Не знаю, были ли это рассказы родителей, отложившиеся в моей памяти и причудливым образом трансформировавшиеся в мои воспоминания, или я и правда помню, как мой старший брат Алексей вошел в дверь и сказал, что, возвращаясь из кино, увидел объявление у Дворца спорта о наборе детей в секцию фигурного катания. Детей обычно отдают в зимние виды спорта из-за слабого здоровья по совету врачей, но это была не моя история. Мне было как раз 3 или 4 года, и Алексея регулярно заставляли нянчиться со мной, так что с его стороны это наверняка была попытка освободиться. У него не всегда получалось за мной уследить – мы были полными противоположностями. Брат с ранних-ранних лет очень любил читать и в свои в тот момент 10 или 11 буквально поглощал том за томом – причем очень серьезную литературу. Иной раз он погружался в книгу, а я куда-то уползал и мог что-то натворить, так что ему из-за меня еще и прилетало. И вот это объявление…

«Нужно отвести Максима в секцию», – сказал он родителям и привел неоспоримые доводы: каток очень близко к дому, вся семья спортивная, меня надо было тоже чем-то занять, чтобы я не мотался один на улице. Помню, мы пришли на каток, сели с родителями на трибуну и смотрели, как катаются старшие ребята.

– Хочешь так же? – спросили меня. С равным успехом я ответил бы утвердительно, если бы меня спросили о том, хочу ли я кататься на велосипеде или карусели. Я мало что понимал. Катаются, значит, им весело.

– Хочу! – ответил я.

– Ну все, будешь кататься!

Так состоялся судьбоносный диалог, задавший направление моей жизни. Небеса не раскрылись, никаких особых запоминающихся моментов или знаков. Меня просто отвели на каток Дворца спорта «Орленок», тогда на улице Карла Маркса, сегодня Сибирской, чтобы я был «при деле». И там я остался на многие годы.

Я уже упомянул, что семья у меня была спортивной, так что какие-то секции или занятия не считались чем-то из ряда вон выходящим. Брата с детства отправили на лыжи, хотя душа у него к этому не лежала, да и ехать надо было очень далеко на базу. Какое-то время он туда поездил, а потом с головой ушел в учебу. Мама Валентина Ивановна – спортсменка, легкоатлетка, с педагогическим образованием в училище, как это сейчас называется, олимпийского резерва. В тот момент она работала воспитателем в детском саду. А вот отец Леонид Степанович Траньков – мастер спорта СССР по конному спорту, первым среди конников получил это звание на Урале, легенда в Пермском крае, победитель Спартакиады народов РСФСР в 1983 году, в год моего рождения. Он получил шанс поехать на Олимпийские игры в 1984-м. Это было большое достижение в спорте. Но совпало оно с бойкотом нашей страной Игр в Лос-Анджелесе. Отец поехать не смог. А на следующие Игры в Сеуле его не пустили, решив омолодить сборную. В результате, пропустив две Олимпиады не по своей воле, он сломался – для спортсмена нет ничего важнее, чем участие в Играх. Вся твоя жизнь – подготовка к Олимпиаде, все трудности, через которые ты проходишь, все лишения, вся боль – для того, чтобы поехать туда, и моего отца этого лишили. Я понимаю, почему он не смог это преодолеть. Он был в одном шаге от самого важного турнира, и…

Мои родители поженились в 1977 году, и вскоре родился мой брат Алексей. Через несколько лет я. И, несмотря на то, что в конном спорте можно оставаться хоть до 80 лет – пока сидишь в седле, – отец был вынужден уйти: надо было содержать двоих детей, а времена начались непростые. С какой-то периодичностью он возвращался в спорт, работал тренером. Даже когда я уже хорошо себя помню, он регулярно успешно выступал, но потом что-то снова происходило…

Отец работал автослесарем: у него был свой гараж, где он ремонтировал машины. Работал папа хорошо, у него была большая клиентура и, денег ему это приносило достаточно. Он и в этом достиг успеха. Было только одно но – неудача в спорте, да еще и не по своей вине, стала для него тяжелой психологической травмой, и, чтобы заглушить эту боль, он начал выпивать и периодически просто уходил в загулы.

Папа был звездой на городском уровне, всегда ходил со значком мастера спорта, был узнаваем, красив, заметен, и, конечно, его постоянно приглашали выпить, а он не отказывался.

Мама его не бросала, хотя и скандалила, переживала, была вынуждена поднимать двух детей одна на свою зарплату, так как папа мог после гулянок прийти без денег. Они прожили вместе до самой папиной смерти в 2013 году. Между родителями было разное, но они всегда преодолевали все вместе. Папа никогда не обижал ни нас, ни маму, периодически кодировался, но снова срывался. Он мог быть строгим и наказывал нас с братом за серьезные проступки, но всегда был человеком справедливым.

Надо сказать: когда потом у меня начало получаться в спорте, отец будто нашел во мне отдушину. Он знал о правилах в фигурном катании больше, чем я, всегда поддерживал, приходил на мои тренировки, когда я был подростком, иногда, конечно, навеселе, но чем дальше, тем больше он вдохновлялся и тем реже он пил. Он будто видел в моих достижениях себя, он как бы через меня реализовался. Ему было очень важно, чтобы я сделал в спорте то, чего он не смог. Он жил этим. Отец сидел в Интернете, изучал фигурное катание, общался на всех форумах, был моим главным фанатом. Он знал все. Звонил мне и рассказывал какие-то сплетни, которые даже мы, фигуристы, не знали. Сидел за компьютером днями и ночами, приходил с работы и погружался в мир фигурного катания, общался с тренерами. Когда у меня все получалось, то и у папы было в жизни все нормально. Это стало одним из моих стимулов: чтобы у меня дома было все хорошо, мне надо было кататься, надо было показывать результат.

У отца могло быть большое будущее в спорте. До сих пор проводится в Перми Всероссийский турнир памяти моего папы. Наверно, и я мог бы пойти в конный спорт – я с детства сидел в седле. К катку в Перми примыкает стадион «Юность», парк культуры и отдыха имени Горького, – и там, как везде в то время, катались на пони и на лошадях. Естественно, там был конь, которого когда-то списали с ипподрома, – папа знал не только этого коня, но и всех, кто там в конюшне работал. Меня с самого детства уже учили ездить и галопом, и рысью. Девчонки от этого млели и, конечно, просились покататься, когда я уже стал старше. Я их отводил на ипподром, который мне был как родной.

Я умею держаться в седле до сих пор, но в целом, как тогда, так и сейчас, никакой любви к лошадям у меня нет, да и мама была категорически против – далеко ездить, дорого заниматься, да и в конном спорте начался полный развал, а вот каток был рядом. Так и определилось будущее – исключительно вопросом географии.

В общем, я начал заниматься фигурным катанием. Сложности со мной начались практически сразу же – от меня отказалась тренер. Я, честно говоря, даже не помню почему. Кажется, ей не понравилось, как я на что-то реагирую: у меня с детства были огромные глаза и выразительная мимика, нравилось мне что-то или нет – все тут же отражалось на лице. Я помню, что у нас начались занятия в зале для хореографии, и там были огромные зеркала от пола до потолка, и, видимо, я как-то кривлялся перед ними, строил рожи и не слушался, когда мне говорили прекратить баловаться. Я был ребенком, нет ничего более естественного, чем озорничать, но для тренера это стало поводом отказаться от работы со мной. Моим родителям она сказала, что я неуправляемый и мне нужен тренер-мужчина. Наверно, сейчас мне стоит сказать ей за это спасибо, ведь именно попадание к Валерию Вениаминовичу Домрачеву сыграло большую роль в моей жизни.

С Валерием Вениаминовичем мы сразу нашли общий язык, ну как общий – я выговорить его имя не мог и называл Варений Витаминович, над этим смеялись все вахтерши, заставляя меня раз за разом повторять его имя-отчество. Сам Домрачев принимал это с улыбкой – он вообще очень любил детей. Он тоже был бывший спортсмен и, как и мой отец, после развала СССР, когда начался полный хаос в спорте и секции закрывались одна за одной, запил. Эта проблема в провинции существует до сих пор, тогда же пьянство было просто бедствием. Но увлечь он умел. Даже меня, хотя в какой-то момент мне перестало нравиться фигурное катание.

Дело в том, что после нескольких месяцев работы в зале – все эти растяжки, работа на координацию, упражнения, где мне, ребенку, было страшно весело, пришло время выходить на лед, и мне сразу не понравилось. Тут же. Это перестало быть веселым. В тот день, когда нашу группу выпускали на лед, я так и не вышел, устроив дикую истерику маме. Я орал на весь каток, вырывался – дико боялся выйти на лед, боялся, что я упаду, ударюсь головой, что-то сломаю. Мне так не хотелось заниматься этим тогда, что сейчас даже забавно понимать, что фигурное катание стало делом моей жизни.

В итоге маме пришлось мне сшить спецодежду: в шапочку был вшит тонкий поролон, на локтях и коленях были мягкие вставки – только тогда я согласился выйти на лед. И… не упал. Но само занятие – катание – мне показалось дико скучным, а скучные занятия мне не нравились, так что я тут же выдал: «Ну и что? Что дальше? Ходим мы по кругу и ходим, зачем это?» Так что, начиная лет с 5 и, наверное, до 8, я каждую тренировку пытался придумать, как бы туда не пойти. Даже залезал под кровать… Не помогало – меня доставали за ноги и тащили на каток.

ЭТО СТАЛО ОДНИМ ИЗ МОИХ СТИМУЛОВ: ЧТОБЫ У МЕНЯ ДОМА БЫЛО ВСЕ ХОРОШО, МНЕ НАДО БЫЛО КАТАТЬСЯ, НАДО БЫЛО ПОКАЗЫВАТЬ РЕЗУЛЬТАТ.

На самом деле сейчас я понимаю родителей. Времена были тогда непростые, а улица – местом опасным, так что мальчишка должен был чем-то заниматься, чтобы не пойти по наклонной. Был расцвет бандитизма, а Пермь и сегодня не самый спокойный город, скажем так. Да, там прекрасный театр оперы и балета, в который в войну эвакуировали Мариинку, но при этом в Пермском крае огромное количество колоний, и люди, которые выходили оттуда, зачастую оставались в городе. Когда я позже ездил по соревнованиям, то видел города и похлеще, но и Пермь была местом непростым. И, конечно, мама не хотела, чтобы со мной что-то случилось, а постоянные тренировки сводили на нет возможность найти неприятности на улице. Но тогда я этого не понимал и ненавидел лед. Было только одно, что мне нравилось, – красоваться перед семьей, когда мы все вместе ходили по выходным кататься на коньках. Помню, это был открытый каток стадиона «Юность», там был весь город. И мы – в раздобытых тренером по великому блату для всей семьи коньках. Я показывал маме, папе, брату, насколько классно я катаюсь в отличие от них. Это было здорово: вечер, темно, только фонари освещали каток, падал снег, мороз, шерстяные носки и вот эти семейные катания. Мне очень запомнились эти моменты, хотя они не были частыми.

В Перми мы жили все вместе в одной квартире с родителями и бабушкой и дедушкой по отцу – Ольгой Федоровной и Степаном Дмитриевичем.

Большая четырехкомнатная квартира почти в центре города нам досталась благодаря бабушке – директору клуба УВД. Для Перми это было важное место. Там были свои кинотеатр, секция танцев, там проводились елки, торжества, свадьбы, всякие милицейские чины отмечали свои юбилеи. Несмотря на должность и твердость характера на работе, дома бабушка была бабушкой, и я вил из нее веревки. Мне больше всего нравилось ходить с ней на занятия: я мог убежать от бабушки в сугроб, сесть посреди и не вылезать. Меня даже не пугало, что потом я заработаю трепку от отца – настолько я не хотел идти на каток. Она не могла даже зашнуровать мне коньки, потому что я говорил то туго, то слабо, и на это уходило полтора часа – все, лишь бы не выходить на лед.

В свое время бабушка была солисткой Уральского хора, известного на весь Союз, потом стала его художественным руководителем. В Перми есть даже мемориальная доска в ее честь как раз на клубе УВД, где она работала. Моя тетя, младшая сестра отца, мастер спорта по гимнастике и заслуженная артистка Украины, очень долго была солисткой ансамбля «Таврия», часто ездила на гастроли и всегда привозила нам гостинцы из ГДР и других стран, куда тогда позволялось выезжать. Она до сих пор работает в Симферополе в драматическом театре вместе с мужем и сыном.

Огромное влияние на мое воспитание оказал дед со стороны отца. Он был подполковником, служил под началом маршала Жукова. Очень гордился тем, что служил в Свердловске. Дед привил мне привычку к порядку. Я очень хорошо его помню, он умер не так давно, в 2010 году, и до последних дней отличался железной волей. Он никогда не ругал ни меня, ни брата, но ослушаться его никто не решался.

– Внучуля, иди-ка сюда. – Я подходил. – Вот смотри, какая у меня обувь – чистая, и вот у тебя обувь грязная, почему?

– Ну, дед, грязно, там лужи, осень…

– А почему же у меня чистая? Я старенький, я с палочкой хожу, а обувь чистая…

У деда Степана была фронтовая травма, и сколько я его помню, он передвигался с тростью. При этом на лестничной клетке всегда стоял ящик, где были кремы для чистки обуви, щетки. И он по армейской привычке никогда не выходил в грязной обуви, надраивал ее до блеска, и приучал к этому нас. И прежде чем зайти в дом, тоже нужно было всегда обувь помыть. На всю жизнь это отложилось, так что коньки у меня всегда блестели – как бы я ни ненавидел фигурное катание, на лед выходил в надраенной экипировке, пусть старой, но идеально выглядящей. То же самое касалось одежды.

Дед всегда меня учил, что если ты что-то берешься делать, то делать это надо хорошо, и спуску мне не давал. Отец, бывало, порол, иногда, наверно, заслуженно. Но именно дед оказал куда большее влияние. Мы с братом видели и впитывали его пример – он не пил, не курил, до самой смерти делал зарядку. Об его силу воли можно было затачивать мои коньки. Этот пример в жизни мне очень пригодился. Даже когда я уехал из дома, то никогда не пил и не курил – пробовал, конечно, но в привычку это не вошло. Да и слава богу, мне просто не понравилось: ни ощущение, когда кружится голова, ни неприятный вкус во рту, ни последствия. Если дед за что-то принимался, то всегда доводил до конца. Неважно, сколько ему было лет, неважно, что это было – постройка парника или просто рама на стену. Он выверял все до миллиметра и делал четко и аккуратно. У отца были золотые руки, но он никогда ничего не доделывал. Мог сделать тяп-ляп – держится, и нормально. Если отец что-то разбирал, то оставалась куча деталей: «Работает? Работает! Отстаньте, не нужны, значит, эти детали». Папа мог собрать из чего угодно все что угодно, и всегда это выглядело не очень красиво, хоть и работало. Дед Степан был аккуратным до педантизма. И воспитал это во мне. До сих пор, если я что-то делаю, то буду сидеть до конца – пока не доделаю, не успокоюсь. В тот период времени наука от деда – идти до конца – куда больше, чем наставления и ремень, помогла мне удержаться в спорте. А потом у меня просто не осталось выбора – в моей жизни осталось только фигурное катание.

ЕСЛИ Я ЗАИКАЛСЯ О ТОМ, ЧТОБЫ ПЕРЕЙТИ В ДРУГОЙ ВИД СПОРТА, МАМА ПЕРВАЯ БЫЛА ПРОТИВ. КАТЕГОРИЧЕСКИ.

Папа часто приезжал на мои тренировки, сидел на трибуне, смотрел, как я катаюсь. Иногда мне было стыдно – все уже самостоятельные, едут потом домой сами, а мне тут два двора идти, а со мной папа. А еще он мог дать втык, если я плохо тренировался… Но все-таки с отцом мы были близки. Иногда мама даже говорила обо мне ему «твой сын», а он отвечал ей о Леше, а «это твой». Он и правда на нее похож, пошел в мамину породу Горбуновых, а я в Траньковых, плюс, если так разобраться, я – спортсмен, а Леха – гуманитарий. Правда, несмотря на это разделение, именно мама и привела меня в свое время на каток.

Я помню, как в начальных классах я заходил к ней в детский сад, где она работала, по пути из школы на каток, до тренировки делал там домашнее задание и обедал. Ее коллеги рассказывают, что с характером у меня беда была уже тогда: когда мы делали уроки, я постоянно спорил с мамой, доказывал, что она неправильно решает, а я как раз все делаю верно. Я вообще много спорил – с учителями в том числе, – мне было важно доказать свою точку зрения. Мама терпела все и всегда меня поддерживала в моих решениях, подбадривала, никогда не ругала за плохие прокаты, а пока я был в Перми, почти все мои выступления были такими. «Ты лучший! У тебя все получится!» – говорила она мне перед каждым выходом на лед.

Когда папы по разным причинам не было дома, именно мама помогала мне в моих важных мальчишеских делах. Мы с ней даже велосипед вместе чинили. Конечно, у меня был старший брат, но отношения между нами дружескими не были никогда, так что мама со мной то гайки крутила, то цепи надевала. Вообще довольно долго первое, что я делал, проснувшись, – это звал маму. Помню, как мы приезжали к кому-то в гости, и мое: «Ма-а-ам!» – вызывало смех у друзей и родственников. Никто не понимал, зачем я ее зову, да я и сам не понимал. Может быть, мне надо было удостовериться, что она рядом? Не знаю.

Маме регулярно доставалось из-за меня. Все-таки я был тем еще хулиганом, когда подрос, то ее вызывали за мои проделки в школу, то к ней прибегали со скандалом соседи. Был забавный случай. К нам домой пришла какая-то соседка и минут 10 орала на мою маму, какой у нее плохой сын и как он куда-то увел ее отпрыска и там что-то случилось. Мама ее слушала выдержанно и спокойно и, когда в крике появилась пауза, сказала, что вообще ее сын Максим уже недели две как в спортивном лагере, так что стоит извиниться за обвинения.

Тогда я и правда был не виноват, но соседка прибежала к моей маме не просто так, я не был идеальным подростком, и априори любое из ряда вон выходящее происшествие во дворе и школе связывали со мной. Иногда, как в этом случае, совершенно напрасно, чаще всего я и правда был виноват. Мама ругала, но только один на один.

Несмотря на то, что жили мы не богато и еды в то время у нас было не так много, если я заваливался с катка в перерыве между тренировками домой с приятелями – теми, кто жил в общагах, – она умудрялась накормить нас всех. Голодных парней после бесконечных прокатов! Я только сейчас могу представить, как сложно это было в то время. До сих пор не понимаю, из какого топора она делала те каши, но парни ее обожали.

По ночам она шила для меня костюмы для выступлений – их тоже невозможно было нигде купить. Она искала материал, ездила за ним даже в соседние города, если вдруг там что-то «выбрасывали» на прилавки, заказывала знакомым, которые ехали за границу, потом сама кроила и шила. Мой первый и непревзойденный дизайнер! Экипировку тоже искала она. В стране ничего не было, и даже коньки приходилось слезно просить привезти знакомых из-за границы.

Правда, если я заикался о том, чтобы перейти в другой вид спорта, мама первая была против. Категорически. Особенно против командных. Я недавно спросил ее почему. Она объяснила это тем, что я любил компании, собирал их вокруг себя все время, а в Перми это было чревато последствиями. В компаниях всегда находился кто-то, из-за кого они превращались в шайку. Мама очень боялась, что с моим характером я попаду в куда более неприятные ситуации, чем вызов в школу и скандал соседей.

Родители мамы жили недалеко. В отличие от папиных, они были обычными рабочими – Анна Александровна и Иван Андреевич. Мама выросла в частном доме, в очень большой семье, в микрорайоне Южный в Перми. Южный и Южный-2 – это частные одноэтажные дома. Дедушка по маминой линии умер рано, мне было лет 6, я только пошел в школу. Бабушка Аня запомнилась мне хорошо: мы играли в ее яблоневом саду, бабуля делала вкуснейшие пирожки с мясом – посекунчики. Это знаменитейшие пермские пирожки, сочные, которые кусаешь, и из них льется сок. Как-то в Пермь приезжал футболист Саша Кержаков, я его спрашиваю: «На поле-то выйдешь?» – «Нет, посекунчиков прилетел поесть». Посмеялись.

У бабушки было 5 детей, и, естественно, у всех жены, мужья, дети. Вот, помню, все мы собирались, макали эти посекунчики в разведенный уксус и ели. Одно из самых приятных воспоминаний… У бабушки Ани был сахарный диабет. Однажды я случайно к ней приехал один – просто подвез приятель. Зашел в дом, а она лежит бледная, почти не дышит. Я страшно перепугался и побежал домой. Расстояние было очень большим для ребенка: я кое-как напросился в автобус – денег у меня не было, пробежал огромную дамбу, лог, запыхавшись, влетел домой и начал звонить матери. «Скорая» успела вовремя. Бабушку спасли, но ногу ей пришлось отнять. Эта же болезнь и забрала ее позже.

Бабушка ушла, когда я был уже в Питере, в 2000 году. Мы не попрощались: самолет был для меня очень дорог, а на поезде ехать двое суток. Это было вообще страшно: близкие мне люди уходили, а я не мог их проводить. В 2007 году не стало бабушки Оли. В 2010 году, как раз перед тем, как я встал в пару с Таней, умер дед Степан, а в 2013 году со страшной закономерностью для Траньковых в три года умер мой отец Леонид… Я никого из них не похоронил, кроме отца, и очень переживал, что не попрощался, не сказал каких-то последних слов. Ни одной из бабушек, ни дедушке. Фигурное катание, которому я столько отдал и которому столько отдали они, не отпустило меня к ним.

До 8 лет я ходил на каток из-под палки: то бабушке голову морочил, то прятался, и в 8 не выдержал и уже взмолился, чтобы от меня отстали. Наконец я был услышан.

Я заранее спланировал речь, позвал родителей и начал: «Папа, мама, нам надо поговорить! Скажите, что мне нужно сделать, чтобы я больше не ходил на каток? Каким видом спорта надо заняться или куда пойти учиться?» Видимо, по тому, как я это сказал, стало понятно, что фигурное катание у меня уже поперек горла и дальше я просто не могу им заниматься. К сожалению, те виды спорта, где я бы хотел что-то делать, прошли мимо меня. Я почему-то ни разу не прошел медкомиссию в бассейн – то цеплял какую-то болячку в подвале, куда лазил за кошками и собаками, то еще что-то, хотя мне нравилось плавать, и я думал о прыжках в воду. А потом и вовсе закрылся бассейн. В командные виды спорта меня категорически не хотела отдавать мама. В общем, я был готов на все – только бы избавиться от льда.

Конечно, мне хотелось гонять с пацанами по улице – было просто невероятно несправедливо, когда ты играешь в прятки, а тебе мама с балкона кричит: «Максим, домой, нам уже выходить на каток». Да я готов был на что угодно, лишь бы быть как все – бегать, хулиганить, играть в футбол.

До этого знаменательного разговора я неоднократно заводил речь, как мне надоел этот каток, и каждый раз получил ответ: «Что ты будешь делать? Собакам во дворе хвосты крутить?» Мне это выражение запомнилось на всю жизнь. Да хотя бы и это, что угодно, но только не катание, которое я ненавидел. Моему детскому разуму было непонятно, почему я должен заниматься этим непонятным видом спорта, когда других отдают в бокс или на карате… Кто-то смотрел фильмы с Чаком Норрисом, Ван Даммом и шел в кикбоксинг, кто-то ходил на футбол, баскетбол или плавание, вдохновляясь Марадоной, Скотти Пиппеном и Александром Поповым, а у меня – фигурное катание. Это было дико-дико стыдно – все эти блестящие костюмы, все эти вещи, которые я вынужден был на себя напяливать. А еще и Пермь! Ну представьте себе, вот тебя гопники останавливают:

– Ты че, спортсмен?

– Да, спортсмен.

– И че за спорт? – Смотрят так, прищурившись, и плюют с оттяжечкой.

Сказать фигурное катание – это 100-процентный вариант быть избитым. Впрочем, как я сейчас думаю, сказать бокс или карате – это такой же шанс, ведь наверняка пацанве захотелось бы испытать тебя. Но тогда я об этом не думал, казалось, что сразу бы всех победил. Я выработал универсальный ответ – коньки. Это такое общее и размытое понятие, что прокатывало: ведь можно быть и конькобежцем, и хоккеистом, а это уже круто. В общем, каждый раз проносило, хорошо, что у пермских гопников не хватило мозгов спросить, какие именно коньки.

Надо сказать, что мои родители никогда не зацикливались на хороших оценках – все-таки оба были спортсмены, и для них не играли большой роли пятерки. Но при этом у меня перед глазами был пример старшего брата – он забросил спорт, и ему это позволили. Но на спорт и шатания во дворе, от которых спорт должен был отвлечь, у него не было времени, да это и не было ему нужно. Алексей фанатично поглощал знания. Он читал и учился, учился и читал. И вот я решил – а почему бы не сделать и мне так же?

В общем, после разговора с родителями, на совете было решено, что на каток я больше не хожу, но должен принести дневник без троек. Не то чтобы я до этого был разгильдяем, но времени на тренировки уходило достаточно много. Плюс всегда был стереотип: спортсмен – значит, не до учебы, – так что можно было филонить.

Все, кроме математики, давалось мне легко. Я успевал при этом и с друзьями «собакам хвосты крутить» во дворе, и по крышам лазить. Хотя последнее я успевал делать всегда. И если бы только это. Сейчас я понимаю, почему мои родители пытались сделать так, чтобы я был при деле.

Мое детство, мой город Пермь – это пятиэтажка, а под окном – сад и огород. У меня окна выходили на частный сектор. Неподалеку река Егашиха, лог и мичуринские заброшенные сады, и мы, естественно, воровали яблоки. Чего только не было! В нас стреляли солью и попадали. Однажды меня избил мужик. Мы с другом полезли за яблоками, и я не увидел, что там дядька. Друг начал звать меня, но было уже поздно, мужик схватил меня и начал избивать, пинать ногами, а потом просто выкинул через забор на дорогу. Я до сих пор не могу понять, насколько же он был злым и насколько мы, пацаны, его тогда достали своим воровством, что он избил подростка с таким остервенением. Впрочем, мы и правда много чего делали. Город, как я уже говорил, был криминальным, нам было у кого учиться.

Мои сверстники тырили не только яблоки, но и угоняли велики. В Перми до сих пор есть велосипедный завод. Тогда велик был больше чем средством передвижения. Это была религия. Их украшали, таскали латунные стружки, какую-то ерунду, даже по кладбищам цветы воровали, чтобы привинтить к велику и выделиться. Выглядело это, конечно, чудовищно.

Велосипед был моей огромной мечтой: учитывая достаток моей семьи, он появился у меня поздно. У всех были велики, а у меня нет, точнее, был, но детский, из которого я давно вырос, и я все время клянчил у друзей покататься. «Дай прокатиться, жопа не годится», – была у нас такая фраза в ответ. До сих пор ее помню. Я мечтал о «Каме», со складной рамой. Однажды мама с папой днем куда-то пошли, и вдруг я сижу во дворе и вижу, что отец несет на плече сложенную «Каму». Мне кажется, это был первый и последний раз, когда я днем сам побежал домой. Я до сих пор помню, как мы его собирали, накачивали шины, как я потом лелеял эту «Каму», мыл на колонке каждый вечер. Колонка – это железная труба, и из нее качаешь воду, – да, я жил в такое время, когда это еще было. Отец периодически у себя в мастерской перекрашивал мой велик в разные цвета, и я был самым модным.

Еще одной мечтой была собака. Я всегда больше всего любил возиться со зверушками. Таскал во дворе котят, щенят кормил, и мы с братом долго упрашивали родителей завести собаку. Когда мы поняли, что щенка мы не получим, потому что «он стоит дорого», то начали с Лехой откладывать карманные деньги сами.

С другой стороны, деньги и не на что было тратить – ничего не было. Помню, что я попросил у бабушки на день рождения пасту Blend-a-Med – из рекламы с двумя половинками яичной скорлупы – и зубную щетку. Последнюю я так долго использовал, что даже в Питер с ней уехал. Уникальные времена были, мечта ребенка – зубная паста!

И вот мы с братом накопили денег на собаку и пришли к родителям. Те впечатлились нашей решимостью и все-таки купили нам щенка немецкой овчарки.

Помню, как он пах – такой особенный у щенят запах, и весь он был такой милый, мягкий, пухлый. Мы его назвали Шейх, потому что тогда была модной песня «Звездный шейк», но мне казалось, что там произносят слово «шейх», и оно мне страшно нравилось. Я даже нацарапал имя собаки над его подстилкой. Правда, Шейхом щенок был всего два дня, а потом его торжественно переименовали в Рема. Ромул и Рем – основатели Рима. Звучало гордо. Зимой он катал меня на санках, на маленьких лыжах. Летом мы гоняли наперегонки. Рем меня защищал, считая младше себя. Собаку приходилось крепко держать на любое «привет» на улице – он каждого воспринимал как угрозу мне.

Рем умер, когда я был в Питере. Мне не говорили об этом, и я понял, что что-то случилось, когда приехал к родителям и увидел железную дверь. Ее упорно не ставили, так как в доме есть собака, которая всех охраняет. От железной двери у меня сжалось сердце – без слов стало все понятно. Я не разговаривал ни с кем из семьи 3 дня, для меня это была потеря друга. И то, что мне не сказали о его смерти, я воспринимал как предательство.

Я сейчас, когда вспоминаю свое детство, понимаю, что это был другой мир. Не только по сравнению с сегодняшним. Даже тогда в Москве и Питере дети уже знали какую-то другую жизнь. У нас же не было ничего. Сникерсы и те как мечта. Жвачку турецкую у спекулянтов выманивали и жевали неделями. Стояли в очереди за едой по талонам. Мама шла утром в детский сад на работу и записывалась по времени, чтобы после смены забрать продукты. И, слава богу, что я хоть мог поесть у нее в саду иногда перед тренировкой, там все-таки было обеспечение.

Для меня какие-то обычные вещи были экзотикой. Однажды нас вывезли на показательные выступления во Францию. Для моих родителей это были бешеные деньги. Чуть-чуть дали с собой, и я в первый же день все потратил. Причем не на жвачки и конфеты, как другие. Я зашел в какой-то супермаркет – чуть ли не «Ашан» – и обалдел от изобилия, набрал тут же вещей: мяч футбольный дерматиновый, флисовую кофту и коробку ручек – я ими потом еще лет 10 писал. И все – деньги закончились. Я был счастлив. Мне казалось, что обычный простой отель чуть ли не в деревне – рай. А когда нас отвезли в Диснейленд, то это стало настоящим приключением. Я фотографировался с Тигрой – моим любимым диснеевским персонажем – и сходил с ума от счастья. Потом с ребятами зашли в сувенирный магазин, и это был какой-то праздник – такого изобилия мы никогда не видели, но вот денег уже ни на что не было. Ребята подбили меня снять пищалки и стырить, что плохо лежало. Конечно, мы попались и оказались в полиции. Нам влепили штраф, так что родители еще года два отдавали деньги за тот выезд. Мы же детьми не осознавали, что творим – бедные были, голодранцы.

Одежду я донашивал за братом. Помню, Павел Воля сказал что-то вроде: «Единственный кутюрье, которого мы знали, – это старший брат». Шила нам и вязала моя мама, потому что одежды тоже не было. А если что-то было, то не было денег. Кстати, вот тогда в детстве я возненавидел вязаные вещи: колется, чешется, мешает. Кажется, я передал эту нелюбовь дочери – она тоже не любит вязаное, сразу начинает пищать.

Мы все так жили по большому счету. Правда, когда я подрос, у нас уже хотя бы не дрались район на район, как делало старшее поколение. Но мелкими мы бегали смотреть на потасовки. На старом кладбище, которое уходило до лога, стояли трамплины – зимой мы катались там на санках, прыгали лыжники: как я не попал туда в секцию, не понимаю до сих пор, трамплин был виден из окна. В общем, трамплины были межой между районами – Свердловским и Мотовилихинским, и мы в детстве смотрели со старого кладбища на побоища, как ребята бились в кровь арматурой, трубами…

ПОМНЮ, ЧТО Я ПОПРОСИЛ У БАБУШКИ НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ПАСТУ BLEND-A-MED – ИЗ РЕКЛАМЫ С ДВУМЯ ПОЛОВИНКАМИ ЯИЧНОЙ СКОРЛУПЫ – И ЗУБНУЮ ЩЕТКУ.

Или еще случай, мне было лет 6, и мы с братом были на даче у бабушки и дедушки. Кажется, стояла ранняя весна, было довольно холодно, река сильно разлилась, и мы с пацанами стояли на мосточках над рекой. Ребята постарше развлекались тем, что кидали в бурное и быстрое течение какие-то коряги. Я тоже решил так сделать, но не заметил, что уже начался мелкий дождик, и я остался один на этом мостике. Я потянул к себе корягу, а она потянула меня за собой в поток воды – плавать я не умел, да и одежды было много, так что я начал тонуть. До сих пор помню, что вода была желтой, грязной, глинистой, я в ней барахтался, как мог, чтобы продержаться подольше. Хорошо, что мой двоюродный брат Сережа все-таки ушел недалеко и стоял на обрыве. Он меня и вытащил, прыгнув метров, наверно, с семи в реку. Но с тех пор у меня гидрофобия: плавать я не люблю.

Много было случаев в детстве, в которых я выжил чудом. Как-то зимой мы шастали, как обычно, по крышам, и была в компании одна девочка – весь двор за ней бегал, и я, конечно, в первых рядах. Чтобы произвести на нее впечатление, я обычно садился на край крыши на 5-м этаже, пропустив между ног поручень железный, чтобы не соскользнуть. Крыша была неровная, разноуровневая, и чтобы добраться до края, надо было спрыгнуть. Кругом лед, опасно, но мне же надо произвести впечатление, пока два моих друга стоят и трусят. Я прыгнул быстренько, пробежал, сел и не понял, что забыл зацепиться за ограду, а сидел я при этом на льду. Я моментально начал съезжать, испугался, зацепился за какую-то арматуру и повис на уровне 5-го этажа. Было холодно, я был в ватных штанах и теплом пальто, и они волокли меня вниз – еще 10–15 секунд, и я бы сорвался, руки буквально трещали от напряжения, пальцы закоченели из-за ледяного железа, за которое я уцепился. Спасли меня друзья: подбежали и затащили обратно на крышу. Думаете, меня чему-то научил этот случай? Нет. Уже летом, снова гуляя по крышам, я схватился за высоковольтные провода. Все знают, что за два провода браться нельзя, но я шел и колотил по ним железной палкой, замыкая их, и меня током не било.

– Да не бьют они током!

– А ты возьмись за два сразу, – подначили меня приятели.

У меня хватило ума так и сделать. Меня било так, что зубы крошились, при этом я не мог разжать руки, меня продолжало удерживать на проводах. Честно говоря, я простился с жизнью, и не знаю, что меня спасло. В какой-то момент мышцы обмякли, и я просто упал. В то время, конечно, родители ничего из этого не знали, но подозревали, что я парень беспокойный. Я вообще все время сбегал со двора, ходил на Каму купаться – километров за 10 от дома. Так что коньки не мешали мне попадать в неприятности – я мог просто не дожить до своей олимпийской медали. И можно только представить себе, насколько бы было больше неприятностей, не займи меня родители спортом.

Результатом договора, что я больше не хожу на каток, стало… мое возвращение в спорт. Нет, не потому, что я налажал в учебе, просто так сложились обстоятельства – тренер сделал предложение, от которого мы не смогли отказаться.

Мне было 9 лет. Мой тренер Валерий Домрачев позвонил отцу и предложил мне снова начать заниматься фигурным катанием. Но не у себя, а у очень крутых тренеров в парном катании Валентины и Валерия Тюковых, потому что им нужны были высокие ребята для парного катания, а на тот момент я вырос. Надо сказать, что все ребята в юношеских сборных ездят на чемпионаты мира, на Гран-при за границу, и меня начали уговаривать вернуться, предлагая все это. Я честно отказался – я настолько не хотел на каток, что даже это меня не соблазнило. Правда, когда мне сказали, что у ребят есть свой бассейн и сауна… Я уже говорил, что очень хотел заниматься в бассейне, даже несмотря на мою боязнь воды. Бассейном меня и «купили». Конечно, это был обман. До бассейна и сауны надо было еще дослужиться. Это во-первых. А во-вторых, попал я, конечно, в непростую ситуацию. Мне было 9 лет, а остальные в группе были уже юниоры – от 14 до 18 лет. Для меня это были прямо взрослые дядьки и тетки. Мне что-то разрешали делать в уголочке катка, но и только.

Нас, таких детей, было двое, я и Наташа Локтионова, моя подруга и одноклассница. Мы всегда вместе ходили на каток. Очень хорошая была девочка, милая, дружелюбная. Сейчас она живет в Америке, замужем, двое детей. Вот с ней мы что-то и изображали на льду, но в паре никогда не катались. Да я ничего и не умел – до этого филонил и еще и год пропустил.

Помню, Валерий Николаевич спросил меня, какие прыжки я знаю.

– Перекидной.

– Ну, перекидной – это не прыжок, а так… упражнение.

– Сальхов.

– А еще хотя бы три прыжка?

В фигурном катании всего 6 разных прыжков: аксель, сальхов, ритбергер, тулуп, флип и лутц, но я их не знал. Не знал даже то, что знали люди, далекие от фигурного катания, – тот же тулуп. Флип запомнил, потому что мне нравилось слово. А сальхов называл так и вовсе сариков. Я, конечно, начал тренироваться, но ничего у меня особо не получалось – я был хуже всех. У меня на тот момент даже не было никакого разряда – того же юного фигуриста, что сдается лет в 6. С шестилетками я, 9-летний, и пошел получать разряд – дылда среди маленьких детей.

Я очень хорошо помню тот момент, потому что началась моя взрослая жизнь. Со мной пошел сам Тюков, он тренировал старших ребят, сборников, и на меня до этого момента даже не смотрел. Я тогда понял, насколько он крут: после каждого выполненного элемента он сажал меня на скамейку и давал советы и рекомендации, помогал, не орал, как другие тренеры. В итоге я сдал на свой первый разряд, получив того самого «юного фигуриста» в таком позднем для фигурного катания возрасте. Для всех детей это было игрой, а для меня уже соревнованием. И то, что лучший тренер, работающий со взрослыми, пришел и помогал мне, даже то, что он просто пришел к, казалось бы, бесперспективному мальчишке, многое для меня значило.

Дело в том, что только ленивый не сказал ему, что меня надо отчислить: я занимал место в бесплатной группе, явно не дотягивая до уровня остальных. Для меня загадка, почему меня держали, почему тренер всегда заступался за меня, что он во мне видел. Тем более что я сам не проявлял никакой любви к этому виду спорта, хотя уже и относился к нему спокойнее. Иногда мне вроде как что-то нравилось. Конечно, тот факт, что можно было забить на учебу, значительно облегчал жизнь. Родители перестали требовать оценок, учителя традиционно относились к спортсменам снисходительно – дескать, что с них взять. Да и в бытовом плане жить стало проще – мне многое сходило с рук из-за того, что я ходил на тренировки.

Примерно лет в 10 я поехал на свои первые соревнования. Я точно помню, это был город Березники, примерно в 200 километрах от Перми. Естественно, я очень хотел поехать на поезде с ребятами и уговаривал родителей. «Может быть, это мой единственный шанс в жизни, когда я смогу съездить на соревнования!» – говорил я им, когда они предлагали вместе доехать на машине. В итоге уговорил, хотя папа просил прислушаться к здравому смыслу и поехать с ними: по железной дороге надо было ехать всю ночь, на 100 километров дальше, чем на автомобиле, но я бы непреклонен. Мне купили плацкартный билет, как и всем другим ребятам.

Я помню, как первый раз зашел в поезд. Для меня все было ново и незабываемо: плацкарт, запах угля, которым топили, жар титана, пыльные матрасы, белье, которое нам выдали, куча людей с едой в узелках. Тогда все это было дико круто! В какой-то момент мне захотелось в туалет. Я стал спрашивать ребят, куда идти, – я был единственным, кто еще ни разу никуда не выезжал, и для меня они были опытными товарищами. «Чувак, тебе придется терпеть до Березников», – решили они надо мной подшутить. Конечно, я им не верил до конца, но в то же время задумался, а вдруг правда, так что я сидел и терпел. Видимо, в какой-то момент мои глаза стали совсем печальными, так что кто-то из ребят сжалился надо мной и показал, где туалет.

Мы приехали в Березники утром, там меня уже ждали родители, и мы отправились в гостиницу. Это было еще одно потрясение. Я, как взрослый, живу в гостинице! Целый день! Все было впервые в моей жизни, и все производило неизгладимое впечатление.

Березники – это довольно большой город, центр химической промышленности, вот только крытого катка там не было. До сих пор это единственный раз в моей жизни, когда я принимал участие в соревнованиях на открытом льду. Была расчищена площадка на каком-то стадионе, залит лед, вместо бортиков – сугробы. Помню, была уральская зима, то есть стоял приличный минус. Под костюмами – куча кальсон. Хорошо еще, был солнечный день, без метелей и снегопада, так что мы просто откатались в свое удовольствие.

Я до сих пор горжусь этим фактом своей биографии! Круто себя причислять к тому поколению, которое еще успело покататься на соревнованиях на открытом льду.

ОДНАЖДЫ ОДИН ИЗ МАЛЬЧИШЕК В ГРУППЕ НАСТУПИЛ МНЕ КОНЬКОМ НА ПАЛЕЦ, ЗУБЦОМ. ОН СТОЯЛ И БУКВАЛЬНО ОТРЕЗАЛ МНЕ ПАЛЕЦ, СПРАШИВАЯ: «А ТЫ ЧЕГО ОРЕШЬ?»

Неприятности, правда, не заставили себя долго ждать. Одна из тренеров – Корчагина Александра Ильинична ушла в декрет, ее группу подхватила супруга Валерия Тюкова – Валентина Федоровна, и меня перевели к сверстникам. Они уже прыгали двойные прыжки, занимали хорошие места на городских соревнованиях, а я был отстающим – хуже всех. Старшие ребята просто считали меня ребенком, маленьким мальчиком – ну катается там какой-то клоп под ногами и пусть катается, главное, чтобы не мешался. Это были взрослые по спортивным меркам люди, и маленьких детей они не обижали. Тут же я попал к своим сверстникам, в состоявшийся коллектив, при этом по их меркам я был ничего не умеющий делать чмошник. И реакция была вполне ожидаемая – меня начали травить. Мои вещи регулярно смывали в унитаз, и я оставался в одном тренировочном костюме, когда на улице был мороз –30. Конечно, бывало, что и пинали в раздевалке. Девочки оставались в стороне, я всегда ладил с ними, но и вмешиваться, и рассказывать, что происходит, они не собирались. Начались серьезные проблемы. Я не жаловался – такое тоже не прощалось, это означало стать «крысой». Понятно, что родителям сказал один раз, но отец отрезал: «Ты – пацан, разбирайся сам, дай в глаз». Я попытался дать в глаз, но их было намного больше, а драться я не то чтобы умел.

Для меня, ребенка, это были тяжелые времена. И продолжались они довольно долго – года 2. Однажды один из мальчишек в группе наступил мне коньком на палец, зубцом. Он стоял и буквально отрезал мне палец, спрашивая: «А ты чего орешь?» Дети не всегда контролируют себя и понимают, что делают.

Я продолжал молчать и ничего никому не рассказывал, но что-то всплывало само собой. Однажды в очередной раз мою одежду смыли в унитаз. Я сидел в раздевалке, было обидно до слез. Тренер была очень строгой и опозданий не спускала. Она зашла в раздевалку и начала меня допрашивать, почему я сижу тут, вместо того чтобы выйти, и увидела мою одежду в унитазе. Достала ее, прополоскала, повесила сушиться, а когда ребята вернулись в раздевалку, наорала на них, обо всем догадавшись. Я все-таки стал стукачом, хотя и ничего не говорил, и стало только хуже.

Закончились издевательства только тогда, когда меня поставили в пару. Все парни катались только с этой целью. Пара – это элита, у нас в городе почти не было сильных одиночников. У нас воспитывали именно парников. В парное катание попал – значит, поедешь на Гран-при, поедешь за границу. Это было нечто невероятное – огромное везение! Я стал кататься с Алесей – дочкой тренера Александры Корчагиной. Выбрали меня только за рост: в свои 11 лет я был самым высоким. Я начал заниматься в паре раньше, чем это происходит обычно.

Я перешел уже совсем в другую категорию – мы тренировались вдвоем, и это был шанс идти дальше. Алеся стала моей первой партнершей, мы прокатались с ней три года.

В возрасте 11 лет с девчонками как-то не очень еще принято дружить и проводить хоть как-то с ними время, а тут мне, мальчишке, надо было кататься с девочкой, держать ее за руку. С одной стороны, я понимал, что именно к этому вроде бы и шел, с другой – это было прямо «фу».

Когда мне объявили, что я буду кататься с Корчагиной, я сразу ответил, что не буду. «Взялись за руку и поехали», – ответил тренер. И мы поехали. На следующий день в пару поставили еще одного мальчика, которому взяли девочку из другой группы – мы стали первым столь молодым проектом. Обычно все-таки в пару ставят лет в 15, нам было по 11, партнершам – и того меньше, по 10. Мы перешли на другой лед, стали кататься со взрослыми ребятами, и я перестал пересекаться с теми, кто меня обижал, – это был плюс. В какой-то момент появилась и гордость за то, что я стал первым в группе, кого перевели во взрослое катание. Тем более что в парное уже приходят кандидатами в мастера спорта, а я даже без первого разряда был.

Правда, были и свои минусы в столь раннем парном катании. Из-за того, что я делал поддержки, у меня неправильно развились мышцы спины. Второму мальчишке тоже не повезло – у него были проблемы с поясницей. У меня же во время занятий в зале дико защемило под лопаткой нерв. Было так больно, что я даже не мог вдохнуть, не то что шевелиться. Еле-еле дошел до дома, лег и старался не дышать. Меня почти парализовало.

Эта проблема беспокоила меня почти всю мою карьеру – мышечный валик под лопаткой выскакивал и защемлял нерв. Потом я научился примерно за три дня выходить из этого состояния – поддержки делать в это время не мог, но знал, как греть, что растирать, чтобы боль быстрее ушла. Но тогда я просто лежал и боялся пошевелиться – помню, как брат сидел со мной всю ночь. У нас были не самые лучшие отношения, но в критические моменты он был всегда рядом. Зачем ходить к родителям и говорить о насущном, если есть он. Мы дрались, конечно, иногда, но какие бы сложные отношения у нас ни были, мы всегда друг другу помогали. Нельзя сказать, что сегодня мы каждый день созваниваемся, ходим пиво вместе попить или еще что-то, но друг для друга сделаем все.

Конечно, мы сильно отличались друг от друга. Разница в возрасте. Я был спортсмен, а он читал книжки и играл на гитаре. Я его постоянно всем раздражал. Плюс это на катке меня сделали козлом отпущения, а во дворе я был в авторитете – уважаемым пацаном, был знаком с крутыми парнями, всячески хулиганил. В моей 93-й школе учился в одном классе и дружил с компанией сына одного из пермских авторитетов. Ребята курили первые сигареты, пили первое пиво, хамили учителям, срывали уроки. Кстати, тогда же у меня появилась первая девочка. Маша. Хотя даже вспоминать смешно – все было так невинно. Ходили, держались за ручку, даже не целовались.

Многие мои одноклассники позже сели, меня же спасло фигурное катание. Если бы я не уехал в 15 лет из дома, то точно через год попал бы в тюрьму или детскую колонию, как попала за разные преступления та вся моя детская шайка.

В общем, я учился на тройки, разговаривал по-блатному, что дико корежило моего брата с его любовью к книгам. Он меня тоже раздражал. У всех были старшие братья как братья – в футбол погонять, защитить, а мой… читал. Он и сейчас по три книги одновременно читает.

Кстати, это брат меня научил читать. Мне было года три, и я его раздражал тем, что постоянно приставал к нему со своими книжками с картинками. В какой-то момент он сказал: «Иди, научу!» Так, года в три я и начал, даже был чемпионом по скоростному чтению классе в первом. В 6 уже прочел «Робинзона Крузо». А во вкус не только читать, но и учиться вошел, пожалуй, в классе 10-м. Я тогда поменял школу. Из моей ушел после 9-го с тройками, которые с натяжкой поставили учителя, и перешел в вечернюю – Открытую сменную среднюю школу. Мы учились три раза в неделю, в классе были очень разные ученики, к каждому из которых учителя искали и находили подход. Если честно, там было очень интересно. Настолько, что я ни разу не прогулял ее. Помню, что нас в классе было немного, и учителя всегда сидели между партами, установленными буквой П, общаясь с каждым из нас, донося информацию, спрашивая нашего мнения. Педагоги так с нами общались, что оказалось, что учиться может быть интересно. Я начал получать пятерки.

В фигурном катании все шло своим чередом: в Перми было две маленькие парочки – Ира Богомолова – Стас Евдокимов и Алеся Корчагина – Максим Траньков. Мы соревновались друг с другом, и наша пара постоянно была второй на всех окрестных соревнованиях. Как и ранее, когда только начал соревноваться, будучи еще одиночником, я ни разу не поднимался на первое место.

Мы прокатались три года – я выполнил первый спортивный разряд, потом КМС. С Алесей мы дружили, но за пределами катка, а вот на катке мне казалось, что я из-за нее проигрываю. Это сейчас понимаешь, что в парном катании проигрывает пара, но с детским максимализмом у тебя другое отношение ко всему. Она, в свою очередь, винила меня. Мы не то чтобы ссорились, но постоянно пререкались по-детски на льду. Плюс девочки взрослеют раньше, и она начала уже формироваться, и я был всего на 5 килограммов ее тяжелее, что при поддержках не помогало. В результате нас расставили, и надо было искать другую партнершу. Решение нашел Валерий Николаевич Тюков, предложив забрать из одиночного катания звезду в своем возрасте Ксению Васильеву.

МНОГИЕ МОИ ОДНОКЛАССНИКИ ПОЗЖЕ СЕЛИ, МЕНЯ ЖЕ СПАСЛО ФИГУРНОЕ КАТАНИЕ.

Ксюша была девочкой-мечтой. Она каталась в ледовом театре «Колибри», который организовали очень сильные тренеры – супружеская пара Лутковых. Считалось, что кататься там очень круто, и мы все ходили смотреть их выступления. Ребята оттуда ездили на чемпионаты мира среди театральных ледовых коллективов, часто выигрывали и были звездами. Плюс сам Лутков занимался тхэквондо, а вместе с ним и дети из театра. У той же Ксюши в 12 лет был уже черный пояс. И в отличие от меня, троечника, она хорошо училась, и не в обычной школе, а самой крутой в Перми – 22-й французской. Одна проблема: Ксюша хотела быть одиночницей, ей не нравилось парное катание. Совсем. Валерий Николаевич посоветовал все-таки попробовать изменить ее мнение, и мы с мамой начали осторожно говорить с ней и с ее мамой. Убеждали, что у парников больше шансов, в том числе ездить на международные соревнования, куда радужнее перспективы. В итоге Ксюша сдалась: «Я еду сейчас на гастроли в Корею. Приеду, может быть, встану с тобой в пару».

Не обманула. Ксюша была уникальна – она схватывала все на лету. Мы начали кататься и буквально за две недели выучили основные элементы. Плюс она была невероятно артистичной, гибкой, сильной, отжималась на кулаках 100 раз для разминки, качала пресс – у всех глаза на лоб лезли. Для тхэквондистки все наши элементы выучить было легче, чем конфеты развернуть.

В тот же момент случилось событие, в корне изменившее мое отношение к катанию, давшее толчок всему, что произошло со мной потом: в Пермь приехала с показательными выступлениями сборная России по фигурному катанию. Я увидел катание Елены Бережной и Антона Сихарулидзе, и у меня будто тумблер в голове переключился – я захотел кататься, как он. Меня поразило все: его манера, программа. Это была магия…

Мне кажется, тогда я первый раз увидел настоящее фигурное катание. Конечно, я занимался, и много занимался, и ездил по соревнованиям, и видел каких-то местных звезд. Конечно, я что-то смотрел и по телевизору. И тут катание Бережной и Сихарулидзе вживую. Я стал их фанатом, года два вырезал плакаты из журналов и вешал на стены – они как раз тогда были на пике, начинали выигрывать, шли к Олимпиаде. И если раньше меня скорее заставляли смотреть фигурное катание по телевизору, хотя я с большей радостью разглядывал обои, чем то, что было на экране, то теперь все изменилось.

Я стал копировать стиль Сихарулидзе: всматривался, как он держит партнершу, руки, какая осанка. Прямо сдирал и начал очень похоже кататься. Меня даже называли пермский Сих. Плюс Ксюха была очень красивой и артистичной – идеальная партнерша, и у нас начало весьма неплохо получаться. Да так, что Валерий Николаевич стал лично нами заниматься, не его жена или помощники, а он сам – тренер взрослых спортсменов. Это нам льстило. Естественно, мы стали лучше выступать и даже попали на юниорское первенство России, где неплохо выступили. И хотя мы заняли там, кажется, место 7, но при этом были самыми младшими, и это был неплохой результат. Тем более что мы обыграли ребят постарше. Я впервые по-настоящему горел фигурным катанием, обрел вкус к победам.

Тогда было модно уезжать тренироваться из Перми в Санкт-Петербург. Первой уехала Таня Тотьмянина, будущая олимпийская чемпионка – мы катались на одном катке, учились в одной школе. В тот момент она была уже очень сильной одиночницей, мастером спорта, и поехала в Питер в парное катание. Это было «вау», воспринималось исключительно как то, что она вырвалась из Перми.

Питер – родина фигурного катания, считалось, что там была лучшая школа: тренеры Мишин, Москвина, все чемпионы были питерские. Бережная – Сихарулидзе, Казакова – Дмитриев, Шишкова – Наумов – фамилия на фамилии, имя на имени. Еще и Тотьмянина уехала. После нее сбежал еще один одиночник Андрей Грязев, к Мишину. Это был скандал: всех бросил и уехал. Но попасть в Питер было пределом мечтаний. И он не ошибся – стал чемпионом мира среди юниоров, выступал на чемпионатах Европы и мира. Этого бы он не смог достичь, оставаясь в Перми.

Мы к этому времени уже очень хорошо катались, ездили на чемпионаты, неплохо выступали на этапах Кубка России, как раз соревновались с питерской парой Рассказова – Моргунцов, которые тренировались у Игоря Борисовича Москвина. Это была хорошая пара, кандидаты в сборную. Где-то они нас обыгрывали, где-то мы их. Мы знали, что Игорю Борисовичу нравилось, как мы катались, он дал понять, что хотел бы нас видеть у себя. Каким-то образом об этом узнала мама партнерши, она очень близко общалась с мамой Тани Тотьмяниной, Натальей Васильевной, – видимо, та закинула удочку, и он дал добро. Тетя Маша, мама Ксюши, пришла к нам поговорить, что есть вариант поехать в Питер к Москвину. Мы, конечно, обрадовались – такой шанс!

– Ты сможешь вот так бросить Тюкова? – спросил отец.

– Не знаю.

– Надо все делать порядочно, мы должны поговорить с ним сначала. Убегать нельзя, я думаю, он поймет, но даже если не поймет – ты все равно поедешь, но не тайно. Мы должны ему сказать. Он столько тебя вел, он тобой занимался, он в тебя верил.

Тюков расстроился, но отпустил, понимая, что возможностей в Питере у нас явно будет больше.

НИКОГДА НЕ СТОИТ ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ ЗА СПИНОЙ, НЕЛЬЗЯ ПРЕДАВАТЬ, ТОЛЬКО ЧЕСТНО ИДТИ ВПЕРЕД.

Я пришел на каток счастливый, как никогда, и тут же увидел тетю Машу – маму Ксении.

– Тюков нас отпускает! – с улыбкой сказал я ей, пока Ксюша переодевалась. – Мы с ним поговорили, и он все понял…

И вдруг понимаю, что пока я это говорил, тетя Маша бледнеет, у нее меняется выражение лица. Я удивился, ведь все же хорошо, но значения не придал столь странной реакции, мало ли что случилось, да и тренироваться надо было.

А потом наступило 12 апреля. Я навсегда запомнил эту дату – День космонавтики и день рождения Ксюши. Помню, я пришел на каток, это было воскресенье – день тренировки, принес подарок, а ее нет. Опять же я сначала не придал этому значения: ну, может, день рождения, опаздывает… хотя очень странно.

В общем, Ксюша на тренировку так и не пришла. Оказалось, что она сбежала в Питер, хотя нас отпустили и так. И почему-то уехала одна. Она не поговорила ни со мной, ни с тренером, ничего не объяснила, даже записки не оставила. Решила все сделать сама, не оглядываясь ни на кого.

Как потом выяснилось, мой тренер Валерий Николаевич позвонил Москвину, сказал, что его пара собирается к нему ехать, но тот отказался – подготовка к Олимпиаде 2002 года, и он не понимал, как совместить нас с работой со своими парами. Так что Ксюша, может быть, зная эту ситуацию, поехала к другому тренеру, Наталье Евгеньевне Павловой, и, что самое обидное для нее, та Ксюшу не взяла. Я остался один, без партнерши, несмотря на то, что у нас хорошо все шло, несмотря на возможность выступать на международных соревнованиях. Мы выступали на первенстве России, попали в резерв сборной и должны были в следующем сезоне ехать во Францию, на юниорский этап. Все это осталось лишь мечтами.

Ксюша вернулась в Пермь, забросила катание, да ее, как сбежавшую, и не подпускали к катку, а я начал искать новую партнершу.

Эта история меня многому научила. Никогда не стоит что-то делать за спиной, нельзя предавать, только честно идти вперед.

Примерно в то время, как я остался один, своего партнера переросла Ира Богомолова – она каталась во второй маленькой парочке, когда-то отобранной нашим тренером, тоже была одной из «ранних», кто встал в пару. Вариантом для нас обоих было начать кататься вдвоем – без особых надежд на победы или чей бы то ни было спортивный интерес к нам, просто чтобы мы хотя бы не теряли форму. Мы должны были подтягивать друг друга, пока нам искали пару. Естественно, у нас не было выбора, и мы согласились.

Ира была спортсменкой до мозга костей, этим ее качеством мы подходили друг другу – мы оба хотели побеждать. В результате выиграли на итоговых соревнованиях в Перми. Нонсенс: пара, в которую никто не верил, которая каталась вместе лишь для того, чтобы не растерять навык, – обыграла тех, на кого делали ставки. Самое смешное, что мы катали чьи-то старые программы, потому что нам никто не ставил своих, в костюмах с чужого плеча.

Проигравшая сторона была очень недовольна, оскорблена в своих лучших чувствах. Мы же произвели впечатление. И, как это уже стало традицией, реальность снова опустила меня с небес на землю – Ире нашли нового партнера из Екатеринбурга, а я опять оставался один. Наступило лето, и что делать дальше – совершенно неясно. Именно в это время нас с отцом позвала к себе в гости Валентина Федоровна Тюкова. Мы с родителями зашли в квартиру моих тренеров, а там тетя Маша. Оказалось, что Ксюша очень хотела продолжать кататься, она бредила льдом до такой степени, что даже видела сны, как снова катается. Впрочем, на Тюкова это не произвело ни малейшего впечатления, на все разговоры о ее возвращении он отвечал, что не собирается снова тренировать ее. Для меня же это был шанс вернуться на лед с партнершей, с которой у нас все получалось.

– Подумай, она предала тебя уже один раз, – говорил мне Тюков. – Человек, предавший один раз, сделает это снова. Даже не сомневайся!

Я же решил дать ей еще один шанс, но с условием. Дело в том, что Ксюша училась в одной из лучших школ, где были либо блатные, либо очень умные. Она была из вторых – шла на золотую медаль, изучала французский язык, много времени занималась. Это было хорошо, но мешало тренировкам.

– Если Ксюша возвращается и я даю ей еще один шанс, – сказал я, – то она должна быть на катке больше времени. Она учится в первую смену и после этого сразу идет на каток. Без всяких факультативных занятий. Так согласны?

И Ксюша, и ее мама были согласны.

Начался сезон. Мы заняли первое место на первых же соревнованиях, обыграв мою теперь уже бывшую партнершу Иру. Но одновременно с сезоном начался учебный год, и Ксюша стала опаздывать и даже прогуливать тренировки. Я напомнил о ее обещании – у нас были грандиозные планы, надо было попадать в сборную, – начал давить, когда она продолжила опаздывать. И… это привело нас к тому, что мы расстались второй раз: Ксюша выбрала учебу, а не фигурное катание. Тюков был прав.

Совершенно идиотская детская ситуация. В ответ на мои обвинения в пропуске тренировок Ксюша говорила, что ее мама считает школу важнее, а я, все еще будучи обиженным за побег, к которому уж точно приложила руку ее мать, просто ляпнул глупую фразу, что «такой матери и врагу не пожелаешь». Глупость, которую мне не простили. Ксюша заплакала, ушла с катка, бросив через плечо, что никому не позволит так говорить о своей матери, и больше не вернулась. За нашей болтовней тогда пристально наблюдал Тюков, обычно любые беседы он пресекал, а тут нет. Посмотрел, как она ушла, подозвал меня к себе.

– Что это было?

– Ну вот, ляпнул… Но она же обещала, а сейчас снова прогуливает.

– Понятно, кататься она больше не будет.

Тренер был прав, на каток она не вернулась.

Плохое расставание, глупое. Спустя многие годы мы, конечно, помирились: Ксюша каталась во Франции, у нее все хорошо, я за нее рад, но тогда я снова остался один. За короткий срок в третий раз.

Это был 10-й класс, и вставать уже надо было с кем-то сильным. Начали искать. В Перми не было. В Казани, в Кирове – нет. Перерыли все Поволжье – нет. Если кто-то был, то не отпускали из семьи – с девочками это сложнее, чем с мальчиками: переезд в другой город, где она будет жить не совсем понятно как и с кем, – не каждый родитель такое разрешит.

Что делать? Я начал подумывать – не устроиться ли мне в ледовое шоу в Европе или Америке. Мне казалось, что меня уж точно возьмут – высокий, парник, катаюсь хорошо, начал подтягивать прыжки. Слава богу, их и одному можно тренировать, а у меня тут был полный провал, так что я наверстывал упущенное. Признаюсь, что первый двойной аксель я прыгнул в 15 лет. Это очень поздно. Особенно сейчас, когда та же Женя Медведева в 16 лет выиграла чемпионат мира со сложнейшим набором тройных прыжков.

Но с другой стороны, просто поймите – нет ничего невозможного при стремлении и желании – я прыгнул двойной аксель впервые в 15, и я олимпийский чемпион. Всего можно добиться. И то, что детей отчисляют за неумение что-то (для кого-то элементарное) сделать – неправильно. Я знаю это на собственном примере: научившись лишь в 15 лет прыгать двойной аксель, тулуп, сальхов – то, что в парном катании необходимо, – причем научившись в одиночку, без партнерши, я вышел на достойный уровень катания.

Итак, за год я подтянул прыжки. Оставшись один, я прыгал. Прыгал и прыгал. Меня озлобила история с партнершами, их смена, предательство, но при этом спортивная злость не давала мне шанса расслабиться и махнуть рукой. У меня была цель – научиться прыгать как следует. И при этом уже была хорошая пермская школа катания, помноженная на мое увлечение стилем катания Сихарулидзе. Оставалось только решить, что делать дальше. Понятно было, что скоро я окончу школу, и никакой университет мне не грозит, не так уж я хорошо учился. Вернее, вообще не учился. Становилось понятно, что с большим спортом можно было заканчивать и уходить в ледовое шоу – это был единственный шанс вырваться из Перми.

И снова все изменил Валерий Николаевич Тюков. Помню, я играл в стритбол во дворе. Надо сказать, неплохо играл на городском уровне, мне очень нравилось. Приходит отец, что было необычно, – спустился ко мне специально средь бела дня во двор, – я сразу подумал: что-то случилось. Оказалось, что Тюков снова зовет к себе.

– Что делать собираешься?

– Наверно, уеду пробоваться в ледовое шоу. Вариантов нет.

– Для тебя есть партнерша – дочь тренера Людмилы Смирновой и олимпийского чемпиона Алексея Уланова. Он был партнером Ирины Родниной. Девочка хорошая, опять же олимпийская династия, ростом примерно как Ксюша Васильева. Но надо ехать в Питер. Так что думай: шоу или еще в спорте покатаешься?

Конечно, хотелось еще попытаться что-то сделать в спорте, но денег на то, чтобы я жил в Питере, не было, плюс брат поступал в институт. Собрали семейный совет, позвонили тренеру Людмиле Смирновой, объяснили ситуацию.

– Пусть все равно приезжает, посмотрим его с Ириной – его партнершей. Если подойдет, будет жить у меня, устроим его в 11-й класс – окончит тут.

Решили попробовать. Мама в слезы, для нее это было сложно – я уезжал непонятно куда, один, в таком сложном возрасте, и что там будет? Отец встал на мою сторону. Ему тоже было непросто, но он понимал, что я должен сам сделать выбор и пройти свой путь в спорте. Он верил в меня, наверно, больше, чем я сам.

ЕМУ ТОЖЕ БЫЛО НЕПРОСТО, НО ОН ПОНИМАЛ, ЧТО Я ДОЛЖЕН САМ СДЕЛАТЬ ВЫБОР И ПРОЙТИ СВОЙ ПУТЬ В СПОРТЕ.

Мы с дедом, решившим проведать сестру-блокадницу, с которой давно не виделся, сели в поезд. Я тогда не знал, что этот момент изменит всю мою жизнь, я не знал, как трудно будет и через какие испытания придется пройти. Я не был бы так уверен в своем решении поехать, если бы знал. Тогда я хотел только одного – остаться в Питере. И этот шанс мне дали, его нельзя было упустить.

Мы сели с дедушкой в поезд и поехали. Он остановился у семьи, а меня встретила тренер с сыном Николаем. Коля тоже занимался фигурным катанием, выступал в шоу в Америке и позже привозил мне классные вещи оттуда, так что, возвращаясь в Пермь, я выглядел самым крутым. Они жили на Суворовском проспекте, в центре, около Смольного собора и Таврического сада. После Перми ободранный в тот момент Питер, с обваливающейся штукатуркой, казался мне раем. Мы ехали от Московского вокзала, и я открывал для себя город.

Все было потрясением.

Оказалось, что дома бывают невероятной красоты, с разным окнами, а не только прямоугольными, как я привык. Огромные широкие проспекты, барельефы, памятники… Сейчас я понимаю, насколько Питер тогда был мрачным местом – 1990-е годы, время «Улиц разбитых фонарей», наркотиков и разгула преступности, страшные дворы-колодцы, безумные объявления везде расклеены, но для меня это была сказка. Еще и с погодой повезло – солнечно и сухо.

Неужели я буду жить в этом городе? Получится ли у меня? Это стало идеей фикс.

Мы приехали домой к тренеру. У них была очень красивая, как мне казалось, квартира, и мне отвели комнату с французским окном. Поезд был ранний, и меня положили еще поспать. Заснуть я не мог: волновался и, видимо, еще и от этого страшно хотел в туалет, но стеснялся. И вот я лежал и терпел, ждал, пока все проснутся, чтобы не ходить по чужой квартире одному. Вышел, только когда услышал, что кто-то уже встал и шебуршится на кухне.

Сразу после завтрака поехали на каток. Мы встали в пару с Улановой, и моментально стало понятно, что я лучше предыдущего партнера Иры. Тренер явно это заметила, а Ирина вдруг решила покапризничать: «Я с этой деревней кататься не буду!» – «Замолчи. Смотри, как катается!» – прицыкнула на нее мать.

Я понимал Иру. Конечно, для нее, выросшей в Америке девчонки, я был деревней, еще и со своим пермским говором.

Для меня же все было странно. И она в том числе. Я был страшно поражен тем, как Ира говорит – без акцента, но как-то по-другому.

Потом уже у нас сложились очень хорошие отношения – наверно, ни с кем таких не было, кроме самой последней моей партнерши – Тани Волосожар.

С Ирой же мы были чем-то большим, чем друзьями, – братом и сестрой. Буквально через пару недель на сборах, когда она увидела, чего я стою на катке, что со мной все хотят общаться, что я душа компании, ее отношение ко мне изменилось. Ей было лет 12, а мне на 3–4 года больше, и лишь один раз мы поругались за все время нашего катания из-за ерунды, тут же помирившись.

На катке я показал все, на что был способен. И у меня получилось. Я вернулся в Пермь только для того, чтобы собрать вещи. Людмила Смирнова сразу сказала: «Возвращайся быстро, едем на сборы». Они начиналась 20 мая. Надо было задуматься, наверно, зачем мне ехать за 10 дней до сборов, это был первый звоночек, но я так рвался в Питер, что не задавал вопросов, – простой пацан, который увидел другую жизнь. Собрался и побежал в новый мир, мне не было страшно, я был уверен, что всех порву, был очень высокого мнения о себе и с радостью прыгнул в неизвестность.

Так началась новая глава моей истории.

Как и любая мама, моя очень волновалась, где я буду жить, с кем, как, куда буду ходить в школу, как буду без присмотра за тысячу километров, не ввяжусь ли в плохую компанию, не случится ли что-то со мной, что буду есть. Людмила Смирнова убеждала нас, что все будет хорошо. Мама в разговоре с тренером успокоилась, Смирнова просто взяла ее авторитетом – все-таки известная спортсменка в прошлом, призер Олимпийских игр. Людмила Станиславовна обещала поселить меня у себя дома и полностью обеспечивать, устроить в школу – впереди был 11-й класс.

В итоге ни одно из обещаний Смирнова не выполнила. В школу, конечно, устроила, но я ее практически не посещал из-за странного расписания тренировок и неинтересного мне подхода к обучению. Я там только числился, а сдавать экзамены поехал в свою любимую школу в Перми.

Хуже дело обстояло с жильем. Когда я переезжал, то ожидал, что, как и было сказано, меня поселят у Смирновой. Но отвезли меня совсем в другое место, на окраину. Объяснили, что мне просто пока негде будет там жить, так как приехал Алексей Николаевич Уланов – папа Иры и бывший муж Людмилы Станиславовны.

С Улановым, кстати, отношения у нас не задались. Я ему не нравился, может, я его не устраивал как партнер Иры, не знаю, но гнобил он меня постоянно. Если честно, он вообще был человек со странностями – те, кто его знает, не дадут соврать. Мог прийти на каток и зачем-то играть на льду на баяне. Но, главное, у него был культ самого себя. Однажды я приехал в гости к Ире, и он мне дал стопку кассет – старые записи своих выступлений, исторические, 1970-х годов. Это было интересно смотреть как научно-популярный фильм, но не как пособие для обучения – фигурное катание к этому времени уже изменилось. Меня оставили в квартире часа на 4 одного, я с часок посмотрел и выключил. Возвратился Уланов.

– Ты посмотрел кассеты?

– Посмотрел половину.

– А я тебе что сказал? Чтобы ты все посмотрел!

Я удивился.

– Ты что, устал? Если устал, то собирай свои манатки и езжай обратно.

Помню, я хлопнул дверью и убежал.

Но это позже. В тот момент меня поселили в однокомнатную квартиру, где жила пожилая женщина – какая-то родственница Смирновой. Абсолютно чужой мне человек, пусть и добрый, но приятного было мало – жить в одной комнате с незнакомой взрослой женщиной. При этом до сборов еще было время, и мы не тренировались по каким-то надуманным причинам – то у Иры болит нога, то еще что-то, так что я вынужден был целый день сидеть дома. «Ладно, перекантоваться неделю можно», – подумал я, хотя уже и начал жалеть, что так рано сорвался из Перми. Мне кажется, Смирнова специально не давала Ире ходить на тренировки, чтобы я не увидел раньше времени, что она практически не умеет прыгать, хотя мне и рассказывали обратное.

Сборы стали отдушиной. Мы уехали под Питер, на базу СКА. Там было очень красиво: озеро Хепоярви, трамплины… Без шикарных условий, но группе подростков много не надо.

Вообще первые сборы для многих как обряд посвящения. У кого-то там первый секс, кто-то пробует курить, кто-то заводит друзей, – я впервые там напился. Это был мой способ утвердиться среди ребят, что я такой бывалый, тертый калач из хулиганского района, которого лучше не задирать, – и заодно произвести впечатление на девочку, которая мне понравилась.

С УЛАНОВЫМ, КСТАТИ, ОТНОШЕНИЯ У НАС НЕ ЗАДАЛИСЬ. Я ЕМУ НЕ НРАВИЛСЯ, МОЖЕТ, Я ЕГО НЕ УСТРАИВАЛ КАК ПАРТНЕР ИРЫ, НЕ ЗНАЮ, НО ГНОБИЛ ОН МЕНЯ ПОСТОЯННО.

Я помню, мы сидели в комнате для мальчиков, а она встала у окна на ступеньку и позвала нас всех купаться. Она была необычной – смелой, дерзкой, уверенной в себе. В Перми девочки так себя не вели, и я тут же влюбился, даже не зная имени.

– Ты что, запал на Сашку?

– Что? Какого Сашку? – Я очень удивился. Для меня имя Сашка было мужским.

– Ну, Сашку Нозик. Даже не надейся, первая девчонка на районе, я ее знаю, она с самым крутым парнем тусуется.

– Спорим? – Вызовы я любил.

Парни заржали, а мне надо было как-то произвести впечатление. И что для этого может быть лучше, чем принести алкоголь? Мы сходили в магазин и купили самого дешевого пойла, какого-то ужасного портвейна – на что хватило денег. Спрятали его около базы, в кустах где-то, набрали на ужине хлеба и пошли вечером на костер, сбежав через окно. Конечно, каждый, попробовав этот портвейн, сказал, что это жуткое дерьмо и пить его нельзя, но у меня была цель, так что я справился за всех.

На следующий день меня тошнило, как никогда в жизни. Естественно, тренер узнала, и как мы ни доказывали, что виноваты котлеты, нам не поверили. Сашку чуть не выгнали со сборов, потому что решили, что все из-за нее. Мой тренер настаивала на ее отчислении, Смирнова не хотела, чтобы я отвлекался на девочек. Я пошел за нее заступаться. Надо сразу сказать, что победа осталась за мной: Сашка осталась в лагере.

Мы с Сашей продолжительное время встречались, я долго и терпеливо ухаживал за ней, и в результате мы прожили вместе больше 10 лет.

Сборы прошли, и я вернулся в Питер, но надо было найти, где жить: с бабулей на окраине я больше оставаться не мог, как и она со мной. Я был подростком, спорил с ней, надоедал, и она сказала, что мне надо съехать. Однако и в квартиру к тренеру я переехать не смог.

– Тебе временно придется пожить на катке, в моей тренерской, – сказала мне Людмила Станиславовна.

Маме она говорила, что все будет в порядке, но, несмотря на ее обещания, в порядке не было ничего. Началась моя «временная» жизнь на катке СКА, и нет ничего более постоянного, чем временное.

Отгороженная гипсокартоновой стеной комнатка со старым диваном стала моим домом. Я оказался заложником ситуации. Возвращаться домой не хотелось, денег снимать квартиру в Питере не было, родителям я врал, что все хорошо, мне очень удобно жить именно так, и только брат знал правду – я посылал ему письма о том, что со мной происходило.

Конечно, раз в год либо я летал в Пермь, либо родители или брат приезжали ко мне, но большую часть времени я был страшно одинок – без нормального человеческого общения. На ночь каток закрывался, и я оставался один. Вся моя жизнь проходила в этой каморке. Душ и туалет общего пользования при катке. Дико холодно. Всегда. В тренерской стояла электрическая печка, но она не спасала. При этом постоянно страшно тарахтела. У меня в комнате не было окон, и когда я выключал свет, создавалось ощущение, что находишься в погребе. Но все-таки самым страшным было одиночество. Я уходил в книги, перечитал тогда все, что мог достать, и хотя и раньше любил это делать, тут просто читал запоем, но обычного человеческого общения не хватало. Не хватало даже обычных глупых разговоров сверстников. Когда каток закрывался, я оставался наедине с собой. Кругом стены, и только стеклянные кубы как украшение на крыше – в них можно было подняться по лестнице и смотреть на звезды. Так я и делал. Сидел там и скучал по дому. Иногда я приходил к вахтерше Галине – ее сын занимался хоккеем, – чтобы просто поговорить. Бывало, мы засиживались допоздна за разговорами – одни во всем Дворце спорта.

Еще я был постоянно голоден. Сначала Людмила Станиславовна давала деньги буфету на катке, чтобы меня там кормили. Это выходило дорого, так что я предложил, чтобы она давала деньги мне, а я уже буду сам покупать еду. Буфет катка стал для меня важным местом. Там я мог поговорить, там у меня появились первые приятели. А уже благодаря им я вообще понял, кто такие питерцы. Это, можно сказать, были мои первые друзья. Мне и раньше брат рассказывал о том, что такое вписки, о питерских рок-концертах, тусовках, чувстве плеча. Тогда я убедился в этом на собственном опыте.

ОДНАЖДЫ Я ПРИЕХАЛ В ГОСТИ К ИРЕ, И ОН МНЕ ДАЛ СТОПКУ КАССЕТ – СТАРЫЕ ЗАПИСИ СВОИХ ВЫСТУПЛЕНИЙ, ИСТОРИЧЕСКИЕ, 1970-Х ГОДОВ.

В Питере такие люди… Это нельзя назвать гостеприимством, это нечто другое. Они всегда готовы поучаствовать в жизни другого человека.

Все эти молодые продавщицы, буфетчицы, повара меня подкармливали и оберегали. Я стал сыном буфета, а через некоторое время и катка. Мне вечером оставляли поесть то, что не было распродано – те же салаты, которые стояли в витрине, оставляли картошку и разрешали сделать себе фри, морковку, чтобы потереть ее в салат. Это спасало.

Чуть позже, благодаря тому же буфету, я стал общаться с солдатами, ротой обслуги – они делали всю грязную работу на стадионе. С ними встречались девочки, которые меня подкармливали. Антон Юрченко был из Череповца, а Леша Головин из Москвы. Его отец был хоккейным тренером, а он сам в прошлом хоккеистом. Мы начали дружить, и они меня пригласили жить в казарму. Впрочем, это сложно назвать казармой, это была трибуна стадиона, который находился рядом с катком. Под сиденьями были помещения – стекло с одной стороны, стекло с другой и сверху козырек. Вот там внутри мы и жили, как в аквариуме, душ через улицу, туалет общий стадионный.

При стадионе должна была быть вахтерша, но она жила напротив, так что ей было лень сидеть всю ночь – она закрывала дверь на висячий замок и уходила, и чтобы выбраться на улицу, приходилось вылезать через форточку, а потом еще лезть по карнизу.

Но все равно жизнь в Питере была намного интереснее просто потому, что это был Питер. Помню, когда я только впервые ехал в Санкт-Петербург, то читал книгу Алексея Толстого «Аэлита». Мы уже подъезжали к катку, и вдруг я вижу табличку с адресом на доме, и понимаю, что это именно тот самый дом на Ждановской набережной, где начинаются события книги. Такие вещи не могли не впечатлять…

Однако только питерским воздухом и морковкой по ночам в буфете не прокормишься. Денег, которые у меня были, не хватало ни на что. Даже на проезд в метро, так что я научился ездить зайцем. Часто до дома Саши я ходил пешком. От станции метро «Спортивная» до стации «Старая деревня». 45 минут в одну сторону: через Невку на Крестовский остров, потом на Елагин в ЦПКиО им. Кирова и уже через парк до Приморского района. Особенно экстремальным было мое возвращение на стадион ночью по такому же маршруту.

Как мог заработать мальчишка, запертый на катке в чужом городе? Пришлось изворачиваться. Когда были вечерние катания и люди пили пиво, я собирал бутылки и сдавал их – это помогало хоть как-то заработать денег. Я знал все выходы и входы на каток, так что нелегально проводил туда людей, само собой, тоже за деньги. А тем, кто приходил официально, продавал пакеты, потому что обувь в гардероб принимали только в них, а люди, естественно, либо не знали об этом, либо просто забывали. Меня называли барыгой, говорили, что я совсем охренел, что продаю пакеты по 20 рублей штука, но, когда в кармане пусто, неважно, как тебя называют, главное – заработать.

Еще одним способом не сойти с ума стало общение с Сашкой. Я продолжал настойчиво за ней ухаживать. Сашка была, как я уже говорил, девушкой, ни на кого не похожей. Своей манерой поведения, тем, как она подавала себя, как красилась и одевалась. Она была хулиганкой, яркой и интересной. Я таких не встречал. Она была неформальной, я тоже в тот момент самоутверждался как мог. Переезд в Питер, прикосновение к свободе, которая там царила, подтолкнули меня к тому, чтобы изменить себя. Проколол уши: сначала одно, потом в этом ухе у меня появилось еще две дырки, потом правое ухо, потом язык, красил волосы в разные цвета. Мы выделялись из толпы, и в этом нашли друг друга.

Мы долгое время были друзьями с Сашкой. Однажды я уехал на соревнования и, когда вернулся, понял, что она скучала, что это уже нечто большее, чем дружба.

Как я это понял? Мы впервые поцеловались.

Я ехал с прицелом кататься в «Юбилейном» – средоточии всех знаменитых фигуристов, а приехал в СКА – другое место, другое отношение. Льда было мало, и тренироваться приходилось в те редкие часы, когда там не было хоккея или когда оттуда уходили дети, чьи родители оставались на катке периодически на ночь, лишь бы их дети позанимались – бывают такие фанатики, которые готовы заставлять заниматься в 5 утра и потом еще отправлять в школу своих чад.

У нас не было никакого графика: мы выходили на лед в 7 утра, а на следующий день это могло быть 9 вечера. При этом Людмила Станиславовна поняла, что неприхотливых парней из регионов набирать куда удобнее. Некоторые из них составили мне компанию в аквариуме. Так что нас было уже несколько человек и у нас было свободное время, а нам по 16 лет… В какой-то момент большую часть времени мы тратили на гулянки. Особенно когда в моем окружении появился москвич Вова Сапрыкин – компанейский парень с большой любовью к алкоголю и вечеринкам. Естественно, я в свои 16 лет попал под его влияние и начал периодически уходить в загулы – я «заблудился». Соревнования были редко, раза два в год – нам надо было отобраться на юниорское первенство России, а это можно было сделать по тем правилам за одни соревнования. Я быстро смекнул, что это можно легко организовать, если ездить туда, где не очень много пар, ведь достаточно было попасть в тройку лучших. Так что тренировались мы не часто, кое-как катались и шли к Вове на квартиру, в отличие от нас у него водились деньги и было где жить. Компании каждый раз менялись, и только мы были константой. Они пили водку, курили. Я – максимум пиво, так как брат мне один раз сказал, что водку можно пить только после 18. Именно так я и сделал: напился на 18-летие, закусив яблоками, и больше таких подвигов не повторял.

Спасла меня Саша – ей не нравился мой образ жизни, и она говорила об этом постоянно. Дело было даже не в тренировках, ей не нравилось, что я тусуюсь на каких-то непонятных кухнях с непонятными людьми. Людмила Станиславовна не имела на меня никакого влияния. Она не была маститым тренером, как бы ей не было обидно сейчас это читать. По большому счету, будучи известной фигуристкой, как тренер она не состоялась. Только двое из ее учеников: я и Саша Смирнов, которого она привезла из Твери, – чего-то добились, и то – в будущем у других тренеров. Саня – трижды чемпион России, дважды выигрывал чемпионат Европы и на чемпионате мира два раза был третьим. И все же я хочу сказать ей спасибо: если бы она не нашла нас и не привезла в Питер, то мы бы, скорее всего, ничего не добились.

Чуть позже к нам присоединился парень из Кирова Данил Ведерников, кто-то еще появлялся, но долго не задерживался. Мы стали жить уже не с солдатами, а отдельно – кто-то из ребят, с кем я дружил, демобилизовался, а с другими начались проблемы. Плюс Вову призвали в армию, и благодаря папе он попал в эту роту, что соседствовала с нами, там все так же безбожно пил, периодически по ночам устраивая дебоши. Он постоянно докапывался, мог выбить дверь и вломиться в комнату. В итоге он побил кого-то из солдат, и у него начались проблемы.

Наша жизнь с парнями была в таком же аквариуме, в каком я жил с солдатами. В соседней комнате, которую нам выделили, не было ничего. Мы продолжали промышлять сдаванием бутылок и продажей пакетов. Сами собрали себе кровати, сколотили из чего было. Из окон зимой нещадно дуло, а летом там было жарко, как в парнике. Мы выставляли стекла, чтобы было хоть чуть-чуть попрохладнее, прибивали марли, чтобы ничто не залетало, а зимой, наоборот, всячески утепляли фрамуги.

Мы жили как бомжи. В ход шло все, что попадалось под руку – находили матрасы и закидывали их между рамами, ставили трамвайные печки. Тащили все, что плохо лежало. Видели стул – тырили стул, пока грузчики смотрели в другую сторону.

ЛЬДА БЫЛО МАЛО, И ТРЕНИРОВАТЬСЯ ПРИХОДИЛОСЬ В ТЕ РЕДКИЕ ЧАСЫ, КОГДА ТАМ НЕ БЫЛО ХОККЕЯ ИЛИ КОГДА ОТТУДА УХОДИЛИ ДЕТИ, ЧЬИ РОДИТЕЛИ ОСТАВАЛИСЬ НА КАТКЕ ПЕРИОДИЧЕСКИ НА НОЧЬ, ЛИШЬ БЫ ИХ ДЕТИ ПОЗАНИМАЛИСЬ

Летом недалеко от общаги стояла клетка с арбузами, и там всегда был жутко пьяный сторож или продавец. Однажды с голодухи мы решили порезать клетку и своровать арбузы. Так и сделали: подошли глубокой ночью, разрезали кусачками сетку и стащили каждый, сколько мог. Нас было четверо, и, конечно, с нашим везением нас остановил патруль ППС. И вот вместо того, чтобы сказать, что мы идем на вечеринку или еще что-то, один из парней паникует, бросает арбузы и дает деру. Конечно, нас тут же вяжут. У меня в рюкзаке арбуз и инструменты для перекусывания проволоки. Признались, что сперли арбузы. Думали, арестуют, но милиционеры поржали, отобрали добычу, положили их себе в багажник и уехали, а мы остались ни с чем…

Мало того, что у нас ничего не было, так и жили мы без регистрации – никто же не пропишет на стадионе между стекол. Весной и летом, когда был призыв в армию и молодых людей шерстили особенно сильно, мы бегали от милиции или делали липовые студенческие.

Впрочем, меня, надо признаться, все устраивало: никто не смотрит, маме я безбожно врал, что учусь в школе и тренируюсь.

В школу меня, конечно, зачислили – там было много фигуристов, так как рядом был «Юбилейный», и со мной на потоке учились многие известные сегодня спортсмены, в том числе и Женя Плющенко. Занятия я особо не посещал – у меня и без них была насыщенная жизнь, однако в какой-то момент вопрос, куда идти дальше и куда поступать, все-таки встал. Сдавать экзамены экстерном я вернулся в свою любимую школу в Перми. Они разрешили, при условии удачного тестирования. Ок, тестирование я кое-как прошел. Допустили к экзаменам – надо сдавать физику и астрономию, а я ничего не знал ни по одному из предметов. Четверку мне натянули чудом, просто потому, что преподавателю я нравился. Следующей надо было сдать историю – написать реферат. Тут было проще. Мой дед, как ветеран войны, много и часто говорил о Жукове, под началом которого служил, так что именно эту тему я и выбрал. Написал работу на основании литературы и воспоминаний деда – получилось так круто, что реферат хотели брать на всероссийскую олимпиаду. В общем, сдал обязательные предметы и, чуть не завалив математику, все-таки вытянул средний балл 4, так что мой аттестат был при поступлении одним из самых лучших.

А вот во время поступления в Академию физкультуры и спорта им. Лесгафта меня выгнали с экзамена по биологии. Я выбрал тренерский факультет, и вроде бы все шло неплохо, пока мне не достался вопрос по ботанике 5–6-го класса. Я у кого-то спросил шпору, и тут меня преподаватель и заметил. До этого списывали все, но именно мне «повезло» – выгнали «для профилактики». Честно говоря, это было несправедливо – на остальные вопросы, кроме этих зерновых, я ответил.

Стою за дверью, мимо идет женщина – главная в экзаменационной комиссии. Спросила, что случилось, я рассказал. Отвела меня в кабинет, позадавала вопросы, поставила пятерку. Я выбежал счастливый из кабинета, стоит Таня Капустина – мы вместе катались в СКА. Ревет. Она умная, с золотой медалью школу окончила, а ее тоже завалили на биологии. Мне так стало стыдно, что я поступил в институт…

Все спортсмены идут в спортивный вуз – вариантов особенно нет. Плюс если ты уже занимал какие-то места, то тебе пишут ходатайство, а если ты мастер спорта, то, считай, одной ногой в вузе. У меня было ходатайство, хороший аттестат, я был кандидат в мастера спорта. В моем потоке поступали человек 15 из «Юбилейного», тот же Плющенко, Меньшов. Я поступил на льготное, но в первые же месяцы понял, что вряд ли окончу академию. Весь процесс обучения был построен на взятках: не простимулируешь преподавателя – не сдашь. А я жил в аквариуме, тырил табуретки и продавал пакеты, чтобы худо-бедно выжить. Откуда у меня деньги на взятки? Я помню, как некоторые студенты просто заходили с конвертами в отдельные кабинеты и, хоть были дубы дубами, учились на отлично. Я же ходил месяц за преподавателем по плаванью, и у него не было для меня времени принять экзамен. По истории был профессор Завацкий, до сих пор помню. Его жена работала в Эрмитаже, и, кажется, там была целая история с музейными экспонатами, и он чуть ли не в тюрьме оказался. Профессор чувствовал себя очень крутым: по тем временам ездил на новенькой «Ауди», брал взятки и всегда занижал оценки, если ты приходил без денег.

Плюс преподавание фигурного катания в этом вузе отстало на многие годы от современного. Мы изучали теорию чуть ли не по дореволюционной книге. Так просто уже не катались. Это была бесполезная информация, но по ней ставили незачет, и это было проблемой, так как дальше – только отчисление.

Да и заниматься я не успевал, у нас были утренние тренировки с Ириной, обычно в таких случаях шли навстречу – делали свободный график посещения, но нет – опять начали требовать то коньяк, то деньги. Самый забавный, почти анекдотичный случай был, когда я сдавал теорию баскетбола – зачем она мне вообще была бы нужна? Я в школе отлично играл и, в общем, мог ответить на многие вопросы. Преподаватель задавал их 45 минут, это был нонсенс, за мной уже очередь выстроилась, и я на все ответил. Кроме последнего вопроса – как звали преподавателя. Если честно, я не знал – так уж получилось, его имя вылетело из головы. «Иди, спроси у одногруппников», – сказал он мне. Оказалось, что надо было просто положить 50 рублей в зачетку. Я положил, мне нарисовали «сдал», но я запомнил на всю жизнь, как его зовут – Александр Владимирович. Или еще один случай – преподаватель по истории постоянно говорил, что не поставит мне зачет, потому что я выгляжу, как Найк Борзов. Ему было неважно, что я знаю, только как я выгляжу.

В какой-то момент меня все-таки отчислили – это был удар. Для восстановления нужно было 16 тысяч, по тем временам для моей семьи неподъемные деньги. Я не хотел возвращаться в этот вуз с его коррумпированной системой обучения, но родители приняли решение о восстановлении. Помню, мы с отцом шли по Мойке, где Мариинка, мне 17 лет, было страшно стыдно перед папой. «Прости, я больше никогда не возьму у вас денег», – говорил я. И обещание сдержал. Но из вуза я все-таки ушел: забрал оттуда документы и отвез в училище олимпийского резерва.

К началу моих институтских приключений мы с Сашкой встречались уже год, и вместе поступали: она на педагогический, а я на тренерский факультеты. Семья Сашки стала для меня родной. Ее родители сразу приняли меня и тоже подкармливали. Помню, она брала какие-то бутерброды и выносила их на лестницу. Они относились ко мне как к сыну, и в какой-то момент я начал периодически у них ночевать, а спустя года два с половиной уже переехал и жил постоянно. И вот мне пришло в голову, что нам с Сашей надо расстаться. Мне показалось, что молодость как-то проходит зря. Вот все гуляют, а я будто женат. Мне хотелось проводить время с ребятами, только мужской компанией, а мы с Сашей были постоянно вместе, и я принял решение, что мы должны пожить отдельно друг от друга, тем более что рядом был пример ловеласа Смирнова. Он был красив, загорел, накачан и из ночных клубов постоянно уезжал не в наш аквариум, а с какими-то девушками. Мне же постоянно говорил, что я маюсь ерундой: «Все это фигня, у тебя, считай, никого не было, одна – первая и последняя, тебе надо развеяться», – я его слушал как аса и решил, что пора уйти от Саши, вкусить новой свободной жизни.

Правда, на загулы и частые романы меня не хватило, я, не успев расстаться с Сашкой, снова начал встречаться – с одноклассницей Саши Смирнова Наташей. У нее был парень, причем из ее же класса. И мы часто тогда гуляли все вместе по Питеру. Она со своим парнем, я с девчонками флиртую. Я до сих пор помню, как отлично нам было тогда. Все были разные: кто-то жил хорошо, кто-то в коммуналке, но мы отлично проводили время. Сидели на кухнях, орали песни под гитару, гуляли… С Наташей у нас было много общего. Мы совпадали на 100 % во всем. У нее старшая сестра, у меня брат, она на 5-м этаже, я в Перми тоже на 5-м, у нее дверь направо, у меня тоже. Мелочи, но тогда казалось, что это что-то значит. И вот однажды нас накрыло. Мы сидели в общей компании и просто встретились взглядами. Мы сидели и смотрели друг на друга, не отрываясь, и с того вечера начали переписываться, перезваниваться. Не спали ночами, гуляли, говорили. Фигурное катание шло вообще какой-то параллельной жизнью – я хочу быть в Питере, поэтому надо кататься, потому что необходимо оставаться в Питере. Замкнутый круг. Да и никаких особых амбиций у меня в тот момент не было.

Периодически я оставался ночевать у Наташи. Надо понимать, что Питер в тот момент был наркоманским городом – на протяжении всего моего становления и взросления. Бесконечные музыкальные фестивали, куда съезжаются все «кислотники» из Финляндии, Эстонии, Латвии, наркотики продают чуть ли не легально. Стадион «Юбилейный» в этот момент становился рассадником порока – люди бились в экстазе под чем-то, запотевшие окна. Улица Большая Пушкарская была всегда забита проститутками, почти все они наркоманили и за дозу готовы были на многое – огромное количество из них были соседками Наташи и других знакомых девочек.

90 % подростков тогда что-либо пробовали, я не исключение. Тем более что в то время меня трудно было назвать спортсменом и ни на какие сборы и соревнования не ездил, да и что будет дальше – не понимал. Однажды, еще когда мы встречались с Сашкой, помню, пошли с ней и ее друзьями в клуб «Классик» – рассадник наркоманов, где нюхали прямо со столов. Там же и я попробовал «спиды». Честно признаться, эта химия не произвела на меня никакого впечатления, так что первый раз стал и последним, чему я очень рад. А если уж совсем честно, мне и в клубы-то не нравилось ходить, но Саша любила потанцевать под все это «унц-унц», так что я сидел в углу и ждал, когда она уже закончит.

Но уж точно все желание даже подумать принять что бы то ни было у меня отбила сестра Наташи, сидевшая на героине. Она изменила полностью мое представление о наркоманах. Раньше я думал, что это грязные и вонючие существа, которых нельзя уже назвать людьми, и тут попал в семью, где есть такое несчастье.

Мама Наташи была врачом, так что ее старшая дочь кололась под присмотром – было понятно, что вытащить ее невозможно, по крайней мере, в данный момент. Иногда ее «чистили», но она снова возвращалась к героину. От нее закрывали на замки все двери, потому что из дома она выносила все, и помочь ей было практически нереально. Помню, мы смотрели какое-то кино, и Наташа заснула, вдруг зашла ее сестра, спросила, можно ли с нами. Легла. И я понял, что ее трясет – у нее была ломка. Словами не описать, что происходит в этот момент с человеком: я ее успокаивал, гладил по голове, убаюкивал до самого утра, пока ей не стало легче. После той ночи мое отношение к наркоманам изменилось раз и навсегда. Я увидел, как она страдает, понял, что это страшная болезнь… Знаю, что сейчас у нее все хорошо, и очень этому рад.

Питер удивительным образом не затащил меня в мир наркотиков, это был город, где каждый второй либо нюхал, либо был на таблетках. В лучшем случае грибы. Хорошо, что я не подсел, хорошо, что дальше в моей жизни появился серьезный спорт, я попал в сборную, и у меня появился свой наркотик – желание выигрывать.

С Наташей мы провстречались полгода – было все хорошо и спокойно, мы идеально подходили друг другу, но в какой-то момент я вдруг понял, что перестал быть собой, что стал овощем, что в этих отношениях я – не я. Я сбежал, а через некоторое время снова начал встречаться с Сашей. Она приняла мое «давай попробуем еще раз», и мы «пробовали» еще много лет. Бывало всякое, но даже долгие разлуки не мешали нам быть вместе. Помню, через год нашего воссоединения Саша уехала по контракту работать в мексиканский цирк на льду. Контракт был на два года, но она продержалась всего один и вернулась домой, ко мне. Все это время я жил в ее семье, и мы постоянно пытались общаться по очень медленному Интернету с разницей во времени. Кто помнит эти интернет-карточки, работающие через телефонию, тот поймет, что это само по себе было подвигом.

При этом хотя фигурное катание и шло параллельно всем рассказанным событиям, но мне дико нравилось работать с Ирой Улановой. Она была хорошей партнершей, артистичной, раскованной на льду. У нее была американская школа фигурного катания, и она показала мне много нового в плане движений, хореографии даже музыку другую предлагала. Для своего возраста она была очень взрослой. Даже когда мы расставались, она поняла меня, сказав на прощание: «Я, может, не буду олимпийской чемпионкой, а ты сможешь добиться».

Расстались мы потому, что у Иры была проблема: она сильно выросла и, может быть, из-за этого часто «ломалась» – у нее были хрупкие кости. Заживет – и сразу новая травма, постоянно. Я очень переживал, на руках носил ее по больницам в гипсе. Я правда любил ее как младшую сестру. До сих пор всегда очень тепло о ней вспоминаю. Ира была прекрасной девочкой, и, может быть, мы бы прокатались куда дольше, не будь таких проблем. Но однажды я все-таки решил: надо что-то менять.

Мы приехали на какие-то соревнования в Казань, очень плохо откатали короткую программу, собирались отыграться. Я настраивался на произвольную программу, чтобы показать все, на что мы способны, но Людмила Станиславовна решила по-другому и сняла нас с соревнований. Это стало последней каплей. Я сказал, что если она так сделает, я больше не буду у нее кататься, объяснял, что это не по-спортивному, это трусость. Но Смирнова была непреклонна: призовое место мы бы уже не заняли, и выше 7-го не поднялись. По той системе судейства прыгнуть с 9-го места на 1-е было невозможно. Я пошел на принцип и объявил Смирновой об уходе. У нас не было результатов три года, Ира постоянно травмирована, шансов что-то показать в спорте не представлялось. Позвонил домой родителям, рассказал им о своем решении. Они согласились со мной, а мама, как когда-то в детстве перед выходом на лед, сказала: «Ты лучший! У тебя все получится!»

ДАЖЕ КОГДА МЫ РАССТАВАЛИСЬ, ОНА ПОНЯЛА МЕНЯ, СКАЗАВ НА ПРОЩАНИЕ: «Я, МОЖЕТ, НЕ БУДУ ОЛИМПИЙСКОЙ ЧЕМПИОНКОЙ, А ТЫ СМОЖЕШЬ ДОБИТЬСЯ»

В Питер из Казани мы ехали через Москву, я даже не пошел к тренеру и Ире в купе – ехал с ребятами из ЦСКА. Мне было неудобно, вроде бы объявил об уходе, и лишний раз пересекаться стало неловко. Приехали на Казанский вокзал, переходим на Ленинградский, и тут ко мне подходит Людмила Станиславовна:

– Максим, отдавай коньки!

– Зачем? – удивился я.

– Если ты не отдашь коньки, я не отдам тебе билет до Питера.

Я вытащил коньки из сумки и швырнул ей, она забрала их, выдала билет и ушла. Как она потом говорила всем – это были ее коньки, так как она мне их купила. На самом деле, когда я только приехал из Перми, мои коньки действительно были изношены, и новые мне купил Уланов. Но с тех пор коньки по мере надобности мне выдавала Федерация фигурного катания, однако Смирнова решила меня наказать таким нелепым способом.

Людмила Станиславовна даже не вернула мне кассеты с записями моих детских выступлений и соревнований, квалификационную книжку спортсмена и мои детские дипломы и грамоты. У меня до сих пор нет ни одной детской записи. Она говорила, что отдала все в клуб, но там их нет и сегодня.

Дальше – больше. Я вернулся в наш аквариум – то, что они называли общежитием, и вдруг прибегает администратор, Людмила Михайловна Козловская, – сердобольная женщина, которая нам всегда помогала, даже стирала наши вещи, и неожиданно объявляет, что я должен в течение суток уйти. Меня практически выкинули на улицу. Хорошо, что семья Сашки всегда хорошо ко мне относилась и в этот раз снова помогла – они приютили меня у себя. У них была трехкомнатная квартира, где жили еще ее родители, бабушка и брат. Меня поселили к нему в комнату. К тому моменту мы уже довольно давно встречались с Сашей, и было понятно, что мы не только за ручку держимся. Ее родители хоть и не акцентировали на этом внимание, мы все-таки старались лишний раз не афишировать наши личные отношения: то брата просили чуть дольше задержаться, то сами уходили в душ, пока никто не видит. Все всё понимали, мы с Сашей были уже семьей, да и ее родители относились ко мне с любовью, а я к ним. К тому времени я уже довольно долго не жил с семьей, и они, можно сказать, заменили мне ее.

Я встал на перепутье. Уже было понятно, что с институтом не получилось, в спорте не сложилось. Возник вопрос, что делать и как дальше жить.

Когда я пришел в «Юбилейный» к Великову, который, мягко говоря, не был самым лучшим другом моего пермского тренера, последний на меня страшно обиделся и некоторое время здоровался сквозь зубы. Но выбора у меня не было. Не могу сказать, что мы с Наташей составляли идеальную пару. По отдельности мы оба были неплохи, но вместе почему-то не могли даже прыгать. Плюс началась обычная травля новичков, будто я вернулся в свое детство. Меня называли деревней, оскорбляли, писали гнусные записки, бывало и такое, что могли испортить экипировку – например, налить шампунь в ботинки. Выхожу на лед и совсем не могу кататься. Тренер недоумевал, а я опять молчал. Законы я знал: скажешь, что случилось, и все – стукач, а это уже никаким шампунем не смоешь. Отношение ко мне изменилось только после сборов в Швеции, куда нас с Наташей сразу забрал тренер – кстати, это была моя первая осознанная поездка за границу.

Мы жили в городке Виндельн, ну как городке – деревня из трех улиц и университетский кампус с катком, но для неизбалованного человека – целый новый мир. Самой запоминающейся была горная река, где мы ловили форель. Огромная, с порогами – грохот стоял на километры. Вокруг лес, где вдоволь грибов, черники и голубики. Мы собирали и потом относили на кухню. Наверно, мы были первыми, кто вообще этим занимался – шведы были равнодушны к своим лесным богатствам. По ночам вокруг кампуса постоянно бегали ежики, и мы их прикармливали молоком.

В Виндельн мы возвращались каждый год на протяжении 4 лет – к следующей поездке у меня как раз сменилась партнерша.

Мы с Наташей катались почти год вместе. Нашими сильными сторонами были прыжковые элементы, и это, пожалуй, все. В остальном – только проблемы: играла свою роль разница в росте и парной подготовке. Мы выступили на нескольких внутрироссийских соревнованиях, занимали призовые места, но больших побед не было. На Первенстве России могли бы бороться за попадание в сборную, но Наташа во время исполнения короткой программы пробила себе ногу коньком. Мы снялись не докатавшись.

Однажды, когда мы тренировались с Наташей, меня отозвал Великов.

– Хочешь кататься с хорошей партнершей? Я вижу, что вы с Наташей не подходите друг другу и долго не протянете.

– Конечно, хочу.

– Присмотрись к Маше Мухортовой, она с Пашей Лебедевым катается, у них сложные отношения, но я пары разбивать не буду. Если она сама согласится к тебе перейти, то не возражаю.

Мухортова и Лебедев были как кошка с собакой – постоянно ссорились, доходило чуть не до драк, ни одной спокойной тренировки. Ничего не выходило и у нас: Наташа была еще ребенком, а я нарцисс на льду, никакого взаимодействия, никакого понимания друг друга. Я начал обхаживать Машу. Причем исключительно с рабочими намерениями, но в силу возраста, и ее, и моего, наверно, ей показалось, что с какими-то бо́льшими целями, нежели катание. В общем, мы подружились. И в конце сезона я не выдержал и позвонил ей с предложением кататься вместе: «Вы с Пашкой друг другу не подходите, мы с Наташей тоже, но вместе с тобой у нас есть шанс». Она согласилась.

И вот произошла рокировка: Шестакова с Лебедевым, а я с Мухортовой. У первых сразу взаимодействие на льду, все получается, а у нас – нет. Снова-здорово: практически заново учимся кататься, по тысяче раз повторяем одни и те же элементы. Но меж тем попадаем в сборную.

Мы достойно выступили на предсезонных контрольных прокатах сборной, и нас отправили на этапы юниорского Гран-при – в чешскую Остраву и польский Гданьск.

По короткой программе в Остраве мы заняли, кажется, второе место, катаясь под «Звезды белых ночей» Шварца, и вышли на произвольную. Волнение такое, что словами не передать. Это был все-таки мой первый опыт выступления на таком уровне. Надо сказать, Маша была опытной, она не раз уже ездила на соревнования такого уровня, у нее было понимание, что и как, это я был необкатанный, меня трясло.

И вот произвольная программа – под Рауля ди Бласио «The Day when Loving You». Мы вышли на лед как на войну… и упали с верхней поддержки. Маша в крови, у нее шок, ее трясет. Надо сказать, что Великов – невероятный психолог. Точно знал, что, начни он тогда ее жалеть и успокаивать, страх упасть остался бы у нее навсегда. Маша открывает калитку со льда, подходит Великов и спокойно отталкивает ее обратно на лед: мол, иди, катайся.

Нам дали 2 минуты на проверку, все ли хорошо, обработку ссадин, и мы должны были продолжить кататься с того места, на котором остановились. Надо себя было как-то собрать. И я вдруг начал вспоминать всех, кто надо мной издевался: в Перми, в Питере, – где они все? Я тут, на льду, на Гран-при. А что с ними? Честно говоря, стоит сказать всем этим людям спасибо, именно они закалили мой характер, я стал по-спортивному злее и напористее. И каждый раз в юности именно мысли о них заставляли меня побеждать на льду. Я выходил на лед убивать. Я был гладиатором.

Мы чисто все сделали, и судьи за то, что мы такие герои, точнее, Маша – герой, нас оценили. Мы заняли первое место.

Наверно, надо объяснить. Падение не значит, что ты проиграл. Упасть может любой, даже чемпион. Но вот твоя собранность и способность вернуться в игру – это имеет значение.

Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить, чем для меня было то первое место, но не могу. Мысли прыгали: как обрадуются родители, что скажет отец, как это круто в первый же год у Великова так взлететь, тем более доказать, что это было не зря, тому же Тюкову.

Но не только тем знаменателен был тот турнир. Именно там и тогда, в 2003 году, мы познакомились с Таней. Она заняла второе место со своим партнером Петро Харченко, выступая за Украину. Кто бы мог сказать тогда, что это была встреча с моей будущей женой. Наше знакомство не было каким-то особенным, мы даже не могли предположить, как все сложится дальше, вокруг не зазвенели фанфары и не случилось озарения, что это нечто эпохальное – мы просто пожали друг другу руки. Кстати, познакомила нас именно Маша: они приятельствовали и регулярно посылали друг другу какие-то посылки, подарки… Но до того, как мы начнем кататься вместе, нам обоим предстояло пройти многое.

Меж тем следующий этап – Польша. Там мы тоже занимаем первое место. Дальше – финал Гран-при среди юниоров – предел мечтаний для пермского парня.

И Я ВДРУГ НАЧАЛ ВСПОМИНАТЬ ВСЕХ, КТО НАДО МНОЙ ИЗДЕВАЛСЯ: В ПЕРМИ, В ПИТЕРЕ, – ГДЕ ОНИ ВСЕ? Я ТУТ, НА ЛЬДУ, НА ГРАН-ПРИ.

В перерыве еще участвовали в соревнованиях в Ницце. Море, Лазурный Берег, пальмы, апельсины растут: когда я это увидел, то понял, что такое настоящая спортивная жизнь и как долго я валял дурака, насколько раньше стоило начать стремиться к этому. И это тоже мотивация! Как итог, первое место. До этого момента я вообще ни разу не занимал первые места, а тут три подряд.

Финал Гран-при в Швеции, в Мальме. Соперники уже намного сильнее: четверо русских, американцы и канадцы, всего – 8 пар.

Мы откатались нормально, но, несмотря на это, канадцы, которые выступили хуже нас, – занимают первое место. Второе место – пара Шестакова – Лебедев, мы – третьи. Я был очень рад за Пашу с Наташей, они отлично выступили, и я думал, что именно они займут первое место, даже болел за них. Сам я был рад взять бронзу на своем первом финале Гран-при, тем более что судьи явно тянули канадцев Джессику Дюбэ и Брайса Девисона.

Чемпионат России среди юниоров, первое место у нас. У меня грудь колесом, для меня невероятный успех! До тех пор мне и 5-е место казалось недосягаемым! А главное – мы с Машей обыграли наших бывших партнеров Наташу и Павла. Впервые.

Дальше чемпионат мира среди юниоров. В Перми на тот момент вообще была только одна пара чемпионами среди юниоров – в 1994 году Коршунова – Савельев. И все, с тех пор четвертое место было успехом. Я, конечно, уже был скорее питерский, но все равно рос с мыслью, что чемпионат мира – это предел мечтаний. И, став чемпионом России, я начал хотеть большего.

Гаага. Чемпионат мира среди юниоров. Мы откатались неплохо. И хотя у нас были хорошие поддержки, в той системе судейства они не оценивались. Я зря на них рассчитывал. Мы стали третьими, вторые были канадцы, первое место у Шестаковой и Лебедева, моя бывшая партнерша стала чемпионкой в первый же сезон. Впрочем, это был последний юниорский сезон для Паши, потому что ему был уже 21 год. Для меня же оставался следующий сезон, чтобы занять первое место на чемпионате мира среди юниоров. Это было стимулом идти дальше, стараться, работать над собой.

Третье место на чемпионате мира дало мне и кое-какую финансовую свободу. Мы получили президентскую стипендию – 15 тысяч рублей в месяц в течение двух лет. По тем временам это было хорошо. Я наконец не нищий. Плюс призовые деньги, которые делились между мной, Машей и тренером, но я все равно чувствовал себя богачом. И еще я сэкономил 100 долларов суточных в Чехии, уже умея жить, не тратя денег, и купил себе свой первый телефон. Это был «Сони Эрикссон», до сих пор его помню.

Главный мой бонус был в том, что для себя самого я наконец стал спортсменом. Понял, к чему надо стремиться, понял, что третье место меня расстраивает и я хочу больше.

Помню свой разговор со старшим тренером юниорской сборной Галиной Петровной Голубковой.

– Ты чего такой расстроенный?

– У меня была мечта выиграть чемпионат среди юниоров, а теперь не выиграю.

– У тебя еще следующий год!

– Канадцы! А следующий чемпионат мира в Канаде. Их и так любят судьи, а там тем более они будут дома.

При той системе судейства юниорские финал Гран-при и чемпионат мира были двумя главными стартами сезона, если две пары идут ноздря в ноздрю, то давали одним выиграть одно, другим – другое. Это было важно для рейтинга, когда юниоры переходят во взрослый статус. Первый мой сезон за сборную получился довольно успешным, и мне оставался еще один в юниорах, а там будут канадцы, которых наверняка канадская федерация будет двигать именно на чемпионат, готовя к взрослому сезону.

Между тем в личной жизни у меня тоже произошли изменения, потому что мы жили вшестером в трешке, в хрущевке, с Сашкой, и тут возник из прошлого Коля Васильев, который работал в баре СКА администратором. Он долго до того был на флоте коком и сказал, что уходит в рейс на полгода-год, а у него кошка Муся, за которой надо смотреть, так что он предложил мне у него пожить. Он оставлял целую двухкомнатную квартиру в моем распоряжении!

Некоторое время мы пожили вдвоем с Колей, перед тем как он ушел в рейс. Оказалось, что Коля – очень верующий человек, который каждое утро начинал с молитвы. Он даже жил какое-то время в монастыре. При этом Коля был настоящим питерским парнем – пил джин, курил «Беломор» так, что в комнате стоял туман, бородатый, рыжий – до сих пор его вспоминаю добрым словом. Он был очень умным: влегкую перед телевизором отвечал на вопросы «Что? Где? Когда?», – начитанный, образованный, порядочный. Жаль, что позже мы потерялись с Колей, как-то разошлись наши пути, и здорово было недавно снова с ним пересечься.

Он многому меня научил, воспитывал как дядька. Наверно, я даже хотел быть на него чуть похожим. Он же познакомил меня с религией – научил верить. Потом Коля ушел в рейс, а ко мне переехала Саша. Это был хороший год – на улице Пражской в Купчино. У нас началась взрослая жизнь – мы остались одни и сами о себе должны были заботиться. В результате повзрослели и стали ближе. Саша работала, я тренировался и выступал, и, каждый раз возвращаясь домой, чувствовал, что мы семья и рядом мой самый близкий человек.

А вот с Машей, наоборот, начались проблемы – флирт с ней мне аукнулся, когда она поняла, что я живу с девушкой. Может быть, для нее это было чем-то серьезным, а не просто попыткой стать вместе в пару. Наверно, я сам виноват в этом – мне надо было думать, что и как я делаю, но, надо признать, что я сам еще был почти подростком – глупым, действующим бездумно и эгоистично. С Машей начались конфликты на льду. Я начал осознавать, откуда ноги росли у бесконечных разборок между Машей и Лебедевым, а до того между ней и ее предыдущим партнером Егором, и начал понимать их обоих.

РОМАНОВ НА СТОРОНЕ У МЕНЯ НЕ БЫЛО, НО ВСЕ-ТАКИ МЫ С САШЕЙ СТАЛИ ОТДАЛЯТЬСЯ, ЭТО БЫЛО ДВИЖЕНИЕ ВНИЗ, МЫ СТАНОВИЛИСЬ ЧУЖИМИ ЛЮДЬМИ.

Она была по своей натуре неплохим человеком. Но мы, конечно, катастрофически не совпадали по темпераменту. Маша была флегматична до невозможности. Даже говорила, растягивая слова, – медленная, периодически до одури ленивая. И если еще несколько лет назад я сам к фигурному катанию был холоден и выбирал соревнования попроще, то тут у меня появилось дикое желание выигрывать. Закончились времена загулов, походов в клуб и на концерты – семья и тренировки, и только на выходных мог себе позволить расслабиться. А Маша, наоборот, была тусовщицей – могла пойти в клуб с подругами в любой момент. Так, вдруг где-то повредила себе руку перед финалом Гран-при, а я об этом даже не знал, не понимал, почему она отказывается тренировать некоторые элементы. Оказалось, что у нее поврежден локоть: выпила коктейль, поехала с горочки и упала. Она часто нарушала режим, а мы вошли в ту стадию, когда этого позволить себе было нельзя. Меня она, естественно, не слушала: «Кто ты такой, чтобы что-то мне говорить?» Мне обратно прилетала раз за разом изначально неправильно поставленная с ней линия поведения. Мы стали хуже общаться, прежде всего на льду. Маша и так была не самая стабильная в плане катания, а тут хотелось быстрее что-то новое освоить, а мы один прыжок по 40 минут разминаем. Для меня это было невыносимо.

И вот наступил второй, для меня финальный, сезон юниоров. В отношениях с Сашей тоже начались проблемы после моих сборов в Швеции. У каждого свое понимание измены, для меня – главное не лечь в постель. И каждый из нас понимал, что я уезжаю надолго. Никаких договоренностей не было, и я знал, что многое может случиться, главное было – не изменять, но когда я вернулся домой, то поймал ее на вранье. Это отключило и мои тормоза: почему мне нельзя пообниматься с кем-то на соревнованиях, если она себе это позволяла… Но мир фигурного катания очень узкий, и до нее начали долетать сплетни. Романов на стороне у меня не было, но все-таки мы с Сашей стали отдаляться, это было движение вниз, мы становились чужими людьми. Наша агония длилась долго – чувства между нами были сильны, и это не позволяло нам расстаться.

В наш второй год с Машей мы должны были поехать на Гран-при в Китай, где нас ждали уже знакомые соперники – канадцы. В нашу первую встречу в сезоне было важно им не проиграть.

В тот же год была введена новая система судейства, в которой толком никто не разобрался. Это была чистая математика, нужно было просто считать баллы, понимать, где проиграли и как догонять. Система изменилась кардинально, стала близка к гимнастике, где каждый элемент имеет свою стоимость. Правила были в общем доступе, но только на английском языке, и те страны, где английский не был в широком употреблении, начали допускать ошибки. Я переводил правила со словарем, спрашивал у знакомых, что и как может быть оценено и как не допустить промах. И в какой-то момент стал знать правила лучше тренеров.

Кроме изменения правил, были и другие проблемы. Перед первым этапом юниорской серии Гран-при в Китае у меня было кошмарное состояние: нет ботинок нужного размера, не могут найти моей марки, в старых невозможно кататься. Мне предложили другой марки – «Джексон», мол, всем нравится. Я вышел на лед – мягкие, как тапочки, не надо раскатывать, но мне неудобно. Нужны были жесткие, чтобы фиксировать мою узкую стопу. В итоге мы снова упали с поддержки – в этот раз на тренировке. Маша ударилась головой, у нее сотрясение – 10 дней мимо льда. Стало понятно, что в этих ботинках я кататься не могу. Тогда старший товарищ Алексей Тихонов, чемпион мира в паре с Марией Петровой, с которыми мы катались у одних и тех же тренеров, отдал мне свои старые коньки – очень жесткие. Они были мне велики, но выбора не было – я начал кататься в них.

Через неделю в Москве соревнования – открытое первенство Москвы. Готовимся, Маша после удара, я в новых «старых» коньках. Короткую программу первенства мы выиграли, но в произвольной пропустили несколько элементов, докатав только макет, и проиграли. Заняли 6-е место. Старт закончился, через три дня – Китай, а у нас форма – хуже некуда.

Галина Петровна Голубкова была обеспокоена, предложила даже заменить этап: «Скоро Китай, победить канадцев – это самое главное. Сконцентрируйтесь на этом». И я ей уверенно: «Нормально, мы выиграем».

Почему я так решил? Не знаю. Мы не тренированные, Маша только с головой пришла в себя, я катался один, мы не в кондиции, но зато поняли, как разложить программу, что делать по новой системе судейства. Голубкова было предложила перекинуть нас на другое Гран-при, но я хотел именно в Китай. Начались соревнования. Мы откатали короткую программу с маленькой ошибкой, а канадцы с падением, и набирают на 6–7 баллов меньше, чем мы. Тренер говорит, что можем спокойно откатать произвольную с двойными прыжками. Хорошо, так и сделали. 1-е место.

Едем в Германию, на этап Гран-при. Машу трясет от волнения, она бледная, ее тошнит перед стартом. Помню, у нас была классная короткая программа – «Петрушка», артистичная, веселая. И Маша с прыжка падает, катаем без двух элементов, а там всего 6 пар. Мы третьи после разминки, а от нас зависела еще одна пара – Татьяна Кокорева и Егор Головкин, которые тренировались с нами на одном льду в «Юбилейном», но у другого тренера – у Павловой. Они занимали 4-е место, и им нужно было, чтобы мы выиграли, и тогда они по сетке попадали на финал. Головкин мне пишет: «Ну как?» – «Мы после разминки третьи…» – «Ну все». Я-то понимаю, что мы, может, в финал и попадем, потому что первый этап выиграли, только произвольную откатать надо хорошо, а они могут пролететь. И хоть всего и 6 пар, но все сильные: шведы, китайцы, американцы… Выходим, катаем чисто произвольную программу. Первое место – мы в финале Гран-при, и Кокорева – Головкин тоже.

Мы едем на финал Гран-при и понимаем, что точно его выиграем – канадцы снялись из-за какой-то травмы. Мы и правда выиграли. До сих пор помню: мы с Машей стоим на пьедестале. Наверху наш флаг, пониже – 2 американских. После невыданной мне когда-то визы – это был приятный момент: где родился, там и пригодился. Мы с Машей крутые, гордые, счастливые.

Одно сомнение только сидело во мне и постоянно свербило – я боялся, что чемпионат мира отдадут другой сильной паре – канадцам. Так обычно бывает – чемпионат должен был быть в Канаде, а, как я уже говорил, финалы пытались распределять между сильными парами, тут же еще и домашний каток. Может быть, канадцы специально не поехали на финал?

Я постарался об этом не думать. У нас был успех за успехом. Мы выиграли кубок Ниццы – уже взрослое катание, и тоже 1-е место. Нам дали один взрослый Гран-при в Москве, где мы были даже близки к медалям. У нас всегда придерживали 3-ю пару в резерв, чтобы попробовать со взрослыми, обкатать, и мы стали как раз 3-й резервной парой в 2004 году.

Следом была зимняя универсиада, и мы там заняли 3-е место, проиграв Волосожар – она уже перешла во взрослые и стала кататься первый сезон со Станиславом Морозовым. Они очень хорошо выступали, но первое место заняли китайцы Чжан Дань – Чжан Хао – те самые, которые потом на Олимпийских играх взяли серебро со своим знаменитым кошмарным выбросом в бортик. Но, хотя мы и заняли третье место, это было круто – ведь мы были еще юниорами и катались наравне со взрослыми. Причем короткую мы у Волосожар – Морозова выиграли и проиграли только произвольную.

Голубкова сказала, что у нас хорошие результаты и мы можем вне конкурса отправиться на юниорский чемпионат мира, но мы решили поехать на первенство России – нам очень хотелось стать двукратными чемпионами России. Жаль, но не получилось – мы еле-еле откатали на 3-е место, ошибки в 7 из 12 элементов. Скорее всего, это был недонастрой после таких удачных выступлений. Я-то думал, что мы сейчас всех на лопатки положим, звезды же приехали, но нет, никто сам сдаваться не собирался… Теперь я знаю, не бывает слабых стартов, нельзя недооценивать соперников, более того, соперников всегда нужно уважать! Любых! И быть готовым ко всему – спорт не любит расслабленности.

ВЫИГРАТЬ ЧЕМПИОНАТ МИРА СРЕДИ ЮНИОРОВ БЫЛО МОЕЙ МЕЧТОЙ. Я НЕ ДУМАЛ, ЧТО СМОГУ ЭТОГО ДОБИТЬСЯ. И ВОТ МЫ НА ПЬЕДЕСТАЛЕ ПОСЛЕ ВСЕГО, ЧТО НАМ ПРИШЛОСЬ ПРЕОДОЛЕТЬ.

Ладно, главное – чемпионат мира. Канада. Мы прилетели, очень долгая дорога, и вся команда слегла. Маша тоже. У нее температура, гнойная ангина, она не может встать, и я ношу еду ей в номер. Я один хожу на тренировки – нонсенс: музыку включают, я покатаюсь один и домой. Перед короткой программой Маша не тренировалась вообще, только 6 минут разминки перед стартом. На соревнования вышла с температурой 38, бледная, ее шатало на каждом шагу, но она справилась – у нас 3-е место, малая бронза чемпионата. Канадцы были вторыми, первые как раз Кокорева – Головкин.

Впереди – произвольная программа. Пресс-конференция после короткой программы, я иду один, потому что Машу сразу забирают врачи. Оставался один день до произвольной. Вопрос – снимаемся ли мы с соревнований? Маша: «Выйду!»

В чем Маше не откажешь – это в спортивном характере. Она сказала, что на лед выйдет, и она вышла. Для этого ей пришлось пройти через ужасающую процедуру. Врач сказал, что был только один способ ее поставить на ноги – выдавить гнойники в горле. В кабинете ор, стоны, я стою за дверью, меня трясет, внутрь не пускают – Маша в карантине, чтобы никого не заразить.

После процедуры Маше и правда стало лучше, и она вышла на произвольную. Мы должны были кататься последними. На льду Кокорева – Головкин, и после их выступления стало ясно, что они проиграли канадцам, и те уже ликуют – точно обыграли фаворитов, их родители с трибун целуют, нас никто в расчет не берет, а мы даже еще не катались. От всего происходящего нас с Машей взяла такая злость, что мы, не сговариваясь, решили, что должны показать все, на что способны. И это был наш лучший прокат за все 7 лет, что мы были на льду вместе. Мы все сделали идеально. Это было безоговорочное первое место. До сих пор мурашки по телу, когда я об этом говорю. Выиграть чемпионат мира среди юниоров было моей мечтой. Я не думал, что смогу этого добиться. И вот мы на пьедестале после всего, что нам пришлось преодолеть.

Я стою на пьедестале, и у меня улыбка до ушей. Мне вешают медаль на шею, а я думаю, что сейчас в Перми глубокая ночь, и первое, что увидят родители, когда проснутся и отец полезет в Интернет, – это наша победа на чемпионате мира. И я заплакал. Прямо на подиуме. Впервые в жизни. И в последний.

У меня много медалей теперь, но той я горжусь чуть ли не больше, чем остальными. Больше, чем чемпионствами в Европе. Для меня эта медаль была и остается одной из главных в жизни.

МНЕ ВЕШАЮТ МЕДАЛЬ НА ШЕЮ, А Я ДУМАЮ, ЧТО СЕЙЧАС В ПЕРМИ ГЛУБОКАЯ НОЧЬ, И ПЕРВОЕ, ЧТО УВИДЯТ РОДИТЕЛИ, КОГДА ПРОСНУТСЯ И ОТЕЦ ПОЛЕЗЕТ В ИНТЕРНЕТ, – ЭТО НАША ПОБЕДА НА ЧЕМПИОНАТЕ МИРА. И Я ЗАПЛАКАЛ. ПРЯМО НА ПОДИУМЕ. ВПЕРВЫЕ В ЖИЗНИ. И В ПОСЛЕДНИЙ.

Помню, наш тренер Великов, у которого это была 7-я победа на чемпионате, нам сказал: «Какие вы молодцы, но иногда вы такие суки!» Я это запомнил на всю жизнь. Он с нами страшно намаялся, с нашими скандалами. И вот Великов там стоял, и у него глаза на мокром месте, потому что и он не думал, что в таких кондициях мы сможем занять самую верхнюю строчку пьедестала. Кстати, Великов рекордсмен среди тренеров – его пары 7 раз выигрывали чемпионат мира среди юниоров, и никто до сих пор этого не повторил.

Со мной же была связана одна курьезная история. Побеждая на чемпионате среди юниоров, я еще имел разряд кандидата в мастера спорта, а победив, автоматически стал мастером спорта международного класса. Но присвоить его мне не могли, так как по правилам я не мог перепрыгнуть ступень мастера спорта. Пришлось срочно выступать в Петербурге на школьных соревнованиях по разряду мастера спорта. А весной меня забрали в армию – в спортивную роту СКА ЛенВО. Это не сильно изменило мою жизнь, но добавило в нее дисциплины, ведь нужно было отчитываться о местонахождении, а отпускали нас только в случае тренировок, сборов и соревнований.

Олег Васильев был олимпийским чемпионом 1984 года в Сараево, в 2006 году воспитал чемпионов Турина Татьяну Тотьмянину – Максима Маринина. Выиграв Олимпийские игры, они закончили свою карьеру, так что Васильев был свободен. Он единственный олимпийский чемпион, воспитавший олимпийских чемпионов как тренер. Это Книга спортивных рекордов Гиннесса.

Мы начали с ним готовиться в кратчайшие сроки, чтобы успеть к чемпионату России. У нас для этого было меньше месяца. Олег приехал нас готовить. Это был наш шанс, по результатам он собирался принимать решение, оставлять нас или нет.

Надо сказать, что в наших отношениях с Машей на льду он моментально навел порядок. Быстро закрыл рот мне и Маше – не грубо, все по делу, надо поговорить – отзывает к себе и говорит с глазу на глаз, ввел систему штрафов – нагрузками или деньгами. Всем своим видом он внушал уверенность, в нем невозможно было даже усомниться. Выглядел прекрасно: высокий, статный, знающий себе цену. Поначалу мне дико нравилось с ним работать.

Мы с Машей перестали скандалить, подготовились, поехали на чемпионат России. В тот момент Юко сломала ногу, и основной пары нет. Если честно, это был вызов и для него, и для нас. Только Васильев мог бы рассказать, в каком плохом состоянии мы были тогда, но он в нас поверил. «Вы готовы, давай проверим», – сказал он мне.

2007 год, соревнования были в Мытищах. 2 января – день приезда. Мы 31 декабря откатали две тренировки. Вечером пришли домой, 1 января – тренировка произвольной программы. Охранники и администраторы смотрели на нас как на безумных, что мы тут делаем на Новый год одни. Но это принесло результаты. Мы сенсационно выиграли короткую программу. Вышли на произвольную. И выиграли чемпионат России – первое чемпионство во взрослых! А еще некоторое время назад мы считались лузерами и я собирался заканчивать!

ОН ЕДИНСТВЕННЫЙ ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН, ВОСПИТАВШИЙ ОЛИМПИЙСКИХ ЧЕМПИОНОВ КАК ТРЕНЕР. ЭТО КНИГА СПОРТИВНЫХ РЕКОРДОВ ГИННЕССА.

Тогда же выиграл мой пермский друг – одиночник Андрей Грязев, который когда-то уехал к Мишину из Перми, так что мы как следует напраздновались. На следующий день я пришел на тренировку – и от меня такой выхлоп! Я знал, что Олег должен был уехать в Америку, а он возьми и приди на тренировку. Я старался держаться подальше: вдруг он подошел и дает мне жвачку – все понял, втык не сделал. «Классный мужик», – подумал я тогда.

Впереди подготовка к чемпионату Европы, телевидение приехало нас снимать, как готовимся. Мы с Машей были очень уставшими в этот момент, но понимали, к чему идем, выкладывались. Заходим на тулуп, и я еле-еле дотянул прыжок, а Маша падает. Олег не обратил внимания, предложил дальше катать. Там – выброс. Маша снова падает. А нас же снимают! Я никогда не жаловался, но все – край. Олег предложил еще последний раз попробовать. Потом я только узнал, что он не привык идти на попятную, сказал, значит так и будет. Даже если твои доводы логичные, даже если обстоятельства объективные, от своего не отступится. Но тогда стоило отступиться. Маша снова упала, да так, что пробила коньком себе сухожилие, и на чемпионат Европы поехала запасная пара, а мы остались дома – Маша в гипсе на 6 недель. Как взлетели, так и упали опять в грязь.

Это был первый звоночек. Стоило задуматься, почему Олег не остановился, хоть и видел, что мы устали? Я многому сам научился в фигурном катании, старался все анализировать, понять каждый элемент, учился по видео, чтобы физически понять, как этот прыжок делается. Люди по сезону учат, а я мог с 3-го раза сделать. Так и Олега я начал анализировать, но, как ни думал, не смог объяснить себе, зачем он нам сказал этот выброс сделать, когда это явно могло привести к плачевным последствиям, что и случилось. Потом только до меня дошло, что он не мог сказать: «Устали, ладно». Ему надо было быть всегда правым.

В итоге, пропустив Европу, мы поехали на чемпионат мира. Маша залечила ногу, и за 2 недели мы начали быстро готовиться. Пока она была в гипсе, Олег дрючил меня одного – я катал программы без остановки. В целом объяснял он все логично – Маша выйдет растренированная, но если один партнер будет готов, откатаем проще.

На чемпионат мира в Токио мы ехали снова третьей парой. В то время вернулись в спорт Петрова – Тихонов. Алексей в свое время выступал за Японию и хотел на этот чемпионат, чтобы попрощаться с местными болельщиками. Юко залечила травму, так что они со Смирновым тоже к миру вернулись. Итог: две пары после травм, одна – после долгого перерыва.

Началась борьба. Короткая программа. Юко с Сашей катают чисто и получают хорошие оценки и место вверху таблицы. Выходим на лед мы с Машей: тоже чистый прокат, – сидим, ждем оценок, надеемся на хорошее место. Но нам дают низкие баллы, как результат – середина таблицы. Не можем понять почему.

С произвольной снялись из-за травмы польский дуэт Загорска – Сюдек и Петрова – Тихонов – это были их последние чемпионаты. Но одновременно с этим появились три новые сильные пары, в том числе Волосожар – Морозов, занявшие итоговое 4-е место.

У нас с Машей только 11-е место. Нас не ругали, все-таки мы после травмы, готовились всего 2 недели.

После небольшого отпуска мы должны были отправиться в Чикаго, где жил и работал Олег, – готовиться к новому сезону. Мы в спорте уже давно не зарабатывали хороших призовых, а зарплата от федерации всегда была невысокой, так что ехать было не на что. Финансирование нашел Васильев. Хватило оплатить билеты и лед, а проживание было практически бесплатным. Вот только надо было на что-то питаться, а я приехал с 25 долларами в кармане на 7 недель.

Вместе с нами приехала еще одна пара, Валерия Воробьева – Жером Бланшар, которая захотела кататься у Олега. Французский парень и русская девочка. Все вместе мы жили в русскоязычной семье эмигрантов. В Чикаго есть адронный коллайдер – рядом лес с озером для охлаждения, бегают койоты, олени. Там на территории жили ученые, среди которых было много выходцев из СССР. У одного из физиков дочка каталась у Олега, и он помог найти нам большой дом, где мы могли все разместиться. Хозяева как раз уехали отдыхать, и весь дом остался в нашем распоряжении. Мы следили за их кошкой и собакой, смотрели за хозяйством. Все жили в комнатах наверху, а мне отдали подвал – цокольный этаж с библиотекой, баней и зоной отдыха. Я мог вообще никуда не выходить – у меня были телевизор, видак, стол. Правда, возник языковой барьер. Я не говорил по-английски и по-французски. Девчонки между собой общаются, мы с Жеромом не можем. Денег нет, знакомых нет, водительских прав, а в Америке сложно без машины, – нет. Спасибо Жерому, он очень мне помог. Мы с ним общались в прямом смысле на пальцах, параллельно потихоньку я начал учить английский.

Началось все с того, что я купил себе 6 банок пива на 3–4 доллара из своих невероятных сбережений. Мы как-то ехали и Жеромом с тренировки, впереди – выходной. Проезжаем мимо магазина, и он жестами показывает – остановить? Остановились, все купили, что хотели, а у меня денег нет, я решил взять пива. Он увидел, как я ставлю их в багажник, и пошел обратно в магазин. Выходит с вином. Как потом оказалось, мы оба боялись, что второй стукнет тренеру, но когда я решил наплевать на это опасение, он понял, что я свой и можно доверять.

Одному пить скучно, он спустился ко мне. И каждый раз перед выходными мы с ним сидели у меня в подвале и общались. Сначала жестами, потом потихоньку я учил его русскому, он меня английскому. Жером периодически готовил, у него получалось очень вкусно – мы ужинали и говорили. Потом он начал меня учить вождению. За рулем был один он – всех надо возить туда и обратно с тренировки, когда и так сил нет, а ехать далеко. К концу сборов я уже водил машину сам. Понятно, что прав у меня не было, но если ехать осторожно, то полиции до тебя и дела нет. Даже уже с катка потом сам ездил, правда, Жером всегда рядом сидел, контролировал, а я надевал кепку, если надо было бы показать его французские права. По типажу мы были похожи.

Жером помогал и финансово. Не впрямую, конечно. Но он мог увидеть, как я что-то рассматриваю – шорты, например, и покупал это. Я первый раз удивился – вот думаю, ну надо же, взял и купил то, что мне понравилось. А он спустился вниз и отдал – вроде как не подошло. Ему, наверно, было жалко меня… Кстати, спасибо ему еще и за то, что научил меня одеваться.

Меж тем Маша перестала ночевать дома, и у нас с ребятами возникло подозрение, что у нее роман с Олегом. До этого он встречался с другой своей ученицей, Татьяной Тотьмяниной, которая впоследствии стала олимпийской чемпионкой. В тот момент они уже расстались, и Маша, кажется, заняла ее место. Она перестала общаться с нами, если не ночевала дома, то говорила, что осталась у какой-то родственницы Олега, и я знал – это неправда. Я понимал, насколько Маше некомфортно с чужими людьми, и чтобы она ездила к какой-то там сестре Олега, которую в глаза до того не видела? Да быть не может!

На следующих сборах она всегда заселялась с нами в семью, но точно так же не ночевала дома. Пару раз я нечаянно видел СМС от Олега. Да и видно всегда, когда между людьми отношения – по общению, разговору, каким-то жестам. Маша изменилась, классно выглядела: отрастила волосы, стала эффектной блондинкой, начала по-другому одеваться. Это сказалось и на том, как она выходила на лед. Да и скандалить мы стали меньше, что хорошо.

Но при этом все наши тренировки опять превратились в ад, потому что серьезной субординации между тренером и спортсменкой больше не было. Хоть она и слушалась его, но это все равно был ее мужчина. Она не смогла разделить эти две категории. Разговоры вокруг нас были мне неприятны. А Олег начал постоянно обвинять меня во лжи. Непонятно зачем.

Олег постоянно упрекал меня в том, что я тусовался в клубах. Я не мог понять, с чего бы это, – в клубы я не ходил с подросткового периода, да и не любил их. Я жил своей жизнью, Маша своей, нас с ней это устраивало, но Олега постоянно что-то раздражало во мне. Прежде всего моя общительность. У нас были совершенно разные жизненные принципы. У него – заработать много денег, купить супермашину. Для меня это было не главное. Отношения, честность, семья – вот были мои приоритеты. Я жил спокойной жизнью, и меня это устраивало.

У НЕГО – ЗАРАБОТАТЬ МНОГО ДЕНЕГ, КУПИТЬ СУПЕРМАШИНУ. ДЛЯ МЕНЯ ЭТО БЫЛО НЕ ГЛАВНОЕ. ОТНОШЕНИЯ, ЧЕСТНОСТЬ, СЕМЬЯ – ВОТ БЫЛИ МОИ ПРИОРИТЕТЫ.

У него было мало друзей, я со всеми общался и легко заводил знакомства. Его и это бесило, и он меня попрекал – дескать, я на соревнованиях со всеми разговариваю, трачу энергию. Он никак не мог понять, что я, наоборот, таким образом подзаряжаюсь, что мы дружим с этими людьми с юниоров, что каждый к старту подходит по-своему и для меня дико важно было общение. Всю свою нервозность я выплескиваю в разговорах с людьми, так я отвлекаюсь. Я не могу ходить и вариться в этой каше сам. Все люди разные: кто-то ни с кем не здоровается, весь в себе, а кто-то, как я, – фонтанирует в день старта. Олег это не принимал категорически.

Были моменты просто смешные. Например, нельзя было, чтобы в автобусе сзади нас сидели китайцы. Почему? «У них энергетика, с ними экстрасенс, он вас заколдует, и вы не сможете выступать», – объяснял Олег. Для меня, как верующего человека, это было бредом. Я ходил в храм перед соревнованиями, потом мы ходили уже с Таней – какие колдуны?

Если что-то шло не так, Олег объявлял виноватым меня, что я не слушал его, что вокруг меня плохая энергия. При этом в силу наших технических способностей мы с Машей показывали нормальный результат: занимали призовые места на Гран-при, трижды на чемпионате Европы были на подиуме – один раз вторыми и два раза третьими.

Когда мы начали только работать с Олегом в 2007 году, то сразу подписали договор до 2010 года, где было прописано все – сколько денег с призовых мы должны отдавать, как тренироваться, у кого какие права и обязанности. Потихоньку этот договор стал меня тяготить. Я не мог уйти и, видимо, должен был подстроиться под Олега, потому что слышать меня он не хотел или не мог.

Были моменты, когда он меня просто уничтожал. Однажды, когда я был на льду, сказал: «Ты будешь таким же неудачником, как твой отец». Меня удержала Маша, зная, что я готов ударить за такое, а это был бы конец.

Разговоры о том, что я плохой партнер для Маши и она бы достигла большего без меня, не прекращались. Это было странно, нам всегда говорили ровно обратное.

Мне помог Максим Маринин. Мы жили на одной станции метро и как-то вместе поехали. Неожиданно он предложил зайти к нему в гости. Для меня это был человек из другого мира – олимпийский чемпион.

– У меня тоже были конфликты с Олегом, но я ему благодарен. Я стал олимпийским чемпионом, так что все было не зря.

Как доказала жизнь, олимпийским чемпионом можно стать с другим тренерским подходом, это не требовало стольких психологических жертв. Но тогда я послушал Максима, у нас было много общего, учитывая, что его партнерша тоже встречалась с Олегом.

– Я не могу так тренироваться, – возразил я ему. – Меня постоянно трясет, я не могу сдерживаться, у меня другой характер – взрывной.

– Каждый раз, идя на тренировку, думай, ради какой цели ты это делаешь – Олимпийские игры. Ты хочешь на Олимпиаду? Для этого ты должен быть просто роботом – без эмоций. Отработал, план выполнил – идешь домой, не обращая ни на что внимания.

Мне так это помогло. Я так просуществовал все оставшееся время. «Я робот, я сделаю». – Катался так два сезона, чтобы стать участником Олимпийских игр.

Но это все было в будущем, в тот момент, во время подготовки к сезону 2007/08, я все еще верил в Васильева и его методы.

Мы поставили новую короткую программу – «Otonal» Рауля ди Бласио. Этого композитора мы полюбили давно. Под его музыку мы выиграли еще юниорский чемпионат мира. А вот произвольную оставили ту же, что и в прошлом сезоне. Это была прелюдия Рахманинова, мы доработали нашу программу технически и хореографически. Нельзя сказать, что она нам так нравилась, что из-за этого мы решили ее оставить, нет. Просто музыку, которую мы хотели, взяли первыми Кавагути – Смирнов.

Сезон для нас начался в финском Эспоо. Турнир «Финляндия Трофи» обычно проводится среди одиночников и танцоров на льду. Но в 2007 году добавилось и парное катание. Так как Финляндия находится недалеко от Санкт-Петербурга, было принято решение начать сезон именно там. Откатались мы средне, но выиграли прежде всего потому, что у нас в соперниках было всего две пары, из Германии и США.

И все равно это было приятно – все-таки мы столько всего прошли за прошлый год, так что позитивные эмоции и победа были хорошим стимулом работать дальше.

Пришло время этапов Гран-при. Первым нас ждало путешествие в Париж. Мы чисто откатали короткую программу, удивив многих выбросом тройной сальхов на последних минутах программы. Как результат – третье место после короткой. На произвольную выходили с мыслями о медалях, но старались их отгонять, ведь думать нужно не о местах, а о своем катании. Хотя, конечно, очень хотелось занять место в тройке – это была бы наша первая медаль в серии этапов Гран-при.

Так и получилось – бронза в копилку. Мы с Машей были счастливы. Общение наладилось, начались медали, а с ними пришла и уверенность в собственных силах.

Окрыленные первыми успехами, мы приехали на московский этап уже с большими ожиданиями и надеждами. Во-первых, именно там впервые в сезоне должно было начаться наше противостояние с Кавагути – Смирновым. Во-вторых, шла борьба за возможное попадание в финал Гран-при.

Не самый приятный опыт выступлений на домашнем этапе в прошлых сезонах, конечно, заставлял чуть-чуть нервничать, но мы были хорошо готовы, и тренер внушал уверенность. В короткой программе, правда, не обошлось без ошибок, но мелких. Тем не менее по итогам мы обошли Кавагути – Смирнова, заняв третье место. Произвольная. Ошибка на каскаде, у Кавагути – Смирнова тоже недочеты, но эмоционально мы были лучше. Навсегда запомню зал в «Мегаспорте», свист в сторону судей и крик Татьяны Тарасовой, которая комментировала выступления. «Несправедливо!» – кричала она. Нас выкинули из призовой тройки и лишили шансов на финал. И правда, совершенно несправедливо!

А самое главное, появилось чувство, что федерация делает ставку на других спортсменов – какие уж тут амбиции…

К слову, Кавагути – Смирнов на финал Гран-при попали, но с треском провалились, заняв последнее место.

Мы стали готовиться к чемпионату России. Проходил он в тот год в Питере. Все ждали нашего противостояния с Кавагути – Смирновым, и в то же время Васильева с Москвиной на тренерском мостике.

Короткую наши соперники провалили, и мы вышли на первое место, обыграв их второй раз за сезон в этом виде программы. Произвольную же мы с Машей начали с серьезной ошибки на параллельном прыжке, но справились с эмоциями и закончили в целом удачно. Юко и Саша же решили попробовать четверной выброс, с которого Юко сильно упала, выбив плечо. Ребята вынуждены были остановиться, взять медицинскую паузу, но все же вернулись на лед и завершили выступление. Мы уже практически праздновали победу, и каково было наше удивление, когда мы увидели, что они получили выше баллы и мы остались позади. Обидно было ужасно. От истерик нас удержало только спокойствие Васильева. Он как-то умел внушить нам желание работать дальше, несмотря ни на что, за что я ему благодарен.

Чемпионат Европы в Загребе стал нашим триумфом. На тот момент фаворитами были наши будущие с Таней постоянные соперники – немцы Алена Савченко – Робин Шолковы. А вот за второе-третье место была борьба между двумя российскими парами – нами и Юко и Сашей – и украинским дуэтом Волосожар – Морозов.

Международные судьи отдали предпочтение нам с Машей, показав, насколько субъективным было судейство в России. А для нас дебютный чемпионат Европы стал счастливым. Мало того, что мы взяли медали, так еще и наконец обошли Кавагути – Смирнова. Они стали третьими.

По окончании чемпионата Европы пришла еще одна новость, от которой мы были в восторге. Нас позвали на самое крутое ледовое шоу в мире Art on Ice, которое проходит в Швейцарии. Мы с Машей – молодая, делающая первые успехи пара, и уже такое признание, можно сказать, авансом. Конечно, подфартило. Выбыли по болезни олимпийские чемпионы Солт-Лейк-Сити 2002 года Джеми Сале – Дэвид Пелетье. Срочно на замену вызвали нас. Приехав в Цюрих, мы чувствовали себя на седьмом небе от счастья, что можем кататься и перенимать опыт у лучших из лучших из мира фигурного катания и увидеть и услышать вживую мировых звезд шоу-бизнеса. В тот год хедлайнерами шоу были Sugababes. И пусть мы не катались под живое исполнение, а служили прикрытием для установки рояля Дэниела Паутера, все равно это был успех! Как мы думали, начало признания.

К сожалению, на этом везение закончилось. Дело в том, что еще при подготовке к первому этапу Гран-при во Франции на льду был инцидент: Маша не докрутила элемент и заехала мне локтем в лоб, я ее поймал и тут же свалился на лед в легком обмороке. Встал на колени, смотрю на руки, а у меня кровь капает со лба. Начал вставать и не могу, будто в тарелке с супом крутит. Олег меня поднял, врач посмотрела рану, подлатала, вроде бы все хорошо. Мы прошли все элементы еще раза три. На следующий день выходной, а в понедельник я проснулся от того, что болит шея. Думал, что отлежал или продуло. Приехал на тренировку, пытаюсь кататься и не могу. А в среду нам улетать на Гран-при. Я грею, мажу, делаю массаж – ничего не помогает. Сделали блокаду, чтобы в среду я смог полететь. Надели ошейник, в котором надо было постоянно ходить, снимая только на льду.

Об ударе я благополучно забыл, как и о том, что меня «продуло», но после Европы вдруг при любой нагрузке начала отекать рука. Провели множество обследований. Я полтренировки прокатываю, и все, локоть не сгибается. О выступлении на чемпионате мира принимали решение вместе с Федерацией фигурного катания. Решили, что обязательно нужно ехать, ведь нельзя было потерять квоту для российских пар. В случае, если рука опухнет, мне было разрешено остановиться для медицинской помощи. Вдобавок мне поменяли костюм – сделали более широкий рукав.

На произвольной я все-таки вынужден был остановиться, понимая, что рука опухла. Елена Чайковская, комментируя, сказала, что я не спортсмен, другие говорили, что я слабак, не могу докатать программу, а я лишь был заложником ситуации. Мне разрезали рукав, и в таком виде я завершил программу.

Мы с Машей заняли 7-е место, конечно же проиграв Кавагути – Смирнову. Это означало, что на следующий сезон борьба за первое место в сборной будет еще более сложной для нас.

Впрочем, о следующем сезоне я пока не думал, потому что надо было понять, что происходит с рукой. Мне сделали полностью МРТ, стало понятно, что когда Маша локтем попала мне в лоб, у меня образовался обратный хлыстовой перелом. Есть такая травма, обычно ее получают в машинах при резком ударе, когда сильно дергается шея. У меня обратный перелом, потому что голова резко откинулась назад и сломался позвонок. Мне поставили позвонок на место, опять надели ошейник, и была одна надежда, что образуется костный блок. И в этот момент, как я потом узнал, Олег искал на мое место другого партнера… В пару к Маше приезжал пробоваться мой друг Жером, пока я был в больнице.

МЕЖДУНАРОДНЫЕ СУДЬИ ОТДАЛИ ПРЕДПОЧТЕНИЕ НАМ С МАШЕЙ, ПОКАЗАВ, НАСКОЛЬКО СУБЪЕКТИВНЫМ БЫЛО СУДЕЙСТВО В РОССИИ.

К предсезонке в Чикаго я полностью восстановился. Правда, голова влево поворачивалась с трудом, но работать это не мешало, болей не было. Можно было тренироваться.

Нас поселили уже у другой семьи, тоже у выходцев из СССР. Я снова жил в подвале, с той разницей, что теперь я был совершенно один. Я, конечно, уже сам водил машину и сносно говорил по-английски, но общения не хватало. Все-таки в прошлый раз мы много времени проводили с Жеромом, а сейчас на выходных было тоскливо. Маша постоянно проводила время с Олегом, общаться по большому счету было не с кем.

Когда становилось совсем скучно, я брал машину и ехал куда глаза глядят. Мог кататься по нескольку часов. Останавливался в каком-нибудь маленьком городке, ужинал и возвращался домой с помощью навигатора. Так себе развлечение…

Иногда звонил по скайпу в Детройт своему другу Дейвидасу Стагниунасу, выступающему в танцах на льду за Литву. Мы болтали часами, и иногда я уговаривал приехать в Чикаго, потому что тут жили его родители. Между тем отношения Маши и Олега перешли в то русло, когда окончательно пропала субординация, что мешало работе.

К новому сезону в этот раз мы поменяли обе программы. Короткая – «Nobody Home» Pink Floyd в исполнении Лондонского симфонического оркестра. Мне очень нравилась постановка, потому что в ней была определенная идея, и я всегда любил программы, где есть сюжет. Маша была бабочкой-однодневкой, а я был птицей, которая охотится за ней. Но когда в конце я ее ловил, то понимал, что бабочка живет один день, и мне становилось ее жаль.

Для произвольной выбрали тоже характерную музыку – «Барышня и хулиган» Шостаковича. Тема хулигана была мне близка, так что я получал удовольствие от этой программы. Да и костюмы, к слову, вышли тоже очень удачными.

В этом сезоне Олег решил попробовать усложнить нашу техническую базу. За координационные элементы, выполненные во второй половине произвольной программы, предусматривался бонус, так что мы максимально сдвинули эти элементы ближе к финалу.

Первым турниром, на котором мы выступили, стал «Нибельхорн Трофи» в Оберсдорфе. В соперниках Савченко – Шолковы, уже чемпионы мира, и Волосожар – Морозов, начавшие тренироваться в Германии у того же тренера, что и Алена и Робин. К слову, последние откатались крайне неудачно, но победили. Мы показали себя достойно, заняв вторую строчку, навязав борьбу лидерам. Третьими были Таня со Стасом.

Первым этапом Гран-при был Skate America в городе Эверетт. Мы жили в индейской резервации в штате Вашингтон, в огромном отеле с казино. Можно было доехать до мыса, уходящего в океан, и увидеть, как внизу прыгают косатки.

Мы выиграли короткую программу у немцев, заняв первое место. На произволку выходили окрыленными, но откатались ужасно. Первым допустил ошибку я, и после нее все рассыпалось. Мы отлетели на 4-е место, в сумме заняв третье и взяв бронзу.

В тот момент я ждал анализа от тренера, что было не так, разбора полетов или слов поддержки, а получил серьезную критику и обвинения в свой адрес. Олег говорил, что я выходил расхлябанным, что было видно мое волнение, и он предполагал, что все так и будет. Я понимаю, что он тоже очень хотел победить как тренер, и я его в чем-то подвел, но именно Олег всегда вбивал нам в голову, что мы команда и проигрывает пара, а не один человек. Все его слова были сказаны при Маше, и тогда, наверно, началось напряжение в команде. Я точно знаю, что не был расхлябанным, у меня был кураж, с которым я просто не справился.

Второй этап Гран-при был снова во Франции, где мы катались не в пример лучше и остановились в шаге от золотой медали. Мы стали серебряными призерами, уступив Алене и Робину. Снова.

Тем не менее наше участие в финале было под очень большим вопросом, так как сумма баллов, набранная в США, была ничтожно мала. Нам было нужно дожидаться окончания всей серии. Основными претендентами на путевку в финал были мы и наши соперники еще с юниорства – канадцы Джессика Дюбэ – Брайс Девисон. Но у них был очень простой этап в Японии, где им достаточно было занять третье место, и они были бы в финале.

Однажды я проснулся и увидел множество СМС с поздравлениями. Из-за разницы во времени соревнования в Японии для нас были ночью, и оказалось, что канадцы провалились, а значит, на финал едем мы с Машей. Это был наш первый финал Гран-при.

В тот год он проходил в Южной Корее. Мы очень хотели хотя бы откататься достойно, но не получилось. Началась эпидемия, и вирус многих вывел из строя – не только спортсменов, но и судей, технических специалистов, комментаторов. Добрался он и до меня.

После чисто выполненной короткой программы мы занимали пятое место, опережая Юко и Сашу. Готовились к произвольной. Между программами был один выходной день, в который мой сосед по комнате Сергей Новицкий снялся с соревнований из-за желудочного гриппа. Но заразить меня он успел. На следующее утро я проснулся с тошнотой и слабостью. Тренировку еще кое-как отработал, но к ее концу стало понятно, что мне нужна помощь.

Меня отправили вместе с одним из судей в госпиталь: взяли анализы и положили под капельницу. Мне стало чуть лучше, я вернулся в отель, поспал, и мы выехали на произвольную программу. Во время разминки вирус дал о себе знать, Олег начал думать, что нас надо снимать с турнира, но я дал себе слово еще на прошлом чемпионате мира, что больше никогда не снимусь с турнира и не остановлюсь в середине программы. Мне хватило грязи в мою сторону и сплетен за спиной, что я слабак.

К слову, в этом сезоне произвольная программа из-за своего высокого темпа и усложнения давалась мне очень тяжело. Я редко мог ее докатать легко, что называется, умирал к концу программы. Меня даже тошнило после стартов, а тут еще и вирус…

Тем не менее я вышел на произвольную программу и докатал ее, по пути упав в легкий обморок. Даже в зону kiss and cry не смог выйти, меня стошнило прямо по дороге. Олег с Машей отдувались одни, я же был срочно отправлен обратно в госпиталь, где провел всю ночь.

Так я запомнил свой первый финал Гран-при: вирус, госпиталь и последнее место.

С тех пор я начал думать, что не очень удачлив, и везет мне регулярно, как утопленнику.

За время болезни я похудел на 7 с половиной килограмм и при моем и так не очень крепком телосложении выглядел как скелет – бледный и тощий. Таким меня увидела Казань, где в тот год проводился чемпионат России. Мы выиграли короткую программу, а в произвольной сказалась дискоординация – я был легче и привык по-другому управлять своим телом во время исполнения элементов. На тот момент стабильно прыгающий всегда, я неожиданно сорвал оба прыжка, и мы опять стали вторыми после Кавагути – Смирнова.

Я был очень расстроен и переживал. Неожиданно меня поддержала Маша. Для меня это было большим сюрпризом, приятным. В тот момент она поняла, что мы заложники обстоятельств, и она знала, как важно для меня побеждать.

К чемпионату Европы я уже восстановился, и все вошло в привычное русло. Проводился в тот год он в Хельсинки, и там случилась небольшая сенсация. Мы выиграли короткую программу на чемпионате Европы. Мы выступали последними и откатали так, как даже сами от себя не ожидали. Как сказала бы Тарасова: «На разрыв аорты».

Мы получили малую золотую медаль чемпионата Европы, но традиционно провалили произвольную и замкнули тройку призеров. Тем не менее медаль мы завоевали и снова были приглашены на Art on Ice. Но то ли из-за напряженного сезона, то ли не лучших результатов на льду снова начались проблемы. Психологические. Мы с Олегом разругались: в этот раз он позволил себе лишние высказывания в адрес моей семьи. О себе я еще мог стерпеть, но не о родителях. Я впервые ушел с тренировки, катаясь под его руководством. В первый раз, но не в последний… В наказание, встав в позу, Олег снял нас с Art on Ice. Это, несомненно, стало ударом: мы лишились и денег, которые были очень нужны, и эмоционального заряда на будущее. Тем более что это ледовое шоу еще и отличная площадка для поддержания формы в длинный перерыв между чемпионатами Европы и мира.

В общем, мы готовились к чемпионату мира в Америке, так как проходил он в Лос-Анджелесе. Мы с нетерпением ждали поездки туда, ведь это Голливуд, город ангелов и звезды на каждом шагу – хотелось все это увидеть своими глазами. И, конечно, по прилете туда настроение взлетело. Прекрасная погода, солнце, пальмы, океан – и все это в марте!

Кататься было тоже в удовольствие из-за атмосферы вечного праздника. Мы хорошо откатали короткую, а произвольную к чемпионату мира немного облегчили, изменив расстановку элементов. Так что и откатали с меньшим напряжением, достойно, а я впервые в сезоне полностью справился со своей задачей как партнер. Ошибки допускала в основном Маша. Но досталось от Васильева снова мне, что было неожиданно и очень обидно.

Кстати, помню, как в Лос-Анджелесе надо мной все смеялись, потому что там можно было пешком дойти до отеля: тепло, минут 15 прогулки. И вот сижу в раздевалке, переодеваюсь, заходит Олег.

– Мальчик, мы идем пешком. – Именно «мальчик», всегда этот «мальчик», никогда Максим.

ТЕМ НЕ МЕНЕЕ Я ВЫШЕЛ НА ПРОИЗВОЛЬНУЮ ПРОГРАММУ И ДОКАТАЛ ЕЕ, ПО ПУТИ УПАВ В ЛЕГКИЙ ОБМОРОК. ДАЖЕ В ЗОНУ KISS AND CRY НЕ СМОГ ВЫЙТИ, МЕНЯ СТОШНИЛО ПРЯМО ПО ДОРОГЕ.

Я ворчал и тащил чемоданы с экипировкой, тогда поняв, какое мы все производим впечатление на окружающих. Я всегда носил Машин чемодан, сколько мы катались. Конечно, на них колесики, но по жаре 15 минут неудобно, пятки отбиваю, а команда в автобусе мимо едет. Эти двое впереди прогулочным шагом, наслаждаются окрестностями, под руку, а я как навьюченный мул под солнцем.

Как мы всегда выходили на лед – это отдельная история. Маша и Олег держались за руки, шептались, а я стоял в стороне. Люди это все наблюдали, судьи, понимая, что у нас нет команды. Они милуются, а я один в тени.

Там же, в Лос-Анджелесе, случился судьбоносный момент, который дал мне надежду, что все еще может получиться. Ко мне в раздевалке подошел Стас Морозов: «Я собираюсь заканчивать, Таня остается одна. Если что, я пока не понимаю, кто будет у нее партнер». У меня появилась мечта, что вдруг именно мне позвонят, вдруг они захотят кататься за Россию.

Предолимпийский чемпионат Европы проходил в Таллине. В короткой программе нам с Машей достался последний стартовый номер – нервно, хотя в своих силах мы были уверены. Надеялись, что хорошо себя покажем. Так и получилось. По крайней мере, так казалось нам до выставления оценок. Мы оказались лишь третьими после Алены и Робина и Юко и Саши.

Помню, захожу в раздевалку после проката расстроенный, там сидит Стас Морозов, спрашивает:

– Ну как?

– Чисто, но проигрываем три балла первой паре.

– Ну и что ты расстраиваешься? Мы тоже чисто, а проигрываем 7 баллов. Вам с Машей.

Это было странно, потому что при чистом прокате техническая оценка украинцев должна была стать самой высокой среди нас всех, потому что у них был коронный элемент – шикарный подкрут.

Произвольную мы снова откатали уверенно, но проиграли Юко и Саше, которые стали чемпионами. На втором месте были немцы.

Тогда стало понятно, кому Федерация фигурного катания России отдает предпочтение в борьбе за олимпийские медали, ведь прокаты на чемпионате Европы мы показали равные, но Юко и Сашу явно лоббировали. Хотя у них был космический прокат на чемпионате, тут ничего не скажешь. Весь сезон мы шли более-менее наравне, могли оказаться на их месте, ставку могли сделать на нас, но наши постоянные скандалы привели к тому, что из двух пар выбрали не нас, а тех, кто помимо стабильного катания показывал и стабильное эмоциональное состояние.

Олимпиада.

Напомню, что Ванкувер – это были самые провальные Олимпийские игры для России за всю историю, мы не попали даже в десятку в медальном зачете. Тогда мы этого еще не знали и были полны надежд.

Вся команда фигуристов приехала в Канаду заранее. Федерация фигурного катания организовала сбор в городке Абботсфорд, неподалеку от Ванкувера. Мы тренировались вместе с Юко Кавагути – Александром Смирновым и с третьей парой Верой Базаровой – Юрием Ларионовым.

Меня по приезде в Канаду начало отпускать – я понимал, что мы с Машей выступаем и явно расстаемся, учитывая, что мне неоднократно говорили об этом. И на олимпийских сборах я уже был психологически наполовину свободен, главное – показать себя. Тренировки для меня уже не были стрессом, Олег никак эмоционально не затрагивал меня. Я понимал, что через две недели – все! И какая тогда разница, что там говорит этот человек? Его скоро не будет в моей жизни.

Так прошел наш акклиматизационный сбор, и чем ближе были Игры, тем более воодушевленным я был. К пониманию, что скоро свобода, примешивалось волнение в ожидании одного из главных событий в моей жизни.

Для спортсмена Олимпийские игры значат много, это самое важное, что можно выиграть, и даже участие в Олимпиаде – уже огромная честь. Я впервые на Играх и полон надежд. У меня море ожиданий. Но организация стала для меня шоком. Чемпионаты мира намного круче. Тогда я этого не знал.

НАПОМНЮ, ЧТО ВАНКУВЕР – ЭТО БЫЛИ САМЫЕ ПРОВАЛЬНЫЕ ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ ДЛЯ РОССИИ ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ, МЫ НЕ ПОПАЛИ ДАЖЕ В ДЕСЯТКУ В МЕДАЛЬНОМ ЗАЧЕТЕ. ТОГДА МЫ ЭТОГО ЕЩЕ НЕ ЗНАЛИ И БЫЛИ ПОЛНЫ НАДЕЖД.

Я приехал на Олимпийские впервые, и у меня в голове рисовались какие-то деревянные домики, где мы живем, безупречная организация. Тем более что я привык уже ездить по соревнованиям, и это всегда был хороший отель, все запросы моментально выполнялись, тебя хорошо кормят. Ну, почти всегда. Американцы из рук вон плохо подходили к организации международных соревнований. Но Ванкувер опередил в плохом смысле даже их. Нас завели за железный забор, лагерь, с досмотром при входе и выходе, жили мы в новостройках, где нет мебели – кровать и стул. Еда в столовой ужасная – там представлены все кухни мира, но есть невозможно, все без вкуса, если мясо, то как подошва. При этом спонсор Олимпийских игр – Макдоналдс, и все спортсмены ходят туда, потому что там кормят бесплатно, и это хотя бы можно есть. Для меня было откровением, что Олимпиада – не лакшери мероприятие, а спартанское выживание.

Но атмосфера…

Это невероятно – общество спортсменов, которые живут вместе. Я будто окунулся в квинтэссенцию спорта. У меня как нового человека это вызывало восторг. Ты знакомишься со спортсменами не только из других стран, но и из других видов спорта. Ты видишь легенд, ты можешь с ними пообщаться в неформальной обстановке – и это тоже вызывает какое-то особое ощущение. Это праздник каждый день. Праздник, где ты вкалываешь, конечно, но даже работать тут куда интереснее и приятнее.

Ванкувер – сам по себе город очень красивый, приятный. Но постоянно шел дождь. Лыжники живут где-то в горах, где хотя бы снег, а у нас непогода – вечно сырые ноги, одежда – но мы все равно постоянно гуляли. Тем более что как раз с Олимпиадой совпал китайский Новый год, а в Ванкувере большая китайская диаспора, и Новый год там отмечается с большим размахом. Кругом были фонарики, драконы, гирлянды, стоял дразнящий запах китайской еды – учитывая, как кормили в Олимпийской деревне, это был манящий аромат. И мы обходили сувенирные лавочки, покупали какие-то безделушки, бродили по улицам. Это было приятно и до сих пор вспоминается с теплом.

Фигурное катание – один из первых видов на соревнованиях. Все начали проигрывать. Где-то наверху в горах только лыжники и биатлон что-то выигрывают, у нас пусто с медалями. У меня Ваня Скобрев жил за стенкой, конькобежец, вот он выиграл серебро и бронзу. Это стало глотком воздуха для всех нас.

Что касается меня, то для меня самым светлым моментом был день, когда катали короткую программу. Я стоял на остановке, чтобы поехать на каток – нас развозили специальные автобусы, – и испытывал дикое нетерпение, потому что я понимал, что вот я сейчас выйду на лед и стану участником Олимпийских игр.

Я был таким счастливым. В душе я всегда чувствовал себя немного неудачником, мне казалось, что я могу достичь большего, но ничего не выходило, я знал, что папа мой хотел на Олимпийские игры, но не смог. И вот все изменилось – я на Олимпийских играх. Это увидит он, это увидят все.

На разминке я летал, я не мог дотерпеть до выхода на лед. Даже не знаю, с чем сравнить… Ты очень чего-то хочешь и ждешь, и вот ты знаешь, что сегодня это произойдет. Какое ощущение? Фантастическое.

Мы вышли на старт, и вдруг я понимаю, что на трибунах не так уж много зрителей. Я в соревнованиях участвовал тысячу раз. Где дух соперничества? Где ожидание? Где поддержка?

Начала играть «Appassionata» от Secret Garden. Я в своих мыслях, сумбур в голове, не сосредоточен – мы делаем подкрутку. Неплохо. Идем дальше – неплохо. Прыгаем тулуп, и я падаю прямо на пузо. За всю мою карьеру я ни разу не срывал прыжок в короткой программе, и тут такое…

Упал и не могу даже встать, не знаю, как дальше катать, опыта падений же нет. Смотрю краем глаза, Маша тоже чуть не упала, я вообще лежу. Встал наконец. Мы докатали программу, я в непонятном состоянии, но понимаю, что это все, и начинаю чуть ли не плакать. Мне дико стыдно, наверно, в жизни я не испытывал никогда такого стыда перед всеми людьми, перед всем миром… Может быть, если бы мы по-другому общались с Олегом, я перенял бы его опыт побед и проигрышей, он же и сам выступал, и олимпийцев тренировал. А тут непонятно все, настроя нет, я просто потерялся на Олимпиаде.

Сказка Игр была разрушена, и я не был готов к этому морально.

Произвольная программа. Мы на 7-м месте, Стас с Таней – восьмые, сразу за нами.

Да, я стал участником Олимпийских игр, этим стоило наслаждаться, а я психологически опустошен, мне было очень плохо. Для меня все закончилось, и свой главный старт в жизни провалил именно я – драма. В голове: «Не судьба, не дано, я неудачник».

Уже потом начинаешь оправдывать себя, уже потом осознаешь, когда видишь, как вручают медали, что ты и не претендовал на них, а место – что 7-е, что 27-е – никакой разницы. Начал наблюдать за другими спортсменами – они наслаждаются каждым моментом. Они приехали на Олимпийские игры, и это уже для них победа, радость, счастье, они выступают за страну, у них и нет замаха на большее. И вот я постепенно проникся этим состоянием, даже татуировку набил – кольца Олимпийские. Это как ВДВ: все бьют, и я бью.

Постепенно я понял, что все равно круто, что я участник Олимпийских игр. Я помню, как убивалась Юко, которая была третьей в короткой, а в сумме стала 4-я, ужасно откатав произвольную. Вот она боролась за медаль, она отказалась от своего гражданства, она сменила культуру, родители остались в Японии, а она должна визу делать, чтобы домой поехать… Для нее это была спортивная драма, а мне хотя и было стыдно за падение, но все-таки острое чувство неудовлетворенности прошло. Было только обидно, что упал с элемента, который щелкал как орехи.

Забегая вперед, хочется сказать, что потом в Сочи мне тренер сказала: «Может, поставим другой тройной прыжок, вдруг в голове будет, что ты тогда не сделал тулуп». Я ответил отказом, понимал, что должен победить свой страх, что выйду с тулупом, и тогда в Сочи на следующих Играх я сделал с Таней лучший тулуп в своей жизни – его можно вносить в любой учебник, он был выполнен без малейшей ошибки.

Так прошли мои первые Олимпийские игры. Нам не разрешили быть ни на открытии, ни на закрытии. Впрочем, фигуристы не часто идут на открытие, это долго – часов 10, а нам выступать на следующий день. Я и в Сочи смотрел его по телевизору в деревне, как и салют потом. Но до этого момента было еще 4 года, и за это время произошло очень много всего. Тогда я даже представить себе не мог, как изменится моя жизнь.

Мы с Машей попрощались на шоу так трогательно, что расчувствовались все ребята из команды выступающих. Я и сам переживал – все-таки 7 лет моей жизни были связаны с ней, я каждый день держал этого человека за руку, и вот все закончилось. В пару Маше взяли Жерома – моего друга. Он со мной говорил, советовался. Я ответил, что он мою историю знает, но в итоге Жером приехал в Россию, хотя тоже уже планировал завершить карьеру.

Я уже знал, что буду кататься с Таней. Она же и выбрала для нас тренера, рассказав мне про Нину Мозер. У Нины Михайловны были рычаги давления для получения Таней гражданства, что необходимо для участия в Олимпийских играх. Я же знал Мозер как человека, который тренирует юниоров, причем не самых лучших в России, и какой смысл ехать с олимпийскими амбициями к тренеру, который не сможет их реализовать? Таня попросила меня поверить ей, и была права. Впервые втроем мы встретились как раз на шоу в «Мегаспорте». Нина Михайловна сразу показалась мне организованным человеком. К нашей встрече она подготовилась: принесла планы на сборы, на подготовку, записала, что нам нужно для тренировок и комфортной работы и жизни. А проблем должно было возникнуть много: я переезжал из Питера, Таня – из Германии. Можно сказать, надо было заново собирать всю жизнь. И все это ложилось на плечи тренера.

Честно говоря, мне было все равно, куда ехать – лишь бы кататься с Таней. После шоу я вернулся в Питер, сказал в спортшколе, что еду в столицу. Снова начались разговоры – с директором школы, с Васильевым, – но я уже знал, что мне нужно. Мы с Таней договорились попробоваться и, встав в пару, сразу поняли, что подходим друг другу. Нам было удобно вместе на льду, мы смотрелись идеально и знали, что сможем отработать какие-то первые несостыковки.

К 15 мая Таня и Стас заканчивали участие в шоу, и я должен был к этому же числу переехать из любимого Питера в нелюбимую Москву. Стоит отметить, что чемпионат мира заканчивается в марте, и где-то уже в начале апреля всем стало известно, что нашей с Машей пары не существует. Учитывая, что в этом чемпионате мира Волосожар – Морозов не принимали участия, все заподозрили, что Волосожар переезжает в другую страну и планирует выступать за нее на следующем чемпионате мира по окончании карантина, связанного со сменой гражданства.

Для меня этот период был непростым еще по одной причине. У нас с Машей были свои болельщики, и на меня обрушился шквал негатива. Психологически на меня давил тот факт, что на всех форумах наши поклонники обрушились на меня с критикой, восприняв мой уход от Маши как предательство. Начались интервью тренера и Маши на тему, какая я сволочь, как неправильно я поступил.

Слава богу, я хотя бы сам этого не читал, но мир не без добрых людей – мне регулярно доносили, что обо мне пишут. Я закрылся дома до момента отъезда. Мы тогда снимали с Сашей квартиру на Комендантском проспекте. Я жил практически в зверинце. За год до этих событий мы с Сашей завели хорька Бутча, потом кота-сфинкса Яшу и йоркширского терьера Майкла – я оторвался по полной, реализовав все свои детские мечты о домашних питомцах. Мы с Сашей долго спорили, кот или собака, и вот таким неожиданным способом нашли компромисс. Однажды я не выдержал споров и сказал: «Давай уже заведем обоих», – так в квартире появились йорк и сфинкс. Неожиданная компания очень выручила меня в период, когда мне перемывали кости в прессе и Интернете, – я проводил все свое время дома с животными, стараясь не выходить ни в Сеть, ни на улицу. Только по вечерам бегал по району, чтобы поддерживать форму.

В Москве на Сеть времени уже не оставалось: мы начали скатываться с Таней, после чего я просто без ног приезжал в квартиру. Мы с Таней друг друга на тот момент почти не знали – только по соревнованиям, даже общих компаний не было. Единственный наш разговор произошел в 2006 году, около лифта в коридоре, когда я сказал, что в России ей всегда рады и что я ее жду. Потом Таня признавалась, что поехала бы, но не расценила разговор у лифта как серьезное предложение.

Начался непростой период поиска квартиры и мне, и ей. Я Тане во многом помогал. Она жила в Германии, для нее переезд был сложным шагом, а Москва – огромным непонятным городом. За эти месяц-два, что мы что-то оформляли и гоняли по инстанциям, мы стали близкими друзьями, рассказывали друг другу о жизни, свои проблемы и истории, начали доверять друг другу. Мне было 27, ей 24, и то, что мы были взрослыми людьми, ставшими в пару, помогало преодолеть барьер и найти компромиссы.

Сразу скататься у нас не получилось, у нас была разная техника: у нее украино-немецкая, у меня русская. Стас у нее был здоровый, мощный, он ее тягал и одной рукой мог поднять и бросить высоко. Я был другого склада, нам пришлось многие элементы учить заново. Спасибо Тане, она не зря лучшая партнерша в мире – в основном она под меня подстраивалась, а не я под нее. Когда начинал подстраиваться я, был полный ад, потому что ничего не получалось.

Мы сняли квартиры через дорогу от катка, в одном доме, но в разных подъездах. Она жила со Стасом. Я – с Сашей, с нами переехали наши питомцы.

Глядя на наш зоопарк, Таня постоянно повторяла, что тоже очень хочет завести питомца. Она очень любит собак, несколько фанатично, наверно. До отъезда в Германию у нее была собака, но ее пришлось отвезти родителям, так ее питомец и остался с ними жить. И вот в Москве Таня решила, что ей нужна собака. Я уговаривал ее завести себе йорка. «Бери себе девочку, и мы создадим из них семью», – смеялся я. Но Таня к йоркам была равнодушна, и после тщательного изучения пород остановилась на шпице – ей очень нравились эти маленькие медвежата.

Однажды Таня подошла ко мне и сказала: «Макс, я нашла, кажется, кого хотела, давай вместе посмотрим щенят». Конечно, я сразу согласился, и мы поехали на проспект Мира, где жили заводчики. Помню, шли дворами, поднялись в какую-то квартиру на втором этаже, где дико пахло собачатиной, потому что заводчица разводила сразу несколько пород собак.

Мы подошли к загону: два белых шарика безостановочно носились, постоянно пищали, лаяли, дрались, а в уголочке сидел бежевый маленький шпиц – очень грустный и одинокий. Иногда к нему подбегали другие щенки, сбивали с ног, тормошили. Он так же грустно и безучастно поднимался и снова садился в углу. Я некоторое время наблюдал эту картину, потом повернулся к Тане и сказал: «Его надо брать!» В тот момент, когда я это произнес, уже было понятно, что Таня и сама так решила – она глядела на него влюбленными глазами и мысленно, кажется, везла его к себе.

ДЕКСТЕР – НЕ КАРМАННЫЙ ВАРИАНТ СОБАЧКИ, А НАСТОЯЩАЯ СОБАКА. СЕГОДНЯ ЕМУ УЖЕ 7 ЛЕТ, И ОН ПОЛНОПРАВНЫЙ ЧЛЕН НАШЕЙ СЕМЬИ, У НЕГО ДАЖЕ ЕСТЬ СОБСТВЕННЫЙ АККАУНТ В «ИНСТАГРАМЕ».

Домой мы поехали со щенком – он сидел у Тани на руках и молчал, терпеливо ждал, куда его тащат. Таня сразу отправилась в магазин покупать ему все необходимое, а меня со щенком отправила в их со Стасом квартиру. Кажется, он даже не догадывался, что Таня поехала покупать собаку, и подозреваю, именно поэтому Таня отправила меня одного, чтобы я принял на себя первый удар, если вдруг Стас будет недоволен. Он был скорее удивлен.

С первых же дней жизни с Таней проявилась вся суть пса. Оказалось, что вот эта грустная одинокая собачка в углу – лишь маска. Обосновавшись в квартире, он сразу же начал устанавливать свои порядки, носиться, грызть провода, тапки, двери, особенно когда Таня уходила. Он разодрал внутреннюю обивку входной двери, причем не один и не два раза. И каждый раз Тане приходилось перетягивать дверь в ее съемной квартире. Однажды он так прыгал на дверь, когда никого не было, что защелкнул щеколду, и в дом стало невозможно попасть. Пришлось вызывать слесаря и вскрывать дверь. Короче, собака оказалась совсем не такой, как мы думали, и за хитрость и одержимость Таней мы его назвали Декстером. В этот момент был очень популярен сериал «Декстер» с весьма неоднозначным главным героем. Понаблюдав за парнем, мы решили, что имя ему очень подходит.

Меня Декс побаивается, признает за старшего в стае, а Таней он просто одержим, как настоящий маньяк. Декса невозможно вывести погулять, если Таня остается дома, только вынести сопротивляющееся тельце на руках. Он не отходит от нее ни на шаг. Спит рядом с ней. Если Таня готовит, он сидит около ее ноги. Куда бы она ни пошла, он бежит за ней как на веревочке.

И вырос он не в карливового померанского шпица, как хотела Таня, а в среднего. Хотя так даже лучше. Декстер – не карманный вариант собачки, а настоящая собака. Сегодня ему уже 7 лет, и он полноправный член нашей семьи, у него даже есть собственный аккаунт в «Инстаграме».

Стас приехал с целью стать нашим тренером в команде Мозер. Она – старший тренер на катке, он отвечает за наш результат. Но прежде всего нам нужен был летний сбор, безо льда, чтобы отработать все на полу. Стас предложил совместить поездку куда-то на юг, поближе к морю или океану, с работой. Сказал, что Тане необходим отдых, но так как на него нет времени, то, может быть, удастся совместить. Мозер согласилась и отправила нас в Португалию, на хорошую легкоатлетическую базу. Я был с Сашей, Таня со Стасом, кроме того, с нами тренировалась молодая пара, с которой работал Стас, – Екатерина Крутских – Владимир Морозов, сегодня он в паре с Женей Тарасовой – наша надежда в парном катании. Мы с Вовой как раз тогда подружились: я хоть и был старше, но возраст для меня никогда не играл большой роли. Надо сказать, что у Мозер всегда была отличная атмосфера в команде – все, кто у нее катался, до сих пор общаются или близкие друзья.

Мы с Таней в Португалии проделали отличную работу. Во-первых, мы набрали огромное количество вариаций оригинальных поддержек, во-вторых, мы доработали подкрут – фирменный элемент Стаса и Тани, который им всегда удавался и по праву считался лучшим в мире. На полу мы отработали этот подкрут так, что в будущем он стал уже нашей визитной карточкой.

Одно но – в планах у Стаса стоял пункт накачать меня. Он буквально заставлял меня есть, работать со штангой и снова есть. Хлеб, макароны, хлеб… Бесполезно. Со сборов я приехал всего лишь на 1 килограмм больше, чем уехал туда. Не сработало.

Надо ставить программу, выбирать музыку. Тут я оторвался: с Машей мы всегда катались под «сопли», а я изображал страдающего героя. И вдруг мы обсуждаем номера, и спрашивают моего мнения. Я с радостью включился в выбор музыки.

На короткую я предложил взять Карла Орфа – часть «Carmina Burana» «О, фортуна». Музыка забирала нас, вела за собой, мы катались на такой скорости, что судьи говорили потом, что они чувствуют ветер после нашего проезда. Скорость катания стала еще одной нашей визитной карточкой.

На произвольную Таня очень хотела взять главную мелодию из фильма «Ромео и Джульетта» – Нино Рота, я было расстроился – снова лирические страдания. Вмешался наш постановщик Николай Морозов – если «Ромео и Джульетта, то только Прокофьев. Я был за.

Это была моя первая работа с Николаем Морозовым. Он многим делал шикарные программы, но в то же время о нем была молва, что он не самый положительный персонаж. Таня же имела опыт работы с ним, и именно она предложила Морозова. На короткую Нина Михайловна настояла взять своего друга – постановщика Игоря Чиняева из Канады. Ему досталось самое сложное – поставить программу для еще нескатанной пары, которая всего две недели как вышла вместе на лед. Короткая получилась интересной, а после того, как Николай Морозов эту программу доработал, она стала еще и куда более выигрышной.

Морозов сразу произвел на меня впечатление трудоголика. На первой же тренировке мы отработали 5 часов без перерыва, с учетом того, что он сам с 7 утра уже тренировал и остался после нас. Для меня это было шоком: как человек на кофе и сигаретах может весь день так, с горящими глазами, работать.

Как только мы начали вместе ставить программу, Морозов объявил, что кататься я не умею, даже обычную елочку не могу нормально сделать – это простейший шаг в фигурном катании. Конечно, кататься я умел, но это беда многих российских школ – мы катаемся тяжело, и это неправильно. Есть отдельные трудные элементы, а само катание должно быть легким, так что он начал убирать русскую классическую школу, начал расслаблять меня, и где-то недели через две я понял, что кататься – это кайф, а не тяжелый труд. К постановке программы он тоже подошел неординарно. Мы могли отрабатывать нашу программу под какую угодно музыку, меняли темп, чтобы потом нам было легче кататься, чтобы не надоедала музыка, тема, и мы развивались в плане хореографии. Другой ритм все равно диктует свои нюансы в движении.

Питерская школа катания – это серьезная база, и убрать совсем ее сложно, поэтому моя техника эволюционировала в некую современную историю. Остались плавные линии, катание стало более легким, на нас было приятно смотреть. Начались разговоры, как мощно и легко мы работаем на льду. Конечно, хватало скептиков, которые кривили нос: утверждали, что я горбатый, что Таня – украинская деревня, что мы никогда не станем чемпионами. Даже забавно, что эти же люди после наших побед подходили к нам, обнимали и целовали, поздравляли, рассказывали нам, какие мы молодцы.

В этот же момент мы попали в мясорубку: федерация придумала, что контрольные прокаты надо изменить. Обычно мы приезжали, показывали федерации программу, и те решали, что плохо, а что хорошо. В этот раз объявили, что прокаты будут в течение недели перед зрителями, каждый день. Это было нелегко: мы только встали в пару, разучиваем элементы, а надо уже что-то показывать на льду перед зрителями. И система Стаса по накачке меня в этот момент дала сбой. Мы поняли, что она категорически мне не подходит, может быть, если бы мы с Таней были скатанной парой, это было бы действенно, но нам в процессе пришлось еще и разучивать элементы. На одной из тренировок у нас обоих случился эмоциональный срыв. Нина Михайловна Мозер не вмешивалась в процесс и молча наблюдала за нами. Увидев наше с Таней недовольство, она пригласила обоих на разговор.

– Ребят, вы понимаете, что в вас вложены неплохие средства, что есть люди, которые в вас поверили, и есть уже обязательства, а у вас ничего нет. Давайте возьмем мой опыт, и я с вами лично поработаю. А Стас будет корректировать технику. Я напишу вам тренировочный план на две недели, посмотрим.

Еще в нашу первую встречу с Ниной Михайловной мы договорились, что работать будем вместе всего год, а дальше без обид – остаемся или нет по результату. Всем выгодно было как можно скорее его показать.

Программы поставили Чиняев и Морозов, но дальше ее надо доводить до ума, откатывать, а для этого нужен хореограф рядом постоянно. Надо признать, что в Москве было куда сложнее найти хореографа. В Питере хорошая школа, еще и Мариинка под боком – мощные хореографы-постановщики в том числе оттуда. Мозер нам нашла Аллу Викторовну Капранову – невероятную экстравагантную женщину, жену прославленного баскетбольного тренера. Она уже успела поработать до нас с Кирой Ивановой, Владимиром Ковалевым, Еленой Соколовой и Ильей Куликом и другими спортивными звездами.

Капранова создавала нереальную, потрясающую атмосферу на тренировках. Все было легко, весело. Она, как никто другой, понимала мои настроения и умела совладать с ними, если что: где-то выслушивала и шла навстречу, где-то умела найти убедительные доводы и доказать свою правоту. Причем Алла Викторовна еще и невероятной скромности человек, но каким-то образом оказывала влияние на всех, изменив даже наших с Таней мам. Они начали перенимать ее стиль в одежде, внешнем виде. Алла Викторовна всегда прекрасно одета, ходит в солярий, делает интересные прически, и люди, общаясь с ней, это немного копируют. За короткое время мы с ней сроднились, она нам и сейчас – близкий человек.

ПИТЕРСКАЯ ШКОЛА КАТАНИЯ – ЭТО СЕРЬЕЗНАЯ БАЗА, И УБРАТЬ СОВСЕМ ЕЕ СЛОЖНО, ПОЭТОМУ МОЯ ТЕХНИКА ЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛА В НЕКУЮ СОВРЕМЕННУЮ ИСТОРИЮ.

На предсезонке на нас с Таней полилась критика. Мы понимали, что выступления пропускать нельзя, но при этом оба еще меняли технику, так что вышли на лед абсолютно сырыми, когда многие ожидали фурора. Мы оба приняли решение, что не будем ничего читать и слушать, мы верили в себя и сами знали, что нужно поправить. Саша, которая всегда меня поддерживала, приняла это решение – ничего не читать и не комментировать прочитанное, она вообще никогда не лезла в спорт. Стас слушал шептунов, злился, но верил, что нужно время и все будет.

Мы могли участвовать только в российских соревнованиях, потому что у Тани продолжался карантин на международные соревнования. Нам надо был проверить свою готовность, и мы поехали на первый этап Кубка России. В Пермь, мой родной город. Собралась целая арена, невероятная поддержка: мои родители, родственники, друзья. Мы с Таней уверенно победили. У нас первое место, можно двигаться дальше. На следующих соревнованиях – Открытом чемпионате Москвы – состав соревнующихся посерьезнее: мы встречались с ребятами, которые входили в состав сборной. Снова победа, мы стали чемпионами. Дальше – четвертый этап Кубка России – в Москву приезжают Маша и Жером. И это уже сенсация. Пришли посмотреть все: бывшие фанаты, специалисты, критики, журналисты – такие вещи всегда привлекают внимание. У нас с Таней, конечно, была цель обыграть Машу и Жерома – адреналин захлестывает, надо доказать всем, что мы это можем, дело принципа. На тренировках понятно, что у Маши и Жерома шикарные выбросы, у нас – так себе, но при этом у нас классные подкрут и поддержки. И вот мы начали друг с другом соперничать уже на тренировках, даже наши тренеры стали себя по-другому вести. Тане хочется показать всем, что она лучше Маши, а Жерому, что он круче меня, Мозер доказывает Васильеву, что хоть он и тренер олимпийских чемпионов в прошлом, за ней будущие олимпийские чемпионы. Все в напряжении. У меня был такой завод, что я, когда закончил, будто Олимпийские игры выиграл – удовлетворение, что я сделал все правильно, что обыграл Машу и Жерома с Васильевым. Произвольную мы тоже выиграли. Три старта подряд – победа, и это честный отбор на чемпионат России. Нам не нужен был вайлд кард – это когда тебя допускают без отбора, за какие-то заслуги. Мы честно прошли все контрольные прокаты сезона и отобрались по спортивному принципу через соревнования.

Приехали в Саранск на чемпионат России. В этот момент за Россию каталось много иностранных спортсменов – Жером, Юко, Волосожар, Федор Андреев – а там, в гостинице, ничего не отремонтировано, душ с поддоном без занавески, вода льется на пол. Для них всех – это культурный шок. При этом каток – отличный, всегда полный зал, и люди там действительно любят спорт, а что нам еще нужно?

Мы с Таней вышли на короткую, у нас была задача – быть как можно ближе к Юко и Саше – чемпионам России, Европы, двукратным бронзовым призерам мира. Мы откатали хорошо, за нами вышли Кавагути – Смирнов и провалились в короткой. Мы – первые, Юко и Саша – вторые. Маша и Жером не попадают даже в тройку. У нас пресс-конференция – мы счастливы, что выиграли вид.

ЮКО С САШЕЙ ОТКАТАЛИ СВОЮ С ОШИБКАМИ, И МЫ С ТАНЕЙ В СВОЙ ПЕРВЫЙ ЖЕ СЕЗОН ЗАВОЕВАЛИ ТИТУЛ ЧЕМПИОНОВ РОССИИ.

На следующий день мы впервые чисто откатали произвольную – за полгода мы уже поняли, какие элементы для нас реальны, а какие нет, изменили программу, где-то сделали ее попроще. Юко с Сашей откатали свою с ошибками, и мы с Таней в свой первый же сезон завоевали титул чемпионов России. Таня с Ниной Михайловной плакали: Таня говорила, что для нее всегда российские пары казались недосягаемыми, а тут победа, для Нины Михайловны – это первая победа среди взрослых, она к ней шла очень долго. Я был доволен – очередное доказательство, что все идет как надо. Помню, как Татьяна Анатольевна Тарасова прокомментировала наше выступление, будто предвидя будущее: «Я вас поздравляю, друзья, с рождением новой пары, которая будет бороться за самые высокие места». Как в воду глядела, спасибо ей за веру в нас.

Праздновали мы всем отелем. Причем не столько из-за нас, сколько из-за одиночника Кости Меньшова. Он наконец занял первое место. Долгие годы он был близок к пьедесталу, на четвертом месте, и вот победа! Костя – отличный парень, которого любили все в команде, так что радость за него была более чем искренней. Он не успевал выйти в коридор, как все сразу начинали орать: «Костя – чемпион!» Меньшов страшно смущался, краснел, а мы все никак не могли успокоиться. Наш с Таней триумф даже для нас самих ушел на второй план.

Сезон 2011/12 стал нашим вторым совместным с Таней. Мы оказались под пристальным вниманием – на нас обрушилась небольшая, но слава. Перенесенный в Москву чемпионат мира, Россия давно без медалей, и тут мы встаем на пьедестал между китайской и немецкой парой, уверенно занимаем 2-е место. При этом мы новая пара. Конечно, это вызвало небольшой ажиотаж.

Виталий Мутко, министр спорта на тот момент, специальным указом присвоил нам высшее спортивное звание заслуженных мастеров спорта. Значки и удостоверения, свидетельствующие о званиях, получили лично из рук Мутко на пресс-конференции – круто, почетно! Конечно, я сразу позвонил папе – своему главному болельщику, который был в свое время первым мастером спорта на Урале, чем он всегда гордился. И тут я – заслуженный! Папа был горд невероятно – для спортсменов советского поколения это звание значит очень много, гораздо больше, чем сейчас. Но для меня, как и для отца, это тоже гордость и почет.

МНЕ КАЖЕТСЯ, В ТОТ ГОД БЫЛ НАСТОЛЬКО НАСЫЩЕННЫЙ ГРАФИК, ЧТО МЫ С ТАНЕЙ ДАЖЕ НЕ ОТДЫХАЛИ – ПРОСТО ПЕРЕЕЗЖАЛИ С КАТКА НА КАТОК

Перед тем как ехать ставить программу, у нас было несколько выступлений. Почивать на лаврах было некогда – надо было ехать на шоу. Их в тот год у нас было запланировано очень много. Сначала в Москве показательные выступления сразу после чемпионата мира, куда обычно приглашается первая пятерка и специальные гости – любимцы публики. Потом всех нас пригласили в Питер на шоу памяти жертв землетрясения в Японии Pray for Japan. Это тоже было сразу после чемпионата мира. Буквально после банкета мы сели в поезд и отправились большой компанией в Питер. И уже оттуда, после шоу, все разлетелись по своим странам. У нас с Таней было в планах еще несколько выступлений.

В апреле мы отправились выступать на шоу Stockholm Ice от продакшена Art on Ice. Оно должно было стать традиционным, ежегодным, но почему-то в Швеции не прижилось, хотя его пытались там провести несколько раз с разными программами. Видимо, все-таки Швеция – хоккейная страна, и зал, огромный и прекрасный, не собирал зрителей даже наполовину. Впрочем, мы с Таней выступили в Стокгольме с удовольствием – шоу всегда было качественным, интересным, и выступать там было приятно.

Мне кажется, в тот год был настолько насыщенный график, что мы с Таней даже не отдыхали – просто переезжали с катка на каток. Из Стокгольма в Москву тренироваться и оттуда уже снова на шоу – в Турин. Оно не самое большое по сравнению с другими, но традиционное и ожидаемое публикой. На нем награждались разные фигуристы, которые так или иначе внесли свой вклад в развитие фигурного катания. Мы просто выступали со своим номером «Супер Марио». Номер был поставлен специально для показательной программы чемпионата в Японии, где живут, кажется, самые большие фанаты фигурного катания и «Супер Марио» – самой известной в мире японской игры для Нинтендо и самой популярной в Японии. И, чтобы закрепиться в бизнесе шоу-программ там, нам надо было чем-то их зацепить. Мы решили сделать то, что они любят. Но из-за землетрясения мы катали наш номер в Москве, где программу встретили довольно прохладно, зато благодаря трансляции она и правда вызвала восторг в Японии. Таня была Марио, а я очкастый геймер, который играл, как бы управляя Таней, потом игра начинала глючить, и я выбрасывал джойстик и начинал двигать Марио сам, а потом уже Марио играл мной – Таня срывала с меня пижаму, и там оказывался костюм Луиджи.

В Турин мы приехали с «L’Amore Sei Tu» и тем самым номером «Супер Марио». Честно говоря, сначала мы не поняли, что произошло. Первый такт музыки, и вдруг зал взрывается, танцует, аплодирует. Потом друзья-итальянцы объяснили, что водопроводчики – братья Марио – самые известные итальянцы. Ими гордится вся страна. Куда там Адриано Челентано или Марчелло Мастроянни! И мы со своей программой пусть и случайно, но попали в точку.

Правда, мы и предположить не могли, какой будет бум в Азии – нас закидывали игрушками из игры «Супер Марио»: цветочки, грибочки, даже подарили картину, где нарисованы братья Марио, а написано Татьяна и Максим.

Все выступления в туре по Азии прошли на ура. Япония нас так и вовсе свела с ума. Мы влюбились в эту страну. Там самые крутые болельщики, для которых фигурное катание – спорт номер один. Там самая вкусная еда. Самая сумасшедшая мода. Самый удобный транспорт. И там просто очень красиво. Судьба подарила нам шанс кататься в Японии не один раз, и каждый раз мы возвращались с удовольствием, тем более что мы выходили на один лед с чемпионами, которых я помнил с детства. Знакомство для меня было честью: Филипп Конделоро, Курт Браунинг, Лоран Тобель, Мидори Ито.

Мы радовались свалившейся на нас популярности, но из-за большого количества шоу загнали сами себя. Для нас это было в новинку, и мы соглашались на все. И вот надо ехать готовиться к сезону в Италию, а мы еле дышим.

Нина Михайловна любит готовить своих спортсменов к сезону в Италии, потому что в среднегорье очень хорошо нарабатывается выносливость. Местечко называется Базель де Депино, находится недалеко от Вероны.

Я ненавидел этот сбор – сколько мы туда ездили, столько и ненавидел. Психологически он был для меня тяжелым. Мало того, что надо было накатывать программу, заниматься общей физической подготовкой, хореографией и так далее, плюс на меня давила деревенская обстановка и постоянная плохая погода. Холодно, лил дождь. Многие ребята приехали без теплой одежды, вроде как летний сбор в Италии, а оказалось, что в куртках надо ходить. Вся эта атмосфера, а может, насыщенный период сказались – мне было трудно, я стал срываться, сходил там с ума, что со спортивной точки зрения было очень плохо.

Видимо, мы «переели» путешествий и катаний в тот год. Из середнячковых спортсменов попасть в тройку, потом в лучшие шоу, ездить из страны в страну. Мы явно вымотались. Так как я перфекционист, мне казалось, что Таня невнимательна, отвлечена, что тренеры просто стоят у бортика, никто не говорит нам об ошибках: вроде все получилось, и все успокоились. Может, так и было, а может, сказывалось мое настроение. В результате я устроил скандал, и все и правда проснулись. Я тогда не мог понять, что Таня ведь тоже устала. Невнимательность была вызвана не расслабленностью, а тем, что мы опять пахали после насыщенного сезона. Мы оказались в ситуации, когда хватались за все, брали любую работу, и не зря, ведь зрители тоже не приходят из ниоткуда и их симпатию и любовь надо завоевывать. И тут после бесконечных переездов это среднегорье и дождь, после выступлений с лучшими фигуристами мы вернулись на каток к рутинной работе. Опять приходилось вариться в этом котле. Все это угнетало.

Мои порывы гасила Саша, которая поехала со мной, – мы вообще приехали все вместе, давно не виделись, и это была возможность побыть вместе. Таня со Стасом, я с Сашей, наши собаки. Саша там занималась растяжкой, воздушной акробатикой и каталась с молодыми ребятами.

Иногда Саша ревновала. Причем ревновала еще до этой поездки, все-таки мы с Таней проводили очень много времени вместе, гуляли, ходили, накапливали впечатления. А когда я возвращался, то был под колпаком. Я не мог один пойти с друзьями выпить пива. Я должен был ждать Сашу. Сейчас понимаю, что мы подстраивались друг под друга, но так невозможно жить постоянно. Это не есть путь к счастью. Конечно, Саша была самым близким мне человеком, мы были вместе, вместе переехали. Я всем делился с ней. Она понимала, какие надежды у меня связаны с Таней. Но ей было, наверно, тяжело меня слушать – столько лестных слов о другой женщине. Для меня это было нормально, так как мы партнеры, а Саша меня не понимала, потому что никогда не каталась в паре. В тот момент у нас уже был затяжной кризис отношений. Мы очень долго пытались спасти их, и счастливыми нас можно было назвать с натяжкой, хоть мы и работали над собой.

Стас, который был не только нашим тренером, но и молодым человеком Тани, вел себя крайне странно с самых первых дней в Москве. Его поведение мне казалось не подходящим под описание отношений между мужчиной и женщиной. По ним с Таней вообще нельзя было сказать, что они вместе. Когда я приезжал еще только пробоваться, мы пошли в кино. С нами был еще Владислав Жовнирский, лучший друг Стаса, бывший ученик Мозер, ныне тренер Ксении Столбовой – Федора Климова. Мы у него первое время жили. В Питере я привык брать билеты на последний ряд, потому что сидишь, сзади никого нет, не мешает никто, ногами не толкает. Стас берет предпоследний. Ну, я думал, с расчетом на то, что мы туда с Владом сядем, а они вдвоем на места для поцелуев. Они взяли по пиву, мы с Таней поп-корн. И вдруг Стас говорит, чтобы мы с Таней садились сзади, а они с Владом вместе впереди и пива попьют. Для меня это было удивительно. Позже мне казалось, что я больший парень Тане, чем Стас. Не знаю, в чем было дело, может быть, разница в возрасте, – не совпадали в интересах…

Помимо всего, мы подписались на еще одно шоу в Корее, куда надо было лететь прямо из Италии, перед возвращением в Москву. Корейцы боролись за право проведения следующей Олимпиады и пригласили всех олимпийских боссов, которые потом будут голосовать за страну. Российская сборная приехала с выступлением. Лететь мы должны были из Рима в Сеул, а в Рим из Базельги – на поезде. Приехали мы утром, а улетать надо было вечером. Как обычно, я проложил маршрут, и мы отлично провели время, хотя и передвигались перебежками по жаре. Помню, мы оставили вещи в камере хранения аэропорта, доехали до центра и вышли прямо у Колизея. Так начался экспресс-тур по вечном городу. Мы увидели все основные достопримечательности. Правда, времени хватило только на внешний осмотр, зато успели зайти в Ватикан в составе последней группы. Мы поднялись на купол собора Святого Петра и отправили оттуда наши традиционные послания родителям. У нас даже поесть не было времени – мы носились так, что в аэропорт приползли без сил. На самом деле это дало некоторую разрядку, учитывая накопившиеся конфликты.

Весь полет мы спокойно проспали и, довольные, вышли в Сеуле. Шоу было небольшим и закрытым, и запомнилась только вечеринка по окончании. Мы танцевали с участниками шоу, веселились перед началом сезона – будто в последний день каникул.

После возвращения в Москву встал вопрос: будут ли проводиться контрольные прокаты? Мы должны был представить короткую программу на катке «Мечта», но в этот же день пришло известие о трагедии с хоккейной командой «Локомотив», – вся команда и экипаж тогда погибли в авиакатастрофе. Молодые здоровые парни, спортсмены, у которых вся жизнь была впереди. Мы ждали решения – катаемся сегодня или нет. Но настроя нет, шок. Через некоторое время сообщение – все-таки катаемся. У нас – «Bring Me to Life». На тот момент аранжировка у нас была не готова, и мы катались под музыку с вокалом. Это, конечно, вызвало много вопросов – околоспортивное сообщество посчитало, что мы решили устроить провокацию. Не понятно, зачем бы нам это было нужно. Мы объясняли, что нет, просто пока не готова до конца музыка.

МЫ ОКАЗАЛИСЬ В СИТУАЦИИ, КОГДА ХВАТАЛИСЬ ЗА ВСЕ, БРАЛИ ЛЮБУЮ РАБОТУ, И НЕ ЗРЯ, ВЕДЬ ЗРИТЕЛИ ТОЖЕ НЕ ПРИХОДЯТ ИЗ НИОТКУДА И ИХ СИМПАТИЮ И ЛЮБОВЬ НАДО ЗАВОЕВЫВАТЬ.

Впрочем, разборы судей и критиков показали, что мы сделали правильный выбор – программа понравилась даже тем, кто не очень любит рок. Она была хореографически хорошо поставлена, драйвовая, с новыми элементами – выучили выбросы флип, которые до этого не исполнялись, в поддержке я делал смену направления вращения. Впервые в жизни. И после этого сезона никогда не возвращался к этому.

Спустя день или два, в Балашихе на катке, мы уже представили «Черного лебедя». Ехали часа четыре туда, прибыли вообще не в состоянии кататься. Тем более что произвольная в начале сезона – это очень тяжело. Но нам настолько нравился наш номер, что мы не удержались и проехали все целиком, не безошибочно, но эффектно. Костюм идеально подходил под программу – очень близкий по стилистике к фильму: будто перья из-под кожи, у меня на груди маска, жаль, впоследствии пришлось отказаться Тане от пачки. Красиво, но при исполнении парных элементов, поддержек неудобно. В общем, на льду мы были яркими, запоминающимися, и с предвкушением побед входили в сезон. Ждали, как мы будем всех удивлять, обгонять немцев.

С выбором клиники нам помогла Рина Кларксон, чья дочь Ола каталась у Морозова какое-то время. Рина взяла над нами шефство, помогла устроиться в гостиницу при лечебнице – огромный небоскреб, наверху апартаменты, внизу врачи, то есть не надо было лишний раз напрягаться и куда-то ехать. Мы просто спускались на лифте на свои процедуры. Если честно, меня потрясло в этой клинике все – я даже не знал, что существуют такие технологии и такой уровень обследования…

У Татьяны оказались врожденная проблема сустава. Подобное было у Алексея Ягудина, ему в свое время пришлось даже заменить сустав. У Тани тоже была маленькая суставная впадина, и кость стиралась – помочь можно было упражнениями, гимнастикой, расслаблением, вытягиванием. Американцы любят лечить все кортизоном, но он запрещен допинговыми правилами. При острой необходимости надо уведомить Всемирное антидопинговое агентство и только с их разрешения использовать. Вариантов не было – пришлось начать лечение после разрешения ВАДА. Плюс разные упражнения – не самые важные и нужные, но за 2 недели все-таки стало полегче. Мы начали снова тренироваться, и довольно неплохо. Пора было возвращаться и готовиться к чемпионату Европы в Шеффилде.

Это было наше первое путешествие в Англию. Мы были полны надежд победить вечных соперников. Но в день короткой программы пришло неприятное известие – Алена Савченко не сможет кататься из-за травмы, полученной на тренировке. Это была официальная версия. Мы расстроились, конечно, хотели побороться ведь именно с ними.

Мы с Таней неплохо откатали короткую программу, но несколько раз ошиблись в произвольной. Заодно поняли, насколько восстановились после лечения. Конечно, не хватало соревновательного духа из-за отсутствия немцев. Зато мы одержали победу, стали чемпионами Европы в сложных условиях – травмы, скомканный график подготовки… Да неважно! Это был наш первый большой титул с Таней – первый из последующих четырех титулов чемпионов Европы. Особенно счастлива была Таня, потому что, многократно катаясь за Украину, она останавливалась в шаге от подиума. И вдруг сразу золото – в первый же год под российским флагом на Европе.

В тот год весь подиум заняли российские пары: мы, Базарова – Ларионов, Столбова – Климов. Я затащил всех на первую ступеньку, и мы подняли флаг над головой. Это было нарушением регламента награждения, и ISU даже хотели нас оштрафовать, но за нас заступилась федерация. Это была невероятная знаковая победа – весь подиум российский! Триумфаторы! После стольких лет проигрышей!

Когда все вышли на поклоны, я не поехал в середину, а отправился к трибуне болельщиков и взял у них флаг. Операторы растерялись: кого снимать, что делать. Мне потом говорили, что это мальчишество. Но черт побери – мы выиграли Европу! Российская команда на пьедестале. Нам было чем гордиться! Так почему бы нет?!

У ТАТЬЯНЫ ОКАЗАЛИСЬ ВРОЖДЕННАЯ ПРОБЛЕМА СУСТАВА. ПОДОБНОЕ БЫЛО У АЛЕКСЕЯ ЯГУДИНА, ЕМУ В СВОЕ ВРЕМЯ ПРИШЛОСЬ ДАЖЕ ЗАМЕНИТЬ СУСТАВ.

Шеффилд – старый город, знаковый для фигуристов. Лезвия Джон Уилсон, на которых катается весь мир – из Шеффилда. А для меня как для фаната футбола – это вообще Мекка. В Шеффилде родился футбол. Мы так хотели с Федором Климовым попасть на матч, но в день игры «Шеффилд Юнайтед» у нас были соревнования. Расстроились, зато выполнили остальную программу. Мы взяли с Федором и Таней билеты и рванули в Лондон на поезде, устроили себе отпуск. В Лондоне у нас жили знакомые – Фиона Залдуа – Дмитрий Суханов. Дима был из Питера, они катались с Фионой в стиле адажио – это когда делают трюки, поддержки. Мы с радостью пересеклись с ребятами, и они показали нам город. Один день в Лондоне мы с Таней записали только себе в актив – вместе прогулялись и отправили мамам открытки. Именно эта поездка стала для нас с Федором началом дружбы, сегодня он крестный нашей с Таней дочери.

А еще я выпил самого вкусного в мире «Гиннесса», мой любимый сорт, после соревнований – прямо на дискотеке, пока остальные отплясывали, я сидел в углу и потягивал пиво. Если честно, такого вкуса я больше никогда не пробовал.

Тот чемпионат оставил в памяти самые крутые эмоции: чемпионство, родина футбола, Лондон, старые друзья.

После чемпионата мы с Таней сразу отправлялись на очередной Art on Ice в Швейцарию. Мы катались под Дион Бромфильд «Yeah Right». Поставили яркий номер с красным чемоданом. Таня – ослепительная кокетка в лобби, я – повеса, городской мажор, который за ней ухлестывает. Получилось очень красиво. Вторым номером откатали снова братьев Марио.

В этот год после Art on Ice было еще одно шоу, сразу через 5 дней – в Сент-Морице. Его особенность была в том, что проводилось оно на открытом воздухе на льду озера. Оно настолько промерзает, что там проводятся скачки.

Шоу называлось Opera on Ice – катались мы среди гор под оперное исполнение в ночи. Это непередаваемо прекрасно, и, конечно, согласились мы моментально. У нас была ария из «Турандот» «Nessun dorma».

В Москву возвращаться смысла не было – лучше было 4 дня провести в Швейцарии, немного передохнуть. Мы очень устали, а надо было готовиться к шоу.

Мы остановились в местечке Куштнах – переводится как «поцелуй ночи», в очаровательном отеле на озере, где на берегу был залит каток. В один из дней к нам приехал наш друг Стефан Ламбьель, увидел его и предложил покататься. Я, честно говоря, сначала решил, что это ерунда, мы и так все время на катке, но потом все-таки решился, и хорошо, что Стефан убедил меня в этом. На открытом катке было прекрасно – горели рождественские лампочки, мы катались среди деревьев, вокруг собрались люди – Стефана знает вся Швейцария, и все хотели увидеть его на льду. Я, наверно, впервые с детства вышел на лед под открытым небом. И оказалось, что это совершенно другие ощущения, что это просто весело и клево проводить время именно так, катаясь для себя. Я много лет выходил на лед только ради работы, спорта, и вдруг оказалось, что это может быть развлечением – как поход в кино или прогулка, просто доставлять удовольствие!

Мы хорошо отдохнули перед шоу. Снова гуляли, кормили лебедей, радовались спокойствию. Наверно, это было очень романтично, но я этого не осознавал. Уже потом мы с Таней разговаривали на эту тему, и я понял, каким я был дураком, что не видел ее ко мне отношения. Впрочем, я был поглощен Сашей и нашими проблемами. Она говорила, что ей не хватает внимания, а я не мог понять, что же ей нужно: да, я постоянно в разъездах, но при этом мы переписываемся, созваниваемся, я бегаю по магазинам и покупаю ей подарки. Я купил для нас квартиру в Питере, так как я все еще не представлял себе, что останусь в Москве навсегда. А мне при этом постоянный упрек про отсутствие внимание. Меня тогда перед Швейцарией все так достало, что я решил не писать ей сообщений. Вот напишет сама – отвечу. Она тоже не писала, и мы оба уперлись. Я постоянно думал об этом, может, поэтому не замечал романтических настроений, витавших вокруг меня, – я все время переживал из-за молчания Саши, при этом характер не позволял мне самому выйти на связь, а совесть мучила и требовала, чтобы я наконец позвонил.

На интуитивном уровне я от себя любые мысли о Тане отгонял. Может быть, сказывалось то, что в нашем виде спорта есть убеждение, что между партнерами не должно быть ничего больше дружбы, личные отношения, выходящие за эти границы, мешают. А Таня между тем была уже свободна…

Разрыв был близок и у нас с Сашей. Отношения между нами умирали долго и мучительно, но я не признавал этого. Я сидел в Швейцарии и занимался самоедством, ждал сообщения от Саши. Она не писала. Мы оба встали в позу. Я злился. Саша, видимо, тоже и, наверно, ревновала. Помню, на Новый год Таня была уже одна, без Стаса, и я пригласил ее отметить праздник у нас дома. Были мои родители и Саша – теплый семейный вечер. Посидели чуть-чуть, и наши друзья позвали нас потусоваться. Я хотел веселиться, Саша решила, что не поедет, но при этом, как я уже говорил, у нее была плохая привычка – она начинала обижаться, если я куда-то шел без нее. В этот раз я решил, что с меня хватит и поехал к друзьям с Таней. Когда мы возвращались, я понял, что Саша не спит – стоит у окна и смотрит, как мы идем. Наверно, со стороны мы выглядели как влюбленные – мы толкались, смеялись, я ставил Тане подножки, и она падала в снег, я ее вытаскивал, – Новый год, нам было весело после вечеринки. Ничего криминального. Но как только зашел в дом – скандал, Саша не верила, что мы с Таней просто друзья.

Чемпионат Европы тоже прошел на фоне скандалов. И вот в Сент-Морице я понял, что мне надоело выяснять отношения и доказывать, что я не верблюд…

О том, что шоу в Сент-Морице проходит на льду прямо на озере я до момента приезда на это самое озеро даже не знал. Мы приехали на машине и прямо на ней же и поехали по льду. Я уже говорил о том, что у меня страшная фобия воды, когда подо мной нет дна. Я некомфортно чувствую себя, даже просто стоя в реке или море, а тут лед и под ним озеро. Когда понял, что мы едем по льду, у меня начался приступ паники: «Я не выйду. Я не могу кататься». Наш менеджер Марк просто отмахнулся, подумал, что я шучу. И тут дверь открывается, а я не могу выйти. Кое-как заставил себя и стою, вцепившись в него, белый, ноги дрожат, какое тут катание. Тут он понял, что дело плохо. Кое-как я доковылял до шатра для артистов. Он тоже на льду, но при этом там стоят печки, не видно, где мы, я кое-как попытался прийти в себя. Мне налили чай, успокаивают, а у меня в голове только один вопрос – как кататься-то?

Я буквально заставил себя выйти из шатра, огляделся – небольшой посадочный зал, где-то на 200 человек, тоже на льду, ресторан, где традиционно собирается очень богатая публика. Начинаю кататься, понимаю, что вокруг все как на обычном шоу – привычная атмосфера меня как-то успокоила. И, конечно, помогло мое начальное психологическое образование, я как раз учился на факультете психологии и педагогики: занимался самовнушением, и к концу дня уже прыгал, не боясь провалиться. Ночью вышли катать программу и, сами не ожидая того, получили невероятное удовольствие. Живое оперное пение, вокруг огни, горы, близко-близко звезды, чистый свежий воздух – ледяная сказка. Наверно, это шоу останется со мной как одно из самых красивых воспоминаний.

НА ИНТУИТИВНОМ УРОВНЕ Я ОТ СЕБЯ ЛЮБЫЕ МЫСЛИ О ТАНЕ ОТГОНЯЛ. МОЖЕТ БЫТЬ, СКАЗЫВАЛОСЬ ТО, ЧТО В НАШЕМ ВИДЕ СПОРТА ЕСТЬ УБЕЖДЕНИЕ, ЧТО МЕЖДУ ПАРТНЕРАМИ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НИЧЕГО БОЛЬШЕ ДРУЖБЫ, ЛИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ, ВЫХОДЯЩИЕ ЗА ЭТИ ГРАНИЦЫ, МЕШАЮТ.

В Москве меня не было 3 недели. Было много ярких впечатлений, которыми не терпелось поделиться с Сашей. В нашей маленькой съемной квартирке на площади Ильича, помню, стоял шкаф и коробка из «Икеи» с вещами. Захожу: вкусно пахнет, значит, Саша что-то приготовила к моему приезду, но при этом коробки в прихожей почему-то нет, и собака не выбегает навстречу. Я прошел в комнату: открываю шкафы и вижу, что все пусто. Саша приготовила ужин, оставила его и ушла. Конечно, я сразу позвонил, но она сказала, что все кончено, потому что я ей не писал, никаких слов слышать не хотела, никаких объяснений. Никаких компромиссов. Все должно было быть только так, как хочет она. Я решил, что с меня хватит условий.

Впереди была подготовка к чемпионату мира, а у меня такая ситуация – тяжело, я переживаю, меня ломает, не могу спать. Я не могу понять, правильно ли я все сделал, или стоило все-таки найти пути к примирению… Настроения нет никакого, и как себя собирать, совершенно не ясно. Тане было чуть легче, она уже пережила момент расставания, а мне еще это предстояло.

Ницца, где в тот год проходил чемпионат мира, была еще одним городом, который я знал вдоль и поперек. Мы там выигрывали с Машей два раза. И вот мое возвращение туда – уже с Таней.

Лазурный Берег, чудная погода. Март, на дорогах уже лежат созревшие апельсины, упавшие с веток. Я всех повел есть свежайших морских гадов в любимый ресторанчик. К этому моменту, уйдя с головой в работу, я уже пришел в себя, впереди был важный старт, и надо было максимально сконцентрироваться на нем. Тем более что мы с Таней наконец набрали форму – лучшую за сезон.

Все три наших пары: Кавагути – Смирнов, Базарова – Ларионов, мы – оказались в одной разминке. Кавагути – Смирнов были первые. Мы – последние. И вот выходят на лед Кавагути – Смирнов и нелепо падают после поддержки. Все расстроились. Базарова – Ларионов катают хорошо и уже в финале… падают вдвоем с заключительной позе. Выбегает физиотерапевт нашей команды Тамара Григорьевна Гвоздетская: «Да что это такое, все падают сегодня!» Мы с Таней переглядываемся, начинают закрадываться ненужные мысли, потихоньку уходит боевой настрой, и так еле наработанный, появляется неуверенность в себе. И вот наш выход…

Прыжок. Все хорошо. Выброс – не на 100 %. В общем, в первой половине программы мы зажаты. Смена ритма. Дорожка. Мы начали кататься, как у нас говорят, на разрыв аорты. И вот заходим на предпоследний очень красивый тодес. Если честно – это не самый сложный элемент, на нем обычно отдыхают. Мы делаем оборот, смена руки и в какой-то момент у меня вылетает зубец… и мы на льду. Упали вдвоем – третья пара, и опять падение. Мы остались без элемента. 8-е место по короткой. Если бы было 9-е, то в произвольной катались бы уже в начале, в другой разминке.

Потом мы много думали, что же случилось. Почему такое падение? То ли из-за тепла в Ницце был очень тяжелый лед – его постоянно намораживали, но он все равно крошился, и при переносе веса просто откололся. То ли из-за морского воздуха соль разъедала лед. То ли из-за того, что соревнования проводились не на катке, а в неприспособленном для этого выставочном центре. Но это все отговорки…

Между короткой и произвольной был небольшой перерыв. Выйдя на тренировку, мы оба были разбиты морально, и, конечно, в таком настроении у нас не получалось ничего – мы просто развалились эмоционально: все выигрывали, даже с травмами, и тут такая подстава.

Сейчас я думаю, что в каком-то смысле это было даже хорошо. Такой психологический стресс – это большая школа, перед Олимпиадой мы все должны были испытать. И удачи, и неудачи. Мы должны были стать закаленными бойцами.

Помню момент: Таня плачет после тренировки, я ее успокаиваю, мы должны кататься в произвольной, должны как-то прийти в себя. И вдруг я в задумчивости подхожу к информационному стенду, смотрю на список парников и понимаю, что нам с 8-го места до 3-го не хватает всего 3–4 баллов, и их точно можно отыграть. Я срываю этот листок и бегу к Тане: «Если чисто откатаемся – точно в призах», – тычу я в листок. Она смотрит на список, потом на меня, прекращает плакать. Это стало своего рода поворотным моментом для нас обоих. Это завело нас и настроило на борьбу.

Интересно, что перед тем, как поехать на чемпионат, мы с Таней пошли в Большой театр на «Лебединое озеро». Для меня это был любимый балет, а вот Таня увидела его впервые. И она тогда решила, что ей надо поставить руки, чтобы двигаться так, как увидела это на сцене, чтобы было похоже на взмах крыла. Она много работала в зале, постоянно тренировалась, и получилось очень красиво, – номер был сформирован, наконец, на 100 процентов. И мы его очень любили.

ОНА СМОТРИТ НА СПИСОК, ПОТОМ НА МЕНЯ, ПРЕКРАЩАЕТ ПЛАКАТЬ. ЭТО СТАЛО СВОЕГО РОДА ПОВОРОТНЫМ МОМЕНТОМ ДЛЯ НАС ОБОИХ. ЭТО ЗАВЕЛО НАС И НАСТРОИЛО НА БОРЬБУ.

НА ПРОИЗВОЛЬНУЮ МЫ ВЫШЛИ НЕ ПРОСТО ЗЛЫМИ, МЫ БЫЛИ НАСТРОЕНЫ УБИВАТЬ – НИКОГДА ТАКОГО НАСТРОЕНИЯ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО.

На произвольную мы вышли не просто злыми, мы были настроены убивать – никогда такого настроения больше не было. И это было очень правильно для «Черного лебедя» – мы откатали его, вложив все наши эмоции, все накопленное, все пережитое. Мы выиграли произвольную: немцы уже выходили под давлением и волновались, видя нашу сумму баллов. Тут уже с ними нервы сыграли плохую шутку – откатали они неважно. У них второе место в произвольной. У меня появляется надежда – мы еще можем побороться с ними, непобедимыми. И тут загорается общее место, и по сумме баллов они первые… Конечно, нереально прыгнуть с 8-го места на 1-е. Я иду в раздевалку и вдруг понимаю, что мы проигрываем 11 сотых балла… 11 сотых, это даже не 18 сотых, как в прошлый раз… То есть когда мы катались на равных, то проиграли 18, а тут с провалом мы проигрываем всего 11 сотых. Конечно, они заняли первое место, но мы заняли второе, отыграв провальную короткую программу! А самое главное, мы их достали, догнали, дышали им в спину. И если на следующий год мы поставим хорошую программу и будем хорошо кататься, то сможем побороться!

Мы почувствовали «запах крови», это был даже не спортивный азарт, это был охотничий азарт. Мы с Таней знали, что да, мы будем не просто пытаться, мы будем им портить кровь! И это придало нам настроения, вдохновило, никакой грусти – только желание снова соревноваться! Так закончился этот сезон.

В его финале мы умудрились снова приковать внимание к нашей паре. После того как мы откатали ярко свою произвольную программу, так получилось, что мы с Таней на эмоциях поцеловались. Прямо на льду. Это было неожиданно для обоих, хотели, как обычно, в щечку, но как-то получилось, как в романтических комедиях, что поцеловались мы в губы – при всем стадионе, на глазах всех телезрителей…

Что началось! Слух, что мы пара не только на льду, пошел в мир. Все спрашивали, писали, домысливали, мы отмалчивались, да и нечего было сказать. В тот момент мы были все еще только партнеры на льду и друзья.

Хотя буду честным, был момент, когда грань между дружбой и отношениями начала стираться. После окончания чемпионата мира мы с Таней сбежали с банкета, взяли розовое вино, сыр и ушли на море. Смотрели на закат, молчали, а когда похолодало, Таня облокотилась на меня, и я ее приобнял…

Как обычно, после чемпионата начинается сезон ледовых шоу. Нина Михайловна попросила нас сократить их количество: надо было избежать проблем прошедшего года, когда уже к предсезонке мы были страшно уставшими. Плюс проблемы со здоровьем никуда не делись. У меня настал период улучшения, а вот Таня постоянно чувствовала боль, еще и вывихнула себе плечо на тренировке. Надо было поберечься.

Мы поехали в Корею на шоу единственной в истории корейской чемпионки Юны Ким. Она – бог в Корее, выиграла в Ванкувере с мировым рекордом, который недавно побила Женя Медведева. Мы привезли «Bring Me to Life» и решили сделать второй номер в честь Уитни Хьюстон, которая скончалась в тот год. Мы взяли ее «I Will Always Love You», тем более что до этого уже выступали под «L’Amore Sei Tu» – версию этой песни, только нужно было добавить новые части. Сделали красивое трогательное посвящение великой певице.

Следующее шоу было в Шанхае. Вышли с «Bring Me to Life» и «Nessun dorma». Зал был очень странный – Art on Ice снова привезли свое шоу в Китай, но складывалось ощущение, что мы все там были не нужны. Выступала какая-то китайская звезда, и все пришли на нее – зал буквально взорвался при ее появлении, а мы были как реквизит, для антуража. Это, конечно, не могло радовать, но в целом эта поездка запомнилась совсем иными событиями.

После выступления нас отвезли в клуб на вечеринку. Естественно, мы отмечали окончание шоу, и я познакомился с девушкой – организатором шоу из Швейцарии. Мы с ней как-то очень быстро нашли общий язык, и я назначил ей свидание. Она согласилась, но сказала, что ей надо всех гостей посадить в такси до гостиницы и потом она мне позвонит. На все это смотрела Татьяна. Мы отлично повеселились, сели с Таней в такси, и вдруг она мне говорит: «Поцелуй меня». Я удивился. Я уже говорил, что во мне всегда существовало табу на отношения внутри пары. И через призму этого я не видел ни изменившегося отношения Тани ко мне, ни моего отношения к ней – куда более романтичного, чем я об этом думал. Я начал объяснять, что мы друзья, партнеры, и этого делать нельзя, что это просто эмоции после сложного года, когда мы оба пережили разрыв.

Таня сильно расстроилась. Я проводил ее до номера, успокаивал, обнимал и уложил спать, а сам сел рядом и нечаянно задремал. Когда я проснулся, Таня спала под одеялом, а я полусидя поверх покрывала. И пока она спала, я смотрел на нее и думал. А что, собственно, за глупые запреты у меня? Почему нет? Кто сказал, что это неправильно? И не влюблен ли я на самом деле в Таню? Нам так хорошо вместе, нам всегда есть о чем говорить и молчать, мы всегда круто проводим время вместе. Мы знаем друг друга. Она красивая, умная, обаятельная, добрая, милая. Да я просто не могу представить себя без нее! И пока я думал, то понял, что и правда испытываю куда большие чувства, чем сам себе признавался. Что делать? И надо ли что-то делать или, может быть, пусть все будет, как будет?

Из Шанхая мы отправились в Японию на Fantasy Show. Мы поехали туда в статусе пары на льду и именно там стали парой в жизни. Позже, разговаривая с Таней, я узнал, что всегда нравился ей как человек, как мужчина. Но поначалу это не было влюбленностью, так же как и она для меня, я для нее был другом и партнером. Постепенно все изменилось. Когда? Она и сама не знала.

Наши отношения мы не афишировали. Мы просто решили не говорить прессе на личные темы – вопрос о фигурном катании? Нет? Тогда следующий вопрос. Наверно, нам просто нравилась эта интрига. Мы были счастливы и не хотели этим делиться ни с кем.

При этом проблемы со здоровьем надо было как-то решать – приближалось время ежегодной поездки в Америку на постановку программы. После чемпионата мира нас отправили лечиться на Алтай. Мы всегда хорошо общались с Юрием Дмитриевичем Нагорных, на тот момент замминистра спорта. Он сыграл огромную роль в нашей карьере с Таней, всегда был другом нашей пары, помогал нам находить средства для сборов, для постановок программ, для работы со специалистами. У нас была традиция встречаться на нейтральной территории и пить вместе чай, делиться ожиданиями. И вот, узнав, что нам ничего не помогло, он посоветовал отправиться на Алтай: мараловые ванны, процедуры, массажи. Мы поехали.

Нас отвезли в глухую деревню на базу отдыха, где мы были чуть ли не единственные постояльцы. Большое спасибо персоналу, приняли как своих: лечили, возили на экскурсии, показывали окрестности. На горных реках тронулся лед, уже кони пасутся, барашки. Буквально 200 метров поднимаешься – лежит снег, еще выше – там вообще зима. Спускаешься – опять весна. Нам был предоставлен целый сруб, 2-этажный, с камином, пахло вкусно деревом, а за окном всегда сидела сова. Но вот после лечения все оказалось еще хуже. Мышечный каркас был полностью расслаблен, нас как бы обнулили, и организм перестал прикрывать проблемные зоны.

Мы пришли к Нине Михайловне и Нагорных – что делать? Нам же ехать в Америку, к Коле Морозову, а мы ничего не можем. Отправились так.

Морозов, увидев меня, сказал, что ничего не удастся со мной ставить, потому что я не могу кататься. Мне ничего не помогало. Я отчаялся – впереди было столько планов, все так хорошо шло, а собственное тело меня подводит!

Нам снова помогла Рина, которая до этого нашла клинику для меня и Тани, и вот она рассказала нам, что на Манхэттене есть один врач Хорхе – слепой, при этом лечит многих спортсменов и, что хорошо для нас, говорит по-русски. Я могу сказать точно: в нашей с Таней олимпийской медали на Олимпиаде его заслуга – это половина. Не появись Хорхе в нашей жизни, в тот год мы, скорее всего, ушли бы из спорта – просто не смогли бы кататься из-за постоянной боли.

И вот мы приехали к Хорхе. Он спросил, что беспокоит, а сам нас прощупывает, и кажется, что все видит, будто в глаза смотрит. Нам с Таней немного не по себе, да и не верили мы, что именно он поможет, когда никто не смог. А Хорхе при этом утверждает, что сможет нас за 10 сеансов на ноги поставить. Меня точно, потому что у меня просто сильное воспаление мышцы, запущенное. С Таней сложнее ситуация, так как у нее хронический недуг тазобедренного сустава. Я только посмеялся над его прогнозами, но решил, что хуже уже не станет, и согласился.

В процессе лечения мы познакомились с Хорхе ближе. Отец у него был дипломатом, они жили на Кубе, и когда выяснилось, что у сына проблемы со зрением, он попросил назначения в Советский Союз. Врачи обещали помочь сыну, но обманули, оказалось, что у Хорхе неизлечимое заболевание, очень редкое, генетическое.

Хорхе с детства рос в Москве. Получил музыкальное образование, потом психологическое, женился и в 1990-х переехал в Испанию, где открыл свою практику. Но если у испанца есть проблема, он пьет вино или идет в церковь, а не к психологу. Кормить семью при этом было нужно. Хорхе начал думать, что может делать, будучи слепым, и начал изучать терапию разных мастеров, чтобы помогать людям.

Когда мы начали ходить на курс из 10 занятий, он сразу предупредил, что будет дико больно. Мы будем рыдать, кричать, но он сможет поставить нас на ноги. У нас не было вариантов. И да, я не просто кричал, я рвал простыни под собой, а после сеансов не мог прийти в себя и долго еще сидел в машине на паркинге. Я потерял 5 кг, у меня болели все мышцы. Но Хорхе сделал невероятные вещи. Он настолько глубоко проникал в мышцу, что мне казалось, что он ковыряется у меня в костях, и он и правда массажем, постепенно разминая, добирался до самой кости бедра. У меня были кальциевые наросты на кости, остеофиты, и мне все говорили, что их можно убрать только хирургическим путем, но Хорхе как-то это сделал пальцами. До сих пор надо мной смеются все врачи, если я им об этом говорю, но когда я показываю снимки, вздыхают, качают головой и не понимают, как это могло произойти.

После 7-го занятия я уже мог кататься. На каких-то элементах остались фантомные боли, но через это тоже надо было пройти – аутотренингом и настроем. Еще три занятия я прибегал к нему с радостью. Он всегда мог дать совет, оказывал нам с Таней психологическую поддержку. К слову, ей тоже стало намного лучше. Вообще, больше половины олимпийских медалей в Сочи принадлежат Хорхе. Вик Вайлд – сноубордист, Алена Заварзина – сноуборд, Липницкая Юлия, мы… С нашими биатлонистами он просто ездил на сборы, готовил их к сезону, работал в команде у Пихлера. Все обращались к Хорхе, и сегодня все его любят и верят ему. Федор Климов тоже у него лечился. Он вообще приехал на инвалидном кресле, а уехал олимпийским чемпионом. Мы потом всегда ездили к Хорхе – раз в 3–4 месяца.

Я считал и считаю остеопатию почти шарлатанством, пусть уж на меня не обижаются, но она никогда не помогала мне. До Хорхе. Хорхе сотворил чудо.

Хорхе был и остается человеком с русской душой. Он всегда пел во время сеансов, рассказывал про Россию, как он скучает. Он принял православие и назвал детей так, чтобы можно было их звать и по-русски, и по-испански. Сын Эстебан – Степан. Дочь – Кристина. Внук – Лукас. Он мечтал вернуться в Россию. И, забегая вперед, благодаря нам это случилось, потому что без него мы кататься не могли. Он даже на Олимпиаде в Сочи был с нами.

Мы вернулись на лед и начали ставить программу, но вдруг у меня никаких мыслей. Всегда было полно идей в голове, а тут спрашиваю Колю, что для нас есть. Он предложил «Призрак оперы», я отказался. Классная музыка, сильная, но ее катали Таня со Стасом. И она слишком часто используется на льду. Обсуждаем дальше, и тут я вспомнил, что он как-то на тренировку ставил нам скрипичную музыку невероятной красоты. У Коли миллионы подборок, попробуй найди. Оказалось, что это японская скрипачка Икуко Каваи с вариацией Чикконы Баха «Violin Muse». Что мы под нее сделаем? У нас уже сформировался свой принцип работы. Мы – пара, которая не просто катается, а пара, которая всегда рассказывает историю на льду. Решили посвятить номер погибшим в Японии при землетрясении – как раз было два года трагедии. Япония всегда была очень близкой нам страной, и нам хотелось показать это.

Сложность нашей программы была в том, что нужно было продумать не только историю, но и наши эмоции, ведь когда ты берешь музыку с определенной историей и героями, то там все понятнее. Тут все зависело от нас.

Мы сделали программу, где рассказывалась история двух молодых людей, которые теряют друг друга в стихии, находят, и над ними восходит солнце. Костюмы сделали в японском стиле – все розово-серое, будто засыпанное пеплом.

С короткой программой было еще сложнее – мне ничего не нравилось. В какой-то момент Коля не выдержал и зазвал нас в гости. Открыл вино, поставил какие-то закуски и предложил всю его музыку. Он высыпал все свои диски, и мы начали слушать, часами прогоняя трек за треком.

В какой-то момент начал играть блюз – тема из «Крестного отца». Я узнаю эту музыку, но интересная аранжировка – круто сыграно, непривычно. Я понимаю, что есть история: я гангстер, она леди, и я к ней пристаю. Коля все понял без слов.

С утра приезжаю на каток. Подходит Морозов и внезапно говорит, что мы едем в Коннектикут к Ли Энн Миллер – очень сильному известному хореографу. Она редко ставит номера: очень богатая женщина, живет с мужем на яхте и работает только для удовольствия. Я спросил, почему Николай не может сам поставить номер. «Вы видели, как американцы катают «Калинку», русские народные мелодии? – спрашивает Морозов. – Мы, русские, ржем над этим. Они не понимают эти мелодии, так же и мы не почувствуем их историю. Я не могу это поставить, а она может».

Если честно, это был гениальный ход Морозова: он не стал делать то, что не умеет, он нашел человека, который знал, как это сделать. В этом его крутость. Есть гениальные постановщики, есть не очень, но Коля такой один. Суперкреативный, умеющий найти путь. Мы с Таней вошли в историю спорта в том числе благодаря ему. Именно он сделал нам все программы, и они все шикарны.

Ли Энн сразу к делу: «Ну давай, покажи мне себя на льду, какой из тебя гангстер». Я начинаю – причем опыт у меня был, нам в свое время еще с Машей постановщик из Мариинки ставил «Барышню и хулигана». Ли Энн чуть не за голову хватается – все не то. Я завожусь, понимаю, что так дело не пойдет, мне надо чуть-чуть остыть от ее претензий ко мне. Предложил, чтобы Ли Энн поработала с Таней. И тут уже ее начинают учить двигаться, дескать, не надо быть хорошей, такого не бывает. Она должна быть сексуальная, ослепительная, в красном платье. Мы должны быть раскрепощенными, яркими. Таня сначала со скрипом входила – она же хорошая, девочка-солнышко, а тут надо было роковую женщину катать. Я начинаю включать в себе клубного мачо, входить в образ. Сам уже понимаю, что надо, – беру Таню за колено, за бедро подтягиваю к себе.

ЛИ ЭНН СРАЗУ К ДЕЛУ: «НУ ДАВАЙ, ПОКАЖИ МНЕ СЕБЯ НА ЛЬДУ, КАКОЙ ИЗ ТЕБЯ ГАНГСТЕР».

– А положи ей руку прямо на задницу! – внезапно говорит Ли Энн.

– Как?!

– А вот так прямо! Чтобы не пошло, но на грани, – показывает Ли Энн.

Я понимаю, что мы снова разорвем все привычные каноны, что снова породим массу слухов, волнений и критики, а у нас только отношения развиваться начинают ко всему прочему, и сейчас начнется новая волна публикаций.

Уже после того, как мы откатали эту программу на прокатах, оказалось, что пара Столбова – Климов хотели поставить под эту же музыку номер у Жулина. Но они так и не смогли ее почувствовать, и поменяли. И тут Коля был прав: не может русский хореограф поставить такую программу. Мы смогли, потому что ставила женщина, которая это все умеет чувствовать и объяснить. У нас были и стрельба из автомата наложена, и суперклассная дорожка шагов, и сексуальность, и класс.

Поставили программу – надо шить костюмы с Леной Фарино. Какая идея? Брюки, лампасы, рубашка, рукав закатан, жилет – молодой Брандо. А Таня? Начали смотреть журналы. Ничего нет. Вспомнили программу в Art on Ice, там у Тани было шикарное платье – яркое, с подвесками впереди. Я предложил сделать такое же, но красное.

Предвкушение от сезона нас захлестывало. Но пришлось подождать с получением заслуженных оваций. На прокатах в России отреагировали как просто на хорошую программу, а вот когда мы приехали в Оберстдорф, то взорвали зал.

Nebelhorn Trophy мы выиграли, но при просмотре видео поняли – что-то не так. Платье! Слишком красное, не такое, не попадает в настроение – мы были перфекционистами. Решили попробовать то, которое было на Art on Ice. Судьи все равно не смотрели это шоу, да и зрители в большинстве своем не видели. Красное легло в чулан и пригодилось потом. А платье из показательного переехало в соревновательное. Номер заиграл куда интереснее, и если до того, кроме музыки, мне казалось, что в нем ничего нет, то при изменении, казалось бы, столь незначительной детали, номер заиграл совсем иначе.

Перед поездкой на Nebelhorn Trophy у нас был отпуск и традиционный сбор в Италии. Две недели мы отдыхали в Доминикане. Купили путевки, будучи в Америке – и лететь ближе, и дешевле. Таня впервые съездила на море не на сборы, а в отпуск. Мы жили в бунгало, загорали и купались. Перед отлетом в Доминикану мы решили остановиться на одну ночь у друзей, на их яхте, – сборы уже закончились, и мы навестили крестницу Тани. Чтобы не поднимать чемодан на лодку, я аккуратно засунул его под трап на пирсе и спокойно ушел спать. Утром приезжает такси, звонит, мы спускаемся, а чемодан в форме бабочки. Прилив поднял пирс, и чемодан просто зажало между ним и трапом. Достать невозможно, его прижало, внизу давит вода на пирс, пирс поднимает чемодан. Невозможно. Таксист звонит, скоро самолет, а мы чемодан не можем вытащить. Кое-как уже титаническим усилием я вытащил злосчастный чемодан. С такими приключениями и отправились отдыхать. Как обычно, после таких происшествий все было идеально – океан, солнце, рядом любимая женщина и только счастье. И резкая смена… Оттуда мы поехали на ежегодную обязаловку в итальянское горное захолустье.

Непросто нам было еще и потому, что мы начинали с Таней сезон уже как пара в жизни. Мы все еще это скрывали, но Нина Михайловна – человек умный, она видела, что между нами что-то есть. Мы стали чаще ругаться на льду, вели себя иначе. Самый большой минус в личных отношениях в паре то, что начинаешь по-другому вести себя на льду, сокращается дистанция, меняется друг к другу отношение, и то, что раньше сдерживалось, – прорывается. Тренер это замечала.

Меня снова как подменили: я опять психовал, орал на тренера, сидел на матах и ничего не делал. Мне казалось, что все плохо. Нина Михайловна, поняв, что нужна разрядка, предложила поехать во Флоренцию, прогуляться.

Мы поехали втроем, сняли квартиру на главной площади, где всегда играла живая музыка. Однажды, когда мы ужинали дома, внизу, под окнами, оркестр начал исполнять тему из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». Я повернулся к Мозер:

– Это знак!

Она задумалась:

– Ладно, обсудим.

Дело в том, что когда мы ставили программы в Америке, то всегда старались пойти в театр, на бродвейские постановки, набираться впечатлений. Сначала нас водил Николай, а потом мы втянулись и уже сами не представляли, как можно по-другому. Моей давней мечтой было попасть именно на «Иисус Христос – суперзвезда». Я люблю эту рок-оперу с детства, – брат любит до сих пор рок, – и дома было нереальное количество кассет с разными версиями мюзикла. Конечно, был засмотрен до дыр и фильм. И вот с тех пор я мечтал попасть именно на этот мюзикл на Бродвей. Именно в тот год я наконец смог это сделать! Я вышел из театра под неимоверным впечатлением, никак не мог отойти и просто умолял Нину Михайловну заменить нашу произвольную. Но было уже поздно, да и Нина Михайловна никогда не была любительницей хоть что-то менять, уж тем более целую программу.

И вот проходит буквально месяц, мы во Флоренции, играет оркестр, и звучит не привычный Вивальди, а «Суперзвезда». Я воспринял это исключительно как знак свыше.

У НАС С МОЗЕР БЫЛИ ВСЕГДА ОТЛИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ. Я ДО СИХ ПОР ПО НЕЙ СКУЧАЮ. МЫ ХОДИЛИ С НЕЙ НА ФУТБОЛ, МОГЛИ ВЫПИТЬ ПИВА В ВЫХОДНОЙ.

Если честно, произвольная у нас была хоть и красивая, но мне не нравилась. Я хотел уже следующий год, и поставить задуманную мной программу. У меня была готова идея – моя рок-мечта, я хочу так, и мы так сделаем. В этом году оставалось только смириться и продумывать детали для следующего номера.

То, что мы поехали во Флоренцию, спасло наш сбор. Мозер – мудрая женщина, умело переключила нас на другое настроение. Я, как обычно, составил маршрут, и мы пошли исследовать город и окрестности. Я заставлял с нами ходить и тренера. Два дня шастали везде, и это стало отличной психологической разгрузкой, позволило нам выдохнуть, так что дальше мы уже с легкостью выходили на тренировки.

У нас с Мозер были всегда отличные отношения. Я до сих пор по ней скучаю. Мы ходили с ней на футбол, могли выпить пива в выходной. Она мне говорила, что если любишь пиво, то выпей: «Какая разница, будешь ты от меня прятаться, или мы вместе посидим, и ты за ужином закажешь себе бокал». Мы дружили. И для нашей работы это тоже было хорошо, еще и потому, что предсезонка – это самый тяжелый сбор из-за нагрузок, среднегорья и разреженного воздуха.

Мама сказала, что папы больше нет. Сердце. В магазине стало плохо, вызвали «Скорую», но не спасли. У меня шок. Нина Михайловна и Таня пытаются успокаивать, но мне только хуже. Я выхожу на лестницу и сажусь. Отец в 500 километрах от Москвы, в морге, машины нет, что делать? Звоню брату, он в Перми по делам. Говорю, что отменю поездку на чемпионат Европы, но вдруг Леша мне отвечает, что я должен ехать, потому что отец этим жил, потому что он был моим самым большим фанатом. Отец даже больше меня хотел нашей победы над немецкой парой, заранее просчитал по программам, у кого контент сложнее. Я должен исполнить мечту отца. Я должен ехать!

Я поплакал на лестнице, отдышался, захожу домой и говорю, что мы поедем. Нина Михайловна в этот момент уже связалась с Министерством спорта, и там всю организацию перевозки папы взяли на себя. И, конечно, спасибо нашему клубу фигурного катания. У нас на катке работают водителями ребята – Саша и Анатолий Васильевич. Они поехали на Псковщину – надо было еще и мою машину забрать. Мама с братом срочно прилетели в Москву и отправились туда с ними. В доме холод, они вместе все у камина кое-как переночевали. Настояли, чтобы отца забальзамировали дважды, чтобы довезти, и с гробом медленно кортежем поехали до Перми почти от границы с Беларусью.

А мы с Таней поехали в Хорватию. Мне было очень сложно. Все ко мне подходят, приносят соболезнования, кто-то уже подзаправился при этом. Мне это было не нужно, никто из них не понимал, что я чувствовал в тот момент. Отец умер за год до Олимпийских игр, это была его мечта, его, даже не моя, и он не дожил… Я сидел и не понимал, ради кого мне теперь кататься, ведь я всегда выходил на лед ради него. Я мечтал выиграть Олимпийские игры, чтобы мой отец самореализовался, чтобы понял, что прожил не зря. Для меня самого – да, было бы круто, но не цель жизни. Я не видел себя выше чем просто участником. Мою победу должен был увидеть папа! Именно ради него я старался побеждать.

ОТЕЦ ДАЖЕ БОЛЬШЕ МЕНЯ ХОТЕЛ НАШЕЙ ПОБЕДЫ НАД НЕМЕЦКОЙ ПАРОЙ, ЗАРАНЕЕ ПРОСЧИТАЛ ПО ПРОГРАММАМ, У КОГО КОНТЕНТ СЛОЖНЕЕ. Я ДОЛЖЕН ИСПОЛНИТЬ МЕЧТУ ОТЦА. Я ДОЛЖЕН ЕХАТЬ!

В самолете мы с Таней сели назад одни, я надел очки и старался ни с кем не разговаривать. Подошел Александр Георгиевич Горшков, президент Федерации фигурного катания, олимпийский чемпион с Людмилой Пахомовой в танцах на льду: «Максим, соболезную, и я тебя очень понимаю, я тоже рано потерял отца». Это было так искренне, у него дрожал голос, и меня отпустила злость. Было видно, что он переживает со мной свою, много лет назад случившуюся, трагедию. Он был искренен, и это чуть-чуть, но помогло.

Спасибо федерации, меня оградили от пресс-конференций и интервью – обязательной составляющей соревнований. Нужно было сходить только на итоговую, да и на лед надо было выходить, а я не спал уже несколько дней. Переживал за семью, как они там едут по зимней дороге с гробом. И как там мама рядом с отцом… Я не знал, как они себя чувствуют. Думал – правильно ли я поступил. И был благодарен брату за поддержку, за то, что он так твердо сказал, что я должен ехать.

Как же было сложно катать нашу развязную программу из «Крестного отца» – тяжело было играть эмоции, которых я просто не мог в этот момент испытывать. Папа еще не упокоенный. Хоронили на 5-й день, чтобы дождаться меня – я сразу после произвольной должен был прилететь, не выступая на показательных. Ну какой из меня мачо в такой момент?

Выходя на лед, я посмотрел наверх, надеясь, что папа видит, и вдруг почувствовал, что он сидит в зале и смотрит. Я, как верующий человек, всегда относился скептически к таким рассказам до этого момента, но тут сам почувствовал. Это помогло, как-то меня подстегнуло.

На произвольной я ехал просто на автопилоте, Тане приходилось работать за двоих. Помню, что, заходя на последнюю поддержку, я подумал, что не подниму ее. Руки опускались, сил не было. Я пустой. В голове только – откатаем как откатаем. Но при этом я выходил на старт и чувствовал, что он в зале, что он рядом, следит и поддерживает нас. На сальхове чуть не упал – практически вниз головой летел, но удержался и каким-то невероятным образом выехал. Я точно знаю, что мне помог отец.

Мы выиграли тогда у немцев, заняли первое место. На подиуме никакой радости – всего пара дней прошла с момента смерти отца. Помню, меня спросили на пресс-конференции, посвящаю ли я свою победу отцу. «Нет, ему я посвящу другую», – ответил я.

Как-то отец мне отдал иконку своего покровителя Леонида, ему кто-то подарил, и она стояла у меня дома. Я еще, помню, спрашивал, зачем он мне своего святого-то дарит. Он ответил, что его святой будет за мной присматривать. И вот на все выступления я стал брать иконку с собой, клал в олимпийку, в которой раскатывался. Сожму иконку, если волнуюсь, и всегда приходило это ощущение – он сидит и смотрит, я даже знал примерно место, где именно. Это всегда успокаивало. Даже с улыбкой начал встречать это чувство.

После чемпионата сразу полетели в Пермь на похороны. Собрались его друзья, наша семья. Проводили. Но отец навсегда остался рядом со мной. Мне за многое надо сказать ему спасибо. Я не успел поблагодарить его за постоянную поддержку, за любовь, за то, что он вообще воспитал меня спортсменом и бойцом. Не было человека, который бы понимал меня больше, чем он. И я всегда буду ему благодарен. Сегодня, когда у меня самого есть дочь, я буду стараться и учиться у своего отца той поддержке и той вере в своего ребенка, даже в самые непростые периоды, которые дарил мне он.

Несмотря на то, что мы с Таней уже были вместе, мы продолжали жить в разных номерах, не мешая друг другу настраиваться и встречаясь только на тренировках. К Тане в номер я приходил, только если надо было сделать макияж перед выходом на лед. После этого в автобусе мы уже вместе ехали на арену и там разминались. Мы даже не разговаривали особо перед стартами, ведь у каждого из нас был свой ритуал подготовки к выходу на лед. Мы всегда находили закутки для себя: Стас оставался секундантом Татьяны, а Нина Михайловна – моим. Помню, все спрашивали, почему Мозер всегда с пончо, зачем оно. Спортсмены – люди суеверные, и это пончо было для нас счастливым, причем заметил это мой отец. Мы как-то один раз плохо откатали, и папа сказал Нине Михайловне: «Почему вы не брали пончо?» И это стало бзиком – пончо всегда должно быть. Помню, у Исинбаевой был знаменитый плед, в котором она сидела и ждала своей очереди, у меня таким одеялом было пончо Нины Михайловны. Я всегда накрывался им с головой или просто на себя накидывал, чтобы сохранить тепло. Я мог даже иногда уснуть в нем в промежутке между разминкой и выступлением – уходил в астрал. Иногда мне нужно было говорить, Мозер слушала. Мог начать рассказывать истории. Это то, что я не мог делать с Васильевым. Он говорил, что надо молчать, разговоры – просто трата сил, но я думаю, что перед смертью не надышишься, какой уже смысл экономить силы. Мне помогало общение. Иногда бывает, я приходил на обед к ребятам, подсаживался и разговаривал, это отвлекало от предстоящего сражения. Иногда, наоборот, гулял один. Я старался спать после тренировки, если было возможно, шел в душ или в ванну, мог в сауну сходить, чтобы расслабить зажатые мышцы. Даже на чемпионате мира перед произвольной, когда у нас был выходной, мы вечер провели в сауне с Таней – и выиграли.

Ритуалы неукоснительно соблюдались. В день соревнований я вставал за час до выхода на автобус, шел в душ, потом я гулял один, чтобы привести мысли в порядок. Все равно ты проигрываешь в голове программу, пытаешься вспомнить, что тебе говорили тренеры, какие элементы во время предстарта были не очень, какие ошибки. От этого надо избавляться, чтобы не перегореть. И обычная прогулка, даже по парковке, позволяет отвлечься. Сидя в номере, ты раз за разом будешь возвращаться к мыслям о предстоящем катании.

У нас было много традиций. Еще одна – на нее тоже указал папа, мы не обращали внимания на такие вещи: после того, как нас вызывали на лед, я всегда протирал лезвие руками, счищал то, что может прилипнуть, пока ты находишься за льдом, а Таня всегда поправляла прическу.

Я не просто так об этом говорю, у каждого из спортсменов есть свои ритуалы, и именно в олимпийский сезон стало понятно, насколько пристально за нами следят…

Между тем началось лето. Чтобы не устать, мы решили отказаться от многочисленных шоу, концентрируясь на главном соревновании сезона.

В любимую нами Японию мы все-таки выехали. В тот год туда приехал Art on Ice. Мы выступали под известного в Японии исполнителя и снова встретились с Кэтрин Дженкинс, нам было очень приятно с ней пересечься, да еще и в обожаемой Японии, но все мысли были об олимпийском сезоне, о программе. Я хотел только одного – поставить номер на рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда».

Приехали к Морозову в Америку, я первым делом заявил Мозер: «Вы мне обещали на эту тему поговорить! Это моя мечта, я хотел сделать именно то, что мне так нравится». Нина Михайловна не согласна: «Олимпиада в России, надо ставить что-то свое, родное, понятное публике, а не американскую рок-оперу». Я смотрю на Колю, и тот меня вдруг поддержал. Он начал объяснять Нине Михайловне, что это может быть выигрышной программой – все приедут с русской классикой, и то, что мы привлечем к себе внимание – это хорошо. Оказалось, что Николай уже как-то хотел ставить этот номер одной израильской танцевальной паре Галит Чайт – Сергей Сахновски, но у них что-то случилось, и они закончили свою карьеру. У Коли была идея, как поставить, и музыка – дисков 15 разных исполнений, разных оркестров.

Одно я знал точно – мы не будем идти по стопам Авербуха с Лобачевой, у которых в свое время была очень странно скомпанована музыка. В моей голове я уже точно знал, как надо: Иисус и Магдалена, все очень понятно по музыке, без лишнего нагромождения.

Я начал пересматривать все постановки: в театре Моссовета, бродвейские, фильм. Я списал с Теда Нили свою позу вначале, когда Таня за мной прячется. Мы продумали все. Но что делать с костюмами? Я же не могу выйти просто в белой длинной рубахе с разрезами, мне надо кататься, прыгать. Предложил отдать дань времени, когда вышел этот мюзикл и сделать хиповые костюмы, вернуть людям эти ощущения свободы, протеста против войны, любви, прощения.

Признаюсь: мой костюм стоил примерно 75 долларов, – один из самых дешевых, наверно, за всю историю моих выступлений. Мы с Таней ездили по моллам, покупая одежду себе, родственникам и друзьям и тут я увидела в одном из стоков футболки Armani очень большого размера. Чуть ли не XXXL. При этом отличного качества и из хорошей ткани. Я решил взять их и показать Лене, вдруг она сможет скроить из этого робу. Пара таких футболок обошлась мне в 45 долларов. Лена сказала, что ткань подойдет. Из одной футболки сделала рукава, обрезала криво подол и ворот, поддула краской, чтобы сделать как бы грязными некоторые места – все-таки наш герой ходит по пустыне.

Нужно делать брюки. Стали искать среди тканей, которые используются в фигурном катании и которые хорошо тянутся. Одни сшила – они прозрачные, сделали второй слой – елозят. Штанов нет…

Нашли уже после американского сбора. Мы опять поехали в Италию и там решили доехать до Вероны – отдохнуть. Я зашел в Zara и вдруг увидел штаны. То, что надо! Желтые, хиповые, узкие и при этом тянутся. Лена где-то расшила швы, что-то с ними сделала, должна была еще состарить, чтобы они не были столь яркими, но это было уже в последний момент перед началом сезона. На голову я надевал Танину плетенку.

Чтобы сшить платье для Тани, мы перебрали картины и фото всех Магдален по запросу в Google’е, и нам понравилось одно белое платье со шнуровкой, как туника. Ей быстро сшили костюм, но у Тани не лежала к нему душа. Она хотела желтое платье, как в бродвейском мюзикле, но оно не подходило кроем. Таня выступала в белом платье весь сезон и только на Олимпиаду вышла в желтом после того, как мы неудачно откатались на Европе и мире. У нас тогда началась паника, надо что-то делать, думали уже о смене программы, что не одобряла Мозер, и в какой-то момент Таня проявила женскую мудрость, предложив поменять белое платье на желтое. Это стало будто психологической разгрузкой.

Мы начали ставить первой произвольную программу. Я буквально летал на крыльях, готов был кататься по 12 часов в день, постоянно что-то придумывал. Таня в шоке, но тоже не отстает. Основная драматургическая нагрузка в этом номере ложилась на меня, Таня могла сделать акцент на технические элементы. Нина Михайловна же на каждой тренировке стояла чернее тучи, сомневаясь в моем выборе. Решили, что если не пойдет – поменяем музыку.

НАШЛИ НЕПЛОХУЮ МУЗЫКУ, НО В ТО ЖЕ ВРЕМЯ КОРОТКОЙ МЫ ВСЕГДА ВЫДЕЛЯЛИСЬ, ОНИ У НАС БЫЛИ РАЗНОПЛАНОВЫЕ. НАМ ОПЯТЬ ХОТЕЛОСЬ УДИВЛЯТЬ.

Надо делать короткую программу. Нашли неплохую музыку, но в то же время короткой мы всегда выделялись, они у нас были разноплановые. Нам опять хотелось удивлять. Мы нашли хорошую обработку «Сарабанды» Генделя и снова полезли в трагедию. Начали ставить, но что-то не срасталось. А у меня была когда-то идея сделать вальс из балета «Маскарад» Арама Хачатуряна на тему пьесы Лермонтова. Мне нравилась эта сильная музыка – победная, русская, и одновременно армянская – все-таки Хачатурян, – что для Сочи неплохо из-за большой армянской диаспоры, которой будет приятно прийти на Олимпиаду и услышать музыку своего великого соотечественника. Помню, я в какой-то момент поставил всем вальс и попросил просто послушать.

Пока играла музыка, Коля нас попросил прокатать уже поставленные на Генделя куски. Мы с Таней начали танцевать. Коля посмотрел на нас и сказал – берем. Нина Михайловна снова с сомнением – в фигурном катании пары не катают вальс, только в танцах, – но согласилась. Опять же не хотелось уходить в драму на льду. Мы решили, что это будет история не Арбениных, а знакомства Звездича и баронессы Штраль. У нас князь Звездич приглашает баронессу Штраль, и она дарит ему браслет. На «Маскарад» Лена сделала лучшие костюмы – недаром они стоят в олимпийском музее в Швейцарии. Это был шедевр. Она приехала к нам в Америку, мы съездили на Манхэттен в квартал дизайнеров, где Лена купила рулон синей плотной хорошо тянущейся ткани. Ткань была блестящей, и Лена вывернула ее наизнанку. Сшила китель, где были настоящие аксельбанты с железными набалдашниками. Лена умело их пришила, чтобы не поранить во время катания Таню. Из коробки из-под кроссовок сделали эполеты. К брюкам пришила майку, а сверху пристегивался китель, тоже к брюкам, чтобы ничего не сползало во время катания.

Когда я появился после примерки на льду, то было ощущение, что вышел настоящий офицер. Все ахнули, как мне идет форма. У меня перекачанная спина, и мне трудно развернуть лопатки, так что я всегда чуть сутулился, но не в этот раз. Форма будто держала меня – я все-таки внук офицера и сын наездника, у меня есть выправка.

Тане сшили голубое платье с ожерельем: открытые плечи, белые аппликации. Каждый камень и бисеринку пришивали вручную. Тане специально сделали браслет, который она мне отдавала в конце вальса.

При этом наши костюмы были на грани: в фигурном катании запрещена излишняя театральность в выборе одежды. Катая розовую пантеру, ты не можешь выйти с хвостом, можешь быть просто в розовом. К нам были у некоторых вопросы, но мы доказали, что у нас спортивные костюмы – все тянется, все пришито.

Мы начали накатывать номер: где-то что-то меняли, потому что переоценили свои возможности и не могли разогнаться, изменили дорожку – она была по прямой, а мы сделали по кругу, все-таки у нас вальс. Нина Михайловна не хотела, как обычно, ничего менять, я с ней спорил – в процессе родилась программа.

Дальше – Гран-при Skate America в Детройте, городе-банкроте. Даже не погуляешь особо, просто негде. Город наполовину разрушен, заброшен. В некоторые районы вообще лучше не соваться. Мы гуляли по променаду на берегу реки и смотрели на Канаду, которая видна буквально невооруженным глазом. Погуляли у башен «Дженерал моторс». Посмотрели еще пару достопримечательностей, да и все. Вот и вся досуговая программа.

В Америку мы приехали заранее, в Нью-Джерси, – потренировались, привыкли к площадке. Дело в том, что у нас катки 60 на 30, а у них энхаэловский стандарт – 60,96 × 25,90, то есть они у́же. Оттуда двинулись в Детройт. Это было ужасающее мероприятие и по выбору места, и по организации.

Я знаю точно, что в Америке очень хорошо проходят национальные соревнования, но организация международных у них просто ужасающая. Гран-при для них – никому не нужное мероприятие. Расписание настолько плохое, что на одном Гран-при мы там спали на катке, потому что перерыв между ранней тренировкой и стартом был таким коротким, что мы просто не успевали в отель. В лаундже из еды – чипсы, попкорн или крекеры. Вода только в кулерах, то есть пить ее мы опасаемся, мало ли что можно подмешать. Помню, в Детройте приехали на тренировку, а там случилась авария и была огромная дыра во льду. Нам еще и задержали тренировку, потому что дыру заделывали, потом приходилось ее объезжать, чтобы лед замерз как следует. Или еще в Америке – ты можешь выступать, а на 1-м ряду сидит человек и ест гамбургер или чипсы и запивает шумно колой. На катке всегда запах попкорна и картошки фри. Воняет до тошноты. Гран-при – это высокий уровень соревнований везде, кроме США, хотя это странно, учитывая, как там любят спорт. Я был на соревнованиях по хоккею в Америке, по бейсболу, и это всегда было круто. Но именно на международных соревнованиях по фигурному катанию они устраивают бардак.

Мы откатали короткую, обновили мировой рекорд – выше 83, откатали произвольную – тоже мировой, больше 154. Восторг! Так мы еще не начинали сезон никогда!

Это был стимул, и мы стали тренироваться еще усерднее. С нами почти везде катались Мэрил Дэвис и Чарли Уайт, они потом стали олимпийскими чемпионами в танцах на льду. Так вот они тоже постоянно обновляли свой мировой рекорд. Мы уже начали потом даже смеяться над этим.

– Ну что, как у вас?

– Рекорд.

– И у нас.

Следующий этап – Япония. Могу только повторить – это самая прекрасная страна для фигурного катания. Там его ценят, любят и понимают, а фигуристов практически боготворят. Билетов на Гран-при просто не найти за год до соревнований. Хорошая еда, все продумано до мелочей, невероятное отношение к спортсменам, прекрасные болельщики, идеальное расписание. Всегда все рассчитано. Но! Нет больших катков. Приходится выступать на привозном льду, а он не всегда качественный, плюс большая влажность. Но это компенсируется всем остальным.

Мне очень хотелось обновить рекорд в произвольной программе – я разрывался на льду, но не получилось. Мы выиграли этап, а я сижу и психую, что рекорда нет. Снова проклятый максимализм.

Нам давалось все легко. Нас хвалили. Немцы выступали при этом не очень хорошо, поставив «Щелкунчика» (как же был прав Коля Морозов!), и переделали свою же любимую «Розовую пантеру». Нам казалось, что это не круто.

Первая наша очная встреча с немцами произошла на финале Гран-при, опять в Японии. В тот момент мои желтые штаны уже стали суперпопулярны. Выходим на старт, а там полно людей, и добрая треть поднимает желтые флаги. Нас любят в Японии, особенно Таню – она открытая и искренняя, а японцы это чувствуют. И вот наш фан-клуб заказал желтую ткань, пошил флаги и раздал людям, которые шли на соревнования, с просьбой поднять, когда мы появимся на льду. Это было невероятно!

Короткую мы привычно выиграли, оторвавшись от немцев. И в этот же момент мы заметили, что они начали на нас психологически давить. Я уже говорил, что у каждого спортсмена есть свои ритуалы и традиции. Алена Савченко всегда первая выходит на разминку – растолкает всех, но выйдет первая. Я же уходил с разминки последним. Не люблю скопления людей и выходить в толпе. Еще я всегда сижу на одном и том же месте в раздевалке. Я мог прийти и даже подвинуть какого-то новичка. Впрочем, я катался всегда на босу ногу, и чтобы сильно не потели ноги, посыпал их тальком, так что мое место было белое. Никто туда даже не хотел садиться – я специально еще и подсыпал для уверенности. Вдруг прихожу, а Робин сидит на моем месте. Ок. Я сажусь рядом.

На разминке начинается объявление, чтобы покинули лед – они не уходят. Мы катаемся, и они. Мы с Таней переглянулись, поняли, что-то назревает. Ладно, ушли первыми, потому что уже поджимает время.

Выходим на произвольную. Я уверен в себе, мы выиграем. Таня – всегда техника, я – артистизм и образ. И тут мы выходим, и она падает с первого же прыжка. А прыжки Таня, как орехи, щелкает. Заходим на каскад из двух прыжков. Она первый делает так плохо, что не может выполнить второй. Докатали чисто, но нашего опережения в короткой может не хватить. Сижу, молюсь в kiss and cry, чтобы хватило баллов…

Не хватило, немцы на первом месте.

Конечно, причина была не в том, что нам не дали исполнить наш ритуал, и это прямая связь с нашим выступлением. Дело в том, что у спортсменов всегда все зыбко. По большому счету ты не знаешь – получится или нет, и прессинг, даже такой, может где-то тебя просто психологически поколебать.

Я разозлился! Мы поняли, что нас хотят выбить из нашего идеального привычного мира. Для Тани это был удар. Я решаю, что мы не должны показывать нашего разочарования. Мы идем на награждение, а это всегда происходит под музыку, под которую ты катался, и вместо «Суперстар» пустили вальс – так он всем нравился. И мы с Таней начинаем вальсировать к подиуму, с улыбкой – ведь когда ты улыбаешься, у победителя теряется вкус победы, когда ты плачешь, победителю вдвойне приятно.

И МЫ С ТАНЕЙ НАЧИНАЕМ ВАЛЬСИРОВАТЬ К ПОДИУМУ, С УЛЫБКОЙ – ВЕДЬ КОГДА ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ, У ПОБЕДИТЕЛЯ ТЕРЯЕТСЯ ВКУС ПОБЕДЫ, КОГДА ТЫ ПЛАЧЕШЬ, ПОБЕДИТЕЛЮ ВДВОЙНЕ ПРИЯТНО.

Мы вальсируем, полностью выключен свет, только на нас направлен луч, и вдруг я заблудился в вальсе, где какая сторона. Слышу вздох всего зала – я наехал на красную дорожку, запнулся, упал, успев только перебросить Таню. Слава богу, ничего не повредили, но снова попали во все смешные подборки. Неловко получилось, при этом все ржут, а немцы стоят с кислыми лицами – мы украли у них внимание, украли победу, потому что зал аплодирует нам, говорят и пишут только о нас.

Мы вернулись домой, нас освободили от чемпионата России, и мы с головой ушли в подготовку к Европе. Сначала готовились в Сочи, чтобы потом нас ничего не могло там сбить, а после того как Олимпийские объекты закрылись на карантин перед Олимпиадой, уехали в Краснодар. Встал вопрос – что делать с произвольной? Посовещались и решили ничего не менять – падение Тани все-таки было случайным. Акклиматизация, много длинных перелетов. Просто осечка.

Олимпиада. Организацию ее я всегда буду вспоминать как высший пилотаж подготовки соревнований. Говорили, что это лучшие игры в истории. И это правда. Все новое и удобное. Система пропуска крутая, нет бесконечных зон досмотра, потому что ты всего один раз входишь в деревню и все, дальше на объект по штрихкоду. Кормили отлично в отличие от того, что было в Ванкувере. Таня была на трех Олимпиадах, и она признавалась, что никогда такого отношения к спортсменам не видела. Внутри можно передвигаться на велосипедах. Логистика удобная. Комната отдыха, концерты проводят, так что спортсмены могут разгрузиться. В горах новый город, очень европейский, отели классные. Плюс хорошая погода, плюс 20, то есть Олимпиада зимняя, а на воздух выходишь и так приятно, тепло, рядом море, горы. Настроение было праздничное для всех стран. Все говорили, как круто, а у нас – гордость, как наши сделали Олимпиаду, в которую никто не верил. Праздник!

Мы заселились в Олимпийскую деревню. Покатались. Открытие посмотрели по телевизору, потому что уже наутро у нас начинались командные соревнования. Сначала – одиночники, после них в командном мы – парники. С утра – нервяк нереальный, еще и добавляется ответственность перед командой.

Мы сидим в номере. Начинается турнир, я смотрю по телевизору, как выходит Женя Плющенко и понимаю, что меня начинает колотить. Каток забит до отказа, зал скандирует: «Россия. Россия. Россия», будто это не фигурное катание, а хоккей. Я вижу, что Женя волнуется, но собирается и отрабатывает, как 4 года назад в Ванкувере, выигрывая у всех. Я забегаю к Тане в комнату: «Ты видишь, что происходит? Какая там атмосфера?» Она спокойно красится, смотрит без звука, не понимает, о чем я говорю. Я просто включаю звук на телевизоре…

Я уже говорил, мне поддержка с трибун не помогает: кому-то да, но не мне. А в Сочи творилось что-то особенно невероятное. Футбольный матч в Турции, а не фигурное катание. Барабаны, пищалки, крики. Я люблю побеждать для России, мне нравится слышать гимн нашей страны и видеть флаг на вручении наград, но такое поведение было скорее деморализующим, чем поддерживающим для меня.

КАТОК ЗАБИТ ДО ОТКАЗА, ЗАЛ СКАНДИРУЕТ: «РОССИЯ. РОССИЯ. РОССИЯ», БУДТО ЭТО НЕ ФИГУРНОЕ КАТАНИЕ, А ХОККЕЙ.

Выходим мы с «Маскарадом». Перед стартом тренер сказала, чтобы мы воспринимали это катание как тренировку – вышли на лед, поболели за своих, и все. Мы собрались, ровно проехали, выиграли свой вид, хотя тулуп я прыгнул не четко. Нас с Таней даже назвали ПАРАвозом, поскольку вслед за Плющенко мы тащили команду. Женя своим прокатом меня успокоил. Его потом много ругали после игр, но для нас он свою миссию выполнил, за что ему большое спасибо. Он, может, не поборолся за личную медаль, но это его дело. Команде Женя набрал максимум очков, мы выиграли первую золотую медаль. Самое главное, что он мне, а может, и нам всем помог морально, потому что я безумно нервничал перед командным турниром. Он был в роли вожака, ветеран, не дал нам потеряться, создал нужный настрой своим спокойствием. Я не знаю, смог бы я так же, если бы на мне лежала такая ответственность – первый выход.

Когда перед играми говорили, что командная медаль у нас в кармане, я всегда удивлялся. Мы же не знали, как кто откатает. Например, на произвольной нас заменили Столбова – Климов, мы сами с Таней за них проголосовали, осознавая, что это риск. У них впервые были настолько большие соревнования. Да, они были призерами Европы, но даже не выступали на чемпионате мира, могли откатать или очень хорошо, или очень плохо: молодые, наглые, либо все, либо ничего. Юля Липницкая – совсем девочка, 15 лет, ребенок еще. А в танцах мы вообще рассчитывали максимум на третье место, это был в тот момент самый слабый вид катания для сборной.

На катание Столбовой – Климова в командном я не пошел, не мог смотреть даже по телевизору. Вышел на балкон и метался там, как лев в клетке. Оттуда спрашивал Таню, что там, ориентируясь по музыке, какой ребята исполняют элемент. Но они – молодцы, справились!

За Юлю мы пришли болеть на каток, и это было невероятно – так выступать в 15 лет! «Россия, Россия» в какой-то момент сменилось на «Юля, Юля» – зал орал ее имя. Юля была великолепна! Танцорам оставалось просто кататься в свое удовольствие, первая золотая медаль была у нас в кармане.

Болели за нас все, даже хоккеисты были в зале, и мы смогли оправдать все надежды.

Награждения были на следующий день на площади, когда мы уже чуть успокоились. На церемонию пришли тысячи людей, шел моросящий дождь, играл гимн, и все собравшиеся начали петь. Это было до мурашек – незабываемо. Помню, я наклоняюсь к Тане и тихо на ушко ей говорю: «Хочу еще одну медаль», – и она так легонько мне улыбнулась в ответ.

Мы вернулись домой и подальше спрятали медали, чтобы они не мозолили нам глаза, чтобы не радоваться им, а работать так, будто ничего и не произошло.

Нам нужно было собраться к короткой программе. Помню, что мы обсуждали, оставить ли тулуп или все-таки поставить сальхов, учитывая, что где-то глубоко во мне осталось, что однажды я тулуп не прыгнул. Для меня было принципиально ничего не менять – это был мой должок перед судьбой, мой вызов, да и командный турнир стал хорошей тренировкой. Я уже был спокоен, катал как обычно, и знал, что мы должны быть первыми по короткой.

Так и было. Мы набрали под 85 баллов, очередной рекорд, хотя и начали нервно – на одном из переходов я Таню «потерял». Неважно! Подкрут – шикарно, заходим на тулуп… Что-то в голове, конечно, у меня промелькнуло, но я отогнал все мысли и… сделал лучший тулуп в своей жизни. И если до него я еще о чем-то думал, сопоставлял, размышлял, то тут просто отпустило. Мы докатали программу идеально.

Забавно, что немцы пожаловались на то, что мы нарушаем правила. Это было еще до Олимпийских игр, после Европы. Дело в том, что в костюме не может быть отделяемых частей, а Таня мне отдавала браслет в конце. И если до того нас баллов не лишали, то тут мы решили перестраховаться, и Таня мне не отдала браслет, как бы передумав и оставив себе.

Но зато «отделилась» часть моего костюма, причем еще во время командных выступлений. Во время катания у меня отвалилась пуговица. Мне казалось, что она упала на лед с таким звуком, что замер весь стадион. Думал, снимут балл, в голове только одно – как бы со своей фартовостью просто не наехать на нее и не упасть. Но, слава богу, никто не увидел, и уже после окончания, кланяясь в пояс, я ее поднял. Так что в личном турнире мы проверили все пуговицы и элементы. На всякий случай.

Кстати, о немцах. Уже понимая, что на Олимпиаде они будут нас прессовать снова, мы заранее договорились с нашей сборной по шорт-треку, что будем переодеваться в их раздевалке. У нас все равно были соревнования в разное время, так что ребята нам разрешили. Немцы, узнав об этом, тут же начали требовать себе отдельную раздевалку. Им сказали, что если их шорт-трекисты разрешат им переодеваться у себя, то ради бога. В результате они остались в общей.

С выходом на лед и его очередностью мы тоже их поставили на место. Наши противники не катались в командном турнире – может быть, экономили силы, не знаю. Но мы уже знали, поскольку начали свои выступления раньше, что из-за ТВ-трансляций была введена система, чтобы все на разминку выходили по своим стартовым номерам. Я отдельно подошел к распорядителю на катке Оле Кожемякиной и спросил, касается ли это всех? И если да, то, может быть, тогда на наших соревнованиях Алена Савченко не будет выходить на разминку первой, расталкивая всех локтями. Если для телевидения это важно, то пусть правило применяется для всех. На весь прессинг ранее мы ответили своим. Алена, конечно, все равно пыталась первой встать, но ее осадили.

По короткой немцы были 2-е, Столбова – Климов на 3-й позиции, китайцы 4-е. Мы выходили на произвольную спокойными, знали каток, знали, что можем сделать. У нас был шанс взять олимпийское золото в личном зачете. Я никогда не хотел стать олимпийским чемпионом для себя. Впервые приехав на Олимпиаду, я мечтал, чтобы отец через меня получил свою медаль. В этот раз я хотел сделать это для Тани, зная, что человек, которого я люблю, мечтает победить.

Мы вышли. Начали свой прокат. Спокойно, сдержанно, почти без эмоций. Все жесты отработаны, все элементы на автопилоте, один за другим – нам просто нужно сохранить преимущество, которое у нас есть после короткой. И тут у Тани разваливается прическа. Я не отвлекаюсь: главное, чтобы не упало ничего на лед. Таня, вроде так и задумано, трогает себя за волосы прямо во время катания, пытается что-то сделать, закрепить шпильки, я – спокойный как мамонт. Из координационных элементов в программе остается 2 выброса, мы их не срывали, но тут Таня немного задевает лед рукой, меня и это не выключает. В голове – математические подсчеты. Тут минус, тут плюс. Дышим, спокойно заканчиваем.

Сальхов – только не падение, тогда чемпионы. Таня летит хорошо, приземляется и выезжает. У меня в голове – мои кумиры, вспоминаю, как Елена Бережная так же выезжала с сальхова, как Таня сейчас.

Остается полторы минуты до конца программы. Ощущение, что вечность. Казалось, что мы катаем уже минут 25, и уже хочется закончить быстрее. Понимаю, что спешить нельзя. В голове четко – подъем, обороты, осталось столько, теперь вот столько. Обычно, находясь в образе, я могу потеряться, выпасть из программы, а тут чистая арифметика. И вот финал. До этого мы с Таней на тренировках делали подъем – я держу ее на одной руке и еду на одной ноге, но на стартах мы никогда так не рисковали. И тут я еду, хорошо идет, чувствую, Таня потихоньку руку высвобождает, и мы делаем эффектное завершение программы. Все. Мы олимпийские чемпионы.

И тут я делаю то, за что мне и сегодня неудобно – я начал праздновать раньше, чем откатались другие спортсмены. Мы же всегда до этого момента катали последними, а в этот раз неожиданно нет. Нас, когда мы должны были тянуть жребий после короткой программы, задержали в микс-зоне, и мы опоздали на жеребьевку. За нас тянул жребий Федя Климов. Вытянул для нас второй номер. Помню, Таня пришла, увидела цифру 2 и спрашивает грозно: «Кто за нас тянул?» Федя стушевался, растерянно так: «Я». «Молодец, отлично вытянул!»

И вот соревнование еще продолжается, а я прямо на льду ору, на коленях еду – мы чемпионы. Таня рыдает. Потом увидел на повторе: так, конечно, нельзя, надо дождаться баллов и проката соперников. Оправдывает меня только то, что в этот момент у тебя немного истеричное состояние, неконтролируемое. Я знал, мы точно олимпийские чемпионы!

Когда уходишь со льда, хочется просто плакать, ты пустой. В голове пытаются состыковаться две картинки: вот ты простой парень из Перми, ты тырил яблоки, тебя сосед бил, тебе на катке в унитаз спортивную форму запихивали, и вот ты олимпийский чемпион. Да ты вообще не хотел быть фигуристом, а становишься на какой-то момент героем своей страны! Мы выиграли две первые золотые медали в копилку сборной. ПАРАвоз в действии.

После нас катались еще китайцы и немцы, но мы знали уже, что Столбова – Климов откатали великолепно!

Конечно, нас долго держала пресса, но мы видели, что выиграли у китайцев. Немцы: Робин спокоен, Алена настроена на борьбу. И вдруг падение Робина с первого прыжка, для них это конец, мы выиграли. И все-таки мы ждали их оценки, потому что все может произойти.

Мы бежим по коридору из пресс-зоны, и слышим, как Нина Михайловна кричит:

– Вторые! Вторые!

– Как вторые?!

– Столбова и Климов – вторые!

Она так радовалась, что две ее пары на пьедестале! Тем более что от них вообще не ожидала призового места. Ксения и Федор пришли к ней перед олимпийским сезоном, после того как умер мой отец. Я их просто познакомил, нам же тоже нужны были спарринг-партнеры. И вот такой успех! Мы первые, Столбова – Климов вторые.

ПОМНЮ, СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ ПРИШЛО ПОСМОТРЕТЬ НАШЕ НАГРАЖДЕНИЕ НА ПЛОЩАДИ, КАКАЯ ГОРДОСТЬ БЫЛА, КОГДА ИГРАЛ ГИМН.

Мы оставались в раздевалке очень долго. Меня отправили на допинг-контроль, а потом мы праздновали в раздевалке, где уже к нашему приходу были Хорхе, поставивший нас на ноги, и заместитель министра Нагорных с шампанским, несмотря на запрет алкоголя в олимпийском парке. Мы отметили чуть-чуть свою победу и поехали в ресторан, до сих пор помню название – «Баден-Баден». Когда приехали туда, он уже закрывался, было поздно. И тут мы входим, и ребята видят, что это те, кто завоевал золотые медали только что, нам открыли, встретили как родных. Начались звонки с поздравлениями. Мама звонила, плакала, говорила, что ее поздравляли даже те, кого она не видела десятилетиями. Брат набрал: «Макс, я был в баре, все за вас болели, я очень горд. На Тверской бибикали в честь того, что у нас золотые медали». Наверно, только в этот момент я понял, что мы сделали нечто крутое. Причем не на своем уровне. Что-то настолько крутое, что сейчас переживает вся страна.

От эмоций у меня заболела голова. И продолжала крутиться одна и та же мысль. Если бы я катался не в Перми, меня бы отчислили сразу, настолько я был поначалу слаб. Только в 15 лет я прыгнул аксель, на меня не делали никаких особых ставок. Советская система устарела, и я хотел своим примером доказать, что можно сменить обстановку и всего добиться. И вот я здесь и сейчас на высочайшем уровне, выше просто некуда.

Никогда не поздно взять себя в руки, никогда не поздно начать. Можно стать чемпионом мира даже в 30. Никогда не надо заканчивать мечтать и бояться менять что-то в жизни. Не стоит заканчивать спорт, если в 15 ты не прыгаешь. Можно пробовать что-то изменить и завоевать свою олимпийскую медаль.

Я всегда называл себя чемпионом вопреки. Я никогда не любил фигурное катание, и переломным, наверно, стал тот момент, когда я увидел Бережную – Сихарулидзе. Я много поначалу халявил, но четко отдавал себе отчет потом, что если начинать что-то делать, то надо делать до конца. Я не образцово-показательный спортсмен, но для того, чтобы завоевать олимпийское золото, как оказалось, этого и не нужно. А нужны люди, которые в тебя поверят, нужен партнер – друг и соратник, а главное, нужно самому поверить в себя, пусть даже позже, чем принято в спорте!

Помню, сколько людей пришло посмотреть наше награждение на площади, какая гордость была, когда играл гимн. Жаль все-таки, что обычная традиция награждения на льду была заменена цветочной церемонией – это другие эмоции. Странно плакать, когда тебе дарят цветы… Вручали бы медали, точно бы не сдержался.

ДЛЯ МЕНЯ САМЫМ ВАЖНЫМ БЫЛО, КОГДА ПО ОЛИМПИЙСКОМУ РАДИО ОБЪЯВИЛИ, ЧТО Я НЕСУ РОССИЙСКИЙ ФЛАГ ПЕРЕД СБОРНОЙ НА ЗАКРЫТИИ.

Но самым важным были не олимпийская медаль. Не то, что меня наградил президент. Не то, что узнала вся страна, а это было в какие-то моменты даже страшно – нас готовы были разорвать, как «Битлз», и мы передвигались по олимпийскому парку только в капюшонах, потому что пару раз попадали в экстремальные ситуации. Но и такая известность и обожание неважны.

Для меня самым важным было, когда по олимпийскому радио объявили, что я несу российский флаг перед сборной на закрытии. Это было даже круче, чем выиграть медаль. Я очень хотел этого и был горд оказанной честью, и вдруг организаторы говорят, что я не успею добежать. Ведь в самом начале чемпионы должны были нести флаг России и прикрепить его к флагштоку. Это все на другой стороне стадиона, так что я должен был очень быстро обежать стадион, чтобы успеть к выходу нашей сборной. Я был как Усейн Болт, и я успел.

Меня воспитывали патриотом, и до сих пор это одно из лучших воспоминаний в моей жизни и один из самых главных ее моментов. Это честь – представлять свою страну, честь – выигрывать за свою страну, и это огромная честь – что именно я нес флаг своей страны на закрытии!

В моей жизни после было много замечательных воспоминаний, но и по сей день этот момент наполняет меня гордостью.