Благообразный старенький профессор поправил своё пенсне в золотой оправе, что-то пригубил из стоящего перед ним на кафедре тонкостенного стакана в ажурном подстаканнике… Злые языки говаривали, что там не всегда присутствовал только чай. Впрочем, на качество его лекций это чаще всего не влияло. Хотя и бывали случаи…

— Итак, господа, продолжим. Ежели верить летописям, проституции в Древней Руси не существовало. Вместе с тем, скажу вам по большому секрету, князь Владимир был известен как великий распутник. Только официальных браков у него было шесть. Одновременно в Вышегороде у него было три сотни наложниц, столько же в Белогородке и ещё до двух сотен в Берестове. Всякая прелестная жена и девица страшились его любострастного взора. Князь презирал святость брачных союзов и невинности.

Очередная пара глотков, и профессор вновь вернулся к своей лекции.

— В одна тысяча шестьсот двенадцатом году во время оккупации Новгорода шведами на Лубянице некий Денис Сапожник организовал притон с воровскими женами. Подобный же существовал и на Рогатице. Посещали сии дома «немецки люди для бледни». Сразу же оговорюсь — похаживали туда и наши соотечественники. Замечен в этом был некий поп Федор. С уходом шведов эти дома исчезли. Совсем иная ситуация была в то время в Европе. Согласно венецианской переписи одна тысяча пятьсот двадцать шестого года, там насчитывалось почти пять тысяч проституток при населении города чуть более пятидесяти пяти тысяч. Выводы делайте сами.

Профессор снова поправил своё непослушное пенсне, промокнул лоб белоснежным платком. Им же вытер затылок. Щелкнула крышка его часов. Лектор что-то прошептал себе под нос, закрыл и спрятал часы в кармашек. Затем изложение материала продолжилось.

— Несмотря на патриархальность уклада жизни блудили и у нас. Не как в Европе, но… Государственная попытка регулировать проституцию была осуществлена в одна тысяча шестьсот сорок девятом году. Царь Алексей Михайлович в «Наказе о Градском благочинии» велел следить, чтобы на улицах «блядни не было». Согласно Соборному Уложению от того же года наказывалось и сводничество — «а будет кто мужескаго полу, или женского, забыв страх Божий и християнский закон, учнут делати свады жонками и девками на блудное дело, а сыщется про то допряма, и им за такое беззаконное и скверное дело учинити жестокое наказание, бити кнутом».

Возраст не повлиял на память профессора, цитировал он всегда без ошибок. Студентами это было неоднократно проверено. Говорил знаток старины всегда как по писаному.

Содержимое стакана почти полностью иссякло. Лекции это, сегодня пошло не совсем на пользу.

— В сем же документе сказано, что «а будет которая жена жити блудно и скверно, и в блуде приживет с кем детей, и тех детей сама, или иной кто по ея велению погубит, казнити смертию безо всякия пощады». Так, я кажется, немного отвлекся. Ситуация поменялась в восемнадцатом веке. В Санкт-Петербурге уже к его середине ежегодно выявлялось много женщин, которые получали от полиции обвинения в «блудническом житье», «непотребстве», «блудном падении», «сводничестве». Это уже были не обычные измены или бытовой блуд, который существовал во все времена. Это уже промысел, профессиональная проституция и сводничество. Извините, господа. Что-то сегодня у меня мысли путаются. Болен немного. Чуть не пропустил важное. Про Петра Алексеевича упомянуть забыл. Оный хотел создать сильную армию и искоренить царящие в ней пороки. Возьмем Воинские Артикулы одна тысяча семьсот шестнадцатого года. Содержались в них наказания за скотоложство, мужеложство, изнасилование несовершеннолетних и прочие виды разврата. Соответственно — имелись они и в жизни. За вышеизложенное солдата могли навечно сослать на галеры или казнить. Извините, господа, опять я не туда… Так вот, Петром Великим решено было поставить женщин непотребного поведения на путь исправления. По его указу начинают строить прядильные дворы. Там они и трудились с целью перевоспитания. Про кнут в искоренении проституции тоже не забывали, но «корчемные, блядские и другие похабства» несмотря на это постоянно множились. Во времена Анны Иоанновны во многих вольных домах содержались непотребные женки и девки. Ежели их находили, то «секли кошками и из домов выбивали вон». Кстати, это делалось согласно Указа Правительствующего Сената от шестого мая одна тысяча семьсот тридцать шестого года. Елизавета Петровна запретила мужчинам и женщинам совместно мыться в общественных банях…

Неожиданно профессор прекратил свою лекцию, внимательно оглядел слушающих его, вновь что-то пошептал, бросил сожалеющий взгляд на пустой стакан, стоящий на кафедре. Далее им было выдано задание для самостоятельной подготовки и слушатели были распущены до завтра.

Аудитория опустела. Запольский Иван Афанасьевич аккуратно собрал свои листки с записями в папку. Из её завязок соорудил бантик, такой красивый что и не всякая девица завязать может. Тяжело вздохнул и отправился в библиотеку — чтения профессор отсыпал на сегодняшний вечер не мало. Вот и сходил в театр, вырос в эстетическом отношении. Приобщился к прекрасному…

Так, что там нам сегодня предстоит проштудировать? Не так уж и мало. Собратьев по курсам что-то пока не видно, ну да раньше приступим к делу — быстрее его завершим.

Служитель довольно скоро принёс заказанное. Извлекаем из папки чистые листы, готовим перышко…

Начнём изучение в хронологическом порядке. Нечего блохой скакать. Первое — наказ ярославскому воеводе. Ух ты, аж одна тысяча шестьсот девяносто седьмого года. Понятно, что не оригинал. Что там пишут? Ага — «беречь накрепко, чтобы в городе, на посаде, и в уезде, и в деревнях разбоев, и татьбы, и грабежу, и убийства, и корчем, и блядни, и табаку ни у кого не было, а которые люди начнут таким воровством воровать, грабить, разбивать и красть или иным каким воровством промышлять и корчмы, и блядни, и табак у себя держать, тех воров служилым людям велеть имать и приводить к себе в Ярославль и сыскивать про их воровство всякими сыски накрепко».

Ну, дословно переписывать не буду. Отметим для себя название документа, год, и будет достаточно. Не будут же нам суровый экзамен устраивать — чай не студиозусы безусые.

Какой фолиант то заслуженный! Через многие руки прошёл, ветеран просто. Открываем. Какой год в сих Указах Сената нам необходим? Одна тысяча семьсот тридцать шестой. Не то, не то, а вот. «Понеже правительствующему Сенату известно стало, что во многих вольных домах происходят многие непорядки, а особливо многие вольнодумцы содержат непотребных женок и девок, что весьма противно христианскому благочестивому закону. Того ради смотреть, ежели где такие непотребные женки и девки, тех высечь кошками и из тех домов их выбить вон». Так, про это профессор на своей лекции нам уже вещал. У меня запись имеется. Откладываем. Сурово всё же. Высечь кошками. Кошка, это тебе не хворостинка всё же, а самая настоящая четырехвостная плеть с узелками на концах. Если память не изменяет, то введены они были согласно Морскому Уставу от одна тысяча семьсот двадцатого года для наказания провинившихся матросов. Ай да Анна Иоанновна — падших женщин к матросам приравняла.

Тут к Ивану Афанасьевичу служитель подошёл. Спросил, все ли книги Вашему Благородию ещё потребны. Отдал просмотренное.

Что дальше то в задании профессора имеется? Проказник он всё же. Не простой чаек на лекции попивал, ой не простой. Указы Елизаветы Петровны. Листаем. Вот и нашлось искомое — «1750 год. Август. Понеже по следствиям и показаниям пойманных сводниц и блядей, некоторые указываемые ими непотребные скрываются. Ее Императорское Величество указала: тех скрывающихся непотребных жен и девок, как иноземок, так и русских, сыскивать, ловить и приводить в главную полицию, а оттуда с запискою присылать в комиссию в Калинкинский дом». До этого места в своей лекции он и дочитал. Дальше уж ему сил не хватило. Ничего, завтра продолжит. Мы ж не торопимся…

Пожалуй, и покурить теперь можно. Вон уже сколько материалов изучено. Вышел на воздух. Не любил Иван Афанасьевич в помещении курить. Нет, курил конечно, но как-то без удовольствия.

Хороший портсигар сослуживцы подарили. Тяжел только несколько. Много серебра на него пошло. Так от всей души был же подарок, не пожадничали. Накладки, вензелёчки ещё заказали сделать.

Чиркнула спичка. Потянуло хорошим турецким табаком. Не нравился Ивану Афанасьевичу американский, хоть режь ты его. Приказчик уверял, что от туберкулеза он помогает, но врал же шельмец. Не наблюдал Иван Афанасьевич такого в своей практике.

Покурили — можно и дальше задание профессора выполнять. Иван Афанасьевич ещё раз взглянул на свои записи. Подчерк у него каллиграфический — буковка на буковку просто любуется.

Следующим у нас будет «Устав о благочинии» от одна тысяча семьсот восемьдесят второго года. Полистаем и сей документ. Нужное нашлось не сразу. Вот же, куда смотрел. Проглядел как слепой необходимую страницу. «1. Буде кто дом свой или нанятой откроет днем или ночью всяким людям ради непотребства, с того взыскать пеню 12-дневное содержание в смирительном доме и сажать его в тот дом, пока не заплатит. 2. Буде кто в дом, открытый всяким людям для непотребства, войдёт, с того взыскивать пеню 6-суточное содержание содержимого в смирительном доме и сажать под стражу, пока не заплатит. 3. Буде кто непотребством своим или инаго делает ремесло, от того имеет пропитание, то за такое постыдное ремесло отослать его в смирительный дом на полгода». Суровенько, но справедливо. Не блуди и не сводничай — целей будешь.

Вот и последний томик на столе остался. Просмотреть и прогуляться, в театр всё равно уже опоздал. Может в ресторан сходить? Нет — завтра с утра на лекцию, голова должна быть свежей.

Правила содержательницам борделей от 29 мая 1844 года. Есть уже новые, но велено и эти проштудировать. Читаем: 1. Бордели открывать не иначе как с разрешения полиции. 2. Разрешение открывать бордель может получить только женщина средних лет — от 30 до 60. Так, так, так… Тут всё знакомое… Что там ещё… 8. В число женщин в бордели не принимать моложе 16 лет. Надоело уже просматривать всё это, покурить бы… Нет, уже не много осталось… 15. Кровати должны быть отделены или легкими перегородками, или, при невозможности сего по обстоятельствам, ширмами… 18. Содержательница требует, чтобы женщины её содержали себя опрятно… 20. Содержательница подвергается также строгой ответственности за доведение живущих у нее девок до крайнего изнурения неумеренным потреблением… 22. Запрещается содержательницам по воскресным и праздничным дням принимать посетителей до окончания обедни. 23. Мужчин несовершеннолетних, равно воспитанников учебных заведений ни в коем случае не допускать в бордели…

Уф, всё. Вот на сегодня и хватит. От этих девок гулящих скоро голова кругом пойдет.

После довольно длительного сидения в читальном зале библиотеки весьма приятно прогуляться по вечерней Казани. Тем более, что Иван Афанасьевич посетил её впервые. Не приходилось как-то раньше здесь бывать.

Остановился он в доходном доме Юнусовых в номерах «Амур». На первом этаже здания в стиле модерн размещались магазины, а второй и третий занимали постояльцы.

Иван Афанасьевич любил пешие прогулки, расстояние до номеров было не велико, и он решил размять ноги. Города он не знал, свернул в одну приглянувшуюся улицу, повернул на другую. Ему казалось, что движется он в правильном направлении. Неожиданно для себя Иван Афанасьевич оказался на каких-то плохо освещенных задворках. Задумался немного, вот и находился в настоящий момент невесть где…

Из-за старого покосившегося сарая перед ним как из преисподней вынырнули три неприятных на вид личности. Среди чистой публики на центральных улицах города такие типажи обычно не присутствовали, а тут вот решили порадовать взор Ивана Афанасьевича. Желал же он сегодня в театре побывать, вот и сбылись его грёзы. Будет ему сейчас цирк, а может и целый кордебалет с опереттой.

Супротивники Ивана Афанасьевича были облачены в рваные засаленные рясы. Из-под них по тёплому времени выглядывали босые грязные ноги. У одного на правой нижней конечности присутствовал лапоть. Второй, вероятно, предпочел сегодня отбыть в неизвестном направлении. Головы украшали всклоченные волосы и бородищи, отпущенные не с определенной целью, а за неимением бритвы. От встреченных попахивало. Не только немытым телом, но и несло сивухой. Глаза прицерковных побирушек, игравших роль странников в святые места, добротой не отличались. Пропили уже сегодняшнюю милостыню, вот и решили ещё денежек немного раздобыть неправедным путём.

— Господин хороший, купи французские картинки. Вон какие баские девки. В теле. — смиренно обратился к Ивану Афанасьевичу владелец лаптя.

— Совсем не дорого. За «катеньку» отдадим. — гнусаво поддержал его товарищ по промыслу.

— С иного бы «петрушу» просили. Бери, не думай. — вложил свой пятачок в разговор третий золоторотец.

Говоря таким образом они шажок за шажком приближались к Ивану Афанасьевичу, один двигался лоб в лоб, а двое заходили по сторонам. Дистанция между ними и Иваном Афанасьевичем стремительно сокращалась. У правого в руке что-то блеснуло.

Кто как, а Иван Афанасьевич относил себя к разряду панчеров. Его партнеры это с сожалением подтверждали. Стэпинг-брэк, а если на языке родных осин — шаг назад, выход на ударную дистанцию, джеб в цель Броутона. В России такой удар называют «под дых» или «под ложечку». Известен он давно, но от этого его эффективность не снизилась и до сих пор. Мужик с ножиком перед тем как потерял сознание, успел ещё почувствовать, что дыхание его больше не балует. Исчезло оно как-то мгновенно.

В своё время Ивану Афанасьевичу в руки попала книга поручика Первого лейб-гренадерского Екатеринославского полка барона Кистера. Называлась она не мудрено — «Руководство с рисунками. Английский бокс». С неё всё и началось. Имея данный трактат, можно было осваивать это весьма непростое занятие самостоятельно. Кистер приводил примеры атакующих и защитных действий, наиболее, с его точки зрения, эффективных. Тогда ещё гимназист Иван Афанасьевич и приступил к своим первым тренировкам в вышеназванном боевом искусстве. Уже будучи студентом он продолжил совершенствование своего мастерства в школе гимнастики и бокса у чемпиона Франции по французскому и английскому боксу Эрнста Лусталло.

«Стоптанный башмак» конечно интересен, но савату всё же Иван Афанасьевич предпочел его английского брата. Хотя и кое-что из арсенала подворотен Парижа и Марселя у него было отработано до автоматизма. Авось пригодится. Ударить ногой в сапоге по голени или колену иногда бывает весьма полезно. Ну, когда доброе слово не помогает. Не зря же этим французская элита пользуется.

Иван Афанасьевич был человеком практичным, поэтому склонялся к классическому варианту английского бокса. Ну, когда без перчаток голой рукой работали. Подножки, захваты, броски, удары головой тоже не были исключены из его арсенала. Не для арены он тренировался, а для улицы. Там всё хорошо. Руки только приходилось постоянно в подготовленном виде держать. Знал Иван Афанасьевич для этого нужные составы из уксуса, спирта, лимонного сока и эвкалиптового масла. Ну и мешок с песком он тоже не забывал.

Бокс в перчатках и без оных — две разные вещи. Иван Афанасьевич в официальные чемпионы не стремился, но считался хорошим джорнименом. Для соискателей высоких спортивных титулов не находился он просто в роли мальчика для битья. Да, был он ещё и двуруким боксером. Добавьте сюда гренадерский рост и почти шесть пудов молодого тренированного тела.

Второму витязю от Ивана Афанасьевича достался тур-де-вальс. Со стороны это смотрелось очень красиво, но зрители сегодня отсутствовали. Сначала Иван Афанасьевич выполнил ложный уклон влево, затем сделал шаг вправо и оказался у оборванца за спиной. Всё закончилось хуком в челюсть.

Затуманенные алкоголем мозги третьего разбойника вовремя не сообразили на кого он нарвался. Или всё очень быстро произошло? Скорее совместилось первое и второе.

С ним Иван Афанасьевич разобрался ударом почтальона. Помните, как представитель сей профессии трудится? Сначала он стучит в дверь. Это несколько прямых ударов. Не самых сильных. После этого, если в доме кто-то есть — дверь открывается. То есть Вы нашли брешь в обороне противника пока в дверь стучали. Ну и в завершение — доставка почты — мощный боковой удар в голову. Иван Афанасьевич ударил левой. Она у него не хуже правой работала.

Противники закончились. Прогулялся называется. Сейчас дорогу до номеров отыскать и спать.

На следующий день занятия на курсах у Ивана Афанасьевича продолжились согласно утвержденного расписания. Лекцию читал вчерашний профессор. Выглядел он как-то помято, извлекаемый им из кармана платок был несвежим, чай потреблялся профессором гораздо чаще, чем накануне.

— Доброе утро, господа. Продолжим. В одна тысяча семьсот пятидесятом году Елизавета Петровна повелела действительному статскому советнику Демидову отыскать в Санкт-Петербурге иноземку, называемую Дрезденшей. Оная Анна Фелкер из Дрездена открыла в столице публичный дом, пользующийся огромной популярностью. Как писал мемуарист майор Данилов, она вела свои дела в таких широких размерах, что жалобы дошли до императрицы. Под председательством Демидова была сформирована специальная комиссия, ей были приданы многочисленные людские ресурсы и в городе начались облавы. Искали не только Фелкер, но и всех ей подобных. В течение нескольких недель было арестовано две сотни женщин, в том числе конечно и Дрезденша. Петропавловская крепость, куда свозили блудниц переполнилась. — профессор на секунду прервался, поискал что-то в своих листах с записями лежащих перед ним на кафедре. Затем не обошел своим вниманием и стакан с чаем.

— Вот послушайте. Демидов пишет, что «в крепости ныне они со утеснением, все казематы заняты, как содержать, так и расспрашивать их негде». Далее он просит перевести задержанных в Калинкинский дом. Он предлагает не просто наказать всех подряд, а сначала разобраться — почему и как они дошли до жизни такой. Для того времени это была просто революционная идея. — в подтверждение важности сказанного профессор даже хлопнул рукой по кафедре. Стакан вместе с подстаканником вследствие этого свалились на пол. На самом краю сего сооружения питьё профессора было размещено, вот и постигла его незавидная участь. Все взоры курсантов мгновенно переместились на сию упавшую емкость и лужицу вокруг её.

Огорчительная ситуация была мгновенно ликвидирована ассистентом профессора. По отточенности его действий слушатели поняли, что подобное происходит здесь не впервые.

— Господа, продолжаем. В результате расследования были выявлены и отпущены жертвы оговора со стороны соседей, живущие в невенчанном союзе отправлены в Санкт-Петербургскую духовную консисторию для заключения брака. Продающие себя на постоянной основе были помещены на социальную реабилитацию в виде работы в прядильном доме. Они не были закованы в кандалы, работали по графику за оплату, жили в палатах и за ними присматривал доктор. Прядильному искусству их обучала специальная мастерица. — профессор сделал остановку в изложении материала и объявил перерыв. Курсанты отправились покурить. Иван Афанасьевич не составил исключения.

Все дымящие папиросами оказались на данных лекциях по одной и той же причине. В октябре 1903 года Министерством Внутренних Дел Российской Империи было утверждено и вступило в силу «Положение об организации надзора за городской проституцией в Российской Империи». Согласно данному документу надзор за проституцией в городах России или сосредотачивался в одном учреждении — врачебно-полицейском комитете, находившемся в ведении местной полиции, или же санитарные и полицейские меры по надзору за проституцией распределялись между двумя учреждениями — одно из которых находилось в ведении полиции, а другое в ведении общественного установления, то есть местных органов самоуправления.

Быстро у нас дела не делаются, прошло вот уже несколько лет, а никто и не почесался. После грозного окрика из столицы сонное царство несколько зашевелилось, представители от ряда близлежащих городов съехались в Казань для прояснения вопроса. Какие организации по надзору за проституцией лучше учреждать? Типа А или типа Б? Вятка склонялась к первому варианту. В этом случае в состав врачебно-полицейского комитета должен был входить городовой врач. Данную должность и занимал в настоящее время в данном губернском городе Иван Афанасьевич. Его и командировали. Пусть съездит проветрится. Авось скоро опять всё успокоится, нечего в дали дальние занятых и семейных людей гонять. Иван же Афанасьевич у нас холостой и вообще — конь-огонь. Разумением его тоже при рождении не обидели. Вот и покуривал сейчас Иван Афанасьевич в перерыве между профессорскими лекциями. Постигал на которых историю вопроса и современное состояние данного дела в других российских губерниях. Кто как там организовал и что из этого получилось.

После перерыва профессор рассказал о посетителях заведения Дрезденши и других блудных домов столицы рассматриваемого периода. Наряду с матросами, солдатами, придворными артистами и мастерами сюда похаживали и Преображенского полка поручик князь Голицын, и офицер гвардии Иван Воронцов, и прапорщик Петр Татищев. Зачитан был и длинный список иноземцев, проживавших в то время в Санкт-Петербурге.

В заключение профессор познакомил слушателей и с категориями девиц, работавших в публичных домах. В первую очередь это были иностранки, привезенные сюда Фелкер, далее — солдатские жены и вдовы, бывшие крестьянки, прибывшие вслед за мужьями в город. В случае гибели мужа или потери с ним связи они оставались без средств существования и часть из них шла торговать собой. Ещё одну группу составляли женщины из Эстляндии, Лифляндии и Ингерманландии. Что-то манило дам из этих прибалтийских регионов в столицу…

Во временной студенческой жизни Ивана Афанасьевича имелись как свои плюсы, так и минусы. Первый, самый главный плюс — не надо было на службу ходить. Тем более, что на жаловании это не отражалось. Далее начинались сплошные минусы.

Иван Афанасьевич любил утром поспать подольше. Лекции же у них на курсах раненько почему-то начинались. Перед занятиями надо ещё себя в порядок привести и позавтракать. С приведением наружного вида в соответствие с занимаемым положением проблем не было, а вот насчёт завтрака…

В номерах не кормили. Извольте питаться самостоятельно. Ага, три раза. Чтобы утром чайку попить — надо самовар поставить. Иван Афанасьевич само собой его из Вятки не захватил, а покупать здесь на краткое время — весьма расточительно. И ещё — это не большой секрет — по утрам Иван Афанасьевич любил есть кашу с маслом. Самую что ни на есть простую. Плиты в номерах не было, соответственно и каши не сваришь.

Пришлось утром питаться в столовой для господ студентов Казанского университета. В той самой, что имела место быть в доме профессора Виноградова на Ново-Горшечной. Стакан чаю стоил там три копейки, порция каши с двумя столовыми ложками масла ещё пятачок. В общем — не накладно. Даже годы студенческой жизни в Военно-Медицинской Академии Ивану Афанасьевичу вспомнились.

Для себя ещё при посещении сего заведения он отметил, что много студентов весьма небогаты. Кушают на завтрак по три-четыре вареных картофелины с подливом за одну копейку. Чаем даже себя не балуют…

Те, что чуть-чуть пообеспеченнее первых гусаком себя потчуют. Варят его в той столовой из сердца, почек и лёгких вместе с картошкой. Получается такая густая похлёбка. Съел её господин студент и на занятия отправился.

У себя в Вятке Иван Афанасьевич в такое заведение бы конечно не пошел, тут же его никто не знает, а значит и стыдиться некого. Так и сегодня — попил чайку и в аудиторию.

Слушатели уж давно собрались, а профессора всё не было. Затем в аудиторию вошел вчерашний ассистент профессора, сообщил что оный совсем занемог, и он нам конспективно его сегодняшнюю лекцию озвучит.

С весьма довольным видом он угнездился за кафедрой, разложил принесенные с собой записи профессора и начал глядя в них тараторить. На нас даже глаза не поднимал.

Да, одна мучка да разные ручки… Действительно — весьма конспективно. Да и читает он как пономарь.

Узнали мы из сказанного следующее. Что Екатерина Великая была очень строга с проститутками — ссылала их на поселение за праздность и беспорядочное поведение. К концу же правления поняла, что с проституцией бороться бесполезно и перешла к её легализации. Гулящих девиц насильно отправляли на медицинские осмотры, больных венерическими хворями лечили, причем бесплатно. В столице выделили места под публичные дома.

Профессор бы про это час рассказывал, а его ассистент в несколько минут уложился.

Павел Петрович под страхом тюремного заключения повелел проституткам носить одежду желтого цвета, дабы можно было их отличать от приличных женщин. При нём же проституток из Москвы и Санкт-Петербурга начали ссылать в Иркутск.

При Николае Павловиче были созданы врачебно-полицейские комитеты, которые следили за работой проституток и организовывали их регулярный медицинский осмотр. Стоящие на учете в комитете проститутки считались «поднадзорными». Женщины могли покинуть бордель в любой момент и начать новую жизнь.

Далее он рассказал о правилах для содержательниц домов терпимости того времени, но Иван Афанасьевич с ними уже знакомился ещё позавчера в библиотеке. Однако, повторение — мать учения. Это тоже Иван Афанасьевич внимательно прослушал.

Ассистент закруглился за час. Слушатели были до завтра распущены по домам. Чем заняться? Коллективный разум принял решение — идем в ресторан. Иван Афанасьевич не оторвался от коллектива.

Выбор пал, при этом учтено было мнение слушателей курсов из самой Казани, на ресторан при «Коммерческих номерах» в доме Кузнецова что на Рыбнорядской площади. Заведение, по их словам, неоднократно проверенное, первого разряда. Последнее, правда, несколько било по кошельку так как ресторан вследствие этого имел право подавать хлебное вино по произвольной, а не установленной властями цене.

Вошли. Разместились. Сделали заказ. Кухня не заставила долго ждать.

Кушали, что душеньке было угодно — выбор был весьма богатый. После каждого бокала Казань всё больше и больше нравилась.

Певичка на эстраде тоже вполне прилично выводила…

Особенно Ивану Афанасьевичу понравился один романс.

Что и говорить — душевная песня. Особенно под водочку.

Всё бы хорошо, но окна ресторана выходили на площадь, где была расположена биржа извозчиков. Лошадки здесь не только пили воду из своих колод, но и производили свойственные им выделения. Через открытые окна ресторана временами наносило специфический душок…

Заведение работало до двух часов ночи. Именно до этого времени и просидели там слушатели курсов.

Утром Ивану Афанасьевичу пришлось с большим трудом отрывать голову от подушки…

Как петух то орёт. Петух? У меня на двенадцатом этаже? Неоткуда, вроде, ему здесь взяться.

Открыл правый глаз. Затем левый. Левый? Моргнул раз, другой. Вроде все в норме. Вчера, если ничего не путаю, этот непонятный мужик со всего маха мне в него вилку со стола воткнул. Боль адскую только и успел почувствовать, а потом как вырубило. Орал ещё тот мужик что-то про дочь свою третьеклассницу, что я над ней надругался, а потом она себя жизни лишила…

Ну, было дело… Так, вроде, суд гладко прошел. Занесли кому надо гринов да на словах ещё всё разъяснили…

Что ж он орёт то так, никак не успокоится. В суп, наверное, просится. Это у нас быстро, обеспечим в один момент…

Может привиделось всё вчерашнее? Пили то и курили вчера в кабаке с пацанами как всегда только проверенное. Голову Пашке оторву, подсунул, наверное, какую-нибудь отраву новомодную…

Башка то как трещит, трясет всего… Точно, траванулся я вчера…

Кто бы угомонил скорее этого петуха…

Бля, а это что ещё за чудеса? Бабища толстая и странно одетая мне ковш в рожу сует. Испей кваску, поправь голову де, Ванюша. Легче будет.

Откуда она в моей квартире взялась? Да ещё такая страшная. Так, а фатера то не моя. Обои угребищьные полосатые такие… Оконца маленькие… Что за дела? Где я? Почему Ванюшей называют?

Голова то здорово болит. Хлебнул кваску. Хорош. Натурпродукт. Немного как-то даже отпускать стало, но всё ещё мутит и слабость во всем организме.

Вторая баба подошла. Ещё страшнее и толще первой. Что-то говорит, что сильно я головой вчера ударился как с татарином последний стакан выпил. Какой в манду татарин. Не пил я вчера ни с какими татарами. Все природные русаки в компании были. С татарами у нас тёрки. Немец вот не на долго подходил в кабаке, а потом по своим делам свалил. Это было, а татарина не было.

За руки бабы схватили. Сильные какие. Точно, коня могут остановить при случае…

Тащат куда-то. Баня. Где и откопали такую. Грязь везде и отсутствие пространства. Всё какое-то маленькое, тесное.

Мыться? Счас пойду. Ещё кваску плесните — сушняк мучит.

В бане какой-то рыжий мужик уже парится. Никогда раньше его не видел. Может тот самый татарин? Хрен его знает. На полок присел. Жарко то как. Голова опять заболела.

Что-то совсем не понятное творится. Ладно, мышкой сидим и осматриваемся. Не в таких переделках бывали.

После бани пришлось опять в ту избу вернуться. Пока ещё не сориентировался где нахожусь. Бабы какие-то, мужики — все Иваном меня зовут, уважительно относятся. За стол сел. Выпил. Закусил. Сало у них зачётное.

Ролевые игрища может какие? Был как-то у одного в гостях, такое устраивали… Срамные средневековые потехи в русском стиле он это называл.

Баба, что утром квасу поднесла, Прасковьей её все зовут, про дела какие-то начала мне рассказывать. Дескать всё у них с сестрами без меня было ладно, на денежки, что я им оставил куплен ещё один дом на Больше-Хлыновской улице. Деньги с прежних двух домов, что арендуют Дымова и Корепанова поступают регулярно и в полном объеме. Девки у них трудятся старательно, копеечка капает.

Точно, игра какая-то. Хоть бы предупредили. Подпоили пацаны, курнуть дали, а теперь сидят надо мной прикалываются. Камер понатыкали и кино смотрят. Историческое.

Где ж они их спрятали? За иконами? Кстати, доски зачётные. Бабла немалого стоят. Показывал тут как-то один антиквар, цены озвучивал — упасть не встать. Никогда бы не подумал, что за расписанные деревяшки народ такие бабосики отстёгивает. Дурью маются с жиру.

Ладно. Устрою я им кинопоказ. Голова после опохмела вроде прошла. Покажу МХАТ с Союзмультфильмом. Тряхнем стариной, в школе то в театральный кружок почти три года ходил.

Бабе той всё по делу отвечаю. Как бы я в курсе и в понятиях. Цены у них тут всё какие-то копеечные. Не наши миллионы.

Опохмел после бани постепенно стал перетекать в новую пьянку. Весьма суровую. Пили самогон, закусывали дарами с огорода и прочим. Как уже ранее отмечал — сало у них первосортное. Самогон тоже как слезка, на травках каких-то настоян. Сплошное лекарство и витамины с микроэлементами.

Приказал этой самой Прасковье петуха вредительского зарубить и из него бульончик сварить. Захотелось что-то горяченького. Убежала рубить. Не слова поперёк не промолвила.

Песни за столом запели. Заунывные. Про тюрьму и каторгу. Прекратил это безобразие. Распорядился, чтобы на весёлые перешли.

Тут ещё одна тётка, тоже моя сестра как оказывается — Евдокия, попросила меня частушки исполнить. Мастер, как оказывается я на них. Из частушек я только одну и знаю. Её и исполнил.

Народ из-за стола начал выбираться, плясать затеял. Танец такой фольклорный. Пятёра он у них называется. Ноги у меня тоже как бы сами собой заплясали. Я и не зная, что этот танец исполнять умею…

Откуда то из подсознания ещё одна частушка всплыла. Проорал и её…

Тут самогонка вдарила по мозгам, нижние конечности заплелись, половицы стали стремительно приближаться к лицу.

Две тетки схватили меня под руки и потащили в сторону кровати…

На следующий день явившимся на занятия курсантам было объявлено, что профессор продолжает болеть, лекций больше не будет. Каждому были выданы отпечатанные в типографии брошюры с «Положением об организации надзора за городской проституцией в Империи». Хватит, поучились уже достаточно. Нечего казенные деньги зря переводить. Читайте сами на местах и исполняйте.

Иван Афанасьевич вернулся в Вятку. В дороге никаких приключений не претерпел, запоминающихся встреч тоже не было.

Доложился, отчитался, передал полученные бумаги куда следует. Губернское начальства судило и рядило и наконец 6 июня того же 1908 года при врачебном отделении губернского правления был создан врачебно-полицейский комитет для надзора за проституцией по типу А, то есть надзор за данной деятельностью был возложен на местную полицию. Так посчитали в Вятке правильным.

Председательствовал в данном комитете вице-губернатор, а в состав его вошли губернский врачебный инспектор, городской голова, уездный и военный врачи, заведующий губернской земской больницей, депутат от военного ведомства, член-распорядитель и городовой врач, то есть Иван Афанасьевич. Не зря же его в Казань командировали умных людей на лекциях слушать.

Создали, в положенное место бумагу отослали и стали жить прежней жизнью — ни шатко, ни валко — как обычно. Иван Афанасьевич, как и раньше за некоторыми санитарно-противоэпидемическими мероприятиями в губернском центре надзирал, время от времени судебно-медицинские вскрытия осуществлял, в работе по призыву в армию участвовал и всё остальное, положенное ему по службе исполнял. Хорошо ли, плохо ли, но особых нареканий по его деятельности не было. День шёл за днем, неделя за неделей…

Наступил одна тысяча девятьсот девятый год. Иван Афанасьевич продолжал свою службу. Как-то, а было это в первых числах февраля, заехал он чаю попить и побеседовать о скуке провинциальной жизни к знакомому ординатору губернской земской больницы. Тот как обычно по горло в работе был — больных много, а штаты больницы весьма скромные. Тут ещё пациента из тюрьмы доставили. Чувствовал он себя очень плохо, состояние больного с каждым часом, как сообщили сопровождающие, становилось всё хуже и хуже. Не дай Бог помрёт. Кто же тогда в Сольвычегодск в ссылку вместо него поедет?

Больной тот являлся активным революционером-подпольщиком, пребывание для него в ссылках и под арестом было делом весьма привычным, а вот тут что-то взял и тяжело заболел. Лечить его надо, чтобы он за свою противоправную деятельность назначенное судом наказание сполна получил.

Больной был не местным. Арестовали его в городе Баку ещё в марте прошлого года. Вскоре пошёл он по этапу, в январе сего года прибыл в Вологду, а сейчас вот из-за болезни был снят с поезда в Вятке и пробыв четверо суток в тюрьме препровожден в больницу. Тёмная и сырая камера что-то никак не способствовала его выздоровлению.

Арестантское отделение в Вятской губернской земской больнице находилось на её первом этаже. Общий длинный коридор перегородили железной решеткой с узенькой дверью и посчитали это достаточным. Не смешиваются арестанты с вольными больными и ладно, нечего огород городить. Да, ещё и на окна в палатах с хворыми арестантами поставили крепкие решетки.

Знакомый Ивану Афанасьевичу ординатор сей больницы для развлечения, и чтобы оный совсем не забыл своё ремесло, предложил пришедшему к нему в гости городовому врачу данного пациента осмотреть, выспросить жалобы и назначить лечение, соответствующее поставленному диагнозу. Иван Афанасьевич не отказался, решил блеснуть перед коллегой полученными в свое время в Санкт-Петербурге знаниями.

Перед Иваном Афанасьевиче предстал двадцати восьми летний мужчина кавказской наружности, худой, лицо его было измождено болезнью. Черные, зачесанные назад волосы, густые того же цвета усы украшали пациента. Нос прямой, уши слегка оттопырены. Больного лихорадило, состояние его Иван Афанасьевич расценил как тяжелое.

Опросив и всесторонне обследовав больного Иван Афанасьевич склонился к диагнозу возвратный тиф. Ещё он подумал, что данный мужчина не прост будет в курации и существует в настоящий момент реальная угроза для его жизни. Назначил лечение, с которым ординатор губернской больницы полностью согласился.

В ординаторской на данного пациента был заполнен скорбный лист, медицинскому персоналу были отданы необходимые распоряжения. Далее коллеги перешли к чаю, разговорам о жить-бытье за пределами университетских городов. Иван Афанасьевич поделился впечатлениями о поездке в Казань. Его собеседник с вниманием его выслушал и даже задал пару вопросов.

Спустя две недели Иван Афанасьевич случайно встретил этого же своего знакомого прогуливаясь по Царевской улице у дома Тимофея Франжоли. Спросил о сосватанном ему пациенте. Доктор похвалил Ивана Афанасьевича за верно установленный диагноз, правильно назначенное лечение и сказал, что днями, а именно двадцатого февраля сей пациент после выздоровления препровожден обратно в вятскую тюрьму. Говорил ещё, что пациент сей должен теперь за Ивана Афанасьевича всю свою жизнь свечки ставить, не он бы — точно свезли бы горемыку на кладбище. То ли шутил, то ли серьезно о сем повествовал — Иван Афанасьевич не стал уточнять. Раскланялись они с тем доктором и разошлись по своим делам.

Одна только строчка в выписном журнале Вятской губернской земской больницы на 1908 год за номером 696 осталась, что лечился в оной с восьмого по двадцатое февраля Джугашвили Иосиф Виссарионович двадцати восьми лет от роду с диагнозом возвратный тиф.

Память о пациенте, который солдат, охранявших больных арестантов, в винную лавку и трактир за кагором дав предварительно денег посылал, как- то быстро выветрилась. Хотя и вместе с ним они тот кагор пили, могли бы и запомнить. Потом о таком деле внукам бы рассказывали…

На второй день пребывания в теле Ваньки Воробьева поганая душонка сутенера из девяностых почти поняла, что это не цирк с конями его друзьями устроенный, никто над ним не прикалывается и никакое кино с ним в главной роли не снимает.

Продрало тело Ваньки с утра глаза, до стола ногами по половицам прошлёпало, пол стакана для излечения организма приняло, рукавом занюхало, кваском закусило, так как аппетит с похмелья отсутствовал напрочь и тут на стене зеркало обнаружилось. Ну висит себе и висит, ничего особенного. Но в зеркале том вместо привычного изображения какой-то незнакомый мужик имеется. Совсем не то, что раньше зеркало отражало. Вчера то не до рассматривания себя было, проснулся сразу и в пьянку ударился, пел и плясал, а затем вырубился.

Протёр зеркало рукой — ничего не изменилось. Себя за голову потрогал — мужик в зеркале то же делает. Щипнул себя за руку — отражение и это повторило и руке больно стало. Матюгнулся — дикая рожа тоже рот синхронно открыла и закрыла. Руки к глазам поближе поднёс, туда-сюда повертел — чужие, под ногтями только навоза и птичьих гнезд нет.

Ещё перед зеркалом покрасовался — фигура, пропорции, практически отсутствие жировых отложений — почти всё как было раньше, а вот лицо и кисти рук — новые. Даже родинка около пупка тоже имеется. Поэтому, когда вчера в бане мылся и не заметил ничего необычного, да и ещё шары спиртным были залиты…

Не помня себя выбежал из избы. Деревня. Туда-сюда глянул — большая. Никто таких декораций ради стёба строить бы не стал. Всё как в кино про угнетение трудового крестьянства помещиками и царским правительством до революции, но всё настоящее. Есть опыт новодел от оригинала отличать.

Народ по деревне ходит тоже не в варенках и олимпийках, а одет согласно моде начала века. Не чурался в своей жизни сутенер прекрасного, читал много, подлец ведь это не значит, что идиот и чмо необразованное.

По самой деревне прошелся — электрических столбов нет, телевизионные антенны отсутствуют, вместо автомобилей — мужики на телегах ездят. Чего с самого утра заездили, не спится что ли им?

Надежда о том, что над ним подшучивают, пока ещё чуть тлела, поверить в что-то другое сразу не получалось. Да и что с ним произошло — было не понятно. Душа куда то переместилась или ещё что приключилось? Вопросы имелись, а вот ответы пока отсутствовали, не было понимания ситуации.

Подлючья душа жизненный опыт имела не малый, во многих непонятках побывала, из которых благополучно вывернулась благодаря острому уму и сообразительности. Решила пока затихариться. Ванькой называют все окружающие — им и буду.

Бабищам страшным и диковатого вида, что братиком его вчера называли и всячески угождали, объявил, что память у него после вчерашнего отшибло. Вернее, чуть раньше — после того как с татарином пил и на пол со всего маху сверзился. Вчерашнее он помнил, а вот что было до того ёкарного бабая — не очень. Провалы какие-то имеются. Поэтому велено было тем сестрицам ему всё сказать-обсказать о его жизнедеятельности в последнее время.

Мужиков тех сестричек предварительно Ванька Воробьев, с этого момента так его будем обозначать в тексте, выгнал погулять. Сказал, что дела семейные обсудить с родными кровиночками надо без присутствия прочих ушей. Мужики те с соображением оказались, перечить не стали и на время удалились.

Почти что сказания о Кудеяре пришлось после этого выслушать Ваньке. Это ещё с пояснением, что многого сестрицам про его похождения не известно. Ну, когда он на несколько недель, а то и месяцев вдруг пропадал, а потом как ясный сокол снова появлялся.

Одна из баб вида хитрющего, что сейчас являлась сестрой Ваньки, вкрадчиво так вдруг спросила, а про то, где денежки у него заныканы Ванюша тоже забыл? На что даден ей был ответ — не твоих куриных мозгов дело. Пусть понимает, как хочет, а в ухо её дать почему-то очень возжелалось.

Попросил на хахалей их объективку дать. После её выслушивания рекомендовал от сих юношей отмежеваться и более приличную компанию себе подыскать. Бабы поохали, но деваться им было некуда. Мог посемейному их Ванька дрыном отходить поперек спины как старший мужик в родстве, хотя и сестрицы годками его богаче были, но всё-таки бабы они и этим всё сказано.

Про дома на улице Больше-Хлыновской что в Вятке так же были сестрицы спрошены. Про их арендаторов и род деятельности оных. Оказывается, вчера хоть и пьян изрядно был, но как знакомое мелькнуло — ушки нужное отфильтровали. Точно, сдавали сестрицы домишки на них записанные содержательницам публичных домов. Самая сладкая аренда, ни с каких жильцов таких денег не получишь.

Сказал бабёнкам своим, что хватит из хвоста жар-птицы по перышку дергать, надо весь хвост в свои руки брать. День-два ещё пью и гуляю, потом придумаем как этот бизнес в свои руки взять.

Дурищи попросили уточнить, что я такое в свои руки брать собираюсь, не пострадает ли от этого чистота христианской души и вообще.

На это им было отвечено, что сейчас почти всё лечится и больше они глупых вопросов не задавали. Только обыряли все, затихли и о чем-то задумались. Кстати, насчёт обырять. Вчера вселенец в Ваньку, это слово первый раз услышал. Не понял его и меж ушей пропустил. Сегодня же он почему-то отлично знал, что это слово означает — покраснеть. Может в других уездах губернии оно и иное значение имело, но у них в волости так говорили.

В России начальство, чтобы оно работать стало, подпинывать сверху надо. Пока там, в заоблачных высях не рыкнут, оно и не шевелится.

Утром одного не самого лучшего дня Иван Афанасьевич был приглашен во врачебно-полицейский комитет. Вице-губернатор рвал и метал. Он вчера от губернатора строгое внушение получил за непорядки в публичных домах. Вот и призвали Ивана Афанасьевича и других членов комитета пред вице-губернаторские светлые очи. Сегодня в них буря присутствовали и молнии сверкали.

— Господа, это никуда не годится, пора порядок наводить в наших палестинах. Смотрите, что «Вятская жизнь» сообщает. — вице-губернатор рычал тигром и потрясал свежим номером газеты. Ещё несколько номеров лежали перед ним на столе.

— На заседании городской думы был заслушан доклад по ходатайству жителей Больше-Хлыновской улицы об удалении из южной части города домов терпимости. В своем прошении жители данной улицы жаловались на соседство такого зла, которое заставляет их даже уезжать из своих домов в другую часть города. Жители Хлыновки просят удалить эти рассадники народного здравия или перенести их за черту городского поселения. — вице-губернатор на момент прекратил свою громкую читку и пристально посмотрел на городского голову.

Последний заерзал на своем кресле, его глаза искали что-то на полу, но вероятно разыскиваемого так и не находили. Данный вывод был сделан вице-губернатором вследствие того, что городской голова как прилип своими органами зрения к довольно истертому ковру вместо того, чтобы есть глазами Его высокородие.

Вице-губернатор бросил на стол прочитанную газету и схватил другую. Та выглядела более помятой, вероятно это был уже не сегодняшний номер.

— Примерно в восемь часов вечера около увеселительных домов на Больше-Хлыновской улице двое крестьян Вятского уезда Ржано-Поломской волости Петр Владимиров и Илья Федоров Пантюхины были избиты и ограблены. Они хотели провести вечер в увеселительном доме, но увидев в нем много посетителей, повернули назад. След за ними из дома ринулось человек десять — двенадцать из числа бывших здесь посетителей и в сенях набросились на них. У Петра Пантюхина грабители отняли тридцать семь рублей, у Ильи — девять рублей… — вице-губернатор снова остановил своё чтение и немилостиво глянул уже на Ивана Афанасьевича. Как будто сей достойный муж лично лишал бедных крестьян из Ржано-Поломской волости их заработанных рубликов.

Далее приглашенные из уст вице-губернатора узнали о том, что около публичных домов в вышеназванном районе грабежи происходят почти ежедневно уже в течение месяца. Большинство ограбленных никуда не жалуются, так как считают это бесполезным. В самих домах терпимости грабители нередко действуют обманом, перед намеченной жертвой прикидываются казанским сиротой, а когда гость выпьет лишнего, без всякой предосторожности начнет раскрывать перед ними свой кошелек, то потом грабители на улице ловят таких людей и отнимают у них деньги. Со многих ещё снимают более-менее дорогую одежду, лишают ценных вещей. Награбленные деньги прогуливаются в тех же увеселительных домах. При этом, как зачитал вице-губернатор из той же газеты, говорят, что, мол ешьте, девки, пейте, нам это не дорого досталось и не тяжело.

Вице-губернатор взял в руки очередной номер газеты со стола. Тут его грозный взгляд был почему-то брошен на заведующего губернской земской больницей. Он то уж точно здесь был не при чем…

— Ещё послушайте. Днями в десять часов вечера был избит и ограблен в районе Хлыновки крестьянин Слободского уезда Шепелевской волости Федор Харитонов Радыгин. Он был в доме терпимости где и встретился с впоследствии избившими его людьми. Около дома терпимости находился в это время постовой городовой, но он ничего не мог сделать, так как грабили и били Рад Афанасьевича смотрел. Ему и поручили вместе с полицейскими сегодня же вечером на Больше-Хлыновскую отправляться в роли представителя от врачебно-полицейского комитета.

Наряды полиции как ураган врывались во все злачные места Хлыновки, брали под белы руки все подозрительные личности и не имеющих при себе паспортов. Иван Афанасьевич при этом только присутствовал — никого не тиранил, даже ни одной пьяни по морде не съездил.

Девки визжали, выволакиваемые из публичных домов мужики матерились, кое-где даже стражам порядка сопротивление оказывалось. Зря это было — полицейские такое безобразие пресекали на корню.

На какое-то время на Больше-Хлыновской притихло, но прошла неделя, другая и все вернулось на круги своя. Снова начали жаловаться жители этой окаянной улицы, побитые и ограбленные посетители злачных мест…

В девяностые годы двадцатого века в постсоветской России цензура печатного слова раздвинула свои границы и на прилавки хлынул поток разнообразной литературы. В том числе и про переселение душ. Будущий вселенец в тело Ваньки Воробьева почитывал и подобную макулатуру, что и помогло ему через некоторое время осознать попадание своего сознания в прошлое. Не сразу, но понял он, что придётся ему здесь время коротать пока тело Ивана землю топтать будет.

В любом месте надо как-то устраиваться, чем-то заниматься для прокорма и веселой жизни. Полученное в своё время формальное образование достойных дивидендов здесь принести вселенцу не могло, кроме как торговать женским телом он ничего не умел, так этим и решил продолжить здесь заниматься.

Имеющийся опыт подсказывал, что первоначально надо познакомиться с правилами игры данного дела, узнать все тонкости государственной и местной регламентации этого промысла. Зачем решать проблемы если можно их по возможности предупредить. Глупо и не рационально кидаться головой в реку, надо сначала её глубину измерить, соломки где можно подстелить, а потом уже и дело делать.

Сестра, которая Александра, была отправлена Ванькой в Вятку во врачебно-полицейский комитет за экземпляром правил для содержательниц домов терпимости. Прасковья, дай Бог ей здоровья, хорошо, что сообщила Ваньке, что буквально днями такие новые правила в Вятке приняты к исполнению. Вот сейчас внимательно он их проштудирует, найдёт все имеющиеся лазейки и определит границы деятельности. Чтобы денежка капала и косяков каких не напороть.

Александра в Вятку быстро обернулась, привезла необходимую книжицу и Ванька принялся за её изучение.

Буквально с первой страницы возникли непредвиденные трудности. По старым правилам, как Евдокия сказала, прошение для открытия публичного дома могла подать женщина тридцати лет от роду. Тут же эти вятские умники прописали возраст содержательницы не менее тридцати пяти лет.

Прасковья согласно новым правилам врачебно-полицейского комитета эту черту уже переступила, а вот Евдокии, Марии и Александре надо ещё подрасти. Для вновь приобретенного дома на Хлыновке она в содержательницы и была на семейном совете определена, а в прочих двух уже имеющихся решено было пока арендаторш оставить. Для виду. Надавить на них, дело их непотребное у этих баб отжать, а сами они пусть в виде ширмы остаются. Если в отказ пойдут, найти, кто их на тот свет спровадит, кого надо подмазать и от имени Евдокии и Марии прошения подать на открытие публичных домов. Пусть сестрам годочков не хватает, но осел, груженый мешком с золотом ворота любой крепости во все времена открывал. Найдем и в Вятке нужного человечка, что за деньги поможет горю-печали семейства Воробьевых.

На имеющиеся финансовые запасы решено было ещё один домик на Больше-Хлыновской приобрести. Это уже для Александры. Сам Ванька Воробьев содержать публичный дом не имел права так как относился к лицам мужского пола.

Согласно новым правилам к прошению на открытие дома терпимости необходимо было приложить справку о том, что женщина, желающая содержать такой дом является благонадежной, поведения хорошего, судима и штрафована ранее не была и ныне под судом и следствием не состоит. Прасковья уверила Ваньку, что в волостном правлении такая бумага ею получена будет, не дорого это обойдётся и пусть Иван себе в голову это дело не берет. Вопрос не сложный и решаемый. Ежели для сестер справки нужны будут — тоже знакомый её напишет их правильным образом.

Дома, где будут Ивану и сестрам девки деньги зарабатывать, надо предварительно представить для осмотра городовому врачу. Посмотрел, чтоб — всё ли там утвержденным правилам соответствует, достаточны ли по площади для определенного количества проституток и их правильного размещения для выполнения своих трудовых обязанностей, чисты ли и так далее. Городовой врач знает, что смотреть. Учен он этому.

Ванька сестрам на это сказал, что врачу тому дома представим в лучшем виде. Перед этим сами девки там всё в порядок приведут, вымоют и вычистят за бесплатно. Если много их на имеющиеся площади будет — часть при осмотре спрячем, а потом вернём обратно. В тесноте будут трудиться, да не в обиде. Сестры только головами кивали. Умен Ванька, не отнять это у него.

Дома и квартиры для оных заведений, согласно читаемым Иваном Воробьевым правилам, должны быть удалены от церквей, училищ и школ, а также от общественных учреждений не менее чем на сто пятьдесят сажен. Тут же сестрам был задан вопрос — всё ли у имеющихся домовладений их соответствует этому. Мария Ивана успокоила — прошлыми правилами местонахождение дома терпимости уже было так же определено. Когда они на его денежки покупки совершали, это учитывалось.

Всё же Ванька наказал сестрицам — когда четвертый дом покупать будут, чтоб об этом помнили. Вход в дом чтоб не с улицы был, а со двора. Так в новых правилах врачебно-полицейского комитета прописано. Да, и никаких подвалов. Подвал для публичного дома, конечно, обойдется дешевле, но запрещают это новые правила. Сестры опять головушками своими синхронно кивнули.

Ещё обрадовал Ванька сестер, что скоро они у него все городскими жительницами будут, а ему придётся к ним только в гости захаживать. Почему? Просто всё — содержательницы публичного дома должны в нём же и жить. Ежели мужья настоящие у сестричек появятся, то вот им с ними вместе в веселом доме проживать будет разрешено, а также детям их до трехлетнего возраста. Более старшие у Ваньки в деревне будут проживать, на свежем воздухе и молочке коровьем расти будут.

Слушать Ванькины чтения и поучения сестрам быстро надоело. Мария у него книжицу с правилами из рук выхватила и в угол бросила. Хватит, мол, на сегодня. Завтра дочитаем-дослушаем. Сегодня праздника душа требует. Ванька не возражал. Торопиться не куда — вся жизнь впереди…

Пока попаданец в тело Ваньки Воробьева с его сестрами Прасковьей, Евдокией, Марией и Александрой самогонку пьют и срамные частушки распевают, поручик Семкин из 49-й пехотной дивизии, расквартированной в Вятской губернии, командиру полка докладную записку сочиняет. Сие писание удовольствия ему не доставляет, награды за него он не получит, а вот очередные неприятности предвидятся.

Сообщает поручик Семкин, что рядовой его девятой роты Михаил Утев заразился венерической болезнью от девицы Татьяны Ивановны Гончаровой проживающей в доме наследников Шустова на Никитинской улице города Вятки. Пишет поручик, что в ходе проведенного расследования оказалось, что зовут ту девицу не Татьяна, а Надежда, живет она под видом прислуги в указанном доме у Ивана Евдокимова Змиева и жены его Ольги Гавриловны. Последняя дама содержит тайный притон разврата. Вместе с указанной выше Гончаровой тайной проституцией там занимается также крестьянка Вятской губернии Анна Иванова Мошанина.

Написал поручик Семкин последнюю строчку и задумался, а надо ли командиру 193 пехотного Свияжского полка о крестьянке Анне Мошановой сообщать — она к солдатам его роты пока никакого касательства не имеет. Не заболел ещё никто после утех с ней. В конце концов решил докладную записку не переделывать. Так сойдёт. Вдруг ещё кому потом эта информация пригодится.

Не один Семкин сегодня бумагу марал. Подпоручик Вишневский того же полка также сочинительством занимался и по тому же поводу. Из его сообщения командир полка уже завтра узнает, что рядовой четвертой роты Семен Бызов заразился твердым шанкром от девицы Матроны Антоновны Демаковой проживающей в доме Логова на Владимирской улице что у винного склада № 1.

На этом неприятности в этой роте не кончались. Доводил до сведения командира полка подпоручик Вишневский и то, что ефрейтор Иван Вилесов заразился триппером на Хлыновке в доме Воробьевой. Личность женщины, заразившей означенного нижнего чина до выписки Вилесова из лазарета установить невозможно, ибо в доме Воробьевой проживает до сорока проституток, а в настоящее время женщины с признаками, указанными Вилесовым, пока не нашлось.

В ещё большее расстройство и уныние привела командира пехотного Свияжского полка, полученная им одновременно с записками Семкина и Вишневского информация от старшего врача данной воинской части Грацианова. Он рапортовал командиру своего полка о том, что в лазарет поступили следующие венерические больные — ефрейтор третьей роты Петр Смыслов с мягким шанкром, заразившийся от проститутки Прасковьи проживавшей на Владимирской улице ниже винного склада рядом с новым двухэтажным зданием, старший унтер-офицер восьмой роты Трофим Кулиш с мягким шанкром, заразившийся от проститутки Наталии проживавшей в доме Воробьевой рядом с железной дорогой, младший унтер-офицер второй роты Андрей Турбин с мягким шанкром и триппером, заразившийся от проститутки проживавшей на Спенчинской улице между Раздерихинской и Пятницкой во дворе на вольном воздухе рядом с квартирой подполковника Шейдеванта, рядовой двенадцатой роты Никон Власов с мягким шанкром, заразившийся от проститутки в городской бане, рядовой шестой роты Андреас Акаянц, заразившийся от проститутки Дуни проживающей в пивной на Спенчинской улице между Острожской и Морозовской, ефрейтор девятой роты Егор Чащин с уретритом, заразившийся от проститутки Веры живущей на Владимирской улице между Морозовской и Богословской в постоялом дворе.

Довольно часто подобные докладные от Грацианова на стол командира полка ложились и совершенно они его не радовали. Наказывал он своих подчиненных, запретил даже нижним чинам своё бельё в город на сторону в стирку отдавать, а то они под этим предлогом к проституткам из казармы бегали — ничего не помогало.

Допекли солдаты-сифилитики командира полка, заставили даже к начальнику 49-й пехотной дивизии, куда и входил данный полк, генералу-лейтенанту Пряслову обратиться — не могут мол гражданские власти должным образом надзор за проститутками осуществлять и от этого во вверенной ему воинской части возникают проблемы.

Генерал в свою очередь вятскому губернатору отписал, что для уменьшения заболеваемости венерическими хворями нижних чинов надо бы полиции губернии более энергично надзор за проститутками осуществлять и к ногтю прижать лиц, которые жриц любви в притонах разврата содержат. Они бесконтрольно блудят, а военному делу ущерб наблюдается.

Губернатор же в ответ на эту просьбу циркуляр издал, где предписал полиции принять все меры к обнаружению и преследованию как проституток, занимающихся своим промыслом тайно, так и содержательниц тайных притонов разврата, а равно к непременному периодическому освидетельствованию всех проституток, подчиненных врачебно-полицейскому надзору.

Циркуляр сей к вице-губернатору поступил и опять был собран в полном составе врачебно-полицейский комитет, гремел гром, сверкали молнии, сапоги вице-губернатора сотрясали пол, а члены комитета, Иван Афанасьевич в том числе, сидели с виноватым видом.

Ванька же Воробьев с сестрами веселились у себя в деревне Болотовской Слободского уезда Стуловской волости и горя не знали. Денежки им со сданных в аренду домов под разврат ручейком текли, а в планах их было даже расширение участия в сём поганом промысле.

Вечер Ванька с сестрами пропили-прогуляли. Дружков сестер на этот раз за столом не было — послушали сестрицы совет Ивана и послали их лесом. Ближе к полуночи сестричкам было велено закругляться, застолье прекращать и спать ложиться. Завтра с утра Иван планировал новые правила врачебно-полицейского комитета дочитать, в голове своей по полочкам их разложить и начать думать, как организацию разврата в своих домах на Больше-Хлыновской на новые рельсы переводить.

Умывшись, первым делом брошенную Марией в угол книжицу с правилами разыскал. Вся она какая-то помятая была, словно на ней всю ночь мыши свои игрища устраивали. Нашел место где вчера чтение прервалось и начал дальше мудреные правила штудировать.

Полагалось согласно данных правил содержательнице публичного дома специальную книгу для записывания проституток, проживающих в доме терпимости, вести. В сей книге нужно было аккуратно отмечать их звание, имя, отчество, фамилию, время поступления, время выбытия и вносить ещё и другие отметки какие потребуются. Марья, вместе с другими сестрами слушающая Ваньку, напомнила, что в отличие от сестричек у неё с грамотой большие нелады и придётся Ивану ей в этом деле помогать. За это дурой она была названа и получила уверения в будущей помощи.

Далее в правилах содержался пункт о том, что что каждая публичная женщина должна иметь в доме терпимости отдельную комнату и необходимое количество носильного и постельного белья. Сестры были спрошены Ванькой о количестве комнат в их домах на Больше-Хлыновской, но вразумительного ответа он не получил. Сестры озвучивали совершенно разное количество комнат, причем числа эти очень сильно разнились. Теперь они уже все вместе были обозваны дурами и Александра опять была отослана в Вятку комнаты считать. Не Марию же посылать, она такого насчитать может…

От числа комнат зависело количество проституток в доме терпимости, а соответственно и доходы Воробьевых. Александре было поручено ещё посмотреть какие комнаты разгородить можно и увеличить таким образом контингент работающих на Ивана и сестер девок.

Правила, читаемые Ванькой, гласили, что содержательница не может допускать к промыслу развратом посторонних женщин, не входящих в состав содержимых ею проституток. Комментарии сестер на это были весьма разнообразны, но сводились к тому, что у каждой кровати круглосуточно проверяльщика не поставишь. Не хватит в губернии на всех гулящих девок служивых людей, солдат придется на это дело выделять, а они только рады будут…

Не имели ещё права содержательницы публичных домов допускать к разврату девиц моложе двадцати одного года. Тут уже сам Ванька захмыкал, он то более молодых подружек любил. За это и перенеслась его душа почти на столетие назад. Сестрицы же его уверили, что это дело поправимое, надо только будет кое-кому денежку сунуть.

При поступлении в дом терпимости проститутки, не имеющей медицинского билета, содержательница была обязана представить её во врачебно-полицейский комитет, который выдавал ей вместо паспорта такой документ установленной формы. Кроме того, в правилах было сказано, что если поступающая девица оный уже имела, то содержательница публичного дома должна была сообщить в комитет о её поступлении и выбытии. Ванька сестрам строго наказал соблюдать это правило — нечего из-за ерунды горе себе наживать.

Содержательницам домов терпимости вменялось в обязанности представлять два раза в неделю врачу всех живущих у них проституток для освидетельствования. Оно, как гласили правила, могло проводиться как в публичном доме, так и на смотровом пункте. Это правило Ванька одобрил — клиент в его заведении должен удовольствие получить, а не срамную болезнь. Только всем довольные посетители ещё раз сюда придут и денежки свои Ивану принесут. Ежели они после развлечений с гулящими девками в его публичном доме заболеют, то вряд ли снова его порог переступят, а и другим ещё растрезвонят о нежданном подарочке. Тогда уж точно клиент к конкуренту уйдет, имеются они в Вятке, не один Ванька с сестрами такие услуги предлагают.

Проституток, больных венерическими заболеваниями, содержательницы должны были доставлять в больницу. Тут Ванька почесал затылок, так как лечение проститутки в данном заведении предполагалось осуществлять за счёт содержательницы. Вот опять расходы — корми их, пои, да ещё и лечи. Несправедливо как-то получается. Мария тут предложение внесла — вычитать де будем с девки за оплаченное лечение, штраф на неё накладывать. Дура-дурой, буквы не знает, а насчёт денег соображает. Похвалил Марию Ванька, а ей и радостно.

Следующий пункт правил опять Ваньку и сестриц заставлял раскошеливаться. Содержательница дома терпимости должна была иметь инструменты, необходимые врачу для осмотра проституток, стол на котором проводилось их свидетельствование и потребное количество эсмарховских кружек для обмывания половых частей женщин. На семейном совете опять же решили эти траты на самих девок переложить — их осматривать теми инструментами будут, им их и покупать. Купят, конечно, сами Воробьевы, но с проституток деньги на это стребуют.

Тут Александра из Вятки вернулась и чтение правил опять было прервано. Вроде и не велика книжица, а вот уже два дня Ванька её сестрицам читает. Скорее всего, завтра опять этим делом заниматься придётся. Что делать, не зная броду нельзя соваться в воду…

Весь вечер Ванька с сестрами судили и рядили — какие комнаты как есть оставить, а какие перегородками разделить, чтобы количество проституток максимально разрешенному соответствовало. Зачем девице большая комната? Главное, чтобы кровать входила и бочком от двери до неё клиент добраться мог. Не бал в комнате устраивать, а горизонтально работать и небольшой площади хватит.

Утро вечера мудренее, поэтому дочитывали книжицу из врачебно-полицейского комитета уже на следующий день. Нечего по темному времени глаза чтением портить и керосин зря жечь. Солнышко, оно бесплатное, да и с утра голова лучше соображает.

Зашуршали странички, палец нашел пункт на котором вчера остановились.

Сестрицы завздыхали, забубнили — опять эти правила слушать, дел интереснее для них Ванька придумать не может. Снова Иваном дурами они были обозваны, велено слушать им было со всем вниманием, мух ртом не ловить и уши держать широко раскрытыми.

Читаемые вот уже третий день правила гласили, что содержательница должна была следить, чтобы проститутки, у неё живущие, содержали себя опрятно, не занимались промыслом во время месячных, строго соблюдали предписания врача относительно предохранительных от заражения мер и не прибегали к каким-либо средствам для истребления беременности.

Окна домов терпимости, выходящие на улицу, полагалось днем держать закрытыми занавесками, а вечером и ночью — ставнями и шторами из материи не пропускающей света. Ваньке, вернее — вселившемуся в него сознанию, история вспомнилась читанная ещё при прошлой жизни. В Нижнем дело было. В одном из домов терпимости лежала жрица любви на кушетке у открытого окна в самой неприличной позе в костюме прародительницы Евы. Мимо шел маляр. Видя такую завлекательную картину взял и мазнул своей кистью где следовало и не следовало. Гвалт, шум, крик, вызвали городового… Дело дошло до разбора у мирового судьи. Он в затруднении — под какую статью проказника маляра подвести, а письмоводитель и шепчет ему, что здесь вполне подойдёт статья о загрязнении мест общественного удовольствия.

Содержательнице запрещалось допускать в дом терпимости малолетних клиентов, а также воспитанников низших и средних учебных заведений. Посовещавшись, Ванька и сестрицы выход из положения нашли. При их домах на Больше-Хлыновской сараи ещё имелись. Вот туда с девицами и будут они отправлять вышеназванных малолетних и учащихся. Правила до буковки исполнены будут, и лишняя копеечка мимо кармана не проскользнёт. Опять, кстати, Мария, это предложение выдвинула. Соображает у нее голова, ох не проста баба…

Для исполнения правил вятского врачебно-полицейского комитета содержательнице полагалось в доме терпимости на видном месте поместить объявление о том, что любой посетитель, желающий удостовериться в состоянии здоровья выбранной им женщины, вправе требовать предоставления ею медицинского билета.

Далее правила воспрещали торговлю в публичном доме вином и табаком. Ванька в отношении этого пункта весьма образно выразился и сестрам сказал, что это положение они соблюдать точно не будут. Ишь, чего захотели, так вполовину доход меньше будет, да и не поймут земляки — какие бабы без водки, это даже как-то не по-людски получается.

Во время приема посетителей правилами запрещались музыка, игра в карты, кости и шашки. Ванька пошутил — в шахматы клиенты играть будут. Эта то игра правилами не запрещена. Евдокия про шахматы поинтересовалась — что за хитрая игра такая. Ванька пообещал её научить.

Возбранялось правилами и вывешивание на стенах заведения портретов Высочайших особ. Ванька с сестрами и не собирались этого делать — ещё на это они свои кровные тратить будут. Не дождётесь.

Содержательницам домов терпимости не разрешалось самим промышлять развратом, они не имели права допускать к этому своих ключниц и прислугу, принимать в заведении гостей женского пола.

Далее в правилах было прописано самое главное. Так Ванька и сестры посчитали. Содержательница не должна была требовать от женщины, находящейся в её доме терпимости, платежа более трёх четвертей получаемого последней дохода и обязана была давать ей сообразно средствам публичного дома помещение, освещение, отопление, сытный и здоровый стол, необходимое белье, платье, обувь и вообще все то, что необходимо для жизни и не составляет предмета прихоти и роскоши. Последние содержательница имела право продавать своей жилице. Мария сразу же смекнула, что цену на эти вещи они сами будут устанавливать — вот и ещё один источник дохода.

Когда правила были дочитаны, сестры за своё усердное слушание потребовали от Ваньки развлечение — песню его хорошую попросили спеть. Он де в странствиях своих, наверное, что-то новое узнал, что у них в волости ещё не поют. Ванька согласился и порадовал их.

Евдокия даже всплакнула — так ей песня Ваньки понравилась…

Мудрым человеком как-то было сказано, что цифры миром не правят, но дают о нем прекрасное представление…

Анализ официальной медицинской отчетности по Вятской губернии позволяет сказать о том, что частота встречаемости сифилиса в начале двадцатого века у жителей данной территории в целом и у проституток в частности отличалась в девяносто — сто раз. Болея сифилисом и другими венерическими заболеваниями, проститутки зачастую являлись источником их распространения. Необходимо также сказать, что в течение года до половины проституток заражались венерическими болезнями.

Задание о совершенствовании организации медицинского осмотра проституток от губернатора было получено и все причастные к данному мероприятию лица засучили рукава.

Существующий смотровой пункт при первой полицейской части был проинспектирован и его состояние, а также месторасположение комиссия признала неудовлетворительным. Иван Афанасьевич, принимавший участие в этой работе, разделял это коллективное мнение на все сто процентов.

Расположена первая полицейская часть в самом центре города на многолюдной улице, учащейся молодежи и прочей чистой публики здесь всегда более чем достаточно. Данным лицам встречаться с проститутками, идущими с осмотра и на осмотр, не очень приятно, да и проститутки лишний раз там появляться стесняются.

Посидели во врачебно-полицейском комитете, подумали и решили просить Вятское общество врачей выделить более подобающее помещение для осмотра проституток в Михайловской лечебнице. Те наотрез отказались, был де уже такой опыт, чрезвычайно это затрудняет работу лечебницы.

Вице-губернатор тогда Ивану Афанасьевичу поручил ещё какое приемлемое помещение для смотрового пункта подыскать. Очень убедительно сказал, что сделано это должно быть в самое краткое время. Ничего не оставалось Ивану Афанасьевичу как взять под козырек.

Ищущий да обрящет. Нашел Иван Афанасьевич помещение. В третьей резервной пожарной части на верхнем этаже. Расположена пожарная часть была в пятнадцатом квартале города на Казанской улице между Морозовской и Богословской. Вход в помещение, подысканное Иваном Афанасьевичем, с улицы был свой отдельный. Представляло оно из себя две комнаты с прихожей общей площадью в восемь квадратных сажен.

Так и доложил он руководству комитета, что найденное им помещение по своим размерам, удобству и изолированности вполне отвечает требованиям для осмотра городских проституток и не требует никаких переделок.

Городская дума выбор Ивана Афанасьевича поддержала, даже двадцать пять рублей из трактирного сбора выделила на приобретение обстановки для смотрового пункта.

Беда пришла откуда не ждали — начальник губернии с решением городской думы не согласился, не признал возможным пропустить его к исполнению. Освидетельствование де проституток относится к обязанности земских больниц, а не городских общественных управлений. Все поиски Ивана Афанасьевича пошли насмарку.

Губернская управа тогда к старшему врачу губернской земской больницы обратилась — обсудите у себя на совещании врачей вопрос о возможности отвода помещения в своей больнице. Те тоже в отказ — проститутки же трудно дисциплинируемый элемент, внесут они большой беспорядок в амбулаторию. Кроме того, их присутствие в больнице сделает невозможным посещение амбулатории детьми и учащимися низших и средних учебных заведений. Девицы из публичных домов, приходящие в больницу для осмотра, будут нарушать и покой стационарных больных, так как амбулатория не отделена от больничных палат. Осматривать же их ординаторам больницы нет времени — все и так по горло заняты, нанесёт это ущерб для выполнение ими своих прямых обязанностей.

Решение вопроса зашло в тупик. Без Сената не разобраться. Туда и Вятское губернское земство обратилось — никто проституток осматривать не желает, кто же этим должен согласно закона заняться? Иван Афанасьевич даже немного возгордился — не только он о смотром пункте для проституток в Вятке голову ломает, а ещё и умные головы в Сенате этим занимаются.

Сенат всё взвесил, решение принял и даже специальный Указ издал, что в участии города в организации осмотра проституток не заключается ничего противозаконного.

Тут опять про Ивана Афанасьевича вспомнили — он помещение под смотровой пункт подыскивал, уже в курсе дела находится — пусть скорее бумагу составляет где этот пункт разместить можно и что для этого потребуется.

Иван Афанасьевич в своем архиве немного покопался, нужное нашел, ещё раз, уже с новой датой, докладную записку составил. Писал он в ней, что для определения состояния здоровья проституток необходимо помещение, состоящее из двух комнат, одна для осмотра, площадью не менее двух квадратных сажен, другая — ожидальня, площадью не менее трёх квадратных сажен. Для оборудования этого помещения требуются два небольших столика, шесть стульев, четыре табуретки, умывальник железный с ведром, шесть полотенец, эмалированный таз, кружка Эсмарха, маточных зеркал четыре штуки, стерилизатор со спиртовой лампой и один фунт гигроскопической ваты. Посидел, подумал — не забыл ли чего. Нет, про всё упомянул, что касается оборудования. В конце листа только ещё дополнил, что сторожиха для сего пункта не помешает. Платить ей следует по десять рублей в месяц за её работу.

Разместили смотровой пункт, как и первоначально Иван Афанасьевич предлагал, в здании третьей пожарной части. Что было и огород городить.

Канитель эта со смотровым пунктом тянулась не один месяц. В это время Ванька Воробьев с сестрицами ушами не хлопали, а своё дело делали.

Разговора у Ваньки и сестер с их арендаторами домов на Больше-Хлыновской не получилось. Ни в какую они не хотели съезжать — деньги де у нас до конца года плачены, вот и будем в ваших хоромах гостей веселить до самого последнего денечка, а только потом выселимся и девок своих с собой заберем. Девки у нас в Вятке почитай самые лучшие, искусству любви обученные. Не только по-нашему могут, но и даже французской любовью владеют.

О передаче своего промысла сестрам Ивана слов даже не было. Рассорились, разлаялись Ванька и содержательницы. Они даже какую-то пьянь и рвань подзаборную кликнули и пришлось Ванюше кулаками помахать, ножик из-за голенища достать. Ходил он сейчас, злился и фингалом под глазом народ смешил.

Не хотят по-хорошему, будем по-плохому. Решили Ванька с сестрами баб тех со света сжить.

— Ванюша, надо к соседу нашему, татарину за помощью обратиться. Душегуб он известный, каторжанин. Денежек ему сунем и баб он уханькает по-тихому. — Мария опять Ивану дельный совет дала.

— Зови его на завтра. Стол накроем, посидим по-людски, а я с ним и переговорю. — Согласился Ванька с Марией.

Та головой кивнула. Только юбка взвеяла убежала.

На следующий день в доме Ваньки сестры стол накрывали по-праздничному. Самим то можно хоть чем перекусить, а тут гость. Нельзя в грязь лицом ударить.

Главным украшением стола бутылка с рыжиками являлась. На весь свет вятские рыжики известны. В Париже такая бутылочка дороже любого шампанского стоит. Сам царь-батюшка император всероссийский на стол их не гнушается ставить, а очень даже приветствует. Ну, а Ванька чем хуже — тем более эти рыжики для себя деланы, а не для продажи.

Правильно засолить рыжики не сложно. Собранные грибы мыть и замачивать не надо, а только очистить осторожно требуется от прилипших иглиц и прочего мусора. Далее грибки надо протереть чистым полотенцем, и слоями уложить под гнёт пересыпая крупной солью. Укроп и чеснок добавлять не надо — аромат рыжиков это убивает. В бутылках солили самые отборные, те что не ломаясь сквозь горлышко проходили. Откроешь такую бутылку — как в осеннем лесу аромат…

Рядом с рыжиками разместились истобенские огурцы. У сестер в огороде огурцы тоже росли, но это же истобенские… По всей России из села Истобенского плывут по рекам вятские огуречные караваны. Там не только земля особенная, но и много других секретов знать надо чтобы огурчик хрустящим и ароматным получился.

Солят истобенский огурец в еловой бочке. Каждая досочка в той бочке без единого сучка. Хоть один сучок в бочке попадется или сосновая досочка — всё, уже совсем не тот продукт. Бочки должны быть достаточно большие — чтобы от восьми до девяти пудов огурцов входило. Больше или меньше — опять уже не то. Бочка должна быть хорошо промыта и окурена можжевеловым дымом. После этого укладывают в бочку слоями средние — не больше десяти — двенадцати сантиметров, крепкие, пупырчатые огурцы, перекладывая их листьями дуба, чёрной смородины и вишни, веточками можжевельника, хреном, укропом и чесноком. Затем огурцы заливают рассолом, закрывают крышкой и везут бочки к окрестным ручьям. Ключи около села бьют, поэтому вода в тех ручьях даже летом холодная. В ручьях роют огуречные ямы и хранят в них бочки. В проточной истобенской ключевой воде, при постоянной температуре, без доступа воздуха и получается огурец непередаваемого вкуса и хрустит он совершенно по-особому. Под видом истобенских пытаются продавать разные жулики и другие огурцы, но кто хоть раз настоящие попробовал — подделку отличит. Не дешевы они, но у Ваньки и сестриц же гость — вот и потратились.

Из покупного ещё на столе были нолинские пряники. Куда там до них тульским. Куполообразные, с тонкой деликатной корочкой по всей наружности. В Нолинске пять пряничных фабрик, но Ванька любил пряники именно производства купца Ивана Стрижева. У каждой фабрики свои секреты, пряник своего вкуса. Те, другие, тоже хороши, но Ивану почему-то по душе больше именно стрижевские…

Остальное наполнение стола сестрами Ивана было приготовлено. Во-первых, присутствовала здесь губница. Как без неё. Вятчане грибы губами зовут, отсюда и название блюда. Для губницы Евдокия грибы как обычно нескольких видов взяла — белые, подосиновики и подберезовики. Покрошила их, обжарила в большом количестве сливочного масла и только потом добавила воды. Иначе не губница получится, а не пойми, что. Как закипать начало добавила моркови, лук и картошку. Потом сами едоки уже у себя в тарелке добавят сметанки и посыплют зеленью. Ванька ещё любил добавить подрумяненной на сковородке ржаной муки. Так, говорил он, сытнее получается и вкус немножко орехом отдает.

Орех не орех, а вятская рожь хороша. Не даром говорят, что Вятка — хлеба матка. Ванька как-то сестрицам рассказывал, что нашу рожь даже в Северную Америку отправляют. Бог с ней, с Америкой, пусть кушают на здоровье. Из нашей вятской ржи самый вкусный квас получается. Варят его по особому рецепту уже почти тысячу лет, а всё не напьются. Так Евдокия думала, когда губницу варила.

Евдокия губницу, а Прасковья осердницу готовила. Тушеная это картошка с куриной печенью. Печень то рядом с сердцем находится — вот вам и осердница.

Мария по тетере была мастерица. Варила она её во время поста, ну и для особых торжеств. Каша эта из гречки и пшена делается, Ванька и сестры её хлебали только за ушами пищало…

Александре поручено было тепню приготовить. Квас в избе Ваньки не переводился, сыпь в него толокно, соли и сахара чуток добавь, перемешай до густоты, чтобы ложка стояла и сформируй на блюде горкой. Всего и дел то. Некоторые ещё мёдом сверху поливали, а по Александре — и так сойдёт. Не любила Александра готовить, вот ей тепня и досталась. Куда уж проще, испортить продукты при её приготовлении трудно.

Пирогов Прасковья ещё пресных напекла с морковкой, горохом, грибами, блины тоже не забыла. Для блинов помакушки сделала. Сварила яйца всмятку, перемешала белок и желток, немного посолила, залила всё растопленным горячим сливочным маслом и готово. Макай себе блины и ешь.

Да, наливашки ещё на столе были. Пироги такие открытые в виде широкой и высокой ватрушки.

Наливочки покупные и свой самогон Ванька тоже на скатерочке разместил.

Вскоре и званый в гости татарин подошел.

Застолье растянулось до вечера. Где-то ближе к его окончанию Ванька с татарином и переговорил об арендаторшах. Сумму за успешное исполнение заказа озвучил. Татарин долго не думал, цену за свою работу в два раза больше назвал, чем Ванькой предложенная. Поторговались и пришли к согласию.

О сроках выполнения работы ещё татарин спросил. Ванька ответил, что чем быстрее — тем лучше, но торопиться тоже не надо. Главное — чтобы всё было шито-крыто, никакие ниточки от пропажи содержательниц публичных домов к Ивану и его сестрицам не вели.

Где-то через неделю в дом Ваньки делегация из проституток, что в сестриных домах на Больше-Хлыновской у содержательниц проживали, явилась. Пропали де наши хозяюшки вот уже третий день. Что одна, то и другая. Нет ли у Ивана и сестер какой о них информации? Может ведают, куда они уехали или ещё что с ними приключилось? Без содержательницы дом терпимости работать не может — прикроет полиция их лавочку и пойдут они побираться по миру.

Ванька и сестры только руками разводили — ничего они про названных дам не знают, первый раз об их пропаже слышат. Идите, девицы, с такими вопросами в полицию. Делегация удалилась, а Ванька с сестрами стали развития событий ждать.

Пока суть да дело, Евдокии тридцать пять стукнуло. Переиграли Воробьевы немного свои первоначальные планы и во врачебно-полицейский комитет были поданы прошения от Прасковьи и Евдокии Воробьевых, крестьянок Слободского уезда Стуловской волости деревни Болотовская, на открытие в собственных домах на Больше-Хлыновской улице домов терпимости. Старые де содержательницы куда-то пропали, а значит для законного ведения дел нужны тем публичным домам новые хозяйки. К заявлениям были приложены характеристики, где Прасковья и Евдокия описывались со всех сторон положительно, хоть в святые их зачисляй.

При рассмотрении этих прошений — дать положительный ответ или отказать — решено было за одним и состояние тех домов проверить. Как они содержатся и что в них творится. Поручено это было Ивану Афанасьевичу. Кому как не городовому врачу эту работу исполнять.

Начал выполнять порученное Иван Афанасьевич с дома Прасковьи Воробьевой на Больше-Хлыновской улице. Дом тот был двухэтажный, деревянный, комнаты имел сухие и светлые. Насчитал их Иван Афанасьевич пятнадцать. Во всех проживали проститутки, что у прежней содержательницы трудились. Отдельной комнаты для осмотра публичных девиц в доме Иван Афанасьевич не нашел, инструментов для этого тоже не имелось. Возможной будущей содержательнице он настоятельно рекомендовал их скорейшим образом приобрести и даже перечислил, что должно быть куплено. Та на бумажку всё записала, о будущих тратах посожалела, но обещала исполнить данное требование.

Вход в публичный дом был устроен со двора, на окнах имелись ставни — всё как по требованиям положено. Были и недостатки — девки помои лили прямо на двор, хотя имелась правильно устроенная помойная яма и она была не переполненная. Комнаты свои девицы содержали тоже не аккуратно. Тут уж пришлось Ивану Афанасьевичу свой блокнот достать и записать, что в комнате проститутки Анны Воробьевой простыня грязная, в комнате проститутки Шорниной на стене тараканы во множественном количестве, в комнате проститутки Бушуевой матрац грязный, под простыней окурки, на постели валяется грязная кофточка и какие-то тряпки, стены грязные, обои порваны, в комнате проститутки Носковой на матраце окурки, под матрацем грязное бельё и чулки, на подоконнике грязные тряпки, обои изорваны, в комнате проститутки Анисимовой — на стене сплошь тараканы, на грязном матраце лежит чистое бельё… По всем пятнадцати комнатам Иван Афанасьевич замечания сделал, Прасковья при этом кулаком девкам грозила и ругала их матерно. Головы ещё обещала оторвать и в одно место засунуть.

Во дворе уже стоя, обещала Прасковья комнаты девок привести в божеский вид в течение дня.

Куры ещё по двору дома терпимости во множестве ходили, но это правилами не запрещалось, и Иван Афанасьевич по этому поводу замечаний не сделал. Через пару дней он пригрозил ещё раз дом осмотреть, а если какой непорядок выявит — не будет удовлетворено прошение Прасковьи, пусть она тогда на себя и обижается.

Далее Иван Афанасьевич обследовал дом Евдокии Воробьевой. Находился он на углу Больше-Хлыновской и Владимирской улиц. Это строение было поменьше — одноэтажное, тоже деревянное. Комнат в нем для публичных женщин было восемь, нашел их Иван Афанасьевич сухими и достаточно светлыми. Проституток же насчитал Иван Афанасьевич в том доме девять. Оказалось, что одна из них жила и работала в комнате бывшей содержательницы. Иван Афанасьевич сразу же указал Евдокии на этот непорядок и приказал его устранить.

Комнаты проститутками здесь содержались в большем порядке, постельные принадлежности у всех жилиц были чистые, но обои на стенах, как и в предыдущем доме, старые, линялые и рваные. В одной из комнат на стене нашлись фривольные карточки, их Иван Афанасьевич велел немедленно убрать. Общая столовая дома терпимости находилась в подвальном помещении, была сыровата. На кухонной печи Иван Афанасьевич обнаружил грязные тряпки и обувь, после чего Евдокии были даны распоряжения об ликвидации этого безобразия.

После устранения выявленных недостатков сестры Ваньки получили свидетельства о разрешении содержать публичные дома за соответствующими номерами и с датами выдачи. Кстати, осмотр домов для появления на свет этих разрешений проведен был не совсем правильно. Один Иван Афанасьевич их инспектировал, а положено было в этом мероприятии участвовать ещё и представителю полиции, и члену распорядителю врачебно-полицейского комитета. Более важными делами ли они заняты были в те дни, или просто лень им было — кто знает, но Ивану Афанасьевичу они доверяли и под составленными им бумагами расписались.

Ещё с прошлой жизни попаданец в тело Ваньки Воробьева помнил один забавный анекдот. Про тётю Машу. Уборщицу. Как пришла она для выполнения своей работы в офис, а там ироды мебель двигают, столы и стулья с места на место переставляют. Она к ним с претензией — что мол вы тут творите, только вчера генеральную уборку провела, а вы тут такое непотребство устраиваете. Они на неё шикнули — молчи старая, у нас объёмы продаж упали, сейчас мебель как надо переставим и снова всё хорошо будет. Покачала тётя Маша головой и говорит, что уже давно она эти площади убирает, а до их офиса помещения эти публичный дом арендовал. Когда у них объемы продаж падали, они кровати не переставляли, а старых девок на новых меняли…

Так и Ванька решил сегодня на девок в сестриных домах посмотреть. Каких оставить, а каких может уже заменить пора. У него глаз наметанный, у себя он не один год женским телом торговал.

Сестры своих работниц из того и другого дома в одном месте перед хоромами Прасковьи в ряд выстроили — смотри, Ванюша, любуйся на красу неописуемую. Прошёлся он перед этим строем туда-сюда и раз, и другой. Что-то не впечатлился. Бабы все потасканные какие-то, не ухоженные, стрижены плохо, черноволосые — ни одной блондинки не наблюдается, морды опухшие, одеты в дешевое ситцевое тряпьё… Некоторые даже заплаты на своих одеяниях имеют. Бомжихи, а не работницы. С такими ночными бабочками Ванька с сестрами больших денег не заработают.

Велено было Ванькой Прасковье этих фей любви в баню отправить — пусть от грязи своей столетней отмоются, а затем ещё парикмахера посетят, космы свои в порядок приведут. Затем сундуки свои откроют, ну или в чем там у них одежда хранится и в чистое переоденутся. Тогда Ванька ещё раз на них глянет.

Марии поручено было домой в деревню съездить и татарина привести. Пусть он проверку бабам устроит — кто как искусством любви владеет. Дать ему на это три дня, пусть старается. Тогда уж и будет Ванька решать — каких девок в своих домах терпимости оставить, а от каких избавиться. Ну, не совсем, а просто другие места работы он им подыщет. Будут они для него по пивным промышлять — с пивом то и такие ещё потянут. Свой ресурс они до конца пока не выработали, копеечка с них в Ванькин карман какое-то время капать может.

После реализации назначенных Ванькой мероприятий три девицы отсеялись из публичных домов Прасковьи и Евдокии. Экстерьер их оставлял желать лучшего и, по мнению татарина, в искусстве любви они тоже не преуспели. Остальным решено было пошить новые одежды, за их же денежки обеспечить женской парфюмерией и наказать, чтобы волосы свои в порядке держали.

С одеждой некоторые затруднения возникли. Не ориентирован был попаданец в теле Ивана Воробьева в тенденциях и проявлениях городской женской моды начала двадцатого века. Сестры от него тоже не далеко ушли — бабы они деревенские, им бы что поярче и потеплее, ну и чтоб долго носилось, и не дорого стоило…

Тут с выбором нарядов для девок неожиданно Евдокия помогла. При обследовании её будущего публичного дома Иван Афанасьевич на стене одной из комнат порнографические карточки нашел. Велел немедленно снять, а что с ними дальше делать Евдокии никакого приказа не было. Она их со стены сковырнула и в коробочку в своей комнате спрятала — вдруг на что сгодятся. Вот и пригодились. Из Франции те карточки в Вятку неведомыми путями попали, а значит, так Ванька с сестрами посчитали, что и на дамах с карточек одеяния из центра мировой моды.

Одежды, правда, на француженках или кто там они были наблюдалось не много. Но если все карточки просмотреть, то на одной дама шапочку и чулочки имела, на другой корсет и штанишки, на третьей — платье, правда в задранном весьма неприлично виде. Так просмотрев всю пачку карточек Иван и сестры представление о моде во Франции получили.

Шить наряды придумали у себя в деревне — жила там одна мастерица, могла хоть для самой императрицы и её фрейлин одежду изготовить. Так она сама говорила, но бабы со всей волости к ней в очередь стояли, и никто пока на её работу не жаловался.

Дела, они сами-собой не сделаются, ко всему ручки надо прикладывать. Хорошо, если у тебя помощники есть, а если ты один-одинешенек?

Ваньке повезло — у него целых четыре сестрицы имелись. Люди надежные — не продадут и не подставят, в достижении конечного результата совместной деятельности лица они заинтересованные, а то что опыта маловато, так он с неба не падает, а в процессе выполнения работы появляется.

Будут и успехи, будут и неудачи — тут, главное, запоминай. Бери себе на заметку — что и в каком порядке ты делал, когда у тебя всё что хотел получилось. Это и будет позитивный опыт, его в похожих ситуациях и в дальнейшем применяй, только учитывай имеющиеся нюансы новых обстоятельств.

Если твои усилия ни к чему хорошему не привели и даже ещё хуже стало — это негативный опыт. Он тоже очень нужен. Имея его ты знаешь, чего и как не надо делать. Иной раз это весьма важно. Уберечься от поражений, а иногда и от гибели негативный опыт помогает.

Сегодня с самого утра Ванька сестрам цели деятельности ставил, конкретные задачи нарезал. Определял то что надо сделать по времени. К какому дню они должны поручение выполнить и в каком объёме.

Прасковья должна была приведением в порядок публичных домов заниматься. Сроку ей дана была неделя. Ваньке интерьеры сестриных хором не понравились — серо всё как-то, не ухожено, глаз не радует. Сами избы крепкие, светлые, сухие, а внутри — хоть вешайся. Обои велел он новые подобрать и поклеить, рамы в окнах где надо — покрасить, занавески весёленькие приобрести, сделать так чтобы полы не скрипели и, кстати, их краской мазнуть тоже не помешает. Когда дальше начал перечень работ озвучивать, Прасковья руками замахала — перезабуду мол всё, напиши, Ванечка, что должно быть исполнено на бумажке. Вдруг не так что сделаю и опять же перед тобой виноватая буду. Про себя же подумала, что как-то изменился их Ванечка после того как головой на пьянке с татарином об пол сильно ударился. Наверное, после это мозги у него на место встали. Раньше был шалопай-шалопаем, а тут вдруг проявляет себя таким рассудительным. Откуда что и берется.

Евдокии поручено было проследить за изготовлением достойного мягкого инвентаря для домов терпимости. Пусть де девки всё старьё и рваньё во двор вынесут и сожгут, а она перечень всего нужного составит, материи необходимой, сколько надо купит и тех же девок посадит постельные принадлежности и прочее шить. Им на этих простынках самим работать, так что пусть для себя и постараются. Всех девок шитьем не загружать — четверых Прасковье в помощь выделить. Пусть с ремонтом нанятым мужикам помогают на подсобных работах. Матрасы, Ванька сказал, ещё послужат. Он их менять пока не приказал.

Евдокии же было делегировано и проследить за изготовлением нарядов для жриц любви. Пусть и говорила мастерица, что она хоть весь императорский двор обшить может и все довольны останутся, но пригляд за ней должен быть. Будет Евдокия на примерках присутствовать и качество работы контролировать. Срок исполнения Евдокии, как и Прасковье был тоже определен.

Как и Прасковья, заметила Евдокия в Ваньке перемены, но списала их на то, что взрослеет мужик, не всё ему по России-матушке колобродить, пора и делами заняться. Батюшка их вон какой мужик дельный был — хоть в министры его какие назначай, ну или в товарищи министра…

Марии Ванька приказал без откладывания в долгий ящик кадры для нового дома терпимости набирать. Дом у них как раз на Марию на Больше-Хлыновской уже приобретен — нечего ему без дела простаивать. Рекрутировать кадры пусть начинает из проституток-одиночек, что в Вятке промышляют. В помощь ей будет выделен татарин. Он и места покажет, где они своих клиентов ищут, и в виде охраны Марии будет. Пусть Мария им райские кущи обещает, что де на всём готовом будут жить — как сыр в масле кататься, наряды новые и по последней французской моде получат, крышу над головой и защиту. Тут она может и эту защиту даже показать — татарина. Ростом он высок, телом богат, вид звероподобный имеет и рожу уголовную — такого любой даже при свете дня испугается. С татарином у Ваньки всё уже обговорено, он силовое прикрытие их домам терпимости осуществлять будет. Не один, причем. Подбирает он сейчас себе в помощники таких же ухорезов.

Да, не только для себя чтобы девок нашла — у Прасковьи и Евдокии ещё некоторые дамы по профнепригодности выбыли, так что им замена требуется.

Пусть и публичный дом готовится принимать под руководство, а что годков не хватает — это дело поправимое. Татарин опять же немного с её паспортом поработает, где надо подотрет, что надо подправит и будет тебе, Мария, годочков сколько требуется. Там ещё и денежек зашлём кому надо для подстраховки. Лишним не будет.

Мария только головой кивала. На всё она согласна. Пусть даже на бумаге немного постарше станет. Ванька — мужик, главный над сестрами, ему и решать.

Без дела и Александра не осталась. К братанихе пусть отправляется и насчёт регулярных поставок самогона для их публичных домов всё обговорит. При осмотре тех домов Ванька их хозяйственные книги к рукам прибрал, а там не только приход-расход денег для себя их старые содержательницы вели, но и имелись записи про то, сколько спиртного, табака и прочего клиентам месяц за месяцем продавать удавалось, сколько продуктов для питания девок было надобно. Ну и прочая важная информация там оказалась. Очень обрадовался Ванька, когда те книги внимательно изучил.

Самогон у братанихи лучше всякой казенной водки, да и дешевле обойдется. Она, опять же хорошо заработает. Это правильно — не надо ни копеечки на сторону отпускать, если хоть не в семью, так родне.

Только Ванька чаю напился и табачком подымить собрался, как сестры всем полным составом перед ним в рядок выстроились. Смотрят на него, а ничего не говорят. Ванька почему-то подумал, что денег они просить пришли. Откуда уж такая мысль ему в голову пришла он и сам не знал, но как оказалось — не ошибся.

— Ванечка, мужикам, что на домах наших работали заплатить надо. — первой обратилась к Ваньке Прасковья.

— Мне на материю денежки тоже надобны. В магазине я уже что надо подсмотрела, отложить велела. Мастерице, что платья для девок шьет задаток уже дан, но скоро и остальное тоже платить придётся. — это уже Евдокия к Прасковье присоединилась. Даже бумажку какую-то достала. Скорее всего на ней у Евдокии написано, за что и сколько рублей и копеечек надобно — столько то за ткани, столько то за нитки, иголки, пуговки, тесемочки… Всё по полочкам разложено для порядка.

— Я тоже без копеечки. Что было — потратила. Татарин твой пиво как паровоз воду потребляет, а его без оплаты не наливают. — пожаловалась на своего спутника и охранника Мария.

— Так пусть на свои пьет. Я его пивом поить не подряжался. Вот девкам, что на работу вербуешь — тем налить можно, они потом отработают, а с пивом то и посговорчивее будут. — вклинился в хор сестриц Ванька.

— Братаниха тоже вперед не много просит заплатить. — Александра это уже промолвила. Далее она озвучила сколько дальняя родственница желает получить. Сестры только головами покрутили. Вот жадная баба, но делать нечего — больно уж товар у нее хорош. Кто хоть раз его попробовал — только его и налить просит, от другого уже носы воротят. Дайте де нам снова этого, стакан принял — как угодничек босыми ноженьками по жилушкам прошел…

— Так в шкатулке то сами и возьмите сколько кому требуется. — Ванька сразу всем четверым ответил.

— Пуста шкатулочка то, Ваня. Ещё вчера я тебе хотела сказать, но забыла. Так, одна мелочь и несколько рублишек на текущие расходы там только и осталось. Ты хотел по приезду в неё денежек положить, но запамятовал, наверное. — вновь Прасковья к Ивану обратилась.

Ванька задумался. Вернее — попаданец. Может сам Ванька что и говорил, и хотел как обычно сестер деньгами снабдить, а он то точно по-крупному лопухнулся. Планы наполеоновские наготовил, всем сестрам поручения раздал, а про финансовое обеспечение и забыл. Не адаптировался он ещё к новой жизни. В прошлом то житье он такие траты карманными деньгами закрывал — ну там на текущий ремонт помещений где его подопечные проститутки работали или на наряды там им. Очень даже не бедствовал попаданец в прежней жизни. За день мог такую сумму между делом спустить, что иной профессор из университета и за три года не заработает.

Задумчивый вид Ваньки побудил Прасковью к ряду действий. Не единожды проскакивала у неё уже мысль, что у Ваньки с памятью после падения и удара головой о пол не всё хорошо. Иногда, как будто он не помнил очевидные для всех вещи, или мог с кем-то из родни или знакомых пройти мимо и не поздороваться. Некоторые даже обижались.

Но сегодняшний случай ни в какие ворота не лез. Про деньги Ванька всегда всё хорошо и долго помнил. Мог кому-то по пьяному делу полтинник в долг дать, сам никакусенький мог в это время находиться, а как проспится — всё помнил и той же Прасковье мог наказать — как увидит она Сашку Кривого, то полтинник с него должна стребовать.

Ещё, по мнению Прасковьи, Ванька в отношении денег был осторожен. Привозил он их из своих странствий не мало, откуда уж брал и каким путём они к нему попадали можно было только догадываться. Другим сестрам, кроме Прасковьи, особо то про Ванькины богатства было не известно. У баб, как говорят, волос долог, а ум короток. Язык ещё волос длиннее, поэтому про свои капиталы Ванька только одной Прасковье сообщал. Часть они совместно на расходы отделяли, а остальное в железный сундучок складывали. Где он спрятан был — только Ванька и Прасковья знали.

Велела остальным сестрам Прасковья из горницы выйти, погулять под окнами немного. Сама же к Ивану подошла, села рядом и по голове его погладила.

— Ванюша, братик, опять не помнишь? Забыл куда денежки то твои мы спрятали? — ласково обратилась к Ивану Прасковья.

Ванька только головой качал — права мол ты, Прасковьюшка, совсем что-то голова у меня дырявая стала после пьянки той с татарином. Вернее, как головой после стакана самогонки об пол ударился.

— Ничего, Ваня, Никифор вон, как бык его бодал, почитай три года совсем не помнил. А потом всё как-то отошло у него потихоньку. У тебя тоже всё наладится. Сундучок твой железный с деньгами, он как спрятан нами с тобой — так там и лежит. — тихонечко, почти шепотом проговорила Прасковья. Уже совсем на ухо напомнила братцу любимому где он ими спрятан.

Попаданец в Ваньку обрадовался и пожалел, что раньше, там в иной его жизни сестер у него не было. Да и никого не было. Подкидыш он. Вырос в детском доме, потом не с теми связался, затем деньги зарабатывал… Жил волком, никого близко к себе не подпускал. Да и особо никто и не проявлял желания к нему приблизиться — скверно жил, обидел многих…

Ванька в подполье спустился. Отсчитал доску от стены. Сундучок извлек. Крышка его легко откинулась. Да, хватит тут на многое. Отделил на глаз, в карман спрятал.

Прасковья сестер с улицы позвала, все были деньгами с запасом оделены, часть их ещё и в шкатулку была положена — берите мол, сколько и когда надо.

Только сестры ушли, как незваный гость на пороге нарисовался. Татарин, которого Прасковья сегодня недобрым словом уже вспоминала. Тоже денег он попросил — намотал, по его выражению, он себе что-то нехорошее на свою мужскую красоту, когда девок у Ваньки испытывал.

Дал Ванька и ему денег на лечение. Куда деваться, в любом бизнесе бывают и непредвиденные расходы…

Пропал татарин. Третий день его уж нет. Как корова языком слизнула.

Ванька к Агиле, жене татарина, даже сходил и спросил про него. Обещал татарин Ваньке, как деньги у него на доктора получил, сразу же по возвращению из Вятки у Ваньки появиться и ответ дать — болен он или нет, если да — то чем, сколько лечиться будет.

Если татарин болен — это плохо. Работниц из сестриных домов терпимости теперь тоже в больницу надо срочно отправлять для диагностики и проведения лечения. Татарин же всем им испытание проводил, перезаражались они при этом, может и не поголовно, но какая-то часть уж точно.

Это имеет для Ваньки и сестер два неприятных последствия. Первое — ежели кто из девиц страдает хворями венерическими, то лечить их придется за Ванькин счёт. Почему? Всё очень просто — сестры девиц уже в работницы своих веселых домов записали, а значит при наличии у них венерических болезней обязаны раскошелиться. Вылечить их за свои денежки. Так врачебно-полицейский комитет постановил.

Второе — пока девицы лечение проходят публичные дома Воробьевых без клиентов будут простаивать. Некому удовлетворять потребности желающих продажной любви. Не сестрицам же этим заниматься. Не их это дело, да и опять же действующие законы содержательницам торговать собой запрещают. В прежней жизни попаданца в Ваньку Воробьева это упущенной выгодой называли. Но, это если он ничего не путает — не экономическое образование у него, совсем по другой специальности он учился.

Вечером третьего дня татарин объявился. Сначала, пока самого его ещё не было видно, любимую его песню жители деревни услышали.

Тут и сам татарин показался. Был он пьян и печален. Рубаха чем-то белым замарана, один из рукавов почти оторван, лицо украшал синяк.

Татарин скорее не пел, а рычал. Глаза его горели злобой на весь белый свет, кулаки то сжимались, то разжимались… Не дай такому под руку попасть, изувечит и не задумается.

Агиля, как только своего муженька увидела, куда-то в сторону леса побежала. Спрятаться, наверное, хотела. Не хорош был пьяный татарин, ой не хорош. Колачивал он Агилю в таком состоянии чем под руку попадет, по неделе она после таких мужниных ласк бывало отлеживалась.

Дорычал татарин свою песню и на землю свалился. Прямо в грязь. Повозился немного как жук на спину перевернутый и затих. Ванька подошел, ногой его на живот перевернул. Так надежнее — рвотой своей хоть не захлебнется. Тащить до дома пьяного соседа не стал. Проспится — сам дойдёт. Руки ещё о всякую пьянь марать.

Назавтра, ближе к полудню татарин к Ваньке появился. У дверей встал и мнется.

— Ну, где пропадать изволил, заблудшая душа? — Ванька его с усмешечкой спросил.

Татарин вздохнул тяжело.

— Запировал, Ваня, я немного. — ответил татарин.

Видно было, что тяжело татарину с похмелья. Ванька поправить здоровье ему не предложил. Не за что — так из-за него одни проблемы.

— Что врач тебе сказал? Какой диагноз поставил и долго ли тебя лечить теперь будут? — продолжал мучить Ванька татарина вопросами.

— Извини, Ваня. Не ходил я к врачу. Не надо это мне. Всё у меня хорошо. Обманул я тебя. Выпить уж больно хотелось, а жена не даёт… — склонив голову ответил татарин.

— Ну дела… — только и смог сказать Ванька.

Татарин ещё что-то говорил в своё оправдание, но Ванька его уже и не слушал. Избавляться надо от такого помощничка. В малой малости он Ваньку обманул, а ну как в каком серьезном деле ни за понюшку табака под монастырь подведет. Пока в стороночку его отодвинем, а затем и кардинально вопрос решим — от пропажи бывших содержательниц публичных домов дорожка через татарина к Ваньке и сестрам идёт.

Марии тут же он велел в Бакули сходить и Федора, родственника их по матери пригласить на разговор. Службу безопасности всё же из своих лучше сформировать, а не на соседа-татарина надеяться.

Вот уже второй день народ по Больше-Хлыновской ходил и дивился. Все три дома, что Воробьевым принадлежали, по фасаду были свежими еловыми ветками обильно украшены. Ну, а что вроде здесь такого — елки в Вяткой губернии совсем не диковинка, почти повсеместно растут. Веток их нарубить и наружность своего дома украсить закон не запрещает.

Ветки эти были не главное. Они только по краям вывешенные полотнища с надписями и рисунками обрамляли. Такого местное население ещё не видывало. На красном кумаче, он так-то ещё и синим бывает, красивыми белыми буквами было выведено — «Скоро открытие». Кумача не пожалели — размеры транспарантов были не маленькие.

Кроме полотнищ с буквами на каждом из домов имелись еще и оные с рисунками. По два на каждом. Там на рамы, что к фасаду крепились, уже белая ткань была натянута. На ней дамы красивые в модных иностранных одеждах были изображены. Вид они имели приличный, на женщин легкого поведения не походили даже отдаленно. На каждом из воробьевских домов такой рисунок красовался. Стой хоть час и на него бесплатно любуйся. Некоторые и стояли.

На рисунках второго вида уже мужики были. Те имели вид совсем не иноземный, а сплошь самый настоящий вятский. Некоторые с лица проходящим мимо были вроде даже и знакомы. Одеты те мужики были не то чтобы очень уж богато, но с претензией на достаток. Самое главное — выглядели они очень довольными, как коты, что целый горшок сметаны съели. На каждой из картинок один из мужиков ещё и подмигивал всем на него смотрящим прохожим. Двое приезжих землепашцев из Глазовского уезда, что случайно около этих домов оказались, даже чуть не подрались — у каждого было своё мнение насчёт этого подмигивания.

Но это ещё не всё. У каждого дома Воробьевых на лавочке гармонист в красной рубахе и картузе сидел и веселые мелодии наяривал. Нет, штаны и сапоги на музыканте тоже имелись, но вот рубаха своим цветом сразу в глаза бросалась, а на лакированном козырьке картуза солнечные лучики так и отблескивали… Мог каждый из гармонистов и что-то душевное исполнить, но тут его уже попросить вежливо полагалось.

Народ валом валил гармонистов бесплатно послушать — большие мастера своего дела они были. Полчаса поиграют, отдохнут немного и опять за своё…

Слух ходил, что завтра ещё и балалаечники будут, но это не точно. Часть слушающих сегодня гармонь и завтра думали сюда прийти — когда ещё такие представления Воробьевы для всего честного люда устроят.

По Больше-Хлыновской и её окрестностям ещё и мальчишки бегали и листочки раздавали. Делали это они с опаской. Сунут прохожему свой листочек и в сторонку отойдут. Ни при чем здесь они, просто так гуляют. В листочках тех про воробьевские веселые дома значилось, но так хитро было всё прописано, что и комар носа не подточит. Приглашали в листочках свежие газеты почитать и американский граммофон послушать. Про девок — ни-ни. Какие ещё девки? Нет, дома терпимости в империи теперь вполне официально работали, совершенно легально, но реклама их на Вятке в мире Ваньки Воробьева не приветствовалась.

Попаданец это понял, когда получил отказ подать информацию о предприятиях сестер и в «Вятских губернских ведомостях», и в «Вятском вестнике», и в «Вятской газете». В «Вятские епархиальные ведомости» он уже и сам не пошел. Что зря время тратить.

Ещё и посещение смотрового пункта врачебно-полицейского комитета проститутками из публичных домов сестер Ванька в феерическое рекламное мероприятие превратил. О нем не одну неделю в Вятке судачили.

Перед началом работы девкам в своих медицинских билетах надо было отметочки о состоянии полового здоровья получить, вот Ванька их всех одновременно в смотровой пункт и отправил. В платьицах и шляпках своих французских вятского деревенского шиться они издали очень даже ничего смотрелись. Зонтики разноцветные им ещё всем приобрели, так вот когда они почитай через полгорода парочками в количестве более чем двух десятков двигались, зонтиками теми и покручивали.

Зонтики эти шелковые в магазине купца Клобукова были куплены. Богатый был магазин — на первом этаже там продавались всевозможные часы: стенные, настольные, каминные и карманные. Последние, что мужские, что женские, были из золота и серебра. Имелись часы для ношения на цепочке поперек жилета, или с подвеской из одного кармана с брелками, дамские на цепочке для подвешивания на шее, или прикрепляемые к платью застежкой…

На том же этаже торговали подарками, столовым серебром, ювелирными украшениями, мужскими и женскими шляпами… Во втором этаже можно было купить меха и ткани.

Сначала к процессии этой мальчишки присоединились — по сторонам от девок они вприпрыжку бежали, кто свистел, а кто и улюлюкал. Потом и праздношатающихся жителей города и приезжих из уездов губернии, идущих в некотором отдалении от колонны проституток, но всё же её сопровождающих можно было увидеть. У ворот своих домов жильцы открыв рты на такое явление стояли и смотрели. Бабы мужиков своих чуть не за волосы от любования такой красотой оттаскивали, но те уже себе заметочку на будущее сделали, мечтами переполнились и глазки у них масляно заблестели…

Но это ещё не всё. К вечеру в городе кто-то пустил слух, что после открытия первым ста посетителям воробьевских домов специальные карточки дадут. По тем карточкам они в будущем могут при посещении данных борделей скидку получать в десять процентов. Народ заволновался, некоторые начали очередь занимать…

Попаданец в теле Ваньки Воробьева постепенно вживался в новый для него мир. В каких-то вопросах он уже свободно ориентировался, а где-то и вел себя пока как дитя неразумное. Сестры это списывали на последствия травмы — потерял де их Ванечка память после удара головой об пол, но ничего, всё образуется, скоро лучше прежнего будет. Он и не обманывал их ожиданий — начал советы давать разумные, промысел с публичными девками активно организовывал…

Прасковья и Мария сегодня на ярмарку собрались — девок то кормить-поить надо, да и для ведения хозяйства кое-что прикупить тоже не мешает. Ванька с ними увязался. Провести он решил маркетинговое исследование — что почём здесь продают-покупают. Не хотелось ему дурачком перед людьми выглядеть, что в ценах не ориентируется.

Про ярмарки того времени он представление только из школьного курса литературы имел.

В реальности же оказалось все как-то серенько, лошадками попахивало, торговые павильоны как в прежней жизни попаданца отсутствовали, а торговали всё больше с земли и с телег.

Ванька попросил сестер не торопиться — давайте де всю ярмарку обойдем, на все товары посмотрим. Те согласились, спешить в воскресный день с утра им было некуда.

Александровская площадь рядом со зданием грандиозного собора построенного по проекту архитектора Витберга была не мала, но вся заполнена. На Верхний базар приехали сегодня не только крестьяне и ремесленники из близлежащих деревень, но и продавцы из далеких мест.

Первым на пути Ваньки и сестер был торговец деревянными лопатами. Они у него были разными — широкие для сгребания сена, средней ширины для домашних русских печей, с длинными ручками для пекарен, малых размеров для подростков… Он же продавал грабли и вилы для сена, а также лыжи из березы. Широкие лыжи были предназначены для охоты, а средней ширины — для прогулок. Нашлась и одна пара узких лыж. Эти были для спортивного бега.

Рядом с нескольких возов торговали корытами, совками, коромыслами, кадками, кадушками, бочками, бочонками, плетеными корзинами с ручками и без.

Далее, уже прямо на земле была расстелена рогожа, а на ней лежали катки, вальки и ноги для стирки белья и полоскания его в проруби, а затем и глажения без утюга.

После принадлежностей для стирки несколько баб предлагали покупателям квашни для теста, мутовки из сосны для перемешивания содержимого в квашнях и кадках, деревянные доски для разделывания теста и укладки на них пельменей и пирожков перед их помещением на противни. Бабы громко, перекрикивая друг друга рекламировали свой товар. На Ванькин взгляд у каждой из торговок он был совершенно одинаковым, но для знающего человека видимо имелись какие-то нюансы.

После ряда баб, уже мужик с седой окладистой бородой торговал лаптями, берестяными чунями, лубяными заплечными сумками, ложками из липы и осины. Ложками у него были наполнены берестяные короба, а лапти и чуни горами лежали прямо на земле. Что их жалеть — по ней же и ходить придётся.

Лапти и чуни Ваньке и сестрам не требовались, и они перешли к ряду с деревянной мебелью. Чего тут только не было — табуретки, столы, скамьи, кухонные шкафы, полочки разных размеров…

Рядом с мебелью на продажу были выставлены оконные рамы для домов и бань, дверные половинки и целые двери с косяками, столбы для заборов и тесовые доски. Всё это можно было прямо здесь купив забрать или даже заказать доставку на дом.

В южной части Верхнего базара торговали сеном, соломой и дровами. Весов здесь не было, вятчане продавали и покупали на взгляд. На глазах у Ваньки и сестер один из покупателей просунул руку внутрь воза с сеном, определяя плотность его укладки. Вытащив руку обратно, он попробовал приподнять воз с одной стороны для определения его веса. Результат его, вероятно, устроил и покупатель приступил к торгу. Ванька и сестры пошли дальше, а продавец и покупатель остались спорить — один держал свою цену, другой — пытался её сбить.

С дровами дело обстояло немного по-другому. В воз с поленьями руку просунуть было нельзя, а продавцы старались уложить дрова так, чтобы воз выглядел больше и объемистее. Хитрецы для этой цели ставили внутри воза подпорки, а чтобы их нельзя было обнаружить при доставке воза на двор покупателю, то сваливали они воз прямо на землю едва въехав во двор. Эту махинацию покупатели пытались разоблачить препятствуя свалке дров, а снимали их с воза постепенно. Обнаружив пустоту внутри воза, покупатель требовал снизить цену за дрова или увозить их обратно. Это всё сестры Ивану про торговлю дровами объяснили, помятуя о потери им памяти.

Прошлись Ванька с сестрами и по ряду, где гвоздями и скобами, кованными торговали. Тут уже сестры на него нетерпеливо поглядывать стали.

— Пойдём уж, Ваня, за чем пришли — съестного купим, не всё же нам лапти и корыта смотреть. — Мария к Ваньке обратилась.

— Пойдемте, сестрицы, пойдемте. — согласился Ванька.

По пути к местам на Верхнем базаре, где продукты питания продавались, Ванька и сестры мимо рядов со шкурами шли. Ванька даже про себя подумал — как же этот ряд можно назвать — шкурный? Нет, как-то не красиво. Здесь предлагались покупателям шкуры лисиц, барсуков, волков, а иногда и медведей. Так Мария про медвежьи шкуры сказала. Сегодня медвежьих не было.

Рядом со шкурами подросток торговал подошвами. Вещь нужная — нашил на ту же валяную обувь, и она гораздо дольше служить будет.

К небольшого росточка продавцу-мальчугану мужик-каланча подошёл, как раз, когда Ванька с Марией и Прасковьей мимо проходили.

Ванька даже остановился. Интересно попаданцу стало, как они торговаться сейчас будут. Продавец едва до пояса покупателю росточком был. Кто же кого победит в споре о цене?

— Есть подошвы к валенкам? — начал мужик.

Как будто и не видит, что у продавца этого товара навалом. Размеров разных — от больших до самых маленьких.

— Вон, бери какие приглянутся. Хоть одну пару, хоть все сразу покупай. — подросток рукой махнул над своим товаром.

— Что за эти просишь? — мужик взял в руку пару подошв.

— Пятьдесят копеек за пару. Возьмёшь две — немного скину. — озвучил цену подросток и хитровато взглянул на мужика.

— Ну, что так дорого? Раньше, помнится, гораздо дешевле было. — мужик помял своими руками-лопатами подошвы и положил их обратно к прочим.

— Ладно, бери давай за сорок пять, а торговаться если будешь, меньше, как за пятьдесят копеек не отдам. — немного уступил малыш.

Мужик снова взял подошвы в руки, повертел, только на зуб не попробовал.

— Больно дорого… Давай дешевле. — протянул мужик и снова положил подошвы на то место, откуда их и взял.

Продавец переступил с ноги на ногу, почесал в затылке…

— Да где дорого. Сам видишь, какие подошвы толстые и твёрдые? Износу не будет. — мальчик тоже помял те же подошвы. Согнул их немного.

— У бабы с лотка у собора такие же тридцать копеек стоят. — начал снова сбивать цену покупатель. Даже рукой показал где та баба торгует.

— Знаю я товар у той бабы. Гнильё сплошное. В моих век ходить будешь. Не раз меня добрым словом вспомнишь. — не сдавался продавец.

— Всё равно дорого… Снижай цену. — мужик потыкал пальцем в подошвы.

— Ах, голова. Сколько же за них даешь? — продолжил торг мальчик-с-пальчик.

— Тридцать копеек. Больше не дам. — твердо стоял на своем мужик. Достал из кармана монетки и начал необходимую сумму отсчитывать, медь по ладони пальцем двигать.

— Нельзя, голубанчик за такую цену. Дешево совсем. — не соглашался продавец.

— Ну, а какая твоя крайняя цена-то? — спросил мужик. Деньги в карман обратно убрал.

— Сорок копеек, бери не торгуйся! — определил цену подросток.

Мужик повернулся и не говоря ни слова пошел в сторону собора. Мальчик следил за ним взглядом, а когда покупатель отошел на десяток шагов и не вернулся, начал кричать ему вслед.

— Эй, слушай, вернись! — крикнул, взял подошвы в руки и протянул мужику.

— Ну? Что ещё? — вопросительно посмотрел мужик на несговорчивого продавца.

— Давай тридцать пять копеек. — снизил цену ещё раз подросток.

— Нет, ещё семик скинь. — не согласился на его предложение мужик.

— Нет. Иди к той бабе. Бери у её дешевле. — отказался от цены мужика маленький продавец.

Мужик ушел. Ванька усмехнулся и пошел догонять сестер. Они уже довольно далеко отошли.

На пути к съестному ещё попались Ваньке и сестрам продавцы дымковских игрушек, поделок из капокорня, кружевницы со своими изделиями…

Ванька Марии уже у рядов с дарами садов и огородов вопрос задал.

— Маша, а не жульничают ли на Верхнем продавцы?

— Бывает, Ваня, бывает. Вот с теми же дровами. Пообещают сухие привезти, а во двор вывалят наполовину сырину. Пятьдесят полен хороших еловых и столько же сосновых сырых. Уличишь мужика, а он начинает оправдываться, говорит, что по дороге его воз столкнулся на косогоре с возом товарища, ехавшего тоже с дровами, которые рассыпались у того и другого, а на складке на возы дрова и перемешались. Клянется мужик, что на следующий базар привезет вам дрова сухие взамен этих. Не надо ему верить — не привезет. — Мария остановилась и попробовала яблоко. Скривилась, откушенное выплюнула и продолжила Ваньке про хитрецов рассказывать.

— В молочных рядах часто бабы обманывают. Снятое молоко продают за парное. Цельное подбивают мукой и выдают за хорошие сливки. Притом, продавая, будет баба божиться, что молоко цельное и парное, а сливки свежие, только снятые перед поездкой на базар. Или вместо масла продаст тебе та же баба сбойни конопляной, обложенной снаружи сливочным маслом. Клясться ещё будет, что масло у нее самое свежее… — Мария щепотку семечек зацепила и бросила одну в рот.

— С мукою и овсом тоже бывает не без греха — наверх насыпают для вида хорошего овса и муки, а пониже и дрянь одну. Кроме того, в овёс для тяжести добавляют землицы или песочку — ветром, дескать, нанесло, когда молотили… — продолжила знакомить Мария Ваньку с методами обмана покупателей.

— Не так давно ещё одна новинка появилась. Настоящее наше коровье масло стали кокосовым жиром разбавлять. Пальмовое то дешевое, а его как за коровье продают. — проинформировала Ваньку Мария.

Точно, было такое дело. Попаданцу даже в свое время книгу Рашковича, изданную МВД ещё в одна тысяча девятьсот тринадцатом году полистать довелось. Так она и называлась — «Фальсификация коровьего масла кокосовым жиром». Но до того времени сейчас ещё не один год. Да и книга та в Санкт-Петербурге вышла, а у нас на Вятке уже этим методом обмана народа сейчас пользуются.

Вот и добрались Ванька с сестрами до съестных рядов. Торговля здесь шла бойко — горожане покупали кому что надо. Кто-то брал только чтобы в корзинке унести, а те, кому побольше надо было — договаривались с продавцами о доставке прямо до своих дверей.

Ванька у Марии заранее составленный список взял, карандашик достал. Будет он не только приобретенное отмечать, но и цены для себя записывать. Список то у них получился не маленький, всего в голове не удержишь.

Первой в списке Марии значилась ржаная мука. Её тут было более чем достаточно. Вятская губерния славилась своей рожью, не только её местному населению хватало, а даже в другие места империи и за границу продавали. Мария долго выбирала, торговалась, вертела головой от удивления — что-то цены на ту муку выросли, раньше дешевле была. Сговорились с мужиком на рубль за пуд. Скинул он немного — первоначально на десять копеек дороже просил. Ванька в своей бумажке ту цену записал. Отметил, что предлагают за рубль десять копеек, но можно договориться и чуть дешевле.

Далее Ванька и сестры пшеничной муки купили. Это обошлось гораздо дороже. Сколько Мария и Прасковья цену не сбивали, а за полпуда пришлось полтора целковых отдать. Это при том, что продавец опять же десять копеек уступил. Здесь тоже на доставку договорились — ни у Ваньки, ни у сестер желания не было тяжести таскать.

Рядом пшеном торговали. Его не купили — оно в запасе ещё имеется. Ванька же для себя всё равно отметочку сделал — четыре копейки за фунт. Мария эту цену ему прокомментировала — нормально, все так просят.

Цена на гречневую крупу на Верхнем базаре от пшена не отличалась. Те же четыре копейки фунт гречки стоил. Ванька для личного потребления фунт и приобрел. Много не стал брать — Мария сказала, что этот товар всегда в продаже имеется и как съедим — снова купим. Нечего дома жучков разводить, они в гречке быстро заводятся.

Торговцев овсом сестры с Иваном денежкой не порадовали — своего хватает. Ванька только насчёт цены полюбопытствовал — шестьдесят восемь копеек за пуд.

Картошку тоже не покупали. Из деревни для прокорма девок её возьмем. Тут что-то дорого просят — тридцать копеек за пуд. Мария даже предложила, что если какие девки у них болеть будут или ещё по какой причине трудоспособность потеряют, то привозить их из Вятки в деревню и пусть там картошку выращивают. Для этого только надо следующей весной её побольше посадить. Земли у них хватает.

В луке Воробьевы потребности не имели. Опять же свой был. Ванька всё же и на него цену записал — две без четверти копейки за фунт.

Вот сала свиного купили. Любил Ванька сало. Тем более, цена на него не кусалась — четырнадцать копеек за фунт. Очень даже хорошая цена — так опять же Мария сказала. Своё сало только осенью будет, а пока покупное есть он будет.

Четверть молока в двадцать две копейки обошлась, за два фунта масла коровьего восемьдесят копеек отдали. Ванька поинтересовался — не добавлено ли в него кокосового жира. Баба, что маслом торговала побожилась, что кокосы у них в деревне не растут, даже в глаза она их не видела. Перекрестилась ещё для убедительности. Ванька сделал вид, что ей поверил.

Рядом с молоком почему-то селедкой торговали. Вот уж нашли место. Продавец позиционировал её как товар из самой Астрахани, говорил, что все её берут у него, едят и нахваливают. Пальчики даже облизывают. Ванька тоже решил попробовать. Взял рыбину почти фунтовую за гривенник.

Что-то корзина у него тяжеленькая стала. Уже руки оттягивает. Сестры же как барыни шли, шелухой от семечек поплевывали.

Тут Прасковья вспомнила, что масла льняного они забыли купить. Пришлось немного вернуться. Тринадцать копеек за фунт, ни пол копейки вредная баба не уступила.

Соль в хозяйстве всегда пригодится. Прикупили и соли. Мужик, что солью торговал, свою соль опять же нахваливал, даже попробовать предложил. Соль как соль. Ничего особенного. Если сразу пуд будешь брать, он его за тридцать девять копеек отдаст. Купили фунт за копейку. Пусть будет.

Если уж одну белую смерть купили, то и вторую надо тоже приобрести. Дошли Ванька и сестры до места где сахаром торговали. Пятнадцать с половиной копеек за фунт. Три фунта в корзину Ивана с прилавка переместилось.

Чай на базаре был только низшего сорта. За хорошим надо было в магазин идти. Купили для девок. Им сойдёт. За пол фунта восемьдесят копеек заплатили.

Тут уж Ванька запротестовал — всё, находился, пошли на Больше-Хлыновскую. Сестры же ещё бы походили, на людей посмотрели и себя показали… Не стали они спорить и в сторону своих публичных домов двинулись.

При выходе с базара яблоками торговали. Целые короба их стояли — и антоновские, и анис казанский и саратовский, и хорошавка — белый нежный сорт, и царьградские — мелкие сладкие яблоки желтоватого цвета. Хоть целый короб бери, хоть на развес. Воробьевы мимо прошли, даже не посмотрели.

Ванька с утра делом занимался — на всех трёх домах полотнища менял. Те, что с приятными глазу дамами и всем довольными мужиками не трогал. Замену производил полотнищам информационным. Вместо «Скоро открытие» размещал «Мы открылись».

Мальчишки с листочками-приглашениями всё так же по близлежащим улицам шныряли, гармонисты и балалаечники по очереди перед домами терпимости народ мелодиями веселили. Тот всё прибывал. Уже к обеду на Больше-Хлыновской его почти как на Верхнем базаре было.

Ванька прикинул — спрос превышает предложение. Федору из Бакулей и его команде дюжих молодцев было дано приказание — публику при входе в дома терпимости сегодня вечером строго фильтровать, разную пьянь и рвань подзаборную с медью в карманах через порог не пускать. Вход сегодня будет только тем, кто посолидней и побогаче, их бумажники пусть в день открытия здесь и худеют.

Сестрам Иваном были выданы изготовленные на полукартоне глянцевые карты постоянного клиента. Те, что при следующих посещениях скидку на услуги девок давали. Сам Ванька их распространять не мог, так как не входил в число персонала веселых домов.

Рабочие места дам с низкой социальной ответственностью сияли белоснежными простынками и подушечками, сами они причепурились и осуществили необходимые гигиенические процедуры, билеты их содержали необходимые врачебные отметки. Любой недоверчивый клиент мог сей медицинский документ в руки взять и справиться о состоянии их здоровья и своей безопасности.

Сестрицы тоже выглядели строго и нарядно. Поскрипывали новыми сапожками и гордо несли свои приведенные в порядок парикмахером головы.

Ванька предпочитал на народе не показываться, из тени руководил процессом. Девки же окна в домах терпимости все как одно растворили и перед ними мелькали. Публике на улице улыбались и руками зазывно помахивали. Конечно, это нарушением правил врачебно-полицейского комитета являлось, но его представители сейчас перед публичными домами не присутствовали и видеть этого не могли. С городовыми же Ванька уже собеседования провел, их финансовое положение после этого значительно улучшилось и зрение их стало очень избирательным.

Часть из пришедших сегодня на Больше-Хлыновскую были под хмельком, поэтому кое-где даже немного мужички и кулаками помахали. Федору из Бакулей и его команде на это было велено Иваном внимания не обращать. Их задача — чтобы внутри публичных домов все благопристойно было, а на улице — хоть головы друг другу оторви, это уже не их зона ответственности. На всякий случай у охраны даже дубинки были, но они их на виду не держали.

Народ у домовладений Воробьевых стал проявлять нетерпение, некоторые даже свистом и криками своё недовольство выражать стали. Один оборванец камень в окно кинул, зазвенело разбитое стекло. Вот ведь, только что девки окно то прикрыли, он в него и снаряд свой запустил. Как потом оказалось, девок ему плохо видно стало. Парни Федора это уже выяснили после того как бока ему намяли. Также рекомендовано ему было Больше-Хлыновскую покинуть и сходить себе очки купить для улучшения остроты зрения. Городовой его проводит, вон он уже рядом стоит, слепца дожидается.

Ванька отмашку дал, сестры двери отворили. У дверей публичных домов даже давка образовалась. Всем хотелось первыми внутрь проникнуть, из рук содержательниц карточки на скидки получить. Те выдавая их объясняли, что сегодня ещё они не действуют, а только со следующего посещения. Счастливчики карточки в карманы прятали и к девицам устремлялись.

Работницы фронта любви их уже ждали. Кто на диванах сидя завлекательную позу принял, кто на стульях фривольно расположился. Кто и скромно стоял глазки потупя. Каждая из дам играла свою роль какая им была сестрами поручена. Мужикам то разные нравятся, вот им и организовали разнообразие. Ванька опять же этому сестер научил.

Первая порция клиентов была запущена, остальным помощники Федора велели подождать. Те не довольны были. Проявляющие это действием быстро получили от ворот поворот и наперёд им было сказано, что здесь таких не ждут. Тут всё чинно и благопристойно, люди сюда пришли удовольствие получать и отдохнуть, а не гладиаторские бои устраивать. Буяны ругаясь к другим публичным домам отправились, но Ванька, наблюдая это не жалел. Чем труднее что-то достается, тем больше ценится. По мелочам он не думал размениваться, солидное дело желал организовать. Вот подзаработают они денег, выедут в порядочное место из этого гадючника, там и развернутся. Пока же будут себе репутацию зарабатывать серьёзных предпринимателей на ниве любовных утех.

Через какое-то время первые посетители из заведений сестер стали и выходить, а бригада Федора следующих начала внутрь запускать. Выходящих спрашивали — что и как. Они отвечали, что потраченных денег то стоит и рекомендовали своей очереди дождаться, в другие места не бегать.

Толпящиеся перед входом в дома Воробьевых выходящим даже пеняли, что долговато они там задерживались, надо же и о других, а не только о себе думать. Они то такие же страждущие, некоторые даже из дальних уездов приехали.

Ближе к утру у домов Воробьевых стало тихо. Кто справив свою половую нужду домой отправился, кто не дождавшись — в другие публичные дома на Хлыновке подался.

Работали девки у Ванькиных сестер до последнего клиента, но вот и за ним дверь хлопнув закрылась и пошли они отдыхать.

Позёвывая бригада Федора из Бакулей на боковую отправилась, сестры в своих комнатах прилегли. Уснул и Ванька. Ему тоже апартаменты в доме Марии были выделены, хоть и шло это в разрез с правилами надзора за городской проституцией в империи. Не мог он ночевать в доме терпимости, хоть и родственником содержательницы являлся.

Проснувшись и попив чаю Иван деньги считать принялся. Сестры записав в свои книжечки заработки каждой из девок всю наличность Ваньке передали. Так роли в бизнесе у них были распределены. Финансовый менеджмент Иван в своих руках держать собирался. Бабы и деньги редко идеально сочетаются, не умеют они чаще всего финансовыми потоками управлять. Хотя и имеются исключения, но исключение только подтверждает правило. Это ещё латиняне поняли.

На столе перед Ванькой сейчас и купюры стопочкой лежали, и изрядное количество монет имелось. Такое впечатление складывалось, что некоторые посетители перед посещением дома терпимости на паперти стояли. Вроде и не велено было пускать людям Федора голь перекатную, а поди ж ты — кто-то в уплату за любовь даже монетками в пол и четверть копейки расплачивался. Хотя, какая разница — это тоже деньги со своей покупательной способностью. В лавке и на базаре их с большим удовольствием примут. Лишь бы не фальшивые были.

Иван отодвинул на край стола монеты и купюрами занялся. Больше всего было билетов в один рубль.

Видимо ещё до конца не проснувшись или по старой памяти принялся он их сортировать. В прошлой жизни попаданец бонистом был, не одну коллекцию в своё время честным путем приобрел или создав её хозяину безвыходную ситуацию даже отнял, заплатив малую долю её истинной стоимости.

Казалось, что эти рублевые бумажки сортировать — все они одинаковые. На лицевой стороне имеются архитектурные элементы — четыре колонны с растительным орнаментом и гербами стоят на массивном основании и поддерживают верхнюю часть портика. Вокруг этого сооружения прямоугольная рамка с фоном в виде волнистых линий. Наверху между двумя квадратами с узором из переплетенных нитей написано, что это государственный кредитный билет.

Между двух центральных колонн на лицевой стороне имеется ещё и занавес. На нём опять же обозначено — один рубль. Чуть ниже написано, что Государственный банк разменивает кредитные билеты на золотую монету без ограничения суммы.

Самое главное — правдивая эта надпись. В одна тысяча девятьсот девятом году, в котором сейчас попаданец находится, меняй эти рублевые билеты на золотые монетки сколько твоей душе угодно. Вот позже с этим будет большая проблема, поэтому Ванька сейчас понемногу, не привлекая к себе внимания меняет свои бумажные капиталы на истинные ценности.

Дома в деревне в железном сундучке, что в подполье спрятан, сейчас только золотые монеты с профилями российских императоров имеются. Чуть позже, согласно разработанного Иваном плана, начнет он и серебряную банковскую монету изымать из обращения. Разменным серебром тоже запасется, но это уже не этого и следующего года забота. Пока Ваньке деньги для укрепления бизнеса нужны, нет у него ещё возможности изымать серьезные суммы из дела и превращать их в сокровища.

Далее под надписью о золоте подписи управляющего и кассира расположены. По ним Ванька и пытается рубли рассортировать.

В свои девяностые в антикварных лавочках и на блошиных рынках попаданцу такие билеты всё больше с подписью управляющего Шипова встречались. Вариантами подписи кассиров были Алексеев, Быков, Гальцов, Гельман, Милло, Ложкин, Осипов, Протопопов, Стариков и Титов. Банкноты длинных номеров не содержали, а только имелись на них двухбуквенные серии и по три циферки.

Не при царе-батюшке они уже были выпущены, а Временным правительством с буквами и цифрами с НА — 128 до НБ — 310. Ежели же значилось на них от НБ — 311 и до НВ — 524, то эмитировала эти бумажки уже советская власть… Было этого мусора огромное количество, серьезных собирателей он не интересовал, цена на него была копеечная…

Тут же перед Иваном лежали всё билеты с подписями управляющих Плеске и Тимашева. Серии и номера на них были правильные, соответствующие времени выпуска. Некоторые, даже с автографом Плеске, находились во вполне коллекционном состоянии.

Хоть на всех рублях год выпуска и одна тысяча восемьсот девяносто восьмой был обозначен, но попаданец то помнил, что те, что с Плеске с оного года до девятьсот третьего печатали, а там, где Тимашев — с девятьсот третьего по нынешний девятьсот девятый.

Ванька завертел головой. Даже выматерился. Пора отказываться от старых привычек — деньги перед ним на столе сейчас лежат, а не предметы коллекционирования.

Смешал все рублевые бумажки опять в одну кучку, а затем уже заработанное девками вновь рассортировал — рубли в одну стопочку, зеленые билетики — во вторую, синие — в третью. Нашлось немного и красненьких.

Посчитал — ничего так получилось. Решил снова чайком себя побаловать, а затем уже и за пересчёт монет приняться.

Чай Ванька пил из новой чашки. Только вчера её обновил. После того как третий дом на Больше-Хлыновской Воробьевыми был приобретен и в порядок приведен, он с Марией в магазин Бальхозиной съездили и посуду купили. В первых их двух домах она уже имелась, а тут бывшие хозяева всё до последнего гвоздика с собой забрали — только голые стены Ваньке и сестрам оставили.

Посудный магазин Бальхозиной находился на углу Спасской и Казанской улиц с правой стороны по направлению к реке. Торговали там и дорогими сервизами, и товаром попроще. При покупке дорогостоящих обеденных или чайных сервизов, учителя и некоторые чиновники получали от хозяйки магазина даже рассрочку платежа, но Ванька к их числу не относился и ему с сестрой покупать всё пришлось за наличный расчет.

Не далеко от магазина Бальхозиной находился магазин Домнина. Здесь торговали пряниками. Ванька, хоть и был почитателем данного продукта из Нолинска, но в сей магазин они с Марией зашли и совсем других пряников прикупили. Чего здесь только не предлагалось — были всегда свежие пряники из белой муки с мятой, шоколадные пряники с глазурью, вяземские четырехугольной формы с цукатами… Мария попросила Ивана купить жимок — маленьких, величиной с ноготь большого пальца пряничков из серой муки с мятным ароматом. Оказывается, она их очень любила. Прежний Ванька это, конечно, знал, а вот попаданец был не в курсе.

Сидел сейчас Ванька и жимки уплетал пока Мария не видит. Да даже и все он их съест — новых Марии купит, труда это ему не составит. Кстати, вятские жимки известны по всей России были не меньше чем дымковские игрушки. Приехавшие в Вятку их на подарки покупали и увозили в другие города империи.

Если для своих девок Ванька и сестры чай на Верхнем базаре не дорогой купили, то себя они тешили сим продуктом из магазина Колокольникова. Там и хорошие дорогие сорта продавались. У Колокольникова же был приобретен и сахар-рафинад. Предлагался он здесь целыми головами и конусами в двойной бумажной упаковке — снаружи синей, а внутри белой. Рафинад также можно было купить напиленный квадратиками или наколотый кусками средней величины.

Когда уж почти вся чашка была допита, попаданцу пришла мысль сестрам небольшой праздник по-городскому устроить. Теперь они дамы не сельские, культурно кушать должны, а не как попало. Тем более — повод праздновать был. Предприятие их семейное первую ночь отработало.

В кондитерский магазин Ванька никого из сестер брать с собой не стал — не эксперты они в этом деле. Один он справится.

В губернском городе сейчас было два кондитерских магазина. Первый — Станислава Иосифовича Якубовского, бывшего ссыльного поляка. Находился он на левой стороне Николаевской улицы напротив площади Спасского собора. Начинался этот бизнес с небольшой булочной-пекарни, где трудились сам Станислав Иосифович и его супруга. В настоящий момент это было уже большое предприятие, из-за границы были выписаны специальные машины для замешивания и разделки теста для булочных изделий и кондитерских товаров.

Ручной труд у Якубовского был сокращен до минимума — машины засыпали в чашки-квашни муку, затем туда через шланг заливалась вода, специальные рычаги месили тесто. Когда тесто в квашнях поднималось, его выкладывали на большие столы, резали на куски и раскладывали в формы и на противни. Формы с тестом отправлялись к печам на этажерках с полками. Остывала выпечка перед отправление в магазин опять же на этажерках. Рабочие только управляли машинами, а не занимались тяжелым физическим трудом.

Иностранные машины у Якубовского производили конфеты, пряники, мармелад… Только торты и пирожные делали вручную. Занимались этим специально обученные женщины.

Ванька купил в кондитерской сестрам слойки. Они были настолько пышными, что если взять её двумя пальцами и сжать их, то пальцы почти сходились. Здесь же были приобретены шоколадные конфеты с разными начинками и марципановые конфеты. Кексы и коврижки тоже не были забыты.

В кондитерскую Франжоли на углу Московской и Царевской ехать не было смысла. Это бы сестры съели. Хотя конфеты от Франжоли славились далеко за пределами Вятской губернии. Ванька ими сестер в следующий раз угостит. Праздник у них не последний.

Сестры от такой Ванькиной заботы аж прослезились. Прасковья сказала, что теперь он им вместо батюшки родного будет — оберегать, лелеять и на путь правильный наставлять.

За слойками и коврижками Ванька с сестрами ещё и производственное совещание провел. Велел им в особые книжечки записывать — какая девка сколько клиентов обслужила и сколько денег для семьи Воробьевых заработала. Причем, записи такие сестрам было наказано делать ежедневно. Тех работниц, что мало прибыли приносят менять они будут на более производительных.

Ещё сестрам было поручено организовать социологический опрос посетителей. Узнавать у них, понравилось им обслуживание или нет. Если понравилось, то что. Ежели нет — опять же, пусть укажут причину. Передовой опыт распространять среди персонала, об источниках возникновения неудовлетворенности тоже не молчать. Учить работниц на чужих ошибках. Тех девок, что косячат — к Федору на воспитание на первый раз, а потом на улицу выставлять без выходного пособия — пусть идут на все четыре стороны.

Старательных же работниц подмечать и хвалить в присутствии всего коллектива. По итогам месяца премировать. Как и чем — это сами сестры пусть придумают, они душу женскую лучше Ваньки понимают.

Будет кнут, будет и пряник — всем, по справедливости. Сестры Ванькиной мудрости не успевали удивляться — откуда у него что и берется…

После проведения делового совещания с сестрами Ванька решил всё же подсчет выручки за прошедшую ночь закончить. Монеты в его комнате так на столе и лежали. Никто их не тронул.

Прежде всего их Ванька на стопочки-столбики разложил. Рублевые монеты в одну, полтинники — во вторую, кругляшки достоинством в двадцать пять копеек — в третью. Последняя совсем не велика получилась.

Вскоре на столе ещё три стопочки из серебряных монеток стояли — двадцати копеечников, пятиалтынных и гривенников. Ни одного беленького пятачка посетители за услуги девок не заплатили. Зато медных пятаков было не менее десятка, а также ещё какое-то количество трёхкопеечников, двушек и монеток достоинством в копейку. Кто-то как в насмешку несколько медяшек достоинством в пол и четверть копейки в кассу публичного дома внес. Копил мелочь, наверное, какой-то малообеспеченный человечек для посещения публичного дома? По грошику на реализацию своей заветной мечты откладывал?

Докапываться до истины в этом вопросе Ваньке было некогда — скоро опять двери их домов терпимости пора распахивать.

Пересчитывая рубли попаданец автоматически определял их нумизматическую ценность. В его прежнем времени в денежном обращении России одна бумага по рукам ходила, а здесь — наряду с ней и золото, и серебро, и медные монеты население использовало. Приятно было тот же рубль в руки взять — солидная красивая монета двадцати грамм весом из серебра девятисотой пробы. Чеканный профиль императора глаз радовал. С части рублевых монет на Ваньку глядел Александр Александрович, а с большинства — нынешний император Николай Александрович. Рубли последнего попадались разные — и нашего, и Парижского, и Брюссельского монетного двора. У парижских рублей на гурте одна звездочка была, а у брюссельских — сразу две. Все рубли в основном первых лет правления. Ни одного рубля из нулевых годов двадцатого века Ваньке в руки сейчас не попало.

Памятных монет тоже не было. Даже рубли на коронацию Александра и Николая никто в обмен на услуги девок не принёс. Не говоря уж про Бородино, коня, дворик, колонну…

Колонна, уже из названия, принятого у нумизматов, понятно, что это памятный рубль на открытие Александровской колонны одна тысяча восемьсот тридцать четвертого года.

Бородино — рубль тысяча восемьсот тридцать девятого года в память открытия бородинского памятника-часовни. Была ещё выпущена, и монета в полтора рубля в честь данного события, но уж её то точно никто в публичный дом не принесёт.

Конь — это рубль на открытие памятника Николаю Павловичу одна тысяча восемьсот пятьдесят девятого года. Монумент там императора на коне изображен, вот конем данный рублик и называют.

Дворик — рубль на открытие памятника Александру Николаевичу тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Пять тысяч всего их выпущено, не то что коронационного александровского. Тех почти двести восемьдесят тысяч.

Попаданец, хоть из девяностых сюда провалился, но в СССР тоже успел пожить. В те времена опять же памятные и юбилейные монеты выпускали и их можно было в магазине на сдачу получить или у доброй тетеньки на кассе выпросить в обмен на тиражную монетку того же достоинства. Почему бы ему здесь коня или дворик кто-нибудь в уплату за услуги девок не принесёт? Гипотетически это может случиться. Чудеса — они бывают, к ним надо быть всегда готовому, а то упустишь своё счастье.

Полтинники тоже были сплошь последних двух императоров. Вот тут Ивану немного повезло — намётанный глаз выделил из пересчитываемых монетку восемьсот восемьдесят девятого года. Изъял попаданец её из обращения. В карман спрятал. Пусть у него она будет. Хороша монета — почти в обороте не была, где-то в копилке скорее всего лежала.

На бумажку записал сколько монетками по пятьдесят копеек получилось. Ранее там же была сумма рублей у него отмечена.

Четвертаки порадовали. Все времени Александра Александровича они были. Ушли и эти монеты по милости попаданца из оборота в его коллекцию. В девяностые за них ему приходилось немалые деньги платить, а тут он их по номиналу получать может.

С высокопробными монетами Ванька быстро закончил, пришла очередь и биллонных денежек. Они уже, в отличие от более крупного серебра, всего лишь пятисотой пробы. Пересчитал он их и в шкатулку сложил — Мария с ними на рынок ходить будет за съестным.

В то же место хранения вскоре и медь последовала. Её Ванька внимательно не рассматривал. Эти монетки, особенно пятаки, все тёртые были. А какими им быть? Последний раз пятаки из меди ещё в прошлом веке чеканили — в восемьдесят первом году, а возобновят их выпуск только в девятьсот одиннадцатом. Вот и пользуется народ в Ванькином девятьсот девятом такими пятаками-ветеранами. Медь — она для бедных, им и такие деньги сойдут.

Монетки в четверть копейки как вчера сделаны были. Нынешнего они года. Десять лет почти такие не выпускали, а тут опять сподобились. На эти малышки меньше грамма весом много не купишь, вот и они влились в Ванькино собрание.

Коллекционирование — болезнь хроническая, она до самой смерти. Даже перенос сознания в прошлое её не лечит. В своем времени попаданец матерым собирателем числился, тут, наверное, тоже самое будет…

Второй, третий, четвертый день, неделя, месяц работы семейного бизнеса Воробьевых. Чем дальше, тем больше всё шло уже как по накатанному. Сглаживались имеющиеся шероховатости, по ходу возникновения решались проблемы… Дела двигались как обычно в любом строящемся процессе для получения прибыли.

Какие-то требования врачебно-полицейского комитета затрудняли жизнь публичных домов Ваньки и сестер, а кое что Ивану даже среди них и нравилось.

Не дозволяли правила пьяных в дома терпимости пускать. Это хорошо. Нечего на стороне пить. Приходи в бордель к Воробьевым трезвым как стеклышко и там напивайся. Трать свои деньги именно здесь, а не обогащай других.

Торговля алкоголем в публичном доме врачебно-полицейским комитетом хоть и была запрещена, но это Ваньку ещё поймать надо, а не пойман — не вор. Так народная мудрость гласит.

Самогон от братанихи из Бакулей в заведениях Воробьевых лился рекой, но как известно — у разных людей разные потребности. Нужда то одна, но потребность — это уже нужда, принявшая конкретную форму. Иному самогон подавай, а кто-то может и шампанского потребовать. Самому выпить и девок угостить. Всё от широты души зависит и от толщины кошелька.

Поэтому, кое-что из алкогольных напитков пришлось Ваньке и в соответствующих торговых точках в Вятке покупать. В накладе он всё равно не оставался — делал свою наценку и торговал купленным в публичных домах.

Отечественный алкоголь того времени был не хуже зарубежного. Продукция российских вино-водочных заводов занимала призовые места на выставках в Париже, Мадриде, Ливерпуле, Брюсселе, Турине, Риме, Антверпене… То же самое наблюдалось и на подобных мероприятиях в Москве, Киеве, Санкт-Петербурге, Кишиневе, Нижнем Новгороде.

Российские напитки получали Гран-при, золотые и серебряные медали, почётные дипломы. Сведения об этих достижениях тут же размещались на их этикетках и бутылках.

Продукция отечественных заводов пользовалась огромной популярностью как внутри страны, так и шла на экспорт в Грецию, Турцию, Кипр и множество других стран.

Бутылки коньячной, вино-водочной и пивной продукции имели разнообразный дизайн. Ванька в процессе своих закупок имел возможность полюбоваться на емкости в виде обнаженной женщины, медведя, рыбы, гимнастки, сидящего на задних лапах пуделя, крестьянина с балалайкой. Были бутылки в виде бюстов Пушкина, Тургенева, царевны Ольги… Даже Эйфелева башня производителями не была забыта. Варьировал цвет стекла, а также и емкость. Были бутылки и знакомой попаданцу традиционной в девяностые формы.

Чаще других встречалась Ваньке в Вятке продукция вино-водочной компании П. А. Смирнова, Товарищества Н. Л. Шустова с сыновьями, наследников И. В. Александрова, Д. З. Сараджева. Другие производители тоже присутствовали. Об этом сообщали красочные и не очень этикетки.

Эксклюзивные бутылки Ваньке не были нужны. Крепкий алкоголь в публичных домах Воробьевых сейчас из самоваров разливали. Опять же Ванька, это новшество ввел. Приходи проверяющий — ни одной бутылки из- под хлебного вина или водок в заведениях не найдёшь.

Посетителям данный аттракцион очень даже нравился. При входе они могли взять под залог чайную чашку нужного размера и приобретать в неё выбранный напиток из самовара. Разбил чашку или обратно при уходе не сдал — залог не возвращается. Девки даже специально чашки клиентов прятали, а потом сами сдавали для получения в своё распоряжение лишних копеечек. Отдельная служительница в каждом из домов терпимости на разливе стояла, из самоваров алкоголь желающим продавала.

Когда не бутылками, а на разлив торгуешь — прибыль больше получается. Тут немного не долил, там чуть оригинальный напиток разбодяжил более дешевым, но не менее крепким. Крепость не надо снижать, на этот счёт народ у нас опытный, сразу обман выявит.

Первоначально, правда, потратиться пришлось. Для каждого из публичных домов по нескольку самоваров купить. Приобрел Ванька самые простые самовары, за шарами и прочими вычурностями не гнался. Ему самовары для дела нужны, а не на показ.

Самовары Ванька выбрал местного производства — братьев Поповых из Слободского. Поддержал своих земляков трудовой копейкой. Самовар от Поповых у него и дома в деревне был, много лет им Воробьевы пользовались и нарадоваться на него не могли.

Не только вятчане слободскими самоварами пользовались — успешно ими торговали и в Казани, и в Нижнем Новгороде. На Ирбитской и Макарьевской ярмарках могли покупатели на россыпь медалей у слободского самовара полюбоваться…

— Ваня, у нас пиво заканчивается. Пара бутылочек у Марии только и осталась. — Прасковья Ивана с самого утра озадачила.

Сколько раз говорил сестрам — делайте заявки мне заранее, не тяните до последней бутылки. Бизнес надо ритмично вести, очень уж авральная работа мне не нравится. В прошлой жизни так было и здесь я своим привычкам не изменил.

— Опять двадцать пять. Вчера сказать не могли? Сегодня я немного другие дела планировал, а тут вы со своим пивом… — для вида якобы сердито ответил Ванька. Не получалось у него по-настоящему на сестер сердиться. Раньше то у него ни сестер, ни братьев не было, а тут внезапно появились. Сразу четыре сестрицы. Очень это ему нравилось. Душа его как-то даже отмякать стала, проблески человечности в ней появились. Кто бы раньше такое сказал — сам попаданец бы не поверил…

— Да ладно тебе, не гневайся. Вчера пиво гости как лошади воду пили, вот оно и кончилось. — развела руки в стороны Прасковья. Не они с сестрами виноваты, это клиенты такое безобразие устроили. Опитали все враз по неведомой причине. Бывает такое.

— Хорошо. Решаема эта проблема. Сегодня возьму с запасом, а потом всё же раньше говорите. — улыбнулся Ванька сестре. Больно уж смешно она виноватой выглядела.

Что-что, а вятчане любят пиво. Издревле его варили. В шестнадцатом веке, так Ваньке уже здесь один пивовар рассказал, местные монахи стали варить ячменное пиво, раньше народ всё из ржи тут пиво варил, с добавлением можжевельника, багульника, зверобоя и других трав, что позволяло сохранять его вкус и полезные свойства несколько месяцев. Он же попаданцу поведал, что поставлялось купцами Рязанцевыми вятское пиво к столу Иоанна Грозного. Охлажденное, оно всю зиму в бочках хранилось и не только царь, но и высшее духовенство им не брезговало.

Сейчас Ванька направлялся на завод Карла-Августа Отто Шнейдера. Куда же ему ещё за пивом ехать? Только туда. В последние годы пиво от Шнейдера больше, чем сей напиток из Слободского от Александровых покупатели требовали. Что клиент просит, то ему и предоставим. Он денежки платит.

Потомственный баварский пивовар Шнейдер построил в начале двадцатого века в Вятке свой завод по последнему слову техники. Данное производство могло выпускать в год до пятисот тысяч ведер пива, имело подъездные железнодорожные пути, автономную систему водоснабжения, получало электроэнергию от городской электростанции имея в резерве собственную котельную и паровой привод. Заводские здания были сложены впервые в Вятке из пустотелого кирпича. Бродильные чаны, вмещавшие двадцать пять тысяч ведер, были изготовлены из железобетона.

Пиво от Шнейдера любили при дворце русского императора. Ванька, узнав про это, велел сестрам ненавязчиво посетителям их публичных домов сообщать, что они то же пиво, как сам владетель земли русской потребляют. После этого объемы продаж сразу выросли. Правильно, это же уже давно проверенный маркетинговый прием — привлечение к продвижению товара знаменитости, пусть и заочно, и сама известная персона об этом не знает. Такой вот партизанский маркетинг.

Честно говоря, другие европейские монархи пиво от Шнейдера тоже ударными темпами попивали, а об его пивных дрожжах легенды ходили. Сама императрица Александра Федоровна их весной для купирования авитаминоза согласно рекомендациям врача употребляла. Ну и Коко Шанель в Париже от её не отставала. Лично владелец завода ей эти дрожжи поставлял.

Вот каким пивом в заведениях Воробьевых посетители себя баловали. Продукт был сварен в лучших традициях баварского пивоварения. Ни на малую толику Шнейдер от канона не отступал.

Бутылки для этого пива отливались с названием фирмы и именем производителя. Как и другие подобные, сдать их можно было только самой компании, выпускающей этот пенный напиток. Этим уж люди Федора из Бакулей занимались. Телегами время от времени пустую тару на завод возили. Делалось это окольными путями, чтобы к публичным домам внимания не привлекать. Пивом то тоже в них торговать запрещали. Такие вот имелись перегибы на местах.

Купил сегодня Ванька «Баварского», «Вятского портера», «Вятской Баварии», «Мартовского» и «Кристалла». Ребята Федора к обеду заберут, по заведения сестер распределят. Не первый раз, справятся. Сам же он свои дела решил, как вчера и планировал, осуществить.

Курение было одним из пороков попаданца. Дымил он как булычевский пароход на Вятке. Покупал Ванька папиросы не по одной пачке, а сразу на неделю. Вот это дело у него на сегодня и было намечено, а тут сестры с пивом в его планы вмешались.

В лавке, куда Ванька заглянул, была представлена продукция табачных фабрик и А. Н. Шапошникова, и Асмолова, и С. Габай, и В. О. Стамболи, общества Оттоман… Были и соответствующие товары от фабрики Дукат, гродненского Немана, братьев Рутенберг из Риги…

Ванька на «Тары-Бары», папиросы третьего сорта от А. Н. Шапошникова не польстился. Пусть они и пятачок за двадцать штук стоят, и голова медведя довольно похоже на пачке изображена, а спросил у приказчика «Пушкинские» от вдовы С. Ф. Поповой за пятнадцать копеек.

Асмоловских высшего сорта с золотым ободком, что император нынешний курил, в лавке не было.

— Ваня, Ванечка, к нам проверка нагрянула! — Мария сама не своя в комнату Ивана вбежала и глубоко дыша остановилась.

Переживает сестричка. Не привыкла ещё к таким мероприятиям. Сам попаданец ничего страшного в приходе проверяющих на видел. Да, найдут за что наказать, не без этого. Небо то на землю после этого не упадёт.

— Ну и Бог с ними. Пусть проверяют. Не последний раз. — Ванька попытался сестру успокоить. В санитарном и медицинском отношении все правила врачебно-полицейского комитета они соблюдают, девок своих своевременно на освидетельствование представляют. В самих домах терпимости и на Больше-Хлыновской рядом с ними никакого хулиганства и грабежа не случается уже давно — кто надо денежки регулярно получает и за порядком следит не только за своё жалование. Вот только торговля алкоголем, ну ладно, за это на первый раз штрафом отделаемся…

Вятка в сей момент — город не велик, сорока четырёх тысяч жителей не насчитывает. Это даже вместе с арестантами, в тюрьме содержащимися. Кому положено своевременно о появлении на Больше-Хлыновской трёх домов терпимости под управлением сестер Воробьевых было доложено. Два из трёх и раньше были, только там как-то загадочно в один день содержательницы пропали, а вскоре новые, уже Воробьевы, появились. Ещё один вновь был открыт. В доме Воробьевых и опять же представительницей той же семьи.

Невольно привлекало это внимание. Передел рынка продажной любви, похоже, в Вятке начинается. Возникла такая мысль в одной голове. Положено это было ей по службе.

За публичными домами Воробьевых было велено присматривать. Пристально и со всем старанием. Где-то недели через три после начала их работы приказано было запустить туда людей из надежных и проверенных — пусть посмотрят всё ли там ладно. Обычно вятские содержательницы алкоголем и табаком незаконно приторговывали, обирали пьяных посетителей и в своих домах к промыслу развратом девиц посторонних допускали.

Доклады о посещении домов терпимости Воробьевых оригинальностью не отличались. Торгуют. Самогоном, хлебным вином, водкой, пивом. Больше безобразий не найдено — табак купить посетителям не предлагают, за порядком следят строго — драк, разбоя и воровства не имеется. Посторонних баб к промыслу развратом не допускают — только свои работницы тела и души за деньги продают.

Непорядок выявлен, значит — будем пресекать. Вот и явились проверяющие.

Вятский полицмейстер Васильев к кабинетным работникам себя не причислял, поэтому не побрезговал лично до Больше-Хлыновской прокатиться. Иван Афанасьевич тоже сегодня в состав его свиты вместе с прочими входил. Пришло время санитарное состояние домов терпимости проинспектировать. При открытии сих заведений всё в порядке было, но за три недели можно при желании такой свинарник развести… Прецеденты имелись.

Подъехали к первому дому продажной любви. Окна плотно зашторены. Маленький плюсик содержательница уже заработала. На улице у домовладения тишь да гладь, только из самого заведения гитарный перебор слышен, и песня звучит. Не громко так, но вполне прилично неведомый певец выводит.

Иван Афанасьевич невольно заслушался. Любил он романсы. Даже остановился. Полицмейстер рядышком с ним встал. Рукой дал знак своим — погодите немного. Закурил.

Полицмейстер выпустил очередное колечко. Затейник какой.

Полицмейстер что-то пробурчал себе под нос. Иван Афанасьевич не расслышал.

— Не хуже, чем на граммофоне. — сделал заключение полицмейстер.

— Не хуже. — согласился с ним Иван Афанасьевич.

Полицмейстер закончил с курением и прибывшие вошли во двор дома терпимости. Опять же всё по правилам — вход в публичный дом не с улицы, а с задворок.

Перед входом в гнездо порока не очень уверенно топтался на одном месте человек. По виду — из мастеровых.

— Не пускают-с… Пьян-с… — обратился он к приближающейся компании.

Содержательница ещё один плюсик заработала.

Полицмейстер с прибывшими вошли внутрь. Увидев таких гостей, девки прыснули по углам, игравший на гитаре умолк и хлопал глазами. Баба у стола с рядом самоваров из рук чашку выронила.

Кого-кого, а именно этих пришедших здесь сегодня не ожидали…

Подчиняясь закону всемирного тяготения чашка упала на чисто вымытый пол заведения и прекратила своё существование как вместилище для жидкости. Черепки разлетелись в разные стороны. Донышко чашки закончило свой путь у ног Ивана Афанасьевича. Городовой врач в силу сложившейся привычки обращать внимание на мелочи отметил, что в своё время произведена была чашка на заводе Кузнецова в Будах. Определил он это по синенькому орлу на клейме и соответствующей надписи. И фамилия владельца фабрики и место её нахождения там были обозначены.

Баба у самоваров тоже о чашке в это время думала, но в несколько ином аспекте. Печалилась она о том, что за разбитую чашку содержательница на неё штраф наложит в размере стоимости сего изделия. У Воробьевых не забалуешь. При приеме на работу ей были подробно сообщены её обязанности, права и ответственность. Последняя включала в себя и возмещение ущерба при порче имущества публичного дома. Вот как сейчас — привела она в негодность предмет из чайного сервиза — выложи его покупную цену из своего кармана.

Мария тоже про чашку в сей момент мысли имела, вернее про её остатки. Родители в деревне сестер и братика игрушками особо не баловали. Сами сестрицы себе куколок из подручного материала делали и в чечки очень любили играть. Чечки — это мелкие осколки от разбитых чашек и тарелок. Не от глиняных каких-нибудь, а от фарфоровых или фаянсовых. Дома из таких только по праздникам ели, берегли, а если уж сломают такую ценность — то горевали. Жили родители Марии не богато, это потом уже после странствий Ваньки деньги к ним в избу пришли. Сокровищем у деревенских ребят считались не просто беленькие кусочки разбитой посуды, а с рисуночком. Чтобы частичка цветка или листика на чечке была. Самое богатство — если часть золотой каемочки на осколке имеется. Для хранения чечек специальные мешочки сестры себе шили и в них свои кусочки фарфора и фаянса сберегали. Играя, они выкладывали из чечек разные фигуры и сравнивали — у кого красивей получится.

Как ни странно, но и полицмейстера разбившаяся чашка тоже на определенные раздумья навела. Жена его уже давно просила новый сервиз купить. Такой, какого ни у кого в Вятке нет. Не просто в посудном магазине Бальхозиной отовариться чашечками с блюдцами, тарелками и супницей, а что-то невероятное необходимо найти, чтобы все знакомые дамы так и ахнули. Где такой взять, полицмейстер не знал. Хоть в Китай пешком иди.

Агафья Кривая, что полы в доме терпимости Марии мыла, прекращением жизни чашки была рассержена. Моешь, моешь с раннего утра и почти до обеда, только всё закончишь, а они уже опять грязнить начинают. Они — это и сами девки, у Воробьихи живущие, и мужики похотливые, что сюда беспрестанно бегают, и хозяева… Особенно не любила Агафья, когда Марии брат приходил. Нос свой везде сунет, работу Агафьи проверит — платочек беленький из кармана достанет и там, и тут по полу мазнет. Смотрит потом — бел ли платок после этого или запачкан. Не дай Бог, где грязинка какая найдётся — всё перемывать заставит. Сейчас вот опять придется веник нести и после косорукой Аграфены пол подметать. Да и эти приперлись… Ладно бы к девкам, а то дела свои казенные править.

Фекла Семенова, проститутка со стажем, на осколки разбитой чашки с опасением поглядывала. Ногу бы не порезать. Нога то хоть и в туфельке, но вдруг кусочек какой маленький куда не надо с пола заберется и пяточку поранит. Там и микробы в ранку попадут и воспаление устроят, заражение крови может от этого образоваться и прощай молодая жизнь. Прекращать свой жизненный путь Фекла сейчас не планировала — только ей счастье привалило. Молодому господинчику она сильно понравилась. Каждый день он сюда бегает, песенки, вот как сейчас, под гитару исполняет, пивом её без ограничения угощает, на деньги тоже не жаден — и по прейскуранту заплатит, и Феклуше ещё отдельно сунет. Скоро уже хорошая сумма скопится. Родителям она те деньги отправит, а они корову купят. Корова, она — кормилица. От неё и масло, и молочко… Что-то господинчик с опаской на пришедших поглядывает, не отвадили бы они его от Феклуши.

Ключница Марии только тяжело вздохнула. Мария то всё теперь, не смотри что из деревни, по-господски жить норовит. Опять взамен разбитой такую же чашку купить заставит. Вроде какая разница — на прошедшей неделе гости три чашки раскокали, была она послана в магазин за новыми. Купила и не угодила хозяйке. Рисунок де на купленных чашках не такой как на старых. Надо ей, чтобы все чашки в заведении выглядели одинаково. Пришлось возвращаться и менять. Приказчик побурчал, но смилостивился. Сказал при этом, что больше таких нет. Где ж теперь замену искать? Марии то что — она только приказы раздает, а их исполнять требуется…

Кто бы обрадовался разбитой чашке, то это, наверное, Матвей Сидорович Кузнецов. Разлетелась вдребезги посудинка — надо новую приобретать. В магазине они сами не растут, на фабрике их надо производить. Заводов в Кузнецовской империи много, почти две трети доходов от всей фарфорово-фаянсовой промышленности России они сейчас приносят, но прибыль то миллионная из отдельных копеечек складывается, которые разбитые чашки помогают зарабатывать…

Пока Иван Афанасьевич и полицмейстер со своей свитой романс слушали Мария с Ванькой в залу для приема гостей спустились. Мария как хозяйка центральное место заняла, а Ванька среди посетителей пристроился. Не успевали они самовары спрятать, да что уж делать теперь…

Незваные гости прошли в центр комнаты. Девки как воробушки в стороны порскнули, пришедшие к ним для удовлетворения половых потребностей мужики к стенкам придвинулись. Один господинчик с гитарой на стуле сидеть остался. Что-то растерялся он увидев господина полицмейстера.

— Так-так, Петенька. Не думал я Вас здесь увидеть. То и голос исполнителя романса мне показался знакомым. — обратился к господинчику полицмейстер.

— Вот, такое дело… — краснея до ушей выдавил из себя Петенька.

— Маменька с папенькой знают о сих славных походах? — с веселинкой в голосе продолжал полицмейстер.

— Вам то, господин полицмейстер, до того какое дело? — уже закипая бросил господинчик.

— Сын таких уважаемых людей и где? В притоне развратничает… — словесно размазывал по полу господинчика полицмейстер.

— Ещё раз повторю — Вам до того нет дела. — господинчик вскочил, сунул в руки Марии гитару.

— Да не любовь ли у Вас здесь приключилась? — уже открыто издевался над Петенькой полицмейстер.

Господинчик взвизгнул и бросился к двери. Полицмейстер проводил его взглядом.

— Ну что, приступим, господа. — обратился к пришедшим с ним полицмейстер. На уже бывших в доме терпимости он даже и не посмотрел. Как мебель они для него были. Так, декорации в его пьесе сегодняшнего дня.

Тут Иван Афанасьевич пить что-то захотел. Может ряд самоваров на столе такую мысль в его голове родил? Он совсем не в курсе выявленного непорядка в отношении торговли спиртным находился, так что без всякой задней мысли к столу подошел, чашечку, расписанную алыми цветами в руки взял и верток самоварный пальчиком толкнул.

Из крана прозрачная жидкость полилась, но почему-то при этом ещё и алкоголем пахнуло. Иван Афанасьевич поднёс чашку к носу, понюхал, потом чуть-чуть пригубил. Поставил чашку на стол.

— Тут, это самое, алкоголь… — недоуменно обратился он к полицмейстеру.

Ванька как-то сразу и очень сильно обиделся на мужчину, что с самоваром представление тут устроил. Цирк даже целый. Как и не знает будто о его содержимом. Издевается. Что делать — сила сегодня на его стороне, но отольются ещё кошке мышкины слезки…

Иван же Афанасьевич на самом деле про содержимое самоваров не знал и в Ванькины смертельные враги не желая записался. Такой уж попаданец был. Из-за ерунды какой-то мог взбелениться и плохое сделать. Тут же какой-то чел его бизнес рушил, под монастырь подводил…

— Семен, приступай. — не поворачивая головы приказал полицмейстер одному из своих подчиненных.

Ражий красномордый детина с рыжими усами чуть ли не строевым выдвинулся к столу. Два пальца-сосиски бережно взяли агашку за ручку. Из крана крайнего самовара наполнил чашку до краев.

— Так, не увлекайся особо. — проинструктировал его господин полицмейстер.

Кивок. Содержимое сосуда в один глоток поменяло своё местопребывание.

— Столовое вино номер двадцать один. Смирновское. — моментально выдала вердикт передвижная лаборатория.

Полицмейстер пальцем указал на следующий самовар. Семен снова кивнул. Использованная чашка была поставлена на стол. Для чистоты эксперимента полицейский дегустатор взял новую.

— Рябиновая Шустова. Не пьем, а лечимся. — Семен даже рекламу опробованного напитка процитировал для подтверждения своего заключения.

— Ускоряет пищеварительные процессы. Шесть рюмок Несравненной рябиновой Шустова при каждом завтраке, обеде и ужине. — это уже сам полицмейстер знакомство с шустовской рекламной компанией показал.

После пробы из очередного самовара Семен даже причмокнул и головой покачал. Хорошие напитки здесь клиентам предлагают. Настоящий ресторан устроили. Не дешевку пьют.

— Коньяк от Шустова. — убедительно произнес он.

Тут уж, не зная почему и Иван Афанасьевич свою лепту внес. Всепроникающий маркетинг русских коньяков Шустова и в его голове гнездо свил.

Такие вирши на днях он в журнале прочел. Запомнилось как-то само собой…

Дольше всех Семен содержимое последнего самовара исследовал. Самый популярный у посетителей это был самовар. Баба, что к сим медным изделиям была приставлена, вертки у других не так часто и трогала, а этот новыми порциями благодати не успевали заполнять.

Семен чашечку из него принял. Задумался. На господина полицмейстера вопросительно посмотрел. Тот согласно кивнул. Налита была ещё одна чашка и принята внутрь уже не залпом, а мелкими глоточками. Семен снова задумался, потом лицо его озарила улыбка — понял, что и откуда.

— Самогонка из Бакулей. Были сомнения, но точно — она. — уже немного заплетающимся языком выдал специалист.

Ванька от удивления даже с ноги на ногу переступил. Во дает! Он, как и все прочие в помещении, с интересом данный процесс исследования наблюдал.

Семен отошел от стола и встал за спиной полицмейстера.

— На первый раз сто пятьдесят рублей. Это всё — сейчас же убрать. Второй раз будет — плюс три месяца тюрьмы. — полицмейстер указал пальцем сначала на Марию, а потом на самовары. Продемонстрировал свою информированность. Знает мол он, кто тут за старшую и с кого надо спрашивать.

— На третий — прикроем лавочку. — уже уходя через плечо бросил полицмейстер. Свита потянулась за ним.

Пока полицмейстер дегустацию в доме терпимости Марии устраивал одна из её не отягощенной высокой моралью дам в два оставшихся веселых дома Воробьевых успела сообщить о нагрянувшей проверке. Содержательницы самовары с зеленым змеем надежно упрятали, посетителей под хмельком выпроводили — придете мол в следующий раз. Кое-кто и сам спешно ретировался — не всегда в ладах с законом гости воробьевских девок были.

Поэтому посещение команды полицмейстера заведений Прасковьи и Евдокии иначе как мартышкиным трудом нельзя было назвать. Пометал господин полицмейстер молнии, исторг гром, ногами даже потопал. Ванькины сестры только руками разводили — поклеп на них возвели злые люди и завистники. Во всем у них порядок и полное закона исполнение.

Действительно, на момент посещения незваных гостей ничем запрещенным в домах терпимости не торговали, предлагались только дамы для временного пользования в широком ассортименте — худенькие и толстенькие, беленькие, черненькие, рыженькие, на иноземный лад наряженные, а некоторые и в платьях под седую русскую старину. Одна даже в шамаханскую царицу была превращена. Сей образ пользовался популярностью — иногда очередь к ней выстраивалась из любителей, от других персонажей даже со скидкой отказывающихся.

Опрошены девки были полицмейстером на предмет притеснений со стороны содержательниц и наличия обид на оплату их труда. Чуть ли не хором дан ему был ответ, что здесь они по своей воле, никто их тут на канате не держит, кормят-поят содержательницы их как родные матушки, деньги не отбирают. Премии даже выписывают за усердие в труде.

Не врали ведь, самое главное. Перед открытием заведений Ванька с каждой переговорил, объяснил, что никого здесь не держит, даже правила врачебно-полицейского комитета зачитал, что покинуть свои рабочие места они могут в любой момент. При уходе всё заработанное, что к тому моменту не выдано, на руки получат.

Сестрам им же было строго наказано на питание девок денег не жалеть — от голодного работника толку мало. Пить им не давать — был у него по прежней жизни негативный опыт, не одну перспективную ночную бабочку он из-за пьянки потерял.

Про наркотики он сестер предупредил отдельно.

Где-то недели через две после открытия домов терпимости Прасковья, Евдокия и Мария были приглашены Иваном на очередное производственное совещание. Свои привычки ведения бизнеса попаданец в новой жизни не бросил, а зачем — они их предприятиям только на пользу шли.

Выслушав отчеты сестер и собрав деньги, он выложил на стол газету. Пальцем ткнул в одно из рекламных объявлений.

— Что б этой гадости я ни у вас, ни у девок здесь не видел. — очень серьезно, давно уж сестры таким его не видели, обратился он к своим родственницам.

— Чего, Ванечка? Ты зачитай, на что, показал-то. Нам отсюда плохо видно. — как обычно первой отозвалась Мария.

— Слушайте. Повторять не буду. Сразу голову откручу и скажу, что оно так и было. Вот что пишут. Испытанное средство для ращения и укрепления волос. Героин эта гадость называется. Рекомендуемый «Героин» господина Гончаровского имеет то преимущество, это они так пишут, что он вылечивает совершенно головную кожу, дает прекрасное питание волосам, укрепляет их и абсолютно уничтожает головную перхоть, дает дивный рост, вызывая таким образом к активности и те корни, которые казалось, совершенно утратили свою силу и не могли дать росту. Благодаря употреблению рекомендуемого «Героина» голова всегда свежа и чиста, поры открыты и головные боли совершенно уничтожаются навсегда, что уже фактически и доказал «Героин» на практике. Продажа «Героина» во всех аптеках, аптекарских и парфюмерных магазинах. Цена один рубль семьдесят пять копеек за флакон. — закончил Ванька чтение рекламного объявления и протянул газету сестрам.

— Девочка то какая красивая, а волосики то у нее на заглядение… — рассматривая рекламу начала Прасковья.

— Дура! Яд это! Я тебе сейчас покажу волосики! Последние вырву! — Ванькино лицо покраснело, кулак ударил по столу так, что всё стоящее на нем даже подпрыгнуло.

Сестры замерли. Ванька орал на них ещё минуты две. Многое они про себя нового узнали. Затем успокоился. Извинился, но предупредил — что своими руками убьет, если кто с помощью этого средства волосы пожелает иметь мягкие и шелковистые. Рассказал своими словами сестрицам про наркотики и про их опасность. Они только головами по привычке качали и удивлялись — почему же это народу на каждом углу продают? Не заговор ли это какой немецкий или японский? Может лица ещё какой нации русского человека в гроб загнать хотят?

Реклама в газете навела попаданца на мысль по аптекам пройтись и посмотреть — может что-то ещё подобное там покупателям предлагают. Проблему легче предупредить, чем потом героически её решать. Наедятся сестры или их девки какой дури, привыкнут и начнут творить что попало.

Опасения подтвердились. В первом же аптечном заведении чуть ли не от всех болезней торговали кокаином немецкой фирмы «Марк». Предлагался он в запечатанных коричневых бочоночках развешенный по одному грамму всего то за пятьдесят копеек. Рецепта от врача не требовалось — бери сколько надо, только денежки плати.

Тут же об этом было сестрам сообщено и строго-настрого запрещено и эту заразу им и девкам покупать. Пусть насморк чем другим лечат, а кокаин не нюхают. Сестрицы опять заохали и Ванькиным знаниям дивиться стали.

Когда Ванька родственницам про наркотики рассказывал, он про опиум упомянул. На встрече с сестрами после обхода аптек это слово опять всплыло. Уже Марией оно было произнесено. Девки ей доложили, что в публичном доме у Спиридонихи некоторые проститутки «малинку» делают и ею клиентов угощают. Этот самый опиум, про который Ванечка говорил, с хлебным вином мешают и мужиков им опаивают. Заснет мужик, а его и грабят. Потом на бережок Хлыновки вынесут и там оставят. Говорят, что после той «малинки» некоторые вечным сном забываются, полиция потом ходит и дознание ведет, но пока без толку.

Ванька у себя в заведениях «малинку» запретил, сказал, что только этого ещё им не хватало.

Опросил полицмейстер девок, по комнатам прошелся — ничего предосудительного не выявил. Кулаком погрозил и удалился.

Ванька же после того визита задумался — стоит ли затея с алкоголем, как та шкурка выделки? Посчитать надо. Ладно в этот раз полторы сотни заплатим, а если бы все три дома по этому делу погорели? Почти пол тыщи выложить бы пришлось. Прикинуть приход-расход требуется тогда и решение принимать. Сестрам в тюрьму попадать тоже никак не желательно…

Надо сказать, что воробьевские самовары были сейчас не главной головной болью господина полицмейстера. Больше всего беспокойства ему доставляли в настоящее время ресторан «Париж» и одноименные номера над ним.

Располагались названные заведения на улице Копанской в доме Макаровой. Содержателем ресторана «Париж» являлся крестьянин Вятского уезда Якимовагинской волости села Бурмакина Григорий Михайлов Вылегжанин. Господин полицмейстер готов был его в мясных пирогах съесть. Что ни день — очередные безобразия там творились, не одно так другое.

Меблированные комнаты, что над рестораном, содержал земляк Вылегжанина — крестьянин того же Вятского уезда Якимовагинской волости деревни Швецовской Иван Прокопьев Крутихин, проживающий в доме Ситникова по Николаевской улице.

Два сапога пара они были — как что случится — ничего не знаю, ничего не видел, я тут ни при чем и все законы исправно соблюдаю…

Весь стол перед полицмейстером бумагами про «Париж» был завален. Вот, к примеру, опять пристав второй части Якимов докладывает, что в сей злополучный ресторан после двух часов ночи часто приезжают гости, Вылегжаниным они принимаются, этим гостям дозволяется пригласить любую артистку, работающую в ресторане и остаться в номерах с ними. Плата за пользование певицей поступает — половина Вылегжанину, а половина барышне. Пишет ещё пристав, что в квартиры барышень из ресторана имеются особые входы, через которые и свободно проникают ночные посетители ресторана. Плата за пользование барышней составляет от десяти до двадцати рублей.

Опять рапорт от Якимова. Это он уже одну из парижских дамочек опрашивал. Крестьянку Тульской губернии Елену Никитичну Егорову двадцати двух лет от роду. Что же она ему поведала? Так, хористкой она в ресторане Вылегжанина уже месяц работает, поступила на жалование в двадцать рублей за месяц, но получила из них только пятнадцать, а пять рублей записаны ей в штраф за то, что с ведома хозяина Вылегжанина оставалась до утра в отдельном номере наверху с гостем. Такой случай с ней был только один раз, с гостем она имела совокупление за что и получила двадцать рублей, которые у неё кто-то украл. Жалуется она, что её ещё и избили, когда она отказалась разговаривать с гостем Вылегжанина. Ничего не понятно — что от нас то дамочке этой надо? Про кражу она сообщает или про то, что её избили, или что Вылегжанин её денег за работу не доплатил? Надо у Якимова уточнить. Плохо он бумаги составляет…

Ещё одна писулька от Якимова. То ли старая, то ли новая — не понятно. Дата не стоит. Опять не разбери что или очередной опрос. Сейчас уже мещанки города Тифлиса Елены Игнатьевны Шарук двадцати одного года. Жалуется на хозяина «Парижа». Живет она в ресторане Вылегжанина полтора месяца, ну да пусть живет… Ага, вот — все девицы, играющие роль хористок, по требованию Вылегжанина остаются с гостями в номерах, хотя бы даже и во неурочное время, помимо сего на обязанности барышень лежит завлекать мужчин. С ней лично был случай — оставалась в отдельном номере с гостем и имела с ним совокупление за что и получила от него двадцать рублей. Пять рублей уплатила Вылегжанину, а остальные утаила. В неурочное время, видите ли её к разврату привлекают…

Полицмейстер бросил бумагу на стол. Закурил. Нанеся некоторый вред здоровью снова к рапортам возвратился.

Ещё сегодня целую пачку надо разобрать. Это уже околоточный надзиратель первой части Добровольский старался. Вот здесь всё понятно и, по существу.

Мещанка города Бердянска Анастасия Васильевна Лебина сообщает, что барышни из «Парижа», играющие роль хористок, остаются во всякое время дня и ночи по соглашению ресторатора с мужчинами в отдельных номерах для совокупления. Плата за это по десять рублей с лица, а состоятельные платят больше. Аналогичные сведения дает хористка Софья Иульянова Несуховская двадцати лет, уроженка города Варшавы.

Опять не ладно. География дела начала расширяться. Хористка Мария Герасимовна Манчинская двадцати одного года, мещанка города Дисна Пензенской губернии сообщила при опросе околоточному надзирателю, что в номерах при ресторане «Париж» с мужчинами не оставалась, а ездила с этой целью в номера «Россия». То же делали, опять же парижанки, Лидия Александровна Опорина семнадцати лет, мещанка города Стерлитамака, Агафья Андреевна Метманович двадцати трёх лет, крестьянка Виленской губернии. Где это у нас «Россия»? Полицмейстер на секунду задумался. Вспомнил — Николаевская улица, дом Трапезникова.

Ещё больше часа читал господин полицмейстер накопившиеся бумаги и с каждой минутой крепла его мысль о том, что «Париж» пора к ногтю прижимать. Хватит, поминдальничали…

Не один полицмейстер сегодня о «Париже» размышлял. Ещё и у Ваньки о нем же мысли были. Торговать алкоголем в публичных домах получалось не особо выгодно, а бросать это дело Иван не собирался. Нужен был только другой канал сбыта. Выбор пал на «Париж». Порядок он там наведёт, проституцию парижскую окультурит и начнут капать денежки. Диверсифицирует немного Ванька свой бизнес, расширит его границы. На Больше-Хлыновской дела на рельсы поставлены, так, поглядывай только.

Федору из Бакулей сказано было готовиться. Силовая поддержка при разборках с нынешними хозяевами «Парижа» точно потребуется. Не отступят без боя якимовагинские мужики, через колено ломать их придётся.

Повезло попаданцу в тело Ваньки Воробьева именно в это время вселиться. Нет, в те годы тоже чудили — героином волосяной покров на голове восстанавливали, кокаин от насморка нюхали…

Да если бы только это. Малышам мамочки в молоко опиум капали — так они лучше засыпали. Морфин жены подливали в кофе своим пьяницам-мужьям, чтобы те бухать перестали. Кстати, кокаином не только от насморка лечились. Его принимали и для укрепления нервной системы, и для того чтобы бросить курить, и опять же при алкоголизме. В продаже имелись сигареты с кокаином, пастилки и капли с этим веществом, порошок, таблетки, коктейли, виски, производили так называемые тонизирующие вина. Про кокаин в ампулах уже нечего и говорить.

Привык к кокаину — переходи на героин. Так медицина того времени рекомендовала. Хотя не все доктора такого мнения придерживались. Ко времени появления попаданца в новом для него мире вред наркотиков уже многие понимали.

Хуже было бы попади он чуть позже.

Тут Мария Кюри научила человечество получать радий из настурана. Вот и решили — надо и его в качестве средства от всех бед применить попробовать. Большие дозы радия вредны, а мы большие то брать и не будем. Микродозами обойдемся. Да и радий с мочой за пару часов покидает организм.

Мышьяк для белизны и тонкости кожи принимать стало не модно. Его заменили радиоактивным мылом, начали принимать ванны с радиоактивными пузырями. Лицо делали красивым кремами с хлористым торием и бромидом радия. Выпускалась и радиоактивная помада для губ.

Кстати, позднее и в СССР, государственная промышленность, заинтересованная в охране здоровья трудящихся, ваяла для дам из доброкачественного сырья радиоактивные маски. В инструкции по применении указывалось, что они суживают поры кожи, делают её матовой и придают приятную белизну.

Зубы стали чистить радиоактивными зубными пастами, пить радиоактивную воду. Последнюю изготавливали с помощью активаторов — устройств, где имелся фильтр с радиоактивным веществом. Некоторые производители решили делать ещё проще — изготавливали кулеры сразу из радиоактивной руды. Залил в такую емкость водичку вечером, а утром уже потребляй себе не простую, а радиоактивную. Будешь даже светиться от удовольствия.

Были и погружные радиоактиваторы. Привязал его на веревочку и опускай куда хочешь. Хоть в ванну. Хотя, для ванн выпусками свои мегоактиваторы. Там ведь сразу гораздо больше воды требуется, чем просто жажду утолить…

Радиоактивными и лечебными стали воды из разных источников объявлять. Ту же «Куваки» из Пензенской губернии или «Ижевскую» из Вятской. Кстати, «Куваки» сам Распутин всячески нашему последнему императору рекомендовал и хворого царевича Алексея ею же лечили.

Любили «Куваки» и революционеры, и бастующие рабочие, и студенты. Но здесь уже за форму бутылки — очень уж она была удобна для метания в головы полицейских…

Страдаете близорукостью или дальнозоркостью — вот вам глазные капли с радием. Заболела поясница — надевай поясок с радиоактивными элементами и поправляй им свое здоровье.

Для увеличения активности сперматозоидов служил аппаратик под названием «Радиоэндокринатор». Носить его надо было в брючном кармане поближе к мужскому достоинству.

Плохо спите? Тогда надо купить специальную подкладку под подушку или под матрац с монацитом. Из оного торий извлекают. Сны будут просто феерические.

В продаже появился радиоактивный хлеб, шоколад, свечи для повышения потенции и даже радиоактивные презервативы. Бери кому что надо…

В чешском Яхимове открыли радиоактивный спа-отель с соответствующими купаниями и ингаляциями. Народ валом в него валил.

Опасность лечения радием известна была ещё с тысяча девятьсот пятнадцатого года, но бизнес есть бизнес. Калифорнийский сенатор Джон Уоркс опросил множество врачей — есть ли польза от такого лечения? Те о целительных свойствах радиоактивности ничего внятного сказать не смогли, но честно признали, что смертность среди лечившихся радием гораздо выше, чем у тех, кто его не применял. Тут же продажу радиоактивных товаров в Калифорнии и запретили.

Тут еще пачками умирать в Новом Свете девушки стали. Те, что красили радиевой краской циферблаты для часов. Покрасила один — заработала полтора цента. Краска считалась безвредной, вот они кисточки своей слюной во рту и мочили. Ноготки ею же для прикола красили. Домочились и докрасились до плохого.

Ко всему ещё и после приема «Радитора» умер один американский миллионер. Тысячу четыреста бутылочек этой радиоактивной водички выпил и у него зубы выпали, а череп стал гнуться под нажатием пальца. Одна из газет писала, что даже челюсть у него отвалилась. Правда это или нет, кто знает? Американские газеты много чего пишут.

Ещё о зубах того миллионера. Врали, что все они выпали. Шесть на самом деле на момент смерти у него всё же имелись…

Нельзя лечиться — да и Бог с ним. По-другому радиацию применим. Педоскопы стали выпускать. Ящички такие с установленным внутри рентгеновским аппаратом. Для детишек. При покупке ботиночек то малыш нам объяснить не может — удобно ли его ножке. Вот и придумали детский педоскоп. В окуляры родители и продавец чтобы могли посмотреть — как там детские косточки внутри ботинка разместились? Не велик ли ботиночек? Или может — мал?

Радиоактивными веществами тонировали стекло, использовали их при глазировке фарфора, производстве автомобильных свеч…

Ваньку это всё ещё впереди ждало. Если доживет он до этого. Хотя с его образом жизни можно вполне и умереть здоровеньким.

Стуловские наехали на якимовагинских сразу резко и по полному беспределу.

Ванька предложил Вылегжанину встретиться на берегу Вятки за слободой Дымково. Тот удивился, но не отказал. Собрал своих подручных и в назначенное время около костерка на песочке расположился. Были с ним его компаньон по «Парижу» Лавров, мужик мутный и с темным прошлым, а также Иван Крутихин, что номера над рестораном держал, и Федор Баранов — коридорный в номерах Крутихина.

Ванька с бригадой Федора из Бакулей подъехал. Ещё и татарина на разовую акцию подтянул. Тот за ум взялся, пить перестал, жена на него нарадоваться не могла. Нужен был Ваньке татарин. Федор и его парни на мокрое дело ещё не хаживали, только силовой поддержкой Ваньке были, а татарину только мигни — всё в лучшем виде справит.

Ванька Вылегжанину ничего объяснять, как встретились не стал. Сразу только подошли татарину кивнул. Тот кошкой к Лаврову метнулся, один раз только и ударил. Больше не потребовалось. Сталь биения сердца прекратила почти мгновенно. Вылегжанин как рыба рот разевать начал, сказать видно Ваньке что-то хотел. Ванька ещё раз татарину знак подал. Опять нож сверкнул. В этот раз уже Федор Панкратов Баранов, крестьянин Котельнического уезда Синцовской волости деревни Барановой, жизни лишился.

Хозяина «Парижа» и содержателя комнат над ним пока в живых оставили — бумаги на Ваньку ещё надо переоформить. Побили, конечно, их до потери сознания, но лиц не трогали. Так Ванька Федору приказал. Рук и ног не ломать, на физиономию синяков не ставить — в приличном виде они в казенном учреждении должны быть. Парни всё как надо сделали.

Татарин жмуров хотел прикопать. Одного уже за ноги взял и в сторону потащил. Ванька его притормозил.

— Стой, Ахмедка, есть у нас кому этим делом заняться.

Татарин остановился. Ноги покойника из рук выпустил. Вернулся к Ваньке и его помощникам.

Затем уж на Вылегжанина и Крутихина водичкой из Вятки брызнули и сообщил им Ванька, зачем встретиться звал. Те только глазами лупали и головами трясли — не привыкли ещё к такому обхождению. Это не девок у себя в заведениях тиранить, тут по ним катком из будущих девяностых проехались, сразу так прижали, что лишний раз они вздохнуть боялись.

— Жить, мужеложцы, хотите? — ласковым голосом обратился Ванька к побитым мужикам.

Вылегжанин и Крутихин прекратить коптить небо не желали. Хотя, если бы они сейчас сквозь землю провалились, никто бы о них и не всплакнул. Косились они всё на татарина. Тот бритой своей головой сверкал, страшно скалился и ножиком поигрывал. Ответ терпил Ваньке был предсказуем.

— Заведения ваши я себе забираю. Ночь даю отлежаться, а завтра с утра я подъеду и будете меня в курс дела вводить — что у вас и как. — уже совсем другим голосом, а не притворно приторно-елейно продолжил свой разговор с бывшими уже содержателями Ванька.

Те снова как китайские болванчики головами согласные движения изобразили.

На этом ужасы и испытания нервной системы Вылегжанина и Крутихина не закончились. Ванька велел Ахмеду лопату принести. До Федора наконец дошло — для чего они её с собой брали. Природа, она всё компенсировать любит. Федору силушки было дано немеряно, а вот с мозгами ему не так повезло. Тормозил он временами. Ну не всем же такими умными быть, как уроженец из его родной деревни Александр Николаевич Бакулев. Он и одним из основоположников отечественной сердечно-сосудистой хирургии впоследствии стал, и академиком за свои выдающиеся заслуги. Пока то Александр ещё в Вятке в гимназии учится, потом уж на медицинский факультет Саратовского университета поступит. В Первой мировой поучаствует, причем не в тылу, а младшим врачом 80-го Кабардинского полка. Друг Александра Бакулева, тоже Александр, но уже Поскребышев, из соседнего села Успенского опять же в большие люди выйдет, у Сталина личным секретарем станет. Поскребеня и Бакуленя не только вместе в церковном хоре хорошо пели, но своими делами и родную землю прославили. Про Федора же и Ваньку, тоже на слободской земле родившихся, потом уж никто и не вспомнит. Не за что.

Вылегжанину и Крутихину была вручена одна лопата на двоих и Ванька приказал ею каждому у трупов кисти рук и головы ампутировать. Блевали, но справились. Ахмедка эти части тел далеко в реку забросил. Потом оставшееся якимовагинские в лесу глубоко закопали.

Стуловские уж давно в Вятку вернулись, а Вылегжанин и Крутихин долго ещё в реке отмывались. Обсохли немного и в ту же сторону побрели. Скоро Ванька приедет у них дела принимать…

После организации смертоубийств и отжимания бизнесов у Вылегжанина и Крутихина Ванька решил изучением рынка заняться. Рынок — это не место, а люди с их нуждами и потребностями, а также возможностями. Последние как раз Ваньку Воробьева и интересовали. Мало ли что кому хочется, для Ваньки теперь важно — могут ли они за свои хотения заплатить.

Экономика губернии в текущем 1909 году была далеко не на подъёме. Временно закрыты были Белохолуницкий, Залазнинский, Климковский чугунолитейные заводы. С большими перерывами работало подобное предприятие в Омутнинске. Всюду шли сокращения и увольнения — на Ижевском заводе количество рабочих уменьшилось на сорок четыре процента. Это Ванька из газет узнал. Пришлось ему также посетить библиотеку и справочники разные, а также статистические материалы поизучать.

С цифрами не поспоришь. За текущий год статистики опубликовано пока было мало, пришлось всё больше за предшествующий смотреть. Оказалось, что вятский рабочий в среднем за прошлый год заработал сто восемьдесят рублей шестьдесят шесть копеек. Не богато. У соседей было лучше. Нижегородский трудящийся получил в прошлом году, опять же в среднем, двести сорок шесть рубликов. В этом году лучше не будет. Вон, опять же газета сообщает, что на Ижевском заводе расценки снизили чуть ли не в два раза.

По прошлой жизни попаданец помнил, что военные частенько рестораны посещали. Что там у них с жалованием? Нашлись свежайшие данные — подпоручик — восемьдесят рублей в месяц, поручик — девяносто, штабс-капитан — до ста двадцати трёх, капитан — до ста сорока пяти рубликов, подполковник — до двухсот, полковник — триста двадцать в месяц. Шансов, что «Париж» посетит генерал не было, но Ванька и про них тоже посмотрел. Генералу в должности командира дивизии в месяц полагалось аж пятьсот рублей, а командиру корпуса — семьсот двадцать пять.

Что по стражам порядка? Не разбежишься. Младший городовой — двести четырнадцать рублей в год, старший — двести семьдесят четыре рубля восемьдесят копеек. Понятно теперь, почему они так доплате от Ваньки обрадовались за тишь да гладь на Больше-Хлыновской. Текучка кадров ещё у них наблюдается вследствие не великих заработков. Об этом опять же газетный листок Ваньке сообщил.

Вот бы университет в Вятке как в Москве появился. Это уже Ванька размечтался. Профессор то университета четыре с половиной тысячи в год вместе со столовыми и квартирными получает. Вполне на такие денежки может он у Ваньки в «Париже» столоваться. Даже преподаватель такое потянет. Ему две тысячи сто рублей в год положены. Старшему ассистенту и старшему лаборанту — по полторы тысячи, младшему ассистенту и младшему лаборанту — по тысяче двести.

Конкретно по Вятской губернии Ваньке данные что-то сегодня почти не попадались. Всё больше за 1908 год по империи в целом. То ли он не там смотрел, то ли опыта таких поисков у него не было. В прошлой жизни он в учёных и исследователях не числился, совсем другими делами занимался. Всё больше криминальными и противозаконными.

Российский столяр на заводе в прошлом году в среднем зарабатывал в месяц около двадцати восьми рублей, кузнец почти тридцать три, ткач — двадцать без гривенника, прядильщик — двадцать шесть, чернорабочий — пятнадцать. Не Ванькины это клиенты. Им выпить и закусить — в места более дешевые.

Столяр на стройке получал в 1908 году за день в среднем рубль девяносто две с половиной копейки, маляр — рубль шестьдесят четыре копейки, плотник — рубль шестьдесят копеек, штукатур — как маляр, каменщик — полтора рубля и пятачок. Чернорабочему платили девяносто восемь копеек. Они в «Париж» тоже не ходоки.

Много было в Вятской губернии кожевенных и шубно-овчинных предприятий, но в текущем году ряд из них закрылись. Там зарабатывали в среднем в год двести шестьдесят рублей.

Врачи. Вот кто потенциальным посетителем «Парижа» являлся. Порядок в нём навести и завлекать туда эскулапов. Земский врач в губернии сейчас полторы тысячи в год жалование имеет, а старший врач губернской больницы даже более двух тысяч. Да ещё и совмещают они в нескольких местах. Там тоже денежка капает.

Надоело Ваньке листочки с буковками перебирать. Вышел на воздух, закурил. Ну, кое что прояснилось. Цены загибать не следует. За первое, второе, салатик, десерт и пару-тройку рюмок водки дороже полутора рублей в «Париже» просить не следует. Кто уж на изыски какие замахнется — там прейскурант отдельный.

Меблированные комнаты требовали косметического ремонта. Траты на это получались не большие, но зато потом с номера в день полтинник капать будет. Так Ванька планировал. Шикарную гостиницу из номеров Крутихина сделать не получится, да и не надо. Работать будем в среднем ценовом сегменте.

Была ещё у Ваньки мысль сделать из номеров притоны разврата, но тут сначала осмотреться надо. Не спеша и с пониманием к этому делу подойти.

День сменял день, вот и очередная неделя прошла…

На сегодня у Ваньки ревизия бывшего ресторана Вылегжанина была запланирована. Ивана Воробьева теперь это заведение, он в нём содержателем по всем бумагам числится.

За время проживания в Вятке Ванька пару раз в «Париж» заглядывал. Что сказать — не плохо и не хорошо. Средненько. Без особых изысков, но и тухлятиной не кормили. Состояние желудочно-кишечного тракта после ужина в данной точке общепита медицинского ремонта не потребовало.

Начал с кухни. Не понравилось. Повара ходили в грязных фартуках, в углу у выхода во двор стояла лохань с дурно пахнущими помоями, тараканы гуляли по полу как по бульвару… На плите рядом с кастрюлями горами стояла немытая посуда.

Сами виноваты. Пришлось старшему по кухне дать в морду. Это на первый раз. Ежели Ваньке ещё такое придется увидеть — меры будут приняты уже совершенно другие. Кому не нравится — могут катиться на все четыре стороны. Не прямо сейчас. После того как тут всё сверкать как у кота одно место будет.

Зал тоже не поразил. В прошлые посещения, вечером и в пьяном виде, особо интерьеры Ивану было разглядывать некогда. Сейчас же при дневном свете и на трезвую голову уже хозяйским глазом заметил, что и лепнина местами на потолке отпала, и обои с проплешинками, столы накрыты не свежими скатертям. На одной даже заплаточка имелась. Ванька её тут же со стола содрал и на пол бросил. Велел, чтобы больше такого позорища здесь не было. Пусть «Париж» и заведение второго разряда, но марку всё же надо держать.

Второй разряд — это значит торговля казенным спиртным по установленным ценам. Свободная продажа алкоголя на разлив по произвольным ценам здесь не разрешена, но выход из положения всегда найти можно. Чуть осмотрится Ванька, и что-нибудь придумает. Нет таких крепостей, чтобы их не смогли взять большевики…

Предложение тоже бедновато. Свежий бульон, волованы, кулебяка, пирожки, блины, чай, кофе, пирожные, конфеты. Что-то как-то не серьёзно. Как только Вылегжанин в трубу не вылетел? Никакой тебе стерляди и омаров, несколько видов котлет тоже добавить в меню не помешает. Рябчиков и шоколада для местных буржуев бывший содержатель также не имел. Не говоря уж о мороженом и зарубежных винах.

Только общий зал. Это опять же не есть хорошо. Несколько кабинетов надо ещё устроить. Нет без них комфорта и приватности. Парочка какая или даже целая компания вдруг вдали от посторонних глаз отдохнуть пожелает? Мы им — пожалуйста, приходите и уединяйтесь.

Оркестр здесь тоже требует замены. Цыганский коллектив Ваньке не нравился, надо что-то более прогрессивное в «Париже» внедрять.

По полу в ресторане ещё кадки с какими-то полузасушенными деревьями были расставлены. Ванька вспомнил, как во время его посещения данного заведения один из гостей за такое сооружение запнулся, упал, нос себе расквасил, а потом долго ругался. Приказал он эти зеленые насаждения убрать во избежание подобных неприятностей в будущем.

Уже совсем собрался Ванька уходить, как в зале людей прибавилось. Две личности как чёртики из коробочки выпрыгнули. Самое главное — знакомые. Вылегжанин и Крутихин.

В правоохранительные органы после наезда стуловских они обращаться не стали. Сами решили своё имущество назад отбить. Собраться с силами и отомстить Ваньке и его компании. Только собираться с силами у них получилось как-то странно. С горя решили они чуть-чуть хлебного вина отведать, да силы свои не рассчитали. Где день, там и второй, а потом и запой начался. Имелся за якимовагинскими такой грешок — запойными пьяницами они были.

На фоне неумеренного и длительного потребления спиртосодержащих жидкостей злость к Ваньке всё нарастала, а соображения становилось всё меньше. Вот с утра и посчитали они себя вполне готовыми для расправы со стуловскими и в Вятку похмелившись отправились.

По старой памяти заглянули в «Париж», а там и ненавистный Ванька гоголем расхаживает и пальцы гнёт, на свой лад всё распоряжается… Взыграло у Вылегжанина ретивое, не пойми, как ножик сам в руку скользнул. Шаг, другой, вот уже до Ванькиной спины чуть осталось кованым железом дотянуться.

Заметил Ванька дружочков. В зеркале они настенном отразились. Кстати, его тоже надо менять. Мутно уже и с трещинкой, но Ваньку оно и такое выручило. Дикую ярость в глазах Вылегжанина зеркало показало и ножик в его руке тоже Ваньке стал виден.

Дальше всё как-то быстро произошло. Как свидетели потом городовому рассказывали, Иван Воробьев то спиной к Вылегжанину стоял, а то вдруг лицом к нему оказался — как будто змея извернулся. Зашипел как кот и Вылегжанина пальцем ткнул. Не как русский человек кулаком приголубил, а сделал как-то не по-нашему. Из того как кости вынули — рухнул на пол. Пока Вылегжанин падал, Ванька как дух бестелесный к Крутихину перетек и его тоже пальцем коснулся. Куда-то в туловище. Ни дыр, ни следов каких на рубахах не осталось, а мужики потом не меньше пол часа лежмя лежали. Стали потом как чумные и ушли. Воробьев ещё раньше заведение покинул. Дела у него. Жаловаться на Вылегжанина и Крутихина вроде и не собирался…

Где-то через месяц в Якимовагинской волости две новые могилки появились. Похоронили в них Вылегжанина и Крутихина. Перед смертью они тяжело болели. Фельдшер только руками разводил — никак диагноз им поставить не мог. Знахарка Зубариха что-то про злого духа бормотала, отвары давала, но помогали болезным они плохо — ломало их как мертвым мереком.

После случая в ресторане Ваньку стали побаиваться. Было от чего — пальчиком задел и здоровенные мужики на землю упали. Ну а потом, когда Вылегжанин и Крутихин тяжело заболели и умерли, народ ещё сильнее в своем мнении укрепился — колдун. Причем сильный.

Подтверждало вывод о колдовстве и то, что якимовагинских мужиков фельдшер вылечить не смог. С колдовской болезнью так оно и бывает — даже врач её победить не может. Только сам колдун свою болезнь с человека снять способен или другой колдун, но более сильный. Про Зубариху тоже шептали, что временами она колдует. Признавали её не последней по силе. Если уж она мужикам помочь не смогла, то Ванька был выше её по колдовским способностям.

Вятчане в те годы всех колдунов делили на убежденных, невольных и случайных. Из них первые вступили в свою роль самостоятельно, по личному желанию и убеждению. Считалось, что свои магические знания они приобрели от других колдунов или даже напрямую от нечистого.

Согласно представлениям вятчан, желающий научиться колдовству будущий убежденный колдун должен был явиться к известному ему сильному колдуну. Тот уводил пришедшего за околицу. Там он должен был отречься от своей религии — стать еретиком. Кстати, вятчане зачастую так колдунов и называли — еретик. Больше во всей огромной империи такое название колдуна не встречается. Колдун-учитель начинал читать заклинания и перед ним появлялась огромная жаба с разинутой пастью. По приказу колдуна ученик обязан был залезть в пасть этой жабы. Вслед за жабой появлялся заяц, за ним — волк, далее — медведь. Ученик должен был пролезть и сквозь этих зверей как через жабу. После этого испытания и начиналось обучение собственно наукам колдовства. Если же кто, пролезть через жабу и прочих не сможет и струсит, то тот сойдёт с ума.

Вятчане верили, что существует ещё один способ научиться колдовству. Для этого надо дать нечистому подписку. По мнению вятчан пишется она собственной кровью, добытой из безымянного пальца, под диктовку самого дьявола. Желающему стать колдуном после подписки нечистый вручает чёрную книгу, а сама подписка уносится в ад, где и хранится до смерти подписавшего. Когда пробьет последний час чернокнижника, демоны явятся к одру умирающего с подпиской и возьмут его душу в свои руки, унесут её в ад. По другим представлениям, душа чернокнижника уже со времени подписания подписки нечистому находится в аду, а вместо её в теле остается пар, который и поддерживает жизнь колдуна.

Невольными колдунами считались те, которые производятся в колдуны народом против их воли. В такие колдуны попасть можно было после того, как люди заметят, что кто-то ходит по улице один и ведёт разговоры сам с собой. Это пугало и к такому человеку начинали относиться с осторожностью.

Становились в глазах людей случайными колдунами те, кто имел какую-нибудь яркую отличительную особенность — большие белки глаз, клоки седины в волосах на голове или в бороде, кривой глаз, двоезубые, троезубые, рыжие. В колдуны записывали двоеженцев и троеженцев. Мог пополнить ряды колдунов и встречный, а также и поперечный — пересекший дорогу идущему, если после встречи с ним случалось какое-то несчастье.

Случайно можно было стать колдуном получив магические знания от умирающего колдуна. Не было рядом больше никого, кому он мог передать свои черные умения, вот и заимели вы нежданный подарочек.

Кто-то, так думали вятчане, уже родился колдуном — им то на роду было написано. Жил человек, жил, а потом обнаружил у себя колдовские склонности, научился самостоятельно колдовать и давай людям вредничать…

Жители Вятской губернии верили, что колдуны могут отнять силу, вызвать параличи, родимчик… В Котельническом и Орловском уездах считалось, что колдуны «надевают хомут» — на туловище появляются опоясывающие боли. Если человека с хомутом раздеть, но на животе и спине его видна красная полоса.

Если у ребенка появлялась бледность кожи, жар, головная боль, судороги или он худел, то вятские марийцы думали, что на малыша наслали порчу. Симптомами порчи у взрослого они в то время считали желтоватый или пепельный цвет лица, боли в желудке, рвоту и головную боль. Людей, насылавших порчу, марийцы называли локтызо — портящий колдун.

Порча, по мнению вятчан, могла быть временная — на несколько лет, от которой можно и выздороветь, или же — навек, до смерти. Насылалась порча колдунами по ветру, по воде, примешивалась к пище или питью, достигалась с помощью специальных заклинаний. Жители Котельнического уезда Вятской губернии поговаривали, что испортить можно и через удар рукою. Вот и про Ваньку так говорили — испортил, как только пальцем в человека ткнул. Великой силы Ванька колдун, просто неимоверной.

Верили вятчане и в то, что порчу можно передать через наколдованную одежду и даже просто через взгляд.

Тут порчу надо было отличать от сглаза. При сглазе болезнь возникала не по злой воле колдуна, а от врожденной способности человека причинять вред всему на что бы он ни посмотрел, даже без какой-либо предвзятой мысли. Считалось, что особо восприимчивы к сглазу дети, которые могли заболеть не только от порицания, но и даже от похвалы, после того, как ими любовались.

Не надо также путать порчу с урочаньем и озевом. Тут тоже имеются свои нюансы. Для тех, кто знает. Лечение то всегда от диагноза зависит. При порче — одно, при сглазе — другое, при урочанье или озеве — тоже своё.

Ваньку как колдуна побаивались, но некоторые вдруг стали считать его человеком весьма нужным, последним шансом при неизлечимом заболевании. Одна баба из Сарапула даже со своим дитенком к нему приезжала — помоги мол. Он сначала руками замахал, поматерился, а потом всё же пальцами на маленькое тельце понажимал. Говорят, что через три недели малышу стало лучше. Слава про Ивана Воробьева покатилась по губернии…

Основоположник научного управления Ф. Тейлор в своё время писал, что «когда работник приходит на работу, то он сознательно стремится работать так мало, как только сможет, делая не более одной трети или половины надлежащей дневной выработки… и если бы он всеми силами стремился к возможному повышению своей выработки, то за это его товарищи-рабочие отнеслись бы к нему крайне недоброжелательно».

Ванька Воробьев под этими словами Тейлора готов был подписаться. Не желали его работники трудиться по-стахановски. Всем его нововведениям чинили препятствия, более комфортно им было жить как привыкли.

Коллективы, что публичных домов, что ресторана придерживались уже сложившихся традиций и отношений. Сформировавшееся в них за предыдущие годы общественное мнение не способствовало повышению производительности труда отдельных работников. Как бы сказали в бывшем мире попаданца — коллективное мышление на его предприятиях было не рационально. Не желали работнички мыслить в русле интересов Ваньки.

Ванька научному менеджменту не обучался, в прежней жизни управлял интуитивно. Про кнут и пряник был в курсе. Тех работников, что только проблемы создавали — выгнал с треском на улицу, кто более-менее мог трудиться — начал материально заинтересовывать. Принёс больше пользы Ванькиному заведению — получи денежек тоже в увеличенном размере. Всё по-честному — увязал Иван Воробьев интересы работника со своими.

При внедрении чего-то нового с исполнителями обсуждения проводил. Слушал что они говорят. Делал то по-своему, но ежели кто-то что-то дельное предлагал — использовал. Глупости терпеливо меж ушей пропускал.

Ввел систему премий и штрафов, но максимально справедливую. Перед этим всё работникам по полочкам разложил, на вопросы ответил.

Постепенно дело стало налаживаться. Текли ручейками денежки с Больше-Хлыновской. Алкоголем там больше не торговали — себе дороже получалось. Выгоднее было правила врачебно-полицейского комитета соблюдать. Самовары сестры в виде премий особо отличившимся на ниве ублажения клиентов девкам выдали. Ванька шутя предлагал на них ещё соответствующую гравировку сделать, но при вручении только добрыми словами обошлись — девкам самоварами долго ещё пользоваться, а вдруг какая из публичного дома уйти захочет и с собой его заберет. Незачем никакой надписи ей о прошлом напоминать, да и окружающим о прежней жизни хозяйки самовара тоже знать не к чему…

Кухня «Парижа» сияла чистой, перечень предлагаемых посетителям блюд значительно расширился, на белых накрахмаленных скатертях отбрасывали лучики света грани дорогих бокалов с зарубежными винами. Официанты были опрятны и предупредительны, Ахмедка, наряженный в восточного принца стоял на дверях и регулировал поток посетителей.

Кадки с деревьями убрали, зато появились отдельные кабинеты, бильярд и пианино. Лепнина на потолке была восстановлена, покрашена под золото, обои заменили на дорогие-богатые.

Ванька готовился получить для «Парижа» первый разряд. Денежки уже кому надо занесли, осталось только немного подождать. Такие дела быстро не делаются.

В номерах над «Парижем» притоны разврата Ванька пока не организовал. Думал и прикидывал. Так на так получалось. Без девок с них тоже деньги капали. Меньше, но стабильно и без криминала. Ещё и не надо было на штрафы тратиться и на отстегивание слугам правопорядка. У легального бизнеса тоже есть свои плюсы.

Тут Мария заболела. Попаданец её своими восточными методами лечить попытался, но знания и умения в этом деле у него были весьма скудны. Обратились в губернскую больницу. Там Марию обследовали, даже рентгеновское исследование провели, но сказали, что для уточнения диагноза и проведения лечения в Санкт-Петербург ехать надо.

Рентгеновское сквозное просвечивание тогда было новинкой, но в Вятке первый рентгеновский аппарат в губернской земской больнице появился ещё в 1899 году. Подарил его лечебному заведению вятский судовладелец Тихон Булычев. Первоначально купил он его для развлечения, установил на своей даче и пугал гостей показывая кости своей руки выключив в комнате с аппаратом освещение. Когда баловаться с новинкой научных достижений Булычеву надоело аппарат переместился в больницу. Верой и правдой он служил около десяти лет, а затем по инициативе ординатора больницы С. А. Ишутинова был заменен на более современный и позволяющий проводить более качественную диагностику. После установки нового аппарата гласным земского собрания было предложено сделать снимок кисти руки и при желании взять его себе на память. Получить сувенир сделанный на аппарате за полторы тысячи рублей многие не отказались.

Поездка в столицу, проживание там и консультации у светил медицинской российской науки обошлись Воробьевым не дешево. Ещё больше денег требовалось на операцию и реабилитацию после её. Для получения необходимой суммы честным путём нужно было время. Его то и не имелось. Заработать не соблюдая законы выходило быстрее. Оставив Марию в Санкт-Петербурге готовиться к оперативному лечению Иван вернулся в Вятку. Получалось, что опять ему надо становиться на скользкую дорожку.

Кроме публичных домов, во времени и месте где находился сейчас попаданец, ещё одной разрешенной законом организационной формой проституции были поднадзорные притоны разврата.

Кандидатура на роль содержательницы сего заведения у Ваньки Воробьева имелась — сестра Александра. Прасковья, Евдокия и Мария на Больше-Хлыновской домами терпимости уже давно рулили, а она пока в семейный бизнес была не пристроена по возрастному ограничению. Решил Ванька и эту проблему. Купили и ей паспорт с нужной датой рождения, номенклатурно увеличили сестрице её годочки — путь в бордельный менеджмент был распахнут.

Помещения под притон разврата у Воробьевых наличествовали — номера над «Парижем». Раньше они с этой же целью Вылегжаниным и Крутихиным использовались, но тайно. Ванька же в последнее время предпочитал по правилам играть. Подправлять их немного в своих интересах, но в общем и целом официально им следовать.

От него и требовалось только вятский врачебно-полицейский комитет уведомить, что номера над «Парижем» теперь ещё и по их ведомству использоваться будут. Берите их под свой надзор и проверяйте согласно установленного графика. Ванька же в них нужную санитарию и гигиену обеспечит, а также тишину и порядок. В самих номерах никто торговать спиртными напитками не будет и устраивать увеселения тоже. Зачем? В трёх шагах для платежеспособных господ приличный ресторан имеется. У кого же в карманах не шуршит и не звенит — они в данное место и не захаживают.

Когда про то господин полицмейстер узнал, у него как камень с души свалился. За Ванькой он с недавних пор присматривал. Тот со всех сторон формально чистеньким был и законам следовал, а то, что поговаривали — мол это мужик через сестер три дома терпимости на Больше-Хлыновской контролирует, то пусть. Побольше бы таких контролеров. После появления Воробьевых в том месте гораздо тише стало. Если и подерутся где или ограбят кого, то это не у Воробьевых и не в окрестностях их заведений. Там Федор из Бакулей с командой порядок железной рукой держит.

После первого предупреждения крепким алкоголем в воробьевских домах терпимости не торгуют, пиво только предлагают. Ну и Бог с ним — пережимать то тоже не надо. Господин полицмейстер и сам пивка от Шнейдера любил выпить. Особенно «Баварского».

Текучесть полицейских кадров кроме того уменьшилась. Жалованье не велико, а работы много. Опасность для жизни и здоровья опять же имеется. Теперь, кто на Хлыновке порядок блюдет, с просьбами увеличить денежное содержание не пристают, всем довольны и морды у них от счастья светятся. Подозрительно это, конечно, но коли польза для дела — можно и глаза пока прикрыть…

«Париж» как к Ивану Воробьеву перешел докукой перестал быть. Раньше — шум да ругань, сейчас — хорошо о нем стали отзываться. Теперь вот ещё тайный блуд в номерах над ним в деяние по закону превратится — совсем хорошо будет. Ванька этот кривую преступности и противоправных действий в городе вниз опустил, хоть медаль ему на грудь вешай…

Ивану изменение статуса номеров тоже на пользу. В каждой комнате теперь у него постоянно по одной дамочке проживать будет. Больше по правилам врачебно-полицейского комитета нельзя. День прошёл — выложи полтинник. Сейчас же в иные дни часть номеров пустует, ни копейки с них прибыли нет. Плюс по пятерке с любого принятого клиента. Так ещё Вылегжаниным и Крутихиным было заведено, а Ванька эту традицию ломать не будет. Там впереди видно будет, а пока пусть всё по-прежнему остается.

Как слух пошёл, что Иван Воробьев работниц в номера над «Парижем» набирает, Ахмедка не переставал претенденток отбирать и Александре представлять. Про Ваньку в определенных кругах очень хорошо говорили — девок своих не обижает, справедлив во всем, в том числе в денежном отношении, защита у него от всяческих неприятностей на высшем уровне организована, женщина-врач опытная, если что, девиц Воробьевых пользует. Она же и осмотры проводит, а не пьяный фельдшер.

Даже, если девка неграмотна, сам своей рукой ей подписку напишет во врачебно-полицейский комитет. Ольга Четверикова такую товаркам даже показывала, пока её в комитет не отнесла: «Подписка. Я, нижеподписавшаяся крестьянская девица Вятского уезда Просницкой волости деревни Минеевской Ольга Гурьянова Четверикова, проживающая на Раздерихинской улице в доме Серебрянниковых в квартире Анны Колупаевой выдала настоящую подписку приставу третьей части города Вятки в том, что я изъявляю согласие подчиниться врачебно-полицейскому надзору за мною и в точности буду исполнять правила, которые установлены и впредь будут издаваться врачебно-полицейским комитетом, ведающим надзором за проституцией, зная, что за невыполнение этих правил я подлежу законной ответственности, в частности я обязуюсь два раза в неделю являться к врачебным осмотрам и о всякой смене жительства заявлять полицейскому приставу, в чем и подписуюсь. Ольга Гурьянова Четверикова.» Подруги только головами качали — какой Иван Воробьев к своим девкам почтительный и помощник. Иные своих смертным боем бьют и деньги все отбирают, а у Воробьевых такое не водится.

Да были и другие приятности, не в публичном доме, а в хорошем поднадзорном притоне разврата любовь продавать. Если не тайной проституцией занимаешься, то под надзором так и так состоять. Но в доме терпимости ты под явным надзором, а кто в притоне разврата живет — тот под секретным врачебно-полицейским надзором. При явном надзоре на руках у тебя только санитарный билет установленной комитетом формы, а у проститутки-одиночки из притона разврата в кармане ещё и документы на жительство. Бери в руки свой паспорт и хоть каждый вечер в столицу езди, ну или раз в неделю. Проститутка же из публичного дома только временное свидетельство на жительство имеет, а случись по какой надобности в другой город ехать — во врачебно-полицейском комитете получишь лишь проходное свидетельство, а документы твои перешлют в полицию того места куда направляешься.

Александра прошение на содержание поднадзорного притона разврата и свой поддельный паспорт во врачебно-полицейский комитет снесла, разрешение нужное получила. Распахнул двери притон, потекли денежки Воробьевым Марии на лечение…

Вятский губернатор Камышанский Пётр Константинович позавтракал и только тогда просматривать свежие газеты принялся. Давно он для себя такое правило завел. Ежели сразу с утра читать, что там опять эти щелкоперы навыискивали, то можно аппетит себе испортить.

«Голос Вятки» сегодня привлек его внимание. Приложение к главной газете губернии информировало своих читателей, что содержательница пивной в Вятке некая Киселева напустила в свою квартиру, находящуюся тут же при пивной, каких-то весьма подозрительных особ, которые, как оказывается, живут почти на её содержании и находятся в заведении для развлечения посетителей, которых они, разгуливая по садам, приводят в пивную. Далее в заметке говорилось, что оная Киселева завела в результате этого обширную клиентуру, а гости захаживают в её заведение нередко в позднее время, когда торговля уже запрещена. Хозяйка радушно принимает полуночных гостей, продает им пиво, а девицы их развлекают.

Губернатор поморщился — опять врачебно-полицейский комитет и полицмейстер мышей не ловят. Только немного спокойней стало, а опять тайная проституция на страницах губернских газет фигурирует.

Вызван был пред светлые очи полицмейстер. Указано было ему на непорядки. Губернатор ещё и пальчиком погрозил — смотри мол, сукин сын, что у тебя под носом делается…

Не самому же господину полицмейстеру девок за подолы из пивной Киселевой вытаскивать, есть на это другие чины. Перечитал внимательно полицмейстер сто сорок четвертый номер «Голоса Вятки» с заметкой под заглавием «Предприимчивая содержательница пивной», где описывались безобразия, происходящие в пивной лавке на Никитской улице в доме Скопина и соответствующее предписание приставу первой части сделал. Приказываю мол, Вашему Высокоблагородию произвести дознание. Уже не пальчиком погрозил, а кулак показал. Опять мол, с этими тайными проститутками до прошлогодних событий докатимся. Напьются по пивным не законопослушные личности, поразвлекаются с тамошними девками, а потом и жизни их лишать начнут. Как те два крестьянина, что убили проститутку возле Вятки, которую потом, после убийства, сожгли на костре. Удумали же, ироды такое…

Пристав первой части пивной Киселевой не ограничился. Начал, правда, с нее, выявил факт превращения пивного заведения в тайный притон разврата и выжег его каленым железом. Обнаружены сим достойным мужем были и подобные безобразия со стороны приказчицы пивной лавки товарищества Жигулевского пивоваренного завода крестьянки Вятского уезда Югринской волости деревни Глушенки Павлы Федосеевой Семенищевой. В своем заведении в доме Быкова по Спенчинской улице данная дамочка также содержала девиц занимающихся тайной проституцией. Допускала Семенищева гостей к непотребству прямо в своей квартире.

Не так просто на пустом месте пристав первой части города Вятки к Семенищевой заглянул. Чуть ли не накануне обратился к нему с заявлением крестьянин Орловского уезда Даниил Егоров Слаутин. Сообщил, что двое суток он пьянствовал в пивной лавке Семенищевой с девицами, занимающимися развратом, и в результате этого утерял серебряные часы за десять рублей и двадцать пять рублей деньгами. Не иначе как опоили его, а потом ограбили.

На основании выявленного непотребства господин полицмейстер ходатайствовал губернатору о закрытии сих пивных заведений. Что и было Петром Константиновичем с удовольствием удовлетворено.

Та же участь в скором времени постигла пивные лавки товарищества Жигулевского пивоваренного завода А. Вакано по Никитской улице в доме Цепелева и по той же улице в доме Лаптева. Тайные притоны разврата в питейных заведениях были на какое-то время ликвидированы.

Господин полицмейстер прекрасно понимал, что это не на долго. Закрыли одни — появятся другие. С этой заразой надо системно бороться, предупреждать её возникновение.

Тут он опять про Ваньку Воробьева вспомнил. Хороший полицмейстер все неформальные группы на своей земле знает. Кто чем дышит и занимается. Кто ему проблемы создает, а кто и по краешку закона ходит. Чуть шажок не туда ступил — уже в правонарушителях. Вот и Ванька этот со своей командой такой был. Для ведения казенных дел по службе полицмейстер не только свои силы и ресурсы использовал, умел и при необходимости и чужие привлечь. Одних бандитов с другими стравливал дергая за веревочки и нажимая на тайные кнопочки, информацией от вольных и примученных осведомителей постоянно пользовался, разделял и властвовал…

Вот бы как Ваньке Воробьеву мысль скормить, что тайные притоны разврата у его клиентуру отбирают, конкурируют с ним за посетителей его девок. Он со своими Федором и Ахмедкой в городе быстро порядок в этом деле наведет, пусть и не совсем законными методами, а мы как бы этого и не замечать будем. Нам польза и Ванька не в накладе. Всё хорошо может получиться, если это правильно сделать.

Понравилась господину полицмейстеру его придумка. Тем более, человечек, что Ваньку мог на это надоумить, у него имелся.

Дела казенные на сегодня у господина полицмейстера были закончены, можно отдохнуть. Покупку вчерашнюю опробовать. Патефон за сорок рублей им был приобретен, но пока даже и не распакован.

Оберточная бумага с патефона была снята, пластинка заняла своё место. Вот сейчас и насладимся…

Полицмейстер от удовольствия даже головой в стороны чуть-чуть покачал.

Подпевать немного фальшивя тихонько полицмейстер начал, так ему исполнение понравилось.

Жаль Иван Афанасьевич романс этот сейчас не слышит. Большой он до них охотник.

Звуковоспроизводящий аппарат фирмы «Патэ», работой которого сейчас наслаждался господин полицмейстер, имел одну весьма интересную особенность — воспроизведение записи на нем шло не от края пластинки к центру, а от центра к её краю.

Сама пластинка была из шеллака. Чтобы господин полицмейстер записанным на ней романсом смог насладиться четыре тысячи лаковых червецов — маленьких жучков из Индии свои скорлупки вместе с жизнями отдали. Господин полицмейстер об этом не знал, а поэтому жучков этих ему было не жалко…

Некогда было сейчас Ваньке тайными притонами разврата при вятских пивных заниматься. Более важное теперь дело почти всё его время занимало. Мария болела. Операцию её в Санкт-Петербурге всё почему-то откладывали…

Ванька уже три раза в столицу съездил. Не одному профессору Марию показал. Кто говорил одно, другой — другое. Про операцию тоже разное все думали. Кто-то рекомендовал не спешить, другие, что промедление смерти подобно.

Однако, пока — с чем приехали, то и было. Лучше здоровье Марии не становилось, только денег Воробьевы уже прорву извели. Железный сундучок Ивана давно уже дно своё показал, ни одной монетки и государственного кредитного билета в нем не осталось. Всё, что с Больше-Хлыновской сестры Ивану приносили сразу же в карманы столичных медицинских светил перекочевывало. Туда же и деньги с «Парижа» вкладывались. Вроде и не велик карман на белом халате, а глубок.

Мария понурая в гостинице сидела, красотами города на Неве почти не выходила любоваться. Всё думала — от чего её болезнь приключилась?

От старости? Да вроде и нет. В купленном паспорте у неё солидный возраст значится, но на самом то деле ей ещё далеко до него. Рано ей от старости силы потерять и заболеть.

От недостаточного питания? Тоже не подходит. Кушают они с сестрами сейчас хорошо — чего только душеньке угодно. Раньше тоже не бедствовали, никогда за пустой стол не садились. Как в Вятку переехали, то совсем городскими барышнями стали — Ванечка из кондитерских то одно, то другое принесёт. Особенно нравились Марии такие штучки из марципана… Как правильно они называются — что-то сразу и не вспоминается.

От надсады? Так тяжело Мария и не рабатывала. От тяжелого труда боли в пояснице появляются, а у неё всё нутро болит, как жжет там будто. Хотя от натуги рвота ещё бывает, а Марию временами рвёт. Но ничего тяжелого она вроде и не поднимала…

Может простыла? Вот это было. Лихорадит её иногда к вечеру. Но профессор говорил, что простуда — это всё бабушкины сказки. Не от холода человек заболевает, а от микробов. Попадают они в человеческий организм и болезни разные получаются, а что озяб, то это просто по времени совпало.

Перегрелась? Случалось, это почти с ней каждую неделю. С сестрицами в баньке как не перегреться? В холодной то только покойников обмывают, пока жив — в тёплой бане надо мыться. От перегрева нарывы, рожа и флегмоны могут случиться. У Марии такого нет. Значит — банный жар в её болезни не виноват.

Воду холодную ещё пила после баньки. Это тоже вредит — хватить холодного. Годами пила-пила, вот и заболела. Ноги промачивала, под дождь попадала… Бабушка Егоровна всегда девок про холодное предупреждала, но они её, дуры, мало слушали. Всё посмеивались только.

Может продуло? Как под дождь, так и под холодный ветер не раз из избы выходить приходилось.

Иногда и не сам ветер в болезни виноват, а только он её переносит. Пустит колдун болезнь по ветру, она и распространится на целую волость, а то и уезд. Бывает — целыми губерниями от такого поветрия страдают.

Дурным может стать не только ветер, но и роса. Попадет дурная роса на овощи, съедят их люди, а потом и холерой болеют. Одна баба из Сарапула так Марии как-то рассказывала.

Ещё повальные болезни переносит какая-то муха или мошка и от неё никак нельзя оборониться. Лезет она в каждую щелочку и потом болеет народ. Болезнь у Марии на такой мор не похожа. Не мошка в её беде виновата.

Про злых духов Марии даже и думать не хотелось. Тут никакой профессор не справится. Войдут в тело Комуха или Лихоманка, а ещё может и Мерек… Пей не пей микстуры — толку не будет. Та же сарапульская баба ещё рассказывала Марии про сестер-лихорадок — Ломиху, Огниху, Трясовицу, Желтяницу, Горчиху, Бессоницу… Всего таких сестер около сорока, живут они повсеместно и накидываются на людей, кто только под руку им попадется. У Марии то, как уже вспоминалось, лихорадка к ночи бывает. Не дай Бог, с сестрами-лихорадками это связано.

Вспоминать про них даже не рекомендуется. Тут же обидится на тебя лихорадка и затрясет. Чаще же забирают лихорадки тех, кто сругнется не в час или выпьет воды не благословясь.

Могут превращаться сестры-лихорадки в мух, соринки и вместе с пищей попасть в организм человека. Тут у Марии было всё ладно — грязнулей она не была, пищу с мухами и сором в рот не тащила.

Вотяки в своих болезнях Керемета винят. Так Мария русская, злой дух вотяков ей не должен вреда причинить. Кутысь и Чер у них ещё людям гадят. Ахмедка всё про Шайтана вспоминает, как заболеет. Старик-черемис, что в соседней деревне раньше жил, говаривал про их злыдней — Йомшенера, Чумбулата, Курук-кугузу, Немед-урука и Пиамбару. Это если правильно Мария поняла. Зубов у старика было уже мало — не очень разобрать его речи было можно.

От порчи, сглаза, уроченья, с озева Мария могла заболеть. Много причин у болестей. Чего только Мария не передумала пока в гостинице время коротала. Думы одна черней другой к ней приходили — с испуга болезнь может начаться или с сильной радости, из-за грехов вольных или не вольных, с наговора. Одна баба у них в деревне другой соли не дала. Та на неё обиделась, весь двор ей исплевала и наговорила. Пошла потом первая баба по воду и встала где наплевано было и наговорено. Заболела после так, что неделю с постели встать не могла.

Всю свою жизнь Мария береглась чтобы не заболеть. Хранилась, как бабушка её говорила. В воду или около её не мочилась, на чужой след не ступала, через коромысло не перешагивала, скатертью руки не утирала, обувала прежде правую ногу, а затем уже левую, после собаки даже не ела — не обезьяна же она африканская, в праздники не рукодельничала, не стирала, не шила и полы не мыла, через речки молча переходила… Но видно, не все хитки бабушка знала — сделала Мария что-то не то и болеет теперь так, что ни один доктор помочь не может.

В очередной приезд в Санкт-Петербург Ваньке пришлось задержаться там почти на три недели. Марию прооперировали. Ваньке доктор рассказал — что и как было сделано, что удалили, а что убрать не получилось. Объяснил профессор про болезнь и как жить Марии после операции.

Ванька понял для себя — до конца исцелить сестрицу научными методами не получилось. Не всё может лечить сейчас даже столичная медицина. Плохо это, да делать нечего.

Пришла в себя немного Мария после операции и вернулись они с Ванькой домой в Вятку. За время отсутствия Ивана воробьевские заведения работали как часики. Отсутствие Ваньки на объемы продаж и выручку практически не повлияло. Инструкции им всем были оставлены — что и как делать в текущем режиме и при разных ситуациях. Да и не так долго Ваньки не было, это в его прежнем времени месяц — целая жизнь, а тут всё течет не торопливо, ритм жизни размеренный, изменения случаются не часто. Провинция, одним словом.

Коль официальная медицина Марии помочь до конца вылечиться не сумела, сестры решили обратиться к народному целительству.

Знахарей в Вятской губернии было много. Как им не быть? Народ то болел, а врачей и фельдшеров раз-два и обчелся. В губернском городе медицина ещё кое-какая имелась, а в отдаленном уезде — хоть сразу вешайся. Нет, земские больницы имелись, но больно уж их было мало…

К выбору специалиста сестрицы подошли со всей серьезностью. Была возможность не к первому попавшемуся обратиться. Начали людей расспрашивать — у какого целителя какая слава, что у него лучше получается, лечит по-настоящему или просто денежки с больного вытягивает…

Знакомых удмуртов про их туно, туноги, эмзя расспросили. Некоторые просто чудеса творили. Чуть ли не мертвых живили. Старушка-марийка, что рядом с Больше-Хлыновской проживала, про знакомого мужедше, гадающего на бобах и хлебных шариках по поводу болезни рассказала. У нее же про шуведыше, что заговорами лечили, а также про шунчамужшо хорошего всё что можно повыведывали. Про своих то знахарей, лечцов, умывальщиц и костоправов сестрам бабушка Егоровна всё рассказала ещё до отъезда в Санкт-Петербург, но Ванька тогда уперся — к профессорам поедем, отказался у знахарок лечиться. Теперь то на докторов уже надежды не было, оставалась одна народная медицина…

Жители Вятской губернии во время болезни Марии делили всех народных целителей на промышленников, злоумышленников и славолюбивых.

Промышленное знахарство по их мнению возникает из цели наживы или снискания пропитания. Среди промышленников, так Егоровна сестриц предупредила, много не настоящих знахарей, а только собирателей рублевиков. Пользы от их лечения мало — только если сам со временем выздоровеешь. Но, и среди таких встречаются большие знатоки своего дела. Тут народ расспрашивать надо.

Злоумышленники чаще не только лечат, а больше всё порчей и сглазом занимаются. Они же и порчу снять могут, но здесь только сильные колдуны нужны, а не так себе.

Знахарство третьего рода возникает от желания иметь известность знахаря. Сестры к таким попасть совсем не хотели, но кто ж их всех сразу различит? Дело то, всё больше сильно темное, чародейское…

Попаданец, проанализировав льющуюся на него бурным потоком информацию от сестер и бабушки Егоровны, для себя поделил всех народных врачевателей на две группы: первая — те, кто разными снадобьями из трав, кореньев и прочего больных лечит, вторая — те, кто заговоры для этого использует. Были и те, кто одновременно то и другое применял. Их Ванька по неизвестной причине в отдельную группу не выделил.

Куцая у него классификация получилась. Куда тогда вписать тех, кто мерянием больных исцеляет, очерчивает при тех же грыжах, горшком пуп правит, умыванием, мытьем ложек занимается…

Раньше, как бабушка Егоровна говорила, много было знахарей, что сразу от всех болезней лечили. Сейчас же, вон как в селе Лопья, где она в гостях была — одна знахарка только шепчет, вторая — взбрызгивает от родимца, третья — редьку наговаривает, ещё одна старуха корешками бабьи болести лечит, другая от сестер-лихорадок пользует. Специализация — подумал Ванька.

Мария опять свою знакомую бабу из Сарапула встретила. Та ей про мужика рассказала, что запугом хорошо лечит. Заболела у одного её родственника поясница. Пришел он к тому мужику. Положил он его на порог избы с обнаженной поясницей, сам справа встал, а слева свидетеля поставил. Топор взял, замахнулся им и приложил остриё к больному месту. Свидетель в то время спросил о том, что он делает. Мужик ответил, что утин рубит. Свидетель после этого опять рубщику и говорит, чтобы он утин сильней рубил, чтобы его и близко не было. Тут и замахал мужик опять своим топором над больной поясницей. На третий день хворому легче стало. Мужик тот первенец. Они и последышы только утин запугом лечить могут. Мария информацию к сведению приняла, но ничем она для неё не полезна — не болями в пояснице она маялась.

Может к рудометам обратиться? Мария на всё была готова. Когда сильно болеешь — кал собачий есть будешь…

Рудометы открывали кровь жильную — вены вскрывали и дурную кровь выпускали. Другие извлекали её рожками — на спине больного надрез делали и к нему ровно обрезанный коровий или козий рог приставляли широким концом. На узком конце рога тоже была дырочка. Через её рудомет воздух из рога отсасывал и затыкал сию дырку чем-нибудь. Наполнится рожок кровью — снимай его. Вот и всё лечение.

Кто с надсады пупок с места сдернул к правильщикам ходили. Те его горшком на место ставили. Намылят живот, в пупок кудельку вставят, подожгут её, а сверху горшок к животу прижмут. Выгорит воздух и живот в горшок втянется — тут и пуп на своё место встает, от спины, к примеру, отлипает. Марии к правильщику нельзя — живот у нее только-только сросся, швы не так давно сняли. Порвётся в горшке живот, не дай Бог, и все кишки на воле окажутся…

Что делать? К кому обращаться? Сестры всё передумали и всякого наслушались. Наконец выбрали.

Ванька что в это время делал? Бизнес свой двигал. Что ему ещё оставалось.

Не любил Иван Афанасьевич свои планы менять. Ладно бы сначала сам что-то задумал, а потом и передумал. Тут же предполагал сделать одно, а служба опять помешала.

Заседать, видите ли, им опять приспичило в своем врачебно-полицейском комитете. Важнее ничего на свете нет. Небо на землю упадет если он присутствовать сегодня там не будет…

Дел у комитета и правда — поднакопилось. Поднадзорный контингент то одно, то другое так и норовит нарушить.

Ведь прописано же в положении — к занятию проституцией запрещается допускать женщин моложе двадцати одного года. Нарушивших данное предписание положено привлекать к судебной ответственности по статье 44 Устава о наказаниях от 1885 года. При повторном нарушении данного правила содержательница лишается права заниматься своей деятельностью. Прикроют её лавочку.

Знают, а нарушают. Вот они, ведомости о проститутках, поступившие во врачебное отделение. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать лет… Сами же проблемы бабы-дуры себе создают, а ты тут сиди, своё время трать на разбор их глупостей… Быстрей бы сегодня всё это завершилось…

Так, кто там опять нарушил? Разницына, Болотова, Пленкина. Воробьевых нет. Запомнилась Ивану Афанасьевичу эта фамилия из-за самоваров. Не единожды он уже в компаниях рассказывал, как особого чайку из самовара в доме терпимости испил. Неизменно это смех вызывало. Чуть ли не анекдот про Ивана Афанасьевича ходить по городу начал.

Слава Богу — один вопрос закончили. Про проституток не надлежащего возраста. Решили пока публичные дома не закрывать, содержательниц подвергнуть штрафам.

Воровство. Это уже по линии господина полицмейстера. Разобрался бы сам, нет — надо вопрос на врачебно-полицейский комитет выносить… Опять, наверное, надолго. Любит господин полицмейстер поговорить…

Бумаги ещё достал. Зачитывать будет со всеми подробностями…

Делать нечего — придется и это слушать.

Иван Афанасьевич достал часы. Стрелки неумолимо двигались. Тяжело вздохнул.

— В ночь на двадцать седьмого октября сего года крестьянин Великоустюжского уезда Забелинской волости деревни Титовской Матвей Иванов Казанцев и крестьянин Сольвычегодского уезда Митлинской волости деревни Григорьевы Сергей Александров Попов были в доме терпимости Марии Андреевой Болотовой, где пили вино и водку, а потом спали с девицами. — начал господин полицмейстер, как обычно со всеми подробностями.

Так, понесло… Благо бы наши ещё крестьяне были, а то — из другой губернии. Чёрт их принёс, а ты сиди и слушай. Иван Афанасьевич в очередной раз тяжело вздохнул, опять о времени у своего хронометра навел справку и вернул его в карман.

— Во время их сна содержательница дома терпимости похитила у Казанцева семьдесят рублей, а затем попыталась украсть деньги и у Попова. После проведенного в сыскном отделении Вятки допроса, Болотова в краже созналась. — продолжал господин полицмейстер, но Иван Афанасьевич его уже не слушал. Дело то, уже решенное. Есть признание — будет наказание. Тут ещё и беспатентная торговля водкой…

Вопрос с Болотовой по линии врачебно-полицейского комитета решили быстро. У Ваньки Воробьева в Вятке временно стало на одного конкурента меньше.

Иван Афанасьевич было обрадовался — можно и расходиться, но, как оказалось, сегодняшняя повестка дня была не исчерпана.

Другие нарушения закона в жизни публичных домов наряду с вышерассмотренными имелись…

Согласно «Положению об организации надзора за городской проституцией в Империи» содержательница не имела права требовать от женщины, находящейся в её доме терпимости, платежа более трёх четвертей получаемого последней дохода и обязана была сообразно средствам публичного дома давать ей помещение, освещение, отопление, сытный и здоровый стол, необходимое белье, платье, обувь. Четвертая часть дохода должна была оставаться у публичной женщины. Она этими деньгами была вольна распоряжаться по своему усмотрению.

Проверки вятского врачебно-полицейского комитета показали, что содержательница Лапина записи дохода проституток не ведёт и берет себе весь заработок проституток.

Обсудили Лапину. Иван Афанасьевич её просто возненавидел. Вела бы дела по правилам — успел бы он сегодня в театр. Можно уже больше за ходом стрелок не следить — опоздал он на премьеру.

Комитет, в том участвовал и Иван Афанасьевич, постановил обязать содержательниц домов терпимости завести для каждой проститутки особые книжки для записи их заработка. Иван Афанасьевич желая досадить той же Лапиной внес предложение хранить сии книжки на руках у проституток — чтобы правильно туда все записи вносились. Проститутка — лицо заинтересованное, пусть сама и следит за правильностью их заполнения. Другие члены комитета с Иваном Афанасьевичем единогласно согласились.

Иван Афанасьевич больше никуда не спешил. Поудобнее устроился на стуле. Закурил. Оказывается — вопросы про злосчастную Лапину ещё не закончились. Жалобы на неё имелись. Проститутка Екатерина Дмитриева Лобанова сообщала, что Лапина кормит девиц плохо, бьет их, связывает и сажает в особую комнату. Проститутка Анна Зотова Пирогова довела до сведения пристава, что Лапина ещё и заставляет покупать девок у неё бельё, платье и обувь, а если девицы у неё и покупают, то обсчитывает их в свою пользу, продает дороже магазинного.

Ещё у Воробьевых количество конкурентов убавилось.

Знал бы о том Ванька, накормил и напоил Ивана Афанасьевича сегодня в «Париже» без оплаты. Туда вместо театра Иван Афанасьевич после заседания врачебно-полицейского комитета и отправился. Предполагал он вечер в одном месте провести, а получилось в совсем ином. Да у Ивана Воробьева и не хуже. Вон какой чудный романс звучит. Не Варя Панина, но очень близко…

Иван Афанасьевич дослушал. Заказал ещё шустовского коньяка. Не помешает. Надо же чем-то сегодняшнюю пропущенную премьеру компенсировать…

То ли ось Земли сместилась, то ли на Солнце какие явления происходили, но вятские проститутки в один момент как дурные стали. Установленные правила начали нарушать и безобразия творить…

Беспокойства разного много занятым важными делами людям вместе с тем доставлять.

На врачебные осмотры вдруг стали забывать ходить. За день по нескольку протоколов на таких неявившихся приходилось составлять. Вот сегодня, например, во врачебно-полицейский комитет сразу не одна такая бумага поступила — на Максимову Марфу Александрову двадцати пяти лет, проживающую на Никитской улице в доме Трушкова, на Мошанину Анну Иванову двадцати четырёх лет, проживающую на Царевской улице в доме Чарушина, на Городилову Анну Прокопьеву двадцати семи лет, на Корепанову Марию Александрову двадцати восьми лет…

Иван Афанасьевич в сторону недочитанные протоколы на край стола отодвинул. Никогда раньше такого не было. Чтобы сразу и много. Все ведь подписку давали сами, не из-под палки, на осмотры регулярно ходить обязались.

Да и те, что пришли — чуть не половина с венерическими заболеваниями. Все отделения губернской больницы и так переполнены, а на амбулаторном приеме тьма пациентов, а тут ещё они… Вон их сколько, выявленных — Кускова Фекла Григорьева, проживающая на Никитской улице в доме Сорокина, Машковцева Евдокия Андреева, Потапова Февронья Андреева, Худенцова Васса Хрисанфова, Четверикова Августа Рудьева…

Разрешено ведь им у мужиков бельё и причиндалы перед блудом проверять на предмет выявления венерических заболеваний — нет, глазки тупят — забыли де, не смотрели ничего перед соитием… Пусть теперь лечатся — кто за свой счёт, кто за денежки содержательниц. Наперед умнее будут.

Не поленился Иван Афанасьевич, со стула встал, до шкафа с книгами дошел. Где там статистические материалы по губернии за прошлые годы? Вот они. Посмотрим, как в недавнее время было. В «Обзоре Вятской губернии» даже специальный раздел имеется — «Сифилис» называется. Обзор за одна тысяча девятьсот девятый год: зарегистрированных проституток в губернии четыреста сорок, у ста шестидесяти одной в течение года выявлен сифилис. Прошлый год — пятьсот десять проституток и болели сифилисом из них двести сорок пять. Скорее всего, спрогнозировал Иван Афанасьевич, в текущем году частота выявленного сифилиса на каждую сотню публичных девок больше будет.

У господина вятского полицмейстера от девок гулящих, голова который день уже болела. Просто раскалывалась на части. До всех же доведено, что прилично им вести себя надо — показываться в окнах занимаемых квартир в непристойном виде нельзя, затрагивать на улицах прохожих и зазывать их к себе не положено, ходить на гуляньях и в общественных местах по нескольку вместе возбраняется, занимать в театре места в бельэтажах или первые кресла партера запрещено… Нет же, всё наоборот делают. Кикиморы болотные.

Пришлось господину полицмейстеру вчера даже особый приказ составлять: «Чинам полиции города Вятки обратить особое внимание на девиц, занимающихся тайной проституцией, которые в последнее время появляясь в публичных местах, позволяют вести себя вульгарно-вызывающе и назойливо. В особенности это бросается в глаза в Александровском саду и действует шокирующе на публику. Почему вменяю в обязанности: 1. С шести часов вечера до окончания гуляния в Александровском саду всегда быть дежурному полицейскому чиновнику и наряду городовых. 2. Наблюдать, чтобы женщины сомнительного поведения вели себя корректно и пристойно и в случае, если будет замечено в поведении или обращении женщин с мужчинами отклонение — немедленно приглашать таких лиц в участок для установления личности и составления протокола.»

Сегодня ещё один приказ придётся писать. Куда деваться. Пристав первой части доложил о безобразии — ему и исполнять. Господин полицмейстер обмакнул перышко в чернильницу, тяжело вздохнул и приступил к одной из своих не любимых обязанностей: «Около Богословского кладбища и колонии малолетних преступников находится площадь, на которой то и дело видно лежащего босяка с девицей легкого поведения. Предлагаю приставу первой части установить строгое наблюдение за этой площадью и не допускать подобных дефектов.» Господин полицмейстер ещё раз тяжело вздохнул и поставил под собственноручно написанным приказом подпись.

Не предполагал господин полицмейстер, что и завтра ему придётся опять делами, связанными с тайными проститутками заниматься. С самого раннего утра заявится в сыскное отделение крестьянин Вятской губернии Бояринцев и пожалуется, что накануне вечером он был завлечен неизвестной ему проституткой в сад Свенторжецкого, где он подвергся нападению опять же неизвестного человека, который отнял у него портмоне с двумя рублями, паспортом и квитанцией ломбарда.

Обобрав Бояринцева неизвестный с проституткой скрылись, но вскоре были по приметам обнаружены вятской полицией. Оказались это хорошо знакомый стражам порядка житель города Вятки, Чегесов и крестьянка Вятского уезда Филипповской волости Татьяна Преснецова. В преступлении они сознались. Возвращать в настоящий момент Бояринцеву им было нечего — деньги они уже успели пропить.

Ивана Воробьева девки тоже с самого утра из себя вывели. Прасковья пришла к нему и пожаловалась, что сразу пятеро её жиличек уходить собрались.

— В Казань, говорят, поедут. Там де платят больше. — огорошила она Ваньку.

— Точно, из-за этой причины? — решил уточнить Иван.

— Говорят так, а уж как на самом деле — я не ведаю. — неохотно ответила Прасковья.

— Не обижала ты их? — снова задал вопрос Ванька.

— Побойся Бога, Ванечка. Лучше, чем за дочками родненьким ходила. Сыты, обуты, одеты — что ещё надо? — растерянно проговорила Ванькина сестрица.

Да, незадача. Какое-то время дом терпимости у Прасковьи меньше денег приносить будет. Ничего — пополним контингент.

— Не переживай. Выдай им что положено, пусть в свою Казань уезжают. — успокоил Прасковью Иван.

Уходящие уж не первый год у Прасковьи работали, поэтому полагалось им всё приобретенное содержательницей для каждой проститутки — платье, бельё, обувь… Ну и конечно — полный денежный расчёт.

Вот если бы уходили они менее года отработав, то тогда — с чем пришла, с тем и ушла. Вятским врачебно-полицейским комитетом утверждена в своё время была книга особой формы, куда содержательница была обязана записать все вещи, которые проститутка имела до поступления в дом терпимости. Пожила у матушки-содержательницы месяцок-другой и покинуть промысел желаешь? Да ради всего святого — только платьица и зонтик шелковый оставь. Не было их у тебя при себе при поступлении…

— Девок предупреди — обратного хода им уже не будет. — напутствовал Ванька сестру.

— Передам, Ванечка. — уходя проговорила Прасковья. Жалко ей было обученные кадры. Не последние работницы уходили, а одни из лучших. Что им в голову взбрело? Что-то тут не чисто. Узнавала Прасковья, сразу же после того как девки к ней пришли и на выход проситься стали, сколько в соседней губернии за такую работу платят. Совсем не больше. Кто-то обманул их, поманил большими рублями, а потом ведь обратно проситься будут, плакать, а Ванька их уже не возьмет. Он в этом деле строг. Говорит — не нужны нам не лояльные сотрудники. Слово то какое заковыристое, не выговоришь сразу.

То ли ось Земли сместилась, то ли на Солнце какие явления происходили, но что-то на вятских проституток оказало своё воздействие…

Совсем не положительное.

Попаданец в Ваньку Воробьева с каждым днем всё больше в новое для него время вживался, становился для него своим. Происходило это по разным причинам — иногда не очень хорошим. Болезнь Марии неожиданно привела к расширению его словарного запаса и знаний о тутошней жизни. Сначала то он местных плохо понимал — вроде и на русском языке говорят, но не все слова понятны. Сам тоже скажет что-то, а на него как на чудаковатого немца какого-то смотрят…

Общение со знахарками и прочими последователями Гиппократа из проживающего в Вятской губернии народа привело к тому, что ту же болезнь он мог теперь разными словами обозначить — боль, худоба, хворь, простыл, испуган, изурочан… Не одними существительными даже это нарушение деятельности человеческого организма назвать. В самом названии болезни зачастую её причина сразу была видна. Простыл — всё понятно, из-за чего своим кашлем другим спать мешаешь.

Вятчане часто называли болезнь по какому-то её симптому — горячка, лихорадка, полежка. Полежка — это когда так прихватит, что даже на ноги встать не можешь.

Гонорею девки, что у сестер в домах терпимости работали, обозначали словом «течь».

Могли жители губернии называть болезнь и по пораженной части тела. Бабушка сестер, а теперь и попаданца в Ваньку, заболевания горла называла горлянкой или горлухой, про всё, что болезней в животе касалось — говорила «боль под ложечкой». Если кто заболел после тяжелой работы, Егоровна обозначала как «наджада» или «надсада», мозоли называла «нажимом».

Доморощенные вятские хирурги резаные или рубленные раны называли «порез» или «подсек», вывих — «свишка», ожог — «пожог», «обвар», «жига», «обжига». О панариции они говорили — «нажал», «намял», «натрудил». Остеомиелит носил название «волос». Ванька как-то спросил — откуда такое название. Ему объяснили, что волосы в костях поселяются и эту болезнь вызывают.

Сидения в очередях перед приемом у бабок просветили его и в области детских болезней. Наслушался Ванька и про «родимец» — судороги у деток с потерей сознания, и про «собачью старость» — рахит, «зубищи» — нарушение прорезывания зубов, «порастуньки» — отставание в росте. Родимцы народными педиатрами делились на опуховой, переполоховый, костяной, сердцевой, ротовой, головной, воротовой, ломовой, жиляной, мозговой, суставной, ножной, гортанный, ручной, глазной, ушной, брюшной, членный. Название родимца зависело от локализации болезненного начала, поэтому и лечение в каждом случае было разное. Прослушав такой курс детских болезней Ванька уже начинал подумывать об открытии собственной практики. Но это так — какая только дурь в голову сидя в очереди не придёт…

Начал разбираться попаданец и в офтальмологических диагнозах местных уездных светил. «Тёмная вода» — катаракта, «перелом» — язва роговицы, «слепотка» — нарушение сумеречного зрения. У некоторых встречался «ветряной перелом». Это когда в глазах наблюдались режущие боли, да такие, что на свет и не взглянешь.

«Килами» Ванькины одновременцы называли абсцессы, новообразования на коже и под ней, а также грыжи. Всё в одну кучу свалили. Но вот среди собственно грыж наблюдалось огромное разнообразие — грыжа-пупик, грыжа-мошонка, костяна, жиляна, грыза, подколенна, нутряная, пуповая, паховая, родовая, ребровая, мудовая…

Увеличенные лимфатические узлы вятские целители величали как «желви» или «желваки», чрезмерное разрастание грануляций в ране — «дикое мясо», сухожильный ганглий — «могильная косточка» или «навья кость».

Узнал Ванька и про то, что одну и ту же болезнь могли называть по-разному. Тут уж как знахарку бабка её научила. Чесотку могли обозначить как «свороба», «свороб», «своробок», «свербячка», «почесуха», «нуда», «зуда», «зудиха», «почесули», «почесуньки», «почесульки». Бессонница целительницами называлась «полуношницей», «шутухой-бутухой», «шепетухой-пепетухой», «полуношницей-щекотуньей», «щекотухой-летухой», «стрепетухой-полуношницей», «переполошницей», «беспокоицей», «егозухой», «безугомонницей».

Приплюсуйте сюда и многонациональность губернии. Тут уж головушка совсем кругом пойдёт. Коми-пермяки лихорадку называли «низовкою», оспу — «воспицей», корь — «корюхой», насморк — «возгреею», диарею — «мытом», сифилис — «худой болью». Русские же тот самый сифилис «татарской оспой» величали. При чём тут татары? Совсем не понятно. Ванька Ахмедку даже спрашивал, а тот только скалился и в ответ матерился. Ничего путного ответить не мог.

Хорошо попаданец в Ваньке различал теперь, чем смертная от не смертной хвори отличается. Первую — лечи, не лечи, всё равно умрешь — дуба дашь, околеешь, окочуришься, преставишься. От второй лечение помогает, да и сама она со временем пройти может. Про выздоровление современники Ивана Воробьева говорили — боль отстала, лихорадка бросила, оздоровел, отутобел.

Через полгода поездок по бабкам, хотя с Марией чаще не он, а кто-то из сестриц в сопровождающих был, Ваньке можно было уже диплом выдавать — не врача, так хоть фельдшера.

Господин полицмейстер почти две недели порог своего кабинета не переступал. Болел он. С каждым такое может случиться. Кашлял, голова раскалывалась, температура несколько дней высокая держалась. Слабость такая накатила, что с кровати почти седмицу не мог встать.

Назначения врача выполнял безукоризненно. Глотал пилюли, пил микстуру. Постепенно болезнь отступила. Спасибо Ивану Афанасьевичу — не дал умереть…

Что-то на столе бумаг мало. Подчиненные без его догляда себе внеочередной отпуск устроили? Кот из дома — мыши в пляс? Ничего, быстро приведет он их в чувство…

Посмотрим, что тут у них и как. Так, сообщение от пристава второй части — результаты негласного надзора за квартирой крестьянки Вятской губернии и уезда Татьяны Кириловой Петуховой в доме Постоленко. Ну и что выявить изволили? Петухова содержит притон тайной проституции. Прикроем. Без разговоров.

Кража. Кража. Ещё одна. Ох, грехи наши тяжкие… Что же им всем честно то не живется?

Доклад пристава первой части. Опять как курица лапой пишет. Сколько уж раз было сказано… Опять непотребство выявил — приказчица пивной лавки товарищества пивоваренного завода Шнейдер в доме Шубина слободы Дымковской Анастасия Киприяновна Трундаева при своей квартире содержит двух девиц Анну Федорову Кудрявцеву и Ефросинью Иванову Бызову, занимающихся развратом. Трундаева допускает к непотребству в своей квартире, а также сама занимается развратом. Пресечем. Со всей строгостью.

Опять от пристава второй части. Понаписал — целый роман, три чернильницы, наверное, опустошил…

Господин полицмейстер поворчав принялся за чтение. Этот то хоть почти разборчиво пишет — пришлю к нему пристава из первой для обучения каллиграфии…

Так, проводя проверку номеров, содержимых на Владимирской улице в доме Ельчугина Ольгой Ивановой Федотовой обнаружили — в двух номерах оказались жильцы. Кого же он желал ещё обнаружить — мумию египетскую? При открытии первого номера нашел полураздетого неизвестного человека, назвавшегося крестьянином Вятского уезда Троицкой волости деревни Счастливцевой Николаем Филипповым Никулиным двадцати шести лет, а на кровати под одеялом женщину, назвавшуюся крестьянкой Вятского уезда Троицкой волости деревни Токаревой Федосьей Тимофеевой. Фамилии своей она не знает — наверное по деревне. Вот чудеса — в двадцатом веке своей фамилии не знать! Господин полицмейстер покачал головой и продолжил изучение докладной записки.

Далее следовало подробное описание последствий застолья вышеназванных лиц крестьянского звания из соседних деревень. Удалились они в губернский город от глаз односельчан и пустились во все тяжкие — на столе найдены: запечатанная казенной печатью целая сороковка водки и другая сороковка с небольшим количеством водки в распечатанном виде, распечатанная бутылка из-под запеканки, тоже с небольшим количеством ея, три порожних пивных бутылки и одна закупоренная, одна бутылка из-под лимонада, два пивных стакана и две рюмки со следами выпитого вина и пива. Отличались пристрастия в питии у сих лиц — сделал для себя заметочку господин полицмейстер. Федосья, скорее всего, лимонад и запеканку потребляла, а Николай водкой и пивом баловался. К такому выводу аналитические раздумья господина полицмейстера привели.

Поработав затуманенными после болезни клетками головного мозга господин полицмейстер вернулся к литературному шедевру пристава второй части. Пристав сообщал, что на вопрос его — кто они и зачем находятся здесь в одной комнате и даже на одной кровати, Никулин ответил, что находящаяся в номере на кровати женщина будет ему совершенно посторонняя и пришли они сюда и заняли номер для непотребства. Ай да молодец пристав, вывел крестьян на чистую воду! Настоящий лондонский детектив!

Что же со второй комнатой? Ситуация там была почти аналогичной. Хотя, имелись нюансы. Борец за народную нравственность находящийся при исполнении служебных обязанностей обнаружил во втором номере ещё одну парочку, назвавшуюся ему мужем и женой. Мужчина обозначил себя как крестьянин Вятского уезда Яшинской волости деревни Киселевской Никифор Ильин Лямин, а женщина, находящаяся на кровати под одеялом, назвалась его женой. Провести им проницательного пристава второй части не удалось. Тут же проведя следствие он установил, что это не какая не жена Лямина, а порочная девица Васса Петрова Антонова восемнадцати лет, а проживает она на Мало-Хлыновской улице в доме Клабукова у его караульщика Ивана. Лямин ей совсем посторонний мужчина с которым она заняла в гостинице Федоровой один номер для непотребства. Управляющему номерами Василию Михайловичу Щапову она сказала, что пришла в номера спать с симпатией. Ага, вот и ещё одно лицо, подлежащее наказанию выявилось. Господин полицмейстер красным карандашом сделал для себя пометочку. Работая с бумагами он в них для себя важное выделял, где синим, а где и красным подчеркивал и галочки ставил.

Далее в докладной пристав второй части сообщал, что Лямин сошелся с Вассой сегодня у карусели на Ивановской площади, а потом в девять часов вечера они и отправились для непотребства в номера Федотовой. Николай Никулин себе подругу на ночь тоже у каруселей на той же площади нашел.

Опять придется господину полицмейстеру приказ писать. Про усиление бдительности полиции, но теперь уже не в Александровском саду, а около каруселей на Ивановской площади.

В жизни иногда такое случается, что сразу и не поверишь…

Вот и Ванька сейчас в некотором обалдении был. Сидел, чашку за чашкой чай пил и случившееся обдумывал. В отношении чая он совсем уже на местных походить стал. Его тут не как в его прежнем времени пьют — чуть ли не ведрами за раз в нутро помещают. Не даром же вятских шутливо водохлебами называют. Чая ли это касается или ещё чего, но в отношении данного китайского напитка — точно, водохлебы.

Мария его сегодня удивила. Ванька сначала даже не принял это всерьёз. Может от болезни в голове её что повредилось, нафантазировала сестричка себе всякого-разного. Очень уж это неправдоподобно выглядело. В мозгах Ивана ставшая уже штампом и банальностью легендарная фраза Станиславского только и вертелась — «Не верю!».

— Ванечка, у меня к тебе разговор будет. — Мария глазки свои потупи к Ивану обратилась. Как юная гимназистка какая к своей родной мамочке с деликатным разговором подошла.

— Слушаю со всем вниманием. — Ванька к разговору с Марией сначала даже как-то походя отнесся. Хочет поговорить и ладно. Почему бы не побеседовать? В сей момент дел неотложных нет, вот и перекинемся парой словечек.

— Тут один человек с просьбой к тебе обращается. Даже и не с просьбой, а не знаю, как и сказать… — Мария мялась, было ей и неудобно, и сказать-то надо. Очень уж дело необычное. Как Иван к этому отнесется? Да и дел сердечных, тайных для всех это касалось.

— Говори давай. Что запинаешься. Для тебя — родной кровиночки, всё что могу сделаю. — Ванька всё постороннее из мыслей выкинул. Что-то серьезное у сестры, а он с прохладцей так к её словам сначала отнесся. Что-то важное — не даром мнется, с чего начать не знает.

— Господин полицмейстер к тебе с предложением. — начала излагать Мария. Взгляд её посуровел, пальцы в кулаки сжались — ну как у не знаю кого. Сравнить Ваньке даже было не с чем. Никогда он сестрицу такой не видел.

Ванька как первоклассник перед директором школы глазами захлопал. Чаем чуть не подавился.

— Полицмейстер? — решил уточнить. Может ослышался.

Мария головой кивнула. Опять глаза в сторону отвела. Видно было, что стыдно ей с Ванькой в сей момент разговаривать, но пересиливает она себя как может…

— Полицмейстер. — подтвердила Мария.

— Какие у тебя, Машенька, с господином полицмейстером то общие дела? — находясь в полном недоумении продолжил Ванька.

— Любушка он мой… — Мария чуть ли не шепотом ответила.

Да не бывает такого. В голове Ваньки опять выражение-аксиома Станиславского всплыло.

— Давно ли? — на автомате вырвалось у Ваньки. Нотки издевки, слабенькие, но всё же в его словах прозвучали. Тут же за них он себя и укорил. Больна Маша, несет невесть что, а ты и веришь, да ещё её и обижаешь…

— А как проверять он нас приходил. В самоварах наших ещё хлебное вино и самогонку нашел. Тогда уж мы первый раз взглядами перекинулись и как огонёк у меня в душе затеплился… У него, видно, тоже. Потом в городе ещё встретились, парой слов обмолвились… — как на духу вывалила на Ивана невероятное Мария.

Вот это конспирация! Да нет, врёт. Умом тронулась. Вот беда. Только после лечения у бабок чуть лучше стало, а тут ещё опять…

Так, выслушать всё равно надо. Получить информацию, что там в её голове творится, какие-такие завихрения возникли.

Ванька сделал вид, что верит сестре и рукой ей показал — продолжай мол…

— Говорит он, что и ему и нам тайные притоны разврата неприятности доставляют. Ему — по службе, нам — по промыслу они, твоими словами называть если — конкуренты. Надо их извести для общего блага. — как отрапортовала Мария. Выражениями чужими сказала. Не так она говорит обычно.

— Это правильно. — сделал вид, что поверил Ванька. У самого же на душе ещё больше за сестру тревожно стало — далеко болезнь её зашла, вон как складно излагает, целую стратегию предложила…

— Вот, Ванечка, возьми списочек с каких мест надо начать. Если неприятности какие в этом деле возникнут — господин полицмейстер как их и не увидит. Как ты говоришь — крыша он наша будет. — произнесла Мария и Ваньке листочек протянула.

Обалдеть! Сама написала?

Ванька начал бумагу, от Марии полученную смотреть. Не её рукой писано. Самой ей такое вряд ли придумать. Неужто правда? Звездец!

— Машенька, присядь. Подожди минуточку. Сейчас я посмотрю — какие тут места значатся. — сделал вид что читает Ванька. В голове же вертелось совсем другое.

Вот сестрица отмочила! Это надо же! Кто бы сказал — ни за что не поверил. Господин полицмейстер и содержательница публичного дома! Да ни в одном наркотическом сне графоману такое не привидится… Дело то тянется у них не первый год даже, вон, когда история то с самоварами случилась. Вот Манька, вот оторва!

В мозгах у Ваньки мысли хороводы водили, звёздочками вспыхивали. То чай простывший из чашки начинал отхлебывать, то послание от господина полицмейстера читать. Кстати, бумага не была подписана. Список адресов и всё — осторожничает господин полицмейстер. Правильно это. Ну дела! Вот она смычка правоохранительных органов с криминалом во всей своей красе.

Ваньке всё надо было хорошенько обдумать. Отправил он Марию погулять. Велел через час заглянуть.

Ишь, как повернулось. Из-за болезни Марии он бизнес свой с девками позабросил здорово. Семья важнее. Раньше бы он такого точно не сделал, а тут переход в новое время на него, скорее всего, так повлиял. Изменился Ванька, из последней сволочи начал шаг за шагом к человеческому облику возвращаться. Тут, с другой стороны, опять же Мария хорошую перспективу для развития их семейного промысла вырисовывает. Дома терпимости их прочно свою нишу в Вятке занимают, с поднадзорными притонами разврата они только начали разворачиваться и тут Маша захворала. Тормознули они это дело, на её лечение переключились. Сейчас Мария понемногу реабилитируется, свою лямку на Больше-Хлыновской тянет. Подвыбить лишних из сектора притонов разврата и там крепко утвердиться, а потом уже проституток-одиночек под контроль взять. Вот тебе, и маленькая монополия под крылом полицмейстера. Перспектива имеется.

Сидел Ванька, в себя от новостей приходил. Вот они выверты какие происходят. Ну Мария, ну сестричка…

Порасспросить бы её про господина полицмейстера поподробнее надо. Только тонко так, дипломатично. Не сразу в лоб. Скоро она возвратиться для продолжения начатого разговора. Тут и мягкими лапками попробуем туман начать развеивать.

Ну, Машка, отчебучила…

Баба, она, конечно, видная. Всё при ней. Манкая к тому же. Мужики к ней как мухи на мёд слетались и раньше. Сколько их было? Ванька счёт потерял. А как в город переехали, то совсем барыней стала, откуда что и взялось. Царица, да и только. Господин полицмейстер тоже, хорош гусь. Тот ещё змей и тихушник. Но больно уж разница большая — кто он, а кто Мария. Страсти просто африканские. Но, как профессионал господин полицмейстер хорош — конспирироваться умеет. Этого у него не отнять…

Размышлял Ванька над свалившимися на него неожиданностями, чай пил, даже не замечая, что это делает, а ещё и листочек просматривал.

Номера на Владимирской улице. Знал он такие. Кто содержит — тоже. Можно их привести в чувство. Татарин то нам на что?

Пивная лавка Давида Михайлова Чупракова. Кто бы подумал? Вот не знал. Божий одуванчик, а туда же…

Пивная лавка в доме Швецова по Стефановской улице. Её же вроде уже раз закрывали. Опять за старое принялись? Федора туда пошлю, пусть посмотрит, что там творится.

Ещё одна пивная. Они что совсем краев не видят? Эта уже на Орловской от товарищества Жигулевского завода.

Угол Пятницкой и Спенчинской. Дом Юрасова. Блуд в самом доме, в сарае и бане. Хорошо развернулся Тимофей Домнин. Мельчит только — от тридцати до пятидесяти копеек с пары берет за пользование своими помещениями. Наверное, объемами компенсирует — запустил одновременно три пары во все свои площади для соития — вот тебе и сразу полтора рубля.

В конце списка значилась ещё одна пивная лавочка. Знает Ванька и такую. Командует там Нестор Горошников.

Господина полицмейстера понять можно — прихватят содержателя тайного притона разврата на горячем, арестуют на три месяца, а выйдет он и снова своим неправедным делом займется. Ванька же Воробьев вопрос кардинально решить может. Не будет тайных притонов — милуйся себе господин полицмейстер с Марией на фоне полного спокойствия.

Вот и Маша вернулась. Продолжит сейчас Ванька с ней разговор.

Ну и поворот в жизни… Бывает же такое…

Хороша чертовка! Глазки горят, щечки с румянцем, а приехала то из столицы после операция бледная-бледная, худая-худая. После лечения у бабки из Сарапула немного сейчас округлилась, но пока былой стати ещё нет…

Платье из Парижа. Большие деньги за него плачены, в Санкт-Петербурге оно куплено. Решил тогда Ванька порадовать сестрицу и ведь угодил. Не хотела она по магазинам идти, а он настоял. Правильно и сделал.

— Расскажи-ка мне, Мария, про ваши с господином полицмейстером дела. — издали зашел Ванька.

— Да какие дела. От людей скрываемся. На вольном воздухе только за городом и урывками видимся. Нельзя нам в городе вместе показаться. — с горечью в голосе ответила Мария.

Само-собой. Городок то с гулькин нос. Да и не одобрят такую связь господина полицмейстера. Была бы Мария дочь какого владельца заводов или пароходов, ну или из семьи чиновника, а тут на тебе — содержательница борделя.

— Он ведь ко мне даже в Санкт-Петербург один раз приезжал. В городе сказался, что по делам, а сам ко мне… — продолжила Мария.

Так. Всё у них, оказывается, серьезно. Одно дело за городом встретиться, а другое — больную за тридевять земель навестить. Рисковый парень этот господин полицмейстер. Другой бы и не поехал, да ещё и к больной…

— Ни на что по-настоящему я и не рассчитываю. Не хочу ему неприятности доставить и карьеру порушить. Нам пока и так хорошо, а там видно будет. — вздохнув продолжила свой рассказ Мария.

Ваньке даже жалко стало сестрицу. Вот здесь как, в его прошлом времени с отношениями несколько посвободней было, но и тогда такую ситуацию тоже простой назвать бы язык не повернулся.

— Бедная ты моя, бедная, сестричка. Погоди, может как дело и выправится. — попытался он не то что утешить, а хотя бы поддержать Марию.

— Да нет. Сама всё понимаю. Поможешь ты, Ванечка, господину полицмейстеру? Что ему передать? — сказала и внимательно так Мария на Ваньку посмотрела.

— Тут наши интересы совпадают. Помогу. Немного Ахмедка, и Федор ситуацию прояснят и начнем эти авгиевы конюшни чистить. — заверил Марию Ванька.

Та улыбнулась. Чашку из самовара наполнила. Попробовала.

— Ванечка, что же ты почти холодную воду пьешь? Не дело это. Давай самовар по новой ставить. — как ни в чем не бывало обратилась к Ивану сестрица.

— Давай. — прокручивая сложившуюся ситуацию в голове согласился он.

Иван Афанасьевич сегодня в Вятской губернской земской больнице вёл амбулаторный прием. Почему такое случилось? Городовой врач и вдруг на амбулаторном приеме? Больше просто было некому. Один из ординаторов сейчас в Санкт-Петербурге находился — повышал свою квалификацию на повторительных курсах при Императорской Военно-медицинской академии, ещё один на охоте ногу подвернул и сам сейчас в болеющих числился.

Больница то не маленькая, одна из старейших в России. Сегодня в ней сто семьдесят коек развернуто, а в конце девятнадцатого века даже сто девяносто три было, но несколько лет назад умные головы в очередной раз реформированием медицинского дела занялись, начали сокращать мощность губернских больниц. Делалось это для того, чтобы освобождающиеся этим путем средства направить на развитие губернских санитарных организаций, межуездных участков, на пособия уездам по развитию участковой сети.

В одном месте убавили, а за счёт этого в другом прибавили — хитро у них получалось. Нет бы в целом финансирование медицинской помощи увеличить! Но в России проторенных путей не ищут, всегда своё что-то придумывают. Имеются на это основания. Если денежки на одно уже потратить, то на другое их не остается…

Особо продвинутые новаторы вообще предлагали ликвидировать губернские больницы, а вместо них открыть три или четыре небольшие губернские больницы со специализированными отделениями в разных местах губернии.

Вятские земские деятели по этому пути не пошли, а вопреки модным тенденциям продолжили развивать в своей губернской больнице специализированную помощь и укреплять её материальную базу. Так им казалось правильней будет. Иван Афанасьевич данный взгляд разделял.

Амбулаторной помощи в губернских земских больницах реформаторы не коснулись. Её уж оптимизировать никак не получалось — каждый день народ с самого утра валом валил врачам и фельдшерам показаться, про свои болезни рассказать и получив обследование на путь исцеления встать.

Врачей во всех российских губерниях не хватало, выкручивались как могли. Вот и вел сейчас Иван Афанасьевич амбулаторный прием вместо отсутствующего коллеги…

Иван Афанасьевич закончил с очередным пациентом, диагноз ему поставил, рецепты выписал, рассказал подробно как пилюли принимать. Именно после приема пищи, три раза в день по одной. Не все три за раз чтобы лучше помогло и на тощий желудок, а только сытно покушав за завтраком, после обеда и ужина. Вроде бы понял хворый, головой кивнул, а как на самом деле будет — не проверишь. Некоторые вообще назначений не соблюдают — в аптеке лекарство получат, пилюльки выбросят, а аптекарский пузырек оставят — вещь нужная и в хозяйстве пригодится. Один ректальные свечи даже ел, а не куда надо их вставлял. Так ему, видите ли, лучше помогало.

Скрипнула дверь. Следующий вошел. Дымом запахло. Легонечко, но запашок был.

Покурить даже некогда, а уже давно хотелось. Ну и фациес. Вся морда заплыла. Правая кисть ещё тряпкой какой-то замотана.

— Здравствуйте, доктор. — оглядев весь кабинет проговорил вошедший мужик. В каждый угол глаза свои по очереди вперил. Вернее — правый. Левый заплыл весь и едва ли он им что-то видел. Что уж там мужик желал в углах разглядеть — для Ивана Афанасьевича тайной так и осталось. Некогда ему было того мужика об этом расспрашивать. Писанины вон сколько, да и с самим пациентом тоже надо разобраться.

— Проходите. Садитесь. Сначала запишу нужное, а потом уже жалуйтесь. — скороговоркой выдал Иван Афанасьевич.

В медицине как — не записано — значит не сделано. Сделал — запиши. Не сделал — запиши два раза.

Мужик умостился на табурете. Немного поерзал. Головой помотал — понимает мол он всё, готов как на духу выложить нужную информацию.

— Фамилия, имя, откуда? — повторил который раз за сегодняшний день Иван Афанасьевич.

— Тимофей Романов Домнин, крестьянин Вятского уезда Якимовагинской волости деревни Мокинской. Сейчас в доме Юрасова, что на углу Пятницкой и Спенчинской улиц проживаю. — отрапортовал мужик как в полицейской части.

Иван Афанасьевич внёс соответствующую запись в нужное место.

— Что беспокоит? — начал опрос Иван Афанасьевич.

— Руку раздробил. — ответил мужик и начал тряпку со своей руки сматывать. Морщился, ойкал при этом процессе. Даже изо рта воздухом на кисть свою дул.

— Как дело было? — пока мужик разматыванием занимался спросил Иван Афанасьевич.

— Лошадь наступила. Пьян был. Лежал на дороге, а она возьми и наступи. — неуверенно как-то промямлил мужик.

Размотал наконец свою тряпку и сунул поврежденную конечность чуть не под нос Ивану Афанасьевичу.

— Болит сильно. Распухло всё. Пальцы не шевелятся. — начал предъявлять жалобы мужик.

Иван Афанасьевич осмотрел травмированную кисть руки. Лошадью здесь и не пахло. Создавалось впечатление, что пальцы руки или дверью прищемили со всего маху, или чем-то тяжелым по ним ударили. Расследованием ему заниматься было некогда — полный коридор пациентов и всех принять надо успеть. Случай, конечно, подозрительный, что-то крутит-вертит мужик, да и Бог с ним — не велика птица.

Иван Афанасьевич понажимал тут и там, везде где посчитал нужным, а пациент при этом только ойкал, матерился и тут же извинялся за им сказанное.

Рентгеновский аппарат сегодня не работал — опять с ним что-то случилось. Да вроде и нет у мужика переломов, так — сильный ушиб.

Иван Афанасьевич иммобилизовал ушибленную кисть, уже не мужиковой тряпкой, дал рекомендации. Сказал, чтоб три дня холод прикладывал, а потом греть начинал.

— Может мазь какую надо? — спросил ушибленный.

— Пока без мази обойдемся. Пальцами только как можно меньше двигай, береги руку. Сначала холод, а потом грей. — свернул диалог с мужиком Иван Афанасьевич.

Мужик поклонился и вышел.

Иван Афанасьевич вышел на крыльцо больницы и закурил. Подышал немного свежим воздухом и на прием вернулся.

Тимофей Домнин шёл к месту своего жительства и вспоминал который уж раз что с ним вчера случилось.

Вечером, но ещё спать он не собирался — промысел в самом разгаре был, завалились к нему на квартиру три мужика. Здоровущие. Версты коломенские. Один на вид не русский. Без разговора, тот что на татарина похож сразу со всего маха ему в глаз залепил. Тимофей как стоял, так и на пол свалился, сознание потерял. Когда в себя пришел, смотрит — мужики те за его столом как хозяева расположились и его же пиво пьют. Пиво Тимофей гостям своим продает по завышенной цене, а эти его бесплатно пить заладились, ещё и набили.

— Поднимайся, Тимоша. Разговор у нас к тебе. — это тот мужик, что на татарина похож, ему говорит.

Встал. Сесть некуда. Все места за столом заняты. Ироды же эти пивко попивают и посмеиваются. Хорошо, говорят, у тебя Тимоша пиво, да больше ты его гостям своим полуночным предлагать не будешь. Не будет у тебя гостей. Если хоть раз ещё кого приветишь — головы лишишься.

Потом парочки, что в дальней комнате были и в сарае, и в бане на улицу в чем мать родила вытолкали и наказали им больше сюда дорогу забыть — закрывается лавочка.

Татарин для памяти Тимофею ещё руку в дверях притворил. Не до хруста, но сильно. У Тимофея даже в портках потеплело.

Баню и сарай велели своими руками поджечь, а когда гореть стало — ушли и не попрощались. Спросили только — всё ли понятно и надо ли ещё раз на огонёк заглянуть. В полицию не рекомендовали ходить — всё равно помощи от них не будет.

Татарин ножиком на последок погрозил и промеж ног пнул. Ох и больно было! Тимофей даже про руку забыл на какое-то время…

Баню и сарай соседи начали тушить, но где там… Да и так, для вида тушили. Надоели им в этих строениях еженочные постояльцы. Один шум от них и беспокойство.

Домой в деревню надо ехать. Может пройдёт время — всё и успокоится, а пока на время он притихнет, затаится. Нет желания у Тимофея больше с этими мужиками встречаться.

У Ивана же Афанасьевича на приеме в тот день странности наблюдались. Ещё несколько подобных пациентов было. Ну один в один. Левый глаз подбит, а правая кисть как в дверях жамкнута. Все про обстоятельства своей травмы сказки рассказывали и чушь какую-то несли.

Умотался до нельзя сегодня Иван Афанасьевич на приеме, а завтра снова он его ждёт. Так долго ещё будет — пока коллега с повторительных курсов не вернётся…

Ужинал Ванька Воробьев в своем «Париже» неторопливо, на алкоголь пока не налегал — не все дела у него ещё были закончены этим вечером. Куда торопиться то? С сестрицами всё нужное сегодня обговорено, боевики его пока тоже делом заняты — перемалывают своими крепкими зубами жареное и пареное. Ахмедка опять, наверное, свинину трескает. Нарушает. Ой нарушает…

Неправильный Ахмедка мусульманин. В том числе в отношении пищи. Ему ведь в данном бытовом вопросе — разрешено всё, кроме того, что явно запрещено.

В Коране имеется прямой запрет на употребление в пищу мяса животных, которые умерли своей смертью. Если сказать по-простому — трупы нельзя кушать. Мертвечиной также считаются утонувшие животные, сгоревшие при пожаре, скончавшиеся от травмы.

Нельзя есть что-то и приготовленное из животных, которые были забиты не с именем Аллаха. Забиваемые животные не должны быть больными или беременными, смерть их должна быть легкой — не правильно им умирая мучиться. Весьма желательно, чтобы одно животное не видело, как убивают другое.

Запрещено Ахмедке есть хищников и всеядных животных. Тех же свиней. Ахмедка ест. Нарушает запрет.

Кроме свиньи Ахмедке запрещено поедать букашку, блоху, ворону, вошь, гепарда, жука-оленя, кошку, коршуна, крота, куницу, ласку, леопарда, медведя, морскую свинку, морского конька, мула, муравья, муху, мышь, обезьяну, орла, осла, павлина, паука, пчелу, сапсана, собаку, сову, сокола, скорпиона, слона, таракана, черепаху… Список был довольно длинный, да и давненько Ваньке Ахмедка его озвучивал. Не все запретные животные и прочие насекомые Ваньке запомнились.

Ахмедка, пойманный за употреблением свинины, всегда отговаривался — нужда, мол заставила. Другого сейчас ничего нет — если не поест немедленно он эту свинину, то заболеет или даже умрет от голода. Хитер татарин, ой хитер…

С Ахмедки у Ивана мысли на Марию вдруг перескочили. Всего то ничего её не видел, а она опять как будто лучше выглядеть стала. Помогла бабка из Сарапула. Настоями из трав и кореньев ведь не поила, а только пошептала что-то и руками своими над Марией поводила. С этого времени сестрица на поправку и пошла. Помог Марии старухин заговор.

Многие болезни тут сейчас заговорами лечат. Нет в этом времени большинства лекарств, какие в старой жизни у попаданца были. Тех же антибиотиков. А ведь именно в Вятке, тогда уже она Кировом стала, разработали промышленный метод производства пенициллина. Миллионы он потом спас, а здесь без этого лекарства народ мрёт… Особенно детишек много умирает. Жалко их.

Раньше попаданец только себя жалел, а в новом мире как подменяли его по кусочкам. Тут в душе его немного прояснится, завтра — ещё в одном месте…

Лечатся вятчане в местопребывании Ваньки заговорами, когда причина их болезни им неизвестна, неопределенна, таинственна. Когда заболевание имеет с их точки зрения магическое, волшебное происхождение. Колдун болезнь им наслал или божественной карой она является. Тут никакие таблетки и клизмы не помогут.

Почти каждая бабушка в Вятской губернии учит своих внучек заговорному искусству. Если не лечебным заговорам, так хоть профилактическим. Чтобы болезнь предупредить, здоровым подольше остаться.

Передавать заговор надо тоже правильно — перенимающий должен быть моложе передающего, в оптимальном варианте быть ему по-родне. Самое действенное обучение — перед самой смертью передающего.

Даже заговаривать лучше невнятно, шепотом, скороговоркой. Разрешается и про себя. Опять для того же, чтобы чужой человек заговор не узнал. Переймет слова чужой, а от этого заговор и силу потеряет, да и сам заговаривающий способности исцелять может лишиться.

Каждое слово в заговоре значимо и должно занимать в тексте особое место. Если какое слово местом с другим перепутал, надо после прочтения заговора тут же сказать: «Которы слова не договорил, которы слова переговорил, встаньте слова на свои места».

Если же пропустишь что, то это уже и не заговор, а так — сотрясение воздуха бессмысленное.

Заговаривать надо в определенном темпе и со своим ритмом — правильно воздействовать на больного сочетанием нужных звуков и тишины.

Время чтения у каждого заговора тоже своё — какие-то произносятся при заходе или восходе солнца, а иные — только на месяц ночью. Есть и те, что в разное время года только помогают, или даже в определенный день.

Место ещё знать надо где читать. Как правило, это порог дома, баня, курятник… Нечистое место, одним словом.

Какие-то заговоры читаются однократно, другие — определенное число раз.

Есть заговоры детские, а есть и свои для взрослых. Эти группы ещё подразделяются по отдельным заболеваниям. Редкий заговор от всего сразу и всем помогает.

Читают заговоры и над больным, и на воду, и на продукты питания, предметы быта, одежду. В этом случае наговоренную воду пьют, еду — едят, одежду — носят.

В Великий четверг вятские знахари до солнышка переговаривают все известные им заговоры. Верят они в то, что от этого сила заговаривающего увеличивается.

Вовремя, а также и после заговаривания пациент должен был правильно себя вести. Так, марийцу полагалось непременно дать заклинающему после лечения монету, а вот русским за лечение нельзя было благодарить. Пользы тогда от лечения у русского не будет. Ванька, когда узнал про это, долго смеялся — вот почему в его прошлое время большинство докторов не богато жили. Чтили русские больные народную традицию — поможешь материально своему врачу, а от этого всё лечение у него на смарку пойдёт.

Долго размышлял Ванька о лечении Марии. Больше даже, чем про Ахмедку думал. Кто ему Ахмедка? Чужой. Мария? Сестрица. Этим всё и объясняется.

Откушав Ванька закурил сигару. Может он себе теперь такое позволить. Доросло его благосостояние уже до сигар. Курил и романс слушал.

Этот романс и Иван Афанасьевич сейчас слушал. Он его и заказал исполнить. Ужинал Иван Афанасьевич после долгого амбулаторного приема, на завтра сил набирался.

Ванька докурил и велел Федора и Ахмедку к себе звать. Те тотчас явились.

— Садитесь. — указал он пришедшим.

Те заняли предложенные места.

— Рассказывай, как дело сделали. — кивнул Иван Федору. Закинул ногу на ногу и приготовился слушать.

Господин полицмейстер проснулся в отличном настроении. Удалась его затея с тайными притонами разврата. Решение проблемы было не совсем в рамках закона, это если мягко выразиться. Скажем прямо — криминалом здесь откровенно попахивало, но делать то что-то было надо. Не получалось мытьем, будем достигать катаньем…

Только прибыл на службу — к губернатору вызывают. К Ивану Михайловичу. Осторожно разузнал — что за причина может быть? Одно всегда осведомленное лицо сделало предположение — прошение тут нежданно-негаданно поступило, затрагивает сферу вашей деятельности. Вчера это было. Сегодня ещё одно и опять на ту же тему… Рассержен губернатор. Рвёт и мечет. Готовьтесь к разному.

Про зебру господину полицмейстеру вспомнилось. Про животное такое африканское. Полосатое. Полосочка белая, затем чёрная, снова белая, а за ней следует чёрная. Вчера белая у него выпала, а сегодня, получается, её чёрная сменила. Ну, не будем заранее про плохое думать, может и похвалить господин губернатор за что-то решил сподобиться и поэтому приглашает? Ну да, дождешься от него…

Строг Ваше превосходительство. Но — справедлив. Опыт руководства губернией большой имеет и в Министерстве Внутренних Дел не один год служил. Был губернатором Тургайской области. Вся грудь в орденах, даже иностранный один имеется — Бухарский орден Золотой звезды 1-й степени. Не так давно ещё и Станислав 1-й степени на его мундире засиял. Господину полицмейстеру такой едва ли выслужить…

Не в духе Иван Михайлович — едва взглянул на господина полицмейстера, рукой на стул указал, бумаги по столу в его сторону передвинул. Читай мол и наслаждайся. Делать нечего — внимательно прочтем написанное, где там я опять проштрафился…

Так. Не два прошения Вашему превосходительству, а целых три. Вот вам и всегда осведомленное лицо… И оно не всегда всё знает…

«Его превосходительству господину вятскому губернатору от крестьянки Вятской губернии Глазовского уезда Юрской волости деревни Тумпальской Анны Рудиной прошение. В прошлом году, приблизительно в середине февраля, у меня потерялась дочь Татьяна одиннадцати лет. Мои поиски по городу не увенчались успехом. Я не могла найти её следа. Ныне недавно арестовали некую Микрикову. Она в присутствии многих говорила про Татьяну, хорошенькую девочку одиннадцати лет, которую она увезла в прошлом году. Приметы увезенной ею девушки, сходятся с моей дочерью Татьяной. Прошу Ваше превосходительство приказать провести розыск моей дочери…»

Проснулась. Пропала дочь в середине февраля, а он почти через полгода в розыск решила подать. Где теперь её искать — давно уж волки все её косточки обглодали. Не арестовывали, вроде, никакую Микрикову. Что-то не припомню… Ладно, читаем дальше — Иван Михайлович уже два раза строго на меня свой взгляд бросил…

«Его превосходительству господину вятскому губернатору от крестьянки Вятской губернии и уезда деревни Шабан Акулины Лукиановны Погудиной прошение. Двадцать третьего мая сего года на станцию Просница с товаро-пассажирским поездом прибыла неизвестная мне барыня. Явилась она, по её словам, для найма молодой девушки в качестве прислуги в имение где-то за Пермью. Была она и у меня. Дочь моя, Евдокия шестнадцати лет, очевидно ей понравилась, и она предложила ей поехать к ней в качестве горничной, обещая пять рублей в месяц жалования и хорошую жизнь. Заманчивая картина жизни и хорошее вознаграждение, предлагаемое богатой барыней, конечно, были с радостью приняты моей дочерью и мной. На другой день она отправилась по направлению к Перми, взяв билет до станции Тюмень. По отходе поезда жандарм сказал мне — продала ты девку за пять рублей, теперь никогда не увидишь. Его слова, кажется, начинают сбываться. О моей дочери ни слуху. Люди говорят, что попала она в руки нехороших людей…»

Две дуры. Точно. Бабы-дуры. Отправила свою кровиночку невесть куда с незнакомой барыней, а сейчас спохватилась. Ищи теперь её господин полицмейстер от Перми до Тюмени. А Иван Михайлович то успокоился. Не на меня он серчал. Кто-то другой причиной расстройства его явился. Последняя бумага осталась. Сейчас и её посмотрим. Кто ещё потерялся.

«Его превосходительству господину вятскому губернатору от крестьянки Вятской губернии и уезда Нагорской волости деревни Сарановщины Степаниды Ивановой Потаповой прошение. Восемнадцатого февраля этого года у меня потерялась дочь Наталия десяти лет. Как мне удалось впоследствии узнать, она уехала в Екатеринбург с неизвестной мне женщиной. Я услышала, что знакомую мне девушку прислугу Клешкину некая женщина Домна уговаривает ехать в Сибирь, обещая хорошую жизнь и жалование. Я решила, предлагая этой женщине и меня взять в Сибирь, передать её в руки полиции в то время, когда она, собрав девушек, усадит их в вагон. Для меня несомненно, что эта Домна по фамилии Микрюкова, её квартирная хозяйка и женщина в черной шали являются вербовщиками девушек-подростков в дома терпимости, увозя их отсюда в качестве прислуги. Можно, захватив этих трёх агентов, попытаться раскрыть преступную шайку, свившую очевидно уже прочно своё гнездо в Вятской губернии…».

— Проглядели вербовщиков в публичные дома, господин полицмейстер? Может быть Вы вообще им благоволите? — Иван Михайлович изволил поднять свои очи от чего-то важного и посмотреть на господина полицмейстера.

Того аж передернуло. Мурашки по голове пробежали.

Знает про Машеньку? Про задание Ваньке? Пропал. Как есть пропал…

— Никак нет… — только и смог ответить господин полицмейстер.

— Имеется у Вас, Ваше высокоблагородие, арестованная Микрикова? — задал очередной вопрос господину полицмейстеру Иван Михайлович.

— Никак нет. — ответы господина полицмейстера разнообразием не отличались.

— Что делать, надеюсь, Вам понятно? — уже третий вопрос подряд устремился к господину полицмейстеру от губернатора.

— Так точно. Домну Микрюкову взять под арест и провести следствие. — отрапортовал господин полицмейстер.

— Давно это надо было сделать. — Его превосходительство кивнуло на дверь.

Господина полицмейстера в приемную как ветром вынесло.

Уф… Не знает про Марию и её брата…

Вернувшись на службу господин полицмейстер решил чуть-чуть освежить свои знания по сегодня поднятому Иваном Михайловичем вопросу.

Уголовное положение ему в том помогало. Глава двадцать седьмая. «О непотребстве» составителями названная.

Начал просмотр господин полицмейстер с самого первого пункта данной главы.

513. Любострастные действия — пропускаем.

514 и 515 пункты — опять не то.

516. Мужеложство. Не сегодняшний вопрос. Хотя, случаи бывают в губернии, не без этого…

517. Любодеяния с обольщением для сего девицы в возрасте от четырнадцати лет до двадцати одного года… — не то, пропускаем.

518. Кровосмешение. Дальше.

520. Опять любодеяния с несовершеннолетнею. Да где же нужное?

521. Не то.

522. Снова не то…

523. Пропускаем и это.

524. Виновный в сводничестве для непотребства.

Наконец нашел то, что надо. Читаем.

«1) С девицею от четырнадцати до шестнадцати лет без употребления во зло её невинности;

2) С девицею от шестнадцати лет до двадцати одного года, заведомо девственною,

наказывается:

заключением в тюрьме.

Если же виновный занимался сводничеством жены, дочери или состоящей под его властью или попечением или с лицами, любодеяние с коими наказывается по статьям 518 и 519, то он наказывается:

заключением в исправительный дом.

Сему же наказанию подлежит виновный в занятии сводничеством, первой частью сей статьи предусмотренном, в виде промысла».

525. Пропускаем.

526. Имеет отношение к сегодняшнему.

«Виновный в том, что склонил лицо женского пола промышлять непотребством, посредством насилия над личностью или угрозы убийством, весьма тяжким или тяжким телесным повреждением угрожаемой или члену её семьи, или посредством обмана или злоупотребления своею над сим лицом властью, или пользуясь беспомощным его положением или зависимостью такого лица от виновного, наказывается:

заключением в тюрьму на срок не ниже трёх месяцев.

Виновный в том, что склонил, указанными в первой части сей статьи способами, к выезду из России лицо женского пола с целью обратить такое лицо на промысел непотребством вне пределов России, наказывается:

заключением в исправительный дом на срок не выше трёх лет.

Если же виновный признан занимающимся указанными в сей статье преступлениями в виде промысла, то он наказывается:

заключением в исправительный дом.

Покушение наказуемо».

Так, в 527 пункте есть ещё пара строчек, самых подходящих сему моменту — лицо, виновное в вербовании, в виде промысла, с целью получения имущественной выгоды, лиц женского пола для обращения ими непотребства в промысел в притонах разврата, наказывается: заключением в тюрьме.

Позвольте, но этот пункт касается только лиц мужского пола! Про вербовщиц-женщин в новом уголовном положении ничего не сказано… Ситуация. Под что же Домну Микрюкову подводить?

Надо завтра со знающими людьми посоветоваться.

Господин полицмейстер закрыл потрепанный томик — с девятьсот третьего года много желающих его полистать находилось…

Федор и Ахмедка долго ждать себя не заставили, за стол к шефу тут же подсели.

Шеф — таким заморским словом наказывал Иван Воробьев себя своим подчиненным теперь называть. Сначала путались, а потом привыкли. Шеф и шеф, да хоть — царь-император, какая разница, язык от этого не отсохнет…

Как и было Ванькой сказано — Федор докладывал, а Ахмедка в подтверждение изложения Федором фактов только головой кивал. Ему слова не давали, а Ваньке сейчас он побаивался перечить. Слава нехорошая про Ваньку ходила. Колдун де он, порчу передает через касание — тронет кого со злым умыслом пальцем и пропал человек, можно начинать доски для гроба сушить.

Доклад Федора много времени не занял. Говорил он только по делу, кратко и без разных там витиеватостей. Всем содержателям подпольных притонов разврата на нежелательность их дальнейших действий строго указано, морды им начищены, тут уж Ахмедка постарался, руки, которыми они деньги с клиентов за непотребство получали — в дверях притворены. Пока не до переломов — Федор силу удара полотном двери строго дозировал. Не смогут пострадавшие на ниве организации разврата несколько дней своими пальчиками пользоваться, а потом всё у них придёт в норму. Память только останется. Ну, а кто с первого раза слов Федора не понял — они через седмицу повторные визиты наметили осуществить, тому уж ручонки переломают по-настоящему. Да, баню и сарай в назидание ещё сожгли, но они тут не причем. Сам хозяин сих строений и керосин плескал, и серниками сие злое дело осуществлял. Они ему только намекнули, что не должны больше эти гнезда разврата существовать, а он и рад стараться…

Ахмедка в месте рассказа про сарай и баню опять скалится начал. Есть у него такая привычка. Нет бы, как все нормальные люди улыбнуться, а он зубы свои лошадиные всем окружающим показывать начинает. Одно слово — татарин. Ванька татар много знал — мужики все хорошие, обстоятельные. Никто из них не скалился кроме Ахмедки. Может его в детстве головой об пол уронили и появилась после этого у него такая привычка? Варнак, одно слово…

В конце Федор спросил, что ещё сделать требуется. Ванька его с Ахмедкой за работу поблагодарил, велел пока инициативы не проявлять и текущими делами заниматься, а через неделю, как и намечено было, ещё раз по адресам пройтись и зафиксировать результаты воспитательной работы.

Забегая вперёд, можно сказать, что безобразия полового плана в местах посещения Федора и Ахмедки исчезли — как их корова языком слизнула. Тайные притоны разврата прекратили своё существование. Поляна была расчищена, оставалось только Ваньке на ней свои саженцы разместить, а затем их поливать, защищать и лелеять. Как о грядках своих заботиться будешь — такой и урожай соберешь…

Отпустив руководящий состав своего силового крыла Ванька посидел ещё немного в «Париже» да и на боковую отправился. Сон его был крепок — никакие кошмары и неприглядные картины из прошлой жизни Ивана Воробьева не беспокоили. Посапывал только немного как младенчик. Это разве проблема. Некоторые храпят так, что хоть святых выноси…

За утренним чаем Ванька решил со свежей прессой ознакомиться, губернские новости узнать. Что в целом с империей происходит в это время он примерно представлял, картина из общих мазков перед ним имелась, но коли где живешь, то и местные события надо отслеживать. Не заметишь вовремя на дороге у дома появившуюся маленькую ямку и нос себе упав расквасишь, а то ещё что и хуже может случиться.

В «Голосе Вятки» его внимание статья привлекла. Опять сплошная чернуха и негатив, а также камешек в огород господина губернатора. Не следит мол за порядком, вон что на его территории происходит.

Сообщал рупор свободной прессы, что в декабре в Кукарку из Иркутска приехала некая Мария Власовна Овчаренко, уроженка той же Кукарки. Она вербовала из бедноты девушек, якобы для обучения их рукодельному мастерству. Было навербовано, как выяснилось в дальнейшем, девять девушек от двенадцати до семнадцати лет. После чего Овчаренко убыла из Кукарки. Вскоре стали распространяться слухи о том, что девушки нужны были не для обучения рукоделию, а для открываемого дома терпимости. Выяснилось, что Овчаренко вербует девушек уже в третий раз. Родители писали своим дочерям, но в ответ получали только просьбу больше не писать, так как письма, им адресованные, распечатываются и читаются самой Овчаренко, а они пишут ответы под её надзором. Отец одной из девочек бросился ей на выручку. Он добрался до Харбина, с трудом нашел Овчаренко, просил её вернуть дочь, но Овчаренко отвечала, что устроила её на службу в Иркутске. Уже собираясь покинуть Овчаренко, он услышал крик своей дочери. Кричала дочь, что она здесь. Отец сломал дверь и освободил узницу Овчаренко. Овчаренко старалась вырвать у него из рук девочку, но отец оттолкнул её и выбежал на улицу. После спасения дочь рассказала отцу, что до самого приезда в Иркутск хозяйка обходилась с ними очень хорошо, но уже в Иркутске стала делать намеки, что можно не работая и живя в довольствии получать большие деньги. Две старшие девочки соблазнились и больше их не видели. Двух девушек, по словам спасенной девочки, Овчаренко пристроила в Верхнеудинске, одну ещё где-то по дороге, а троих, самых молодых, привезла в Харбин. Здесь с девочками обращались хорошо, давали красивые платья, поили вином и часто показывали мужчинам, хорошо одетым, но большею частью старым. По рассказу отцу, девочка думала, что они желают нанять их в услужение, но однажды один старик при осмотре девочек, указывая на её соседку, спросил: «Сколько?». Овчаренко ответила: «Триста». Тот сказал: «Хорошо».

Ванька отложил газету в сторону. Чиркнула спичка. Поплыл сигарный дымок.

Хоть и сам он был не ангел, но до такого не доходил. Подумалось ему, что надо девок сестер поспрашивать про таких вербовщиц. Они то про них знать должны. Не все по своей воле в проститутки записались, кто-то и через таких дамочек обманом в публичные дома попал. Пару-тройку таких баб Ванька с Ахмедкой в лесу прикопают и зачтется это им при взвешивании их грехов и добрых дел. Может последние и перевесят?

После сигары продолжил Ванька своё утреннее чтение.

Далее девочка рассказала отцу, что вскоре их позвали ужинать, а затем они пошли спать. Вдруг среди ночи она услышала шум в соседней комнате у подруги. У той, которую, как она думала, решил нанять в услужение старик. Помня, что в перегородке есть щель, она посмотрела через её в комнату соседки и в ужасе увидела её совершенно раздетую и без чувств и того старика. В комнате горел ночник, но старик подошел и задул его. Тут пришла хозяйка и уложила её в постель. Она ушла, но девочка из статьи чувствовала, что кто-то остался после её ухода в комнате. Он потушил огонь, и она поняла, что с ней хотят сделать то же, что и с подругой. Она отбивалась, но силы оставили её, и она потеряла сознание… Придя в себя, она чувствовала себя не хорошо, болела. Потом она услышала, что хозяйка её и подругу хочет завтра куда-то сдать.

На этом статья заканчивалась.

Аппетит у Ваньки куда-то пропал. Суки, такое утро испохабили. Отольются вам ещё чужие слезки…

В душе попаданца ещё один тёмный участок засветился ярким огоньком — трансформация его продолжалась.

Если дела свои планировать и эти планы исполнять — много за день сделать получается. Одним из на сегодня намеченного была у Ваньки встреча с Марией. Без чужих глаз и ушей надо было им переговорить.

Решил — осуществил. Повидался с сестрицей. Кое-какая информация Ваньке Воробьеву от господина полицмейстера требовалась. Марию он и попросил свою просьбу господину полицмейстеру передать.

Вятка у семьи Воробьевых сейчас была уже их промыслом достаточно охвачена — три публичных дома сестры Ванькины содержали, в ещё нескольких сидели на руководстве лица женского пола нужного возраста с иными фамилиями, но или родственники или доверенные люди Воробьевых. Чужих на домах терпимости не осталось — кого по-доброму попросили уйти, и они под тяжестью Ванькиных аргументов вынуждены были согласиться, кого пришлось и силой принуждать. Ахмедке Иван соответствующие поручения дал, а тот и исполнил в лучшем виде.

Тайных притонов разврата, приносящих головную боль господину губернатору и господину полицмейстеру тоже не наблюдалось. Существовала теперь в Вятке лишь разрешенная законом форма непотребства — поднадзорные притоны разврата. Их содержательницы тоже все воробьевские были и исполняли писаные, а также не писаные инструкции местного врачебно-полицейского комитета буковка в буковку. Не нужны были Ваньке проблемы чтобы потом их героически решать. Трудности и препятствия в деле зарабатывания денег на женских прелестях Ванька Воробьев предпочитал предупреждать.

Проститутки-одиночки опять же были по мере сил отрегулированы. Каждой была отведена своя территория, разъяснены правила поведения, назначены сроки и размеры сдачи доли от заработанных денег в Ванькину казну. Непонятливым доходчиво объяснили политику партии Федор со своими молодцами. Никто теперь из дам с низким уровнем социальной ответственности друг другу волосья из-за клиента в Александровском саду или на берегу Хлыновки не драл, все регулярно посещали смотровой пункт и получали в свои медицинские билеты необходимые отметки. Никто их не обижал — Ванька их крышевал, а с ним себе дороже связываться. Про это все ведали. С колдуном никто не горел желанием соткнуться.

Что такое население города Вятки в почти четырёх миллионной губернии? Капля в море. Чуть-чуть больше одного процента. Вот Ванька и на уезды стал посматривать. Там уже пора ему свою деятельность начинать.

Поэтому и попросил он через Марию господина полицмейстера информацией о публичных домах на просторах Вятского края поделиться. Тому все материалы и отчетность врачебно-полицейского комитета доступны как члену оного. Государственной тайны это не составляет, вред империи не нанесёт, так что совесть господина полицмейстера будет спокойна, а у Ваньки нужные данные появятся.

Самому объезжать всё уезды губернии больно уж долго, да и некогда. Время — невосполнимый и очень дефицитный ресурс. В нужном количестве сейчас Ванька Воробьев им просто не располагал.

Господин полицмейстер на просьбу Ивана откликнулся. Почему бы и нет? Ванька быстро и в уездах порядок наведёт, промысел на непотребстве и там согласно букве закона будет осуществляться. Только попросил господин полицмейстер свою любушку, чтобы она брату передала о необходимости держать язык за зубами насчёт источника информации о проституции в уездных центрах.

Ванька сестрицу заверил, что молчать он будет как рыбка в пирожке. В его это интересах. Никуда на сторону ничего не выйдет.

Пока Ваньке были предоставлены сведения только по нескольким территориям. Их он и начал изучать.

Что у нас тут рядом, под боком почти расположено? Слободской. С этого уездного города и начнем знакомство с периферией.

Так, первый публичный дом — содержатель крестьянин Георгиевской волости Александр Чижов. Расположение — в семьдесят первом квартале города Слободского в собственном доме. Крестьянин? Мужик? В содержателях? Они что — белены объелись? Нельзя же лицам мужского пола содержателями быть. Вот и зацепочка — напомним кому надо об необходимости исполнения «Положения об организации надзора за городской проституцией в Империи». Есть прикормленные лица из репортерской братии. Подкинем им материал — пусть наваяют нетленку о несоблюдении закона в Слободском в отношении регулирования проституции. Бордель прикроют, а мы — тут как тут. Свято место пусто не бывает…

Второй публичный дом — содержатель крестьянин Георгиевской волости Александр Чижов. Расположение — в семьдесят восьмом квартале города Слободского в доме Марьи Черных. Снова Чижов. Точно — мышей они совсем не ловят. Это уже рецидив несоблюдения закона какой-то. Тем же и туда же. Скоро не будет и этого борделя…

Ещё один дом терпимости. Тут уже в содержательницах баба — крестьянка Устинья Семенова Бастракова. Уберем и Бастракову. Не так — дак эдак. Надо на месте об её возрасте справиться. Может по этому критерию её получится законно с места сдвинуть. Не выйдет — посмотрим, что там с продажей алкоголя или табака. Ежели даже не имеется, то создадим сами зацепочку для надзирающего органа. Где можно — надо законным путем место расчистить, а не сразу Ахмедку посылать. Так и дешевле и лучше получится — чужими руками жар разгребать.

Последний — четвертый по счёту публичный дом в Слободском. Тут на первый взгляд всё в порядке. Содержательница — крестьянка Анна Андреянова Сметанина. Зашлем в роли тайного покупателя Федора. Пусть себя и на этой стезе проявит. Уберем и Анну. Каждый сам кузнец своего счастья…

Жили себе спокойно содержатели домов терпимости в Слободском, горя не знали, а тут Ванька их извести задумал. Изведет ведь, у него станется…

В полдень к Ваньке две нежданные гостьи пожаловали. Глаза квадратные, встревоженные, руками машут, друг-дружку перебивают…

Прасковья и Евдокия с Больше-Хлыновской.

— Что, сестрицы, стряслось? — даже не поздоровавшись начал прояснять ситуацию Ванька. Явно, что-то плохое. Лица на них нет. Давненько он их такими не видел.

— Мария пропала! — выпалила Евдокия.

— Машенька-сестричка, кровиночка родненькая… — заламывая руки поддержала её Евдокия.

— Второй день как нет её. — продолжила Прасковья.

— Что и делать-то, Ванечка, будем? — это опять Евдокия. Слёзы из глаз пустила, зашатало её, вот-вот свалится. Ванька вскочил, на стул её усадил.

— Стоп! Евдокия — замолкни! Прасковья, давай по порядку. — по столу ладонью хлопнул и голос повысил для приведения сестриц в чувство Ванька.

— Письмо ещё это… — начала излагать Прасковья.

— Сказал же — с самого начала и понятно. — Ванька Евдокии кулак показал — та что-то опять говорить собралась, даже рот уже открывать начала, и на Прасковью строго глянул. Никакого сладу с этими бабами нет. Сказать даже толком ничего не могут.

Евдокия притихла, только носом шмыгала и слёзы платком, мятым вытирала.

— Утром Федор прибежал. Говорит — Маши второй день нет, дома не ночевала и под дверь бумагу подкинули. — сказала Прасковья и листок Ваньке протянула.

Ванька сразу про господина полицмейстера подумал. Загулялись голубки, затешились — про время и забыли. Влюбленные, как говорили в его старом времени, часов не наблюдают. Но тут письмо ещё какое-то. Посмотрим, что за послание.

Ванька развернул протянутое Прасковьей. Написано каллиграфически, но детский сад какой-то — внизу послания череп с костями нарисован.

Письмо гласило, что украли Марию борцы с закабалением женщин в половое рабство. Ультимативно ещё требовали за её освобождение пятьсот рублей. Куда деньги принести будет ими сообщено в следующем послании. Ждите мол и деньги готовьте пятирублевыми билетами, но не новыми, а уже длительное время бывшими в обращении. Если не будет выкупа — лишат они Марию жизни.

Ванька после прочтения даже как-то успокоился. Всё понятно ему стало. Это тут такое в новинку, а у него в девяностых день да через день такие случаи происходили.

— Федору я велела проследить, кто следующее письмо принесет и потом куда воротится. — отвлекла Ваньку от его мыслей Прасковья.

Тот её задумку одобрил.

Только про Федора вспомнили, он как черт из коробочки появился. Запыхался, морда красная. Бегом, видимо, в «Париж» бежал.

Сразу к Ивану подошёл, ещё одно послание ему протянул.

Той же рукой писано. Опять череп с костями внизу.

— Парень принёс. По виду — студент из бедных. Вернулся на Царевскую. Дом я запомнил. — отчитался Федор.

Совсем другое дело. Всё ясно и понятно. Не то что сестриц слушать. В их речи пока вникнешь…

Деньги требовали принести сегодня вечером опять же на Царевскую, в такой то дом и бросить пакет с ними под дерево. С деревом ошибки не будет — оно там одно.

— Есть у дома дерево? — это Ванька уже к Федору обратился.

Тот на секунду задумался, а потом согласно головой кивнул. Имеется.

— Ванечка, что, делать-то будем? — это опять Евдокия прорезалась. Молчала-молчала и не утерпела, влезла со своим вопросом.

— Вы с Прасковьей — ничего. Мы с Федором сами разберемся. — ответил он сестре и Федору рукой показал — отойдем мол в сторону, переговорим.

Деньги у Ивана имелись, да и за сестру он бы и больше отдал. Ничего бы у Ваньки не ворохнулось даже, но тут не в деньгах дело. Слабину дать нельзя. Ударили тебя — ответь в два раза сильнее коль на ногах после того подлого удара устоял. Так дай, что у вражины дух вон и кровь во все стороны брызжет. Коль по одной щеке ударили, то другую не надо подставлять. Правило такое у Ваньки Воробьева.

На всякий случай, а они всякие бывают, наменяли нужную сумму пятирублевыми билетами, в пакет их сложили. Бросят они выкуп вечером под дерево у дома на Царевской, а дальше уже игра по их правилам пойдёт.

Прасковья и Евдокия были отправлены по своим местам проживания, Александру о случившемся решено было не информировать. Что лишний раз её расстраивать. Федор и Иван, так последний решил, пока в «Париже» пообедают, а потом уже и на Царевскую выдвинутся. Парней Федора пока привлекать они не будут, своими силами обойдутся, а там и посмотрит Ванька по обстоятельствам.

Сидели сейчас Ванька с Федором, совершенно без удовольствия пельмени ели и краем уха льющееся с эстрады ресторана слушали. Кстати, пельмени в меню «Парижа» опять же Ванька ввел, раньше их тут не подавали.

Перед тем, как отправиться на вызволение Марии из плена у борцов с закабалением женщин в половое рабство, или кто они там на самом деле были, Ванька поднялся из «Парижа» в свой номер и забрал там браунинг. Купил он его ещё в первый год тутошней жизни. На рекламу в газете польстился. Доводила она до сведения всех и каждого, что у данного пистолета центрального боя красота общего вида — небывалая, но это послание, скорее всего, дамочкам и прочим впечатлительным лицам было предназначено. Ванька же польстился на то, что в рекламном тексте было пониже пропечатано — упрощенность конструкции и беспримерное удобство ношения в кармане.

Простота — это хорошо. Чем изделие проще, тем реже оно ломается и более надежно. Ну и удобство ношения в кармане — это тоже большой плюс.

Покупка автоматического семи зарядного пистолета системы «Браунинг» обошлась ему в двадцать два рубля. Кроме того, в магазине в виде бонуса он получил бесплатно ещё и шомпол, отвертку, три учебных патрона, щетинную щетку и флакон масла. Сразу же Ванькой были приобретены ещё и три запасных обоймы по рублю каждая, а также сотня патронов с бездымным порохом и пулями с никелевой оболочкой за восемь рублей. Кобуру из заграничной замшевой кожи за рубль Ванька брать не стал, а не нужна она ему была просто-напросто.

Федору никуда ходить не надо было. С собой у него всегда имелось последнее слово огнестрельной науки — револьвер системы Смит и Вессон.

Получил Ванька от Федора перед выходом на Царевскую ещё и шипастый бронзовый кастет английского фабричного производства. У Федора их два было — на каждую руку. В публичном доме иногда такие бугаи безобразия чинить пытались, что без двух этих помощников трудно было сладить. Сейчас ему и одного хватит, а Ивану бронзулетка может и пригодиться.

Добрались до нужного места быстро — не велик город. Затаились у стены какого-то сарая. С этой позиции им дом с деревом хорошо было видно. Днем ещё Федор её приметил и сразу же по приходу Ваньке показал.

Вечерело. На небе тучки всё какие-то колготились. Звезд не было видно, а луна время от времени на короткий срок появлялась.

Ваньке почему-то вспомнилось присловье из его прошлой жизни: темнота — друг молодежи. Им она сейчас тоже не помешает.

На крыльцо дома вышел человек. Постоял немного. Спустился к дереву в палисадник. Наклонился. Зашарил в траве руками. Последнего Ванька почти не видел — больше додумал. Чего ж ему ещё в такой позе делать и такие движения верхними конечностями совершать. Пакет с деньгами, сука, ищет. Ищи-ищи, не найдёшь…

Фигура выпрямилась. Секунду-другую оставалась на месте, а затем к крыльцу вернулась.

Покурить вышедший надумал. Чиркнула спичка. Ванька не далеко стоял — расслышал. Наклонилась голова к сложенным в горстку ладоням для защиты огонька от затухания.

Ванька Федора легонько в бок толкнул. Тот свою задачу понял, тенью бесшумной к только что делающему первую затяжку перетёк и с ходу по голове ударил. Не сильно, только оглушить. Чтобы всё тихо было.

Подхватил падающего и к сараю вернулся. У Ваньки сердце только и успело несколько раз кровь из себя вытолкнуть, а у них уже пленный из похитителей Марии имелся. Кто же ещё выкуп под деревом в назначенное время искать будет?

Дышит, пульс присутствует, а вот и приходить в себя начал. Федор своей лапищей похитителю рот прикрыл, а Ванька сейчас на пару вопросов ответы получит и пойдут они Марию выручать…

— Мария у вас? — зло прошипело в ухо пленнику.

Тот подслеповато щурился — очки то у него в неизвестном направлении улетели после удара Федора. Высокий, худой, пивом тащит…

— Если да — моргни два раза. — это снова Ванька доходяге.

Тот дал положительный ответ.

— Федор, руку с морды у него убери. Если крикнуть попытается — сворачивай голову. — обратился Ванька к своему помощнику.

— Сколько вас там, жертва аборта? — снова в ухо пленнику.

— Ещё один. — шепотом ответил тот.

Затрясло болезного. Не такого он вечером ждал. Вместо денежек по голове получил. Ну, это ещё не последняя порция…

— Оружие у него имеется? — продолжал Ванька.

— Велодог «фасон Браунинг». — раздалось в ответ.

Ванька хмыкнул.

— Мария где? — снова короткий вопрос похитителю.

Федор в это время карманы его охлопал и какой-то не серьезный револьверчик изъял. Ванька на него укоризненно посмотрел. Тот виноватое лицо сделал.

— На верху в комнате. — продолжая дрожать ответил удерживаемый Федором.

— Вырубай. — бросил Ванька Федору.

Тот это Ванькино словечко знал и порученное выполнил.

Бессознательное тело в сени Федор переместил, а Ванька почти без скрипа дверь в дом чуть-чуть приоткрыл. В коридоре никого. Прошли тихо — ни одна половица вошедших не выдала.

В комнате на первом этаже спиной к дверному проему ещё один похититель на стуле находился. Стол перед ним бутылками пивными уставлен. Ванька Федору кивнул на него. Тот уже кастетом его по затылку и приголубил. Даже и проверять нечего — тут наглухо.

— Второго кончай. — бросил он Федору, а сам по лестнице на вышерасположенный этаж подниматься начал.

Мария, связанная на кровати лежала. Ойкнула, брата увидев.

Тот подошел, веревку перерезал.

— Идти можешь?

— Да.

— Пошли. Дома всё расскажешь.

Мария без слов подчинилась.

Бабам нашим что-то говорить — как об стенку горох…

Для вида согласятся, а сделают всё равно по-своему. Ванька, как с Федором на Царевскую идти, Прасковью и Евдокию по домам отправил. Они из ресторана вышли и — шмыг к Александре. Про Марию рассказать, хоть это им и было не велено. Что пропала сестричка, украдена, а ещё и письма с черепами и костями с требованием выкупа под дверь подкинуты… Всё как есть выложили и хором реветь принялись.

Вернулись Иван с Федором и спасенной из лап похитителей Марией, а они уже все втроем в апартаментах у Ваньки рядком сидят, носами шмыгают и слёзки вытирают. Виновато на Ваньку поглядывают — прости нас, Ванечка, дурищи уж такие мы уродились, могила нас только исправит.

Делать нечего. Да и, если честно, на сестриц Ванька не обижался. Сам переживал, когда про Марию узнал. Для вида брови нахмурил, самовар велел ставить — спасенную напоить-накормить надо.

А у сестер всё уже готово. Расстарались перед Ванькиным приходом — и воду вскипятили, и чай завалили, а не только в три голоса белугами ревели. Прянички, Машенькой любимые, те тоже сразу же на стол были выставлены. Вроде и не было в запасе у Ваньки этих пряников, а вот ниоткуда и появились.

Напоили, накормили дитетко родимое, а потом и спрашивать стали. Оказалось, так сами похитители хвастаясь Марии сказали, её они не один день подкарауливали. В церковь она на Царевскую ходила. Заприметили её, разузнали кто и насколько зажиточна и решили умыкнуть. Не первую её те двое людишек для выкупа воровали. Раньше всё у них ровно шло, а на Марии споткнулись. Не знали про её братика существование — Ванька то особо нигде не светился, своё дело делал, а из тени не выпячивался. Когда Мария после службы домой возвращалась, подбежал один к ней на улице и помочь попросил — с дочкой что-то плохое случилось, задыхается, подсоби де добрая женщина…

Мария то бездетна, а малышей страсть как любит и всегда им помочь готова. На той же паперти у церкви всё медяки маленьким побирушкам раздаст, а старухи на неё и шипят, обижаются. Вот и сыграли на этом похитители, они тоже не совсем без ума были — знали на что Марию ловить.

Зашла она в дом, тут её и повязали. Плохого ничего ей не сделали, даже кормили и поили. Еда, правда, плоховата была — не как дома питалась…

Сестры рассказ Марии слушали и только охали. Какие страсти в Вятке творятся и не с кем чужим — с Машенькой родненькой.

После того, как Мария о своем похищении всё рассказала, Ванька сестер всё же по домам отправил, а Марию у себя ночевать оставил.

Как назавтра выяснилось, они опять для вида с ним согласились, а спать к Александре ушли. Утром им сестричку проведать с самого ранья надо было, ещё о её похищении выспросить всё до мельчайших подробностей…

Ванька только рукой махнул. С его сестрами спорить себе дороже выйдет.

Чтобы быстрее забылось ею пережитое, сестры Марию в магазин Кардакова утащили, благо идти не далеко было. Товары у Ивана Семеновича первосортные, многие из-за границы привезены, да и отечественной выделки им не уступают. На первом этаже кардаковского магазина они золотые и серебряные изделия сначала посмотрят, чем-нибудь себя порадуют. Икону ещё там приобретут и в церковь, куда Мария ходит, пожертвуют. Говорить то ничего там не будут, но для себя они решили — за спасение Машеньки так Бога поблагодарят…

Прямо с угла Спасской и Николаевской сестры в торговое заведение как лебедушки вплыли. Одеты нарядно, Мария тоже не в платье в коем похищена была. Александра в одно из своих её переодела. Тут подогнули, там на живую нитку прихватили — как влитое село.

Из украшений что-то ничего не приглянулось, а икону купили. В серебряном золоченом окладе красоты просто неземной…

Затем Александра на второй этаж всех утянула. Там парфюмерией торговали. Давненько сестры туда не заглядывали — почти две недели, а может что новое появилось?

Куда ни повернись — всё покажут, расскажут — двадцать пять человек у Ивана Семеновича покупателей с восьми часов утра до семи вечера обслуживают. Все всегда на месте, никаких тебе перерывов на обед — ходят продавцы трапезничать по очереди.

Ивану Семеновичу во всех его делах супруга его Людмила Алексеевна помогает. Она то доподлинно знает, что на самом деле дамам надо — то и на витрину выставляется по разумной цене. Хороший продавец всегда должен залезть в шкуру своего покупателя и думать о его интересе, а те просто чем не попадя торговать…

Не чурается Людмила Алексеевна любой работы — окончила бухгалтерские курсы, да и просто за прилавок при необходимости встать может. Умница большая она. Как и брат её Владимир Алексеевич — известный всей России композитор, ученик Римского-Корсакова.

Ну, а детки их ещё дальше пойдут. Николай за свои научные работы даже выдвинут будет на Нобелевскую премию, а ещё все серьезные коллекционеры в своё время будут пользоваться его каталогом денежных знаков России и Балтийских стран 1769–1950 годов. Портрет профессора Кардакова — украшение американской галереи энтомологов мира.

Сам Иван Семенович, после того, как отберут у него новые власти магазин, вступит в армию Колчака и погибнет под Омском…

Немного уже до этого осталось, годы считанные, но пока всё было на своих местах — магазин процветал, его посетители были весьма довольны, много кормильцев вятских семей имели в нём рабочие места…

Сестрицы, как и другие барышни, что на верхнем этаже магазина сейчас отоваривались, тоже всякой всячины нужной купили. Будут теперь вокруг себя французские ароматы распространять.

Перед походом в магазин Ванька Марии на ушко шепнул, что сразу на Больше-Хлыновскую не уезжай, разговор у нас с тобой ещё будет. Кое о каких делах надо господина полицмейстера уведомить, кое-что тут интересное намечается…

Разговор Ваньки с Марией конечно о слободских публичных домах был. О тех, где каким-то образом содержателем мужик числился. Никаким боком это в действующее положение о надзоре за городской проституцией не укладывалось.

Слободской то на реке Вятке стоит. На самом что ни на есть бережку, а на Вятке свои порядки. Так поговорка всю Россию информирует. Ваньке это несоблюдение закона на руку было, вот он с помощью господина полицмейстера и решил слободскую организованную проституцию в лоно нормативных актов вернуть.

Через Марию передать сведения о расхождении стандарта и факта. Имеется мол значительное отклонение и надо его исправить. Кроме того, проверить возрастной ценз содержательниц. В бумагах, что господин полицмейстер Ивану передал, число прожитых годочков у сих дам стыдливо замалчивается. Может молоды они такой воз тащить? Нет у них должной социальной зрелости непотребство в Слободском организовывать?

Мария после магазинотерапии у Кардакова в себя уже немного пришла. Сказанное Ванечкой-спасителем на ус намотала и назавтра своему любушке слово в слово передала.

Игры в одни ворота не бывает. Ванька с подпольными притонами разврата господину полицмейстеру помог, тот ему с непорядками в Слободском тоже подсобит. Тем более, это с его официальной деятельностью совпадает, с участием в работе врачебно-полицейского комитета.

Ванька — хитрый жук. Опять управленческую технологию из своего прошлого времени использовал. Называется она — совмещение интереса работника с интересами организации. Для мотивирования персонала применяется, чтобы они сами хотели хорошо трудиться, а не из-под палки.

Со всех сторон господину полицмейстеру хорошо будет — и Марии угодит, и вице-губернатор весьма доволен останется.

На ближайшем заседании вятского врачебно-полицейского комитета с подачи господина полицмейстера и был поднят данный вопрос. Изучал де он слободскую отчетность и не выезжая даже на место выявил недоработку со стороны местных контролирующих органов. Мужики де там у них домами терпимости рулят.

Присутствующие чуть со стульев не попадали. Просмотрели, проглядели, не проконтролировали…

Постановили — выехать в уезд и почистить кому следует перышки.

Делали всё как обычно не торопясь, но уже где-то через две недели остался Слободской без организованной проституции. Не зря у Ваньки подозрения на счёт возраста содержательниц возникли. Малолетками они оказались для выполнения такой социальной роли.

Публичные дома прикрыли, девок на улицу выставили. Что им делать оставалось? Как кормиться? Они, горемыки, без всякого врачебного контроля и двух кратной еженедельной проверки у медицинского специалиста блудить начали. Одна сифилис подхватила и награждать им своих клиентов стала, затем другая, третья…

Врачи уездной земской больницы за голову схватились. Дел у них больше как будто нет, кроме как сифилитиков лечить…

До народного бунта чуть дело не дошло. Слободские мужики в полный голос требовать начали возврата поднадзорной проституции. Они за ласками да утехами срамными к девкам гулящим ходить желают, а не за венерическими болезнями, не нравится им за свои же денежки хвори на свои половые органы покупать…

Пресса ещё керосину в костёр разгорающегося скандала плеснула… За пределы губернии негативная информация пошла — не могут де в Вятке наладить безопасное народное мужское удовольствие.

Организован был в пожарном порядке уездный врачебно-полицейский комитет, но его члены девок то народу заменить не могли. Ежели только мужеложцам радость доставить, но опять же это дело в то время подсудное…

Тут и въехал в Слободской Ванька на белом коне…

Вернее, его четыре дальние родственницы соответствующего возраста и имеющие на руках бумаги о примерном поведении в быту и отсутствии судимости, заявления в уездный врачебно-полицейский комитет подали. О позволении им содержательницами домов терпимости стать. Члены комитета их чуть не расцеловали и просьбу исполнили.

Покатилось в Слободском всё по накатанному. Постельки не успевали остывать, а в мошну Воробьевых ещё через один ручеек прибывать стало.

Мужики — довольны. Девкам бесплатное медицинское наблюдение, а при необходимости и лечение вернулось. Врачам Слободской уездной земской больницы опять же законная подработка. Уездные и губернские власти оказались в роли радетелей за народные интересы и здравие. Так далее и тому подобное.

Устроитель всего этого благолепия же, как обычно, в сторонке стоял и сигару с удовольствием покуривал. Мыслями об экспансии в другие уезды губернии в голове жонглировал.

Уездов в Вятской губернии сейчас одиннадцать, тринадцать городов, более трёхсот волостей, двадцать три тысячи с большим гаком сельских населенных мест. Есть где развернуться. Не много в России таких административных территорий…

Федора Ванька докурив к себе подозвал.

— Завтра с утра у меня будь. В командировку поедешь. Куда — узнаешь. Дальше мутить дела будем. Ствол не забудь.

Федор — человек подневольный. Ему что Ванька скажет — всё сделает.

— Буду. — не многословен житель Бакулей.

— Потом, скорее всего, Ахмедка подтянется. Это пока не точно — там видно будет. — закруглил разговор Ванька.

Поедет завтра Федор в Котельнич. Ванька ещё один уезд в сферу своей деятельности решил включить. Не прямо вот так сейчас это ему в голову пришло — всё у него по плану идёт. Просто очередь до данного уезда после Слободского продвинулась.

Предварительно он материалы, полученные от господина полицмейстера, по данному населенному пункту внимательно изучил. Первый дом терпимости там ещё в 1908 году был открыт крестьянкой Игумновской волости деревни Мансуровской Котельнического уезда Наталией Григорьевой Гуровой. Не долго она денежку на продаже женских прелестей зарабатывала. В том же году прикрыли лавочку. Оказалось, что судима данная дамочка была и отбывала своё наказание в тюрьме. Таким лицам содержать публичные дома закон не разрешает.

Самой нельзя, но решила она тогда умней всех быть. Нашла подставное лицо — крестьянку Устинью Коврижных, но уездный исправник в Котельниче тоже щи не лаптем хлебал, вывел Гурову на чистую воду и не дал ходу её начинанию.

После этого пробавлялся Котельнич четырьмя зарегистрированными проститутками-одиночками, да несколько тайных было. Пытался последних извести уездный исправник, но только одних к ногтю прижмет — другие появляются. Спрос, как говорится, рождает предложение.

Не только тайные проститутки-одиночки в Котельниче свой промысел вели — даже подпольный публичный дом открыть была попытка сделана. На той же Сиротской улице, где ранее заведение Гуровой было, в доме Вычегжанина чуть не рядом с женской гимназией Иван Олюнин притон организовал. Привёз проституток из Челябинска и пошла работа… Полиция в Котельниче опять же не дремала — Олюнин был арестован, подпольный дом терпимости закрыт, а проституток челябинских выслали из города.

На сей момент в 1911 году в городе имелось два зарегистрированных публичных дома с десятью проститутками. К содержательницам тут было не подкопаться — возрастной ценз выдержан и биографии чистые, но если через дверь нельзя, то можно через оконце в избу забраться попробовать.

Имелась у тех содержательниц слабость одна — в картишки они любили перекинуться. Причем, сильно весьма, как та, так и другая. Играли на интерес, а не просто в подкидного дурака время проводили. Друг с другом скучно им было играть — брали в компанию даже кого-то из посетителей своих заведений. Особенно, если человек новый. Приезжий по делам каким-то в их уездный город. Ходили слухи, что раз они даже свои публичные дома вместе с девками чуть не проиграли заезжему молодцу. Ванька этим решил и воспользоваться.

Был у Федора талант мало кому известный. Ни сам он, ни Ванька особо об этом не распространялись. В карты он всех обыгрывал. Даже вроде и не жульничал, но карта ему шла. Склонности к игре не имел, но при случае в узком кругу мог в картишки и перекинуться. Ванька на всякий случай его ещё немного обучил у одного шулера залетного. Тот приехал-уехал, информация на сторону и не ушла. Теперь же умения Федора пригодились.

Поручил ему Ванька котельнических баб-содержательниц обуть по полной программе, раздеть их до нитки и публичные дома выиграть. Деньги ему на это были выделены, а деньком позже и Ахмедка в Котельнич подъедет. Как и не знает он Федора — совершенно посторонний ему человек. Будет у Федора прикрытие на всякий случай. Вдруг после проигрыша те бабы начнут ему глаза своими когтями выцарапывать…

Несколько вариантов сценария Ванька с Федором обсудили и отбыл он в обозначенный планом уездный центр.

Котельнич — город древний, с двенадцатого века свою писаную историю ведет, а что там раньше было — сказать трудно. Это крупный торговый центр, Алексеевская ярмарка здесь проходит, не один миллион рублей серебром её оборот за три недели достигает, до седьмого места среди подобных предприятий в России она в своё время поднималась…

Как транспортный узел россияне ещё Котельнич знают — железная дорога из Вятки в Санкт-Петербург через это город ведёт.

Купцы в Котельниче — частые гости. Вот и Федор под такого замаскирован. Прибыл со стороны столицы, загулял, запил, во все тяжкие ударился…

Публичный дом тоже посетил, а там играют. Обе содержательницы тоже за столом. Подсказано Федору было, когда прийти…

Завалился, широтой души всех начал удивлять — шампанским угощать, конфетами девок осыпать, а те визжат и на бумажник его поглядывают. Плотненько так набит сей предмет у заезжего купца, да не рублями и трёшками.

В игру, как бы против воли, купчина был втянут. Проиграл сотню, другую… Ставки начал повышать, нервничает, ругается, отыграться желает. Я де вас, запечных тараканов, сейчас всех тут обыграю, по миру пущу, а сам всё больше проигрывает — пьян изрядно и карты у него из руки сыплются.

Ставки уже совсем серьёзные стали. Бабы-содержательницы раззадорились, как липку лопуха столичного обдирают. На столе денег видимо-невидимо, весь уже почти бумажник у купчины опростался. Остальное на кон он бросил, а бабам ответить на такую сумму и нечем, а карта у них ой хороша. Тут они свои дома и поставили, чай уже не в первый раз такое делают. Очень уж им разбогатеть враз захотелось.

Тут фортуна своими юбками взмахнула, и чужак выиграл. Не везло, а тут раз и в дамках. Вскочил, в пляс пустился, баб-содержательниц целует, а тем уже не до веселья — дома их вместе с девками и всем содержимым к купчине перешли. Он теперь тут хозяин.

Игра после этого как-то сама собой заглохла — играть стало не на что. Все деньги в одном кармане теперь лежат. Бабы было взбрыкнули, возражать пытались, да кто их слушать то теперь будет — все видели, что гость честно играл. Он опять всех шампанским угощать начал — надо де выигрыш отметить.

Бабы-содержательницы матерно высказавшись ушли. Перед уходом сильно грозились завтра с купчиной разобраться, кровушку ему пустить…

Гости борделя и девки этой ночью ко сну в большой тревоге свои кроватки расправляли — что-то завтра будет, про баб то этих много чего говорили нехорошего…

Ночью рядом с Котельничем Илья Пророк на своих шести жеребцах проезжал — на небе в отдалении сначала всполохи появились, потом уж на настоящие молнии любоваться можно стало. Гремело сильно, дождь поливал как в тропиках, а Федор всё это проспал. Умаялся он за день, да и выпитое сказалось…

Чуть рассвело как у дома терпимости бабы-содержательницы появились с группой поддержки. Кого-то из родственников подтянули, да из постоянной клиентуры. Кричать под окнами начали — выходите де подлый трус на честный бой…

Федор на крыльце зевая возник, глаза протирает, потягивается…

Это пришедших ещё больше раззадорило — издевается над ними купчина, как серьезную силушку не рассматривает местное народонаселение. Кто-то из мужиков уже забор начал разбирать на оружие возмездия. Сейчас вломят они заезжему картежнику… Справедливость восстановят и публичные дома взад возвратят.

Тут на сцене ещё одна фигура возникла. Татарской национальности. Скалится молча. Ни звука не произносит, по умытой дождем улице как призрак скользит словно ниндзя заморская. В руках оглобля.

Как лопасть ещё тут не виданного вертолёта оружие Ахмедки в пришедших врезалось. Некоторым сразу мало не показалось — наземь грянулись завывая. Не одна косточка свою целостность сразу утратила. Не разбирал Ахмедка где баба, а где мужик — всех оглоблей охаживал.

Крепка оглобля, но за угол избы Ахмедка ей задел — она и треснула, какое-то время ещё служила, а потом и переломилась о чью-то чугунную голову. Как звали сего уникума — история умалчивает, а зря — в кунсткамере его выставлять с такой головой было можно…

Местные, бежать и прятаться уж было собравшиеся, после этого приободрились, опять в наступление пошли — замелькали в воздухе штакетины и прочее дреколье. Ахмедка чуть попятился, но тут Федор с тыла по супостатам ударил.

Свои бронзовые кастеты английского производства на руки умостил, крепко-накрепко кулаки сжал, крикнул то ли по-русски что, то ли на каком-то иноземном матерно и заработали поршни.

Казалось, что уж победа Федора и Ахмедки близка, но тут к местным помощь подоспела. Кто-то успел крикнуть, что наших бьют — вот из дверей публичного дома и ещё несколько индивидов того и другого пола на подмогу к бывшим содержательницам подоспело. Девки, что к данному борделю были приписаны, и их сегодняшняя ночная клиентура в битву включились.

Им бы нового хозяина поддержать, а они за старых по привычке вступились. Причем не голыми руками. Табуретка с головой Федора повстречалась и зашатался боец, его то головушка нормальное строение имела, не из металла была отлита.

Устоял Федор, движением плеч сбросил с себя уже вцепившихся в него двух местных жриц любви, потом подбежавшему мужику ногой по органу, всю ночь трудившемуся, ботинком влепил. Как футболист матерый ударил и не промахнулся. Это тоже уметь надо. У игроков футбольных команд объект удара ногами всё же побольше будет…

Мужик, которому меж ног попало, только рот широко разинул и не успевшими вылететь звуками захлебнулся. Потом как-то куколкой тряпичной зажимая причинное место руками и чуть согнувшись на землю опустился. Из глаз его слёзки текли, дышать плохо получалось, в мозгах мыслишка билась — отбегался по девкам напрочь…

Несколькими прямыми ударами Федор восстановил шаткое равновесие. Одновременно принял решение местный персонал публичного дома в разряд потерявших работу перевести. Не лояльно они как-то к новому хозяину себя вели, не проявляли к Федору должного почтения.

Ахмедка тоже поднажал. Тюремная школа сказалась. Там только слабину дай — заклюют. Лишь всегда на себя надейся, через боль переступай, слезы и сопли пускай и дальше бейся. С ног сбили — вставай…

Не устояли котельнические. Кто в прямом смысле слова на земле валялся, кто спину Федору и Ахмедке показал…

Ванькиным посланцам тоже сильно досталось. Как поле брани от врага очистилось, постояли они ещё немного, а потом в публичный дом прихрамывая удались.

Перевести дух немного надо было. Чуть-чуть в себя прийти. Позавтракать тоже бы не мешало. Что у того, что у другого с утра через пищевод в желудок даже кусочка хлебушка не попало. Не говоря уже о пирожках и шанежках. Федору ещё бы опохмелится не мешало, хотя… Проанализировал Федор своё состояние — как огурец. Вот оно как — физические упражнения и удары табуретом по голове не хуже огуречного рассола и ста грамм хлебного вина будут.

Покряхтывая мужики за стол присели. Поглядывая в окно остограммились. Полчища вражеские пока на горизонте не видны. Ещё по столько же приняли. Вчерашним холодным вареным мясом закусили. Жить стало лучше, жить стало веселее…

Тут кто-то за дверью зашебуршал, но почти сразу затихло. Федор и Ахмедка напряглись немного, но прошло пять минут, десять, полчаса — всё было без перемен…

Ещё по чуть-чуть приняли. Снова мясом закусывать стали.

В этот момент кто-то в окно так боязливо, робко постучал. Ахмедка подошел, створку отворил.

Мужик стоит. С ноги на ногу переминается. Не знакомый. Среди сегодняшних утренних супротивников замечен не был.

— Чо надо? — Ахмедка снизошел до убогого.

— За оглоблю бы денежки… — не очень уверенно начал под окном стоявший.

— Держи. — Ахмедка бросил мужику полтинник. Хватит, не хватит — кто знает. Он раньше никогда оглобли не покупал.

Мужик исчез. Как его и не было.

Федор и Ахмедка остались ждать развития событий.

Просидели так Федор и Ахмедка до самого вечера. Никто их больше не побеспокоил. Не решились повторно местные содержательницы на штурм дома терпимости идти.

На следующий день тоже всё тихо было. Так и перешли публичные дома в данном уездном центре под руку Ваньки.

На очереди у него был Уржум. Публичный дом там был один, но лакомый. Располагался он в двухэтажном доме купца Якова Тимофеева Гордеева на окраине города за вторым мостом по правую сторону Малмыжского тракта. Содержала данное заведение крестьянка Нолинского уезда Большеситминской волости починка Шипелухи Акилина Зотова Горошникова. Дом у купца она давно уже выкупила на прибыли от своего бизнеса, но мало кто об этом знал. Сам Гордеев тоже об этом помалкивал.

Предложение Ваньки в его корпорацию добровольно влиться она отвергла, к карточной игре склонности данная дама не имела, темного прошлого за ней тоже не числилось.

Надо было что-то новенькое придумывать — уже опробованные подходы расширения промысла в Уржуме не годились. Должно же быть у Акилины слабое место.

Нашлось. Дальнозорка была крестьянка Горошникова, а очки носить стеснялась. Не гимназистка или курсистка она какая-нибудь стеклышки на носу иметь. Баба она со всех сторон здоровая, изъянов в ней не имеется, а то, что слепая она курица, это был большой её секрет. На этом и решили сыграть.

Вятская губерния — лесное море. Соответственно, жилища свои вятчате тоже чаще из дерева строят. Время от времени, что в городах, что в деревнях или селах пожары случаются. Выгорают целые улицы, а иногда и от уездных центров одни угольки остаются.

Страхование движимого и недвижимого имущества в Российской империи в начале двадцатого века было довольно хорошо развито. Наиболее часто россияне страховались от огня и стихийных бедствий. Жители Уржума исключение не составляли.

Когда представители страховых обществ в сей славный город наведывались, очереди к ним, конечно, не было, но без работы они тоже не оставались. Приезжали сюда и из Северного страхового общества, и из Русского страхового от огня общества, и из страхового общества «Якорь». Один раз даже агент от «Саламандры» имел честь сюда прибыть. Страхуют же они здания от пожара даже в Шанхае, а уж Уржум то гораздо ближе…

Процедура страхования была не сложна. Желающий застраховаться заполнял специальное заявление-анкету. Далее проводилось детальное описание страхуемого имущества с указанием его оценочной стоимости. Если страховалась недвижимость, то нужен был ещё и её план с указанием материала и размера здания, количества и внешнего вида комнат. После этого с учетом вышеперечисленного начислялась сумма страховки и рассчитывался ежегодный страховой взнос.

В случае пожара страховая компания обязана была выплатить полную сумму страховки не зависимо от объема страховых взносов. Главное — первый из них должен был внесен в кассу, а там хоть случайся возгорание на следующий день после подписания договора.

Вот Ванькин человечек под видом страхового агента к содержательнице Горошниковой и подкатил. Так мол и так, домина у вас знатный, не желаете ли застраховать от огня и всяких прочих неприятностей. Взносы вследствие нашего к вам уважения не велики будут и совсем не обременительны, но ежели что случится — сумму выплатит страховое общество кругленькую.

Оболтал бабу, запудрил её мозги по полной программе. Да и та была не совсем тёмная, понимала выгоду страхования. Случись пожар — по миру потом с сумой пойдёшь побираться…

Всё честь по чести сладили — план подготовили, комнаты описали. Девки только визжали, когда к ним во время их работы Акилина, и страховой агент заглядывали. Некогда им было пережидать каждого клиента. Агент из самой Москвы приехал — человек он весьма занятой.

Договор составили. Когда его подписывали в нужном количестве экземпляров, подмахнула плохо видящая дамочка Горошникова и бумагу на передачу её публичного дома в чужие руки. Ей это чужие, а Ваньке Воробьеву очень даже родственные. Одним росчерком пера дом терпимости со всеми ложками-поварешками к Ваньке перешел. Девки — как бесплатное приложение.

Шуму потом через неделю было… Это когда новая хозяйка с представителями Ванькиного силового крыла и юридическим прикрытием явилась. Шуми не шуми — подписано пером, не вырубишь и топором.

Всё сразу хорошо в жизни не бывает. Так уж ведётся с давних пор…

Семейный бизнес у Воробьевых рос и развивался по Ванькиному плану, сестрицы, Федор и Ахмедка помогали ему как могли, а вот Мария опять прибаливать стала. Сказать, что для Ивана это неожиданностью было — нельзя. Ещё в Санкт-Петербурге ему профессор объяснял, что радикально сделать операцию не получилось, болезнь слишком далеко зашла.

Радовались Ванька и сестры улучшению после лечения у бабки в Сарапуле, но это только всё временно было. Опять начала Мария худеть, пропал аппетит, появилась слабость, бледная как не знаю кто стала…

Снова по знахарям сестры ее возить начали. Один отказал, другой… Они тоже не всякого берут на лечение, а предварительно внимательно смотрят — кого вылечить могут, а кого и нет. Браться за безнадежные случаи им не с руки — помрет после их лечения мужик или баба — слава знахаря под горку катится. Не смог де помочь — значит не очень хорош целитель. Молва быстро по народу расходится и перестают к такому ходить.

Если словами из старого Ванькиного времени выразиться — интересует их прогноз заболевания. Видит бабка, что прогноз позитивный — приступает к лечению, а коль по её пониманию болезнь смертная, то как черт от ладана от такого пациента она в сторонку отходит, ни на какие деньги не зарится…

Сестры после поездок Ваньке не раз рассказывали, как исход болезни лекари эти народные у Марии определяли. На каком основании от её отказывались.

— Зашли мы, Ванечка, к той бабушке, а она на Машеньку внимательно так посмотрела и спрашивает, в какой день недели заболела ты девонька. — начала Евдокия про очередную поездку Ивану излагать.

— Как где ж она вспомнит — сколько лет уж прошло… — вздохнул Ванька.

— Во-во, Маша так ей и ответила. Сказала потом та бабка, что если в четверг или субботу болеть начнешь, то едва ли больше с постели встанешь и грозит тебе неизбежная смерть. — продолжала сестра Ивана.

— Ну… Сейчас, и я такое дело замечать буду. — для вида как бы согласился с высказываниями бабки-лекарки Ванька. Сам то он в такое не верил. Какая разница — в понедельник или субботу заболеть? То и другое не сахар.

— Вот, слушай дальше. Стала тогда она по-другому определять поможет ли Марии лечение. Взяла свиное сало и стала мазать им Машеньку в области сердца, под пазухами, под коленями, в области крестца и ягодиц. Потом кусок того же сала, коим Марию мазала, собаке бросила. Та подошла, понюхала, а лизать и есть сало не стала. Старуха сказала, что плохо это — не поможет лечение. Прасковья ей поперёк — не правильно ты, бабушка, сделала. Сало собаке кидать так надо, чтобы сам больной об этом не знал, а у нас в деревне так же делают, так что знала Мария что ты у собаки узнать желаешь, после как её салом мазала. Старуха только руками всплеснула — опростоволосилась мол, не знала, что мы такие бабы сведущие… — даже с некоторой гордостью взглянула Евдокия на Ваньку.

Так оно и есть. Бабушка Егоровна многому сестриц научила. Поворожить они сами чуть-чуть могут. А может и не чуть-чуть? Границы этого чуть-чуть определить ой как трудно…

— Знамо дело. — как будто он в курсе поддакнул Евдокии Ванька.

— Тогда она другим способом гадать об исходе Машиной болезни стала. Тесто ржаное до солнца у старухи было приготовлено. Добавила старая туда ещё муки и обваляла тем тестом Машеньку нашу. Выждала немного и опять своей собаке то тесто дала. Не стала есть тесто собака… — с глубоким вздохом замолкла Евдокия.

— Плохо это, что собака тесто не ест? — опять уточнил Ванька у сестры.

— Плохо, Ванечка, куда уж хуже… — подтвердила его догадку Евдокия.

Ванька про себя выматерился. Раньше бы вслух это сделал, а теперь вот так…

— Отказала нам в лечении бабка, денег даже не взяла и поехали мы домой. По дороге ещё к одной старушке заехали — про неё больно хорошо тоже бабы говорили. — продолжила после краткого перерыва Евдокия.

Ванька внимательно слушал. Курить хотелось, но потерпит он, про Марию всё узнает. Сестра всё ж…

— Бедно та старушка живёт, но лечит хорошо. Цену за свою работу не назначает — кто сколько даст, а наших-то сам знаешь — им лучше всё подешевле или вовсе бесплатно. Пахнет у неё в избе травками сразу как зайдёшь, да и сами они по всем стенам развешаны… — куда-то в сторону съехала с рассказа о Марии Евдокия.

— Ты про Машу говори. — поправил её Ванька.

— А, я про кого? Про Машеньку нашу и говорю. Про бедняжку нашу родненькую… — Евдокия чуть ли не плакать собралась, голос у неё даже дрогнул.

— Ладно-ладно, слушаю. — пошел на попятную Ванька.

Евдокия поудобнее устроилась на стуле и продолжила.

— Спросила бабушка Марию сначала о том, как она кушает. Та ответила — аппетита давно нет, через силу ем. Плохо это — бабка говорит. Спишь как? Сна тоже нет, то просыпаюсь часто, а если усну — карзится что-то. Машенька её так отвечает. Осмотрела бабка Марию, там и там пощупала. А потом и с собой нас куда-то поманила. Прошли по деревне три дома, а в четвертом — умершего соборуют. Батюшка косо на бабку посмотрел, но ничего не сказал, а она и родственникам умершего, и нам с сестрой в руки свечки сунула, зажгла их и смотрит. Дымок от свечей к двери избы пошел, бабка головой кивнула и вышла вон. Мы с Марией за ней. Как в избу бабки пришли, она Марию на лавку положила, а сама рядом села. Сидит и молчит. Я тоже сижу, не знаю, что и делать. Посидели-посидели, а бабка и спрашивает Машу — не захотелось ли ей спать или поесть что-то. Она и отвечает, что спать не тянет, а вот съела бы что-нибудь. Не взялась лечить бабка — дым к двери, в сон не тянет и есть просит — всё о плохом говорит. Оставили мы ей рубль и уехали. — замолчала Евдокия и всё же закапало у неё из глаз.

Ванька тоже расстроился. Эх, в его бы старое время сестру, там бы её полечили. Не дома, так за границу бы съездили. Он бы на такое дело деньги нашел.

Отправил Ванька Евдокию на Больше-Хлыновскую, а сам в загородный сад уехал. Долго по дорожкам там ходил, всё про Машу, думал…

Велика Вятская губерния. Населением богата, а территории такие, что не одну европейскую державу разместить можно. Есть где Ваньке Воробьеву развернуться.

Сегодня к Ваньке его посланцы в Глазов вернулись. Съездили, что поручено было — разузнали. Ванька Воробьев всегда первоначально брод разведывал, а потом уж в воду совался.

Было доложено Ивану, что дом терпимости в Глазове содержит крестьянка Слободского уезда Георгиевской волости деревни Тимошинской Анна Николаева Чижова. До переезда в Глазов проживала в Слободском.

Новостью для Ивана это не явилось, такую информацию он из бумаг господина полицмейстера уже имел.

— По делу сразу давайте. Какая слабина у Чижовой имеется. — остановил словоизлияние посланцев Ванька.

Мог он, конечно, в Глазове и других уездных городах губернии свои дома терпимости открыть и начать конкурировать с уже там имеющимися, постепенно их выдавливать, но больно уж это долго и муторно. Городки не большие, а денег вложить много придется. Когда ещё их отобьешь и в плюс выйдешь.

Второй вопрос — кадровый. Проститутки — они не грибы, под кустом не растут. Дом под заведение купишь, а кто в нем работать будет? Из Казани баб везти или с Нижегородской ярмарки? Опять же расходы и сплошная головная боль. Да и казанские и нижегородские бабы Ваньке не больно глянулись — местные как-то покрасивше будут. Везде вятские бабы нарасхват идут, на полочках в магазине не залёживаются.

Ванька другую стратегию в жизнь претворял. Ту, что в его девяностых широко практиковалась — готовые бизнесы отжимал. Кто-то дело уже наладил, а ты пришел уже на всё готовенькое.

— Трудно к той бабе на кривой козе подъехать. Всё у неё ладненько, по закону дело ведёт, чистота и порядок, а также медицинская гигиена соблюдается… — сообщали Ивану его разведчики.

— Не бывает такого, даже в самой хорошей организации есть обязательно слабое звено. — не согласился с ними Ванька.

Про слабое звено посланцы в Глазов знали. Часто Иван Воробьев этими словами пользовался. Как-то даже их значение всем присутствующим разъяснил. Посланцы в Глазов были в их числе.

— Тогда уж, всё что разузнали — выкладывайте. Сам решу за что зацепиться. — хмуро посмотрел на бестолковых Ванька.

С кем, работать-то приходится? Но других всё равно нет. Как один умный человек говорил — играй на тех инструментах, что у тебя имеются…

Кучу всякого-разного Ванькины посланцы-шпионы вывалили. Вплоть до параметро-технических характеристик каждой глазовской проститутки. Показали, что не зря выданные им деньги потрачены были.

Стоп. Один факт Ваньку зацепил. Болезнь. Очень заболеть чем-то неизлечимым глазовская содержательница боялась. Всегда к одной знахарке ежемесячно ходила с целью посоветоваться о своем здоровье. Правильно. Нормальный человек от врача к врачу не бегает. Найдет хорошего и годами его посещает.

Отпустил Ванька приехавших из Глазова и кумекать начал. Бывает же такое, правильно говорят — нет худа без добра. Помотались Воробьевы с Марией по знахарям, изучили их натуру вынужденно. Есть среди них корыстолюбивые. Вот, если та глазовская бабка из таких, то прокрутим комбинацию…

Сошлись опять как надо звёзды над Ванькиной головой. Из таких глазовская лекарка оказалась. Ей главное — мошну свою серебришком набить, а не больного вылечить. Вот и целила она страждущих до последней их копеечки.

Поздним вечером и постучался ей в окошко Ванькин гонец. Ахмедка это был. Зубы свои страшные поскалил, ножиком поиграл, сотенный билет на стол выложил… Инструкции ещё старухе той точные выдал относительно местной содержательницы борделя. Строго спросил — всё ли понятно. Опять же Ванькиным присловьем воспользовался — мол у нас руки длинные, не сделаешь как велено, так с прадедушкой своим на небесах скоро свидишься.

Той деваться некуда. Когда в очередной раз к ней Чижова пришла, достала старуха свои веревочки, руки-ноги, туловище и голову Анне измерила. Потом испуганный вид изобразила, закрестилась на образа, ещё раз свои действия выполнила. Особенно долго с головой бабы возилась — меряла и перемеряла, шептала что-то, снова веревочками своими мерять принималась. Её пациентка уже была не жива ни мертва…

— Плохи дела твои, девонька. У свёкора моего за месяц до смерти так же было. Голова увеличилась сильно на ровном месте. Не падал, голову не стрясывал, а вот… — нагнетала подученная Ахмедкой старуха.

Чижова чуть с лавки не падает, а знахарка всё своё твердит.

— Не болит ли головушка в последнее время? Сил меньше ли не стало? — вопросами уже готовую потерять сознание бабу всё закидывает. А сама жалостливый вид такой приняла — сопереживает будто Анне.

Та и про головные боли вспомнила, и про слабость.

Отмерила ей бабка жизни месяц и привести свои земные дела в порядок посоветовала. Мол скоро хуже Анне будет, пластом лежать ей только останется до самой смертушки.

Близко к сердцу Чижова те слова приняла, чего-то подобного она уже давно для себя ожидала. Еле от старухи до своего дома терпимости добралась, и пока жива заявление во врачебно-полицейский комитет написала. По состоянию здоровья мол не могу больше быть содержательницей. В тот же день чудесным образом в сем заведении ещё одно прошение возникло — уже от дальней родственницы Воробьевых. Желала Акулина Воробьева взять под свою руку освобождающееся заведение.

Ей и не отказали. Сработал опять Ванькин хитроумный план. Воткнул в карту Вятской губернии Иван Воробьев ещё одну булавочку…

В прошлом времени попаданца популярно было присловье: можно вывезти девушку из села, но невозможно вывести село из девушки. В нынешнем мире Ваньки Воробьева это выражение тоже было вполне рабочим.

Сколько лет уже сестрицы Ивана в городе живут, а всё как из родной деревни не уезжали. С виду то они давно фифы столичные, но чуть копни глубже…

Случись где пожар — им надо обязательно сходить или съездить посмотреть, как искорки в небо улетают, блестят шлемы пожарных, струя воды заливает огонь…

Две телеги на Больше-Хлыновской столкнутся, колесами друг за друга зацепятся — сестры уже рядышком стоят и глазеют.

В прошлом одиннадцатом году, когда авиатор Васильев на своем аэроплане над Вяткой летал, они тоже чуть ли не первыми на ипподром прибыли.

Такие вот сестрички Ваньке достались.

Сегодня чуть свет все вчетвером опять в дверь Ивану тарабанят — вставай скорей, сам Василий Бабушкин с гастролей домой едет, пойдём на железнодорожный вокзал мировую знаменитость смотреть.

Ведь не откажешь им — обидятся.

Бабушкин, на самом деле, человек-легенда. Один из сильнейших людей не только России, но и всей планеты. Наш он, вятский. Родился в селе Заструги Малмыжского уезда. Уже с юности своей силушкой всех поражал. То вместо лошади в плуг впряжется и столько вспашет, что и у иного тяглового животного не получится. Мог и саму лошадку ради забавы на плечи взвалить и по улице с ней походить. На раскорчевке леса деревья с корнем вырывал, мог поднять угол дома и под него шапку сунуть.

Как в возраст вошел, был призван на флот. Служил на крейсере «Баян», в русско-японской войне участвовал. Немало подвигов совершил — четырьмя Георгиями был награжден. В плену побывал, восемнадцать осколочных ранений получил, секретные сведения на Тихоокеанскую эскадру доставил, в Цусимском сражении геройствовал.

Иному на всю жизнь хватит. Василий Федорович же демобилизовавшись и от ран оправившись стал борцом-профессионалом. Побеждал и на русских, и на зарубежных аренах, удивлял публику уникальными номерами. Рвал цепи, жонглировал тяжестями, в Челябинске на спор поднял угол железнодорожного вагона. Кулаками камни ещё дробил.

Королем железа и цепей, а также вторым Поддубным его называли.

Поехал Ванька с сестрами на вокзал. Дождались прибытия поезда, на Бабушкина посмотрели.

Было на что. Под метр восемьдесят ростом, около ста семидесяти килограмм веса. Причем, лишних жировых отложений у атлета не наблюдалось. Объем шеи — шестьдесят сантиметров, рука в районе бицепса — чуть меньше, а объем грудной клетки тридцать четыре вершка. Это поболее полутора метров будет.

Вечером среди зрителей на представлении сестры и Ванька тоже не в последнем ряду сидели. Прекрасно видно им было, как и камень на груди Бабушкина разбивали, и кололи дрова на его голове, и как он шестьдесят человек за раз поднимал. Очень жалели сестры, что в этот раз номера с быком не было. Ну, как сие животное одним ударом кулака Бабушкин убивает.

Зато кирпичи он об голову ломал, в зубах стол с шестипудовым человеком носил, железную балку через шею гнул.

Через несколько лет застрелен будет прямо у себя дома Василий Федорович. Поговаривали, что таким образом устранили его конкуренты.

Ещё на перроне вокзала встретились Ваньке и сестрам три женщины. Мимо, куда-то торопясь прошли. Ивану они показались то ли знакомыми, то ли описывал их ему кто-то. Увидел их Ванька Воробьев и на Бабушкина отвлекся, но в голове отметочка то осталась.

Бродила в мыслях весь день эта встреча, но за текущими делами как-то только на краешке сознания показывалась. Вот на представлении наконец то его и озарило. Вербовщицы это малолетних девочек в проститутки. Про них ему девки из дома терпимости Евдокии рассказывали. Точно — они. Одна даже в черной шали, как в рассказе девок, была.

Давно Ванька на этих баб зуб точил, после того как про их художества в газете прочитал. Что увозят они в Харбин и другие места вятских малолеток и продают их старикам, а после того как те ими попользуются — передают их в публичные дома.

Не сиделось ему после этого на представлении, порывался бежать этих тёток искать. Да где их теперь найдёшь, опять они по уездам промышлять отправились…

Уехал в свой уезд Василий Федорович Бабушкин от родной земли силушкой набираться. Как уж это он делал — официальная история умалчивает, а слухи и домыслы пересказывать недосуг.

Когда возвращаться он через Вятку в столицу будет сестры Ванькины откуда-то узнали. Вроде и газеты об этом не писали…

Ванька местные газеты аккуратно просматривал, жизнью губернии интересовался.

Вот и сегодня читал накопившееся.

Про что угодно писали вятские газеты, только не про отъезд Бабушкина.

Сообщали они, что вышла на проектную мощность механическая прачечная при губернской земской больнице. Что стирают там аж сразу четыре стиральных машины, имеется дезинфекционная камера, три центрифуги, сушильный шкаф и сушильно-гладильная машина. Сто пятьдесят пудов чистого белья ежедневно выдает это заведение.

Это хорошо, но не про Василия Федоровича.

Ещё было прописано в газетах, что из двухсот вятских велосипедистов только пятнадцать катаются по городу легально, а остальные игнорируют требования властей. Экзамен по вождению комиссии из трёх полицейских у большинства не сдан. Вроде он и не сложен — тронуться с места, сделать «восьмерку», а потом резко затормозить и спрыгнуть со своего транспорта. Если экзамен прошел успешно, то велосипедист получает специальный документ и номерной знак на своего железного коня. Это опять же надо в городскую управу явиться, а действует этот знак-ярлык только один год. При отсутствии номера городовой имеет право арестовать велосипедиста, препроводить его в отделение, где уже будет наложен крупный штраф.

Это вроде и про спорт, но не про Бабушкина.

Долго Ванька газеты листал. Узнал, что в Слободском электротеатр открыли и фильмы показывают. Плохо это для Ванькиного бизнеса. Слобожане свои денежки теперь за кино спускают вместо того, чтобы культурно в публичном доме отдохнуть.

Но были в «Вятской речи» и хорошие новости про Слободской. Городской водопровод там открыли. Берут за сотню ведер воды двадцать копеек. Не велик расход на воду будет у Ванькиного дома терпимости.

Решил Ванька больше газеты не исследовать, сестрам на слово поверить об отъезде Бабушкина.

Почему его этот вопрос интересует? Сестер он должен на вокзал сопровождать на проводы великого силача. Пока туда, пока сюда, да там — вот пол дня и вылетело… Не хотелось Ваньке время на ветер веять.

Сестры принарядились сами и Ваньку прилично одеться заставили. На перрон Воробьевы загодя прибыли, место хорошее заняли. Стоят, ждут чудо-богатыря, головами вертят.

Так-так-так. Снова баб-вербовщиц Ванька в дальнем конце перрона углядел. Да не одних. Рядышком с ними стайкой воробушков девочки малолетние с узелками стоят. Одеты бедно, худенькие. Навербовали опять для отправки в Сибирь или ещё в какие дали-дальние неразумных, а там обманом и пустят их по рукам. Вместо хорошей жизни будет им каторга.

Ванька сестрицам сказал, что на секунду отойдет и бочком-бочком через толпу провожающих к тёткам-вербовщицам двинулся. Сейчас запоют они у него репку-матушку.

— Что, сучки, опять малышек на погибель повезли? — глядя в глаза бабе в черной шали вызверился Ванька.

Та вздрогнула, на шаг назад отступила.

— Путаете что-то, господин хороший… — её товарка Ивану ответила, а сама как бы глазом кому-то за спиной у Ваньки знак подала. Может и показалось просто это Ваньке.

— Ремеслу рукодельному в Иркутск девочек везем учиться. — это уже третья в разговор вступила.

Тут толпа на перроне загомонила, враз куда-то к зданию вокзала подалась. Прибыл, видно, Бабушкин. До трёх баб и девочек никому и дела нет.

Тут Ваньку как под бок кто-то пихнул — опасность. Проявились его инстинкты бойца. Чуть начал он изворачиваться, как в спину ему что-то и всадили. На месте бы стоял — сердечко его сталью бы пощупали, а так только пиджак попортили да по ребру ножик проехался. Шкурку то распороли, но это разве беда?

По мужику с ножом Ванька отработал не сдерживая себя. Отлетела сразу его душонка. Прикрытием и охраной, видно, он значился у тех вербовщиц. Больше уж не будет…

Тут засвистел кто-то, дюжие мужики в черных мундирах появились. Баб-вербовщиц повязали, мужика дерюжкой прикрыли, а Ваньку в губернскую земскую больницу увезли.

Рану обрабатывал и восстанавливал целостность кожного покрова Ваньке Иван Афанасьевич. Опять подменял он кого-то из ординаторов больницы.

Сказал он Ваньке, что повезло ему. Тот только кивнул.

Ваньке ещё с полицией объясняться, поберечь слова надо…

В полиции Ваньку долго не задержали — раненого пожалели, да и внезапно свидетель нашелся. Очень полезный для Ивана Воробьева. Видел, оказывается, один гимназист, как к Ваньке со спины злодей с ножом подкрался и зарезать его хотел. Курил гимназист в стороночке от перронной толпы, так и свидетелем сего неблаговидного поступка стал. Описал он действия Ваньки как самооборону. Это с последнего много вопросов сняло.

Ещё один нюанс имелся. Оказывается, полиция сама тех вербовщиц малолетних девочек на вокзале арестовывать собиралась, но, как часто у нас бывает, возникли какие-то непредвиденные задержки, а этого времени и хватило для причинения Ивану Воробьеву телесных повреждений и душевных мук.

Муки возникли позже. Сначала были повреждения, оказание медицинской помощи в губернской земской больнице и полицейская часть.

Обработку раны Иван Афанасьевич произвел Ваньке со всей возможной степенью ответственности и не торопясь, но видно была на ноже того мужика с перрона какая-то очень злая и жизнеспособная инфекция. Не погубили её до конца антисептические мероприятия городового врача. Рана нагноилась, Ваньку лихорадило… Вот тут душевные муки и начались. Понял он, что без антибиотиков в его новом мире умереть у него все шансы имеются.

Страдал Ванька телесно и душевно больше двух недель, а потом как-то постепенно пошел на поправку.

Всё это время сестры у него попеременно дежурили. Даже Мария и то свою очередь не пропускала. Ей после нападения на Ивана как-то даже немного лучше стало. Испугалась она на вокзале сильно, может это и мобилизовало как-то её организм?

Медицина, она вообще — наука неопределенности и искусство вероятности. Здесь всяко бывает. Вроде пациенту лучше становится, а потом раз и всё… Или совсем наоборот. С ним уж все родственники простились, а он возьми и выздоровей несмотря на проводимое лечение. Загадок тут больше чем ответов. Особенно в Ванькины времена.

Только Ванька из своего номера в «Париж» спускаться начал и на улице перед ним прогуливаться, сильно его неведомая инфекция всё же подкосила, опять заморочки начались. Уже с деньгами. Небольшие, но неприятные.

Про будущую мировую войну попаданец знал и понемногу к ней готовился. Ежемесячно одна из сестер в банке определенную сумму бумажных денег на золотые монеты по его распоряжению меняла. Когда больше, когда меньше. Всё от продаж любовных утех в их семейном предприятии зависело.

При последнем обмене Евдокию задержали — фальшивые деньги де в банк принесла. Вместо золотых кругляшей получай законом предусмотренное. Домой то отпустили, но бумагу о невыезде из города она подписала. Будут следствие вести.

Фальшивой была одна трёшка из более двухсот рублей, принесённых на обмен. Где её Евдокия получила — сама не помнит. Может клиент за посещение в её публичном доме расплатился, может в магазине с крупной купюры сдали…

Послал Иван за Марией. Пошептались они наедине, а потом она и уехала. Куда? Мало ли. Сестрам свою тайну про господина полицмейстера Ванька и Мария не открывали.

На следующий день к вечеру снова была Мария у Ивана. Повстречалась она со своим миленочком. Со слов того, вот уже как три недели появились в Вятке такие билеты в три рубля. На рынке несколько штук и в магазинах. Рассчитывались таким деньгами чаще бабы. Точного описания их нет, говорят только, что в годах. Отличает эти деньги от настоящих то, что зеленая краска на них слишком яркая, а желтая — более темного тона чем надо. Бумага ещё толще и грубее, чем у государственных билетов. Самое главное — серия и номер у всех одинаковы. Поэтому, кто те деньги сбывает — по одной дают, чтобы это в глаза не бросилось. Мнут ещё их и грязнят — как старенькие делают. Кроме того, сказал господин полицмейстер, что таких много было в Порт-Артуре перед войной с японцами. Завозили их туда японские купцы в большом количестве. Кроме трёхрублевых были ещё поддельные билеты в один рубль. По всей Сибири и Дальнему востоку те деньги гуляли. Давно их не было, а вот опять кто-то привез.

Ваньке на ум сразу бабы-вербовщицы пришли, что наших девочек в Сибирь увозили. Сказал он Марии, чтобы господин полицмейстер их ещё и на предмет фальшивых денег попытал.

Не указывая на источник информации следующим утром сестрам Иваном были признаки фальшивых трёхрублевок сообщены, велено было смотреть — не рассчитается ли такими кто с ними. Если да — сразу Федора звать или его молодцев и тормозить таких дельцов.

Прошла ещё неделя. Ни в «Париже», ни в публичных домах больше поддельные деньги не появились, а Мария позднее Ваньке шепнула, что господин полицмейстер его благодарит. Как раз те бабы-вербовщицы трёшки из Сибири и привезли. Купили их они у одного прохиндея по двугривенному, билеты эти у него чуть не десять лет мертвым грузом лежали, и решили в Вятке сбыть. Сейчас и достанется им на орехи.

Больше ничего сверхординарного в двенадцатом году с Воробьевыми не произошло. Количество заведений под их крылом росло, железный сундучок у Ваньки становился всё тяжелее, но каким будет год тринадцатый — они ещё не знали…

Одна тысяча девятьсот тринадцатый год для России не простой — в империи трёхсотлетие царствования Дома Романовых торжественно отмечаться будет. Само собой, такое важное событие подготовки требует, вот и начали загодя.

Уже в тысяча девятьсот десятом году в Санкт-Петербурге, согласно особому распоряжению Совета Министров, был создан межведомственный комитет для подготовки торжественных мероприятий к празднованию данного юбилея. Всем государственным структурам огромной державы было поручено оказывать этому комитету всестороннюю поддержку.

Вятская губерния тоже в стороне не осталась. Двадцать девятого мая названного года вятский губернатор Петр Константинович Камышанский попросил всех инициативных и не равнодушных граждан, а также различные учреждения вверенной ему территории дать предложения по поводу празднования вступления на Всероссийский престол первого царя из Дома Романовых. Сообщать о данных инициативах следовало непосредственно самому господину губернатору. Он и первоначально решать будет — что осуществить, а что и не требуется.

Вскоре предложения как горох из мешка посыпались. Петр Константинович не один карандаш исчёркал — дурь всякую не разрешал, а из дельных списочек составил и в Санкт-Петербург на согласование отправил.

Реализовывалось всё предложенное уже под надзором Ивана Михайловича Страховского, сменившего на этом посту Петра Константиновича.

Сестры в преддверии торжеств Ваньку чуть ли не каждый день по городу таскали. Всё им желалось смотреть, что и как в городе украшается. Какие триумфальные арки строят на перекрестке Николаевской и Московской, а также в сквере у городского театра. Как фасады зданий звездами и иллюминацией оборудуют.

С иллюминацией даже некоторый казус получился. Желающих устроить её на своих домах оказалось так много, что городская управа вынуждена была прекратить прием заявлений о присоединении иллюминационных лампочек вследствие отсутствия энергии на электрической станции. Тысячу пятьсот ламп включат в сеть и всё. Кто успел — у того и будет. Опоздавшие подать заявление пусть сами на себя обижаются.

По всему городу к торжественной дате в огромном количестве продавались брошюры, календари, альманахи, портреты членов императорской семьи и прочая подобная сувенирная продукция к юбилею. Ванька сестрам строго настрого запретил её покупать для домов терпимости. Велел им и девкам передать, чтобы такие приобретения не делали. Закон это запрещает, купят дурищи, а потом горя не оберешься…

Себе Иван Воробьев в номер над «Парижем» портрет Его Императорского Величества Государя Императора Николая Александровича в двадцать красок размером восемнадцать с половиной на четырнадцать вершков в раме за двенадцать рублей пятьдесят копеек приобрел. Выразил таким образом верноподданнические чувства.

Сестрица Александра от него не отстала — изображение Её Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны того же размера и в столько же красок купила. Остальные сестры на постоянной основе в публичных домах квартировали и поэтому без оных покупок праздник встретили.

Вятка — город множества храмов. В честь данного юбилея ещё одна церковь была заложена — во имя Федоровской иконы Божией Матери в основании Морозовской улицы. Сестры и на это событие Ваньку успели сводить. Как же без них такое в городе может обойтись?

Двадцатого и двадцать первого февраля тринадцатого года в храмах Вятской губернии совершались торжественные панихиды по в бозе почившим царям и императорам из Дома Романовых, благодарственные молебны с провозглашением многолетия всему Царствующему дому, а также крестные ходы с последующими торжественными богослужениями. Перед этим к сестрам Ивана делегации из работниц их публичных домов прибыли. Хотим де тоже присутствовать, такого в нашей жизни уже больше никогда не случиться. Сестры с Ванькой посовещались и пошли навстречу своему персоналу. Пусть с утра идут, а к вечеру чтобы были уже на своих рабочих местах. Девки в пояс поклонились, радостные убежали. Обещали отработать. Ванька только рукой махнул — идите уже, работницы-стахановки.

Двадцать первое февраля сам день во всех территориях Российской империи был объявлен неприсутственным, а также не рабочим для фабрично-заводских предприятий с полным сохранением заработной платы. Поэтому в заведениях Воробьевых ожидался аншлаг. Ну и ладно, постоят и подождут особо страждущие, пока девицы сестер церковь посетят и в крестном ходе пройдутся. Они, что не люди? Не всё деньгами меряется…

Кстати, реализация на практике этого нерабочего дня вызывала у господина вятского губернатора некоторые трудности. С государственными служащими проблем не было — только приказ отдай, а вот побудить частных лиц отпустить работников по домам являлась задачей не простой. Пришлось даже пятнадцатого февраля издать секретный экстренный циркуляр для господина вятского полицмейстера и уездных исправников Вятской губернии о признании двадцать первого февраля не рабочим днем для фабрично-заводских предприятий. После этого под воздействием последних большинство предпринимателей своих работников на праздничные мероприятия отпустили, но далеко не все. Ванька вот решил остановиться на промежуточном варианте — утром свободны, а вечером — в коечку.

Сам то Ванька с сестрами в вечернее время в эти дни присутствовал на массовых народных гуляниях, любовался на фейерверки и туманные картины, наблюдал театрализованные представления с реконструкцией исторических событий минувших веков. Он — сам себе голова, а не наемный работник.

Двадцать первого и двадцать второго февраля на сцене городского театра Вятки шла опера «Жизнь за царя». В первый день оперу слушали люди знатные, респектабельные и состоятельные. Билеты стоили дорого и простым людям были не доступны. Ванька мог себе их позволить, но сказал сестрам, что пойдут они во второй день вместе с обыкновенными горожанами и учащейся молодежью. Нечего к себе лишнее внимание привлекать. Надо быть, а не казаться, много делать, но не выделяться. Автора цитаты он называть не стал — ничего оно сестрам не скажет.

Повторная постановка прошла также при полном зале. Воробьевы занимали очень хорошие места — всё им было видно и хорошо слышно.

Мария, конечно, лучше бы вместе с господином полицмейстером на той опере поприсутствовала, но…

Ванька сразу после театра в «Париж» заспешил — были у него там дела…

Власть предержащие, что в столице, что в губерниях, приложили максимум усилий по предупреждению происшествий и эксцессов во время празднования трехсотлетия царствования Дома Романовых.

К гадалке не ходи — выпьют некоторые подданные и такое могут отчудить…

Шестнадцатого февраля тринадцатого года вятскому губернатору пришла телеграмма от министра внутренних дел о необходимости закрыть двадцать первого февраля казанные лавки и все места частной продажи крепких спиртных напитков кроме ресторанов первого разряда.

«Париж» Ивана Воробьева сейчас к таким заведениям как раз и относился. Под завязочку с самого утра он был поэтому заполнен и желающих выпить меньше не становилось. Да, не дешево в «Париже» в данный момент коньяка или хлебного вина принять под закусочку, но больше то почти и некуда идти — в сей момент всё закрыто.

Ванька поручил и столики дополнительные по залу расставить, и временно количество персонала увеличить — всё равно пропускная способность ресторана не соответствовала выросшему спросу. У дверей заведения скандалили не могущие попасть внутрь, Ахмедка с ног сбился к Ваньке бегая — такой-то подъехал и надо как-то его разместить, и этому тоже отказать не очень хорошо будет… Народ то подъезжал всё весьма социально значимый, обидишь кого, а потом горя не оберешься…

Вот Ванька и крутился как белка в колесе. Несколько спасало то, что сегодня все номера над рестораном в отдельные кабинеты для гостей превращены были. Выходной день притону разврата был устроен вследствие отсутствия свободных площадей. Кровати на эту ночь были на чердак вынесены и их место столики и стулья заняли. Проституткам-одиночкам было рекомендовано из-за этого клиентов на Больше-Хлыновскую водить, там их временно привечали, хотя и здесь конвейер на полную мощность работал — сестры ещё и на эти дни обслуживание со скидкой объявили ради всероссийского праздника. Во как.

Господин полицмейстер тоже сейчас в авральном режиме работал. Не дай Бог чего допустить… Бывало в прошлом в Вятке всякое. В пятом году даже дело до погрома дошло.

Ну и что из того, если сегодня винные лавки не торгуют. Народ алкоголем заранее запасся и второй день уже многие его активно потребляли. Причем, не для компрессов и растираний, а внутрь по прямому назначению.

В пятом то году в городе сначала забастовали работники железнодорожного депо и Пермской железной дороги, а потом к ним присоединились сотрудники городского водопровода, электрической станции и перевоза. Город остался без воды и электричества, затруднен был подвоз продовольствия.

Слух ещё кто-то пустил, что в здании земской управы на портрете императора глаза выколоты, и икона там растоптана. Ничего этого не было, но спичка, зажженная то уже была брошена.

Вятские монархисты тогда на Кафедральной площади митинг провели, а потом уже с портретами правящего императора и государственными флагами по улицам города двинулись. Ну точно, как вчера и сегодня всё было — народ также с портретами и флагами по улицам перемещался. Правда сейчас не забастовка была, а юбилей праздновали, но выпивших то тоже не мало…

По пути всех, кто не снимал шапки перед портретом царя-батюшки и не крестился, били, а также ломали витрины и громили магазины. Причем, у которых немцы или евреи в хозяевах были. Пострадали сильно магазины Зингера, Зильбермана, Кацнеленбогена, аптека Кацнельсона… Полиция почти не вмешивалась и на улицах города начались убийства. Погибло шесть человек, двадцать девять было ранено.

Вот бы и сейчас что-то подобное не устроили. Дурака ведь заставь молиться, он и лоб разобьет. Найдутся опять любители покуролесить по пьяному делу и понесется…

Зря господин полицмейстер на пьяных сегодня плохо думал. Были, конечно, от них неприятности, но так — по мелочи. Проблему ему совершенно трезвые поздно вечером устроили.

Подросли у бывших якимовагинских владельцев «Парижа» и номеров над ними детишки, а злоба у них к Ваньке вместе с ними увеличивалась. Да ещё и их матушки всё время подзуживали, про старые времена им рассказывали — как раньше хорошо и богато они жили, пока к Воробьевым их недвижимое и движимое имущество не перешло. За родителей ещё хотели те детки отомстить. Вот и собрали они компанию и во время праздников под шумок решили Ваньку извести.

Револьверы ими загодя были раздобыты, охотничьи ружья приготовлены, факелов навертели — огнем и свинцом решили они Воробьевых наказать, а то что другие люди при этом пострадают — им это было без разницы.

Из уезда они ещё засветло приехали, с толпой празднующих смешались, а когда темно стало по одному к назначенному времени и у «Парижа» собрались. Выждали момент, когда перед дверьми в ресторан людей поменьше стало, один подбежал и картечью в Ахмедку выпалил.

Много людей Ахмедка на тот свет спровадил, но вот и его очередь настала. Не сразу он умер, мучился ещё перед этим, стонал и опять зубы свои скалил, но это уже в последний раз…

По окнам ресторана потом якимовагинские стрелять стали, а когда стёкла во все стороны брызнули, зажженные факелы внутрь кидать принялись. В городе в это время ещё фейерверки трещали, так что пистолетные и ружейные выстрелы на их фоне далеко слышны не были, сливались с другими шумами. Да и стрельбы той не так много и было.

Двери в ресторан ещё колом они подперли, после того как Ахмедку из строя вывели. Паника в зале началась — стрельба, огонь, суматоха этому не мало способствовали…

Сам Ванька пострадал не очень сильно. Свинец его не достал, обжегся только. Вот среди гостей были раненые…

Когда полиция прибыла, якимовагинских уже и след простыл. Господин полицмейстер рвал и метал — в такой день и стрельба в городе, имеются раненые и от огня пострадавшие… Губернатор, точно, его по голове за это не погладит, поста своего может даже господин полицмейстер лишиться.

Раненых и пострадавших в губернскую земскую больницу доставили и надо же было такому случиться — Ваньке помощь опять Иван Афанасьевич оказывал. Не специально это было — само как-то получилось…

Юбилейные торжества закончились и жизнь в Вятке возвращалась к обычному размеренному ритму. Убирали выпавший за ночь снег дворники, чиновный люд приступил к перекладыванию с одного края стола на другой накопившиеся бумаги. Рабочие заняли места у станков, гимназисты снова пытались что-то там грызть, приказчики снимали замки с дверей лавок и магазинов…

Однако, не у всех сегодняшний день так благостно начался — господин полицмейстер ещё и не ложился. Больше суток уже был на ногах, как и большинство его подчиненных. Впрочем, результата от его бурной деятельности не было. Злоумышленники, что устроили нападение на «Париж», словно в морозном зимнем воздухе без следа растворились. Опрос свидетелей и потерпевших ничего не дал. Кто-то что-то вроде и видел, но всё как-то не конкретно и без подробностей. Вертелись какие-то людишки с вечера у ресторана, но посетителям не до них было — трёхсотлетие царствующего Дома Романовых второй раз устраивать никто не будет, так что торопились отмечать уже организованное.

Не получилось по горячим следам у господина полицмейстера ничего результативно расследовать. Да и следов то разбойников не нашлось — всё вчера затоптали и водой потом ещё пожарные залили. Вроде почти и не горело, а они уж водички не пожалели — казенная, не ими за неё плачено, а значит можно сколько угодно лить в своё удовольствие.

Ванька Воробьев тоже сегодня с утра на пожарных бочку катил. Одно дело в мае или августе пожар тушить, а по зиме то это тушение его ресторан в ледяной грот превратило. Занавесочки только на окнах и успели вспыхнуть, да факелы на полу не так уж и сильно чадили, а пьяный народ за столиками как с ума посходил, орали на всю ивановскую про пожар, смертушку лютую и прочее…

Понятно, что когда в спешке «Париж» гости покидали, никто заплатить и не удосужился, а вот с бутылками в руках некоторые были замечены. Стояли потом перед рестораном на улице, на работу пожарных любовались и из прихваченных со столов емкостей прихлёбывали…

Убытков, одним словом, у Ваньки было много. Ремонт, пропавшие запасы, обновление мебели… Ложечки ещё не считали. Явно, столовое серебро тоже докупать придётся.

Господин полицмейстер копал со своей стороны, а Ванька тоже не на печи лежал и бока грел. Всем девкам и в домах терпимости, и в притонах разврата, и одиночкам велено было уши широко открыть и слушать — не сболтнет ли кто про нападение на «Париж».

Прошел месяц, другой, весна уж последние дни отсчитывала, а тут и всплыла информация.

К Александре одна её подопечная ни свет, ни заря прибежала и доложилась. Так де и так, вчера вечером с подружкой Татьяной Мериновой в пивной на Царевской улице в доме Кривошеина познакомились с двумя парнями, по виду — крестьяне. Пивом за их счёт угостились и поехали в номера на Казанскую для известной цели. Почему туда? Парни те там остановились, а какой черт их в пивную Шнейдера на Царевскую занёс, она и не ведает. С собой ещё пива и хлебного вина взяли. Парни молодые, как выпили в пивной ещё — хвалиться стали. Ухари, что они и прочее. По зиме Воробьевым красного петушка даже пустили. Танька Меринова даже рот раскрыла от слов таких, а она её в бок толкнула и что молчать надо показала. Как бы они и не обратили на ту хвальбу внимания. Утром, пока Танька и парни те ещё в кроватках нежились, она, как и велено было, сразу к Александре побежала.

Пока Ванька Александру и дамочку ту выслушивал, пока за Федором послал, пока на Казанскую прибыли — опоздали. Выводят со скрученными ручками из номеров парней тех чины полицейские…

Господин полицмейстер расследование по «Парижу» тоже не бросал, люди его мелким неводом любые сведения по этому делу искали. Вот кроме девок Александры та похвальба пьяная в пивной и ещё кому надо в уши попала, а потом по цепочке и до господина полицмейстера дошла. Чуть и опередили они Ваньку и Федора, не дали им ещё грех на душу взять, за Ахмедку по пацански рассчитаться.

Ванька и господин полицмейстер на улице, как и не знают друг друга разошлись, головами даже при встрече не кивнули…

Проводил взглядом Ванька Воробьев повязанных гавриков. Ничего, они их и в неволе достанут, не последний день те живут.

Кстати, восстанавливать после пожара и усердной работы огнеборцев Ванька «Париж» не стал. Продал заведение, а полученные деньги в банке на золотые монеты поменял, скоро война — так ему выгоднее получается…

Газета «Северное слово» двенадцатого мая того же тринадцатого года опубликовала заметку, что на Копанской улице в доме Макаровой Товариществом Вятского пивоваренного завода К.О.Шнейдер открыты для посетителей после окончательного ремонта все комнаты ресторана, в зале громадной величины, украшенном художественной живописью, поставлены три великолепных бильярда, снабженные шарами лучшей слоновой кости, а в большой смежной комнате установлен небывалый в Вятке «полифон-концерто», заменяющий собой хороший оркестр. В ресторане можно вкусно пообедать, причем для непьющей публики отведена специальная комната. Справки о наличии свободных мест даются по телефону.

Однонаправленная форма протекания физических и психических процессов продолжала быть. Это я про время, если кто не сразу понял.

Внутри одной из бесконечного количества звезд, водород всё также непрерывно превращался в гелий.

Третья по счёту от этой звезды планета двигалась относительно её по почти круговой орбите и одновременно вращалась ещё и вокруг своей оси.

В четырнадцатом году двадцатого века, если брать по летоисчислению ряда стран данного космического тела, произойдёт много разного — хорошего и плохого, сиюминутного и имеющего длительные последствия…

Британские колонии в областях реки Нигер объединятся в Колонию и протекторат Нигерия.

Альберт Эйнштейн практически закончит работу над своей общеизвестной теорией.

Будет выдан первый патент на бюстгальтер.

Сергей Прокофьев напишет своего «Гадкого утенка» для голоса с фортепиано.

Откроют спутник Юпитера Синопе.

Владимир Гардин снимет «Анну Каренину», а Чарли Чаплин — «Застигнутый дождем».

Состоится двадцать шестой чемпионат России по конькобежному спорту.

Генрик Сенкевич закончит писать «Легионы», а Максим Горький — «Детство».

Будет сделана первая запись музыки в стиле калипсо в Тринидаде и Тобаго.

Откроются станции Линия А метрополитена Буэнос-Айреса.

Самолет «Илья Муромец» совершит первый в мире скоростной дальний перелёт тяжелого воздухоплавательного аппарата.

Откроется конно-трамвайное движение в станице Абинской.

На территории Танзании будет построена первая железнодорожная линия.

Вместе с тем, на поверхности самой планеты тысячи промышленных предприятий вместо чего-то нужного и полезного сейчас изготавливают пушки, пулеметы, винтовки и прочие средства прекращения активной формы существования материи, в просторечии называемой жизнь.

Одновременно со всем этим, микобактерии продолжают разрушать лёгкие Гаврило Принципа и Франца Фердинанда.

Перед этим попаданец в теле биологического объекта, известного окружающим как Ванька Воробьев, после февральских и майских событий, без каких-либо потрясений и эпических подвигов проживёт до самого конца одна тысяча девятьсот тринадцатый год от Рождества Христова.

Правда, уже в первые дни года четырнадцатого, как и все остальные жители Вятки, станет он свидетелем одного неординарного явления — в губернском центре не функционировала ни одна пивная.

Ванька, это только после обеда на себе ощутил. В одно место подъехал — избушка на клюшке, в другое — закрыто, в третье — та же картина…

Оказывается, Вятская городская дума постановление приняла об устройстве пивных лавок и прописала там требования к их размещению, размерам и прочее. Комиссия даже специальная была создана. Для инспекции данных заведений в последний день уходящего тринадцатого года и для выдачи разрешений на продолжение их функционирования. Ну, где принятым новым требованиям пивные лавки полностью соответствовали.

Тридцать же первого декабря явились для осмотра вятских пивных только гласный Истомин да городской архитектор, представитель от полиции, член управы и Иван Афанасьевич. Десять членов комиссии присутствовать не пожелали. О причинах этого можно только догадываться. Мероприятие сорвалось и семьдесят восемь пивных Вятки в новом году не распахнули свои двери. Вот и бродили сейчас подобные Ваньке Воробьеву от заведения к заведению в недоумении…

Но это всё мелочи…

На планете же с каждым днем наступившего года всё как-то тревожнее становилось, что-то такое напряженное в воздухе витало…

Погодные аномалии перемежались с социальными, всё шло как-то неправильно…

Где-то снег в России не выпал, а где его выше крыши навалило, газеты писали, что в Твери в начале февраля температура воздуха до плюс четырёх поднялась, где-то реки в разгар русской зимы начали ото льда вскрываться…

Правительства великих и малых держав мутили воду, высокопоставленные военные рисовали стрелочки на картах…

Ванька Воробьев вёл обратный отсчёт дней, остающихся до начала мировой войны. Вскоре уже она здесь заполыхает, и вся его жизнь в новом мире поменяется.

Другим станет течение часов и минут у Прасковьи, Евдокии, Марии, Александры, Ивана Афанасьевича, господина полицмейстера, Федора и его молодцев, миллионов других вятчан и прочих жителей России. Да и не только России, а и в других странах тоже.