболевания. Я уже была на восьмом месяце беременности, и мы боялись за ребенка, поэтому в доме принимались самые строгие меры гигиены. Если мы с Эдвардом покидали дом, он надевал маску и избегал людных кафе и ресторанов. Но несмотря на все предосторожности, он все-таки заболел, и я развернула бурную деятельность, чтобы помочь ему выздороветь, — к тому времени у меня уже было все необходимое, чтобы ухаживать за больным. Мы кипятили воду с добавлением камфоры и эвкалипта, заставляли его пить горячий чай и отвар горьких китайских трав. У нас всегда были наготове мокрые полотенца, чтобы сбить жар, но большую часть из них Эдвард отвергал, утверждая, что у него легкие симптомы. Он считал, что в этом нет ничего удивительного, так как не относил себя к молодым и здоровым, которые подвергаются наибольшей опасности. Он пролежал в постели всего день и хвастался, что грипп оказался не страшнее обычной простуды. К нашему облегчению, он быстро поправился. Теперь он тоже был защищен от эпидемии, и нам можно было не волноваться, что мы заразим нашего ребенка.

В холодный солнечный январский день родилась наша дочка. В тот же день открылась Парижская мирная конференция, и мы решили, что это знак — наша дочь будет спокойным ребенком. Это оказалось правдой. Волосы у нее были светлые, и она больше походила на Эдварда, чем на меня. Она смотрела на нас светло-карими глазами, а на ее головке топорщились пучки светло-каштановых волос. Я заявила, что завиток у нее на затылке в точности как у меня, как и бледно-синее родимое пятно на крестце, которое встречалось у многих китайских младенцев. Изгибы и мочки ее нежных, похожих на листики ушек тоже были такими же, как у Эдварда. В круглом подбородке я узнала свой. Эдвард сказал, что, когда малышка хмурится во сне, она похожа на меня в состоянии беспокойства. А я заметила, что, когда девочка раздувает ноздри, она начинает напоминать Эдварда в предвкушении еды. Эдвард заявлял, что она — самая совершенная копия самой совершенной женщины из когда-либо живущих. И купаясь в волнах его наполненной любовью нежности, я попросила его выбрать имя для девочки. Он думал над ним два дня, а потом сказал, что имя должно быть частью нашего нового семейного наследия. Она не должна иметь фамилию Боссон.

— Ее будут звать Флора, — наконец решил он. — Вайолет и малютка Флора, — нежно укачивая на руках спящую девочку, он поднес ее лицо ближе к своему. — Моя маленькая Флора.

Я не подала виду, но меня поразило его решение. Куртизанок всегда называли «цветами». Всю свою жизнь я питала смешанные чувства к собственному имени. Моя мать любила фиалки — именно те, невзрачные полевые цветы, которые так легко растоптать и которые растут как сорняки. За прошедшие годы я меняла свое имя на Виви, Зизи и еще множество других прозвищ. Но мое настоящее имя — Вайолет, «фиалка» — вернулось ко мне. Оно будто было моей судьбой. Я не могла навсегда его изменить. На другой день в библиотеке я слушала оперную арию — самую прекрасную из всех. В брошюре, которая прилагалась к пластинке, я прочла, что это ария Виолетты, куртизанки, «увядающего цветка».

Эдвард мелодично пропел своим тенором:

— Фло-о-ра! О милая Фло-о-ра! Росинка на рассве-е-те! Бутон розы после полу-у-дня… Посмотри ей в глаза! — воскликнул он. — Посмотри, как она встрепенулась, когда я произнес ее имя. Она уже его понимает. Малышка Флора! Малышка Флора!

Как я могла попросить его выбрать другое имя?

Мы не могли даже на короткое время расстаться с нашей малышкой, поэтому решили, что она останется с нами, а не будет находиться в детской с няней. Ночью я просыпалась от ее тихих жалоб и сопения, поднимала ее из колыбельки, стоящей с моей стороны кровати, и прикладывала к груди. Я тихо ей напевала:

— Фло-о-ра, милая Фло-о-ра, росинка на рассве-е-те, бутон розы после полу-у-дня…

Она затихала, а ее сонный, рассеянный взгляд встречался с моим, и она смотрела на меня. В этих кратких мгновениях узнавания я нашла свое истинное счастье.

В марте в Шанхай снова вернулась испанка.

— Война закончилась, и болезнь тоже должна закончиться, — сказала Волшебная Горлянка.

Все говорили, что эта волна еще сильнее предыдущей. Меньше людей заразилось, но те, кто заболел, страдали гораздо сильнее и умирали быстрее.

Эдвард, Волшебная Горлянка и я сама уже справились с испанкой, и мы радовались, что находимся вне опасности. Но малышка Флора, которой было всего два месяца, еще никогда и ничем не болела, поэтому мы были предельно осторожны. Мы потребовали, чтобы каждый, кто выходит из дома, надевал марлевую маску. Перед тем как войти в дом, нужно было выбросить использованную маску в специальный горшок перед дверью, чтобы потом маски прокипятили, окунули в раствор с камфорой и снова использовали. Когда мы брали Флору на прогулку, мы завешивали коляску пропитанной камфорой марлей. Мы избегали людных мест. Всюду появились большие надписи, предупреждавшие, что те, кто плюет, кашляет или сморкается в публичных заведениях или в трамваях, будут подвергаться крупным штрафам. Две академии для мальчиков и одна академия для девочек закрылись из-за вспышки заболевания в общежитиях. Вдоль улицы Бурлящего Источника пестрели вывески с рекламой средств, способных предотвратить грипп или излечить его. Из них мы узнали, что, для того чтобы избежать болезни, лучше всего восемь раз в день принимать «Эликсир доктора Чу», полоскать горло «Снадобьем миссис Паркер» или купаться в горячей луковой воде. А тем, кто уже заболел, следовало оставаться в постели и пить спиртное: лучше всего — качественный виски.

Две недели спустя мы узнали, что в Международном сеттльменте погибло всего около сотни иностранцев и по меньшей мере половину из них составляли японцы. Снова открылись школы. На обочинах не лежали груды мертвых тел, только кучи непроданных масок. Мы потеряли осторожность и перестали беспокоиться.

И когда несколько дней спустя у Эдварда начался насморк, он первым сказал, что ему не стоит подходить к малышке Флоре. В любом случае аппетита у него тоже нет, и ужинать с нами он не будет.

И так как я легко могла подхватить от него простуду, в ту ночь мы спали отдельно — каждый в своей спальне. Слуга Эдварда, Маленький Рам, поставил на его прикроватный столик стакан с виски. На следующее утро, когда я вошла в комнату к Эдварду, меня охватило беспокойство — глаза у него покраснели, а сам он был чрезвычайно бледен, лицо покрылось испариной. Он заявил, что просто вечером было влажно, поэтому он вспотел. Но на самом деле погода стояла довольно прохладная. Он кашлял так, будто задыхался, и объяснял это тем, что над Нанкинской дорогой стояли тучи пыли из-за снесенных зданий. От сильного кашля у него разболелась голова.

— Это китайская болезнь, — шутил он. Американцы и британцы называли «китайской болезнью» все, что угодно: от расстройства желудка до загадочных недугов, особенно тех, что нередко приводили к смерти.

Когда после полудня я снова заглянула к Эдварду, жар у него только усилился. Он так жестоко кашлял, что едва мог дышать, и не держался на ногах.

— Я уже говорил тебе: это шанхайская болотная лихорадка, — попытался он пошутить. — Прошу тебя, не волнуйся. Я собираюсь принять холодную ванну.

Через час он попросил меня вызвать доктора из Американского госпиталя, чтобы тот выписал ему лекарство от кашля. Ему потребовалась помощь двух слуг, чтобы вылезти из ванны и вернуться в постель.

К нам прибыл доктор Алби. Волшебная Горлянка сразу его узнала.

— Король Преисподней, — сказала она и пообещала, что пошлет за тем же самым китайским доктором, который лечил нас, когда мы заболели. Он, скорее всего, принесет лекарства лучше, чем у этого доктора, который говорит, что мало чем можно помочь, и только постукивает по ногам и сгибает пальцы.

Я заверила его, что Эдвард переболел гриппом во вторую волну эпидемии, так что это, должно быть, какая-то другая болезнь. Может, тиф? Он заглянул Эдварду в рот, тщательно осмотрел его нос и уши, ощупал шею, постучал по спине и внимательно его прослушал, а потом авторитетно заявил:

— У пациента воспаление аденоидов.

Он отлил из большой бутыли в маленькую настойку опия и дал Эдварду одну дозу, чтобы облегчить кашель, затем дал еще аспирин от горячки. Он также прописал менять больному простыни, потому что это принесет ему облегчение и ускорит выздоровление. Чтобы больному стало легче дышать, он шприцем убрал часть мокроты. Пока доктор готовил инструменты для этой процедуры, он сказал Эдварду, что беспокоящие его аденоиды нужно будет удалить сразу же, как только он оправится от болезни.

— Это обеспечит вам хорошее здоровье и ясный ум, — сказал он с воодушевлением. — Удаление аденоидов также может излечить энурез, плохой аппетит и задержку умственного развития. Их стоит удалять всем! Если вы с женой решите удалять их, обращайтесь ко мне. Никто лучше операцию не сделает. Через мои руки прошли сотни пациентов.

Он вставил пузатый шприц в ноздрю Эдварда. Когда доктор посмотрел на вытянутую шприцом слизь, на его лице появилось угрюмое недоумение: в густой слизи виднелись прожилки крови. Однако доктор заверил нас, что ничего серьезного в этом нет. Эдвард выкашлял сгусток мокроты. В ней тоже были красные прожилки.

Доктор начал объяснять, пока Эдвард мучительно кашлял, пытаясь вдохнуть.

— Небольшие кровоизлияния довольно типичны при кашле, — заявил он авторитетно, — Легочная ткань раздражена и кровоточит.

Он велел побольше поить больного чаем без молока. Я была рада, когда чрезмерно бодрый доктор нас покинул.

Устроившись рядом с кроватью Эдварда, я начала читать ему вслух газетные заметки. Через час из ноздрей Эдварда пошла кровавая пена.

— Чертовы аденоиды! — закричала я. — Чертов доктор!

Волшебная Горлянка вбежала в комнату.

— Что с ним?!

Меня трясло, я так тяжело дышала, что едва могла говорить.

— Прошлой осенью Эдвард сказал нам, что заразился гриппом. И что симптомы не отличались от обычной простуды. Я думаю, именно ею он и болел. Это был не грипп. У него не было от него защиты.

Мне хотелось, чтобы Волшебная Горлянка сказала, что ему лучше и он будет здоров уже к вечеру, но вместо этого она широко распахнула глаза от страха.

Китайский доктор бросил на Эдварда лишь один взгляд и сказал:

— Это испанка, и одна из самых свирепых, — потом добавил: — У нас гораздо больше заболевших, чем видели ваши американские доктора, — уже полторы тысячи. И я посетил сотни из них. Без сомнения, это испанка.

Он велел слуге снять с Эдварда мокрую от пота пижаму. Приказал служанке принести чистой одежды как можно больше. Затем повернулся ко мне и сказал:

— Мы можем попытаться.

Попытаться? Что он имел в виду под жалким словом «попытаться»?

— Если к утру ему станет лучше, у него есть шанс.

Он распределил лекарства по мешочкам, которые мы должны были кипятить по часу.

Доктор утыкал тело Эдварда тонкими, будто волоски, акупунктурными иголками. Вскоре застывшая болезненная маска на лице Эдварда смягчилась, уступила место бездумному смирению. Дыхание стало более мерным, медленным и глубоким. Он открыл глаза, улыбнулся и хрипло произнес:

— Мне гораздо лучше. Спасибо, любимая.

Я расплакалась от облегчения. День стал новым, мир стал другим. Я взяла его за руку и поцеловала в мокрый лоб. Он преодолел кризис болезни.

— Ты так меня напугал, — нежно пожаловалась я.

Эдвард потер горло.

— Оно тут застряло, — прошептал он.

Я погладила его по руке.

— Что застряло?

— Кусок мяса.

— Дорогой, но ты не ужинал. У тебя в горле ничего нет.

Доктор сказал по-китайски:

— Ощущение, что в горле что-то застряло, многие заболевшие на это жалуются.

— Но как можно удалить то, что у него в горле?

— Это симптом.

Доктор мрачно посмотрел на меня, потом покачал головой.

— Оно здесь, — сказал Эдвард. Он задыхался, показывая на шею, затем посмотрел на доктора и сказал по-английски: — Доктор, будьте так любезны, прошу вас, дайте мне лекарство, которое я смогу проглотить.

Доктор ответил по-китайски:

— Вам не придется слишком долго страдать. Проявите терпение.

Перед тем как уйти, доктор сказал:

— Если у него по телу пойдет синева, это очень плохой знак.

Волосы у Эдварда были такие мокрые от лихорадки, будто ему на голову вылили ведро с водой. Но теперь у него не было жара: ему стало холодно. Веки его ослабли, и одно опустилось ниже другого.

— Эдвард, — прошептала я. — Не покидай меня!

Он слегка повернул голову, но, кажется, не узнавал меня. Я взяла его за руку. Пальцы его шевельнулись. Он что-то пробормотал, не двигая губами. Мне показалось, он сказал: «Моя единственная любовь». Мы обложили его припарками, горячими банками вытягивали из его легких ядовитый воздух. Он принял сто маленьких пилюль, которые, не успев скатиться по его по языку, вылетали обратно вместе с кровавой мокротой. Он часто и неглубоко дышал, и при выдохе раздавался звук, будто в груди у него шелестела бумага. Мы посадили его, похлопали ему по спине, затем стали шлепать по ней и стучать кулаками, чтобы выгнать из легких мокроту дьявольской испанки. Я ухаживала за ним, не чувствуя ничего вокруг, я ничего не видела и не слышала, кроме Эдварда, страстно желая, чтобы он выжил. Я помогала ему дышать, сделать глоток, потом еще один. Я ни на мгновение не могла позволить себе отвлечься. Он зависел от меня. Я оставалась настойчивой и уверенной, я сидела с ним рядом и хвалила за каждый вдох. Он изредка приходил в сознание, открывал глаза и с удивлением на меня смотрел. Я слышала, как он бормотал:

— Ты такая храбрая, моя девочка… — а затем: — Я люблю, я люблю… — и он снова проваливался в беспамятство.

К вечеру на лице у Эдварда появились голубоватые пятна — именно их мы так страшились увидеть. Губы у него были холодными, глаза — сухими. Волшебная Горлянка стянула с него простыню, чтобы заменить ее на свежую. Ноги у него покрылись серыми пятнами, и эта темная волна расползалась вверх. Я позвала Эдварда и сказала, что к утру он будет здоров.

— Ты мне веришь?

Я задержала дыхание, пока он шумно пытался втянуть в себя воздух. Я тоже едва могла дышать и задыхалась. Но я не позволяла себе плакать: это бы означало поражение. Я вспоминала вслух замечательные мгновения, которые связали нас навечно. Я говорила без остановки, чтобы поддержать тонкую ниточку жизни между нами:

— Ты помнишь день, когда мы вместе вышли из пещеры в тот зеленый рай? Тогда я тебя уже любила. Ты это знаешь? Эдвард, ты помнишь?

И только тут я осознала, что кричу. В комнате стояла тишина, и с ужасающей четкостью я слышала свист, бульканье и хлюпанье, с которыми кровавая пена сочилась из его ноздрей, рта и ушей. Вечером, сразу после заката, когда его лицо стало таким же серым, как вечерние сумерки, снова раздалось бульканье — и он перестал дышать.

Я просидела с ним всю ночь. Сначала я не могла отпустить его руку. Возможно, в нем еще теплится жизнь, и если он сожмет мои пальцы — я должна пожать его руку в ответ. Но он обмяк, щеки втянулись, глаза закатились, и весь он был неподвижен. Рука у него похолодела. Как я ни старалась, я не могла его согреть.

— Как ты мог умереть? Как ты мог умереть? — бормотала я. А потом я завыла: — Как ты мог умере-е-ть?!

На его лице застыло мучительное выражение, и я разозлилась: где тот мир и покой, который, как утверждают люди, приносит смерть? Затем у меня вырвался яростный крик горя и отчаяния. Я обхватила его голову и зарыдала, вспоминая, каким он был при жизни, не таким неподвижным, не таким тихим…

Открылась дверь, и в комнату ворвался свет. Волшебная Горлянка выглядела убитой горем. Я подскочила на месте. Как я могла забыть о малышке Флоре!

— Она заболела?! — закричала я. — Она тоже собирается меня покинуть?

— Она в другом крыле с няней и совсем не больна. Но ты не сможешь увидеться с ней, пока полностью не вымоешься. Нужно сжечь твою одежду и одежду Эдварда, его постельное белье, полотенца — всё, включая обувь.

Я кивнула:

— Будь осторожна — проследи, чтобы слуги не оставили себе что- то из одежды.

— Большинство слуг сбежали, — она сказала это таким будничным тоном, что я не сразу поняла, о чем она. — Они сбежали после смерти Эдварда. Только трое остались с нами: слуги Умница, Маленький Рам и шофер Готовый. Они переболели гриппом еще в первую волну, поэтому им нечего бояться. Я пришлю их, чтобы они обмыли тело.

Тело… Каким безжалостным казалось это слово.

— Только нагрейте воду, — сказала я и направилась в ванную.

Пока я сидела в воде, по моему лицу текли слезы. Когда я вышла из ванной, у меня закружилась голова. Я села на постель. От рыданий меня сдерживала лишь одна мысль: нужно быть спокойной, когда я войду к малышке Флоре. Я закрыла глаза, чтобы собраться с мыслями. Она не должна усомниться в том, что находится в безопасности, что ее защитят.

Я проснулась через шесть часов, после полудня. Эдварда в спальне больше не было. Вместо звуков его голоса в комнате повисла тишина. Я спустилась на первый этаж.

Из гостиной, куда перенесли Эдварда, вышла Волшебная Горлянка. Она завела меня в комнату:

— Тебе нужно быстро с ним попрощаться. Умница сказал, что в китайском Старом городе собирают погибших и переносят в общую могилу. Семьи даже не смогут отправить умерших родных в деревни их предков. Представляешь, какой вой поднимется, когда они об этом узнают. Неизвестно, что делают с телами иностранцы, но мы не должны позволить им решать за нас.

Слишком рано уходил от меня Эдвард. Я бы оттягивала момент расставания настолько, насколько это было возможно, если бы Волшебная Горлянка не взяла дело в свои руки. Она тоже любила Эдварда, и я знала, что она поступит благоразумно и с уважением к нему. Я была благодарна ей за то, что мне не приходилось думать, что делать дальше. Умница и Маленький Рам из большого шкафа соорудили гроб. Свечным воском они запечатали крышку и стенки. Они уже вырыли яму для могилы — на том самом месте, где в теплые дни мы с Эдвардом читали друг другу под вязом, болтая ногами в воде и брызгаясь друг в друга.

— Пришел Повелитель Преисподней, чтобы узнать, как Эдвард, — сообщила Волшебная Горлянка. — Вот свидетельство о смерти. Я не могу прочитать, что тут написал этот шелудивый пес.

«Пневмония, осложнение от испанского гриппа». Он признал свою ошибку и, должно быть, уже сообщил о смерти Эдварда в американское консульство и в руководство Международного сеттльмента. Няня принесла мне малышку Флору. Я внимательно вгляделась в ее лицо и пощупала лоб. Глаза ее, чистые и ясные, ловили мой взгляд. Я еще раз посмотрела на ее личико, на ушки, брови, волосы и глазки, которые навсегда останутся наследием Эдварда.

Волшебная Горлянка провела меня в гостиную, чтобы, как она сказала, «подхватить ребенка, если тебе станет плохо». Большого стола посреди гостиной больше не было. Вместо него стоял гроб. Кожа Эдварда все еще сохраняла сероватую бледность. Его переодели в костюм, который он надевал на прогулки. Я погладила его по лицу.

— Ты холодный, — произнесла я. — Прости меня.

Я просила у него прощения за все сомнения, которые когда-либо испытывала по отношению к его добрым намерениям, честности и любви. Я сказала, что когда-то думала, что не смогу полюбить его, потому что не знала, что такое любовь, — знала только, что отчаянно в ней нуждаюсь. Но он показал мне, как естественно принимать любовь и как естественно — отдавать ее другому. И сейчас сердце мое болело нестерпимо, что доказывало: мы отдали нашу любовь друг другу без остатка. Я повернула Флору так, чтобы она его увидела.

— Наша дочь, наше величайшее счастье, показала мне, что я могу любить еще сильнее. Я расскажу ей, как ты каждый день пел ей и держал ее на руках.

Человек с посиневшим лицом ничего не ответил. Это был не Эдвард. Я не хотела, чтобы два мучительных последних дня остались моими самыми сильными воспоминаниями о нем. Я передала девочку Волшебной Горлянке и поднялась в библиотеку.

Усевшись на диван, напротив которого стоял такой же, я стала вспоминать наши разговоры: его смех и серьезность, его чувство юмора и даже те времена, когда он впадал в угрюмую меланхолию — обычно когда мы говорили о том, что он называл своей душой и «моральной личностью». Что такое искупление? И куда он ушел, когда покинул нас? Я нашла очередной дневник, который он начал всего на прошлой неделе, и прижала его к груди. Вот чем он был. Но одновременно и не был. Было грустно и прекрасно осознавать, что человека нельзя найти нигде, кроме как в нем самом. Никто не может обрести его душу.

Не успела я дочитать до конца страницы, как услышала низкие голоса и детский крик. Я поспешила вниз. При входе стояли двое китайских полицейских. Они держали под руки дочку моей горничной, Мышку. Девочке, донельзя испуганной, было уже около десяти лет, и она вздрагивала при каждом неожиданном звуке или движении. Мы с Волшебной Горлянкой подозревали, что мать часто бьет девочку. Полицейские встряхнули ее. Она закатила глаза так, что показались белки.

— Моя мать велела мне отнести это в магазин, — произнесла она, клацая зубами от страха. — Она сказала, что, если я этого не сделаю, она забьет меня до смерти.

Один из полицейских сообщил, что девочка принесла дорогое ожерелье в ювелирный магазин, хозяина которого зовут мистер Гао. Ювелир сказал, что при первом взгляде на украшение у него появились подозрения. Он знал, кому принадлежит ожерелье, и отнес его в полицейский участок, чтобы его самого не обвинили в краже. И хотя, судя по всему, он говорил правду, его продержали в участке до тех пор, пока все его слова не получили подтверждения.

— Пожалуйста! — взмолилась Мышка. — Не разрешайте им меня убить!

— Кто-нибудь из вас должен описать пропавшее ожерелье, — произнес более суровый на вид полицейский.

Волшебная Горлянка сходила в мою комнату, вытащила все украшения, чтобы посмотреть, какое пропало.

Вскоре она вернулась.

— Ожерелье усыпано мелкими изумрудами. Две части затейливого плетения соединяются в центре с третьим…

Полицейский вытащил ожерелье. Волшебная Горлянка внимательно рассмотрела украшение, чтобы проверить, не повредили ли его. Затем отругала плачущую девочку.

— Она родилась малоумной, — объяснила я полицейским. — И рассуждает, как дитя, до конца не осознавая, что делает. Ожерелье вернулось к нам, ничего страшного не произошло. Мы будем более внимательно следить за девочкой и за нашими украшениями. И я могу вас заверить, что мистера Гао мы знаем много лет и он заслуживает самого высокого доверия.

— Девочка рассказала нам о чужеземце, который умер от голубой болезни, — сказал мрачно один из полицейских. — Но мы не занимаемся делами иностранцев. Однако если он умер от гриппа, его тело должен осмотреть американский доктор, установить причину смерти и сообщить в консульство.

— У нас уже есть свидетельство о смерти, подписанное доктором Алби из Американского госпиталя. Он лечил мистера Айвори.

Полицейские захотели посмотреть на Эдварда, чтобы убедиться, что он действительно иностранец, а не гражданин Китая. Но увидев его, они остановились.

— Ай! Синее лицо, — пробормотал один.

Через час к нам пришел детектив из британской полиции. Его сопровождал сотрудник Американского консульства. Они кратко принесли соболезнования и извинились за вторжение.

— Кто покойный? — спросил американец.

— Боссон Эдвард Айвори Третий.

Слова прозвучали словно похоронный звон. Я вручила им свидетельство о смерти. Они осмотрели Эдварда и попросили показать его паспорт. Я пошла к рабочему столу Эдварда и, прежде чем отдать им паспорт, посмотрела на его фотографию. Такой серьезный, такой молодой. А потом я увидела под его именем слово «женат». В строке «имя жены» было указано: «Минерва Лэмп Айвори». И в это мгновение я начала новую жизнь.

Мужчины изучили паспорт.

— Я его жена, Минерва Лэмп Айвори.

Они занесли это в протокол.

— Можно ваш паспорт? — спросил американец.

Я помедлила.

— Это всего лишь формальность.

Я извинилась за то, что вынуждена их покинуть, и пошла в спальню — предположительно за несуществующим паспортом. Я выдвигала пустые ящики, пытаясь придумать убедительное оправдание.

Я вернулась к ним в волнении:

— Паспорт пропал. Я посмотрела во всех местах, где могут быть документы, но его нет. Похоже, его украл один из слуг.

— Прошу вас, не беспокойтесь. Как я и сказал, это всего лишь формальность. Если он пропал, мы поможем вам восстановить его. Хотите ли вы, чтобы мы известили семью о его смерти?

Мне пришлось соображать быстро.

— Лучше я сама это сделаю. Такое горе для его матери и отца… Мне нужно подобрать нужные слова, чтобы смягчить удар и сообщить им, что он не умер в страданиях… — хотела бы я, чтобы это была правда. — Я знаю, что они попросят, чтобы тело Эдварда перевезли к ним домой, в Нью-Йорк.

— Боюсь, это невозможно, — сказал сотрудник консульства. — Тела тех, кто умер от гриппа, нельзя вывозить за пределы города.

— Мы слышали об этом, поэтому я уже сделала частные распоряжения. Мне нужно с большой деликатностью сообщить его родителям о том, что мы похороним его здесь, в его доме. Его тело останется в пределах усадьбы.

— Вам повезло, что у вас есть место для захоронения. Пятнадцать сотен китайцев, погибших от эпидемии, зароют в общей могиле. Некоторые из китайцев бросали умерших в реку. Нас беспокоит то, что может быть заражена питьевая вода. Хорошенько кипятите воду. Я также рекомендую вам воздержаться от рыбы.

Малышка Флора начала ерзать у меня на руках и хныкать. Я потрогала ее лоб — меня не покидал страх, что она тоже может заболеть.

Британский детектив изобразил клоунскую улыбку и закатил глаза, чтобы ее развеселить. Но вместо этого она расплакалась.

— Как жаль, что в таком юном возрасте она потеряла отца, — сказал он.

Через час после их ухода мы похоронили Эдварда в саду, под большим деревом. На могиле Умница и Маленький Рам произнесли прощальные благодарственные слова. Волшебная Горлянка принесла чашу с фруктами и зажгла ароматические палочки. Мужчины закидали могилу темной влажной землей. Когда они ушли, я выкопала кустики фиалок, которые росли вдоль дорожки, ведущей к дому, и пересадила их на его могилу.

Я открыла знакомую страницу «Листьев травы» и громко прочла твердым голосом:

@

Ни я, ни кто другой не может пройти эту дорогу за вас,

Вы должны пройти ее сами.

Она недалеко, она здесь, под рукой,

Может быть, с тех пор как вы родились, вы уже бывали на ней,

сами не зная о том,

Может быть, она проложена всюду, по земле, по воде.

@

После смерти Эдварда я каждый день садилась на каменную скамью, читала малышке Флоре и рассказывала ей, как отец ее любил, а она смотрела на меня так сосредоточенно, будто понимала, что я говорю. На четвертый день в ворота дома постучали. Я отложила книгу и пошла открывать. За воротами я обнаружила мрачного и серьезного мужчину, похожего на гробовщика.

Он снял шляпу и представился: мистер Дуглас из адвокатской конторы «Месси и Месси», которая представляет интересы «Торговой компании Айвори».

— Примите мои искренние соболезнования, — произнес он. — Жаль, что наша очередная встреча происходит при таких трагических обстоятельствах.

Я попыталась вспомнить, где мы виделись раньше. Мы с Эдвардом ходили к адвокату, чтобы определить, достаточно ли письма Лу Шина, в котором он предлагал мне этот дом, чтобы официально претендовать на недвижимость. Но тот человек выглядел совсем по-другому.

— Я должен был прийти раньше, — сказал мужчина. — Но чтобы поднять все документы, понадобилось некоторое время. Как вы знаете, мистер Айвори принял меры по финансовому обеспечению вас и вашей дочери.

Я узнала, что Эдвард написал адвокатам письмо, а Маленький Рам отнес им его. По дате было понятно, что он отправил его шесть дней назад, когда впервые почувствовал недомогание и сказал, что у него нет аппетита. Он уже тогда знал, что умрет.

Адвокат разложил передо мной бумаги. Эдвард заранее обговорил, что в случае его смерти все его средства, находящиеся в Шанхайском банке, немедленно переводятся на новый счет, открытый на имя его дочери, Флоры Айвори. Жене, матери его ребенка, будет дано полное право распоряжаться данными средствами. Эти деньги будут добавлены к той сумме, которая позже будет установлена в качестве наследства.

Мистер Дуглас склонился к малышке Флоре:

— Какое милое дитя. Я вижу в ней сходство и с вами, и с покойным мистером Айвори.

Он передал мне листок бумаги с напечатанным текстом и вписанными от руки именами и суммой в пятьдесят три тысячи семьсот шестьдесят пять долларов.

— Вам нужно только подписать здесь, чтобы принять его.

Сумма поражала — ее хватило бы на всю жизнь. Как умно поступил Эдвард, что положил деньги на имя Флоры. Она стала его наследницей, и эти деньги никогда и никто не сможет у нее отобрать. Я посмотрела на имя внизу документа: Минерва Лэмп Айвори.

— Я полагаю, ваше имя записано верно, — сказал адвокат. — Именно такая информация была в документах у юристов компании. Нам нужно только подтвердить ее с помощью вашего паспорта.

Эдвард никогда бы не назвал Минерву матерью его ребенка. Это бы очень его разозлило — как и меня. Я хотела рассказать правду, но понимала, что это опасно.

— Все верно, мистер Дуглас. Но у меня нет паспорта. Бывший слуга его украл. Я говорила сотруднику консульства, что скоро приду к ним, чтобы заменить паспорт… но в последнее время с этим возникли трудности, — у меня из глаз полились неподдельные слезы. Я не могла больше сказать ни слова.

— Можем ли мы помочь вам в этом деле и заверить документ от вашего имени? — спросил мистер Дуглас. — Понятно, что вдова, только что потерявшая супруга, не сможет выйти из дома. В консульстве легко найдутся записи о вашем паспорте и визе. Нам понадобится только ваша фотография.

— Вы слишком добры ко мне. Однако мне больно признаться в том, что я не регистрировала паспорт в консульстве. Когда я сошла с корабля, я так хотела скорее увидеть мужа, что меня привела в уныние длинная очередь к таможне. Я упросила охранника отпустить меня в местный туалет из-за тошноты. Я поступила неправильно. Но тогда мне так не казалось — я думала, что нет разницы, сейчас я зарегистрируюсь или позже. Мы с Эдвардом собирались это исправить и зарегистрировать Флору как гражданку Америки. Вот когда я обнаружила, что у меня в ящике стола нет паспорта. Я подозреваю, что его стащила служанка, сбежавшая месяц назад.

— Мы не в первый раз сталкиваемся с подобной проблемой. За американский паспорт можно выручить круглую сумму. Мы можем получить для вас новый паспорт с помощью моего знакомого сотрудника консульства. Он знает, что моему слову можно верить. Я лично поручусь, что вы на самом деле Минерва Лэмп Айвори. Я помню, как мистер Айвори представил мне вас как миссис Айвори, его жену. Кстати, вы что-нибудь еще предпринимали по поводу вашего дяди и дома, который он хотел вам оставить?

Только тогда я поняла, что мы с мистером Дугласом действительно уже встречались. Но за время, прошедшее с нашей последней встречи, он сбрил бороду и подстриг буйную шевелюру.

— Одновременно мы оформим свидетельство о рождении, — добавил мистер Дуглас. — Как звучит полное имя ребенка?

— Флора Вайолет Айвори, — сказала я без запинки. — Имя выбирал муж.

— Очень хорошее имя, милое и нежное. Мне понадобится только ваша фотография. У вас, случайно, не найдется одной?

Я пошла в спальню и отыскала сувенирную фотокарточку для клиентов и покровителей. На ней я была одета в обтягивающее платье и соблазнительно опиралась на пьедестал в фотостудии. Я аккуратно разрезала ее так, чтобы осталась только голова, и вернулась с более пристойным снимком, демонстрирующим улучшенную версию Минервы Лэмп Айвори.

После того как он ушел, я села на каменную скамью. Голова у меня кружилась от усилий, потраченных на обман. Мои актерские навыки в пределах цветочного дома были безупречны и естественны, но не в обстоятельствах, затрагивающих мое горе и будущее моего ребенка. Маленький Рам принес мне чай. Я спросила его, видел ли он, как Эдвард писал письмо.

Он утвердительно кивнул:

— Он просил меня не рассказывать вам об этом, и сказал, что это вас расстроит. Я не знаю, о чем говорилось в письме.

— Он был уже очень болен, когда его писал?

— У него была высокая температура и головная боль. Он попросил меня принести ему аспирин. Но он был еще в ясном уме.

В ту ночь мне снился похожий на ангела Эдвард, пишущий письмо. Сначала он мягко светился, но исписав лист, начал таять, пока не слился с тенями. Внезапно он появился снова в ярком сиянии. На этот раз, когда его образ померк, я осталась с чувством умиротворения, которое мне было так необходимо. Я допускала, что просто уснула и все это привиделось мне во сне. Но это неважно — мои чувства были настоящими.

Вот бы он смог мне помочь написать родным о его смерти. Он был единственным сыном и их кумиром. Какой образ следует мне принять? Какой тон использовать? Написать ли мне от имени неудачливого доктора Алби или от имени чиновника, который устанавливает правила обращения с телами погибших?

Волшебная Горлянка принесла мне письмо:

— Оно от Лу Шина. Если хочешь, я просто его выброшу.

— Я не боюсь того, что может быть в письме. Худшее уже случилось. Все остальное в сравнении с этим — не более чем неприятности с погодой.

@

Дорогая миссис Айвори!

Я горько сожалею о смерти Вашего мужа и сына друзей, которых я знаю больше двадцати лет. Я надеюсь. Вы продолжите жить в том же доме, где были сделаны все приготовления для Вашей комфортной жизни. Если Вам понадобится помощь в больших или малых делах, прошу Вас немедленно обратиться ко мне.

Всегда ваш, Лу Шин

@

Он назвал меня «миссис Айвори». Он обозначил и дистанцию между нами, и мой новый статус жены Эдварда. Я отправила ему ответ, в котором просила написать письмо семье Айвори — ведь он был их другом на протяжении двадцати лет — и сообщить им о смерти Эдварда. О том, что их возлюбленный сын Эдвард стал жертвой эпидемии испанки и что он умер быстро и без страданий. Я попросила Лу Шина не упоминать ни обо мне, ни о малышке Флоре.

Когда-то я поносила его за то, что он не признавал моего существования. Сейчас я просила его о том, чтобы он продолжал это делать.

На следующий день мне прислали новый паспорт и свидетельство о рождении малышки Флоры. Я почувствовала, как к горлу подкатила дурнота, когда я взглянула на нижнюю половину документа:

@

Флора Вайолет Айвори, родилась 18 января в городе Шанхай, Китай.

Отец: Боссон Эдвард Айвори Третий, бизнесмен.

Возраст: 26 лет. Раса: Белый. Место рождения: Кротон-он- Гудзон, штат Нью-Йорк.

Мать: Минерва Лэмп Айвори, домохозяйка.

Возраст: 23 года. Раса: Белая. Место рождения: Олбани, штат Нью-Йорк.

@

Я посвятила себя будущему малышки Флоры. Она никогда не узнает о моем прошлом и об обстоятельствах своего рождения. Я сделала себя законной женой и вдовой Эдварда — Минервой Лэмп Айвори. Чтобы превратиться в нее до конца и не вызвать подозрений, нужно было помнить, что новая миссис Айвори никогда не говорила по-китайски на людях. Она носила другую прическу, не как у меня. Волосы она коротко подстригла и завила. Вся ее одежда была скромной и безупречного покроя — с моей точки зрения, совершенно не модной. А еще она присоединилась к Американскому клубу, где посещала скучные обеды для жен, слушала лекции о фарфоре, предлагала свою помощь в устройстве благотворительного бала для сбора денег в пользу русских беженцев и часто с искренней болью рассказывала, что ее муж умер от испанки и что она ведет на улице Бурлящего Источника замкнутый образ жизни с единственным ребенком от их брака. Название улицы говорило о том, что миссис Айвори весьма состоятельна.

Днем мы с малышкой Флорой гуляли в парке, ходили в кинотеатр для иностранцев и катались в машине вдоль набережной, проезжая мимо «Торговой компании Айвори». Поначалу, когда я играла роль миссис Минервы Айвори, меня мучили сомнения. Я часто ловила на себе пристальный взгляд какой-нибудь женщины, обязательно иностранки, которая смотрела на меня с молчаливым неодобрением, словно хотела мне сказать: «Я знаю, что ты не та, за кого себя выдаешь». Мне вспомнились слова моей матери о том, чтобы я игнорировала всех, кто меня не одобряет. У меня должно быть право самой принимать решения. Но сейчас это все было не так: мне приходилось думать и о малютке Флоре.

Кроме Волшебной Горлянки, у меня не было настоящих друзей. С тех пор как умер Эдвард, она смягчилась и стала больше беспокоиться обо мне, чем критиковать. Когда-то она наотрез отказывалась стать няней Флоры, но теперь выражала недовольство тем, что ее няня становится тугой на ухо. Однажды ей пришлось несколько раз громко позвать ее, когда та смотрела в другую сторону, но няня так и не повернулась. А что, если малышка Флора упадет и позовет на помощь? Она настояла на том, что будет сопровождать малышку Флору во время наших прогулок.

— Если уж ты можешь притвориться женщиной, которой не хочешь быть, — сказала она, — то я тоже могу притвориться няней.

В магазинах она покупала хороший чай для нас и яркую пряжу для няни, которая теперь, вместо того чтобы присматривать за ребенком, вязала платья, пинетки, шапочки, пальто, одеяла и рукавички для малышки Флоры, и, похоже, делала это и днем и ночью. Когда малышка Флора вырастала из одного комплекта одежды, ему на смену уже был готов новый. Старую одежду мы относили в Американский клуб, который отдавал ее в непрерывно меняющийся список благотворительных обществ для бедных. Я узнала, что в списке был и приют для девочек смешанной расы, и порадовалась этому.

— Может ли кто-то из них сойти за белую девушку? — спросила я женщину, отвечающую за пожертвования.

— Там есть несколько девочек, которые на первый взгляд кажутся такими же белыми, как мы с тобой, — ответила она. — Но, присмотревшись, начинаешь замечать чуть раскосые глаза или полноватые губы и желтоватый оттенок кожи.

По ее ответу я поняла, что она считает китайскую кровь девочек низшего сорта. Из-за этого я постоянно боялась, что меня примут за китаянку. Ребенком я очень страдала от стыда и от страха, что меня могут оскорбить. Я не принадлежала к хорошему обществу ни в китайском, ни в американском мире. Но малышка Флора никогда не будет страдать от сомнений, к какому миру она принадлежит.

Однажды, вернувшись домой после полудня, я услышала звонкий смех Флоры, доносившийся из библиотеки. Они с Волшебной Горлянкой стояли на коленях перед низким столиком с фотографией Эдварда, мисками с благовониями, тарелками со свежими фруктами и сладостями. Волшебная Горлянка держала ароматические палочки, от которых струился дымок.

— Если бы только твой Эдвард был жив, чтобы выслушать мою благодарность, — сказала она мне. — Но я по крайней мере могу послать ему знаки моего восхищения — где бы он ни находился.

Эдвард решил бы, что это восхитительные дары. Я задумалась, будет ли после такого малышка Флора когда-нибудь считать, что китайские заклинания против злых духов — всего лишь устаревшие суеверия.

После смерти Эдварда прошло три с половиной года.

Воспоминания о нем постепенно тускнели. Спустя месяц после его смерти мне казалось, что он умер уже очень давно, и в то же время — что это произошло лишь мгновение назад. Я отсчитывала убегающие месяцы по комплектам одежды, которые няня вязала для малышки Флоры: зеленые и желтые одежки в апреле, желтые и голубые — в июле, лавандовые и розовые — в сентябре. Я отмечала недели, когда зацветали новые цветы, когда деревья теряли листья, когда на ветвях появлялись ярко-зеленые почки. Я считала, сколько раз Флора просилась на руки, поворачивала головку, чтобы мне улыбнуться, или бежала ко мне на маленьких ножках и звала меня по имени; со временем я потеряла этому счет, как потеряла счет дням после гибели Эдварда.

Я нашла дневник, который Эдвард начал незадолго до смерти (печально, что у него не хватило времени, чтобы заполнить еще сотню дневников), и стала использовать его, чтобы заносить туда новые слова малышки Флоры и ее замечательные, не по годам взрослые идеи. Но скоро я уже не могла за ней угнаться: чтобы все зафиксировать, мне пришлось бы целыми днями записывать за ней. Я начала отдавать предпочтение тем игрушкам, которые она больше всего любила: тряпичной кукле, шарикам, которые располагались в специальных отверстиях, проделанных в доске. А когда ей исполнилось три года — альбому для рисования и карандашам, которыми она выводила разноцветные кривые линии и кружочки.

Я сохранила привычку к чтению газет, которую привил мне Эдвард. Каждый день Маленький Рам приносил две газеты — одну китайскую, одну иностранную. Кроме Волшебной Горлянки, мне не с кем было обсудить последние новости. Сначала она не проявляла к этому никакого интереса. Но потом в газетах появилась история про убийство ребенка иностранцев и связанную с этим шумиху среди всех жителей Международного сеттльмента. И Волшебная Горлянка с горечью сказала, что если бы убили даже тысячу маленьких китаянок, никто бы и слова не сказал. Я согласилась, что это правда, но меня все равно волновала новость об убийце — его так и не нашли, и следующей жертвой могла стать малышка Флора. После той заметки каждый раз, когда я читала Волшебной Горлянке новости, у нее на все было свое мнение.

За пределами нашего уединенного пристанища за это время многое изменилось — Шанхай становился совсем другим: более современным, модным, роскошным, причудливым и захватывающим. Разрастались особняки, увеличивалось количество машин, которые уже не были признаком богатства. В Шанхае появились свои кинозвезды. Каждый их шаг освещали таблоиды, поэтому он быстро становился достоянием общественности. Три фильма из тех, что мы с Волшебной Горлянкой успели посмотреть, были о юных невинных девушках, которых заманили в большой город и заставили заниматься проституцией. Весь первый фильм Волшебная Горлянка проплакала, тихо приговаривая: «Это же моя история, — но в конце возмутилась: — Таких счастливых финалов не бывает!» После другого фильма она сказала: «Многие девушки убивают себя по той же причине».

Я смотрела на то, что происходит в Шанхае, глазами матери. Чтобы защитить малышку Флору, мне нужно было знать, откуда может исходить угроза. Шанхай расширялся и растягивался, переполненный живущими бок о бок иностранцами и китайцами, которые изо всех сил пытались друг друга игнорировать. Были дни, когда мне казалось, что воздух между ними настолько плотный, что любая искра способна привести к взрыву. Студенты университетов находили все больше причин, чтобы выступать против иностранных переселенцев и плохого обращения с китайскими рабочими. В последнее время развернулась еще и антихристианская кампания, и мы внимательно следили, нет ли признаков того, что она распространится шире, станет более серьезной, как во время Восстания боксеров. Я боялась, что снова начнутся беспорядки и малышка Флора окажется в опасности. Моя жизнь изменилась, когда император отрекся от престола. Во время революции были и герои, и враги, но кроме них повсюду шныряли бандиты, пытавшиеся на чем можно нажиться, пока остальные оставались в пылу сражения. Но сейчас протесты приводили не к насилию, а лишь к забастовкам. И самая долгая из них началась сразу после подписания Парижского мирного договора.

— Если бы я тоже училась, — заметила Волшебная Горлянка, — я, скорее всего, сразу бы пошла в революционеры.

Интересно, что думал бы Эдвард о Вудро Вильсоне? Вместо того чтобы вернуть провинцию Шаньдун Китаю, союзные страны решили, что лучше позволить японцам и дальше ее оккупировать и контролировать. В Соединенных Штатах и Европе праздновали заключение мира, но в Шанхае студенты устроили забастовку, к ним присоединились университеты, рабочие и торговцы — и жизнь в городе замерла. Когда забастовка растянулась на несколько месяцев, Волшебная Горлянка пошутила, что ей тоже пора бастовать. Мы не могли ничего купить, не могли пойти в кино. Нельзя было достать бензина для машины. Меня беспокоило то, что я слышала на обедах от женщин из Американского клуба: они не видели ничего страшного в том, что Япония продолжит удерживать контроль над провинцией Шаньдун. Все-таки Япония присоединилась к войне против Германии раньше Китая, и они хорошие управляющие. Их удивляло, что китайское правительство считало возвращение провинции делом решенным.

А меня больше всего удивляла моя собственная реакция на эту новость. Неважно, сколько во мне было от американки или насколько я хотела ею быть — в моем сердце Китай был моей родиной. По моему мнению, союзники неправильно поступили с Китаем. Это означало, что я непатриотичная американка, так как осуждала действия Вудро Вильсона.

Как бы к этому отнесся Эдвард? Я не знала. Когда-то мы могли угадывать мысли друг друга. Но он умер, и со дня его смерти прошло больше времени, чем мы провели с ним вместе, и мне стало казаться, что я почти его не знаю или знаю его все меньше и меньше, в то время как моя потребность узнавать о нем больше непрерывно росла. Он навсегда останется нежно любящим романтиком, который спас мне жизнь, который знал меня лучше всех и смог победить во мне все сомнения, заставив поверить в истинность любви ко мне.

Эдвард часто возвращался ко мне через малышку Флору. Бывали мгновения, когда я ясно представляла, как бы он отреагировал на ту или иную ситуацию. Этим утром, например, на кусок хлеба, который держала моя девочка, приземлилась муха. Флора спросила меня, почему я говорю, что муха грязная, если она моет лапки? На самую обычную ситуацию она отреагировала, как Эдвард, — с присущим ему чувством юмора. И то, что могло вызвать лишь раздражение, она превратила в маленькое чудо. Эдвард бы так заразительно смеялся! Я так ясно могла это представить.

И внешность, и поведение — все в малышке Флоре напоминало Эдварда. Ее тонкие, мягкие волосы были цвета зрелой пшеницы, они переливались на солнце и в тени теми же оттенками, что и у отца, и так же колыхались, когда она бегала на своих крепких ножках. Глубоко посаженные глаза были светло-орехового цвета, а ушки, розовые, почти прозрачные, выглядели такими же тонкими, как у Эдварда. Он шутил, что у нее бывает такое же выражение лица, как и у меня: она так же хмурится при беспокойстве и при неудовольствии, так же неохотно улыбается и так же упрямо поднимает подбородок и распахивает рот от удивления.

Однажды я наблюдала, как она сорвала в саду цветок гортензии и стала внимательно изучать множество его соцветий, потом сжала этот яркий шар ладонями, всмотрелась в него и высоко подняла над головой, будто открыла секрет жизни. В этот момент она очень напомнила Эдварда: у него было такое же выражение, когда он рассматривал мое лицо.

Я хотела передать дочери свои лучшие качества — честность, упорство, пытливый ум. И мне не хотелось, чтобы ей достались мои худшие черты, которые также существовали во мне: способность обманывать, отчаяние, скептицизм. Я надеялась, что ей не придется делать выбор между собой настоящей и той, кем считали ее окружающие, что она не будет жертвой, как моя мать, изображенная на картине.

До ее рождения я верила, что она станет той девочкой, которой должна была стать я. Но она ею не станет — она будет самой собой. И как же я этому рада!

@ * * *

В один из самых обычных дней нас навестили три нежданных гостя.

Было шестнадцатое сентября, на дворе стоял жаркий полдень. Мы сидели в саду, под тенью большого вяза. Маленький Рам засеял травой лужайку, окружающую дерево. Фиалки, которые я посадила на могиле Эдварда три с половиной года назад, буйно разрослись: заползли под каменную скамью, окружили лужайку и дорожку к дому. Мы вытащили в сад диванчик и два плетеных кресла, небольшие столики и стеганое одеяло. Только что закончился пикник, и я сидела на диванчике с журналом в руках. Малышка Флора дремала, уложив голову мне на колени. В волосы у нее были вплетены две фиалковые ленты. Волшебная Горлянка яростно обмахивалась веером. Няня, начав вязать для малышки Флоры новое платье, уснула с вязальными спицами в руках. За сонным жужжанием насекомых раздался шелест колес по гравию, затем звук хлопнувшей двери и голоса. Маленький Рам что- то крикнул и через мгновение уже бежал к нам. Он успел сказать только, что трое людей без разрешения прошли в ворота и потребовали немедленной встречи со мной.

Эти трое уже стояли неподалеку. Все они были европейской внешности, в одежде, не подходящей для жаркого дня: высокий усатый мужчина в очках, женщина с квадратной челюстью и высоким круглым лбом и женщина помоложе со светлыми волосами и ничем не примечательным лицом. Взгляд ее беспокойно метался между мной и Флорой. Я не стала приглашать их в тень, подняла Флору на руки и прижала к себе. Она проснулась и тихо захныкала.

— Вы — Минерва Лэмп Айвори? — спросил мужчина.

И когда я это подтвердила, женщина с квадратной челюстью заявила:

— Это ложь! Вот Минерва Лэмп Айвори! — она показала на молодую женщину. — И Боссон Эдвард Айвори Третий был ее мужем.

Эдвард верно описал Минерву: в ней не было ничего, что могло бы привязать его к ней. В ее глазах не чувствовалось ни живости, ни ума, лицо ее выражало лишь удивление и тревогу. Она плотно сжимала губы, будто ребенок, которому велели сидеть тихо. На вид ей было лет тридцать пять, хотя я знала, что она моложе, а одета она была, как школьница, в белую блузку и серую плиссированную юбку. Белесая челка прилипла ко лбу.

Мужчина представился как мистер Тиллман, американский адвокат с практикой в Шанхае. Он передал мне документ с кирпичиками мелких черных строк и сухим монотонным голосом зачитал обвинения, выдвигаемые против меня: «…выдача себя за другое лицо, жену Боссона Эдварда Айвори — Минерву Лэмп Айвори, присвоение чужих денег, мошенничество и воровство, незаконное похищение Флоры Вайолет Айвори — дочери Боссона Эдварда Айвори Третьего и Минервы Лэмп Айвори».

Мне пришлось собрать все свое мужество, чтобы унять охватившую меня дрожь. Я со страхом ждала этого дня. Представляла себе разные его версии.

Вас не приглашали в этот дом, и вы должны покинуть его, — заявила я. — Если вы хотите что-то обсудить, мы можем назначить встречу в офисе вашего адвоката.

Я указала в сторону ворот, а потом в нескольких словах описала Волшебной Горлянке, что происходит и почему нам следует немедленно пройти в дом, а Маленькому Раму и Умнице закрыть ворота. Я уже направилась к дому, но дорогу мне преградил Тиллман. На английском он заявил мне, что я не могу забрать с собой ребенка. Волшебная Горлянка вскинулась так, будто хотела стать одного роста с адвокатом.

— Иди лучше трахни своих мать и собаку, — огрызнулась она на китайском.

Малышка Флора на китайском сделала замечание Волшебной Горлянке, что та говорит плохие слова. Волшебная Горлянка показала на незваных гостей и сказала:

— Это плохие люди, и ты должна сказать им, чтобы они ушли.

Флора повернулась в их сторону и повторила то, что Горлянка сказала ей на китайском. Обе женщины пораженно уставились на нее. Флора снова повернулась ко мне, обхватила меня ручками за шею и с сопением пожаловалась на солнце. Я прошептала ей, что как только эти люди уйдут, мы пойдем в магазин за мороженым.

Флора посмотрела на них и сказала по-английски:

— Уходите!

И снова женщин будто ошеломили ее слова, словно у малышки Флоры была волшебная сила гоблинов. Пожилая женщина локтем подтолкнула молодую.

— Флора, — слабо сказала Минерва и шагнула к нам.

Малышка Флора с подозрением рассматривала ее.

— Не смей приближаться к моему ребенку, — предупредила я. — Ты ее пугаешь.

— У нас есть доказательства, что вы не мать этой девочки, — заявил адвокат. Он вытащил два документа. — Это — свидетельство о рождении Минервы Лэмп Айвори, — он передал его мне, но я не взяла бумагу, и документ упал на землю. — А это — Минерва Лэмп Айвори, — он показал на Минерву, которая стояла с отсутствующим видом, а потом подняла упавшую бумагу.

В разговор вмешалась пожилая женщина:

— Там есть мое имя — я мать Минервы, Милдред Рэйсин Лэмп, — она улыбнулась. — И вне всякого сомнения — я не ваша мать.

— Я очень рада убедиться в этом, миссис Лэмп.

У нее на лице отразились именно те чувства, которые я хотела вызвать.

Мистер Тиллман вытащил еще один документ.

— Это — свидетельство о рождении Флоры Вайолет Айвори. — Я отказалась на него смотреть. — Отец — Боссон Эдвард Айвори Третий. Матерью в документе записана Минерва Лэмп Айвори. Я думаю, что вы и раньше видели этот документ. Мы получили его в Американском консульстве.

Я обратилась напрямую к Минерве. Она была среди них самым слабым звеном.

— Ты готова заявить, что родила мою дочь, пока была в Нью-Йорке? Она вылезла из твоего чрева? И каким же чудом это можно объяснить?

Минерва начала было говорить, но мать оборвала ее, сказав, что за нее должен говорить адвокат.

— Мы ссылаемся на документы, имеющие законную силу, а не на биологию, — сказал Тиллман. — Будете ли вы оспаривать, что имена в документах — не те, что были записаны в них изначально? Если так, то свое заявление вам придется защищать в Американском суде Шанхая.

— Я заявляю, что ваша цель — украсть моего ребенка, — я заметила на шее миссис Лэмп ожерелье с небольшим серебряным крестом. — Это злое деяние, которое осудит Бог.

— Да кто ты такая, чтобы обвинять нас в злых делах? — заявила миссис Лэмп. — Ты присвоила имя Минервы, чтобы украсть деньги Эдварда! Имя Минервы Айвори значится и в паспорте Эдварда, и на свидетельстве о рождении, и в данных банковского счета. Минерва Айвори, жена Боссона Эдварда Айвори Третьего. У нас есть свидетельство о браке. Ты была его «китайской госпожой» — женщиной, которая обольстила его и заставила сделать второй женой. Это же так у вас называется, да?

— Не оформленная по закону связь, — пояснил Тиллман, — не распространяется на имущественные отношения. Все права на деньги принадлежат той особе, чье имя значится в документах.

Я ответила ему срывающимся голосом:

— Эдвард написал письмо. Оно написано его рукой, и в нем говорится, что после его смерти все его деньги переходят к дочери, Флоре Айвори, а распоряжаться деньгами будет мать ребенка. Я — мать этого ребенка. И никакие ваши юридические фокусы этого не изменят, — я снова почувствовала себя уверенно.

— Мы тщательно изучили письмо в конторе «Мэсси и Мэсси». Мистер Дуглас предоставил нам его, как только речь зашла о мошенничестве, в которое он оказался невольно втянут. Из имен в письме значится только имя его дочери, Флоры.

— А вы довольно роскошно живете на деньги Эдварда и Минервы, — заметила миссис Лэмп. — В таком большом доме, — она обвела рукой окрестности. — Да еще и со слугами, и с дорогой машиной, которая принадлежала Эдварду Айвори. А теперь является собственностью его жены, Минервы Айвори — разумеется, настоящей.

— Дом принадлежит моему отцу, Лу Шину.

— Никогда не слышали ни о каком Лу Шине.

— Вы знаете его под именем Шин Лу. Вы неправильно произносите его имя.

Тиллман легким кивком подтвердил мои слова миссис Лэмп и Минерве:

— Это китайская традиция. Первым они пишут родовое имя.

Их очень огорчило, что я оказалась права.

Наконец у меня появилось хоть что-то.

Он разрешил мне пользоваться его домом так долго, как я пожелаю, — продолжила я. — И объявил меня наследницей дома. У меня есть подтверждение этому, написанное его рукой.

Где же его письмо? Эдвард сказал, что положит оба письма Лу Шина в такое место, где их никто не найдет. Но куда он их положил?

— В Китае дочери конкубин[18] не находятся в линии наследников имущества, — произнес Тиллман. — Преимущество всегда у сыновей.

— У нас есть и юридическое, и моральное право, — произнесла миссис Лэмп. — Флора заслуживает воспитания, которое даст ей чувство собственного достоинства, законное место в жизни и хорошее образование — не то, которое обеспечит ей проститутка. Если ты ее любишь, как ты можешь поступить настолько эгоистично и оставить ее себе?

Тиллман перебил ее:

— Сперва мы должны покончить с другими делами.

Он продемонстрировал нам не все козыри — были и другие «дела». За этим последовала череда юридических ловушек.

— Если письмо, написанное мистером Лу Шином, действительно существует — покажите его. Признал ли он вас своей дочерью, законной или незаконной? Мы не нашли записей о вашем рождении ни в американском консульстве, ни в китайских архивах. Вам будет трудно притязать на какие-то права, если у вас даже нет доказательств своего существования.

Миссис Лэмп рассмеялась.

Я была в ярости. У меня было свидетельство о рождении — то самое, которое украли из ящика рабочего стола матери. Она записала меня под именем того, за кем она была замужем во время моего рождения. Фамилия звучала как Таннер. Но трудно было сказать наверняка — из Бульвара не получалось хорошо расслышать. А письмо Лу Шина… Я пыталась дословно вспомнить, о чем там говорилось. Доказательства моей правоты скрывались в осколках памяти.

— Еще один довод, который будет рассматривать суд: именно у Эдварда Айвори были дружеские отношения с мистером Лу Шином. Он был знаком с семьей Айвори больше двадцати лет. Он прожил с ними несколько лет в качестве их протеже. Они обменивались дружескими письмами. На этом основании мистер Лу Шип предложил сыну семьи Айвори, Эдварду, место для проживания в Шанхае. У нас есть письма, в которых это подтверждается.

— Вы можете напрямую спросить это у мистера Лу Шина, — сказала я. — Поговорите с ним. У меня есть телефон офиса его компании, — единственной моей надеждой оставалась совесть Лу Шина.

— Мы уже связывались с офисами компании Лу Шина, — сказал Тиллман. — Компания больше ему не принадлежит. Два месяца назад ее подмяла под себя японская корпорация. Мистер Лу Шин — банкрот. Он оставил страну. Последнее сообщение, которое он отправил своему бывшему управляющему, пришло из США.

— Скажите ей, что мы знаем, как она зарабатывает на жизнь, — вставила миссис Лэмп.

— Мы узнали, что вы были куртизанкой. В Международном сеттльменте это не является незаконным. У нас нет к вам юридических претензий. Однако мы можем поставить под вопрос вашу моральную пригодность и окружение, в котором вынуждена будет жить Флора, если вы решите оспорить наши притязания и оставить ее себе.

Волшебная Горлянка кричала, что я должна вызвать полицию и отправить этих хулиганов за ворота пинком под их иностранные задницы.

— Подумайте хорошенько, мисс Минтерн, — продолжил Тиллман. Он даже знал, как меня зовут. — Семья Айвори готова сделать вам крайне щедрое предложение. Они отзывают все свои обвинения и не будут взыскивать с вас возврат денег с банковского счета, если вы откажетесь от Флоры. Вскоре у вас не будет ни дома, ни денег. У вас нет юридических оснований бороться с нашими обвинениями. Вы проиграете и отправитесь в тюрьму за воровство. И тогда Флору все равно отдадут семье Айвори. Если вы попытаетесь сбежать, вас ждет обвинение в похищении ребенка, принадлежащего семье Айвори. За воротами уже ждет полиция. Однако если сегодня вы отдадите Флору, вы сделаете ей только лучше. Она будет жить привилегированной жизнью в Штатах. У нее будут законные права и шанс на достойную жизнь в приличной семье.

Волшебная Горлянка продолжала возмущаться, повторяя, что пора выставить незваных гостей. Она еще не поняла, какая катастрофа нависла надо мной и малышкой Флорой.

— Возможно, я бы всем сердцем согласилась с вами, что это было бы наилучшей жизнью для Флоры. Но я спрашиваю себя, как я могу оставить нашего ребенка с теми самыми людьми, которых так презирал Эдвард? Он сбежал сюда, в Китай, чтобы скрыться от вашей бездушности. Ты, Минерва, обманом заставила Эдварда жениться на себе, заявив, что беременна, — только для того, чтобы получить деньги и престиж его семьи. Твоя мать приказала тебе имитировать выкидыш. Вы хитрили, манипулировали, лгали, заставили Эдварда сделать то, что, по вашему мнению, было правильным для вас и нерожденного ребенка. Он хотел быть честным и добропорядочным, а когда вы сказали, что обманули его, сделали из его доброты посмешище. Вы сделали все, чтобы он вас отверг. Однако вы продолжали свои манипуляции, чтобы заставить его к вам вернуться. Но он никогда бы не прикоснулся к тебе.

Мистер Тиллман посмотрел на женщин. Минерва была потрясена. Миссис Лэмп торопливо, пытаясь прекратить поток обвинений, выпалила:

— Это ложь, и мы не намерены больше слышать ни слова! Минерва, не слушай! Возьми Флору, и мы уйдем!

Минерва застыла на месте. Нижняя губа у нее дрожала.

— Ты знаешь, что я говорю правду. Он бросил тебя и своих родителей, потому что вы допекли его своим эгоизмом, своими манипуляциями. Вы хотите украсть у меня Флору, и это доказывает, что вы — воплощение всего, что он ненавидел. У вас есть ваши бумажки, свидетельства с вашими именами и ненавистными фактами. Но это всего лишь слова на бумаге, а все остальное — ложь. Эдвард никогда бы не пожелал, чтобы его дочь жила с теми людьми, которых он презирал, от которых пытался сбежать. Этот ребенок родился от нашей любви друг к другу. Вы хотите завлечь ее в свои сети и опутывать ложью до тех пор, пока ее душа не задохнется. Я не отдам ее вам. Вы можете арестовать меня. Бросить в тюрьму. Но я никогда добровольно не отдам ее вам!

Я не могла даже смотреть на них, понимая, что скоро малышка Флора неизбежно попадет в их руки. Я прижала к себе Флору, и она уткнулась своим личиком в мое плечо. А потом я побежала. Волшебная Горлянка бросилась бежать вместе со мной. Я слышала, как миссис Лэмп что-то крикнула. Тиллман ответил:

— Пусть бегут. Их перехватит полиция.

— Мне страшно, — прошептала малышка Флора.

— Не бойся, родная, — ответила я прерывающимся голосом. — Не бойся.

Я побежала к задним воротам и услышала голос, приказывающий полицейским обогнуть дом. Я знала, что бежать бесполезно. Куда я отправлюсь? Где смогу спрятаться? Но я буду бороться за дочь, пока могу.

Я добралась до ворот и выбежала на улицу. Но тут двое полицейских-сикхов схватили меня за плечи, и малышка Флора вскрикнула, когда ее руки оторвали от моей шеи. Ее подняли и вытащили из моих рук, а она все смотрела и смотрела мне в глаза.

Полицейский, забравший ее, быстро удалялся, а другой крепко держал меня. Я уже не видела ее лица. Но слышала всхлипы:

— Нет! Пустите меня! Мама! Мама!

Я закричала ей вслед:

— Малышка Флора! Малышка Флора!

Она давно уже скрылась, а я все выкрикивала ее имя.

Не знаю, сколько я простояла там, пока Волшебная Горлянка не потянула меня в сторону дома. Я была в полнейшем замешательстве и могла только стоять и ждать. Волшебная Горлянка привела меня в дом, и я сразу направилась в комнату малышки Флоры. Меня охватила безумная идея, что Маленький Рам спас ее и сейчас она окажется в моих объятиях. Комната казалась пустой, в ней не было воздуха. Тяжело дыша, в детскую вошла Волшебная Горлянка. Маленький Рам сказал, что видел, как миссис Лэмп и Минерва сели в черную машину и поехали по Нанкинской улице. Машину Эдварда остался охранять полицейский, поэтому они бросились бежать за черной машиной, пока она не скрылась из виду. Волшебная Горлянка ходила по комнате малышки Флоры, кусала губы и плакала. Она нашла серебряный браслет, который подарила Флоре в день ее рождения. Он должен был связывать ее с землей.

— Я должна была заставить ее носить браслет…

Только недавно малышка Флора лежала, положив голову мне на колени, а я гладила ее по волосам. Миссис Лэмп и Минерва никогда не посмотрят на ребенка глазами матери. Для них малышка Флора будет значить не больше, чем документ, подтверждающий их юридические права. Я была такой глупой, что не осознавала опасности. Она была дочерью Эдварда, его единственным ребенком. А Эдвард, в свою очередь, был единственным ребенком семьи Айвори, их обожаемым сыном, который не мог поступить неправильно. Малышка Флора сейчас являлась законной дочерью Эдварда и Минервы и наследницей состояния семьи Айвори, которое Минерва с радостью поможет ей растратить. Малышка Флора займет свое место в генеалогическом древе семьи Айвори — как и ее фальшивая мать.

Войдя в комнату Эдварда, я закрыла за собой дверь. Я проклинала американские законы, глухого Бога, слепую судьбу и людскую жестокость. Я просила Эдварда заверить меня, что эти монстры не ранят сердце малышки Флоры. Я ходила по комнате, взывая к нему, будто он был Богом, знал обо всем, мог обещать мне и что-то решить.

— Не позволяй малышке Флоре потерять свою любознательность. Не позволь Минерве одурманить ее разум. Порази молнией миссис Лэмп. Верни мне малышку Флору! Позволь мне найти ее! Скажи мне, как ее найти!

Я провела ладонью по мягкой щетине кисточки для бритья, которая когда-то каждый день скользила по челюсти Эдварда. Мне нравилось наблюдать за ним в этот момент. Как могло случиться, что его кисточка здесь, а самого его нет? Я подняла золотые карманные часы Эдварда на тяжелой цепочке, нашла застежку, которую он прятал в карман жилета. Он одновременно был и аккуратным, и небрежным.

Я могла только гадать, какие из моих привычек приобрела бы Флора, если бы осталась со мной. Через какой калейдоскоп чудес она бы смотрела на мир? Унаследовала ли она от Эдварда его совесть, скромность и чувство юмора, его способность выражать более глубокую, всеобъемлющую любовь? Меня разъедало желание знать, какой она станет через десять лет. Пусть она будет любопытной, пусть у нее будет сильная воля. Если я и дала ей то, что она может сохранить, пусть это будет уверенность в том, что ее любят, чтобы и она сохранила способность любить.

Я поставила ее фотографию рядом с фотографией Эдварда и долго смотрела на нее. А потом я заметила, что на ней надет золотой медальон в виде сердца, который мы с Эдвардом купили ей вскоре после ее рождения. Внутри были крохотные фотографии — Эдварда и моя. Медальон был запечатан, чтобы, когда малышка Флора его носила, наши сердца всегда были бы рядом и их нельзя было разъединить. Девочка очень любила его. Она станет громко кричать, если кто-нибудь хотя бы попытается его отнять. Я надеялась, что она будет кричать и злиться на свою фальшивую мать.

Я поцеловала фотографию Эдварда и поблагодарила его за любовь и за малышку Флору. Потом поцеловала фотографию Флоры и поблагодарила и ее за то, что она показала мне, как сильно и свободно я могу любить. Я повторила слова Уитмена, которые часто цитировал Эдвард — обещание, которое позволило ему оставить семью и найти себя: «Всегда сопротивляйся, никогда не подчиняйся».

@@

Мы получили требование о выселении через несколько дней — без сомнения, делу дала ход семья Айвори, согласно своему тщательно организованному плану, по которому меня вырвут, как сорняк, и вышвырнут из их жизни. Представитель «Торговой компании Айвори» конфисковал машину. Кто-то из японской компании сделал опись всего, что находилось в доме. Когда они попытались забрать себе и картины Лу Шина, которые хотела сохранить Волшебная Горлянка, она ткнула в посвящение на оборотной стороне холста, которое ясно выражало, что картины были подарены моей матери.

Я нашла, куда пристроить няню, Маленького Рама и Умницу: добрая женщина из Американского клуба порекомендовала их в качестве слуг только что приехавшим из Сан-Франциско иностранцам. Мы с Волшебной Горлянкой взяли с собой все ценности, которые нам принадлежали: драгоценности, платья, резные фигурки — все, что могли продать, и составили список, в каком порядке будем с ними прощаться. Мне не хотелось расставаться с вещами малышки Флоры и Эдварда. Я никогда не решилась бы их продать, но я не могла и оставить их в доме, чтобы кто-то другой продал их или выкинул.

— Когда придет время, — сказала Волшебная Горлянка, — я найду им применение, и ты даже не узнаешь об этом.

Одну из вещей Эдварда мне хотелось оставить себе больше всего: его дневник в кожаной обложке, сохранивший слова и мысли, его видение мира и самого себя. Я искала дневник со дня смерти Эдварда, и сейчас я просто обязана была его найти. Вместе с Волшебной Горлянкой мы перебрали всю его одежду, заглянули под кровать, на которой мы с ним спали и на которой он умер. Мы искали за мебелью и даже отодвинули от стены тяжелый гардероб. Мы перебрали все книги в библиотеке и обшарили стены за книгами. Коричневая кожаная обложка делала дневник почти неотличимым от тысячи других книг. Что, если мы его не найдем?! Мне становилось плохо от одной этой мысли. Я уже отложила его автоматические ручки, карандаши, промокательную бумагу, прекрасное издание сборника «Листья травы» в обложке из зеленой кожи, которое он подарил мне в качестве извинения после нашей первой встречи, и самое главное — потрепанную версию той же книги, которую он купил себе, чтобы заменить подаренную мне книгу. Я взяла ее в руки. Он гоже когда-то держал ее. Я открыла ее — и вскрикнула, увидев, что находилось внутри. Страницы были вырезаны, чтобы создать в книге секретное место для хранения дневника. Он лежал прямо передо мной: с его словами, мыслями и чувствами. Я открыла его, стала листать страницы, и грусть покинула меня: я с удовольствием вспоминала время, когда он читал мне отрывки из дневника. Вот история о его героических деяниях, которые закончились для него падением лицом в грязь. Он так радовался, когда я смеялась над ней. В конце дневника я увидела другую запись. Я не помнила ее, и мне стало страшно: неужели были причины, по которым он скрыл ее от меня?

Возможно, там было какое-то откровение, может быть, он испытывал ко мне совсем другие чувства?

@

Вайолет ехала медленно. Она в первый раз села за руль, и глаза ее напряженно следили за дорогой, пока я наслаждался окрестными видами. Мы миновали ряд деревень, и я заметил, насколько мрачны лица фермеров: они никогда не видели, чтобы что-то ехало с такой скоростью. Мы излучали жизнерадостность и веселье. Но потом я заметил выбеленные известью стены домов, где яркие краски жизни побледнели от смерти. Я наблюдал за похоронной процессией людей в белом, медленно поднимающейся на холм. Болезнь распространялась, будто моровое поветрие. Я попросил Вайолет ехать быстрее, чтобы вдохнуть ветер жизни, который приносила скорость. Я не хотел думать о горестях в тот день, который проводил с любимой.

@

Значит, он уже тогда любил меня! Он был так осторожен, скрывая от меня свои чувства! Я перевернула страницу, но в глазах все расплывалось от слез. Между страниц, ближе к концу дневника, были вложены два письма. Они были от Лу Шина. Эдвард пообещал положить их туда, где их никто не найдет, пока я не скажу ему, что готова их прочитать. Я открыла одно из них. Оно было адресовано «Вайолет». Именно в нем он предлагал мне дом. Здесь также говорилось, что для этого понадобится внести изменения в завещание, для чего мне нужно позволить ему признать меня своей дочерью. Он просил моего разрешения. Но я ему так и не ответила. Второе письмо было тем, что я в свое время отказалась читать.

@

Моя дорогая Вайолет!

Я много лет хотел сказать тебе эти слова. Мне стыдно за то, что они дошли до тебя так поздно. Я дам тебе ответы в виде покаяния, а не объяснения: нет оправданий моему пренебрежению твоим счастьем и безопасностью.

Со дня твоего рождения я любил тебя — но не так, как должно. Точно так же я любил твою мать. Из-за того что у меня не хватало силы характера и смелости, я не смог противостоять семье. Я уступил их требованиям и стал исполнять все обязанности старшего сына. Когда твоя мать родила нашего сына, семья отняла его у нее. Он был первым представителем следующего поколения. Она не знача, где его искать, и я не мог ей сказать, потому что родные угрожали мне: они предупредили, что если я ей сообщу, то и сам никогда больше его не увижу.

Когда в тысяча девятьсот двенадцатом году умер мой отец, я наконец смог сообщить твоей матери, что ее сын находится в Сан-Франциско. Она ничего не знала о том, что с тобой случилось. Обманом ее заманили на борт судна. Обманом заставили поверить в то, что ты погибла.

И сейчас я готов признаться тебе в величайшем зле, что я совершил. Пять лет назад я был на приеме, организованном моим другом Верным Фаном, когда ты рассказывала свою первую историю. Именно тогда я узнал, что ты жива. Меня ужаснуло, что мои действия привели тебя к подобной жизни. Но потом я увидел, как ты влюблена в Верного, и услышал, как несколько мужчин говорили, что никогда не видели, чтобы Верный был кем-то так увлечен, и что неудивительно, если он станет твоим попечителем или даже мужем. Как я мог лишить тебя этой возможности? Это был твой мир, ты знала его изнутри, но если бы я взял тебя во внешний мир и сказал, что ты моя дочь, ты была бы потрясена. Я действительно верил, что с Верным тебя ждет счастье.

Я счел это жалкое оправдание достаточным, чтобы снова избежать ответственности. Я никогда никому не говорил, что я твой отец, вплоть до отъезда из Шанхая.

До моего возвращения прошло несколько лет. Как ты знаешь, семья Айвори попросила меня позаботиться об их сыне, Эдварде, который никого здесь не знал и не говорил по-китайски. Я представил его Верному, который немного знал английский. Он познакомил его с тобой. Остальное ты знаешь. Я несказанно рад, что ты нашла свое счастье, которое всегда заслуживала. Однако я также знаю, что твое счастье не освобождает меня от ответственности за свое аморальное поведение.

Я не видел твою мать и не разговаривал с ней со времени нашей встречи в Шанхае. Она не встретилась со мной в Сан-Франциско, как мы планировали. После того как я написал ей множество писем, я получил в ответ только одно. Она написала, что не желает видеть ни меня, ни своего сына, и что у нее только один ребенок и она будет оплакивать его каждый день. Она говорила о тебе. Если ты захочешь с ней связаться, я приложу для этого все усилия. Но пока я не буду ей ничего говорить, если ты не захочешь отворить двери, которые однажды закрыла, возможно, навсегда. Я надеюсь, что в этом письме ты нашла все необходимые ответы, но боюсь, что они могли вызвать у тебя еще большее смятение.

Прошу тебя, дай мне знать о своем решении. Я готов служить тебе как твой отец и твой должник.

Твой Лу Шин

@

Письмо было скучным кратким изложением его собственных духовных мучений. Несмотря на заявления, что он не заслуживает прощения, письмо он закончил на радостной ноте. Как он сможет вернуть мне долг, если я даже не имею возможности с ним связаться? Единственной неожиданностью оказалось то, что мать отказалась встречаться со своим сыном. Подумать только, она бросила меня совершенно зря! Лу Шин дал мне ответы на вопросы, которые мучили меня долгие годы. Но несмотря на эти недостаточные сведения, я узнала суть двух людей, которых проклинала много лет. Они просто были слабые, эгоистичные, их не заботили чужие чувства. Мне хотелось выбросить их из головы. Горе не оставило для них места, тем более что теперь мне нужно было быстро решить, что делать дальше. В первый раз с тех пор, как мне было четырнадцать лет, я могла выбирать. Теперь я могла оценить свои способности и сравнить их с имеющимися возможностями. Я была умнее многих и настойчивей.

Но вскоре я поняла, что эти качества не заставят мир вертеться в другую сторону. Я искала работу учителем английского в школе для китайских переводчиков. Все студенты там были мужчинами, и школа не могла принять на работу женщину. Я предлагала свои услуги в качестве гувернантки. Но по Американскому клубу прошел слух, что я была куртизанкой, которая выдавала себя за чью- то вдову. Они были в ужасе от мысли, что их детей будет учить проститутка. Я справлялась о вакансиях для учителей в канадских и австралийских школах, надеясь, что до них еще не дошли слухи о моем прошлом. Если они и слышали что-то, то никак этого не показали, сказав просто, что не могут нанять на работу человека без педагогического опыта.

Единственной возможностью для меня оставалось вернуться в мир цветов. Но сейчас я чувствовала себя так же, как и в четырнадцать лет. Мне казалось, что я оскверню себя, если буду предлагать тело мужчинам. Я чувствовала, что этим предам Эдварда. К тому же, если я вернусь в цветочный дом, я смогу прожить в том мире только несколько лет. А что потом? У меня было ужасное чувство, что выбора у меня нет. Мне пришлось признать поражение.

Волшебная Горлянка считала, что мы сами можем основать небольшой цветочный дом и назвать его «Приватным чайным домом», чтобы нас не путали с опиумными домами. Подразумевалось, что это будет более респектабельное место, где принимают мужчин с хорошими манерами и где требуется хоть какой-то период ухаживания — возможно, не такой долгий, как в первоклассном цветочном доме. В любом случае, как мы слышали, даже в первоклассных домах время ухаживаний очень сильно сократилось. Мы могли снять четыре комнаты: одну для Волшебной Горлянки, которая станет мадам, одну для меня — куртизанки, которая будет развлекать гостей. Две другие комнаты мы отдадим куртизанкам, которых планировали нанять. Я уныло выслушала ее план и сказала, что об этом слишком рано думать. Волшебная Горлянка предложила мне пойти отдохнуть, пока она поищет подходящее место для аренды. Она записала на отдельном листе, сколько нам предстоит заплатить за «защиту» Зеленой банде и какие налоги потребует с нас Международный сеттльмент. Позднее мы подсчитали, во сколько обойдется обстановка в респектабельном чайном доме. Потом получили от мистера Гао лист с оценкой наших драгоценностей и поняли, что чайная чашка — это все, что в итоге мы можем приобрести.

Тогда Волшебной Горлянке пришла в голову другая мысль.

— Верный Фан обещал, что если тебе когда-нибудь понадобится помощь, если ты окажешься в беде — ты можешь обратиться к нему.

— Это было семь лет назад, — заметила я, — Он наверняка уже не помнит, что обещал одной из своих девушек.

— Он дал тебе большое кольцо в знак того, что обещание истинно.

— Он многим цветам дарил кольца в знак того, что на тот момент было истинным. Ты сама мне говорила: когда пройдет время, кольцо из обещания превратится в обычный сувенир.

— Ты помнишь, я спрашивала тебя, сохранить ли кольцо или продать его с другими ненужными украшениями? Я видела, как ты при этом на меня посмотрела. Ты слишком долго колебалась, прежде чем сказать «да». Поэтому я не продала его.

— Тогда ты должна прямо сейчас его продать.

— В тебе говорит гордость, поэтому ты не хочешь обращаться к нему. Но тебе не нужно просить у него денег. Попроси его найти нам место в первоклассном цветочном доме. Нам всего-то нужно забежать к нему, и все. У него уйдет на это не больше пары минут: телефонный звонок и несколько комплиментов мадам.

Я так и не поблагодарила Верного за то, что он познакомил меня с Эдвардом. Сначала мне вообще не за что было благодарить. Он сам извинялся передо мной за грубость Эдварда. Позже мне пришло в голову, что, наверное, стоило бы подружиться с Верным и его женой, пригласить их на ужин. Но я не стала этого делать, потому что он напоминал бы мне о моем прошлом. Я сказала об этом Эдварду, и он меня понял. Если я пойду к Верному, он напомнит мне не только о прошлом, но и о времени, когда я безутешно страдала по нему. Он слишком хорошо меня знал — и в интимном плане, и в эмоциональном. Он знал все мои слабости, знал, как заставить меня сдаться. Я никогда не любила его так глубоко, как Эдварда. Но если я его увижу, одно только выражение его лица, которое когда-то заставило меня поверить, что он меня любит, может привести меня в ярость или напомнить о наших с ним ночах. Волшебная Горлянка права: я слишком гордая. Но будет глупо не встретиться с ним только потому, что я не хочу напоминаний о совместном прошлом. Худшее, что он может сделать, — забыть о своем обещании. В этом случае я почувствую себя униженной… но и все. Я не могу сейчас позволить себе гордость.

Когда я наконец подняла телефонную трубку и позвонила Верному, я прежде всего извинилась, что за прошедшие годы ни разу его не поблагодарила. Я честно сказала ему, что хотела забыть о своей прошлой жизни, а потом кратко сообщила ему о смерти Эдварда.

— Когда я услышал об этом, мне стало очень больно за тебя. Правда. Я представляю, насколько велико твое горе, — сказал Верный Фан.

Затем я рассказала ему, как у меня отобрали малышку Флору. Он застонал:

— Об этом я не знал, и у меня нет слов, чтобы описать, насколько мне жаль. Я могу только сказать, что если бы такое случилось с моим сыном, я нашел бы тех, кто это сделал, и оторвал бы им руки и ноги. Я рад, что с тобой до сих пор рядом Волшебная Горлянка. Она на протяжении стольких лет была тебе верной подругой.

— Она мне как мать, — сказала я.

— Кстати, у тебя до сих пор живет та кошка, которая пыталась сожрать мою руку?

— Ты уже спрашивал меня об этом семь лет назад. Карлотта умерла, — к горлу подкатил комок.

— Неужели и правда прошло столько лет?

— Так много времени, что ты наверняка забыл то, что сказал семь лет назад. Если так и есть, то я не стану тебе напоминать…

Он перебил меня.

— Я уже догадался, по какой причине ты со мной связалась, — сказал он.

Я подумала, что он хочет меня уязвить.

— Я знаю, что тебе пришлось забыть о гордости и старых ранах, чтобы мне позвонить.

— Ты не обязан мне помогать. Это было много лет назад.

— Ах, Вайолет, ты все еще не принимаешь чужую доброту.

Я с радостью помогу, чем смогу. Говори прямо.

— Мне нужно вернуться к старой работе. Я не знаю, примет ли меня обратно «Дом Красного Цветка». Мне почти двадцать пять, и ты не сделаешь меня моложе, сколько бы ты ни отвешивал мне комплиментов. Горе и беспокойство ухудшили то, с чем еще не справился возраст. Но если ты замолвишь за меня словечко, они хотя бы подумают, не взять ли меня на работу. Я смотрю на вещи трезво. Я с благодарностью приму любую твою помощь, если тебе не придется лгать… или хотя бы лгать не слишком сильно.

Он на несколько секунд затих, несомненно, формулируя вежливую отповедь, чтобы объяснить, почему он не в силах мне помочь.

— Дай подумать, что я могу сделать… Можешь прийти завтра ко мне в офис?

Я решила, что он хочет посмотреть, насколько я постарела, чтобы узнать, в какой из домов меня порекомендовать.

На следующий день он прислал за мной машину, чтобы отвезти в свой офис. Я была удивлена, насколько его кабинет был скромным: рабочий стол, жесткие стулья, небольшой диванчик, кресло и маленькие столики. В нем царил беспорядок.

Он торопливо поцеловал мне руку:

— Вайолет, я всегда рад тебя видеть, — Верный наградил меня своим знаменитым взглядом. — Ты, как и всегда, прекрасна.

— Спасибо. Твои комплименты тоже, как всегда, прекрасны, — я улыбнулась ему — дружески, но не кокетливо. Я видела, что он уже более критически оценивает мою внешность.

Он откинулся в кресле, положил ногу на ногу и закурил — классическая поза дельца.

— Я тут довольно много размышлял, что я могу сделать. И вот мое предложение: я пойду к Красному Цветку — теперь она владеет домом — и упомяну, что ты хочешь вернуться в бизнес и скоро будешь выбирать себе дом. А потом скажу, что горю желанием стать одним из твоих клиентов, а так как «Дом Красного Цветка» — один из моих любимых цветочных домов, я надеюсь, что она сделает все возможное, чтобы убедить тебя вернуться.

— Очень щедро с твоей стороны, — я пыталась понять, чего же на самом деле он хочет.

— В любых переговорах лучше заставить другую сторону считать, что они получат больше выгоды, чем ты. Но не нужно на себя наговаривать, Вайолет. Ты красива, ты понимаешь мужчин и снисходительна к их ошибкам. Я знаю, что ты колеблешься — из-за чувств к Эдварду. Но вообще-то я собирался предложить тебе давать мне уроки английского — в твоем будуаре. Я серьезно. Уже много лет назад мне стоило улучшить свой английский. Этого требует бизнес. Я полагаюсь на переводчиков — и понятия не имею, говорят ли они именно то, что я имею в виду. Я предлагаю тебе следующее: я буду навещать тебя два или три раза в неделю. Мне нужно, чтобы ты была строгим учителем и заставляла меня заниматься. Никаких отговорок. Я буду платить за уроки столько же, сколько тебе платил бы клиент. А если я буду недостаточно старательным, ты можешь налагать на меня штрафы. Ну и так как я не буду твоим настоящим клиентом, я продолжу ухаживать за другими женщинами — конечно, в других домах. Таким образом, ты будешь вольна принимать новых клиентов, когда снова привыкнешь к жизни в цветочном доме. У нас должно быть четкое понимание, что это деловая договоренность. У меня нет скрытых мотивов. Я только хочу помочь тебе как старому другу. И я хочу выучить английский до такого уровня, чтобы мне не пришлось пользоваться словарем, в котором написано, что дом с куртизанками — это бордель со шлюхами за десять долларов.

@@

Верный был неважным учеником и штрафов заплатил мне немало. Через две недели мы не удержались, вспомнили старые времена и воссоединились в постели. Я скучала по теплу и уюту другого человека, а Верный был мне хорошо знаком. Еще через четыре недели мы стали каждую ночь спорить о недопониманиях — что было сказано и как это было понято. Он несколько раз находил отговорки, чтобы не приходить на занятия. Потом я выяснила, что он ходит к другой куртизанке.

— Если бы ты узнала об этом раньше, — сказал он раздраженно, — ты бы раньше разозлилась. А благодаря тому, что я ничего тебе не сказал, ты была счастлива со мной на две недели дольше.

— Мне все равно, к кому еще ты ходишь. Но не оскорбляй меня враньем.

— Я не обязан обо всем тебе докладывать.

В прошлом, во времена моей влюбленности, он рождал во мне бурю чувств и опустошение. Сейчас же его шалости вызывали у меня только гнев. Я больше не была в него влюблена, и его эгоизм меня утомлял. Сердце мое бесконечно тосковало по Эдварду и Флоре. Я хотела, чтобы они вернулись ко мне. Тоска по Верному была тоской пятнадцатилетней девочки, которая стала старше, но все так же верила, что выйдет замуж за того, кто лишил ее девственности. Я рада была избавиться от иллюзий.

— Мы никогда не поймем друг друга, — сказала я. Я не испытывала ни печали, ни злости. Я будто повторяла только что выученный урок. — Мы должны признать, что ты никогда не изменишься и я тоже. Мы становимся друг для друга источником несчастья. Пора остановиться.

— Я согласен. Возможно, через месяц мы станем более благоразумны…

— Мы никогда такими не станем. Мы такие, какие есть. Я хочу закончить. И я не передумаю.

— Ты слишком важна для меня, Вайолет. Ты единственная, кто так хорошо меня понимает. Я знаю, что не всегда могу сделать тебя счастливой. Но между нашими ссорами ты бываешь счастлива. Ты сама мне об этом говорила. Давай попробуем меньше воевать и чаще быть счастливыми…

— Я не могу так продолжать. С годами сердце мое стало более хрупким.

— Ты больше не хочешь меня видеть?

— Я буду встречаться с тобой как учитель с учеником на уроках английского.

На меня снизошло спокойствие. Все раздражение, вызванное Верным Фаном, ушло. Много лет я ждала от него доказательств любви ко мне. И никакое терпение не помогло бы их дождаться, потому что я не знала, что такое любовь, знала только, что мне отчаянно ее не хватает. Но сейчас, познав настоящую любовь, я поняла, что не найду в Верном постоянства. Его «вечная» любовь продолжалась, пока я была с ним рядом. Но мне были нужны более глубокие чувства, когда мы не могли бы насытиться друг другом, жаждали лучше узнать наши сердца, наши мысли, видение мира. И это осознание стало моей победой над самой собой.

Верный Фан организовал большой прием в «Доме Лин» в честь пятнадцатилетней девственницы-куртизанки Рубиновое Небо и ее предстоящей дефлорации, которую он купил за гораздо большую сумму, чем мою. Как и в тот вечер, когда я с ним познакомилась, он пригласил семерых друзей, и для них не хватало куртизанок. Естественно, он пригласил меня на прием, и я по достоинству оценила его приглашение.

Последние несколько лет я изо всех сил старалась улучшить свои навыки в игре на цитре и в пении западных песен. Верный Фан расхваливал другим гостям мои музыкальные таланты, чтобы они приглашали меня и на свои приемы. По правде говоря, мои таланты были довольно-таки посредственными. Несмотря на его рекомендации, мой рабочий стол не ломился от приглашений. Кто из более юных клиентов захочет слушать игру на цитре, если можно завести патефон с быстрой мелодией? Молодежь предпочитает модные новинки — ведь сегодня Шанхай становится все более современным. Вот почему я решила исполнять классические песни в мелодичном западном стиле, где цитра служила всего лишь аккомпанементом. Один из гостей, бывавший в Соединенных Штатах, сказал, что моя игра напоминает ему игру на банджо. С тех пор я так и стала представлять свое выступление, добавляя, что такой музыкальный стиль «очень востребован на вечеринках с живой атмосферой».

В роли мадам «Дома Лин» теперь выступала Воздушное Облако из «Тайного нефритового пути». Она встретила меня очень радушно.

— Я так рада, что у тебя на сегодня не было других планов! — воскликнула она, после того как прибыли остальные гости. — Я должна звать тебя чаще. Наши девочки заняты каждую ночь.

Раньше бы меня уязвило ее предположение, что у меня нет постоянных клиентов. А теперь Волшебная Горлянка просила Пышное Облако звать меня на вечера, чтобы оживить их музыкой. Я вошла в банкетный зал и увидела Верного с новой вертлявой девчонкой. Он смотрел на нее тем же нежным взглядом, который дарил мне, когда я была еще девственницей. Тогда он утверждал, что ни одна женщина не возбуждала в нем таких новых и удивительных эмоций.

Верный подошел к нам и поприветствовал нас в изысканной британской манере — слегка поклонился и поцеловал мне руку. Я сделала ему комплимент — какой прекрасный свежий цветок он удостоил своим вниманием. Девушка кинула на меня подозрительный взгляд. Волшебная Горлянка перед приемом жаловалась, что у нее болит живот, но все же решила пойти со мной — у нее было предчувствие, что меня ждет новая победа.

В середине вечера Верный попросил меня развлечь общество. Я начала выступление с двух сентиментальных китайских баллад, за которыми последовали мелодии в стиле банджо: «Всегда», «Чай на двоих» и «Река Суони». Последняя была лучшей в моем репертуаре, потому что выражение «су-о-ни» значило на китайском «думаю о том, как завладеть тобой», а «фа-фа-э-вей», когда я это пела в первый раз, означало «показать тебе красивые, вздымающиеся ввысь облака», а во второй раз — «показать тебе мой голод по твоему бушующему пламени». Обычно «Суони» я исполняла в конце вечера, и песня создавала хорошее настроение в конце банкета, обеспечивая мне щедрые чаевые, а иногда — и нового клиента.

Верный вскочил со своего места:

— Спасибо, маэстро! — он использовал традиционное название для знаменитых исполнителей, выступающих в залах для рассказывания историй. — Ты привела нас в экстаз, подняла нам настроение. Мы должны выказать тебе нашу благодарность, — он поднял за меня бокал, а потом передал мне конверт с деньгами, подавая остальным знак, чтобы они сделали то же самое. Затем Верный снова произнес тост, за которым последовали обязательные аплодисменты и восхищенные крики.

Один из мужчин на противоположном от Верного конце стола особенно бурно выражал свой восторг:

— Я никогда не слышал такого сочетания нежности и напора в мелодии цитры, какое извлекали из инструмента сегодня ваши руки! Услышать такое от иностранки еще более удивительно!

Снова это надоевшее сравнение с иностранцами!

— Я иностранка только наполовину, — произнесла я извиняющимся тоном. — Но я все-таки очень стараюсь произвести хорошее впечатление на своих слушателей.

— Я не хотел, чтобы вы подумали, что вашему таланту мешает ваше происхождение. Я хотел сказать: это дополнительное преимущество, что вы также можете петь и на английском! Но поверьте, я никогда не слышал такой изумительной игры на банджо.

Обычный банальный комплимент. Я сомневалась в том, что он вообще когда-либо слышал игру на банджо других куртизанок, но ответила с подобающей скромностью:

— Я не слишком искусна, но я рада, что вы смогли насладиться выступлением.

— Я искренне восхищен! И я не пытаюсь получить ваше расположение, чтобы меня пригласили в будуар. Я говорю исходя из уважения к искусству и моих познаний в нем.

На вид ему было лет тридцать, но выражение лица у него было как у пылкого юноши, в первый раз попавшего в цветочный дом. Юноши более всего хотят познать искусство постельных утех. Льстивая чушь, которой осыпал меня этот мужчина, была просто уловкой. Я слышала такое много раз. Он представился как Вековечный из семьи Шэн, родом из провинции Аньхой. Он приходился троюродным братом Большому Дому — одному из друзей Верного.

И хотя он был из Аньхоя, говорил он на китайском без провинциального акцента, что выдавало в нем образованного человека. Что касается его внешности, то она была достаточно привлекательна, хотя он был не из тех, на ком сразу останавливается взгляд. Вековечный продолжал осыпать меня комплиментами, и его привлекательность для меня немного усилилась — он стал казаться мне приятным, но обычным, то есть ничего отталкивающего в нем я не заметила. Он не был узкоплечим и тощим, но не было у него и монгольской крепости. Глазки не узенькие, как у скряги. Ноздри не широкие, как у болтунов. Губы не слишком толстые, как у тех, кто утаивает злобные намерения. И зубы у него были на месте, в отличие от тех мужчин, которые пренебрегали гигиеной (а если они не ухаживали за зубами, то, скорее всего, не ухаживали и за остальными частями тела, скрытыми от постороннего взора). У него не было ни грубости, присущей людям с сомнительной моралью, ни всклокоченных бровей сифилитика. Волосы у него были в меру густыми, не покромсаны, как у деревенщины, а аккуратно подстрижены, напомажены шелковистым маслом и зачесаны назад. И он понравился мне главным образом тем, что в его внешности не было ничего выдающегося.

Сложно было сказать, как у него обстояли дела с финансами. Он пришел на банкет как гость Большого Дома. Одежда у него была чистая, но немного мятая — обычная проблема костюмов из льна в европейском стиле, которые часто носили в теплую погоду. Ногти аккуратно подстрижены, и не было длинного ногтя на мизинце, которым опиумные наркоманы вытаскивают клейкий осадок из трубки и восковые выделения из ушей.

Он снова заговорил с очень серьезным видом:

— Ваши нежные пальцы, будто феи, летали по струнам, от чего музыка становилась еще более чарующей.

Это уже слишком!

— Принадлежите ли вы к одному из литературных клубов Шанхая?

— Вы хотите знать, достойна ли я вашей компании?

Он улыбнулся — но только губами, взгляд остался серьезным. Я продолжала держаться уверенно и терпеливо ждала ответа.

— Мне не нужно общество интеллектуалов с похожими вкусами, — ответил он. — Я художник и поэт, который предпочитает уединение. У меня бывают приступы меланхолии, которые лучше не показывать на публике. Они придают моим картинам мрачность, которая не популярна среди большинства коллекционеров.

— Большинство коллекционеров считают популярность стилем, — заметила я.

— У любого может быть оригинальный стиль, — возразил он. — Но у немногих он настоящий. На нас влияют те, кто были до нас, начиная с художников, которые жили тысячи лет назад и копировали природу.

Что за претенциозный грубиян!

— Почему образованные люди всегда извиняются за свое невежество? — спросила я.

— Вы всё так же настойчиво пытаетесь узнать, происхожу ли я из семьи ученых… Ах, я вижу, что раздражаю вас.

— Вовсе нет, — с улыбкой ответила я. — Мы, куртизанки, любим веселые споры. Если вам это нравится — я рада подыграть,

я повернулась к Волшебной Горлянке, которая стояла позади меня: — Здесь слишком тепло. Мне нужен мой веер.

Если я положу веер на колени, это будет сигналом Волшебной Горлянке, чтобы она меня увела под предлогом, что кто-то прислал срочную весть. У нее в кармане на этот случай всегда была подходящая записка. Я уже была уверена, что этот мужчина — неважный кандидат в клиенты. Он беден, а если у него и есть какие-то деньги, ради них он заставит меня вывернуться наизнанку. Я уже два часа пробыла на приеме, и не похоже было, что в благодарность за выступление я получу еще какие-то деньги от других гостей.

Я снова повернулась к Вековечному:

— Так вы уже готовы признаться? У вас есть корабль, трюмы которого набиты золотом? Или вы чиновник, которого нам необходимо подкупить?

— Признаюсь, на самом деле я из семьи ученых людей — но я был слишком расточителен.

— Вы промотали все семейное состояние? Осталось ли хоть что-то для меня?

— Я промотал не деньги, а образование. Пять лет назад, когда мне было двадцать шесть лет, я сдал экзамены третьей степени — но ничего после этого не добился.

— В двадцать шесть лет! Я не знаю никого младше тридцати, кто бы сдал экзамен на этот уровень, включая тех, кто жульничал.

— С того самого мгновения, как я вышел из утробы, я начал учиться, чтобы сдать экзамены на национальном уровне. Я еще сосал материнскую грудь, когда мой отец распланировал всю мою жизнь, обычную для старых времен династии Цин: получить высокий пост в небольшом районе, строго держаться норм и законов и после двух лет на одной должности продвигаться все дальше и дальше в более важные уезды и провинции. Вот что сделал мой отец.

— А что же произошло после материнского молока?

— Я преуспел во всех шести искусствах. Но моими слабыми местами были налогообложение и таможенные доходы. Я не мог заставить себя разобраться в системе, которая грабит бедных, а богатых делает еще богаче.

— Согласна, не самые веселые темы, — я положила веер на колени — скоро я избавлюсь от этого нудного собеседника.

— Система Цин была несправедливой. А новая система? В ней просто поменялись руки, в которые текут деньги.

Ну что за идиот! Мужчины в этой комнате вполне могут занимать должности, о которых он сейчас злословит.

Большой Дом выкрикнул:

— Кузен, неужели ты докучаешь красавице своей обычной бунтарской болтовней? Давайте на эту ночь забудем о несправедливости! Можешь разобраться с ней завтра.

Вековечный не сводил с меня глаз:

— Из-за того что я критиковал старую систему, я остался без работы. Как и многие безработные, я назвал себя художником и поэтом. Вы получили ответ, которого ждали. Я слишком беден, чтобы стать вашим клиентом. Если бы меня не пригласил кузен, я бы не смог даже попасть сюда.

— Я не такая корыстная, какой вы меня рисуете, — ответила я одной из своих привычных фраз, — Прочитайте мне свои стихи, и это послужит оплатой за то время, что я на вас потратила.

— Вот одно из моих стихотворений:

@

Слушай, как взывает за окном к прохожим уличный торговец,

Слушай, как хвалит он свой рисовый суп.

@

— Ваша скромность безмерна. Но я не дам вам покоя, пока вы не прочтете другие стихи. Выберите хотя бы одно стихотворение, где не говорится о бюрократах или рисовом супе.

Он помедлил, потом произнес:

— Вот одно из стихотворений, что вам подойдет.

Он пристально посмотрел мне в глаза и прочел:

@

Как встречаться нам тяжело,

так тяжело расставаться.

Ветер жизни лишился сил,

все цветы увядают.

Лишь когда шелкопряд умрет,

нити дум прекратятся.

Утром у зеркала я грущу,

видя облачный волос.

Ночью, читая стихи,

узнаю лунного света холод.

Лишь когда фитиль догорит,

слезы свечи иссякнут.

До небожителей, на Пэнлай,

путь не такой уж трудный:

Синяя птица о трех ногах,

дай мне знать о грядущем.

@

Его стихи ошеломили меня почти до слез. Они всколыхнули в моем сердце грусть от расставания с малышкой Флорой. Нас разлучили, время шло, и она жила где-то далеко, в другом месте. Этот мужчина пробудил меня от апатии, вызванной бессмысленной рутиной.

— Это великолепно! — воскликнула я. — И я говорю правду, а не просто пытаюсь быть вежливой. Стихотворение такое образное, но в меру, и настолько естественное, что кажется написанным безо всякого труда. Нет вымученного стиля или эффектности. Оно произрастает из истинных чувств. Я ощутила дуновение ветра, будто наяву увидела свечу. Ваши стихи напомнили мне произведения Ли Шанъиня. Если откровенно, они не менее хороши!

К нам подошла Волшебная Горлянка, чтобы передать мне наше заранее запланированное «срочное сообщение». Мы отошли в сторону, подальше от чужих ушей.

— Я останусь. Он меня заинтересовал, а прочитанное им стихотворение неожиданно тронуло меня. Я хочу прочитать его сегодня вечером. Это может повысить интерес ко мне.

— Может ли он стать клиентом?

— У него тощий карман ученого из прошлого века. Но он сможет развлекать меня.

— Живот у меня все еще крутит, так что я отправляюсь домой.

Я вернулась к Вековечному, и он удивленно поднял брови:

— Что такое? Вы не пользуетесь вежливыми отговорками, чтобы оставить меня в одиночестве?

— Я хочу услышать и другие ваши стихи.

— Я не осмелюсь. У вас слишком взыскательный слух. Вам понравилось первое стихотворение, но вы можете сказать, что следующее звучит как дешевка от труппы менестрелей. И я буду страдать, услышав от вас такое.

— Критика — словно смерть от тысячи порезов.

Всего несколько людей способны слушать мои стихи. В основном родственники, которые жалуются на них так же, как на волдыри и плохую погоду: «Ай, как тяжело это выносить! Скоро уже закончится?» Моим лучшим критиком была жена. У нее было свое мнение, и она ясно видела преимущества и недостатки моих произведений. Мы могли свободно говорить на любые темы, потому что очень похоже мыслили. Ее звали Лазурь, как зовут голубые небеса, где она сейчас обитает, — он замолчал и отвернулся. — Она умерла от тифа пять лет назад, — он снова замолчал.

Мне казалось неправильным беспокоить его.

— Прошу меня извинить, — наконец снова заговорил он. — Я не должен был беспокоить вас своей грустью. Ведь вы меня даже не знаете.

— Немногие поймут утрату сильной любви, — ответила я. — Мой муж умер шесть лет назад, а три года назад у меня отняли дочь. Их звали Эдвард и Флора.

— Они были иностранцами?

— Эдвард был американцем. Флора родилась в Шанхае.

— Я сразу заметил, что в вас есть что-то необычное… будто у вас нет части души. Глаза ваши смотрят, но не видят. Это горе!

Для мужчины он был необычайно чутким.

— В моем случае, — продолжил он, — горе не утихло со временем. Утром, когда я просыпаюсь и вижу, что жены нет со мной, оно накатывает на меня с новой силой. Будто каждое утро я как в первый раз узнаю, что ее больше нет. Я каждый день взбирался на холм к ее могиле, чтобы напомнить себе, что ее больше нет. Теперь я читаю свои стихи ее могильному камню, вспоминая, как читал их ей в постели, когда она дышала рядом со мной.

— Я тоже разговариваю с мужем. Мне становится лучше, когда я думаю о нем, но когда он не отвечает — я снова безутешна.

— Много раз я думал о самоубийстве, чтобы воссоединиться с женой. Только мой маленький сын привязывает меня к земле. Кузен заставил меня прийти сюда. «Пойдем, посмотришь не на могилы, а на прекрасных женщин», — сказал он. Но сейчас вы знаете, что я не склонен к поиску развлечений, даже если я смогу их себе позволить. Но этим вечером вы оживили давно погибшую часть меня — мой дух. Вы так свободно обо всем рассуждаете. Жена была очень похожа на вас.

— Ваше горе придало вашему стихотворению глубину. Оно взволновало меня. Позволите ли вы мне сегодня прочитать его нашим гостям?

— Очень мило с вашей стороны, что вы об этом спросили. Но не думаю, что остальным понравится, если их отвлекут от банкета.

— Сейчас наступило затишье, а моя роль сегодня — развлекать общество и придавать приему лоск. Неужели я буду первой куртизанкой, читающей эти стихи на публику?

— Моя жена, которая покоится в могиле, — единственная, кто их слышал.

Я подошла к Верному и попросила у него разрешения включить стихотворение Вековечного в развлекательную программу. Когда я его декламировала, я ощущала безмерную тоску по Эдварду и малышке Флоре. Я представляла себе, как малышка Флора ждет меня. Вековечного потрясло, как тонко я передала суть стихотворения.

Той ночью я получила больше похвалы и денежных подарков, чем за последние несколько лет. Меня сразу же пригласили на множество приемов на следующей неделе, и по мере того как приглашений становилось все больше, мне приходилось говорить хозяевам приемов, что я смогу заехать только ненадолго — из-за многочисленных обязательств. Я вернулась в те дни, когда мужчины увивались за мной и дарили все более дорогие подарки в борьбе за мое внимание. Трое мужчин преследовали меня с особым интересом, соперничая за мое внимание.

К концу второй недели ушел один поклонник. Еще через неделю та слава, которую я заслужила, выдохлась: к этому времени стихотворение Вековечного читали уже с десяток куртизанок. Меня снова охватил ужас — неужели больше не будет клиентов, даже случайных? А тем, кто появлялся, я разрешала короткий период ухаживания: не несколько недель, а несколько дней. У мужчин в наше время слишком большой выбор, они не хотят ждать, пока цветок выбирает между ним и другими кандидатами. Он может бесплатно встречаться со студентками, которые отличаются свободными нравами и которых не заботят ни скандалы, ни стыд. Некоторые из них даже прикалывали к белью губки для предотвращения беременности, чтобы при удачной возможности сразу же разместить их во влагалище. Когда одного из мужчин я приняла в будуаре в первый же вечер, Волшебная Горлянка меня отругала: она сказала, что я веду себя не лучше, чем проститутка из опиумного борделя. И на следующий вечер ко мне пришли двое мужчин, сказав, что они друзья того, кто был у меня прошлой ночью.

— Видишь?! — вскинулась Волшебная Горлянка. — Теперь на тебя слетаются скряги, будто мухи на гнилой фрукт! Нет более быстрого способа испортить репутацию.

Но я по крайней мере продолжала получать приглашения на приемы, и последний из них был от кузена Вековечного — Большого Дома. Он чествовал двух важных людей, которые имели влияние на президента Республики. Мне сказали, что им особенно нравятся американские песни.

— Будет ли там ваш кузен Вековечный? — спросила я. — Мне хотелось бы еще раз поблагодарить его за стихотворение. Оно наделало много шума. И я надеюсь, что он позволит мне прочитать еще одно из его стихотворений.

— Я приглашу его, когда снова увижу. Он то приезжает, то снова уезжает. Я думаю, у него какое-то деловое предприятие за пределами Шанхая. Или он встречается с куртизанкой из другого дома. Ха! Он очень скрытный.

Предприятие. Возможно, он не так беден, как пытается показать. И я точно знала, что он не может быть в другом цветочном доме. Бедняга.

@@

Спустя несколько дней Вековечный появился на небольшой вечеринке с застольными играми, устроенной Большим Домом для близких друзей. Волшебная Горлянка поспешила ко мне и потребовала, чтобы я выудила из него новое стихотворение.

— Ты думаешь, я такая дура, что сама об этом не подумала?

Я встретила Вековечного с искренней радостью. После своего выступления я села с ним рядом:

— Я рада, что Большой Дом заставил тебя вернуться.

— Меня не нужно было заставлять. Твоя музыка оживила мой дух, и я чрезвычайно благодарен тебе за разговор.

Большой Дом с друзьями решили развлечься игрой «Угадывание пальцев». Вековечный отказался в ней участвовать, сославшись на то, что не любит азартные игры. Но мы с удовольствием посмотрели несколько раундов. Затем я заметила, что лицо его помрачнело. Он повернулся и с тревогой посмотрел на меня:

— После нашей встречи мне было нелегко. Я рад, что открыто смог рассказать о своей жене, но разговор снова пробудил во мне невыносимую грусть. Я был в таком отчаянии, что пытался унять боль, часами шатаясь по улицам, пока наконец не обнаружил, что нахожусь в опиумном цветочном доме. Внутри было темно, и женская фигура провела меня к дивану. Я слышал голоса других мужчин и женщин. После того как я два раза затянулся трубкой, боль отступила, а я поднялся на голубые облака дурмана. Вся радость, испытанная мною в жизни, будто вновь влилась в мое тело. Я не думал, что могу почувствовать большее блаженство, пока меня не коснулась чья-то рука. Рядом со мной сидела Лазурь. Я клянусь, я видел ее так же ясно, как и вас сейчас. Я поцеловал ее и погладил по щеке, чтобы убедиться, что она настоящая. Лазурь заверила меня, что это действительно она. Когда она легла на диван, ее одежды исчезли, а прекрасное бледное тело дрожало от страсти ко мне. И мы снова воссоединились разумом, сердцем, телом и душой. Она издавала те же восхищенные стоны, а им вторил звон колокольчиков у нее на лодыжках. Мы невесомо парили в воздухе, окутанные шелком. Мы поднимались к высотам, выше, чем когда-либо раньше, и после пика наслаждения начинали сначала. Каждый раз, когда я входил в нее… — он прервался. — Прости. То, что так дорого для меня, может показаться тебе неприличным.

— Меня уже нельзя ничем шокировать, — ответила я. Про себя я решила, что стоит попробовать опиум, если это вернет мне Эдварда хотя бы в виде яркой иллюзии.

— Но счастье было недолгим, — продолжил он. — Голубой дым рассеялся, и реальность ударила по мне сильнее, чем раньше. Вот только что я лежал рядом с женой, вздыхая от удовлетворения, а в следующее мгновение я уже смотрел в глаза незнакомой соблазнительнице. Девушке было не больше двадцати лет — примерно в таком же возрасте была жена, когда покинула меня. Другие мужчины решили бы, что она красива. Но меня возмутило, что мою жену подменили этой пустоголовой девчонкой, которая разговаривала, как хныкающий младенец. Я стал искать одежду, чтобы как можно быстрее уйти. Но потом почувствовал, как она ухватила меня за причинные места. Мне стало так гадко, что я хотел прикрикнуть на нее, чтобы она прекратила, но потом мне стало еще более гадко от самого себя, потому что мой пенис затвердел в ее ладони. Я нормальный мужчина, и с тех пор как я в последний раз касался женщины, прошло пять лет — если не считать видений жены. Девушка откинулась на спину, подняла платье и раздвинула ноги. Я не мог противиться влечению. Я вошел в нее… а потом… — грудь его тяжело вздымалась, будто он пытался удержаться от рыданий. Он опустил взгляд. — Я поступил отвратительно, и сама мысль об этом ужасает меня, — он покачал головой.

Я ждала, когда он продолжит. Но он поднялся с места:

— Я больше не могу об этом говорить, — он огляделся. — Если кто-нибудь услышит наш разговор, он подумает, что я безумец. Мне кажется, что я уже достаточно посвятил тебя в подробности своей жалкой жизни. Ты замечательный слушатель.

— Нет нужды извиняться. Правда! Освободить себя от худшего груза, которое приносит горе, необходимо. Возможно, ты сможешь это сделать, выразив свои чувства в стихах.

— Я так и делаю. Но, по большому счету, выходит сентиментальная чушь. В следующий раз, когда кузен пригласит меня на прием, я прочитаю тебе что-нибудь. И ты сможешь всласть посмеяться. Больше никаких мрачных воспоминаний с самооправданием!

— Тебе не нужно ждать приглашения кузена, — сказала я, обдумывая внезапную мысль. — Приходи завтра, ближе к вечеру. Я могу послушать твои стихи в уединении своей гостиной, за чаем.

Как только он ушел, ко мне поспешила Волшебная Горлянка:

— Он дал тебе стихотворение?

— Завтра вечером. Он придет на чай.

— Если он даст тебе новое стихотворение для выступления, ты допустишь его до постели?

— Что?! Чтобы он решил, что я обычная проститутка?

@@

На следующий день он пришел к нам в китайской национальной одежде, что меня несколько удивило. Некоторые наши клиенты тоже одевались в китайском стиле, но это были главным образом люди старшего поколения. Хотя он был из Аньхоя.

Будто угадав, о чем я думаю. Вековечный сказал:

— По части удобства европейская одежда не сравнится с китайским длинным платьем. Посмотри на меня: разве в таком виде я не больше похож на поэта?

Он и вправду был похож на поэта, а еще он показался мне более красивым, чем раньше, — наверное, потому что выглядел расслабленным.

Я пригласила его сесть в кресло, сама же опустилась на диван и стала ждать удобной возможности, чтобы попросить его о новом стихотворении. Я терпеливо ждала, пока он рассказывал мне, какие новые проблемы стоят перед Шанхаем. Ждала, пока он перечислял несправедливости, которые вынуждены терпеть рабочие и крестьяне. Я пыталась оставаться интересным собеседником, но постепенно теряла терпение. Наконец я попросила Волшебную Горлянку принести вместо чая вино, и разговор постепенно снова вернулся к его жалкому положению и мучениям. Речь его стала бессвязной.

— Вчера я колебался, нужно ли рассказывать о том, что произошло в опиумном цветочном доме, потому что боялся, что ты сочтешь меня безумцем. Я знаю, что с тобой могу говорить откровенно, но если я расскажу о том, что случилось, сможешь ли ты честно ответить мне — сошел я с ума или стал злодеем?

Я наградила его самым сочувственным взглядом и заверила, что буду с ним честна.

— Я уже рассказывал о своей жене и о девушке. Как я говорил, девушка лежала на спине, а я навалился на нее сверху, движимый только инстинктивной похотью. Она улыбалась. И внезапно мне стало ненавистно ее лицо. Я попросил ее отвернуться и закрыть глаза. А потом мне стало невыносимо ощущать, что ее тело двигается вместе с моим, будто мы были единым целым. И я попросил ее не двигаться, лежать неподвижно. Велел ей не издавать ни звука. Потом закрыл глаза и представил, что это неподвижное тело — труп моей жены. Я кричал от удовольствия и стыда, потому что снова соединился с любимой — но когда она уже была мертва. Я входил в нее все жестче и жестче, будто пытался таким образом вдохнуть в нее жизнь. Но она оставалась мертвой… Это наполнило меня новой мукой, и я остановился. И попросил девушку принести трубку. Вскоре я снова оказался в синей дымке дурмана, а рядом была моя жена, живая и здоровая. Как счастлив я был опять скользнуть мимо знакомых заветных складок в ее тайную пещеру! Я занимался любовью с воображаемым живым телом. Через несколько часов я снова пришел в чувство, увидел перед собой проститутку и снова заставил ее играть роль моей умершей жены. Я пробыл там три дня. Я не мог остановиться: мгновения счастья умножали муки, а муки требовали облегчения… Я уже вызываю у тебя отвращение?

— Вовсе нет, — соврала я. У него были отвратительные фантазии. Хотя его тоска по жене, заставляющая прибегать к самым ужасным способам, чтобы снова оказаться с ней, казалась достойной восхищения. Его жене это бы польстило.

Он в порыве благодарности ухватил меня за руки.

— Я знал, что ты поймешь! Ты уже говорила мне, что, когда другой мужчина в тебя входит, ты представляешь себе своего мужа.

Я этого не говорила… И как грубо он это сказал — «входит в тебя». Я представляла себе Эдварда, когда была в одиночестве, когда скучала по нашим тихим вечерам и вспоминала, что он мне говорил.

Вековечный оглядел комнату и похвалил меня за безупречный вкус.

— Когда ты представляешь в мечтах своего мужа, — спросил он, — ты видишь только его лицо?

— Чаще всего я вспоминаю звук его голоса, — ответила я, — и некоторые наши разговоры. И вижу, как он улыбается, всегда по-разному: уверенно, с облегчением, с удивлением, и как он улыбался, когда смотрел на нашу новорожденную дочку.

— Выражения лица. Это интересно. А что насчет запахов — аромата его тела и дыхания?

— Воспоминания о них не приходят ко мне сами. Я с трудом могу только отчасти их вспомнить.

— Я помню всё до мельчайших подробностей, особенно запах секса, когда мы были единым целым. Это суть моей поэтической натуры — помнить и воображать запретное. Страдания — источник моих стихов.

Наконец-то хоть какой-то шанс.

— Знаешь ли ты, что благодаря твоему последнему стихотворению меня засыпали приглашениями, чтобы я прочитала его и в других домах?

— Большой Дом рассказал мне. Я очень рад. Я перебрал сотни своих стихов, чтобы решить, что еще может тебе понравиться.

Сотни! Моя карьера спасена!

— Я выбрал одно из своих свежих произведений из сборника, который назвал «Город двух миллионов жизней». Ты должна откровенно высказать свое мнение о нем. Я всегда работаю над тем, чтобы улучшать свои стихи.

Он прочистил горло.

@

Как река в половодье заливает округу,

Так во власти богатства честь людская утонет.

Чужеземцы приходят на берег отчизны,

Разрушая все то, что так дорого сердцу.

Их веселые гимны нам — как плач погребальный,

Их наплыв уничтожил наследие предков.

Из-за них забываем мы наших славных героев.

А они заявляют: «Весь Шанхай в нашей власти!»

@

Я лишилась дара речи. Стихотворение не имело ничего общего с теми прекрасными строками, что он прочитал мне на приеме. Оно было похоже на речь одного из студентов, что ходят с черными повязками по Нанкинской улице: «Долой империализм! Закрыть порт для иностранных судов! Вернуть Китаю концессии!»

— Оно… такое сильное, — наконец выдавила я. — Оно вдохновляет… прекрасно иллюстрирует проблемы Шанхая.

— Ты можешь читать его, когда хочешь, — сказал он гордо. — Возможно, даже сегодня вечером. Мой кузен пригласил меня на прием. Я уже сказал ему, что дам тебе новое стихотворение.

Мне пришлось сказать ему правду:

— Это не лучший выбор стихотворения для гостей. Среди наших клиентов есть люди, которых оно осуждает.

— Где была моя голова?! Я попробую найти другое, которое больше тебе подойдет. Какое бы тебе хотелось?

— Стихотворение о любовной тоске, — ответила я. — Похожее на то, что ты дал мне ранее, пропитанное болью утраты того, чего больше всего желаешь. Также хороши поэмы о молодости. Наши гости любят вспоминать о временах своей первой любви.

На следующей неделе Вековечный дал мне новое стихотворение, которое, как он сказал, было о любовной тоске.

@

Я смотрю, как растут за окном пионы,

лепестки их так и не распустились.

А за ними вьется дорога к дому,

мост, который не перейдешь ты.

Звуки милых шагов я так жажду услышать!

И дотронуться снова до крохотных ножек!

Как хочу я обнять ее стройное тело

и смотреть, как спадают с него одежды!

Но увы мне — лишь пар на стекле от дыханья.

И всю память о ней застилает туманом,

кроме дня, когда мы с ней навеки расстались и

она перешла мост от жизни к смерти.

@

Ну по крайней мере в них не было ни слова о развращенном обществе. Волшебная Горлянка посоветовала убрать последнюю строку, чтобы казалось, будто героиня стихотворения просто ушла, а не умерла. Я, вопреки ее совету и своему мнению, вечером исполнила стихотворение в точности так, как оно было написано. В комнате воцарилось неловкое молчание. Только один мужчина с энтузиазмом мне аплодировал — совсем недавно его любимая наложница покончила с собой.

Вековечный приободрился, услышав мой лживый отчет о том, что стихотворение хорошо приняли. Он принес мне свое очередное произведение — еще более тоскливое, чем предыдущее.

@

Когда-то листья на деревьях, как мое сердце, трепетали.

А ныне только снег на ветках лежит, пустых и неподвижных.

Уже не встретишь шелкопряда, не вьет он шелковые нити.

Но шелковый халат любимой все так же возле ее ванной

Лежит под хладным лунным светом.

Когда-то он был золотистым,

А ныне белый, будто тело любимой в каменной постели.

@

Я была в ужасе: снова труп жены! Но тем не менее, осыпав его комплиментами, я заметила, как замечательно контрастируют неподвижные ветви с трепетанием листьев, как искусно он поместил светлый образ шелкопряда рядом с холодной картиной снега и мертвого тела.

Мы с Волшебной Горлянкой обсудили, стоит ли мне выступать с этим стихотворением. Наконец мы согласились, что оно настолько плохое, что вызовет только смех и испортит мне карьеру. Но я снова соврала ему, что стихотворение приняли чрезвычайно успешно.

Волшебная Горлянка расстроилась, но не упала духом.

— Если у него сотни стихов, как он говорит, возможно, он может дать нам их все, а мы выберем лучшие. Поэты часто сами не видят, какие стихи у них лучше, а какие — хуже. Вы знакомы уже больше месяца. К этому времени ты должна быть способна выудить из него стихотворения получше. О любовной тоске и грусти, о счастливой любви — только не о трагической. Я думаю, самый подходящий для этого способ — допустить его до постели. Дай ему свежий приток вдохновения, чтобы заменить надоевшие образы его бывшей жены.

— Я чувствую, как увядает мое сердце, — сказала я Вековечному после его очередного возвращения в Шанхай — предположительно из деловой поездки. — Сможешь ли ты давать мне уроки каллиграфии? Может, я смогу попрактиковаться, переписывая твои стихи? Такое занятие поможет мне дисциплинировать свой ум и вернет вдохновение.

Как я и думала, ему польстило мое предложение, и он сразу согласился помочь. Я уже купила кисти, чернила и запас рисовой бумаги. Он крайне серьезно отнесся к роли учителя и сказал, что мне нужно настроить свой разум, припасти чернила и приготовиться рисовать каждый иероглиф, тщательно следя за правильными мазками кисти.

Я же приготовилась его соблазнять.

— Ты не можешь написать иероглиф так, будто его разбили на части, а потом склеили, — сказал он, изучив мою первую попытку. — Рука должна плавно двигаться в определенном ритме. Она не должна ни дрожать, ни становиться зажатой, — он показал мне, как держать кисть — перпендикулярно к бумаге, — но я специально наклонила ее. Он обхватил своей теплой ладонью мою руку и показал, как вести кисть. Я специально напрягла руку, чтобы она подергивалась, и ему пришлось встать у меня за спиной, чтобы направлять движения руки. Я покачивала бедрами в ритме его движений, и терлась о его бедро. Большинство мужчин к этому моменту уже бы напряглись и немедленно приняли мое едва заметное приглашение продолжить урок в постели. Но Вековечный, верный вдовец, просто отодвинулся.

Стихотворение «Весь Шанхай в нашей власти!», которое я копировала, было напыщенной, обличающей речью из сборника, который он называл «Город двух миллионов жизней». Вековечный сказал, что истинная любовь проистекает из принятия общих, высших идей, а это стихотворение содержит в себе значительное их число. Придется притворяться, что они мне тоже интересны, если я хочу выиграть у его мертвой жены, которая уже вдохновила его на пять лет воздержания.

— Люди должны стремиться к высшей добродетели — к альтруизму, самопожертвованию, чести и прямодушию. Они не должны сдаваться и говорить: «Ой, это невозможно, пойду-ка я лучше стану таким же жадным, как все остальные».

— Но люди должны быть практичными. Идеи не накормят голодные рты и сами по себе не вызовут прогресс.

Мои слова вдохновили его на то, чтобы объяснить, что он имеет в виду. Через десять минут я уже перестала его слушать. Но он продолжал говорить еще час. Мой план по соблазнению провалился. Он находился в состоянии восторга… но не того восторга, который я ожидала. Я предложила ему на сегодня остановиться и продолжить на следующий день.

— Наше сегодняшнее занятие очень поддержало меня. Как же хорошо поговорить об этих идеях! Мы с женой все время о них разговаривали.

После встречи я призналась Волшебной Горлянке, что приток вдохновения, который я могла бы ему обеспечить, не сравнится с силой его высоких идей вкупе с любовью к мертвой жене. Мои усилия были бесполезны — и довольно дороги, учитывая, как любил он лакомиться закусками к чаю. Когда Вековечный позвонил мне в следующий раз, я сказала, что после обеда у меня встреча с новым клиентом и что я дам ему знать, когда мы сможем возобновить занятия каллиграфией. Он не смог скрыть своего разочарования.

— Ты была слишком добра ко мне и потратила на меня столько времени, — сказал он с холодной учтивостью.

Но вечера проходили без клиентов. За это время я успела прочесть один роман, потом другой. Слуга приносил мне газеты — одну на китайском, другую на английском. Несмотря на то что меня утомляли рассуждения Вековечного о политике, я обнаружила, что воспринимаю новости с его точки зрения. Прогресс вызывал у меня раздражение: больше кораблей, больше зданий, больше разрезанных ленточек, больше рукопожатий двух богачей, стремящихся сделать друг друга еще богаче. Я вспомнила, как моя мать говорила каждому клиенту: «Именно вас я так надеялась увидеть», и эта фраза являлась прелюдией к созданию союзов между власть имущими. И во время чтения новостей я спрашивала себя, чья точка зрения более верная — матери или Вековечного? Какая из них более эгоистична? Какая из них разрушительнее для тех, кто не обладает ни властью, ни богатством?

Вековечный вернулся через две недели, и я искренне обрадовалась ему. Мне было одиноко без него. Он торопливо объяснил, что знает, что я очень занята, и просто хочет мне сообщить, что я вдохновила его на новые стихи, больше похожие на те, что он прочел мне в день нашей первой встречи.

— Поэзия рождается от силы чувства, — сказал он. — Мои стихи родились от нашей разлуки. Я обнаружил, что скучаю по тебе, потом стал тосковать, и спустя некоторое время начал страстно желать общения с тобой, и из меня безостановочным потоком полились стихи о любовной тоске. Поэтому я благодарен за нашу разлуку. Но я еще должен признаться в том, что может тебя шокировать. Я не был с тобой честен. Я сказал, что скорбь по жене отбила у меня всякое желание к другим женщинам. Но вскоре после того как я тебя встретил, я перестал представлять рядом с собой тело жены. Теперь рядом со мной была ты. Так что и моя тоска по тебе, и моя постыдная лживость создали самые сильные произведения за многие годы творчества. Они всё еще несовершенны, я в этом уверен, но если ты захочешь, я предложу их тебе в награду за вдохновение и за ожившее чувство любви, которое, как я думал, никогда уже не испытаю. Уверяю, что я ничего не ожидаю взамен. Я останусь твоим молчаливым обожателем, ведь я слишком беден, чтобы претендовать на большее. Боль безответной любви со временем приведет к еще более сильным стихам.

Из всех застенчивых поклонников, что у меня были, он определенно выбрал самый странный способ признаться, что хочет затащить меня в постель. Только представьте: я была для него более желанна, чем труп жены! Но я все равно с нетерпением ожидала стихов, на которые я его вдохновила.

— А если я дам тебе то, чего ты так жаждешь, — спросила я, — утратишь ли ты вдохновение?

На лице его отразилось еле сдерживаемое желание:

— Стихи станут другими… но не менее сильными. Возможно, они станут даже лучше от силы моей любви.

Я замолчала, обдумывая перспективы: если я допущу его до постели, у меня появится возможность заполнить разговорами свои вечера. И я получу поток поэзии, из которого смогу выбрать лучшее. Двух причин было уже достаточно, но была еще и третья. Я утолю свою жажду любви — и я не говорю о любви к нему. Я просто хотела снова почувствовать себя с человеком, который страстно желает меня.

— Я бы очень хотела взглянуть на стихи о любовной тоске, что ты уже написал, — сказала я, — и на другие тоже.

Я легла на постель и позволила родиться новой поэзии.

@@

Стихи о том, как он тоскует обо мне, были неплохими, однако все еще не годились для выступлений. Но в них, по крайней мере, не было ни слова о политике. Он навещал меня по вечерам три-четыре раза в неделю. После того как прошел месяц, но ни одного хорошего произведения так и не родилось, Волшебная Горлянка предположила, что, должно быть, Вековечный из тех поэтов, которые, будто фейерверк, сначала ярко выстреливают, а после не могут выдать ничего, кроме слабого шипения. Она жалела о том, что посоветовала мне его соблазнить.

— Только подумай, сколько времени ты потеряла! А он даже не заплатил за чай и закуски, не считая тех вечеров, когда он наслаждался в твоей постели.

Меня, естественно, расстроило, что я не смогла извлечь из него лучших стихов. Это стало делом чести. Но мне не казалось, что наши совместные вечера — просто потеря времени. Во-первых, я преуспела в занятиях каллиграфией. То, что у меня получалось, он назвал «стилем расплывчатой молнии». Мне также нравилось, что во время наших споров он относился ко мне как к равной, пусть даже я слабо разбиралась в критике феодализма, соцреализме, особенностях крестьян как класса и тому подобных темах. Но когда я стала с ним увлеченно спорить, скучные темы оказались совсем не скучными. Я также чувствовала удовлетворение от того, что смогла соблазнить его после пяти лет его воздержания и отправила в небытие труп его жены. Как известно, любая куртизанка лучшим завершением карьеры считает возможность выйти замуж и стать первой женой. Но если я выйду замуж за Вековечного, то буду жить где-то в провинции Аньхой (я никак не могла добиться от него ответа, где именно находится дом его семьи — в пятидесяти милях от Шанхая или в ста пятидесяти). Кроме того, он все так же продолжал скрывать свое финансовое положение, заявляя лишь, что крайне беден. Между тем Большой Дом утверждал, что у него деловое предприятие где-то за пределами города. Скорее всего, оно не было связано с международной торговлей, но, по крайней мере, он мог на чем-то зарабатывать. К тому же я была уверена, что семья с десятью поколениями государственных служащих за долгие годы смогла накопить некоторое состояние.

Если бы я глубоко и страстно его любила, расстояние от Шанхая до его деревни не имело бы значения. Но я его не любила. Чувство, которое я к нему испытывала, лишь напоминало любовь. Оно было далеко от буйной, головокружительной страсти, которую я испытывала к Верному, и от того глубокого чувства, которое было у нас с Эдвардом. Это же чувство напоминало нарастающее удовлетворение от того, что меня будут обожать до конца моих дней. И не важно, что секс с Вековечным не был волнующим. Я решила, что ему просто не хватает опыта — ведь за всю свою жизнь он спал лишь с одной женщиной. Я могла постепенно и незаметно обучить его любви. С другой стороны, меня вполне устраивали ночи с менее изысканным сексом. После долгих лет работы отдых от него сулил свои прелести, как и чарующие слова «десять поколений успешных чиновников», которые в моем понимании означали власть десяти поколений важных и уважаемых людей.

@@

Мы с Вековечным вели очередной спор о высоких идеях, когда услышали крик привратника:

— Ублюдки! Они его застрелили!

Мы побежали к переднему двору, где уже собрались почти все обитатели дома.

— Он умер? — спросила Красный Цветок.

— Никто точно не знает, — ответил слуга.

Далекий шум голосов становился все громче. Волшебная Горлянка сказала, что люди почти обезумели, потому что британские полицейские из отделения в Лоуцза стреляли в толпу студентов, которые окружили участок и требовали отпустить их лидера, организовавшего протесты против иностранцев. Никто из нас не знал, сколько человек там погибло или ранено, было лишь известно, что наш слуга, Маленький Бык, пошел с поручением, но до сих пор не вернулся, хотя обещал быть гораздо раньше. Пять минут назад слуга из дома напротив сказал Старому Дереву, что Маленький Бык лежит на дороге. Но он не знал, мертвый он или еще живой. Старое Дерево — дядя Маленького Быка, который растил его с младенчества, — причитал:

— Он, должно быть, свернул на Нанкинскую улицу, чтобы поглазеть на демонстрацию. С чего бы еще ему там оказаться? Ублюдки!

Он открыл ворота и выглянул наружу. По дороге неслась толпа скандирующих лозунги людей. С каждой секундой шум становился все оглушительней.

— Мы должны его найти! — закричал Старое Дерево и нырнул в бурлящую толпу.

— Я пойду за ним, — решил Вековечный. Он посмотрел на меня — и я поняла, что он спрашивает, пойду ли я с ним. Это мгновение олицетворяло все, о чем мы говорили: справедливость, честность, единство в стремлении к переменам. Я колебалась всего секунды три, затем взяла его за руку.

— Не ходи! — крикнула Волшебная Горлянка. — Дурочка! Хочешь лежать на дороге рядом с Маленьким Быком?

Мы с Вековечным добрались до места, где толпа была такой плотной, что никто не мог даже двинуться, и оказались заключены в теснину, со всех сторон которой полыхал гнев.

— Пропустите нас! — крикнул Вековечный. — Моего брата застрелили!

Мы с трудом протолкались вперед.

Я первая увидела Маленького Быка, лежащего лицом вниз на дороге. Я узнала его по серповидному шраму на затылке. Мы увидели, как к нему пробрался Старое Дерево, упал рядом с ним на колени, повернул его голову, чтобы заглянуть в лицо — и завыл от горя. Толпа загудела — кто-то ругался, кто-то сокрушенно вздыхал. И в эту минуту земля под ногами сотряслась от близкого взрыва, а через мгновение меня подхватила и понесла охваченная паникой толпа демонстрантов. Я почувствовала на спине чью-то руку. Волшебная Горлянка кричала:

— Только не падай! Не падай!

Я не могла оглянуться из страха, что со мной случится именно то, от чего она меня предостерегала, и тогда меня растопчут. Так что я просто позволила толпе увлечь себя туда, куда бежало большинство. Меня окружали студенты с повязками на рукавах, голые до пояса работяги, слуги в белых формах, рикши и бродяги. Я отстранение подумала, что могу умереть в этой толпе незнакомцев, и ощутила покорное оцепенение и странное сожаление, что меня найдут мертвой в платье, которое мне никогда не нравилось. Только тогда я поняла, что поблизости не было видно Вековечного.

Протестующие вдоль тротуаров бросали камни в витрины магазинов с японскими иероглифами, а затем врывались внутрь, чтобы разграбить их.

— Долой японцев! Долой британцев! Выставим янки вон!

Толпа приблизилась к «Дому Красного Цветка», и я с облегчением увидела недалеко от ворот Старое Дерево. Он смотрел вверх, на горящее чучело, на котором висела табличка: «Комиссар полиции».

— Они преподали ублюдку последний в его жизни урок!

Зрение его с годами сильно ухудшилось, и с расстояния в три метра он не смог бы отличить сикха в белом тюрбане от седовласого миссионера. Его удручила моя новость о том, что комиссар еще поживет, чтобы ему смогли преподнести еще несколько уроков. Добравшись до ворот, мы принялись колотить в них до тех пор. пока за ними не раздался испуганный голос Красного Цветка. Она спросила, кто мы, а потом открыла запор. Мы вбежали в большой зал для приемов. Мои цветочные сестры сбились в угол. Я уже собиралась рассказать им печальные новости о Маленьком Быке, когда в окно влетел камень. Все побежали в заднюю часть дома. Снаружи раздавались крики с угрозами и ругательствами. Как объяснил Старое Дерево, протестующие решили, что наш дом — жилище британского дипломата. И теперь они собирались ломать ворота. Два дня назад дипломат избил тростью продавца булочек, когда тот отказался уступить ему дорогу, и разъяренная толпа набросилась на него и в отместку сломала ему ноги. И когда разошелся слух, что продавец булочек умер, негодование дошло до предела. А теперь еще и это — слух о том, что чертов дипломат живет в нашем доме!

Девочки разбежались по комнатам, чтобы достать из тайников свои драгоценности — на случай, если придется в спешке оставить дом. Куда они пойдут? Что с ними станет, если их поймают с заработанными тяжким трудом безделушками? Я была рада, что мои сокровища спрятаны под фальшивым настилом кровати. Только Волшебная Горлянка знала, где шкатулки с украшениями и какие доски нужно сдвинуть первыми, чтобы открыть тайник. И тут я заметила, что Волшебной Горлянки рядом нет. Я была уверена, что она успела укрыться в доме.

— Где Волшебная Горлянка?! — закричала я, выбегая из комнаты. — Она вернулась? — Я кинулась к Старому Дереву. — Ты ее видел?

Он покачал головой. Ну конечно нет — он же почти слепой!

— Открой ворота! Я должна ее найти.

Он отказался — слишком опасно.

— А ну пошли вон отсюда! — раздался вдруг по ту сторону ворот голос Волшебной Горлянки. — Вы такие слепые или тупые, что не видите табличку на доме?! Читайте! «Дом Красного Цветка». Вы все неграмотные, из глухих деревень приехали? Вот ты! Ты похож на студента. Ты знаешь, что это за место, или у тебя еще материнское молоко на губах не обсохло? Это первоклассный цветочный дом! Где тут сказано, что это дом британского дипломата?! Покажи! — Мы услышали стук в ворота. — Старое Дерево, теперь можешь меня впустить.

Когда ворота распахнулись, за ними стояли всего несколько робких юношей. Они вытянули шеи, чтобы заглянуть во двор.

Из-за ворот неожиданно вынырнул Вековечный. На его лице застыло мученическое выражение. Он обхватил меня и прижал к себе так сильно, что я испугалась, как бы он не переломал мне ребра.

— Ты в безопасности! Я уже готов был покончить с собой, уверенный, что ты погибла, — он отпустил меня. На лице его отобразилось недоумение. — А ты разве за меня не волновалась?

— Разумеется, волновалась, — ответила я. — Я почти обезумела от страха, — но про себя я гадала, почему же ни разу не вспомнила о нем.

Я погладила его порванный рукав и продолжала стоять, опустив голову. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд. Когда я подняла на него глаза, он смотрел на меня тяжело, почти со злобой. Мы оба знали, что при виде него я должна была разрыдаться от радости, что с ним все хорошо.

Всю неделю, пока продолжались протесты. Вековечный не возвращался. Я рассудила так, что в это время было опасно передвигаться по улицам — в любой момент в неожиданном месте могла возникнуть стихийная забастовка. Стало известно, что комиссар полиции оставил на участке в Лоуцза своего подчиненного и уехал наслаждаться вечерним приемом в Шанхайском клубе и скачками. Подчиненный запаниковал, когда в дверь участка ворвались студенты. Он приказал стрелять. Двенадцать человек были убиты, многие получили ранения. Требовалось время, чтобы тревога улеглась.

Все приемы были отменены. Красный Цветок обзвонила наших самых верных клиентов, каждого по очереди, и заявила, что все спокойно и что она организует грандиозный банкет, чтобы отпраздновать наступление мира. Мои цветочные сестры тоже звонили своим клиентам и бывшим покровителям. Каждый из них сказал, что не сможет прийти. Никто не постучал к нам в ворота. Только утром на ступеньки к нам положили труп старика. Красный Цветок не хотела, чтобы его призрак поселился в нашем цветочном доме.

— Пусть живет в «Доме врат наслаждения», дальше по улице, — сказала она. Все рассмеялись, кроме Старого Дерева, которому приказали убрать тело.

Он отказался:

— Не хочу, чтобы его призрак завладел моим телом и трахал девчонок моим членом.

Я увидела в переулке бродягу:

— Эй, дедушка! Дам тебе десять центов, если ты уберешь отсюда это тело!

— Иди к черту! — отозвался мужчина низким, пропитым голосом. — Я был мэром этого города. Дай мне доллар.

Мы немного поторговались, но все же заплатили ему доллар.

Тянулись дни, и до нас начали доходить слухи, что некоторые из наших покровителей обанкротились. Банки требовали вернуть свои ссуды. Протестующие поджигали фабрики. Военачальники захватывали оставленные без присмотра предприятия в других провинциях. Ходили слухи, что японцы обернули творившийся хаос себе на пользу и скоро за дверью каждого предприятия окажется владелец-японец. Как будто их сейчас было мало! Что происходит? Мир сошел с ума!

Красный Цветок сделала сводку о состоянии финансов дома, включая список запланированных, а потом отмененных приемов и куртизанок, чьи покровители приносили регулярный доход. Она высчитала, сколько это было в деньгах на каждую из девушек и сколько причиталось ей самой. Я с упавшим сердцем слушала, как она называла имена моих клиентов среди самых неуспешных и ненадежных. Так как все отменили приемы, я не получала приглашений на пение и игру на цитре в стиле банджо. Вековечный больше не приходил. Должно быть, он злился на меня. Но о нем я могла пока не волноваться. Он никак не помог бы мне с деньгами и дал мне всего одно хорошее стихотворение.

Когда наконец беспорядки улеглись и к нам снова пошли клиенты, они оказались совсем не теми могущественными людьми, которые приходили раньше. У новых клиентов были деньги, но они не отличались щедростью. Они все меньше времени тратили на ухаживание и спешили убедиться в наших будуарах, что мы и вправду лучшие куртизанки. И хотя клиентов все еще было мало. Красный Цветок ожидала, что мы будем полностью вносить свою плату за аренду и расходы. Но она быстро обнаружила, что, если выгонит всех куртизанок, у которых не хватило денег на все ежемесячные оплаты, у нее никого не останется. Я отдавала ей часть своих сбережений, чтобы сохранить за собой комнату.

Когда Красный Цветок пришла ко мне с предложением от нового клиента, я почувствовала огромное облегчение. Большой Дом сообщил ей, что он организует у себя частный прием в честь своего гостя, бизнес-партнера — мужчины средних лет по имени Старательный Янь. Гость выказал особый интерес к куртизанкам, искусным в рассказывании историй. Красный Цветок сказала ему, что в области литературных талантов мне нет равных. Я была польщена и поблагодарила ее за то, что она выбрала меня.

Мне, конечно, было интересно, живет ли все еще Вековечный у Большого Дома. Если он будет на приеме, я смогу незаметно выказать ему свои чувства, чтобы он простил меня за недостаток беспокойства за него во время последних крупных беспорядков. На прием я нарядилась в китайскую одежду, несколько видоизмененную в западном стиле — смесь старого и нового, — и взяла с собой цитру. Я заметила Вековечного среди гостей и стала бросать на него нежные взгляды, не забывая оказывать внимание почетному гостю вечера. Когда пришло время для песен, все мои предложения были отвергнуты. Старательный Янь попросил меня исполнить сцену из «Цветы сливы в золотой вазе». Меня это потрясло. «Цветы сливы в золотой вазе» — порнографический роман. Он был популярен в цветочных домах, но куртизанки читали его только тем клиентам, которые уже были приглашены в будуар. Меня никогда не просили исполнить ее перед группой мужчин во время застолья. Вековечный отвел взгляд. Всем налили еще вина. Большой Дом подошел ко мне и мягко успокоил, сказав, что уговорил Старательного Яня согласиться, чтобы я прочитала избранные главы романа у него в комнате.

— Он приехал только на три дня, — сказал Большой Дом. — И я предложил ему оставить эквивалент стоимости подарков за целый месяц — пятьдесят долларов за услугу. Он может попросить тебя, чтобы ты выступила и следующей ночью. Я знаю, что о многом прошу, Вайолет. Прости меня, если тебе кажется оскорбительным это предложение.

Не успела я ответить, как к Большому Дому подошел Вековечный и пожелал ему спокойной ночи. Повернувшись ко мне, он сказал, что рад был меня видеть. Затем он ушел. Я восприняла его уход как знак, что ему не нравится мое поведение. За все прошедшие месяцы этот напыщенный чудак заставил меня ублажать его и ничего не дал взамен за такую привилегию. Я сказала Большому Дому, что с большим удовольствием развлеку его бизнес-партнера. К счастью, Волшебной Горлянки со мной не было и она не видела, на что я согласилась без единого вечера ухаживаний. Я и раньше исполняла сцены из романа, но только перед покровителями. Мое сегодняшнее решение обозначало резкое падение моего статуса.

Старательный Янь очень заботился о моем комфорте. Не слишком ли мне холодно? Не желаю ли я чаю? Несколько минут мы с ним беседовали о ничего не значащих вещах, а потом он дал мне книгу. Он хотел, чтобы я начала читать с того места, где героиня Золотой Лотос изменяет своему хозяину во время страстных свиданий с молодым садовником. Он сказал, что будет играть роль и молодого садовника, и хозяина дома. Затем принес щетку для волос с длинной клиновидной рукояткой, которой я обычно наказывала шаловливого, но уступчивого садовника. После нескольких шлепков он поблагодарил меня, а затем вытащил плетку. Теперь он был хозяином дома, а я — Золотым Лотосом. Он гневно обвинил меня в неверности, а я притворилась, что плачу, и в слезах заявляла, что между мной и садовником ничего не было, он просто учил меня садоводству. Но, как было сказано в романе, мои мольбы были тщетны, и Старательный занес плеть. Я издавала необходимые по сценарию вскрики, умоляя его простить меня до того, как он меня убьет. Плеть была такой конструкции, что удары не причиняли боли. Но мне стало больно от унижения, когда Старательный попросил меня извиваться и кричать более реалистично и громко. К концу представления он снова стал очень заботливым и спросил, не холодно ли мне. Затем пожелал, чтобы я пришла к нему и на следующий вечер.

Назавтра мои вскрики были еще более реалистичными. Большой Дом вручил мне дополнительный подарок и рассыпался в благодарностях за мою покорность. Красный Цветок была чрезвычайно довольна тем, как все прошло. Я подозревала, что она с самого начала знала, что мне было уготовано. Только после того как я проработала обе ночи, я призналась Волшебной Горлянке о том, что случилось. Она рассердилась на меня — но только за то, что я ей ничего не сказала. Она была моей наставницей и обязана была за мной следить. Я отняла у нее смысл существования. Так я узнала, что она смирилась с неизбежным.

Спустя два дня, после полудня, ко мне пришел Вековечный. Он ничего не сказал о приеме у Большого Дома. Мы оживленно беседовали на привычные темы. Он вел себя со мной как с равной, и я была благодарна ему за то, что он восстановил мое самоуважение. С ним мне не нужно было унижаться и притворно вскрикивать. Я с радостью приняла его и в постели, и пока я лежала в его объятиях, он прочитал мне свое новое стихотворение, а потом попросил повторить его вслух, чтобы он мог видеть, как слова вылетают из моих прекрасных губ.

@

Бесцветное небо — как дивный нетронутый холст,

Но с касанием кисти на нем вырастают громады гор,

Влажные следы краски на фоне сухих облаков.

Я — лишь рисунок отшельника на древнем обломке скалы,

Что намалеван одним только волосом, каплей чернил,

И вопрошает богов, где таится бессмертия дух.

Но заслонили священное небо громады гор,

И не увидеть его за тенью высоких скал.

@

Я расплакалась. Это были превосходные строки. Его талант вернулся! Я уже начала в нем сомневаться, но теперь все сомнения рассеялись. Я сообщила Волшебной Горлянке хорошие новости и прочла ей стихотворение.

— Оно слишком претенциозное, — сказала она, когда я закончила. — Что ты в нем нашла? У тебя что, так затуманился разум после секса? Оно о том, каким важным он себя считает — великим, как горы и небо, которые, по его мнению, он создает движением кисти. Как он может быть настоящим ученым? Я начинаю думать, что первое стихотворение, которое он тебе прочитал, было не его авторства.

Я возмутилась тем, что она так принижает его талант. Что вообще она понимает в стихах? У нее даже нет образования. А ее предположения о его характере — просто нелепы. Я никогда не встречала более открытого человека. Его рассказы о жене были трогательно искренними.

— Не отвечай сразу согласием, если он попросит тебя выйти за него замуж, — предупредила она. — Ты почти ничего о нем не знаешь, кроме его бесконечной болтовни о бесполезных идеях и еще того, что он написал всего одно хорошее стихотворение. Почему он живет у Большого Дома? Где его семья? Он сказал, что он из Аньхоя — но откуда именно? И откуда он берет средства на жизнь?

— У него есть свое дело, — сказала я.

— Это Большой Дом предположил, что у него есть свое дело. А ты говоришь так, будто это точно известно. Где тогда доказательства?

— Он не может быть бедным. Он из семьи, где десять поколений принадлежали к ученым государственным мужам…

— Десять, десять, десять… Вот что ты в нем любишь — число этих поколений. Но у меня насчет него все более нехорошие предчувствия. Трепет, который ты чувствуешь в сердце, я ощущаю в поджилках. Он заявляет, что он человек высших идей. Но идеи — будто воздух. Что он с ними делает? Он высказывает свое мнение, чувствует свою важность, а ты — благодарный слушатель, который аплодирует ему в постели. Он критикует собственные стихи. Однако он предлагает тебе плохие стихи и считает, что они достойны прочтения со сцены. А его траур по жене до встречи с тобой? Он не занимался сексом пять лет — одно это должно было навести тебя на мысль, что у него с головой не все в порядке, хотя скорее всего, это его очередная ложь. И подумай сама: он никогда ничего тебе не давал, ни разу не заплатил ни за чай, ни за закуски. Красный Цветок сказала, что она надеялась на новые стихотворения от него, которые покроют расходы. Но раз ничего хорошего из ее временной щедрости не вышло, она взыщет эти расходы с нас. Хорошо подумай, Вайолет. Не соблазняйся на возможность выйти за него замуж. Он не станет легким решением для твоего будущего.

До того как Волшебная Горлянка подняла против Вековечного бунт, у меня самой были насчет него сомнения. Но каждое высказанное ею подозрение я отметала, и из-за моего упорства любовь становилась только крепче. Я считала, что разговаривать с Вековечным о высоких идеях гораздо лучше, чем выслушивать, как другие мужчины говорят о торговых соглашениях и налогах. Он восхищался моим умом, который всегда будет со мной, тогда как другие мужчины хотели слышать только о том, какие они мужественные. Когда моя красота совсем увянет, эти мужчины больше не захотят испытывать на мне свою мужественность. Но Вековечный будет любить меня всегда, и неважно, буду я спать с ним рядом в постели или покоиться в могиле. Волшебная Горлянка хочет, чтобы я дождалась, пока какой-нибудь мерзкий богатый старик не сделает меня одной из своих наложниц. Ей больше бы понравилось, если бы я исполняла сцены из порнографических романов, а не стихотворения.

На следующий день я получила от Вековечного письмо с очередным стихотворением. И это снова был шедевр:

@

Туманные облака скрывают гору,

Гладь чистого пруда отражает ее величие.

@

В этом стихотворении он сравнивал себя с горой, которую никто не понимает, а меня — с прудом, чья глубина способна показать его лучшие качества. Эти две строчки были признанием Вековечного в любви и предложением стать его женой. Я подождала три дня перед тем, как сообщить Волшебной Горлянке, что я решила выйти за него замуж. Мне не хотелось, чтобы она разрушила обретенное мною счастье своими сомнениями и плохими знаками. Но они неизбежно вскоре последовали.

— Ты готова признать, что его неумелое вранье настолько затмило твой здравый смысл? — спросила Волшебная Горлянка. — Туман, величие? Что это вообще за стихи? Он сделал тебя прудом и решил, что благодаря этому стал великим. Если ты считаешь, что эти строки — шедевр, это доказательство того, что в голове у тебя вместо мозгов облака из слов и думать ты больше не в состоянии.

На следующий день я получила письмо:

@

Дражайшее отражение души моей!

В деревне Лунный Пруд тебя больше не побеспокоит разложение Шанхая. Тебе не придется выносить ежедневные толпы надменных иностранцев с их грубыми обычаями, большими кусками мяса, требованиями и оскорблениями. Тебе не придется больше развлекать аморальных мужчин.

Не будет ни коварной мадам, ни жестоких соперниц. Моя родная деревня — средоточие покоя. Ты будешь в окружении близких по духу людей. Каждый вечер ты сможешь наслаждаться закатом, его пламенеющим сиянием на фоне розового неба, не загороженного высотными зданиями, построенными чужеземцами.

Представь себе, моя дорогая, у нас будут все необходимые нам богатства: красота гор, чистая озерная вода и небо, которое вдохновило меня на посвященные тебе стихи. Тебя будут уважать как жену в доме потомственных ученых, с пятью поколениями семьи под одной дружной крышей.

Следует признать, что мы будем вести простую жизнь. Ты привыкла к более насыщенным событиями дням. Но я чувствую, что во всем этом таится гораздо больше, чем я тебе рассказал. Я дам тебе все это, я дам тебе гораздо больше того, чем ты пожертвовала ради меня, когда избавила от горя и одарила радостью. Я осыплю тебя поэмами в твою честь, которые стану читать тебе перед сном и после пробуждения, когда мы будем встречать каждый новый день как зарю нашей любви.

@

Волшебная Горлянка приподняла бровь.

— Да, он умеет красиво говорить. И так естественно. А как он расписывает прелести тихой деревни — эй-я! — никогда не думала, что в скучной жизни в глуши столько преимуществ! Но будь уверена, все эти пять поколений не дадут тебе расслабиться. Так много людей нужно будет ублажить, так много споров — в точности как в цветочном доме. А ты будешь весь день занята, воскуряя благовония и отбивая поклоны, чтобы почтить все десять поколений сплошных ученых мужей. Их семейный алтарь, должно быть, метров десять в длину. Не давай ему ответ.

— Я уже дала ответ. И я согласилась.

— Тогда тебе стоит вернуться к нему и сказать, что ты не согласна.

— Почему ты думаешь, что можешь распоряжаться моей жизнью?

— Потому что сегодня я говорила с Большим Домом. Спрашивала его, что за бизнес у Вековечного. Он сказал, что не знает, есть ли у него свое дело, потому что он никогда о нем не заговаривал. Я спросила, что он знает о его семье. Он ответил, что вообще никого из них не знает, знает только, что Вековечный — его троюродный брат по линии брата его матери, чья жена была сестрой одной из тетушек Вековечного. Большой Дом сказал еще, что его мать наверняка знала больше об их семье, но она умерла задолго до того, как он познакомился с Вековечным. Я спросила, что он знает об умершей жене Вековечного. Он был очень удивлен — он вообще не знал, что Вековечный был женат, тот никогда не упоминал о жене. Большой Дом сказал, что мужчинам обычно в голову не приходит задавать такие вопросы родным. Они могли бы счесть их оскорбительными, ведь вопрос подразумевает, что они что-то скрывают. А я думаю, что Вековечный как раз таки что-то скрывает.

Но она не смогла меня переубедить. Кем я стану, если не ухвачусь за эту возможность? Что останется от моего самоуважения? Ожидание лучших вариантов — привилегия юных девушек. У меня появилась возможность сохранить самоуважение и заработать уважение окружающих. Я могла спокойно жить день за днем и не беспокоиться, будет ли у меня крыша над головой в следующем месяце, году или когда я постарею. В свободное время я смогу сидеть в саду и размышлять о своей жизни, характере, вспоминать об Эдварде и Флоре. Я смогу высказывать свое мнение и общаться на равных со своим мужем. Идеальных мужчин не существует. Я тоже не идеальна. Мы примем друг друга со всеми своими ошибками и вместе научимся прощать себя и другого и принимать свои недостатки. Мы поделимся своей болью и утешим друг друга. У каждого из нас будут свои надежды, порой несбыточные, порой сентиментальные, и мы найдем те, которыми сможем поделиться друг с другом, осуществить их, возможно, даже заведем ребенка. Пусть у нас не будет большого богатства, но у нас общность взглядов, которую нельзя купить. И у нас будет любовь — не страстное увлечение и не глубокое чувство, которое было у нас с Эдвардом, но любовь, которая согреет обоих. Любовь поможет нам выдержать все испытания и поддерживать друг друга.

Я была очень благодарна Волшебной Горлянке за все, что она делала для меня все эти годы. Она стала мне матерью. Но теперь мне не требовалось ее одобрение. И пусть она пригрозила мне, что не поедет со мной в дом моего мужа, — все ее угрозы за прошедшие годы обычно оказывались ложными. Хотя на этот раз она может сдержать свое обещание, когда узнает, как и я только что узнала, что семья Вековечного живет в маленькой деревне под названием Лунный Пруд, в трехстах милях отсюда.

Летняя жара, растопив мое тело, изливалась влагой, стекающей по лицу и превращающей пыль в грязные слезы. И только начавшийся дождь смыл эти серые потеки на моих щеках, смягчил дороги и углубил колеи, позволив нам двигаться дальше.

Мы начали путешествие в деревню Лунный Пруд три недели назад. Вековечный сказал, что поедет с нами и позаботится о нашей безопасности и комфорте. Но за несколько дней до поездки его срочно вызвали из Шанхая. У него были дела где-то на юге. Очень важные — так он сказал. Ему придется добираться в Лунный Пруд другой дорогой, и, если ему повезет, он прибудет туда раньше нас. Он заверил, что наше путешествие будет совершенно безопасным. Путь до деревни не опасный, и он ни разу не слышал, чтобы путешественники повстречались с бандитами или их подстерегали другие беды.

— Худшее, что с вами может случиться в дороге, — сказал он, — это страшная скука.

Он оказался прав. Я уже была основательно измотана путешествием и гадала, сколько еще смогу продержаться. Мы все время двигались на запад, в глубь страны, по извилистому пути, по которому сам черт не решился бы поехать, — сначала мимо городов, потом мимо небольших провинциальных центров и торговых поселений, которые становились все меньше и меньше и располагались все в более пустынных местах, где не было ни поездов, ни машин, ни пароходов или почтовых судов, ни барж, ни даже рыбацких лодок, которые могли бы перевезти нас от одной речной развилки до другой. У последнего городка, стоящего у реки, Волшебная Горлянка нашла возчика, который ожидал на причале прибывших туда чудаков. У него было честное лицо. Называл он себя Старым Скакуном, видимо, чтобы имя свидетельствовало о значительном опыте в профессии. Он заявил, что у него лучшая повозка в пяти провинциях, которая когда-то принадлежала военачальнику. Старый Скакун просил за нее как за дорогой экипаж, к которому прилагались два осла, дополнительная тележка, услуги возницы и могучие плечи двух крепких мужчин, которые оказались его недоумками-сыновьями. В результате сделки нам пришлось трястись на сломанном сиденье с торчащими пружинами, которое, может, когда-то и принадлежало экипажу богача, но было вырвано из него и водружено на влекомую мулами тележку, с навесом из потрепанной клеенки и побитого молью шелка. Возница все еще настаивал, что конструкция тележки была лучшей в своем роде и что если он врет, то Волшебной Горлянке стоит пешком пройти через все пять провинций.

Каждый день она снова и снова проклинала Старого Скакуна и двух его сыновей, которые только и делали, что ухмылялись, видимо, чтобы еще больше ее разозлить.

— Вот такие идиоты и живут в месте, которое названо в честь пруда, — говорила она. — Ты понятия не имеешь, что такое деревня, малышка Вайолет. Ты можешь изменить образ мыслей… но это все, что ты вообще сможешь там поменять. В подобных местах женщины кончают с собой, потому что не видят другого способа оттуда сбежать.

Поднялся сильный ветер, и Горлянка обернула шею и голову платком, чтобы защититься от пыли. Видны были только ее прищуренные глаза, и она напоминала живого мертвеца, замотанного в бинты, как мумия. Но ветер оказался такой силы, что сорвал с ее лица платок. Всего несколько мгновений назад по небу мирно плыли кудрявые облачка, напоминающие соцветия цветной капусты. А теперь там зловеще темнело море из набухших туч. Я думала, что мы оставили позади свои беды, но, возможно, они только начинались. Мы уже встретили немало знаков, говорящих о том, что нам лучше повернуть назад. Два дня назад у повозки отлетело колесо, и мы два часа прождали, пока его поставят на место. Потом была еще одна задержка: нам показалось, что один из ослов совсем ослабел. Несколько часов он отказывался двинуться с места. Ветер растрепал мои волосы и разметал их по лицу, а потом нам на головы стали падать капли размером с лист. Мы даже не успели спрыгнуть с повозки, чтобы спрятаться под ней от дождя, как в желто-зеленые рисовые поля ударила молния. Густая трава начала колыхаться то в одну сторону, то в другую, будто поле было живым существом, которое тяжело дышало, меняя цвет с желтого на зеленый. Еще одна яркая вспышка — и внезапно пролился дождь. Он смыл грязь с моего лица и насквозь промочил одежду. За считанные минуты поток воды с неба так размягчил и углубил колею, что когда мы попытались тронуться с места, колеса увязли в грязи, и мы застряли. Эдвард в своих путевых заметках писал о подобном происшествии. Он взял доски и стал поворачивать их, будто стрелки часов, а потом упал лицом в грязь. Я громко засмеялась, вспомнив об этом, из-за чего Старый Скакун, видно, решил, что я смеюсь над его усилиями по нашему спасению.

Волшебная Горлянка вытащила ногу из туфли, а потом вытянула и саму туфлю из грязи.

— Возможно, это твоя судьба. Но почему моя судьба должна быть связана с твоей? Что я сделала тебе плохого в нашей прошлой жизни? Скажи мне, чтобы я могла отдать тебе долг и пойти своим путем. Я не хочу в будущей жизни стать твоим ослом, чтобы ты, уставившись на мою задницу, погоняла меня.

Когда же мы наконец снова тронулись в путь, она сказала:

— Почему мы вообще туда торопимся? Чтобы встретиться с кучкой деревенщины с претензиями на фамильную ученость?

@@

Перед тем как покинуть Шанхай, Волшебная Горлянка вывалила на меня все свои опасения, чтобы заставить меня передумать.

— Они окажутся конфуцианцами до кончиков пальцев, — говорила она. — Теми самыми, которые станут рвать тебе волосы, если ты будешь недостаточно расторопно повиноваться. Тебе придется почитать каждого из членов семьи, от старого до самого юного, кланяясь ему соответственно его возрасту. А твое место в семье будет в самом низу, рядом с курами. Думаешь, Матушка Ма была жестокой? Погоди, у свекрови ты в полной мере узнаешь, что такое рабство! Ты себе даже представить этого не можешь. Я это прочувствовала, пусть и недолго все это продолжалось. Мой сладкоголосый обманщик говорил, что в старости я не буду знать забот и попаду на небеса. Он не сказал, что сперва мне придется пройти через ад в деревне его предков. Я даже одного месяца выдержать не смогла. Я сказала себе: почему я должна умирать ради матери этого идиота? Лучше стану уличной проституткой, чем его наложницей.

— Но я буду женой, а не наложницей.

— Эй-я! Ты думаешь, что к тебе, модной красотке из Шанхая с американским лицом, отнесутся лучше? Посмотри-ка на свои огромные хлюпающие ступни. Люди в деревне будут в ужасе, увидев их. А зеленые, будто ящерицы, глаза! Они подумают, что ты лисица-оборотень. Станут тыкать тебя носом в каждую твою ошибку. Тебе придется проглатывать несправедливые обвинения, говорить очень редко и никогда не жаловаться, стоически выносить сплетни о себе и не выказывать гнев и со всем пылом соглашаться, что в прежние времена было лучше, — притворно жеманным голосом она произнесла: — Да, матушка, спасибо вам за то, что побили меня, это будет мне наукой, — и она изобразила руками мелкую семенящую походку. — Тебе лучше начать тренироваться с этого дня.

Разумеется, в мире существует немало идиоток-свекровей. И даже если мать Вековечного и правда окажется жестокой, со временем я смогу изменить все, что мне не нравится, — я же умная. Просто на это понадобится больше времени. Кроме того, свекровь не будет жить вечно. Что меня волновало больше всего — так это то, что там будет скучно.

Для новой жизни в роли жены Вековечного я решила заказать у портного подходящий для супруги образованного аристократа и учтивой невестки наряд.

— Ого! Для жены! — воскликнул он, — Должно быть, у каждой куртизанки в округе уже завелся в животе червяк зависти. Немногие из моих клиенток доросли до такого уровня.

— Я буду жить в их резиденции в провинции Аньхой — фамильном доме семьи ученых, десяти поколений. Знаешь ли ты, что много знаменитых образованных людей произошли из Аньхоя? Возможно, там не так роскошно, как в Шанхае, но там будут уют и культура. Дом, думаю, похож на прибежище ученого-философа, поэтому одежда не должна быть слишком модной или современной. Никаких западных деталей, как в одежде прошлого сезона. Наверное, они там склонны к традиционному образу жизни. Конечно, это не значит, что одежда должна быть ужасающе старомодной.

— Я сделаю так, что она будет немного в историческом стиле — как платья героинь в любовных романах.

— Только не используй платья трагических героинь, — предупредила я. — Мне не хочется носить наряды, напоминающие об их жалкой судьбе.

Портной сшил для меня четыре шикарных жакета — по одному на каждый сезон. Как и всегда, работа его была безупречна, а шелк — лучшим: гладкий, но не скользкий, глянцевый, но не ослепительно сияющий. Но, как мне показалось, ничего исторического в них не было. Они были старомодными, словно одежда верной вдовы, которая ни в коем случае не стремится возбудить похоть, и такими объемными, что в них влезло бы еще две меня. Портной заверил, что в этой одежде я — истинное воплощение благородной дамы. Он также сшил три простых костюма на каждый день, без вышивки. У зимних жакетов на подкладке вместо плотного хлопка был шелк. Летние наряды он сшил из хлопкового полотна не толще детского волоса, а сорочка под ними была из той же легкой ткани. Разрез на юбке был совсем не заметен. Форма жакета напоминала ту, которую я придумала несколько лет назад (тогда Волшебная Горлянка назвала ее «свежей»). Жакет плотно облегал фигуру сверху и расширялся книзу. Прорези по бокам спускались ниже талии и свободно соединялись небольшими китайскими застежками. Хотя выглядела одежда вполне респектабельно, она должна была подойти для тихой жизни и отдыха в саду. В последнюю минуту я упаковала еще и несколько платьев-ципао, выбирая те, у которых не было слишком высокого воротника или слишком большого разреза на боку. Возможно, Лунный Пруд совсем не такое захолустье, как я о нем думала.

Вековечный выбрал мне новое имя в ночь перед тем, как отправиться в свою деловую поездку: Си Юй — морось, мелкий дождь. Имя было взято из знаменитых строк стихотворения поэта эпохи Тан Ли Шанъиня, которого мы оба обожали. Его выбор должен был обозначить, что я из семьи образованных людей. Это в некотором отношении было правдой. Моя мать-американка получила образование на родине, и она вместе с учителями обучала меня и английскому, и китайскому. Однако мы не станем объяснять это его родным. И только потом я вспомнила, что Ли Шанъинь был известен тем, что прославлял запретную любовь. Если все в его семье получили должное образование, они сразу узнают, откуда это имя. Но слишком поздно было просить Вековечного выбрать что-то другое.

Кроме неподходящего имени меня еще беспокоила реакция его семьи на мою немного западную внешность. Вековечный сказал мне, что подумает, как представить ее в выгодном свете, чтобы они меня приняли. Если у них будут возражения, я, без сомнения, смогу их переубедить. Я предоставила ему вымышленную родословную, согласно которой происходила из маньчжурской семьи, живущей в северной части Китая и связанной дальним родством с императорской семьей. На севере тысячи лет назад вовсю хозяйничали захватчики с иных земель. Чтобы поддержать эту легенду, Волшебная Горлянка снова выкрасила мои волосы в черный цвет.

Но как только я решила одну проблему, Волшебная Горлянка вспомнила о другой:

— Его мать спросит, почему ты такая старая, но ни разу не была замужем.

Мне будет легко ответить. Я скажу, что я — вдова почтенного чиновника, который никогда не брал взяток, и поэтому, как женщина скромного достатка, привыкла вести жизнь тихую, традиционную и печальную. И как того требует добродетель, я никогда не уступала мужчинам, желающим жениться на мне.

— Тебе будет тяжело убедить их в том, что это правда, если ты не возьмешь под контроль свой характер и дурной язык.

— А тебе лучше не говорить, что ты вдова. И еще тебе придется объяснять, кем мы друг другу приходимся. Мать и дочь?

Я застыла в ожидании, какой же возраст она выберет сегодня.

— Ха! Как я могу быть твоей матерью? Разве я такая старая? У нас разница всего в двенадцать лет! Я буду твоей старшей сестрой, — она быстро добавила: — Это в том случае, если я еду с тобой. Я не помню, чтобы ты меня об этом просила.

Она постоянно меня в этом обвиняла, и все из-за того, что я по глупости сказала ей: «А куда тебе еще идти?»

Волшебная Горлянка обвинила меня в том, что я жалею ее, как бедную попрошайку. Но я возразила ей, сказав, что уже предупредила Вековечного, что не могу поехать в его деревню одна и поеду только с компаньонкой. Компаньонкой, а не попрошайкой! Она возразила, что компаньоном может быть кто угодно, даже кот. Возможно, в новом доме я найду себе много компаньонок.

— Ты будешь женой Вековечного. У твоей поездки есть цель. А если у меня нет цели — то и ехать мне незачем. Я не хочу преодолевать такой путь и там обнаружить, что я никому не нужна. Я могу выбрать собственный путь. И ты не должна меня жалеть.

Несколько минут спустя она добавила:

— Но если такая причина найдется и я решу поехать, мне тоже нужно новое имя.

Она начала вслух перечислять варианты. Некоторые были слишком игривы, другие — слишком высокопарны для ее уровня образования. Наконец она выбрала имя Вань Ся — Сияние Заката, что, по-моему мнению, звучало нелепо. Сияющего в ней ничего не было и в помине. Ей бы больше подошло Молния или Гроза.

Волшебная Горлянка дождалась последнего дня перед отъездом и тогда сообщила мне достойную причину, для того чтобы поехать со мной:

— Малышка Вайолет, я услышала от одной из служанок ужасную историю. Примерно двадцать пять лет назад она работала на одну семью китайских ученых. И наложницей старшего сына стала девушка-американка. Он привел ее в дом — и мать стала относиться к ней как к рабыне. Что бы ни сделала американка, она не могла угодить никому из семьи, включая своего мужа. Вскоре после переезда в дом мужа свекровь забила ее до смерти, и никто ничего им за это не сделал. Американская сторона сказала, что не может вмешиваться в дела китайской семьи и что именно по этой причине они не советуют заключать смешанные браки. Китайская сторона объяснила, что она получила по заслугам за свою дерзость. И это правда! Она умерла из-за американской дерзости, которая у нее в крови, и у нее не было никого, чтобы ее защитить.

Она замолчала, ожидая моей реакции. Я помню, что сама много лет назад рассказала ей эту историю. Я подслушала, как об этом говорили мать и Золотая Голубка. Но я знала, что она хочет услышать: «Эй-я! Как я рада, что ты едешь со мной! Ты должна защитить меня от подобной участи. Ты ведь не оставишь меня одну, правда?»

@@

Во время поездки Волшебная Горлянка часто по-сестрински делилась со мной мудрыми советами, которые должны были пригодиться мне в новой жизни.

— Скоро тебе не понадобится эта твоя книга. Ты все время будешь занята — станешь вышивать носовые платки, пока глаза твои не высохнут и не ослепнут. И забудь о том, что можешь есть что хочешь и когда хочешь. В такой глуши нет ресторанов, и никто не доставит тебе пищу по твоему вкусу. Ты не сможешь отослать суп образно на кухню только из-за того, что там многовато жира. Тебе будут доставаться вчерашние объедки, которые никто не тронул, потому что они уже были подпорчены. Но ужаснее всего то, что каждое утро тебе придется просыпаться с рассветом. Раньше ты видела рассвет только тогда, когда еще не уснула с вечера. Такова жизнь в деревне. Я хорошо ее помню.

Ее прервал хохот двух сыновей возчика, которые рассказывали друг другу анекдоты:

— …и тогда этот идиот из Деревни Собачьего Хвоста поверил мошеннику, заплатил два цента за летающие перья и прыгнул со скалы. Он сказал, что сомневается в том, что перья и в самом деле летающие, но не хочет, чтобы два цента пропали зря.

Старый возчик подбежал к сыновьям и огрел их хлыстом.

— Я вам сейчас головы расшибу и вылью из них всю мочу и дерьмо, что там вместо мозгов! Может, тогда вы, дураки, поумнеете и поймете, что значит работать!

— Видишь?! — спросила Волшебная Горлянка. — Вот такие плебейские речи ты отныне всегда будешь слышать.

Казалось, что Волшебная Горлянка сошла с ума. Ее будто мучил непрерывный зуд, она не могла перестать придумывать всё новые и новые опасности, вспоминать истории о самоубийственном побеге, и в какой-то момент мне стало казаться, что я тоже схожу с ума.

— В Шанхае у нас было столько свободы, — задумчиво заметила Волшебная Горлянка. Она снова начала с доводов, которые приводила мне в Шанхае. Она повторяла их теми же словами: — Ты должна была внять моему совету и с помощью своих сбережений основать свой дом. Мы могли уехать в другой город, где аренда дешевле и где не такая большая конкуренция. Но вместо этого ты решила стать почтенной женой. Ты все свои деньги ему отдала? А что насчет украшений? И за что, спрашивается? Чтобы стать уважаемым человеком в месте, куда отшельники уходят умирать! С нашими-то мозгами мы могли придумать что-нибудь получше…

— С нашими мозгами? Твои идеи не умнее, чем моя мечта о замужестве. Что бы произошло, последуй мы твоему плану? Если бы мы потерпели поражение, что бы с нами стало? Мы слишком старые, чтобы основывать собственный дом. Тебе уже почти пятьдесят.

— Хэй! Пятьдесят?! Зачем ты прибавляешь мне возраст? Хочешь меня оскорбить?

— Если бы я осталась в Шанхае, мне пришлось бы вскоре перебираться в дешевый бордель в Японской концессии, где я бы раздвигала ноги сразу же, как клиент назовет мое имя. Именно туда и ты отправилась бы, если бы я не позволила тебе стать своей наставницей.

Волшебная Горлянка отпрянула:

— Эй-я! Ты позволила мне стать своей наставницей?! — она фыркнула и отвернулась, свесившись из повозки. — Никакой благодарности! Если не хочешь меня слушать — что ж, отлично! Я никогда больше не заговорю об этом. Я за всю оставшуюся жизнь тебе больше ни слова не скажу! Буду считать тебя призраком. Как только мы доберемся до следующего города, я отправлюсь в обратный путь и исчезну из твоей жизни. Клянусь! Исчезну навсегда! Слышишь? И тогда мы обе будем счастливы!

За эти годы она часто устраивала мне дни полного молчания. К несчастью, на этот раз она нарушила свое обещание уже через два часа и продолжила изводить меня разговорами.

— Однажды ты будешь рыдать на моей могиле и говорить: «Волшебная Горлянка, ты была права, а я такая дура! Если бы я тебя послушала, я бы не лежала сейчас в дешевой лачуге в Лунном Пруду, где меня имеют крестьяне за два цента за сношение! Я все еще была бы человеком, у которого есть имя и разум, который помнит, кем я могла бы стать…»

Я перестала вслушиваться в ее слова. Мне и самой уже было плохо от всех опасений — и от тех, что она мне высказала, и от множеством своих. Мне так часто приходилось кардинально менять свою жизнь, так часто выходить на сцену, чтобы создать иллюзию любви, что я уже не помнила, что такое настоящая любовь. Я посмотрела на кольцо, которое мне дал Вековечный: с тонким ободком, который так легко сломать. Я отправилась в дорогу длиной в три сотни миль только для того, чтобы изображать человека, которым не являюсь, чтобы жить с мужчиной, которого я обязана полюбить. Я гналась за счастьем, за мнимым избавлением и оказалась на дороге к безлюдным местам. Но, возможно, я не найду там того, что ищу. А если даже найду, счастье может стать всего лишь иллюзией, игрой воображения, и если я ухвачусь за него, я буду существовать среди грез.

Когда-то я боялась, что такое может произойти с малышкой Флорой. Я привыкла каждый вечер смотреть на ее фотографию и на фотографию Эдварда, пока Вековечный не сказал, что его это беспокоит. Он боялся, что я могу думать об Эдварде, пока он занимается со мной любовью, что я могу сравнивать его с ним или мечтать о том, что гуляю с малышкой Флорой. Так что я отложила фотографии в сторону. Но я все же снова повторила моему ребенку слова, которые, как я надеялась, будут поддерживать ее до тех пор, пока я ее не найду: «Всегда сопротивляйся, никогда не подчиняйся».

@@

Дни тянулись один за другим, а я жалела, что не взяла с собой одежду, которая бы спасла меня от палящего солнца и проливного дождя. Среди моих простых летних жакетов для путешествия я выбрала лучший — из зеленого воздушного шелка. И мне было больно видеть, как на рукавах появляются первые пятна грязи, а полы жакета, когда их раздувал ветер, становятся похожими на похоронные флаги.

Волшебная Горлянка пришла в сентиментальное расположение духа и вслух размышляла об удобствах и удовольствиях, которые мы оставили в Шанхае: о залах, где читали стихи и пели, где звучали музыка и смех, о соблазнительных платьях, которые притягивали завистливые взгляды женщин, считающих себя «добропорядочными». А что насчет ставок, которые мы за игральным столом делали за наших клиентов, и денег, которые мы получали, если наша ставка выигрывала?

— Помнишь прогулки в экипажах с клиентами? — спросила она. — Как весело было мчаться через весь город и махать благочестивым женщинам, делающим подношения в храмах! Помнишь, как мы смеялись, когда иностранки хмурились, а их мужья искоса поглядывали на нас? Подумай обо всех своих поклонниках, как они замирали от восторга перед тобой, как заваливали тебя подарками! Какие славные были времена, но теперь их не вернуть…

Я прикрыла веки и притворилась, что задремала.

Повозка остановилась, я открыла глаза и поняла, что и вправду задремала. Справа от дороги был крутой горный склон. Слева возвышались скалы. В сотне футов впереди дорогу перекрыл оползень, заваливший другую повозку — всего десять минут назад, как сказал подбежавший к нам мальчишка. Погибла целая семья из шести человек, повозка стала их кораблем, на котором они уплыли в загробный мир по водопаду грязи.

— Их даже не видно, — сказал он, — только чья-то рука и еще макушка. Рука некоторое время назад перестала шевелиться.

Он поманил нас ближе. Все пошли к завалу, даже Волшебная Горлянка, но я осталась у повозки. Зачем мне смотреть на чужую несчастную судьбу? Чтобы порадоваться, что это случилось не со мной? Чтобы испугаться и изводить себя мыслью, что со мной может произойти то же самое?

Старый Скакун заявил, что по дороге проехать нельзя. Нам придется повернуть обратно, но он знает, где сократить путь, чтобы сэкономить время. Вскоре мы выяснили, что «короткий путь» — это даже не дорога, а просто тропинка через рапсовое поле, такая узкая, что на ней едва помещаются колеса повозки. Мы тащились вперед, а Старый Скакун все хвастался:

— Видите? Какие книги расскажут вам о том, где проехать?

Через несколько часов он выругался, и мулы остановились. Дорожку наискось пересекали несколько канав, в которые неизбежно попали бы либо нога животного, либо колесо повозки. Мы повернули назад и поехали по тропинке через другое поле, пока нам не преградила путь груда больших валунов, сдвинуть которые могли бы только десять человек. Мы снова сменили маршрут. На этот раз хозяин поля выкопал целый лабиринт из ям, на дне которых лежали глиняные черепки, дожидаясь, пока кто-нибудь не упадет на них.

— Ненависть делает людей умнее, — пробормотал Старый Скакун.

Мы опаздывали уже на три дня, а теперь еще пришлось ехать обратно, так как нам не удавалось объехать препятствия. Если так будет продолжаться, Вековечный вернется домой раньше, чем мы приедем. Меня бы это больше устроило.

— Хорошие новости, — объявил нам Старый Скакун спустя несколько дней. — Скоро мы доберемся до Великого канала. Затем пересечем реку на пароме, и нам останется лишь два дня пути до деревни Лунный Пруд.

Городок, как он нам сказал, был оживленным портом и уездным центром. Реку заполоняли суда и сампаны, привозившие туда разнообразные продукты. Мы сможем выбирать из десятка отелей.

— Таких чистых, что они понравятся даже вам, — произнес он, глядя на Волшебную Горлянку. — Я не был там со времен своей молодости, но так ясно все помню, будто это было вчера. Уличный театр и акробаты, маленькие мальчики, выполняющие разные трюки. Девушки там такие красивые, каких я больше нигде не видел. Милые, да еще и застенчивые. О, а острые закуски! С тех пор как я их попробовал, я не могу забыть их вкус…

Что бы он там ни пробовал, вкус этих блюд останется только в его памяти. Великий канал оказался вовсе не каналом. Там не было ни реки, ни даже крошечного ручейка — только ровный слой ила. Старый Скакун с руганью метался то в одну, то в другую сторону.

— Должно быть, я поехал не по той дороге!

Но мужчина, стоящий в темном дверном проеме, крикнул:

— Это то самое место!

Мы узнали от него, что двадцать лет назад река, которая питала канал, разлилась и сменила русло, затопив при этом множество деревень. Когда вода схлынула, на месте оживленного порта остался бесцветный город-призрак. Единственными его обитателями были старики, которые хотели, чтобы их похоронили в доме их семьи, рядом с родственниками, которые утонули при наводнении.

— Что за судьба привела меня сюда, чтобы это увидеть? — спросила Волшебная Горлянка. — Почему именно это место?

— Я не виноват! — огрызнулся Старый Скакун. — Думаешь, я знаю про все беды, которые тут произошли за последние двадцать лет?

От городка остался лишь один переулок с закопченными зданиями, из-за чего это место напоминало пепелище. Третьесортный чайный домик подпирала потрескавшаяся деревянная балка. Зайдешь в него — и оно может стать твоей могилой. Сцена, где некогда выступали акробаты, провалилась, и наводнением туда нанесло всякий хлам — поломанные ведра, серпы и табуретки. Я вздрогнула при мысли, что люди, которым принадлежала вся эта утварь, могут покоиться под кучей хлама.

Хозяин гостиницы был крайне рад нас видеть — мы оказались его первыми клиентами за последние двадцать лет. Пока он вел нас к комнатам, рассказывал о том, как через канал собиралась переправиться какая-то знатная особа:

— Мы построили большую приветственную арку, раскрасили ее красной и золотой краской, а по углам вырезали драконов. Мы расширили дорогу, посадили деревья, привели в порядок храм, помыли и подлатали статуи богов… А потом пришло наводнение.

Стоило нам открыть дверь в свою комнату, как в ней поднялись облака пыли, будто мы пробудили живущего там призрака. На остове деревянной кровати лежало гнездо с дохлыми мышами, а от одеяла осталась груда истлевших лохмотьев. Но мы за путешествие повидали и худшее. В некоторых местах мыши в гнезде были еще живы. Мы с Волшебной Горлянкой убрали мусор и помыли пол. Положили наши циновки на голые доски кровати. Я спала беспокойно. Волшебная Горлянка часто вскрикивала, будила меня и один раз заявила, что, когда открыла глаза, увидела перед собой крысу, подергивающую усиками, будто она решала, какое ухо ей отгрызть первым. Потом я закричала, потому что тоже заметила крысу — та бежала по потолочной балке.

На следующее утро мы увидели, что Старый Скакун разговаривает с одним из местных фермеров, человеком с красивыми чертами лица, которые были настолько иссушены солнцем, что ему можно было дать как тридцать, так и пятьдесят лет. Он внимательно меня разглядывал, и я услышала, как возчик объясняет ему, что я только внешне похожа на иностранку, а на самом деле я китаянка.

— Хорошие новости, мисс, — обратился к нам Старый Скакун, широко улыбаясь. — Этот человек точно знает, как попасть в нужную нам деревню. Впереди есть твердая глиняная дорога. Наводнением смыло валуны и заполнило глиной рытвины, а засуха высушила глину, и теперь там ровная и твердая поверхность. Ее вряд ли кто-то использует, поэтому там не должно быть колеи.

— Если дорога так хороша, почему по ней никто не ездит? — спросила я.

— Все называют ее Дорогой призраков, — ответил фермер, — потому что деревню, которая находилась выше по склону, целиком — дома, людей и скот — смыло наводнением. Не осталось ничего до следующей террасы, где смертельный оползень стал белой гладкой дорогой. По крайней мере, так говорят люди.

Старый Скакун больше не улыбался:

— Ты сам-то видел эти дорогу?

Мужчина помешкал.

— У меня не было причин идти в ту сторону, — наконец сказал он. — Вы можете поехать и другой дорогой, на восток, но вам придется потратить лишний день. Там дорога не такая гладкая, и в последние несколько лет бандиты там грабили путешественников. Я слышал, что в этом году они убили всего двоих. А в прошлом из-за голода дела обстояли гораздо хуже. Вряд ли их можно за это винить. Им тоже нужно что-то есть. Если вы выберете другую дорогу, то вам особо не о чем волноваться. У них старые мушкеты, которые достались им от погибших иностранцев-охотников, и в половине случаев они просто не смогут выстрелить. Но выбирать вам.

Старый Скакун неуверенно кивнул:

— Мы поедем кратчайшим путем.

— Кратчайший путь — это Дорога призраков. Тогда слушай внимательно. Поезжайте по этой дороге на запад и возле следующей деревни, где путь раздваивается, снова поворачивайте на запад. Развилка в двух днях пути отсюда. Затем начинается белая твердая дорога на костях, о которой я говорил. Путь по ней займет еще два дня. Когда вы доедете до следующей развилки, вы можете продолжать путь на запад по Дороге призраков либо повернуть на север и выбрать ухабистую дорогу. Поезжайте на север — и потом поднимайтесь в горы еще два дня. На развилке сверните налево к Волнующим холмам. Вы их не пропустите: они похожи на ягодицы и груди. И несколько дней вы будете с наслаждением блуждать по этим холмам, — он посмотрел на меня и Волшебную Горлянку. — Простите, — мужчина снова повернулся к Старому Скакуну. — Дальше будет узкий проход между двумя холмами. Как только вы пройдете через него, перед вами откроется длинная узкая долина между низкими горами. Посреди долины вьется река. На конце долины стоят пять гор. У их подножия и лежит деревня Лунный Пруд. Вы сразу поймете, когда попадете туда, потому что дальше дороги нет. Горы там высокие, так что не думайте, что почти приехали. Чтобы только спуститься с Волнующих холмов, вам понадобится целый день. И вам лучше привязать побольше веревок к боковым сторонам повозок: спуск с холмов круче, чем кажется. Держитесь за веревки, чтобы ваш груз не утянул ослов за уступ. У подножия холмов есть деревня. Вы можете отдохнуть там или потратить еще семь-восемь часов и добраться до Лунного Пруда.

Через два дня, когда мы добрались до Дороги призраков, Волшебная Горлянка, Старый Скакун и его сыновья притихли. Они молча смотрели на белую глину. Мне она казалась вполне обычной.

— Она белее, — тихо произнесла Волшебная Горлянка, — будто кости, откопанные гробокопателями. Я видела кости такого же цвета в деревне, где жила с жестокой свекровью.

Мы поехали дальше. Одно из колес скрипело, будто раненое животное. Каждый раз, когда из леса доносился какой-нибудь звук, Волшебная Горлянка ахала и хватала меня за руку. У меня по спине пробежал холодок, и я велела ей прекратить вести себя так глупо. Старый Скакун разрешил ослам недолгий отдых, и те заупрямились, когда воду у них отняли слишком рано.

— Как ты можешь верить в эту чепуху про призраков? — спросила я Волшебную Горлянку.

— Что кажется чепухой в Шанхае, в сельской местности совсем не чепуха. Те, кто не обращает внимания на знаки, не доживают до того, чтобы признаться в своей глупости.

После наступления ночи Старый Скакун долго спорил с сыном, продолжить ли путь или остановиться на ночь и выставить одного из мужчин в карауле. Ослы уперлись так, что решили за нас. Если животные умрут от изнеможения, мы тут точно застрянем. Каждый раз, когда в кустах что-то шелестело, сыновья возчика кричали и махали в воздухе длинными ножами, будто могли поразить ими и так уже мертвых призраков.

Мы тронулись в путь прямо перед рассветом, и поздним утром колеса повозки уже громко скрипели на ухабах и камнях. Мы покинули Дорогу призраков и поехали на север. Дальше нас ожидали Волнующие холмы. Перед закатом следующего дня мы добрались до узкого прохода между двумя холмами. За ним открылась долина с вьющейся посреди нее рекой. Долину окружали низкие холмы с террасами рисовых полей, которые стали уже золотисто-зелёными — готовыми для сбора урожая. На дальнем конце долины возвышались темные силуэты четырех гор, каждая из которых была выше предыдущей. Между второй и третьей горами нависала темная грозовая туча, подсвеченная снизу розовым светом вечерней зари. Сквозь нее пробивался солнечный луч, и земля под ним сияла золотом. В этом свете и лежал Лунный Пруд.

Он был прекрасен — но у меня появилось зловещее предчувствие, и я сразу поняла почему. Я много раз видела подобную долину — на рисунках, которые Лу Шин подарил матери и Эдварду. Я смотрела на Долину забвения. Неужели сама судьба вела меня сюда? Я десятки раз тайно всматривалась в эту картину. Эдвард считал, что долина освещалась рассветными лучами в час пробуждения. А я говорила, что это закат, когда вся жизнь замирает. Он думал, что тучи уходят и гроза закончилась. А мне казалось, что буря готова вот-вот разразиться. Получилось так, что мы оба были и правы, и неправы. Сейчас был закат, но грозовые тучи уходили прочь.

— Только четыре горы, а не пять, — заметила Волшебная Горлянка. — Фермер, похоже, считать не умеет.

Четыре горы. На рисунке их было пять: две с одной стороны от сияющего проема, три — с другой. Небо изменилось, тучи чуть сдвинулись, и мы увидели пятую гору: огромный темный силуэт за четырьмя другими горами. Картина казалась предзнаменованием. Я искала отличия, и я их нашла. Местная долина была длиннее, а на холмах были рисовые поля. Горы на другой стороне имели более острые вершины. Вообще-то, если не считать пяти гор, горной долины и грозовых туч, пейзаж не очень-то походил на тот, что был изображен на картине. Там был проем между горами, где сияло солнце. Здесь же были только горы.

Долина постепенно обретала свою форму и цвет. Я уверяла себя, что она не угрюмая. Закат скроет мое прошлое и оставит его в секрете. Завтра начнется новый, светлый день. Я стану женой. Вековечный встретит меня, и мы будем жить спокойно, как и полагается образованным людям на отдыхе. Мы будем гулять по горам и набираться вдохновения, чтобы писать стихи. Кто знает, возможно, у нас даже будет ребенок. Но тут я вспомнила о малышке Флоре, и на меня накатила печаль. Я буду жить так далеко от моря, что никогда не смогу ее найти. Мне нужно будет упросить Вековечного отпускать меня ненадолго в Шанхай, чтобы узнавать, нет ли о ней новостей.

Мы вышли из повозки, и Старый Скакун повел ослов вниз по тропе. Солнце закатилось, и мы увидели дымные отблески очагов. Мы миновали ряд домов вдоль реки и дошли до небольшой ярмарочной площади, на другом конце которой стоял храм. Из темного проема винного магазина нас окликнул мужчина. Он сказал, что мы можем здесь утолить свою жажду. Старый Скакун с радостью принял приглашение. Мы остановились в прохладной тени каменной стены. Вокруг нас собралась толпа. На нас глазели мужчины, женщины, дети и даже собаки. Я видела, как продавец вина дает указания Старому Скакуну, куда ехать дальше. Он показал вперед, на какое-то неизвестное нам место, затем наклонил голову в одну сторону и согнул руку в том же направлении, потом резко изогнулся, поднялся на цыпочки и уставил взгляд вниз, будто смотрел на какую-то невидимую пропасть, куда мы можем упасть. Он продолжал смотреть вниз и снова поднялся на цыпочки, стиснул зубы, а потом опустился на колени — и подпрыгнул. Руки его опустились и затряслись, будто хвост выброшенной на берег рыбы. Внезапно он замер, потом резко вытянул вперед руки и прищурил один глаз, будто смотрел в подзорную трубу. Затем он опустил руки по сторонам и удовлетворенно посмотрел на Старого Скакуна, будто показывая, что мы наконец-то удачно добрались до Лунного Пруда. Старый Скакун повторил все его жесты и ужимки, а собеседник кивал и два раза поправил его. Удовлетворенный результатом возчик купил мужчине небольшую бутылку вина, а тот снова показал в направлении, куда нам нужно было ехать, и резко махнул рукой вперед, будто сейчас мы должны будем добраться гораздо быстрее. Два парня вышли из винного магазина и, ухмыляясь, уставились на меня. Они даже не пытались понизить голоса, обсуждая, что я похожа на иностранку, и размышляя, какова я в постели.

— Идите к черту, — огрызнулась Волшебная Горлянка.

Они расхохотались.

Старый Скакун заплатил за вино и вернулся к нам.

— Хорошие новости… — начал он.

Волшебная Горлянка его перебила.

— Хватит повторять про «хорошие новости». Твои слова уже похожи на проклятие.

— Хорошо, тогда я скажу невесте, — он повернулся ко мне. — Тут неподалеку живет вдова, которая сошла с ума после смерти мужа. Целыми днями она намывает стены и пол — за исключением тех дней, когда принимает у себя постояльцев.

Этим вечером я приняла прохладную ванну. Пока я выжимала грязь из волос, безумная вдова принесла еще одну небольшую лохань с чистой водой, помогла мне перебраться туда, а затем унесла грязную воду. Она еще дважды повторяла эту процедуру, пока я не настояла на том, что мне нечего больше смывать, кроме собственной кожи.

На следующее утро мы проснулись рано. Я оделась, заметив, что безумная вдова вытрясла из моей одежды — штанов и жакета цвета зеленой листвы — всю пыль. Волшебная Горлянка надела жакет глубокого синего цвета. Мы еще никогда не надевали таких скромных нарядов. Но когда вдова нас увидела, глаза и рот у нее округлились, и в первый раз со времени нашего приезда она заговорила.

— Теперь я смогу умереть спокойно, — сказала она с деревенским акцентом, — зная, что жены богов принимали ванну у меня в доме.

Я была польщена, что мы произвели на нее такое впечатление. В этих одеждах я встречусь со своей свекровью и остальной родней. И увижу Вековечного. Если посчитать все задержки в пути, мы опаздывали на неделю.

Стоило нам погрузиться в повозку, как зной вновь обрушился на мое тело. Колеса завертелись, поднимая пыль, оседающую на наши лица и одежду. Время от времени мы похлопывали по своим нарядам, выбивая из них небольшие облачка пыли, но тут же налетал порывистый ветер и снова осыпал нас мелким песком. Чем дальше мы ехали, тем больше небо заслонялось Небесной горой и четырьмя ее «сыновьями». Теперь мы двигались в их тени.

— Чем ближе мы подъезжаем, тем меньше видим, — пробормотала я.

— К тому времени как прибудем на место, мы и вовсе ослепнем, — ответила Волшебная Горлянка.

Остальную часть пути мы проехали молча. Я все больше нервничала, представляя семью Вековечного, образованную, но старомодную, как они дружелюбно-суетливо приговаривают, сколько же трудностей нам пришлось преодолеть на пути к ним. Я представляла себе просторный дом с большим внутренним двором, прекрасный пруд, отражающий в своей глади величественные горы. Дорога вилась вдоль реки, и по обеим ее сторонам фермеры убирали рис, подсекая серпами колосья с зернами. Завидев нас, они прекращали работать и долго провожали нас взглядом.

Мы доехали до узкого, полуразрушенного моста. Очевидно, именно о нем нас предупреждали как о самом опасном участке маршрута. Под мостом по большим валунам бежал бурный водный поток, шумный и пенистый. Нам приходилось перекрикиваться, чтобы услышать друг друга. За рекой оказалась главная дорога, ведущая в деревню, которая быстро сузилась до тропы между тесными стенами домов. Через несколько минут тропа вывела нас на ярмарочную площадь, где стоял храм с колоннами, покрытый осыпающимся красным лаком. Оставался час до заката, и все прилавки с едой уже опустели, но несколько лавок еще были открыты. Там продавали ведра, похоронные принадлежности, вино, соль, чай и простую одежду. Жизнь моя ухудшалась с каждой секундой. За площадью нас ждал очередной узкий проход между домами. Проехав через него, мы оказались прямо перед большим круглым прудом. Не было в нем небесной голубизны — вода в пруду вся позеленела от водорослей. И его не окружали деревья и пологие берега с зеленой травой, как мне представлялось. По обеим сторонам дороги неровной линией стояли разнотипные бедные хибарки, чем-то напоминающие кривые зубы. В отдалении возвышался двухэтажный дом с темной крышей и стенами, похожими на крепостные. По сравнению с другими домами он казался огромным, но был значительно меньше, чем я рисовала в своем воображении. И я только сейчас осознала, что мысленно представляла его похожим на дом Лу Шина. Я посмотрела на Волшебную Горлянку. Она в ужасе выпучила глаза.

— Я что, вижу сон о своем прошлом? — ахнула она. — Надеюсь, что дорога идет дальше, к другому пруду и дому.

Во рту у меня пересохло.

— Я скоро умру от жажды, — сказала я Волшебной Горлянке. — Как только доберемся до дома, скажи слугам, чтобы сразу принесли нам чай и горячие полотенца.

— Эй-я! Я твоя старшая сестра, а не служанка. Ты скоро сама будешь мне прислуживать в наказание за то, что привезла меня сюда.

Волосы Волшебной Горлянки, растрепанные ветром, напоминали заброшенное ласточкино гнездо. Мои, должно быть, выглядели не лучше. Мы велели Старому Скакуну остановиться, и я нашла свой дорожный косметический набор. Я подняла крышку, под которой было зеркало. Смахнув с лица пыль, я ахнула: лицо покрывали морщинки, в которые забилась грязь. Два с половиной месяца на солнце и на ветру превратили меня в старуху. Я начала лихорадочно открывать небольшие ящички, стараясь найти баночку с жемчужным кремом. С его помощью мне удалось стереть несколько лет. Мы с Волшебной Горлянкой помогли друг другу расчесать волосы и собрать их сзади в узлы. Наконец мы были готовы. Я попросила Старого Скакуна отправить вперед своих сыновей, чтобы они объявили о нашем приезде. Таким образом, семья сможет быстро приготовиться к нашей встрече.

Мы доехали до внешних ворот фамильного дома семьи Шэн. Белая штукатурка на них потрескалась, а в некоторых местах осыпалась, открывая большие куски кирпичной кладки. Почему дом пришел в такой упадок? Не так много денег требуется, чтобы покрасить двери и починить петли. Возможно, слуги обленились без присмотра жены.

Наконец повозка остановилась, и скрип колес затих. Мы ждали у главных ворот высотой в два человеческих роста. Никто не вышел нас встретить. Некоторое время я не слышала ничего, кроме тяжелого дыхания и фырканья усталых ослов и биения собственного сердца.

Старый Скакун крикнул:

— Эй! Мы приехали!

Ворота оставались закрытыми. Должно быть, ленивый привратник просто заснул. Возчик провел пальцами по бронзовым петлям. Только несколько пятен облупившегося красного лака остались на двух деревянных створках. Он поднял взгляд на резную каменную табличку над воротами. Там было что-то написано, но табличка так обветшала, что ничего нельзя было разобрать.

— Неплохо, — заметил Старый Скакун, — Сразу видно, что когда-то здесь жили богатые, уважаемые люди.

После того как мы подали голос в третий раз, какой-то мужчина наконец откликнулся, а потом заскрипела задвижка и ворота отворились. В воздух не взлетели фейерверки. Перед нами не хлопали на ветру красные флажки. Должно быть, тут так не принято. Но где же Вековечный?

На пустом дворе неподвижно стояли шесть женщин и шестеро детей. Я решила, что они по старым обычаям ведут себя с почтительной сдержанностью. Одежда у них была из простой выцветшей ткани мрачных оттенков синего, коричневого и серого. Как я и боялась, одевались они, будто старухи и вдовы. Даже женщины помоложе носили такие одежды. То, в чем мы приехали, в Шанхае никто не посчитал бы чем-то особенным, но здесь наши наряды оказались совсем неуместны. Мы казались павлинами среди ворон, поистрепавшимися в дороге павлинами. Возможно, они ждали, что я заговорю первой, как при визите королевских особ. Разве Волшебная Горлянка не говорила мне, что их традиции могут быть устаревшими на тысячи лет? Вековечный сказал, что под одной крышей у них живет пять поколений. Я быстро изучила лица тех, кому будут предназначаться мои льстивые слова. Самая старая женщина — должно быть, прабабушка. У нее было такое иссушенное лицо, какого я никогда не видела. Глаза ее казались тусклыми, как у людей, которым скоро суждено покинуть этот мир. У другой старой женщины было много морщин на лице. Это бабушка, решила я. А его мать, должно быть, — женщина с самым суровым лицом и с гордой осанкой, свекровь, которую мне нужно будет победить. А сейчас необходимы ласковые речи. Там были еще две женщины, одна моложе меня, а другая чуть старше. У нее была прическа, модная в Шанхае несколько лет назад: прямой пробор посередине и два завитых локона, обрамляющих лицо. Я едва удостоила их взглядом, так как они были не самыми важными. Потом я поискала глазами сына Вековечного. Во дворе было пять мальчиков и одна девочка постарше. Скоро я узнала его четырехлетнего сына по ушам, глазам и бровям. Он внимательно изучал мои незабинтованные ноги.

Моя новая свекровь наконец заговорила. Голос у нее был резким.

— Так, значит, вы все-таки приехали. Что думаете о своем новом доме? Удивились? Обрадовались?

Я изрекла высокопарное, заранее отрепетированное приветствие — превозносившее репутацию их семьи, десять поколений добродетели и ту честь, что они окажут, приняв меня как первую жену их старшего сына. Но я не стала говорить, что не заслуживаю этого места.

Она повернулась к женщине с локонами и что-то сказала, после чего женщина вздернула подбородок и ухмыльнулась так, будто я только что ее оскорбила. Я отметила, что она была очень хороша собой.

Волшебная Горлянка жеманно произнесла:

— Мы так волновались, что заставили вас ждать. Дороги, погода, да еще и оползень, который едва не смыл нас…

Свекровь перебила ее:

— Мы знали, когда вас ждать. Мы даже знали цвет ваших шутовских нарядов.

Шутовских! Она что, хочет нас оскорбить? С дальнего конца двора нам помахали двое мужчин — развязные сыновья торговца вином.

Старый Скакун крикнул своим сыновьям, чтобы они разгрузили наши вещи. Они свалили их на землю, подняв облако пыли. Слуга настороженно смотрел на свекровь.

— Помести ее в северное крыло, — приказала она.

В северное! Это худшая часть любого дома, продуваемая ветром, с холодным солнцем. Я уверена, что сам Вековечный там не живет. Или это такая традиция — чтобы невеста до свадебной церемонии жила подальше от главного крыла?

— А вещи служанки положите в комнату рядом.

Волшебная Горлянка вскинула голову и изобразила легкую улыбку:

— Простите за то, что упоминаю об этом, но я ее старшая сестра, а не служанка…

— Мы знаем, кто ты такая, — отрезала свекровь. — И знаем, чем вы обе занимались в Шанхае, — она фыркнула. — Не в первый раз Вековечный привозит оттуда шлюху в качестве наложницы, — она посмотрела на меня. — Но в первый раз он привез шлюху с примесью иностранной крови.

Я была слишком потрясена, чтобы заговорить.

Волшебная Горлянка с энтузиазмом начала:

— Но она не была простой шлюхой! Она была… — хорошо, что она сумела вовремя остановиться. Она выпрямилась, собралась с мыслями и ответила им авторитетным тоном: — Она приехала сюда в качестве жены, а не наложницы. Так ей было обещано. Зачем еще нам было ехать из Шанхая так далеко? Вы должны поговорить с Вековечным и разрешить это недоразумение.

— Служанке не позволено указывать, что я должна делать. В следующий раз за такую дерзость я изобью тебя до полусмерти.

Ко мне вернулась способность двигаться и говорить, и я ухватила Волшебную Горлянку за руку:

— Не беспокойся. Когда Вековечный вернется, мы решим все вопросы.

Наконец-то я поняла, что значит такое обращение со стороны свекрови. Неужто эта деревенская сучка думает, что может меня запугать? Я научилась побеждать в интригах, затеянных куртизанками и мадам. Она мне не ровня. Мне просто нужно было набраться терпения и узнать, что для нее было самым важным. Там и скрывалась ее слабость, которую я выявлю и смогу использовать.

— Мы устали, — сказала я. — Прошу вас, покажите нам наши комнаты.

Красивая женщина сказала свекрови, что отведет нас туда. И свекровь как-то странно ей улыбнулась.

Пока мы шли через дом, я отметила странное сочетание новой мебели и старой, в очень плохом состоянии. У большого стола для семейного алтаря, с виду отличного качества, была выжжена столешница. Картины, написанные предками, были порваны и неумело склеены вновь. Мы прошли по коридорам двух внутренних двориков и наконец добрались до самого дальнего из них, заброшенного уголка, больше похожего на проулок между домами. Там росли только два куста, рядом с обмелевшим прудиком стояли складчатый камень гун-ши[19] и две обросшие лишайником скамьи. Дверной проем, будто преграждая мне путь, скрывала паутина. Я смахнула ее рукой и открыла дверь. Комната оказалась гораздо хуже, чем я ожидала: шаткая кровать без полога, дешевый гардеробный шкаф, низкий табурет, скамья, а под кроватью — низкий деревянный ночной горшок. Пол подмели, но в углах скопилась грязь. Стоя в середине комнаты, я могла сделать только по одному шагу в каждом направлении — а потом натыкалась на мебель.

Волшебная Горлянка заглянула в свою комнату из дверного проема.

— Эй-я! Я буду жить в курятнике! Где мои яйца?

В ее комнате стояли узкая кровать, стул и ночной горшок. Волшебная Горлянка несколько раз выругалась.

— Что за манеры у местных жителей? Нам не предложили ни чая, ни еды — только оскорбления. Они обозвали меня служанкой! — она развернулась и обратилась к красивой женщине. — А ты почему еще здесь? Радуешься нашим страданиям?

Женщина окликнула служанку, проходившую по коридору:

— Подай чай, орехи и фрукты.

Принесли наш багаж. Но я не стала его разбирать. Со дня на день должен вернуться Вековечный, и тогда мои вещи перенесут к нему в комнату. Я посмотрю, что можно сделать с размещением Волшебной Горлянки. Но я не могу решить все вопросы сразу. Мы сели во внутреннем дворике, и когда принесли чай, жадно выпили его, даже не пытаясь изящно отпивать из кружки мелкими глотками, ведя при этом светскую беседу. К чему пытаться поразить эту женщину своими манерами?

— Кто ты такая? — спросила я женщину.

— Я вторая жена, — ответила она просто.

Меня поразило, что она говорила на шанхайском диалекте. Должно быть, она наложница брата Вековечного, его дяди или кузена.

— Ты, получается, номер три, — продолжила женщина. — Поклониться мне можешь позже.

Да кто вообще эта шанхайская красотка?!

— Кому-то другому в этом доме ты можешь быть хоть второй женой, хоть шестнадцатой, — ответила я. — Но для Вековечного я буду первой женой.

— Нужно ли мне оказать тебе любезность и рассказать подробнее, куда вы попали? Это спасет вас от того количества взбучек и сердечной боли, которые вытерпела я. Ваше потрясение и недоверие только развлекут остальных обитателей дома.

— Что за чепуха… — пробормотала Волшебная Горлянка. Она держалась очень скованно, потому что сильно нервничала. — Я уверена, что ты способна придумать любую ложь, чтобы заставить нас покинуть этот дом. Но если мы и уедем, то по своей воле.

— Я не стану так поступать, тетушка, — ответила женщина Волшебной Горлянке.

Та вскинулась:

— Я тебе не тетушка и не служанка, старшая сестрица!

Довольно слабое вышло оскорбление: женщина была младше ее по меньшей мере на десять лет.

— Даже если бы я хотела прогнать вас отсюда, каким образом я могу это сделать? Куда вы пойдете? Мужчина с повозкой уже уехал. И в этой деревне другого вам не найти. И с чего бы мне лгать? Мне нечего скрывать. Любой человек в этом доме скажет вам то же самое. Ты третья жена Вековечного — еще одна шанхайская куртизанка, которая приехала сюда в поисках комфортного будущего.

Сердце гулко стучало у меня в груди.

— Вековечный рассказывал тебе про свою первую жену? — спросила она. — Про Лазурь. Его настоящую, единственную любовь… до встречи с тобой. Умную, как настоящий ученый. Которая умерла в возрасте семнадцати лет. Или двадцати? Такая печальная история, правда?

— Да, он мне рассказал, — ответила я. — Между мужем и женой не может быть секретов.

— Тогда почему он ничего не сказал про меня?

Что за сети она расставляет?

— Ты все еще мне не веришь? — спросила она с деланным расстройством. — Дай-ка догадаюсь. Он читал тебе такое стихотворение: «Как встречаться нам тяжело, так тяжело расставаться»? А он не забыл сказать, что автор этих строк — Ли Шанъинь?

Мне захотелось дать ей пощечину, чтобы она замолчала.

— Вот видишь?! — спросила Волшебная Горлянка. — Я знала, что он мошенник.

— Это стихотворение многих женщин заставило отдать ему свое сердце, — продолжила незнакомка. — Ах, я вижу, что ты начинаешь меньше сомневаться в моих словах, и всё больше — в его. Острый нож знания пронзает твой разум. Тебе нужно время, чтобы привыкнуть, но как только ты узнаешь свое место, мы подружимся. Но если ты будешь со мной враждовать, я смогу сделать твою жизнь несчастной. Не забывай, что мы все были куртизанками и отлично знакомы с искусством интриг, способным испортить жизнь другому. Когда наши золотые дни в цветочном доме подходят к концу, характер у нас остается прежним. Нам все еще нужно держаться настороже.

Волшебная Горлянка злобно ухмыльнулась:

— Что уличная шлюха знает о золотых днях?

— Разве тебе не знакомо имя Сочный Персик?

Это было имя одной из знаменитых куртизанок, которая несколько раз приходила на приемы в дом моей матери и неизменно вызывала своим появлением фурор. Но она не могла быть той самой женщиной. У той куртизанки, которую я видела тогда, были упругие круглые щечки, веселый характер, и она всегда изумлялась тому, что замечала. У этой женщины была тусклая кожа, и она больше напоминала жестокую и суровую мадам. Женщина встала и грациозно прошла мимо нас, превратившись в нестареющую красавицу. Ее движения, текучие и плавные, будто вода, напоминали о былых днях. Мягкие, расслабленные руки, нежно покачивающиеся бедра и плечи, голова тоже двигалась им в такт — вперед-назад, едва заметно, в идеальном ритме со всем телом, создавая впечатление покоя. Она выглядела как настоящая соблазнительница, опытная в любовных делах, но мягкая и податливая. Вот чем славилась Сочный Персик. Никто не мог скопировать ее походку, ее движения, хоть все мы много раз пытались это сделать.

Она победно улыбнулась:

— Теперь меня называют Помело — я уже не такая сочная, как персик. И я приехала сюда по той же причине, что и ты. Несколько стихотворений, почтенная жена в семье ученых, страх за свое будущее. Но когда я приехала, узнала, что его жена все еще жива. Да-да, ты не ослышалась. Она не умерла. Он просто надеялся на это. И ты уже встретилась с ней. Это женщина, которая первой заговорила с тобой после твоего приезда.

— Я разговаривала только со свекровью.

— Это Лазурь, его первая жена. И как видишь, она в добром здравии.

Я ощутила то же самое, что и тогда, когда меня бросила мать: не боль, но нарастающий гнев от осознания того, как жестоко меня обманули. Что еще мне предстоит узнать?

— Я думаю, на сегодня тебе хватит, — сказала Помело. — Слишком тяжело будет понять все сразу. Только помни — мы с тобой не единственные.

— У него есть еще жены? — спросила я.

— У него было две других жены — как минимум две, — но больше их здесь нет. С одной из них я была знакома, но другую не знала. Приходите завтра после полудня в мой дворик. В западную часть дома. Мы сможем пообедать, и я расскажу вам подробнее об этом доме и о том, как мы тут оказались.

Я не могла ничего сказать. Я ждала, что Волшебная Горлянка начнет поносить меня, перечисляя снова и снова все свои подозрения и все причины, по которым мне не стоило доверять Вековечному. Она могла справедливо винить меня за глупое решение, которое привело ее в тот же сумасшедший дом, что и меня. Но она только посмотрела на меня с болью в глазах.

— Чтоб его мать трахали во все щели, — сказала она. — И дядю его, и гнилую вагину его жены. Какую же гору дерьма он тебе скормил. Он должен вылизать себе собственный анус, откуда все это дерьмо вышло. А потом пусть его в зад оттрахают пес и обезьяна.

Я пошла в свою комнату. Сняла шелковый жакет и вытерла им пыль в углах комнаты, все время проклиная Вековечного:

— Чтоб его мать трахали во все щели, и его дядю…

Я открыла саквояж с самыми ценными для меня вещами. Вытащила его стихи, аккуратно сложенные в твердую папку. Плюнула на них, разорвала в клочья, потом сложила их в горшок и помочилась на них. Затем вытащила фотографии Эдварда и Флоры, поставила их на кровать и сказала: «Я никого, кроме вас, не любила». Мне показалось, что силы вернулись ко мне, потому что я говорила правду.

На следующий день Волшебная Горлянка сказала, что между нашими комнатами очень тонкая стена и она слышала, как я, проклиная Вековечного, забыла упомянуть, что его должны оттрахать в зад пес и обезьяна.

— А еще ты не плакала, — заметила она.

— Ты разве не слышала, как меня рвало?

Ночью я обдумывала все, что произошло, собирая кусочки мозаики воедино: что он мне говорил, что я ему предлагала, что он взял, а что отказывался взять, пока я не предложила еще раз. Я сравнивала то, что знала, и то, что мы успели узнать в этом доме, и этого было достаточно, чтобы мне стало плохо. Я даже не понимала, кто он такой.

— Мы должны отсюда уехать, — сказала я.

— Как? У нас нет ни денег, ни драгоценностей. Разве не помнишь? Он велел положить их в специальный прочный ящик, который он сам тебе привезет. А потом наши пути разошлись.

Пришла служанка и объявила, что семья уже собирается на завтрак. Я сказала ей, что плохо себя чувствую, и показала на ночной горшок. Волшебная Горлянка поступила так же. Мы не хотели ни с кем видеться, пока не узнаем больше о том, что тут творится. В полдень мы отправились в дворик Помело в западном крыле. Мы сели на улице под сливовым деревом. Она не пригласила нас в комнату, но по числу окон та казалась гораздо больше наших.

Служанка принесла обед, но мы не чувствовали голода. И хотя у Помело было честное лицо и она говорила откровенно, я не знала, могу ли кому-либо тут доверять. Она рассказывала, а я слушала внимательно и была готова поймать ее на лжи.

Как и в моем случае, когда она приехала из Шанхая, Вековечного здесь не было. Трусливый подонок не хотел присутствовать в тот момент, когда перед ней откроется правда. Когда же он приехал, начал уверять, что и вправду думал, что к этому времени его жена уже умрет. Она долго не протянет, уверял он, и вскоре Помело сможет стать его полноправной женой.

— Почему я ему поверила? — продолжила она, — Ведь мы, куртизанки, искусны в распознавании откровенной лжи мужчин и их полуправды. Самое важное они стараются скрыть. Но мы видим их насквозь. Однако с Вековечным я осталась в дураках. Почему так случилось? Когда я приехала, Лазурь и вправду была больна. Он привел меня в ее комнату. Там я увидела женщину, похожую на скелет. Она неподвижно лежала в кровати, а ее открытые глаза смотрели в потолок, как у мертвой рыбы. Кожа обтянула кости, словно саван. Я была и испугана ее видом, и счастлива, что Вековечный говорил мне правду. Лазурь скоро умрет. Но мне показалось странным, что он не подошел к ней, не сказал ей пару ласковых слов. Разве он не говорил постоянно о том, что их любовь — воссоединение из прошлых жизней? Он рассказывал, что их духи были как созвездия-близнецы, запечатленные в небе навечно! Вот в чем дело. Он знал, что без нее его жизнь рухнет, поэтому заранее готовился, представляя, что она уже умерла. Только вообрази себе это! Сердце мое было так широко для него распахнуто, что я бы поверила, если бы он сказал, что он — бог стихосложения, а я — не более чем скромная молочница.

Помело со временем узнала, что Вековечный исказил до неузнаваемости почти все, что касалось Лазури. Но правда потихоньку выплывала наружу. С десяти лет его обязали договорным браком, который нельзя было разорвать из-за большого приданого. Его семье нужны были деньги. Что десятилетний мальчик знает о браках, приданом и о том, кем может оказаться его невеста за свадебной вуалью? Вековечный впервые встретился с ней, когда ему было шестнадцать, и он был в ужасе от того, что она оказалась тощей женщиной на десять лет старше него, у которой косил один глаз, а из большого рта торчали верхние зубы. Нижний ряд зубов был таким кривым и выцветшим, будто зерна в початке кукурузы в неурожайный год. Вековечный был зол — но не на семью, которая охотно взяла приданое, а на Лазурь, которая оказалась такой безобразной. Он заходил в комнату к жене только для того, чтобы исполнить супружеские обязанность для зачатия ребенка. «Как только она родила сына, — сказал он Помело, — я больше не был обязан осеменять ее трещину». После этого он ходил в другие деревни и покупал проституток.

— Трещина! — воскликнула Волшебная Горлянка. — Что за мужчина использует такие слова по отношению к матери его ребенка?! Его самого должен осеменить осел!

— Он признался мне, что три года воздерживался, — продолжила Помело.

— Вайолет он сказал, что пять, — заметила Волшебная Горлянка и фыркнула.

Мне не понравилось, что теперь Помело знала, что я оказалась глупее ее.

— Когда я сюда приехала, я ничего об этом не знала. Я не знала, сколько Лазури лет или как она выглядела. Она была призраком, цепляющимся за остатки жизни. Но было странно и неуютно видеть, как мало чувств к ней испытывает Вековечный. Он никогда не ходил в ее комнату, и я не напоминала ему о тех годах, когда он воздерживался от секса. Как и он, я ждала, когда Лазурь умрет. Я была уверена, что это произойдет на следующей неделе. Потом еще на следующей.

Каждые несколько дней Помело заходила в комнату Лазури, чтобы посмотреть, сколько еще плоти исчезло с ее костей, влажные ли у нее глаза или уже пустые и плоские, говорящие о том, что наступила смерть.

— Я будто наблюдала за старой черепахой, которая никогда не двигается, — говорила она. — Я бы посочувствовала ей, если бы она с каждым днем все больше ослабевала, пока бы у нее не посерело лицо и она бы не умерла. Но каждый раз, когда я к ней заходила, она выглядела все так же. Меня это так бесило!

Однажды Помело решила, что настала пора привыкать к роли первой жены. Она вошла в комнату Лазури и составила список ее мебели и других личных вещей. Она записала все, что хотела бы оставить себе, а о том, что ей не нравилось, вслух высказывала свое мнение:

— Дешевка! Даже красавица в этом рубище будет выглядеть отвратительно.

Она села перед зеркалом на туалетном столике и пощипала себя за щеки, чтобы они стали розовыми и выглядели здоровее. Затем стала придавать лицу разные выражения, которые она могла бы использовать по различным поводам — согласие, доверие, готовность, покорность, удовольствие, благодарность. Дольше всего она репетировала выражение влюбленности. Она открыла выдвижной ящик и вытащила из него ожерелье, которое принадлежало этой семье на протяжении сотен лет: мозаика из жемчужин, рубинов и нефрита, соединенная изогнутыми звеньями с большим кулоном из розового топаза. Она надела его на шею и посмотрелась в зеркало. Грубая работа, камни не лучшего качества. Но это была фамильная драгоценность, ее носили жены в каждом поколении.

Она потянулась, чтобы расстегнуть ожерелье, и тут услышала чей-то голос:

— Вторая жена, вторая жена… — голос был слабый и хриплый, будто говорил призрак.

Помело чуть не подскочила от страха, думая, что Лазурь перед самой смертью прокляла ее за то, что она надела ожерелье, не дождавшись смерти хозяйки. Но потом Лазурь снова заговорила.

— Он может быть жесток, — сказала она Помело. — Он не виноват. У него болезнь головы. Тебе стоит сбежать отсюда, пока ты из-за него не пострадала.

Помело почувствовала, как ее пробрал озноб, потому что она отчасти поверила, что Лазурь говорит правду. Какой смысл врать умирающему человеку? Если он и правда болен, она его излечит после смерти Лазури. Но Лазурь не умерла. Помело открыла ей новый смысл жизни. Она не была слабым прутиком, который легко сломать. Ее сила лежала в любви к сыну, и она не хотела, чтобы он полюбил вместо матери бывшую куртизанку. И еще Лазурь не хотела, чтобы он стал таким, как Вековечный. Он унаследовал натуру своего отца, но она постарается, чтобы у него был другой характер. Она хотела, чтобы сын вернул былое величие семьи Шэн. Поэтому Лазурь снова начала есть. За неделю она так окрепла, что смогла сидеть и говорить. Еще через неделю она начала выходить во двор и подражать пению птиц. Во время болезни большая часть ее зубов сгнила и выпала. Она удалила оставшиеся и обзавелась большой вставной челюстью с ровными зубами, из-за чего ее лицо приобрело довольно свирепый вид, особенно когда она улыбалась. Она оказалась сильной — не только телом, но и волей. Лазурь больше не уступала желаниям других людей, даже желанию Вековечного. Ее свекровь уже умерла, и Лазурь взяла в свои руки власть в доме. Только одно ее качество, о котором говорил Вековечный, соответствовало действительности: она была очень умной. Лазурь могла свободно рассуждать на те же темы, что и мужчины. И у нее было три больших преимущества перед остальными обитателями дома. Первое — ее семья, которая жила в городе в пятидесяти милях от деревни. Они были богаты, и Вековечный зависел от их регулярных денежных сумм, которые он пускал на содержание дома и свои расходы. Второе — ее сын, первый представитель следующего поколения. Он унаследует состояние семьи Лазури, и она могла использовать этот аргумент, чтобы Вековечный ее слушался. Третье преимущество — способность трезво мыслить. Она не стала бы безумно ревновать или верить прекрасной лжи. Она не слабела от его обаяния.

Помело подарила нам знание. И все, о чем она рассказала, звучало очень плохо. Мы, как жертвы одной и той же лжи, решили объединиться. В Шанхае мы обе вели утонченную жизнь, говорили на одном языке и знали множество обаятельных мужчин. В некоторых из них мы влюблялись, и у нас обеих до встречи с Вековечным был опыт великой и опустошающей любви. А после мы попали в одну и ту же ловушку: преследуемые собственными страхами, мы ринулись туда, где ожидали встретить безопасность идеального брака и возвышенность существования ученого на отдыхе. Мы обе оказались в дураках, так что могли быть друг с другом откровенны. Но полного доверия между нами не было — нас обеих слишком часто обманывали.

Без денег мы оказались как в тюрьме. С Волшебной Горлянкой мы проанализировали все вранье Вековечного, сравнивая действительность с тем, что он говорил нам в Шанхае. Его так называемый кузен Большой Дом, скорее всего, тоже был им одурачен. Я гадала, кто же на самом деле Вековечный? Кого я встречу, когда он вернется домой?

Но пока мне стоило опасаться именно Лазури. Она была сильной, она первой заговорила со мной, когда я стояла у них на дворе, одетая в модные шелковые одежды, потрепанные и выгоревшие за почти три месяца путешествия. Именно она назвала меня шлюхой. Она велела, чтобы мы с Волшебной Горлянкой ели в своем крыле. В этом мы с ней были согласны. У нас было мало общего с остальной семьей: безумной прабабкой, меланхоличной бабкой, двумя женами умершего брата Вековечного и множеством отпрысков этих женщин. Лазурь меня не била. Но она находила возможности меня унизить. Худшим из всего было место, куда она нас поселила: кладовые в полуразрушенном северном крыле, где зимой было холоднее, а летом — жарче, чем в остальном доме.

@@

Ожидая возвращения Вековечного, я готовилась к новым потокам лжи. Перебирая все возможные отговорки, которые он мог использовать, я собиралась разрезать слабые нити, связывающие его ложь, и, проявив практичность, потребовать, чтобы он обеспечил меня отдельным домом, в котором я смогу быть первой женой.

Он приехал на месяц позже нас. За это время я стала такой несчастной, что едва могла встать с постели. Я стала третьей женой непонятно кого в безлюдной глуши. Где те ученые, которых я себе представляла, то уважение и те мирные сады, где я смогла бы носить свои превосходно пошитые наряды и чувствовать, как сквозь тонкий шелк меня овевает легкий ветерок? Каждый день я кляла себя за глупость. Как я могла допустить, чтобы со мной такое случилось? Когда-то я думала, что смогу справиться с любым испытанием. Но ничто из того, что я умела, тут не могло пригодиться. Не за что было зацепиться. И не было надежды, что нам подвернется удобный случай. Волшебная Горлянка пыталась подбодрить меня, но было видно, что она тоже пала духом.

Когда он вошел ко мне в комнату, я встретила его проклятиями. Я отказывалась его слушать. Но он хорошо знал мои слабости. И вскоре я была готова довольствоваться жалкими оправданиями в надежде, что его любовь ко мне была искренней. Это бы доказывало, что я все-таки что-то для него значила. Весь мой ум, весь здравый смысл и рассудительность утекли, будто песок сквозь пальцы. Он извинялся, он молил о прощении, заявлял, что недостоин меня. Я хотела ему поверить — поэтому поверила. Он признался, что лгал, но только из-за мучительного страха потерять меня. Он объяснил, что его рассказы о жене должны были мне показать, с какой неизмеримой преданностью он может меня любить, потому что чувства, о которых он говорил, были искренними, — иначе как такая искушенная женщина, знавшая сотни мужчин, не усомнилась в них? Он заявил, что готов смириться с тем, что я буду ненавидеть его до самой его смерти, — он же будет лишь восторгаться стойкостью моего характера. Еще он сказал, что если бы не установленный императором порядок во Вселенной, он бы сделал меня первой женой. Но когда у него будет достаточно денег, он отвезет меня обратно в Шанхай и купит мне там дом, где я буду полноправной хозяйкой и его женой.

А до этого времени я буду первой женой северного крыла. Там он сможет любить меня как самую желанную из жен. Когда он ко мне приходил, он снова поил меня сладким эликсиром слов, и на время я забывала, что в этом крыле через щели задувает ветер, а солнце совсем не греет. Он говорил то, чего мне недоставало, чтобы оправиться от самоуничижения и вернуть чувство собственной значимости, но, когда все это произошло, ожили и остальные чувства. Он не любит меня, я не люблю его и никогда не любила. Еще недавно я чувствовала себя парящей птицей, чьи крылья поддерживал лишь ветер лжи. Но теперь я ощущала в себе силы, чтобы взмахнуть ими и лететь самостоятельно. А если ветер неожиданно стихнет или подует встречный, я смогу, отчаянно работая окрепшими крыльями, лететь туда, куда мне нужно.

В Шанхае Вековечный признавался мне в любви в стихах, и в одном из них обещал, что красота Лунного Пруда сотрет все воспоминания о Шанхае. После семи недель в деревне я все еще не страдала от приступов потери памяти. На самом деле я никак не могла перестать вспоминать о Шанхае и перебирала в уме все возможные способы сбежать из Лунного Пруда, чтобы вернуться в город. Мне стоило более внимательно отнестись к мрачным стихам Вековечного, чтобы найти в них намеки на то, что ждет меня в деревне.

Меня всегда удивляло, почему он прославляет одиночество, скромную жизнь и так мечтательно говорит о смерти. Когда я приехала в Лунный Пруд, я поняла, что он не был одинок: у него оказалось еще две жены. Он не сам выбрал свою бедность — она тяготила его. А как же его высокие идеи, если на самом деле он страстно жаждал богатства, славы и почитания? Но это было не все: меня ожидали новые шокирующие подробности. И в первую очередь — о десяти поколениях ученых. С того самого мгновения, как я прибыла в деревню, у меня было нехорошее предчувствие, что меня жестоко обманули. Когда бы ни всплывала тема о предках или об ученых, люди вокруг меня надолго замолкали.

Но на прошлой неделе, когда я искала драгоценности и деньги, которые для сохранности забрал у меня Вековечный, я узнала правду. В задней части шкафа, в шкатулке с документами, я нашла личные записки Вековечного с историей его семьи.

@

Когда мне было девять, мой дедушка умер от желтухи, и его положили в зале для приемов. Его тело с желтой кожей испугало меня, и я очень боялся умереть от той же болезни. Отец воспользовался этой возможностью, чтобы преподать мне урок. Я отнесся к нему со всем вниманием. Он был великим ученым на высокой должности судьи в нашей провинции. Он сказал, что если я выучу Пять классиков, то вскоре после этого встречу отшельника. Тот попросит у меня глоток вина, и если я его угощу, то стану бессмертным. После его слов я с неистовым рвением принялся за учебу. За десять лет я выучил всю Книгу поэзии: шестьдесят народных песен, сто пять церемониальных песен, сорок гимнов и хвалебных од. Я также запомнил многие из императорских наставлений, входящих в Книгу документов, что оказалось настолько утомительным занятием, что я едва не свихнулся.

Однажды шестая жена решила удивить отца внимательностью, которую не проявили остальные его жены. Она нашла счастливый наряд, в котором каждое поколение ученых-чиновников этого дама сдавало императорский экзамен. Отнесла его к портному и попросила поправить истрепавшиеся швы рукавов. Когда она рассказала отцу о том, что сделала, было уже слишком поздно. Портной обнаружил под обшивкой тонкие слои шелка, на которых были скопированы наиболее трудные части Пяти классиков. К несчастью для моего отца, последняя волна жульничества на экзамене привела к тому, что император издал указ, по которому все, кто был уличен в нем, должны быть обезглавлены. Несколько дней спустя два человека отвели моего отца на площадь, запруженную злорадной толпой людей, приехавших из разных уездов. Отец славился тем, что назначал суровые наказания за малейшие оплошности, и дурная слава о нем разошлась далеко по окрестностям. Один из солдат пнул отца под колени, чтобы тот упал перед грудой сокровищ нашей семьи: свитками с подношениями ученым, тысячами стихов наших предков, сотнями мемориальных табличек и картин, нашим семейным алтарем и принадлежностями для совершения обрядов. Отца заставили наблюдать, как эти сокровища топчут и сжигают. Пламя от них взметнулось выше деревьев. Отец кричал: «Я не жульничал! Клянусь! Я был бедным студентом и купил одеяние в ломбарде!» Я был потрясен — отец врал даже за мгновение до смерти. Один из мужчин потянул отца за косу, а другой занес меч. Мгновение спустя голова отца скатилась на землю, а тело упало в дорожную пыль. Репутация нашей семьи была уничтожена и на земле, и на небе. Когда мы вернулись домой, оказалось, что жители деревни подожгли наш дом, а мародеры растащили мебель и разбили все, что не могли унести.

И неважно, как усердно я учился: на мне поставили клеймо сына из семьи мошенников. И ни один отшельник не попросит у меня глотка вина. Но я отказался унаследовать позор. Я никому не позволю плевать на землю, когда я прохожу мимо. Я заново отстрою наш дам и верну нашу репутацию. Я поднимусь сам, своими силами, и создам прочную основу для следующих десяти поколений. Я получу то, чего заслуживаю.

@

И вот за этой репутацией я сюда приехала? Как и его отец, он громоздил одну ложь на другую и все время оправдывался.

— Если бы я сказал тебе правду, — говорил он, — разве бы ты приехала? Конечно же нет!

Но даже оказавшись здесь, я не стану ему помогать — пусть он без моего участия основывает следующие десять поколений лжецов. И я здесь не останусь.

Однако сбежать оказалось труднее, чем я думала. Дом был словно тюрьма, и деревня казалась такой же тюрьмой, только больше размерами. Чертов Вековечный! Он знал, что мы окажемся в ловушке.

С самой первой недели в Лунном Пруду мы с Волшебной Горлянкой искали способы сбежать. За полчаса мы исходили деревню вдоль и поперек. Ярмарочная площадь оказалась открытым двором с вытоптанной землей. Когда мы туда пришли, было уже позднее утро, и фермеры начали убирать свои товары. Остался всего один торговый ряд, где все занимались одним и тем же: предлагали починку кастрюль, ведер, зубил, пил и серпов — всего, что требуется фермеру для непрерывного тяжкого труда. Из товаров, не предназначенных для земледелия, были только похоронные принадлежности, и среди них — бумажный дом размером с десять человек. По его выцветшим краскам и потрепанным краям было понятно, что выставляют его уже не первый десяток лет. Дорога, по которой мы приехали в Лунный Пруд, находилась на другом конце долины, и чтобы добраться до нее, требовалось ехать полдня. Если бы мы решили идти до нее пешком, мы бы не успели пройти и сотни ярдов, как наш побег оказался бы замечен. Были тропинки, ведущие в горы, к террасам с рисовыми полями и к лесам, где старухи собирали хворост, а потом несли вязанки домой на согбенных спинах. Мы видели, как в горы каждое утро, еще до рассвета, поднимаются фермеры, и как они спускаются домой с последним лучом заката. Некоторые из тропинок во время внезапных ливней становились водопадами. Мы изучили их все и вычеркнули из нашего списка те, по которым нельзя было сбежать. К концу второй недели мы поняли, что нам нужна другая одежда, чтобы не привлекать внимания. Я выменяла один из модных жакетов и несколько юбок на четыре пары обычных синих рубашек, штанов и шапок, которые носили деревенские женщины. Интересно, куда женщина, которая менялась со мной одеждой, станет надевать свой новый модный жакет?

— Она может наряжаться в него и мечтать о том месте, где женщины каждый день носят такие жакеты, — сказала Волшебная Горлянка. — Туда мы с тобой и собираемся отправиться — в мечту.

К началу третьей недели мы поняли, что не сможем покинуть деревню, если не сумеем нанять возчика с повозкой. Но на это у нас не было денег.

Когда Вековечный вернулся из своей деловой поездки, он предложил совершить осеннюю прогулку в живописное место, которое вдохновило его на множество стихов. Я с большой охотой согласилась. По дороге я могла бы разведать другие пути и тропинки. Перед тем как отправиться в путь, Вековечный прочел мне одно из таких стихотворений, видимо, для того, чтобы я осознала важность предстоящей прогулки:

@

Отшельник, от мира ушедший.

Накрытый саваном ночи,

В полупустом бурдюке с вином

Находит свое утешенье.

Он не важнее, чем камень,

Что служит ему постелью,

И так же рассыплется прахом

И канет в безвременье смерти.

А равнодушные звезды

Навечно останутся в небе

И будут сиять точно так же,

Как в этот вечер.

@

Стихотворение насторожило меня.

Чтобы добраться до тропинки, ведущей в горы, Вековечный повел меня по главной улице деревни. Этот выбор показался странным: я заметила еще одну тропу, которая вела в том же направлении, прямо к подножию горы. Если он не хотел, чтобы я запомнила дорогу, та тропа казалась для этого вполне подходящей. Но вскоре я поняла, почему он пошел по главной дороге: так ему было удобнее похвастаться мной — своей новой куртизанкой из Шанхая. Рука об руку со мной, он важно вышагивал по улице. Я видела, как он наслаждается полученным вниманием. Женщины изумленно смотрели на нас и перешучивались. Мужчины посвистывали и кидали хитрые взгляды. Когда мы гуляли с Волшебной Горлянкой, жители так не делали.

Мы перешли мост и наконец попали на тропу, которая поднималась на Небесную гору. Всего через десять минут подъема Вековечный объявил, что мы дошли до нужного места. Перед нами открывался вид на черепичные крыши домов, рисовые поля, небольшие навесы. Я сказала Вековечному, что не устала и что мы можем подняться выше.

— Дальше тропу перекрыли оползни и обломки скал, — сказал он. — Путь слишком опасен.

— Зачем же ты обещал мне чудесные красоты, открывающиеся с высоты, где плывут облака?

— Нам не нужно подниматься выше, чтобы достичь чудесных высот, — ответил он. — Мы прямо здесь можем заняться любовью, и ты сможешь кричать так громко, как захочешь. Никто тебя не услышит, — он похлопал себя по паху. — Видишь, что ты со мной делаешь? Мой меч уже занесен. Он уже поднялся из ножен и хочет вонзить свое могучее острие в твои нежные глубины, чтобы твой зад стал его рукоятью.

Я едва удержалась от смеха, слушая, как он витиевато изъясняется, пытаясь меня возбудить.

— Только ты порождаешь во мне такое неистовое желание, — сказал он, — Я никогда не просил Помело подняться сюда со мной.

— У Помело забинтованы ноги, — заметила я. — Она просто не смогла бы сюда дойти.

— Об этом я не подумал. И это только доказывает, что я никогда не испытывал такого желания. Скорее снимай платье! Я сгораю от мучительного ожидания!

Я показала на острую гальку, которой была усыпана тропинка, и заметила, что из нее выйдет довольно убогая кровать.

— Вы, шанхайские девицы, такие избалованные! Тогда повернись ко мне задом и наклонись к тому камню. Я войду в тебя сзади. Ты уже мокренькая?

В Шанхае он занимался сексом так осторожно, что его можно было даже назвать неуклюжим. Но сейчас он говорил о сексе с отвратительной грубостью.

— У меня месячные, — соврала я. — Мне было неловко тебе в этом признаться.

— Но ты должна рассказывать мне обо всем, — сказал он нежно. — И неважно, о чем пойдет речь. Мы договорились делиться всем, что у нас есть, — мыслями, телом, душой, — неожиданно его тон стал жестче: — Ничего не утаивай от меня, Вайолет. Ничего! Поклянись мне сейчас же!

Я кивнула, чтобы не распалить в нем гнев, и он снова стал нежным. Он велел мне опуститься на колени и удовлетворить его ртом. Кончил он в считанные секунды.

На обратном пути он обращал мое внимание на примечательные места, которые я не оценила при подъеме: на дикую яблоню с кислыми плодами, на пень, оставшийся от гигантского дерева, на могильные холмики, усеивавшие склон горы. Я притворялась, что мне все это крайне интересно, а сама искала взглядом ту дорогу, о которой Волшебная Горлянка недавно узнала от служанки Лазури. Все служанки обменивались слухами о своих госпожах, и так как они думали, что Волшебная Горлянка — моя служанка, ей доставались те же сплетни о делах в доме, что и остальным. По ее словам, каждые три-четыре недели Вековечный сообщал Лазури, что собирается нанять повозку и поехать проверить свою лесопилку, которая находится примерно в двадцати милях от деревни. И каждый раз Лазурь просила, чтобы он не «проверял» новых куртизанок и не привозил их домой. Служанка утверждала, что Лазурь никогда не была в городе. Она даже за пределами Лунного Пруда никогда не бывала. Но слуга, про которого все знали, что он ее не слишком-то тайный любовник, обещал, что когда-нибудь увезет ее отсюда. Она считала, что подобное предложение было равносильно предложению о замужестве.

Любовник слышал, что до города легко добраться.

— Нужно пройти по главной улице через деревню, перейти через мост и идти прямо, пока не выйдешь на довольно широкую дорогу. Дальше нужно держать путь на запад, в сторону слепящего солнца, идти где-то двадцать миль или пока дорога не закончится — и вы окажетесь в городе Ван.

По словам слуги, это был настоящий городок, а не деревня. Там даже были магазины, бордель и работающий речной порт. Сам он всего этого не видел, так как в городке этом еще не был. Но один-два раза в год через Лунный Пруд проходили путешественники, едущие в город Ван или из него. Они останавливались в Лунном Пруду ненадолго, но этого времени слуге хватало, чтобы вытянуть из них информацию о мире за пределами деревни, которую он никогда не покидал.

В своем воображении я рисовала лодки, которые можно было найти в том порту. И мне было неважно, куда они направлялись. Я просто поплыву на одной из них так далеко, как только возможно. Там должен быть еще один город, и в том городе, вероятно, будут и другие дороги, ведущие к водным путям, лодкам и кораблям. Я буду двигаться в сторону Шанхая, приближаясь к нему и удаляясь от Лунного Пруда. Но чтобы это сделать, мне нужны были средства, которых у меня не будет, пока я не узнаю, где Вековечный припрятал наши деньги и драгоценности. Как-то раз я сказала ему, что хотела бы носить свой браслет, но он ответил, что в Лунном Пруду незачем в нем красоваться. С ним я буду выглядеть высокомерно, а тут не перед кем важничать.

У меня не было выбора. Мне придется украсть у него то, что принадлежит мне. Когда я рассказала Волшебной Горлянке о своем плане, она отметила в нем недостатки.

— Ты не сможешь дойти до моста, чтобы тебя кто-нибудь не заметил. Тебя любой дурак узнает. И даже если ты доберешься до восточной дороги, тебя может догнать на повозке Вековечный, схватить за волосы и притащить назад. Нам нужно придумать что-нибудь другое.

Я придумала с десяток хитроумных планов и размышляла над вставшими передо мной проблемами. Что хуже: работать в Шанхае в опиумном борделе или жить на краю света в качестве наложницы Вековечного? Ответ оставался тем же: я лучше умру в Шанхае.

А вот Лазурь была рада жить и умереть в Лунном Пруду. Она уже готовилась к тому, чтобы занять достойное место на небесах, хоть ее смерть и не была такой близкой, как надеялся Вековечный. Будучи матерью единственного сына Вековечного, она после смерти удостоится ежедневных подношений и почестей: фруктов, чая, воскурения благовоний и обязательных поклонов от всех нас. У нее уже были подготовлены мемориальные таблички для нее самой и Вековечного, выполненные из лучшего камфорного дерева. У предков Вековечного их не было — род их был опозорен, и они были недостойны того, чтобы им поклонялись. Так что ей пришлось принести наследие своей семьи — свитки, таблички, рукописи, фамильные портреты, — чтобы ее маленький сын мог проводить ритуалы.

Я осторожно спросила у Лазури, почему у них нет мемориальных табличек предков Вековечного. Она ответила, что они сгорели в огне, но не уточнила, в каком именно. Затем я спросила, сделают ли они новые.

— Когда появятся деньги на камфорное дерево, — ответила она. — Если бы нам не пришлось кормить еще два лишних рта, мы бы сделали их раньше.

Даже если бы я не прочла рукопись Вековечного о «Великом бесчестье», я бы и так обо всем узнала. Это был секрет, о котором часто говорили, слухи ходили и между слугами, что-то нам рассказала Помело, а что-то можно было понять из полуправды, которой кормил меня Вековечный, пока я не сказала ему, что все знаю. У меня целую неделю была изжога от злости на саму себя за то, что я погналась за разрушенной репутацией семьи ученых, которая завела меня в этот гноящийся пруд.

Дважды в день, утром и вечером, нам приходилось ходить в семейный храм, который восстанавливала Лазурь, становиться коленями на каменный пол и шепотом воздавать почести ее предкам. Мне никогда раньше не приходилось участвовать в таких ритуалах. Мать считала их обычными суевериями. Эдвард вообще не интересовался обычаем почитания предков. Я знала нескольких куртизанок, которые кланялись и молились у себя в комнатах. Но большинство девочек не помнили, из каких семей их выкрали, чтобы отдать в цветочный дом. Ни один предок не желал бы, чтобы за него молилась обреченная гореть в аду куртизанка.

Наступил дождливый сезон. Вода капала на наши головы через дырявую крышу храма и гасила курящиеся благовония. Я думала, что Лазурь поступает глупо — тратит деньги на убранство храма, вместо того чтобы сначала починить крышу. В один из дней, когда по моему лицу струилась дождевая вода, я решила показать Вековечному, что мои идеи тоже могут быть полезны.

Той ночью, после того как Вековечный удовлетворился постельными утехами, я стала хвалить привязанность Лазури к предкам ее семьи. Я восхищенно описала все детали храма: колонны, алтарный стол, возвышение для Будды. Как умно было с ее стороны изготовить для мужа мемориальную табличку из дорогого камфорного дерева!

Я сказала:

— Более дешевое дерево привлекло бы насекомых, а нет ничего хуже, когда они объедают имя с памятной таблички. Но камфорное дерево будет их отпугивать.

Затем я рассказала случайно подслушанную утром историю:

— Возле моего окна разговаривали крестьяне, обсуждая протекающую крышу их соседа. Все знали, что его жена несколько лет упрашивала мужа починить крышу. В этом году он отшутился, говоря, что потоки дождя удобно использовать для готовки и стирки. Так чего же она жалуется? Но несколько дней назад, как они рассказали, крыша их обвалилась, безнадежно испортив запасы продуктов, которые они хранили под потолком. Крысы растащили мясо, куры склевали кукурузу, а свиньи, опьянев от разлитого рисового вина, разбежались по деревне и свалились в реку. Хуже всего то, что при обрушении крыши крестьянину сломало ногу и руку, и он теперь не сможет обрабатывать свои поля. Его родители, жена и дети просили помощи у соседей, но крестьянин со всеми рассорился, и в итоге семья оказалась обреченной на голодную смерть.

— От их истории меня охватила тревога, — сказала я ему. — У нас в доме достаточно поднять взгляд — и увидишь так много дыр в крыше, как звезд в созвездии Павлина. Несколько дождевых капель, упавших на голову, — это не беда. Но что если крыша обрушится и погребет под собой то, что с таким трудом восстановила Лазурь? Из-за промасленного камфорного дерева все займется пламенем, и дом сгорит вместе с твоими стихами.

На последних словах он встрепенулся. Я еще хотела добавить, что при обрушении крыши может погибнуть Лазурь, но сдержалась, подумав, что как раз на это он может только надеяться.

— По моему мнению, — сказала я наконец, — крышу нужно починить как можно быстрее.

Он широко улыбнулся:

— Для городской девушки ты так быстро учишься!

Я почувствовала гордость — как в те времена, когда была куртизанкой и могла отбить покровителя у конкурентки.

— Я хочу приносить пользу, — заметила я. — Пусть я всего лишь и третья жена.

Теперь, когда я упоминала о своем низком положении третьей жены, он больше не извинялся за то, что обманул меня, а я больше не жаловалась — по крайней мере, вслух. Жалобами я только вызову его раздражение, которое он выкажет перед другими женами, чтобы меня пристыдить. Но мне не было стыдно. И меня не волновало, что подумают другие. Хотя в своем раздражении он может сказать Лазури, чтобы та сделала мою жизнь еще менее комфортной. Тогда вместо еды нам будут подавать холодные объедки, а прачка станет возвращать нашу одежду с теми же пятнами.

— Уже много лет крыша вызывает у нас беспокойство, — продолжил Вековечный. — В прошлом году Помело тоже предлагала ее починить. Мне казалось, что это хорошая идея, пока Лазурь не заметила, что ее предки довольны тем, что она восстанавливает храм, поэтому защитят и от катастрофы, и от преждевременной смерти. Так что крыша не обвалится, пока Лазурь занимается храмом.

Он верил в доводы безумной женщины, которая одной ногой стояла в могиле. Я задумалась, не хотел ли Вековечный настроить меня против Помело, сказав, что она предлагала то же самое? В конце концов, она тоже была куртизанкой и умела пользоваться незаметными намеками и уловками как оружием. Она уже говорила мне, что если я не буду знать свое место, она сделает мою жизнь невыносимой. А мое место в этом доме было на самом дне.

До сих пор я не замечала, что она строит против меня козни. Время от времени она приходила в наш дворик, всегда под предлогом, что хочет согреть меня чаем в холодный день. Мне не нравились ее визиты, но и отказаться от них я не могла. Я чувствовала себя неуютно, пытаясь избежать откровений, которые позже можно было бы использовать против меня. Я была с ней вежливой, но старалась ограничиваться ничего не значащими замечаниями.

— Когда идет дождь, — говорила я, — по нашему полу вереницей проходят муравьи.

— Ты посыпала их перцем?

— Да, — отвечала я. — Черный перец из Сычуани пришелся им по вкусу больше всего.

Была еще одна причина, по которой мне не нравились ее визиты. Мой дворик и наши комнаты свидетельствовали о нашем плачевном положении в этом доме, над чем, как я была уверена, смеялись все остальные его обитатели. Мы с Волшебной Горлянкой увеличили размеры наших комнат, разрушив перегородки между ними и еще двумя кладовыми. Но больше мы ничего не смогли улучшить. Наш дворик находился далеко от главного дома, и чтобы добраться от наших комнат до храма, нам приходилось идти через мрачную галерею, пол в которой зарос скользким мхом, из-за чего я уже два раза плюхнулась там на зад. После галереи шли коридоры, крыша которых сгорела в большом пожаре. Поздней осенью в северном крыле даже днем всегда было холодно и сыро, и мне приходилось использовать для обогрева жаровню — такую маленькую, что с ее помощью можно было только подогреть чайник или согреть руки. У Волшебной Горлянки жаровня была еще меньше моей. Часто мы ставили их рядом, чтобы от них исходило чуть больше тепла. В один из дней, когда мы понемногу подкладывали в жаровни уголь, Волшебная Горлянка вспомнила те времена, когда я была избалованной дочкой американской хозяйки цветочного дома. Именно тогда я решила, что с меня хватит жалкого, промерзшего существования и плохого обращения. Я пошла прямо в комнату Лазури. У нее было тепло и сухо.

— Мы скоро погибнем от холода, — сказала я, — а земля слишком промерзла, чтобы нас хоронить. Мы хотим взять жаровню побольше.

— У нас нет таких жаровен, — ответила она и показала на свою. — Она не больше вашей.

— Может быть, но у вас под каном идут трубы с горячим воздухом, а в печи, что отапливает его, день и ночь тлеют угли.

Она могла ходить по комнате голышом и не замерзнуть.

Лазурь изобразила на лице притворную озабоченность:

— Э-йя! Разве у вас нет кана? Нет печи? Я не знала! Неудивительно, что вы замерзли. Я сегодня же велю доставить к вам во двор трубы и кирпичи для его обустройства.

Я была уверена, что она лжет. Но на следующее утро я обнаружила, что ошибалась. Выход из комнаты мне преграждала груда кирпичных обломков. Мне пришлось по одному выталкивать кирпичи, чтобы сделать лаз, через который я смогла выбраться из этой могилы. Волшебная Горлянка заметила, что даже если я и построю себе кирпичный кан, у нас нет угля для отопления печи и Лазурь нам его, скорее всего, не даст.

— И не жди, что я буду собирать для тебя хворост, — добавила она. — Я не собираюсь превращаться в одну из тех сгорбленных женщин, которые тащат в руках мачете, а за спиной — вязанку весом в восемьдесят фунтов.

В окнах моих комнат не было стекол. Их побили во времена Великого бесчестья. У нас имелись только ставни поверх решетчатых рам, которые приходилось днем и ночью держать закрытыми, потому что окно находилось на расстоянии броска камня от внешней стены, выходящей на дорогу. Это был главный путь через деревню и средоточие местных разговоров и сплетен. На заре я слушала обмен сердечными приветствиями, а весь последующий день — бесконечные споры и восторженный собачий лай. Волшебная Горлянка говорила, что каждый раз, когда Вековечный приходит меня навестить, под стеной возле моей комнаты собираются соседи.

— Они точно знают, когда он извергает семя, — она изобразила крик осла и несколько хрюкающих звуков. — Мне приходится выгонять мальчишек, которые перелезают через стену и пытаются подсматривать за вами через щели в ставнях. Чумазые негодяи! Сегодня я показала им нож и сказала, что отрублю их крохотные стручки!

Наглухо закрытые ставни создавали ощущение, что я живу в хлеву. Поздним вечером мимо нашего крыла проходил ночной сторож, выкрикивающий: «Осторожней с огнем! Следите за очагами!» Он так часто появлялся под моими окнами, что я гадала, не попросили ли его об этом Лазурь или Помело, чтобы мешать мне спать. Я волновалась из-за того, что он стоял так близко к нашему краю дома. Чтобы освещать себе путь, он носил на перекинутом через плечи шесте два ведра с горящими углями. Стоило ему поскользнуться — и горячие угли полетели бы в нашу сторону. Такое уже случалось. Месяц назад угли попали на дом, расположенный наискосок от моей комнаты, и у них сгорела часть амбара с зерном. Вековечный сказал, что хотел бы, чтобы все дома вокруг нашего сгорели дотла.

Я боялась пожара, потому что служанка Лазури рассказала Волшебной Горлянке, что одна наложница погибла из-за того, что у нее перевернулась жаровня. Это произошло как раз в моей комнате, и меня не слишком успокаивало то, что с тех прошло больше сотни лет. Призраки не стареют.

— Ты чувствовала присутствие поэта-призрака, — сказала я Волшебной Горлянке. — А сейчас ты не чувствуешь еще какого-нибудь призрака?

— Я не смогу отличить холодное дыхание призрака от северного ветра, задувающего в это окно.

Каждую ночь, ложась в постель, я представляла, что рядом лежит призрак женщины, которая задохнулась в этой комнате от дыма. Я пыталась использовать западный здравый смысл, чтобы убедить себя, что призраков не существует. Кто бы ни была эта женщина, ее смерть, вероятнее всего, была случайной. Или они придумали эту историю, чтобы меня запугать. Но когда я засыпала, мой западный ум исчезал и туда вторгался призрак с пепельно-бледным лицом. Мне казалось, что она сидит на краю кровати и говорит мне: «Мы ведь с тобой одинаковые, правда? Как и ты, я была такой жалкой, что боялась сойти с ума. Уплыть отсюда на облаках дыма — вот что стало для меня единственным способом сбежать. Другим наложницам не так повезло». Проснувшись, я поняла, что это всего лишь ночной кошмар, но в голове у меня постоянно крутились последние слова призрака: «Другим наложницам не так повезло». Что она имела в виду? Волшебная Горлянка решила потихоньку разузнать об этом, и служанка Лазурь шепотом рассказала ей, что в этом доме погибли еще две наложницы, и обе они были женами Вековечного. Больше она ничего не могла сказать. Я прожила в доме Вековечного уже почти три месяца и заметила, что стала нервничать даже по мельчайшему поводу. А мне нужно было оставаться сильной и не поддаваться страху. Что с моим разумом станет еще через три месяца? А через три года? Если моя жизнь станет хуже, не захочу ли я тоже уплыть отсюда на облаках дыма?

Нет, не захочу! Я решила не сдаваться. У меня была причина, чтобы жить, — малышка Флора. Она поддержит меня. Я сделаю все, чтобы ее найти, и выдержу на своем пути все испытания. Мы с Волшебной Горлянкой воспользуемся своей сообразительностью и найдем способ для побега. Мы знали, как создавать возможности, знали, как рисковать и делать то, что должно. Нам нужно приготовиться к тому, чтобы без лишних проволочек сбежать при первой же открывшейся возможности. Чем мы располагали? Сведениями о дороге в город Ван; моими деньгами и драгоценностями, которые были где-то спрятаны; историей о наложнице, задохнувшейся от дыма, и о двух других наложницах Вековечного, которых здесь больше не было. Что еще? Я почувствовала, будто подбираю пуговицы, оторвавшиеся от моих блузок за многие годы, те пуговицы, которые закатились под кровать или гардероб, а я не старалась их найти, потому что можно было просто отдать их для починки служанке. Но сейчас я искала любую зацепку — и нашла ее, словно пуговицу, которая оторвалась от перчатки матери, перед тем как мы расстались. Она даже не потрудилась посмотреть, куда та отлетела, а просто выбросила перчатки. Но я ее видела — маленькую жемчужную бусинку, лежащую рядом с моими ногами. Каким-то образом она все эти годы оставалась в моей памяти. И я решила, что не буду отбрасывать возможности только потому, что я была зла на мать. Я еще не знаю, как с ней связаться. Но когда узнаю, я попрошу ее найти для меня малышку Флору.

@@

Однажды после полудня к нам заглянула Помело и пригласила зайти к ней: поиграть в маджонг и послушать музыку на патефоне.

— У вас закончились отговорки, — сказала она с напускной суровостью. — Вековечный уехал на две недели, а приглашений на шанхайские приемы нет. Я устала от одиночества. Вы есть друг у друга, а я целыми днями одна и давно исчерпала интересные темы для разговоров с собой. После долгих лет одиночества пленник радуется любой компании, будь это даже крыса или последний мерзавец. Вы ни то, ни другое, но я все равно буду рада провести с вами вечер.

— А ты не думала пригласить Лазурь или сестру Вековечного? — спросила Волшебная Горлянка, как мне показалось, довольно неприветливо.

Помело ничуть не обиделась:

— Сестра Вековечного без остановки превозносит достижения своего сына. Много раз мне хотелось сказать, что ее мелкий засранец ленив, плохо воспитан и невообразимо глуп. Но это приведет меня к гибели. А что касается Лазури, то вы не хуже меня знаете, что она проводит время только со статуями богов и фамильными табличками своих предков. Я не намерена весь день отбивать поклоны в ее храме. Она молит богов о еще одном сыне.

Волшебная Горлянка фыркнула:

— Что за чепуха! Как может в ее чреве завестись ребенок, если Вековечный к ней даже не заходит?

— О нет, заходит! По меньшей мере раз в неделю. Удивительно, что вы этого не знаете. Это же очевидно! Ее семья дает ему деньги на содержание дома. Без ее денег здесь бы все давно умерли от голода. А ее родители живут в большом городе, и они довольно богаты.

Мы с Волшебной Горлянкой, подумав об одном и том же, быстро переглянулись: город Ван!

— Мать в ней души не чает, — сказала Помело. — И так как она их единственный ребенок, сын Вековечного унаследует все их состояние. А еще один сын даст Вековечному двойную гарантию, что он унаследует все их состояние после смерти Лазури. И он ожидает, что это может произойти в любую минуту. Здоровье у нее никогда не было крепким. Приходите после полудня — я расскажу вам гораздо больше, — она хитро улыбнулась и ушла.

Я не могла себе представить, как Лазурь и Вековечный извиваются в постели. Она никогда не выказывала к нему страсти или привязанности, как и он к ней. Заставлял ли он ее становиться необузданной? Или они старательно совокуплялись из чувства долга — примерно так же, как опускают в пасту из киновари именную печать, прежде чем приложить ее к свитку?

Ближе к вечеру мы с Волшебной Горлянкой отправились в ту часть дома, где жила Помело.

— Мои цветочные сестры! — встретила она нас. — Я рада, что вы решились прийти.

Казалось, Помело была и вправду рада. Она указала нам на кресла возле столика, на котором уже были разложены кости и подставки для маджонга.

— Давайте будем честны друг с другом, — сказала она. — Я знаю, что вы все еще гадаете, можно ли мне доверять. Скорее всего, я точно так же настороженно отношусь к вам, как и вы ко мне. Но я могу пообещать вам одно: я не буду вам вредить, если вы не станете вредить мне. Вы хоть раз слышали обо мне в Шанхае что-то плохое? Во всех домах, где я работала, я ко всем относилась справедливо: не отбивала покровителей, не распускала слухи. Вот почему другие куртизанки не отбивали моих клиентов. Когда ты ранишь одну из наших сестер, все остальные чувствуют, что могут теперь поступать с тобой как угодно. Но сегодня нам стоит отмахнуться от наших подозрений и немного повеселиться.

Как и я, Помело смогла взять сюда только часть своих пожитков. Она привезла набор для игры в маджонг и небольшой патефон. Я же по глупости взяла с собой складной туалетный столик. Путешествие его не пощадило, и он приехал с треснувшим зеркалом и поломанными петлями. С тех пор каждый день он словно насмехался надо мной.

Помело завела патефон, и в комнате зазвучала оперная ария. Ее звуки напомнили мне о днях с Эдвардом. Их было так мало, и они были так давно… Вернулась старая тоска, и я притворилась, что в глазах у меня защипало от дыма жаровни. Я оглядела комнату, и меня замутило от зависти. Вся мебель была отполирована, без царапин и выгоревших мест — кресла, стулья, стол и шкаф. Пол покрывали толстые ковры. Перед кроватью висел полог из желтого и красного шелка. С потолка свисали четыре лампы, разгоняя мрак во всех уголках комнаты.

— Я заработала всю эту обстановку тяжким трудом, — сказала она.

— Могу себе представить, — заметила Волшебная Горлянка.

— Это не подарки Вековечного.

Она сказала, что нашла всю мебель в кладовой. Когда из дома забирали все ценное, туда сложили сломанные и обгоревшие кресла и стол. Она заменила сломанную ножку одного стула на целую ножку от другого, склеивая детали густой сосновой смолой. Неровности столешницы заполнила опилками и щепками, залила клеем, а затем отполировала дерево хорошо навощенными листьями, которые собрала с деревьев возле тропы, ведущей на Небесную гору. Чтобы очистить ковры от пятен и экскрементов, она смешала мелкую пыль с водой, размазала получившуюся грязь по коврам и дала высохнуть. А затем пять дней подряд выбивала их. Чтобы скрыть подпалины, она надергала ниток из разных частей ковра, собрала их вместе и заклеила пятна. Она сказала, что шелковые занавеси на кровати получились из двух модных платьев, которые она по глупости привезла из Шанхая. Подвесные лампы она сделала из гибких веток, сплетя их так, чтобы получить квадраты, и обтянув их тканью от нижнего белья из тонкого хлопка. Она гордо заявила, что все в ее комнате, даже вазы и кости маджонга, она сама привела в порядок. Часть обстановки Помело сделала из ненужных вещей, привезенных с собой или найденных в кладовках, где хранились остатки былой роскоши семьи. И теперь я взглянула на ее комнату другими глазами: полог кровати, неумело сшитый большими стежками; неровные пятна на коврах в местах починки; ясно различимые пятна на столе. Больше я ей не завидовала. Теперь я восхищалась ее находчивостью.

Она усмехнулась:

— Еще сотня лет — и я превратила бы эту комнату в подобие той, которая была у меня в цветочном доме. У меня был прекрасный будуар. Я так им гордилась! Но я позволила гордости встать на пути у здравого смысла. Я ждала подходящего случая, чтобы выйти замуж. Мои покровители звали меня, но я всегда думала, что смогу найти более подходящую партию, более богатого или могущественного мужчину. Один из моих покровителей оказался гангстером. Он угрожал убить любого, кто на меня посмотрит. Слухи разошлись быстро. Гангстер через несколько месяцев увлекся другой куртизанкой, но старые клиенты всё так же избегали меня из-за страха. Все, кроме Вековечного. И теперь вы видите, куда привело меня неуемное честолюбие. Гордость и честолюбие — опасное сочетание.

— Здесь нет для них никаких возможностей, — проворчала Волшебная Горлянка. — Если только верх твоего честолюбия — не могила на самом высоком холме.

— В кладовой еще остались стулья и ковры, — сказала мне Помело. — Я могу помочь тебе их починить. Но не думай, что я просто по доброте душевной делаю тебе одолжение. Я лучше буду плотником, чем позволю своему мозгу сморщиться от скуки и безделья.

Я поблагодарила ее, а потом на меня накатила волна удушливого ужаса. Эта комната с ее фальшивой роскошью излучала грустное смирение. Лучше, чем сейчас, жизнь уже не станет. Она смирилась с тем, что останется навсегда в этом доме. Она будет и дальше создавать предметы роскоши из обломков. Посреди этого мусора она проведет остаток своих дней и испустит последний вздох, глядя на лица ненавистных ей людей. Или у нее еще осталось хоть немного теплых чувств к Вековечному, чтобы все это терпеть? У меня же их не было совсем.

— Я вижу сомнение на твоем лице, — сказала Помело, — Ты боишься, что позже я попрошу тебя вернуть долг? Нет. Если передумаешь, мое предложение остается в силе.

С наступлением заката она зажгла лампы и вытащила набор для игры в маджонг. Пока Помело мыла игральные кости, их тихий перестук уносил меня в прошлое — в шанхайские дни, в жаркие вечера, когда мы ждали начала приемов и приезда клиентов. Под знакомые звуки я хотя бы могла сбежать в воспоминания.

Но Помело прервала мои размышления:

— Вековечный уже водил тебя в живописное место на Небесной горе? Ага, я вижу по лицу, что водил. Он обещал тебе показать свои поэтичные гроты? Нет? Еще пообещает. Мне было очень больно подниматься по той тропинке. Вековечный не предложил меня донести. Когда я вернулась в комнату, мои бинты были все в крови.

— Вы дошли до гротов? — спросила я.

— Я не уверена, что они вообще существуют. Он сказал, что тропу к ним в прошлом году завалило оползнями.

— О да, Вайолет он сказал то же самое, — вставила Волшебная Горлянка.

— Но даже если бы тропа была широкой и свободной, — продолжила Помело, — люди из Лунного Пруда не ходили бы по ней. Они думают, что Небесная гора проклята. Если бы мы были в Шанхае, я бы просто сказала, что это выдумки, чтобы напугать людей. Но я живу здесь почти пять лет. И признаюсь, даже просто собираясь рассказать вам эту историю, я чувствую, как по спине бежит холодок.

Вершину горы венчает белый каменный купол, формой напоминающий руку. От вершины, словно пять пальцев, расходятся острые скалы. У основания купол расширяется, будто образуя ладонь. Триста лет назад монах, отправившийся в паломничество, заблудился и поднялся не на ту гору. Дойдя до вершины, он увидел небольшую долину и купол, похожий на человеческую ладонь, но там не было храма. Если бы он спустился с горы, его покрыли бы позором за ошибку. Как только он об этом подумал, купол засиял, и монах понял — рука Будды велит ему построить здесь храм. Так ошибка монаха превратилась в найденную им святыню. Наделенный святой силой, он пошел в лес и нашел большие деревья с золотой древесиной. С помощью одного только острого камня он срубил пять деревьев и прикатил стволы в центр долины. За семь дней он построил там храм и провел еще один день, вырезая статую Будды высотой в два человеческих роста. Его поднятая ладонь была в точности такой же формы, как купол на горе. Он вырезал на каменной плите посвящение Руке Будды. Оно включало описание его плотницких подвигов. Там еще говорилось, что молитвы любого верующего, который совершит сюда паломничество, будут услышаны, если он коснется Руки Будды. Затем монаха живым взяли на небеса, но он вернулся на время, чтобы дописать окончание посвящения.

Через некоторое время на гору поднялся пастух, который искал потерявшегося буйвола. Он добрался до площадки с куполом и увидел буйвола рядом с золотым храмом. Пастух уже хотел забрать буйвола, но через открытую дверь в храм заметил статую Будды. Ему захотелось сделать подношение, но за всю свою жизнь у него никогда не было даже двух монет, чтобы потереть их друг о друга. Все, что он мог принести статуе, — маисовая лепешка, единственное его пропитание, которое ему нужно было растянуть еще на три дня. Он засунул лепешку между указательным и большим пальцами Будды. Мгновение спустя у него исполнилось его самое заветное желание: он стал способен читать, писать и говорить, как образованный человек. Пастух заплакал, когда смог с легкостью прочитать письмена на каменной плите. Он даже исправил мелкую ошибку в одном из иероглифов. Спустившись с горы, он в изысканных выражениях рассказал всем о храме и Руке Будды.

Вскоре храм стал самым святым местом в трех провинциях, и многие совершали паломничество к нему. Значение храма возрастало еще и потому, что дорога до него не была легкой и путник мог запросто потеряться. Тропа к храму начиналась в деревне Лунный Пруд, а через полмили разделялась на две тропы, ведущие в противоположные стороны. Еще через милю обе тропы разветвлялись на три, часть из которых шла вверх, а часть — вниз. Через две мили каждый из шести путей снова разделялся, но уже на четыре тропинки, которые вели в разных направлениях. В итоге по горе змеилось более тысячи разных тропинок, хотя непонятно было, кто их вообще мог сосчитать. Люди называли этот лабиринт «венами на руке старухи, ведущими к Руке Будды». В итоге, чтобы добраться до храма, нужно было преодолеть восемь миль извилистых тропок. Чтобы подняться от Лунного Пруда до Руки Будды на вершине, мужчине требовался целый день опасного пути. Сильная женщина могла преодолеть тот же путь за два дня. Многие из тех, кто пытался подняться на гору в сезон муссонных дождей, погибли под оползнями. Другие срывались с троп из-за внезапных порывов ветра. В начале лета из-под земли выползали ядовитые твари, а поздней осенью по горам в поисках пищи бродили тигры и медведи. Но сокровенные желания тех, кто не потерялся и преодолел все опасности, были исполнены. Правда, для этого паломникам сначала требовалось избавиться от своих желаний — только в этом случае они могли добиться расположения Будды. Например, если кто-то мечтал о сыне, ему нужно было убедить себя не думать о нем, если о богатстве — то нужно было перестать представлять перед собой груды золота. К несчастью, не всем это удавалось: ведь если человек старается о чем-то не думать, мысли об этом сами лезут ему в голову. Вот почему Будда исполнял желания только немногих.

Были две тропы, которые могли привести к Руке Будды. Одна из них начиналась на южной стороне Небесной горы. Это была передняя часть горы, которую можно было определить по холмам у подножия, похожим на пальцы ног. Другая тропа начиналась у северного склона, который был спиной Небесной горы, — ее определяли по выступам у подножия, похожим на пятки. Именно эта тропа вела от Лунного Пруда. Никто не знал, трудно ли было подняться с одной стороны горы и спуститься с другой. Люди, которые могли бы об этом рассказать, никогда не возвращались.

Репутация храма поддерживалась на протяжении двух сотен лет, а потом, сто лет назад, туда пришел жадный человек, желание которого не исполнилось, и он в отместку украл большой палец Будды. И тогда храм стал проклятым местом: человек, оскорбивший Будду, обратился в камень, а с пилигримами, добравшимися до храма, случались несчастья. У каждой семьи была своя история. Одна старая женщина, которая пошла просить о втором внуке, вернувшись домой, обнаружила, что ее первый внук неожиданно умер безо всякой причины. Молодая женщина, которая пожелала, чтобы парализованные ноги мужа вновь обрели способность ходить, вернулась с вывернутыми стопами. Люди рассказывали о падающих валунах, неожиданных потоках воды, рассыпающихся скальных уступах и множестве медведей и тигров, подстерегающих путников. Истории о них сохранялись в семьях, чьи предки погибли на пути к храму.

Только один юноша не пострадал от проклятья Руки Будды. Он рассказывал, что когда достиг храма, увидел двигающихся по кругу призраков. Он заговорил с ними, они ответили ему и раскрыли одну тайну. И с тех пор только он и мог ходить в храм, потому что ни на него, ни на его семью не обрушивались несчастья. Этот юноша был прадедом Вековечного. Он передал секрет призраков деду Вековечного, а дед рассказал отцу. Однако отец умер, не успев передать секрет сыну. Вековечный говорил, что, не зная тайны, он не отважится подняться к Руке Будды.

Мне было шестнадцать, когда на пороге нашего дома я увидела китайского императора, будто сошедшего с книжных страниц. Он был одет в длинную рубаху из темно-синего шелка и жилет, вышитый иероглифами. Его лицо казалось гладким от подбородка до макушки. У него была китайская коса, спускающаяся с затылка и доходящая до середины спины.

— Добрый вечер, миссис Минтерн, профессор Минтерн, мисс Минтерн, — он лишь мельком взглянул на меня. Его английский был превосходным, с приятным британским акцентом, а вел он себя официально, но в то же время непринужденно. Когда я закрывала глаза, голос его звучал как у английского джентльмена. Но стоило мне их открыть, как передо мной снова появлялась иллюстрация к сказке.

Конечно, я с самого начала знала, что никакой он не император, хоть и надеялась, что он знаменит, как маньчжурский мандарин.

Отец представил его:

— Мистер Лу Шин, китайский студент, изучает американское пейзажное искусство. Он родом из Китая, но приехал к нам с Гудзонской долины штата Нью-Йорк.

— Я из Шанхая, — пояснил гость. — Те из нас, что родом из Шанхая, любят это подчеркнуть.

Он излучал довольство и уверенность, и было видно, что он гордится тем, что отличается от других. Я тоже была другой — поэтому у нас сразу нашлось что-то общее. В то время я все ждала, когда же найду своего духовного двойника, и хотя я не представляла себе, что он будет китайцем, я жаждала все о нем знать. Но прежде, чем я смогла сказать ему хоть слово, он ушел с родителями в гостиную, чтобы встретиться с другими гостями, а я осталась стоять в фойе. Они всегда забирали себе все лучшее.

И тогда я захотела, чтобы он весь принадлежал мне: его китайское сердце и душа, все, что в нем было другим, включая то, что находилось под одеждами из синего шелка. Знаю, что это шокирующая мысль, но я уже год была весьма неразборчива в связях, так что сомнения между желанием и исполнением были недолгими.

В восемь лет я решила, что буду верна своему истинному «я». Конечно, для этого требовалось сначала выяснить, из чего оно состоит. Мой манифест начался с того дня, когда я узнала, что когда- то у меня было по шесть пальцев на руках — с лишними мизинцами. Бабушка порекомендовала их ампутировать еще до того, как мать покинет со мной больницу, чтобы люди не подумали, что рожать осьминогов — семейная традиция. Отец и мать были свободомыслящими людьми, чье мнение было основано на логике, дедукции и собственном мнении. Мать, которая восставала против любого бабушкиного совета, сказала:

— Мы должны удалить ей шестые пальчики только для того, чтобы она могла носить перчатки из галантерейного магазина?

В итоге они забрали меня домой со всеми двенадцатью пальцами на руках. Но потом старый друг отца, мистер Мобер, который был также моим учителем музыки, убедил родителей превратить мои особенные руки в обычные. Когда-то он был концертирующим пианистом и подавал большие надежды, но в самом начале карьеры потерял руку во время осады Парижа прусской армией.

— Не так уж много написано для фортепьяно композиций, которые играют одной рукой, — сказал он родителям. — И нет ни одной вещи для игры шестью пальцами. Если вы хотите продолжать учить ее музыке, ей, скорее всего, придется выбрать тамбурин из-за недоступности других инструментов.

Когда мне исполнилось восемь лет, мистер Мобер с гордостью признался, что именно он повлиял на решение родителей.

Немногие смогут понять, какое это потрясение для маленькой девочки — узнать, что часть тебя сочли нежеланной и потому подлежащей грубому удалению. Из-за этого я стала бояться, что люди и дальше будут изменять части моего тела без моего ведома и разрешения. И с этого начались мои поиски: я старалась определить, какие из моих качеств и особенностей нужно защитить, чтобы не разрушить мою суть, которую я наукообразно назвала «моей истинной личностью».

Сначала я составила список того, что мне нравилось и не нравилось: мою любовь к животным, мою враждебность ко всем, кто надо мной смеялся, мое неприятие косности и еще несколько качеств, которые я уже не вспомню. Я также перечислила свои секреты, большинство из которых были способны ранить мое сердце, и сам факт того, что их нужно было скрывать от других, говорил о том, что они часть «моей истинной личности». Затем я добавила в список свой ум, мнение других людей, страхи и антипатии, а также некоторые надоедливые мысли, которые причиняли мне дискомфорт. Позже я узнала, что это заботы. Через несколько лет, когда я обнаружила на белье первое кровавое пятно, мать объяснила мне «биологию, которая привела к моему существованию»; суть ее состояла в том, что я началась с зародыша, вышедшего из маточной трубы. Она рассказывала это так, будто я, появившись на свет, была бессмысленным пузырем и только под мудрым руководством родителей обрела свою личность.

Я не могла полностью отрицать наследственность, особенно в плане внешности. Я унаследовала от родителей их черты: зеленые глаза, темные вьющиеся волосы, небольшие ушки и так далее. Но худшее, что мне досталось от матери, — краснеющее в гневе лицо. При этом у меня еще выступали на коже — в области груди и шеи — красные пятна, совсем не похожие на розовый румянец. Пятна больше напоминали болезненные следы от ожогов. Они выдавали меня в минуты крайнего смущения, а так как лицо начинало пламенеть в первую очередь, я вынуждена была убегать в свою комнату. Мать из-за этой особенности так хорошо научилась сдерживать эмоции, что редко их выказывала. Я тоже старалась научиться контролировать свои чувства, но это было не легче, чем задерживать дыхание, особенно когда меня унижали на глазах у других людей, говоря, например: «Луция не может спокойно пройти мимо уличного кота» или «У Луции нездоровое отвращение к цветам с шипами», «Луция просто капризничает. Подождите с часок, и она и не вспомнит, о чем плакала». Они ранили меня этими словами и, похоже, сами того не осознавали, что, конечно, никак их не извиняет.

Мои родители были эксцентричными людьми, и не только я так думала. Мой отец Джон Минтерн имел довольно престижную работу — он был профессором, специалистом в области истории искусства, известным своим тонким вкусом. Особенно это касалось фигурной живописи. Но больше всего ему нравились обнаженные фигуры, «изображения богинь, — как он говорил, — чьи невесомые одежды спадают к их классическим лодыжкам цвета слоновой кости». Еще отец коллекционировал различные артефакты, привезенные из Юго-Восточной Азии. В его кабинете, например, на всеобщее обозрение на одной из стен висела японская эротическая гравюра с изображением сплетенной вместе пары с безумными выражениями на лицах. В застекленном ящике можно было увидеть тонкие плети из слоновой кости и конского волоса, которыми китайские ученые отгоняли мух. В том же ящике хранились туфли, которые принадлежали маньчжурским женщинам, ходившим по императорским дворцам в Саду чистой ряби. Само это название пробудило во мне тоску по этому месту, пока отец не сказал мне, что его сожгли и разграбили. Туфли были частью награбленного. Они имели высокую платформу в виде деревянного клина и напоминали поднятые из воды корабли, балансирующие на киле. Отец объяснил, что такая непрактичная конструкция позволяла маньчжурским женщинам копировать неустойчивую семенящую походку китаянок с забинтованными ногами. Китайские женщины превращали свои ступни в копытца, которые, как считалось, придавали им большую привлекательность.

Моя мать была дочерью художника, ботаника и натуралиста- любителя Эйзы Гримке, который три года путешествовал со своим знаменитым коллегой Джозефом Долтоном Гукером по Дарджилингу, Гуджарату, Сиккиму и Ассаму, где зарисовывал открытые ими редкие виды цветущих растений. На этих иллюстрациях он заработал небольшую известность, что позволило ему перевезти свою жену Мэри и дочь Гарриет — мою мать — в Сан-Франциско. Он получил большой заказ на создание иллюстраций для книг по флоре тихоокеанского побережья. Но, к несчастью, оказался на пути у испуганной лошади, принадлежащей тому человеку, который за ним приехал, — Герберту Минтерну, богачу, сделавшему состояние на опиумной торговле в Китае и выкупе земель в Сан-Франциско. На похоронах мистер Минтерн, который недавно потерял жену, сказал моей бабушке, что понимает ее горе. Он пригласил нашу семью пожить у него в особняке, пока мы не определимся, что будем делать дальше. Бабушка так и не определилась. Она часто ночью оказывалась в спальне мистера Минтерна из-за своих приступов лунатизма, которые, как она говорила, не могла контролировать ни силой воли, ни с помощью лекарств. И так как мистер Минтерн в полной мере воспользовался последствиями ее болезни, он на ней женился. Вот что рассказывала мне мама, высмеивая предательство бабушкой памяти ее отца.

У мистера Минтерна был сын, Джон, на двенадцать лет старше моей матери. Бабушка с мамой переехали к ним в дом, когда маме исполнилось шесть. Большую часть времени Джон проводил в колледже. Но когда матери исполнилось восемнадцать, юноша, который всегда воспринимал ее как младшую сестру, женился на ней, и уже через год на свет появилась я. Вот в каком доме я родилась, и вот какие люди меня растили — никого из них я не смогла бы назвать родственной душой.

Мы жили под одной крышей, но каждый сам по себе. Когда-то дедушка был влиятельным человеком, но, похоже, год за годом он постепенно терял способность ясно мыслить. На званых ужинах он раздавал деловые советы, которые давно потеряли актуальность, но люди были добры к нему и говорили, что он делает это от чистого сердца. А вот моя бабушка ничего не делала от чистого сердца. У нее получалось оскорблять людей с таким видом, будто она желает им только добра. Она была очень хитрой, часто затевала споры с матерью, а когда та выходила из себя, готовая взорваться, будто кипящий котел, отчего на лице и шее у нее проступали красные пятна, бабушка спокойно заявляла, что не видит причины для спора, и уходила. Мы все называли бабушку миссис Минтерн. Даже дедушка. Мать часто злило, что отец никогда не мог рассердиться так же сильно, как она. А отец говорил, что свекровь его не беспокоит, потому что кажется ему забавной, и советовал матери относиться к ней так же. Еще больше мать бесило то, что друзья превозносили отца за его благодушие, которое, как говорила мать, просто было способом не обращать внимания на проблемы, вместо того чтобы их решать. В раннем детстве некоторые черты отца мне нравились. Он был общительным, разговорчивым, людям нравилось находиться рядом с ним, а на меня он обращал особое внимание. Он меня баловал: иногда дарил мне диковины, о которых я долго мечтала, или какой-нибудь их аналог, например, садового ужа вместо редкой ядовитой змеи. Но позднее, как мне казалось, он стал относиться ко мне настороженно, как к бездомной кошке, которая однажды пришла в дом и не собиралась его покидать.

Мама обычно пребывала в одном из двух состояний: она либо была крайне возбуждена, что означало вспыльчивость и несчастье, либо меланхоличной, что означало апатию и опять же несчастье. Но в основном она вела затворнический образ жизни. Она проводила теплые дни в саду, обрезая растения или сажая цветы. Мама разрешила мне выбрать только один вид цветов, чтобы посадить их на солнечном клочке голой земли рядом со столистной розой. Я выбрала фиалки разных видов: фиолетовые с желтым, белые с фиолетовым, розовые с фиолетовым. Эти непослушные цветы пытались занять любое свободное местечко под деревом или кустом. Мать считала их сорняками и безжалостно бы выполола, если б я не напомнила ей, что она сама позволила мне посадить их.

Если бы не этот сад, думаю, мать давно бы уговорила отца оставить семейный особняк и купить один из домов ленточной застройки, которые, словно грибы, выросли почти на каждом холме, по шесть-семь домов в блоке. В меланхоличном настроении она проводила большую часть времени в кабинете, где исследовала мертвых насекомых, застывших в кусках янтаря, отданных ей отцом. Этот янтарь, двадцать два куска, он нашел на заброшенных копях в Гуджарате и распихал по карманам, будто вор. В золотом мире матери жили мухи, муравьи, мелкие мошки, термиты и другие вредные твари. Она могла часами разглядывать их через увеличительное стекло. Если бы я позволила ей самой определять, чем мне стоит заниматься в будущем, я бы оказалась в клинике для душевнобольных.

Она хотела, чтобы с первых своих дней я стала агрессивной маленькой суфражисткой, и назвала меня Лукрецией в честь активистки Лукреции Мотт. Чем старше я становилась, тем меньше мне нравилось мое имя: сочетания звуков в нем напоминали мне слова «лук», «секреция» и «кретин». Вместо него я выбирала между Луцией и Лулу. Мать сказала, что Лулу звучит банально, поэтому это имя я в основном использовала в ее кругу, если только не хотела быть менее банальной, а это зависело от того, с кем я разговариваю.

Как я уже упомянула, мать с отцом были свободомыслящими людьми. Это относилось и к тому, что они при мне могли свободно беседовать на любые темы. Отсутствие секретов кому-то могло показаться восхитительным, но мне казалось, что так они пренебрегают мной. Их не заботило мое психическое здоровье, они никогда даже не задумывались о том, что не стоило при мне обсуждать, как мистера Бикинса застукали в мужском общежитии со спущенными штанами. Отец рассказал об этом прямо перед тем, как мистер Бикинс пришел к нам на ужин. Много раз отец показывал свою коллекцию артефактов другим коллекционерам, и по взглядам, которые они на меня бросали, по приглушенному тону разговоров я понимала, что не должна была при этом присутствовать. Когда я была младше, я играла с некоторыми экспонатами в кабинете папы, не зная, для чего они предназначены. Одной из моих игрушек был набор вырезанных из слоновой кости трехдюймовых человечков, на которых были нарисованы пенисы и груди. Позже я узнала, что эти фигурки женщины используют при мастурбации. Несмотря на откровенные разговоры на сексуальные темы, мать с отцом, по всей видимости, не испытывали друг к другу влечения. Они спали в разных комнатах, и за все годы жизни с ними я ни разу не замечала, чтобы они наведывались друг к другу в спальню. Их отношения были похожи на те, которые у них были в детстве: как у брата с сестрой.

До пятнадцатилетнего возраста я не знала, что сексуальные нужды отца были обильны и разнообразны, но он удовлетворял их в другом месте. К тому времени у меня развилась привычка тайком пробираться в кабинет отца и рассматривать его порнографические альбомы, особенно один из них: в синем матерчатом переплете, с пятьюдесятью двумя фотографиями, на которых в различных позах совокуплялись мускулистые мужчины и пухленькие женщины. Надпись на обложке гласила: «Классическая анатомия гимнастики». Я также нашла большую коробку из древесины с наплывами, у которой крышка сдвигалась вбок. В ней лежали любовные письма к отцу, написанные разными почерками, от мужчин и от женщин, в которых описывались сексуальные акты, воспоминания о прошлых или недавних соитиях или предвкушения новых.

Чем больше я их читала, тем больше они расстраивали меня: я долгие годы была лишена его внимания, а он в это время продолжал дарить свою любовь, но другим людям. Любовники называли его Богом Любовного Урагана, Зевцем-Громовержцем, Гигантом Среди Других Членов, Ненасытным Голиафом. Себя они описывали как Пробуждающийся Сладострастник, Ненасытная Вульва, Вибрирующая Вагина. Они очень подробно описывали все детали: длину, толщину и набухание члена, протяженность акта и выносливость обоих любовников. Они говорили о сексе так, как гурманы говорят об изысканных блюдах. Они восхваляли отца за то, как эффективно он вызывал «геологические катастрофы» и «плохую погоду»: «разломы» и «землетрясения», «наводнения» и «торнадо», а также «появление новых островов из океанских глубин». Мне же нужна была от него просто привязанность, но он давал ее чужим людям — так щедро и в таком разнообразии.

Я была в ярости. Мне больше не нужны были его любовь и привязанность. У меня появились собственные нужды.

@@

Для своего первого сексуального приключения я сначала выбрала место, а уже потом парня. Роща находилась в дальнем углу университетской территории, где преподавал отец. Стояла теплая осень, и на кустах гортензии тихо покачивались пышные цветки. Роща напоминала мне декорации к картинам с голыми богами и богинями — прекрасное место для божественного блуда.

В университете учились только юноши, и я получала повышенное внимание, даже если просто сидела неподалеку на лавочке, стоящей под дубом. На факультете меня знали как дочь доктора Минтерна, и поэтому никому не казалось странным, что я часто сижу на скамейке с книгой. Альбом с «гимнастикой» лежал у меня на коленях, и каждому из проходящих юношей должно было казаться, что я что-то читаю или кого-то жду. Некоторые юноши интересовались моей книгой. Первым шести я ответила, что это учебник по основам шитья. Седьмому я игриво ответила:

— Ты действительно хочешь это знать?

Этот молодой человек показался мне достойным вариантом. У него было все необходимое — широкие плечи, могучий торс и отличительные черты богов: густые темные волосы, небесно-голубые глаза, красивые сильные руки, чувственная полная верхняя губа и глубокий желобок под носом, который, как говорилось в одном из писем к отцу, был эротической впадинкой; ее, как и все остальные впадинки на теле, надлежало тщательно вылизать. Я также помню, что он вел себя очень уверенно и вскоре начал флиртовать со мной.

— Я бы очень хотел узнать, что у тебя на коленях.

Так говорят мужчины с опытом в любовных делах.

Он протянул мне руку, и я поднялась с такой грацией, что почувствовала себя балериной.

Среди гортензий он вдумчиво поцеловал меня, ударившись своими губами о мои зубы и обслюнявив меня от носа до подбородка. Я подняла голову, чтобы вместо губ он целовал шею, и от его прикосновений по спине у меня побежали мурашки. Он положил свои красивые ладони, немного дрожащие, на мои девичьи груди и поцеловал их через хлопковую блузку. Когда моя блузка порядком намокла от его поцелуев и стало ясно, что на продолжение рассчитывать не приходится, я решила, что пора прекращать его испытание. Но затем он расстегнул мою блузку и лизнул соски. Я снова почувствовала восхитительную дрожь. Но скоро она затихла, когда он запутался с остальными пуговицами. Я дала ему взглянуть на одну из фотографий в книге по гимнастике и велела поторапливаться. Я ждала, пока он дергался, словно заяц в силках, пытаясь расстегнуть штаны своими красивыми, но неуклюжими руками. И в то самое мгновение, когда у него из штанов выскочил напряженный пенис, мы услышали голоса. Он быстро натянул брюки и с некоторым усилием засунул свой член обратно. Но его вид остался у меня в памяти. Он сильно отличался от тех, что были на иллюстрациях: не такой гладкий и неподвижный, будто из белого мрамора, а мясистый, изборожденный венами и странно беспомощный, будто слепой безволосый мышонок, тыкающийся в поисках молочной груди. Я застегнула блузку, пригладила волосы и завязала бант. Голоса затихли, и я поднялась. Потом дала юноше свой адрес и велела ждать меня под дубом этим же вечером, в десять часов.

Он пришел минута в минуту. Я провела его через заднюю дверь в кухню, и мы поднялись по узкой лестнице для слуг. На середине пути он спросил, уверена ли я, что это благоразумно.

— Благоразумно? — переспросила я. — Когда это вообще могло быть благоразумным?

Мы прошли через мою спальню и по винтовой лестнице забрались в башенку. Я задрапировала стены индийскими сари и застелила пол множеством мелких персидских ковриков, которые нарезала из больших ковров, выброшенных из-за пролитого воска и прожженных сигарами пятен. Лестница из семи ступенек вела к спальному возвышению рядом с эркерным окном. На полу лежала толстая перина. Это было мое убежище, где я читала и дремала и где порой пряталась, когда мне хотелось пинаться и кричать, непонятно почему. Я уже зажгла свечи, спрыснула одеяло розовой водой и поставила «Классическую анатомию гимнастики» на книжную полку, где ее переплет несколько выдавался вперед. Мы уселись на постели. Потом я откинулась на спину с дружелюбной улыбкой, и мы начали. Он стал целовать мои губы и шею, на этот раз более нежно, потому что я его об этом попросила. Он расстегнул мою блузку, уже с большим мастерством, чем в первый раз. Должно быть, потренировался за прошедшие часы. Но я уже сняла нижнее белье — все его части, — чтобы нам не пришлось терять на него время. Мой будущий Ураган, казалось, колебался, стоит ли продолжать, потому что я только что сообщила ему, что я — дочь профессора Минтерна. Признаюсь, я сделала это только для того, чтобы полюбоваться на его реакцию. Он благоговейно наблюдал, как я раздеваюсь, и задержал взгляд на лобке, прежде чем с религиозной торжественностью начать рассматривать мои запретные места, от грудей до ягодиц. После того как он достаточно налюбовался, я помогла ему раздеться. Из штанов вырвался его пенис, и я пробежала пальцем по одной из вен, потом по другой. Что за странное устройство! Он застонал и уже хотел упасть на меня, но я попросила его подождать. Потом достала с полки альбом и показала ему «гимнастические упражнения», которые мы с ним могли бы попробовать выполнить. Я выбрала самые простые, в которых не нужно было стоять, что казалось затруднительным из-за низкого потолка. Юный Титан кивнул, принимая вызов. Я закинула ноги вверх, полностью продемонстрировав ему все свои тайные места, а он встал в нужную позу: одно колено у моей талии, другое — возле ягодиц, а голову он наполовину просунул под мое колено. Но теперь его пенис не был напротив моей вульвы. Я сверилась с фотографией и чуть поправила положение его левой ноги. Этого легкого движения ему хватило, чтобы кончить мне на бедро. Я очень расстроилась:

— Ты все испортил!

Но я тут же пожалела, что не сдержалась и выпалила эти слова. Он был раздавлен. Через полчаса он оправился от смущения, и мы вместе посмеялись над нашим перевозбуждением. Но позже, когда мы попробовали ту же самую позу, результат оказался тем же. Он умолял меня никому не говорить и обещал, что будет тренироваться. На следующую ночь он предварительно подбодрил себя виски и выбрал более легкую позу. В этот раз после долгих усилий и помощи с моей стороны он наконец вошел в меня. Я подумала, что хорошо перенесла боль, и была рада, что он открыл сокровенные врата. Но неожиданно он выпрямился, сел на кровати, похлопал по простыне и понял, что пролил девственную кровь. Это его очень обеспокоило.

Я сказала:

— Если бы ты знал об этом заранее, что бы ты сделал — засунул в штаны пульсирующий пенис и ушел домой?

У нас было еще четыре свидания, которые немного улучшили его выносливость. Но я не думала, что полностью испытала все прелести любви, потому что не ощутила еще ничего, что можно было бы сравнить с «геологической катастрофой».

За следующий год на своем посту на университетской лужайке я завербовала с дюжину готовых на всё юношей. Большинство из них вели себя так, будто они меня соблазнили. Они становились очень заботливыми, попав в мою постель: «Ты уверена? Ты не против?» Они были старше меня на несколько лет, но совсем незрелыми. Уверенность в себе сменялась у них мальчишеской нерешительностью. Мне не нравилось, что приходится подбадривать самых стеснительных и при этом пытаться не критиковать и воздерживаться от наставительного тона. Если молодой человек слишком нервничал, значит, он считал, что мы делаем что-то аморальное. Но я ничего такого не делала. Один Адонис был весьма эффективен. Я испытала некоторые «погодные катаклизмы» — «небольшой вихрь» и «высокие волны», — но после двух месяцев соитий я устала от его глупости. Продолжая встречаться с ним, я завела еще одного любовника, который был менее искусен, но после секса хотя бы мог поддержать разговор.

Что касается матери с отцом, то они и не подозревали о моих сексуальных приключениях, впрочем, как и обо всем остальном, что со мной происходило. Я не знаю, почему я ожидала от них большего. Если у тебя никогда не было любви, как ты узнаешь, что тебе ее не хватает? Возможно, часть «моей истинной личности» уже родилась с ожиданием внимания отца и матери и с желанием быть более важной, чем насекомые в смоле или фетиши в форме человечков. Если бы я действительно стала для них более важной, я бы поверила, что меня любят.

Я хотела, чтобы мать и отец узнали о моих шалостях и посмотрели на меня с неприкрытым отвращением — пусть это станет им наказанием. Тогда бы я смогла в ярости крикнуть им, какими они были эгоистами и как они сами мне отвратительны. Я припомню им все и скажу отцу, что испытала множество «извержений вулканов», точно таких же, как и те, что описывались в адресованных ему письмах.

@@

Однажды вечером мой китайский император пришел на ужин. В этот день родители пригласили еще восемь человек, которые часто посещали наш дом: доктора и миссис Бикинс — астронома с женой, оперную певицу мисс Хаффард и ее любовника Чарльза Хатчетта, моего учителя музыки мистера Мобера и его сестру — старую деву мисс Мобер, уважаемую суфражистку миссис Кросвелл и получившую широкое признание художницу-пейзажистку мисс Понд, чья репутация включала в себя незаконнорожденного ребенка, от которого ей пришлось отказаться. Мой отец, судя по описанному в деталях сексу, часто навещал ее.

Мы собрались в салоне, чтобы пить херес. Отец представил нашего китайского гостя:

— Мистер Лу Шин. Первое имя, Лу, на самом деле его фамилия, а Шин — имя.

— Американцы часто путают их порядок, — сказал Лу Шин с веселой улыбкой. — Но в Китае так принято. Прежде всего семья — и в имени, и в обязательствах. Меня называют двумя именами: Лу Шин, не разделяя их, — сын неотделим от семьи.

«Лу, — подумала я. — Как Луция и Лулу». Когда пришла моя очередь представиться ему, отец назвал меня Лулу, но я его поправила:

— Луция.

— Ах, сегодня она Луция, — сказал отец и подмигнул. Меня бросило в жар.

— Мистер Лу Шин, — обратился к нему астроном. — Ваш английский лучше, чем мой. Как такое возможно?

— У меня с пяти лет были учителя-британцы. Мой отец — министр иностранных дел, и он считал, что знание английского будет преимуществом.

А он богат, подумала я. Он из высшего общества, и у него замечательный голос.

— Лу Шин изучает западное искусство, — сообщил отец. — Последние три года он находился на попечении у художников-пейзажистов Школы реки Гудзон. А теперь у него появилась редкая возможность стать подмастерьем Альберта Бирштадта, который возвращается в Калифорнию, чтобы еще раз запечатлеть на своих полотнах Фараллоновы острова и Йосемити.

Послышался одобрительный гул.

— Я скорее буду при нем слугой и носильщиком, — заметил Лу Шин. — Мне предстоит обеспечивать его местом для проживания и всем необходимым для путешествия. Но я действительно удостоен чести ему помогать. Я смогу наблюдать за мистером Бирштадтом на самых ранних этапах его работы.

Отец начал оживленный разговор о разнице между американским и китайским искусством, о масляных красках и черной туши. Лу Шин разговаривал так непринужденно, будто все эти люди, большинство из которых были намного старше его, являлись его лучшими друзьями. В нужное время он говорил с учтивой почтительностью, но любой мог заметить, что стоило ему что-либо сказать — и он затмевал всех. Он с благодарностью выслушивал идеи, о которых раньше не знал. Но казалось, что большую часть времени все происходящее его забавляет.

Отец, будто работая со студентами, поднял еще несколько тем для обсуждения: китайские традиции и западное влияние, изменения в шанхайском обществе, как меняются формы искусства, влияние искусства на общество и общества — на искусство. Каждый раз, когда отец начинал очередной скучный разговор, мне хотелось крикнуть: «Хватит!»

— Как нам запечатлеть эмоцию в искусстве? — спросила мисс Понд и посмотрела на отца.

Каждый из гостей высказал свое мнение, и когда очередь дошла до Лу Шина, он сказал:

— Эмоции меняются сразу же, как только я пытаюсь их запечатлеть. Мне кажется, что это невозможно.

Как же это верно! Стоит подумать о мгновении, как оно исчезает.

Отца было не остановить, мать молчала, а мисс Понд слишком часто восхищалась тем, что говорил отец. А потом похвалы подхватила мисс Мобер с еще большим энтузиазмом и горящими глазами, а вслед за ней — и миссис Кросуэлл, которая кокетливо склонила голову. Даже мистер Бикинс, астроном, влюбленно смотрел на отца. Они все были без ума от него. Неужели эти люди — сборище его сексуальных фанатиков? Заметил ли это Лу Шин? Неужели только я это вижу? Разговоры вокруг нас стали громче. Они напоминали хор, поющий об искуплении грехов, символизме богов, христианском спасении души. Порок и нравственность. Чистилище. Грехи. Карма. Судьба.

— Лу Шин, — обратился к нему отец, — что вы думаете о судьбе?

— Я китаец, мистер Минтерн, — ответил тот. — Я не могу достаточно объективно о ней говорить.

Я подошла к нему ближе, стараясь выглядеть спокойной и искушенной в таких вопросах:

— Мистер Лу Шин, я не могу понять, шутите вы или говорите серьезно. Вы действительно верите в восточную судьбу?

— Я действительно в нее верю. Судьба свела нас вместе, и не имеет значения, восточная она или какая-то другая.

Я хотела расспросить его подробнее, но отец постучал по своему бокалу и сказал, что сейчас мы посмотрим, каких успехов Лу Шин добился во время своего обучения в Америке. Он поднял небольшую картину в рамке. Даже издали я могла сказать, что это был шедевр. Замечательные цвета. И по лицам окружающих я видела, что они разделяют мое мнение. Картину гости стали передавать из рук в руки, не скупясь на похвалы и ей, и художнику: «Я и не ожидал от студента такого мастерства», «Цвета насыщенные, но не кричащие», «На ней запечатлено прекрасное мгновение».

Наконец картина дошла до меня. При первом же взгляде на нее у меня побежали мурашки: я узнала место на картине — я там жила. Но это было невозможно. Свет в комнате за мной померк, голоса гостей стихли, и я переместилась в картину — в протяженную зеленую горную долину. Я чувствовала, будто нахожусь там в это самое время, чувствую ее прохладный воздух и понимаю, что это мой дом, и мое уединение — не одиночество, а способ ясно понять, кто я. Я сама была этой долиной, неизменной от начала времен. Пять гор на картине были тоже частью меня, моей силой и храбростью встретить все, что проникнет в долину. На небе, отбрасывая тень, застыли темно-серые облака, и я поняла, что когда- то эта буря швыряла меня так, что мне пришлось прижиматься к деревьям, растущим на горе. Сначала мне стало страшно, что темные облака исчезнут и вместе с ними исчезну я. Но снизу тучи были розовыми, воздушными, эротичными. И самое чудесное на картине — сияющий золотой промежуток между горами. Там находился золотой рай, где обитал художник этого идеального мира. Я заметила, что Лу Шин наблюдает за мной с довольным выражением, будто он точно знает, о чем я думаю.

— Что скажешь, Луция? — спросил отец. — Картина, очевидно, тебя захватила.

Вслух я дала ей более рациональную оценку:

— В ней запечатлено столько сменяющихся мгновений и эмоций, — начала я, глядя на Лу Шина. — Надежда, любовь, чистота. Я вижу в ней бессмертие без начала и конца. Кажется, что эти мгновения бесконечны и никогда не исчезнут, как и умиротворение долины, сила гор или простор неба…

Я хотела продолжить, но отец перебил меня:

— Луция склонна к бурному выражению чувств, и сегодня, Лу Шин, вам повезло, что они направлены на вашу картину.

Все добродушно рассмеялись, а я почувствовала, как краснеет шея.

Отец и мать всегда высмеивали меня, когда им казалось, что я чересчур эмоциональна. Да, меня порой захлестывали эмоции, перерастающие иногда в бурю. Но родители считали, что я должна их контролировать. Свои чувства мать контролировала до их полного исчезновения. Но мог ли отец контролировать себя при оргазме?

— Да, мне действительно повезло, — согласился Лу Шин. — По правде говоря, у меня был грандиозный замысел запечатлеть момент вечности, но я считал, что потерпел неудачу. Однако мисс Минтерн подняла мой упавший дух своим отзывом. Поистине, ни один художник не мог бы удостоиться более лестного комплимента.

В комнате будто стало светлее. Хрустальные подвески люстры засверкали и заискрились, пламя свечей разгорелось ярче. Все, кто был в комнате, превратились в незнакомцев, среди которых я знала только Лу Шина. Именно тогда я чуть не упала в обморок. Я никогда раньше не испытывала этого чувства, но узнала его — я поняла, что влюбилась. Я пыталась оставаться спокойной, чтобы не выдать свой секрет окружающим. Только сейчас я заметила небольшую бронзовую табличку в нижней части рамы. Я прочитала ее вслух. Долина забвения. Раздались одобрительные возгласы — все решили, что название выбрано верно.

— Я тоже так подумал, — сказал Лу Шин, — когда встретил ее упоминание в китайском переводе суфийской поэмы «Беседа птиц». Я взял это название, не зная, на что оно ссылается, и позже обнаружил, что Долина забвения — не самое приятное место. Это место сомнений, а сомнения губительны для художника. Так что теперь у нее нет названия.

Все гости выступили против суфийского толкования.

— «Долина забвения» точно описывает картину, — сказал кто- то из присутствующих, — и не имеет отношения к более мрачным отсылкам.

— Мы же не суфии, — добавила мисс Мобер.

Они были неправы, так легко отметая его сомнения. Если он имел их, он должен был им противостоять, сбить их с ног и бороться с ними, чтобы увидеть, что они не настоящие. Иначе они так и останутся в его разуме. Я могла ему помочь — просто быть рядом с ним, показать ему, что его собственная уверенность может победить сомнения. Я скажу ему, что сама делала так бесчисленное множество раз.

Разговор перешел на другие темы, а потом вошла служанка и объявила, что ужин готов. Лу Шина усадили на мою половину стола, но в дальнем его конце, рядом с отцом, который сидел во главе стола. Между нами находились полная оперная певица и мистер Бикинс. Вид на Лу Шина мне загораживали обширная грудь меццо-сопрано и ее массивная прическа. Я расстроилась из-за того, что меня держат так далеко от него. Потом еще мистер Мобер сел слева от меня, рядом с мисс Хаффард. Я оглядела присутствующих. Лица суфражистки, мисс Мобер и астронома больше не лучились обожанием к отцу. Какой странный получился вечер. Свечи, заполнявшие комнату густым запахом, мигнули, когда повар поставил на стол запеченную ногу какого-то животного, плавающую в жирной подливке. Когда оперная певица откинулась на спинку стула, я украдкой глянула на Лу Шина: на его гладкое лицо, голый выбритый лоб. Он не ответил на мой взгляд.

У меня зародились сомнения. Возможно, он не ощущал ничего из того, что захватило мой разум и тело. Я выпила любовный эликсир, а он не попробовал ни капли. Возможно, его не привлекают белые женщины. Или он пережил интимный опыт с сотнями красивейших женщин его расы. В своем страстном желании любви я обманула себя.

Сквозь серое облако печали до меня донесся гул голосов, и яснее других я различала голос Лу Шина. Свет в комнате приобрел сальный оттенок. Разговор перешел на мистера Бирштадта. Он остановится в Клифф-Хаусе, откуда в ясные дни открывается превосходный вид на Фараллоновы острова. Лу Шин уже перенес чемоданы мистера Бирштадта в отель и подготовил его походную художественную мастерскую.

— Я как-то останавливалась в «Доме на утесе», — сказала мисс Понд. — И каждое утро, посмотрев в окно — конечно, когда не было тумана, — не переставала наслаждаться видом островов, что были всего в двадцати семи милях оттуда. Вы тоже будете жить там, мистер Лу Шин?

— У подмастерья не будет такой привилегии, — ответил он. — Я нашел небольшой пансион неподалеку.

— Вы должны остаться у нас! — сказала я быстро. — У нас много пустых комнат.

Мать удивленно посмотрела на меня, но отец немедленно согласился:

— Да, я настаиваю!

— Мы часто принимаем гостей, — добавила я. — Правда, мама?

Она кивнула, и все согласились, что так ему будет гораздо комфортнее. Лу Шин вежливо отказывался до тех пор, пока отец не обещал показать ему всю свою коллекцию живописи.

Мать позвала служанку и приказала ей освежить голубую комнату. Это была гостевая на втором этаже, с южной стороны. Моя располагалась на северной стороне, и, разумеется, башенка находилась прямо над ней.

— Мама, — заметила я, — думаю, что мистеру Лу Шину понравится жить в башенке. Она невелика, но с нее открывается лучший вид на залив.

Отец сказал, что это прекрасная мысль. Мисс Понд предложила Лу Шину предоставить ему свой экипаж, чтобы он мог перевезти свои вещи из пансиона. Я внимательно следила за ней, пытаясь понять, не хочет ли она соблазнить его. Но отец предложил Лу Шину отправиться вместе с нами.

Ранним утром следующего дня, когда я спустилась к завтраку, там уже сидели мои родители и Лу Шин. Как они узнали о том, что нужно рано встать, а мне об этом не сказали? Я была счастлива видеть его китайское лицо. Но затем я поняла, что чего-то не хватает. Сегодня он был одет как обычный американец: темные брюки, белая рубашка, серый жилет. Я хотела вновь увидеть его в китайском наряде. С другой стороны, так я могла насладиться его божественным телосложением. Он выше отца, который был среднего роста.

— Все путешественники, плывущие на Фараллоновы острова, мечтают полюбоваться там на морских львов, китов и дельфинов, — сказала мать. — Это действительно великолепное зрелище, — она положила на стол свою любимую иллюстрированную книгу о птицах. — Но я считаю, что исследовать разнообразие птиц на острове куда интереснее. Очевидно, что мистер Бирштадт с этим согласен, потому что в свой прошлый визит он нарисовал множество птиц. Среди моих любимых обитателей островов — алеутский пыжик, который издали выглядит довольно заурядно: толстый, похожий на крота, пока вы не отметите его особенности, если подойдете ближе: синеватые лапки, белое пятно над глазом, округлая головка, тонкий клюв. Вот что в птицах самое интересное — подмечать мелкие детали и различия между кайрами, тупиками, бакланами…

Я уже давно не видела мать такой оживленной. В разговор вмешался отец:

— Гарриет, тебе необходимо сопровождать мистера Бирштадта и его юного друга на Фараллоновы острова. Им может пригодиться твое острое зрение.

Мать была удивлена и польщена. Ей, очевидно, понравилась эта мысль.

— Я знаю, что мистер Бирштадт будет признателен вам за помощь, — сказал Лу Шин. — Но только если вы можете себе позволить потратить время на поездку.

— Я с удовольствием бы тоже полюбовалась на птиц! — воскликнула я.

Мать недоверчиво посмотрела на меня:

— У тебя же морская болезнь.

— Я могу потерпеть, чтобы посмотреть на птиц, — заверила я. — Ты же знаешь, мне всегда они нравились.

Мать еще раз с сомнением на меня посмотрела.

— И у меня еще есть время изучить их до поездки.

Той ночью я долго ворочалась в постели, решая, подняться по винтовой лестнице в башенку или нет. Лу Шин спал прямо надо мной. Я представила, как он распластался на постели, а лунный свет ласкает его обнаженное тело. Какой предлог мне использовать, чтобы проникнуть в его комнату? Желание посмотреть на корабль, прибывающий в бухту? На луну или звезды? Чтобы забрать книгу, которую я читала там и забыла забрать с собой? А потом я вспомнила, что там действительно осталась такая книга: «Классическая анатомия гимнастики». Сладостная дрожь пробежала по моему телу. На следующий день, пока Лу Шин обустраивал в «Доме на утесе» художественную мастерскую для мистера Бирштадта, я метнулась в башенку, чтобы найти альбом с фотографиями. Я засунула его под перину. Вот он! Я вытащила его и поставила на полку так, чтобы корешок книги наполовину выдавался вперед. После пятидесяти двух ее страниц он более чем охотно примет меня.

На следующее утро я поприветствовала Лу Шина за завтраком. Он был дружелюбен, но не наградил меня ни нежным взглядом, ни таинственной улыбкой — ничем из того, что так щедро дарила мисс Понд моему отцу. Должно быть, он еще не видел гимнастического любовного руководства.

— У меня в башенке собраны мои любимые книги, — сказала я. — Вы можете свободно брать для чтения любую из них, — я ждала какого-нибудь знака, чтобы понять, что он уже просматривал некоторые из них.

— Спасибо. Но пока я читаю все, что смог найти о Фараллоновых островах и Йосемити.

— Я думаю, у нас есть замечательная книга и про Йосемити. Попробуйте поискать на книжной полке в башенке.

После завтрака мы сразу отправились в кабинет матери. Она сидела в углу и изучала своих насекомых, а мы устроились наискосок от нее за письменным столом. Между нами лежала иллюстрированная энциклопедия птиц. Мы прилежно отмечали их окрас, форму клювов, размах крыльев, длину хвоста — сотни деталей, которые подкидывали нам темы для разговора вроде: «У этой птицы хвост длиннее, чем у той».

Мы вдвоем переворачивали страницы. Я наградила его своим самым кокетливым взглядом: глянула через плечо и вниз, потом медленно подняла на него взгляд и задержала его на нем. В ответ он просто мне улыбнулся. Я дважды будто бы случайно задела его руку своей. Он отдернул руку и извинился. Говоря с ним о размахе крыльев и миграционном пути, я приближалась к нему и понижала голос, якобы чтобы не потревожить мать, занятую важным делом. Но он не проявлял ко мне никакого интереса, и с каждым часом я испытывала все большее разочарование.

— Луция, — окликнула меня мать. — Не ставь локти на книгу!

Я быстро отстранилась и почувствовала, как краснею от унижения.

Лу Шин повернулся ко мне и сказал:

— Луция, Лу Шин — наши имена так похожи. Вы, американцы, называете это совпадением. Китайцы называют это судьбой.

За три дня до запланированной поездки на Фараллоновы острова мистер Бирштадт отправил нам срочную записку с извинениями. В ней говорилось, что состояние здоровья его жены ухудшилось, поэтому ему необходимо срочно вернуться в Нью-Йорк.

— Туберкулез, — заметил Лу Шин. — Слухи об этом давно ходят.

Родители вслух выразили свое сочувствие великому художнику.

А я мысленно проклинала его: не будет ни изучения птиц, ни романтической поездки.

— А у вас какие планы? — спросил отец у Лу Шина.

— Мои родные уже год спрашивают меня, когда я вернусь. И наконец я могу дать им ответ, которого они так жаждут.

Китай! Он собирался вернуться в книгу сказок, и когда она закроется, закончится, так и не начавшись, романтическая история о Луции и Лу Шине. Мне до сих пор почему-то не приходило в голову, что однажды он может вернуться домой. Если бы он знал, что это значило для меня, почему мне так нужно было сбежать в зеленую долину, где бы она ни находилась! Я жила в сумасшедшем доме с бездушными людьми: с матерью, которая любила только мертвых насекомых, с бабушкой, которая всегда раздувала огонь раздоров и склок, с дедушкой, который бесцельно бродил по дому, хотя обладал отличным здоровьем, с отцом, который всю свою страсть вкладывал в ненасытные вульвы женщин за пределами дома. За одним столом со мной сидели безумцы, излучающие свое превосходство. И главным здесь был отец, который восседал важно, словно Софокл, жевал свиную отбивную и направлял беседу о бессмысленном анализе произведений искусства. Мне приходилось сопротивляться их попыткам изменить меня, унизить, подавить мои эмоции.

Наши имена — Луция, Лу Шин. Он сказал, что это судьба. Но я ошиблась. Он не имел в виду, что нам суждено быть вместе. Судьба столкнула нас — два зернышка в облачке пыльцы, — а потом снова развела. Я слишком сильно замечталась из-за своей эмоциональной неуравновешенности и осталась в дураках, а нервы мои были на пределе.

Я слышала, как Лу Шин с сожалением говорит о том, что не сможет обучаться у мистера Бирштадта. Он рассуждал о приземленных вещах — об оплате счета в отеле и вывозе вещей мистера Бирштадта, о бронировании билетов на корабль до Шанхая, предпочтительно того, что идет кратчайшим курсом. Он думал, что корабль отходит раз в неделю.

Мать спросила, не болею ли я. Я кивнула, благодарная ей за повод уйти раньше, чем мое лицо покроется красными пятнами. Я быстро прошла в свою комнату и села за письменный стол, чтобы кратко перечислить все, что я теряю.

@@

В этой картине заключалась вся моя суть. Я не могла выразить это словами, только знала, что моя настоящая личность ускользает от меня и скоро от нее останутся только слова. Раньше я чувствовала свою душу, а сейчас едва могла вспомнить, какая она, — все то во мне, что раньше было правдивым, чистым, сильным, неизменным и оригинальным, и неважно, насколько эти качества отрицали и высмеивали другие. Я жаждала обладать создателем картины, волшебником, сотворившим чудо. Я хотела, чтобы он поделился со мной своими сомнениями, чтобы я могла поделиться с ним своими, и вместе мы смогли бы отыскать настоящую долину, не ту, что на рисунке, а реально существующую долину между двумя горами, подальше от безумного мира.

Теперь я знала, что это не просто безумное видение. Не существует такой долины. То, что я чувствовала, не было даже моей душой. Я увидела картину, и мне захотелось видеть и чувствовать в ней больше, чем всем остальным в этой комнате. Мне хотелось обладать свежестью и новизной иноземца из Китая, и я обманула себя, заставила себя поверить, что он носитель восточной мудрости и что он сможет спасти меня от несчастливой жизни. Он был принцем из моих детских сказок, который полюбит меня и спасет. Я влюбилась в художника, который сможет нарисовать такое место, где я смогла бы жить. Но ощущение всего этого пропало, оставив меня будто перед долиной смерти. Хотя я все еще желала художника. Если бы он сейчас стоял передо мной, я снова бы позволила себя обмануть, я бы кинулась в любые глубины, куда позвала бы меня похоть.

@@

В дверь постучала служанка, прервав мои размышления. Она поставила рядом с кроватью укрепляющее средство. Через несколько минут в комнату вошла мать — довольно неожиданно, поскольку она редко ко мне приходила. Она поинтересовалась, не заболела ли я. Может, у меня болит живот? Не знобит ли меня? Нет ли лихорадки? Как странно, что она интересуется моим самочувствием. Да, мне кажется, что у меня лихорадка. Она сказала, что ее беспокоит, как бы я не заразила Лу Шина. В прошлом году все азиаты, приезжающие в Сан-Франциско, должны были выдержать карантин из-за свирепствующей в Шанхае бубонной чумы.

— Если Лу Шин заболеет, это может привести к тому, что и на наш дом и нас всех наложат карантин.

Как было бы замечательно! Мы все были бы вынуждены остаться в доме, став его невольными пленниками. И он был бы прямо над моей кроватью.

Мне становилось все хуже.

Мать продолжила:

— В этом случае Лу Шина, скорее всего, отправят обратно в Китай, и он все путешествие проведет в карантинной каюте в трюме. Это будет очень некомфортное возвращение на родину.

Моя лихорадка внезапно отступила.

— Я не думаю, что заразна. Просто несварение из-за турнепса, — сказала я.

— Что бы это ни было, — ответила мать, — я надеюсь, что оно скоро пройдет и ты сможешь отправиться с нами в четверг на Фараллоновы острова. Твой дедушка сказал, что ни к чему нам упускать такую возможность. Он обещал все оплатить, включая пикник с отбивными, какой он устраивал двадцать лет назад…

Благодаря укрепляющему воздействию хороших новостей у меня наступило чудесное выздоровление, и так быстро, что уже вечером я смогла присоединиться ко всем за ужином и участвовать в обсуждении дальнейших планов. Я заметила, что Лу Шин смотрит на меня с улыбкой, которую я расценила как многозначительную, но не слишком понятную. Я знала только, что между нами лежит судьба, которая развернет его корабль.

@@

Если я не поспешу, то так и не испытаю желанного экстаза. Секс не соединит наши души, это я уже поняла. Наш союз будет плотским, но более многообещающим, чем все мои встречи с другими юношами. И мне не нужен повод в виде корабля с высокими мачтами или восхода луны над островом. Я отброшу свой страх унижения. Я приду к нему и попрошу его обладать мной. Я была уверена в себе, будто опытная шлюха.

В десять часов вечера я услышала его шаги и скрип винтовой лестницы. Я выпрыгнула из кровати, оставаясь в ночной рубашке, поднялась по лестнице и два раза стукнула в дверь.

— Да? — откликнулся он.

Я приняла его ответ за разрешение войти. Он сидел на постели, и в свете масляной лампы были хорошо видны очертания его тела. Но лицо оставалось в тени. Я ничего не сказала, а он не спросил, зачем я пришла. Я подошла к ступенькам, ведущим на возвышение. Выше пояса он был без одежды, а все остальное скрывала простыня. Он подвинулся, чтобы я могла уместиться рядом. Я легла на спину и повернула голову в сторону книжной полки. Я пока не была готова увидеть выражение его лица и понять, что он думает о моем визите к нему, таком непрошеном и дерзком.

Книга о гимнастике стояла на том же месте, где я ее оставила. Ее никто не тронул. Я не стала ее доставать, так как не хотела, чтобы вместе с нами в постели оказались эти мускулистые мужчины и веселые женщины. Раздался звук сирены, а потом лай морских львов, готовых к спариванию. Если бы он просто начал то, что делали со мной другие юноши, прилепившись ртом к какой-нибудь части моего тела!

— Я не девственница, — объявила я. — И моим родителям наплевать, чем я занимаюсь. Я говорю об этом, если тебя это беспокоит, — я повернулась и посмотрела на него. Лицо у него было спокойное, или, возможно, на нем отражались сочувствие или изумление.

Я расстегнула верхнюю пуговку ночной рубашки, чтобы не оставить никаких сомнений в своих намерениях. Но он твердо остановил меня, положив свою ладонь на мою. Я на это не рассчитывала. Я почувствовала, как по груди и спине начинают ползти пунцовые пятна.

— Позволь мне самому, — сказал он мягко и провел пальцем вдоль планки ночной рубашки, отчего пуговицы просто начали выскакивать из петель. Он склонился ближе к моему лицу, и меня поразили его азиатские черты. Я наконец могла коснуться его без вопросов, которые лежали в бесконечности между тем, что могло произойти, и тем, что было позволено. Я провела руками по гладкой коже его щек, лба, по макушке, потом коснулась челюсти и подбородка. Я вгляделась в его темные глаза.

— Я уезжаю через неделю, — сказал он.

Я не верила ему, но кивнула и почувствовала, как рубашка соскользнула с тела. Из-за открытых окон в комнате было прохладно, и я задрожала. Теплая ладонь лениво скользила по моему телу, оглаживая плечи, спускаясь по боку, а его взгляд следил за ее движением с тем же спокойствием, к которому примешивалось любопытство, будто он изучал мое телосложение: особенности изгибов, длину руки, плавные линии ушей. Я закрыла глаза. Рука его скользила кругами, медленно, но все более решительно, массируя внутреннюю поверхность бедер. Я открыла глаза и снова с удивлением увидела его китайское лицо. Страсть замедлила мысли и рассеяла свет вокруг него, так что все, что я могла видеть своим вновь обретенным зрением, это мельчайшие черты его лица. Я закрыла глаза и почувствовала, как он подвинул мои бедра. Открыв глаза, я вновь подивилась его чудесному своеобразию, однако я знала его, как знала долину на картине, это знание не нуждалось в словах, и я ощутила радость встречи с чем-то знакомым. Он провел своей косой по моему животу — запретное зрелище, прикосновение, ощущение от того, как коса китайца скользит вверх и вниз по лобку, а затем, проникнув в меня, начал двигаться в запретном ритме, а я смотрела на его незнакомое лицо. В голове мелькали обрывки мыслей о разнице между нашими расами, о непристойном соединении людей из разных рас, а потом мой разум утонул в остром наслаждении от нарушения запрета. Я закрыла глаза и попросила его поговорить со мной, и он негромко, со своим британским акцентом прочитал мне стихотворение:

@

Маленький кораблик,

Маленький кораблик,

Без паруса и весел

Бежишь ты по волнам

К далеким берегам.

@

Я открыла глаза, увидела на его китайском лице выражение болезненного удовольствия и поняла, что для него я тоже была запретным плодом, дерзкой белой девчонкой, замечательной тем, что была под запретом, новой и незнакомой ему, другой, редкой, необычной. Я вздохнула, наполняя удовлетворением ту долину, где я могла быть собой. Мы смотрели друг на друга, а он продолжил читать стихи, которые уносили нас все дальше:

@

Верь мне, верь мне,

С тобою на борту

В твою родную гавань

Однажды я войду.

@

Мой китайский император закрыл глаза и забормотал что-то по-китайски, но на этот раз не мягко и успокаивающе. Слова были резкими, отрывистыми, и он погружался в меня все глубже, пока наши тела не начали биться друг о друга, а потом на меня обрушились «тайфун и землетрясение».

Я проснулась, когда он зажег лампу.

— Солнце взойдет через час, — просто сказал он.

Скоро начнется жизнь за пределами этой комнаты.

— Разреши мне еще немного полежать, — сказала я и замурлыкала, прижимаясь к нему. — С раннего детства я любила здесь читать, — сонно и радостно начала я. — Я была рада уединению, хоть иногда мне и становилось одиноко. Комната успокаивала меня. Возможно, потому что у нее круглые стены. Здесь нет острых углов. Одинаковое расстояние во всех направлениях. Ты задумывался о форме этой комнаты?

— Да, но мысли были скорее тревожные — на такую стену невозможно повесить картины. Не думай, что я постоянно оцениваю все с точки зрения восточного мистицизма. Я, вообще-то, очень практичный.

— Что ты говорил по-китайски во время секса?

Он тихо рассмеялся:

— Непристойные слова, которые мужчина выкрикивает на пике наслаждения: чу-ни-би.

— А что они означают?

— Они очень вульгарные. Как я могу тебе сказать о таком? Они обозначают удовольствие от нашего соединения, от связи мужчины и женщины.

— Но это не те слова. Удовольствие от соединения! Мужчины и женщины! Ты не об этом стонал.

Он снова рассмеялся:

— Хорошо. Но не прими их за оскорбление. Дословно это выражение означает «трахать твою вагину». Очень вульгарное, как я и сказал, но оно означает, что моя страсть к тебе столь велика, что я теряю разум и забываю более учтивые слова.

— Мне нравится, что ты такой неудержимо вульгарный, — сказала я. Втайне я подумала о своих юношах: большинство из них просто стонали, один был молчалив и только громко дышал, а другой взывал к Господу.

— И со многими женщинами у тебя вырывались эти слова? — я смотрела на него, чтобы было понятно, что спрашиваю я просто из любопытства, и чтобы он не подумал, что его ответ может вонзиться мне в сердце, словно нож.

— Я не считал. У нас принято, что юноша начинает посещать дома с куртизанками с пятнадцатилетнего возраста. Но я не ходил туда часто. Не настолько часто, как мне бы хотелось. Мужчине нужно ухаживать за куртизанками, дарить им подарки, соревноваться за их благосклонность с другими мужчинами и страдать от разбитого сердца. У меня не было денег. Мой отец меня не баловал.

Он ничего не спросил о моих парнях. Мне стало легче, но мне хотелось, чтобы он чувствовал потребность спросить меня об этом, как я спросила его. Мне хотелось верить, что у него до меня никого не было, что по крайней мере никто не завоевал его сердце.

Следующей ночью я снова поднялась в башенку, и на этот раз мы легче погрузились в волшебство запретной любви. Мы поцеловались, и я закрыла глаза, представляя, что он — китайский император. Но и с закрытыми глазами я видела только его лицо. От его вида меня переполнял восторг. И оставалось все то же острое удовольствие от нарушения табу, от того, что китаец занимался любовью с американкой. Он вошел в меня, прошептав вульгарные слова, и стал повторять их с каждым движением. Мы бездумно растворились друг в друге, став самыми близкими людьми. Он приподнял мои бедра — и я потеряла голову, утратив все чувства, кроме того единственного, что неразрывно нас связывало. Но связь разорвалась. Мы лежали на боку, лицом друг к другу, постепенно успокаиваясь, и так же постепенно вырастала пропасть между нашими расами.

Несмотря на свое обещание не ждать большего, чем несколько дней удовольствия, я не могла отделаться от липкого страха, что скоро я его потеряю. Возможно, лаская мое тело, он тоже думал о неизбежности расставания? Мне хотелось спросить его: «Ты будешь по мне скучать?» И на третью ночь, перед самой поездкой на Фараллоновы острова, я не удержалась. Я задала ему этот вопрос в темноте, чтобы он не видел моего лица, и задержала дыхание, пока он не ответил:

— Я буду очень сильно тосковать по тебе.

У меня из глаз покатились слезы, и я его поцеловала. А потом, когда я дотронулась до его лица, я почувствовала на нем влагу от его слез. По крайней мере, мне хотелось думать, что это его слезы, а не следы от моих. Но я оставила сомнения, когда он снова притянул к себе мои бедра, перекинул мою ногу себе за спину и вошел в меня с еще большим желанием, чем прежде.

И в эту секунду я твердо решила — я отправлюсь в Китай. Мне сразу стало понятно, что это станет ответом на мой духовный голод и жизнь без любви. Я почувствовала себя на вершине эмоций, я даже не думала, что можно испытать такую радость. Смелость переполняла меня, вытеснив все страхи. Наконец-то я могла испытать глубокие, ничем не сдерживаемые чувства. Как я могу закрыть на замок свою душу и вернуться к прежней жизни? Я знала, что решение отправиться в Китай — безумное и опрометчивое, но настала пора рискнуть, и лучше встретиться лицом к лицу с опасностью, чем вернуться в полумертвое существование в безопасности и застое. Как я могла остановиться? Наши тела двигались в унисон, приближаясь к Китаю, к Долине забвения, где чувства будут свободны и где мы сможем скитаться по ней вместе с нашими душами.

@@

Мать наняла экипажи, которые должны были доставить на пристань пассажиров: оперную певицу, ее любовника, мистера Мобера с сестрой, мисс Понд, моих родителей, Лу Шина и меня. Мы взошли на борт корабля с охапками теплых курток и корзинами с едой, альбомами для набросков, мягкими карандашами, красками и путеводителем по островам.

Во время путешествия мать читала нам лекции о морских животных, которых мы могли заметить с борта судна:

— Киты — не рыбы, но разумные млекопитающие, как и мы, — кричала она, чтобы мы услышали ее за порывами свежего ветра, но это было почти невозможно. Куртки, которые большинство из нас взяли с собой, оказались скорее модными, чем удобными и теплыми, кроме теплого мехового пальто мисс Хаффард, в котором она из-за своих габаритов становилась похожа на медведя. Корабль шел против ветра, и тот врезался мне в кожу, пробирая холодом до самых костей. Мистер Мобер, его сестра и мистер Хатчетт с позеленевшими лицами то и дело отбегали к рейлингу. Я же чудесным образом излечилась от морской болезни, несомненно, благодаря пьянящему чувству любви. Мать спустилась в трюм, чтобы принести оттуда толстые одеяла, и мы застыли на борту, будто индейцы, курившие трубки мира, — такие густые клубы пара вырывались из нас в холодный воздух.

Лу Шин и я стояли у рейлинга, делая вид, что выискиваем в волнах китов, но при этом тайком переглядывались. Порой мы замечали морского льва и сразу сообщали остальным, чтобы те знали, как внимательно мы относимся к своим обязанностям. Иногда я притворялась, что теряю равновесие из-за качки, и падала на Лу Шина, который помогал мне удержаться на ногах.

А потом корабль и правда стал качаться сильнее. Нос его поднимался и обрушивался на волны, и все смеялись, будто все это было частью веселого аттракциона. Волны стали выше и сильнее. При каждом ударе я задерживала дыхание. Больше никто не смеялся. Темные тучи закрыли небо, а на горизонте вспыхивали молнии. Ветер усилился и хлестал по лицам, отчего немели щеки. Чайки пропали, и в беспокойном море больше не было видно морских львов. Лу Шин обернул косу вокруг головы и натянул свою круглую шапочку на уши. Сегодня он оделся в западном стиле: в толстую шерстяную куртку и штаны. Я заплела волосы в косу, чтобы походить на него. Ветер растрепал ее, и отдельные пряди падали мне на глаза.

Шкипер что-то прокричал сквозь ветер, после чего раздал нам спасательные жилеты, заверив, что это обычная предосторожность. Корабль снова задрал нос, а потом резко обрушился вниз. Нам посоветовали спуститься в трюм, чтобы нас не накрыло волнами. Мисс Хаффард с любовником первые вняли этому совету, и нам с большим трудом пришлось проталкивать в небольшой проем пышнотелую певицу, когда она, взвизгнув, оступилась на лестнице. Вслед за ней спустились мистер Мобер и его сестра, затем мисс Понд и отец. Мать неохотно последовала за ними. Перед тем как закрыть за собой люк, отец крикнул мне:

— Вы идете?

— Мы переживем эту бурю. Мне кажется, я только что заметила впереди кита.

Вскоре мы с Лу Шином остались единственными пассажирами на палубе. Мы могли открыто улыбаться друг другу. За этот день мы в первый раз остались наедине. Подбородок у меня дрожал, на глаза набегали едкие слезы, и не из-за любви, а из-за резких ударов ветра. Зубы стучали, будто кастаньеты. Я представила, как мы стоим на борту другого судна, которое на следующей неделе отправляется в Шанхай.

— Здесь так красиво. Я бы хотела, чтобы этот корабль домчал нас прямо до Китая, — сказала я.

Он ничего не ответил. Возможно, он понимал, почему я это сказала. Он казался мрачным, непроницаемым, чужим.

— Я бы хотела когда-нибудь отправиться в Китай. Возможно, я могу уговорить маму поехать туда в экспедицию, на поиски редких видов птиц.

Он рассмеялся и сказал, что там их действительно много. Его ответ меня сильно приободрил.

— Я представляю, как трудно американцам приходится в Шанхае, учитывая разницу в языке и обычаях.

— Число иностранцев в Шанхае постоянно растет, они приезжают как из Штатов, так и из Англии, Австралии, Франции и многих других стран. Я думаю, они живут с большим комфортом — можно даже сказать, с роскошью и в своей части города, которая похожа на маленькую страну в стране.

Я посмотрела на него, чтобы понять, что означали его слова. Он мог подумать, что я собираюсь приехать в Китай вместе с матерью.

— Разумеется, если мать не захочет, я могу приехать одна.

Он знал, о чем я думаю. У него на лице было то же самое задумчивое выражение, как и тогда, когда я в первый раз пришла без спроса к нему в башенку и легла рядом.

— У меня есть невеста, — сказал он. — У меня будет договорной брак. Когда я вернусь, я должен буду жениться на ней и жить со своей семьей.

И сама новость, и та откровенность, с которой он об этом сказал, потрясли меня.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я, чувствуя, как лицо заливается краской. Я отвернулась, чтобы он этого не видел. — Я не предполагала, что выйду за тебя замуж. Хотя я надеялась, что ты дашь мне совет, как лучше организовать поездку.

Я быстро ушла, чтобы он не заметил, как жестоко ранили меня его слова, и встала у противоположного борта яхты, униженная собственным поведением. Я ненавидела себя за то, что так поспешила открыться — и, по сути, незнакомцу. Как глупо было думать, что несколько кувырков в постели заставят его думать, что он не сможет без меня жить. Но теперь, после его признания, как я ему скажу, что не поеду в Китай, — он тогда решит, что я и вправду отправилась на острова из-за любви к нему, а не из-за птиц. И тут мне в голову пришла безрассудная мысль: я докажу, что он ошибается. Я отправлюсь в Китай, и посмотрим, что он на это скажет! С каждой секундой во мне росли злость и решимость, пока я окончательно не убедила себя, что и правда хочу увидеть Китай, и неважно, женится он на мне или на другой девушке. Я могу стать независимой, жить своей жизнью и быть такой же необычной, как и все люди в Китае.

Волны улеглись. Ветер стих. Я услышала чей-то крик и оглянулась, но это был не Лу Шин. Кричал шкипер. Он казался окутанным туманным облаком, парящим в соленом воздухе. Шкипер махнул подзорной трубой, призывая посмотреть вперед. На горизонте показались пики Фараллоновых островов. Они находились прямо перед нами. Но невозможно было так быстро до них добраться: мы вышли в море всего час назад. Однако вскоре скалы сменились туманными очертаниями трех огромных драконов. Пока я завороженно наблюдала за ними, они превратились в слона. Я прищурилась. Еще за полминуты слон сменился китом, который съежился и обратился в яхту, похожую на нашу. Что происходит? Мы все сошли с ума? Я вопросительно посмотрела на шкипера. У него был полубезумный вид, и он громко хохотал. Смеялись и матросы, выкрикивая итальянские слова: фата моргана! Фата моргана! Мираж.

Мать рассказывала, что однажды, глядя на Фараллоновы острова, тоже видела мираж. Она говорила, что сначала он был похож на корабль, а затем на кита. В то время я думала, что она все это выдумала. Как странно, что ее слова подтвердились именно тогда, когда я мечтала о поездке в Китай. Наверное, это был знак, что я вижу не любовь, а ее иллюзию, подделку, которая могла принимать разные обличья. Но еще я решила, что этот знак советует мне ехать в Китай, намекая на то, что та жизнь, о которой я думаю, находится ближе, чем кажется. Стоило этой мысли появиться в моей голове, как налетел резкий порыв ветра и чуть не сбил меня с ног, а чайка прямо надо мной издала три резких крика. Нос корабля поднялся на белом гребне волны, и яхту резко накренило на бок. Нас толкало к миражу или притягивало к нему, как Одиссея — к сиренам. Это тоже был знак. Одиссею нужно было выбрать между пороком и добродетелью. Мне нужно было выбрать между жизнью марионетки и моим истинным «я». Руки у меня слишком онемели, чтобы крепко держаться за рейлинг, и когда корабль снова провалился в темную бездну, мои ноги потеряли опору и заскользили по палубе. Одеяло слетело у меня с плеч, а юбка надулась, словно парус. Я сильно ударилась обо что-то, похожее на катушку с канатом, и попыталась за нее ухватиться, но то ли от холода, то ли от страха у меня не хватило на это сил. Я покатилась к рейлингу противоположного борта и с ужасом поняла, что легко могу проскользнуть под ним и упасть прямо в черные воды. Я закричала. Мне в ответ крикнули на незнакомом языке. Я почувствовала, как чьи-то руки ухватили меня за лодыжки: это был мальчик не старше четырнадцати лет, с цыганским лицом и блестящими черными волосами. Он подтащил меня к люку, и я попыталась встать, но ноги меня не держали, и он подхватил меня, когда я пошатнулась. Мальчик помог мне подняться, и я снова посмотрела на горизонт.

Только в этот момент я осознала, что Лу Шина не было видно поблизости. Его не оказалось и на палубе. Неужели он упал за борт? Я, бешено жестикулируя, пыталась объяснить это темнокожему мальчику. Он так же жестами заверил меня, что мужчина с длинной косой в порядке, просто потерял свою шапку. Он изобразил, как круглая шапочка летит по воздуху, и показал мне, что Лу Шин в безопасности и просто стоит на другой стороне яхты. Я была в ярости. Очевидно, что он просто развлекался в то время, когда я едва не умерла. Мне хотелось пойти к нему, чтобы высказать все, что думаю, но я слишком замерзла.

Спустившись по лесенке на дрожащих ногах, я почувствовала, как меня овеяло теплом, а к щекам вернулась чувствительность, и они запылали. Кают-компания была похожа на гостиную. Там стояли диваны и кресла, горшки с папоротниками, лежали восточные ковры темно-коричневого и ярко-красного цвета. Удивительно, что здесь не было беспорядка. Мистер Хатчетт сказал, что вся мебель прикручена к полу и всё в каюте закреплено, кроме чайного сервиза. Он показал на разбитый чайник и чашки. На полу лежало рассыпанное печенье. Юнга наводил порядок, рассовывая печенье по карманам. Мать сидела на красной тахте, увлеченная разговором с мисс Мобер, которая лежала на кушетке с таким цветом лица, будто в любую минуту могла потерять сознание. Мисс Хаффард сунула мне в руки кружку с горячим чаем и велела выпить его, чтобы прогреться изнутри. Я слышала, как мисс Понд жалуется моему отцу, что она выронила за борт свой альбом с набросками. Все, что я слышала, казалось мне бессмысленным. Мисс Хаффард растерла мне ладони своими теплыми руками. Потом развернула меня и растерла мне спину, отметив вслух, какая я худенькая. От нее пахло розами.

— Ты чуть не отморозила свой маленький зад, — сказала она. — Какие только глупости мы не делаем ради любви.

Я застыла. Что она говорит?

Мисс Хаффард похлопала меня по спине:

— К несчастью для себя, я часто их совершала. Но ни разу не пожалела об этом, — она громко пропела: — Когда любовь ко мне приходит, я забываю про печаль!

Все зааплодировали.

Она повернула меня к себе лицом:

— Я пела это много раз: и на сцене перед тысячами поклонников, и в своей спальне в ужасающем одиночестве.

Ее доброта тронула меня. Нырнув в узкий коридор, мы добрались до темной каюты, где она уложила меня на койку и накрыла своей огромной шубой. Мех тоже пах розами.

Я уже погружалась в дремоту, когда услышала с палубы громкие крики. Я подскочила на койке, с трудом выпуталась из тяжелой шубы мисс Хаффард и побежала в кают-компанию. Два матроса осторожно спускали Лу Шина через люк, а двое других внизу готовились подхватить его на руки. Лицо Лу Шина исказила гримаса боли, а на его ногу была наложена грубая шина.

— Он сломал ногу в лодыжке, — сказал отец. — Шкипер говорит, она была согнута под углом в девяносто градусов, будто в ней вообще отсутствовали кости. Это случилось, когда корабль подкинуло на той огромной волне. Матросам пришлось наложить шину, перед тем как спустить его в трюм.

Страдающую от морской болезни мисс Мобер попросили освободить кушетку. Вся моя ярость испарилась. Мне хотелось облегчить его боль, своей любовью придать ему смелости. Но вокруг него столпились люди, обсуждая, как поступить с покалеченным. Я наконец протолкалась через них. Он страшно побледнел и прикусил губу. Моя мать развернула ткань вокруг грубой шины, и я посмотрела на его лодыжку: сквозь кожу торчал острый осколок кости. У меня все поплыло перед глазами, а потом наступила темнота — я упала в обморок.

Проснулась я от аромата роз, который исходил от укрывавшей меня теплой шубы мисс Хаффард. Она стояла со мной рядом. Все остальные уже сошли на берег.

— Ты спала, как младенец в колыбельке, — сказала она.

— Что с Лу Шином?

— Виски помог ему справиться с болью. Мужчины только что погрузили его в экипаж. Доктор уже на пути к вашему дому. Еще один экипаж ждет нас с тобой.

Пока я надевала туфли, я услышала, как мисс Хаффард притворно расстроенным голосом говорит:

— Как жаль, что он сломал ногу… Теперь он не сможет сразу отправиться в Китай. Ему придется задержаться как минимум на три месяца.

Я горячо обняла ее и заплакала.

— Я бы посоветовала тебе воспользоваться этим временем, чтобы изящно расстаться с ним, а не увеличивать свои страдания. Но я сама никогда не следовала подобным бесполезным советам.

Пока Лу Шин три месяца ждал выздоровления, я приступила к своему плану, ничего ему не сказав. Я заложила в ломбард свои ценности: золотые часы, кольцо с рубином, золотой браслет с подвесками. Вскрыла копилку с серебряными долларами, которые мистер Минтерн подарил мне за несколько лет. Я довольно легко сделала себе паспорт и визу, мило поболтав с клерком, который спросил, на что я буду жить в Китае. Я рассказала ему про вымышленного дядю в Шанхае, который пригласил меня для преподавания английского в своей американской школе.

— Вы будете учить детей? Но вам ведь всего шестнадцать? — спросил он.

Я заявила, что через две недели мне уже исполнится семнадцать. Кроме того, я очень рано развилась для своего возраста, поэтому в академических знаниях я на годы опережаю своих сверстников. Я продолжала осуществлять свой план, и когда начала обдумывать, что взять с собой, от предвкушения успеха у меня закружилась голова. После того как я завершила все приготовления, я задумалась, каким образом рассказать родителям — и Лу Шину, — что я отправляюсь в Китай.

Лу Шина до выздоровления разместили в моей комнате. Мне отдали голубую гостевую, но я осталась в башенке и регулярно приходила ухаживать за ним — приносила ему книги, альбомы для набросков и еду. Мне хотелось, чтобы он чувствовал себя комфортно: я расправляла постель, гладила его руку и спрашивала, не больно ли ему. При посторонних я вслух жалела, что он вынужден отложить свое возвращение в Китай. Никто даже не подозревал, что я ухаживаю за ним не из чистого милосердия: без чужих глаз мы наслаждались чувственными ласками в любое время, когда хотели. Чтобы не потревожить сломанную лодыжку, для секса требовались корректировки положения и осторожные движения, однако с оральным сексом не было никаких проблем. Я больше не говорила о своих планах поехать в Китай и даже придумала отвлекающий маневр: рассказывала, что собираюсь поступить в женский колледж на востоке, и упоминала о трех из них, которые я рассматриваю в качестве возможных. Таким образом я заставила его утратить бдительность. Я говорила о нашей дружбе, которую мы станет поддерживать, и легкомысленно рассуждала о некоторых видах любовных утех, которые мы будем вспоминать, желая их повторения. Я рассказала Лу Шину про своего вымышленного молодого человека, который за мной ухаживает, дав ему понять, что я не буду страдать после его отъезда в Китай. Этот поклонник якобы восторгался моими лучшими качествами — авантюрной натурой, умом, отсутствием ханжества — и говорил, что я не похожа на других девушек, что во мне есть нечто таинственное и интригующее. Лу Шин согласился с моим воображаемым поклонником и, казалось, был доволен, что после его отъезда я не стану страдать от одиночества. Он признался, что ему не нравятся некоторые китайские обычаи, например тот, согласно которому он должен жениться на нелюбимой девушке. Лу Шин также признался, что сомневается в своем художественном таланте. Он говорил, что его работам не хватает оригинальности и что он не способен выразить более глубокие идеи, потому что у него их не нет. Он мог только подражать известным техникам. Тем не менее он был благодарен мне за веру в его талант.

Однажды после полудня, насладившись нежным сексом и ласковыми словами, я призналась ему, что он навсегда останется в моей памяти как китайский император. Я почувствовала, как он подавил горестный вздох. Как хорошо я успела узнать его тело и душу! Я спросила, будет ли он вспоминать меня как свою «дикую американскую девчонку». Он ответил, что будет помнить обо мне гораздо больше. Я добавила, что не хочу, чтобы мысли обо мне помешали исполнению его брачного договора.

— В Китае, в нашей семье, браки заключаются только по договоренности, а не по любви. Они больше похожи на деловой союз между старыми друзьями и назойливыми матерями. Я совсем не знаю свою будущую жену. Я даже не знаю, смогу ли испытывать к ней хоть какие-то чувства. Она может оказаться некрасивой или глупой.

Я заметила, что он может посещать куртизанок, и он рассеянно подтвердил мои слова.

Я продолжила:

— У моих родителей брак был заключен таким же образом. Он не останавливает отца, когда тот хочет удовлетворить свои нужды в другом месте. У них странная верность друг другу, основанная на привязанности к этому дому. Они очень практичны, но их совместная жизнь стала пустой и одинокой, и они больше не осознают, насколько это печально. Кто еще мог бы сильнее любить мою мать и утешить ее в горе?

Я была уверена, что он задумался о возможности собственного брака без любви и о доме без настоящих дружеских взаимоотношений.

— Если бы ты родился в Америке, я бы хотела выйти замуж за такого мужчину, как ты.

Похоже, что он чувствовал то же самое:

— Если бы ты родилась в Китае, я хотел бы жениться на тебе.

Перед тем как уехать в Китай, я попробую сделать все, чтобы вместо этого он сказал: «Если бы ты была в Китае, я с радостью взял бы тебя в жены».

Я не собиралась использовать беременность как причину для его женитьбы на мне. Я бы предпочла брак по любви, а не по необходимости. Если бы мы поженились только из-за ребенка, нас бы все время преследовали сомнения и мы бы задавались вопросом, почему мы вместе.

За две недели до того, как он должен был отправиться в Китай, я с затаенной тревогой сообщила ему, что, вне всяких сомнений, беременна и срок, скорее всего, не меньше двух месяцев. Я волновалась, потому что не знала, как он на это отреагирует.

Новость, разумеется, его потрясла. Я видела по его глазам, что он пытается понять, как это может отразиться на нем, а потом он подошел ко мне и крепко обнял. Он держал меня в объятиях, и, хотя он не сказал, что нам делать дальше, я почувствовала защищенность и уверенность в том, что мы найдем ответ.

— Я не могу жениться на тебе и остаться в Америке, — сказал он.

Меня рассердило, что именно это он решил сказать первым. Я не ожидала выражения радости на его лице, но надеялась, что он хотя бы побеспокоится обо мне.

— Я не буду подвергать свою жизнь опасности и делать аборт, — сказала я. — А если я останусь здесь и рожу ребенка, я не смогу оставить его себе. Его отдадут в приют, как случилось с мисс Понд, а ведь она женщина прогрессивных взглядов. Она попыталась оставить ребенка себе, но ей не дали этого сделать. То, что она работала, не приняли во внимание. Ребенок, скорее всего, был от моего отца, но он и пальцем не шевельнул, чтобы что-то для него сделать. Он позволил забрать его в приют. Вот что случится и с нашим ребенком, и его никогда не возьмут в приемную семью, потому что на нем будет лежать проклятие китайской крови, доставшейся от тебя. Он увянет, не испытав любви.

— В Китае, как и здесь, ребенка ждет не лучшая участь, — сказал Лу Шин.

— Разве у тебя нет других предложений? — спросила я. — Неужели я должна сама искать выход из положения?

— Я не знаю, что можно предложить, чтобы это для тебя было приемлемо. Моя семья не нарушит брачный договор, а из-за того что ты иностранка, они никогда не разрешат тебе войти в наш дом, особенно для того, чтобы повидаться со мной. В лучшем случае ты станешь моей любовницей, которую не признает моя семья. И я не смогу встречаться только с тобой или жить вместе. От меня ожидается, что я регулярно буду заниматься сексом с женой, чтобы обеспечить рождение наследника мужского пола. На самом деле чем больше родится сыновей, тем лучше, и если жена не сможет сразу родить наследника, мне придется взять еще несколько наложниц. Ноша, которая ложится на плечи наследника семьи, в Китае гораздо более обременительна, чем в Америке, но есть и другие сложности, которые ты вряд ли сможешь себе представить и осознать. Я знаю, что ты ждала от меня другой ответ. Прости меня.

Он просто перечислил мне правила традиционного китайского общества и ни слова не сказал о возможности их нарушить. Я бросила вызов своим родителям. Почему он не может сделать то же самое?! Он не хотел рассматривать другие возможности, потому что страдал не так сильно, как я. Он не желал отчаянно избавиться от своих страхов и смущения и не был на грани сумасшествия.

— Почему ты сам не можешь решать свою судьбу? Почему не можешь просто уйти от них?

— Я не могу объяснить тебе причину. Могу сказать одно: то, как я себя веду, как я мыслю, заложено у меня в голове, сердце, характере и душе. Я не говорю, что они для меня важнее, чем ты. Но как бы сильно я тебя ни любил, я не могу изъять из себя свою суть и превратиться в того, кто предаст свою семью. Я не ожидаю, что кто-то, выросший в других условиях, не в Китае и в совсем другой семье, поймет всю тяжесть лежащей на мне ответственности.

— Просто скажи, что не любишь меня, чтобы я не питала напрасные надежды. Скажи, что позволишь моей душе зачахнуть и умереть, чтобы ты смог лечь в постель с девушкой, с которой даже не знаком. Я больше никогда не поверю в любовь. Я буду ненавидеть себя, потому что позволила слабости разрушить свое сердце.

Наконец я увидела, как его лицо страдальчески исказилось. Казалось, он сейчас расплачется. Он обнял меня.

— Я не брошу тебя, Луция, — сказал он. — Я никогда никого так сильно не любил. Просто я пока не знаю, что мы можем сделать.

Его слова придали мне храбрости и оживили надежды, которые я еще больше распалила. Я собрала всю семью в малой гостиной, сказав им, что у меня срочные новости. Они сидели напряженно, с беспокойством на лицах. Лу Шин и я встали перед ними. Лу Шин был на шаг позади меня.

— Я беременна, — просто сказала я.

И не успела я продолжить, как мать набросилась на Лу Шина с криками, что тот предал «наше гостеприимство, наше доверие, нашу честь и доброту». Лу Шин снова и снова повторял, что очень сожалеет, что он полон раскаяния и стыда. Хотя его слишком спокойный вид позволял усомниться в искренности его извинений.

— И что хорошего в твоем чертовом китайском раскаянии? — спросила мать язвительно. — Искренностью от него и не пахнет. Ты скоро уплывешь домой и оставишь нам расхлебывать этот ужас!

Потом мать с отцом повернулись в мою сторону. Они называли меня неблагодарной, глупой, гордячкой и гулящей. «Ты говорила, что сама хочешь выбирать себе интересы, хобби и увлечения. Так, значит, вот что ты выбрала? Страстный секс с мужчиной, который собирается тебя бросить?»

Я почувствовала, что меня ругают только за то, что я старалась быть самой собой. Но на моем лице не выступили багровые пятна унижения — я просто разозлилась.

— Страсть и увлечение китайцем, — сказала мать насмешливо. — Китайцем с косой! Люди будут смеяться над тем, что мы сделали его нашим гостем! Какие же мы дураки, что решили быть щедрыми с ним.

От последнего замечания я испытала новый прилив злости. Мать всегда думала только о себе. А что насчет того вреда, который она нанесла мне в детстве?

Я не могла удержаться от слез и в то же время злилась на то, что показала им свои детские слезы.

— Какое тебе дело до того, что со мной будет? — воскликнула я. — Я всегда была просто тенью в этом доме. Ты никогда не говорила со мной о том, чего я хочу в жизни, или о том, что я чувствую. Ты не замечала, грущу я или радуюсь. Говорила ли ты хоть раз, что любишь меня? Ты даже не пыталась меня полюбить. Ты просто забыла обо мне. Если бы любовь была моей пищей, я бы уже давно умерла от голода. Что ты вообще за мать? И после этого разве удивительно, что я пошла за тем, кому я небезразлична? Без любви я бы сошла с ума. Но я не хочу становиться похожей на тебя. В детстве мне приходилось жить с вами и терпеть унижения за свои идеи, насмешки за свои чувства. Ты всегда говорила, что я слишком легко возбудимая. И ты хотела вытравить из меня все эмоции, чтобы я стала похожей на тебя: холодной, эгоистичной, злой, одинокой, неспособной на любовь.

Казалось, мать упала духом и одновременно разочаровалась во мне. Я хотела, чтобы она почувствовала себя такой жалкой, что разрыдалась бы, как я. И чем больше я говорила, тем больше мне хотелось все разрушить. Я уже не могла остановиться. Словно безумная, я била из всего своего оружия, которым запаслась.

— Что ты вообще знаешь о любви? — спросила я. — Ты уделяла столько внимания своим насекомым, которые умерли миллионы лет назад, а мне его не доставалось. А ведь я живая. Ты разве не заметила? А в браке ты счастлива? Все, чем ты занимаешься, — запираешься в своей комнате и упиваешься своими страданиями. А когда выходишь из нее, единственное чувство, которое в тебе остается, — это гнев, — тон у меня стал более насмешливым и язвительным. — Неудивительно, что все называют отца святым человеком, раз он может поладить с тобой. Все твои дорогие друзья, которых ты так смело критикуешь, смеются над твоими тихими экспериментами и говорят, что могут сэкономить твое время и дать ответ, который ты так упорно ищешь: насекомые мертвы. А ты безумный ученый, обманывающий себя мыслью, что можешь открыть что-то стоящее. Но вместо этого напрасно тратишь свою жизнь.

Мистер Минтерн был слишком дряхлым, чтобы понять, что я говорю.

— Почему она так злится? Возможно, нам стоит взять ее в еще одну лодочную прогулку, чтобы подбодрить?

Миссис Минтерн свысока посмотрела на мать:

— Вот плоды плохого воспитания. Вам нужно было запирать ее в чулане, когда она шалила. А вы меня не слушали. Неудивительно, что она выросла такой аморальной.

— Заткнись! Ты глупая безумная старуха, одно существование которой отравляет жизнь в этом доме. Ты всегда оставляла за собой лишь гниль и разложение. Тебя все ненавидят. Разве ты этого не чувствуешь? И не надо говорить мне про аморальность. Ты притворилась лунатиком, чтобы заставить мистера Минтерна жениться на тебе. Почему, интересно, сейчас ты совсем не страдаешь лунатизмом?

— Успокойся, Луция, — произнес отец. — Ты сейчас не понимаешь, что говоришь, и позже можешь пожалеть о своих словах. Когда ты немного успокоишься, мы сможем рационально все обсудить, и ты поймешь, что была неправа.

— У тебя не получится заткнуть меня и сменить тему, как ты привык это делать за обеденным столом со скучными разговорами и высокопарными рассуждениями об искусстве. Ты хочешь, чтобы я скрывала свои чувства, как ты скрываешь своих любовниц. Мама, ты знаешь, со сколькими женщинами отец трахался за твоей спиной?

Он застонал:

— Нет, нет… прошу тебя, замолчи!

— Я прочитала письма от твоих любовников, восхваляющих твой любовный инструмент и твои таланты, твои позы, — благодарные письма и от женщин, и от мужчин. От мужчин! Да, мама, он шалил еще и с мужчинами! Тебя это все не шокирует? Он и мисс Понд тоже обслуживает. Ты знаешь, что однажды вечером она пришла к нам в дом за час до ужина и попросила отца, чтобы он показал ей свою коллекцию. Его коллекцию! Разве ты не видишь, как за обеденным столом она пожирает его глазами, в которых горит похоть? Вы назвали меня гулящей за связь с Лу Шином. Но я брала пример с тебя, папа. Лу Шин — не первый мужчина, с кем я спала. Я спала со многими твоими студентами. Я воспользовалась твоими книгами с омерзительными фотографиями мужчин и женщин, проникающих друг в друга в разных позах. Я пользовалась учебником профессора Минтерна! Странно, что я не стала такой же извращенкой, как ты сам, коллекционирующей тошнотворные игрушки для секса и мастурбации. Неужели я не права, пытаясь сохранить ребенка? Разве мисс Понд родила не от тебя? Но ты отказался от собственного ребенка! Что с ним стало? Тебя разве не беспокоит, лежит ли он сейчас в колыбельке, будет ли работать на веревочной фабрике?

Я не могла остановиться и сама не понимала почему. Мне удалось вытащить на свет все семейные секреты, которые родные должны беречь друг от друга, и я убедилась, что разрушила их жизнь до основания. При этом я понимала, что одновременно разрушаю и свою жизнь.

Мать ушла — как я решила, чтобы дать волю слезам. Отец ничего не говорил. Но когда он поднял на меня взгляд, я увидела в них страдание и ужас. Только тогда я поняла, как была жестока. Я навредила отцу, которого когда-то любила, и отвратила его от меня и от матери. Я стала чудовищем.

Я больше ни дня не могла оставаться в этом доме. Мы с Лу Шином переехали в пансион. Когда я покидала дом, никто не спустился, чтобы меня проводить.

В течение двух последних недель перед отъездом в Китай Лу Шин ни разу не упрекнул меня за то, что я наговорила родным. Я сказала ему, что сильно преувеличила свой любовный опыт. Я также признала, что потеряла контроль над собой, и хотя показала истинные чувства и не сказала ни слова неправды, все равно я понимала, что наговорила лишнего. Я задавалась вопросом, не напугала ли я его, продемонстрировав самую буйную сторону своей натуры. Возможно, я навела его на мысль, что буду ждать от него больше, чем он может мне дать. Я и сама боялась, что стану требовать все больше и больше, потому что желания мои бездонны.

Теперь меня мучили сомнения. Мне казалось, что я вынудила его почувствовать раскаяние и признаться, что он меня любит. Лу Шин сказал, что был безрассуден, что не достоин меня и никогда меня не оставит. Мужчина под пытками может сказать все что угодно. Я не помнила, как именно заставила его это сказать, но знала, что эти признания не были его личным порывом. И все же я надеялась на его искренность.

В последнюю минуту я отправила записку мисс Хаффард, оперной певице. Она знала, что такое страсть, и она меня поймет. Я написала ей, куда отправляюсь и что мы с Лу Шином поженимся, как только преодолеем препятствия, которые существуют между расами. Я сказала, что напишу ей из Шанхая, и попросила пожелать мне удачи. Как только мое письмо забрали на почте, я почувствовала, что оно стало финальной декларацией и что я оставляю свою старую жизнь и начинаю новую. Это придало мне уверенности.

Перед тем как взойти на борт корабля, я поцеловала Лу Шина в щеку. Мне было неважно, видел ли это кто-нибудь. Мы прощались друг с другом на целый месяц. Он пошел по одному трапу, я — по другому. Он направлялся на палубу для китайцев, а мой трап вел к палубам для белых. Чуть ранее, когда я поняла, что нас на корабле разделят, я отмахнулась от этого как от глупостей. Мы просто будем тайком пробираться друг к другу в каюты, как делали в доме.

— Если меня поймают у тебя в каюте, или тебя — у меня, — возразил Лу Шин, — то остаток плавания я проведу в тюрьме корабля. А тебя высадят в Гонолулу.

Он заверил меня, что у него удобная койка в частной каюте на палубе, где разместились другие состоятельные китайцы. Мы воссоединимся с ним, как только сойдем на пристань. Его семья знает, что я тоже приеду. Он написал им — по моему настоянию. Он не знал, как они на это отреагируют, но они послали ему телеграмму, что будут ждать.

На второй день, когда мы уже были в открытом море, я распаковала свой багаж. На дне одного из саквояжей я нашла две вещи, которые туда не укладывала. Одна из них — мешочек из красного бархата. Внутри лежала подзорная труба отца. Когда я была маленькой, мы смотрели через нее из башенки на прибывающие корабли. Я вспомнила, как он перечислял страны, откуда приплывали суда.

Потом я открыла другой мешочек, из фиолетовой замши. Там лежали три куска янтаря с заключенными внутри осами. Я проплакала всю ночь, не понимая, что это значит. Возможно, отец упрекал меня за то, что я за ним шпионила. А мать признавала, что и правда любила насекомых в янтаре больше меня. Может быть, это были знаки любви, которую они, должно быть, когда-то ко мне испытывали. Иначе почему я сейчас так остро, так болезненно это ощущаю?

К тошноте от беременности прибавилась еще и морская болезнь, которой я страдала в первые три дня путешествия. Морская болезнь стала моей отговоркой, когда мне становилось плохо посреди ужина. Я сидела за столом с еще пятью женщинами, путешествовавшими в одиночку. Они были женами дипломатов и бизнесменов и ехали к мужьям в Шанхай. Когда они поинтересовались, зачем я еду в Китай, мне пришлось соврать им то же самое, что и клерку, который выдавал паспорта: что в Китае у меня есть дядя, который держит частную школу, а я буду преподавать в ней английский.

— Школа для китайцев? — спросила самая пожилая из женщин.

Я кивнула:

— Там учатся дети дипломатов, — Лу Шина обучали в похожей школе.

— Тогда я очень хорошо знаю твоего дядю! — воскликнула она. — Доктор Томас Уолкотт. Как только ты устроишься, нам нужно будет всем собраться на чай.

Я пробормотала, что, должно быть, это другая школа, потому что моего дядю зовут Клод Мобер. Никто из женщин его не знал.

— Это новая школа, — пояснила я. — Возможно, он еще не начал набирать учеников. Мой дядя недавно в Шанхае…

— А я думала, что всех там знаю! — сказала женщина. — В Шанхае очень узкий круг иностранцев. Но все говорят, что Шанхай с каждым днем развивается все стремительнее. Они пригласили меня посетить в Шанхае церковь, женское общество помощи сиротам и еще одно — для спасения девочек, попавших в рабство.

После недели, проведенной на борту судна, я осмелилась рассказать им одну интересную историю:

— Дядя говорил, что в Шанхае встретил пару — американку и китайца. Они поженились и жили в его семье. У них даже был ребенок. Я подумала, что это очень прогрессивный брак.

Жена дипломата нахмурилась:

— Такого не может быть. Китаец и американка не могут заключить законный брак.

Я попыталась скрыть тревогу.

— По американским законам или по китайским? — спросила я. — Я точно помню, что мой дядя говорил, что они женаты.

— И по тем, и по другим. Мой муж работает в американском консульстве, и он рассказывал мне о нескольких подобных случаях. Неважно, китаянка с американцем или американка с китайцем — для женщин подобный союз ничем хорошим не кончился.

Я с ужасом выслушала их печальные истории. Китайцы презирали американских женщин. У них не было законного статуса, их не принимали в китайскую семью в качестве жен из-за огромного значения родословной и многих поколений семьи, воздающих почести предкам. Мои собеседницы вспомнили только два случая, когда американка жила в китайской семье, и оба раза они надолго там не задержались. В первом случае американка стала наложницей — частью гарема, если так можно выразиться. К ней относились как к посудомойке, а свекровь и другие наложницы очень плохо с ней обращались. Женщины сказали, что, судя по рассказам, китайские свекрови — злобные чудовища. И для бедной американки это обернулось трагедией: ее забили до смерти.

— Случай подпадал под юрисдикцию китайской части города, — продолжила жена дипломата, — и дело разбирал китайский суд. Никто не выступил в защиту девушки. Кто знает, что им сказала свекровь, но смерть девушки сочли справедливым наказанием.

Другая американка сбежала из семьи мужа и стала проституткой. У нее не было денег, а семья в Штатах отказалась принять ее обратно. Она пошла работать на один из кораблей в порту и спала с матросами.

— Если ты сможешь поговорить с женщиной, про которую рассказала нам, тебе нужно посоветовать ей обратиться в американское консульство, чтобы они связались с ее семьей и родные послали за ней как можно быстрее.

Я задалась вопросом, не догадались ли они, что я говорю про себя. Меня очень напугали их истории и то, что я не прислушалась к предостережениям родителей и Лу Шина.

Но скоро я оправилась от липких волн страха, как и от тошноты, вызванной беременностью. Я смогу победить родителей Лу Шина. Я умная и настойчивая. Лу Шин написал отцу, как я его и просила. У них будет время, чтобы смириться с этой новостью. И он сказал им, что скоро я дам жизнь его ребенку, возможно, первому представителю нового поколения. Я рассудила, что его отец получил хорошее образование и был важным чиновником в Министерстве иностранных дел. У них должны быть современные взгляды на американцев. Со временем все разрешится благополучно.

@@

Через месяц после нашего отъезда из Сан-Франциско я стояла на причале и ждала, когда Лу Шин спустится с трапа для китайцев. От жары, беспокойства и истощения у меня кружилась голова. С прошлой ночи я не могла ничего есть. К сожалению, я надела платье, подходившее для туманного лета в Сан-Франциско, а не для китайской бани, которой оказался Шанхай. Ко мне подбежали носильщики — кули, чтобы забрать багаж, но я отмахнулась от них. Я с нетерпением ждала Лу Шина, который будет решать подобные вопросы.

Наконец я его увидела и пораженно замерла. Он оделся в китайские одежды и выглядел сейчас так же, как и в первую нашу встречу, когда он впервые переступил порог родительского дома. Тогда он казался мне императором из сказки, в которого я влюбилась. Теперь же, в шумном доке, кишащем китайцами и пассажирами, он выглядел как обычный китаец. За ним стоял кули в коротких штанах, с чемоданами под мышками, в руках и на спине. Лу Шин увидел меня, но не подошел ко мне. Я помахала ему рукой. Он остался на месте. Тогда я быстрым шагом направилась к нему.

Вместо того чтобы обнять меня, он сказал:

— Здравствуй, Луция, — он разговаривал со мной как незнакомец. — Прости, что я не могу обнять тебя, как бы мне этого ни хотелось, — у него на лице было мрачное выражение.

Он уже предупреждал меня, что нам следует быть осторожными, пока его семья не привыкнет к мысли о нашем браке.

— Ты выглядишь иначе, — сказала я. — Из-за одежды.

Он улыбнулся:

— Так кажется только тебе, — он смотрел на меня доброжелательно, но будто незнакомец. — Луция, ты хорошо все обдумала за прошедший месяц? Ты уверена, что хочешь остаться в Шанхае? У нас может не получиться задуманное. Тебе стоит быть готовой к неудаче.

Казалось бы, Лу Шин должен был меня успокаивать, а не пугать.

— А ты, похоже, обдумал? — сказала я нетвердым голосом. — Ты просишь меня вернуться? — кажется, я стала говорить громче, чем хотела, — несколько человек с любопытством оглянулись на нас.

Лицо Лу Шина оставалось непроницаемым.

— Я просто хочу, чтобы ты была уверена в своем решении. Наше разделение на борту корабля — только намек на то, что ждет нас впереди. Нам будет очень трудно.

— Но мы с самого начала об этом знали, — ответила я. — Я не передумала, — на самом деле я очень боялась. Но за этот месяц я набралась мужества другого вида — я сделаю все ради ребенка. Ребенок перестал быть проблемой, но стал частью меня, и я постараюсь защитить нас обоих.

Лу Шин и кули начали оживленно о чем-то говорить. Со стороны казалось, что они спорят. Меня поразило, что Лу Шин так свободно разговаривает по-китайски. Его речь звучала странно. Я никогда не слышала, чтобы он общался с другим китайцем. Что произошло с моим английским джентльменом с китайским лицом? Что случилось с моим прекрасным любовником в безупречно пошитом костюме, с бритой головой и косой, спрятанной под шляпой-котелком? Куда пропала его страсть ко мне?

Кули вопросительно посмотрел на меня. Они с Лу Шином снова начали переговариваться, потом кули кивнул. Что ему стало ясно? Мы направились к дороге, а когда дошли до широкого тротуара, Лу Шин сказал:

— Моя семья ждет нас на другой стороне дороги. Они все там собрались: отец, братья, мой больной дедушка, девушка, на которой я должен жениться, ее отец и братья.

— Почему она тоже здесь? — спросила я. — Вы прямо от пристани отправитесь под венец? А я буду подружкой невесты?

— Я не мог запретить ей прийти сюда. Это не праздник в честь нашего приезда, Луция. Они здесь, чтобы силой восстановить порядок в семье. Они пришли сюда, чтобы пристыдить меня, воззвав к моей ответственности за семью. Они мои родственники и наставники.

Лицо его заливал пот, и я знала, что это не только из-за жары: он нервничал, и я никогда таким его не видела. Скоро ему придется пойти против своей семьи, как я пошла против своей. Я буду рядом с ним и поддержу его решение. Единственный вопрос, который у меня оставался: позволят ли они нам жить в их доме?

— Где они?

Я огляделась по сторонам. Лу Шин показал на место примерно в тридцати футах от нас, где стояли два двухколесных экипажа и десять крытых рикш. Все вместе они напоминали похоронную процессию. Кули положил чемодан Лу Шина в повозку, и они направились к родным Лу Шина. Я пошла следом.

Он остановился.

— Думаю, тебе стоит подождать здесь, пока я все не улажу, — сказал он. — Нехорошо будет сразу бросить им это в лицо.

«Бросить в лицо»? Почему он выразился именно так?

— Им меня не запугать, — заявила я. — Они не смогут меня игнорировать.

— Прошу тебя, Луция, дай мне уладить вопрос своими методами.

Он направился к первому экипажу без меня.

Я показала кули, чтобы он положил в повозку рикши и мой багаж. Тот вопросительно посмотрел на Лу Шина, который что-то кратко ему ответил. Кули снова что-то спросил, и Лу Шин проворчал в ответ. Что он говорил? Я больше ничего не понимала. Я попала в страну секретов.

Чертовы чемоданы! Я решительно зашагала без них к шеренге экипажей и рикш. Лу Шин бросился ко мне наперерез и преградил путь:

— Луция, прошу тебя, подожди. Не делай трудное положение еще трудней.

Меня рассердило, что Лу Шин больше беспокоился о чувствах своих родных, чем обо мне. С самого начала мне нужно было дать его семье понять, что я за женщина. Я привезла с собой американскую свободу воли и предприимчивую натуру. Я привыкла иметь дело с людьми из всех слоев общества: с помпезными мистером и миссис Минтерн, с профессорами, которые считают, что знают все на свете.

Лу Шин подошел к первому экипажу и заговорил с сидевшим в нем суровым мужчиной. Я медленно прошла чуть дальше по тротуару, чтобы посмотреть на него. Он носил такую же шапочку, как и Лу Шин. Когда он заговорил, Лу Шин опустил голову. Я подходила все ближе, пока не остановилась в двадцати пяти футах от них. Я слышала, как льются китайские слова, будто струящаяся по камням вода. Я поняла, что этот человек — отец Лу Шина. Они были очень похожи: оба красивые, с умными лицами, на которых застыло одинаково мрачное выражение, только у отца оно было жестче.

Лу Шин говорил тихим, виноватым тоном, но выражение лица отца не менялось. Красивая девушка в рикше, сразу за вторым экипажем, не сводила с меня глаз. Без сомнения, это его невеста. Я смотрела на нее, пока она не отвела взгляд.

Внезапно отец Лу Шина поднялся, что-то выкрикнул — должно быть, бранное слово — и швырнул свою шляпу в лицо Лу Шину. Лу Шин схватился за глаз. Отец со злостью бросил еще несколько слов с гортанными резкими звуками, словно отдал приказы, сопроводив их рубящими движениями рук. Лу Шин продолжал стоять, опустив голову, и ничего не говорил. Что это значит? Почему Лу Шин остается неподвижным, безответным? Возможно, так он пытался ему противиться — отрицание молчанием. Не похоже, что отец Лу Шина сможет быстро успокоиться. Они уедут без нас.

Как только я сделала такой вывод, Лу Шин повернулся ко мне, подошел ближе и быстро сунул мне в руку деньги. Он умолял меня подождать. Лицо его исказила трагическая гримаса:

— Я вернусь так скоро, как только смогу. Жди меня здесь. Потерпи, пожалуйста, и прости меня за то, что происходит.

В следующее мгновение, когда я еще не успела преодолеть потрясение и возразить ему, он забрался в экипаж отца. Мне казалось, что я вижу дурной сон. Извозчик тряхнул поводьями, и экипаж с Лу Шином тронулся с места, увозя его от меня. За ним последовал второй экипаж и рикши со своими повозками. Все родные Лу Шина смотрели только вперед, будто не замечая моего существования. Только девушка мрачно взглянула на меня. Скоро они исчезли из виду.

Мне стало плохо. Я больше не могла стоять на ногах. Чуть дальше по дороге я заметила дерево. Как я сама смогу так далеко отнести свой багаж? Только я успела подумать об этом, как мимо меня промчался кули с моими чемоданами под мышками. Я побежала за ним с криками:

— Вор! Вор!

Но я ни за что не смогла бы его догнать. Я остановилась и уже готова была осесть на дорогу, когда увидела, что кули ставит мой багаж под то самое дерево, до которого я хотела дойти. Он разложил их в виде диванчика, затем жестом показал, чтобы я на него села. Я тихо подошла к нему, не уверенная, что с этим делать. Он махнул рукой так, будто официант, приглашающий меня сесть за столик в первоклассном ресторане.

Через некоторое время я поняла, что кули все так же стоит рядом и смотрит на меня. У него было вопросительное выражение лица, а потом он постучал по ладони и сделал жест, будто отсчитывает денежные купюры, — он хотел, чтобы я ему заплатила. Я посмотрела на китайские деньги, которые все еще сжимала в ладони. Какова их ценность, я понятия не имела. Возможно, ему следовало заплатить всего несколько центов. Но какая из этих бумажек была более ценной? А какая — менее? Кули изобразил жестами, как ест и пьет и погладил себя по животу, показывая, что очень голоден. Он делал так специально, чтобы вытянуть у меня больше денег? Потом он сказал что-то непонятное, а я пробормотала:

— Проклятая жара! Проклятый город! Проклятый Лу Шин!

Я посмотрела на купюру с цифрой пять и передала деньги кули. Он широко улыбнулся (должно быть, я заплатила ему целое состояние) и быстро убежал прочь. Скатертью дорога! Я смотрела, как мимо проезжают экипажи и рикши, и все больше впадала в отчаяние.

Через десять минут вернулся кули. Он принес мне корзинку. Внутри были три коричневых яйца в потрескавшейся скорлупе, три небольших банана и фляжка с горячим чаем. Он также отдал мне что-то, напоминающее трость. Это оказался зонтик. Потом он передал мне несколько монет. Я была удивлена. Должно быть, Лу Шин нанял его, чтобы заботиться обо мне. Изучив корзинку с едой, я засомневалась в чистоте продуктов, но кули жестами показал, что они все очень чистые и беспокоиться не о чем. Я изнывала от голода и жажды. Яйца оказались необычными, но очень вкусными, бананы — сладкими, а чай — успокаивающим. Я ела и продолжала смотреть на дорогу. Здесь было оживленное движение. Кули помахал мне и показал на другую сторону дерева: это значило, что я должна была позвать его, если он мне понадобится. Я кивнула. Он лег со своей стороны и быстро заснул.

Меня тоже клонило в сон. Но я не могла ему поддаться. Все сразу увидят мое поражение: глупая американская одинокая девочка, которая попала в неприятности в первый же час после приезда. Я выпрямилась. Они должны понять, что я уверена в своем месте в мире, пусть оно и находилось сейчас под деревом на оживленной магистрали города, где я не могла произнести ни слова на чужом языке, кроме вульгарного китайского выражения «чу-ни-би». Я громко выкрикнула его, и кули пораженно уставился на меня.

Проходили часы, а я все ждала, сидя на нелепом диванчике из чемоданов. Моя гордость растаяла, прямая осанка исчезла. Мои веки отяжелели, и я легла на диван из чемоданов, позволив сну унести меня отсюда.

Была уже глухая ночь, когда носильщик первым заметил, как по улице в нашу сторону спускается Лу Шин. Он разбудил меня, а сам побежал на улицу и начал размахивать руками так, будто тонул. С тех пор как Лу Шин оставил меня на причале, не сообщив, когда вернется и вернется ли вообще, прошло уже восемнадцать часов.

Еще до того, как он успел спуститься с рикши, воздух прорезали мои крики:

— Будь ты проклят! Будь проклята твоя семья!

Он быстро усадил меня в рикшу, а носильщик запрыгнул в другую вместе с моим багажом. Увидев мрачное выражение на лице Лу Шина, я сразу поняла, что мы направляемся не в дом его семьи. Я плакала и обвиняла его в том, что он оставил меня на улице, будто попрошайку, — в незнакомом, странном городе, где я даже поговорить ни с кем не могла. Почему он за меня не вступился, почему не пошел со мной, а вместо этого бросил меня на палящем солнце, где я могла сгореть заживо вместе с младенцем в чреве?

Я перепугалась до потери сознания. В семнадцать лет я приняла решение с необратимыми последствиями. Из-за своей ненависти и из-за недостатка любви родителей я разрушила их жизни. Я вытащила на свет все их мерзкие секреты, обнажила их гнилые души, их нелепость. Осталось ли еще что-то гадкое, что я не вывалила на них? Уже на корабле я почувствовала, как изменилась. Я унаследовала черты своих родителей, пусть даже сама ненавидела их, но я еще больше изменилась из-за собственной жестокости. Неужели у меня всегда были способность и желание уничтожить другого человека? Теперь у меня больше не осталось ни уверенности, ни независимого мышления. Я была одинока, и мне не перед кем было бахвалиться своим умом. Чем ближе мы подъезжали к Шанхаю, тем яснее становилось, что впереди меня ждет неопределенное будущее. Оно зависело от одного человека, который хоть и сказал, что любит меня, но не смог защитить, когда я оказалась без помощи в его стране. Когда я расхаживала по палубе корабля, которая кренились то вправо, то влево, я пыталась сохранять веру в то, что преодолею любые препятствия, какими бы они ни были. В конце концов, я ведь завоевала сердце китайского императора! Но время от времени мной овладевал страх, что американская отвага превратится в китайскую судьбу. И я видела, что Лу Шин уже изменился. Он теперь напоминал не китайского императора, а послушного сына китайской семьи.

Когда Лу Шин извинялся, он говорил так тихо, таким слабым голосом, что я приходила в ярость. Как он сможет меня защитить?! Каждый раз, когда он объяснял, что произошло, я все больше убеждалась, что у него нет своей воли. Я не знала этого человека. Ему следовало еще в Сан-Франциско сказать, что у него нет ко мне вообще никаких чувств. Ему нужно было силой не дать мне попасть на корабль. Да, он меня предупреждал, но вместе с тем постоянно говорил, что никогда никого не любил больше, чем меня. Но сейчас я поняла, что это почти ничего не значило. Возможно, он вообще никого еще не любил. Я просто тешила себя надеждами. Они были где-то в будущем. Я жила от одного драгоценного мига до другого, насыщаясь любовью, которая мне требовалась, как воздух, и не думая о том, что будет потом. А сейчас мне приходилось выслушивать жалкие извинения и бесполезные оправдания, объясняющие, почему ему пришлось между мной и семьей выбрать семью. Он не понимал моих страхов, не понимал, сколько я вынесла ради него. Жаль, что он не слышал рассказы американских пассажирок о том, как забивают насмерть невесток китайские свекрови и как никому до этого нет дела. Я хотела, чтобы он от любви ко мне голодал и ждал меня под палящим солнцем. Я хотела, чтобы он разорвал со своей семьей и лишил себя малейшей возможности вернуться к ней, как сделала я.

— Будь ты проклят! Будь прокляты твои родители!

В изнеможении я наконец перестала кричать и просто заплакала. Он положил мою голову себе на плечо, а я не в силах была отказаться даже от малого утешения.

Мы ехали по темным сырым улицам, и он рассказывал мне, что последние три часа отец непрерывно кричал на него и напоминал об обязанностях и ответственности. Когда отец перечислял имена его предков за прошедшие пятьсот лет, он бил его по лицу. Эти имена Лу Шин заучил наизусть еще в детстве. Отец сослался на свою должность в Министерстве иностранных дел, верность и преданность которому была для него превыше семьи. Люди будут задаваться вопросом, какие моральные изъяны передал он сыну, что тот предал свою семью, загубил ее репутацию и навеки оставил пятно на ее чести. Его мать заслужила покой на старости лет, а вместо этого он пытается свести ее в могилу как можно скорее. Она слегла в постель, жалуясь на головную боль и боли в груди. Даже два его младших брата, сыновья наложниц отца, упрекнули его, чего раньше себе никогда не позволяли. Они сказали, что теперь люди будут гадать, не свяжутся ли они тоже с западными женщинами, чтобы предаться извращенному европейскому разврату. Какое будущее их ждет, если его позор ляжет на всех?

Лу Шин сказал, что его родные — образованные люди, но это не значит, что они могут отбросить традиции и сыновний долг. Если он покинет дом, чтобы жить со мной, его лишат наследства и отрекутся от него, вычеркнут из родословной и никогда не будут о нем упоминать — но не так, будто он умер, а так, будто его никогда не существовало. И он больше не сможет изменить свое решение и вернуться в семью, как это сделал блудный сын из христианской Библии.

— Ради тебя я рискнул бы своим состоянием и возможностью кануть в небытие, — сказал он. — Но я не могу уничтожить семью.

— Мою семью я уничтожила, — сказала я. — У меня ничего не осталось. А теперь ты ставишь репутацию своей семьи выше моей жизни?

— У меня не было выбора. Ты не выросла в тех же условиях, и тебе сложно понять, что значит, когда на твои плечи давят пять веков семейной истории. Ее взвалили на меня сразу же, как я родился старшим в семье. И мне придется нести ее всю жизнь.

— Ты трус! В тот самый момент, когда ты сошел с корабля, ты превратился в суеверного почитателя призраков. Если бы я знала, кто ты на самом деле, я бы никогда не отправилась с тобой.

— Еще в Сан-Франциско я говорил тебе о том, во что я верю и как меня воспитали. Я не могу этого изменить, как не могу сменить расу и семью, в которой я вырос.

— Как ты мог ждать от меня, что я пойму, насколько все это важно для тебя? Если бы я сказала, что меня учили слушаться родителей, следовать их совету, значило ли бы это, что я соответствую этим ожиданиям?

— Я могу помочь тебе вернуться домой, если тебе здесь невыносимо.

— Трус! Так вот каков твой ответ?! Я уничтожила и мать, и отца, и их брак. Я уничтожила для себя любую возможность когда-либо вернуться домой. Они даже не спустились, чтобы со мной попрощаться. Для них я уже умерла. Мне некуда возвращаться. У меня здесь ничего нет, а ты говоришь о репутации. Ты не понимаешь, в каком я отчаянии. У меня не осталось храбрости. Я падаю, еще даже не подозревая, в какую бездну лечу, и это мучение хуже смерти, — у меня закончились слова, и я зарыдала.

Рикша повез нас вдоль берега, а потом свернул на улочку поменьше. Мы повернули еще раз и выехали на широкую улицу с огороженными каменными особняками. Затем миновали парк, более скромные домики в английском стиле за кирпичными стенами.

— Куда ты меня везешь? В приют для беременных девушек?

— В гостевой дом, который принадлежит моему другу-американцу. Я уже заплатил за аренду. Он не идеален, но это лучшее, что я могу тебе пока предложить. И он находится на территории Международного сеттльмента, так что ты будешь жить среди людей, которые знают английский. Отдохни там, а потом мы решим, что делать дальше. Но позволь мне сказать, Луция: если ты останешься, я тебя не брошу. Но семью я тоже не могу бросить. И хотя я не знаю, как мне разрешить этот вопрос, я обещаю быть честным и перед тобой, и перед ними.

Мы прибыли в гостевой дом за час до рассвета. На улицах сияли газовые фонари. Мужчина внушительных размеров по имени Фило Даннер встретил нас с большим энтузиазмом. На вид ему было около пятидесяти лет. Я подумала, что, наверное, он не спал всю ночь, чтобы нас встретить. Но он заявил, что лучший сон для него — в часы отдыха вампиров: от рассвета до полудня.

— Вы должны называть меня Даннер, — сказал он и провел меня в гостиную. — А я буду звать вас Луция, если только вы не предпочтете другое имя. В Шанхае имя сменить очень легко.

Луцией меня называл Лу Шин, считая, что это имя-судьба свело нас вместе.

— Я предпочитаю, чтобы меня называли Лулу, — сказала я в присутствии Лу Шина.

Даннер выглядел довольно эксцентрично. Он носил светло-золотой китайский пиджак со свободными голубыми пижамными штанами. У него были длинные темные локоны, большие глаза и длинные ресницы. Лицо его украшал аристократический римский нос, а между подбородком и шеей колыхались мягкие складки кожи. Когда он ходил, тело его перекатывалось волнами, и он часто страдал от одышки и издавал хрипы между словами.

Он сказал, что этот американский домик с садом принадлежит ему. Трехэтажное здание находилось на Восточной Цветочной аллее — в одном из лучших районов Международною сеттльмента. Толстые каменные стены защищали от летней жары и зимнего холода. Его гостиная, столовая и коридоры были завешаны картинами в рамах, на которых были изображены западные пейзажи или сцены из жизни индейцев Великих равнин. На столиках и каминных полках стояли маски первобытных людей, напоминающие местных постояльцев, недоверчиво взирающих на чужака. Стопки книг высотой до пояса возвышались посреди гостиной, будто миниатюрный Стоунхендж. Даннер с удивительной ловкостью лавировал между ними. На подушках кресел я заметила кисти, а потом обнаружила, что они повсюду — фиолетовые, красные, темно-синие и золотые. Они свисали вдоль спинок диванов, покачивались на шторах, украшали дверные ручки, диванные подушки, углы дверных проемов, крышку пианино, салфетки, зеркала — просто настоящее нашествие кистей.

Даннер усадил меня на диван и пробормотал, что по моему лицу видит, какое сильнейшее потрясение я испытала. Он с укором посмотрел на Лу Шина:

— Что ты сделал с бедной девочкой?

Мне он сразу понравился. Слуга принес чай и печенье. Когда я быстро их прикончила, Даннер велел принести масло, ветчину и хлеб. Еда меня немного успокоила, а потом Даннер вытащил трубку.

— Пусть твои беды превратятся в дым, — сказал он. — Это опиум.

Лу Шин пробормотал, что я не должна его пробовать, после чего я с энтузиазмом приняла предложение Даннера. Слуга в это время готовил темно-коричневую пасту. Даннер передал мне трубку и предложил вдохнуть, но только чуть-чуть. Запах сначала показался мне резким, но потом горло смягчилось. Он был похож на запах свежей земли, потом на мускус, но довольно быстро превратился в сладкий аромат, напоминающий сперва лакрицу и гвоздику, а потом шоколад и розы. Вскоре дым перестал быть только ароматом или вкусом, но стал ощущением, шелковистым облаком, которое окутало меня своей сочной сладостью. Я собиралась что-то спросить у Даннера, но сразу забыла что. Даннер с лицом джинна играл на пианино странную музыку. Она была похожа на ангельские голоса.

Я заметила, что Лу Шин сидит на другом конце дивана — грустная серая фигурка на фоне разноцветной комнаты. Я больше на него не злилась. Он казался потерянным. После очередной затяжки я с восторгом обнаружила, что свет от ламп делает меня невесомой. Взмахнув рукой в воздухе, я создала там тысячу рук. Звук голоса Лу Шина, который звал меня по имени, оставил россыпь искр у меня перед глазами. Голос у него был прекрасным, мелодичным, полным любви. Я снова посмотрела на него — его окружало сияние, излучавшее сексуальное желание. Я страстно желала, чтобы он дотронулся до меня, как и в первую ночь в башенке, когда все было для меня новым и удивительным. Я никогда не думала, что можно в такой полноте ощущать умиротворение и радость. По сравнению с ними воспоминания о счастливых временах казались плоскими и хрупкими. В этом чудесном дурмане у меня не было забот, только радостное ощущение, что отныне я буду чувствовать себя так всегда. Я наконец пробудилась!

— Отведи меня к постели, — сказала я Лу Шину, и слова, по очереди вылетая из моих губ, медленно плыли к нему. Лу Шин, казалось, изумился, когда они столкнулись с его лицом. Даннер рассмеялся и призвал Лу Шина последовать моему совету.

Мы воспарили по лестнице. Лампа была зажжена, и свет закручивался вокруг кровати россыпью золотых бусин. Сквозь сияющий дверной проем я заметила ванну, которая была похожа на фарфоровую супницу, расписанную цветами изнутри и снаружи. Вода была спокойной и сверкающей. В тот момент, когда я опустила ладонь в воду и провела ею, как веслом, нарисованные цветы — маленькие розы и фиалки — стали настоящими и закружились в воздухе, наполняя его своим ароматом. Я быстро скинула с себя зудящие одежды и скользнула в прохладную воду, с ликованием чувствуя ее нежное прикосновение к обнаженной коже. Лу Шин встал на колени возле ванны и поцеловал меня в шею.

— Луция, прости меня…

— Тс-с-с… — я рассмеялась. Звук «тссс» стал звуком дождя, который затопил его голос. — Тс-с-с… — я качалась на цветочных волнах, осыпанных дождем.

Я почувствовала, как его ладони скользят по мне, гладят кожу. Я вздохнула. Он распустил мне волосы и снова поцеловал в шею. Я прошептала вульгарные слова на китайском и попросила его их повторить. Он повторил странно вежливым голосом. Я рассмеялась, потом попросила отвести меня в постель и показать на деле, что эти слова значат. Когда он помог мне встать, я почувствовала, как по коже, будто водопад, струится вода. Я легла на кровать и смотрела, как раздевается Лу Шин. Его тело слабо мерцало. Он лег со мной рядом и погладил мне спину. Я рассмеялась и повторила резкие вульгарные слова. Он быстро вошел в меня, и через несколько секунд я с изумлением обнаружила, что стала им. Я смотрела на себя его глазами, и лицо его оказалось ужасно грустным, но я все равно была в эйфории.

— Маленький кораблик, — сказала я и начала грести против течения, и веревки, которые связали в узлы его брови, исчезли.

Я наблюдала за собой в нем, когда его глаза закатились, и мы вместе освободились от страха. Резко и настойчиво я снова повторила вульгарные слова. Они словно счищали с нас нашу защиту, чтобы мы постигли большую радость, большее наслаждение. Я смотрела, как отчаяние у него на лице сменяется экстазом, и меня охватило победное ликование, оттого что я наконец победила и он стал моим целиком и полностью. Я рассмеялась от радости, что смогла это сделать.

@@

Проснулась я с такой тяжелой головой, что сперва даже не могла вспомнить, кто я такая. Постепенно разум вернулся ко мне. Комната казалась тусклой и плоской, без теней и золотого сияния. Всю мою одежду убрали — ее не было на диване, где я ее вчера оставила. Я вспомнила, что прошлой ночью была необычайно счастлива, но от того счастья не осталось и следа. В тяжелом воздухе стоял запах прелой гнили. Вернулись старые страхи и гнев. Где Лу Шин? Он снова меня бросил?

Я встала с постели и увидела, что моя одежда аккуратно развешана в шкафу. Кто так постарался? Не успела я сделать и шага, как в комнату влетела девочка, и я, смущенно ахнув, попыталась прикрыться. Девочка держала в руках голубой шелковый халат. Она протянула его мне и отвернулась, пока я продевала руки в его рукава. У моих ног чудесным образом появились тапочки, и я надела их. Девочка показала на маленькое помещение за ширмой. В ванне не было воды. Простая ванна белого цвета сегодня совсем не была похожа на расписанную цветами супницу. Рядом находилась фарфоровая чаша на высокой подставке, наполненная водой. Девочка жестом показала, что можно умыться. Я плеснула себе в лицо водой, чтобы в голове прояснилось. Я продолжала плескать воду, пока чаша не опустела, а пол не оказался весь в лужах, но ко мне вернулась лишь часть меня. Служанка показала на шкаф с выдвижными ящиками. Внутри лежала моя одежда. Она выдвинула еще один ящик: там лежали аккуратно сложенные китайские пижамы из тонкого шелка. Я поняла, почему Даннер носил их в доме. Воздух в Шанхае был тяжелый и влажный.

Внизу я обнаружила Даннера, который говорил по-английски с серой кошкой, а кошка так же живо отвечала ему на своем кошачьем языке.

— Эльмира, я прекрасно понимаю, что уже шесть часов вечера, но мы не можем начать ужин без нашей гостьи. А, вот и она! Лулу уже здесь.

Как вышло, что я проспала больше двенадцати часов подряд? Я поужинала холодными блюдами со странным вкусом: мелкие кусочки говядины и птицы размером с монету, яйца, посыпанные солью, свежие огурцы и ярко-зеленые овощи. Кошка сидела на другом конце стола и ела с китайской тарелки. Неужели вся еда здесь похожа на эти блюда?

— Я не буду спрашивать о твоей ситуации, — сказал Даннер, — пока ты сама не захочешь поговорить. Однако я скажу тебе то, что ты должна знать о китайцах: ты не можешь изменить тысячелетние китайские законы, связанные с семьей. Мы в сеттльменте живем по своим законам и сами решаем, что у нас могут делать китайцы. Но нет закона, которым ты можешь изменить их мировоззрение. Стыд, честь и обязательства нельзя просто списать со счетов. Ты не будешь счастлива ни в Шанхае, ни в отношениях со своим юношей, если думаешь, что можешь их изменить.

Я не ответила. Я не сдамся и не вернусь домой.

— Вижу ответ по твоим глазам, дорогая. И могу только вздохнуть. Каждый, кто прибывает в Китай, находит в их укладе что-то такое, что ему хотелось бы поменять. Я слышал все жалобы, да и сам порой думал об этом — об их привычке шуметь в неурочные часы, об их стандартах чистоты, избирательном понимании пунктуальности, их неэффективности, когда они делают что-то дедовским способом, которому тысяча лет. Они со временем могут усовершенствовать древние обычаи, но не могут изменить своих страхов, которые управляют большей частью их жизни. И многие, как и ты, думали, что добьются успеха. В вас говорит дух американских первопроходцев, которые открывали новые реки и горы, достигали новых рубежей, воевали с индейцами. Так почему не изменить и китайцев?

Я делала вид, что ем, но в такой жаркий вечер у меня почти не было аппетита к незнакомой пище.

— Некоторые американцы сдаются и отправляются домой, — весело продолжил Даннер. — Поселенцы, которые вынуждены остаться тут на несколько лет, много жалуются друг другу. Но шанхайские резиденты вроде меня, для которых Китай стал домом, позаимствовали отношение ко многим вещам у китайцев. Мы не вмешиваемся. Мы живем и позволяем другим жить, как им нравится. По крайней мере, по большему счету.

Позже я узнала, что он был родом из Конкорда в штате Массачусетс — из «бастиона набожных пуритан», как он его называл. В молодости он жил в Италии, где начал коллекционировать картины, а потом продал их по хорошей цене, когда вернулся в Штаты. Он курсировал между Европой и Восточным побережьем США и стал известен как коллекционер, специализирующийся на классических, восточных и позже — импрессионистских пейзажах. Он переехал в Шанхай почти двадцать лет назад по причинам, о которых не стал распространяться. Даннер сказал, что многие приезжают в Шанхай со своими секретами или оставляют их в прошлом и попадают в новые скандалы. Он привез с собой чемоданы, полные картин, и оставил себе те, которые ему особенно нравились, а остальные продавал в галерее, где их покупали тоскующие по родине иностранцы. Эти картины напоминали им о родных просторах, где они наслаждались тихими пикниками вдали от какофонии Шанхая.

Лу Шин впервые посетил галерею Даннера в возрасте двенадцати лет. Там его и поразила западная живопись. Семья ожидала от него высоких достижений в учебе и сдачи императорского экзамена, но он втайне надеялся стать художником. Он долгими часами копировал картины из галереи Даннера — популярные пейзажи с овечками и лошадями, красивые коттеджи возле рек, штормовое море с белыми кораблями. Они неизменно пользовались популярностью у приезжих.

— Как ты знаешь, — сказал Даннер, — его работы очень хороши, пусть даже он всего лишь подражает картинам известных художников.

Голова у меня закружилась:

— Он их копирует? Он не был сам в тех местах, что изображены на его картинах?

— Он так хорошо их копирует, что очень трудно отличить его работу от оригинала.

Мне было страшно спросить его о картине, которая привела меня в Шанхай. Но что изменил бы его ответ?

— Ты когда-нибудь видел его картину с тяжелыми дождевыми тучами, длинной горной долиной и горами на заднем плане…

— «Долина забвения». Его любимая работа. Я купил ее в Берлине за сущие гроши. Это картина малоизвестного художника, который умер молодым. Его имя — Фридрих Лойтман. Она долгие годы висела в галерее, пока я ее не продал. Лу Шин сделал много ее версий и добавил в нее свою деталь: залитый золотым светом промежуток вдалеке между горами. Должен признаться, что я не в восторге от его изменений. В оригинале была мрачная красота, зыбкое чувство неизвестности. Он же убрал неизвестность. Но тогда он был еще молод и во всем искал смысл.

Мне хотелось уверенности в будущем, а не неизвестности, и картина заставила меня почувствовать, что я вот-вот ее найду. Я была рада, что Лу Шин изменил картину. Золотая долина была его оригинальной идеей.

Лу Шин продавал свои копии в галерее, пока не набрал достаточно денег, чтобы отправиться в Америку — вопреки воле своих родных. Даннер послал письмо с рекомендациями одному из своих лучших клиентов — Боссону Айвори Второму, коллекционеру пейзажей. Боссоны также коллекционировали работы своих протеже, и им понравилась мысль, что у них будет подопечный с Востока. Несколько лет Лу Шин прожил в доме Айвори в городке Кротон-он-Гудзон и в благодарность подарил мистеру Айвори множество своих работ. Он регулярно писал Даннеру и сообщил, что мистер Айвори свернул в рулон его работы, которые ему не понравились, и убрал их на хранение.

В конце обеда Даннер сказал, что в полночь подадут ужин. Лу Шин тоже присоединится к нам, как и кошка Эльмира, и еще, вероятно, гостья с третьего этажа. Там живет китаянка, которая учит мужчин английскому, пояснил Даннер.

Уроки английского! Именно о них я рассказывала женщинам на борту корабля. Я поведала Даннеру о совпадении.

— В городе, где так много отчаявшихся женщин и так мало возможностей, ты еще столкнешься с немалым числом совпадений. Ее выбор довольно стандартный. Но она не совсем преподает английский, хотя ее разговорные навыки превосходны. На самом деле к ней ходят двое мужчин, один днем, другой — ночью. Она регулярно встречается с ними, и они регулярно ей платят.

— В каком именно смысле встречается?

— Она — ночная бабочка, дорогая моя. Проститутка — слишком грубое слово. Она профессиональная любовница. Но не моя, — он хихикнул. — Я вижу, тебя это шокирует. Нет, я не держатель борделя, девочка. Женщина — моя давняя подруга, я знаю ее еще с тех времен, когда она вела очень респектабельный образ жизни. Но здесь обстоятельства меняются быстро, и у женщины без мужа остается немного вариантов. Она может стать старьевщицей, прачкой или попрошайкой. Она могла пойти в дешевый бордель или работать уличной проституткой. Но вместо этого она приняла мое предложение снять комнаты наверху и принимать более культурных клиентов. Ты не столкнешься с ее гостями. Они входят через заднюю дверь с другой стороны дома, через улицу от нашего входа. Когда ты с ней познакомишься, надеюсь, найдешь ее интересной и привлекательной. Она всем нравится. Ее зовут Золотая Голубка.

Несмотря на то что рассказал о ней Даннер, присутствие другой женщины меня беспокоило. У меня было гадкое чувство, что наши с ней обстоятельства слишком похожи. У меня тоже был мужчина, который оплачивал за меня аренду.

Кули Лу Шина принес записку, в которой сообщалось, что, как и обещал, тот придет на ужин сразу после полуночи. У Даннера к этому времени оказалось множество свежеприготовленных блюд. Но у меня не было аппетита. Как только пришел Лу Шин, мы сразу направились ко мне в комнату. Я внимательно всматривалась в его лицо, стараясь угадать, с чем он пришел. Но его лицо говорило лишь о неудаче и отчаянье. Я рассказала ему о женщине, живущей надо мной. Если он меня бросит, меня ждет та же судьба. Лу Шин сказал, что мне не нужно мучить себя ужасными мыслями.

— А ты вообще пытался?! — закричала я. — Ты рассказал им обо мне?

Даннер сказал, что невозможно изменить порядки в китайской семье. Но я хотела, чтобы Лу Шин был таким же упорным, как и я, — и таким же жалким. Мы легли на кровать лицом друг к другу.

— Я опасаюсь давать тебе ложную надежду, — сказал он. — Но я подумал об одной из возможностей. Нужно сперва смягчить сердце моей матери, и это проложит путь к сердцу отца. Если у нас и правда будет сын, он станет первым представителем нового поколения. И потому, что я старший сын, его рождение будет иметь большое значение. Я не гарантирую, что они его примут, потому что он не будет чистым китайцем. Но если он первый сын старшего сына, они не смогут его игнорировать.

Эта возможность стала моим опиумом. В воздухе снова появился сладкий аромат. Мрак рассеялся. Значит, есть способ! Старший сын старшего сына! Меня так захватил его ответ, что я даже не подумала о том, что у меня может родиться девочка. Я строила планы на жизнь в китайской семье. В первую очередь я должна научиться говорить по-китайски.

Я познакомилась с женщиной с третьего этажа, Золотой Голубкой, которая и правда мне очень понравилась. Ей было около двадцати пяти лет, и она была очень красива, хотя лицо у нее было слегка асимметрично: одна щека находилась чуть выше другой, а правый край верхней губы, казалось, слегка подворачивается внутрь. Я была счастлива обнаружить, что она говорит по-английски — не так хорошо, как Лу Шин, но достаточно бойко, чтобы мы с ней могли разговаривать. Она откровенно рассказывала мне о своей жизни. Ее бросили в младенчестве, и она выросла в американской миссионерской школе. Она влюбилась в красивого мужчину и сбежала из школы в возрасте шестнадцати лет, а через год он ее бросил, и она пошла на работу в цветочный дом. Жизнь там не была ужасной. У нее было много поклонников и была свобода. С Даннером они познакомились в книжном магазине и с тех пор часто вместе пили чай. Но два года назад она завела любовника, и один из ее клиентов впал в такую ярость, что сломал ей челюсть и нос. Она восстанавливалась после травмы в доме Даннера и с тех пор так и живет у него.

— Мы не всегда проживаем ту жизнь, которую выбираем.

Я не спрашивала ее о мужчинах. Отчасти я боялась найти сходство с Лу Шином — обеспеченная семья и сын, который не может взять ее в жены или наложницы. Но что бы ни было у нас общего с ней, все это временно. Я американка, у меня больше возможностей, хотя пока неясно каких, но я постараюсь улучшить мои шансы. Я спросила ее, не может ли она давать мне уроки китайского.

— Ты подняла меня до статуса учителя! — воскликнула она. — Когда-то я очень хотела стать учительницей.

Лу Шин появлялся в разное время. Я каждый день ждала его кули с запиской, в которой он сообщал, когда придет — в этот день или на следующий. Записки носил тот же кули, который заботился обо мне в первый день в Шанхае. Я слышала, как он бежал к воротам, крича на китайском: «Она здесь!» — и сердце у меня начинало бешено колотиться. Записки Лу Шина были написаны на кремовой бумаге, запечатаны в конверт того же цвета и помещены в шелковый мешочек, чтобы их не запачкали грязными руками.

Они всегда начинались со слов «Моя дорогая Луция…» и были написаны изящным почерком, одинаково совершенным, что бы ни было в записках: сожаление о том, что Лу Шин не придет, или дата и время его визита. Казалось, он всегда писал их неторопливо, наслаждаясь послеобеденным чаем. Он мог приехать рано утром или ближе к вечеру, а иногда поздно ночью. Но он никогда не приезжал к полудню или на обед. Я пыталась во время его визитов быть жизнерадостной, понимая, что на меня все чаще находит расположение духа, свойственное моей матери, — полное раздражения и недовольства. Но труднее всего было сдерживать свои чувства, когда по виду Лу Шина казалось, что его все устраивает. Я не могла скрыть розовые пятна, расползающиеся по груди и шее.

Даннер не оставлял меня в одиночестве, полном обид на Лу Шина, а с удовольствием устраивал для меня экскурсии по Шанхаю. Из-за его огромных размеров нам приходилось брать две рикши, и их рабочие, видя его, всегда радовались: Даннер платил щедрые чаевые. Мы обедали во французских ресторанах, бродили по антикварным лавкам, посещали водевили, поставленные русскими евреями, и катались на лодке по Сучжоухэ. В Шанхае можно было найти множество развлечений, и я переходила от одного к другому, чтобы забыть о своих трудностях и о том, что любимого нет рядом. Но к концу прогулки ко мне возвращалось привычное раздражение.

В один из вечеров я спросила у Даннера, можем ли мы по дороге домой сделать крюк и проехать мимо дома Лу Шина. Даннер сказал, что не знает, где он живет.

— Я не лгу! — оправдывался он. — Когда-нибудь я и правда тебе совру, и ты увидишь, как плохо у меня это получается. В этом городе много лжецов. Можно подумать, что я научился у них этому искусству. Но мне никогда не приходилось быть нечестным. У меня нет криминального прошлого. Я приехал сюда не затем, чтобы мошенничать. Но у тех, кто приезжает в Шанхай, часто бывают на то веские причины. И одна из причин — сделать состояние. Многие из тех, кто не преуспел, забываются в опиумных притонах. Я приехал сюда с хорошим другом, которого знал еще со времени учебы в университете. Он был художником-ориенталистом. У нас была замечательная жизнь. Он умер от пневмонии девять лет назад. Так давно — и так недавно.

— Я сожалею о вашей утрате, — сказала я.

Он хмыкнул:

— Я стал размером с нас обоих. Мы были неразделимы, как братья, как созвездие Близнецы, во всех смыслах — ну кроме кисточек на всей мебели. Это его рук дело.

Он гомосексуалист. Я вспомнила об отце и его шалостях с мужчинами и с женщинами. Я злилась на него за то, что он дарил свою любовь множеству людей, но не мне. Однако отец никогда не говорил ни о ком из них с приязнью — даже о мисс Понд. Он никогда не любил их больше, чем меня. Если бы я не встретила Лу Шина, я бы тоже выросла неспособной любить и быть любимой. Но в отличие от Даннера я не могла сказать, что наша совместная жизнь — замечательная.

— Как звали твоего друга? — спросила я.

— Тедди, — ответил он.

Теперь, когда мы ходили по антикварным лавкам, я спрашивала Даннера, что Тедди подумал бы об этой резьбе, картине или фарфоровых чашах.

— Тедди подумал бы, что эти золоченые безделушки ужасно претенциозные. А эти произведения искусства — всего лишь грубая подделка. А вот расцветку этих чашек он бы оценил.

Со временем, как сказал Даннер, я научилась с поразительной точностью определять, что бы понравилось Тедди.

Когда я плакала, злилась или на меня нападал страх неопределенности новой жизни, Даннер меня успокаивал.

— Мне так одиноко, — жаловалась я.

— Тедди однажды сказал, что одиночество — это естественное чувство, потому что у всех людей души разные, и мы даже не знаем насколько. Но когда мы взаимно любим, то словно по волшебству наши души вместе стремятся к одной цели. Со временем возвращаются различия, и с ними приходят сердечная боль и исцеление, но до этого приходится испытать много страха и одиночество. Если есть любовь, несмотря на боль от различий, ее следует бережно хранить, как редкую драгоценность. Вот что говорил Тедди. У нас была именно такая любовь.

@@

Лу Шин принес с собой краски. Он хотел написать мой портрет.

— Мы видим себя совсем не так, как видят нас другие люди, — сказал он. — Так что я хочу показать тебе, что я вижу и чувствую. Я напишу тебя как Луцию — женщину, которую я люблю.

Он усадил меня в кресло и поставил лампу так, чтобы она освещала мое лицо. Я ничем не прикрыла груди, пусть он и собирался изобразить на картине только мою голову и плечи.

— Я хочу, чтобы картина передавала твою чувственность, твой свободный дух, твою любовь ко мне. Без одежды ты можешь быть самой собой.

— С таким животом я совсем не чувствую себя той, кто я есть, — я немного сердилась на него за то, что он не появлялся две ночи подряд.

— Я всегда говорил, что я не могу запечатлеть бессмертное мгновение, — продолжил Лу Шин. — Но однажды ты сказала, что у меня получилось. Поэтому я решил еще раз попробовать.

Когда я захотела посмотреть, как рождаются эти бессмертные мгновения, он ответил, что я должна подождать, пока он закончит.

— Мгновение — не то же самое, что и время.

В те ночи, когда он мог приходить ко мне, час или два он рисовал. Я просто смотрела ему в глаза, когда он отрывал взгляд от холста. Выражение его лица было серьезным, изучающим, и временами мне казалось, что у него ко мне не больше чувств, чем к стулу, на котором я сижу. Но потом он откладывал кисть и заканчивал работу на этот вечер. Лицо его освещалось любовью и страстью, и он шел со мной в кровать.

Я с нетерпением ждала, когда портрет будет готов: мне хотелось знать, что он видит во мне, какой меня представляет. Он запечатлел мою бессмертную душу в «Долине забвения». Я помнила удивление, когда узнала себя в той протяженной зеленой долине и свою душу — в золотом пространстве между горами. Моя настоящая суть не имела ничего общего с безупречным стилем, манерами или похвалой родителей. Мне не нужно было скрывать свои ошибки — у меня их просто не было, потому что больше не было необходимости сравнивать себя с кем-то. Но у меня были знание и уверенность в чем-то важном, что я пока не могла определить — оно все время ускользало от меня. Если бы я обрела понимание, то больше не терзалась бы сомнениями, любят ли меня, должна ли я остаться или уехать. Я надеялась, что новая картина вернет мне чувство уверенности в себе.

Через две недели после начала работы он преподнес мне картину с дарственной надписью на обороте холста, выполненную и на китайском, и на английском: «Луции в день ее семнадцатилетия». Мой настоящий день рождения миновал, когда я была на корабле. Портрет был прекрасным и тревожащим одновременно. Он изобразил меня на черном фоне бесформенной пустоты, будто я не принадлежала этому миру. Плечи мои были молочно-белыми с одной стороны и затененными — с другой. Картина изображала меня до пояса, а на грудь мне была наброшена яркая полоса шелка, которую я поддерживала одной рукой. Это создавало эротическое ощущение, что я одновременно была и скромной, и склонной к непристойному поведению. Зеленые радужки моих глаз обрамляли большие черные зрачки, такие же черные, как и пространство за мной. Они напомнили мне, как я в первый раз взглянула Лу Шину в глаза: тогда я поразилась, насколько они темные, и подумала, что никогда не смогу преодолеть их черноту и понять, кто он такой на самом деле. Любой, кто увидит картину, сразу поймет, что на ней изображена я. И хотя портрет был выполнен мастерски, я не хотела быть этой девушкой с пустыми глазами, которая не видит никого, кроме художника, будто он стал для нее целым миром. Это была не моя душа, а то, что осталось после ее потери. Лу Шин меня не знал. Но сильнее пугало то, что я и сама себя не знала. Он любил девушку, которой не существует. Он не был самым близким мне человеком. Но мысль о том, что с ним нужно расстаться, была для меня неприемлема, потому что тогда мне пришлось бы разрушить то, что было на картине с зеленой долиной: любовь к себе.

— Ты сделал меня красивой, — заметила я.

Я была рада, что мы в темноте и он не видит, как по шее у меня ползут розовые пятна. Я восторгалась картиной, находя в ней множество достоинств, чтобы скрыть свое разочарование. Потом я попросила Лу Шина переписать имя в посвящении на картине — и на английском, и на китайском.

— Там должно быть написано «Лукреции Минтерн», — сказала я. — Если картина перейдет будущим поколениям твоей семьи, они должны знать мое имя.

Я следила за его реакцией. Он не смотрел на меня.

— Конечно, — ответил он.

Я попросила его написать для меня еще одну картину.

— Пейзаж горной долины, — сказала я. — Сможешь ли ты нарисовать его по памяти?

Он принес картину через три дня, и это заставило меня думать, что он просто отдал мне одну из своих многочисленных копий той работы, на которой можно было найти мое истинное «я».

@@

Прошло три месяца, и я стала слишком объемной, чтобы помещаться в ту одежду, которую привезла с собой. Даннер и Золотая Голубка позвали портного, который сшил для меня новые платья и свободную домашнюю одежду. Удобнее всего мне было в тех из них, которые напоминали одежду Даннера: свободные пижамы и халаты. Ребенок становился для меня все более реальным, а не просто способом влиться в семью Лу Шина. Неважно, что случится в будущем, — оно теперь будет связано с ребенком, и мне не стоило ожидать большего. Лу Шин мог навещать меня каждую ночь в течение недели, но он редко оставался до утра. И стоило мне только привыкнуть к его визитам, как он исчезал на неделю, а я погружалась в ад забвения. Вернувшись, он всегда оправдывал долгое отсутствие вескими причинами: он должен был сопровождать отца в качестве переводчика на важной встрече или его мать заболела и он вынужден был ухаживать за ней. Я подозревала его в неискренности, но не хотела мучить его вопросами, а возможно, и не хотела обнаружить, что мои подозрения верны.

Со временем наши занятия любовью становились все реже. Я заключила, что это из-за беременности, что его не привлекала раздувшаяся, будто воздушный шар, женщина. Но еще я заметила, что он редко оставался больше чем на несколько часов. Он торопливо одевался, а я догадывалась, что он скрывает, и правда комом застревала у меня в горле. Я заставляла себя успокоиться, перебороть слезы, остудить голову и розовые пятна на коже. Когда Лу Шин уже в дверях прощался со мной, он казался неловким, а его виноватое лицо говорило, что он и сам не верит в свои обещания.

— Ты женился? — наконец спросила я.

Он помедлил, потом подошел ко мне:

— Я не хотел тебе говорить, пока не буду уверен, что ты сможешь перенести эту новость. Но ты либо сильно грустила, либо очень радовалась. Я не мог выбрать подходящее время.

Правда расстроила меня, а его оправдания показались слабыми и неискренними.

— Когда я вообще была бы готова такое услышать? С ребенком на руках?

— Луция, ты знала, что меня ждет договорной брак. Он ничего не изменит между нами.

— Больше не смей называть меня Луцией. Эта девочка больше тебе не принадлежит. Меня зовут Лукреция.

— Я должен был жениться на девушке, которую не люблю. Но ты все еще можешь стать моей женой.

— Наложницей.

— Тебя будут звать второй женой. Это не обязательно вторая роль, если ты обеспечишь рождение старшего наследника семьи. Вместе с сыном ты сможешь жить в нашем доме, и семья будет принимать тебя как мою жену. Твои условия будут гораздо более комфортными, чем у первой жены. Спроси у Золотой Голубки, если не веришь.

— А если родится не мальчик?

— Ты не можешь так думать.

Золотая Голубка подтвердила все, что Лу Шин сказал о возможности стать второй женой.

— Однако, — добавила она, — между возможностями и тем, что будет в реальности, есть разница, особенно когда о возможностях тебе рассказывает мужчина. Я узнала это на собственном опыте. Но может, тебе повезет больше, чем мне.

Вечером того дня, когда должен был родиться ребенок — он совпал с днем рождения Линкольна, — Даннер сидел внизу, ожидая приезда Лу Шина, а Золотая Голубка была со мной. Весь день она наставляла меня то по-английски, то по-китайски:

— Будь храброй. Будь сильной.

Но после десяти часов болезненных схваток я больше не могла их выносить. Я закричала, судорожно пытаясь вдохнуть. Успокаивающие английские слова сменились лихорадочными китайскими, которых я не понимала, из-за чего задалась вопросом, не умираю ли я. Наконец вернулся кули со знакомым конвертом кремового цвета и сообщением от Лу Шина. В нем говорилось, что ему нужно быть на торжестве и банкете в честь шестидесятого дня рождения его тетушки. «Шестьдесят лет — один из самых важных дней рождения», — написал он.

Это важнее, чем присутствовать при рождении своего ребенка?! Единственное оправдание, которое я бы посчитала веским, — это его смерть.

Даннер отправил с кули записку, в которой сообщалось, что я с минуты на минуту рожу.

Через час акушерка-китаянка мрачно объявила, что у меня родилась девочка. Она вложила ее мне в руки. Когда малышка заплакала, я заплакала вместе с ней. Я оплакивала всю ту боль, которую ей суждено будет разделить со мной. Я оплакивала свои разрушенные надежды. А потом она посмотрела на меня и перестала плакать, а я снова влюбилась. Я буду защищать ее, заботиться о ней. Я не стану пренебрегать ею, как мною пренебрегала мать, и не буду пытаться ее изменить. Пусть она знает, что я люблю ее такой, какая она есть. Она будет как фиалки, которые я посадила в саду, когда была ребенком, хоть мать считала их сорняками, которые нужно выпалывать. Я следила, чтобы они росли свободно, пышно и буйно разрастались везде, где только возможно, — в итоге они были повсюду.

Даннер с восхищением приветствовал появление на свет «крохотной королевы» и обещал стать ее самым верным подданным. Когда я сказала ему, что решила назвать дочку Вайолет в честь моих любимых цветов, он сообщил, что он тоже любит фиалки, потому что у них «красивые и выразительные маленькие личики». Он сказал, что утром пошлет слугу на поиски фиалок, которыми он засадит все лужайки.

Записка Даннера оказала на Лу Шина желаемое действие: через два часа он уже вбегал в мою комнату. Он кинулся ко мне с широко раскрытыми от нетерпения глазами, но уже через мгновение прочел ответ на моем лице. Когда я развернула одеяло, он не двинулся с места, просто смотрел на нее — но не с благоговением, а с легким замешательством, которое выдавало его разочарование. Он не смог его скрыть.

— Она такая красивая, — пробормотал он, — Такая маленькая, — он пытался найти другие бессмысленные слова, описывающие достоинства младенца.

Лу Шин вопросительно посмотрел на меня, словно ждал подтверждения того, что я понимаю, что значит для моего будущего рождение девочки. В этот момент я его ненавидела. Он думал, что я расстроилась из-за того, что наш ребенок родился без пениса и что из-за него я потеряю возможность войти в его семью. А потом я осознала, что он считает Вайолет причиной своих неприятностей. Из-за нее я отправилась с ним в Шанхай. Я решила, что моя Вайолет не будет ничьим разочарованием. Ее нужно принять такой, какая она есть. Она — мое дитя, моя дочь, которую я люблю больше всего на свете, больше, чем Лу Шина.

— Я назвала ее Вайолет, — сказала я и отвела взгляд, а потом добавила: — Я люблю ее гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить.

Он кивнул, но не спросил, почему я назвала ее Вайолет, и ничего не сказал по поводу моего признания в любви к ней.

На следующий день к нам в дом пришла женщина, сказавшая, что ее послал Лу Шин. Она должна была стать няней ребенку. Меня воодушевило такое проявление его любви. Но была ли это любовь? Прислать няню? Меня беспокоило, что я начала сомневаться во всем, что делал Лу Шин. Каждый раз, когда он приходил, он приносил дочери подарки, и я следила за его лицом, когда он держал ее на руках. На нем не было радости. Позже, когда она научилась смеяться, он восхищенно смотрел на нее, но я все еще не чувствовала, что он любит ее так же, как я. Если бы он любил ее, он боролся бы за то, чтобы его отец признал ее. Когда она плакала, краснея и сжимая кулачки, он беспокоился, но не чувствовал ее неудовольствие так же остро, как я. Он ничего не делал, чтобы ее успокоить.

— Ни у одного отца нет таких инстинктов, — позже сказал мне Даннер.

— Но если он ее любит, почему отказался ставить свое имя на ее свидетельстве о рождении?

— Так он сразу подтвердит, что это его ребенок. Но пока ты не получила официального статуса в его семье, ты должна ждать.

— Но если у меня никогда не будет статуса в его семье, разве лучше для нее иметь клеймо незаконнорожденной? Я не могу выпустить Вайолет в жизнь, где остальные будут смотреть на нее свысока.

— Я знаю выход из положения, — сказал Даннер.

Он покинул дом и вернулся через два часа с брачным сертификатом, где значилось, что я вышла замуж за Фило Даннера. Оно было датировано несколькими месяцами раньше дня рождения Вайолет. Потом он протянул мне свидетельство о рождении Вайолет Минтерн Даннер.

— Я уже зарегистрировал ее в американском консульстве, — сказал он. — Теперь она американская гражданка и должна будет петь «Моя страна, это о тебе».[20]

Я расплакалась. Он обеспечил Вайолет законное происхождение.

— Если ты захочешь выйти замуж за кого-то другого, — добавил он, — я могу сходить к тому же человеку, который сделал эти сертификаты. Он один из лучших в Шанхае — у него есть все нужные формы, красные печати с именами, китайские иероглифы и английская галиматья.

Чтобы отпраздновать свое отцовство, Даннер купил для Вайолет колыбельку и серебряную погремушку с кисточкой.

— Бог ответил на мои пуританские молитвы: наконец-то я стал отцом.

Как и у меня, у Вайолет были каштановые волосы и зеленые глаза. Кожа у нее имела бледный оттенок, но из-за разреза глаз она больше напоминала китаянку, чем иностранку. Даннер с этим не согласился. Он сказал, что она похожа на представителей итальянской ветви семьи Тедди. И будто подтверждая его слова, за следующий год внешность Вайолет изменилась. Все, кто ее видел, восхищались ею и предполагали, что она была наполовину итальянкой или испанкой.

@@

Наша жизнь с Даннером во многом напоминала жизнь супружеской пары. Он часто приглашал меня вместе пообедать и поужинать. Золотая Голубка, как тетушка Вайолет, присоединялась к нам, и мы по очереди ухаживали за малышкой. Мы отмечали все, что она делает, и все, к чему проявляет интерес. Когда Вайолет исполнилось девять месяцев, она назвала Даннера «папой», а он заплакал и сказал, что это один из счастливейших моментов в его жизни. Во время прогулок мы обсуждали ее будущее — какие школы ей стоит посещать, каких мальчиков избегать. Мы вместе беспокоились о ее здоровье и спорили о том, какие лекарства ей давать.

Даннер ходил с ней в магазины игрушек и покупал первое, к чему она тянулась, пока я не сказала, что двенадцати попрыгунчиков ей вполне достаточно. Сразу было видно, что она тоже его любит, она радостно хохотала, когда он носил ее на руках, подбрасывая на своем необъятном животе. Хотя Даннер, как я заметила, очень быстро уставал, если ему приходилось носить на руках Вайолет. Ему приходилось присаживаться, чтобы отдышаться. Я беспокоилась о его здоровье и на правах «жены» настояла, чтобы он сбросил вес.

К маю, когда не прошло и года с моего приезда в Шанхай, визиты Лу Шина стали все менее регулярными. Он мог приходить три дня подряд, а потом пропасть на неделю. Он научил Вайолет говорить «баба», что по-китайски значит «папа», но она не тянулась к нему ручками, как к Даннеру. Однако она компенсировала то разочарование, которое я испытывала по отношению к Лу Шину: Вайолет наполняла мое сердце любовью. Моя злость на Лу Шина отступала, когда она махала ручками или ползала среди фиалок в саду. А ее смех заставлял мое сердце сжиматься от счастья.

В один из теплых майских дней наша улица притихла и опустела. Большинство жителей — китайцы и иностранцы — отправились к Сучжоухэ, чтобы посмотреть на праздник драконьих лодок. И в тихом саду, когда Лу Шин стоял с Вайолет на руках, я сообщила ему новость: я снова беременна.

Лу Шин приказал няне кормить меня теми продуктами, которые поддержат ребенка, растущего внутри меня. Он не произносил слово «мальчик». Я знала, что мы оба должны быть осторожны в предположениях. Но я была счастлива, когда во мне возродилась надежда. Это был для меня не просто шанс попасть в семью Лу Шина, я хотела, чтобы Вайолет признали его дочерью.

Ребенок родился двадцать девятого ноября тысяча девятисотого года, в День благодарения. Лу Шин сказал, что будет в это время в отлучке: ему требовалось помочь отцу. Но он приехал через три часа после того, как мы послали ему записку. Он держал ребенка на руках и смотрел ему в лицо, рассуждая о том, какое великое будущее его ждет. Он с восхищением говорил, что его сын родился в особый день — следующий после дня рождения его дедушки. Лу Шин сказал, что близость дней рождений связывает поколения. Описывая внешность ребенка, он подчеркивал «фамильные брови семьи Лу», «фамильный нос Лу».

Заметив, что я наблюдаю за ним, он сказал:

— Очень важно, чтобы они обнаружили сходство, — и пояснил: — Чтобы они безо всякого сомнения признали, что это мой сын.

Он поблагодарил меня и поцеловал в лоб.

На следующий день Лу Шин вернулся, нагруженный подарками: китайская детская одежда, серебряный медальон, дорогое шелковое одеяло. Он сказал, что ребенок должен выглядеть как китаец, когда он покажет его матери. Он должен выглядеть так, будто уже принадлежит к состоятельной семье.

Лу Шин поднес ребенка ближе к лицу и заговорил с ним:

— Твоя бабушка с нетерпением ждет встречи с тобой. Она делала предкам ежедневные подношения. Она так боялась, что у нее будут только внучки…

Лу Шин говорил безо всякой осторожности, и во мне немедленно зародились сомнения.

— Твоя жена родила твоей матери еще одну внучку?

Он не выглядел виноватым.

— Давай сегодня радоваться, Луция. Давай забудем обо всем, что было, и будем верить, что наша судьба изменится.

— Ты собираешься сделать меня второй женой? — спросила я.

— Я готов попробовать. У нас сейчас больше шансов.

— Каковы шансы, что твоя семья меня примет? Как ты думаешь, что вероятнее: теплые объятия, терпимость, негодование? Только честно. От этого зависит мое счастье.

— Может потребоваться время.

Он начал рассказывать, как хочет подойти к матери с просьбой, чтобы меня признали младшей женой.

Я уже не слушала его. За последний час я обдумала, как изменится моя жизнь, если я уеду от Даннера. Здесь у меня была свобода, никто не говорил, что мне делать. Вайолет обожала Даннера, а он обожал ее. И мы втроем — я, Даннер и Золотая Голубка — стали лучшими друзьями, которые без раздумий могут положиться друг на друга.

— Я предпочла бы сохранить существующее положение вещей, — сказала я Лу Шину. — Ты можешь дать мне любой статус в твоей семье, какой пожелаешь, пока и Вайолет, и наш сын не будут признаны твоими родителями. Но до этих пор я продолжу жить здесь, в доме Даннера, вместе с детьми.

На лице у Лу Шина было написано облегчение. Он снова заговорил о своих шансах заслужить одобрение семьи, как только покажет им сына.

— Но пока их обоих не примут в семью Лу, — заметила я, — их будут считать детьми Даннера. У меня будет американское свидетельство о рождении, где это будет записано. И даже если их признают, дети продолжат жить со мной.

— Наш сын должен проводить время с бабушкой и дедушкой, особенно в важные даты. Это подчеркнет его законный статус в семье.

— А что насчет Вайолет?

— Я позабочусь о том, чтобы ее тоже признали и хорошо с ней обращались. Но я не могу изменить традиции и важность для моих родителей первого мужчины следующего поколения.

Два года назад я бы ни за что не согласилась на подобные условия. Но сейчас я видела, что пыталась навязать себя его семье из-за глупости и гордыни, из-за них же я страдала от их неприязни. Мое предложение не было компромиссом, я действительно этого хотела. Я могла забыть о своих обидах и скрытности Лу Шина. В эту ночь мы лежали в постели, а между нами лежал наш сын. Лу Шин говорил столько ласковых слов, сколько я не слышала от него за целый год. Он сообщит семье, что будет делить свое время между двумя домами: семейной резиденцией и домом на Восточной Цветочной аллее. Несмотря на восторженный разговор о будущем, я нс питала напрасных надежд. Его родители могли не признать нашего сына законным первенцем нового поколения. Но в этом случае для меня ничего не изменится. У меня по-прежнему будет двое любимых детей. Я могла сколько угодно разочаровываться в Лу Шине, но мое счастье больше от него не зависело. Лу Шин никогда не смог бы стать мне таким мужем, как Даннер, который был гораздо лучшим отцом, чем мой собственный отец.

Когда Лу Шин ушел, я рассказала Даннеру о своих планах.

— Лу Шин отказался жить здесь и стать вторым мужем, — сказала я. — Так что наша семья будет состоять только из тебя как первого мужа, меня как первой жены, Вайолет и младшего ребенка. Лу Шин будет приходить к нам в гости, как и раньше. Он может назвать ребенка так, как ему заблагорассудится. Но его американское имя будет Тедди Минтерн Даннер.

Даннер так растрогался, что у него появилась одышка.

Лу Шин вернулся рано утром следующего дня, когда Даннер, Вайолет и я завтракали. По его лицу я видела, что ему не терпится увидеться с сыном.

— Ребенок спит, — сказала я. — Не стоит его тревожить.

Лу Шин попросил меня поговорить с ним наедине, и мы вышли в сад. Я поняла, что мои чувства к нему тоже изменились: он больше не нужен был мне ни для счастья, ни для дома, ни для будущего. Теперь я была свободна и могла видеть его таким, каким он был на самом деле. Он был мужчиной, в которого я когда-то влюбилась, но я не была уверена, что стану любить его и дальше. Я задавалась вопросом, видит ли он во мне эту перемену.

— Мать согласилась увидеть нашего сына, — сказал он. — Я сообщил ей, что у него во внешности много фамильных черт семьи Лу, поэтому нет сомнений, что он часть нашего рода. Я сказал ей, что с того самого мгновения, как он увидел меня, он задержал на мне взгляд и признал меня как своего отца.

Я рассмеялась его выдумке.

— И я сказал, что его зовут Лу Шэнь. «Шэнь» означает «основательный». Я бы выбрал имя вместе с тобой, но у меня не было времени. Я улучил возможность поговорить с матерью, когда никто не мог нас подслушать.

— Разумеется, я не могу осуждать тебя за то, что ты дал ему китайское имя, потому что я уже дала ему американское: Тедди Минтерн Даннер. Тедди, не Теодор, — два имени, которые мы дали ему независимо друг от друга, показывали, насколько мы отдалились. — Я только сейчас поняла, что никогда не спрашивала, что значит твое имя Шин.

— «Удовлетворенность достигнутым», — сказал он. — Имя, которое насмехается надо мной. Я ничего не достиг — ни для тебя, ни для семьи. Как художник я тоже не состоялся. Но наш сын исправит мои ошибки. Однажды он станет главой великой семьи.

Последние слова стали опиумом для моей души.

— Когда твоя мать хочет с ним увидеться?

— Сегодня вечером. Она уже вся в нетерпении. Лучше всего, если я отвезу его сам, один. Если она признает ребенка своим внуком, она представит его моему отцу. И если он тоже с ней согласится, мы сможем им сказать, что тебя нужно признать как его мать.

— Скажи-ка мне еще раз, что будет, если они не признают меня?

— Мы будем растить детей отдельно от моей семьи. Но у него не будет законного статуса китайского ребенка, поэтому он не попадет в список наследников, а мне очень хотелось бы, чтобы он там был.

Я попросила его дать мне время для размышления и обещала, что вечером скажу ему, сможет ли он повезти сына к родным без меня.

Я решила посоветоваться по этому вопросу с Золотой Голубкой и Даннером.

— Они могут отвергнуть его, — сказала я. — Или могут принять в семью только его, но не меня.

Мы говорили об этом весь день. Я представляла на обсуждение различные возможные варианты, и они обдумывали их вместе со мной. Но когда они советовали мне то, что не совпадало с моими желаниями, я не слышала их слов. Мне хотелось, чтобы моих детей — и Вайолет, и Тедди — признали, чтобы у них были все возможности прожить хорошую жизнь — такую, какую они выберут сами.

Вечером, к тому времени как пришел Лу Шин, Тедди уже был собран в дорогу. Лу Шин привез няню и захватил с собой шелковые детские пижамки. Он благодарно обнял меня и признался в любви. К вечеру следующего дня он вернет мне Тедди, и я даже не успею по нему соскучиться. Я поцеловала в личико спящего Тедди. А потом отпустила его.

Ночью я не сомкнула глаз. Я представляла, что почувствует мать Лу Шина, в первый раз увидев внука. И конечно, я вообразила худшее из того, что могло быть, — выражение отвращения. Даннер успокаивал меня, старался отвлечь от переживаний историями о тезке малыша Тедди. Когда я сказала, что все наши старания напрасны, Даннер привел тысячу доводов, убеждая меня, что у Лу Шина все получится. Он начал с того, что описал отчаянное желание бабушки увидеть внука, до того как она отойдет в мир иной. Еще он сказал, что она, скорее всего, будет снисходительна к Лу Шину, потому что тот — ее первенец. Он перечислил множество семей, известных тем, что у ее представителей была смешанная кровь. Наконец он сказал, что Тедди слишком милый, чтобы не смягчить сердце любой бабушки.

В девять утра явился кули Лу Шина и передал нам знакомый конверт в шелковом мешочке: «Моя дорогая Луция, наши надежды близятся к исполнению. Моя мать им совершенно очарована». Я радостно вскрикнула. Потом продолжила чтение: «Она уверена, что сможет убедить отца признать нашего сына как своего внука. Она представит его завтра, когда отец вернется в Шанхай. А сейчас она хочет больше времени провести с ребенком. Как она сказала, это поможет ей выбрать правильные слова для разговора с отцом, чтобы преодолеть все препятствия. Мы должны подождать еще один день».

Я была не слишком рада тому, что Тедди останется у матери Лу Шина. Даже одну ночь мне было трудно перенести без него. Я размышляла, не послать ли письмо, чтобы Тедди вернули мне до приезда отца Лу Шина. Если его мать действительно так довольна, как он описал, она все еще будет так же довольна, когда вернется отец Лу Шина. Наконец я послала записку с просьбой, чтобы Лу Шин вернул мне ребенка.

После обеда, когда я ждала, что он вот-вот должен приехать с Тедди, мне доставили еще одну записку: «Моя дорогая Луция, все знаки указывают на то, что наши надежды не напрасны. Моя мать получила от отца сообщение, что он вернется раньше. Он приедет сегодня вечером».

Кажется, я должна была бы радоваться, что дела идут в гору, но не могла, потому что не держала на руках Тедди. Все-таки мне следовало настоять и поехать вместе с ним. Вдруг они прижимают его к себе слишком сильно? Вдруг не дают поспать? А потом еще один страх, размером с песчинку, забрался мне под кожу: вернет ли она его мне? Затем песчинка попала мне в глаз, и я так встревожилась, что стала ходить туда-сюда по соседней улице и не могла остановиться. Даннер пытался угнаться за мной, но ему мешала одышка. Он предложил мне покурить опиум, чтобы избавить мозг от того, чего я пока не могу изменить.

На следующее утро Лу Шин прислал еще одну хорошую новость: «Мои братья и их жены тоже видели ребенка и тоже совершенно им очарованы. Они сказали, что в нем видны фамильные черты. Мой отец уже так любит внука, что разговаривает с ним о его будущем. Все препятствия исчезли с нашего пути».

Но я не могла праздновать победу, пока Лу Шин не вернется с Тедди. Даннер и Золотая Голубка пытались отвлечь меня от тревог. Они говорили о привилегиях, которые получит мой ребенок: образование, уважение, власть. Но мой сын может стать коррумпированным чиновником, если я не смогу привить ему лучшие качества. Даннер качал двухлетнюю Вайолет на своем животе и поднимал ее над головой:

— Поскакали на лошадке, высоко, высоко…

Тедди должен был вернуться после полудня.

К вечеру я впала в неистовство: Лу Шина все еще не было. Если он опаздывал, должен был прислать записку с объяснениями. Я гадала, что могло произойти: Тедди заболел, и они не хотят мне об этом рассказывать; возможно, отец Лу Шина изменил свое мнение и его мать решила оставить ребенка еще на время, чтобы тот передумал; может, жена Лу Шина была против и понадобилось время, чтобы ее убедить. Но ни один из этих страхов не был так ужасен, как тот, что стал правдой.

Поздно ночью кули передал мне записку, на этот раз нацарапанную наспех: «Моя дорогая Луция, я в полной растерянности и не знаю, как сообщить тебе о том, что произошло…» Родители Лу Шина решили оставить Тедди в семье. Они не признают меня его матерью. Он станет сыном жены Лу Шина. Его мать уже забрала Тедди, когда сообщила Лу Шину о своем решении. Он не знает, где ребенок. «Луция, если бы я знал, где он, я бы уже вернул его тебе. Мне плохо от того, что случилось, и я могу только представить твое потрясение». Он сообщил, что семья угрожала ему. Они сказали, что он никогда не увидит Тедди, если попробует хотя бы еще раз со мной встретиться.

Меня трясло. Я не понимала смысл написанного. Сбежав по лестнице, я обнаружила, что кули исчез. Я бросилась вдоль аллеи, потом по Нанкинской улице. Я ругалась и плакала. Когда через два часа я вернулась домой, за столом с угрюмыми выражениями на лицах сидели Даннер и Золотая Голубка. Они уже прочитали письмо несколько раз, чтобы понять смысл каждой фразы.

— Это похищение ребенка, — сказал Даннер. — Первым делом с утра мы должны отправиться в американское консульство.

Но через мгновение на его лице проступил ужас. Из-за радости, что семья Лу Шина наконец нас признает, мы забыли зарегистрировать Тедди в консульстве в качестве нашего сына. Как мы можем заявить о пропаже ребенка, которого никогда не было в их записях? Лу Шин, должно быть, уже записал Тедди на себя.

Я лежала в постели три дня и не могла ни есть, ни спать. За Вайолет ухаживали Даннер и Золотая Голубка. Я обдумывала все, что произошло. Я чувствовала опасность. Я должна была поехать с Лу Шином хотя бы до его дома. Нужно было нанять экипаж и проследить за его кули. Я боролась с мыслью, что Лу Шин с самого начала добровольно участвовал в этом замысле. Наконец-то он смог избавиться от меня — своей проблемы: американской девчонки, которая никогда не поймет, что значит быть китайцем. Он не любил ни меня, ни Вайолет.

Даннер горевал почти так же сильно, как я. В маленьком Тедди для него воскрес его старый друг, а теперь он потерял их обоих. Вместо того чтобы с жадностью поглощать еду, он вообще перестал есть. Золотая Голубка решила найти Тедди и заверила меня, что ей это удастся. Она опрашивала своих подруг в цветочных домах, не знает ли кто-нибудь из них человека по фамилии Лу, который работает в Министерстве иностранных дел. Ей ответили, что есть десять тысяч семей с такой фамилией. В каком отделе министерства он работает? Сейчас слишком много иностранцев, и ими занимается обширный штат людей. Какое у тебя к нему дело? Почему ты хочешь его найти?

Когда я чуть пришла в себя и покинула постель, я прижала к себе малышку Вайолет, боясь, что та тоже может исчезнуть. Она попыталась высвободиться. Я поставила ее на пол. Малышка протопала к стопке книг и свалила их на пол. Она оглянулась и вопросительно посмотрела на меня. Я заставила себя улыбнуться. Для нее еще не существовало ненависти, предательства и лживой любви.

@@

Через месяц после того, как мы потеряли Тедди, Даннер со стоном поднялся из-за стола и пожаловался на несварение желудка. Он лег спать около десяти вечера. Но так и не проснулся.

Мое сердце было слишком истерзано, чтобы прочувствовать горе, вызванное его смертью. Я не могла ощутить еще больше боли, чем уже ощущала, и отказывалась признаться себе в том, что для меня значит его потеря. Но шли дни, и давящая пустота в сердце все возрастала. Где мужчина, который подарил мне всю доброту своего сердца, свой дом, свое сочувствие и любовь? Он вместе со мной верил в мои надежды, переживал поражения, испытывал ярость и горе. Он подарил нам с Вайолет законный статус. Он снабдил меня защитой, чтобы я была сильной и двигалась вперед. Даннер стал мне отцом, о котором я всегда мечтала. Мне нужно было сказать ему об этом. Мы были его маленькой семьей, которую он всегда хотел иметь. Мы принадлежали ему, а он — нам. И он знал об этом.

Когда я сообщала о его смерти в американское консульство, я обнаружила, что все имущество Даннера перешло ко мне — и дом, и картины, и мебель со всеми кисточками на ней. Я была его женой, а теперь стала его вдовой. Он не забыл и о Золотой Голубке. Арендную плату, которую он с нее взимал, он клал на банковский счет, открытый на ее имя. Она предложила мне выплачивать обычную сумму аренды, чтобы остаться в доме и обслуживать клиентов. Но я попросила, чтобы она жила у меня как гостья, и она ответила, что я ей больше чем сестра. И хотя я унаследовала дом, на ежедневные расходы нам осталась совсем небольшая сумма. Мы уже потратили большую часть сбережений на похороны Даннера. Он жил на то, что каждый месяц продавал одну-две картины, и он всегда долго размышлял, с какой из них сможет безболезненно расстаться. Я отнесла несколько его картин в галерею, и мне сказали, что они почти ничего не стоят. Но мне не хотелось, чтобы эти работы попали в руки мошенников. Я забрала картины и сказала слугам, что больше не смогу им платить. Двое из них ушли, но няня и кули остались. Они убедили меня, что в доме достаточно места для того, чтобы разместиться всем, и достаточно еды для пропитания. А еще они заверили меня, что смогут покупать на всех провизию по ценам гораздо дешевле тех, что доступны для иностранцев. Я была благодарна им, но все мы знали, что всего лишь оттягиваем неизбежное. Что мы будем делать, когда закончатся деньги? Я ходила по дому, составляя список того, что можно продать: диван, большое кресло с продавленным сиденьем, стол и лампа. Я рассматривала мебель, лавируя между рядами книг, змеившимися по всему дому и завалившими вместе с гирляндами из кисточек каминную полку. Книги и кисточки — излишества двух транжир, которые будут поддерживать существование двух бережливых женщин.

Сначала я хотела продать только книги, которые никогда бы не стала читать: «Лечение пиявками и его преимущества», «Механика музыкальных инструментов» и «Удельный вес жидкостей». Но оказалось, что не только я не желала их читать, но и все, кому я предлагала эти книги. Тогда я решила расстаться с романами, которые должны были быстро разойтись среди новоприбывших из Америки и Британии. История мореплавания, воспоминания и путевые заметки британских капитанов и атлас с картами оказались неожиданно популярны. Когда мы очистили от книг пол, я принялась за те, что стояли в шкафах. Я рассчитала, сколько мы еще протянем. Оказалось, полгода или меньше, если оставшиеся книги окажутся непопулярным чтением. В книжных магазинах я всегда спрашивала, не приходил ли к ним клиент по имени Лу Шин, объясняя свой вопрос тем, что нашла интересующую его книгу. Я всегда носила с собой ручку с острым пером, чтобы при встрече быть готовой рассечь ему лицо, если он не отведет меня к Тедди. Его должен навсегда покрыть публичный позор.

Мы с Золотой Голубкой составили список возможных источников существования. Она могла преподавать английский и китайский, а я — организовывать для приезжих экскурсии, открывающие им «тайны Шанхая». Мы оставляли объявления в американских магазинах, в клубах, на стенах рядом с американским консульством. В свободное время я ходила по картинным галереям, пытаясь найти пейзаж с тяжелыми дождевыми тучами, неширокой горной долиной и горами на заднем плане. Каждый день мы бродили по улицам Международного сеттльмента и искали место, где можем предложить свои услуги, и обещали друг другу не сдаваться, несмотря на постоянно растущее число жителей Шанхая — их стало больше миллиона, как говорил Даннер. Еще не так давно население Шанхая было в два раза меньше. Среди гуляющих по набережной, вдоль Нанкинской улицы и в других частях Международного сеттльмента было много богатых китайцев в безупречных костюмах и хомбургах,[21] как у Лу Шина. Я украдкой пыталась рассмотреть их лица. Домой я возвращалась измотанная, но надежды не теряла.

После всех наших усилий мы выяснили следующее: иностранцы не хотели изучать китайский. Исключение составляли миссионеры, но у них уже были собственные учителя. Я нашла нескольких американцев, которые охотно соглашались на экскурсию по Шанхаю, но они приняли нас за проституток, которые проведут им экскурсию по тайнам женских гениталий.

В один теплый день мужчина, который видел, как я вешаю объявление о наших экскурсиях, спросил, не знаю ли я, где найти приличный паб. Я предложила ему сходить в американский клуб.

— Там слишком скучно, — ответил он.

Я сказала, что много баров расположено вдоль набережной.

— Там слишком шумно, и они переполнены пьяными матросами.

Он хотел небольшой, уютный паб, как в маленьком городке, который напоминал бы ему о доме.

— Все заявляют, что в Шанхае есть всё, — сказал он. — Но я так и не смог найти паб, где человек может выпить с друзьями пинту пива, выкурить сигару и спеть пару добрых песен возле пианино.

— Если вам нужно такое уютное местечко, то я его знаю. Оно откроется на следующей неделе.

Я написала ему название и адрес: «Паб “У Даннера”, Восточная Цветочная аллея, дом 18».

Когда я вернулась домой, я сообщила Золотой Голубке замечательные новости, и она воспряла духом.

— Наконец-то! — воскликнула она. А потом спросила: — А что такое паб?

— Что бы это ни было, — ответила я, — мы сможем его организовать.

Потребовалось несколько месяцев, чтобы паб «У Даннера» принял свой окончательный вид, и помогли этому предложения и жалобы первых посетителей. Первую неделю мы начали с жалким набором: пиво, дешевые сигары и прожигающий нутро виски. Главным нашим преимуществом были сентиментальные песни. Я мысленно поблагодарила мистера Мобера, за то что он порекомендовал мне удалить лишние мизинцы и я смогла брать уроки игры на пианино. На скамье возле инструмента я нашла кипы нотных тетрадей — в основном сентиментальных баллад. Я составила список песен, которые хотели услышать клиенты, и попросила их вернуться на следующий день, чтобы послушать их.

Утром мы с Золотой Горлянкой устроили забег по магазинам в поисках нот. Порой нам удавалось найти то, что нужно. Наши клиенты также сообщали нам, какие они предпочитают виски, пиво и сигары. Каждый день мы тратили выручку предыдущего вечера на напитки и сигары более высокого качества, которые мы всегда продавали по еще более высоким ценам. Я воспользовалась маминой техникой, позволяющей запоминать имена всех клиентов, чтобы приветствовать каждого из них лично. Я перекидывалась с ними парой фраз, чтобы в следующий раз задавать им вопросы, позволяющие им почувствовать себя увереннее: «Вы уже получили письмо от вашей суженой?», «Как здоровье вашей матушки? Она уже оправилась после болезни?» Я сочувствовала им, поздравляла с успехами, желала удачи и обнаружила, что такие мимолетные проявления внимания заставляют клиентов возвращаться к нам снова и снова. Через шесть месяцев наш бизнес пошел в гору. Мы нашли дом на еще одной улице, где сдавали комнаты на нижнем этаже. В Шанхае было много брошенных пианино и оставшихся без работы музыкантов. Наш второй паб мы назвали «У Лулу».

Я обнаружила, что Золотая Голубка оказалась ненасытной, когда дело касалось успеха. Она все время задирала цены на лучшие сорта бренди, портвейна и ликеров. Паб приносил много денег, но Золотой Голубке постоянно казалось, что их недостаточно. Она говорила, что есть и другие возможности для бизнеса и те, кто способен быстро меняться, делают состояния, — об этом часто говорили в пабе иностранцы, обсуждавшие новые предприятия. У нее был настоящий талант к подслушиванию. Наши клиенты не подозревали, что китаянка может говорить по-английски достаточно хорошо, чтобы понять их. Она всегда улыбалась, притворяясь женщиной, которая ни слова не понимает, поэтому они просто не обращали на нее внимания.

Во таких время подслушиваний ей пришла в голову мысль открыть небольшой социальный клуб, где бизнесмены могут встречаться друг с другом и обсуждать деловые вопросы в более роскошной и тихой обстановке, чем паб. Кроме того, он будет обеспечивать большую приватность, чем Американский клуб и другие места, где ваше дело сразу становилось всеобщим достоянием. Мы сняли комнаты в одном из пустующих частных домов, которых было немало в Шанхае. Их хозяева когда-то приехали сюда, чтобы основать новое предприятие, но потерпели неудачу. Мы обставили комнаты диванами, небольшими круглыми столиками со скатертями, украсили пальмами в кадках и сияющей медью, сделали мраморные полы. На стенах развесили лучшие картины из собрания Даннера. Остальные работы нам помог продать один торговец — бывший друг Даннера и честный человек. Он реализовывал картины по одной и по достойной цене. Мы назвали наш клуб «Золотая голубка». В дополнение к отличному спиртному мы стали подавать чай. Вместо совместного пения у пианино мы наняли скрипача и виолончелиста, которые исполняли произведения Дебюсси. Мы также предлагали небольшие приватные комнаты, где мужчины могли обсуждать деловые вопросы и заключать сделки. Став хозяйкой респектабельного клуба, я начала носить более модную одежду. Как и в пабе, я встречала наших гостей, обращаясь к каждому по имени. Золотая Голубка наняла официантов и хорошо их обучила. Она следила, сколько спиртного они наливают в бокалы — одну унцию, и ни глотком больше. И она делала пометки для себя, что предпочитал каждый из гостей, что он заказывал, чтобы в следующий раз можно было предложить ему тот же столик и те же блюда.

Золотая Голубка стояла наготове возле комнат. Она уносила пустые стаканы и приносила чистые, вновь наполненные. Среди новых богатых клиентов секреты тоже были более прибыльные. Мы слышали, какие из предприятий сразу же взлетали на волну успеха, а какие быстро тонули, и знали причины, почему это произошло. Мы услышали, что некоторые банки добывают такую информацию заблаговременно, чтобы получить львиную долю прибыли. Мы также получили информацию о нелегальных схемах. В одной из них люди из четырех разных компаний завысили объемы продаж при докладе доверчивому инвестору. Так мы узнали, как распознать нечестную сделку.

— Теперь мы лучше большинства людей знаем о том, как делать деньги, — сказала Золотая Голубка. — Нужно просто решить, какое дело начать, чтобы воспользоваться своими знаниями.

Нам не потребовалось много времени, чтобы найти ответ.

В Шанхае и китайцы, и иностранцы могли купить одни и те же товары, но не в одних и тех же магазинах. Знаменитая мужская парикмахерская для иностранцев скоро открывала свой филиал для состоятельных китайцев. Салон красоты для иностранок дополнился салоном для богатых китаянок. Другими словами, то, что было популярно среди иностранцев, вскоре находило клиентуру и среди зажиточных китайцев. Открыв «Золотой клуб» для китайцев, мы обнаружили, что у Золотой Голубки больше нет прежнего преимущества для подслушивания секретов: китайские гости не говорили при ней на важные темы. А я недостаточно знала китайский, чтобы их понимать, пока не научилась искусству момо — тихо слушать и записывать по памяти. Золотая Голубка встречала гостей, а я подслушивала и потом повторяла ей всё, что могла вспомнить. В первый день я повторила ей самые часто используемые фразы: «Когда вы возвращаетесь? Когда уезжаете? Это ерунда!» За год я научилась понимать почти все разговоры о бизнесе, и у меня был отдельный словарик для названий животных, цветов и игрушек. Их я узнавала от Вайолет, которая в четыре года говорила и по-английски, и по-китайски (которому ее научила няня), будто это был один язык.

Если наш китайский гость собирался создать торговый союз с американской компанией, Золотая Голубка между делом упоминала о «возможном друге» из числа иностранцев. Я делала то же самое для западных клиентов. Два наших клуба стали словно кусочками мозаики, необходимыми для создания такого сложного дела, как внешняя торговля. Когда нам удавалось поспособствовать небольшому успеху, мы получали небольшой подарок. После крупных сделок нам доставалась внушительная награда. В итоге мы стали брать свои проценты от сделок и прибылей. Но Золотая Голубка не могла успокоиться и заразила меня своей неугомонностью. Мы поняли, что чем богаче клиент и чем интереснее бизнес, тем больше денег мы можем заработать.

— Если мы хотим привлечь солидных клиентов, — сказала она, — нам нужно открыть первоклассный дом с куртизанками. И я знаю один дом с очень хорошей репутацией, который его мадам собирается продать.

Два года спустя мы открыли место, где соединились две стороны нашего бизнеса: социальный клуб для иностранцев и цветочный дом для мужчин. На китайском оно называлось «Дом Лулу Мими», на английском — «Тайный нефритовый путь». Решение оказалось там, где две крайности уравновешивали друг друга.

— Через десять лет, — шутила я над Золотой Голубкой, — ты купишь десять деревень, а через двадцать лет у тебя будет их сорок. Ты ненасытна. Это болезнь успеха.

Она была польщена.

— На сегодня мне достаточно. Я хотела вернуться в свое прошлое и изменить его. Десять лет назад я была вынуждена оставить цветочный дом из-за покалеченного лица. Теперь я владею одним из лучших заведений в Шанхае, и чтобы в полной мере ощутить свой успех, я должна уйти на покой, перестать торопиться, всегда оставаться спокойной — возможно, даже немного ленивой.

Но я не была ни спокойной, ни ленивой. Мне пришлось взять на себя часть ее работы. Через неделю, когда Золотая Голубка увидела мои запавшие от недостатка сна глаза, она сказала, что станет чуть менее ленивой. Я думаю, она просто хотела, чтобы я по достоинству оценила, как много она работает, и с тех пор я стала часто говорить ей об этом.

Между полуднем и вечерними приемами я играла с Вайолет, читала, купала ее, напевая песенки на английском и китайском, и говорила, как сильно я ее люблю, когда укладывала ее спать и ждала, пока она не уснет. Это были наши знаки любви. Она могла на меня положиться. Утром, пока я еще спала, за ней следила няня. Иногда я заводила любовников, но тщательно выбирала тех, кто был ниже меня по доходам, власти или уму. Я проверяла их, как когда-то в шестнадцать проверяла юношей-студентов, оставляя рядом опытных и прогоняя глупых. Я использовала мужчин эгоистично, жадно, не обращая внимания на их чувства. И я позволяла себе восхитительные постельные прелюдии, удовлетворение своей страсти, но не опьяняющую влюбленность или какие-то знаки, которые можно принять за любовь. Моя любовь принадлежала Вайолет. К тому времени как ей исполнилось четыре, она стала своенравным ребенком. Я была этому рада. Она не должна была скрывать свои чувства и замыкаться в мыслях.

Примерно в это же время я обнаружила, что и сердце может быть своевольным ребенком. Оно не всегда работает так, как от него ожидают. Если оно учащало свой бег, я знала, что пришло время достать ненавистные картины Лу Шина. Я смотрела на свой портрет, который он писал, когда я уже сомневалась в нем, но все еще цеплялась за доверие. Или это была просто глупая надежда? Я пристальней вглядывалась в свое лицо, в большие глаза, отражающие душу глупой девочки, которая любила художника. Внутри сияющих черных зрачков я видела отражение его желаний и мою готовность их удовлетворить, быть той, кем он хотел меня видеть. Потом я переходила ко второй картине, «Долине забвения», с тягостным ощущением, что когда-то верила в иллюзию истинного «я». Она была мне необходима, чтобы сохранить свойственные только мне качества. Я не знала, какие они, но была решительно настроена на то, чтобы не дать их извратить. И я позволила сделать это Лу Шину. Как легко я забыла о себе! Я разрешила страсти управлять собой и делать выбор. Я стремилась к золотому свечению между горами, чудесной несуществующей стране, к городу на другом конце моря. И я отправилась в это воображаемое место и чуть не погубила свои разум, сердце и душу. Я вернулась с осознанием, что должна быть умнее любви. Я все еще хотела найти Тедди. Он по праву принадлежал мне. Но когда я вспоминала о нем, я чувствовала разрушительную ярость, а не боль утраты ребенка, которого я когда-то держала на руках, радуясь его улыбке. Я попыталась вспомнить, как он выглядел. Вместо этого я видела лицо Лу Шина, которое у него было, когда он смотрел на малыша. Мне хотелось выкинуть из головы это воспоминание.

Единственным существом, которому я отдавалась полностью, была Вайолет. Я была константой ее существования: определяла

время восхода и захода солнца, создавала облака, показывая на небо, делала день теплее, снимая ее свитер, и холоднее, надевая на нее пальто; я отогревала ее замерзшие пальчики магией своего дыхания, делала аромат фиалок сладким, повертев ими у ее носика, хлопала ее ручками, когда говорила ей, что люблю ее, — в любое время, в любом месте, чтобы она почувствовала то же, что и я: она была смыслом моей жизни.

@@

Одним из самых первых клиентов «Тайного нефритового пути» стал обаятельный мужчина по имени Фэруэтер, что значило «ненадежный». Его имя, как я ему сказала, было достаточно явным предупреждением, что мне следует его избегать. Он ответил, что этим ласковым прозвищем наградили его друзья. Они приглашали его на ужины и приемы, зная, что у него нет достаточных средств, чтобы отплатить им тем же, но они также знали, что он вдвойне отблагодарит их, когда в шанхайскую гавань придет его корабль. Довольно быстро он признался, что был дерзким юношей, которого богатые родители лишили наследства. Он надеялся либо сделать состояние, либо умилостивить отца. Если он сможет сделать и то и другое — это будет идеальный исход.

Сначала Фэруэтер напоминал мне моего первого парня — голубоглазого и темноволосого греческого бога. Но он был гораздо более обаятельным, чем любой из мужчин в моем недавнем прошлом. Он с самого начала признался, что хочет, чтобы я стонала всю ночь и смеялась весь день. И тогда я впервые рассмеялась — над его дерзостью.

— Вы избегаете меня, мисс Минтерн, — произнес он насмешливо-льстивым тоном. — Но я буду ждать вас, как Руссо — мадам Дюпен.

Он часто вставлял в разговор подобные исторические отсылки и неявные аллюзии, а также длинные цитаты из классиков, чтобы дать понять окружающим, что он получил хорошее образование. Его остроумие действовало на меня, словно опиум. Через неделю после знакомства я допустила его до постели, и, к несчастью для меня, в своем знании женщин и любовных умениях он на голову превосходил всех моих прежних кавалеров. И с неизменной охотой выслушивал женские жалобы на беды и одиночество, после чего обрушивал на несчастную всю силу своего сочувствия и утешения — под одеялом.

Таким образом он узнавал о моих потерях, предательствах, разрушивших мою волю, о вине за обиды, которые я нанесла другим, об одиночестве, в котором была виновата я сама. Он узнал о моих постельных слабостях, о тоске по императору из сказки. Утешал меня, когда я оплакивала потерю Даннера и Тедди и гибель моей веры в людей. Я рассказывала ему о себе все больше и больше, потому что взамен он дарил мне те слова, которые мне хотелось услышать: «Тебя обманули. Ты достойна любви». За эти лживые утешения я щедро делилась с ним своими секретами, а потом он украл то, что было для меня дороже всего.

Еще до того, как Шанхай скрылся из виду, я уже обыскала весь корабль — от носа до кормы, от левого борта до правого. Я десятки раз бросалась к двери нашей каюты, надеясь, что в ней словно по волшебству появится Вайолет. Куда бы я ни пошла, я звала ее по имени, пока не охрипла на ветру и мне не стало плохо от осознания того, что она осталась в Шанхае. Я обещала, что не уеду без нее. У меня перед глазами стояло ее обеспокоенное лицо, пока я суетилась, думая о том, что понадобится нам в новом доме. Я казалась беззаботной — отчасти ради того, чтобы смягчить ее страхи и сомнения. Но мне не удалось ее успокоить — она все еще волновалась, когда Фэруэтер уводил ее прочь.

А теперь я пыталась убедить себя, что Фэруэтер и Вайолет просто опоздали на корабль. Они не достали необходимые свидетельство о рождении и визу. Или просто не смогли попасть на пристань к нужному времени. Но потом я вспомнила, что кули передал мне записку от Фэруэтера, что они уже на борту и будут ждать меня на корме. Теперь я поняла, что он послал эту записку для того, чтобы убедиться, что я точно уплыву. Что это могло значить? Я начала припоминать все детали его махинации. Он сказал, что для получения свидетельства о рождении должен поехать в консульство вместе с Вайолет. И документа не оказалось у меня в ящике стола. Должно быть, он украл его, когда в последний раз был у меня. У него имелось множество возможностей увидеть, как я открываю тот ящик. Когда он убедится, что я уехала, он, скорее всего, повезет Вайолет обратно в «Тайный нефритовый путь». Что он еще мог с ней сделать? Черт бы побрал этого мерзавца! Я представила себе гневное лицо Вайолет и как Золотая Голубка пытается ее успокоить. Она должна будет объяснить ей, что меня обманули. Она скажет, что на плавание до Сан-Франциско понадобится месяц, и еще месяц — на обратный путь. Но когда я вернусь, она все еще будет зла на меня, за то что я отмахнулась от ее страхов и отдала ее в руки человеку, который всегда был ей противен, которого она презирала. Для нее не будет иметь значения, оставила я ее из-за чужого обмана или потому что сошла с ума. Я ее бросила.

Чем больше я представляла себе ее лицо, тем сильнее меня охватывал ужас. Что-то во всем этом не сходилось. Вряд ли он вернул Вайолет в «Тайный нефритовый путь». Если он это сделает, Золотая Голубка раскроет его обман, свяжется с властями, и он окажется в тюрьме. А сейчас Золотая Голубка, скорее всего, уверена, что Вайолет уплыла со мной на корабле. Но зачем Вайолет ему? Он всегда считал ее невоспитанной девчонкой. И тут я осознала: он мог ее продать! Сколько можно выручить, продав красивую четырнадцатилетнюю девочку в цветочный дом? Едва мне в голову пришла эта ужасная мысль, я уже никак не могла избавиться от нее. Я подошла к мужчине в белой униформе.

— Мне нужно немедленно поговорить с капитаном корабля, — заявила я.

Мужчина ответил, что он простой официант. Я вбежала в обеденный зал и спросила у метрдотеля, как мне связаться с капитаном.

— Мне нужно отправить срочное сообщение. Моей дочери нет на борту.

Паника моя нарастала с каждой минутой, и я обращалась ко всем, кто носил белую форму. Наконец ко мне подошел старпом.

— Такое нередко случается: один человек на борту, другой не смог приехать к нужному времени. Но в итоге все разрешается благополучно.

— Вы не понимаете, — сказала я. — Она еще ребенок и попала в руки негодяя. Я обещала дождаться ее. Она доверилась мне. Прошу вас, разрешите отправить сообщение!

Но он сказал, что сообщения отправляются только в экстренных случаях или для навигации судна.

— Черт бы побрал вашу навигацию! Это и есть экстренный случай! Как вы не понимаете?! Если я не могу отправить сообщение, я требую развернуть корабль!

Возле меня оказался корабельный врач. Он сказал, что как только мы прибудем в Сан-Франциско, я смогу вернуться в Шанхай.

— Вы думаете, у меня вместо мозгов овсянка? Потребуется месяц, чтобы доплыть до Сан-Франциско, и месяц на возвращение. Где моя дочь проведет эти два месяца? Мне нужно вернуться немедленно! Есть тут спасательная шлюпка? Скажите мне! Где спасательные жилеты? Если потребуется, я доберусь обратно вплавь!

Доктор сказал, что позаботится, чтобы мне предоставили шлюпку и выделили матроса, который поможет грести. А пока, как он сказал, я должна успокоиться, выпить чаю и поесть перед трудной дорогой назад.

— Выпейте, — сказал он, — это успокоит нервы.

И это действительно их успокоило, потому что я проспала двое суток.

@@

Я проснулась от страшной морской болезни и осознания того, что весь кошмар мне не приснился. Остаток месяца я снова и снова обдумывала детали того, что произошло. Я словно занималась вязанием, нанизывая на спицы плотные петли, а потом яростно распускала их, чтобы начать снова. Я видела ее в «Тайном нефритовом пути», в моем кабинете, как она кричит на Золотую Голубку, ругая меня. Я видела ее в цветочном доме перед лишением девственности, напуганную и растерянную. Я видела ее лицо, полное страха и сомнений, когда Фэруэтер уводил ее от меня. Что я наделала! Какой вред я ей нанесла?

Когда мы прибыли в Сан-Франциско, на причале меня ожидал человек. Он передал мне письмо и ушел. Я вскрыла его и почувствовала, как подкосились ноги. Я осела на землю. Письмо пришло из Американского консульства. В нем сообщалось, что Вайолет Минтерн Даннер погибла в дорожном происшествии, когда перебегала Нанкинскую улицу. Перед этим, как утверждали свидетели, она отбивалась от двух мужчин, крича, что ее похитили. К несчастью, мужчины сбежали и их не удалось задержать.

Это неправда! Еще одна хитрость. Где человек, что передал мне письмо? Я умоляла кого-нибудь из окружающих отвести меня в ближайший полицейский участок. Прошло двадцать минут, прежде чем я нашла свободный экипаж. В полиции мне пришлось ждать полчаса, прежде чем кто-то смог поговорить со мной. Еще час им потребовался, чтобы меня успокоить. Наконец женщина показала мне, где найти почту, откуда я могла отправить телеграмму Золотой Голубке. В Шанхае была середина ночи, поэтому мне пришлось ждать ее ответа, сидя на улице у почтового отделения. Наконец я получила ответ:

@

Моя дорогая Лулу!

С глубочайшим прискорбием подтверждаю, что это правда: Вайолет погибла в результате несчастного случая. Фэруэтер исчез. Похороны состоялись три недели назад. Подробности письмом.

Твоя Золотая Голубка

@

Если бы я только потеряла Вайолет, я бы горевала до конца жизни. Но я знала, что перед смертью я убила в ней веру в то, что я ее хоть когда-то любила. Я знала это ужасное чувство, потому что ощущала то же самое, когда любовь предала меня. Она не должна была страдать от душевных ран, покидая этот мир. Представив, что она пережила за свои последние часы, я почувствовала, будто меня освежевали заживо. Неважно, что стало причиной ее гибели — несчастный случай, неосторожность или обман, — она поверила в то, что я ее

бросила. У меня перед глазами застыло ее лицо, полное страха. Во мне нарастали ужас и отвращение к себе, за то что я разменяла ее на простую бумажку, фальшивое свидетельство о рождении, которое позволило бы мне приехать к ребенку, которого я держала на руках не больше двух дней.

Она всегда была очень наблюдательной девочкой, даже слишком наблюдательной, как и я когда-то. Она чувствовала фальшь, сразу понимала очевидное. Она предвидела, к чему может привести мой эгоизм. Она видела во мне эти качества: безмерную гордость, эгоистичную любовь и эгоистичное горе. У меня были силы получить все, что я хотела, и я перестала замечать ее.

Вайолет поверила в то, что сына я любила гораздо больше нее, любила так сильно, что смогла ее бросить. Он был ребенком, младенцем, которого я когда-то недолго держала в руках. Она была моей дочерью, которая дергала меня за юбку четырнадцать лет. Мне казалось, что она всегда будет рядом и я еще успею дать ей все, что она захочет, но чуть позже. Я так хорошо ее знала, так сильно любила и так мало показывала ей свою любовь, когда она стала старше и независимей. Мне тоже в ее возрасте хотелось независимости. Этим я оправдывалась, посвящая всю себя своему бизнесу. Но я забыла, что, когда мне было столько, сколько и Вайолет, я не была независимой — я была одинокой и каждый день думала о том, что для родителей мертвые насекомые или пара туфель периода маньчжурской династии из сгоревшего дворца гораздо дороже меня.

Если бы она сейчас оказалась передо мной, я бы сказала ей, что не люблю другого ребенка больше, чем ее. С шестнадцати лет я была одержима иллюзией, от которой нс могла избавиться. Мною двигала злость, я пыталась сделать реальной жизнь, которая существовала только в моих глупых мечтах. Ребенок был частью этой иллюзии. А сейчас наконец я смогла отпустить прошлое, и сына — вместе с ним.

@@

Я вернулась в свой дом. Его не продали, в него не заселились незнакомцы. Он пережил землетрясение, как рассказывала в одном из своих писем мисс Хаффард. Мать с отцом всё еще жили там, и я не разрушила их жизни, как я думала раньше. Мать нежно взяла меня за руку и заплакала. Отец подошел ко мне и поцеловал в щеку. Мать сообщила, что мистер и миссис Минтерн умерли — при этом в ее голосе, как мне показалось, прозвучали уважительные нотки. Мы ничего не говорили о том, что с нами произошло.

Несколько месяцев мы жили спокойно, ели вместе, но жили порознь. Мы не пытались натужно изображать радость, были вежливыми и внимательными, сознавая, какой урон нанесли друг другу. Я видела, как мать иногда бросает на меня полные боли взгляды. Она все еще занималась садом, но я больше не видела, чтобы она рассматривала насекомых. Янтарь куда-то пропал. В кабинете отца больше не было его коллекции. Я спрятала под замок воспоминания о «Тайном нефритовом пути» — теперь он значил для меня не больше, чем горсть песка.

Ночи в доме были тихими. Не стало званых ужинов, где председательствовал отец. Мистер Мобер все еще заглядывал к нам три раза в неделю. Спина его согнулась, и он стал меньше меня ростом. Я играла для него на пианино, и он говорил, что впервые за много лет так счастлив. Как мало ему нужно было для счастья!

Через шесть месяцев после приезда я сказала родителям:

— Я вышла замуж за доброго человека по фамилии Даннер, у меня была дочь, но я потеряла их обоих.

Я зарыдала, а они подошли ко мне и обняли, сжимая в кольце своих рук, и тоже зарыдали, и вместе мы оплакивали все горе, которое причинили друг другу и от которого всегда будем страдать.

Два года подряд Лу Шин посылал мне письма со штемпелями то Сан-Франциско, то Шанхая. Во всех письмах он говорил, что ждал меня в отеле, где мы договорились встретиться. Каждый раз он повторял, что готов отвезти меня к нашему сыну. Он добавлял, что его жена согласилась на нашу встречу и он ее организует, хотя его сын эмоционально привязан к семье Лу. Он был наследником семейного состояния и не знал, что по рождению наполовину иностранец. «Мы должны избавить его от потрясения, связанного с его сложным происхождением», — писал Лу Шин, и каждый раз, когда я доходила до этой части писем, я впадала в ярость. Неужели он думал, что я намеренно могу обидеть кого- то из своих детей!

В двадцатом письме, которое пришло две недели назад, он повторял по большому счету то же самое, что говорил мне в Шанхае. Но на этот раз он признался еще кое в чем.

@

Когда-то я сказал, что наши имена связаны судьбой: Луция и Лу Шин. Наши имена были знаком, что мы узнаем друг друга, а картина заставила нас ощутить, что мы принадлежим друг другу. Я до сих пор считаю тебя частью себя. Но я так часто подводил тебя, что это показало мне мою истинную суть. Ты не развеяла мои сомнения. Ты заставила меня увидеть, насколько я нерешителен. Тебе нужна была сила духа, и ты не понимала, что в этом отношении мне нечего тебе дать. Ты жила в глубинах своих чувств. Я плавал в мелких лужах. Я боялся, что в моем искусстве это проявится так же ярко, как и в характере. Наконец на этом этапе своей жизни я готов избавиться от сомнений и принять, что я гораздо слабее, чем думал, гораздо слабее, чем ты думала обо мне. Я заурядная личность, Луция. Мне не было жаль для тебя ни сил, ни чувств. Просто я родился таким: с жалким и слабым сердцем. И я очень сожалею, что ты так сильно пострадала от этого.

@

Я ответила ему:

@

Ребенку, которого я потеряла, было два дня. Его звали Тедди. Я знала его недолго — лишь те немногие часы, когда держала на руках. После стольких лет бесплодных поисков я наконец осознала, что ребенка, которого я так отчаянно стремилась вернуть, не существует. Лу Шэнь — твой сын целиком и полностью, он принадлежит тебе, как Вайолет принадлежит мне. Она — единственное дитя, которое я потеряла. Она единственная, кого я оплакиваю и кого буду искать долгие годы, даже если ее и нет уже в живых.

@

Как сообщала Обаяние, когда мы доберемся до Руки Будды, внизу увидим город. Но мы его не увидели. Я посмотрела на Помело и Волшебную Горлянку — они выглядели озадаченными. Мы стали спускаться по извилистым тропинкам, затем по небольшой горной долине, упорно цепляясь за надежду, но так и не смогли рассмотреть города, пока не дошли до конца ковра из зеленой травы и не встали на краю отвесной скалы. Над нами сквозь слезы я увидела звезды — десять тысяч сияющих огоньков на черном небе. А потом я посмотрела вниз и сквозь те же слезы снова увидела огоньки — в десять тысяч раз больше, чем на небе. Я подавила сомнения и сказала себе, что это не просто отражение звезд в пруду или рой светлячков и не влажные листья, отражающие серебристый лунный свет. Я утерла слезы и увидела то, во что хотела поверить: под нами расстилался город, и тысячи огоньков сияли сквозь окна его домов.

Мы радостно восклицали: «Я знала, что он там будет! Я его чувствовала! Я видела его внутренним оком и сделала так, что он появился в реальности!»

Луна и звезды освещали нам путь, пока мы спускались по извилистой тропе в долину. В приливе восторга мы с Волшебной Горлянкой не сразу заметили, что Помело еле ковыляет за нами на распухших ногах. Мы вернулись к ней и подхватили под руки. Радость так подняла наш дух, что мы будто парили над землей, не ощущая ни своего, ни ее веса.

Город все приближался, и я глубоко вдохнула, наполнив легкие свежим воздухом. Я знала: что бы нас там ни ждало, это будет лучше, чем то, что было еще вчера. Когда-то я ожидала худшего, сейчас же ждала лучшего: чистой комнаты, где можно переночевать, теплой ванны, горячего чая, сладкой груши. Я представляла себе реку и обратный путь в Шанхай. Не такими уж и несбыточными были мои мечты.

Помело настаивала на том, чтобы мы нашли ее подругу, Обаяние, которая сбежала год назад. Она должна была узнать, что смогла нас спасти.

Мы наняли две рикши, чтобы доехать до «Дома Обаяния». В одну сели мы с Волшебной Горлянкой, другая была целиком для Помело. Она со стоном еле подняла ноги, чтобы забраться в рикшу, затем глубоко вздохнула. Через десять минут мы уже были у «Дома Обаяния», который отличался классической элегантностью, подходящей для скромного провинциального города. Когда слуга объявил о нашем приходе, Обаяние, похоже, тут же выскочила из постели. Она прибежала к нам в ночной рубашке, обхватила Помело за плечи, уставилась ей в лицо и встряхнула ее.

— Ты не призрак! — воскликнула она. — Разве я не была права?! Ублюдок нам все время врал! Там была тропинка!

— Вековечный мертв, — просто сказала Помело.

Обаяние отступила на шаг:

— Что? Ты уверена?

— Целиком и полностью. Мы видели его тело и лицо. Но сейчас у меня слишком болят ноги, чтобы подробно рассказывать.

Обаяние велела служанке проводить Помело в ее комнату и снять с ее ног бинты. Она приказала приготовить теплую воду и травы, чтобы обмыть стопы и снять отеки. Нам показали наши комнаты — прекрасно обставленные будуары. Служанка наполнила ванну горячей водой, и я смогла смыть с себя все загрубевшие слои кожи, чтобы снова стать мягкой и гладкой. Как только я выбралась из ванны, другая служанка обернула меня полотенцами. Я скользнула в просторную блузу и штаны. Еще одна служанка принесла закуски и чай и разложила их на столике. Я ела так жадно, будто бедная крестьянка — которой я стала за это время. Осушив кружку с чаем, я легла в постель и проспала почти до полудня.

Мы сели за стол для завтрака, и, как сказала Помело, вид у нас был такой беспечный, что она с трудом нас узнала. Но каждый раз, когда я проклинала Вековечного, я вздрагивала — мне казалось, что за этим последует пощечина, удар, что меня повалят на землю. Страх стал привычкой, и я знала, что потребуется время, чтобы от нее избавиться.

Большую часть дня мы отдыхали, давая возможность успокоиться ноющим мышцам. И пока служанки массировали наши ноги, мы вспоминали, как помогали друг другу. Мы разделили общий страх и сумели выжить. Этого было достаточно, чтобы мы остались сестрами до конца жизни. Мы позволили Помело самой рассказать о том, как умер Вековечный. Во время рассказа она, должно быть, пережила все заново. Лицо ее напряглось, когда она описывала, как карабкалась по камням, а ноги ее болели так, будто она ступала по раскаленным углям. Боль почти ослепила ее. Солнце продолжало нещадно палить, а где-то в темноте леса затаились тигры, и она вздрагивала при каждом звуке.

Помело потянулась к нам и сжала наши руки:

— Они были ко мне добрее, чем родные сестры. Они могли бы бросить меня и спастись, а не рисковать жизнями, чтобы мне помочь.

Мы скромно ответили, что уже устали слышать ее благодарности. Наконец она дошла до того момента, когда на дорожке под нами показался Вековечный. Она задрожала и ухватилась за меня, опустив взгляд. Мы видели, что она мысленно вновь оказалась там, на горной тропе. Она выпучила глаза, лицо ее исказила гримаса. Помело тяжело дышала, не в силах продолжать рассказ. Неожиданно она вытянула вперед руки — и воображаемые камни полетели вниз. Она сказала, что их было больше десятка, но ему хватило и одного.

— Я часто мечтала о том, чтобы он умер, — простонала она. — Я даже думала его убить. Но если бы я знала… что увижу его глаза, а в них — невообразимый ужас… Пока я не увидела, как он лежит, изогнувшись, будто древесные корни, а вместо лица у него — кровавый обрубок… И я спрашивала себя: неужели я это сделала? Как я могла сотворить такое? Отныне я всегда буду видеть его без лица. Будь он проклят!

Она с ненавистью смахнула слезу.

— Я ненавижу его за то, что он заставил меня желать его смерти. Он сделал меня бесчеловечной.

Позже в тот же день мы вспоминали о том, как Вековечный нас обманул. Мы все отрицали, что любили его. Нас ввели в заблуждение, заставили так думать. Мы сравнивали стихи, которые он нам читал, его обещания, подарки, рассказы о семье. «Ах! Он и тебе это говорил?!» Мы просеивали его ложь в поисках того, что могло быть правдой. Было ли в ней хоть что-то хорошее?

— Плохие стихи были его собственного сочинения, — заявила Волшебная Горлянка. — С чего бы ему присваивать себе чужие отвратительные стихи?

В разговор вступила Обаяние:

— У него было не все в порядке с головой, и, должно быть, болезнь началась после опалы и казни его отца.

— Я не буду его жалеть, — сказала Волшебная Горлянка. — Прошлое не может извинить его поступки. Это просто прошлое.

Я не простила Вековечного, и я знаю, каково это — поверить в ложь, а потом оказаться преданной. Это будто трещина в стене за твоей спиной, которая медленно и незаметно расширяется, и ты не узнаешь о ней, пока целый дом не рухнет тебе на голову.

@@

Казалось бы, городок Горный Пейзаж не мог быть привлекательнее Лунного Пруда — ведь он тоже находился в горах. Но стоило попасть сюда, и сразу бросались в глаза оживление на улицах, чистая вода и чистые дороги. Лунный Пруд, будто мираж, выглядел прекрасным на расстоянии, но стоило оказаться в его мирке, как тут же обнаруживалось, что озеро — всего лишь болото, дома обветшали и разваливались, а изнуренные люди все сплошь подозрительны и грубы.

Помело решила остаться в Горном Пейзаже. После внесения своей денежной доли она могла вести дела вместе с Обаянием. Городок рос, и с ним росла конкуренция между цветочными домами.

— Приходите в гости, — сказала Помело.

А Волшебная Горлянка ответила:

— Ты сама приезжай в Шанхай, когда соскучишься по свежей морской рыбе.

Нам с Волшебной Горлянкой дали простые чистые платья, и Обаяние объяснила:

— Чтобы люди в Шанхае не подумали, что вы вернулись оттуда, откуда только что сбежали.

Мы наняли повозку, чтобы отправиться в соседний город в десяти милях отсюда. Город назывался Восемь Мостов — по числу мостов, перекинутых через реку, достаточно широкую и глубокую для пассажирских судов.

— На этой стороне Небесной горы, — сказала Обаяние, — есть дороги, реки и поезда, которые приведут вас к Шанхаю. На той стороне Небесной горы, где находится Лунный Пруд, — только худшие события вашего прошлого.

— Чтобы достичь такой глубины страданий в Лунном Пруду, — сказала Волшебная Горлянка, — нам пришлось страдать и по дороге туда.

Мы добрались до еще одного порта, поужинали местными блюдами из острого перца и свежей рыбы и остались на ночь. Мы наняли машину, доехали до следующего речного городка и пересели на очередное судно. По мере приближения к Шанхаю корабли становились всё больше, а гостиницы и еда — всё лучше. Больше никаких повозок с мулами и грубых извозчиков! Через две недели после того, как мы попрощались с Обаянием и Помело в Горном Пейзаже, мы добрались до железнодорожной станции в Ханчжоу. Переодевшись в чистую одежду, мы внимательно оглядели друг друга и посетовали на то, что один год состарил нашу кожу на целое десятилетие.

По дороге в Шанхай Волшебная Горлянка все время говорила, что мы должны открыть собственный цветочный дом. Она непрерывно болтала об особенностях меблировки и об отличительных чертах, которые вскоре обеспечат «Дому Волшебной Горлянки» превосходную репутацию.

У меня были свои планы. И начать я хотела с визита к Верному Фану, чтобы попросить его — но не об услуге, а о работе.

Я не пошла к нему домой. Я направилась прямо в его кабинет в здании компании. Он сидел за рабочим столом, и мое появление его ошеломило.

— Ты призрак?!

Мы не виделись год, и теперь я смотрела на него совсем другими глазами. Сейчас, в зрелом возрасте, он все еще оставался привлекательным. Он даже стал еще привлекательнее благодаря тому, что в чертах его лица читался характер. Ну или так мне казалось.

Он широко улыбнулся:

— Я по тебе скучал.

Он поднялся и хотел было обойти стол и поприветствовать меня в привычной манере: поцеловать, слегка шлепнуть по заду и глубоко вдохнуть запах кожи, будто мы с ним были собаками.

— Не нужно излишней учтивости, — сказала я, и он сел на место. — Мы старые друзья.

Он утвердительно кивнул:

— Я забыл: ты ведь замужем. Ну и как тебе быть женой того невежи из деревни? Ты еще не устала от горных облаков и водопадов?

— Вековечный мертв.

Улыбка его испарилась:

— Прости.

Я не выказала Верному своих истинных чувств.

— Брак завершился задолго до его смерти. И теперь я вернулась, готовая начать все заново.

Он приказал подать чай. Его принесли в фарфоровых чашках и блюдцах, которые изготавливала его компания.

— Ты замечательно выглядишь. Сельская жизнь и свежий воздух определенно пошли тебе на пользу.

— Лжец. В том жалком месте я постарела на десять лет.

Мы часто добродушно подтрунивали друг над другом, но его шутка оказалась скорее болезненной, чем смешной. Я знала, что выглядела не так привлекательно, как раньше, и мне определенно не хватало стиля. Но я сделала это намеренно: я выбрала простое синее китайское платье и серый свитер. Волосы стянула в обычный пучок. Мне хотелось, чтобы мое намерение не поняли неправильно: я не собиралась его соблазнять.

— Мне нужна работа, — заявила я.

— Ну конечно, я тебе помогу. Этим же вечером я составлю список цветочных домов, дела в которых идут хорошо, и расскажу тебе подробнее о каждом из них. Ты сможешь выбрать, какой из них тебе больше подходит, а я замолвлю за тебя словечко.

— В каком еще доме? «Доме стареющих куртизанок»? Мне двадцать восемь, и я уже не наивная девочка, которую в будущем ждет разбитое сердце. Я не стремлюсь снова вернуться к бесприбыльному делу. Я хочу работать здесь, в твоей компании.

Он изумленно поднял брови.

— Что?! — Верный Фан тихо рассмеялся.

Я оставалась серьезной.

— Ты знаешь, что у меня есть полезные навыки кроме выуживания подарков из твоего кармана. Я понимаю, как устроен деловой мир. Я в нем выросла и каждый день слышала, о чем говорят бизнесмены, которые собирались па ужин в цветочном доме. Вообще-то, даже во время нашей первой встречи на приеме, который ты устраивал, я смогла выразить свое мнение по этому поводу. И, как ты прекрасно знаешь, я говорю одинаково хорошо на английском языке, а также на шанхайском и мандаринском диалектах китайского.

Верный, казалось, пришел в радостное изумление:

— И что ты предлагаешь? Хочешь стать вице-президентом компании?

— Я хочу должность переводчика в твоей компании, который помогает в деловых переговорах с иностранцами. Я буду переводить не так, как те переводчики, что закончили здесь английскую языковую школу. Я вдоволь их наслушалась в «Тайном нефритовом пути». Они ошибаются так часто, что ты можешь запросто купить осла вместо компании. Я не стану заменой плохого словаря. В переговорах я могу передать все тонкости смысла. Это один из немногих навыков, которому я научилась от матери. Если я справлюсь и стану выполнять какие-то другие работы, ты можешь меня повысить. Если же не буду отвечать твоим ожиданиям, можешь понизить меня в должности до какой-нибудь рутинной работы. Или уволить. Я и сама уйду в таком случае.

Он посерьезнел:

— Много лет назад я сказал, что ты непредсказуема и что именно это меня в тебе привлекает. Но теперь ты удивляешь меня еще больше. Я и правда заинтригован такой возможностью — посмотреть, как ты будешь работать в моей компании. Однако я не могу дать тебе работу, из-за того что ты занималась совсем другим делом. Ты — женщина, и никто из моих клиентов не будет доверять тебе как переводчику.

— Помести меня в кабинет без окон и дай мне переводить письма и документы, рекламные проспекты и вывески, в которых у тебя, кстати говоря, полно таких глупых ошибок, что если ты о них узнаешь, тебе станет неловко. Если бы ты получше учил английский, ты бы понял, насколько хорошо я подхожу для этой работы.

— Ты просишь меня стать твоим начальником, но начинаешь придираться ко мне еще до того, как получила работу? Ладно. Но тебе нужно будет доказать свою пригодность. Ты не можешь надеяться что-то получить только из-за того, что я к тебе неравнодушен.

— Когда я на это надеялась? Я докажу тебе, что достойна такой работы, и я хочу это доказать сидя в офисе, а не в твоей постели. Я навсегда оставила ту часть своей жизни в прошлом.

@@

Две недели спустя Верный признал, что как сотрудник я аккуратна и незаменима. Кроме работы с письмами и документами я предложила дать его компании английское название, а не транслитерацию китайских иероглифов, как сейчас: «Цзин Хуан Мао».

— Ни один американец это даже произнести не способен — как тогда они смогут запомнить это название?

Я предложила свой вариант перевода на английский: «Торговая компания “Золотой Феникс”». После того как я помогла сделать табличку и визитные карточки, Верный устроил меня на постоянную должность.

Теперь, когда у меня была постоянная работа, появилась возможность выполнить данное себе обещание, мою жизненную цель, которая позволила выжить в ловушке Лунного Пруда. Я хотела найти Флору и знать, что с ней все в порядке. И мне нужно было связаться с матерью. После того как у меня отняли дочь, я наконец прочитала письмо Лу Шина о матери — о том, как она горевала, что ее обманули, и как убивалась, узнав, что я погибла. Он обещал, что не расскажет матери, что я жива, и ничего не сообщит обо мне, пока я сама не дам на это согласие. Если он сдержал слово, тогда она до сих пор считает меня погибшей. Я всегда смотрела на то, что она оставила меня, с позиции страдающего ребенка. Она не должна была бросать меня. И не должна была верить, что я погибла. Но мое горе от потери дочери постепенно изменило меня. Я видела Флору глазами матери. Ими же я сейчас смотрела на мать. Мы обе боялись, что наши дочери будут считать, что их не любили и хотели бросить. Флора, возможно, ничего обо мне не помнит, кроме того, что я выпустила ее из рук. Я хотела, чтобы Флора знала и чувствовала, что ее всегда любили. Я была готова сказать матери, что теперь знаю: она тоже любила меня. Во мне больше не было ненависти к ней.

Но я все еще не могла простить ее за то, что произошло. Ее обманули, это правда, но все началось с ее эгоистических желаний. Их последствия ударили по мне, и я пострадала не только душевно. В любом случае что значит — простить? Перестать обвинять ее? Обеспечить себе награду на небесах? Какая божественная сила позволила бы мне принять ее прежней, зная, что я такой уже никогда не буду? Хотела бы я простить ее и отпустить свою боль, но у меня просто не было той части сердца, где когда-то жили прощение и доверие. Оно опустело, и мне нечего было дать.

— Мне понадобится твоя помощь, чтобы связаться с Лу Шином, — сказала я Верному Фану. — Он знает адрес и семьи Айвори в штате Нью-Йорк, и адрес моей матери в Сан-Франциско.

— Я могу узнать адрес семьи Айвори в их компании, — заметил Верный.

— Я не хочу возбуждать подозрения. Им сообщат, что ты приходил и спрашивал их адрес, а потом подошлют шпионов, чтобы выяснить, зачем он тебе понадобился. В любом случае я хочу, чтобы Лу Шин понял, как важна для меня Флора. Он ее дедушка. И на нем тоже лежит ответственность, которую он обязан принять. Как только ты найдешь адрес семьи Айвори, мы отправим им письмо от твоего имени. Напишу его, конечно, я. Там будет сказано, что ты хороший приятель Эдварда с тех времен, когда вы вели совместные дела. Мы скажем, что в его первый год в Шанхае вы проводили много времени вместе — в это время мы еще не познакомились. Ты сообщишь, что у тебя осталось что-то из личных вещей Эдварда, которые ты у него одолжил, какие-нибудь запонки например. Я их куплю. Затем скажешь, что, узнав о его смерти, решил сохранить запонки у себя, потому что не знал, кому можно их вернуть. Так ты заставишь их поверить в то, что не знаком со мной. Но совсем недавно ты узнал, что у него есть дочь, которая живет в Нью-Йорке, и ты хочешь отправить ей эти запонки, чтобы она хранила их в память об отце. Посылка придет прямо перед Рождеством, и в ней будет еще и подарок от тебя — может быть, браслет-оберег — рождественский подарок от дяди Верного. Да, ты будешь дядей! Ты скажешь, что следуешь китайскому обычаю, когда для любого из детей хороших друзей являешься дядюшкой. Семья Айвори, скорее всего, проявит учтивость и позволит Флоре написать тебе благодарственное письмо. А потом каждый год дядя Верный будет находить повод, чтобы посылать ей на Рождество открытку и небольшой подарок. Когда Флора станет посылать тебе ответные письма с благодарностью, я буду хранить их как память о ней.

— Очень хороший план, — согласился он. — Мне нравится, что я стану дядюшкой. Я понимаю, почему ты хочешь связаться с дочкой. Но почему с матерью? Когда-то ты говорила, что ненавидишь ее.

— Когда-то я и тебя ненавидела.

— Правда? — казалось, это больно его уязвило.

— Только немного и недолго — пока ты не избавился от той мелкой шлюшки, девственницы-куртизанки, которая позже пыталась устроить мне неприятности. Но по отношению к матери я испытываю более сложные чувства. И я наконец готова сообщить ей, что жива.

Я отвернулась недостаточно быстро, и он, вероятно, успел заметить мои слезы.

Верный Фан подошел ко мне и обнял.

— Я найду способ сделать это, — сказал он.

@@

Верный связался с друзьями, которые могли знать Лу Шина. Один из них слышал, что тот живет в Сан-Франциско, и попросил кого-то из своих американских друзей найти его.

— Все китайцы в Сан-Франциско друг друга знают. — сказал он Верному.

Мы отправили мое письмо его другу, чтобы при встрече с Лу Шином он мог бы сразу его передать. Через месяц мы получили от Лу Шина ответ.

Он начиналось со слов: «Моя дорогая Вайолет!»

@

Я очень рад, что ты связалась со мной. Я знаю, что тебе нелегко было на это решиться. Адреса твоей матери и семьи Айвори я написал на отдельном листе, вложенном в письмо.

Я часто думаю о тебе. Возможно, тебе будет трудно в это поверить, но это правда. Я не получил твой ответ на свое последнее письмо и поэтому отнесся с уважением к твоей просьбе ничего не говорить матери. В любом случае я не видел ее со времени нашей последней встречи в Шанхае в тысяча девятьсот двенадцатом году. Она не связалась со мной. После моих многочисленных попыток установить с ней связь я наконец получил от нее письмо в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Она ответила, что больше не желает видеть ни меня, ни своего сына. Как я и говорил в своем последнем письме, она постоянно скорбит о тебе. Она живет со своей матерью в том доме, где провела детство. И так как она отказалась со мной встретиться, я не могу больше ничего тебе сообщить.

Если я еще в чем-то могу тебе помочь, прошу тебя мне написать.

Как и всегда, верный тебе

Лу Шин

@

Письмо для матери я написала уже несколько недель назад, много раз исправляя его. Когда я получила от Лу Шина ее адрес, я снова перечитала письмо и с бешено бьющимся сердцем отправила его.

@

Дорогая мама!

Я знаю, что ты, должно быть, поразишься тому, что я жива. Прошло четырнадцать лет, и многие из них были для меня очень тяжелыми. Но в этом письме я не стану вдаваться в подробности. Я не знаю, как рассказать обо всем, что за это время произошло. Достаточно сказать, что сейчас у меня все хорошо.

Я получила письмо от Лу Шина, в котором он написал, что ты не знала, что новость о моей смерти неправда. Он сказал, что ты винила себя в моей смерти и никогда не прекращала горевать обо мне. Узнав об этом, я не могла написать тебе и заставила его дать обещание, что он тебе ничего не расскажет. У меня все еще было разбитое детское сердце, и я отвергала любое объяснение, почему ты вообще могла покинуть Шанхай. Я думала, что никогда не смогу избавиться от ненависти.

Но сейчас у меня сердце матери. Я потеряю свою дочь, когда ей было три с половиной года. Ее отец умер во время эпидемии, и его семья силой отняла ее у меня в тысяча девятьсот двадцать вторам году. Я оплакиваю живую дочь почти четыре года и ничего не слышала о ней. И мне все сильнее и сильнее хочется, чтобы она знала — я не рассталась с ней добровольно. Меня мучает одна мысль: она может думать, что я ее не любила. Я боюсь, что она станет такой же, как я: девочкой, которая чувствует, что ее любовь предали, и которая в будущем станет отвергать любовь, не сможет узнать ее, довериться ей. Она должна знать, что я бесконечно люблю ее с момента ее рождения, и сильнее, чем кто-либо еще. Ей сейчас семь лет. Мне нужна твоя помощь в ее поисках. Мне нужно знать, что она счастлива.

Когда-то я всем своим детским сердцем верила, что ты намеренно меня бросила. Я тебя ненавидела. Я понимаю, что знать это для тебя будет равносильно пытке. Но сейчас я сама постоянно мучаюсь от той же мысли. И хотя я не могу до конца тебя простить, я не хочу, чтобы ты и дальше испытывала эти муки.

Твоя дочь Вайолет

@

Ответное письмо от матери было написано неровным, торопливым почерком и покрыто пятнами, которые, как я подумала, были следами слез.

@

Вайолет, мое сокровище!

Мне пришлось много раз перечитать первую строчку твоего письма, чтобы убедиться, что это правда. А потом мысль о том, что ты жива, подняла меня из глубин ада, которым стаю мое собственное сердце. Но я снова погрузилась в бездну отчаяния, когда узнаю, что мои страхи оказались правдой: ты верила, что я не любила тебя достаточно, чтобы броситься на твое спасение. Нет оправдания материнским ошибкам, и у меня на душе навсегда останется шрам.

Станет ли тебе хоть немного легче, если ты узнаешь, что я чуть не сошла с ума на корабле, когда догадалась о том, что случилось, что я приказала капитану повернуть корабль назад, что мне ввели успокоительное, чтобы я не попыталась вернуться вплавь? Когда я получила письмо из консульства, а потом еще одно, от Золотой Голубки, в которых говорилось, что ты погибла, я представила себе, о чем ты могла думать в последние минуты: что я не любила тебя так же сильно, как другого ребенка. Четырнадцать лет я каждый день просыпалась от того, что видела твое испуганное лицо — так ты смотрела на меня, когда я обещала, что не покину Шанхай без тебя. Я совершила все возможные ошибки, которые и привели к твоей гибели. Я постоянно осуждаю себя за слабость и переживала все это снова и снова, когда представляла себе твой испуганный взгляд.

Я никогда не смогу заслужить твое прощение. Но я расцениваю твое письмо как проявление с твоей стороны исключительной доброты. И я благодарна тебе за просьбу — помочь найти твою дочь. Я понимаю боль матери, которая потеряла свое дитя. Я берусь за эту задачу не в качестве искупления своих ошибок, но из огромной любви.

Мне столько хочется тебе рассказать, моя драгоценная Вайолет, но я знаю, что не могу позволить себе излить все, что испытываю. Так что я просто скажу: надеюсь, однажды ты поверишь и уже не усомнишься в том, что в моем сердце никто не смог бы занять твое место.

Твоя мама

@

Мы с матерью начали осторожное общение через переписку. Она очень хорошо понимала, как необходимо мне связаться с Флорой — моей маленькой, беспомощной и доверчивой дочкой, которую могут легко ранить окружающие. И мама была права — мне стало легче после того, как она открыла мне, как страдала, узнав о моей гибели, хотя ее описание моего страха и недоверия вскрыло мои старые раны.

В следующем письме она проявила всю силу оптимизма, позволившую ей создать «Тайный нефритовый путь». «Нет ничего невозможного, — написала она. — Нам просто нужно проявить настойчивость и изобретательность. Я верну тебе твою дочь». Я была ей очень благодарна и как никогда верила в ее нацеленность на успех. Если бы это сказал мне кто-то другой, я бы подумала, что это просто слова. Но я знала, что мама никогда не сдается. Она сделает то, до чего не додумался бы никто другой.

Наша переписка стала более оживленной. Я сообщила ей все известные мне сведения о Флоре, а потом и об Эдварде. Сначала я давала ей сухие факты, но постепенно они обрастали эмоциональными подробностями. В свою очередь она рассказала мне о посвященном мне мемориале, который она создала в саду, где буйно разрослись фиалки. Она уже убрала надгробие и поставила вместо него купальню для птиц. Мама написала мне длинное письмо о человеке по фамилии Даннер — не Таннер, как я ошибочно поняла в детстве. Благодаря ему по документам я являлась полноправной гражданкой Америки. Мы были уверены, что мое свидетельство о рождении существовало, но семья Айвори дала кому-то взятку, чтобы его уничтожили. Мама сказала, что если я захочу — она сделает мне дубликат. Мы вспоминали о Золотой Голубке: я поделилась своими воспоминаниями о ней, а мать, рассказывая о своей наставнице и опоре, которая преодолевала препятствия и строила из них будущее, написала: «Без нее я бы осталась беспомощной девочкой-американкой, поносившей свою глупость и его бесхребетность».

В первых письмах она была гораздо более откровенной, чем я. В одном из них она писала о странностях своих родителей. Я не стала писать в ответе, что теперь понимаю, откуда взялась мамина эксцентричность. С каждым письмом она рассказывала мне все больше подробностей своей жизни в родительском доме.

@

Я принимала странности родителей за своих врагов, а их пренебрежение мною — за полное отсутствие любви. Пренебрежение — тихий убийца души. Оно было следствием их беспечности. Странности родителей со временем потускнели, сменившись слабостью, которая ждет нас всех в старости. Той матери и того отца, против которых я устроила бунт, больше не существовало. Они стали совсем другими: мягче, приятнее, с пороками и недостатками, которым они сами удивлялись. Они во мне нуждались. Когда они умерли — сначала отец, затем мать, — я и вправду оплакивала их кончину, и особенно те их стороны, которые ребенком я отказывалась видеть.

@

Моей матери, с которой я выросла в Шанхае, тоже больше не существовало. Ее заменила новая личность, знакомая и чужая одновременно. Мне предстояло заново решить, можно ли ей доверять. Она позволила мне увидеть себя изнутри: уязвимой, способной потерять свое сердце и душу, свою дорогу в жизни, потерять меня. Она была со мною так откровенна, что временами просто шокировала, когда рассказывала такое, чем обычно не делятся между собой мать и дочь.

@

Я каждый раз вздрагиваю, вспоминая, какие убийственно жестокие слова я бросила матери и отцу. Я сказала матери, что многие считают ее чокнутой, из-за того что она год за годам сидит в своей комнате, разглядывая насекомых, умерших миллионы лет назад. Отцу я сказала, что нашла письма его любовников и любовниц — и процитировала из них вульгарные и смешные эпитеты, которыми они награждали его сексуальную мощь. Ураган секса! Мне кажется, он чуть не умер от стыда. Оглядываясь назад, я с ужасом думаю, что так жестоко осудила их только для того, чтобы оправдать свою любовь к посредственному живописцу. К счастью, у моего плохого вкуса оказалось и хорошее последствие — это ты. Я рада, что ты не видишь, как я краснею, когда вспоминаю о том, что именно меня так привлекало в китайском художнике и почему мне казалось, что его картины — завораживающие шедевры. Господи! Я могу сказать только это, Вайолет. Тебе повезло, что от отца тебе досталась лишь внешность.

@

Письмами мы обменивались часто, иногда даже ежедневно. В каждом из них я делилась с ней одним из событий своей жизни. Сначала я ничего не писала о времени, проведенном в цветочном доме. Я писала о Флоре, о дне, когда она родилась, и о дне, когда умер Эдвард. Я описала Вековечного как мою последнюю попытку зажить респектабельной жизнью. Я признала, что познакомилась с Верным в цветочном доме, но не сказала, что он купил мою невинность. Что касалось темы сексуальных отношений, я старалась ее не затрагивать, потому что понимала, что переписываюсь с собственной матерью. И не имело значения, что у нас с ней была одна профессия.

Но я могла по-разному рассказывать о своих надеждах, разочарованиях и счастливых мгновениях и при этом быть с ней откровеннее, чем с кем бы то ни было. Я наконец поняла свои чувства: часто я писала скорее не ей, а себе, своему духовному двойнику, одинокому ребенку, которым когда-то я была, и той женщине, которая хотела быть кем-то другим. Мать говорила примерно то же самое о своих ощущениях, возникавших в то время, когда она писала письма. Она сравнивала их с коридорами в доме, которые начинались с разных его концов. Мы с тревогой входили в него с противоположных сторон, но тревога сменялась радостным изумлением, когда мы обнаруживали, что вместе оказались в одной комнате и что эта комната всегда существовала.

В каком-то смысле моя мать оставалась все той же женщиной, какую я помнила по Шанхаю: упорной и изобретательной. Именно благодаря этим ее качествам «Тайный нефритовый путь» стал таким успешным. Те же самые свои качества она применила, чтобы найти Флору. И когда разработанный ею план начал действовать, она рассказала мне, что сделала: «Я сняла небольшой домик в Кротон-он- Гудзон, в полумиле от того места, где живет Флора. Это прекрасный городок, настолько скучный и безмятежный, что у меня было достаточно свободного времени, чтобы шпионить».

Она быстро разузнала, в какую школу ходит Флора (школа для девочек Чалмера), какую церковь посещает (методистскую) и где проходят ее уроки верховой езды (конюшни фермы Джентри). Мать даже посетила школьную постановку («Шепчущие сосны»), представившись агентом, который ищет таланты для анонимного, но очень известного голливудского продюсера. Благодаря этой придуманной должности она стала там самым желанным гостем. «Меня усадили в первый ряд!» — хвасталась она. На следующий день она сообщила директору, что, к сожалению, не нашла подходящего на роль ребенка. По ее словам, продюсер искал девочку с пылким темпераментом и средиземноморской внешностью. Директор подтвердил, что действительно ни одна из девочек в школе не подходит под это описание. Мать вежливо похвалила постановку и сказала, что может быть полезной на актерском отделении. «Я была актрисой, — сказала она. — В основном я снималась в немом кино, но было и несколько картин со звуком. Вряд ли вам знакомо мое имя: Лукреция Даннер. Я никогда не играла главных ролей, всегда была бывшей девушкой главного героя, а в более поздние годы — матерью непослушной невесты». Она перечислила фильмы: «Тайный нефритовый путь», «Леди из Шанхая», «Юные бароны»… Директор сказал, что, кажется, помнит один из этих фильмов, хотя мать просто их выдумала. Она объяснила директору, что они с мужем жили на Манхэттене, но выходные проводили в Кротон-он-Гудзоне. «Он обожал этот город. Праздность — это зачастую непозволительная роскошь, правда? Тем не менее я думаю, что могла бы иногда быть вам полезной». Она стала добровольным помощником в организации школьных постановок — по две в год. Она помогала делать декорации и костюмы, преподавала дикцию, подходящую для каждого из персонажей, и хвасталась мне, что стала превосходным волонтером. Но она ничего не смогла сделать, когда идиот директор дал Флоре жалкую роль пугала в одной из постановок и участницы визгливого хора молочниц и их мычащих коров — в другой.

Сердце у меня начинало бешено колотиться где-то в горле каждый раз, когда я получала письмо со штемпелем «Кротон-он-Гудзон». Мать обещала мне сразу сообщать обо всех новостях, а также о том, счастлива Флора или нет.

@

У Флоры такой же независимый ум, как у тебя в ее годы, но, похоже, она не питает ни к кому особой приязни. Как ты помнишь, на школьной постановке у нее была очень маленькая роль — она играла одно из пугал на поле, которое заполонили птицы. После представления вся гнусная семейка — Минерва, миссис Лэмп и миссис Айвори, — словно хищники, налетели на Флору. Я не услышала ни слова о мистере Айвори, в зале его тоже не было. Похоже, он либо болеет и не выходит из дома, либо уже умер. Женщины наперебой хвалили выступление Флоры, но сама она не выказала ни радости, ни гордости. Ее апатичность меня беспокоит. Но позже я припомнила, что, когда ты была маленькой, ты тоже иногда притворялась, что тебя ничто не трогает. Кроме того, это было действительно ужасное представление, и странно, когда кто-то хвалит девочку за то, что она все время простояла с руками, распластанными на деревянном кресте, будто была мертвой сестрой Иисуса, завернутой в клетчатую скатерть.

Однако я должна сказать, что не заметила, чтобы Флора проявляла хоть какую-то привязанность к Минерве. Она никогда не искала ее взглядом. Совсем на тебя не похоже. В ее возрасте ты постоянно требовала к себе внимания.

@

Сначала я обрадовалась, что Флора не близка с Минервой. Но потом я забеспокоилась: если Флора не чувствует ни счастья, ни гордости — это ужасно. Если она никого не любит — это трагедия. Я надеялась, что недостаток чувств больше связан с теми мерзкими людьми, с которыми она вынуждена жить.

Через несколько дней от мамы пришло еще одно письмо.

@

Она тепло относится к учителям и отзывчива по отношению к другим ученикам, но никому не отдает предпочтения. Она не ищет их общества. А они не стремятся общаться с ней. На школьном дворе она предпочитает оставаться в одиночестве. У нее есть любимое дерево и белка, которая ест с ее руки. С этого места она наблюдает за остальными. Похоже, что она очень любит свою лошадь песочного цвета, на которой учится верховой езде. А ее любимый спутник-мелкая собачка с торчащими ушами, окрасом похожая на грязную тряпку. Я это узнала, проделав дыру в зарослях плюща, окружающих особняк семейства Айвори. Собачка кружила вокруг нее, выполняла команды и резко, пронзительно лаяла. Я пошла в библиотеку и после поисков в энциклопедии по всем статьям, которые начинались с букв К и Т, определила, что у нее собака породы керн-терьер. Эти собаки только и могут, что рыть ямы и красть еду. Я скоро приобрету себе такую же.

@

«Дядя» Верный получил от Флоры хорошо написанное письмо, в котором она благодарила его за запонки отца.

— Для семилетнего ребенка у нее замечательный почерк! — воскликнул он и медленно прочитал по-английски: — «Дорогой мистер Фан…» Мистер Фан?! Но почему не «дядя Верный Фан»?

У него был такой озадаченный вид, будто его не признал собственный ребенок. В нем возникли родственные чувства к Флоре только из-за того, что он помогал мне связаться с ней. Я сказала ему, что это не должно отбить у него охоту на следующий год послать Флоре очередной подарок от «дяди».

@

Моя ценность для фирмы Верного все возрастала. Он брал меня на встречи со своими зарубежными заказчиками. Я выполняла функции его секретарши, которая ведет протокол встречи. Его официальный переводчик делал свое дело, а я тем временем брала на себя роль «момо»: с его англоязычными заказчиками я превращалась в секретаршу, которая говорит только по-китайски, с китайскими клиентами я превращалась в иностранку. По нашему плану Верного с переводчиком по срочному делу несколько раз вызывали из комнаты переговоров, благодаря чему заказчики могли доверительно переговариваться между собой, полагая, что я ни слова не понимаю. Когда они поглядывали на меня, я дружелюбно улыбалась. После встречи я передавала Верному, о чем они говорили: это могли быть сомнения в качестве продукции или скорости ее изготовления, обсуждение более дешевых конкурентов или беспокойство о честности сделки.

Я излагала ему и другие свои наблюдения. Многие из его новых заказчиков говорили о модных ночных клубах. Они обсуждали, как вежливо отказаться от приема, который Верный хотел устроить в цветочном доме. Я сказала Верному, что цветочные дома сейчас менее популярны и многие из них печально известны тем, что обирают клиентов. Сначала Верный сопротивлялся моим уговорам открыть ему счет в одном из самых популярных клубов. Когда-то он был воплощением успешного и искусного дельца, но времена менялись, а он нет. Верный носил устаревшие модели одежды, которая, как я полагала, сразу давала понять, что он уже не так успешен, как раньше. В итоге он поддался моим уговорам и купил новые костюмы. В них он стал посещать «Клуб голубой луны», где не без моей помощи получил членство и вскоре стал постоянным клиентом, для которого всегда был зарезервирован любимый столик.

— Вайолет, ты всегда предлагаешь удивительно умные решения, — сказал он однажды, когда я посоветовала дарить его американским партнерам шанхайские сувениры.

С первых дней нашего знакомства в цветочном доме он постоянно говорил, что я удивительная. Мне бы, наверное, стоило воспринимать его слова как комплимент, но с учетом нашего прошлого я понимала их как намек, что у него ко мне заниженные ожидания. И я боялась, что однажды он перестанет так говорить обо мне, и это будет свидетельствовать о том, что он уже ничего не ждет от меня. Я наконец решилась ему сказать, как меня раздражает это слово.

— Почему тебе оно не нравится? Другие мои переводчики ничем меня не удивляют. А ты всегда удивляешь и будешь удивлять, потому что ты лучше других, и я говорю не только о работе, а еще и о том, что ты для меня значишь. Это свойство твоего характера, которое я очень ценю, и это главное, за что я тебя всегда любил.

— Ты не всегда меня любил.

— Конечно же, любил! Даже когда ты вышла замуж — оба раза, — мои чувства к тебе не изменились. Все эти годы я никого так не любил, как тебя.

— Ты имеешь в виду — никого, кроме жены?

— Почему ты упорствуешь в этом утверждении? Ты же знаешь, что наш брак был только формальностью. Мы уже развелись. А до развода оставались вместе только ради сына. Почему ты мне не веришь? Если хочешь, можешь сама спросить ее по телефону. Давай я ей прямо сейчас позвоню.

— Почему мы сейчас обсуждаем эти старые темы? Отныне ты можешь называть меня удивительной, но не говори, что любишь меня, потому что я отлично знаю, в какую именно часть моего тела ты хочешь засунуть свою любовь.

— После стольких лет ты до сих пор не умеешь принимать доброту и любовь, когда ее тебе предлагают.

Не успела я проработать и четырех месяцев в компании Верного, как наши с ним отношения вернулись к прежней интимности. Мне пришлось признаться себе, что смешил он меня чаще, чем обижал. Он ценил меня, и я наслаждалась его знаками внимания в постели. Он так хорошо меня знал! Но наши отношения изменились. Я больше не измеряла его чувства количеством подарков, у меня больше не было прежних страхов и сомнений, захочет ли он меня видеть. Теперь он не принимал эти решения единолично. Я не была его куртизанкой, он не был моим клиентом. Я жила в своей квартире и видела его днем в офисе компании, а два-три раза в неделю мы встречалась с ним в другом месте. Я называла его «мой друг», а не «любовник», как он мне предлагал.

— Друг не настолько близок, как любовник, — пожаловался он.

— Волшебная Горлянка — мне друг, и она самый близкий мне человек. А любовником может быть любой мужчина, получивший доступ к телу.

Я сказала ему, что хочу надежного и верного любовника, а не того, кто заставляет меня гадать, что он задумал, и кто, отлучившись всего на полчаса, успевает пофлиртовать с другой женщиной и условиться с ней о продолжении знакомства. Он так уже делал. И он продолжал посещать цветочные дома.

— Какой мужчина может посмотреть на красивую женщину и не пожелать ее? Это не неверность, а простое любопытство. Если ты найдешь человека, похожего на твое описание, я скажу, что в нем есть что-то неестественное. Неужели ты бы правда с таким встречалась?

— Скажи мне, ведь в бизнесе ты тоже рассчитываешь на честность и доверие? Если ты начнешь подозревать партнера или сотрудника в том, что они тебя обманывают, ты ведь вряд ли захочешь дальше продолжать с ними дела? Возможно, ты думаешь, что я должна ожидать от тебя меньшего, потому что когда-то я была куртизанкой, а клиенты не обязаны быть верными даже при подписанном контракте. Когда я работала в этой сфере, я страстно хотела обрести такую любовь, чтобы мой избранник вообще не интересовался другими женщинами. Возможно, ты никогда не будешь способен дать мне такую любовь. Ты говоришь, что я слишком многого хочу. Может, и так, но как ты не можешь противиться своему любопытству, так и я не могу изменить образ своих мыслей.

Я много раз пыталась закончить наши отношения, кричала, что он бессовестный мерзавец, который дает мне фальшивую любовь, а иногда и обвиняла его в том, что даже самые нежные наши воспоминания тоже были фальшивыми, что очень его ранило.

— Это ты всегда хочешь уйти, не я, — заметил он при моей очередной попытке закончить нашу любовную связь. — Так кто из нас более надежен и постоянен?

Его логика меня бесила: он хотел сказать, что мои чувства нелогичны.

Верный продолжал волочиться за женщинами за моей спиной и посещал цветочные дома как минимум один-два раза в неделю. Однажды я заметила, что у него из кармана торчит подарок в мешочке из красного шелка. Он признал, что действительно отправляется в цветочный дом, но подарок не был специально кому-то приготовлен. Он взял его на случай, если кто-то хорошо споет или расскажет историю. Мои чувства к нему мгновенно испарились. Странно, что это произошло так быстро. Вместо того чтобы разозлиться на него за ложь, я почувствовала свободу и поняла, что сейчас могу мирно закончить наши отношения. Я была спокойна, когда сказала ему об этом. Я объяснила, что мы разные люди и наши желания не совпадают. Он возразил, что подарок не настолько дорогой, чтобы из-за него спорить, и вытащил из мешочка заколку. Но я ответила, что это уже неважно, пусть даже он вообще с этих пор перестанет посещать цветочные дома. Я просто больше его не люблю.

Верного потрясли мои слова, и на его лице отразилась глубокая печаль.

— Я вижу по твоим глазам: это наконец случилось — я потерял тебя. Как было глупо с моей стороны пренебрегать тобой. Прости меня! — Он умолк. Взгляд его стал совсем потерянным. — Все мои слабости не значат, что моя любовь к тебе так же слаба. Я плохо к тебе относился, но чувствовал, что ты всегда меня простишь. В конце концов, ты не простила даже свою мать, но меня прощала много раз. Слишком поздно извиняться за всю боль, что я тебе причинил. Но мне невыносима мысль, что я заставил тебя потерять веру в любовь. Ты должна мне поверить: я всегда тебя любил. С самого начала я чувствовал, что ты знаешь меня лучше других. Когда мы были в разлуке, мне постоянно чего-то не хватало. И неважно, сколько со мной было друзей, — я был одинок. Каких бы успехов я ни достиг, я не испытывал удовлетворения. Я никогда не хотел этого признавать, Вайолет, но с тобой я снова мог быть ребенком, невинным и хорошим. Представь себе! Верный, такой богатый и успешный, — всего лишь капризный мальчишка, который так сильно тебя любит, что может проснуться посреди ночи от страха, что тебя нет рядом. И только дотронувшись до твоего лица и убедившись, что ты здесь, он снова засыпает. Ты как будто защищаешь сокровенную часть моей души. А когда тебя нет со мной, я чувствую, что обречен умереть в одиночестве. Мне стоило признаться тебе в этом много лет назад, — на глазах у него выступили слезы.

И я приняла назад капризного мальчишку и больше уже не разрывала с ним отношения. Я переехала к нему в дом, где мы все еще ссорились, хотя и меньше, чем раньше, потому что поняли, что любим друг друга. Мы не говорили вслух об этой тайне, которая так неожиданно стала явной. Мы молча признали нашу любовь.

Однажды, ближе к вечеру, когда мы вернулись с похорон его кузена, он сказал:

— Вайолет, обещай мне, что не умрешь раньше меня. Я этого не вынесу. Без тебя я сойду с ума!

— Как я могу такое обещать? И как ты можешь быть таким эгоистом и надеяться, что ты умрешь первым и оставишь меня страдать в одиночестве?

— Ты права. Ты должна умереть первой.

Мы стали жить обычной супружеской жизнью, зная обо всех привычках друг друга, предпочтениях и антипатиях. Мы замечали, как наши тела делаются мягче с возрастом и как атмосфера Шанхая становится все более безумной с этим их декадансом, который не казался нам привлекательным. Как странно, что мы становились такими старомодными. Мы соглашались чаще, чем спорили, и могли прощать друг другу то, что раньше нас раздражало. И только некоторые его оплошности вызывали ожесточенные споры, которые раньше могли привести к расставанию.

Мы жили вместе уже почти три года, когда Верный признался мне, что ему все труднее опорожнять мочевой пузырь. Трудности он испытывал уже некоторое время, но не хотел мне говорить, чтобы я не подумала, что его это беспокоит, хотя это его на самом деле беспокоило. Он пытался приуменьшить свой страх, говоря, что это наверняка что-то вроде запора, только в пенисе. Но через несколько дней он заметил в моче кровь и пришел ко мне бледный как мел. Я записала его на прием к врачу.

Мы сидели, держась за руки, когда доктор сообщил, что у него рак простаты. Ему понадобится облучение. Доктор сказал, что для него это лучшее лечение, которое дает больше всего шансов на излечение, а если оно не поможет, они попробуют другие способы. Верный боялся, что от радиации у него сморщатся пенис и яички, а при другом методе их ему просто отрежут и он станет евнухом. Он всегда вел себя как сильный мужчина и не показывал своих слабостей, но теперь мне было больно видеть на его лице неприкрытое отчаяние и страх.

— Я отказываюсь прощаться с тобой, — заявила я. — Мы так много сражались друг с другом из-за всяких мелочей. Теперь же я буду сражаться, чтобы тебя спасти. Ты знаешь, какая я сильная.

— Моя дорогая девочка, моя Вайолет, если сильная воля может исцелять, то я скоро поправлюсь.

Пока он проходил западное лечение, я пошла за лекарствами к китайским докторам. Я купила огромное количество грибов бессмертия, которыми когда-то лечились императоры.

Верный слабо рассмеялся, когда это услышал.

— Грибы бессмертия? И где теперь все эти императоры?

— Их убили рассерженные жены.

Каждый день к нам приходил китайский доктор с иглами для акупунктуры. Я заставляла Верного практиковать цигун, кормила его свежайшими продуктами, которые выравнивали баланс инь и ян, наняла мастера фэн-шуй, чтобы он избавил дом от беспокойных духов. И неважно было, верила ли я в них сама. Я хотела доказать, что я его люблю и сделаю для него все возможное.

— Даже несмотря на то что я так плохо обходился с тобой, — прошептал он, — ты все еще меня любишь. Ты все еще рядом. Ты всегда удивляешь меня, Вайолет. Все, что я считал важным, оказалось ерундой. Бизнес, цветочные дома — все это не вечно. Не осталось ничего важнее тебя, моя милая девочка. Я хочу только тебя, чтобы ты была со мной до конца моих дней, и неважно, много их осталось или мало.

— Ах, это очень мило, но если я вылечу тебя, мой мальчик, ты, случайно, не заявишь, что болезнь повлияла на твой мозг и ты не помнишь ту часть разговора, где обещал больше не посещать цветочные дома?

Внезапно и боль, и страх исчезли с его лица. Он снова казался здоровым. Верный взял меня за руку:

— Прошу тебя, Вайолет, выходи за меня замуж. Я делаю сейчас тебе предложение не потому, что умираю. За прошедшие годы я много раз хотел попросить тебя об этом, но ты постоянно на меня злилась. Трудно выбрать подходящий момент для того, чтобы соединиться навеки, когда ты гонишь меня из своей постели и кричишь, что никогда со мной в нее больше не ляжешь.

Мы поженились в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Его семья была против нашего брака: он женился на женщине, которая не была похожа на чистокровную китаянку и которая имела короткую и довольно сомнительную семейную историю. Я пролила водопад слез из-за того, что ему пришлось пойти против их воли. Когда мне было четырнадцать, я мечтала о том, чтобы выйти за него замуж. Когда мне было двадцать пять, я потеряла Флору из-за того, что не была замужем, и я вышла замуж за Вековечного из-за отчаяния и страха за свое будущее. А теперь я вышла замуж за Верного по любви. Через восемнадцать месяцев после нашей свадьбы доктора сказали, что опухоли больше нет. И западные, и китайские медики утверждали, что это произошло благодаря именно их лечению. Но Верный сказал, что остался в живых благодаря мне.

— Все дело в мерзких настоях и твоем постоянном нытье, чтобы я не забывал их пить, — добавил Верный. — Даже рак не выдержал и сбежал.

Каждое утро перед завтраком Верный целовал меня в лоб и благодарил за то, что я позволила ему встретить новый рассвет. Он подавал мне чай, и одно это было невероятным проявлением любви и благодарности — Верный привык, что о его ежедневном комфорте заботятся другие люди. Ему никогда не приходилось проявлять заботу ни обо мне, ни о ком-то еще.

Мы иногда все еще ссорились, обычно по пустякам. Меня бесило, когда он награждал женщин своим знаменитым долгим взглядом, хотя чаще всего без какой-либо реакции с их стороны. Но если женщина ему улыбалась, он улыбался ей в ответ. Когда такое происходило на приеме, он находил повод подойти к женщине поближе и задерживал на ней взгляд еще дольше. Не выдержав, я обвиняла его в том, что он желает других женщин, однако он заявлял, что ничего подобного не происходило. То, как он смотрит на людей, связано с особенностью его глаз, вот и все. Я спросила, почему же эта особенность не срабатывает на мужчинах? Он ответил, что неважно, чем занимаются его глаза, если он не изменит с другой женщиной, — так почему бы мне не порадоваться этому? Мы снова начинали старый спор о его неверности и моей нелогичности, который заканчивался тем, что я уходила спать в свою спальню, а он стучался в закрытую дверь, иногда даже посреди ночи, а иногда и две ночи подряд.

Лучшим нашим временем были совместные вечера, когда мы ужинали дома, а потом он целовал меня за то, что я приготовила одно из его любимых блюд. Мы слушали радио и говорили о новостях, о Флоре или моей матери. Порой я вспоминала свою жизнь в «Тайном нефритовом пути». Я уводила его в те времена, когда подслушивала разговоры куртизанок об их несчастьях, когда обращала внимание на мужчин, которые нервничали на приеме, и когда пряталась за стеклянными дверями между Бульваром и кабинетом матери. И больше сотни раз мы вспоминали тот вечер, когда впервые встретились. Мы не уставали воскрешать в памяти всё новые подробности: какой огромной была Карлотта или как сильно испугался Верный, когда услышал, что я решила прямо в нашем доме ампутировать ему руку, и как я чуть не задохнулась от смеха, когда он сказал, что обмочился от ужаса.

Обычно он заканчивал эти воспоминания фразой:

— Ты просила меня подождать, пока ты повзрослеешь, и обещала, что однажды мы соединим наши судьбы навеки. Я был дураком, что не сделал этого раньше, но, как видишь, в итоге мы вместе.

А потом он тянул меня к постели — так случалось всякий раз, когда мы говорили о наших неразрывно связанных судьбах.

Иногда, когда Верный видел, что я тихо плачу, он бросал все свои дела, подходил ко мне и обнимал, не спрашивая, почему я грущу. Он знал, что я вспоминаю о Флоре, или об Эдварде, или о том дне, когда я расставалась с матерью. Он просто укачивал меня в объятиях, будто я была маленькой девочкой. Мы оба знали, насколько глубокими были наши чувства, и боль, которую мы могли разделить, перевешивала любую боль, которую мы причинили друг другу.

@@

Волшебная Горлянка жила в нескольких кварталах от нас. Она быстро забыла о своих грандиозных планах открыть свой цветочный дом, когда случайно встретила своего старого клиента, Стройного Чэня, который когда-то был очень богат, а сейчас владел скромным бизнесом по продаже печатных машинок и «современных офисных принадлежностей для современного бизнеса». Стройный некогда был ее покровителем и хорошо ее помнил. Он сказал, что характер Волшебной Горлянки никогда его не пугал, а покачивания ее бедер всё еще свежи в его памяти. Так что он женился на ней, чтобы каждый день наслаждаться тем, что так его привлекало. А еще потому, что она все время его смешила.

— Он неплохой человек, — сказала Волшебная Горлянка, — Очень тактичный. И лучшее, на что мы можем рассчитывать в старости, — хорошая еда и хорошие зубы, чтобы ее есть, и это все, о чем стоит волноваться, отправляясь ко сну. Хороший муж — это роскошь, и от него зависит, больше у тебя будет забот или меньше. У меня их станет меньше, чем могло бы быть.

Когда Волшебная Горлянка приходила в гости, ее любимым занятием было вспоминать, сколько трудностей она перенесла ради меня. Глаза ее радостно загорались, когда она припоминала что-нибудь новое.

— Эй, а помнишь мужчину, который вез нас в деревню? Как его звали? Старый Пердун? Я тебе не рассказывала, что он намекал мне на секс? Ублюдок сказал, что мы должны пойти в поле и посмотреть, какой у него большой початок кукурузы.

— Какой кошмар!

Она хмыкнула:

— Я ответила, что нам нет нужды идти в поле: я знаю, какой величины початок, — она показала мизинец. — Он весь день потом злобно фыркал.

Она часто заводила разговор о Вековечном.

— Эй, помнишь, как этот придурок чуть не забил тебя до смерти? Я не говорила тебе, что пыталась его от тебя оттащить? Тогда-то мне и попало в глаз. Я чуть не ослепла.

Я поблагодарила ее. Она пренебрежительно отмахнулась:

— Нет, нет! Нет нужды меня благодарить, — она подождала, пока я еще раз выражу ей благодарность, а потом продолжила: — Эй, помнишь ту ночь, когда мы думали, что может сгореть вся деревня? Я только что получила письмо от Помело, где она сообщает, что в пожаре сгорели только ее комната и кладовая. Она узнала это от торговца, который кочует между Горным Пейзажем и Лунным Прудом. Дорога мимо Руки Будды сейчас похожа на оживленное шоссе. Кто-то смекалистый превратил белый камень в святыню, и сейчас это место кишит пилигримами, которые покупают засахаренные кукурузные лепешки и трости для ходьбы. Через год после смерти Вековечного один из пилигримов нашел его тело — только несколько костей и обрывки одежды. А еще кожаную сумку с его стихотворением. И ты только послушай: через девять месяцев после смерти Вековечного Лазурь снова родила сына! Она заявляла, что это сын Вековечного, но ходит слух, что его отец на самом деле любовник служанки — молодой слуга. Ходят и другие слухи: что мать ребенка — служанка, а вот отец как раз Вековечный. Но в любом случае Лазурь заявляет, что это ее сын.

@@

Когда мы с матерью обсуждали возможность встретиться в Шанхае, Волшебная Горлянка делала вид, что очень этому рада:

— Ты будешь так счастлива, когда к тебе вернется твоя мать.

Мне пришлось заверить ее, что она для меня гораздо роднее матери, потому что рисковала ради меня жизнью, страдала из-за меня.

— Ты беспокоилась обо мне, — сказала я. — Постоянно беспокоилась.

— Это правда. И гораздо чаще, чем ты думаешь.

— Я тоже за тебя волновалась.

Она недоверчиво на меня посмотрела.

— Когда ты заболела гриппом. Я думала, что ты можешь умереть. Я сидела рядом с твоей постелью и держала тебя за руку. Я молила тебя открыть глаза и вернуться к нам.

— Я этого не помню.

— Потому что ты была почти при смерти. Но я думаю, что мои слова тебе помогли.

Помогли они или нет, но Волшебную Горлянку это глубоко тронуло.

— Ты и правда беспокоилась? — спрашивала она снова и снова. — Никто и никогда не беспокоился обо мне. До тебя.

Она все время начинала волноваться, когда я угрожала развестись с Верным. Я, конечно, не имела в виду, что на самом деле хочу развестись. Просто хотела показать, как я разозлилась. Причина всегда была одна и та же: он флиртовал с какой-нибудь женщиной. Горлянка приходила ко мне, выслушивала мои жалобы и со всем соглашалась: да, он такой — плохой, беспечный, глупый.

— Но тебе не нужно разводиться, — говорила она. — Есть одна трава, которую ты можешь класть ему в чай, — она слышала, что эта трава притупляет желание. — Только не нужно ее давать слишком часто, а то эффект будет сильным, это для тебя тоже будет нехорошо.

Потом она мягко уговаривала меня, что Верный совсем не так плох по сравнению с некоторыми мужьями:

— Верный, возможно, капризный, но он никогда не был грубым. А еще он красивый и хорош в постели. И он часто тебя смешит. Четыре достоинства. Большинству женщин не достается даже одного.

Мы с матерью наконец согласились, что она должна приехать в Шанхай. В наших письмах мы давно затрагивали эту тему, но я не считала, что нам стоит пытаться изменить прошлое, вспоминать о поступках, которые повлияли на наши судьбы. Наши отношения превратились в тесное, откровенное общение взрослых людей. Это было больше, чем дружба, но связь все же не была настолько глубокой, как между матерью и дочерью. Мы вели откровенную переписку, но, разделенные расстоянием, не видели лиц друг друга. Наши признания и воспоминания требовали доверия, но несмотря на то что большую часть времени мы свободно изливали свои чувства на бумагу, мы обе знали, что можем спрятаться за бумажный лист. Мы не боялись оскорбить друг друга, так как стали более уравновешенным. Осторожно, в тщательно подобранных выражениях мы обсуждали свои невысказанные смешанные чувства. Но личная встреча в Шанхае может вызвать из прошлого травмирующие воспоминания и разрушить все, что мы так тщательно строили и что для нас было очень важным. И все-таки мы решили, что стоит рискнуть. Я предупредила ее, что хочу обнять ее не больше, чем хотела бы обнять лист бумаги. Я не знаю, что я почувствую, увидев ее наяву. Возможно, ее вид вызовет эмоции, о которых я уже забыла, и ей стоит быть готовой и не обижаться, если я не брошусь в ее объятия, как положено при счастливом воссоединении матери и дочери. Она согласилась, что встреча, скорее всего, будет неловкой и непредсказуемой, и она готова к некоторому отчуждению между нами. Я думала о нашем воссоединении целый месяц, остававшийся до ее приезда, ощущая при этом самую разнообразную гамму чувств — от того, что испытывает обиженный ребенок, которого предала мать, до чувств взрослой женщины, которая узнала, что была для матери важнее Лу Шина и ее сына. Когда я увижу ее, я должна помнить, что она страдала и горевала обо мне так же, как я по малышке Флоре.

Пока мы стояли на причале, ожидая прибытия корабля, я предупредила Верного, чтобы он не думал смотреть на нее своим долгим романтическим взглядом.

— Как ты могла подумать обо мне такое?! — притворно возмутился он.

— Ты можешь смотреть так и на старуху в гробу.

Он рассмеялся и поцеловал меня.

— Я буду с тобой. Пожми мне руку, если тебе станет невыносимо, и я найду повод, чтобы увести тебя.

Пусть в переписке мы и обменивались фотографиями, но я до сих пор представляла ее в самых модных вечерних нарядах, а не в простом коричневом костюме. Она была все так же красива, но вне цветочного мира у нее не проявлялись те завораживающие особенности, которые так привлекали к ней мужчин. Движения ее не были грациозными. Она суетилась, разыскивая багаж. Потом, направившись ко мне, остановилась в десяти футах от меня и смотрела так, будто увидела призрак. В нерешительности она кусала губу.

— Я знаю, что мы решили отложить разговор о чувствах. Но я семнадцать лет хранила их в себе и теперь не могу сдержать слова, которые так хотела тебе сказать: я очень сильно тебя люблю!

Второй раз в жизни я увидела, как она плачет. Я кивнула и позволила себя обнять, а потом и сама разрыдалась.

Через несколько минут она отпустила меня и вытерла слезы.

— Ну вот, с этим покончено. Теперь мы опять можем нервничать насчет того, что сказать друг другу.

Верный обратился к моей матери с большим уважением:

— Я был в вашем доме, когда впервые встретил вашу прекрасную дочь, — тогда она была еще семилетней негодницей. И если не считать возраст, в ней мало что поменялось с тех времен.

Моей матери он сразу понравился. Она разговаривала с ним на своем устаревшем китайском. Я была очень рада, что он пошел со мной, — каждый раз, когда мы начинали чувствовать себя неловко, он менял тему разговора на более безопасную. Они вспоминали общих знакомых, потомков богатых семей, и Верный рассказывал ей, как у них шли дела: хуже или лучше. Выяснилось, что у большинства дела шли хуже.

Волшебная Горлянка дожидалась нас дома. Я рассказывала о ней во многих своих письмах, и в первом из них я напомнила матери, что двадцать пять лет назад она попросила куртизанку под именем Волшебное Облако — под которым она была тогда известна — покинуть «Тайный нефритовый путь» из-за случая с покровителем и призраком. Я писала, что Волшебная Горлянка была со мной, когда я встретила Эдварда и когда родилась Флора, когда умер Эдвард, когда меня чуть не убил Вековечный и когда мы сбежали из Лунного Пруда, — она поддерживала меня все это время. Я ничего не рассказала о том, как Волшебная Горлянка учила меня быть куртизанкой, но я ясно дала понять, что она была для меня как мать. Я не могла видеть выражения лица матери, когда она читала мое письмо, где я рассказывала ей о Волшебной Горлянке, но почерк в ответном письме был более аккуратным, чем обычно. Она выразила свое сожаление, что так плохо отнеслась к Волшебной Горлянке, особенно если учесть, что она заботилась обо мне и проявляла настоящие материнские качества — была ответственной, превыше всего ставила мое благополучие и могла пожертвовать собой, чтобы защитить меня от беды. Другими словами, она описала все то, чего сама не смогла дать мне. В каждом последующем письме она спрашивала, как поживает Волшебная Горлянка, а та через меня вежливо интересовалась здоровьем моей матери.

Перед возвращением в Шанхай мать узнала, что Волшебную Горлянку теперь нужно называть миссис Стройный Чэнь, а в качестве имени она выбрала для себя слово «счастливая», что по-английски звучало как Хэппи Чэнь. Она очень гордилась своим статусом и была недовольна, если кто-то называл ее старым именем. Единственным исключением была я.

В машине по дороге домой мы с матерью обсуждали, как ей представиться Волшебной Горлянке. Мы обе нервничали. Она не может притвориться, что они не были знакомы. И Волшебная Горлянка не из тех, кто скрывает свои чувства. Я также предупредила мать, что та может не узнать Волшебную Горлянку. Ей было уже больше пятидесяти лет, и она располнела. Если она нервничала или была недовольна, ее чуть отвислые щеки и уголки губ опускались. Но когда она радовалась и улыбалась, щеки поднимались и становились еще более округлыми. У нее были всё такие же большие красивые глаза, и взгляд ее чаще был добрым.

Когда мы вошли в дверь, Волшебная Горлянка и Стройный неторопливо пили чай. Увидев нас, она изобразила удивление.

— Уже так поздно? — спросила она. — Я думала, вы будете не раньше чем через час.

Мать подошла к ней и сказала, что так много читала о ней в моих письмах, что будет правильным наконец поблагодарить ее за все. Больше она ничего не сказала.

— Ты ведь меня помнишь, — сказала Волшебная Горлянка. — Ты меня выгнала. Из-за призрака в доме и слухе, который распустила жадная куртизанка. Он чуть не разрушил весь ваш бизнес. Я желала девушке, распустившей слух, всяческих неудач, а потом услышала, что в итоге она оказалась в трущобах Гонконга, рядом с рыбным рынком, и осталась без зубов. Тогда я сказала себе: «Тебе больше незачем об этом думать», — она улыбнулась: — Никому из нас не стоит вспоминать прошлые обиды.

Мать в ответ продолжила выражать свою благодарность, обильно пересыпая ее такими выражениями, как «настоящая мать», и упоминая о ее прекрасных качествах. Благодарность матери побудила Волшебную Горлянку начать одну из своих бесконечных историй о тех горестных временах, что мы пережили с ней вместе. Такие истории у нее всегда были наготове. Она начала свой рассказ с «Дома спокойствия» и рассказала, как хорошо меня учила, чтобы я не попала в грязные руки дешевых клиентов. Мать не казалась шокированной. Она сказала ей:

— Без твоего руководства она могла окончить жизнь на улице.

Через час Волшебная Горлянка уже описывала щедрый банкет, устроенный Верным, когда мне было четырнадцать лет. В итоге выяснилось, что именно Верный купил мою девственность. Мать повернулась к нему:

— Нет нужды смущаться. Это неминуемо бы произошло, и Вайолет повезло, что ее первым мужчиной оказался ты.

Волшебная Горлянка сказала:

— Знаете, что я думаю? Это не просто везение. Судьба привела тебя на то судно. Если бы ты осталась, то Вайолет не встретила бы Эдварда. Не родила бы малышку Флору. Не была бы здесь вместе с Верным. С Вайолет произошли ужасные события, и я не говорю, что судьбу нельзя за это винить. Но когда все заканчивается хорошо, все должны забыть плохую дорогу, которая привела к счастью. Сейчас нам нужно сосредоточиться на том, как нам свести Флору с ее настоящей матерью. Если мы возьмемся за дело все вместе, не может быть, чтобы оно закончилось неудачей.

Мы отвезли маму в наш старый район. Она увидела, что «Тайный нефритовый путь» стал частной резиденцией, чей владелец, видимо, обладал большой властью — у ворот стояла вооруженная охрана.

— Гангстеры, — сказала я. — Или политики, которые дружат с гангстерами. Фэруэтер тоже якшался с ними, знаешь? Он очень плохо кончил, но мне его совсем не жаль.

Она попросила рассказать ей подробнее. Я выполнила ее просьбу, и она вздрогнула, когда узнала, как умер Фэруэтер.

Вторую неделю она провела в Сучжоу с Золотой Голубкой, которая, по ее собственным словам, стала толстой и ленивой. Да, она располнела, но ленивой ее можно было назвать с трудом. Через два года после переезда из Шанхая она вышла замуж за владельца мебельного магазина, который со временем она превратила в крупный галантерейный магазин. Ближе к сорока годам она родила сына, который сделал ее жизнь гораздо менее спокойной, но более счастливой.

Мать вернулась домой через три недели. Мы возобновили переписку и обсудили наше воссоединение, а потом признались друг другу, что мысленно много раз возвращались в тот день, когда она покинула Шанхай. Мы представляли, как стояли в ее кабинете, слушали речи обманщика, но на этот раз мать была бы готова заметить опасность и смогла бы меня защитить. Конечно, мы не могли исправить прошлое, сколько бы ни пытались. Это бы напоминало бесконечный просмотр фильма, конец которого нам был хорошо известен. А еще мы обнаружили, что кинозвезды выглядят совсем не так, как мы ожидали.

Хотя мы были рады обняться в начале и в конце нашей встречи, мы обе согласились, что гораздо уютнее было сохранять ту близость, которую мы приобрели, в переписке. При личном общении мы были очень осторожны, подбирая слова. Мы пытались по выражению лица, жестам и движениям глаз собеседницы определить, на какую тему можно говорить, а на какую — нет. С нами были другие люди, которые пытались снять напряжение, когда его не было, или добавляли неловкости, которой мы могли бы легко избежать при разговоре с глазу на глаз. Но в целом ее визит оказался удачным. Мы стали переписываться с большей откровенностью и пониманием. Волшебная Горлянка говорила, что нам нужно забыть о годах, которые прошли в разлуке. Но мы не хотели забывать. Раны, полученные нами, нуждались в том, чтобы показать их друг другу.

@@

Мать каждый год возвращалась в Кротон-он-Гудзон, чтобы провести рядом с Флорой несколько месяцев каникул. Она взяла на себя роль любопытной соседки и «натыкалась» на Флору на ярмарке, в церкви, в парке или на тротуаре, где та выгуливала собаку.

@

Однажды я увидела, как ее пес решил познакомиться с другой собакой, которая была на противоположной стороне улицы. Его чуть не сбила машина, и Флора закричала: «Купидон!» Я почувствовала, как сердце моей внучки сжалось от тревоги, а потом на меня нахлынуло облегчение, когда пес вернулся к ней живым и здоровым.

@

Она в первый раз назвала Флору «внучкой». Я знала, что она взялась за ее поиски из любви ко мне. Потом у нее появился новый повод для встреч с ней, чему я была очень рада.

@

Надеясь, что собаки захотят поиграть друг с другом, я купила керн-терьера с торчащими ушами, такого же, как у Флоры. Я назвала ее Саломея. Разумеется, Купидон заметил ее и устремился к ней по тротуару, а их поводки опутали нас, будто гирлянды — майское дерево. В стремлении высвободиться Саломея попыталась убить Купидона. К счастью, как только собаки выпутались из поводков, они стали необычайно общительны — точнее, общительны с уклоном в непристойности, в результате чего их пришлось снова распутывать.

@

С помощью Саломеи мама часто виделась с Флорой в парке. Она всегда носила с собой собачьи галеты, чтобы приучить Купидона искать их с Саломеей. Она спросила у Флоры, самая ли умная это порода собак. Флора пожала плечами и сказала: «Не знаю». Мне казалось, что, если бы мать панически не боялась коней, она брала бы уроки верховой езды, лишь бы оказаться поближе к Флоре. Она переборола свою неприязнь к религии и стала посещать методистскую церковь. Благодаря ее сообщениям и фотографиям я могла наблюдать за Флорой на расстоянии. Я узнала, что та носила короткую стрижку и клетчатое платье, а еще любила рисовать. Если мать о чем-нибудь ее спрашивала — о погоде или о ярмарке, которая ожидалась в городе, — ответ всегда был одним и тем же: она пожимала плечами и говорила «Не знаю».

Когда Флоре исполнилось шестнадцать лет, мать поделилась со мной опасениями, что друзья у нее «не лучшего образца». Один парень приезжал к ней чаще других, и она бежала к его машине. Парень выходил и, прислонившись к дверце, передавал ей зажженную сигарету — так он ее приветствовал. Мать видела, как однажды после церкви Флора умчалась прочь, крикнув Минерве: «Это не твое дело!» Она запрыгнула в машину к парню, который ждал ее неподалеку. Парень склонился к ней, и они обменялись долгим поцелуем. Минерва, расстроенная и смущенная, осталась стоять среди прихожан. Мать замечала во Флоре признаки подросткового бунта, которые она считала нормальными для шестнадцатилетней девочки. Но кое-что ее все-таки тревожило: Флора была безрассудной.

На следующий год, по сообщениям матери, Флора изменилась, став более спокойной. Она еще короче остригла волосы, сделав прическу довольно невзрачной. Флора подолгу гуляла в парке и рисовала в альбоме для набросков. Мать однажды спросила, можно ли ей взглянуть.

— Как хотите, — ответила Флора.

Мать видела, что Минерва восхищается всем, что делает Флора, на что девочка, казалось, почти обижалась: она только вздыхала в ответ и уходила. Мать оказалась более взвешенной в своих оценках — это качество она приобрела в «Тайном нефритовом пути».

— Довольно интересная перспектива. Она создает оптический обман. Я вижу это так, но в любом произведении искусства каждый видит что-то свое.

Флора ответила:

— Именно это я и хотела изобразить — несколько перспектив, но у меня пока не получается сделать это правильно.

В первый раз Флора по-настоящему заговорила с матерью. Когда та представилась ей как миссис Даннер, Флора сказала:

— Я знаю, кто вы такая: вы пытались сделать из нас кинозвезд.

@@

В тысяча девятьсот тридцать седьмом году, окончив школу, Флора отправилась в колледж, и моя мать не знала, в какой именно. Она продолжала снимать домик в Кротон-он-Гудзон, чтобы была возможность вернуться туда летом, если Флора тоже там появится. Но Флора не появлялась, и мать была в отчаянии.

Я собиралась ответить на ее письмо, но на страну обрушилась война с Японией. То тут, то там происходили военные столкновения. В августе при бомбежке южного Шанхайского вокзала почти все, кто там находился, погибли. А потом бомбы китайских ВВС случайно упали на набережную Бунд, в другой день одна упала на универмаг «Искренний», разрушив его. И несмотря на то что Международный сеттльмент располагался вне зоны военных действий, каждый раз, когда это происходило, мы гадали, действительно ли находимся в безопасности. Когда японцы окружили сеттльмент, они были готовы схватить любого китайца с антияпонскими настроениями, которому удалось пробраться через их кордоны. Таких оказалось немало. Но спустя всего несколько дней после очередной бомбежки снова открывались ночные клубы. Жизнь, как ни странно, продолжалась. Каждый день Верный просил меня не приближаться к Нанкинской улице, не подходить к периметру сеттльмента. Он боялся, что, будучи американкой, я потеряю осторожность и решу, что могу ходить там, где мне вздумается.

— Ради моего спокойствия, — говорил он, — я хочу, чтобы ты считала себя китаянкой. Не бывает безопасности наполовину.

@@

В январе тысяча девятьсот тридцать восьмого года Верный вложил мне в руку письмо. Оно пришло от Флоры, и было адресовано «дяде Верному». В первый раз его назвали «дядей», и Верный так расчувствовался, что у него выступили слезы.

@

26 декабря 1938 года

Дорогой дядя Верный!

Если Вы за прошедшие девять лет получали от меня благодарственные письма, то их писала не я. Я вообще не знала о Ваших письмах — до сегодняшнего дня. Минерва Айвори, моя бывшая мать, перехватывала и письма, и подарки. Прежде всего хочу сказать, что на меня произвело большое впечатление, что Вы сохранили запонки моего отца, его автоматическое перо и сборник стихов. Должно быть. Вы с моим отцом были очень хорошими друзьями, раз Вы обеспокоились тем, чтобы отправить его вещи из самого Китая. Так что я хочу поблагодарить Вас за то, что Вы их прислали. Для меня это и правда много значит.

Также хочу поблагодарить за подарки на Рождество, особенно за маленькую нефритовую лошадку. Я и не знала, что это мой знак по китайскому гороскопу. Я полагаю, что рубины, которые у нее вместо глаз, ненастоящие? Очаровательный браслет-амулет я с удовольствием бы носила в десять лет: тогда я просто обожала такие вещи. Вы даже не представляете насколько. Вообще я немного удивлена, что Вы смогли так верно угадать, что может понравиться девочке.

Кстати, пока я искала Ваши письма, я наткнулась на те, которые были написаны отцом. В них недвусмысленно говорилось, что моя настоящая мать — не Минерва Айвори (она просто лгунья, которая писала Вам письма от моего имени). Я всегда об этом подозревала, и по множеству причин, в которые я сейчас не буду вдаваться, я была очень этому рада. Но узнав, что она мне не мать, я, естественно, начала задаваться вопросом, кто же моя настоящая мать. В последнем своем письме отец сообщал Минерве, что женился на женщине в Шанхае и она ждет их общего ребенка (меня). Беда в том, что он не сообщил ее имени. Понимаю, что спрашиваю наобум, но Вы, случайно, не знаете имя моей настоящей матери? Я понимаю, что все это было очень давно, и, насколько я знаю, она тоже умерла во время эпидемии, как и отец. В любом случае это уже не так важно. Мне просто любопытно. Но если она жива и Вы ее знаете, передавайте ей привет из Нью-Йорка.

С уважением, Флора Айвори

@

Р. S. Мне никогда не нравилась поэзия, но теперь, когда я узнала, как папа любил книжку, которую Вы мне послали, возможно, я попробую ее почитать. Как знать — может быть, мне понравится?

@

Верный был в ярости.

— Она не получала моих писем! Эта сука, называющая себя ее матерью, писала письма от ее имени! «Дорогой мистер Фан…» Все эти годы меня могли называть дядей!

— Теперь Флора знает… — это все, что я могла ему сказать.

Я обдумывала, что ей написать. Нужно ли ей рассказать, что ее вырвали из моих рук, что мы звали друг друга, не желая расставаться? Должна ли я рассказать, как Минерва и миссис Лэмп сделали все, чтобы я не смогла оставить ее себе? В итоге я высказала Флоре свою великую радость, что нашла ее, и что моим самым сокровенным желанием всегда было желание воссоединиться с ней.

@

Мне нужно так много рассказать тебе об отце и о том, как сильно мы с ним тебя любили. Но пока, если хочешь, ты можешь встретиться со своей бабушкой — она живет прямо там, в Кротон-он-Гудзон, и все эти годы присматривает за тобой.

@

Ответ мы получили в виде телеграммы: Флора желала встретиться с бабушкой.

@@

Мать сообщила, что договорилась с Флорой встретиться в парке, и как только девочка увидела ее на небольшом мостике, она резко выпалила:

— Я так и знала, что ты неспроста за мной ходишь. Я постоянно на тебя натыкалась. Я думала, что ты шпионишь за мной по просьбе родителей. Но потом я решила, что ты просто чокнутая старуха.

У нее не возникло мгновенной привязанности к бабушке. В основном она проявляла настороженное любопытство. Мать это понимала и сказала Флоре, что она только хотела заверить ее настоящую мать, что с Флорой все в порядке.

— Ты можешь сказать ей все что угодно, — ответила она. — Но как ты поймешь разницу между тем, когда я в порядке и когда нет? Я даже сама это не всегда понимаю.

Она рассказала моей матери, что узнала правду обо мне, когда приехала домой на Рождество. Ее мать отправилась во Флориду, чтобы провести там двухнедельный «медовый месяц» со своим новым мужем — «профессиональным вымогателем», как о нем выразилась Флора. В почтовом ящике Флора обнаружила письмо Верного и подарок в рождественской упаковке, внутри которой оказался шарф. Ей показалось странным, что в письме говорилось про «очередной рождественский подарок» и что он благодарил ее за последнее письмо. После этого она обыскала рабочий стол матери, все ее полки и чуланы. Минерва никогда ничего не выбрасывала, и Флора знала, что письма должны где- то быть. На чердаке она нашла несколько коробок из-под обуви, перевязанных бечевкой. Внутри оказались письма, и не только от дяди Верного, но и от отца. Она прочитала их все, ощутив тошноту, когда начала постепенно понимать, что произошло. Большинство писем были написаны еще до ее рождения. В них отец умолял Минерву дать ему развод и утверждал, что ни за что к ней не вернется, что он не любит ее и никогда не любил. В ранних письмах он упоминал, как Минерва и миссис Лэмп обманом склонили его к женитьбе. В других письмах он говорил, что она лгала ему о здоровье отца, чтобы заманить домой. А потом Флора нашла письмо, в котором он признавался, что полюбил другую женщину, что сделал ее своей шанхайской женой. «Скоро у нас родится ребенок, — сообщал он, — настоящий ребенок, а не выдумка, которой ты заманила меня под венец. Неужели это не достаточное доказательство, что я никогда к тебе не вернусь?» На письме стояла дата «15 ноября 1918 года», и оно было последним письмом от отца.

Флора сказала моей матери, что хочет знать правду — кем была ее настоящая мать, почему она жила в Шанхае и как встретилась с отцом.

— Но мне не нужно красивой лжи. Меня кормили ею всю жизнь. Я не хочу позже обнаружить, что меня снова обманывали. Если факты будут некрасивыми, я смогу их принять. Мне не важно, какие они, лишь бы знать правду.

@

Я начала рассказ с того, что ее мать была наполовину китаянкой. Сначала Флора потеряла дар речи от удивления, а потом рассмеялась и сказала: «Ну разве не иронично?» Оказалось, что, когда ей было тринадцать или четырнадцать лет, она просила Минерву сходить с ней в китайский ресторан в Олбани. Минерва утверждала, что Флоре не понравится китайская еда. Девочка спросила, почему она так думает, и пришла в ярость, когда Минерва ничего ей не ответила и просто проехала мимо ресторана. Когда Флоре было шестнадцать, они с ее парнем — тем самым, из плохой компании, о котором я тебе рассказывала, — поехали в Олбани и попробовали китайскую еду. Она сказала, что сделала это назло Минерве, но оказалось, что ей все блюда очень понравились. Я сообщила Флоре, что, когда она была маленькая, она наверняка ела больше китайской еды, чем западной. И она ответила: «Ну разумеется, она мне нравилась. Ведь я на четверть китаянка».

Потом я открыла ей более неприятные факты. Я сказала: «Я родила твою мать вне законного брака, и твоя мать тоже родила тебя, не будучи официально замужем. Именно поэтому семья Айвори смогла отобрать тебя у матери». Флора ничего не ответила. На ее лице ничего не отразилось. Наконец она произнесла: «Я хочу с ней встретиться. Если она мне не понравится, я просто не захочу снова ее видеть. Но я подозреваю, что если она похожа на тебя, то она не может быть слишком плохой».

@

Моя мать и Флора сначала отправились в Сан-Франциско, откуда через неделю они должны были отплыть в Шанхай. Во время их пребывания в Сан-Франциско Флора спала в той комнате, в которой, как говорила мне когда-то мать, должна была жить я. Я все еще могла живо представить ее в своем воображении: яркие желтые стены и окно, через которое видны большие ветви дуба. Они так близко, что можно на них забраться. Эта спальня стала для меня символом счастья. Я представила, как Флора карабкается по ветвям этого дерева.

Мать сказала, что дом очень обветшал и нуждается в ремонте. Он был слишком большим для нее одной и хранил в себе больше грустных воспоминаний, чем веселых. Когда она сообщила Флоре, что, скорее всего, будет его продавать, Флора сказала: «Не надо. Может быть, я его отремонтирую и буду в нем жить. Я хочу уехать как можно дальше от Минервы, и мне нужно жилье». Она не сказала, что мать может жить вместе с ней. Но, с другой стороны, где она еще может жить?

Наконец наступил момент, которого с таким ужасом ожидала мать. Флора захотела встретиться со своей «китайской частью», имея в виду Лу Шина. Мама не видела его с тысяча девятьсот двенадцатого года. Она игнорировала его мольбы о встрече, на которой он хотел перед ней извиниться, и надеялась, что он исчезнет из ее жизни и памяти. Но она сказала, что не может винить его за то, что он заманил ее в Сан-Франциско обещанием наконец увидеться с Тедди. Она позволила себя заманить и не хотела вспоминать о множестве неверных решений, которые она принимала во имя любви. Я подозревала, что больше всего она боялась того, что пробудится старая любовь.

Я получила письмо от матери, когда она и Флора уже плыли на корабле. Оно было датировано прошлой неделей — в это время они еще были в Сан-Франциско.

@

Я становилась комком нервов при одной только мысли об этой встрече. С того дня, когда я в последний раз его видела, прошло двадцать семь лет. И я до сих пор помню, каким он был обаятельным. Я боюсь, что он очарует Флору и она решит оставить этого замечательного китайского дедушку в своей жизни. Флора говорила, что хочет знать всю правду, и мне пришлось приложить усилия, чтобы предоставить ей только факты, без моей эмоциональной оценки. Так что я рассказала ей о его двойной связи с семейством Айвори; с ее дедушкой — коллекционером живописи, и с моим отцом, Джоном Минтерном, ее прадедушкой, искусствоведом. Я как раз начала рассказывать ей, что Лу Шин был протеже мистера Айвори и несколько лет прожил у них в доме, когда Флора сказала: «Погоди-ка… Я о нем слышала… То есть случайно услышала, как дедушка говорил о китайце, который очень давно жил у нас в доме. Он говорил о нем: “Этот двуличный никчемный узкоглазый лживый мерзавец, китайский художник, соблазнил дочь Джона прямо у него под носом!” Я подумала, что эпитеты, которыми дедушка наградил художника, просто потрясающие. Они напоминали скороговорку, и я постоянно повторяла ее, все быстрее и быстрее: "Двуличный никчемный узкоглазый лживый мерзавец китайский художник соблазнил дочь Джона прямо у него под носом”». Флора продолжила: «Теперь я понимаю, почему он так говорил: дочерью была ты, и ты родила мою мать, в которую влюбился мой отец, а она внесла путаницу в генеалогическое древо, родив меня. Ия с нетерпением жду встречи с двуличным никчемным узкоглазым китайским художником-мерзавцем, который тебя соблазнил». Затем я рассказала ей больше про Лу Шина, и только факты, например, как он забрал у меня ребенка и пропал на следующие двенадцать лет.

@

На другой день я получила следующее письмо:

@

Флора умеет всего парой фраз вывести человека из себя. Вчера мы полностью подготовились к встрече с Лу Шином. Можешь себе представить, в каком я была напряжении, ведь я не видела его двадцать семь лет. А тогда этот человек способен был раздеть меня одним взглядом. Прежде чем мы вышли за порог, Флора сказала, что у меня очень красивое платье, которое хорошо сочетается с цветом моих глаз. Я поблагодарила ее. Потом она сказала: «Оно ведь новое, правда?» Я не успела оправиться от смущения, как она продолжила: «В салоне красоты над твоей прической хорошо поработали. Если честно, со старой прической ты выглядела чудаковатой. А сейчас я готова поспорить, что никчемный художник пожалеет о том дне, когда он тебя бросил!» И она мне подмигнула. Можешь в это поверить?! Если честно, я действительно хотела выглядеть наилучшим образом, когда буду говорить Лу Шину: «Катись к черту!» Кстати, полезному выражению «катись к черту» меня научила Флора. Это вежливый способ сказать: «Проваливай, жалкий ублюдок».

Мы прибыли в галерею на Ноб-Хилл, где Лу Шин продавал свои картины, ровно в десять утра. Крошечная галерея, размером не больше хлебницы, очевидно, принадлежит ему. Кто еще согласится продавать его картины? Флора была вежливой, вооружившись своей привычной равнодушной маской. Она взглянула на Лу Шина, когда пожимала ему руку. Интересно, что она в нем увидела? Мне показалось, что он выглядит таким потрепанным, таким нерешительным, хотя, должна признать, он все еще красив, а его голос все такой же мелодичный, и все так же безупречно британское произношение. Он всегда держал себя как китайский император, из-за чего можно было подумать, что в нем гораздо больше достоинств, чем на самом деле. Был момент, когда я поймала на себе его взгляд — и он улыбнулся. Я задалась вопросом, о чем он думает: «Бедная Лулу, она превратилась в чудаковатую старуху. Но хотя бы с прической у нее все в порядке». Он подошел ко мне и поблагодарил за то, что мы пришли. Глаза у него были грустные. «Не должно было все повернуться вот так, — сказал он. — Прости меня». Все мое желание проклясть его испарилось. Мне стало тоскливо.

«Как твоя жена?» — спросила я нарочито бодрым голосом. «Она умерла», — сказал он почтительно. Во мне вспыхнула искра старой надежды — даже не самой надежды, а воспоминания о ней, — что когда-то он будет свободен и сможет жениться на мне. Но ты рада будешь узнать, что через пару секунд я пришла в себя. «Сожалею о твоей утрате, — сказала я. — И сожалею о том, что не могу сказать, что кто-то из моих мужей умер. Мне пришлось с ними разводиться. Сейчас у меня четвертый по счету». Я была уверена, что он понял, что я вру. Но что он мог мне сказать?

Флора бродила по галерее и, похоже, изучала произведения искусства — точнее, жалкие их подобия. Там были пейзажи с кораблями в заливе, на некоторых с небольшими волнами, на других — с бурными и темными, достойными описания восстания на «Баунти». Он писал канатные дороги, поднимающиеся в горы прямо к звездам. У него оказалось много картин с видами моста «Золотые ворота», который он изобразил в золотых тонах, хотя на самом деле мост красный. Была работа с несколькими морскими львами на каменистых островках. Но мои глаза выхватили из всего многообразия одну картину. Ты ее знаешь: «Долина забвения». Там висело больше десятка ее вариантов: на некоторых был изображен закат, на других — рассвет, на одних гроза только собиралась, на других она уже покидаю долину. На одной из картин долину устилал ковер из фиолетовых цветов. На другой цветы были голубыми. На нескольких в промежутке между горами виднелся миниатюрный золотой город, подсвеченный небесным сиянием.

Ты будешь рада узнать, что твоя дочь проницательный зритель. Она заметила, что Лу Шин специализируется на радостных сценах. Показав на одну из копий «Долины забвения», она спросила, может ли он нарисовать такую же, но побольше, и добавить птиц в небе. Он сказал, что с легкостью может это сделать и что часто разнообразит картины по заказу клиентов. Наша коварная девочка заявила: «Я так и думала». Затем он спросил, действительно ли она хочет, чтобы он нарисовал ей картину, но она отказалась, сказав, что «просто хотела узнать, как вы зарабатываете на жизнь». Он понял, что она имеет в виду, и мне стало его жаль. Я вспомнила, что когда-то он сам признался мне в письме, что считает себя крайне посредственным художником без глубины духа, и он знает о себе достаточно, чтобы разочароваться в жизни. И с этого момента я больше не могла на него злиться. Я его жалела.

После того как мы вышли из галереи, Флора сказала, что Лу Шин — не настоящий художник. Все его работы — только копии чужого искусства, заявила она, и не самые хорошие копии. «При взгляде на них кажется, что истина, заключенная в этих картинах, выцветает от фальшивого счастья, — продолжила она, — вот только это совсем не счастье, и оно хуже фальшивки. Оно опасно».

@

Верный, я и Волшебная Горлянка отправились в порт, чтобы встретить Флору и мою мать. У меня кружилась голова, и я едва могла дышать. Я снова попросила Верного и Волшебную Горлянку быть осторожнее со словами. Я не хотела, чтобы они при Флоре упоминали о Вековечном, Фэруэтере или цветочных домах.

— Ты нам уже десять раз об этом сказала, — заметил Верный. — Я тоже нервничаю.

— Она узнает тебя сразу, как только увидит, — сказала Волшебная Горлянка, из-за чего я стала еще больше волноваться. — На фотографиях она очень похожа на тебя.

Сначала я увидела мать, а потом Флору. Они стояли на причале среди сотен пассажиров и рабочих-кули, разбирающих багаж. Я не могла рассмотреть ее лицо, видела только ее зеленую шляпку. Она была высокой — выше матери и окружающих людей, ростом примерно с Эдварда. Я смотрела, как она пробирается сквозь портовую сутолоку по направлению ко мне. И чем ближе она подходила, тем больше я замечала в ее лице сходство с Эдвардом, и выражение у нее было такое же серьезное. Она была так же сложена, с таким же цветом волос. Флора остановилась на некотором расстоянии от меня, показала на чемодан и кивнула кули. Я видела ее фотографии в возрасте семи, десяти, тринадцати и семнадцати лет и самую недавнюю из них, сделанную полгода назад, на которой она выглядела более взрослой. Но в своем сердце и памяти я хранила другой ее образ: хохочущего булькающего младенца и кричащей маленькой девочки, которую отрывали от меня. Я так долго жила с этими воспоминаниями, которые одинаково сильно рвали мне душу! Я представляла, какая она тяжелая, когда спит у меня на руках. И та малышка Флора была совсем не такой, как эта высокая молодая женщина в стильной одежде, с красной помадой и стрижкой каре.

Передо мной неожиданно возникла мать и порывисто меня обняла. За последние десять лет она сильно постарела. Волосы ее полностью поседели, и она стала ниже меня ростом. У нее была свежая стрижка, и она надела платье, которое шло к ее глазам. В этом виде она, должно быть, предстала перед Лу Шином, когда они встретились в галерее. Но она была все такой же бодрой, все такой же заботливой. Она помахала Флоре и показала на меня. Флора взглянула в мою сторону и кивнула. Выражение ее лица не изменилось. На нем не отразилось ни удивления, ни радости.

Волшебная Горлянка положила ладонь мне на плечо:

— Ага, видишь? У нее на лице то же самое выражение, что и у тебя, когда ты пытаешься притвориться, что не хочешь того, что ты на самом деле хочешь. Видишь, как она сжала губы? Именно так ты сейчас и выглядишь, — она потерла мой подбородок. — Он очень напряжен.

Я заставила себя улыбнуться, а потом мысли у меня смешались, когда я попыталась выбрать, как мне ей представиться: «Я рада встрече с тобой», «Я Вайолет Фан», «Я так рада снова тебя увидеть, Флора», «Я твоя мать», «Я твоя мама, Флора», «Я Вайолет Фан, твоя мама», «Ты помнишь меня, Флора?»

Но все эти отрепетированные фразы вылетели у меня из головы, и когда я подошла к ней, я просто спросила:

— Как прошла поездка? Ты, должно быть, устала. Хочешь есть?

Она сказала, что они добрались без происшествий, что она не устала и есть тоже не хочет. Я искала в ней сходство с ее детским личиком, и нашла его в глазах. Когда у меня выступили слезы, я отвернулась. Я почувствовала чью-то ладонь на плече, а потом она сказала:

— Вот, возьми, — она протянула мне носовой платок.

Я промокнула глаза и посмотрела на нее, чтобы поблагодарить, ожидая, что она тоже прослезилась. Но глаза у нее были сухими. Мне стало страшно. Она ничего ко мне не чувствовала.

Мать говорила по-китайски с кули, объясняя ему, что с вещами нужно обращаться осторожнее. Ее китайский стал еще хуже с того времени, когда она последний раз была в Шанхае. Я велела кули перенести чемоданы на другую сторону улицы, где стояла наша машина.

— Как-то странно слышать, что ты говоришь по-китайски, — заметила Флора. — Я знаю, что ты наполовину китаянка, но это незаметно, пока ты не начинаешь говорить. Но, думаю, я к этому привыкну.

— Ты тоже говорила по-китайски, когда была маленькой, — заметила я. — С твоей тетей Чэнь вы говорили только по-китайски. — Я показала на Волшебную Горлянку, которая восторженно закивала.

— Я говорила по-китайски? Забавно.

Я подвела Волшебную Горлянку к Флоре и сказала:

— Это миссис Чэнь. Она моя лучшая подруга, которая много лет заботилась обо мне. Она мне как сестра.

Волшебная Горлянка кивнула и сказала хорошо отрепетированную фразу на английском:

— Можешь звать меня тетя Хэппи-Хэппи.

Мать тихо подошла ко мне и быстро обняла:

— Я же говорила, что она похожа на тебя. Позже увидишь, что она похожа на тебя не только внешне.

Верный терпеливо ждал, пока его представят. Флора подошла к нему и пожала ему руку:

— А вы, должно быть, дядя Верный.

Он расплылся в улыбке:

— Да, да, верно. А ты моя… я забыл слово… у меня такой плохой английский… моя дочь?

Флора улыбнулась:

— Должно быть, так.

Все мы — бабушка, мать и дочь — сели на заднее сиденье автомобиля. Я знала, что мама специально усадила меня посередине, чтобы Флора оказалась со мной рядом. Сама она села слева от меня. Я не решалась смотреть на Флору, поэтому уставилась на дорогу, попросив водителя выбрать маршрут, чтобы миновать японские посты на границе Международного сеттльмента, — мне не хотелось пугать Флору. В машине повисла тишина. Внутри тяжелым клубком свернулось горе. Мне казалось, что я сейчас расплачусь. Все должно было быть совсем иначе. Казалось, что все идет неправильно. Столько лет ожидания — и я не могла выразить ни накопленную боль, ни радость от встречи. Флора меня не знала. Для нее я была незнакомкой, которая выглядела как иностранка, но говорила по-китайски. Девочка, которая когда-то прижималась ко мне, сейчас была равнодушна к сидящей рядом матери. Минерва убила в ней способность чувствовать. К горлу подступил комок. Мать уже предупредила меня, что поначалу Флора может показаться холодной. «Со временем она растает», — писала она.

@

После месяца знакомства я могу сказать, что она потеплела. Но она ни разу не назвала меня бабушкой. Для нее я «миссис Даннер». Не принимай близко к сердцу, Вайолет, если ты обнаружишь, что она не та милая девочка, которая все эти годы жила в твоей памяти. Помни, как странно мы себя чувствовали во время нашей первой встречи после долгой разлуки.

@

Я уже собиралась спросить у Флоры, хочет ли она посмотреть местные достопримечательности, когда увидела у нее на шее золотой медальон в форме сердца. Она его сохранила. Минерва не отняла его. Открывала ли она медальон? Видела ли, что внутри?

— Ты носишь медальон, который я тебе дала, — сказала я. — Ты помнишь, что он был у тебя с детства?

Она провела по нему пальцами.

— Я помню, что играла с ним в комнате с желтыми стенами. А еще я помню, как женщина пыталась забрать его у меня. Думаю, это была моя мать. То есть Минерва. Я даже не могу больше называть эту женщину своей матерью. В любом случае Минерва пыталась отобрать его у меня, а я ее укусила. Она закричала, и от этого мне еще больше захотелось ее укусить. Я ношу его, не снимая. Но я не знала, что это ты дала мне его. Минерва заявляла, что это подарок от ее родственников. Все, что было с ней связано, — одна большая ложь.

— Ты его открывала? — спросила я.

— Я даже не пыталась, пока не прочитала отцовские письма. А потом у меня возникло подозрение, что внутри медальона может быть что-то спрятано. Мне пришлось потрудиться, чтобы его открыть, но в итоге у меня получилось. Я увидела фотографии — твою и отца, совместное фото. Если бы ты не запечатала чертов медальон, я бы узнала правду гораздо раньше.

— Мне не хотелось, чтобы фотографии случайно выпали. Маленькой ты постоянно его кусала. Видишь тут следы от зубов?

— Так вот откуда эти вмятины! — она положила ладонь на медальон. — Он всегда был для меня особенным, даже когда я не знала, откуда он у меня. Словно маленькое волшебное сердце, которое я могла потрогать — и оно делало меня сильной, или невидимой, или способной читать чужие мысли. Когда я была ребенком, я даже в это верила. Но я не была сумасшедшей — просто мне нужно было во что-то верить.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Чтобы это скрыть, я отвернулась от Флоры.

— Ты потеряла платок, который я тебе дала? — сказала она.

Я кивнула. Флора положила ладонь мне на руку:

— Все в порядке. Можешь плакать, если хочешь.

И я всю дорогу всхлипывала, сидя между матерью и дочерью.

По дороге к дому Верный обратил ее внимание на несколько достопримечательностей. Когда он говорил, чтобы мы посмотрели направо, я пользовалась возможностью изучить лицо Флоры. Она то и дело поглядывала на меня и чуть улыбалась.

— Не могу привыкнуть к тому, что ты говоришь по-китайски, — сказала она. — И что я так на тебя похожа.

— Вообще-то, ты больше похожа на отца, — заметила я. Она удивленно уставилась на меня. — Форма глаз, цвет радужек, твои брови, нос, уши…

Флора выглянула из-за меня и посмотрела на мать:

— Она что, плохо видит?

Мать ответила:

— Я же тебе говорила, Флора: ты очень похожа на мать.

@

В первые два дня я не упоминала о прошлом. Мы вчетвером устроили Флоре экскурсию по Шанхаю — по всем местам, которые могли посмотреть внутри Международного сеттльмента. Ей понравилась архитектура, особенно изогнутые края крыш.

— Что-то в них напоминает голову и лицо, устремленные в небо.

Вместе с Волшебной Горлянкой она учила простые китайские слова: «дерево», «цветок», «дом», «мужчина», «женщина». Через час после урока она смогла их вспомнить.

На третий день за завтраком она сказала:

— Я готова услышать о том, что было у вас с моим отцом. Просто расскажи мне, не пытайся приукрасить и все в таком духе. Не выкидывай из истории хорошие воспоминания.

— Я познакомилась с твоим отцом, — начала я, — потому что дядя Верный представил меня ему как человека, с которым твой отец мог бы разговаривать по-английски. А еще он решил, что я обычная проститутка из дешевого борделя. Мы не сразу с ним поладили.

Ей очень понравилась история о недопонимании и о роли во всем этом дяди Верного. Когда я описывала Эдварда, она жадно слушала, застыв на месте. Я поняла, что мне трудно выразить словами, что значил для меня Эдвард и кем он был для нее. Я сказала, какой у него был прекрасный голос, и спела ей утреннюю песню, которую он сочинил. Я рассказала, что он был серьезным, иногда грустным, нежным и забавным. Потом поведала о его горе, когда из-за его неудачной шутки погиб мальчик по имени Том, который упал с обрыва. Ей было интересно узнать, что об этом подумали ее бабушка и дедушка. Когда я ответила, что они сказали ему: «Ты ни в чем не виноват», она фыркнула и заметила: «Я так и знала». Чем больше подробностей я вспоминала, тем все отчетливее вставал перед моим мысленным взором образ Эдварда, он уже не казался неподвижным, как на фотографии, а был полон жизни.

Я подошла к столу, где лежал дневник Эдварда, и вложила его в руки Флоре. Она пробежала пальцами по мягкой коричневой обложке и открыла его и громко прочитала название, которое сам Эдвард считал грандиозным.

@

К самым дальним рубежам Дальнего Востока

Б. Эдвард Айвори Третий — счастливый путешественник в Китае

@

Я нашла отрывок, где Эдвард описывал тот день, когда мы поехали за город и он учил меня водить машину. И пока она читала его про себя, я будто снова оказалась с ним рядом. Он просил меня ехать быстрее, чтобы почувствовать скорость жизни, и мы мчались, убегая от смерти, расползавшейся по стране. Тогда он был полон радости от того, что был с женщиной, которую любил. Я повернулась к нему, и он понял, что я тоже его любила.

— Эту любовь мы делили с ним и передали тебе. Он возродил меня, снова сделал чистой и невинной. Я больше не была куртизанкой, которой меня заставили стать. Меня любили, и я всегда буду об этом помнить. Когда миссис Лэмп обозвала меня проституткой, она не смогла отнять у меня его любовь. Вместо этого они отняли у меня ребенка. Они отняли тебя и заставили тебя забыть, кто я такая.

Флора погрустнела:

— В какой-то степени я не забывала. Вот почему я никому не позволяла дотронуться до медальона. И пока он был у меня, я знала, что должен вернуться кто-то вроде тебя. Я ждала этого. Но каждый день эти ужасные люди убеждали меня, что тебя не существует, что это был кошмарный сон. Они повторяли это каждый день, пока ты и вправду не стала сном.

Она с отчаянием посмотрела на меня. У нее был такой же взгляд, как у Эдварда перед тем, как он рассказал мне о ребенке, упавшем с обрыва.

— Они забрали меня и пытались сделать из меня кого-то другого. Но я — не они. Я их ненавижу. Но я и не ты. Я больше тебя не знаю. И я не знаю, кто я. Люди видят меня и думают, что я уверенный в себе человек. «Хэй, девочка, тебе так повезло: ты богатая и у тебя нет забот!» Но я не та, кем они меня представляют. Я ношу дорогие платья. Я уверенно шагаю с прямой спиной, будто девушка, которая знает, куда идет. Но на самом деле я не знаю, чем хочу заниматься в жизни. И я говорю не о будущем, которое ждет меня после колледжа, — если я его закончу, конечно. Я не знаю, что мне делать завтра, послезавтра, в последующие дни. У меня нет ничего, что бы их связывало. Каждый день — сам по себе, отдельно от других, и каждый день мне приходится решать, что я хочу делать и кем хочу быть.

Минерва пыталась сделать из меня то, что ей было нужно: превратить меня в свою дочь. Но она знала, что я ее не люблю, и она не любила меня. Иногда мне хотелось, чтобы она меня любила. Но каким-то образом я понимала: ее отношение ко мне не было любовью. Сначала я думала, что это со мной что-то не так, что я была недостойна любви и не могла полюбить сама. Я видела, как другие девочки в школе общаются с матерями. Они украшали пасхальные корзинки и говорили: «Синий — любимый цвет моей мамы». Мне приходилось притворяться, что я в таком же восторге, как и другие девочки. А потом я устала притворяться. Ради кого? И кем я буду, если перестану притворяться?

Как и мой отец, я росла по старым заветам семьи Айвори: «Ты не можешь поступить плохо. Ты всегда права». Ты можешь беззастенчиво врать и заставлять других делать то, что ты хочешь, только потому, что у тебя достаточно денег, чтобы откупиться от чего угодно. Можно купить обожание, признание, уважение — разумеется, ненастоящие. Но для них было достаточно шатких картонных декораций. А я постаралась доказать, что мне мало их.

Я перестала учиться, когда еще была маленькой, и проваливала все экзамены. Если я знала правильный ответ, я специально писала неправильный. Родные обвинили учителей в том, что те несправедливо ко мне относятся, и настояли, чтобы я сдавала экзамены дома. Они наняли кого- то, кто заполнил бланки ответов за меня. Я стала выдающейся ученицей!

В возрасте одиннадцати лет я начала воровать в магазинах. Мне это казалось захватывающим занятием, ведь оно было опасным и меня могли поймать. До этого я никогда не испытывала таких сильных эмоций — по крайней мере, я о них не помнила — и ощущала потребность продолжать свои проказы. Я украла в магазине игрушек маленького оловянного солдатика. Не то чтобы он был мне нужен. Но когда я принесла его домой, то внезапно ощутила, что он принадлежит мне и что я взяла его по праву, по моему праву. Я воровала ценные и не особо ценные вещи: серебряную детскую кружку, яблоко, блестящие пуговицы, наперсток, серебряную собачку, которая помещалась в наперсток, карандаш. Чем больше я воровала, тем больше мне хотелось украсть. Будто внутри меня был огромный мешок Санта-Клауса, который мне нужно было заполнить, но я не знала почему. Я поняла, что не узнаю этого, пока его не наполню. Наконец меня поймали, а моя фальшивая мать усадила меня перед собой и спросила, чего мне не хватает. Я ничего не сказала, потому что не могла ей рассказать, что внутри у меня бездонный мешок Санта-Клауса. Она заметила, что мне нужно просто сказать ей о том, чего мне хочется, и я это получу. Она дала мне десять долларов. Я вышла на улицу и выбросила их. Меня разозлило, что она считала, что может просто заплатить — и дурная часть меня исчезнет. Я продолжала воровать. Я хотела, чтобы меня сразу поймали. Но никто не замечал, что я делаю. Поэтому я начала красть более крупные вещи у всех на виду: куклу, свинью-копилку, деревянную головоломку. Я знала, что владельцы магазина меня видели, но они ничего не говорили. Как я позже узнала, Минерва открыла счет, и владельцы магазинов просто отмечали в нем стоимость того, что я украла. Деньги за товары выплачивались им с этого счета. Для них это было чем-то вроде шутки.

Я не хотела быть плохой, потому что не была такой. Я просто чувствовала себя ближе к себе настоящей и боялась стать такой, как они. Если бы это случилось, я бы считала, что все в порядке и с ними, и с окружающим миром, и с теми, кто пожимает им руки и притворно выражает уважение, когда на самом деле уважали только их деньги. Они считали, что любовь — это просто поцелуй в щеку. Любовь заставляет почувствовать, что ты счастлив, что ты не одинок. К тебе приходит особое чувство, которое ты не ощущаешь по отношению к другим. Когда в сердце любовь, оно сжимается. Я чувствовала это к своей собаке. Люди говорят, что истинная любовь вечна. Но никакая любовь не вечна.

Когда я стала старше, я начала заводить друзей среди тех, кого Айвори считали отбросами общества, особенно это относилось к парню по имени Пен. Я знала, что миссис Даннер видела его, когда шпионила за мной. Мы с ним курили сигареты, пили спиртное. Я делала все, что мне было запрещено, и в итоге забеременела. Когда я поняла, что жду ребенка, я почувствовала себя так, будто в конце концов добилась своего: я изменилась, стала другой. Мое тело тоже стало другим. И теперь люди начнут воспринимать меня по-другому. Правда, считается, что девушки, которые забеременели вне брака, аморальные и глупые. Но я так не считала. Я не была ни аморальной, ни глупой. Просто я попала в трудное положение с парнем, которого не любила. Я привыкла думать, что он отличается от других, потому что его не заботило, что о нем подумают окружающие. Он был забавным и опасным. Но я знала, что не люблю его. Я хотела его полюбить, но он был не слишком умным. Как говорится, сливки не поднялись наверх, если вы понимаете, о чем я. И тогда, как он выразился, он захотел сделать меня честной женщиной. Он сказал, что любит меня, и спросил, отвечу ли я взаимностью на его чувства. Ответить взаимностью! Это был самый вежливый оборот, который он когда-либо использовал. У него появился шанс жениться на маленькой мисс Денежный Мешок, и он даже заглянул в книжки, чтобы найти способ, как это сделать. В нем тоже проявилась фальшь. Только ребенок был настоящим!

И что мне было делать? Мне нужно было что-то решить, потому что я понимала, что вскоре вынуждена буду покинуть дом. Я не позволю ребенку вырасти таким же, как моя семья. И они обрадуются, если я уйду, потому что не смогут вечно громоздить ложь, чтобы скрыть мой живот, который будет все больше и больше. Минерве потребовалось два месяца, чтобы понять, что со мной что-то происходит. Каждое утро меня тошнило. Однажды мне стало плохо за ужином. Она хотела вызвать врача, думая, что у меня что-то с желудком. Я сказала ей: «Не стоит беспокоиться. Я беременна». Она закрыла двери столовой, чтобы мы с ней остались наедине. Я сказала, что не знаю, кто отец, чтобы еще больше ее расстроить. «Это мог быть любой из шести моих парней», — добавила я. Она сказала то, что я совсем не ожидала услышать: «Я знала, что так будет. Ты была зачата в грехе, и как я ни пыталась, я не смогла тебя изменить». Тогда я не знала, что она говорит о тебе. Она сказала, что я разрушила репутацию семьи, общественное положение семьи Айвори и что я стану источником множества слухов. Я была счастлива это услышать. «Юная леди! — визгливо выкрикнула она. — Вы перешли черту и попали в обитель дьявола!» Я расхохоталась. Она закричала, чтобы я прекратила смеяться. Но от этого мне стало еще смешнее. Мой хохот перешел в истерику. А потом я поняла, что не могу остановиться, и это меня напугало. Как может смех стать пугающим? Она продолжала кричать, я продолжала смеяться. Она сказала, что если я сбегу с этим грязным мальчишкой, то буду жить с ребенком в трущобах. Я все смеялась и смеялась, пока не начала хрипеть, потому что мне не хватало воздуха — я задыхалась от собственного смеха. А потом она закричала, что если я сбегу и рожу ребенка, то никогда больше не получу от нее ни цента. Внезапно смех отпустил меня, и я сказала: «Это я наследница семейного состояния, а не ты. И именно ты не получишь от меня ни цента». Она сразу притихла.

Потом я заявила: нравится ей это или нет, но я буду жить в этом доме и рожу ребенка, и если мы станем париями в этом городе, то по крайней мере это будет честно. Она сразу сменила тон и делано успокаивающим голосом сказала, что мне стоит перестать волноваться за ребенка и мое будущее. «Все будет хорошо, — говорила она с напускным спокойствием. — Не волнуйся, дорогая, я позову врача, и он пропишет что-нибудь от твоей тошноты». Она назвала меня «моя дорогая». Мое наследство купило эти слова и заставило ее выдавить их из себя.

Я сидела на краю кровати, согнувшись пополам, и очень обрадовалась, когда пришел доктор. Он поставил на прикроватную тумбочку бутылочку с лекарством и велел Минерве давать мне по одной пилюле три раза в день. А потом он сказал, что сделает мне укол, от которого сразу полегчает. Иголка вошла под кожу, я сказала: «Ой!» — а дальше я ничего не помню. Проснулась я от невыносимой боли. Минерва объяснила, что при беременности это нормально, и дала мне пилюлю. Я снова заснула, а когда проснулась, она снова дала мне пилюлю.

Прошло три дня, прежде чем я смогла оттолкнуть руку Минервы с очередной пилюлей, которую она совала мне в рот. Я знала, что ноющая боль в моей утробе — не из-за тошноты. Они меня выпотрошили. Они вытащили из меня то, что считали неправильным, что смущало Минерву и повредило бы ее общественному положению. Минерва, изобразив на лице сочувственное выражение, нагло соврала, что у меня был выкидыш. Прозвучало это довольно фальшиво. Она сказала, что я не помню об этом, потому что потеряла сознание от боли. Я обругала ее всеми бранными выражениями, которые смогла вспомнить. Я кричала, а Минерва повторяла, что все будет хорошо и что после всего случившегося нормально испытывать легкую меланхолию. А потом я затихла. К чему было кричать? Что бы это изменило? Я не могла ее победить, потому что не в чем было побеждать. Я была сиротой и никому не принадлежала. У меня ничего не было, не на кого было опереться. Единственный человек, кому я могла доверять, на кого могла положиться, — я сама. Но я была беспомощна и хотела сдаться, потому что больше не желала быть сильной. Зачем?

Я чувствовала себя так, будто умираю, так и не узнав разницу между тем человеком, которым я была, и тем, кем не хотела бы стать. Я сбежала из дома сразу же, как только смогла встать с постели. Полиция нашла меня и вернула домой. Я снова сбежала. Меня снова поймали. Каждый раз, когда меня ловили, что-то во мне умирало. Я отрезала волосы все короче. Я резала запястья и бегала по дому, разбрызгивая кровь. Вы, наверное, думаете, что у меня был нервный срыв. Снова позвали врача. Вместо того чтобы отправить меня в психушку, Минерва наняла медсестер следить за мной, пока мне не станет лучше. Они подмешивали мне лекарства в еду и напитки, чтобы я стала послушной. Я перестала есть и смывала всю еду в унитаз. Я все больше слабела. А потом вдруг подумала, что это глупо — позволить себе умереть только потому, что я их ненавижу. Я знала, что должна сделать, чтобы сбежать: я должна притвориться хорошей девочкой, ведущей фальшивую жизнь. Я буду улыбаться за столом и говорить: «Какой сегодня прекрасный день! Как нам повезло, что мы не голодаем, как некоторые люди. Как нам повезло, что мы не евреи в Польше. Как нам повезло, что мы не те люди, которые живут на другом берегу реки». Я начала учиться, сдала экзамены без помощи платных учителей, и меня приняли в школу в Нью-Гэмпшире, до которого нужно было ехать много часов по таким извилистым дорогам, от которых, насколько я знала, Минерву будет тошнить.

Я возвращалась домой всего два раза. В первый раз — когда умерла моя бабушка, миссис Айвори. Адвокаты официально подтвердили, что я только что унаследовала все состояние семьи Айвори. Оно перешло напрямую ко мне, а не к Минерве. Но она, как моя мать, могла спокойно тратить мое состояние, пока мне не исполнится двадцать пять лет. Практически первое, что она сделала, вышла замуж за мужчину, который заявлял, что владеет нефтяной скважиной. Если у него и была во владении хоть какая-то скважина, то, скорее всего, замочная, на двери в его доме. Второй раз я приехала домой на прошлое Рождество, потому что знала, что Минерва с новым мужем укатила во Флориду. Я приехала, чтобы забрать личные вещи. Мне не хотелось оставлять там хоть какую- то часть себя. Именно тогда я обнаружила в почтовом ящике письмо и подарок от дяди Верного.

Когда я узнала, что Минерва мне не мать, я почувствовала, как внутри меня все перевернулось. Обычно мои эмоции выходили наружу понемногу, словно соль из солонки. А теперь они высыпались все сразу. Наконец-то я многое поняла. Минерва терпеть меня не могла. Она ненавидела мое лицо, потому что оно было похоже на лицо женщины, которую любил мой отец. Она не могла меня полюбить. А я не могла полюбить ее. Во мне не было ничего неправильного, просто я была чужим ребенком. Я воспряла духом. Я могла быть собой! Но почти сразу мне стало страшно: я не знала, кто я такая. И я снова стала похожа на пустой мешок Санта-Клауса.

И вот она я, нахальная девчонка, которая на самом деле еще не знает, кто она. Я потерялась. Но здесь, в Китае, я чувствую себя лучше, потому что тут все другое, и любой, кто приехал сюда в первый раз, может потеряться. Не в смысле заблудиться на улицах, а в том смысле, что здесь все сбивает с толку, действует на нервы, все странное и новое. Здесь другой язык и свои правила. И замешательство, которое я здесь испытываю, перебивает то, что внутри меня. Теперь я могу начать все заново. Я снова могу стать трехлетней девочкой. Я могу учить новые слова: «молоко», «ложка», «ребенок», «на ручки». Могу их запомнить. Я чувствую в этих словах часть себя, и эта часть возвращается ко мне. Наверное, это память о себе. Память о тебе. Я помню, как говорила: «Мне страшно!» Но я не помню, говорила я это по-английски или по-китайски. Я помню себя маленькой девочкой на материнских руках. На твоих руках. Я знаю, что это ты, потому что когда я только приехала в Шанхай и мы сели в машину, я посмотрела на твой подбородок. Я помню его. Когда ты держала меня, он находился на уровне моих глаз. Я обычно тыкала тебя в него пальчиком, и когда ты улыбалась, он тоже менялся, будто крошечное лицо. Он менялся, когда ты разговаривала или смеялась, становился другим, когда ты грустила или злилась. В машине я видела, что он сжался, и поняла, что ты боишься, потому что вспомнила, что я была у тебя на руках и подскакивала, когда ты бежала. Я держала тебя за шею и повторяла: «Я боюсь!» Ты отвечала мне на нашем языке: «Не бойся! Не бойся!» А потом я почувствовала, как меня отрывают от тебя. Я тянулась к тебе и видела, как напряжен у тебя подбородок. Ты звала меня по имени, и ты боялась. Поэтому мне тоже было страшно.

@@

Мы с Флорой каждый день совершали ранние утренние прогулки и наблюдали, как повседневная жизнь вытекает из дверных проемов и стремится к широким бульварам и узким улочкам. Она хотела понять, как я жила в Шанхае и какие впечатления получил ее отец. Что значит быть китайцем? Как живут здесь иностранцы? Чья мораль более сурова? Кем бы я стала, если бы моя мать не оставила меня?

Я сама очень часто задавала себе этот вопрос. Кем бы я стала? Если бы я жила в Сан-Франциско, стала бы я другим человеком? Думала бы я по-другому? Была бы я счастливее?

— Я хотела бы жить в другом месте, — сказала я Флоре. — Но не хотела бы становиться кем-то другим. Я хочу быть тем человеком, которым я всегда была и кем продолжаю быть.

Мы отправились в дом на улице Бурлящего Источника, где мы жили вместе с Эдвардом. Сейчас в доме располагалась школа для детей иностранцев.

— Иностранцев, — повторила Флора. — Я здесь иностранец.

Дерево все еще росло во дворе дома. Мы стояли в его тени, как

в тот день, когда Флору отняли у меня. Каменная скамья оставалась на месте, и на ней была прикреплена табличка с именем Эдварда. Под скамьей росли фиалки. Мы с матерью поместили табличку на скамью три недели назад и снова посадили цветы. Мать пожертвовала школе щедрую сумму и заплатила садовнику, чтобы он ухаживал за цветами.

— Он правда здесь похоронен? — спросила Флора.

Я кивнула и вспомнила, как падали комья земли на шкаф, из которого сделали гроб для Эдварда. Во мне вновь проснулись горестные чувства: Эдвард, как ты мог меня оставить?!

Флора провела пальцами по фиалкам и закрыла глаза.

— Я хочу почувствовать, как он держит меня на руках.

Я представила, как Эдвард качает малышку Флору, как он зачарованно смотрит на нее, успокаивает, говорит ей, что она чистая и нетронутая.

Флора и моя мать гостили у нас месяц. За несколько дней до их отъезда я снова ощутила, что ее отрывают от меня.

— Ты должна навестить нас в Сан-Франциско, — сказала мать. — У тебя есть свидетельство о рождении на фамилию Даннер, в котором говорится, что ты американская гражданка. Я могу помочь тебе раздобыть его. Хотя, возможно, ты не доверишь мне еще одну попытку.

— Но мы не сможем сделать визу для Верного. Тысячи жителей Китая хотят уехать, и консульство знает, что они не вернутся. Я не могу оставить Верного одного, — сказала я. — Он не сможет позаботиться о себе.

Я не сказала им, что Верный уже заставил меня пообещать ему, что я не уеду без него. Он боялся, что меня будет тянуть в Америку — ведь теперь я обрела там и мать, и дочь. Он сказал, что когда люди уезжают в Америку, они очень долго не возвращаются.

— После войны мы приедем к вам вместе с Верным, — сказала я матери. — Или ты вернешься и возьмешь с собой Флору. Мы можем подняться на ту же гору, куда мы ходили с Эдвардом, или поехать в Гонконг и Кантон, где я никогда не была. Мы можем побывать там вместе.

Мать сочувственно посмотрела на меня. Она знала, что я хочу снова увидеться с Флорой.

— Посмотрим, что я смогу сделать, — она сжала мне руку.

Через три дня Верный, Волшебная Горлянка и я стояли на причале с Флорой и матерью. Сколько времени пройдет до того момента, как мы снова встретимся? Как долго продлится война? Какие еще катастрофы могут произойти в будущем, и когда я опять смогу их увидеть? Что, если я не увижу Флору еще десять или пятнадцать лет? Что, если мать умрет и не напишет мне очередное письмо? Они снова покидали меня. Слишком быстро пробежало время!

Волшебная Горлянка сунула Флоре в руки большой пакет с засахаренными орехами. Она готовила их последние два дня.

— Твоя дочь выглядит в точности как ты в этом возрасте, — сказала Волшебная Горлянка. Она говорила это почти каждый день со времени приезда Флоры. — Я часто задаюсь вопросом, что бы произошло, если бы кто-нибудь спас тебя и ты уехала бы к матери. Я бы тогда осталась одна. Конечно, я бы хотела, чтобы тебя спасли, но тогда…

Она прижала ко рту кулак, чтобы не расплакаться.

— Я смотрю, как она уезжает, и мне кажется, что это уезжаешь ты.

Флора обняла ее и на китайском поблагодарила за ее заботу в те годы, когда она была маленькой.

— У нее доброе сердце, — сказал мне Верный по-китайски. — Оно досталось ей от тебя. Трех с половиной лет хватило, чтобы ей это передать. Она дочь, которая могла бы родиться у нас. Я буду скучать по своей дочери.

Он заставил Флору пообещать, что как только она прибудет в Сан-Франциско, сразу отправит нам телеграмму, чтобы мы знали, что она в безопасности.

А потом настала пора прощаться. Флора подошла ко мне и произнесла странно натянутым голосом:

— Я знаю, что мы скоро встретимся. И мы будем часто писать друг другу.

Я подумала, что она смягчилась по отношению ко мне, но потом осознала, что это не так: она бы не смогла так скоро уехать! Мне хотелось провести с ней больше времени. На меня нахлынул страх, и я задрожала.

Она взяла мои ладони в свои руки:

— Но на этот раз ведь не так тяжело, правда? Я уезжаю, но я вернусь.

Она обняла меня за шею, прижалась и прошептала:

— Как я звала тебя, когда была маленькой и когда они забирали меня у тебя? Мама? Правда? Я же права? Я нашла тебя, мама. Я больше никогда тебя не потеряю. Моя мама вернулась из воспоминаний, и малышка Флора тоже вернулась к тебе.

В ответ я прошептала, что люблю ее. И это было все, что я могла сказать.

— Больше никаких страданий, — сказала она. Потом поцеловала меня в щеку и отстранилась. — У тебя снова это личико на подбородке.

Она ткнула в него, а потом начала его тереть, пока я не рассмеялась.

— Нам больше не нужно бояться, — сказала она и снова поцеловала в щеку. — Я люблю тебя, мама.

Они с матерью пошли к трапу. Флора три раза оборачивалась и махала нам, а мы махали ей в ответ. Я смотрела, как они поднимаются, и на самом верху они с матерью снова нам помахали. Мы неистово махали им вслед, пока Флора не опустила руку. Она стояла неподвижно и смотрела на меня. А потом они с матерью прошли дальше и скрылись из виду.

Я вспомнила тот день, когда собиралась отплыть из Шанхая в Сан-Франциско. Моя мать должна была дождаться меня, но не дождалась. Она должна была вернуться, но не вернулась. Жизнь в Америке, предназначенная мне, уплыла без меня, и с того дня я больше не знала, кто я такая.

Бессонными ночами, когда я больше не могла выносить тяжесть жизни, я думала о том корабле и представляла, что я на его борту. Я спасена! Я была единственным пассажиром судна и стояла на корме, наблюдая, как исчезает из виду Шанхай, — девочка-американка в платье-матроске, девственница-куртизанка в шелковом жакете с воротником-стойкой, американская вдова, по щекам которой струятся слезы, и китайская жена с подбитым глазом. Сотни образов из разных периодов моей жизни сгрудились на палубе и смотрели на Шанхай. Но корабль не вышел из гавани, и мне пришлось сойти на землю, чтобы каждое утро заново начинать свою жизнь.

Я снова представляла себя той девочкой в платье-матроске. Я стою на корме корабля, который направляется в Америку, где я буду жить с матерью в Сан-Франциско. Я вырасту в прекрасном доме, буду спать в комнате с ярко-желтыми стенами и окном, за которым растет дуб. А другое окно выходит на море. Из этого окна я смогу увидеть в бесконечной дали город на другом конце моря, порт рядом с рекой Хуанпу, где я стою вместе с Волшебной Горлянкой, Эдвардом, Верным, моей матерью и малышкой Флорой и машу рукой девочке в платье-матроске, наблюдая, как медленно удаляется корабль. Я продолжаю махать, пока он не исчезает из виду.