John Wyndham

THE OUTWARD URGE

Перевод с английского Г. Корчагина

Художник В. Половцев

С последнего собеседования Маятник Трун вынес самую странную смесь чувств: изумления, воодушевления, уважения и уверенности в том, что ему необходим отдых.

Как он и ожидал, собеседование начиналось сугубо официально. Едва адъютант доложил о его приходе, Трун браво вошел в кабинет и вытянулся в струнку перед широким столом. По ту сторону стола восседал старичок – еще подревнее, пожалуй, того анекдотичного старого пня в погонах, которого рассчитывал увидеть Трун, зато настоящая армейская косточка: поджарый, с красивым, чуть тронутым морщинами породистым лицом, безукоризненно подстриженной белоснежной шевелюрой и рядами орденских планок на левой стороне груди.

Хозяин кабинета оторвал взгляд от скоросшивателя с анкетами, чтобы хорошенько рассмотреть посетителя. Вот тут-то и затлело у Маятника подозрение, что это собеседование будет не совсем обычным, ведь старикашка – или, если представлять его по всей форме, маршал ВВС сэр Годфри Уайльд – не походил на пучеглазых военных чинуш, досужих мастеров судить о человеке по одежке и отыскивать изъяны. Маятнику они успели осточертеть, пока он добирался через все инстанции до этого кабинета. Нет, маршал смотрел на него как на личность, и было в его взоре нечто странное. Не отводя глаз, он два-три раза кивнул своим мыслям.

– Трун, – изрек он задумчиво. – Капитан авиации Джордж Монтгомери Трун. Кажется, в некоторых кругах вы известны как Маятник Трун?

Маятник опешил.

– Э-э… так точно, сэр.

Старичок улыбнулся краями рта:

– Молодежь не бывает чересчур оригинальна. Джи Эм Трун – Джи-Эм-Тэ, а дальше само собой получается: Маятник[1].

Он упорно не сводил с Труна изучающих глаз, и это выходило за грань привычного и удобного. Маятника разбирало смущение, он с трудом одолел соблазн поежиться.

От старика это не укрылось. Мышцы его лица расслабились, губы растянулись в дружелюбную, ободряющую улыбку.

– Простите, мой мальчик. Меня унесло на пятьдесят лет назад.

Он посмотрел вниз, на папку. Некоторые анкеты Маятник узнал: они заключали в себе полную историю его жизни. Дж. М. Трун, двадцать четыре года, родственников не имеет, англиканское вероисповедание. Происхождение… образование… послужной список… медицинская карта… характеристика от командира… характеристика от контрразведки, как же без нее… вероятно, сведения о личной жизни… о друзьях, и так далее и тому подобное… В общем, куча всякой ерунды.

Очевидно, старикан был того же мнения, ибо он с некоторой брезгливостью отпихнул папку, взмахом руки указал на свободный стул и придвинул к Маятнику серебряный портсигар.

– Присаживайтесь, мой мальчик.

– Благодарю вас, сэр. – Маятник взял сигарету.

Он, как мог, старался не выглядеть скованным.

– Скажите-ка, – благодушно попросил старик, – что вас заставило подать рапорт о переводе из авиации в космонавтику?

Молодой офицер был готов к этому стандартному вопросу, но в тоне маршала не было ничего стандартного, и под его задумчивым взором Маятник не решился ответить сухой казенной фразой. Он слегка наморщил лоб и произнес не совсем твердо:

– Сэр, это не очень легко объяснить. Честно говоря, я и сам не уверен, что понимаю. Видите ли… сказать «что-то заставило» будет не вполне правильно. Но мной все время владело такое чувство, что рано или поздно обязательно придется это сделать. Разумеется, следующим моим шагом…

– Следующим шагом?! – перебил маршал ВВС. – Значит, это еще не предел мечтаний? Следующий шаг – куда?

– Я и сам еще не разобрался, сэр. В открытый космос, наверное. Не могу объяснить это ощущение… Какая-то тяга туда, наверх, за пределы. И ведь не с бухты-барахты, сэр. Похоже, она всегда во мне жила, эта тяга, где-то на задворках ума. Боюсь, это немного сумбурно… – Маятник умолк, сообразив, что его признание весьма напоминает бред.

Но старикан не нашел в его словах ничего бредового. Еще разок-другой неторопливо кивнув, он откинулся на спинку кресла и несколько секунд созерцал потолок – должно быть, рылся в памяти. И вдруг продекламировал:

Его взгляд опустился на удивленное лицо Маятника.

– Знакомое чувство?

Маятник ответил не сразу:

– Думаю, да, сэр. Это откуда?

– Говорят, из Руперта Брука, хотя мне так и не довелось узнать контекст. Однако впервые я это услышал от вашего деда.

– От… моего деда? – у Маятника брови полезли на лоб.

– Да. От другого Джорджа Монтгомери Труна. Возможно, вы удивитесь – его тоже звали Маятник Трун. Дед!.. – Маршал грустно покачал головой. – Для старых пней вроде меня это, должно быть, самое подходящее слово. А вот Маятник… да-а, не сподобился. Погиб, не дожив до ваших лет… Впрочем, вы сами знаете.

– Да, сэр. А вы с ним были хорошо знакомы?

– Еще бы. В одной эскадрилье служили… Тогда это и случилось. Надо же, как вы на него похожи! Я, конечно, ожидал чего-то подобного и все-таки глазам своим не поверил, когда вы вошли. – Маршал авиации дал паузе затянуться, а затем произнес: – И у него была эта «тяга за пределы». Он пошел в летчики, потому что в ту пору выше атмосферы мы подняться не могли, многие даже и не мечтали… Но Маятник был из немногих. Я по сей день помню его привычку глядеть в ночное небо, на луну и звезды, и рассуждать с таким видом, словно он знает наверняка: когда-нибудь мы к ним наведаемся. Правда, была в его словах и печаль – ведь он понимал, что сам туда отправиться не сможет. Мы-то над ним посмеивались, считали: чепуха, это все для комиксов, а он только улыбался и в споры не ввязывался, как будто и в самом деле знал. – Маршал снова надолго умолк и наконец добавил: – Его бы порадовало известие, что внуку тоже хочется «за пределы».

– Спасибо, сэр. Приятно это слышать. – Сообразив, что мяч отпасован ему, Маятник спросил: – Он ведь погиб над Германией, верно, сэр?

– Берлин, август сорок четвертого, – ответил маршал ВВС. – Крупная операция. Взорвался самолет. – Он вздохнул, опять уйдя в воспоминания: – Когда мы вернулись, я решил проведать вдову, вашу бабушку. Красивая была девчушка, просто прелесть. Очень переживала. Потом куда-то уехала, и я ее потерял из виду. Она еще жива?

– Жива и здорова, сэр. Она снова вышла замуж… кажется, в сорок девятом.

– Что ж, отрадно. Бедная девочка! Ведь они обвенчались всего за неделю до его смерти.

– Всего за неделю, сэр? Я даже не знал…

– Вот так-то. Получается, что ваш отец, а следовательно, и вы едва-едва успели появиться на свет. Свадьбу сыграли чуть раньше, чем хотели поначалу. Может, у Маятника было предчувствие… Оно у многих из нас бывало, но чаще всего – ложное…

Трун не осмеливался нарушить очередную паузу, пока сам маршал не произнес, отогнав воспоминания:

– Вы тут указали, что одиноки.

– Так точно, сэр. – Маятник тотчас вспомнил о листе бумаги со специальным разрешением и чуть было не опустил голову – взглянуть, не торчит ли он из кармана.

– Разумеется, в анкете был такой вопрос, – сказал старик. – Значит, вы не женаты?

– Так точно, сэр, – повторил Маятник, и у него возникло неприятное ощущение, что карман стал прозрачным.

– И братьев нет?

– Нет, сэр.

Маршал ВВС рассудительно произнес:

– Официальная цель этого условия противоречит моему опыту. На войне я не замечал, чтобы женатые офицеры уступали в отваге холостым. Скорее наоборот. Следовательно, мы вынуждаем людей подозревать, что наше ведомство придает неоправданно большое значение проблеме пенсий и компенсаций. Вам по душе, когда талантливых офицеров чуть ли не на каждом шагу отговаривают от продолжения рода, а заурядным дают плодиться, как кроликам?

– Э-э… нет, сэр, – озадаченно произнес Маятник.

– Отлично, – сказал маршал ВВС. – Рад это слышать.

Под его пристальным взглядом Маятнику захотелось выложить разрешение на стол, и он едва удержался – все-таки благоразумие еще не окончательно его покинуло.

Старик решил перевести беседу в более официальное русло.

– Вы отдаете себе отчет, что эта служба требует исключительной секретности?

У Маятника отлегло от сердца.

– Сэр, все, с кем я тут разговаривал, очень на это упирали.

– А почему, вы знаете?

– В подробности меня не посвящали, сэр.

– Однако вы проницательный молодой человек, и у вас наверняка возникли кое-какие соображения.

– Ну что ж, сэр, насколько я могу судить по тому, что услышал и прочел об экспериментальных космических снарядах, недалек тот день, когда мы начнем строить нечто наподобие космической станции – вероятно, обитаемый спутник. Можно ожидать чего-нибудь в этом роде?

– Вполне, мой мальчик, и я рад заметить, что ваша дедукция немножко отстала от жизни. Космическая станция уже существует, точнее, все ее части. И некоторые из частей уже там. Ваша задача – помочь с монтажом.

Глаза Маятника распахнулись и зажглись восторгом.

– Сэр, это же здорово! Я даже не предполагал… Думал, до такого нам еще, как до… Надо же! Монтировать первую космическую станцию… – Он скомкал фразу и умолк.

– А я не говорил, что она первая, – заметил старик. – Вообще-то, есть и другие. – Увидев изумление на лице капитана, маршал сжалился и объяснил: – Не всегда следует принимать на веру то, что видят глаза. В конце концов, мы же с вами знаем: американцы, да и те, не наши ребята, потрудились на славу – хотя нам ли тягаться с ними по части ресурсов?

Маятник был окончательно сбит с толку.

– Но я считал, сэр, что мы заодно с американцами!

– Конечно, против них мы не работаем, но так уж сложились обстоятельства, что наш народ запомнил их страсть к публичным выступлениям в политически выгодные моменты, а они не забывают кое-каких утечек информации по вине нашей контрразведки. И вот результат: мы идем разными путями и дублируем друг друга, мирясь с чудовищной потерей времени и сил. С другой стороны, у нас появился шанс встать в космосе на собственные ноги, если можно так выразиться, вместо того чтобы изредка бывать там на правах бедных родственников. Возможно, это когда-нибудь принесет плоды.

– Думаю, принесет, сэр. А не наши ребята?..

– О, эти тоже не сидят сложа руки. Известно, что еще сорок лет назад они трудились над автоматической станцией, но тогда американцы похитили у них славу, раструбив на весь мир о своих успехах на этом поприще. Потом не наши ребята отыгрались, выведя на орбиту первый спутник. Дорого бы дало наше ведомство за любые новости о том, как далеко они с тех пор продвинулись.

Теперь что касается вас. Прежде всего – физическая и специальная подготовка…

Маршал пустился в подробности, но у Маятника в голове царил сумбур. Он глядел сквозь стены залитого солнцем кабинета и видел черное пространство в оспинах огня. Фантазируя, он ощущал, как плывет сквозь вакуум. Фантазируя, он…

Он спохватился: маршал ВВС уже молчал и глядел на него так, будто ждал ответа. Маятник попробовал собраться с мыслями.

– Сэр, искренне прошу прощения. Я не совсем уловил…

– Да, я уже понял, что теряю время, – беззлобно сказал старик. Он даже улыбнулся. – Мне не впервой видеть такие глаза. Быть может, когда-нибудь мне повезет, и вы, будучи в здравом уме и твердой памяти, соблаговолите объяснить, откуда у Трунов эта привычка впадать в гипнотический транс при одном упоминании о космосе. – Маршал встал, и Маятник мигом оказался на ногах. – Не забывайте насчет требований безопасности – это все совершенно секретно. О служебных делах даже супруга не должна догадываться… если, конечно, вам посчастливится ею обзавестись. Это понятно?

– Так точно, сэр.

– Ну что ж, до свиданья… э-э… Маятник. И – счастливого пути.

Кто-то дважды стукнул в дверь из легированной стали. Казалось, стоявший к ней спиной и глядевший в окно начальник станции ничего не услышал, но, едва повторился стук, он обернулся.

– Войдите, – произнес он блеклым, нерадушным тоном.

Вошла женщина – высокая, прекрасно сложенная; ее годы – под тридцать – слегка бросались в глаза из-за аскетической строгости лица, которую, правда, несколько сглаживали светло-каштановые локоны. Особенно хороши были голубовато-серые глаза – удивительно красивые, спокойные, светящиеся умом.

– Доброе утро, коммандер, – по-уставному четко, отрывисто поздоровалась она.

Подождав, пока закроется дверь, он предупредил:

– Так и без друзей остаться недолго.

Она легонько покачала головой:

– Я исполняю свой долг. К врачам тут отношение особое. Кое в чем имеем привилегии, зато в другом нас и за людей-то не считают.

Женщина прошла в глубь комнаты, и он, глядя на нее, в который раз задался вопросом: почему она здесь? Потому что шелковый мундир офицера Космических Сил идеально подходит к ее глазам? В любом другом месте она бы гораздо быстрее выросла в чине. И все-таки форма великолепно подчеркивала изящество ее фигуры.

– Мне не предложат сесть?

– Разумеется, вы можете присесть, если угодно. Я думал, вы предпочитаете стоять.

Плавной поступью, которая в космосе быстро становится привычной и естественной, она подошла к креслу и уселась. Не сводя глаз с лица коммандера, достала пачку сигарет.

– Прошу прощения. – Он поднял со стола портсигар, раскрыл и протянул ей.

Женщина взяла сигарету, прикурила от поднесенной им зажигалки и неторопливо выдохнула дым.

– Итак, в чем ваша проблема? – спросил коммандер с оттенком раздражения.

Посмотрев ему прямо в глаза, она ответила:

– Майкл, ты отлично знаешь, в чем моя проблема. В том, что дальше так продолжаться не может.

Он нахмурился:

– Элен, я тебя об одном прошу: не вмешивайся, сделай милость. Если и остался среди нас человек, не увязший с головой в дрязгах, то это ты.

– Чепуха! Никого не осталось. Как раз потому, что я тоже увязла с головой, я и решила с тобой поговорить. Должен ведь кто-то объяснить тебе, что нельзя ждать сложа руки, когда грянет гром. Нельзя сидеть и дуться, как Ахиллес у себя в шатре.

– Неудачное сравнение, Элен. Я не ссорился со своим начальником. Это они ссорятся со своим – со мной.

– Майкл, люди смотрят на это иначе.

Он отвернулся и подошел к окну. В ярком сиянии Земли его лицо казалось неестественно бледным.

– Я знаю, как они на это смотрят. Они даже не считают нужным скрывать свои чувства. Между нами вырос айсберг. Начальник станции теперь неприкасаемый. Вспомнились все старые обиды. Я сын Маятника Труна, баловень судьбы, попавший сюда благодаря отцовской славе. По той же причине я все еще здесь в свои пятьдесят, хотя еще пять лет назад должен был списаться на Землю и не стоять на дороге у молодых офицеров. Всем известно, что я на ножах с полудюжиной политиков и большинством чинов из Космического Дома. Моим доводам не верят, ведь я энтузиаст, фанатик с одной извилиной в голове. Меня бы давно вышвырнули из космонавтики, если бы не боялись общественного мнения… Опять же, вот оно, отцовское наследство. А теперь еще и это…

– Но почему же ты, Майкл, – тихо произнесла она, – ждешь, когда тебя затянет? Что за этим стоит?

Несколько секунд он пристально смотрел на нее, затем спросил с подозрением в голосе:

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, о чем я спрашиваю. Что стоит за этой так не свойственной тебе патетикой? Ты же отлично знаешь, иначе не соответствовал бы должности, и года бы на ней не продержался. Отправился бы в канцелярию штаны протирать. А что касается остального, то по большей части ты прав, но ведь жалеть себя – вовсе не в твоем характере. Ты бы мог преспокойно снимать пенки и почивать на лаврах до конца дней своих и все же не стал этого делать. От отца тебе досталась прославленная фамилия, однако имя ты сделал себе сам, – и превратил его в оружие. Мощное оружие, с таким невозможно не нажить врагов, а у врагов есть привычка злословить. Но и тебе, и мне, и сотням тысяч других людей известно: не воспользуйся ты этим оружием, нас бы сейчас тут не было. И не было бы на свете Английской Лунной станции, и не было бы смысла в геройской гибели твоего отца.

– Я жалею себя? – возмущенно начал он.

– Притворяешься, будто жалеешь, – перебила Элен, не дрогнув под его взглядом.

Майкл отвернулся.

– В таком случае не откажи в любезности, просвети, какие чувства надлежит испытывать в самый трудный час, когда от твоих товарищей вместо былого уважения и даже симпатии веет стужей? Гордость за свои достижения, что ли?

Элен не спешила с ответом. Выждав несколько секунд, она предположила:

– Может быть, просветление? Понимание чужой точки зрения, чужого настроения? – Она снова помолчала, затем добавила: – Сейчас никто из нас не способен нормально соображать. Переизбыток эмоций в тесном замкнутом пространстве, – какая уж тут объективность? Кое-кому тяжелее, чем другим. И я бы не сказала, что тут на всех одна шкала ценностей.

Трун промолчал. Он стоял к ней спиной, прикипев глазами к окну. Элен пересекла комнату и остановилась рядом.

Вид из окна не способствовал душевному подъему. На переднем плане – совершенно голая равнина, только разнообразные обломки горных пород нарушают пыльную гладь, да кое-где – колечки кратеров. Контрасты язвят глаз: под солнцем – ослепительный блеск, в тени – кромешная мгла. Если чересчур долго разглядывать какую-нибудь деталь этого ландшафта, то может закружиться голова и все вокруг пустится в пляс. За равниной торчали горы – как будто вырезанные из картона. Новичкам, привычным к округлым от древности горам Земли, становилось не по себе от высоты, остроты и зубчатости лунных пиков. При виде их новички всегда испытывали благоговение и нередко страх. «Мертвый мир», – говорили они, разглядывая эту картину.

«Слишком убогий, приземленный эпитет, – часто думалось Труну. – Смерть означает гниение, распад, метаморфозу. Но на Луне нечему гнить, нечему меняться. Здесь ничего нет, кроме безликой свирепости естества – слепого, вечного, стылого, бесчувственного. Не отсюда ли греки взяли концепцию хаоса?»

Справа над горизонтом висела краюшка Земли – широкая долька, сверху обстриженная линией ночи, снизу иззубренная о голые клыки гор. Больше минуты Трун ловил глазами ее холодный туманный свет, затем произнес:

– Забава для идиотов.

Врач неспешно кивнула:

– Конечно. – Она отошла от окна и возвратилась в кресло. – Я знаю… Точнее, правильнее будет сказать, что мне кажется, будто я знаю, чем для тебя стал наш мирок. Сначала ты боролся за его создание, потом – за то, чтобы в нем теплилась жизнь. Ты занимался этим с младых ногтей и не мыслил иной судьбы. Второй трамплин для прыжка «за пределы…». Ради этого погиб твой отец, а ты ради этого жил.

Ты выкормил идею, как любящая и заботливая мать, и теперь узнал, как рано или поздно узнают все матери, что ребенку уже не нужна твоя грудь. А тут еще эта война! Она бушует уже десять дней, и одному Богу известно, какой ущерб несет человечество. В истории не бывало войны страшнее, может быть, эта – последняя. На месте огромных городов – воронки. Целые страны обращены в ядовитый прах. Выкипают моря, и влага льется из черных туч смертоносным дождем. Но к небу вздымаются новые клубы дыма, новые огненные озера растекаются по земле, и новые миллионы людей превращаются в пепел.

Ты говоришь, идиотская забава? Но где в твоих словах ненависть к ней за то, что она есть, и где – страх за дело всей твоей жизни, страх перед роком, который может изгнать нас с Луны?

Трун медленно отошел от окна и присел на край стола.

– Хороши все причины ненавидеть войну, – сказал он. – Правда, некоторые лучше других. Если ненавидишь только потому, что на ней гибнут люди… Многие известные изобретения тоже губят людей, машина, к примеру, или самолет, – так что же, прикажешь их уничтожить? Убивать людей на войне – это неправильно, это жестоко, но ведь война – не причина болезни, а симптом. Я ненавижу ее еще и потому, что она – дура. Она всегда была полоумной, а теперь окончательно свихнулась. Теперь она чудовищно расточительна. Чудовищно кровожадна.

– Не спорю. Тем более что пожираемые ею ресурсы очень бы пригодились для дальнейшего развития космической программы.

– А почему бы и нет? Вот мы с тобой наконец стоим у самого порога Вселенной, отсюда один шаг до величайшего приключения человеческой расы. И тут как назло – пошлая дворовая свара. И мы в который раз на грани видового самоубийства!

– И все-таки, – возразила Элен, – если бы не стратегические интересы, мы бы с тобой тут не разговаривали.

Он отрицательно покачал головой:

– Допустим, стратегические интересы – причина явная, но не единственная. Ибо отличительная черта нашего поколения такова, что на его веку воплощаются мечты человечества. Сама посуди, мы тысячелетиями мечтали летать – и наконец научились. Мы испокон веков грезили скоростями, и теперь можем перемещаться быстрее, чем сами в состоянии выдержать. Нам хотелось общаться с людьми в дальних краях Земли, исследовать морское дно и так далее, и тому подобное. Все это теперь в наших силах. А еще мы стремились раздобыть мощь, способную в мгновение ока сокрушить любого врага, – и раздобыли ее. Об одном только мы не мечтали по-настоящему – о мире. И не пошли дальше антивоенных проповедей, годных лишь на то, чтобы слегка успокоить совесть. Воистину, мечта, которая живет во многих сердцах, мечта по-настоящему выстраданная, – это неодолимая сила. Она неизбежно становится явью. Но мы всегда идем окольным путем и всегда утыкаемся в оборотную сторону медали. Мы научились летать – и возим бомбы. Мы развиваем сверхскорости – и тысячами губим своих собратьев. Мы вещаем на весь мир – и лжем всему миру. Мы умеем крушить врагов, но при этом крушим и себя. Иные мечты – очень сомнительные повивальные бабки истории, хотя они упрямо принимают роды.

Элен кивнула:

– Дотянуться до Луны – это, как ты говоришь, по-настоящему выстраданная мечта?

– Конечно. Сначала до Луны, а потом и до звезд. И сейчас она сбывается. Но для тех, кто внизу, – он махнул рукой в сторону окна, за которым маячила Земля, – мы – ненавистный серебряный месяц, несущий гибель всему живому. Вот оборотная сторона этой конкретной медали. А ведь никто не питал ненависти к Луне, пока мы на ней не обосновались. Издревле ее боготворили и почитали, ей молились. Под ней вздыхали влюбленные, ее окликали дети. Она была Изидой, Дианой, Селеной, она целовала своего спящего Эндимиона, а мы ее обручили с разрушителем Шивой. Да, нас теперь ненавидят, и поделом, ведь мы осквернили древнюю тайну, нарушили вечный покой, втоптали в грязь античные мифы и замарали кровью прекрасный лунный лик. Такова оборотная сторона – подлая, уродливая. Но это лучшее из того, что было нам по карману. Иначе мы вообще остались бы ни с чем. Обычно роды проходят болезненно и смотрятся отнюдь не умильно.

– Весьма красноречиво, – произнесла врач немного озадаченно.

– А ты разве не красноречива? – парировал Майкл. – Когда говоришь о сокровенном?

– Уж не пытаешься ли ты мне объяснить столь вычурным образом, что цель оправдывает средства?

– При чем тут это? Я просто хочу сказать, что некоторые деяния, по сути своей неблаговидные, способны дать результаты совершенно иного рода. Некоторые цветы взрастают только на унавоженной почве. Римляне строили свою империю с варварской жестокостью, но на ее руинах поднялась европейская цивилизация. Америка добилась независимости отчасти из-за того, что разбогатела на рабском труде. Подобным примерам несть числа. А теперь у нас появился шанс продвинуться в космос – исключительно потому, что военные алчут стратегического преимущества.

– Значит, для тебя эта станция, – Элен обвела вокруг рукой, – только трамплин для прыжка к планетам?

– Не только. Сейчас это стратегический форпост, но его потенциальные возможности гораздо шире.

– Ты хочешь сказать, гораздо важнее?

– Мне кажется, да.

Врач закурила сигарету и, подумав несколько секунд, промолвила:

– Майкл, полагаю, для тебя не новость, что очень немногие люди на этой станции хорошо представляют себе твои жизненные принципы. Думаешь, кто-нибудь их разделяет, кроме трех-четырех парней из астрономического отдела, у которых звездочки в глазах?

– Думаю, нет. Так было все эти годы, а только теперь, к прискорбию моему, это имеет значение. Но ведь даже миллионы людей могут ошибаться. Это случалось нередко.

Она кивнула и произнесла все тем же ровным голосом:

– Что ж, давай рассмотрим ситуацию с их точки зрения. Все твои подчиненные – добровольцы и прибыли сюда для несения гарнизонной службы. Они не считали и не считают Лунную станцию трамплином для прыжка, хотя некоторые, наверное, допускают, что когда-нибудь она им станет. Сейчас они видят в ней то, чем она и является, – стратегический объект, начиненный ракетами, любую из которых можно положить в радиусе двух с половиной миль от любой точки, выбранной на земном шаре. И по-своему они совершенно правы. Наша станция построена и вооружена с той же целью, что и остальные лунные станции. – чтобы представлять собой угрозу. Правда, раньше мы надеялись, что она так и останется угрозой и одного факта ее существования будет достаточно, чтобы сохранился мир. Надежда рассыпалась в прах – так уж вышло… Бог знает, кто или что развязал войну, но она все-таки началась, и как же она выглядит отсюда? Русская станция дает ракетный залп. Американская ведет систематический обстрел. По сути, Луна вступила в сражение. Но какую роль во всем этом играет Английская станция? Запускает всего три средние ракеты! Американская станция засекает приближающийся русский «снабженец» и подбивает его легкой ракетой. Русская станция и, по ее примеру, один из советских спутников сразу начинают молотить по американцам, те какое-то время швыряются легкими и тяжелыми ракетами, а потом вдруг успокаиваются. Русская станция продолжает запускать ракеты через короткие промежутки времени, но теперь и она не подает признаков жизни. А чем, спрашивается, занимались мы, пока все это происходило? Запустили еще три средние ракеты, и еще три после того, как замерла русская станция. Девять средних ракет! Вся наша доля на сегодняшний день! А ведь война еще не кончилась, и можно лишь догадываться, что происходит на Земле. Изредка в эфире мелькают новости, через несколько минут за ними вдогонку летят исправления, а то и опровержения. Пропаганда для подъема боевого духа, пропаганда для снижения боевого духа, желаемое, выдаваемое за действительное, ложь хитро завуалированная, ложь откровенная, истерия… Может, и есть в этом несколько крупиц истины, но поди их разыщи! Одно мы знаем точно: две величайшие силы, каких еще не бывало в истории планеты, стараются уничтожить друг друга всеми существующими видами оружия. Сотни городов и сел со всеми жителями, целые континенты обречены на гибель в огненных руинах. На чьей стороне перевес? И вообще, может ли кто-нибудь победить? Какова судьба нашей страны, наших домов? Мы не знаем! И ничего не делаем. Просто сидим на Луне и смотрим на Землю, такую безмятежную, жемчужно-голубую, и гадаем на кофейной гуще – час за часом, день за днем воображаем ужасы, что творятся под облаками. Цепенеем от страха за свои семьи, за друзей… Среди нас пока сломались единицы, и мне это кажется удивительным. Но предупреждаю тебя как врач: если так будет и впредь, очень скоро не выдержат и остальные. Конечно, люди переживают и волнуются; конечно, падает дисциплина. Зачем вообще мы здесь нужны, спрашивают они себя, если не сражаемся, если не запускаем большие ракеты? Естественно, в масштабе всей войны они бы погоды не сделали, но хоть чуть-чуть помогли бы нашим. Ведь именно для этого нас сюда и прислали, так почему же мы сидим сложа руки, почему сразу не отправили ракеты, когда они могли причинить врагу наибольший урон? Другие станции это сделали. Почему мы бездействуем по сей день, ты можешь объяснить?

Элен умолкла и жестко посмотрела на него. Майкл одарил ее точно таким же взглядом.

– Я не участвовал в стратегическом планировании. Не мое это дело – разгадывать замыслы командования. Я здесь для того, чтобы выполнять приказы.

– Очень удобная позиция, коммандер, – заключила врач и, не дождавшись отклика, сообразила, что продолжение разговора зависит от нее.

– Насколько мне известно, – сказала она, – у нас около семидесяти тяжелых ракет с атомными боеголовками. Нам часто внушали, что чем раньше они упадут на Землю, тем эффективнее ослабят неприятельский потенциал, тем больше ответных ударов предотвратят. В сущности, наша задача – сделать все от нас зависящее, чтобы враг пал как можно быстрее. Но все наши тяжелые ракеты по-прежнему в шахтах.

– Их предназначение, – снова подчеркнул Трун, – вне нашей компетенции. Не нам решать, когда их выпустить. Может быть, межконтинентальные ракеты уже сделали все, что нужно, а значит, расходовать наши – бессмысленно. Весьма вероятно, нас держат в резерве – на случай, если от нашей способности продолжать обстрел будет зависеть исход войны.

Элен недоверчиво покачала головой:

– Если стратегические цели разрушены, что остается для решающего обстрела? А против армий, развернутых на полях, это оружие не годится. Нашим людям не дает покоя вопрос: почему ракеты не выпущены по самой подходящей цели в самое подходящее время?

Трун пожал плечами:

– Пустой разговор, Элен. Если бы мы и могли выпустить их без приказа, то куда, спрашивается, наводить? Мы совершенно не представляем, какие цели уничтожены, а какие нет. Вдруг вместе с неприятельским городом мы уничтожим и наши оккупационные войска? Когда мы понадобимся, нам прикажут.

Врач размышляла добрые полминуты, затем сказала со всей прямотой:

– Майкл, я думаю, ты все прекрасно понимаешь. Если в ближайшем будущем наши ракеты не востребуются или из штаба не придет другой вразумительный приказ, начнется мятеж.

Коммандер неподвижно смотрел в окно.

– Неужели все так серьезно?

– Да. Пожалуй, серьезнее некуда. Станция на грани бунта.

– Гм-м… И к чему, по их мнению, это приведет?

– Об этом они почти не думают. Люди донельзя измучены страхом и неизвестностью, они в отчаянии и должны хоть что-то сделать, чтобы не свихнуться.

– Поэтому они решили стащить меня с седла и запустить атомные ракеты? Просто ради развлечения?

Тоскливо глядя на него, Элен покачала головой:

– Не совсем так, Майкл. Дело в том… О господи, как это трудно… Дело в том, что прошел слух, будто ракеты уже должны были улететь.

Элен увидела, что ее слова угодили в цель. Через некоторое время он сказал с ледяным спокойствием:

– Ясно. Стало быть, у меня слепой глаз, как у Нельсона.

– Кое-кто так и говорит. Остальные начинают задумываться.

– Что ж, логично. И все-таки даже начальнику станции необходимы причины для своеволия, тем паче если оно пахнет государственной изменой.

– Конечно, Майкл.

– И каковы же они, можно полюбопытствовать?

Элен глубоко вздохнула:

– Вот каковы. Пока мы не запускаем эти ракеты, нам ничто не угрожает. Но стоит их отправить, как нам отомстят – или станция русских, если она еще существует, или один из их спутников. Девять средних ракет – недостаточно серьезный повод для драки с нами. Но если мы начнем лупить тяжелыми – нам конец, тут сомневаться не приходится. Всем хорошо известно, как трепетно ты любишь станцию, ты и сам это только что подтвердил. Чем не причина для своеволия, а? Американская станция, скорее всего, погибла, возможно, русская тоже, если и нас расколошматят, «на пороге Вселенной», как ты изволил выразиться, не останется никого. Но если мы уцелеем в войне, то будем единственными хозяевами Луны, будем «на пороге»… Так?

– Так. Твои доводы убийственны. Но мечта, как тебе должно быть известно, далеко не всегда перерастает в психопатическую одержимость.

– Мы замкнутый социум на пике нервного напряжения, – жестко проговорила Элен.

Подумав несколько секунд, он спросил:

– Можешь дать прогноз? Что будет, дворцовый переворот или массовый бунт?

– Дворцовый переворот, – ответила она без промедления. – Твои же офицеры тебя арестуют, как только наберутся храбрости. То есть завтра или послезавтра. Им это будет не очень приятно. Тем более что начальник станции – фигура популярная. – Она пожала плечами.

– Надо подумать.

Трун пересел в кресло и оперся локтями на стол. В комнате воцарилась тишина, насколько это позволяла конструкция станции, – он думал с закрытыми глазами. Через несколько минут Майкл размежил веки.

– Допустим, меня арестуют. Тогда следующим их шагом будут поиски радиограмм с Земли, чтобы уличить меня в измене и тем самым оправдать свои действия. И узнать, были ли приказы на запуск ракет и можно ли еще их выполнить. То-то они расстроятся, когда ничего не найдут, кроме трех приказов насчет девяти средних ракет. Шуточное ли дело – арестовать командира по обвинению в предательстве… За такое по головке не погладят. Останется только одна надежда, и кто-нибудь посмелее запросит у штаба копии всех приказов на старт ракет, под предлогом моего помешательства или чего-нибудь в этом роде. Когда и это ничего не даст, начнется настоящая паника, а там и до раскола недалеко. Кое-кто всерьез задумается о последствиях. Другие решат: погибать, так с музыкой, – и предложат выпустить ракеты куда попало. Третьи пойдут на попятную и будут доказывать, что штаб четко и недвусмысленно приказал бы отправить ракеты, если бы хотел этого; спрашивается, зачем бунтовать, рискуя навлечь на себя вражеское возмездие? Допустим, осторожность и здравый смысл победят, но и в этом случае мой авторитет и репутация будут безнадежно подорваны, и мы останемся в тупике. В общем, мне кажется, все мы только выиграем, если я придушу самолюбие и нанесу упреждающий удар. – Он помолчал, разглядывая Элен. – Ты знаешь, просить о таких вещах – не в моем характере, но, думаю, вреда не будет, если по станции пройдет слух о возможных последствиях моего ареста. Ты согласна?

Она кивнула. Майкл вышел из-за стола.

– Сейчас я сюда приглашу Ривза, да и Кэлмора, пожалуй. Надеюсь, я сумею им объяснить, не потеряв лица, каковы наши шансы в этой войне. Поскольку утечка информации нам теперь практически не грозит, я рассекречу распоряжения штаба. Я хочу, чтобы старшие офицеры хорошо представляли себе положение и были готовы к любым неожиданностям. Все это изрядно охладит их пыл и не позволит им наломать дров. Ты меня понимаешь?

– А вдруг они скажут, что ты просто уничтожил самые важные приказы?

– Не думаю. Это же целая процедура. Кроме того, они могут заглянуть в аппаратный журнал радистов и журнал шифровальщиков, а там все отмечено.

– И все-таки я не понимаю, почему мы не запустили ракеты, – медленно произнесла Элен, буравя собеседника взглядом.

– Не понимаешь? Ну что ж. Может быть, когда-нибудь выяснится. А пока давай договоримся: мы исполняем приказы, и точка. Правда, так намного проще. Я тебе очень благодарен, Элен. Не думал, что все так далеко зашло. Будем надеяться, что завтра мы увидим если не перемену в отношении ко мне, то по крайней мере неуклюжие поиски козла отпущения.

Когда за Элен закрылась дверь, он смотрел на нее целую минуту, а потом нажал на кнопку и вызвал своих заместителей Ривза и Кэлмора.

После разговора с офицерами Трун дал им несколько минут, чтобы пришли в себя. Затем они удалились, совершенно растерянные; один унес папку коммандера, другой – подписанный им допуск к зашифрованной документации. Почувствовав острое желание прогуляться, Трун тоже покинул свой кабинет и направился к шлюзу.

При его появлении дежурный по экипировочному отсеку вскочил на ноги и отдал честь.

– Вольно, Хьюз. Занимайся своим делом. Я на часок выйду.

– Ясно, сэр. – Хьюз сел и склонился над полуразобранным скафандром.

Трун снял с крючьев собственный алый скафандр и внимательно его осмотрел. Не найдя повреждений, снял китель и брюки и забрался в скафандр. Проверил все, как положено, включил рацию, связался с девушкой в центре управления и приказал вызывать его только в случае необходимости. Вскоре его голос зазвучал снова – из громкоговорителя на стене – и достиг ушей дежурного. Тот встал и двинулся к меньшему, рассчитанному на двух человек, воздушному шлюзу.

– Значит, час, сэр?

– Пусть будет час десять, – ответил Трун.

– Есть, сэр. – Хьюз поставил сигнальную стрелку часов на семьдесят минут вперед.

Если через этот срок командир не вернется или не отзовется на вызов, немедленно будет поднята на ноги группа спасателей.

Дежурный включил механизм открывания шлюза, и через минуту Трун оказался снаружи – яркое пятнышко живой краски в одноцветном ландшафте, единственная подвижная точка в беспредельной пустыне. Он пошел на юг забавными лунными полушагами-полупрыжками, которые долгая служба превратила в неискоренимую привычку.

Примерно через полмили он остановился и сделал вид, будто осматривает ракетные шахты. Как им и полагалось, они были почти невидимы; сверху каждую шахту прикрывала плита из твердого волокнистого материала цвета окружающего грунта; дополняла маскировку россыпь песка и камней. Под ней плиту нелегко было обнаружить даже с нескольких ярдов.

Минут пять Трун бродил от шахты к шахте, потом остановился и посмотрел на станцию. На фоне гор она выглядела карлицей. Радиоантенны, радар и котлы солнечных батарей на верхушках мачт напоминали высоченные искусственные цветы и позволяли приблизительно прикинуть масштаб, но все-таки было нелегко судить о величине станции – то ли она с половинку воздушного шарика, то ли с половинку гриба-дождевика. Трудно было поверить, что диаметр ее первого яруса – сто двадцать ярдов, а высота потолков в коридорах, соединяющих его с меньшими – складскими – куполами, на четыре фута превышает человеческий рост.

Трун глядел на станцию еще с минуту, затем повернулся кругом и зигзагом двинулся между ракетными шахтами. Зайдя за скальный выступ, он сел, оперся спиной о камень и в относительном уюте скафандра занялся созерцанием перспективы, в которой господствовал яркий сегмент Земли, и раздумьями о будущем опаленного мира.

Всю его жизнь и, если на то пошло, всю жизнь его отца война маячила на заднем плане. Временами ее угроза казалась неотвратимой, но потом страны-соперницы возобновляли дружественные отношения; и опять возрастала напряженность, и опять враги находили общий язык. Совещания, соглашения, компромиссы, кризисы, блеф, временами – истерические демарши, но при всем при том палец почему-то держался на безопасном расстоянии от ядерной кнопки.

Три года назад Трун опять – наверняка в последний раз – ухитрился не попасть в списки «приземленных» космонавтов. В нем уже тогда крепло предчувствие неизбежной катастрофы. В отпусках жизнь на Земле казалась все суматошнее, все утомительнее. Он был готов допустить, что блаженный покой лунных вахт располагает к чрезмерной пристрастности, но одно знал твердо: ему вовсе не улыбается провести остаток жизни в стране, где растет напряженность, где два-три раза в год случаются массовые волнения.

Рассудив таким образом, Трун продал дом, который достался его матери в память отцовских заслуг, и переправил семью за четыре тысячи миль, на Ямайку. Нужно было избавиться от дома и по другой причине – он олицетворял собой сверхчеловеческую ответственность, требовал жить достойно легендарного отца, нести его идею.

И теперь, глядя в прошлое, Трун понимал: детство было по-настоящему солнечным и безмятежным лишь до двенадцати лет, пока он с матерью и дедом тихо и счастливо жил в просторном коттедже. У семьи были друзья, соседи, у маленького Майкла вдобавок – приятели в деревенской школе, где он учился. За пределами этого узкого круга никто о них не знал, разве что дед славился как талантливый преподаватель классических дисциплин.

А потом, в тринадцатом сентябре Майкла, все изменилось. Однажды некто Толленс случайно услыхал историю о Маятнике Труне и ракете и обратился к правительству с вопросом, по какой причине это событие держится в секрете двенадцать лет спустя? Убедительного оправдания власти не нашли. Уже несколько лет ни для кого не было тайной существование четырех орбитальных станций: британской, двух больших русских и огромной американской; весь мир также знал о космических торпедах и о том, что станции располагают средствами защиты от них. В общем, Толленс добился своего и вскоре выпустил книгу.

Книга удалась, и издатели не пожалели усилий, чтобы сделать ее бестселлером. Помогло этому и запоздалое известие о посмертном награждении Труна крестом королевы Виктории. За биографию космического героя мигом ухватились переводчики, и она вышла во всех странах, кроме Союза Шести Непримиримых, где бытовало мнение, что первую космическую станцию построили Советы. По книге снимали кинофильмы, ставили телеспектакли, ей посвящали критические статьи, на ее сюжет рисовали комиксы, и год спустя не осталось, пожалуй, взрослого или ребенка за пределами советской империи, который бы не знал о подвиге Маятника Труна.

Что же касается его сына, он поначалу был на седьмом небе от счастья. И то сказать, разве не чудесно, когда вдруг оказывается, что твой отец – национальный герой, и тебя приглашают на большие празднества, к тебе рвутся очеркисты и фоторепортеры, и ты сидишь на премьерах в почетной ложе, а на вокзалах тебя осыпают цветами? Однако вскоре появились неприятные и назойливые мысли, что сам-то он, в сущности, никто и люди разочаровываются, когда любой вопрос о космосе мгновенно ставит его в тупик. Поэтому Майкл уселся за книги по астрономии и космонавтике и вскоре обнаружил зияющие дыры в программе своего классического образования – дед его учил, что Плеяды – это семь дочерей Атласа, что Венера вышла из моря, что Орион был великим охотником под стать Диане. И он, читая о космосе, казалось, тоже услыхал «полночный писк комара».

Вскоре ему прискучило ходить в любимцах публики, он устал жить на виду у всех. В школе от него ждали выдающихся успехов, это давило на психику и почти не отпустило, когда он переехал в Оксфорд. Дом, который его мать скрепя сердце приняла в дар от правительства, никак не мог заменить ему родной деревенский коттедж. Мать с головой ушла в общественную жизнь, дед совершенно не разделял нового увлечения Майкла, и казалось невозможным хоть на час забыть о том, что он сын Маятника Труна. С таким же успехом можно было бы оказаться сыном сэра Френсиса Дрейка, лорда Нельсона или кого-нибудь из основателей Национальной Галереи.

Новоявленный интерес к космическим проблемам сослужил худую службу. Как будто часть души Майкла обернулась изменницей и норовила оторвать его от давних увлечений, столкнуть в отцовскую колею. Напрасно он внушал себе, что Феб – Аполлон интереснее «Аполлона» – небесного глаза, что буйный сын Зевса и Геры, прозванный в Италии Марсом, важнее, чем Марс – ближайшая к Земле и самая достижимая планета, что Аристотель Перипатетик главнее кратера на Луне, удостоенного имени этого философа. В нем разгорелась неугасимая любознательность, и вскоре он был вынужден признаться себе, уж одну-то отцовскую черту он точно унаследовал, может, не самую лучшую, зато самую яркую. Придя однажды к этому выводу, Майкл перестал стесняться своей фамилии и пошел служить в Космические Силы.

Первое время он действовал очень осторожно, не козырял без нужды своей родословной и избегал дешевой сенсационности в высказываниях перед газетчиками. Однако от него не укрылось, что сдержанная самореклама быстро приносит плоды; в глазах общественности он приобрел репутацию специалиста. Когда пресса интересовалась его точкой зрения на ту или иную проблему космонавтики, он давал тщательно продуманный ответ, и та же репутация позволяла не слишком переживать из-за ошибок в изложении.

Трун вел очень тонкую политику и не спешил, однако успел к двадцати пяти годам добавить к харизме сына звездного героя ореол космического оракула. Понятно, это не могло не вызвать ревности в известных кругах, но ведь он был не простым офицером и к тому же не заходил за грань дозволенного. Он славился своим трудолюбием, заботился о послужном списке и знал, что его идеи начинают приобретать вес.

Первая стычка с политиками случилась после заявления русских (вообще-то, преждевременного) о том, что на Луне почти готова к открытию их станция. Эффект был подобен взрыву атомной бомбы.

Американцы привыкли считать Луну своим необъявленным имением, которое они обустроят как-нибудь на досуге. Их настолько потрясла сенсация, что они тут же бросились сооружать станцию.

Пресса, по своему обыкновению, спросила у Труна, какие у него мысли на этот счет, а у того уже была наготове статейка, вышедшая на другой день в «Санди» – респектабельной газете с внушительным тиражом. Он прекрасно разбирался в ситуации.

Лунная станция – это не стадион какой-нибудь за несколько миллионов фунтов. Если показать смету правительству, у него волосы встанут дыбом и оно непременно постарается развенчать идею британского форпоста на Луне – мол, это не более чем легкомысленный и расточительный каприз. И бесполезно спорить, любые доводы будут встречены в штыки или пропущены мимо ушей. В статье Трун коснулся научной и стратегической выгоды, но упирал главным образом на престиж. Отстать в этом деле от русских и американцев – все равно что расписаться в собственном бессилии. Такого позора авторитет Британии не выдержит; по сути, она себя признает второразрядной, а то и третьеразрядной державой, – а ведь и так кое-где бытует мнение, что лучшие дни Англии уже миновали, близок закат, и скоро ее величие ляжет в могилу рядом с греческим, римским и испанским.

Первым Труна вызвал «на ковер» его непосредственный начальник. Потом молодой офицер постоял на множестве ковров «по вертикали» и наконец щелкнул каблуками перед помощником министра – человечком с несколько помпезными манерами.

Начало разговора выглядело ничуть не оригинально – вы-де нарушили служебные инструкции, опубликовали статью, не предъявив ее военной цензуре… Затем чиновник высказал пожелание, чтобы молодой человек как следует подумал и сам пришел к выводу о нецелесообразности строительства лунной станции. Ведь у такого стратегического объекта очень мало преимуществ перед вооруженными орбитальными станциями, а русским и американцам завидовать не стоит – они просто бросают на ветер деньги и материалы. «Более того, могу вам сказать конфиденциально, – понизил голос помощник министра, – даже американское правительство разделяет эту точку зрения».

– В самом деле, сэр? – спросил Трун. – В таком случае непонятно, почему они не оставят эту затею.

– Уверяю вас, они бы оставили, если бы не русские. Нельзя отдавать Луну в безраздельное владение Советам. Вот американцам и приходится нести убытки. А раз они добровольно на это идут, почему бы нам не сберечь деньги?

– Сэр, вы полагаете, мы не понесем убытков, плетясь в хвосте у Америки?

– Молодой человек, – осерчал помощник министра, – пора бы вам усвоить, что не всякая овчинка стоит выделки. Вы поступили весьма непатриотично, раструбив на весь мир, будто бы наше солнце клонится к закату. Я с этим категорически не согласен! Однако вынужден признать, сегодня мы не самый преуспевающий народ и не можем тратить на показуху огромные средства.

– Но если этого не сделать, сэр, то пострадает наш престиж. И тут не помогут никакие оправдания. Что касается жалоб, будто станции – сплошное разорение, то это старая американская песня и, на мой взгляд, самое настоящее очковтирательство. Лунную станцию гораздо легче оборонять, чем орбитальную, и огневая мощь у нее будет несравнимо больше.

– Сведения, которыми я располагаю, – ледяным тоном произнес помощник министра, – отнюдь не склоняют к подобным выводам. Как и политика нашего правительства. Исходя из этого, я вынужден вас просить…

Трун слушал терпеливо и вежливо, не сомневаясь, что помощник министра вполне отдает себе отчет: политике правительства в отношении космоса – во всяком случае официальной – нанесен очень серьезный урон. Теперь не избежать газетной кампании за строительство лунной станции. Даже если Трун публично откажется от своих взглядов или просто умолкнет, то репортеры азартно накинутся на тех, кто осмелился выступить против. От него требуется всего ничего: несколько недель, пока кампания набирает размах, вести себя осмотрительно, не разбрасываться интервью и напускать на себя печально-задумчивый вид перед камерами… Да и незачем ему выступать, и так общественность видит в нем главного защитника лунной станции. Теперь дело за акулами пера из популярных изданий…

В считаные недели мнение избирателей прояснилось настолько, что у правительства возникли основания для тревоги. Гораздо более уступчивым тоном оно высказалось в том смысле, что можно будет подумать насчет строительства лунной станции, если его ориентировочная стоимость окажется терпимой. Получив от экспертов смету, министры схватились за голову, и газетная полемика вспыхнула с новой силой.

И тут американцы очень своевременно протянули руку помощи. Они явно изменили свое мнение насчет рентабельности лунного строительства и рассудили, что Западу куда выгоднее иметь на Луне две станции против одной русской. Поэтому они изъявили готовность взять на себя часть затрат и предоставить почти все необходимое оборудование. Жест был поистине шикарным.

«Старый добрый Дядя Сэм, – усмехнулся Трун, когда узнал эту новость. – Ты все тот же щедрый покровитель с цилиндром на рожках и лакированными туфлями на копытцах».

Он, конечно, был прав, и очень много народу поинтересовалось у властей: чьей же в таком случае будет лунная станция? И все же обилие нулей в цифре оставалось ужасающим. Но вскоре разнесся слух, что власти предержащие, мягко говоря, заблуждаются, что уже существует проект, позволяющий обойтись вдвое меньшей суммой, и что над ним основательно поработал Трун. (Да-да, тот самый! Сын Маятника Труна!)

Трун терпеливо ждал. Вскоре его снова пригласили «наверх». «…Ну что вы, для меня самого – загадка, каким образом тут замешано мое имя… Да, такой план действительно имеется… Но я к нему не имею отношения, уверяю вас, нет никаких оснований приписывать мне авторство… Проект разработан мистером Флендерисом. Да, действительно, в нем есть несколько интересных моментов. Да, я знаком с мистером Флендерисом, хоть нельзя сказать, что близко. Смею полагать, он будет рад изложить свои идеи…»

Американская и русская экспедиции появились на Луне одновременно – так, во всяком случае, было решено считать впоследствии, когда разобрались с их сообщениями. Первая высадилась в кратере Коперник, вторая – в Птолемее. Каждая заявила о своем первенстве, а позднее – об аннексии всей территории Луны.

История орбитальных спутников уже показала, что любые романтические мечты о pax caelestus[3] лучше всего сразу отбросить. Поскольку экспедиции были совершенно беззащитны, они занялись главным образом прокладкой туннелей в скальной породе и строительством бункеров, откуда бы могли с большей уверенностью изъявлять свои притязания.

Примерно через полгода в кратере Архимед прилунилась скромная английская экспедиция. В шестистах милях от нее, за Апеннинскими горами, находились русские, милях в четырехстах к северу – американцы. В отличие от соседей, основательно зарывшихся в грунт, британцы начали обустраиваться на поверхности. У них была одна-единственная буровая установка – не ровня громадным советским и американским туннелепрокладчикам – но она сразу взялась за добычу урана и скоро многажды окупила затраты на ее транспортировку. Еще она просверлила серию шахт шестифутового диаметра.

Купол Флендериса имел немало сходства с куполами, одно время применявшимися в Арктике. Его сооружение не представляло особой сложности. Достаточно было уложить базовые конструкции на ровном участке дна кратера, подсоединить шланги и пустить по ним воздух. В ничтожной гравитации Луны внешняя оболочка поднялась уже под давлением восемь земных фунтов на квадратный дюйм, при пятнадцати фунтах на дюйм она разгладилась полностью. Затем через воздушные шлюзы внесли грузы из различных ракет и контейнеров, наладили регенерацию воздуха и температурный контроль, и под куполом началось строительство станции.

Американцам, вспомнил Трун, идея понравилась. Они бы ее охотно позаимствовали, не будь на Луне красных. Но ведь красные здесь – не иначе, англичане тронулись умом. И сами русские так считали, с ухмылкой подумал Трун. В самом деле, разве не безумие чистой воды – ставить хлипкую палатку, которая от одного старомодного химического снаряда разлетится в клочья? Прямо-таки руки чешутся… Однако они не дали рукам волю, ибо это почти наверняка повлекло бы за собой несвоевременные меры возмездия с американской стороны.

Как бы то ни было, идея насчет упадка английской империи окрепла, – настоящие сверхдержавы так себя не ведут, они на Луне высаживаются с помпой и сразу наперегонки зарываются в камень. Им бы не пришло в голову явиться чуть ли не к шапочному разбору и надуть на открытом месте убогий мыльный пузырь. Что за нелепая бравада? Нет, явно тут дело нечисто… Чтобы об этом догадаться, вовсе не обязательно страдать, как русские, маниакальной подозрительностью…

Советская агентура получила приказ: разузнать, что прячут у себя под куполом британцы. Довольно скоро поступили первые разведданные, и были они не слишком утешительны.

Как и предполагалось, одновременно со станцией англичане энергично сооружали ракетные шахты. Тем же занимались и две другие экспедиции – с той лишь разницей, что русские предпочитали шахтам пусковые установки. Дальнейшая разведка открыла еще один, отнюдь не благостный, аспект Английской Лунной станции – как выяснилось, большой компьютер, в отличие от прочих станционных компьютеров, укрывался на дне весьма глубокой шахты. В числе его самых ярких достоинств была программа автоматического запуска ракет. Помогали ему в этом очень несложное устройство, тасующее перфокарты, и хронометр. Каждая карта соответствовала конкретной цели, а для того, чтобы она попала в компьютер, требовалось, в частности, падение воздушного давления на станции. Нормой считались пятнадцать фунтов на квадратный дюйм. Конечно, был значительный допуск в ту и другую сторону, но если бы купол подвергся серьезной декомпрессии – ниже семи фунтов на квадратный дюйм, – автоматическое управление ракетами пришло бы в действие тотчас. В общем, русским ничего другого не оставалось, как желать от всего сердца, чтобы купол Флендериса всегда пребывал в целости и сохранности.

Если верить часам с календарем, дома сейчас двадцать четвертое июня, утро – пора завтракать. А не верить нет причин. Выходит, я провел на Марсе ровно десять недель. Немало. Любопытно, сколько их, недель, еще осталось?

Рано или поздно сюда опять прилетят люди и обнаружат корабль. Надо бы вести журнал – регулярно, как полагается, однако до сих пор я не видел в этом особого смысла, да и какая тут регулярность, когда ты… скажем, малость не в себе. Но так было раньше. Сейчас же я отважился взглянуть правде в глаза и почти смирился с судьбой.

И чувствую, будет неправильно, если я унесу нашу тайну на тот свет. Сюда однажды обязательно кто-то прилетит, – зачем же ему разыскивать следы и разгадывать головоломку? Так и ошибиться недолго. А мне хочется кое-что рассказать. Если на то пошло, я должен кое-что рассказать. К тому же надо как-нибудь скоротать время. Да, это жизненно необходимо. Не желаю снова тронуться умом.

Забавно, в голову лезет всякая душещипательная чепуха, вроде той салонной песенки для чувствительных дам: «О, дайте ж мне на поле брани пасть…»[5] Конечно, безвкусица, и все-таки…

Но спешить некуда. Да, время, наверное, еще есть. Я уже переступил некую грань, за которой раздумья о смерти пугают гораздо меньше, чем перспектива жизни в этой пустыне. Скорбь моя теперь изливается вовне: милая Изабелла, как тебе сейчас нелегко, и как трудно будет потом, когда подрастут Джордж и Анна!

Не знаю, кому доведется прочесть эти строки. Вероятно, участнику экспедиции, которому известно о нас все, вплоть до часа посадки. Мы передали по радио координаты, поэтому вряд ли возникнут сложности с нахождением нашего корабля. Впрочем, как знать. Радиограмма могла не дойти или еще что-нибудь в этом роде… Нельзя исключать, что нас обнаружат много лет спустя и совершенно случайно, – вот тут-то от моего дневника, пожалуй, будет больше толку, чем от бортового журнала.

Разрешите представиться: Трунью. Капитэу Джеффри Монтгомери Трунью, космический дивизион ВВС Бразилии, последнее место жительства – Америка-ду-Сул, Бразилия, Претарио, Минас-Джераис, авенида Ойто де Майо, 138. Гражданин Эстадос-Унидос-ду-Бразил, двадцать восемь лет, штурман и единственный уцелевший член экипажа космического корабля «Фигурау».

Мои дед и отец – уроженцы Британии, в 2056 году получили бразильское гражданство и по фонетическим соображениям сменили фамилию Трун на Трунью. Мы – династия космонавтов. Мой прапрадед – знаменитый Маятник Трун, тот самый, что ехал верхом на ракете и строил первую орбитальную станцию. Прадед командовал Английской Лунной, и дед, наверное, унаследовал бы этот пост, если бы не Великая Северная война. Так уж вышло, что война разразилась, когда дед проходил подготовку в Британском Космическом Доме, точнее, в одном из секретных и зарытых глубоко в землю центров оперативного управления, и начало военных действий застало его в отпуске на Ямайке; вместе с женой – моей бабушкой – и шестилетним сыном – моим будущим отцом – он гостил у своей матери, которая незадолго до этого приобрела там жилье.

О тех проклятых днях написано много книг, в них доказывается, что война была неизбежной, что правительство знало об этом и готовилось к худшему, – но дед всегда это отрицал. Высшие круги власти, утверждал он, точно так же, как и общественность, тешились иллюзией, что угроза войны так и останется угрозой.

Видимо, наши лидеры не отличались особым умом; угодив в затяжной клинч, они слишком рано успокоились. Они не были преступниками и психопатами и вполне представляли себе, какими бедами чревата такая война. В мире периодически случались кризисы, поднималась паника, но сколь бы ни были тревожны эти инциденты, они не отражались на торговле и бирже, а потому довольно хладнокровно воспринимались политиками.

С точки зрения высших военных чинов, они даже шли на пользу. Без регулярных встрясок общественность разомлеет, считали военные, и тогда нам урежут бюджет, да и технический прогресс основательно пострадает. И мы здорово отстанем от не наших ребят, а уж они-то своего не упустят. Усовершенствуют оружие, накопят сил…

С точки зрения Космического Ведомства, рассказывал дед, конфликт выглядел не более вероятным, чем и два года, и пять, и десять лет назад. Оно работало в самом обычном ритме: обновляло технику и вооружение, реорганизовывало структуры, переставляло кадры, и все это напоминало шахматную партию, в которой фигуры уступают не противнику, а моральному износу. И не было ни единой гарантии того, что война не разразится по прихоти какого-нибудь маньяка, а то и просто случайно. По обе стороны рубежа давно считалось аксиомой, что в случае ракетной атаки противника надо сразу же обрушить на него как можно больше собственных ракет, беспощадно расправиться с его военным потенциалом. А в 2044 году в это понятие входило почти все, от фабрик и складов до урожаев на полях и боевого духа.

И вот однажды вечером мой отец уснул в зыбком мире, а проснулся в разгар четырехчасовой бойни, когда счет потерь шел на миллионы.

По всей Северной Америке, по всей Европе, по всей Российской Империи полыхал огонь, перед которым бледнело солнце. На своем пути волны жара испепеляли целые страны. Чудовищные черные столбы упирались в небеса, рассеивая по ним смертоносный пепел и пыль.

Мой дед не колебался ни минуты. Он был обязан любым способом добраться до своего боевого поста в Северной Канаде, где размещались части Британских Космических Сил. Два дня он провел в Кингстоне почти без сна и отдыха, уговаривая тамошние власти и вообще всех, от кого хоть что-то зависело. На аэродроме хватало разных самолетов – огромных авиалайнеров, тесных транспортников, маленьких частных машин, – но все они прибывали с севера, многие садились только для дозаправки и отправлялись дальше на юг, как перелетные птицы. Возвращаться не желал никто.

В эфире царил сущий бедлам. Невозможно было понять, какие аэродромы еще целы и долго ли они протянут. Пилоты не соглашались рисковать даже за огромные деньги. Администрация аэропорта запретила северные рейсы, и напрасно мой дед и множество других измученных тревогой людей пытались ее уломать.

На второй вечер ему посчастливилось выкупить у кого-то билет на южный рейс, и он улетел с Ямайки, чтобы добраться кружным путем – через бразильский порт Натал, Дакар, Лиссабон в Англию, а оттуда на служебной машине – в Канаду. Восемь дней спустя он застрял во Фритауне, столице Сьерра-Леоне. Туда доходили очень скудные и противоречивые новости, но и их было достаточно, чтобы убедить не только летчиков, но и потенциальных пассажиров: если самолету и посчастливится дотянуть до Европы, посадка на любом аэродроме будет означать массовое самоубийство.

Возвращение на Ямайку заняло два месяца, и за этот срок война ушла в историю, – правда, так неглубоко, что не затронутое ею население планеты все еще тряслось от страха, и никто даже не помышлял о том, чтобы приблизиться к границам разоренных земель. Людям все еще не верилось, что они сами и их дома остались целы и невредимы. Мир пребывал в шоке; жизнь не спешила возвращаться в нормальную колею.

И очень скоро посыпались проблемы – не только остаточного излучения, радиоактивной пыли в воздухе, зараженной воды, эпидемий, грозящих и фауне, и флоре, и тому подобные, но и проблема экономической и политической глобальной переориентации, с учетом того, что Северное полушарие превратилось в пустыню, губительную для всего живого.

Легко было догадаться, что Ямайке не суждено особое процветание. Для традиционного экспорта у нее почти не осталось рынков. Конечно, себя бы она худо-бедно прокормила, но едва ли стоило начинать там новую жизнь.

Бабушка ратовала за переезд в Южную Африку – там жил ее отец, глава правления маленькой самолетостроительной компании.

«С твоими знаниями и опытом, – говорила она деду, – тебе самое место в правлении. В мире почти не осталось крупных авиационных предприятий, значит, начнется бурный рост мелких».

Дед не разделял ее оптимизма, однако согласился нанести тестю визит. Вернулся он, как говорится, при своих: Южная Африка ему совсем не приглянулась, веяло там чем-то таким… тревожным.

Бабушка, хоть и огорчилась, настаивать не стала – и слава Богу, потому что год спустя и ее отец, и вся остальная родня, вместе с миллионами других людей, погибли в Великом Африканском восстании.

Но еще до того, как это случилось, дед сделал выбор.

«Китай, – сказал он, – не погиб, хотя от него остались жалкие клочки, и он еще не скоро оправится. Япония понесла невосполнимый урон из-за чрезмерной перенаселенности. Индия, как всегда, ослаблена внутренними раздорами. Африке суждено и дальше плестись в хвосте. Австралия теперь – центр уцелевшей Британии, и, вероятно, станет процветающей страной, но не в обозримом будущем. Южная Америка невредима и, как мне кажется, имеет неплохие шансы на мировое лидерство. Значит, либо Бразилия, либо Аргентина. Я очень удивлюсь, если это будет Аргентина. Летим в Бразилию!»

Он отправился первым – предлагать свои технические навыки – и почти сразу получил под свое начало тогда еще лишь едва народившийся Космический дивизион Бразильских ВВС. Ему поручили занять разбитые искусственные спутники, доставить продовольствие на Английскую Лунную станцию, эвакуировать весь ее персонал (в том числе собственного отца) и аннексировать территорию Луны в пользу Эстадос-Унидос-ду-Бразил.

Цена всего этого – тем более в такое тяжелое время – была громадной, но дело того стоило. Как известно, престиж на дороге не валяется, его, как золото, добывают по крупице. И пускай в Северной войне лунные и орбитальные станции совершили ничтожно мало, при этом едва ли не полностью уничтожив друг друга, и пускай в бразильском небе никогда не показывается Луна – сам по себе тот факт, что она теперь целиком в руках бразильерос, основательно поднял авторитет Эстадос-Унидос.

И это – в те годы, когда погруженные в хаос осколки цивилизации искали новый центр притяжения.

Как только космическая программа надежно встала на ноги, дед, хоть и не был тогда еще бразильским гражданином, возглавил дипломатическую миссию в Британской Гвиане и там талантливо расписал выгоды, которые ампутированная колония могла бы получить от объединения – при условии полного равенства, естественно, – с могущественным соседом.

На западную границу Гвианы уже напирала Венесуэла, и предложение не встретило отказа, а несколько месяцев спустя точно так же поступили Суринам и Французская Гвиана. Карибская Федерация подписала договор о дружбе с Бразилией. В Венесуэле, лишенной североамериканской поддержки и рынка, вспыхнула короткая, но жестокая революция, и новое правительство тоже взяло курс на интеграцию с Бразилией. Колумбия, Эквадор и Перу поспешили заключить договоры о дружбе и сотрудничестве, Чили вступили в оборонительный союз с Аргентиной. Боливия, Парагвай и Уругвай чуть ли не хором провозгласили нейтралитет и добрососедские намерения.

За свои заслуги дед получил свидетельство о натурализации и стал полноправным, лояльным и уважаемым гражданином республики.

Мой отец в 2062 году окончил университет Сан-Паулу с дипломом магистра внеземного инженерного дела, а затем несколько лет работал на государственной испытательной станции в Риу-Бранку.

Дед мой долго был фанатиком космического кораблестроения и твердил, что разработка новых моделей – вовсе не дорогостоящая забава, как думают некоторые, а мудрая предосторожность, которая обязательно себя оправдает. Во-первых, если Бразилия пренебрежет космосом, то его рано или поздно присвоит другая страна. Во-вторых, в недалеком будущем может возникнуть острая нужда в экономичном космическом грузовозе. В основе современной технологии лежат металлы, и обойтись без них никак невозможно. Но сейчас богатые месторождения Канады, Аляски и Сибири недосягаемы, Африка сама потребляет всю свою добычу, Индия скупает на рынке все, что ей по карману, а у Южной Америки аппетит растет не по дням, а по часам. Уже ощутим дефицит редких металлов, и скоро он станет острым. Следовательно, необходимо искать месторождения за пределами Земли. Цена, конечно, покажется большой, но если упустить время, она станет непомерной. Однако затраты можно существенно снизить, если сконструировать практичный грузовой корабль. И тогда в один прекрасный день Бразилия получит монополию, по крайней мере на редкие металлы и металлоносные территории.

Уж не знаю, верил ли мой отец хоть чуть-чуть в здравомыслие политиков. Может, и вовсе не верил, но всегда пользовался логикой – хотя бы для того, чтобы поднимать проблемы. Самыми живучими среди его любимых коньков были: «ящик», как мы прозвали дешевый беспилотный грузовоз, и собираемый в космосе «крейсер». На чертежных досках отца родилось немало разных моделей «ящика», но концепция «крейсера» – принципиально иного корабля, которому незачем бороться с земной гравитацией, – пока выглядела несколько расплывчато.

Сам я, хоть и унаследовал почти патологический семейный интерес к проблемам, лежащим за пределами ионосферы, не обладал отцовским талантом выражать свою увлеченность в чертежах и формулах. Поэтому, отучившись в университете Сан-Паулу, я поступил в Академию ВВС, а по ее окончании получил назначение в Космический дивизион.

Что ни говори, семейные связи – штука полезная. Иначе бы меня вряд ли предпочли людям, чья квалификация ни в коей мере не уступала моей. Сначала в списке претендентов на должность штурмана космического корабля «Фигурау» стояло двадцать фамилий, потом нас осталось четверо, одинаково умелых и опытных. Вот тут-то, я думаю, и пригодилась фамилия Трунью, в прошлом – Трун.

Весьма вероятно, Рауль Капанейро стал нашим капитаном по очень сходным причинам – он был сыном маршала ВВС Бразилии. А вот Камилу Ботойс попал к нам только благодаря своей уникальности. Похоже, намерение посетить другую планету созрело у него еще в колыбели, и чуть ли не в ту же пору его осенило: чтобы одолеть соперников, надо освоить какую-нибудь необычную профессию. Он столь целеустремленно взялся за воплощение этой идеи, что ВВС Бразилии, объявив конкурсный набор участников марсианской экспедиции, с удивлением обнаружили в своих рядах офицера, который великолепно разбирался в электронике и вдобавок был специалистом по геологии, о чем свидетельствовали его яркие публикации. Едва ли кто-нибудь мог усомниться в том, что он вполне способен выполнить свою задачу на первом этапе археологических исследований.

Мое назначение в экипаж встревожило мать и расстроило бедную Изабеллу, но тяжелее всех его воспринял отец. «Фигурау» был детищем его ведомства, чуть ли не до последней заклепки – его собственным творением, и принес ему нетленную славу конструктора первого межпланетного корабля. Если бы я отправился на нем в полет, это бы связало отца с кораблем дополнительными узами, упрочило семейную традицию. С другой стороны, я – единственный его сын, и он терзался раздумьями о том, что его искусства, опыта и усердия никак не достаточно, чтобы предвидеть все возможные неполадки, а значит, он подвергает меня непредсказуемому риску. Подобные мысли остро конфликтовали с пониманием того, что любые возражения против моего полета неизбежно будут расценены как неверие в надежность корабля. Таким образом, я вверг его в поистине кошмарную ситуацию, и теперь ни о чем другом так не мечтаю, как о возможности передать, что ему не за что себя корить, – я не вернусь на Землю совсем по другой причине…

Пробежав глазами радиограмму, Джордж Трун придвинул бумагу по столу к заместителю. Артур Доггет взял ее, прочел и после некоторых раздумий кивнул.

– Ну что ж, значит, все открылось, – произнес он не без удовлетворения в голосе. – Чего бы я ни отдал, чтобы заглянуть в сегодняшние бразильские газеты. Апоплексический удар – это, пожалуй, самое мягкое сравнение. Воображаю картинку: двести миллионов бразильерос кипят от злости и требуют от правительства немедленных действий. Что теперь будет, как думаешь?

Трун пожал плечами:

– Нас это все мало касается. Даже миллион миллионов разъяренных бразильерос никак не повлияет на космическую арифметику. Придется им дожидаться нового сближения планет. А пока, надо думать, власти отдадут толпе на растерзание несколько министров и заявят, что уже намыливают веревку для преступников.

– Их счастье, что продержаться надо всего полгода, – заметил Артур. – Даже не представляю, как это они до сих пор ухитрялись хранить тайну. В общем, мы их обставили, и это самое главное. И ничего они теперь с нами не сделают.

– Верно, – кивнул Трун. – Ничего не сделают.

Оба повернули головы, будто сговорились одновременно посмотреть в окно. Там был обыкновенный венерианский день. Куда ни глянь, светящийся белый туман; из-за ветра, дувшего со скоростью двадцать миль в час, постоянно менялась видимость, но почти всегда удавалось разглядеть редкие и высокие заросли «тростника» – они начинались в сорока ярдах от купола. На ветру растения слегка пригибались и покачивались, чем-то напоминая жесткие волосы.

Изредка туман рассеивался настолько, что в двухстах ярдах показывались удивительно гибкие деревья, прозванные кем-то перьями. Они клонились в разные стороны, образуя высокие арки. По земле – и рядом с куполом, и в отдалении – стелился ковер бледных сочных усиков, венерианский эквивалент травы. А вообще-то даже самые четкие фрагменты пейзажа не вызывали душевного подъема; лишь кое-где мертвенно-бледная однотонность нарушалась розоватым мазком мясистого стебля или жиденькой прозеленью, да и их вскоре заволакивали жгуты тумана. Водяные капли сбегали по этиолированным стволам, сыпались дождем под внезапными порывами ветра, прокладывали мокрые дорожки на оконных стеклах.

– По мне, так лучше и быть не может, – заметил Артур. – Для чего нас сюда прислали, то мы и сделали – первую успешную посадку. Теперь, как я понимаю, это любому по плечу, добро пожаловать на Венеру!

– Нет, Артур. – Трун медленно покачал головой. – В нас вложили деньги не ради одних рекордов. По контракту, мы ее еще и удержать должны.

– А вдруг твой кузен Жайме пойдет на попятную, когда увидит, на что она похожа?

– Жайме не пойдет на попятную, – убежденно ответил Трун. – Он всегда знает, что делает. Беда в том, что у них со стариком планы, что твой айсберг – неискушенному оку виден только краешек. Нет, Жайме вполне доволен.

Артур Доггет снова глянул в окно и с сомнением покачал головой:

– Думаешь, доволен? Если так, могу себе представить, сколько у него на то причин. Должно быть, куда побольше, чем нам отсюда видится.

– Нисколько не сомневаюсь. Жайме и его отец – настоящие стратеги, фельдмаршалы в штатском. Старик никогда не боялся трудностей, не терял головы – и Жайме вырос ему под стать.

– Одного я никак не могу взять в толк, – проговорил Артур. – Откуда у твоего кузена, австралийского гражданина, бразильское имя Жайме Гувейя?

– Ну, это довольно просто. Когда на Марсе погиб мой дед, Джеффри Трунью, осталось трое детей: Анна, Джордж и Джеффри, мой отец. Джеффри родился уже «посмертно», во всяком случае после того, как дед высадился на Марсе. Потом тетя Анна вышла замуж за Энрикеша Поликарпу Гувейю – старика Гувейю, эмигрировала с ним в Австралию и там родила Жайме. Дед Жайме Гувейи дружил с моим дедом, и, когда тот не вернулся с Марса, кто, по-твоему, больше всех ратовал за вторую марсианскую экспедицию? Правильно, дедушка Гувейя. В конце концов он собрал группу сторонников, они вложили половину денег, а вторую выжали из бразильского правительства. В случае успеха экспедиции две тысячи сто первого года он бы претендовал на сущую безделицу: эксклюзивные права на половину биологических находок. Ко всеобщему удивлению, таковые действительно встретились на дне рифтов – так называемых каналов. Гувейя быстренько выкупил права на вторую половину у другого пайщика и усадил своих экспертов за работу. Лет двадцать они провозились с адаптацией растений, а после старик Гувейя с двумя сыновьями и дочерью взялись покорять мировые пустыни, чем и по сей день занимаются.

Жуану, старшему сыну, достался север Африки, Беатрис отправилась в Китай, а моему дядюшке Энрикешу, как я уже говорил, приглянулась Австралия. Брат тети Анны, дядя Джордж, остался в Бразилии, сейчас его сын Жоржи Трунью – командор в космофлоте. Моего отца посылали в Австралию учиться в школе, потом он вернулся, окончил университет в Сан-Паулу, снова уехал в Австралию, женился там на дочери судовладельца и отправился в Дурбан управлять делами тестя. Там и погиб случайно во Втором Африканском восстании, когда негры вышибали индусов. Меня, совсем еще ребенка, мать увезла домой в Австралию, и там мы сменили фамилию на исконную – Трун.

– Понятно. Ты только одно забыл сказать: как в это дело впутался твой кузен Жайме? У него вроде в пустынях дел по горло.

– Не совсем, пока его отец еще сидит на своем стуле. Они же из одного теста слеплены. Жайме пожил в пустыне год с лишним, поразводил цветочки, а там взял да придумал себе занятие для настоящего мужчины. Так что у него теперь другие интересы. Впрочем, разве удивительно, что человек, у которого в жилах смешалась кровь Трунов и Гувейя, увлекся космосом? Правда, у него нет нашей тяги за пределы – видать, кровь Гувейя сильнее. Космос ему нужен, чтобы там работать. И чем дольше он глядел в небо, тем больше злился оттого, что никому оно не требуется. Потом он сумел заинтересовать отца и еще кое-кого. Вот почему мы сегодня здесь.

– И завтра будем здесь, и послезавтра, – подхватил Артур. – Пока не нагрянут браззи, чтобы вышвырнуть нас вместе с его интересами!

Трун небрежно махнул рукой:

– Не бери в голову. Жайме и старик не из тех, кого вышвыривают. По-моему, старик – самый богатый человек в Австралии, и к тому же самый ценный иммигрант в ее истории. Бьюсь об заклад, в нас вложена львиная доля состояния семейства Гувейя. Можешь мне поверить, эти люди просто так рисковать не станут.

– Надеюсь, ты прав. Сейчас, наверное, браззи на улицах лопаются от злости. Как же, такой удар по самолюбию! Они ведь привыкли ходить задрав нос и твердить: «Космос – провинция Бразилии!»

– Все так, но они бы могли гордиться собой еще больше, если б хоть палец о палец ударили. А посмотри на Гувейя, как они вкалывают! Сколько пустынных земель оживили! Сотни тысяч квадратных миль! Думаю, мы не зря с ними связались.

– Что ж, надеюсь, ты прав, – повторил Артур. – В противном случае нам не позавидуешь.

Вскоре Артур ушел, оставив начальника в одиночестве.

Трун снова перечитал радиограмму и задумался о своем кузене. Каково ему сейчас на Земле?

Его мысли погрузились на три года в прошлое, когда точно в назначенный час над домом завис маленький частный самолет, а потом опустился на траву взлетно-посадочной площадки. Из кабины вышел молодой Жайме Гувейя. Он казался великаном – как только в самолете помещается? – и щеголял белым костюмом, шелковой голубой рубашкой и белой шляпой.

Не отходя от машины, Джейми поглядел на строгий узор парка, где холеные толсторукие марсианские деревья наподобие гладкокожих кактусов чередовались со столь же ухоженными кустами, и опустил взгляд под ноги, на войлок из тонкой и жесткой, как проволока, травы, сквозь который кое-где – пока еще редко – пробивались широкие вертикальные лезвия.

Джордж, подойдя ближе, догадался, что гостю не совсем по вкусу холодная геометрическая точность планировки, но в целом парк ему нравится.

– Не так уж плохо, – сказал Жайме. – Пять лет?

– Да, – кивнул Джордж. – Пять лет и три месяца. От голого песка.

– А как вода?

– Ничего, сносная.

Жайме кивнул:

– Еще через три года высадишь деревья. Через двадцать лет у тебя будет настоящий ландшафт, климат. Неплохо, хотя можно и получше. Мы только что вывели новую траву, не чета этой. Быстрее растет, сильнее вьется. Я скажу, чтобы тебе прислали семян.

Они пересекли патио и вошли в дом, в большую прохладную комнату.

– Жалко, Доротея в отъезде, – посетовал Джордж. – Решила недельки две отдохнуть в Рио. Тут ей, боюсь, скучновато.

Жайме снова кивнул:

– Знаю. Женщинам это дело быстро надоедает. Возрождать пустыни скучно до жути, особенно на первых порах. Она бразилофилка?

– Не сказал бы, – ответил Джордж. – Но ты ведь понимаешь, Рио – это огни, музыка, платья. Пуп земли и все такое. Она от этого подзаряжается. Обычно мы там бываем вместе, раза два в год, но иногда Доротея не выдерживает и уезжает одна. Друзей у нее там уйма.

– Да, жалко, что не застал, – вздохнул кузен.

– Она тоже расстроится. Вы так давно не виделись.

– Ладно, нет худа без добра, – сказал Жайме. – Никто не помешает поговорить о деле.

Не дойдя до бара, Джордж повернулся кругом и вопросительно поднял брови.

– О деле? С каких это пор считается, будто я разбираюсь в делах? Что за дело такое?

– Да так, пустяки, – ответил Жайме. – Самое обычное дело для Трунов. Космос.

Джордж вернулся и осторожно поставил на стол бутылки, бокалы и сифон.

– Космос, – напомнил он кузену, – провинция Бразилии. А еще – что-то вроде вируса безумия в крови Трунов.

– Сейчас этот вирус под спудом у всех у нас, кроме, разве что, Жоржи Трунью. А что, если выпустить его на волю?

– Вот это уже интересно. Продолжай.

Жайме Гувейя откинулся на спинку стула.

– Сказать по правде, мне уже порядком осточертела пустая трескотня насчет бразильской провинции. Пора бы с этим поспорить.

– Пустая трескотня?! – воскликнул Джордж.

– Пустая трескотня, – повторил Жайме. – Бразилии чересчур легко досталось местечко на вершине мира. Слишком давно она там блаженствует и почему-то возомнила, что это продлится вечно, – мол, такова воля Господа. Она размякла. После Великой Северной войны, в годы жуткой разрухи, она работала, причем серьезно. Она сумела подняться над всеми, и с тех пор никто не бросал ей вызов, не наступал на пятки. Вот Бразилия и сидит на космосе как собака на сене. Помнишь, когда она провозгласила его своей провинцией, были заняты разбитые спутники, три даже отремонтированы, а еще она восстановила старую Английскую Лунную, но с тех пор… Погоди, у меня тут записано… Ничегошеньки не сделала до злосчастной марсианской экспедиции дедушки Трунью в две тысячи девяносто четвертом. И второй марсианской, в две тысячи сто первом, не было бы, если б дедушка Гувейя и его приятели не нажали на все рычаги. Третью экспедицию, в две тысячи сто пятом, целиком снарядили на общественные пожертвования, ни гроша из госбюджета! И с тех пор на Марс не ступала нога человека. В две тысячи восьмидесятом они посыпали нафталином самый маленький спутник Земли. Второй – в две тысячи сто пятнадцатом, и теперь в исправности только «Примейра». В две тысячи сто одиннадцатом пресса учинила шумиху насчет пренебрежения космосом, и власти скрепя сердце отправили первую венерианскую экспедицию… снаряженную так убого, что до сих пор не совсем ясно, дотянул ли корабль до планеты. Да ты и сам помнишь эту скандальную историю. Десятью годами позже они позволили общественности, наученной горьким опытом, собрать пожертвования на новую экспедицию. Когда и та сгинула без следа, власти умыли руки. И за последующие двадцать лет – ни шага дальше! Они тратят ровно столько, сколько нужно, чтобы подпитывать жизнь на «Примейре» и Лунной станции, тем самым удерживая монополию на космос и пугая оттуда всех нас. Ну и как тебе это нравится?

– Не слишком, – согласился Джордж. – А значит?..

– А значит, судьба закономерно накажет их за лодырничество и расхлябанность. Скоро кое-кто перейдет им дорожку.

– Ты имеешь в виду Жайме Гувейю?

– С неким синдикатом, который ему удалось сколотить. Неофициально, конечно. Разве может себе позволить австралийское правительство что-нибудь знать о подобных делах? Поддержка любых идей такого рода – недружественный акт по отношению к бразильской нации. Тем не менее мы испытываем острую нужду в конструкторах и космических верфях, поэтому между нами и кое-какими министерствами возникли довольно тесные связи. Официально это названо весьма старомодным именем «приватизация».

У Джорджа участился пульс, но он постарался ничем не выдать возбуждения.

– Так, так, – сказал он, подражая тону кузена. – Я не ошибусь, если предположу, что в твоих планах отведена роль и для меня?

– Джордж, ты сама проницательность. Помню тебя еще мальчишкой – даже в ту пору наследственная одержимость космосом била через край. Знаю, Труны эту болезнь не перерастают. Бьюсь об заклад, ты и сейчас слышишь полночный комариный писк?

– Пришлось заткнуть уши, – усмехнулся Джордж, – но не очень-то помогло.

– Надо думать. Ну что ж, если позволишь, я расскажу, чем бы мы могли тебя занять.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Как известно, фантастика бывает «планетарной» и «космической»[7]. «Космическая» поначалу опиралась на науку и описывала технические принципы путешествий в безвоздушном пространстве, наши перспективы в создании и применении того, что мы теперь называем «матчастью» космического полета. «Планетарная» фантастика – это традиционно лихая романтическая авантюра, ее прототип – «Принцесса Марса» Берроуза. Оба эти жанра имеют дело с человеческим воздействием на космическую среду. Есть и третий жанр, между прочим, самый старейший, – философская фантастическая проза: действие происходит в космосе (как правило, на Луне); но космос, по сути, сцена для страстной пьесы. Здесь не бывает настоящего участия героя в сюжете, путешественник – это, по большому счету, сторонний наблюдатель.

В наше время писатели уверены, что скоро человечество выйдет в космос, и поэтому все чаще обращаются к «космической» фантастике, размышляя о возможном влиянии путешествий в неведомое на судьбу мира. Старое клише «завоевание космоса» звучит теперь реже. Не приходится сомневаться в том, что в ближайшем будущем космос начнет оказывать самое серьезное воздействие на нас в психологическом и культурном плане. Столь же неизбежны, но еще не столь же четко спрогнозированы потенциальные эффекты его влияния на нашу философию, религию и мистику.

G.M.T. – Greenwitch mean time – среднее время по Гринвичу.

Из стихотворения «Раннее утро» английского поэта Хилэра Беллока.

pax caelestus – Мир по-лунному (лат.)

gotterdammerung – Сумерки богов (нем.).

«Yes, Let me like a soldier fall» – ария из оперы «Маритана» (1845). Музыка Уильяма Винсента Уоллеса, стихи Эдварда Фитцболла.

raison d'etre – Смысл существования (фр.)

В англоязычной литературе.

Каледония – древнее название северной части острова Великобритания, примерно соответствующей нынешней Шотландии.

Pissoir – туалет, mairie – ратуша (фр.).

Один перно? Конечно, месье. (фр.)

Фирменное блюдо (фр.).

Аллюзия на постапокалиптический рассказ американского фантаста Стивена Бене «На реках Вавилонских» (1937).

О бедный месье Джордж… Он молится… Ежедневно… Это так печально. (фр.)

Нет-нет, месье, нет. Вы гость. Все улажено. (фр.)

«Опасность» на английском и португальском.