Точной хронологии событий попаданец в Ваньку Воробьева не знал.

Помнил, что начнётся всё где-то летом одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Даже месяц в его голове из школьной программы не отложился.

Каждое утро, когда появлялись свежие газеты, искал на первой полосе – случилось уже? Нет. Слава Богу – ещё денёк мирной жизни…

Однако, всё хорошее когда-то кончается, а приходит и чёрная полоса – прозвучали выстрелы в Сараево, застрелили наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда и его супругу герцогиню Софию Гогенберг. Как и во времени попаданца сербский гимназист это учинил.

Австро-венгерский орел грозно крыльями захлопал, острые когти выпустил и объявил Сербии войну. Сначала ультиматум был, но сербы его отклонили – на поддержку России понадеялись.

Заворочался и русский медведь, на задние лапы встал, рыкнул страшно…

Император российский мобилизацию объявил.

Ванька Воробьев газетный лист с Указом «О призыве нижних чинов запаса армии и флота в губерниях, областях, уездах Европейской и Азиатской России» несколько раз внимательно просмотрел. Не пропустить бы чего. Всё, что касается Вятской губернии даже карандашиком подчеркнул.

Самому то ему нечего переживать – загодя он к этим событиям готовился. Запасся соответствующими медицинскими заключениями о собственной негодности к военной службе. Хорошо это или нет – посмотрим на развитие событий, но погибнуть на фронте ему как-то не хотелось…

Про Вятскую губернию в газете было прописано, что призываются на действительную службу согласно действующему мобилизационному расписанию от одна тысяча девятьсот десятого года нижние чины запаса из Вятского, Глазовского, Орловского и Котельнического уездов. Про остальные семь уездов губернии пока ничего не было сказано, а может и сам Ванька что просмотрел.

Кто, о чем, а вшивый о бане. Помнил попаданец, что в России проводы в армию – это прежде всего пьянка. Ну, а как напьется российский мужик – его частенько на баб тянет. Примут на грудь будущие воины и ломанутся в Ванькины заведения. Перспектива на войне туманна, так что напоследок могут призванные так погулять, что от публичных домов одни угольки останутся и бабы из заведений на лоскутки, порванные.

После того, как Ванька от «Парижа» избавился, квартировал он у Марии на Больше-Хлыновской. Не законно это, но кто сейчас законы буква в букву соблюдает. Ну, если дурачки какие только.

Послали за Федором. Ему сейчас предстоит дома терпимости на режим военного времени переводить.

– Садись. Разговор к тебе будет. – начал Ванька с Федором немного издалека.

Тот кивнул, голову от нового модного картуза избавил, на венском стуле разместился. Стул скрипнул, но устоял. От спокойной жизни в последний год Федор раздобрел, почти пуд прибавил. Не дело, это конечно. Ванька Федору не раз уже пенял, но тот всё только отговаривался… В возраст мол он входит, с батькой у него так же было.

– Сам сейчас в Котельнич поедешь. За заведением нашим проследить надо. Не пострадало бы оно во время призыва. Ставни затворите и сидите тихо. Работу, конечно, не прекращать, но опасаться. Стражей порядка, кому мы там деньги платим, тоже подтяни. – инструктировал Ванька Федора.

– Прямо сейчас ехать? – уточнил Федор.

– Что, у тебя какие-то ещё неотложные дела есть? – несколько резковато оборвал его Ванька.

– Нет вроде… – вставая проговорил Федор.

– Сядь. Я ещё не закончил. – указал на стул Ванька.

Стул ещё раз скрипнул. В этот раз сильнее.

– В Глазов Ивана пошлёшь. Он, вроде, у нас понадежней, а в Орлов – брата его старшего. Пусть помогают там нашим бабам. Справятся? – уточнил у Федора Ванька.

Федор на секунду задумался.

– Должны. Мужики тёртые. – поддержал решение Ивана Воробьева Федор.

– Сам я здесь останусь. Ежели что – телеграфируй. Поезжайте прямо сейчас, не тяните. – закончил Ванька.

После разговора с Федором Ванька сестрам ещё распоряжения отдал и решил немного по городу пройтись. Не сиделось ему на месте. Вон какие события начались – теперь только держись. Завеяли вихри враждебные.

На улицах Вятки народа было больше чем обычно. Не одному Ваньке дома не сиделось. Сбивались в кучки, что-то бурно обсуждали. Что-что? Понятно – о событиях в мире говорили, о возможной войне, о мобилизации. События почти десятилетней давности вспоминали. Много чего тогда не совсем ладно получилось.

На домах флаги России и Сербии появились. Первые то ладно, а вот сербские – откуда взяли? Быстро реагируют владельцы магазинов на появившийся спрос.

Всколыхнулась жизнь российской глубинки. То ли ещё скоро будет. Вот объявят о вступлении в войну, тогда и начнётся…

У Спасского собора что-то уже толпу напоминающее. Кто-то опять же сербским флагом размахивает, а там вот отечественный гимн петь пытаются…

Представители еврейской общины тут уже тоже присутствие своё обозначили – не отстают от народных масс, держат носы по ветру.

Полиции много, начинаются у господина полицмейстера веселые денечки.

Вдоволь нагулялся Ванька по улицам города. Погода позволяла.

Пьяных всё больше встречаться ему стало – пора и на Больше-Хлыновскую в осаду садиться…

Реклама папирос из времени Ваньки Воробьева, уже с военными мотивами.

Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги…

Кто-то приписывает эти слова Наполеону I, кто-то – теоретику военного искусства графу Раймондо Монтекукколи, а шибко начитанные и знакомые с сочинением «Часы досуга» итальянского автора Людовико Гвиччардини – маршалу Джан-Джакопо Тривульцио. Именно эти три вещи нужны ему были для завоевания Миланского герцогства.

Да Бог с ним, кто бы это не сказал – всё равно прав он был абсолютно…

Деньги нужны не только для содержания армии, они и сами по себе воевать могут. Напечатал денежных знаков своего супротивника и нарушай себе его денежное обращение, бейся с ним за его же счёт.

Те же поляки и шведы воюя с Россией в семнадцатом веке ой сколько поддельных копеечек то начеканили. Войска свои содержали, а ещё и казну хорошо пополнили.

Российская империя тоже этим грешила. В начале девятнадцатого века во время войны с Турцией поддельные куруши выпускала для использования их российской армией на территории княжеств Молдова и Валахия.

Наполеон, о котором сегодня уже вспоминали, пытаясь победить Россию печатал её фальшивые купюры в Дрездене, Варшаве и даже в Москве в районе Преображенского кладбища.

Во времена Ваньки Воробьева в Вене в Военно-географическом институте австрийцы поставили на поток производство российских кредитных билетов десяти, двадцати пяти, пятидесяти, ста и пятисот рублевого номинала. Первая партия увидела свет уже в мае четырнадцатого года. Не стены они ими собирались оклеивать, а на территории Российской империи менять их на реальные блага и ценности.

Качество подделок было отменное. Основная проблема – сбыт, особенно пока война не началась. Потом уж – рассчитывайся ими с населением захваченных территорий, а пока границы в целости и только контрабандой эти фальшивки на территорию Российской империи из Австро-Венгрии можно доставить. Причем, не кубометрами, а понемногу, в чемоданах с двойным дном…

Доехал такой чемодан и до Вятки. Перед самой что ни есть суетой мобилизационной. Господин был при нём, одной весьма распространенной в России бедой страдающий.

Пить он ещё дорогой начал, а в Вятке продолжил.

Ванька Воробьев от правил своих и сейчас не отступал. Раз в неделю сестрицы к нему для отчета собирались, о текущих делах докладывали, заработанное девками из домов терпимости сдавали.

Сначала чай со всякими вкусностями пили, а потом уж и о делах беседовали. Сегодня Ванька сестер пирожными от Якубовского угощал. Сам то Якубовский ещё в прошлом году скончался, но Спиридон Ситников его дело со всем старанием продолжал. На столе сейчас были и «Гимназистка», и «Наполеон», и «Шманка», и «Картошка» …

Сорок восемь видов пирожных кондитерская фабрика на Вознесенской готовила – было из чего выбрать. И как готовила – за красивые глаза Большую золотую медаль и Почетный крест на Всемирной выставке в Париже не дадут…

– Ванечка, тут дело такое… – Прасковья уже за чаем к Ивану обратилась.

Ванька ей кивнул. Говори мол. Что-то у неё важное, даже чай не допила, не утерпела.

– Постоялец странный у меня почти неделю как появился. Не в номерах где остановился, а как к нам с вокзала заехал – так и живет. Ночью с девками кутит, до обеда спит, а потом каждый день по соборам и церквям ездит, ещё и девок с собой берет. Откупит сразу на сутки и с ними катается. – продолжила Прасковья.

– Не согрешишь – не покаешься, не покаешься – не спасешься. – вмешалась в разговор Александра.

Ванька на нее строго взглянул – не лезь в разговор старших.

– Что странного то? Не кутили у тебя по неделе раньше? – сразу пол «Картошки» Ванька откусил и чая отпил после сказанного.

– Всяко бывало. – согласилась Прасковья.

– В чем дело тогда? – продолжая жевать «Картошку» уточнил Ванька.

– Денег у него много. Всё новенькими билетами по десять рублей. – ответила Прасковья.

– Нам то от этого какая печаль? Рассчитывается он с тобой правильно? – так пока и не понял проблемы Прасковьи Ванька.

– Так то оно так. Со мной правильно. Только девок он каждый день то туда, то сюда за покупками посылает с этими десятирублевыми билетами. Купить что по мелочи просит, а сдачу ему полностью вернуть. Её у него уж с пол чемодана накопилось. Из её мог денег им давать, а он всё новенькими и новенькими. – поделилась своими подозрениями Прасковья.

– В лавках с этими деньгами всё хорошо? – отставил в сторону чашку Ванька.

– Всё хорошо, и в магазинах, и на базаре. Везде, куда девок посылал. – ответила Прасковья.

Так, похоже от блиноделов человечек. Вот, не было печали… Не надо нам таких гостей…

– Хорошо, что сказала. Федор сейчас в Котельниче. Кто у тебя от него? – начал инструктировать Прасковью Ванька.

– Анисим. – коротко проинформировала Ваньку Прасковья.

– Мужик он дельный. Пусть кого-то подговорит с гостем тем свару устроить, а там вызовите полицию и от него избавьтесь. Похоже, деньги фальшивые ваш гость сбывает. – всё по полочкам Ванька разложил.

Как сестры расходиться стали, Ванька Марию задержал и велел ей господину полицмейстеру про того гостя информацию передать. Пусть не кто попало его из дома терпимости у Прасковьи забирать будет, а доверенные его люди. Там уж у себя затем они и колют гостя. Может что у них и выгорит.

Выгорело. Господин полицмейстер опять же через Марию Ваньке поклон и благодарность передал.

Так сам того не желая Ванька в ещё не начавшейся войне с австрийцами участие принял, один из ручейков сбыта их фальшивых денег перекрыл. Гибридные войны то не в двадцать первом веке придумали, с испокон веков они велись. Вот и попаданец на такой побывал, ничего в этом нет удивительного.

Вятка. Улица Спасская.

Семьи у вятчан во времена Ваньки Воробьева большие, да и знаются они до седьмой воды на киселе. Как праздник, свадьба, похороны или ещё какое событие – родственников и гляден полон двор…

Вот и в эти дни, если в Болотовской или в Бакулях, а также в Стулове мобилизовали кого-то из мужиков в армию, то точно Ваньке и сестрам они по родству. Дальнему, ближнему – какая разница, садись на лошадку и приезжай. Проще на это время в родительский дом в Болотовской переехать, чем с Больше-Хлыновской туда-сюда мотаться.

Ванька, Прасковья, Евдокия, Мария и Александра теперь по разряду дальних гостей идут. Это те, кто рядом в деревнях живут – ближние гости, а Воробьевы – уже дальние. Им и почету больше, место за столом лучше, рюмка полнее…

У Ваньки в правом подреберье уж покалывать стало после такого гостеприимства, но до дна пить налитое приходится – нельзя хозяев обидеть, тем более на проводах в армию. Традиция – она нерушима.

Девки в домах терпимости у сестер теперь в две смены работают. Днем подарки уходящим в армию шьют, а уж вечером и ночной порой – по специальности. В солдаты у Ваньки много родни уходит, а каждому и кисетик с вышивкой изладить надо и другие нужности. Табачок то в кисете из лавки будет, а сам он должен быть от души, ручной выделки…

Хотя, некоторые самосад покупному предпочитают – крепче и дешевле. Своими руками выращен, а не за копеечки куплен.

Только всех проводили, молочком парным немного печень поправили – опять двадцать пять…

Анисим, что у Прасковьи в вышибалах, с мятым газетным листом явился, стоит, с ноги на ногу переминается. Дело у него к Ивану.

Высочайшее повеление в той газете опубликовано. О приеме охотников в сухопутные войска. Заведениям Ваньки от этого ущерб, а ведь не откажешь. Отпускать Анисима придётся в армию, его правда и право – не желает он за бабьими юбками в сложное для державы время отсиживаться.

Нужны России добровольцы, ни одна война у нас без них не обходится. Благословил Ванька Анисима, а сам оставленной газетой занялся.

Повелевал нынешний российский император охотниками принимать лиц, подлежащих воинской повинности, но ещё не являвшихся к исполнению таковой. Могли охотниками идти и имеющие отсрочки, и освобождения по разным причинам. Добровольно принимались в армию сейчас и состоящие в ополчении второго разряда, а также лица, на которых не распространялось действие Устава о воинской повинности и отставные нижние чины.

Не принимали охотниками тех, кому ещё не исполнилось восемнадцати лет или уже перешагнувших рубеж в сорок три года, лишенных всех прав состояния или всех особенных прав и преимуществ, лично и по состоянию присвоенных, состоящих под уголовным судом или следствием и подвергшихся по судебному приговору наказанию, сопряженному с лишением права поступать на государственную службу. Воры и мошенники ещё не могли пойти добровольно в армию. Не имели они такой гражданской привилегии.

Если Ваньке Воробьеву пришлось вопрос о добровольном вступлении в армию с одним Анисимом решать, то вятскому губернатору Андрею Гавриловичу Чернявскому было гораздо труднее.

В Вятской губернии нашлось немало охотников, изъявивших своё желание служить в армии неподходящего возраста и состояния здоровья. На призывные участки шли несовершеннолетние и негодные к службе по болезни, им там отказывали, а они и писали прошения прямо на имя губернатора. Со всеми надо было разобраться, никого не обидеть. Ещё и из вятских тюрем начали поступать просьбы о зачислении в армию…

Ещё и из столицы бумаги одна за одной поступают – срочно, секретно, безотлагательно… Эх, часов бы пять-шесть ещё в сутки добавить, но не получается.

Да ещё и пить без меры народец стал. Традиция, у них видите ли такая… Донесения вон поступают – закупают активно и без меры спиртное, в Яранском и Уржумском уездах некоторые даже собственное имущество распродают и на эти деньги алкоголь приобретают. Самогон во всю гонят, настойку перцовки, имевшуюся в свободной продаже, употребляют внутрь совсем не в медицинских целях. Киндер-бальзама, одеколона, гофманских капель и лака днём с огнем в продаже не найдёшь… Черемисы кумышку опять варить принялись. Как они только её пьют? Приходилось Андрею Гавриловичу как-то видеть свежую, парную кумышку – беловатого цвета, скорее жидкую кашицу напоминает, в которой плавает какая-то шелуха и частички муки. Самое главное – процеживать кумышку нельзя, от этого, так верят вятские черемисы, утратит он свою силу. А запах? Смесь сивухи, горелого хлеба и дыма… Русскому питуху такое не по вкусу.

Что это Андрею Гавриловичу кумышка на ум пришла? Устал он сегодня сильно и надо ему сейчас коньячку употребить. Это весьма правильно будет.

Это тоже пили…

В момент появления попаданца из девяностых во времени Ваньки Воробьева валюты крупнейших стран мира были привязаны к золоту. Всем было всё ясно и понятно – один российский рубль золотом был равен одной десятой английского фунта стерлингов, половине доллара Северо-Американских Соединенных Штатов, двум германским маркам, двум с половиной французским франкам.

Попаданец помнил, что, то ли с началом мировой войны в 1914 году, то ли в её ходе бумажные деньги перестали обменивать на золотые монеты, в большинстве воюющих стран наблюдалась инфляция, росли цены, люди лишились накоплений… В выигрыше оказались те, кто имел монеты из благородных металлов, а не раскрашенные бумажки. У него в девяностых так же было.

Загодя он готовился к этому, сестрицы по составленному им графику меняли бумажные рубли на золотые. Объявленная мобилизация и проводы ближних и дальних родственников, а также односельчан в армию внесли коррективы в этот процесс, сейчас у Воробьевых на руках имелось довольно много купюр с портретами правящих в разное время персон из Дома Романовых.

Двадцать седьмого июля Александра с утра под охраной молодцев Федора была отправлена в банк. Сам Федор при сем мероприятии присутствовать не мог – он пока ещё на охране Ванькиных заведений в Котельниче находился.

Вскоре Александра вернулась на Больше-Хлыновскую…

– Ванечка, не меняют они денежки. Говорят, что нельзя им. – протянула Александра увесистый пакет Ваньке. Как был он тесемочкой перевязан, так и остался.

– Что, опять поддельные нашли? – грустно пошутил Иван, а сам то уже понял – лавочка закрылась. Проводили земляков с почетом в армию, а сами на бобах остались. Не делай добра – не получишь и зла. Много желтеньких десяток и пятерок не заняли своё место в его железном сундучке. Нет, он и от пятнадцатирублевок, и от монет достоинством в семь рублей пятьдесят копеек тоже не отказывался, но их очень редко в банке удавалось получить. Те и другие только в девяносто седьмом году чеканили. В прошлом уже получается девятнадцатом веке.

– Закон, говорят, новый вышел. Нет больше обмена на золото. Когда снова будут менять – не сказали. – закончила отчитываться перед Ванькой Александра.

– Собирай быстро сестер. Я вас тут ждать буду. Пусть всё бросают и идут – разговор серьезный к вам имеется. – поломал Ванька планы Александры. Она уж чай себе из заварочного чайничка налить хотела, но чашку даже трогать после слов Ивана не стала. Хлопнула дверь. Простучали башмачки по лесенке.

Россия как государство мудро и своевременно перед началом большой войны защитила свои золотые запасы. В день, когда Александре не поменяли на золотые монеты её бумажные деньги, начал действовать закон «О некоторых мерах финансового характера ввиду обстоятельств военного времени». Много чего он в себе содержал, а в том числе и приостановку размена кредитных билетов на золото. Народ российский, конечно, в очередной раз пострадал, так на то он и народ, чтобы терпеть трудности и несчастья в интересах державы…

Чуть позже, по тому же пути пошла и Германия. Её золотой запас был меньше российского в два с половиной раза. Не стали менять бумажные марки на золотые в день объявления Германией России ультиматума, и весьма разумные немецкие обыватели ещё успели за последнюю неделю июля опустошить подвалы Рейхсбанка на сто три миллиона марок золотом.

К пятнадцатому году от размена бумажных купюр на золото отказались все европейские государства. Единственной страной, не приостановившей действие золотого стандарта остались Северо-Американские Соединенные штаты.

Кстати, если бы двадцать седьмого июля одна тысяча девятьсот четырнадцатого года все россияне и иностранцы, имеющие российские купюры, их обменяли на золото, то его в государственных хранилищах ещё довольно много бы осталось. Не обеспеченных золотом бумажных денег тогда в России не было, это чуть позднее их очень много напечатали. Война требовала денег, денег и ещё раз денег…

В считанные дни в России, в том числе и в Вятке, золотые монеты исчезли из обращения, а ведь ещё в июне в империи их было в обороте на четыреста шестьдесят четыре миллиона рублей. К концу четырнадцатого года редко стала встречаться и полноценная серебряная монета – рубли, полтинники и четвертаки с профилями императора. Разменное серебро ещё ходило, а вот меди стало даже больше. К концу пятнадцатого года монеты население припрятало до лучших времен, а обращались сплошь банковские кредитные билеты и денежные суррогаты в виде разменных марок и казначейских знаков.

У Ваньки Воробьева и его сестер это всё было ещё впереди, а пока вятчане на площадях и у соборов текущие события обсуждали, решил Ванька провернуть ещё одну комбинацию. Нет, ничего криминального, но всё же…

Вятка. Общественный банк.

Завтра начнется Первая мировая война, а пока…

Внизу под окном голос Прасковьи Ванька услышал. Опять на глаза ей какой-то беспорядок попался, вот и распекает кого-то. Всем всё ладно, а она обязательно что-то заметит и до общего сведения это доведет. Так и раньше в деревне дома было, а и сейчас ничего не поменялось. Ванька ещё с детства помнил – саму сестру ещё не видно, а голосок то её уже слышен…

Вошла. В зеркало на стене на себя полюбовалась, волосы поправила, села. При появлении в дверях Ваньке ещё кивнула – поздоровалась якобы.

Далее Евдокии предстать перед очами Ваньки черед пришел. Без шума и грома дверцу тихонько отворила, мышкой за стол проскользнула, Ваньке тоже кивнула, Прасковье улыбнулась. Перед зеркалом опять же остановилась, что-то на плече у себя заметила и правой рукой морщась стряхнула. Ванька голову на отсечение бы дал, что ничего там и не было другим заметного, а эта всегда что-то углядит, не у себя – так у того же Ваньки, подойдет и стряхивать начнет. Горе горькое. Привычка у её такая.

Александра запыхавшись прибежала. Сказала, что и Мария сейчас будет. Быстро идти не может, но велела ждать – появится. Перед тем, как за стол сесть, опять же как сестры перед зеркалом всю себя осмотрела, пуговку, расстегнутую на кофточке обнаружила, чему-то одной ей известному заулыбалась… Первым делом чашку сцапала, заварки до половины в её налила, кипяточку из самовара добавила. Задумалась. Нет бы над чем важным – сколько сахара добавить. Добавила. Пару кусочков маленьких, а потом ещё один. Глоточек отпила, проглотила, Ваньке язык показала. Всё проказничает, про паспорт, где годочки её прописаны и не вспоминает…

Вот и Мария. Бледновата. Опять прихварывает, но одета аккуратно, себя не распускает. С Прасковьей и Евдокией в щечку поцеловалась, Александру, идя к своему месту за столом, по голове погладила как маленькую, Ванюше кивнула уже без улыбки. Перед зеркалом тоже на секунду задержалась.

Ванька по всем глазами провел, на каждой чуть остановился.

– Так, сестрички. Проблема у нас нарисовалась. Банк на золото бумажки не меняет. – начал он.

Зачем они это уже несколько лет делают сестрам было известно. В своё время Ванька им хорошо всё разъяснил. Про перенос данным металлом своей ценности во времени и пространстве, про ненадежность других денег, будь они хоть Банком Англии выпущены. Он хоть и старейший центральный банк мира, основан шотландским купцом Уильямом Патерсоном аж в одна тысяча шестьсот девяносто четвертом году, но один леший – золотой червонец понадежней его билетов будет.

Не знал Ванька и сестры, что у Банка Англии сегодня как раз день рождения и юбилей – именно двадцать седьмого июля он был создан. Двести двадцать лет этому банку в сей день стукнуло.

– Что делать то, Ванечка, надо? – задала вопрос Прасковья. Чётко сформулировала. Знала наверняка, что Ванька уже что-то придумал. Готово у него уже решение. Реализуют они его и всё снова станет хорошо.

– Всем сейчас по домам своим идти, нарядно одеваться и пройтись надо будет по магазинам. Банк сегодня золотые монеты уже не даёт, но там то они ещё остались. Покупайте какую-то безделицу или что на самом деле надо, а сдачу просите выдать золотыми монетами. Чую, завтра их уже не достать, а сегодня ещё можно попробовать. – проинструктировал Иван сестер.

– Хорошо, Ванечка. Сделаем всё как надо. А если в каком магазине золотых не будет? – спросила Прасковья Ваньку.

– Делайте вид, что передумали покупку у них сегодня совершать. Говорите, что завтра или ещё, когда к ним снова заглянете и тогда уж и купите. Ну, там придумаете что-нибудь. Не мне вас учить, сами кого хочешь научите. – ответил ей и сразу всем сестрам Ванька.

– Много ли денежек поменять надо? – это уже Мария. Как всегда, конкретно и по делу.

– Порядочно получается. С этой мобилизацией давно не меняли, многовато накопилось. Ещё и со всех уездов привезли, кроме Котельнича. Федору там задержаться пришлось. Слышали, наверное, что там творилось? – Ванька развернул пакет с деньгами и стал их на четыре кучки раскладывать. Сотенных и билетов в пятьдесят рублей не было, а вот двадцати пяти рублевых набралось порядочно. Ванька сам ещё вчера удивился, когда пакет в банк формировал. Видно, тряхнули свои заначки, мобилизованные напоследок или в уездах содержательницы перед отправкой деньги на крупные поменяли. Разгадывать сейчас этот ребус было некогда – дело надо было делать, использовать последний шанс.

Сестры, кто словами, кто жестами дали понять, что про события в Котельниче они в курсе.

Раскидав четвертные, Ванька за десятки принялся. Скоро и они закончились. Оставалось ещё много пятерок, трёшек и рублей. С них на сдачу золота не получить.

– Дели и их. Будем пытаться на крупные менять. – озвучила здравую мысль опять же Мария. Что потом делать с крупными билетами всем было ясно.

– Не поменяем мы столько. Где на нас четверых магазинов то набрать? Да не во всех ещё и нужное будет. – засомневалась Евдокия.

– Девки то ваши на что? Каждой по две-три десятки дадим, пусть тоже идут. Что-то да наменяют. На худой конец, если уж совсем ничего получаться не будет, пусть серебряными рублями сдачу берут. От полтинников тоже велите им не отказываться. – подсказал сестрам Ванька.

– Как с языка снял. То же хотела сказать. – улыбнулась Ваньке Мария.

– Свои загашники тоже поменяйте. Знаю, имеются у вас такие. – напутствовал сестричек Ванька.

Мог бы и не говорить. Сестры давно уже это в головах вертели. Прикидывали, как не только общее, но и кровное в вечные ценности перевести…

До самого позднего вечера, до закрытия дверей всех магазинов и лавочек сестры на извозчиках из магазина в магазин переезжали, а девки их своими ногами улицы Вятки меряли. Улыбались, дурами прикидывались, про не существующих родственниц рассказывали, у которых скоро свадьба или ещё какое-то событие и им надо подарить золотую денежку. Где-то им везло, где-то, а это было чаще, нужных монеток уже не было. Не одни Воробьевы были такие умные, хорошо ещё про новый закон в городе почти не знали…

До полночи потом Ванька денежки, привезенные сестрами считал и в колбаски бумажкой вощеной закатывал. Почти всю бумагу в золото перевели доморощенные алхимики, да серебра ещё и у них горка образовалась. Использовали свой шанс, не простодырами в войну они завтра вступят…

Вятка. Магазин братьев Сунцовых и П.П.Клобукова.

Вот уж месяц прошел как прогремели выстрелы в Сараево…

Пять дней назад Австро-Венгрия предъявила ультиматум Сербии. Та отвергла некоторые его пункты и объявила у себя мобилизацию.

Позавчера в Австро-Венгрии была начата уже всеобщая мобилизация, а войска сосредоточены на границе с Сербией.

Сегодня, двадцать восьмого июля, по всему миру полетели телеграммы, типографии не успевали печатать экстренные выпуски газет – Австро-Венгрия объявила Сербии войну…

Утром на Хлыновке было всё по-старому – напевали птички, речка журчала, листочки шелестели, а Ванька вот во дворе публичного дома разминку проводил. Предвидел, что скоро самому поддержанием порядка в домах терпимости у сестер придется заниматься. От команды Федора уже почти никого не осталось – призвали мужиков в армию. Да и самого Федора там уж заждались – как только он из Котельнича прибудет тут же должен на призывной пункт явиться. Причем в шесть ноль ноль утра. Что там так рано делать? Ивану Афанасьевичу видно не терпится Федора в медицинском отношении обследовать и в вооруженные силы империи отправить. Так уж это Ванька не весело юморил, не до смеха ему было.

Особенно сегодня около двух часов ночи. Девка от Прасковьи прибежала – солдатики дебоширят. Явились уже пьяные, в двери тарабанят девиц и водки требуют, песни матерные поют и сквернословят. Постового городового во внимание совсем не принимают. Иди, Ваня, на помощь. Как бы плохого не вышло.

Пришлось идти. Солдатиков то всего трое и оказалось. Нижние чины пулеметной команды 333-го Глазовского полка. Ванька их из вертикального в горизонтально-скрюченное положение перевел, а городовой потом уж их документы посмотрел. Разошлись сначала вроде и миром, но потом, когда метров на пятьдесят побитые военные от дома терпимости отковыляли, кричать стали и грозиться, что следующей ночью в большем количестве они явятся и тогда тебе мужик, это они так Ваньке орали, не поздоровится.

Вот и разминался с утра Ванька, потом ещё немного руками и ногами в воздухе помахал. После чего плюнул и пошел ствол чистить. Так оно надежнее будет.

В районе обеда сестры его насчёт войны австрияков с сербами просветили, велели чисто одеться – в город сейчас все они пойдут. Посмотрят и послушают что там делается. В мире вон что творится, а они у себя на Хлыновке сидят и почти ничего не знают.

Спорить с сестрами бесполезно. Вздохнул и подчинился.

В Вятке на улицах и площадях население верноподданнические чувства выражало. Российский император Николай Александрович Сербию то поддерживает – наши они братики и сестрички.

Поддержка Сербии выражалась устно, письменно и в виде манифестаций. Участвовали все – губернские управы, депутаты городских дум, представители уездов, ремесленные общества, волостные сходы, мещанские общества, старообрядческие общины, православное духовенство, вятская еврейская община, мусульмане губернии, местные комитеты Красного Креста, земские начальники и инструкторы, кредитные товарищества, рабочие заводов…

Ванька и сестры тоже – неформально. Ну, как полноправные представители от девок гулящих. Письменно, конечно, это не оформлялось…

Флагов на улицах прибавилось. Наряду с российскими и сербскими можно было и наблюдать также флаги Англии и Франции.

До конца июля так Ванька с сестрами большую часть дня на улицах и проводил. Всё сестрицам было интересно, везде они желали побывать.

В ночь с субботы на воскресенье второго августа в Вятку поступила телеграмма из столицы. Первого де августа Германия объявила войну Российской империи. В утреннем выпуске «Вятской речи» она была опубликована.

Уже в полдень на площади кафедрального собора был совершен молебен о даровании русским воинам победы. Ванька, сестры и их работницы на нём присутствовали в полном составе.

После молебна пели гимн, славили императора, весь царствующий Дом Романовых, русских воинов и отдельно квартирующий в губернии Свияжский полк.

Императору в столицу была отправлена телеграмма со словами поддержки. Кстати, через два дня от Николая Александровича был на неё получен и ответ. Всему населению Вятки, понимай и Ваньке с сестрами, была выражена благодарность за верноподданническую преданность. Подпись стояла простая – Николай.

В десять часов вечера второго августа началась в Вятке всеобщая манифестация. Участников, кому положено, насчитали до пяти тысяч человек.

Шествие началось от Александровского сада. Ванька и сестры были не в первых рядах, но и не в конце плелись. Прошли по Преображенской, Николаевской, Московской, Владимирской. Остановились у дома губернатора.

Играл оркестр, вятчане пели «Спаси Господи». Славили императора и русский народ, ругали Австро-Венгрию и Германию. Выступил губернатор, снова кричали и славили Россию…

Потом ещё прошлись по Спасской и разошлись. Ванька с сестрами направились к себе на Больше-Хлыновскую. Там на удивление было всё спокойно…

Вятка. Тот самый молебен, что в данной главе описан.

Август прошел в сплошной суматохе – то одно, то другое…

Страна адаптировалась к жизни в условиях войны. Воробьевы не составляли исключения.

Сегодня Ванька решил старые газеты разобрать и всё лишнее Александре и сестрам на растопку отдать. Здесь без телевизора он только газетами от информационного голода и спасался.

Так, эта вообще январская, ещё прошлого года. Как и уцелела. Цены на рынке в Вятке. Посмотрим. Молоко – шестнадцать копеек за четверть, картофель – полтинник за пуд, лук – от семидесяти копеек до рубля за пуд, яйца куриные – двадцать три – двадцать пять копеек за десяток, мясо – четырнадцать копеек за фунт. Сейчас таких цен уж нет – подорожало всё из-за войны…

Мётлы – рубль двадцать за сотню. Дрова – до двух рублей за воз. Ну, возы они разные бывают, что-то весьма расплывчатая цена. Про мясо тоже не понятно – говядина, свинина, конина?

Газета полетела на пол. Ванька взял следующую.

Февраль прошлого года. Мясо – пятнадцать копеек за фунт. Сахарный песок – пять рублей пятьдесят копеек за пуд. Коровье масло – сорок копеек за фунт. Что-то одни цены на глаза попадаются. Евдокия каждый день про рост цен бубнит, вот и бросаются они в глаза…

Это что – проездом через Вятку живой страус, пойманный в Африке, показ шесть дней, цена билета пять копеек. Помнится, ходили с сестрами на этого страуса. Даже дважды…

К Пасхе в Вятке открывается ещё один – третий по счёту электро-театр… Это они про «Колизей» пишут? Да, про него…

В мусор, в мусор, в мусор… Что здесь – майская газетка – купчиха Кукушкина в Яранске похоронила свою умершую собаку в восемнадцати шагах от могилы на татарском кладбище. Похороны были при публике, с выпивкой и закуской. Во, баба, дает…

Вот ещё рекламка интересная, с пистолетом… Смотрим. Пистолет «Тревога» – стальной никелированный с ореховой рукояткой. Цена один рубль семьдесят пять копеек. Прошу не смешивать с лодзинскими и варшавскими игрушками. Производство В. Петрова, Ижевский завод, Вятская губерния. Ну что – фирма, а не польская поделка…

Ванька пересмотрел уже целую кипу газет. Пресса за тринадцатый год кончилась. Перекурив, он приступил к году четырнадцатому.

Январь, февраль, март…

Вот и апрельские газетки… Официальное открытие бактериологического института вятского губернского земства… Работает с марта… Вакцины в том числе и для армии… Нужное заведение. Сам с сестрами там от бешенства прививался…

Май. Приезд известного художника вятчанина профессора живописи Виктора Михайловича Васнецова… Было дело… С сестрицами на вокзал ходили… На кого только не ходили – от борца-богатыря до профессора.

Вот уже, и война пошла… Августовские номера. Запись в добровольцы. Против немецкого языка. Пошив белья для армии.

Телеграммы почти в каждом номере. Повезло труженикам пера – не надо материалы готовить – вставляй себе на первую полосу официальные сообщения и всё.

Второе августа – вторжение Германии в Люксембург.

Третье августа – Германия объявляет войну Франции.

Четвертое августа – Германия объявляет войну Бельгии, Британская империя объявляет Германии войну.

Пятое августа – Черногория объявляет войну Австро-Венгерской империи.

Шестое августа – Австро-Венгрия объявляет войну России, Сербия и Черногория объявляют войну Германии.

Седьмое августа – Британский Экспедиционный Корпус высаживается во Франции.

Одиннадцатое августа – Франция и Британская империя объявляют войну Австро-Венгрии.

Семнадцатое августа – русская армия вторгается на территорию Восточной Пруссии.

Двадцать второе августа – Австро-Венгрия объявляет войну Бельгии.

Двадцать третье августа – Япония объявляет войну Германии.

Двадцать пятое августа – Япония объявляет войну Австро-Венгерской империи.

Это не считая сообщений о битвах, захвате или сдаче городов, военных операциях… Про войны в колониях ещё новости. Как они от германцев к другим хозяевам переходят.

Хотел даже Ванька газеты за август из растопочной кучи обратно взять, но потом передумал. Всё равно не сохранить. Он то будущее приблизительно знает, а там такого понаверчено – мама не горюй.

Только со старыми газетами закончил – Евдокия со свежей прессой подошла. Сам Ванька велел ежедневно ему всю имеющуюся в продаже газетную периодику приобретать. Сестры и исполняют. Девок за газетками по очереди посылают. Те ворчат, а ходят. Куда ж им деваться.

Умостилась Евдокия на стул и пристально так на Ваньку смотреть стала. Сидит и молчит. Минуту. Другую.

– Что? – не выдержал Ванька.

– Ты только не серчай. Сестры спросить велели – сколько ещё Даше голову дурить будешь? Сватать то, когда её собираешься? – несколько неуверенно Евдокия разговор завела.

Ну, бабы. Ничего от них не скроешь…

– Как только – так сразу. Вам первым скажу. – посмотрел Ванька на Евдокию сначала вроде, как и сердито, а потом и улыбнулся.

– Ты, давай не тяни. Через неделю чтоб нам сказал. – определила рамки свободы Ваньки Евдокия.

– Как, сестрицы, прикажете… – шутливо склонил голову Ванька.

Враги Российской империи.

– Как, сестрицы, прикажете… – шутливо склонил голову Ванька.

– Тебе прикажешь. – улыбнулась в ответ Евдокия и продолжила сидеть на облюбованном стуле.

Сидит и сидит. С места не сдвинулась. Снова на Ваньку пристально смотрит.

– Ну, что ещё? – вздохнул Ванька.

– Ванечка, на базаре всё так подорожало, а девки как не в себя едят. Куда только в них входит. – завела Евдокия свою уже привычную Ваньке песню.

Права она, на все сто процентов. Согласно действующему положению девок из домов терпимости содержательница кормить и поить обязана. Причем, предоставлять им стол здоровый и сытный. Сейчас у Воробьевых только на Больше-Хлыновской девок более четырёх десятков – самые крупные они игроки на вятском рынке организованной проституции. С базара чуть ли не телегами им еду возить приходится, а цены каждый день растут…

– Всё дорожает. Особенно много просить стали за белый хлеб, свинину, муку, масло, сахар-рафинад, рыбу и овес. За газетку твою сейчас уже не пятачок отдавать приходится, а целых восемь копеек. – просветила Ваньку Евдокия насчёт тенденций на продовольственном рынке губернского центра.

– Разорил я вас газеткой, по миру пустил побираться. – попытался отшутиться Ванька.

– Да про газетку я так, а за то, что сказала – уже почти на треть больше просят, чем весной. Картошка только немного и мясо подешевели. – махнула рукой Евдокия.

Ну, с картошкой – понятно. Выкопали все её, вот и много продают на рынке, а если предложение увеличилось, то цены вниз пошли. Про мясо – тоже объяснимо. Мужики, когда их в армию забирать стали, много скотинки по своим хозяйствам порезали. Бабам одним без них не управиться, вот и прибрали лишнюю…

– Ваши предложения? – уже серьёзно начал Ванька вести разговор с Евдокией.

– Мы тут с сестрами подумали – самим в деревне закупаться продуктами надо. Дешевле гораздо будет, а и нашим тоже лишняя копейка не помешает. Той же братанихе списочек оставим, а сами приезжать и забирать только будем. Ты и ездить будешь, заодно и с Дашенькой повидаешься. – допустила в конце своей речи Евдокия улыбочку. Не может Евдокия без этого, водится за ней такое – любит она подшучивать, но не зло…

– Молодцы. Сэкономленный рубль – то же самое, что рубль заработанный. Мария, наверное, опять всё придумала? – уточнил Ванька.

– Она. Куда без неё. – подтвердила Евдокия.

– Когда поедем? – взял быка за рога Ванька.

– Как скажешь – можно сегодня после обеда, а можно и завтра с утра. – на всё уже у Евдокии ответ готов.

– О как. Вы, смотрю, всё уже порешали. – совсем не удивился Ванька. Самостоятельные у него сестрицы. Многое сейчас ему просто утвердить остается, а у них всё уже продумано, по полочкам разложено.

– У нас даже списочек написан, что на ближайший месяц и на потом надо. – согласилась с ним Евдокия.

Поехали в деревню на следующий день с утра. По холодку, как Ванька выразился. До Бакулей довольно быстро докатили, братанихе в ворота не успели постучать – она сама навстречу вышла. Встретила дорогих гостей как положено, продуктом своего производства угостила. Переговорили о поставках муки, мяса, масла. Опять же с ней – мужа её ещё в июле мобилизовали, она сейчас на хозяйстве за старшую. Почти все мужики деревни сейчас на фронте. Слава Богу, пока никого не убили.

– Глафира, может тебе чем помочь? Денежек подкинуть? – Ванька по- родственному к братанихе обратился.

– Да что ты, Ванечка. Ничего не надо. Государство солдаткам теперь помогает. Некоторые бабы в деревне сейчас говорят, что подольше бы их мужики в армии были, но только чтобы там их не ранили и не убили. Целыми домой вернулись. С августа денежки нам за них дают. Когда мужиков забирали, волостной писарь нам всё хорошо рассказал. – отмахнулась братаниха.

– Велика ли подмога от властей вам за солдатиков? – поинтересовался Ванька у Глафиры.

– Писарь то волостной нам по родне дальней через дедушку Егора приходится, вот и всё рассказал, как и что сделать. Бумагу даже помог составить. За кормильца, если его в армию забрали, каждый месяц денежки положены на жену и детей солдата, а также его отцу, матери, деду, братьям и сестрам, если они содержались трудом мобилизованного. Продовольственное пособие это называется – деньгами дают в расчёте на покупку для каждого одного пуда двадцати восьми фунтов муки, десяти фунтов крупы, четырёх фунтов соли и одного фунта постного масла. Это на взрослого, а на ребенка – половину. Учти, Ваня, каждый месяц. Цена устанавливается как на базаре в Вятке. У нас то – избы свои, хлебушек и всё прочее тоже сами растим, а не покупаем как в городе. Бабы некоторые таких денег отродясь в руках не держали. Сразу себе ситца и другой мануфактуры накупили, стали рады-радешеньки. Сейчас, ты ещё все излишки в нашей деревне брать по хорошей цене будешь, а не перекупщикам нам дешево сдавать – заживём… Да, ещё говорил писарь, что пересчитывать пособие будут если цены увеличатся. – вывалила гору информации Глафира на Ваньку.

Братаниха не только своего не упустит, а ещё и чужого прихватит. Записала на своего мужика-кормильца явно пол деревни, а попробуй проверь. Писарь по родне, кому надо – сунула. Бой-баба. Такая не пропадет.

Кстати, на пособия семьям нижних чинов за первые девять месяцев войны казна потратила более двухсот шестидесяти семи миллионов пока ещё не очень сильно обесценившихся рублей. Это примерно половина бюджета Военного министерства Российской империи в 1913 году…

На большую семью, особенно в Средне-Азиатском и Закавказском районах империи в месяц выходило до пятидесяти рубликов. Селяне таких денег, действительно, раньше и не зарабатывали, а вот в городах, где и семьи были поменьше, и покупать при постоянно увеличивающихся ценах всё надо было – мягко сказать – не шиковали.

После охоты.

Иван Афанасьевич сегодня опять помогал коллегам в губернской земской больнице. Вел амбулаторный прием, оказывал неотложную помощь, а уж они стационарных больных лечили…

Как война началась, много врачей ушло на фронт. Примерно четверо из каждых десяти в армию было мобилизовано. Не так давно присутствовал Иван Афанасьевич на совещании в губернской земской управе, так там было сказано, что в Вятской губернии сейчас не замещено тридцать семь должностей врачей и восемьдесят семь фельдшерских вакансий имеется. Особенно плохая ситуация в Елабужском, Котельническом, Нолинском, Орловском и Сарапульском уездах. Да и в самой Вятке не сахар – Ивану Афанасьевичу постоянно предложения поступают о необходимости поработать, а у него ещё ежедневно освидетельствования, призываемых в армию и других дел полно по службе. Коллегам всё равно он помогает – в военное время люди болеть не перестали.

Амбулаторный прием сейчас без каких-то особенностей, если только мужчин меньше стало, а вот экстренность – очень много отравлений суррогатами алкоголя. Сегодня Иван Афанасьевич Николая Александровича не раз уже недобрым словом поминал вследствие этого, но только про себя. Вслух, по военному времени, это весьма чревато будет…

В прошлый раз, когда на войну с японцами мобилизацию объявили, из-за пьянства призванных все сроки данного мероприятия зачастую сильно сдвигались. Вот сейчас с началом мобилизации на охваченных ею территориях и ввели временное ограничение продажи спиртных напитков. Народ отреагировал волной винных погромов в Сибири, на Урале, Поволжье, в Центральной России. Вятчане тоже в стороне не остались. Котельнич хотя бы вспомнить.

Пьянство призванных, да к нему ещё и местные крестьяне зачастую присоединялись, напугало власти. Совет Министров продолжил до сентября запрет на продажу на вынос всех спиртных напитков кроме виноградного вина. Николай же Александрович двадцать второго августа взял и повелел продлить запрет на продажу спирта, вина и водочных изделий для местного потребления вплоть до окончания войны. Все так и ахнули.

Императора благодарственными письмами завалили, в газетах – статьи сплошь про внезапное отрезвление и оздоровление российского народа. Читал тут Иван Афанасьевич одну такую статью на днях. Некий Снегирев пишет, что деревня и город стали неузнаваемы, бабы, дети, скотина повеселели, ожили, оделись и стали по-человечески говорить, и хорошо есть, и чаек попивать. Что мужики тоже оделись, сапоги новые завели, сбрую справили и начали строиться. Что-то не видел Иван Афанасьевич на улицах Вятки веселую одетую и говорящую по-человечески скотину, сытую и чайку, напившуюся. Новое строительство мужики в сапогах тоже нигде не ведут, а вот пьяных хватает. Недавно младший персонал психиатрического отделения на рабочих местах весьма прилично на грудь принял и пациентов обижать принялся, да ещё и каждый день теперь травленных суррогатами алкоголя спасать приходится. В августе было вроде тише, а с сентября травленных опять всё больше и больше становится.

Вместо казенки ханжу пить стали. Ханжа – это разбавленный денатурированный спирт. Чем только умельцы денатурат не очищают – варят с корочками хлеба, разбавляют квасом или клюквенным морсом, молоком. Добавляют соли для образования осадка, который потом убирают, а оставшееся пьют. Для вкуса ещё перец или чеснок в денатурат сыплют.

На втором месте по популярности сейчас стоит политура. До войны ею деревянные изделия полировали, а сейчас её перегоняют и пьют, а потом и к Ивану Афанасьевичу попадают.

Самые неприятные пациенты – после приема внутрь древесного спита метанола. Не помрут, так ослепнут. Для потери зрения десяти миллилитров хватает.

Одеколон и тот пьют. Тоже очень опасное это дело. С началом войны для экономии его производители вместо этанола метанол начали использовать. Был на днях у Ивана Афанасьевича пациент – не пил одеколон, а только лицо им сбрызнул. Лечил Иван Афанасьевич ему ожоги на этой части тела. Парикмахеры одеколон сейчас со столиков своих убрали и в шкафчиках запирают – чуть отвернись, а пузырька уже нет – украли.

Знакомые у Ивана Афанасьевича теперь ещё рецепты в аптеку на спирт стали выпрашивать. Вроде как в шутку. В городе, слышал он, даже уже такса у некоторых докторов сложилась – два рубля за рецепт на двести миллилитров спирта, три – за рецепт на четыреста.

Появилась ещё и новая технология опьянения – дрожжи есть. Намажут их толстым слоем на хлеб и едят. До чего только народ не додумывается!

Самогон теперь – самое безопасное питьё. Его сейчас только ленивый не гонит.

Инородцы кумышкой пробавляются. Для крепости её на курином помете настаивают или извести добавляют. Как мухи после такого питья выздоравливают…

Много нового узнал Иван Афанасьевич спасая своих пациентов военного времени. Даже переводить ему уже не надо было если говорили, что отравленный «красненький» пил. Значит – денатурат. Правда, с февраля следующего года, его синим производить будут, но страдальцы у продавцов всё равно красненький ещё спрашивали. Он де повкуснее будет…

Ванька Воробьев в своих заведениях народ политурой не травил и самогоном не угощал. Запрещено это было, но квас под запрет не попадал и братаниха ему особый квасок варила. Крепостью до десяти градусов. Был у неё такой бабушкин ещё рецептик. Вот и вспомнить его пришлось при нынешних обстоятельствах. Посетители за такой напиток Ваньке в ножки кланялись и ещё налить просили. Почему бы не налить – любая причуда за ваши деньги…

Плакат, что на стене кабинета у Ивана Афанасьевича висит.

Война войной, а Вятка продолжала жить своей размеренной жизнью…

В электро-театре «Одеон» демонстрировалась картина «Жизнь Л.Н.Толстого». Особенно нравился вятчанам момент, когда довольно бодрый ещё старичок прибывает на вокзал станции Курск. Здесь его встречает огромная толпа народа. Ничего и удивительного – жители Вятки тоже толпами к поезду бежали, если приезжала или хотя бы следовала мимо какая-нибудь знаменитость. Будь то старец Григорий Ефимович Распутин или ученый с мировым именем.

Вятская уездная земская управа устроила выставку работ своих учебно-кустарных мастерских. Ванька с сестрами и здесь побывали. Хорошо хоть на открытие бесплатного детского сада на Морозовской они его не смогли с Хлыновки вытащить. Сумел отбиться.

В городе продолжалась запись в добровольцы. Записывались семинаристы, чиновники, телеграфисты, ремесленники, рабочие. Много было учащихся моложе восемнадцати лет, но их не брали…

Утром Александра с вытаращенными глазами к Ваньке прибежала.

– Ванечка, беда! Мои бабы всем составом на фронт собрались! – чуть не плачет, а Ваньку удивить сумела.

– Сядь. Успокойся. Это что, опять новая народная инициатива – передвижной публичный дом? Что-то такого я ещё не слышал. – попытался Ванька сестрицу в чувство привести. Хватит её ещё удар – лечи потом.

– Если бы. Воевать с оружием в руках собрались на фронтах Второй Отечественной. – голос у Александры дрожит, слёзы вот-вот из глаз брызнут.

– Ну, тут только личное распоряжение императора Николая Александровича им помочь может, а так баб на фронт не берут, даже добровольцами. Ты им это обскажи, они, наверное, не в курсе. – продолжил Ванька сестру успокаивать. Что она так расстроилась? Раньше за ней ничего такого замечено не было. Довели девку сучки. Надо им мозги на место вправить.

– Александра, а придумали то они на фронт идти после чего? Кто их на это надоумил? – начал Ванька сестру расспрашивать.

Та постепенно в норму приходить стала – кисти рук уже не трясутся и лицо менее красным стало…

– Газет они начитались. Про кавалерист-девицу. Они де развратничают за деньги тут под моим началом, а могли бы и Родину спасать… – опять всхлипывать задумала Александра. Лицо как красный кумач у нее стало.

Вон что сестрицу расстроило. Род её деятельности. Кто-то сейчас геройствует, а она распутству способствует. Да, дела…

– Так, когда та кавалерист-девица то вятская была. Ещё в войну с Наполеоном больше ста лет назад. Да и из дворян Надежда Дурова происходила, а твои то – в лучшем случае мещанки. – начал приводить аргументы Ванька. Надо сестру успокаивать, а с девками он потом разберется.

– Про теперешнюю сарапульскую кавалерист-девицу они прочитали. Про Антонину Пальшину. Как она сейчас воюет, а они тут только ноги раздвигают. – опять затрясло Александру.

Что ты будешь делать!

– Ну-ка, ну-ка… Расскажи и мне. Что-то я про такое не знаю. – снова сделал попытку перевести сестру с неприятных мыслей Ванька.

– Родилась Антонина под Сарапулом в бедной семье. Училась в церковно-приходской школе. После смерти родителей перебралась к сестре, портнихой хотела стать. Потом перед самой войной в Баку уехала. Как война началась, купила на рынке поношенную солдатскую форму и пошла на призывной пункт добровольцем. Голову ещё наголо побрила, чтобы девку в ней не заподозрили. Назвалась Антоном, всех обманула, ускоренное начальное солдатское обучение прошла и в кавалерию на Кавказский фронт попала. Вскоре уже слыла за бывалого храброго солдата. Приходилось ей участвовать и в кавалерийских атаках, и в оборонительных боях. Под турецкой крепостью Гасанкала их эскадрон попал под обстрел, погиб командир эскадрона, были ранены или убиты унтер-офицеры. В этот момент Антонина возглавила атаку, и враг бежал. Сама Антонина была ранена и попала в госпиталь. Там и раскрылось, что она девка. В свой полк она после этого решила не возвращаться, а уехать на другой фронт. Не получилось это у неё, задержали её и отправили к родным в Сарапул. Тут про неё наши газеты и писать стали. Про кавалерист-девицу эту. Девки мои начитались и решили тоже на фронт податься. – временами несколько путано, но всё подробно изложила Ваньке Александра.

– Вот чудеса. Сильна сарапульская. – только и смог сказать Иван.

– Что мне с девками то делать, Ванечка? – снова коровьими глазами смотрит на Ваньку Александра.

– Ничего пока не делай. Пусть день и ночь пройдет, может и образумятся. Но про разрешение от императора им ты расскажи. – завершил разговор Ванька.

Александра ушла.

В будущем ещё славно Антонина повоевала – двух Георгиев и медали получила, после революции в ЧК работала, замужем за комиссаром 4-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии побывала. Умерла в девяносто пять лет, уже в постсоветской России…

Девки же на фронт идти передумали, продолжили у Александры трудиться. Вот и пойми их, суматошных. Кавалерист-девицы.

Российские женщины на Великой войне.

Мировая война на то она и мировая, что по всему миру люди друг друга убивают. В первых числах ноября немецкие колониальные войска победили британцев в битве при Танга в Германской Восточной Африке. Австро-венгерская армия заняла Белград, потом его, правда, назад отбили. Чуть ли не месяц длилась Лодзинская операция, но ни одна из воюющих сторон так и не добилась успеха. В начале декабря немцев побили у Фолклендских островов, а уже перед новым одна тысяча девятьсот пятнадцатым годом Россия добилась успехов на Кавказском фронте…

Тыловая Вятка в это время проводила благотворительную медовую неделю – мед продавался по сниженной цене, причем вся прибыль от его реализации отчислялась в пользу вятского общества помощи семьям запасных нижних чинов и ратников ополчения, мобилизованных в 1914 году. Ванька с сестрами для себя и девок меда тоже купили – чистый натуральный мед сплошную пользу организму приносит. Заодно и семьям ушедших на фронт помогли.

Благотворительные концерты в коммерческом клубе Воробьевы тоже не пропускали. Часть сбора здесь шла на подарки раненым воинам, находящимся на излечении в Вятке.

Ванька в своих заведениях выздоравливающим военным из вятских госпиталей тоже скидку ввел – внес посильный вклад в общее дело борьбы с врагами. Заработки у девок немного снизились, но они не роптали – для праведного дела не жалко…

Настроение у жителей губернии день ото дня портилось. Меньше становилось здравниц императору, а недовольные речи можно было услышать всё чаще. Росли цены, появились трудности в снабжении городов продовольствием, снижался уровень жизни. В крестьянских хозяйствах стали реквизировать для армии лошадей, скот и зерно. Ввели различные принудительные работы и повинности по прокладке дорог, перевозке грузов и заготовке леса.

В декабре был принят Указ о принятии всех мер для безостановочной работы военных заводов. Воткинскому и Ижевскому заводам в огромном количестве требовались дрова. Вятскому губернатору пришлось создать в Сарапуле специальную реквизиционную комиссию для организации принудительных работ по обеспечению данных заводов топливом. Подлежали привлечению к этому делу жители Сарапульского, Елабужского, Малмыжского и Глазовского уездов в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. За отказ от выполнения принудительных работ грозило заключение в тюрьму или крепость на три месяца, арест на тот же срок или штраф до трёх тысяч рублей.

В данных уездах публичные дома у Ваньки также имелись. Содержательницы их забили тревогу – увезут наших девок в лес, а там они и погибнут. Не привычные они топорами махать, они специалисты по другой части…

Условия труда на лесозаготовках были и правда, весьма тяжелые. Жилищ для подневольных лесорубов, что построили заводы, не хватало. Сами мобилизованные на эти работы строить себе жильё в лесу не желали и нередко ночевали прямо в снегу у костров. Сообщали Ваньке содержательницы, что после таких ночевок застудят себе девки свои рабочие органы и для дальнейшей деятельности будут не пригодны. Срочно просили они Ивана что-то придумать для спасения своего промысла.

Пришлось Ваньке в Сарапул на спасение девок выезжать. По приезду разузнал он у местного начальства, что норма для одного привлеченного составляет вырубить и вывезти восемь квадратных сажен дров. Да, девкам долгонько надо будет в лесных жителях при таком объеме работы числиться.

Стал узнавать дальше. Нельзя ли, если у тебя такое несчастье случилось и забирают тебя на лесозаготовки, кого-то вместо себя послать. Оказалось, что местные жители тоже не лаптем щи хлебают, давно уж до этого додумались и большое число заготовщиков дров для Ижевского и Воткинского заводов в сей момент составляют дряхлые старики, подростки и женщины из бедняков. Кто побогаче голытьбу вместо себя нанимают, а тем и деваться некуда. Кто уж совсем больной или малых детей дома оставить не может, а в лес ехать ему доля выпала, последнюю лошадку со двора продают и соседей вместо себя нанимают.

На месте, кроме того, оказалось не всё так страшно – никто подряд всех девок из домов терпимости в лес не высылал. Это уж содержательницы тоже немного в панику зря ударились. Некоторым, да – светила такая удача. Пришлось Ваньке их выкупать. На тот момент, в январе это по семьдесят рублей за одну грешную душу вышло.

Почесал Ванька затылок и денежки на стол выложил. Содержательницам сказал, чтобы они сами взамен привлекаемых девок кото-то нашли, не Ваньке же этим заниматься. Он везде успеть не может, надо и его региональным руководителям на местах инициативу проявлять, решать проблемы своего уровня…

Потом уж, в самый день как Ваньке в Вятку возвращаться, отыскался ещё один способ освобождаться от принудительных работ. Поздно Ванька про него узнал, но на будущее он пригодится – принудительная лесозаготовка то не завтра прекращается. Имелся, оказывается, частнопрактикующий врач Самоглядов, у которого медицинское свидетельство о болезни можно получить, а после этого и в лес носа не показывать. Обойдется это дешевле, чем вместо себя другого работника нанимать.

В будущем, правда, эта лазейка закроется. Принимать будут подобные справки, выданные только правительственным врачом или земским в присутствии полицейского чина, но пока то она была. Около ста человек успел Самоглядов от лесных работ освободить.

Вернулся Ванька в Вятку, а там уж его другие дела закрутили…

Эти тоже против Российской империи воюют…

У каждого звонаря свой колокол. Умным человеком это сказано и не нам сие оспаривать.

Попаданец в Ваньке Воробьеве в новом для него времени максимально для себя комфортно устроиться пытается, Иван Афанасьевич больных лечит, господин полицмейстер свои служебные обязанности исполняет…

У вятского губернатора Андрея Гавриловича Чернявского сейчас хлопот полон рот. Да и проблемы у него не как у Ваньки или у Ивана Афанасьевича.

Первоначальный патриотический угар у населения прошёл довольно быстро. Тяготы военного времени, погибающие или становящиеся инвалидами родственники и знакомые поменяли настроение у народа.

Когда мобилизация в Вятской губернии началась, то мужиков на призывные пункты явилась даже больше, чем в планах значилось. Были, конечно, и те, что вовремя не явились, но согласно поданным господину губернатору сведениям, их насчитали всего чуть более полутора процентов от подлежащих призыву. Из них только семьсот сорок четыре человека по неизвестной причине не прибыли. Можно сказать – в пределах статистической погрешности…

Сейчас же вверенный в управление господину губернатору народец всё чаще пытался избежать воинской повинности. Использовали, причем, как законные, так и прочие методы. Утешало одно, что большинство жителей губернии относилось к таким с осуждением и всячески способствовало восстановлению справедливости. Даже коллективные ходатайства от целых деревень и сел на стол к губернатору ложились с доносами на уклонистов.

Вот и сегодня рабочий день господина губернатора с разбора таких бумаг начался.

Жители деревни Полом Поломской волости написали письмо, что крестьянин их деревни Федор Алексеев Вязников в своё время был отсрочен от военной службы ввиду болезни пальца, а потом, когда время отсрочки из-за больного пальца прошло, заявил о болезни ушей. Жители деревни сообщали, что здоров как бык, упомянутый Вязников, обманывает всех и не желает защищать от супостата Отечество. Искусственно приписал он себе болезнь ушей – сообщали односельчане Вязникова.

Господин губернатор отложил бумагу. Надо разбираться. Слова то какие жители деревни Полом нашли – супостат, Отечество, искусственно… Помог кто-то грамотный им с составлением сей петиции.

Снова взял в руки письмо. Перечитал. Молодцы какие – даже указали, как Вязников медицинскую комиссию в заблуждение вводил – «имитировал свист в ушах носом, что умел делать и раньше».

Второй документ был уже передан от начальника вятского губернского жандармского управления. Тут уже не только уклонение от военной службы, но ещё и срыв оборонного заказа. Так, смотрим – Абдул Тарифов Халфин взял подряд на Ижевском заводе на изготовление десяти тысяч ложевых и двух тысяч накладных болванок, но фактически не работает, а заказом тем прикрывается от службы в армии. Ага, что-то ещё на обороте сей бумаги написано. Тоже про Ижевский завод – Хайрулла Халиуллин поступил на завод под чужим паспортом с целью уклонения от службы. Ну ладно, это хоть работает…

Ещё одно прошение от крестьян. Это уже из деревни Сунской Ярковской волости Орловского уезда. Опять уклонист – Василий Герасимов Папырин. Он как от службы бегает? Фиктивно причислен к кожевенному заводу своего брата, а на самом деле продолжает заниматься своей прежней деятельностью – торгует мясом.

Вчера у господина губернатора тоже такие сообщения были в изобилии. Одно – про братьев Филиппа и Никиту Пустоваловых. Крестьяне их деревни сообщали, что они намеренно накурились специального табаку, ввели в заблуждение медицинскую комиссию и получили отсрочку от службы. Второе – про Александра Карпова Бердникова. Этот делец перед медицинской комиссией пять дней ничего не ел, кроме дрожжей, привел состояние своего здоровья в расстройство и был освобожден от военной службы.

Господин губернатор пришел к мысли, что надо эти письма городовому врачу показать, а также до сведения земских врачей в уездах довести. Пусть знают, как медицинские комиссии в заблуждение вводят, а самих уклонистов со стенами окружного суда следует познакомить, а потом куда положено отправить под белы рученьки…

Придумано – сделано. Иван Афанасьевич уже на следующий день с данными шедеврами эпистолярного жанра был ознакомлен, а уездные доктора вследствие территориальной удаленности чуть позже их прочитали.

Поразмышлял после изучения данных документов господин губернатор ещё и о том, что за социальное явление он сейчас наблюдает. Есть это атмосфера какого-то доносительства в его худшей форме или что-то иное? Так и сяк прикидывал, но в конце концов пришел к мнению, что это просто желание справедливости. Свойственно оно всему русскому народу и вятчане здесь исключение не составляют.

Имелись у господина губернатора на сей день данные и о другом перекосе – грамотных специалистов, работающих на оборонных предприятиях, обеспечивающих нужды армии и выполняющих её важные заказы забирали на военную службу. Это уж совсем ни в какие ворота не лезет. Необходимо срочно такое прекращать. Мастер своего дела долгими годами искусство познает, его под кустом не найдёшь. Забрить лоб не велика хитрость, а оружие в тылу кто делать будет?

Больные ещё каким-то чудом в армию попадают… Вон опять письмо. Крестьянин деревни Черпаковской Батаевской волости Котельнического уезда Харитон Фирсов Рыжков, признанный врачами больным малокровием, общей слабостью, постоянными головокружениями, не смотря на возмущение медицинской комиссии, отправлен в войска. Дураков заставь молиться – они и лоб разобьют…

Много дел у вершителя судеб губернии, где Ванька Воробьев сейчас проживает, ой много. Да всё важные, а не про какие-нибудь публичные дома и притоны разврата…

Плакат из времени Ваньки Воробьева.

– Доброго дня, подруженьки. – ласково улыбнувшись, обратилась ко всем находящимся в комнате вошедшая женщина.

– Здравствуй, Аннушка. – махнула ей рукой Лизавета.

– Кто это к нам пожаловал? Ну-ка, ну-ка, покажись со всех сторон, красавица. – встала и пошла к ней навстречу Глафира.

– Тебя, Анна, и не узнать. – это уже Софья к ним присоединилась.

– Каким ветром тебя к нам на Больше-Хлыновскую занесло? Возвратиться решила? – Катерина как язва была, так ею и осталась. Завидовала она ещё и Аннушке – теперь у неё новая интересная жизнь.

– Нет, подруженьки, я к вам на минуточку в гости. Чаем не угостите? Я к нему и пряничков принесла. – продолжая улыбаться всем, в том числе и Катерине, ответила пришедшая.

Раньше она, как и Лизавета, Глафира, Софья и Катерина у Александры Воробьевой в работницах специфической направленности состояла, но легальная проститутка из дома терпимости – это не рабыня, в любой момент согласно «Положению об организации надзора за городской проституцией в Империи» может публичный дом покинуть.

Анна и покинула. Сейчас она в вятской общине сестер милосердия Красного Креста состоит. Работы сестрам в военное время прибавилось – вот Анну и взяли. Пока она как испытуемая ещё числится, а в будущем, уж как сама себя покажет…

В марте 1844 года в Санкт-Петербурге по инициативе Великой Княгини Александры Николаевны была учреждена Свято-Троицкая община сестер милосердия. Чуть позднее, в 1848 году, уже в Москве начала свою деятельность Никольская община сестер милосердия. Крестовоздвиженская община сестер милосердия была создана по инициативе Великой Княгини Елены Павловны в 1854 году. В 1867 году император Александр Николаевич утвердил устав Общества попечения о больных и раненых воинах и в том же году появилась община сестер милосердия в Вятке. С 1879 года Общество попечения о больных и раненых воинах стало называться Российским обществом Красного Креста, а соответственно и вятская община сестер милосердия тоже красно крестной стала.

В общины сестер милосердия принимались девицы и вдовы от восемнадцати до сорока лет. Анна под это требование подходила самым наилучшим образом. Вероисповедание вступающей должно быть христианским. Тут тоже Аннушка не подкачала. Третье требование – грамотность. По данному критерию Анна также соответствовала. Ну и наконец – состояние здоровья. Здесь опять же без придирок – проживая у Александры Воробьевой Анна дважды в неделю врачебный осмотр проходила и записи в её желтом билете всегда были одинаковы – здорова, здорова, здорова…

Девки Анну тормошить начали – расскажи, что у вас и как, чем занимаетесь, хорошо ли кормят… Вопросы сыпались как горох. Создавалось впечатление, что девицы сейчас всё у Анны разузнают, взвесят и прикинут, соберут свои узелки и записываться в сестры милосердия двинутся.

Они такие. Не так давно чуть все скопом на фронт не отправились, когда про кавалерист-девицу в газете начитались. Желала их душа чего-то большого и чистого, любви и признания, а не только сытой жизни и работы в публичном доме.

Анна вон ушла, значит и они могут, но предварительно всё же разведать им хотелось про жизнь сестры милосердия. Может минусов там больше чем плюсов, а шило на мыло менять смысла нет.

– Медицину сейчас я изучаю, учат нас этому врачи из губернской больницы и с фельдшерских курсов, есть там один такой очень красивый, правда, в годах уже, не молоденький… – рассказывала Аннушка девкам о своем житье.

Не только Катерина, но и остальные девки Анне немного позавидовали. Учится медицине, с врачами общается, даже один красивый есть, а то что не молод – это даже лучше, а они всё больше с приказчиками из лавок да с солдатами из запасных пьяными…

– Ухаживаем ещё за ранеными в госпиталях и больными в губернской больнице, помогаем в бесплатной лечебнице общества врачей, ну и у себя при общине работаем. Сестер опытных ещё командируют в частные дома для ухода за заболевшими. Меня пока не посылали – не обучена до конца. В уезды ещё бывает сестры ездят. Вот вчера только две из Елабуги вернулись. – продолжала Анна.

– Живёшь то ты сейчас где? – Лизавета к Анне с вопросом обратилась. Она из деревни, в Вятке у нее никого нет, а если она из дома терпимости уйдет, то жить то ей и негде, а снимать сейчас в городе квартиру очень дорого стало – приезжих по военному времени много и денежки у них имеются, вот и поднялись цены на съемное жильё.

– Прямо в общине у нас общежитие для сестер. Чисто и тепло, там же и кормят. С этим тоже обиды нет – сытно и не хуже, чем здесь. Правда, кваску нашего уже не попробуешь. – ответила Анна.

Девки засмеялись. Квасок то у них особенный – покрепче довоенного пива будет. Выпьешь ковшик-другой – голова светлая, а ноги уже не идут.

– Хирургическое отделение для раненых воинов у нас сейчас открыто, так меня больше туда и посылают. Крови я не боюсь, при перевязках участвую, бинтовать уже хорошо научилась. Утвержденные сестры даже меня хвалят. – гордо посмотрела Анна на своих бывших товарок.

– Счастливая ты, Анна. Не то что мы… – вздохнула Глафира.

– Да, чего я к вам ещё пришла то. Пожертвования мы на военно-санитарный поезд собираем. Может, поможете чем? – спохватилась Анна. Заболталась она и совсем запамятовала о цели прихода на Больше-Хлыновскую.

Девки, само-собой, пожертвовали. На память об этом марочки красивые получили. Паровоз с вагонами там были изображены, написано – санитарный поезд и, чтобы никто не перепутал – Вятская губерния. Красный крест ещё имелся и что-то напоминающее «Знак отличия военного ордена» для нижних чинов.

Распрощались. Работницы заведения Александры Воробьевой просили Анну ещё заходить, а она и не отказывалась…

Здание вятской общины сестер милосердия Красного Креста.

Приемное отделение вятской общины сестер милосердия Красного Креста.

Столовая вятской общины сестер милосердия Красного Креста.

Спальня вятской общины сестер милосердия Красного Креста.

Операционная вятской общины сестер милосердия Красного Креста.

Амбулатория вятской общины сестер милосердия Красного Креста.

Что сейчас, что во времени Ваньки Воробьева любой отчет руководству должен красивым быть. Как уж ты сработал на самом деле – это вопрос второй, главное – правильно отписаться.

Кто наверх бумагу пишет? Первый руководитель? Да не смешите меня. Он его, в лучшем случае чуток поправит и подпись свою поставит.

С самого начала войны крошечная тыловая Вятка в крупный госпитальный центр превратилась. Расположена удобно – на Транссибе, раненых и больных воинов сюда легко эвакуировать и обратно на фронт возвращать.

Полгода уже война идёт, вот и потребовала столица справку – как в Вятке госпитали развернуты и своей деятельностью победе способствуют. Не господину же губернатору её готовить – он только дал распоряжение, его ниже спустили. Крайним оказался Иван Афанасьевич, он сейчас первичными документами обложился и вторичный ваяет. Если сказать по-простому, отчет губернатора в столицу готовит.

Первоначально, в Вятской губернии планировали три тысячи госпитальных коек разместить – тысячу первого разряда, тысячу – второго, тысячу третьего. Койки первого разряда предназначены для тяжелораненых, второй разряд – это койки госпитально-патронажные, они для легко раненых, койки третьего разряда – патронажные. Они служат для приюта и пропитания уже почти оправившихся от ран воинов.

Получилось не совсем как в планах, а как жизнь потребовала.

Перебрав справки и отчеты Иван Афанасьевич отметил в своем пока черновике, что уже к первому октября прошлого четырнадцатого года в губернии было развернуто тысяча сто двадцать госпитальных коек, а к пятнадцатому декабря их стало две тысячи триста девяносто одна.

Одну бумажку ветром из открытой форточки на пол сдуло. Оказалось – важная. Без неё бы отчет не полным получился. Значилось в ней, что уже в сентябре в губернии заботами земства были подготовлены для поступающих раненых пятьсот коек первого разряда, а также то, что земские деятели обратились к населению губернии с просьбой предоставить сведения о возможности размещения и питания легкораненых непосредственно на дому у жителей Вятского края. Тут же на обороте карандашиком написанная и информация о реакции населения на эту инициативу имелась. Оказалось, что Е.Н.Аммосова готова взять к себе на постой восемь легкораненых нижних чинов с оплатой за каждого по двадцать рублей в месяц, А.М.Маклецова – двух офицеров по двадцать два рубля в месяц за каждого, врач С.П.Дубровин – шестерых рядовых, платы за это не требовал, В.М.Хлебников – изъявил желание взять себе в дом офицера на полный пансион, епископ Вятский и Слободской Никандр – десять рядовых абсолютно бесплатно на полное содержание до излечения, Г.И.Спироидонова – четверых рядовых с платой по двадцать четыре рубля с человека в месяц…

Список был довольно большой, но Иван Афанасьевич для отчета в столицу его полностью скопировал. Пусть там знают наших…

По изученным документам выходило, что в сентябре 1914 года в губернии было открыто восемь госпиталей, в октябре – ещё три, а ещё один – уже в начале нынешнего пятнадцатого года. В дальнейшем их количество вырастет, но Иван Афанасьевич в будущее заглядывать не умел, писал в своем отчете то, что было на сей день.

Далее ему требовалось указать – где данные военно-медицинские учреждения размещены. С этим городовой врач тоже справился. На бумагу легли сведения о том, что организован госпиталь для больных воинов при губернской земской больнице на двести коек, для чего использованы первый, второй, девятый и десятый бараки психиатрического отделения, четвертый барак соматического отделения и двадцать пять коек размещено в главном больничном корпусе. Госпиталь № 1 на двести коек находится в здании епархиального женского училища, № 2 – в наемном доме и насчитывает семьдесят коек, № 3 – в здании губернского земства и располагает сейчас двумя сотнями коек для раненых, № 4 – в доме Н.Т.Булычева, имеет двадцать пять коек, № 5 – в помещении казенного винного склада, мощность – сто коек. Госпиталь в уездном городе Глазове размещен опять же в помещении казенного винного склада, а в Котельниче – в наемном помещении.

География лазаретных палат была гораздо шире. По сути – вся Вятка в больничный городок превратилась. Ванька Воробьев и его сестры это могли подтвердить, но их Иван Афанасьевич об этом не спрашивал, а продолжал перышком скрипеть в официальную отчетность глядючи.

Вот что у него получалось: палата № 1 на сто двадцать коек – при губернском правлении, палата № 2 на двести двадцать коек – в доме благотворительного общества, палата № 3 на двадцать восемь коек – при управлении земледелия, палата № 4 на пятнадцать коек – при губернской чертежной, палата № 5 на шестьдесят коек – при Мариинской женской гимназии, палата № 6 на тридцать коек – при второй губернской чертежной, палата № 7 на шестьдесят коек – в доме городского приюта, палата № 8 на двадцать пять коек – в доме Фетисова, палата № 9 на восемьдесят коек – при первой мужской гимназии, палата № 10 на двенадцать коек – при Михайловской лечебнице, палата № 11 на десять коек – в доме Лаптева, палата № 12 на семьдесят коек – в доме Кушова, палата № 13 на тридцать коек – при окружном суде, палата № 14 на пятьдесят коек – в доме Зонова, палата № 15 на двадцать пять коек – в доме конно-полицейской стражи. Была ещё палата № 16, но уже на станции Опарино. Там только двадцать пять коек для раненых было размещено.

Иван Афанасьевич глаза потер – устали его органы зрения. Решил, что на сегодня уже хватит бумагами заниматься – завтра допишет. Если быстро отчет подготовит, скажут – тороплив, не прилежен… Не первую бумагу Иван Афанасьевич составляет – он на этом деле уже не одну собаку съел.

Почтовая карточка из времени Ваньки Воробьева.

В январе-феврале пятнадцатого года в вятских заведениях Воробьевых количество работниц несколько сократилось. Протоптала Аннушка дорожку в общину сестер милосердия Красного Креста, а по ней за новой жизнью трое девок и ушло. Не наобум они свой старый промысел покинули, а вместе с Анной сначала в общину сходили, все необходимые вопросы решили, а потом и поставили Александру перед фактом. Всё мол, уходим, давайте нам полный расчет и всё причитающееся. Анна к Ваньке, тот повздыхал, но велел отпускать – не имеем права задерживать, да и на дело хорошее девки уходят…

Перед самой весной ещё несколько сиделками в госпитали города на работу устроились. Персонала там катастрофически не хватало, в местных газетах об этом то и дело писали. Вот и решили некоторые род деятельности сменить. Причем, ушли те, кто постарше был и уже особым спросом у клиентов в публичном доме не пользовался. Ванька и сестры их тоже держать на аркане не стали.

Мужики то из вятских деревень теперь на фронте воюют, а по весне опять пахать-сеять надо будет, война это не отменила. Вот и ещё несколько девушек домой в свои покинутые в мирное время семьи засобирались. Односельчане у них не знали, чем они в городе занимаются, поэтому вернуться им было не стыдно. В прислуге де работали, денежек на приданое и на ведение хозяйства подкопили, а сейчас к родным мамочкам вернулись на поле и со скотиной помочь.

Дефицит кадров у Ваньки образовался, а тут его одна из ближайших помощниц ещё обрадовала. Мария уходить из семейного бизнеса собралась. Причем, не куда-нибудь, а в военно-санитарный поезд один неназываемый гражданин ей устроиться помог на службу. Использовал господин полицмейстер свои годами наработанные связи, переговорил с кем надо и вопрос решился. Мария к тому же и ускоренные курсы, соответствующие прошла. Это до войны долго учиться надо было, а сейчас – раз-два и готовый специалист.

Всей губернией деньги на этот поезд собирали. Кто сколько мог, столько и жертвовал. Сейчас так поэтому он и называется – военно-санитарный поезд № 605 Вятской губернии.

Ванька пытался сестру отговорить, на слабость её здоровья налегал, но разве Марию переспоришь… Привезла она из Бакулей дальнюю родственницу – вот тебе, Ванечка, замена, оформляй на неё содержание публичного дома.

Оформили. Начала та работать. Кстати, фамилия её по деревне была – Бакулева. Не мудрили с фамилиями в то время, проще чем сейчас к этому относились.

Ванька сам даже в первую поездку военно-санитарного поезда на фронт одиннадцатого марта Марию на вокзал отвез. Сестрам ехать туда запрет вышел – нечего перед людьми сырость разводить и Марию позорить.

Состоял поезд из двадцати одного вагона. Один из них представлял из себя перевязочно-операционную. Оборудована она была всем необходимым в соответствии с последними достижениями медицинской науки текущего времени. Одновременно там можно было проводить даже не одну, а две операции – операционные столы и освещение для этого имелись. Инструментария тоже хватало.

Один вагон был оборудован для тяжелораненых, тринадцать – для тех, кто ранен легко. Кроме того, в составе поезда имелись вагон-кухня, большой ледник, кладовые, вагоны для персонала…

Рассчитан поезд был на четыреста десять раненых, но при необходимости мог вместить их и гораздо больше. Так Ваньке Мария рассказала.

Персонал поезда состоял из двух врачей, заведующего хозяйством, четырех сестер милосердия, пяти фельдшеров, сорока одного санитара и пяти слесарей. Сильно это по обеспеченности населения губернии медицинскими работниками ударило, но что делать – война…

Редко Воробьевы сейчас свою Машеньку видели – всё она в рейсах по Северным дорогам курсировала. Войны, они возвращенными в строй ранеными и больными воинами выигрываются. Вот и участвовала Мария сейчас в их своевременной эвакуации с фронта в госпитали. Давно замечено – чем быстрее раненому квалифицированная медицинская помощь оказана – тем для него лучше, меньше умерших и ставших инвалидами, сроки лечения короче…

Письма только Ванька и сестры от Марии теперь получали, она их почти со всех железнодорожных станций отправляла. Писала – как работает, что видела, как скучает. Сестры слезы лили в три ручья, а Ванька на крыльцо курить ходил после таких чтений.

В июне Мария написала, что Государыню Императрицу Марию Федоровну видела. Приезжала она их военно-санитарный поезд осматривать. Была с ней ещё и свитная фрейлина графиня Менгден. Старший врач поезда Лазаревич их встретил, всё про поезд рассказал и показал. Ее Величество всем осталась довольна, расписалась в книге Почетных Посетителей, со всеми здоровалась и с Марией тоже. Потом все вместе фотографировались. Фотография будет напечатана в издании «Родина» в номере двадцать шесть за этот год. Ваньке велено было этот номер иллюстрированного журнала купить, фотографию с Государыней Императрицей и Марией вырезать и хранить. Когда ещё с Ее Величеством на одном фото ещё побываешь. Там, правда, другие лица медицинского персонала поезда тоже запечатлены, но главные – это Государыня Императрица и Мария.

Ванька практически все имеющиеся в продаже в Вятке номера журнала с Марией скупил. Сестры каждая себе вырезки, соответствующие сделали и в рамках у себя на почетном месте повесили. В деревню родственникам ещё несколько номеров отправили – пусть Машенькой нашей погордятся…

Вагон военно-санитарного поезда № 605 для тяжелораненых.

Вагон военно-санитарного поезда № 605 для легкораненых.

Вагон военно-санитарного поезда № 605 для легкораненых.

Операционная военно-санитарного поезда № 605.

Купе старшего врача военно-санитарного поезда № 605.

Вагон-кухня военно-санитарного поезда № 605.

Цены в Вятке и в пятнадцатом году продолжали расти. Ни на день этот процесс не останавливался, поэтому Воробьевы за съестным продолжали в Бакули ездить. Братаниха искала и покупала по списку нужное, а Ванька в оговоренный день приезжал и всё забирал.

Так и сегодня он уже по Николаевской к себе на Хлыновку с полной телегой возвращался, чуть-чуть и оставалось только доехать.

Напротив замка Тихона Булычева замедлил Ванька бег своей колесницы – хорош домик, на сотни, а то и на тысячу верст вокруг больше нигде такой красоты нет. Да уж не Булычева сейчас это чудо, а Дом инвалидов и сирот Великой войны 1914–1915 годов, хотя и имени того же Булычева. Первый такой в Российской империи, и здесь вятские всем нос утёрли…

Вспомнилось сейчас Ваньке, как он с сестрами на открытие этого дома ходил. Причем, не они его посетить данное мероприятие позвали, а сам он инициативу проявил. Евдокия тогда даже руками развела – виданое ли это дело – домосед их известный сам сестричек куда-то вывести решил…

Замок этот ещё не стар – только в одиннадцатом году архитектор Чарушин вятскому миллионеру и владельцу заводов, а также пароходов его построил. Попаданец в это время уже здесь был и наблюдал процесс возведения данного красного здания. Не раз видел, как сам Тихон Филиппович строителей распекал за что-то ему не понравившееся. Ежели замечал он, что где-то по его мнению кирпичик не так уложен – всю дневную работу заставлял переделывать.

Потрудился на славу Чарушин – хорош готический замок у него получился. Впрочем, некоторый опыт такого строительства у него уже имелся. До этого он возвёл подобный особняк в селе Вознесенском местному кожевенно-обувному королю Николаю Вахрушеву. Ванька мимо него сегодня тоже проезжал и опять же лошадку притормозил – любил он подобные строительные шедевры…

Хорошо сейчас дела идут у Вахрушева – война помогла, а ведь перед этим чуть ли не банкротом уже себя объявлял. Много сапог и ботинок сейчас армии требуется, вот и льются рекой заказы к нему от военного ведомства.

Не только снаружи красив красный замок, внутри тоже всё на высшем уровне сделано. После открытия дома инвалидов и сирот жителям города разрешено было его осмотреть – вот Ванька с сестрами и не упустили такую возможность. Везде проведено электричество, сделано водяное отопление, чуть ли не в каждой комнате телефоны, на любом этаже душевые комнаты, даже лифт в замке имеется. Стены отделаны – как во дворце султана из восточной сказки.

Поговаривали, что стены одной из комнат хотел Булычев выложить сплошь серебряными рублями, но так как на них император изображен, предварительно испросил его в этом деле разрешения. Телеграмму в Санкт-Петербург отбил, а вскоре и ответ получил: «НЕ ВОЗРАЖАЮ ТЧК РЕБРОМ ТЧК НИКОЛАЙ».

Искал Ванька тогда в мае в замке эту комнату, но не нашел. Все этажи обошел, в подвал даже спустился. Прачечную и восточную баню там обнаружил, а комнаты с рублями нигде нет…

Народу тогда пришло на открытие – страсть. Солдаты рядами выстроились, выздоравливающие из госпиталей тоже присутствуют, местное начальство в полном составе, учащиеся, рабочие, крестьяне даже из уездов приехали… Кого только не было. Тут и детки в нарядных костюмчиках, и барышни с зонтиками, и мужики с котомками за плечами – в город на рынок выбрались, а на торжество попали…

Тихон Филиппович свой дворец под дом инвалидов за малую часть цены отдал, да ещё и двести тысяч рублей от себя приплатил на его обустройство.

На среднем этаже, Ванька сам видел, устроили палаты для детей-сирот, классную комнату, столовую, буфетную и швейную мастерскую. Нечего детишкам лодырничать – пусть ремеслу обучаются.

На верхнем этаже комнаты особняка превратили в палаты для инвалидов, библиотеку, читальный зал и ещё одну мастерскую.

По стенам везде иконы и картины развешаны были – горожане много их тогда пожертвовали. В аванзале бюст правящего императора установили и портреты купцов разместили. Всё правильно – дом то инвалидов и сирот под личным покровительством Николая Александровича находится, а купцы денежками помогали на его обустройство.

Забегая вперёд, надо сказать, что дом инвалидов и сирот в этом до сих пор самом красивом здании города пробудет не долго. Уже в девятнадцатом году его займет штаб Третьей армии Восточного фронта, а затем ВятГубЧК. На момент написания данного текста здесь размещается Управление ФСБ России по Кировской области. Ванька Воробьев об этом пока не знает, а в воспоминаниях о весенних событиях витает и в сторону Больше-Хлыновской на телеге своей катит.

Вятка и Ванька продолжают жить своей размеренной тыловой жизнью, а в это время немецкие войска во время второй битвы при Ипре уже применили химическое оружие, происходит геноцид армян в Османской империи, немецкая подводная лодка U – 20 потопила британский лайнер «Лузитания», столица Германской Юго-Западной Африки Виндхук занята южно-африканскими войсками, русские войска оставили Перемышль, а австро-германские вновь заняли Львов…

Вятка. 1911 год. У подъезда дома Булычева.

Внутри красного замка.

Внутри красного замка.

Почтовая карточка из времени Ваньки Воробьева.

1915 год. Интерьер поменялся – это уже Дом инвалидов и сирот Великой войны.

1915 год. Палата для инвалидов в красном замке.

1915 год. Столовая для инвалидов в красном замке.

Остатки былой роскоши после современной реставрации.

Современное ретуширование…

Современное состояние.

Как только в 1914 году Великая война началась, так в Вятке появились и пленные, а кое-кто из них ещё и раньше.

Некоторые прямо тут и жили – работали, на базар и в магазины ходили, в губернской больнице лечились и даже в Ванькины заведения заглядывали. Ещё и противоборствующими армиями ни одного выстрела сделано не было, а они уже пленными стали.

Это были австро-венгерские и германские подданные, проживавшие на территории Вятской губернии. Властями Российской империи они были признаны неблагонадежными и превращены в так называемых гражданских пленных.

Еще менее повезло из этой категории лиц тем, кто являлся мужчиной в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет. Это вообще был военнообязанный из вражеского стана, ещё более опасный для России человек. Он сразу же получал статус настоящего военнопленного, а не гражданского.

Перешерстили население губернии – оказалось, что имеется тринадцать германских и четырнадцать австро-венгерских подданных. Военнообязанных по возрасту среди них не обнаружилось. Что делать – пришлось их в плен брать, гражданский. Жить они, как жили продолжили, но статус свой поменяли.

Вскоре к этим бедолагам из других губерний империи ещё девятнадцать германских и один австрийский подданный присоединились. Вятская губерния то тыловая, к приграничным территориям не относится, вот и депортировали их сюда, подальше от театра военных действий. Хорошо ещё не в Томскую губернию они попали как первоначально это предполагалось.

Настоящие военнопленные, захваченные на поле боя или сдавшиеся в плен сами, появились в Вятке двадцать девятого августа. Это были сорок австро-венгерских военнослужащих. Слава Богу, что Ванькины сестры об этом не знали, а то бы опять на железнодорожную станцию намылились на их прибытие смотреть.

На следующий день, тридцатого августа, их вообще четыре сотни опять же железнодорожным транспортом в Вятку доставлено было. Среди пленных не только нижние чины находились, а имелся даже один офицер. Конвоировали их российские солдаты. Тут уж сестрицы своего не упустили – сходили на это явление, ранее в Вятке не виданное, подивиться, а потом и Ваньке все рассказали. Он то, понятное дело, на пленных смотреть не ходил.

Второго сентября, уже на пароходе в Вятку пленных привезли. Тут и офицеров много было – тринадцать из австро-венгерской армии и двое из германской. Среди солдат же разнообразие национальностей вообще зашкаливало – были и поляки, и чехи, и русины, и венгры, и итальянцы… Даже евреи. Целых три десятка. Команда парохода вятчанам рассказала, что итальянцы всю дорогу пели и плясали – наверное рады были, что в плену оказались. Эту партию в Вятке не оставили. Переночевав прямо на пароходе у пристани, утром они отправились пешком в Слободской.

На следующие партии пленных жители Вятки уже меньше внимания обращали – привыкли. Их же всё везли и везли. Вятская губерния входила в состав Казанского военного округа, а на его территории в годы войны было размещено почти триста тысяч военнопленных.

Осенью и зимой четырнадцатого, а также весной пятнадцатого года куда бы Ванька Воробьев в Вятке не пошел – везде ему пленные попадались. Полотно дороги, например, они весь октябрь на Владимирской в порядок приводили. В других местах города канавы копали, имеющиеся в обилии ямы засыпали, деревянные трубы для стока воды ремонтировали… Щебнем проезжую часть в городе покрыть – тоже их была работа. Зимой военнопленные заготавливали в лесу дрова и возили их в город. Расчисткой улиц Вятки от снега часть из них ещё была постоянно занята.

Весной на Царевской, Владимирской, Николаевской и некоторых других улицах работающих пленных было не меньше чем местных жителей. Они же благоустраивали Загородный сад, занимались погрузкой-разгрузкой на железнодорожной станции…

Ванька заметил, что к весне многие из них пооборвались, имеющаяся на пленных военная форма пришла в негодность. На чучела огородные европейские воины стали похожи.

Этим, кстати, господин губернатор тоже был озабочен. Даже через газету «Вятская речь» к городскому самоуправлению обратился, пусть де они внешним видом и рваной одеждой пленных займутся. Воинским начальникам тоже было приказано с городских работ оборванный пленных обратно не принимать и другими лицами их не заменять. Глаза горожан радоваться должны, а не горевать на оборванцев глядючи…

Плакат из времени Ваньки Воробьева.

Уже в начале мая сестры начали склонять Ваньку на реку Великую в крестный ход идти. Мария де наша вместе со своим военно-санитарным поездом сейчас почти до самого фронта ездит, всякое с ней может случиться. Поклонимся Святителю Николаю – это её и защитит.

Вятская губерния богата на крестные ходы, а самый главный в ней – Великорецкий. Не только вятчане, вся Россия в нем участвует. За тридевять земель приезжают на реку Великую сходить.

Обретение чудотворного образа Святителя Николая на высоком берегу реки Великой произошло в 1383 году при правлении благоверного и благородного и христолюбивого великого князя Дмитрия Иоанновича, нарицаемого Донским, при архипастырстве всесвятейшего Пимена, митрополита Московского и всея Руси.

Спустя некоторое время Господь через образ излил множество чудес и исцелений. Вятская земля в это время заселена была в основном языческими племенами и беспокойство за Святыню побудило вятичей в 1392 году перенести образ с берегов реки Великой в Хлынов. Хлыновцы при этом дали обет ежегодно приносить икону на место её явления.

– Прознали вскоре про икону и в столице. По велению государя Ивана IV доставили её, Ванечка, из Хлынова в Москву. Пока везли, по пути от неё исцелялись больные и творились чудеса. В Москве подобные деяния тоже продолжились… – просвещала Ваньку Александра.

– Там в честь Великорецкой иконы был даже освящен южный придел собора Покрова на Рву. – перебила её Прасковья.

Александра на неё строго посмотрела – не перебивай мол меня, сама знаю и Ванечке всё расскажу.

– Второй раз путешествовала в Москву наша икона уже после Смуты. С этих времен почитается она по всей России. – продолжила Александра.

Ванька внимательно слушал.

– Раньше икону то на место явления по воде на стругах возили, а сейчас пешком на Великую ходят. Вот и мы тоже, Ваня, пойдем, за Марию помолимся. – закончила Александра.

Пойдём, так пойдём. Хуже то Марии от этого не будет.

Начинался крестный ход из Вятского кафедрального собора. В тот майский день рядом с ним не только Ванька с сестрами стояли – десятки тысяч вятчан и приехавших из других губерний здесь сейчас собрались. Были тут и нищие, и весьма обеспеченные социально значимые люди, молодые и старые, многих национальностей – всех крестный ход уровнял и в одну колонну поставил…

После Божественной литургии и молебна с акафистом Святителю Николаю Чудотворцу двинулись. Крепкие ногами пешком пошли сухим путем вместе с иконою Святителя через села и деревни левого берега реки Вятки, а некоторые изнеженные предпочли легкий путь из губернского центра на пароходе до Медянской фабрики, а оттуда до села Великорецкого на лошадях или по прямой дороге через бор.

Ванька и сестры себе слабины не дали – на своих двоих в Великорецкое двинулись. Кстати, с Больше-Хлыновской не одни они были тут в представителях. Чуть не половина работниц из Ванькиных и сестер заведений тоже вместе с ними подолами пыль сейчас мели. Некоторые на них косились и слова разные говорили, но одна авторитетная старушка так на это цыкнула, что больше данный вопрос не поднимался. От Бога блудниц никто не отлучал и не простым мирянам решать – могут они или нет в крестный ход идти.

Дорогами и тропинками шли мимо полей, лесов, вятских сел и деревень Ванька с сестрами и их работницы. В населенных пунктах молебны совершались. Макарье прошли, Бобино, Загарье, Монастырское, Горохово, Медяны, Филейское… Прохождение крестного хода через то или иное село – это событие целое, паломников встречали как трудников, несущих на себе подвиг молитвенного делания. Три дня шли. Это только туда. Почти каждый день дожди лили – так всегда бывает, посуху в Великорецкое сходить не получается. Людей это не отпугивает – главный крестный ход России и не должен быть легким. Более ста пятидесяти верст пройти паломнику требуется.

Вот и добрели почти. Немного осталось. Бор только пройти по узкой дорожке. В другие дни здесь редко кого встретишь, а сейчас она весьма оживлена, один за одним двигаются по ней усталые серые фигуры богомольцев. Их тут уже ждут. За три дня взятое с собой съестное у большинства уже закончилось. Предприимчивые люди на этом денежки и зарабатывают. Понастроили они около дороги шалашей и балаганов, самовары с собой привезли и снедью торгуют. Народу много идет – самовар быстро пустеет, поэтому чтобы выгоду свою не упустить рядом с балаганами костры разложены, а над ними в котлах вода кипятится. Опростался самовар – в него сразу же кипяток из котла наливают. Кто-то чай купит, а те, что победнее просто за копейку кипятку возьмут – запить горячей водой свои сухари или хлеб.

Ванька и сестры чаю с сахаром попили, отдохнули немного и дальше двинулись.

Вот и Великорецкое взорам открылось – на невысоком холме, народом почти сплошь заполненном, белеют силуэты церковных зданий. Справа виден купол круглого храма наподобие вятского Александро-Невского собора, к западу от него двух этажное здание сажен в пятьдесят длиною. Тут же церковь более старой архитектуры – кораблем строенная. Ну и – высокий столб колокольни.

За пол версты от села сестрицы и Ванька гул многих тысяч голосов услышали. Отдельные звуки различить нельзя – голоса сливаются в звуковое море.

В самом селе – сплошная толпа. Все смешались – рядом с богомольцами из Царевосанчурска вотяки из Мултанского края, тут же зыряне из Вологодской губернии на своем языке лопочут…

После всенощной Ванька с сестрами еле-еле на ночлег устроились. В церковном приюте и домах жителей села мест уже не было – ночевали в каком-то сарае, но и это счастье. Девки из публичного дома под открытым небом ночь коротали. Хорошо не холодно было – в Вятской губернии иногда в это время и снег выпадает.

Спали не долго. Служение молебнов началось с трёх часов утра. Обе церкви были полны народа, но Ванька с сестрами в Преображенском храме вперёд протолкались. После молебна все по очереди потянулись к образу приложиться. Богат образ – золотом и каменьями украшен, но это не главное – смотрит с иконы на паломников лик Чудотворца.

Из Преображенского храма перешли Ванька с сестрами в Никольский. Здесь шел молебен перед местной Великорецкой иконой Святителя Николая. «Житель» она зовется и чтится, как и явленный образ Святителя.

Выполнив долг паломника Воробьевы в село вернулись. Кто чем там занимался. Часть богомольцев окружила часовню. Все они пришли за водой, которую набирали внутри этого здания. Здесь она била фонтаном из креста и считалась святой. Ванька с сестрами тоже воды набрали. Вкусна и холодна она – из ключей сюда подведена, что бьют за три версты.

Не только на месте святой водой Воробьевы свою жизненную энергию восполнили, но и с собой домой её взяли. Для этого Ванька сходил и бураки для всех купил. Горы целые их торговцы навезли, но желающих запастись святой водой было ещё больше и берестяные изделия шли на расхват.

Потом уж и в кладбищенскую церковь Ванька и сестрицы сходили и отслужили там панихиду по умершим.

Время к вечеру шло. Опять Ванька есть захотел. Повертел головой и нашел нужное. Рядом со столовой для богомольцев на очагах кипели котлы со щами, жарилось мясо, лепили и варили пельмени. Сестры от предложения принять пищу не отказались, и Воробьевы к столовой двинулись…

Обратно в Вятку Ванька с сестрами и их девки тоже пешком добирались. Дорогой никого не потеряли – сколько с Больше-Хлыновской ушло, столько и вернулось.

Село Великорецкое Вятской губернии. Встреча крестного хода. Время Ваньки Воробьева.

Прибытие Великорецкого крестного хода к часовне на берегу реки Великой. Неизвестный художник 19 века.

Часовня на берегу реки Великой – место явления образа.

У часовни на берегу реки Великой. Время Ваньки Воробьева.

Как Великая война началась, в Вятской губернии немалое число воинских частей расквартировали. В самом губернском центре разместились 193-й пехотный Свияжский полк, 106-й пехотный запасной батальон, 333-й Глазовский батальон, сформированные пешие вятские ополченческие дружины, 119-й пехотный запасной батальон, 50-я бригада государственного ополчения, 5-й и 6-й Сибирские стрелковые полки, 8-я конная сотня Оренбургского казачьего войска, 17-я конная полусотня, 576-я пешая Пермская ополченческая дружина…

Квартировали военные и в Слободском, Орлове, Глазове, Елабуге, Нолинске, Яранске, Котельниче и Малмыже.

Если до четырнадцатого года человека в военной форме редко Ванька и его сестры на улице города видели, то сейчас повсюду на них натыкались.

Да и ходить за ними никуда не надо было – сами они на Больше-Хлыновскую валом валили.

Размещали военных где только можно – в зданиях заводов, полицейских частей, народных домов, гимназий, в частных домах, школах и училищах. Даже в рестораны и трактиры селили некоторых. Жены и подруги нижних чинов и офицеров далеко от них находились, вот и шли они за плотскими утехами на окраину города.

Кто-то дисциплинированно себя вел, а были и буяны с прочими хулиганами…

Ещё в прошлом году была запрещена в Вятке торговля крепким алкоголем и пивом, а солдатская душа горячительного время от времени требовала. Бывшие винные склады были отданы под госпитали, Шнейдер прекратил производство пива, помещения пивных освободились и солдатики, что там жили, могли хотя бы въевшимся пивным духом насладиться, а у большинства и того не было.

По старой памяти пошли алкоголь в публичных домах искать. Тут у Ваньки и сестер проблем и прибавилось.

Ванька уже поужинал и спать ложиться готовился, а тут и Евдокия прибежала. Не далеко ей до Ваньки – раз-два и уже у него в гостях.

– Ванечка, солдаты пришли. – почти скороговоркой изо рта её слова вылетели.

– В чём проблема? Девки все здоровы, недавно проверены на смотровом пункте – обслуживайте и денежки по счёту принимайте. – не понял затруднений Евдокии Ванька.

– Выпить требуют. – уже продышавшись продолжила Ванькина сестрица.

– Квасом от братанихи и угостите, недавно и привозили его. Должен ещё остаться. – посоветовал Ванька.

– Выпили уже весь. Вчера тоже солдаты были, как напустились – за уши не оттащишь. Потом всё от девок до ветру бегали – кваса то для веселья много надо, не казенка чай это… – вздохнула Ванькина сестра.

Проблема. Не успеет своего крепкого кваску братаниха наварить, а уж и нет его. В Бакули из Вятки за этим квасом часто не наездишься – привлечешь внимание и прикроют лавочку. Строго сейчас стало с напитками домашнего изготовления…

– Эти сегодняшние – совсем как дикие. Требуют и всё. Хоть бражки просят, или кумышки. Кислушка, говорят, им тоже подойдет. Ругаются матерно и драться лезут. – продолжила Евдокия.

Ванька хмыкнул и лицом посуровел.

– Что делать надо? – в лоб спросил он сестру.

– Иди, успокой их. Потыкай пальчиками, как ты умеешь. – поставила перед Ванькой задачу Евдокия.

Делать нечего. Придется идти. Федор с командой на фронте кровь проливают – нет сейчас в публичных домах силового прикрытия.

Драки не получилось. Солдатики уже пьяные были – в публичный дом добавить пришли. Да и обучение их страдало. Впрочем, таких учи не учи большого толка не будет. Ополченцы это оказались. Второй категории.

В ополчение во времени Ваньки Воробьева зачислялись лица мужского пола в возрасте от двадцати одного до сорока трёх лет освобожденные от службы в регулярной армии. Ополченцы первой категории использовались для пополнения армии. Вторая категория включала в себя слабых в физическом отношении лиц. Из них формировались тыловые части.

Эти же, Евдокию и девок тиранить пытающиеся, были среди второй категории самые отбросы. Как им только в ополченцы то попасть удалось? Ванька им гусей гонять хворостиной и то бы не доверил.

Духарились то они как перед Иваном сначала – чисто богатыри былинные. Один даже ножик достал. С него Ванька и начал. Приголубил меж ног сапогом. Потом и с остальными разобрался.

Девкам жалко даже служивых стало – какие-никакие, а защитники Родины. На фуражках у них даже кресты имелись.

Ванька тоже ничего против ополченцев во всей своей их совокупности не имел, а только некоторых из них, Евдокию расстроивших, наказал.

После них у него некоторые трофеи даже остались – нож и три кастета. Хотел он сначала их выкинуть, больно уж неказистыми они были, но потом Евдокии оставил – вдруг сегодня потерпевшие от Ваньки поражение за своим имуществом явятся…

Всего же в Вятской губернии в годы Великой войны восемнадцать ополченческих дружин было сформировано. Принимали они участие и в боевых действиях, и охраняли железные дороги, этапы и транспорты, заменяли на Дальнем Востоке отправленные на фронт регулярные войска…

Плохого слова про них никто не сказал, а вот Ваньке сегодня какие-то ханурики попались. В семье не без урода.

Почтовая карточка из времени Ваньки Воробьева.

Когда по вятским улицам в темное время ходишь, надо очень внимательным быть – под ноги смотреть и ни о чем постороннем не думать. Хоть и немецкие и австрийские пленные часть дорожного покрытия в порядок привели, но до Больше-Хлыновской они ещё не добрались.

Идя от Евдокии Ванька ногу себе вывихнул. Сейчас в области правого голеностопного сустава она припухла, болела, особенно при движении, синячок даже наблюдался. Почти на одной ноге до дома Ванька и допрыгал. Хорошо, дорогой палка ему крепкая попалась – так на своих двоих и на третьей липовой до места жительства и доковылял. На косточки понажимал – вроде ничего, а вот там, где связки в данном месте у человека имеются – как трогаешь так больно.

Сильно повредился, связки и кровеносные сосуды скорее всего даже немного надорвал. Так Ваньке думалось, но может он и ошибался – не врач он всё же…

Дома как умел наложил на поврежденный сустав повязку, лёг на кровать, под поврежденную ногу пару подушек подложил – придал ей возвышенное положение, а затем для облегчения боли стаканчик принял. Это он зря сделал. Алкоголь расширил сосуды, отек стал нарастать, нога снова заболела. Пришлось снять повязку – давила. Наложил бинт снова, уже не так туго и тут вспомнил, что холод к больному месту надо приложить. Ни в коем случае не тепло – от этого только хуже будет. Первые сутки – двои при вывихах греть нельзя. Так в школе на гражданской обороне говорили попаданцу. Давно это было, а тут необходимость возникла и вспомнилось.

Нашелся и холод. Приложил. Стало легче.

Утром ходить было больно, Ванька лежал и газеты читал. Больше никаких развлечений он себе предложить не мог – телевизор только в будущем появится, до радиовещания тоже было ещё далеко.

Газеты имелись. Как свежие, так и уже читанные. На растопку сестрицам Ванька их теперь не отдавал. Местные власти попросили жителей Вятки газеты аккуратно просматривать, а затем в госпитали раненым и больным воинам передавать. Ванька, как только про это узнал, складывал все печатные издания в стопочку, а затем уж и уносил при случае в ближайшее медицинское учреждение. Пусть пострадавшие защитники Отечества ими своё время скрашивают, узнают о происходящем в мире и в губернии.

Что сообщали сейчас вятские газеты? В мире – война бушевала, всё больше детей сиротами становилось, а женщин – вдовами. Российские воины различные подвиги совершали, тыл оружие ковал и хлебом героев обеспечивал.

Местопребывание Ваньки Воробьева – Вятская губерния – всякие-разные события переживала. То одно, то другое в ней случалось.

Вятские бумажные носители информации сообщали, что коммерческий клуб заготовил для раненых, находящихся на излечении в госпиталях губернии, более двухсот пачек с табаком. Каждая пачка снабжена спичками. Некоторые из пачек исключительно с папиросами. Предназначены они для тяжелораненых.

Ванька подумал, что как только нога у него в порядок придёт, сходит он и купит тоже табачку для воинов. Не обеднеет, а воинам пригодится.

В Сарапуле обыватели ночью, а была она лунной, видели в воздухе темное продолговатое пятно, летевшее довольно быстро над городом в направлении на северо-запад. Пятно, напоминавшее собою форму летательного аппарата «цепеллин», летело без шума, оставляя позади себя полоску клубящегося дыма. Вскоре появился и второй такой «цепеллин». Как и первый, он двигался по направлению от Песчанки на Девятовскую мельницу. Воздушные корабли имели форму сигар, а от стенок их исходило сияние. Летели корабли на большой высоте.

НЛО, не иначе. Ванька пожалел, что сам такую картину не наблюдал. Читал в своем старом времени про такие объекты он много, а вот видеть не приходилось. Повезло жителям Сарапула – на Хлыновке только вороны по небу летают, но их рассматривать интереса никакого нет.

Ещё газеты сообщали вятчанам, что германское правительство разрешает присылку военнопленным шерстяных вещей, одежды и съестных припасов, за исключением продуктов, вызывающих опьянение и предметов роскоши. Икру и водку присылать нельзя. Пожертвования папирос и табака разрешены – в местах содержания пленных по противопожарным соображениям курение не запрещено.

Ванька не нашел в газете – куда пленным табак приносить. Для себя отметил, что не только для раненых надо ему табака и папирос купить, а ещё и для попавших в плен российских солдат тоже.

Письма от воинов с фронта ещё были в свежей газете. Сразу два. Один герой писал, что присланное белье, которое варили в дёгте, дает блистательные результаты. Ни одно насекомое не кусает и не водится у него в вятском белье, хотя у других в обыкновенном белье имеются тысячи насекомых. Второе письмо гласило, что бельё, прокипяченное в дёгте, он носит уже две недели и паразитов пока совершенно не замечает.

Вот и скажи, что после этого. Умен вятский народ. Придумали же такое. Это здесь Ванька каждую неделю даже не один раз в баню ходит и часто бельё меняет, а в окопах такая роскошь солдатам не доступна…

Ещё одной заметке Ванька даже улыбнулся. Гласила она, что гимназистка вятской женской гимназии Тамара Рудницкая шестнадцати лет скрылась с намерением попасть на театр военных действий. После прочтения такого даже нога у Ваньки стала меньше болеть.

Ещё один материал Ваньку заинтересовал. Сообщалось в нем, что в числе обучающихся в Вятке военному искусству были триста семьдесят человек из Кубанской области. Перед своей отправкой на войну они пригласили оркестр духовой музыки, под звуки которого отправились из города на вокзал. На вокзале, перед посадкой в вагоны, кубанцы два часа танцевали на товарной площадке. Автор заметки надеялся, что пример кубанцев вызовет подражание.

Супротивники российских солдат.

Не успел ещё Ванька Воробьев последнюю имеющуюся у него газету прочитать, как дверь противно скрипнула и на пороге Евдокия возникла.

Хотел ведь Ванька на этой двери уж три дня как петли смазать, а тут – то одно, то другое. Сейчас вот ещё обезножел…

Что в правой, что в левой руках Евдокии какие-то узелки наблюдались, вид был виноватый и встревоженный.

– Дура грешная я, Ванечка, зачем только и позвала тебя вчера. Не съели бы нас те солдатики, ничего бы с нами не случилось. Повредился из-за меня ты только… – запричитала Евдокия, а сама в это время к столу подошла и узелки свои стала развязывать.

Понял Ванька, что лечить его сейчас будут. Спорить бесполезно, всё равно Евдокия на своем настаивать будет. Главное, чтобы это лечение во вред не пошло. Придется Ивану сделать вид, что со всем согласен, а уж применять ли ему методы Евдокии – это уж он сам посмотрит.

Из первого узелка были извлечены небольшой медный ковшик и весьма старинный даже на вид пузырек мутного стекла. В последнем содержалась какая-то подозрительная непрозрачная жидкость. Высотой изделие допотопных стеклодувов было не очень велико, но поперек себя шире. Где такой Евдокия и откопала. Ванька раньше у нее ничего подобного не видел.

Чпокнув деревянная пробка покинула своё местопребывание, часть жидкости переместилась из пузырька в ковшик.

– На, пей. – строго проговорила Ванькина сестрица и протянула ковшик увечному.

– Чем хоть травить то меня собираешься? Знать буду напоследок от чего помер. – делая попытки чуть отодвинуться на кровати от стоящей рядом с ней Евдокии проговорил Ванька. Нога опять дала о себе знать после этих телодвижений. Пока лежал без перемещений – даже и забыл про неё, а как шевельнул – опять заболело…

– Глупости то не говори. Щелок это из чаги. Причем, чага не простая, а собрана с лежачих гнилых деревьев, сверху все губы красненькие были, а снизу черные и тугие. Сама собирала, сушила, сжигала, а потом уж и щелок готовила. Суставы то у меня побаливают, вот им и только спасаюсь. Пью по ковшику на тощее сердце раз в день. – объяснила происхождение отравы Евдокия.

– Стоп, стоп. Я то просто ногу подвернул… – попытался всё же отбояриться Ванька, что-то не хотелось ему подозрительный щелок пить из чаги с гнилых деревьев.

– Сустав у тебя болит? – сурово глянула на Ваньку Евдокия.

– Болит. – не мог переть против правды Ванька.

– Вот при боли в суставах чагу и пьют. – логично объяснила свои действия Евдокия.

– Так я с утра уже поел – нарушение в приеме лекарства будет. Сама сказала – не поев чагу надо пить. – начал строить линию обороны Ванька. Главное сейчас – обосновать, почему он в сей момент чагу пить не будет.

Евдокия согласно кивнула. Жидкость вернулась в пузырек-богатырь, пробка снова заняла своё место.

– В шкаф поставлю. Там солнышка нет. Утром по ковшику пить будешь. До еды. – получил чёткую и ясную инструкцию Ванька.

Пришла очередь и второго узелка. Там рулончики холста оказались и пригоршня медных пятаков.

Опять медь. Ковшик мерный для чаги – медь, пятаки императорские – медь. Поглядим, что ещё за наказание Ваньке придумано. Грызть только бы их, пятаки эти, Евдокия его не заставила…

– Ногу подними. – Евдокия Ваньке скомандовала.

Поднял. Лекарю виднее, что исцеляемому делать.

Евдокия ловко, словно всю жизнь этим занималась, Ванькину повязку с поврежденного сустава смотала. Что-то себе под нос зашептала, осторожно со всех сторон больное место потрогала.

Опухоль со вчерашнего дня меньше не стала, а синяк, вроде, как и увеличился.

Ваньке было немного больно, но терпимо.

После пальпации наступил черед использования пятаков. По одному они стали в область вывиха прикладываться и холстинками приматываться. Не успел Ванька и глазом моргнуть, как повязка была наложена.

– До завтра повязку не трогай. Приду и сама сменю. – получил он от своей лекарки приказание.

– Лишь бы помогло – всё как скажешь буду делать. – не возражал Ванька.

– Три дня медь привязывать будем, а потом уж и посмотрим. Как дело пойдет. Может дальше щучьей травой лечиться будем или ещё чем. – озвучила тактику исцеления Евдокия.

– Какие ещё варианты приближения моей кончины имеются? – попытался шутить Ванька.

– Настойку правильной травы ещё попить хорошо бы, но у меня её сейчас нет. Бабушка Егоровна раньше горячие припарки из травы тоткун делала или из смородинного листа. Шиповник ещё завтра принесу, а как опухоль меньше будет – в бане ногу твою поправим. – не приняв его шутки серьезно продолжила Евдокия.

– Понятно. – только и смог ответить Ванька.

Оказалось, что у Евдокии в запасе были и другие варианты.

– Горячие молочные компрессы тоже хорошо помогают, но это опять же после меди делать будем. – озвучен был Ваньке следующий приговор.

Серьёзно Евдокия за него взялась. Объяснимо всё это – братик то любимый у неё единственный, родители покойные другого подарить не удосужились.

Как Евдокия ушла, Ванька газету всё же дочитал. Там большая статья была – как солдаты из Африки и Индии в Великой войне участвуют.

Сенегальские стрелки на отдыхе.

Не только Евдокия постановкой в строй Ваньки Воробьева озаботилась – Александра и Прасковья тоже тут как тут. Совпали здесь семейные и профессиональные интересы. Милого и любимого братика лечить – дело первой важности, это само-собой. Вместе с тем, публичные дома сегодня без силового прикрытия – мужики во главе с Федором из Бакулей на фронте супостата громят, один только Ванечка на хозяйстве и остался. Без него проституток и содержательниц из воробьевских домов терпимости и защитить некому.

Времена же на Больше-Хлыновской ныне беспокойные – то солдатики пьяные хулиганство учинят, то на днях психически неполноценный с топором по проезжей части бегал. Кого-то искал всё, что-то кричал – страх Божий одним словом…

Ещё перекупщики зерна ходить не правильным образом в заведения Воробьевых повадились. Само-собой – куда же им ещё. Здесь – чистота и порядок, девки в медицинском отношении обихожены, кормят вкусно, кваску с градусом поднесут.

Перекупщики сейчас с большими деньгами – любое съестное в Вятской губернии как метлой сметают, а затем в Москву и другие большие города тут же отправляют. Там за на Вятке купленное на много больше дают. Так вот, хоть и с деньгами, а как девицами попользуются всё норовят не заплатив улизнуть. В этот момент Ванечка сестрам и бывает очень потребен – быстро он в чувство этих мужиков из других губерний приводит, показывает на практике, что вятские – парни хватские.

С утра до вечера кормят Ваньку сестры пирогами и блинами, и солеными грибами… Скоро лопнет уже он от съеденного или не сможет из комнаты на улицу через дверной проем пролезть.

Александра даже песни петь ему как-то принялась. Хорошо это у неё получается. Особенно срамные частушки.

Прасковья, та Ваньку вообще удивила. Принесла с собой коробку от шляпы и хитро так улыбается. Сейчас, говорит, я тебе, Ванечка, почтовые карточки показывать буду, а ты лежи себе и скорее выздоравливай.

Филокартисткой Прасковья оказалась, а Ванька и не знал. Коллекционирование открыток началось в мире ещё в конце девятнадцатого века, а Прасковья, как выяснилось, вот почти уже год почтовые карточки собирает.

Каких у неё открыток только не было – с птичками, с детишками, с дамами в шляпках и нарядных платьях… Особенно много было карточек с видами российских городов. Одних видов Вятки несколько сотен насчитывалось. Откуда столько? Объяснила. В магазинах Вятки заявки оставлены – как что новое в этом отношении появляется – Прасковье сразу откладывают. Кроме того, к данному процессу все девки из публичных домов подключены – из Вятки и из уездов тоже. Слетаются к Прасковье карточки и из Котельнича, и из Сарапула, и из Ижевского завода…

Эх, какую бы энергию, да в нужное русло…

С особой гордостью демонстрировала Прасковья Ваньке карточки с фронта. Девки и такие ей несли – от сердца отрывали, но с Прасковьей не поспоришь. Справедливости ради надо сказать, что если у Прасковьи уже такая открытка имелась, то на дубликат она не претендовала.

На фронтовых карточках тоже детишки имелись, но были они уже не в платьица и короткие штанишки наряжены, а в шинелях, ремнями перепоясаны, при погонах и наградах.

Пошли открытки вслед за людьми на войну, в битву мировую за источники сырья и рынки сбыта включились. Надо сказать, что не только Россия этот прием борьбы с врагом использовала – Германия, Австро-Венгрия, Франция и прочие тоже в этом замечены были.

Малыши в военной форме на открытках Прасковьи ходили в разведку, из пушек стреляли, врагов, заклятых кашей угощали, письма из родной деревни в перерыве между боями читали…

Были на открытках и вполне взрослые военные. Обширно казаки были представлены – верхом на конях, в косматых шапках, с шашками и пиками. Откуда только столько казаков с пиками и набралось? Если Ванька правильно помнил – пики выдавались только казакам из передней шеренги, остальных казаков по прибытии в часть казна пиками не снабжала. Стереотип, наверное, у издателей почтовых карточек сложился – если есть казак, то должна быть и пика…

Казачьего населения обоего пола в империи сейчас более трёх миллионов насчитывается, в подчинении военного министерства одиннадцать казачьих войск имеется – Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское. Ещё и казачье население Иркутской и Енисейской губерний не должно быть забыто. Почти восемьдесят процентов казаков – русские, семнадцать процентов – украинцы, а остальные – калмыки, осетины, татары, буряты, монголы и якуты. Есть немного и из других народов. Ваньке не посчастливилось в казаки попасть, ну да и ладно.

Долго Ванька коллекцию Прасковьи разглядывал – любопытно ему стало, а Прасковье – приятно, что Ванечка к её увлечению интерес проявил, а не обсмеял бабу возрастную.

Почтовая карточка из коллекции Прасковьи.

Почтовая карточка из коллекции Прасковьи.

Почтовая карточка из коллекции Прасковьи.

Почтовая карточка из коллекции Прасковьи.

Почтовая карточка из коллекции Прасковьи.

Почтовая карточка из коллекции Прасковьи.

Заведения на Больше-Хлыновской как обычно отработали до последнего клиента. Александра проверила всё ли ладно, дослушала проигрываемую патефоном пластинку, аккуратно поместила её в бумажный конверт и положила его в деревянный ящик. Бережно они сейчас к пластинкам относятся – война, всё дороже стало, а популярные у посетителей диски из шеллака быстро из строя выходят. Смотришь, а уже опять надо новый покупать – никаких денег с такими расходами не напасешься…

Только вроде и спать легла, а тут опять кого-то принесло. Выглянула в окно – миссионеры. Недавно и были, а тут снова… Придется девок сейчас поднимать, в гостиной в рядок усаживать – пусть беседу их слушают и книжечки получают. Ванька не велел с миссионерами ссориться – себе дороже обойдется. Надо сказать, поле деятельности в заведениях Воробьевых для миссионеров притягательное – кого только среди проституток нет. В наличии и языческих верований девицы, и мусульманки, и иудейки, затесались и атеистки с представительницами прочих конфессий.

Ванька всяких велел иметь – клиентам выбор нужен, а у них иногда такие причуды и заскоки встречаются… Помнила Александра случай, когда один богатый иудей свою сестру по вере велел ему предоставить, а у них у наличии свободные только черемиски были. Как орал он, что хотели ему подсунуть бабу непотребную и больше он сюда ни ногой. После этого и велел Ваня разнообразие не только по возрасту, национальности, внешности, цвету волос и прочему среди девок иметь, но и ещё по вере. Сейчас то у них каждой твари по паре – даже если у Александры нужной девушки нет, тут же от Евдокии или Прасковьи нужный экспонат доставлен будет. У них не найдется – у Бакулевой займут, что вместо Марии сейчас у Воробьевых в содержательницах.

Миссионеры, они не только в Африке сейчас племена людоедов в правильную веру ведут, в Вятской губернии их тоже хватает. Раскол старообрядчества широко распространен во всех уездах губернии, кроме Котельнического. Приходов, зараженных расколом в сей момент двести пятьдесят пять насчитывается. Точное количество раскольников по сектам и толкам учесть практически не возможно, но по самым скромным подсчётам их число сто тысяч превышает и большинство из них составляют последователи безпоповщинских сект.

Сектантство рационалистического и мистического направлений процветают в Сарапульском и Елабужском уездах. Из рационалистических сект более известна секта «немоляев». Количество последователей её превышает полторы сотни человек.

Единоверческая община вообще посреди Вятки свой храм построила. Единоверие – переходная ступень между старообрядчеством и православием. Единоверцы – это направление в старообрядчестве, сторонники которого сохраняют свои обряды, но и признают юрисдикцию Православной Церкви и совершение богослужений православными священниками.

Имелись такие и в Ванькиных домах и бегали потихоньку в Свято-Серафимовскую церковь. Родом они были из Уржумского уезда, в Вятку уже единоверками прибыли. Там свой храм посещали, ну и здесь не бросили.

Хороша Свято-Серафимовская церковь – вятский губернский архитектор Чарушин её спроектировал, а всем миром уже единоверцы и ладили. Сначала хотели деревянную церковь строить, но два вятских купца-единоверца – Константин Константинович Ярунин и Александр Яковлевич Тырышкин – настояли, чтобы храм был возведен в каменном исполнении. Они же и щедро строительство профинансировали, а Ярунин ещё и землю под храм пожертвовал.

Скоро в церкви появится богатый иконостас из шести рядов значительного количества икон работы Палехской школы. К сожалению, в советское время он безвозвратно исчез в неизвестном направлении – очень уж хорош был… Опись имущества церкви тоже таинственно пропала, хотя по всем остальным храмам губернии они сохранились.

Для борьбы с существующим в губернии расколосектанством в 1908 году был образован Епархиальный Миссионерский Совет. Его миссионеры-проповедники сейчас в дом терпимости Александры и явились. Правильную веру они сейчас падшим женщинам несут из различных конфессий. Причем, совершенно бесплатно это делают, ни копеечки за свою деятельность не получают.

Деятельность их определенные плоды дает. Забегая вперёд, можно сказать, что в текущем одна тысяча девятьсот пятнадцатом году в Вятской губернии были присоединены к православию сто шестьдесят шесть раскольников, девять католиков и сто девять лютеран.

В борьбе с исламом победами сейчас миссионеры не могли похвастаться – тут им только оборону держать приходилось. Магометане-татары не допускали миссионеров в свою среду, крайне недружелюбно к ним относились и сами свою веру среди населения губернии продвигали.

Среди инородцев-язычников – черемисов, вотяков, бесермян – миссионеры свою деятельность тоже вели. Часть из них крестилась, но вместе с этим своих верований не бросала. Как в свои рощи ходили, так и продолжали ходить, как жертвоприношения совершали, так и продолжали совершать.

Черемиски и вотячки сейчас в доме терпимости тоже вид делали, что миссионеров-проповедников слушают. Альфия же вообще из помещения вышла – якобы у неё живот прихватило.

Рассказали своё миссионеры, брошюры раздали и дальше пошли. К Евдокии. Её девок на правильный путь наставлять – православных у Евдокии тоже раз-два и обчелся.

Вятка. Единоверческая церковь.

Заскучал что-то в последнее время попаданец в Ваньку Воробьева, захандрил сильно. Ничего не радовало, дела из рук валились…

Причин вроде этому и не было. Попал в крестьянина, так в этом времени в Российской империи их и большинство. В Вятской губернии из каждых ста жителей – девяносто семь из крестьян будут. Понятно, что хоть из кожи вылези с данным стартовым уровнем до царя-императора не поднимешься, даже губернатором или министром не станешь.

Знаний для карьеры по научной линии тоже не имеется, сведений о зарытых несметных сокровищах в укромном месте нет, сверхспособностями при переходе в новый мир попаданца неведомые силы не одарили.

Чем в своих девяностых занимался, тем и здесь начал. Постепенно почти все публичные дома и притоны разврата под себя подмял. Не только в губернском центре, но и в уездах.

Как-то сразу понял, что законы здешние ему лучше не нарушать, а использовать в своих интересах. Так оно выгоднее получалось, история с самоварами это наглядно показала.

Так что ничего Ванька Воробьев не ниспровергал, прогрессорством не занимался, секту не основал, подвиги не совершал, жил себе как рядовой обыватель. Правда, имея кое-какие представления о будущем, бумажные деньги вовремя на золото поменял и теперь сытной жизнью был обеспечен до глубокой старости. Если, конечно, больших глупостей не совершать и куда попало свой нос не совать.

Но вот что-то скучно ему стало – хоть стреляйся. Может травма так повлияла? Да вроде не должна – ходил уже он сейчас. Немного, правда, прихрамывал. Помогли молочные компрессы, которыми его сестры лечили, а может и время исцелило.

Обстановка в губернии на него повлияла? Жизнь то с началом войны ой как изменилась – ещё в июле прошлого года на Вятке было введено положение чрезвычайной охраны, полиция и жандармы одели ежовые рукавицы, то стало нельзя, другое – запрещено… Криминал и подпольщиков-революционеров прижали. Ванька к последним никаким боком и краем не относился, но на общее течение жизни это влияло.

Всё стало дорого, пива выпить не где, игра в карты на деньги, и та возбранялась.

Может что-то в здешней жизни на своем муравьином уровне поменять? После этого возьмет и отпустит, а так – хоть сейчас беги в психиатрическое отделение вятской губернской земской больницы.

Что изменить он в силах? Такой стоял теперь перед Ванькой Воробьевым вопрос.

Ответ пришел откуда не ждали. Во время своего вынужденного заточения из-за вывиха, чтением газет он спасался и попалась ему как-то гневная заметка одна. Писали в ней подпоручик Удачин и солдат Бушмелев, что некоторые вятские женщины не совсем правильно себя ведут – завязывают отношения и сношаются с военнопленными не взирая на воззвания и предупреждения со стороны гарнизона и властей. Число женщин, симпатизирующих пленным офицерам и позволяющим с ними интимные связи всё растет. Далее авторы статьи озвучивали конкретные фамилии женщин, замеченных в сношениях с военнопленными, которых ловили, а потом отпускали под обещание не позволять себе это в будущем. Удачин и Бушмелев упирали на то, что в то время, когда наши братья и отцы умирают с голоду в плену у врагов, наши женщины стараются доставить им удовольствие здесь. Когда их мужья, отцы и братья, истекая кровью, умирают от рук врагов, эти изменницы Родине ласкают и лелеют их. Когда дорог и нужен каждый солдат на фронте, а эти женщины, всевозможными способами добиваясь свиданий с пленными, вызывают самовольные отлучки последних, чем вызывают необходимость усиливать тыловую охрану. Когда России необходимо объединиться и сплотиться, пленные через посредство подобных женщин сеют смуту и разногласие среди населения. В самом конце статьи её авторы заключали, что позволять сношения с пленными могут только женщины безнравственные и недостойные.

Вот с этого и начнём…

Собрал Ванька на очередное производственное совещание сестер и содержательницу Бакулеву, что Марию сейчас заменяла и начал их про пленных спрашивать.

– Вопрос к вам девицы-красавицы у меня имеется. Посещают ли наши заведения военнопленные? – озадачил присутствующих Ванька.

Девицы-красавицы задумались.

– На лбу то у них, Ванечка, не написано, но девки иногда хвастаются, что посетитель их не по-нашему лопотал. – Александра Ваньке ответила.

Остальные менеджеры нижнего звена в подтверждение её слов закивали.

– Бывает, ночами и в форме заграничной прибегают воровски от караула. – это уже Прасковья от себя добавила.

– Рублики то у них такие же, как у прочих. Принимаем и таких, Ваня. – Евдокия к сестрам присоединилась.

– Всё. Кончилась коту масленица. С сегодняшнего дня чтобы ни один пленный через наш порог не переступал. Дунька Кулакова им в помощь. Не допускать супостатов до мягкого российского тела. – сурово обвел глазами Ванька сестриц и Бакулеву.

Те перечить Ваньке не смели – хозяин он заведениям, хоть они на бумаге и содержательницами числятся.

– В уезды тоже сообщить нашу новую политику в этом отношении. – завершил он совещание.

Вышел на крыльцо. Закурил. Как-то и на душе легче стало – отступила немного хандра…

Пока ещё не пленные.

Скука-печаль и хандра немного отступили, правда, как-то не до конца, но попаданец теперь знал от них лекарство. Надо ему не только под местные реалии подстраиваться, но и попытаться изменить что-то. Плохое сделать, гадость какую-нибудь – душа не позволяла, изменился он в лучшую сторону за пребывание во времени Ваньки Воробьева…

Проезжая по делам мимо мужской гимназии, видел он как её ученики спортом занимаются. Ну, делают гимнастические упражнения и делают – в программе обучения у них они, наверное, прописаны. Уже на Больше-Хлыновской его и торкнуло – надо для подрастающего молодого поколения и воинов российских пособие по атлетической гимнастике написать. В своем времени он не мало внимания ей уделял, да и здесь окончательно это дело не забросил. Тут сейчас она очень даже пригодится и для победы над супостатом, и для прочего весьма полезна будет.

Атлетизм в начале двадцатого века не являлся в Российской империи чем-то новым и невиданным. Популярен он был среди высшего общества и в простом народе. Куприн, Толстой, Гиляровский, Шаляпин и многие другие являлись, к примеру, его почитателями. На красивые и мощные тела борцов и силовых жонглеров простонародье в цирк валом валило.

Доктор Краевский в 1885 году в Санкт-Петербурге кружок любителей атлетизма даже организовал. В конце девятнадцатого века, в 1897 году в России прошло уже первое первенство империи по атлетизму.

Тот же Краевский к данному моменту уже разработал свою оригинальную систему телостроительства и развития силы, Лебедев создал передовую по тем временам гантельную гимнастику, была известна методика атлетизма русского врача Анохина…

Мировая суперзвезда Евгений Сандов с 1911 года имеет звание профессора физической культуры, полученное от самого английского короля Георга. Одна из книг Сандова – «Строительство тела» – неоднократно переиздана во всем мире под названием «Бодибилдинг». Это первый учебник по культуризму, ежели кто не в курсе.

В России Ваньки Воробьева издаются специальные журналы по атлетизму «Стадион» и «Геркулес», можно прочесть про атлетическую гимнастику и в «Спорте», «Русском спорте» …

На русский язык переведены «Моя система» Мюллера, «Упражнения с тяжестями» Гаррисона, «Культура тела» Эдвардса.

Всё это хорошо, даже просто прекрасно, но попаданец то наш из девяностых – в это время по рассматриваемому вопросу много нового появилось. «Волевую гимнастику» Анохина никто не отрицает, но наука и практика спорта за прошедшие десятилетия вперёд ой как далеко ушла.

Задачу, конечно, поставил себе попаданец грандиозную. Как бы не надорвался. Кроме того, он ведь только пользователем имеющихся знаний по атлетизму был, даже не тренером. Не известно, что у него может и получиться – не сделал бы только хуже…

Не один день, неделю и даже месяц Ванька Воробьев своей писаниной занимался – до самых холодов его работа продолжалась. Извел прорву бумаги и чернил, ругался, когда его сестры по делам публичных домов отвлекали. Сестрицы даже думали уже, что он головой повредился, хотели доктора к нему пригласить.

Писал Ванька о том, что атлетом может стать каждый – независимо от пола, возраста и телосложения. Пример даже привел из журнала «Спорт» за 1902 год. Там сообщалось о некой госпоже Трефиловой-Бубновой, которая при собственном весе в пятьдесят два килограмма выжимала штангу в пятьдесят семь кило.

Доводил он до сведения будущих читателей, что заниматься атлетизмом можно в любое время года. Когда тепло – лучше на открытом воздухе, в холодное – в хорошо проветриваемом помещении.

Что занятия должны быть обязательно систематические с постепенным увеличением нагрузки. Увеличивать её надо, учитывая свои индивидуальные особенности, а не глядя на других.

Что обязательно отдыхать надо, а не каждый день железо тягать. После значительных нагрузок – больше времени на отдых требуется.

Что атлетизм строгого планирования требует – ставить цели перед собой надо и выполнять конкретные задачи на каждой тренировке.

Что надо искать свою методику тренировок, а не обезьянами быть, не копировать знаменитостей.

Что разминаться обязательно перед занятиями надо.

Про упражнения писал, про количество подходов, про подбор веса отягощений…

Даже про массаж и самомассаж как эффективное средство восстановления в его труде было написано.

Много чего, всё и не перечислить.

Большую часть Ванькиного руководства по атлетизму описания комплексов упражнений и их рисунки занимали. Найден был хороший график и работой этой загружен. Кстати, числился он в постоянных посетителях дома терпимости, так что сейчас ему сеансы любви были бесплатны. Такой стимул для повышения качества работы ему Ванька придумал.

Он же анатомический раздел книги иллюстрировал – там, где мышцы человеческие изображены и прочее подобное.

По первому снежку рукопись была сдана в губернскую типографию, а сама книга уже перед новогодними праздниками в продаже появилась. Автором не Ванька Воробьев значился – заковыристая иностранная фамилия на обложке присутствовала – кто же работу какого-то Ваньки Воробьева купит, в пятнадцатом году импортный автор большее внимание привлекает…

Вятская губернская типография.

Работники вятской губернской типографии.

В конце осени – начале зимы в Вятке наблюдался дефицит сахара и соли, зато развелось очень много бродячих собак, которые нападали на прохожих, рвали на них одежду и весьма больно кусались.

Так-то сахар был, но находился он на складе слободского купца Платунова. Зачем ему сейчас его продавать? Позднее он только дороже будет. Кому в сей момент сахар нужен – покупай, но с нагрузкой в виде нюхательного табака и жестяных банок для чая…

Прямо рядом с городом в Вятском уезде волки в огромном количестве как ниоткуда возникли, среди бела дня стаями по восемь-девять особей коров у крестьян резали.

Почта, особенно газеты, доставлялась с опозданием. Почтово-телеграфная контора утверждала, что она тут ни при чем – это поезда постоянно стали отставать от расписания.

Десятого декабря в Вятку прибыл вновь назначенный губернатор Н.А. Руднев с семейством.

Издание «Северного слова» в виду его убыточности для губернской типографии в следующем году решили прекратить.

Количество беженцев в Вятке росло, и врачи опасались возникновения эпидемий инфекционных заболеваний. Даже общую ёлку проводить запретили – городскому патронату пришлось волей-неволей разносить подарки детям беженцев по квартирам. Каждому малышу вручили пакет, где были материя на рубашку или платьице и штанишки, конфеты, пряники, булочки, сахар, книжки, тетради и карандаши. Ванькины девки по подписке на подарки тоже немного денег выделили – по стопочке марок отдали.

Такие вот времена у Ваньки и сестриц настали – население Российской империи монетки из серебра и меди до лучших времен припрятало, поэтому правительству пришлось бумажные копейки для оборота выпустить.

Сперва делали всё чин по чину – казначейские разменные знаки взамен монет появились. На настоящие деньги они были похожи – на бумаге с водяными знаками их печатали. Номиналом эти маленькие банкноты были в одну, две, три, пять и пятьдесят копеек. Должны были быть ещё подобные бумажки достоинством в десять, пятнадцать и двадцать копеек, но в оборот их почему-то не ввели.

Население быстро к ним привыкло, только бумажники у граждан разбухли и стали на маленькие сумочки походить.

В декабре ещё чуднее стало. Деньги-марки появились. Сами такие марочки людям были уже знакомы – с подобным рисунком их к юбилею Дома Романовых выпустили. Российские императоры были на них изображены, поэтому в ряде мест почтовые служащие даже опасались на сии лики свои штемпели ставить – как можно по лицу правящую особу ударить, да ещё и штемпельной краской его замарать…

Имели такие деньги-марки номиналы в десять, пятнадцать и двадцать копеек. Их лицевая сторона рисунок почтовой марки в точности повторяла – печатали то их тем же клише, а вот на обороте вместо клея была надпись: «Имеет хождение наравне с разменной серебряной монетой».

Выпускали такие деньги-марки листами по сто штук, поэтому для помещения этих денежных суррогатов в кошелек, или рви лист на части, или сгибай его как тебе удобно будет и в кармане носи.

На марке в десять копеек имелся портрет Николая Александровича, на пятнадцати копеечной – Николая Павловича, на номиналом в двадцать копеек – Александра Павловича. Бумажки быстро истирались и попробуй сослепу разбери – какая у тебя в руках денежка-бумажка.

В следующем году в целях экономии выпуск расчетных знаков образца 1915 года прекратится (за исключением билетов достоинством в пятьдесят копеек) и в оборот введут деньги-марки мелких номиналов в одну, две и три копейки.

Рассчитывались сейчас посетители Ванькиных публичных домов за утехи с девками кипами этих марок, а он только посмеивался принимая выручку от сестер – сравнивал их заведения с почтовыми конторами. Спрашивал – растёт или падает количество у них почтовых отправлений…

Марки-марками, а покупательную силу к концу года они ещё имели – набрал этими кусочками бумаги девятнадцать рубликов и можно в определенном месте, а Ванька знал где, поменять на золотую десятирублевую монету. Впрочем, вскоре эта лавочка закрылась, но некоторое пополнение железного сундучка у Ивана всё же произошло.

Германцы тоже не дремали. Наладили у себя выпуск российских марок-денег. Работали люди серьезные – рисунок воспроизвели идеально, бумагу и краски подобрали один в один, а ещё вызов бросили спецслужбам империи – на обороте специально надпись исказили. Напечатали шрифтом как на настоящих: «Имеет хождение наравне с банкротом серебряной монеты».

Ванька каждую марочку не рассматривал – может и такие через его руки проходили.

Казначейские разменные знаки образца 1915 года.

Вот так германцы надпись на поддельных деньгах-марках исказили. Сразу и не обратишь внимание.

Сестрицы по зову Ваньки быстро явились. Хоть и спать уже наладились, а скорее ветра примчались – просто так, без дела Ванечка их в неурочное время не пригласит.

Ванька кратно обрисовал сестрам ситуацию – те тут и сели на первые попавшиеся стулья, задумались.

Александра вопросительно взглянула на Прасковью, та жестом ей ответила – начинай мол…

Евдокия продолжала стоять у накрытого для неведомого гостя стола и растерянно озираться по сторонам. Складывалось впечатление, что она не до конца понимает, что тут в настоящий момент происходит – почему к ней пришли Ванечка и сестрицы, почему стол накрыт, зачем на ней лучшее платье… Причем наряд ещё и навозом испачкан. Бережет она это платье, а тут такая поруха…

– Евдокиюшка, ты, никак, вечерней порой гостя привечаешь? – завела с ней разговор Александра.

– Да. – весьма кратко отозвалась витая в своих мыслях Евдокия.

– Что хоть за гость? – продолжала выспрашивать Александра.

– Да Федор наш из Бакулей. – улыбнулась сестре Евдокия. Как на маленькую на нее посмотрела – сама не знаешь, что ли.

– Так Федор то на фронте, вон и письмо от него на прошлой неделе было – ранен, но легко, второго Георгия уже получил. Или третьего? Запутались мы уже с его подвигами… – Прасковья в диалог сестер включилась.

– Вся грудь у него в крестах сейчас и медалях, сам император его привечает. Ранен легко, вот и на побывку ко мне является. – на полном серьёзе ответила Евдокия. Критическое мышление у нее напрочь в сей момент отсутствует – не придумали ещё в пятнадцатом году быстрее света с фронта в тыл к зазнобам мотаться. Она же эти посещения как норму воспринимает – задурил ей голову огненный змей.

Сестры и Ванька взглядами обменялись. Тут сплеча рубить не надо – постепенно Евдокию необходимо из её морока выводить.

– Давно ли Федор к тебе ходит? – Ваньке знать надо как длительно у Евдокии контакт со змеем длится. Чем дольше – тем хуже.

– Так с лета ещё. Помните на Великую ходили? На обратном пути как-то я за кустики пошла. Смотрю – на траве платок красивый лежит, обронил кто-то. Взяла, на куст повесила – вернется раззява и заберет его. Дальше иду – бусы янтарные как спелая морошка на моховой кочке глаз радуют. Подивилась, украшение дорогое подняла. Чуть в стороне смотрю – наш Федор стоит, ручкой мне машет, улыбается. С фронта, говорит, в кратковременный отпуск прибыл, дома вас не нашел – узнал, что на Великой вы, вот сюда и добрался. Сейчас обратно мне уже надо торопиться, но скоро снова к тебе вырвусь, милочка моя. – обстоятельно изложила Евдокия.

Плохо дело. Надежда теперь на чудо только.

Часа три Ванька и сестры Евдокию убеждали, что неоткуда здесь Федору взяться, что это огненный змей к ней летать повадился.

Она с ними не соглашалась, договорились только до того, что надо Федору проверку устроить – настоящий ли он.

Методы для этого имелись. Александра один, проверенный, и предложила. Когда Евдокия угощать якобы Федора будет, уронить что-то со стола, наклониться и посмотреть не копытами ли у него ноги, не видать ли между ними кончика хвоста? Если оное обнаружится, то тут же идти и сесть на порог, очертиться кругом, расчесать волосы и начать есть коноплю. Когда же огненный змей спросит, что она там ест, то ответить ему – вшей. На вопрос его, а разве можно вшей в пищу употреблять, резонно спросить: «А разве змеи живут с женщинами?» Это ему сильно не по нутру, разозлиться он и после этого летать уж не будет.

Недаром говорят, что сколько врачей – столько и мнений как вылечить больного. Ванька свой способ предложил. Надо в котел набросать вещих трав – горечавки овечьей, черемицы, ириса, донника, а под утро и окатить Евдокии себя этим отваром. Змей после этого и забудет дорогу к её дому. Если же не змей это, а Федор – на него этот отвар не подействует. Только травы нужны, собранные именно в русальную неделю, а не раньше и не позже.

Трав таких не нашлось, поэтому методу Ваньки дали от ворот поворот.

Прасковья в стороне не осталась. Она от бабушки Егоровны слышала, что надо попробовать надеть на явившегося нательный крест на тесьме. После трёх-четырёх-пяти неудачных попыток огненный змей исчезнет.

Остановились на подходе выявления змея и его удаления Прасковьи. Вместе с тем, что пока суть да дело, Евдокии одной спать не надо – Александра у нее останется. Тут же одолень-траву, она вам как валериана известна, заварили и Евдокию напоили. Псалтирь Прасковья читать стала, а потом молитвы от блудного беса из требника Петра Могилы. Ванька поставил крестное знамение на двери, окна и дымоход.

Ванька, как светать стало, к старому лаптю упряжь из веревочек сделал, в мешок петуха посадил, лопату взял. С мешком и лопатой на берег Хлыновки пошел, снег разгреб и в лапоть земли накопал. Петуха запряг и чуть ли не руками его придерживая, землю на петухе к дому Евдокии привёз. Кто видел это с пониманием и уважением на Ваньку поглядывали. Всё им ясно было, но ни слова не проронили. Знали, что если такую землицу на огненного змея бросить, то враз она разрастется и исчезнет в ней огненный. Это уже у Ваньки оружие последнего шанса было, если метод Прасковьи не сработает.

Чертополох ещё Ванька с сестрами во все щели дома Евдокии напихали. Больше делать было нечего, оставалось только змея ждать.

Ещё одно место в Вятской губернии где сейчас попаданец проживает.

Спектр посетителей заведений Ваньки Воробьева весьма широк. Кого только там не бывает. Сейчас в воробьевские публичные дома лишь военнопленных не допускают. Ванька такое правило установил, и оно строго соблюдается.

Солдатам, рабочим, крестьянам, купцам, чиновникам – всем там рады, только денежки плати. Но, как говорится – не хлебом единым жив человек. Кроме денежных посетителей Ванькины работницы ещё тех привечали, что могли их как-то развлечь, душу порадовать…

Довольно частым гостем в доме терпимости, где Евдокия содержательницей была, являлся один служащий из Вятского губернского статистического комитета. Кстати, про Евдокию. Отвадили огненного змея от Евдокии Ванька с сестрами. Помог метод Прасковьи, но Ванька со своей землей, на петухе привезенной, тоже в готовности в тот момент был. С месяц ещё Евдокию после этого в норму приводили – отпаивали нужными травами и Александра у неё ночевала, но вроде всё и обошлось.

Так вот, статистик тот из себя представлял – ни рожи, ни кожи, но девки его любили. Говорок был знатный – всё девицам про вятские клады рассказывал. Они и рот раскрыв слушали. Клады – это тема благодатная, каждому желается клад отыскать, желательно побольше да из сплошного золота. Можно, правда, чтоб там и горстка-другая бриллиантов и изумрудов была. Тоже не помешают.

Как-то Ванька по делам у Евдокии был и при таком рассказе имел честь поприсутствовать. Заинтересовался. Если честно, то про клады он как-то раньше и не думал. Знал, что находят, но вероятность этого очень уж мала была. В губернии то населения не один миллион, а в год найдут несколько таких ухороночек, да и то случайно.

Как рассказчик свои половые потребности удовлетворил, Ванька его в стороночку отозвал и немного поспрашивал. Оказалось, что насчёт кладов в империи всё было хорошо продумано. Если какой счастливчик в губернии клад обнаружит, то спешил он через уездного исправника его переправить в уже названный статистический комитет. Императорская Археологическая комиссия через губернские статистические комитеты клады и интересные древние находки со всей страны собирала и за это деньги выплачивала. Поэтому нашедшие не скрывали кладов и не пускали их в переплавку – гораздо выгоднее было находку государству сдать. Это вам не двадцать пять процентов стоимости из времени попаданца. Там на сдавших клад часто как на умалишенных смотрели. Нет, если медяшки находили или что-то подобное – тогда ладно, сдавали, а золотишко и серебро редко в закрома Родины приносили, только уж если при свидетелях оно было найдено. Тут уж не отвертеться…

Рассказал Ваньке служащий статистического комитета, что самый тяжелый в империи серебряный клад как раз на территории Вятской губернии лет десять назад был обнаружен. Почти тысячу рублей тогда нашедшие его получили.

Начал сказочник-статистик опять свои истории пытаться рассказывать, но Ванька его остановил и попросил, если можно, списочек ему предоставить – что в последнее время находили и сколько за это было выплачено. В комитете, коль он такие дела ведет, данная информация должна иметься. Труд чиновника будет оплачен, возможно даже, что они наладят постоянное взаимовыгодное сотрудничество.

Буквально через неделю Ваньке была на стол выложена нужная информация за последние четверть века. Глубже копнуть у статистика не получилось. Ну, хоть что-то. Полюбопытствуем.

Извлекали из земли вятчане много всякого-разного – кипа бумаг, исписанных каллиграфическим почерком служащего из статистического комитета была не маленькая, но чего-то грандиозно-былинного он там не обнаружил. Истории девкам о вятских кладах во многом в голове самого статистика возникли.

В 1889 году от отставного унтер-офицера Пахома Агапова Масленникова принят хорошо сохранившийся серебряный обруч. Выпахан в поле у деревни Речваж Кундыжской волости. По словам Масленникова данный обруч был украшен цветами из серебра, но он уже продал их в Нижнем Новгороде неизвестному часовому мастеру за семьдесят пять рублей. Во как – обездолил Пахом науку…

В том же году, если верить выписке статистика, от крестьянина Петровской волости деревни Клятовской Константина Евдокимова Чуланова принято девятьсот шестьдесят мелких серебряных монет времени Михаила Федоровича, Алексея Михайловича, Федора и Петра Алексеевичей.

Остальные записи этого года были однообразны – монеты, шейные серебряные кольца и прочая мелочь. Ванька только бегло их просмотрел.

В отчете следующего года опять шли сплошь шейные обручи из серебра, иногда даже по четыре-пять штук в одной находке, монеты орды тринадцатого-четырнадцатого века, серебряные слитки, российские монеты семнадцатого века… Надо сказать, что и за это некоторые сдатчики от ИАК по триста с лишним рубликов получили.

Немного интереснее был клад, найденный у села Карасева Нижнеуканской волости крестьянином Иваном Поздеевым. Там и серебряный котел был, и того же металла блюдца, чашки и ожерелья. Копилка ещё в том кладе была с куфической надписью, которую библиотекарь Казанского университета Готвальд расшифровал – «Благословение, счастье, веселье, блаженство, помощь Бога владельцу сего». Получил Поздеев за сдачу этого клада от ИАК двести двадцать пять рублей, вдвое больше стоимости клада по весу.

Листы за следующие семь лет несли сведения опять же о найденных монетах, гривнах, кольчугах, слитках серебра, старинных пуговицах, рогах и зубах неизвестного животного. За эти рога и зубы, впрочем, вознаграждения не дали, но находка была препровождена в Вятский музей при реальном училище.

В отчете за 1898 год нашлась и запись о большом серебряном кладе, о котором Ваньке служащий статистического комитета говорил. Найден он был ещё в прошлом году на поле крестьянами Малмыжского уезда Волпельгинской волости починка Орловки Василием Зуевым и Андреем Мальцевым. В кладе было двести тридцать пять слитков серебра одиннадцатого – тринадцатого веков, так называемых «лепешек камского серебра» или «балышей» весом в один пуд тринадцать фунтов тридцать пять золотников. Императорская Археологическая комиссия за этот клад назначила вознаграждение в девятьсот семьдесят пять рублей тридцать шесть копеек. Ваньку копейки умилили – всё ученые до копеечки крестьянам отсчитали, не обжулили.

Невесть откуда статистику ещё было известно, что не в целом виде клад к ученым попал. Всего крестьяне Зуев и Мальцев, а также примкнувший к ним сарапульский мещанин Вотинцев подняли из земли серебряных круглых слитков на два пуда двадцать четыре фунта семьдесят золотников. Половину клада то, получается, счастливчики себе оставили. Ванька сделал себе заметочку на будущее…

Просматривая материалы, Ванька много чего узнал – находили и обломки шейных гривен, и по шесть штук сразу целых, и клады из рублей и полтин Петра Алексеевича, а иногда и разменную серебряную монету начала восемнадцатого века сразу не по одной тысяче штучек.

Отдавая листы, служащий статистического комитета обещал на словах ещё кое-что рассказать. При этом хитро подмигивал и палец о пальцы тер, большой об указательный и средний…

Какая-то часть кладов и в ломбард попадала.

Намеки служащего статистического комитета Ванька понял. Само-собой – полезная информация денег стоит.

На следующий день встречу ему назначил. Статистик не заставил себя ждать и в указанное время и место прибыл без опоздания.

Начал служащий комитета издалека. Ничего страшного – лучше лишние сведения получить чем информационные пробелы иметь. Пусть вещает кот-баюн, а Ванька на ус мотать будет.

– В сентябре одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года в Глазовском уезде вотяком Терентием Тихоновым Короваевым были найдены два блюда. Меньшее имело в диаметре четыре с половиной вершка, весило более двух фунтов, а лицевая сторона его была занята изображениями, расположенными в одном среднем и восьми примыкающих к нему медальонах. В среднем медальоне имелся то ли попугай, то ли фазан, державший в клюве что-то похожее на ожерелье. В других медальонах тоже птицы имелись. Такие у нас на Вятке не живут. – как по бумажке излагал плюгавенький мужичонка. Глаза его при этом сияли лекторским огнем, спина выпрямилась, а жестикуляция стала уверенной и выверенной. На своего конька сел статистик. Кайф от выступления ловил.

Ванька Воробьев не перебивал.

– Второе блюдо имело около девяти вершков в диаметре и весило более четырех фунтов. Его лицевая сторона тоже была покрыта изображениями. В среднем медальоне имелась молодая обнаженная женщина, опирающаяся на лося. В восьми идущих кругом медальонах были изображения различных зверей. Кроме того, по широкому и плоскому ободку блюда было нарисовано двадцать семь различных фигур – какие-то птицы и животные. – статистик как тетерев на току уже мало что вокруг замечал.

Ванька Воробьев демонстрировал завидное терпение и внимательно его слушал.

– Согласно циркуляру Министерства внутренних дел от двадцать седьмого ноября одна тысяча восемьсот восемьдесят пятого года за номером двадцать пять означенные блюда были препровождены господином губернатором в Императорскую Археологическую комиссию. Оная признала эти блюда в высшей степени интересными предметами древности, принадлежащими к произведениям древнеперсидского искусства и относящимися к шестому-седьмому векам. Присудила ИАК выдать вознаграждение вотяку Короваеву в размере пятисот рублей под расписку через глазовского уездного исправника. – завершил свою речь статистик и победно взглянул на Ваньку.

– Ну, а мне с того – какая польза? – отозвался Ванька. Не показал виду, что заинтересован. Догадался примерно, каким продолжение речи прохиндея статистика будет.

Того аж передернуло.

– Так знаю я, где ещё подобные вещи быть могут. Не один год уже архивную пыль глотаю. – опять принял победный вид служащий статистического комитета.

– Сам почему не добудешь? – поинтересовался Ванька. Кажется, вечер перестает быть томным.

– Есть определенные обстоятельства. Кроме того, ценности мало найти – их ещё и продать за достойную цену надо. – выложил свои аргументы статистик.

Так. Оказывается, в этой тщедушной груди бьется весьма корыстное сердце…

– Выкладывай. Не обижу. – придвинулся ближе к статистику Ванька. Верхнюю пуговку на рубашке расстегнул и честные глаза сделал.

Статистик на стуле заерзал, папироски достал. Чиркнул спичкой, прикурил, дымок в сторону выпустил…

– В самом конце осени, ещё в прошедшем году, письмо в комитет пришло с одного дальнего починка. Мужики на фронте – баба писала. Мальчик-пастух на опушке леса внезапно у них провалился в яму. На дне ямы нашлось белого металла ведерко, а там – блюда, шейные гривны и подсвечники. Письмо я перехватил – сам почту получаю. Две ночи не спал, а затем им отписал, чтобы о находке молчали, хранили её, а за нею из комитета приедут. Вознаграждение им ещё обещал. – сознался в своих неблаговидных делах статистик.

– Может там ерунда какая. Подумаешь – гривны, подсвечники… – прервал его Ванька.

– Да нет. Описали они блюда найденные. Там воин с луком на коне зверя стреляет, другой на верблюде едет и тоже охотится. Могу письмо показать, сейчас с собой его не захватил. – вздохнул корыстолюбивый служащий.

– Старинные, думаешь, вещи? Ты же их не видел. – как-то охладел к рассказу о найденных сокровищах Ванька.

– Несомненно. Энциклопедии и другие источники я проштудировал, да и нужное образование у меня имеется. По причине запойности сейчас в комитете служу, раньше более достойные места занимал… – встрепенулся статистик.

– Ехал бы тогда и выкупал под видом представителя комитета. – усмехнулся Ванька.

– Я им с дуру большие деньги в письме пообещал, как нашло на меня тогда что-то, а у меня кроме долгов и нет ничего. – прояснил ситуацию служащий губернского учреждения.

– Ну и что же ты хочешь от меня за эту авантюру? – сделал совсем не заинтересованный вид Ванька.

– Долг у меня почти в тысячу рублей… – уже не так уверенно продолжил Ванькин собеседник.

Тысяча рублей – это по нынешним временам ой не малые деньги, конечно не такие как год назад, но всё равно весьма немалые…

– Сотни две за твою информацию могу дать – не больше. Письмо перед этим только покажешь и объяснишь свои подозрения о древности найденного. – Ванька начал торговаться. Кстати, сумма хорошая для кота в мешке. Двести рублей на дороге ой не валяются. Пусть и за наводку на ценный антиквариат, а его ведь ещё и выкупать придется. Тоже расходы. Затем пристроить его правильно надо. Это тоже не просто и не бесплатно.

– Торопиться с этим делом желательно. Второе письмо уже было, я его тоже перехватил. Спрашивают – почему с наградой от комитета никто не едет как обещали. Детишки той бабы уже три гривны разогнули и играясь куда-то затеряли. Одно блюдо они на мелкие части порезали и как серебро продали – с деньгами у них без кормильца плохо. Хорошо исправника у них сейчас нет, а то сдали бы уже находку. – дал дополнительные вводные статистик.

Вятка. Часовня Михаила Архангела.

Поспешать лучше медленно, но и тянуть до последнего не годится. Неотложных дел с заведениями у Ваньки Воробьева в сей момент не было, да и домов терпимости сейчас у него с сестрами под началом меньше стало. Любой ведь бизнес преследует только одну цель – получение прибыли, а в публичных домах сейчас с этим хуже некуда. В самом губернском центре ещё какая-то копеечка капала, а вот в уездах вести деятельность совсем не интересно уже было. Баланс, то по нолям получался, а зачастую и в минус уходили. Решил Ванька от домов терпимости на периферии губернии избавиться и в течение пары месяцев это осуществил. Отсек, так сказать, не рентабельные хозяйствующие субъекты.

Содержательницы – дальние родственницы обратно по своим деревням разъехались. Перед прощанием Ванька им даже небольшие суммы выплатил и объяснил свои действия – разошлись по-хорошему, не у кого обид на него не возникло. Понимали его бывшие помощницы – вынужденно Иван так поступает, не от хорошей жизни.

Простых работниц тоже не просто так на улицу вытолкали. Наиболее востребованным у посетителей было предложение сделано перебраться на Больше-Хлыновскую, другим – опять же выходное пособие Ванька выдал и поблагодарил за работу. Тут уж всяко было – и слезы, и обвинения в бессердечности… Отдали мол мы молодые годы и красоту работая в твоих заведениях, а ты нас сейчас гонишь. Наслушался Ванька разного, не без этого.

Поручив сестрам за делом смотреть Ванька со статистиком за сокровищами отправился. Служащему статистического комитета пока выплачена была только сотня, остальное обещал ему Иван отдать по завершении данного мероприятия. Статистик дулся, бурчал что-то себе под нос, но деваться ему было не куда.

Добирались не один день. В старом мире попаданца за такое время пол планеты пересечь можно было, а тут по дорогам одной губернии только проехались. Даже не всю её из конца в конец пересекли, а только из Вятки до нужного места доехали. Хорошо не пешком шли, а лошадиными силами пользовались.

Наконец и до починка дорога их довела, где нашедшие сокровища обитали. Приехали, честь по чести представились сотрудниками вятского губернского статистического комитета. Бумаг никаких не предъявляли, на слово им местные жители поверили. Да и жителей то тех было – баба и дети её, проказники, что найденные гривны разогнули и потеряли в свои игры играя. Муж бабы на фронте геройствовал, а они тут в тылу бедовали.

Долго задерживаться в данном отдаленном поселении Ванька и статистик не планировали и сразу перешли к делу. Перед этим немного жути на бабу нагнали, завиноватили её – что она гривны не сохранила, да одно блюдо старой работы на части порезала и по кусочкам продала, нанесла невосполнимый ущерб целостности находки, а от этого она свою ценность намного потеряла.

Баба перед гостями из города несколько смущалась, но объяснила свои действия логично – надо было им, соколам ясным, быстрее приезжать – тогда бы всё в целости и сохранности наличествовало…

Не поспоришь. Аргументы железные.

Выложили на стол найденное. Ванька про себя слова матерные произнес. В прежнем времени он посещения музеев и выставок не чурался, специальную литературу почитывал, коллекционированием антиквариата грешил, кое-что у него в квартире и по стенам было развешено, и в сейфе припрятано, но такая эрмитажная красота и во сне ему не снилась…

Запойный статистик на лавку в помутнении сознания опустился, чуть сердце у него на части не разорвалось от понимания того, что из его рук уплыло…

– Персидская посуда, старина невероятная… – только и смог он из себя сквозь зубы выдавить. На Ваньку зло поглядывал и прикидывал – продешевил, облапошил его владелец публичных домов…

Ванька заткнул его словоизлияния незаметным бабе точечным ударом в нужное место. Сейчас статистик только маленькими порциями в себя воздух втягивал и не до комментариев уже ему было.

Ванька же принялся находку разглядывать. Посмотреть было на что. Ежели бы в избе в этот момент вместе с бабой, её детишками-шалунами, статистиком-горемыкой и Ванькой Воробьевым ещё и эксперт из Императорской Археологической комиссии присутствовал, то через некоторое время, необходимое ему для выхода из состояния полного обалдения, рассказал бы он присутствующим много интересного.

Например, что стреляющий из лука всадник на коне в поднявшегося на задние лапы льва, что на блюде изображен, это не просто мужик, а иранский царь Шапур II. Одного льва он уже убил, а второй скоро к первому присоединится. Изготовлено это блюдо примерно в 320 году нашей эры.

На другом блюде, где уже верхом на верблюде кто-то на газелей охотится, это царевич Баграм Тур, он же сасанидский царь Варахран V. Позади его сидит рабыня Азаде. Сюжет этой охоты имеется в поэме Фирдоуси «Шахнаме», относящейся ещё к домусульманской эпической традиции.

Ислам изображать людей, животных и древних божеств не велит. На арабском Востоке пользоваться этими блюдами с изображениями не положено, зато на берегах Серебряной реки – сколько угодно…

В старом мире попаданца эти блюда увидят свет Божий на полянке в глухом вятском лесу на десять лет позже, а потом будут жемчужинами и главной ценностью коллекции иранского серебра в экспозиции Государственного Эрмитажа. Кроме них, займут достойное место в музейных витринах и прочие вещи из данного клада – среднеазиатские светильники VIII века, византийское и греческое серебро изумительной работы… Здесь же что-то пошло не совсем так – клад пастушком раньше был найден. Попадет ли он сейчас в Императорскую Археологическую комиссию – большой вопрос. Ванька в настоящий момент все эти уникумы у бабы выкупил – вывалил на стол пачки денег. Специально на рублевые бумажки он крупные купюры разменял. Большая разница – перед владельцем ценностей несколько крупных банкнот поместить или же кучу пачек мелочи. Там сумма и гораздо меньше может быть, а на психику продавца действует нужным образом.

Баба Ваньке была благодарна – не будет сейчас голодать её семья, статистик проклинал свою горькую судьбу, а сам Иван наконец вспомнил, откуда эти блюда ему с самого начала знакомыми показались – видел попаданец их на экскурсии в музее в Ленинграде, куда их детский дом как-то возили. Тогда уже душа его к прекрасному тянулась, и он их долго тогда через стекло витрины рассматривал…

Это блюдо теперь тоже Ванькиной собственностью является.

Езда по вятским стёжкам-дорожкам на лошадиной тяге – мероприятие длительное и скучное. Статистик первоначально дулся на Ваньку как мышь на крупу, но тот умел языки развязывать. Если служащий статистического комитета – мастер девкам из Ванькиных заведений лапшу на уши вешать, развлекать их своими побасенками, так пусть и самого Ивана в дороге веселит.

В придорожном трактире угостил Ванька статистика самогоном, там его воровски из-под полы наливали – тот и отмяк. В дорогу ещё сулейку местного зелья купил и время от времени горькому пьянице подливал. Вопросы правильно задавал и рассказам его внимал. Что было там правдой, а что статистик от себя добавлял – не известно, но слушать было интересно и информативно…

– Вот добыл ты, мил человек, немного закамского серебра и рад-радешенек. Спору нет – экземпляры отборные и в сохранности великолепной, но раньше то тут таких изделий пуды несчитанные были… – статистик прервался, просительно на Ваньку посмотрел.

Ванька налил – жалко, что ли. Сам он такую сивуху всё равно пить не будет.

– В далекие времена территорию от Камы до Северного Ледовитого океана и от Северной Дины до Печоры страна Биармия или Пермь Великая занимала. Кама то начало своё в Глазовском уезде нашей губернии берет, так что едем мы с тобой сейчас по самой ни на есть земле Бьярмаланда, как викинги эти места называли. Страну эту большей частью покрывали непроходимые леса и болота, путь чужеземцам преграждали горы. Много легенд и сказаний о ней ходило, была она загадочна и опасна, населяли её, по мнению соседей, сказочные чудища и магические создания. В обмен на пушнину тек в Биармию нескончаемый поток серебра. Историки считают, что особенно силен он был с седьмого по десятый век. Викинги знали о Биармии с девятого века. Имеется записанный рассказ английскому королю Альфреду Великому о походе в Бьярмаланд знаменитого викинга Отара. Плавал он в эту сказочную державу в конце девятого века. – немного заплетающимся языком излагал статистик. Руками шлем Отара изображал и корону Альфреда Великого.

Ванька вербально и не вербально восхищение знаниями статистика выражал, стимулировал его словоизлияние.

– Кроме записей о походе Отара много саг о путешествиях в Бьярмаланд ещё имеется. Говорится там, что правят Биармией свои князья, а народ её имеет много серебра и прочих драгоценностей. Купцы в этой стране – частые гости, но и разбойники её не забывают. Есть сказание о том, как однажды викинги в Биармию торговать ездили. Расторговались на славу – что хотели продали, что желали купили. На обратной дороге домой решили, что их мир с местными жителями кончился и можно начинать бьярмов грабить. Частенько так они и в других местах делали. Столкновение с оружием в руках лицом к лицу неизвестно чем ещё могло кончиться, и предводитель викингов придумал капище бьярмов разграбить. Обычай бьярмов нести на капище золото и серебро викинги знали, задумку вождя посчитали верной. Нашли капище. Внутри его находился курган, где с землей было перемешано золото и серебро. Набрали себе викинги золота и серебра сколько могли унести сложив добычу в снятую с себя одежду. Вождь викингов в этом походе, звали его Торир, запретил своим воинам трогать на капище идола. Держал этот идол в своих руках чашу полную денег. Отправив своих хирдманов на корабль, вождь сам забрал себе эту чашу и срубил драгоценное ожерелье с шеи идола. Сказание свидетельствует, что домой вернулись эти викинги безнаказанно. – на некоторое время статистик замолк, принял для сугрева очередную дозу, перекурил и продолжил.

– Долгие годы истории эти считали очередными сказками. Однако, начиная с шестнадцатого века, когда русские стали здесь чаще появляться, посыпались сообщения о находках большого количества святилищ финно-угорских народов на берегах Камы, Печоры и Северной Двины. Внутри святилищ стояли идолы, в руках которых были блюда и чаши с серебряными монетами. Эти находки и подтвердили истинность скандинавских сказаний. Когда русские здесь осели и обжились, начали по землям этим побольше похаживать – стали часто находить уже и настоящие клады, а не только сокровища с капищ. Может их кто специально в землю закапывал, а возможно где-то и сгнил, и развалился на части деревянный идол с монетами в руках, а потом их уже и землицей занесло… – служащий статистического комитета на момент задумался, посоображал что-то, даже сам с собой согласился – головой покивал… Вот де, как быть оно могло.

В ночь наши путники не поехали – переночевали в попавшейся по дороге деревне. Утром плотно позавтракали и дальше двинулись.

– Позднее на этих землях Строгановы крепко обосновались, а с ними и купцы рангом пониже. Закамское серебро, возрастом во многие сотни лет, а то и поболее тысячи, ими стало скупаться, произведения древнего искусства и куфические монеты переплавлялись просто в слитки серебра… Сами находчики кладов не разбогатели, а вот некоторые перекупщики сколотили целые состояния. Тот же купец Алин из Чердыни, что скупал и переливал такие находки. – далее статистик начал сыпать известными ему именами, перечислять тех, кто уникальные предметы уничтожал.

Ванька попросил списочек этих лиц составить – кто и откуда. Не верил он, что всё они уничтожили. Самое красивое и находящееся в целом виде, скорее всего, по укромным уголкам прятали или сами им в бытовых целях пользовались. Монеты ладно, но если тебе блюдо или подсвечник со зверями заморскими или чем-то подобным попали – зачем его в слиток превращать? Не надо думать, что жившие до нас глупее были.

– У нас то на Вятке, это что. Вот у соседей, в Пермской губернии, до сих пор закамское серебро ведрами черпают. Двадцать лет назад в Кудымкаре к земскому начальнику Бронскому обратилась женщина. Жаловалась она на торговку, которой клад продала. Обещала та ей двести семьдесят рублей, а всей суммы не заплатила. В кладе том было почти пуд золотых и серебряных предметов. – продолжил свой рассказ статистик.

– Во как. Ты же с меня только за информацию о кладе чуть ли не тысячу запросил. Креста на тебе нет. – укорил Ванька Воробьев служащего статистического комитета.

– Так то двадцать лет назад было. Не надо те деньги с нынешними путать. – отговорился статистик.

– Чем дело то в Кудымкаре закончилось? – полюбопытствовал Ванька.

– Назначили власти следствие, только концов так и не нашли. Думаю, что уже переплавили находку к тому времени. – отозвался его попутчик.

Вот они – просторы Ванькиной и Васнецова родины…

Всё – пропал Ванька. Подхватил он сразу целые пригоршни вируса кладоискательства от служащего Вятского губернского статистического комитета. Тот данным недугом страдал давно, скорее всего – в тяжелой форме. Вирусы попали на благодатную почву – психика нынешнего Ваньки Воробьева уже была попорчена тягой к коллекционированию, а от него, как известно, до кладоискательства – один шаг…

Удача в виде мешка отборного закамского серебра болезнь только усилила, а тут ещё статистик своими рассказами подкинул дровишек в полыхающий костер недуга.

Глаза Ваньки засияли диким огнем похлеще чем у его попутчика, частота ударов сердца увеличилась, дыхание участилось, температура даже, похоже, поднялась выше нормы.

– Так, про куфические монеты вчера в разговоре упомянуто было. Хотелось бы услышать об этом подробнее. – насел с расспросами Иван на статистика.

Тому теперь только тему обозначь. Разговорился. Рот не закроет, пока всё что знает не выложит.

– По одной из существующих версий в глубокой древности Вятский край носил название «Нократ». Кто говорит, что это именование произошло от пути в Новгород, проходящего через наши земли, кто – от арабского слова нократ, в переводе значащего – «серебро». И Вятскую землю так называли, и реку – Серебряная. Точно теперь уж никто не скажет, как на самом деле было, но серебром наши земли богаты были. Как я уже говорил, не добывали его здесь, а в обмен на меха получали. – приступил к продолжению свои рассказов статистик.

– Ближе к делу давай. Про монеты рассказывай. – перебил его Ванька.

Служащий комитета поморщился – не нравилось ему, когда его перебивали.

– К сему моменту доподлинно известно о десяти кладах куфических монет на территории Вятской губернии. Конечно было и есть их во многие разы, а то и десятки раз больше, но вороват наш народишко… – начал разливаться соловьем статистик.

Ванька по себя подумал – кому уж народ обвинять, только не тебе – кристальной честности человеку…

– Для нашего края – это не мало. На территории Московской губернии таких известно менее пятнадцати, но тут сравнения нет – Москва и Вятка. На восточных дирхемах девятого – одиннадцатого века нет изображения правителя, а обе стороны серебряной пластинки диаметром в два – два с половиной сантиметра украшены только надписями. Это могут быть изречения из Корана, имя правителя, при котором увидела свет данная монета, год её чеканки по хиджре… Шрифт, которым исполнена надпись, называется куфи. Придумали его в иракских городах Ал-Куфа и Ал-Басра. От шрифта и пошло название этих монет – куфические. В вятских кладах в основном встречаются дирхемы династии Аббасидов. Халифы её ведут свой род от аль-Аббаса, дяди пророка. Встречаются в наших кладах и дирхемы Саманидов. Есть и Сасанидские. Это уже четвертый-пятый век нашей эры. Во времена благословенного Александра Николаевича, а именно в одна тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году в Вятской губернии на поле был выпахан так называемый Ягошурский или Глазовский клад дирхемов. В найденном на обычном поле медном кувшине имелось полторы тысячи куфических монет и серебряный слиток. В данной находке содержались и ранее неизвестные типы данных монет. Обогатила мировую науку наша вятская земля. Сам кувшин, по мнению ученых, был изготовлен в Фергане в восьмом веке. Кувшин, слиток и часть монет после экспертизы остались в Эрмитаже, а триста девять дирхемов в семидесятом году вернулись в Вятку в публичный музей. – вещал статистик, демонстрируя глубокое знание излагаемого материала.

В тот самый момент наши скупщики антиквариата деревню проезжали. Иван остановил повозку и ни слова не говоря к ближайшему дому направился. Какое-то время его не было, а затем он из избы вышел и к соседней двинулся. Так всю деревню и обошел, благо не велика она и была.

– Нет у них никаких находок монет, ни куфических, ни даже ордынских… – объявил он статистику результаты своего хождения. У последнего глаза на лоб полезли. Не ожидал он от Ваньки такого поведения.

Придя в себя, Ванькин подельник продолжил дозволенные речи.

– В том же восемьсот семидесятом году недалеко от Котельнича рядом с селением Городок снова нашли клад куфических монет. Были там монеты и Сасанидов, и Омейядов, и Аббасидов, и Идрисидов. Ранее, в восемьсот пятидесятом году совсем рядом с Глазовым на Пермском тракте гимназист Максимович обнаружил восемьдесят серебряных дирхемов. Три оставил себе, а остальные подарил вятскому публичному музею. Там немного позднее занятная история вышла. Пропали дирхемы. Смотритель музея сообщил, что их унесли с собой посетители. Брали по монетке на память и нечего стало через какое-то время экспонировать. – хитровато улыбнувшись прервал свой рассказ служащий статистического комитета.

Повозка Ваньки и статистика как раз в очередную деревню въезжала. Там бегание Ивана по домам снова повторилось. Результат был прежним.

Так они теперь и ехали – статистик про находки куфических монет рассказывал, а Ванька по избам клады искал. Дирхемов не нашел, а только разжился горстью бронзовых старинных китайских монеток с квадратными отверстиями. Их с японской войны один мужик принес. Где уж он их взял – тайна сия велика есть…

Вятские воины на русско-японской войне.

При возвращении на Больше-Хлыновскую Ваньку Воробьева ждали не веселые новости. Подвела его под монастырь содержательница Бакулева, что вместо отбывшей с военно-санитарным поездом на фронт Марии одним из публичных домов Ивана заведовала.

Доход дома терпимости и самой Бакулевой значительно снизился и для компенсации этой несправедливости, так Бакулиха посчитала, решила она спиртным в публичном доме поторговать. Прекрасно знала ведь, что нельзя это делать, но жажда наживы мозги куриные затуманила. Думала, что всё сойдет ей с рук, будет шито-крыто.

Наварили ей в деревне самогона, через угольки пропустили, на травках настояли – готов элитный напиток. Найти пустую тару для разлива сейчас не сложно – все пивоваренные производства в губернии на замке, бутылки они не принимают. Разлили, продавать начали, но не долго музыка играла. Это Ванька, то книгу по атлетической гимнастике писал, то в кладоискательство ударился и ничего больше вокруг себя не замечает, а кому положено – глазки востренькие имеет и ушки на макушке. Поймали Бакулиху на горячем – дом терпимости прикрыли, штраф выписали и другие Ванькины заведения на карандаш взяли. Какое сейчас крепким квасом торговать – каждую подаваемую чашку чая впору на наличие алкоголя проверять, а то как бы чего не вышло…

Тут ещё к тому же девок содержать дороже стало. Деревня цены на продовольствие подняла, за мануфактуру тоже магазины три шкуры дерут. Дрова, такое впечатление, из палисандрового дерева, судя по тому сколько за них просят…

Цены за любовь и охи-вздохи эротические пропорционально увеличить не получается – на низком уровне находится покупательная способность населения. Вот тут и веди бизнес, как хочешь изворачивайся.

Лошадку Воробьевых и ту грозятся на театр военных действий забрать – пешком Ваньке и сестрицам скоро ходить придётся.

Ваньке же всё это стало по барабану. В голове его только древние сокровища и клады, давно умершими людьми в земле запрятанные. Словно с ума сошел, сестрицы чуть ли не в голос ревут – Ванечка, делами займись, а то так скоро по миру с сумой пойдем.

Ванька же со статистиком картами обложились, бумажками какими-то замусоленными, газетными вырезками чуть не столетней давности и знай себе в сумасшествие свое коллективное погружаются.

Клад они Емельяна Пугачева ищут, им не до мелочей сейчас.

Посиделки же эти бурные за закрытыми дверьми Ваньки Воробьева и статистика определенную предысторию имели.

В одна тысяча восемьсот семьдесят втором году в «Вятских губернских ведомостях» маленькая заметка была опубликована. Сообщалось в ней о находке очередного кладового камня на территории губернии. Да не какого-нибудь, а с клада Емельяна Пугачева. Почему Пугачева – не понятно. Когда сей клад прятали Емельян Пугачев даже рядом не стоял, а неизвестно где находился.

Писал автор заметки, что в народе давно ходят предания о кладах, упрятанных сподвижниками оного бунтовщика во время преследования восставших правительственными войсками. Побасенки эти особенно распространены на востоке Вятской губернии – в Глазовском уезде от села Мудровского, Малой-Суны до Великорецкого. Поговаривают о живших здесь в старые времена разбойниках и скрытых в этой местности награбленных ими деньгах. Разговоры эти усилились, когда двадцать лет назад, в пятидесятые годы девятнадцатого века, был найден пугачевский кладовый камень. Обнаружила его крестьянка из деревни Политенки близ села Верхосвятицкого Глазовского уезда.

В заметке говорилось, что на камне вырезан завет – текст, рассказывающий, где и кем зарыт клад и приведено заклятие на охрану сокровища от посягательств. Так же на данном камне сказано, как исполнить завет и снять с клада заклятие, дабы он безопасно для находчика дался в руки.

Камень поменял нескольких владельцев, был передан вятскому губернатору, а уже от него попал в Вятский публичный музей.

Времени с выхода заметки прошло уже много. Пылится ли данный камень до сих пор в музее, а может его как дирхемы уже кто-то домой унес? Это Ваньке такая мысль в голову пришла, когда в своем рассказе статистик закончил про заметку в газете говорить.

Озвучил свой вопрос Ванька Воробьев статистику, внимательно проследил за его невербальной реакцией – словами то можно сказать одно, а язык тела тебе совершенно о другом кричать будет…

Надо сказать, закрались у Ваньки некоторые смутные сомнения после ответа служащего комитета о том, что данный камень в целости-сохранности в витрине вышеназванного учреждения культуры находится, поиски с его помощью велись, но ничего до сих пор не обнаружено. Что может, данный камень – очередная поделка шутников, желающих доверчивый люд и ученых в заблуждение ввести. Что зря статистик Ваньке про этот камень рассказал, это очередная его полузавирательная история – реальные факты, сдобренные сомнительными домыслами.

Ванька строго на статистика поглядел – кончились мол шуточки-прибауточки, со всего маха в лоб ему залепил и в чувство затем холодной водицей привел. Как статистик соображать начал, велел Ванька ему колоться до самого того места на котором люди на стуле сидят и больше дурака не включать. Насквозь он без рентгена межеумка видит и прикопает его на раз-два на бережку Хлыновки если ещё подобное повторится.

Не сразу, ещё пришлось на статистика Ваньке нажать, но начал он излагать про Пугачевский клад уже по делу. Долго и скрупулезно служащий статистического комитета в этом отношении копал, собирал материалы где только можно и есть у него уже определенные результаты. Ваньку в товарищи он берет, учитывая сложившиеся безвыходные обстоятельства, но находку уже пополам делить они будут. Тут статистик ни на шаг не отступит, хоть его режь на части. Всё сейчас он Ваньке расскажет, все карты на стол выложит.

Ванька про себя опять же подумал – надо будет, и на части порежем…

Суворов лично конвоирует пленного Пугачева в Москву на казнь.

Кардинальное изменение интересов и бурная деятельность Ваньки Воробьева в новом направлении ни коим образом не повлияла на течение мировых процессов. День в день началось австро-венгерское наступление в Черногории, союзники так же эвакуировали войска с Галлиполи и оккупировали греческий остров Корфу, в Британской империи был принят закон об общеобязательной воинской повинности, русские войска взяли считавшуюся неприступной крепость Эрзурум…

Статистик принёс на Больше-Хлыновскую из своей крошечной холостяцкой коморки толстенную папку с материалами по Пугачевскому кладу. Работа им в течение многих лет была проделана не малая, было что Ваньке рассказать и показать.

Начал он с самого начала – с обретения кладового камня. Когда и где его нашли – Ваньке уже было известно, но имелись в повествовании служащего статистического комитета и новые сведения, а также мало кому известные подробности.

– Когда перепись населения проходила, получилось у меня по местам, где камень нашли поездить. Кое-какие древние старухи и старики тогда ещё живы были, что могли из первых уст об этом событии рассказать. Та баба, что нашла камень, передала его бывшему священнику из села Верхосвятицкого, а вскоре ушла на богомолье в Саровскую пустынь и там умерла. Так что точное место находки камня осталось неизвестным. Сын священника, которому женщина отдала камень, не зная точно где он был найден, выбросил его на двор как не нужную вещь. Детишки им наигрались и перебросили надоевшую забаву во двор к дьякону. – сверяясь со своими записями информировал статистик Ваньку Воробьева.

Тот головой покачал – чуть ли не по минутам вся история у статистика расписана, вот что значит – человек с цифрами связан…

– Дьякон про историю с бабой не знал, поэтому найдя камень решил, что он его изначально обнаружил. Прочел завет на камне и возжелал сокровищами завладеть. Камень у него на усадьбе им был найден, значит – где-то здесь и денежки разбойников зарыты… – бойко тараторил статистик.

– Стоп. Про надпись на камне расскажи, не перескакивай с места на место. – остановил его Ванька.

Статистик поморщился. Как уже говорилось – не любил он, когда его перебивали. Спорить с Ванькой он не смел. Поперебирал бумаги в своей папке, извлек нужную.

Листок тот был весь в каких-то пятнах – словно в него три раза селедку заворачивали. Может так оно и было – история об этом умалчивает…

– Слушай, коли интересно. – буркнул статистик.

– Читай давай. – поторопил его Иван.

– Камень выполнен из опоки, имеет форму обточенной маленькой надгробной шестигранной плиты, сглаженной в углах, слегка расширяющейся кверху. Высота – пятнадцать с половиной сантиметров, ширина вверху – девять целых четыре десятых сантиметра, внизу – восемь сантиметров. Толщина плиты пять целых девять десятых сантиметра и пять целых семь десятых сантиметра с одной стороны, а с другой – пять целых пять десятых сантиметра и пять целых две десятых сантиметра… – уподобляясь пономарю читал с листа статистик.

– Сейчас в глаз дам. Завет читай. – зло оборвал его Ванька. Не терпелось ему, а этот малахольный ерундой его какой-то грузит.

Статистику как шлея под хвост попала. Не сходит со своей линии…

– На камне имеется текст, вырезанный буквами на всех шести сторонах. В прорезях некоторых букв сохранились остатки темно-коричневой земли. – не обращая внимания на Ваньку читал, свой мятый листок, служащий комитета.

– Про землю – это важно. Будем знать – где искать. – почти похвалил Ванька статистика. Признал его правоту – при поиске клада мелочей не бывает.

– Сам текст, следующий – «сей камень заветный кладеная сия поклажь сибирским Пугачевыми воинами 28 человеками да сей поклажи златого казною червонною монетою 56 тысяч каждой червонного щитая по пяти рублей, а поклажи серебром 44 тысячи монетами каждой монету щитая по рублю да это сей камень щестливой раб найдет, тот казну нашу возьмет, да это нашь заветь исправить тот и казну нашу возмите и по себе делите. Друг друга необите есаул Макаров атаманом Сухопаровым нами завещано тако по вместо нашей казны положите по завету нашему 30 аршин тонкова холста да каждого полуаршин по три монеты да черного петуха над сим холстом и деньгами станут стоять сторожа строчные годе понайдению нашей поклажи в ту яму положите исправной и завет а по наиден то сего камня ищите отговорщика и отговорщик знает управляться с нашим со сторожами. Слушаться отговорщика. Кладена поклажа 1774 году мая 4 числа.» – прочитал ломая язык статистик скопированную надпись с кладового камня.

Аккуратно свою замусоленную бумагу вчетверо сложил и в папку вернул. Тесемки потом на ней завязал – не потерять бы чего, много труда на сбор этих данных потрачено.

Только с этими делами он управился, дверь открылась. Александра в проеме возникла и с жалостью на Ваньку посмотрела. Вздохнула тяжело.

– Ужинать пойдемте. С утра ведь ни маковой росинки у вас во рту не было. – глядя на Ваньку проговорила. На статистика даже не взглянула – это он Ванечке мозги завертел-закрутил, что б ему сквозь землю провалиться…

Ванька Воробьев клады ищет, а Великая война своим чередом идет.

Ванька Воробьев за столом поклевал немного не чувствуя вкуса – все мысли у него о кладе Пугачева были. Зря. Ужин по военным временам был хоть куда. Статистику такого давно не перепадало и в обозримом будущем вряд ли предвиделось. Поэтому, он пользовался счастливым случаем и ел про запас. Хлеб Александра уже второй раз поднарезала – если бы служащий комитета мог отрастить себе третью руку, то он сразу бы двумя руками хлебницу опустошал – в третьей у него ложка была. Орудовал он ею просто на загляденье – быстро и без перерыва. Выдана ему была она деревянная, серебряными сами хозяева ели. Не то что больше у них столового серебра не имелось, нет – Александра так свое неудовольствие и нелюбовь к данному человечку выразила. Если бы могла, она его к столу бы не пригласила, но коли уж Ванечку ужинать она позвала, то его напарника по кладоискательству просто из приличия усадить рядом с ним и пришлось.

Александра в мыслях желала статистику подавиться, но никакие проклятия на него не действовали. Чаю он аж четыре чашки выпил, а ещё и кусочек сахара в карман сунул. Думал, что никто это не заметит. Наивный. Сахар сегодня попробуй купи – в лавках иногда ни за какие деньги его не найдёшь. Нет его и всё. Хочешь сладенького – бери патоку и ею пробавляйся.

Пот со лба и затылка статистик рукой сгреб и из-за стола еле вылез. Ещё бы, вражина, сидел, но Ванечка его со стула сдернул и к себе в комнату утащил.

– Получается, что там сто тысяч золотой и серебряной монетой. – Ванька, как бы раздумывая, произнес. Не конкретно к статистику обратился, а в пространство слова обронил. Папироску закурил. На намекающие взгляды служащего комитета не обратил внимания. Тому в карман за своим дешевеньким польским портсигаром слазить лапкой в чернилах замаранной пришлось.

Вот уже до чего Ванька Воробьев докатился – в помещении курить начал…

– Давай дальше, на чем там мы остановились. – соизволил обратить свой взор Ванька на своего наставника по кладоискательству.

– В империи про Емельяна Пугачева ни раньше, ни сейчас говорить не приветствуется. Прямого запрета нет, но… – статистик сделал паузу.

– Не тяни кота за причинное место. Все тут свои. – Ванька пыхнул папироской и кивнул статистику на его пухлую папку.

Тот к её завязочкам даже не притронулся – из головы стал излагать.

– Удачлив был Емельян Пугачев. Из своих военных походов приходило его войско с возами награбленного. Обчищали они до исподнего торговых людей, зажиточное население на Урале и в Поволжье. Поговаривают, что ещё из-за границы ему деньгами помогали – те же французы и турки. Военное счастье переменчиво – не держал при себе Пугачев богатства. Доверенные его люди золото и серебро в земле прятали, да и сам он отправлял с охраной сундуки с сокровищами второй своей супруге Устинье. Сундуки те были запечатаны – вскрывать их мог только сам Пугачев при возвращении. Для большей сохранности ценности в разных местах прятали. Находят их сейчас время от времени. Записана у меня история одна… – статистик к папке своей потянулся, но потом передумал и начал по памяти говорить.

Ванька ещё одну папироску запалил. В комнате уже можно было топор вешать.

– Под Оренбургом дело было. Братья Гусевы по доброте приняли на постой незрячую древнюю старушку. Она им и открылась, что кухаркой у Емельяна Пугачева была, а у братьев на хуторе спрятан один его клад. Старший брат в тайне от младшего первым до богатства того добрался и перепрятал его, а вскоре и стал весьма крупным лесоторговцем. – служащий статистического комитета развел руками – хочешь верь, а не хочешь – как хочешь.

– Во оно как. – вставил Иван.

– В озере Банное находили бочки с серебряными и медными монетами. Хозяином их тоже Емельяна Пугачева считают. Ещё и в пещере у башкирского села Нагайбаково, ходят разговоры, тоже им что-то спрятано. Понятно, что не лично сам Пугачев от глаз людских скрывал ценности, а его помощники… Самые главные богатства где-то на реке Чусовой находятся. Известно, что отправил тогда Емельян Пугачев огромный обоз с золотом на лошадях и верблюдах в сопровождении трёх сотен казаков. Как дошли до той реки, перегрузили всё они на лодки и плоты, и сутки спускались вниз по течению. После того, как в каких-то пещерах укрыли золото и каменья драгоценные, бросал тех казаков Пугачев в самые жаркие бои и все до одного они погибли. Так что место нахождения того клада кроме его самого больше никто не ведал. – продолжал делиться с Ванькой информацией статистик.

– Это всё далеко. Ты про наш клад говори. – спустил с небес на землю Ванька статистика.

– Можно и про наш. Говорят, что искать его надо в районе деревни Макаровщина. Туда в указанном на камне году пришел обоз в сопровождении почти трёх десятков вооруженных людей. Дюжину подвод вёл поскотиной вдоль реки Яровки уроженец этих мест пугачевский есаул Макаров. На телегах были десять бочек с золотыми и серебряными монетами, а также полторы сотни пудов другого добра. Зарыли клад где-то в болоте. – весьма пространно обозначил место клада Пугачева статистик.

С такими координатами можно сто лет копать и ничего не найдёшь. Понятно, почему до сих пор клад не обнаружили.

– Есть тебе ещё что рассказать? – после некоторого раздумья вновь обратился Ванька Воробьев к служащему вятского губернского статистического комитета.

– Как нет, имеется. – хитро улыбнулся он.

– Завтра продолжим. Спать уж пора, да и обдумать сегодняшнее требуется. – закруглил посиделки Ванька.

Статистик не возражал.

Кстати, лошадку Ваньки на фронт всё же мобилизовали. Александра ему просто забыла сегодня об этом сказать…

Вот так лошадки свою дорогу на фронт начинали…

Ещё только чуть солнце встало, а статистик уже на скамеечке перед домом Ваньки Воробьева сидел. Понравилось ему у Ивана и сестриц столоваться. Жалование в комитете – горькие слезки, как его ни распределяй – на достойный уровень жизни не хватает, а тут ещё и долги, и близкое знакомство с зеленым змеем…

Сидел страдалец и завязочки своей пухлой папки теребил. Кстати, данная папка – это тоже самое что ни на есть имущество статистического комитета чудесным образом к статистику переместившееся. Во многом сей индивид по старинной вятской пословице поступал – сколь богато не живи, а приворовывать то надо…

Александре прохиндея пришлось завтраком вместе с Ванькой накормить. История с сахаром повторилась. Сестрица Ванькина, опять же про себя, пожелала его рукам отсохнуть, но те не отвалились и продолжали споро чашку за чашкой из самовара наполнять…

Мужики каждый своё перекурили и к Ивану в комнату удалились. Утром, пока безумие кладоискательства ещё мозг Ваньки Воробьева не заполонило, сделано это было на свежем воздухе при выслушивании пения птичек и под ласковым дуновением ветерка.

– Подведем промежуточные итоги. Точного места находки камня мы с тобой не знаем. Это раз. Соответственно – где сам клад упрятан – не известно. Это будет два. Сейчас будем смотреть – где уже искали и ничего не нашли. Эти территории с карты поисков вычеркнем. Это – три. – Ванька свою железную логику сподвижнику продемонстрировал, а тот принялся в своем хранилище документов рыться. На свет Божий была извлечена карта и ещё какие-то писульки служащего комитета.

– Тогда, возвращаемся к дьякону. После обретения кладового камня возникла у оного мысль завладеть сокровищами Пугачева. Согласно завету, приготовил он необходимое количество холста, монеты нужные нашел, трех черных петухов начал откармливать. Одновременно с этим отправил крестьянина из своей деревни к некоему Боброву, известному всей округе в роли колдуна и знахаря. Говорили ещё про него, что и клады он умеет отчитывать. – продолжил вчерашний рассказ статистик.

Чем дальше, тем всё интересней. Ванька даже поближе вместе со своим стулом к повелителю цифр переместился, свой могучий торс в его сторону наклонил.

– Разведал я во время переписи, что на самом деле тот Бобров был никакой не знахарь и не колдун. Зря на него наговаривали. Был он весьма просвещенным и образованным, воспринял приглашение дьякона как курьез, но ему интересный. Сам он хотел тем камнем завладеть. Согласился он отчитать клад. Холст на земле дьякона разложили, монеты разместили, петухов на нужных местах поставили и стал он читать. Только читал он не правильные слова, а шепотом вместо отчитки «Отче наш…» произносил. Само-собой никакого клада найдено не было. Оболтал Бобров дьякона и камнем завладел. – статистик многозначительно на Ваньку посмотрел.

– Получается, землю дьякона исключить не выйдет. Нарушена была технология открытия клада. – с неудовольствием произнес Иван.

– А, я о чем. Не уменьшил Бобров нам фронт работ. – так же с сожалением поддержал Ваньку статистик.

– Кстати, как узнал то, что шептал Бобров? – огорошил Ванька статистика.

Тот замялся, что-то мямлить начал. В общем – не получил Ванька вразумительного ответа. Ну и ладно.

После дьякона некоторое время камнем Бобров и владел. Искал ли он в это время клад – не известно. Имели здесь исследования служащего комитета серьезный пробел. Однако, во время нахождения камня у Боброва и после этого, он ни на чуточку не разбогател и продолжал жизнь скромную и праведную. Ванька и статистик на основании этого укрепились в мысли о том, что продолжают сокровища Пугачева в земле находиться.

– От Боброва камень перешел к вятскому губернатору, а потом и в музей. Попытки найти клад успеха не имели. Вот здесь искали. – статистик начал по своим записям на карте отметки ставить. Не заштрихованное карандашом пространство на карте после его довольно длительного рисования практически не сократилось. Трёх жизней исследовать его компаньонам не хватит…

– Ситуёвина… – только на произнесение этого, не совсем понятного статистику слова, Ваньку Воробьева и хватило.

Тут опять статистик в топку уголька подкинул. Самого настоящего кардиффа.

– Ещё известно, что в нашем кладе корона Пугачева имеется. Та самая, в которой он поход на Москву объявлял. Усыпана вся она бриллиантами. Один из них даже на девяносто каратов. – блестя глазами выдал статистик.

Корона с бриллиантами и добила Ваньку Воробьева. Жизнь он теперь положит, а клад этот искать будет.

Солнышко уж закатилось, а в жилище Ваньки Воробьева всё планы грандиозные строились. Сестрицы только вздыхали и печалились…

Почтовая карточка из времени Ваньки Воробьева.

Из своего прошлого времени попаданец помнил, что клады ищут в тиши библиотек. Вот и движется сейчас пешим ходом Ванька Воробьев с Больше-Хлыновской в Вятскую публичную библиотеку. Имени аж самого императора Николая I.

Почему пешим ходом? Забыли? Лошадка то Воробьевых на фронтах Великой войны геройствует, вносит свой вклад в борьбу с супостатами.

Библиотека в Вятке замечательная. Её сам разбуженный декабристами Герцен основал. Уже к середине девятнадцатого века она стала одной из лучших библиотек провинциальной России. При ней даже музей имеется. В музее один очень интересный Ваньке Воробьеву камень экспонируется. Вот и следует сейчас Иван по улицам губернского центра в этот светоч знаний. Кладовый камень он решил своими глазами увидеть, а кроме того полистать литературу по интересующему его вопросу – про поиск и извлечение на свет Божий сокрытых в земле сокровищ.

Осмотр камня много времени не занял. Ванька его даже в руках повертел и на место в витринке вернул. Мог бы и умыкнуть – контроль за сохранностью экспонатов был организован весьма условный – на честность посетителей надеялись благодушные вятчане.

Работа с литературой потребовала гораздо большего времени. Служащим библиотеки почему-то в голову не пришло книги по кладоискательству на отдельную полочку выставить и соответствующий плакатик над ними повесить. Осознав бесперспективность своих поисков Ванька вынужден был к местным хранителям печатного слова обратиться – посоветуйте мол, где могу я соответствующую информацию почерпнуть?

Стойко вытерпев их улыбки получил для ознакомления несколько фолиантов. Полистайте, господин хороший, ему было сказано, что-то подобное в данных томах должно найтись.

Ванька и искал, листочек за листочком перелистывал. Кое-что находилось – более развлекательное чем полезное…

Ознакомился первоначально с легендой, как в 1548 году Иван Грозный со своими опричниками приехал в Новгород и пытал пономарей Софийского собора о тайной кладовой князя Владимира Святославовича. Пономари ему ничем не помогли, тогда царь и великий князь сам прошествовал в верхние палаты да ткнул перстом указуя место, где надо ломать стену. За стеной в том самом местечке и нашлись слитки золота и прочих богатств множество. Нагрузили сокровищами возы и отправили их в Москву.

Ванька прозорливости царя подивился и позавидовал. Ему бы так. Приехали бы они в нужное место, махнул бы Ванька рукой статистику – тут копай, и обрели бы они золото и серебро Пугачева вместе с его короной, бриллиантами усыпанной…

Сплошные «бы». В жизни такого не бывает. Да и сама история Ваньке показалась какой-то выдуманной. Одно слово – легенда.

Ищут люди клады годами и ничего не находят, а некоторым они сами как с неба на голову валятся. Следующая найденная Ванькой Воробьевым история это и подтвердила. В 1673 году в вотчине боярина Фёдора Ртищева в деревне Кутуковой погнали ребятишки стадо на водопой. Коровы своими копытами обрушили на берегу реки часть склона и прямо под ноги пастушкам вывалился глиняный горшок с серебряными гривнами и украшениями с драгоценными камнями. Ребятишки найденное поделили, но не поровну, а по старшинству. При этом часть золотых украшений пришлось на части разломать. Принесли дети сокровища домой, взрослые в полное обалдение пришли и сговорились о кладе никому не говорить, а тайно всё продать. Задумка их не имела успеха – мать одного из нашедших – Обрашки Сергеева, рассказала о кладе местному батюшке Тарасу. Тот ультимативно потребовал передать часть клада в церковную казну. Народ пошел в отказ, а священник с информацией о кладе к волостному приказчику. Приказчик написал письмо барину, тот велел учинить сыск и изъять ценности у крепостных. На допросах крестьяне врали, как могли выкручивались, но путем обысков их изб часть найденного была изъята и препровождена к барину. Розги при процедуре поиска очень ещё хорошо помогли.

Однако, данная история на этом не закончилась. Священник с найденного долю всё же хотел получить. Приказчик его ничем не порадовал – он де всё барину отправил. После этого батюшка Тарас донёс информацию о кладе хозяевам соседнего с деревней Кутуковой села. Берег то, где клад был найден, являлся спорной территорией у них и Ртищева. Давно хотели они его размежевать, но всё руки до этого не доходили, а тут – сокровища на совместной территории. Те к царю с жалобой на Ртищева – загрёб себе всё найденное, не поделился. Тут и провели новый сыск, уже силами столичных следователей. Всю деревню взяли под арест, пытали огнём и дымом. Картина обретения клада нарисовалась моментально во всех деталях и лицах, но тут Ртищев умер и дело заглохло…

Уже под вечер Ванька от древних времен до событий буквально вчерашнего дня добрался. Прочел он, что в деревне Большие Угоры Костромской губернии священнику приснился сон о месте нахождения клада. Зарыли его давным-давно разбойники, легенды о нём ходили разные, но точного места где копать не знали. Батюшка поведал пастве о сне, народ необычайно возбудился и всей деревней в разгар посевной двинул в лес на изъятие клада. Копали с молитвами, песнопениями и благими помыслами. Последние очень важны, так как клад не откроется, если хоть один копарь думает обмануть остальных и прибрать его индивидуально себе. Массовое помешательство росло и ширилось, сев срывался, на лечение уездными властями был отправлен отряд жандармерии. Крестьян исцелили розгами, а батюшку сослали в дальний монастырь. Работы на полях возобновились, жизнь покатилась по своей старой колее.

Ванька захлопнул выданный ему среди прочих томик и домой засобирался. Ничего нужного он не узнал, а только время провел в чтении пожелтевших листочков. Не страшно, придумают они со статистиком как клад Пугачева добыть, будьте уж уверены.

Вятка. Станция спасения на водах.

По приходу на свою окраину Вятки Ванька Воробьев опять же на лавочке у дома уже привычного нахлебника обнаружил. Сидел тот нахохлившись как голодный и озябший воробей, а в руках кроме уже пухлой и замызганной папки с тесёмками узелок какой-то держал. На Ивана он неласково глазами зыркнул – носит его неизвестно где, а тут люди уже продрогли и проголодались ожидаючи…

– Что, в Оренбург или в Нерчинск собрался? – Иван непонятным вопросом статистика озадачил. Из публичной библиотеки он вернулся изрядно начитанный и с расширенным кругозором. Сам то понимал, что говорил, а служащему статистического комитета было невдомек.

За ужином, который Воробьевы вкушали опять же столовым серебром, а статистик сиротской деревянной ложкой, соизволил Ванька свои слова статистику объяснить, шибануть по мозгам своей эрудицией.

– В июле одна тысяча семьсот пятьдесят шестого года императрице Елизавете Петровне было доложено, что в городе Михайлове некий казак Терехов своими глазами видел несметные сокровища в виде тридцати шести бочек серебряных денег, да по две бочки золотых и жемчуга мелкого. – начал Ванька свою занятную историю. Сестры даже столовые приборы на скатерть опустили, один статистик своим изрядно обгрызенным орудием труда без снижения темпа орудовал.

– Опять про клады… – горестно вздохнула Александра.

– Совсем умом порушился… – очень-очень тихим шепотом поддержала её Прасковья.

– Бабку надо приглашать, пусть пошепчет… – это уже Александре Евдокия на ушко проговорила.

Один статистик ни слова не проронил. Когда я ем – я глух и нем. Насчёт глухоты – вроде и нет – слушал служащий статистического комитета Ваньку внимательно, а вот в немоте за столом его уже можно было заподозрить. Ситуационная у него была потеря речи – за Ванькиным и сестер завтраками, обедами и ужинами.

– Императрица Елизавета Петровна самым внимательным образом доклад выслушала и велела сыск данного клада учинить – тридцать шесть бочек серебра и две золота на дороге не валяются. В Михайлов был командирован майор Алсуфьев. Там вместе с представителями воеводской комиссии поисками клада они и занялись. По сообщению казака Терехова, клад находился в подвале дома солдатки Богатыревой. Что уж его к ней в подвал в отсутствие мужа понесло – история умалчивает. Перерыли весь подвал у сей солдатки и ещё парочку в соседних домах. Бочек с серебром и золотом ни там, ни там не обнаружили. По результатам сыска вынесли решение – так как доноситель казак Терехов о местах старинной поклажи не доказал, за ложный донос и утруждение Высочайшей императорской персоны подлежит он жестокому наказанию кнутом, вырыванию ноздрей и ссылке в Оренбург на тяжкие работы. – поразил Ванька своими познаниями окружающих.

– У нас тоже кому-то бы не мешало ноздри вырвать и кнутом по спине отходить. – поглядывая на статистика внесла предложение Александра.

– После того из Вятки в Оренбург выслать. – дополнила её Евдокия.

– На тяжкие работы. – уточнила Прасковья.

Приблудный котик-братик слушал да кушал…

– История ещё не закончилась. У казака Терехова был сообщник – ямщик Малышев. Ему тоже плетей досталось, а после чего предполагалось определить его в солдаты, если годен будет. Освидетельствовали – оказался не годен. Шкура после плетей у него заросла, а ума не прибыло. Уже через год сообщает тот ямщик Малышев графу Александру Борисовичу Батурину о спрятанных сокровищах. Граф – к императрице, а та отдает приказ Сенату повторить расследование. В Михайлов едет рудокопный мастер Тихонов с командой, а ямщика Малышева, неких Растунова и Белова – под микитки и в Москву в сенатскую контору вместе с сенаторским экзекутором Евлашевым. Рудокопный мастер Тихонов и его молодцы пол Михайлова перекопали – вновь ничего не нашли. Растунова и Белова разослали в разные места, а ямщика Малышева опять же нещадно били плетьми, причем похоже не один раз, а потом сослали на поселение в Оренбург. – продолжил Ванька свой рассказ.

Статистику про Оренбург стало понятно. Оставалось прояснить про Нерчинск.

– Третий раз о сокровищах в подвале солдатки Богатыревой уже было доложено Петру III со слов солдата Никифора Поднорова и крестьянина Петра Чугунова. Они утверждали, что клад в Михайлове есть. Император приказал провести сыск. На месте города уже скоро яма была должна образоваться, а золото и серебро так и не находилось. За неправильный донос и напрасное дерзновение Никифор Подноров и Петр Чугунов были публично наказаны кнутом и сосланы в Нерчинск на вечную работу. – завершил свои речи Ванька. Сделал это он очень даже вовремя – на блюде мяса уже почти не оставалось…

Вот и Нерчинск разъяснен. У статистика как камень с души упал – шутил Ванька после посещения публичной библиотеки.

Сестрицы решение императора коллективно одобрили. Самое место в Нерчинске любителям добрым людям про клады разные рассказывать. Там не жарко, вот пусть в рудниках и греются, а не с пути истинного Ванечку их сбивают.

Статистику же всё как об стенку горох. Как мясо доел – на чай с сахаром переключился. Нет бы вприкуску пил, так нет – всё внакладку норовит.

Когда очередной кусочек сахара пытался служащий статистического комитета в карман свой воровски переместить, Александра не вытерпела и по руке его чем было звезданула – тем самым ножиком, что для масла. На этом ужин и завершился.

Сестры к Александре поднялись, а Ванька и статистик – на крыльцо перекурить.

– Что за узелок то у тебя? – Ванька у обжоры поинтересовался.

– Счас, погоди, всё расскажу. – загадочно выдал статистик.

Вятка летом.

Статистик неторопливо развязал свой узелок, достал из него что-то не большое, в тряпочку завернутое. Сия тряпица, скорее всего, служащим комитета была где-то в нечистом месте подобрана. В комнате Ваньки запахи как из помойной ямы завитали. Не слишком сильные, но чувствительные.

Хорошо, что когда ужинали, этого узелка в помещении рядом с Ванькой и сестрицами не было. Статистик его в сенях на лавочке оставил. Унюхали бы сестры эти ароматы и Ивана со статистиком не евши вон выставили.

Статистик этот рассадник инфекции хотел ещё на стол положить, но Ванька, это сделать ему не позволил, словами нехорошими обозвал, а тряпку велел на улицу вынести и выбросить подальше. На помойке ей только и находиться, а он её в дом притащил.

Пока подозрительная тряпица перемещалась в самое подходящее для нее место, Ванька окно открыл и свежего воздуха поглотал.

– Вот. – представил служащий комитета на обозрение Ваньки содержимое узелка.

На ладони его лежал кладовый камень. Тот самый, что Ванька сегодня в музее видел и даже в руках держал.

– Украл? – недобро взглянул Ванька на своего горе-помощника и вербально также показал, что не одобряет сие его деяние.

– Почему? Сам изготовил. – развеял его подозрения в своем недобром поступке статистик. Фыркнул даже почему-то.

– Зачем? – Ванька сегодня не отличался многословием.

– Вещий сон будем вызывать. – так же краток был ему ответ.

– Поясни. – приказал он статистику.

– Когда знаешь, что клад есть, а точное его место нахождения не известно, то вещий сон – самое первое важное дело. При добывании кладов такие сны уж не одно столетие применяют. Вот к примеру – ещё в одиннадцатом веке это было. Монахи Печерского монастыря точно ведали, что в пещерах под их обителью сокровища в давние времена спрятаны. Но где? Без указания точного места их век искать можно было. Думали, гадали, а однажды и приснился одному из них вещий сон – где поиск вести нужно. Пошли и точно – обнаружили большое количество золотой и серебряной посуды латинских мастеров. Найденное монахи перепрятали по разным местам, но непонятным образом весть о находке дошла до князя Мстислава Владимировича. Монахов под замок и пытать. Мучили долго, но не сознались они, не раскрыли места нового нахождения сокровищ. – сейчас уже не Ваньку слушал, а сам делился информацией начальник циферок и логарифмов командир.

– Поделка то с запашком к чему тогда? – хоть поганая тряпка была удалена из Ванькиной комнаты, но от самого новодельного артефакта, как ему казалось, вроде тоже чем-то нехорошим попахивало. Тащит в дом всякую пакость, а потом люди страдать болезнями всякими будут…

– Дослушай сначала. – опять начал впадать в обиду его напарник. Шеки дуть, лицом краснеть, пальчиками быстро-быстро перебирать… Так у него это состояние проявлялось – Ванька общаясь с ним хорошо уже его изучил.

– Ладно, продолжай. – не дал ему сильно обидками маяться Иван.

– Вещего сна можно годами ждать, а есть метод и быстрее его вызвать. Надо только положить под подушку предмет с кладом связанный или с человеком, который прятал клад. Косточки казаков Пугачева уже давно сгнили, а кладовый камень в музее при публичной библиотеке имеется. Мы его на моё изделие подменим, я камень один в один изготовил, а сами с настоящим спать будем и сна ждать. – гордо взглянул на Ваньку статистик. Такой он молодец и умница.

– Вот оно что. Давай, будем пробовать. Только, чем-то от твоего камня припахивает – заметят в музее, горя не оберешься. – одобрил Ванька задумку служащего комитета, но с замечаниями.

– Старил я его, наводил образ былинный… – пустился в объяснения статистик.

– Где же и чем? – решил уточнить и это Ванька. Подозрительно этот метод пах.

– Способ применял проверенный – в помойном ведре выдерживал необходимое время. – раскрыл тайну фуфлодел-любитель.

– Всё-всё, подробностей не надо. Сам пойдёшь в музей подмену производить, я к этой дряни рук не приткну. – разъяснил политику партии Ванька своему подельнику.

– Деньги не пахнут… – ни с того, ни с сего, а и не по делу блеснул эрудицией статистик. Что хотел сказать – не понятно. Выражение и его происхождение Ванька знал, но к наведению древнего вида на камень данная ситуация не имела отношения.

– Ты с травками какими-нибудь его поотмачивай ещё, а потом погрязни. Главное – запах отбей. День-два у нас ничего не решают. Потом и подменишь. – наставил на путь истинный Ванька Воробьев статистика.

Через десять дней оригинал в музее Вятской публичной библиотеки уже отсутствовал, а Ванька и статистик по очереди спать с камнем под подушкой ложились. Снились им бескрайние степи ковыльные, сечи кровавые, ряды солдат в зелёных с красным мундирах, бородатый атаман с орлиным взором и с короной, усыпанной бриллиантами, на гордо вскинутой голове… Место клада пока не показывалось. Не хотел он себя проявлять перед Ванькой и статистиком, не желал хоть каким-то малым знаком себя выдать…

У Ваньки от такого спанья на камне на голове уж шишки появились, скоро рога вырастут, а служащему комитета всё нипочем. Не сразу, говорит он Ваньке, результат может быть – потерпеть немного надо…

Вятка. Трифонов монастырь. Мир Ваньки Воробьева.

Мир, в котором оказался попаданец, от его старого мало отличался. Жил он по тем же физическим и химическим законам – планета вращалась вокруг звезды, имела спутник, зимой было гораздо холодней чем летом, весной снег таял и начинала зеленеть травка… Птички пели, коровы молоко давали… История шла своим чередом. Может какие-то отклонения и имелись, но глаза Ваньки Воробьева их не видели, уши не слышали, пальчики не трогали…

Люди были другими. Вот это точно. Более добрые, отзывчивые, в соображении им тоже не откажешь, но имелись и другие отличия. Вот сестрицы Ванькины – тётеньки все уже в годах, но в домового верят. Широко это не офишируют, но в уголок темный время от времени блюдечко с молоком ставят. Попаданец сначала думал, что кошкам они это угощение делают, но как оказалось – нет, совсем другой личности. Домовой для них такая же реальность как сам Ванька. Иван его сколько не высматривал, но так и не повезло ему с данным существом свидеться. Чурался его домовой по каким-то причинам…

Сестрицы так же верили, что в бане Банник живет. Злой и вредный дух. Для взрослых он особой опасности не представляет, а вот новорожденным навредить может. Молодым матерям Банника стоит опасаться и своих малышей без присмотра при посещении бани не оставлять. На колоду он малютку может подменить, был хороший и здоровый ребеночек, а вдруг превратится в совершенно больного, и не только телесно, но и душевно…

Примет и хиток много у сестер ещё было. Жизнь они по этим правилам и предписаниям строили и весьма опасались что-то нарушить. Ежели что-то не получалось или горе какое-то случалось – начинали доискиваться – вероятно что-то они не правильно сделали, выявляли это и больше так не поступали – хоть режь их тупым ножиком…

То же самое было и с поиском кладов. Господин служащий статистического комитета хоть и университетское образование имел, до пьянки своей перманентной хорошие должности занимал и с социально значимыми людьми общался, но в вещие сны верил. Даже на короткий момент Ваньке сумел голову задурить, и он с уворованным из музея кладовым камнем под подушкой несколько ночей провел. Потом как пелена с его глаз спала, и он с удивлением сам себя спросил – не пора ли током в психиатрическом отделении Вятской губернской земской больницы полечиться, а может быть курс мокрых обертываний пройти?

На камне, словно монах какой-то иноземный, спал сейчас только служащий комитета. Каждое утро Ваньке Воробьеву сны докладывал, но пока место клада ему что-то не показалось. Всё другое-разное снилось горькому пьянице.

Если одного спанья на заветном камне мало, то надо что-то добавить. Такая мысль в голове статистика возникла. В логике ему не откажешь, но реализация этой добавки опять же была с местным компонентом. Житель из старого времени попаданца так бы едва поступил, а здесь – пожалуйста, это как бы в пределах нормы. Может это только нормально для одного напарника Ваньки с его пропитыми мозгами? Другие бы так не сделали? Достаточного числа наблюдений у Ивана Воробьева не было и выводов, а также обобщений он делать не стал. Следил он за бурной деятельностью служащего статистического комитета, а сам начал совершать действия в несколько ином направлении, его прежними знаниями обусловленном.

Что же господин статистик?

Приготовлением снадобий для просветления и расширения сознания, а также для повышения восприятия к посланиям из астрала он занялся. Не может де вещий сон к нему пробиться, надо ему со своей стороны помочь. Начал на Больше-Хлыновскую к Ваньке подозрительных старцев и странников приводить. У тех нужные прописи зелий имелись, но без оплаты они их в распоряжение статистика предоставить не могли. Настораживало и то, что составляющие для этих настоев и эликсиров у них же надо было и приобретать. Надо сказать, что стоили они не дешево, а финансовое состояние самого Ванькиного сподвижника оставляло желать лучшего. Ванька раз помог ему материально, а потом и скомандовал от ворот поворот – травись на свои, не хочу я в твоей гибели принимать участие. Отстал от него служащий комитета, но гнуть свою линию не перестал.

Вторым его направлением деятельности было приобретение амулетов. С ними де клад сам в руки дастся. Помогут они клад почувствовать, чуть ли не сквозь землю его увидеть. Опять же предлагали амулеты статистику какие-то оборванцы. Ванька ему долго доказывал, что что-то тут не сходится. Ежели у этой голи перекатной такие предметы имеются, то почему они сами настолько бедны? Взяли бы и сами накопали сокровищ для вполне обеспеченной жизни. Они эту могильную косточку за червончик продают, а сами с ней могли бы многие десятки и сотни тысяч иметь. Не до конца ещё деградировал хронический алкоголик, внял голосу разума, погнал поганой метлой продавцов волшебных вещей…

Через пару дней на Ваньку посыпались обвинения. Мысли де у тебя нечистые. Не снится нужный сон, не дается в руки клад потому, что задумал ты, Иван, его один к рукам прибрать, обмануть напарника, не по уговору находку разделить. Или может желаешь сокровища не на благое дело потратить, на какое-то постыдство, на не угодные Богу занятия… Перечень возможных Ванькиных прегрешений был велик. Если все их учесть – не видать им клада как своих ушей. Сам то статистик – истинный праведник, а значит один Ванька во всем виноват, но сейчас они уже крепко одной веревочкой повязаны, доверился Ваньке служащий статистического комитета, а он змеюкой подколодной отказался.

Ванька даже как-то опасаться своего напарника начал. Непонятно, что в его голову взбрести может. Не стал Иван из рук статистика ничего брать, внимательно за ним присматривал – не отравил бы чем, а также дистанцию от него стал держать – может он камень за пазухой держит или нож в рукаве…

Вятка. Успенский собор.

Среднестатистический человек, что в конце, что в начале двадцатого века на голове имел два уха, два глаза, один нос и ротовое отверстие, или как там оно правильно у анатомов называется.

Содержимое самой головушки немного отличалось. Имеется в виду не материальный субстрат для мышления, а оно самое.

Во времена Ваньки Воробьева широко было распространено религиозно-мистическое понимание окружающего мира, люди в чудеса верили. Отсюда проистекают поиски господина статистика волшебных эликсиров и амулетов, ожидание вещего сна… Ну и что, считает он циферки, а не мистические культы практикует – считать то можно разное, тех же ангелов на кончике иглы.

Попаданец – другой. В его родные девяностые больше не на чудеса уже надеялись, а на что-то более материальное и человеческим гением созданное. На лом, например, или изделие Михаила Тимофеевича. На троне находилась наука. Ту же пневмонию не заговорами лечили, а применяли антибиотики. Нет, пралогическое мышление имело место, куда же без него, но оно уже не было господствующим.

Имелись в прошлом времени у попаданца знакомые, что приборным поиском занимались. Денег прорву тратили, по местам нахождения исчезнувших деревень ноги ломали, а затем найденными монетками хвалились, за стаканчиком вискарика историями разными делились. Говорили, что дело это давнее, кто-то и несметные сокровища находил. Те же американские и английские кладоискатели ещё в начале двадцатого века на Панамском перешейке обнаружили сокровища пиратов с помощью металлодетекторов. Столетиями их искали, а тут появились эти аппараты и дело пошло на лад. Произошло это уже после Первой мировой войны, но придуманы то они были гораздо раньше.

Китайцы ещё более чем за двести лет до нашей эры металлодетекторы использовали. Идёшь ты во дворец императора с кинжалом, в одежде спрятанным, надо тебе царствующую особу жизни лишить, а ничего у тебя не выйдет. При входе в покои императора арка из магнетита стоит. Хоть и ковали её ручными кувалдами, а притягивает она металлические предметы хорошо – те же ножи, сабли или мечи. Кинжал тоже устремится из-под одежды наружу. Тут тебя и повяжут. Сам голову потеряешь, а не император.

В 1820 году Ганс Христиан Эрстед обнаружил, что пропускаемый через провод гальванический ток отклоняет стрелку компаса. Чуть позже Андре Мари Ампер нашел, что взаимодействие на расстоянии происходит и между двумя проводниками, по которым пропускается ток.

В 1831 году Майкл Фарадей открыл, что перемещающийся возле проводника магнит порождает в нем электрический ток. Это явление назвали электромагнитной индукцией.

В середине того же девятнадцатого века немецкий физик и метеоролог Генрих Вильгельм Дове изобрел систему индукционного баланса, которая и легла в основу принципа действия металлоискателя.

Приложил свою руку к разработке металлодетекторов и канадский ученый шотландского происхождения Александр Грейам Белл.

В конце девятнадцатого века произошло одно событие, подтолкнувшее дальнейшую разработку и совершенствование аппаратов для обнаружения металлов. Второго июля одна тысяча восемьсот восемьдесят первого года двадцатый президент страны, называемой в прошлом мире попаданца США, был смертельно ранен. Стреляли в него на железнодорожном вокзале, одна пуля попала в руку, а вторая в спину. Пулю из спины удалить не удавалось, так как врачи не могли её обнаружить. Обратились к Беллу с просьбой определить точное место расположения пули, так как его успешные эксперименты в области индукционного баланса были известны. Двадцать шестого июля вышеназванного года Александр Белл прибыл в Белый дом со своим аппаратом, который отлично работал в его лаборатории.

К сожалению, при обследовании президента Белл слышал лишь шипящие звуки, пуля никак не находилась. Причиной тому служила кровать на металлическом каркасе и пружинах, изготовленных так же из металла. Его просьбу переместить президента на деревянную кровать врачи отвергли – боялись беспокоить раненого. Девятнадцатого сентября того же года президент Гарфилд умер.

Белла, видно, это заело, и он интенсивно продолжил свои исследования. Уже в следующем, 1882 году он представил миру свою катушку для обнаружения металлических залежей и подземных телеграфных проводов.

Попаданец в своей прежней жизни таких подробностей истории металлопоиска не знал, здесь уже эти сведения почерпнул. Дорожка то у него в Вятскую публичную библиотеку была протоптана, а там, главное, правильно запрос сформулировать – книги по каким областям знаний тебе нужны. Чего только в фондах библиотеки не было…

За Беллом потянулись и другие. Уже к концу девятнадцатого века был сконструирован даже подводный детектор для поиска металлов. На флоте этим детектором собирались искать торпеды, но работал он не стабильно и не обнаруживал предметы, расположенные непосредственно под катушкой.

Вскоре появился и аппарат Джорджа Хопкинса для поиска минералов, но мог он обнаружить руды, залегавшие не сильно глубоко.

Кроме носимых, за океаном имелись, а также использовались во времени Ваньки Воробьева уже и промышленные аппараты для геологической разведки местности. Были они громоздки, такой разве на большой крепкой телеге возить. Это для Ивана не подходило.

Скопировал он описания носимых аппаратов, имеющиеся схемы перерисовал. Не один день вся эта работа у него заняла. Оставалось – собрать металлодетектор. Комплектующие перед этим ещё найти. Эх, на десяток лет бы ему вперед переместиться – наборы для сборки аппарата того же Ширла Херра в то время в свободной продаже имелись. Кстати, пользовались у покупателей большой популярностью, но это только в 1927 году будет, а Ванька в 1916 сейчас находился. В самом его начале. Придется Ваньке самому потрудиться, благо помощник у него уже намечен – похаживает к ним на Больше-Хлыновскую один бывший студент нужной специальности. Немного он до диплома не дотянул из-за живости характера, вот и из столицы пришлось ему в Вятку в родной дом вернуться. Умней он трёх инженеров вместе взятых, а вот только нужной бумаги об образовании не имеет. Ваньке это и не надо, ему аппарат требуется.

Аппарат Хопкинса.

Металлоискатель начала двадцатого века.

Металлоискатель Фишера.

Аппарат Ширла Херра.

– Ванечка, Ванечка, вставай скорей, от Федора письмо пришло! – Александра своими радостными криками ни свет, ни заря с кровати Ивана подняла. Несколько месяцев от Федора весточки не было. Раньше он как по графику писал – раз в две недели от него с фронта то письмо, то открытка приходили. А тут как отрезало. Сестрицы уже думали, что погиб наш герой, сложил голову за веру, царя и Отечество…

Сестры Александрой уже были оповещены и за её столом вокруг самовара все Воробьевы кроме Марии собрались. Мария со своим военно-санитарным поездом опять в сторону фронта укатила. Письма от неё Ванька и сестры так же все вместе читали и перечитывали – традиция у них уже такая сложилась.

Распечатали конверт. Это они тоже уже собравшись все вместе сделали. Как не хотелось, допустим, Евдокии, первой про Федора узнать, но приходилось терпеть, брата и сестер дожидаться…

Достали из конверта листочек. Александра ахнула – не рукой Федора писано, чей-то незнакомый почерк. Больше на женский похож, а не на каракули Федора.

– Читай давай, нечего тут ахать. – Прасковья на Александру нетерпеливо посмотрела, пальчиками правой руки по скатерти на столе побарабанила, словно на компьютере что-то напечатала…

– Не томи… – это уже Евдокия.

– Тихо вы, раскудахтались. – Ванька сестриц к порядку призвал, Александре кивнул – начинай мол написанное озвучивать.

Александра не заставила себя ждать: «Здравствуйте Иван, Мария, Евдокия, Александра и Прасковья. Очень давно не писал – был тяжело ранен, да и сейчас ещё не до конца поправился. Пишет за меня сестра милосердия Степанида – рука у меня пока плохо работает. В сентябре пятнадцатого года наш полк прямо с марша был брошен в наступление. Отдохнуть и грязь с сапогов соскрести даже не успели. Шли по лесу Пинских болот почти всю ночь. Потеряли связь с соседним первым батальоном. Командир роты приказал мне взять двух солдат из нашего взвода и установить с этим батальоном связь. Умри, говорит, Федор, но сделай – ты воин у нас бывалый. Никакой карты местности не дали, указали направление и всё. Пошли мы выполнять задание. В лесу наткнулись на разведку противника в количестве пяти человек. Слава Богу, что мы увидели их первыми, с первого же залпа уложили насмерть троих, потом я ещё одного немца застрелил, а пятого мы взяли в плен. Долго плутали, но соседей нашли. Привели ещё командиру первого батальона этого пленного немца, а потом под градом пуль и снарядов вернулись в свою часть. За это я получил медаль. Наступление повели чуть рассвело, без единого выстрела, в несколько цепей. Противник открыл по нам шквал винтовочного, пулеметного и артиллерийского огня. Наступление наше приостановилось, кругом вопли, стоны раненых, много убитых. Кто жив, вырыли при помощи шанцевых лопаток индивидуальные окопчики и так под дождем без пищи и воды лежали трое суток. Мокро было и сильно холодно. Только на четвертые сутки вывел нас командир батальона из этого гиблого места. От полной роты нас только тридцать человек и осталось. Такого кошмара я раньше не видел. Но не специально привели сюда людей. В наступлении часто так бывает. Пришлось опять все тяготы и лишения войны перенести на своих плечах. На рассвете третьего ноября наш полк под артиллерийским огнем противника с левого берега Днестра переправился на правый, а на следующий день мы снова пошли в атаку. Впереди окопов противника протекала небольшая речка, берега её все заросли камышом. Перейти её тихо не получилось, поднялся шум. Враги услышали и подняли стрельбу. Мы бросились на окопы врага, и немцы отступили. Я только перепрыгнул окоп, как рядом снаряд разорвался, и я потерял сознание. Когда очнулся, наши уже вперед ушли, кругом свистят пули. Подумал – сейчас добьют на открытом месте. Рядом немецкий окоп был, а я на животе туда и сполз. В трёх шагах от меня стоит солдат немецкой армии, плечом привалился на стенку окопа и держит рукой свою винтовку. Моя же винтовка осталась где-то наверху. Подумал – вот и смерть моя пришла. Тут вдруг немец ойкнул и упал на дно окопа так, что штык его винтовки оказался у моей головы. Я смотрю на него, а он на меня. Он начинает что-то говорить, но видит, что я не понимаю и давай мне знаками объяснять. Понял я, что пить он просит. У меня была фляга с водой, я её отстегнул и протягиваю ему. Он с большой жадностью выпил всю воду и подает мне обратно пустую флягу. Потянулся я за ней, а он меня за протянутую руку берет и пожимает её. Отдохнул я немного и к своим пополз. Винтовку нашел – рядом с окопом она лежала. Добрался до роты, а там скоро и снова в атаку пошли. Мы на немцев, они на нас. Крепко среди поля схватились. Двоих я застрелил, одного заколол. Командиру роты ещё помог – его совсем уже немец одолевал. Того немца я и заколол штыком. Немцы отошли, а нас вскоре опять их артиллерия обстреляла. Многих побило, а меня сильно ранило. Не помню, как меня санитары обратно на левый берег Днестра везли. Очнулся уже на перевязочном пункте. На двуколке меня с другими раненым отправили на железную дорогу, а по ней в Киев. Три операции уже делали. Георгия мне уже здесь вручили и медаль, что ранее заслужил. В госпитале буду ещё долго – не все осколки достали, сильно меня немцы приложили. Сообщите обо мне в Бакули. Федор.»

Пока письмо читала, Александра не раз слезу смахнула. При чтении она неоднократно останавливалась – часть текста была цензурой замазана, но как-то небрежно и буковки просвечивали. Общими усилиями разбирали написанное. Ванька даже пару раз к окну подходил и письмо на просвет расшифровывал. В принципе, военную тайну Федор в своем послании не выдавал, поэтому цензура сильно с его письмом и не заморачивалась, спустя рукава работала, а Ваньке и сестрам каждая буковка от Федора была дорога, всё до мельчайших подробностей о нем они хотели знать…

После двух сеансов прослушивания письма Ванька в Бакули засобирался – надо родным Федора вести передать, что жив он, ранения свои в госпитале исцеляет. Перед этим время отправки письма уточнил – давненько из Киева оно что-то отправилось, больше месяца по просторам империи путешествовало. С той поры много воды утекло, но и этим вестям в деревне рады будут.

Сестрицы Ваньку стали отговаривать – куда ты поедешь? Лошадки у нас сейчас нет, придется на перекладных с попутчиками добираться… Время зимнее – замерзнешь ещё где-нибудь. Через день – два из Бакулей должны мясо и масло, заказанные привезти, тогда и всё про Федора расскажем-обскажем. Могут они и раньше подъехать, вот хотя бы и сегодня как снег на голову объявятся, в прошлый раз так же было.

Ванька подумал и с сестрами согласился, а назавтра и ещё одно письмо от Федора они получили. Летело оно, наверное, на птичьих крыльях, за две недели от Федора до Вятки добралось.

Писал Федор уже своей рукой. Как последнюю операцию ему сделали, осколки достали доктора, низкий им поклон, так он и сразу быстро на поправку пошел. Раны на глазах затягиваться стали. Говорят, что скоро его могут и в команду выздоравливающих перевести. Поспрашивал он – такая в Вятке имеется. Так как воин он геройский и георгиевский кавалер, то могут пойти ему навстречу и если что-то не изменится, в скором времени в Вятке могут они его ждать. Прибудет он поездом весь в крестах и медалях.

Шутить Федор начал – значит точно на поправку идет. Сестрицы такой вести обрадовались, в своем великом разумении ещё раз убедились – правильно, что они Ивана задержали, теперь сразу вон чем можно домашних Федора порадовать. Не только жив он, но и сам в доме родном может побывать – от Вятки до Бакулей не дальний свет. Да и сюда вся деревня не переломится приехать на защитника Отечества полюбоваться.

Не откладывая дела в долгий ящик стали Воробьевы к приезду героя готовиться. Ванька достойного спиртного промыслил, да ещё кое-чего, даже на какой-то момент свои кладоискательские дела в сторону отодвинул. Тем более, что они сейчас его вмешательства не требовали. Не доучившийся студент поставленную задачу выполнял, над душой у него стоять не надо было.

Односельчанам Федора информацию о его приезде передали. Они даже на ночь не остались – в деревню тут же укатили. Наверное, в Бакулях уже дым стоит коромыслом, готовятся славного воина встречать…

Воин по ранению с фронта на излечение прибыл.

Недоучившийся студент Ваньке Воробьеву аппарат собирал, а служащий статистического комитета всё пытался вещий сон про клад Емельяна Пугачева увидеть.

Верил он в такие сны хоть ты его режь. Ваньке аргументы приводил об их существовании.

Вот Менделеев, к примеру, свою таблицу во сне увидел. К середине девятнадцатого века было открыто уже шестьдесят три химических элемента и ученые всего мира неоднократно пробовали объединить их в систему, сформулировать единую концепцию. Статистику ещё в студенчестве в университете на лекции рассказывали, что неоднократно химические элементы предлагали разместить в порядке возрастания их атомной массы и разбить на однородные группы по сходству химических свойств. Уже в 1863 году химик и музыкант Джон Александр Ньюленд предложил схему распределения химических элементов подобную той, что мы пользуемся сейчас, но научное сообщество подняло его на смех. Ищи мол, гармонию и связь музыки и химии в другом месте. В 1869 году Дмитрий Менделеев представил свою схему периодической таблицы химических элементов в Журнале русского химического общества и разослал извещение о своем открытии ведущим ученым мира. Профессор в своей лекции говорил, что Дмитрий Иванович почти двадцать лет над этой проблемой бился и ничего у него не получалось, а тут раз и во сне нашел решение, приснилась ему периодическая таблица. Самый ни на есть это вещий сон.

Ванька, дурачок, не верит. Нет, не так. Три дня верил, даже с заветным камнем под подушкой спал, а потом как отрезало. Переменил свое мнение о вещих снах. Говорит, что просто днем мы мозгу думать мешаем. Должен он в дневное время обрабатывать множество сигналов от глаз, ушей, носа, помогать нам не падать при ходьбе, пищей за завтраком не давиться. Это только кажется, что человек всё как бы сам собой делает, на самом же деле мозг всем руководит и во всем участвует. Когда мы спим, мозгу спокой-дорогой, ничего ему не препятствует продуктивно думать, так и сяк факты поворачивать. Двадцать лет готовился решить проблему Менделеев, информацию собирал, размышлял над ней, а в один прекрасный момент во сне и нашлось решение…

Не прав Ванька. Случай с Менделеевым не единственный. Тот же Фридрих Август Кекуле фон Штрадониц своё бензольное кольцо тоже во сне увидел… Ещё не мог ничего Ванька возразить статистику в отношении сна Авраама Линкольна. Тому тоже незадолго до гибели вещий сон приснился. В своем ночном видении услышал он в Белом Доме плач. Обратился Линкольн к караульному, что мол произошло? Солдат ему и отвечает, хоронят мол застреленного нашего президента. Вскоре после этого сна, 14 апреля 1865 года и застрелил Авраама Линкольна Джон Бут в ложе театра Форда. Тоже об этом президент два десятка лет размышлял?

Знает прекрасно господин статистик, чем вещий сон от простого отличатся. В вещем сне имеется своё начало, середина и конец, события логично происходят, а не просто это какая чудесная сказочка. Как проснешься – все детали вещего сна помнятся, эмоции, переживания в нем присутствуют, всё как будто на самом деле с тобой в таком сне происходит. В таком сне ты сам присутствуешь, делаешь что-то, ну, или на худой конец, как бы за происходящими событиями наблюдаешь. Ну и в сне твоем делается что-то, что могло быть на самом деле, а не верхом на ковре-самолете ты в воздухе паришь…

Известно также служащему статистического комитета, что к православным вещие сны приходят чаще накануне Крещения, а вот католикам – ночью перед Рождеством. На Святки вещие сны ещё снятся. В это время души, умерших в давние времена предков посещают живых и рассказывают им что-то важное. Перед церковными праздниками виденные сны ещё сбываются.

Дневные сны – обманные, они не показывают будущее. Более надежные – с четверга на пятницу.

Вещему сну надо помочь прийти – думать о нужном, снадобья принимать, совершать определенные ритуалы… Господин статистик осведомлен об этом, но Ванька-жадина денег не дает, приходится выкручиваться. График благоприятных дней у него составлен, мухоморы на винном спирте настояны, заветный камень имеется. Может настойки мало он пьет? Необходимо дозу увеличить? Вроде нет – сколько мужик из Глазова говорил, столько и принимает внутрь нужного зелья. В правом подреберье уж стало побаливать, и поясница беспокоить начала, но никуда не денешься – сну надо помочь…

Пока ещё живой Авраам Линкольн.

Господин статистик на службе сегодня продрог – кабинеты у них хоть и не большие, но на отоплении явно экономили и своим дыханием и теплом тела их согреть не получалось.

Руки мерзли, ноги просто леденели – ботиночки то – что летом носил, то и сейчас. Жалование не генеральское, а хлебушек и всё прочее каждый день дорожает. Иногда получается на Больше-Хлыновской перекусить, но на неделю вперед не наешься…

Верхнюю одежду тоже давно пора бы сменить, утеплиться… Скоро до дыр она заношена будет. Сослуживцы уже некоторые реплики в отношении её позволяют себе отпускать. Фуражечка старая непременно в ближайшее время к потере функции зрения приведёт – отпадут на морозе уши, а глаза она и прикроет…

Дома, как шутит один знакомец, чаю «Байкал» выпил. Это когда сверху стакана смотришь, а дно его прекрасно до мельчайших подробностей видно вследствие отсутствия заварки. Нечего господину статистику заваривать. Сахара, впрочем, у него тоже нет. Было несколько кусочков с Больше-Хлыновской, да все кончились…

Ночь, сегодня будет подходящая – луна полная, красная. Самое то для вещих снов. Это при убывающей луне сны обманные, а сейчас – самые что ни на есть правдивые, сбывающиеся.

Служащий статистического комитета вынул из-за шкафа заветный камень, извлек его из тряпицы и поместил под подушку. Опять хозяйка дома будет ругаться – от камня наволочка на подушке сильно пачкается. Волшебство просто какое-то. Вроде и грязи на нём никакой глазам не видно, а после ночи под подушкой вся наволочка в каких-то пятнах и разводах. Изнутри камня что-то наружу выходит? Одно слово – не прост кладовый камень…

Камень занял отведенное ему место, остается эликсир мухоморный самодельный принять. Сегодня господин статистик решил ударную дозу в себя влить, провести на своем организме эксперимент словно ученый-подвижник. Мухомор для приготовления зелья им был взят самый правильный. Некоторые по незнанию настаивают красный мухомор. Три раза ха-ха. Необходим здесь только мухомор пантерный. Дьявол то кроется в мелочах, в серьезном деле все нюансы учесть необходимо.

Стопочка мутного стекла с пузырьками наполнилась вровень с краями. Статистик сделал максимальный выдох, морщась проглотил отраву, занюхал засаленным рукавом. Крепка, зараза… Аж слезы выступили…

Через краткое время служащего статистического комитета в сон потянуло, одновременно в животе дискомфорт какой-то проявился, но бедолага к таким ощущениям уже привык. Юркнул он под своё тоненькое одеялко, на бочок повернулся, ручку под щеку втолкнул и в темный омут провалился.

Светало. Обоз, охраняемый почти тремя десятками всадников уже не первую неделю двигался глухоманью к одному известному только есаулу месту. Часто останавливались, высылали вперед двух-трёх конных. Есаул тоже всегда вместе с ними присутствовал – другие то казаки откуда знали, какую дорогу разведывать. Собственно, дорог то и не было. Шли больше совершенно пустынной местностью, ни одного человеческого жилья даже издали не видели. Встретили как-то двух охотников-вотяков. Не повезло им. Там путь-дорожка их и закончилась. Навсегда. Не надо обоз чужим глазам видеть. Белочке или зайцу – смотри сколько влезет, а вот человеку – ни-ни… Огня даже лишний раз не разводили – таились.

Есаул о конце пути никого в известность не ставит. Едем и едем. Обратно бы вернуться. Груз уж больно ценен. Неизвестно, что есаул про нашу судьбу думает. Можем и вместе с теми бочками с золотыми и серебряными деньгами в землице укрыться…

Конь не торопясь идёт. Сам дорогу выбирает. Похоже река близко – водяным запашком чуток потянуло.

Господин статистик узнал место. Бывал он здесь уже при проведении всеобщей переписи населения Российской империи в девяносто седьмом году. Впрочем, теперь он не статистиком был, а самым что ни на есть сибирским пугачевским воином. Но, воспринимал это он как должное и ситуация эта у него удивления не вызывала.

Перепись населения – дело нужное во многих отношениях. Вон те же монголо-татары уже в тринадцатом веке трижды переписывали население Руси. Теперь императору российскому тоже надо знать свой народишко для эффективного управления. Программа переписи состояла из многих вопросов – имя, семейное положение, отношение к главе хозяйства, пол, возраст, сословие или состояние, вероисповедание, место рождения, место приписки, место постоянного жительства, родной язык, грамотность, занятие, физические недостатки… Потом результаты с переписных листов переносились на перфокарты. Причем, для каждого лица отдельную. Затем уж их и обрабатывали на счётных электрических машинах Германа Холлерита. Кстати, фирма Холлерита, что России эти счётные машины продавала, до старого времени попаданца вполне себе дожила. IBM она называется.

Внезапно есаул поднял руку и приказал обозу остановиться. Всё. Дальше не пойдем. Разослали дозоры, а оставшиеся при обозе начали яму копать. Есаул поторапливал – до ночи надо управиться…

На этом месте статистик проснулся. Глаза открыл, полежал немного, с мыслями собрался. Сердце билось в два раза чаще, дышалось тяжело, но радость переполняла – увидел, увидел, увидел… Знал теперь служащий комитета где сокровища в земле-матушке находятся.

Тут же вопрос у него возник – говорить ли Ваньке? Может самому в это потаенное местечко отправиться и кладом завладеть? Нужен ли теперь Ванька Воробьев статистику?

Голова шла кругом, перед глазами мелькали бочки с золотом – одна, вторая…

Встал. Босыми ногами прошлёпал к столу. Прямо из мятого чайника напился холодной водицы.

За окном было ещё темно. На службу пока рано.

Опустился на колченогий скрипнувший стул. Замер. Сидел пока ступни не просигнализировали – сейчас отвалимся…

Тёр пальчики на ногах и думал, думал, думал…

Нет. Не нужен ему теперь Ванька. Не будет статистик с ним делиться. Ишь, чего захотел – отдай ему половину…

На службу сегодня служащий комитета не явился. Что ему сейчас это занятие? Обладает он теперь многими миллионами. Знать бы теперь – куда их потратить?

В Вятке он сейчас не останется. Ждут его Париж, Ницца и прочие достойные новоявленного богатея места. В Вятке пусть Ванька-дурачок живет сколько его душе угодно. Самое ему тут место.

Чуть растеплеет и отправится он за кладом, а Ваньке пока голову дурить будет.

Окрестности Вятки. Сосновый бор.

Ванька Воробьев проснулся сегодня ни свет, ни заря. Какой-то черт его поднял. Спать да спать ещё было можно. По чисто российской привычке поперся на улицу до завтрака перекурить. Все нормальные люди табачной отравой балуются только после того как утробу свою набьют, а мы нет – мы народ особый, нас Бог в макушку поцеловал…

Вьюжило. Мороз за щеки и нос не по-детски прихватывал, морда сразу красная стала. Тут долго не покуришь. Добил по-быстрому папиросу и в комнату вернулся. По деньгам мог, как и раньше сигару с другого конца света себе позволить, но по военному времени они из продажи исчезли, да и не надо теперь своим достатком народ злить – многие живут в нынешние времена трудно, злобится народ на власть и богатеев…

Попаданец экспертом в области истории не был, но о семнадцатом годе в его прошлом времени начиная с ясельного возраста все были осведомлены. Сейчас уже шестнадцатый, скоро и грохнет.

Не раз уже он думал о будущем. Здесь остаться? В Америку или ещё куда податься? За душой на чёрный день кое-что было. Закамское серебро опять же внезапно по ходу дела в руки свалилось – оно тоже не три копейки стоит. Тут Пугачева клад нарисовался… Его пока не нашли, но определенные перспективы есть. Студент только что-то с аппаратом тянет. То одно ему надо, то другое. Это не подходит, это замены требует. Вчера говорил, что может быть в столицу ехать за одной штуковиной придется. Называл он её, но Ванька забыл название, заспал видно. Бывает такое. Утром встал и не помнишь что-то, а к обеду само в голове всплывет. На кафедре физики в университете у одного профессора нужным можно разжиться. Знает он нашего студента и очень хорошо к нему относится. В былые годы сулил ему светлое будущее, но того живость характера подвела.

Вот и девки Александры в своих комнатах зашевелились.

Глянул на календарь. Понятно. Им сегодня по графику на смотровой пункт идти, в свои желтые медицинские билеты отметочки получать. Клиент попросит сей документ перед совокуплением предъявить, а они ему – пожалуйста, готовы к труду и обороне, совершенно безопасны и специалистом к работе допущены…

Девицы ушли. Дверью хлопнули. Мороза ещё напустили, кикиморы…

Перед обедом вернулись. Веселые. Щеки алеют. Магазины ещё посетили, на ерунду денежки потратили…

Так Ванька целый день и маялся. На душе без видимой причины тяжело было. Вроде всё своим чередом, Федор из Бакулей скоро из госпиталя приедет, от Марии тоже письмо не давно было – с одной из узловых железнодорожных станций она его отправила.

Как темнеть начало, тут и случилось. За окном несколько выстрелов раздалось – Ваньке эти звуки хорошо знакомы. Одновременно часть стекол в окнах со стороны улицы со звоном рассыпались. Крупной дробью кто-то неожиданно с публичным домом поделился. Хорошо, что никого из девиц и сестру не задело. Сам Ванька только вздрогнул сильно – свинцовые шарики мимо его пролетели.

Кто стрелял? За что? Обидели кого? Вроде всё тихо-мирно в последнее время. Привет из прошлых лет, когда чужие бизнесы отжимали и некоторое количество кровушки пролить пришлось? Так сколько лет с той поры минуло. С дури кто выстрелил? Конкуренты появились и Ваньку с сестрицами подвинуть хотят?

Разбитые окна Ванька велел подушками заткнуть. Одну из мадам к стекольщику отправили – зимой без стекол в избе не сильно комфортно.

Полушубок Ванька накинул, лисью шапку на голову, револьвер в карман и к сестрам в два оставшихся дома терпимости бегом двинул. В их стороне тоже что-то бахало. Как они там? Все ли живы? Не поранили ли кого?

Обстреляли и дома Евдокии и Прасковьи. Не случайными выстрелы по фасаду борделя Александры были. Всем прилетело. Никто серьезно не пострадал, но части стекол лишились и Фекле Косолаповой дробина в верхние сто двадцать впилась. Ей она как слону, но крика и визга было – в окружном суде, наверное, слышали…

Работу публичных домов Ванька на сегодня отменил, дыры в окнах подушками и тряпками заткнули. Бабы-дуры в очумении и обалдении находились, трусили как не знаю кто. Сколько лет дома терпимости на Хлыновке работали – никогда такого чуда не было. Начали коллективно вспоминать. Тут раненая Фекла Косолапова и вспомнила – ходили несколько дней назад вокруг их дома какие-то подозрительные людишки, что-то высматривали и вынюхивали. Внутрь не зашли, всё вокруг да около. Внимания тогда она на это не обратила, а сегодня дробина ей мозги прочистила. Девки из других домов тоже после рассказа Феклы вдруг подобное вспоминать начали. Точно, терлись какие-то подозрительные личности. Описать их никто не смог – не помнили и темно уже было.

Одна дурища в истерику ударилась. Убьют тут нас всех, жизни молодой лишат, по кровиночке до суха выпьют…

Побежала узелок свой собирать – уйду я от вас насовсем, ни минуты здесь больше не останусь…

Ванька сестрице кивнул – не держать, скатертью дорожка.

Ушла. Дверь тихонечко прикрыла, а через пять минут вернулась. Ревет, обратно просится…

Ванька снова сестре кивнул – пусть остается.

Пришедшая страхи начала рассказывать про тени, которые вокруг домов терпимости вьются, про огоньки какие-то бродящие в некотором отдалении. За полицией идти все отказались, а Ваньке нельзя – он тут нужен, вдруг ещё что происходить начнет.

Тут и стекольщик пришел. Никто его дорогой не съел. Через некоторое время и стражи порядка нарисовались. Всё правильно, не бежать же им сломя голову прямо на выстрелы. Всё тихо стало, и они тут как тут. Им ещё долго работать, семьи свои кормить. Никому с дыркой в голове лежать в сугробе не хочется.

Зимняя Вятка.

Пришла беда – отворяй ворота…

Стражи порядка места происшествия осмотрели, бумаги свои казенные заполнили и удалились. Будут следствие вести. Результат сообщат.

Понятненько. Да не будет никакого результата. Висяк – так в старые времена попаданца говорили.

Только Ванька со стекольщиком дела закончил, честь по чести с ним за работу рассчитался – не обидел, за скорость ещё доплатил и за то, что вчера по ночному времени его вызвали – Викеня на двор ввалился. Голоухом – шапку где-то потерял, весь взъерошенный, за нижнюю челюсть держится. Пешком явился, без лошадки с санями, на которых он из Бакулей Ваньке и сестрицам продукты питания привозит. Мычит через слово – говорить у него плохо получается, всё больше жестами объясняет – напали на него, по голове настучали, из саней выкинули и скрылись в неизвестном направлении парни какие-то. Он их плохо рассмотрел, да и лица у них частично полотенцами были замотаны или чем-то похожим.

Во как. Вчера обстреляли, сегодня продовольствие из деревни для домов терпимости перехватили. Не просто кого-то на дороге ограбили, а целенаправленно отняли то, что Воробьевым предназначалось. Перед самым городом напали – совсем страха нет, отморозки какие-то. Так бы в девяностые, где раньше попаданец жил сказали.

Вывод какой? Не день и не неделю наезд на них готовился. Следили за ними давно и целенаправленно. Время нужное подгадали и для обстрела, и для нападения на Викеню.

Страшного пока вроде ничего и нет – окна в порядок привели, Викеня стаканчик замахнул и почти нормально уже словесно с окружающими общаться начал. Челюсть ему не поломали, так – пару зубов коренных выбили. Больше он притворялся скорее всего – боялся, что от Ваньки ему попадет за утрату продовольствия. Воробьевы же всегда вперёд платят, их продукты Викеня из Бакулей уже и вез. Деревенские то за них денежки уже получили и ему мясо и масло только до Вятки доставить надо было…

Кто? Почему? Зачем? Не находил Ванька ответов.

Пока суть да дело, на базар от каждого дома терпимости по паре девок было отправлено. Святым духом сами Воробьевы и их персонал не привыкли питаться. Девкам были вручены корзины, оглашен список покупок, выданы с запасом деньги.

Через пару часов посланки вернулись. Еду купили, но вид имели испуганный. Ванька к ним с вопросами – что случилось? Молчат как партизаны на допросе, головами вертят, глаза в сторону отводят…

Разговорить девок у Ваньки не получилось. Отпустил их, а сам сестрам наказал – пусть своих доверенных стукачей активизируют. Явно девки кем-то сильно запуганы, что-то им поручено. Разговоры пусть ходивших на рынок послушают, сразу сестрицам доложатся, а они уже тут же Ваньке всё сообщат.

Уже к вечеру Евдокия к Ивану прибежала.

– Прав ты, Ванечка, оказался. Как девки с базара с покупками шли, остановили их незнакомые парни какие-то. Ножик один даже достал – что же такое творится? Среди бела дня честным людям уже ножами грозить стали! Спросили – не наши ли они работницы. Когда утвердительный ответ получили – грозить стали. Уходите де от Воробьевых на все четыре стороны, а то жизни лишитесь. Сожжем вас всех вместе с избами. День дали на раздумья. Приказали ещё девкам чтобы они этот разговор всем другим проституткам передали, а нам не сказывали. – выложила Ивану Евдокия. Стоит на Ваньку смотрит.

– Дела. Иди, сестер зови. – распорядился Ванька.

Сестры ждать себя не заставили. Быстро явились. Полученную информацию совместно с Иваном они в пол часа и обмозговали.

– Не по промыслу нашему тут вопрос, сестрицы. Не сладкое место чужой со стороны занять желает. Мстит нам, думаю, кто-то. Без большого ума и фантазии, но дров наломать могут. Работу продолжаем, а ежели кто-то из девок уйти надумает, вы мою позицию знаете – не держать. Сам сегодня ночью тепло оденусь и в караул пойду. В баньке укроюсь и гостей дорогих встречу. Мало им не покажется. – разложил всё по полочкам Ванька. Сестры не возражали, знали, что бесполезно – как Иван решил, так оно и будет. Мужик, одно слово.

Уже расходиться думали, как дверь скрипнула, и гость долгожданный на пороге возник. Федор из Бакулей.

Похудел, но вид имеет бравый. Как шинель снял – сестры заохали, а Ванька Федору подмигнул – знай наших. Посмотреть было на что – три знака отличия Военного ордена и столько же Георгиевских медалей. Славно воевал Федор.

Тут же стол накрыли, про беды и несчастья свои почти забыли и воина угощать принялись. Это что сестер касалось. Ванька бдительности не терял. Федору даже шепнул, чтобы много не пил – дело сегодня ночью у них будет. Тот головой знак дал – понял, сделаем всё в лучшем виде…

За расспросами и разговорами время летело незаметно, за окном на небе уж звездочки появляться начали, а сестрам всё было интересно – расскажи да расскажи… Федор сначала отнекивался, ничего мол необычного не делал, воевал как все, а потом после принятого и разошелся. Откуда что и бралось – научился Федор на фронте складно излагать, хоть сейчас его на кафедру в университете. Ванька больше ел, на спиртное не налегал. Федор сначала про Ванькину просьбу немного подзабыл, ногой под столом его даже Ивану толкнуть пришлось и глазами на рюмку указать.

Местами рассказ Федора был приукрашен, но даже если делить на три – немцев он извел не мало. Кстати, сказал Воробьевым бравый старший унтер, что где-то ещё его один крест ищет, никак найти не может. Будет у Федора аж два Георгия четвертой степени. Не совсем это правильно, но у них на фронте ещё и не такое бывало. В газете писали, что в прошлом году унтер-офицер Порфирий Панасюк сразу одновременно три креста получил по приказу Верховного Главнокомандующего – третьей, второй и первой степени. Четвертая у него уже была. Поймали его немцы, страшно пытали, но он военную тайну не выдал. Один подпрапорщик вообще пять Георгиевских крестов имеет. Во как бывает…

Почтовая карточка из времени попаданца.

Сестер Ванька Воробьев по их домам терпимости сегодня вечером не отпустил. Велел сидеть в одном месте – у Александры. Спать по очереди, чтобы всегда кто-то из них бодрствовал. Неизвестные парни поджогами пугали, а вдруг и запалят на самом деле. Учует тогда часовой дымок и выведет всех на улицу.

Подобные инструкции девкам тоже были даны. Кроме этого во все имеющиеся ёмкости воды из колодца набрали. Одна умница хотела ведра в сенях оставить. Ванька её поправил – вода замерзнет, ледышками огонь она тушить собирается?

Перешли публичные дома на осадный режим. Во как – страна воюет, а проститутки, что не люди? Им тоже в сражениях поучаствовать надо…

Это Ванька с девками шутит, их подбадривает. Не дает впасть в страх и уныние. Говорит – если что, он рядом. Когда победу над супостатами одержат, он всем медали выдаст. Временно поносить у Федора займет – у него их вон сколько много.

Девки как Федора увидели – осмелели враз. Вернулся их защитник, с ним им теперь ничего не страшно. Ветеранши новеньким про их начальника охраны былины и сказания начали излагать. Те только рты раскрывали и ахали.

Федор и Ванька по крайней приняли, в тулупы обрядились, огнестрел проверили и в баньках на задворках у двух домов терпимости схоронились. Третий рядом располагался, так что Иван его тоже под контролем держал. Понятно, что не со всех сторон, но с улицы то чаще дома не поджигают. Вредители обычно это со стороны огородов учиняют. Да – на Хлыновке у всех огороды имеются. Не только при жилых домах. Ванькины дома терпимости тоже приусадебное хозяйство имеют.

Кидают, конечно, факелы, а также бутылки с керосином и с проезжей части, но это не эффективно. Поджигать лучше с укромного места, надо дать огню разгореться… Бутылка же в стену с дороги брошенная – это больше попугать, суету и беспорядок навести. Баловство, одним словом.

Банька, в которой Ванька сейчас затаился, была уже старенькая. Зайдя в нее опять его мысль посетила, что надо бы по теплому времени её сносить и новую ставить. Она Воробьевым вместе с домом от старых хозяев досталась. Сам дом то ещё сотню лет простоит, ничего ему не сделается, а сооружение для омовения новое уже нужно. Народу то в той бане моется много – не одна семья как обычно это бывает, а каждый день помещение по назначению используется. Девки должны гигиену блюсти и посетителей чистым телом радовать, вот и чаще у них помывки чем у других. Профессиональное, так сказать, требование к их образу жизни.

В саму баню Ванька не пошел, а в предбаннике разместился, в пристроечке дощатой при сем домике. В помещении для мытья окошечко одно и совсем крохотное, да и снегу в эту зиму много навалило и до половины его занесло. Мало что из него высмотришь, а в предбаннике дверь полностью затворять не стал и через получившийся проем за домами поглядывал. Немного нанесет снегу – не беда, уберем, не переломимся.

Уши на шапке вверх поднял и завязал – кроме зрения слух на стражу поставил. Темно уже – одни глаза с караулом не справляются. Ночь хоть и лунная, но не белый день всё же…

Тишина. Только в самой бане что-то потрескивает. Банник шарашится? Всё хотел Ванька его высмотреть, но не получалось. Не желал тот ему на глаза попадаться, чуял, наверное, иномирца и было это ему не по нутру.

Так, собачки где-то в конце улицы забеспокоились – кого-то почуяли. Чужих. На своих они внимания не обращают. У Ваньки при домах таких сторожей нет – опять же издержки промысла. Заведёшь, а они посетителям портки драть будут – сплошные неприятности и уменьшение потока клиентов…

Ага, в серединке улицы уже залаяли… В нашу сторону кто-то двигается. Нормальные люди уже третий сон видят…

Черт… Прослушал собачек! За самой баней снежок захрустел… Тихо стало… Опять кто-то несколько шагов сделал… Снова стоит, осматривается и слушает, наверняка, это вражина вчерашняя…

Мимо баньки темная фигура в сторону дома прошмыгнула. Быстро так это у нее получилось, а уж, когда на тропинку она попала, что от бани к дому среди сугробов была протоптана, скорость передвижения ночного гостя ещё увеличилась.

На ходу визитер чем-то булькал, керосином каким-то чуток от него тянуло. Ванька хоть и курил, а нюх имел отменный. Может вследствие попадания это? Кто знает, вопрос это весьма темный и наукой не познанный.

Затаился пришедший у задней стены дома. Минуту, не меньше, замерев согнувшись стоял. Думал, скорее всего, что так его меньше видно. Потом на пару шагов от стены отошел и плескать чем-то из цилиндрической емкости начал. Луна как раз из-за облачков вышла и Ваньке всё прекрасно было видно.

Сейчас и надо его брать, пока он серники не достал и ущерб Ванькиному дому терпимости не нанес. Злодей же разошелся – плещет и плещет… Горлышко видно узкое у его сосуда, кто же с таким поджигать то ходит? Бурчит ещё что-то при этом – злится, облился сам керосином своим, не иначе…

Ванька с плеч тулуп для удобства скинул, валек в руку вял. Девки недавно на речку Хлыновку ходили половики стирать, вальком их до чистоты выколачивать, в предбаннике потом его и оставили. Не в избу же его тащить. Стиральные то машины сейчас только в прачечной при губернской земской больнице имеются, а простой народ, если те же половики или постельники надо до чистоты полной довести, то в речке их полощут, комом на мостках складывают, а потом и вальком отбивают до суха. Несколько раз так сделаешь и неси сушить чистенькое. Может портомойка вальком и мужа пьяненького в домашних условиях от дури полечить, и в колыбель новорожденного его суют в качестве оберега, и под голову малышу подкладывают во время первой стрижки волос… При родах валёк тоже нужен. Его измученная схватками женщина подкладывает себе под спину, а может и присутствующего при родах мужа вальком звездануть изо всей силы. Чем больней мужу будет, тем для рожающей женщины лучше – роды пройдут без осложнений и страдать она будет меньше.

Удобная ручка, широкая и гладкая, чуть выгнутая поверхность валька полностью соответствует движению руки во время удара. Веками форма его оттачивалась и принял он вид, каким был в Ванькино время, уже к десятому веку.

При работе валек подвергается серьезным нагрузкам, поэтому делают его из тяжелого и прочного дерева. Сломать валек не каждый богатырь сможет.

Такая штука Ваньке сейчас очень ко времени. Как он в предбаннике умащивался, валек заметил и сразу под руку положил.

Тулуп на пол в предбаннике упал, Ванька бочком из своего укрытия выскользнул и тихо-тихо к ночному посетителю покрался. Сейчас он ему…

Что такое малыш ручкой своей к телу прижал?

Визитер-полуночник так своим неправедным делом увлекся, что половину дистанции до его затылка Ванька Воробьев преодолел незамеченным. Однако, не духом бестелесным он являлся и снег под его ногами всё же сигнал поджигателю подал. Выдал Ивана с головой.

На мгновение фигура у стены замерла, а затем начала поворачиваться. Керосин перестал плескаться на стену, правая рука с ёмкостью под эту жидкость опустилась вниз. Пока неведомая личность лицом к Ивану заполошно переступала, тот ещё несколько шагов сделал, а потом и валек ей в голову запустил. Зря он это сделал, конечно. Лучше вальком бить, чем ракету из него изображать. Мог бы и промахнуться, и остаться с голыми руками – револьвер то свой Ванька в спешке из кармана так и не достал. Чего с него взять – гражданский он, а не многоопытный воин.

Дуракам везет. Траектории движения головы и валька пересеклись. Пусть и меховая шапка на голове поджигателя имелась, но Ванькин снаряд с ног его сбил как миленького. Ночной гость рухнул как подкошенный назад-переды, затылком ещё и об стену избы ударился, керосиновая фляга в сугроб улетела, а Ванька до упавшего добежал. Всё это как в один кинематографический кадр слилось и одновременно закончилось. Победа полная и на всех фронтах.

Пришедший для плохого дела не шевелился. Ванька жестянку его из сугроба достал, в сторонку поставил – с керосином в городе опять же перебои были, пригодится. Он в последнее время каким-то хозяйственным и экономным стал, жизнь в военное время так на него повлияла, наверное. Это раньше, деньги имеются – что угодно покупай. Теперь же, даже располагая ими, реальные ценности поискать иногда приходилось. Деньги – бумага, а керосин – это свет. Сами понимаете, что важнее и более нужно.

О, вроде и ногами вражина начал двигать, снег как поршнями валенками месить. Руками пытается за головушку свою глупую взяться. Ванька то мозги на место болезному вправил, пусть потрогает, не жалко. Стонет? Точно. Значит – жив.

Иван за ногу разбойника на более светлое место из-под стены выволок. На волчье солнышко. Пока тащил, шапка то с него и спала. Парень молодой. Лоб до крови рассажен. Лицо знакомым показалось. Где-то видел, но где? Точно!

– Мил человек, а не Вылегжанин ли твоя фамилия? – со злой ухмылочкой Ванька к копошащемуся у него под ногами человеку обратился. Папеньку ухайдакал уже в этом мире в свое время Иван, а теперь подросла смена, поросль молодая… Тоже проблемы создает. Что это у них – семейная традиция? Поди соседний Ванькин дом отпрыск убиенного им же Крутихина поджигает? Снова якимовагинские на Ваньку ополчились?

Лежащий в снегу пока только слегка постанывал, а на Ванькин вопрос ответа не давал. В себя ещё не пришел – хорошо ему вальком прилетело по думательному органу.

Ванька пинками и голосом пытался его активизировать и привести в вертикальное положение, но его действия успеха не имели. Тогда неудавшегося поджигателя он за воротник ухватил и к дому потащил. Хоть бы обыскал его, недотыка, может в карманах у ночного гостя огнестрел какой имеется, и он сейчас в Ваньке придумает дырочек наделать. Оклемается чуток и учинит смертоубийство пленившего его Ивана. Слава Богу, ничего подобного у сынка Вылегжанина не было и Ванька его благополучно транспортировал к дверям публичного дома.

Глядь, а от соседнего подобного заведения Федор аж двоих пинками гонит. Руки у них за спины завернуты и, надо полагать, связаны. Федор – не Ванька, фронт его технике собственного сбережения хорошо научил, там только заполоротил и быстро на небеса улетишь…

– Принимай дорогих гостей. – Федор Ваньке с улыбочкой подарочки с рук на руки передал. Один бурчать было начал, но от Федора по тыковке получил и замолк, стоит недобро озирается.

– Не узнаешь ли, Федор, молодца? – Ванька к Федору лицом развернул своего пленника.

Федор подошел поближе, наклонился, внимательно начал лежащего разглядывать. Волосы ему с разбитого лба откинул. Потом выпрямился и на Ваньку посмотрел.

– Якимовагинский? Сученок Вылегжанина? – ответил Ваньке и к своей добыче вернулся. Стал морды, их побитые в разные стороны вертеть своей рукой и рассматривать при лунном свете.

– Иван, а это то, похоже, Крутихина детки. Подросли, в силу вошли, решили за папочку своего отомстить. Отомстилки у них ещё не выросли… – зло ощерился и страшно на парней глянул.

– Ну ка, ну ка… – Ванька процедуру опознания парней Федором повторил. Точно. Не ошибся Федор.

– Что делать будем? Ножом по горлу да под лёд в Хлыновку спустим? Скоро светать начнет, надо с этим делом поторапливаться. – предложил Федор. Не поймешь – так на самом деле думает или только парней пугает.

Сын Вылегжанина только лежал и постанывал, а оставшиеся двое после слов Федора запереглядывались, башками дурными замотали, на колени упали и дуэтом заблажили – простите де, нас дяденьки, это Пашка в дело такое втянул, он один во всем виноват…

– Во, как запели, соловушки. – Федор опять же Ваньку-Каина начал отыгрывать, нож устрашающего вида достал и заточку его стал проверять. Остер ли прибор для перехватывания горлышек якимовагинских парнишек? Мучить то их сильно не хочется, лишние страдания им доставлять…

Парни совсем одурели, молят жизни их не лишать, клятвы и зароки дают, божатся ничего больше плохого в жизни не делать.

Через какое-то время Иван представление прекратил, велел Крутихиным Вылегжанина ногами откатить к сараю – руки то у них Федор связал. В сарае всю троицу веревками Ванька и Федор спеленали и до утра оставили. Как солнышко встало отравили одну из девок в полицию.

Передали правонарушителей слугам закона, не стали брать греха на душу. Ещё с июля четырнадцатого года в губернии было введено положение чрезвычайной охраны, так что парням за их проделки накидают – мало не покажется.

Федор решил в команде выздоравливающих завтра появиться, так что сегодня с Ванькой они без лишних ушей сидели и кое-какие дела обсуждали. Ваньке такой помощник при завладении кладом Пугачева ой как не помешает. Федор двумя руками был за участие в данном мероприятии.

Вятка. Зима. Время Ваньки Воробьева.

Вятка. Зима.

Вятка. Зима. Вид с реки на пристань.

Вы думаете полоса неприятностей у Ваньки Воробьева закончилась? Три раза ха-ха.

Приходят к нам проблемы и неудобицы иногда одна за другой. Так и с Ванькой произошло.

Господин статистик куда-то пропал. Ванька его уже за своего считал, за стол приглашал, а тут от него ни слуху, ни духу… То каждый день он на Больше-Хлыновскую приходил, а вот взял и как сквозь землю провалился.

Как уже нам, но не Ваньке, известно, что вещий сон служащего статистического комитета всё же посетил. Сейчас знал он место нахождения клада Пугачева. Каморку статистика заполнил алмазный дым с вкраплениями частиц золота, мозг его был отравлен приемом внутрь настойки мухомора, на фоне скудного и не регулярного питания политура тоже вложила кирпичик в общее дело и стало лишенцу монопенисуально. В отношении – теплого времени ждать или прямо сейчас за сокровищами отправиться.

Пересохшее горло было увлажнено чуть ли не целым стаканом – столько оставалось содержимого в бутылке с мухоморным настоем. С радости великой горемыка запамятовал, что содержит сия емкость не разбавленный аквой спиритус вини, а чудодейственный грибной настой.

После этого море стало по колено, летние туфельки заняли место на дырявых носках, пальто на рыбьем меху очутилось на своем законном месте. Пешком, денег на извозчика не было, господин статистик добрался до вокзала, терпеливо дождался поезда в нужном направлении. Да, ему ещё хватило ума разжиться на вокзале лопатой. Последняя первоначально находилась в какой-то маленькой комнатке рядом с кассами. Там же имелись метлы, ведра, ломы, ещё какой-то инвентарь. Ведра в комнатке были обычные, не конусообразные. Это позднее их такими стали делать, когда народ совсем страх потерял и начал тащить всё, что под руку попадало, перемещать из общественного и государственного в личное. Господин статистик случайно в данную каморку попал, когда ждал поезд и от нечего делать везде совал свой нос.

В вагоне на пассажира со странным багажом поглядывали искоса, но никто ему и слова не сказал. В уездном городе он напросился в попутчики к доброму крестьянину и почти до места добрался не пешим ходом, а в санях, которые везла лошадка местной вятской породы.

Остаток пути статистику пришлось уже преодолевать на своих двоих. Куда ему было нужно, туда никто не ездил. Плохое о той местности говорили, да и по соображениям секретности служащий статистического комитета предпочел к цели своего путешествия в одно лицо добираться.

Дошел, по сторонам осмотрелся. Вроде и здесь. Во сне действо в летний период разворачивалось, а тут – зима. Туда-сюда прошелся – оно.

Снег стал откидывать, площадку над кладом очищать. Ноги давно кладоискатель уже не чувствовал, а тут руки ещё заколели… Лопата помогала плохо – неправильная попалась, железнодорожная. Снег убирала медленно, была тяжела и не ухватиста.

Грибная настойка уже почти вся выветрилась, эйфория схлынула, мороз крепчал, а солнышко в свою кроватку спать укладывалось…

Черенок из негнущихся пальцев выскользнул, статистик на месте потоптался, на закат глянул и стало до него доходить наконец, что дело плохо. Замерзнет он тут, волки, а их по военному времени в губернии что-то очень много стало, ночью его останками полакомятся, всё до последней косточки сгрызут… Да было бы что есть – хороший баран больше статистика на весах потянет.

Трезв стал господин служащий статистического комитета вмиг так, как уже, наверное, лет двадцать не был. Жить ему захотелось по самое не могу. Хоть и была она не веселая, то тут болело, там стреляло в периоды между приемом алкоголя, но была она своя, родная и единственная, жизнь то статистика.

Как те волки, пока которые не пришли, огласил звуками окружающую природу чиновник из Вятки. Один раз, второй, третий…

Чудо тут произошло. Хоть и говорят, что их не бывает. Мужики местные на речку за рыбой ходили. Как раз в это время домой уже возвращались. Услышали стенания статистика и спасли его от смерти лютой. На горбу пришлось горожанина тащить – сам он уже идти не мог. В деревне уже отогревали его внутрь и наружно. Доктор из времени попаданца их действия бы не одобрил, но они ж от всей души и доброго сердца старались – как их самих научили такие же темные в научной медицине предки.

Жить какое-то время статистик ещё будет, а вот улыбаться едва ли… Пока это он сам ещё не понял, и его спасители тоже в данной мысли не утвердились. Как маленько в себя пришел – в город засобирался болезный, но ни встать на ноги не может, ни в руки ничего взять. Уши уже по кусочкам отваливаются, а всё местных мужиков и баб советы не слушает, в Вятку рвется…

Спросили его жители деревни – куда в город то надо, к кому? Объяснил, на Ваньку сослался, денег посулил, что тот даст за спасение его важной персоны. Статистик, он может быть убедительным, заговорит кого хочешь.

Поверили. Привезли на Больше-Хлыновскую. Времени и денег не пожалели.

Определили горемычного статистика в свободную комнатку в публичном доме. Ванька за частнопрактикующим врачом послал. Тот обмороженного осмотрел, про себя подивился, что тот ещё жив. Руки умыл, денежки от Ваньки с благородством принял и посоветовал за священником послать.

Порошки ещё оставил. Когда Ванька про их состав спросил, перечислил ингредиенты.

Так. Такие вещества во времени попаданца в хосписе назначают. Помогают они облегчить последние страдания.

Ванька ещё раз доктора поблагодарил, до саночек проводил. К статистику вернулся. Сел рядом.

– Допрыгался? – к лежащему на кровати обратился.

– Похоже. – тот на него всё понимающе посмотрел…

Паровоз, что по просторам Вятской губернии всё что надо возил.

Через несколько дней в Вятском губернском статистическом комитете вакансия образовалась. Умер чиновник-кладоискатель. Непутевый он был, но не вредный и характером лёгкий. Рассказывал интересно про пока скрытые и уже найденные сокровища на вятских просторах. Были они весьма обширны – не одну европейскую страну на них разместить можно, так что мест для зарывания кладов здесь вдоволь имелось…

На Ахтырское кладбище статистика не один Ванька провожал, немало девок из домов терпимости с ним рядом шагали. Иван не возражал. Дома на Больше-Хлыновской после похорон служащего статистического комитета как положено помянули. Говорили про него добрые слова и ничего кроме правды.

Кстати, в старом времени попаданца Ахтырского кладбища уже не было. На его месте областную больницу построили. Корпуса подземными переходами соединили. В вечернее и ночное время по эти мрачным бетонным катакомбам больные и персонал гулять побаиваются. Чудится всякое…

Перед кончиной статистик Ивану все имеющиеся у него сведения передал – пересказал ему свой вещий сон. Уезд и волость обозначил, речку назвал, около которой место нахождения клада ему во сне открылось. Приметы для ориентировки тоже озвучил. Указал даже, что над местом клада на земле лопата должна лежать. Когда она из рук его выпала, снежком её быстро припорошило и спасшие статистика от холодной смерти крестьяне её не заметили. Растает весной снежный покров – приходи и копай, орудие труда уже приготовлено…

До самого конца шутил, хорохорился, но с грустью в глазах. Соображения то у него после обморожения не убавилось. Ванька и девки статистика жалели и втихаря друг от друга ему стопочку то в рот и вливали. Ещё и порошки от доктора были, так что сильных болей у него перед кончиной не было…

На следующий день Иван студента на Больше-Хлыновскую вызвал и велел о поставленной задаче отчитаться. Послушал, как работа над прибором для поиска металлов в земле продвигается. У того всё уже было готово, можно было начинать проводить полевые испытания.

На пару дней приключилась у них задержка. Хоть и зимы уж осталось с гулькин нос, но решила она напоследок громко дверью хлопнуть. Морозы ударили, завьюжило…

Ванька подвигов статистика повторять не хотел, торопливость свою мозолистой рукой придавил и пересидел холода в теплом месте.

Как потеплело немного, Ванька и студент начали хлыновский народ веселить. Лопатами вооружились и в огороде за публичным домом Александры придумали снег раскапывать. Девки в доме терпимости к окнам прилипли и со смеха покатывались – хозяин сбрендил и за посадки зимой принялся. Картошку, наверное, сажать надумал. Хочет хитрее всех быть – раньше посадишь – дольше расти у неё время будет и по пол пуда каждая вымахает. Ещё всякое другое придумывали про морковь, репу и прочие огородные растения.

Градус веселья проституток увеличился, когда студент и Ванька ломами вооружились и стали мерзлую землю долбить. Ямы разного размера и глубины создавать. Высказывались мнения о прокладке подземного хода на другую сторону планеты, поиске каменного угля и прочие. Большинство склонялось к угольной версии. Дрова этой зимой так в цене подскочили, что хоть купюрами вместо дерева печи топи. Создавалось впечатление, что поленья из Африки везут и прорву денег на их транспортировку тратят, а сами они из редких пород состоят. Срубают их золотыми топорами, а пилят алмазными пилами…

Животики чуть у девок лопаться не стали после того, как Ванька и студент в выдолбленные ямы металлические предметы бросать начали и земную поверхность в первозданный вид приводить. Дофантазировались до того, что весной у них железные деревья и кустарники проклюнутся, а к осени их публичные дома железный лес окружать будет с соответствующими зверями и птицами. Тут уж им никакой враг не страшен, будет у них охрана и убежище почище чем у самого императора…

Девкам смех, а сестрицам Ванькиным слезы. Когда статистика не стало, думали они, что Ванечка их образумится, дурью маяться перестанет, про клады и сокровища подземные забудет, а оно только всё хуже стало. Хреновину какую-то со студентом они мастырят, огород весь перекопали и железяками замусорили. Да ещё по морозу такому, что собаку хороший хозяин во двор не выпустит. Совсем Иван умом порушился и лечить его срочно надо.

– Ванечка, ужинать пора. – Александра сквозь сугробы на огород к Ваньке и его помощнику пробралась. Чуть полные валенки снега не начерпала. Стоит, щеки потирает. Носик свой тоже не игнорирует. Холодно то как, а полоумные весь день на морозе…

– Сейчас. Уже на сегодня заканчиваем. – отмахнулся от нее Ванька, а сам чугунок в яме мерзлой землей засыпает.

Студент же ещё хуже Ваньки. Тот в свою ямку монетки кидает. По виду, как бы даже и серебряные. Точно, вон рубль с профилем государя императора в землю бросил. Сыпать на него сверху землицу принялся. Не повезло его родителям – думали, наверное, что на старости лет у них кормилец будет, а вырос дурачок малахольный. Где ж это видано – деньгами разбрасываться.

– Что хоть делать то, Ванечка, собираешься? – Александра у Ваньки поинтересовалась.

– Физические опыты ставить. – коротко Ванька ей ответил.

Александра только руками всплеснула и в дом пошла. Думала, что вот вовремя не женили Ваньку, он и творит всякое не нужное. Глупостями занимается. С детишками бы тетешкался, у женушки под бочком спал – дурь всякая в голову бы и не лезла. Физические опыты – это надо же такое придумать на старости лет.

Когда Ванька и студент в дом зашли, верхнюю одежу скинули, руки помыли и за стол садились, Александра как бы вскользь поинтересовалась – не звенят ли у них от мороза колокольчики…

Вятка. Иоанно-Богословское кладбище.

Богословское кладбище на карте Вятки 1909 года.

На следующий день цирк с конями на огороде за публичным домом Александры Воробьевой продолжился.

Теплее не стало, опять же вьюжило, впрочем, как и всю прошедшую ночь. Вчерашние раскопки студента и Ваньки занесло снегом. С утра даже и не понять было, где они прошлым днем свои железяки в земле прятали. Ванька этому даже несколько радовался – чистота опыта больше будет. Впрочем, у него со студентом план вчерашних работ имелся. На листе бумаги весьма схематично огород Александры был изображен, а на его территории крестики корявые показывали места нахождения захоронок чугуна, железа и серебра. Золото на всякий случай решено было в земле не прятать. Вдруг не сработает прибор и драгоценный металл в земле до весны лежать останется. По теплому то времени они его найдут и откопают, но на всякий случай пока решили не рисковать.

В испытаниях поискового прибора кроме Ивана и студента, сегодня уже и Федор участвовал. Привлек его Ванька к данному мероприятию. Двоим было не управиться. Девки через замерзшие окна над этой святой троицей сегодня ухахатывались. Студент и Федор из Бакулей по заснеженным просторам огорода ящик какой-то таскали, от него то ли веревка, то ли шнур какой-то тянулся к палке с четырёх угольной рамкой. Палку эту уже Иван держал и вышеуказанной рамкой над снежным покровом водил.

Мужики были тепло одеты – на голове волчьи треухи, на теле тулупы, на ногах – валенки. Руки берегли от мороза вязаные из овечьей шерсти рукавицы. Это вчера хозяин и пришлый студент ломами и лопатам довольно легко одетыми орудовали – в тулупе то сильно не подолбишь мерзлую землю, быстро упаришься. Сегодня работа другая и наряд ей соответствующий.

Девкам второй день развлечение и тренировка в зубоскальстве. Сегодня они совместно былину придумывают как три мужика зимой под снегом место для колодца искали. Волшебной рамкой и чудесным ящиком подземные воды как лозой обнаруживали. Александра на них заругалась и по комнатам разогнала. Пригрозила штраф каждой выписать за неуважение к администрации дома терпимости. Девки разбежались и седалища свои прижали – у Александры станется, с ней не забалуешь…

Федор, Ванька и студент всё по снегу ползали, ящик свой таскали, рамкой на палке параллельно поверхности планеты водили. Время от времени Ванька останавливался, руку вверх поднимал, мужики тогда ящик оставляли и к нему подтягивались. Тулупы с плеч сбрасывали, за лопаты брались и копали. Шло у них всё как надо. Ванька был лицом весел, а Федор и студент уже скоро и устали. Федор после ранения ещё до конца не оправился, а студент – он студент и есть. Не заматерел пока, в мужскую силу не вошел. Не смотри что большой – силенок ещё маловато…

Сестры в это время в церковь ушли. Ванечку то спасать надо. Головой он, похоже, совсем порушился.

Спасать его от кладоискательского безумия они начали почти сразу, как Ванечка со статистиком хороводиться начал. Принялись первоначально с самого простого – травки нужные стали заваривать и в чай добавлять. Сами вместе с Иваном тоже их пили – здоровому человеку они не повредят, только разум крепче будет, а больного здравить они должны. Почему ещё одновременно с хворым на голову их употребляли, а чтобы он не заподозрил чего.

Травки не помогли. Тогда уж на следующий уровень лечения перешли. Народ очень хорошо об одной старушке поговаривал. Сбрызгиванием она исцеляла. Лечила и болезни тела, и душу тоже. В Орлов за ней съездили, заплатили не скупясь. В темном уголке публичного дома бабка спряталась, а когда Иван мимо проходил выскочила ему навстречу и водой, что в рот её набрана была, ему в лицо и фукнула. Иван не ожидая такого, вздрогнул, а потом на бабку материться начал. Испугался, само собой, но и это лечение не помогло. Руку на старуху не поднял, однако за шиворот её взял и из дома вывел на свежий воздух…

Ну что, если уж всё это не помогло, остается одно – в церковь идти. Николаю Чудотворцу надо помолиться. Попросить, чтобы он их Ванечке ум вернул, от поиска кладов отвадил.

Сходили сестрицы в церковь. Помолились. О нужном им попросили. Проконсультировались ещё по поводу Ивана у батюшки. Тот им святой воды дал и велел ею Ваньку поить. Опять же по чуть-чуть к пище его добавлять. Лучше, если он об этом знать не будет. Сразу, сказал, не поможет. Время, должно определенное лечения пройти. Если одного пузырька мало будет – пусть сестры ещё раз за святой водой придут.

Александра, Евдокия и Прасковья ещё раз после этого батюшку поблагодарили и к себе на Больше-Хлыновскую пошли. По дороге все магазины не пропустили. Подивились полупустым полкам и немногочисленным покупателям. Вот такое дело – покупать нечего и покупать некому…

Пришли к Александре. На огороде пусто. Снег исхожен, а мужиков и не видать. С самого начала надо было в церковь идти, а не мракобесием заниматься. Травками лечили, болезнь запугом прогнать пытались – ничего не помогало, а тут помолились – перестал Ванечка с палкой и ящиком по заснеженному огороду как оглашенный бегать…

Рано сестры радовались. Ванька с Федором и недоучившимся студентом просто на сегодня свои физические эксперименты закончили, протестировали поисковый аппарат и сейчас в горнице сидели и самогоном организмы отогревали. Засели уже давно и основательно – в четверти содержимого уже хорошо убыло. Салом соленым, хлебом и луком закусывали. Чеснок для здоровья принимать тоже не забывали.

Евдокия Александре кивнула – не забудь сегодня Ванечке за ужином святой воды в пищу добавить. Спасать его будем от бесовства как батюшка научил. Сколько потребуется, столько и продолжим лечение. Братик то, он у нас единственный и любимый. Коромыслом бы ему по хребтине съездить…

Вятка. Александро-Невский собор.

Вятка. Александро-Невский собор.

Время то стремительно мчалось, то улиткой ползло, но однонаправленно и неумолимо. Германия продолжала использовать свою тактику неограниченной подводной войны, гремела уже пятая битва при Изонцо, важнейшие турецкие порты Ризе и Трапезунд были взяты частями кавказской армии, в Ирландии произошло восстание против владычества Великобритании, британские войска, окруженные в Эль-Куте сдались на милость победителя…

Попаданца это самое время уже немного поджимало, до семнадцатого года оставалось всё меньше и меньше. Ладно февральские-мартовские события, но дальше то ещё и октябрь будет, совсем уж он не за горами…

Про клад Пугачева тоже думалось. Найдет Ванька Воробьев спрятанные в земле сокровища, а что дальше? Ежели надписи на заветном камне верить, то такой кусок при всем желании спокойно и скрыто не проглотить. Не дадут. За такое количество бочек с золотом и серебром ему самому найдутся охотники голову открутить, руки-ноги оторвать… В тайне находку сохранить не удастся. Из земли то они может её и по-тихому поднимут, но при реализации всё на чистую воду выплывет.

Пятьдесят шесть тысяч рублей золотом. Если верить надписи на камне – всё пятирублевыми монетами. Это ровным счётом одиннадцать тысяч двести штучек. Каждая весит восемь целых двадцать шесть сотых грамма. Перемножим одно на другое. Получается девяносто два килограмма пятьсот двенадцать граммов. Ванька на бумажке два раза перепроверил. Вроде так и выходит.

Сорок четыре тысячи серебряными рублями. Тот рубль потяжелее нынешнего, тянет не на двадцать, а на двадцать четыре грамма. У Николая Александровича более высокопробная монета, вот и весит меньше. Опять бумажку и карандаш берем, столбиком умножаем… Одна тысяча пятьдесят шесть килограмм. Больше тонны серебра.

Это только по металлу. Учесть ещё надо и нумизматическую стоимость монет. Покопался Ванька в торговых каталогах Петрова и Любомудрова, Мигунова тоже не забыл. Впечатлился и озаботился.

Ну ладно, золото они с Федором на части поделят и по разным местам распихают. Что по лесам-болотам перепрячут, что около родной деревни и на Хлыновке от чужих глаз укроют. С серебром то что прикажете делать? Больно уж его много. В Императорскую Археологическую Комиссию обратиться? Учреждение солидное, ещё в 1859 году основано по предложению графа С.Г.Строганова, подчиняется напрямую Министерству императорского двора и уделов, а заседает аж в Зимнем дворце. С 1889 года только данная организация выдает открытые листы – разрешения на проведение раскопок на государственных, городских и крестьянских землях. Она же и денежки может заплатить за интересные находки. За спиной каждого копателя она не стоит, так что можно часть найденного и утаить.

Открытый лист на раскопки Ваньке Воробьеву никто не выпишет – нос не дорос, не в профессорских он званиях, даже не приват-доцент какой-нибудь. С начала девятнадцатого века и по Ванькино время ученую степень доктора всего четыре тысячи семьдесят восемь подданных империи в родных палестинах получили. Это если все направления науки считать. Что про российские докторские диссертации говорить, даже если отечественные магистерские диссертации по уровню превосходили американские, немецкие и другие иностранные докторские работы. Быть российским доктором наук, не говоря уж о профессоре было весьма почетно и не плохо в материальном отношении.

Выходило так – клад находим, золото прячем, серебро через местные власти переправляем в Императорскую Археологическую Комиссию. Успела бы только она находку оценить и деньги Ваньке Воробьеву выплатить. Придётся этому делу ножки приращивать и на всех этапах нужных людей стимулировать максимально быстро работать. Находка не рядовая, надо будет вокруг неё шумиху газетную устраивать, ученый люд оповещать, может быть какую-то часть причитающегося вознаграждения на нужды российской армии пожертвовать. Главное – до февраля успеть. Результат – получаем за серебро горькие слёзки, долю малую, а может и ничего. Стрижка кошки самая настоящая – шуму много, а шерсти мало.

Второй вариант – опять же клад из земли поднимаем, но не весь. Только золото. Остальное пусть до лучших времен остается, ну или какие будут. С пятирублевиками как поступить, есть уже задумка. Ну и всё. Никаких тебе властей, императорских комиссий, прессы и благотворительности. Лежали в земле монеты и ещё полежат, ничего с ними не случится. С каждым годом только ценнее будут.

Ваньке Воробьеву второй вариант сильнее нравился. Большие деньги шума и суеты не любят. Чужих глаз тоже. На нем он и остановится, но вперед в таких делах ничего загадывать нельзя. Мы предполагаем одно, а может случиться всякое. Как говорят сыны многострадального народа – если хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах.

Вышел Ванька на крыльцо перекурить, а там не месяц май. Морозит порядочно. Полушубок то накинул, а домашнюю обувь на валенки поменять не озаботился. Ну, он быстро сейчас…

Сделал затяжку, другую – тут его и торкнуло. Может быть пятерки то в кладе не все императрицы времен бунта Емельяна Пугачева, а более ранние? Вполне такое может быть. Возможно там золото не только Екатерины Алексеевны, а какая-то часть монет и Петра Федоровича или Елизаветы Петровны? Вот бы их побольше было! Папироса полетела в снег, а Ванька Воробьев чуть не бегом в свою комнату бросился, каталоги схватил и давай пересчитывать и так, и сяк. Сколько получается, если бы половина монет Петра III будет, а если четверть, три пятых? А если Елизаветы Петровны? По годам чеканки ещё считать начал – каталоги то под рукой имеются. Так и делил шкуру не убитого медведя, пока Александра его ужинать не позвала.

Данный каталог сегодня Ванькой также был неоднократно просмотрен.

Ванька, Федор из Бакулей и недоучившийся студент ещё несколько раз полевые испытания своего прибора проводили, но особого внимания жилиц публичных домов это уже не привлекало. Привыкли. Человек такое существо – ко всему привыкает.

Александры видимо это правило не касалось. Всякий раз, когда она на Больше-Хлыновскую из похода по магазинам возвращалась, не могла она не повозмущаться ростом цен.

– Вот, полюбуйтесь, на это чудо невиданное. – раскрасневшаяся Ванькина сестра всем под нос булочку тыкала.

Булочка как булочка. Единственное – очень уж маленькая.

– Цену такого клопика знаете? – продолжала она по комнате туда-сюда быстро из угла в угол перемещаться. Кипела просто вся, вот-вот пар от неё повалит. Ответить ей не было никакой возможности – в её монолог просто не получалось вклиниться.

– Целую копейку за эту малютку требуют. – Александра так взмахнула рукой, что несчастное изделие неназванного вятского пекаря улетело в угол.

Ванька наклонился, булочку поднял, обдул с её невидимые глазу микроорганизмы и протянул обратно Александре.

Та взяла крохотулечку, со всех сторон внимательно осмотрела и кусочек от неё откусила. Пожевала. Проглотила. Оставшееся в рот переместила.

– Вес сего лакомства назвать? – всё не могла сестра Ивана успокоиться. Продолжала дальше комнату шагами мерить.

– Внимательно тебя слушаю. – ничего не оставалось как ответить Ваньке. Всё равно ведь не отстанет. Далась ей эта булочка.

– Целых пять золотников. Это получается девятнадцать копеек за фунт! – победно поглядела Александра на Ваньку. Что-что, а деньги Александра умела считать мастерски. Счёты или какое другое приспособление ей для этого не требовались.

Мучения Ваньки на этом не закончились. В руке сестры возник коробок спичек. Словно фокусник она его будто из воздуха достала.

– Сразу говорю – цены на спички не знаю. – Ванька в последние недели от хозяйских дел несколько дистанцировался. Всё аппаратом своим занимался. Да и раньше, никогда Воробьевы спички по одному коробку не покупали. Брали сразу на все свои публичные дома ящик и на долгое время про их покупку не вспоминали. Помнится, последний раз спичками ещё перед началом войны запаслись.

– Во-во. Всё на баб перевалил. Тебе бы только с Федором и студентом по сугробам в огороде ползать. – укоризненно Александра головой покачала.

Ваньке и ответить было нечего. Слова Александры – чистая правда.

– До войны ящик спичек семь рублей с полтиной стоил, а сегодня в магазине – двадцать пять рублей пятьдесят копеек. – проинформировала Александра Ваньку.

– Чуть не в четыре раза подорожали. – Ванька тоже в устном счёте был силен. Голову почесал – на услуги девок цены они так не подняли. Получается – спичками торговать стало выгоднее, чем публичными домами заниматься.

Что кроме спичек для повседневного ведения хозяйства ещё требуется? Конечно – мыло. Врачебно-полицейский комитет во время войны своей деятельности не прекратил и проверяющие по утвержденному свыше графику Больше-Хлыновскую регулярно посещали. Во все дырки заглядывали, образцового порядка и чистоты требовали. Что не так – штраф и прочие санкции… Надоели – хуже монголо-татарского ига.

Александрой на свет божий был извлечен кусок вышеназванного продукта человеческой деятельности для поддержания в чистоте тела и всего прочего. Ваньку уже она про его стоимость и не спрашивала – бесполезно. Не ориентирован братец в нынешних ценах.

– Двух лет ещё не прошло, пуд мыла стоил четыре рубля восемьдесят копеек. Бери сколько надо. Пудами, мы, правда, и не покупали. Сегодня же – двенадцать рублей. Вот фунт пока взяла, но это не на долго. Измылят быстро его опять наши кикиморы… – пожаловалась сестрица Ивану.

Сил Ванькиных уже сестру слушать не было. Сославшись на неотложные дела он чуть не бегом из дома терпимости как пробка вылетел. Прошелся по улице немного. Тут организм ему напомнил, что пообедать перед уходом из дома надо было.

Количество предприятий общепита в Вятке в прошлом и текущем году значительно сократилось. По старой памяти Ванька к одному месту выдвинулся – закрыто, в другое сунулся – и здесь от ворот поворот…

Чайная и столовая Кассина на Копанской функционировали. Раньше Иван в это место не заглядывал, но на безрыбье и не того попробуешь. Вошел. Духота, на полу грязь и сырость. Откуда? На улице вроде и беленьким снежком всё припорошено, но свинья, как говорится грязи найдет. Если что, это Ванька не про себя. Темновато ещё как-то. Не впечатляет. Надо было потерпеть, Александру дослушать и в домашних условиях организм насытить.

Суп в тарелках у посетителей был какого-то грязновато-серого цвета и Ванька его попробовать не рискнул. Купил ярушник и стакан молока. Цены запомнил – сестру проинформирует. Ей интересно будет. Стакан молока стоил пять копеек, ярушник – восемь копеек за фунт. Рассчитался марочками с портретами императоров. Медь и серебро давно уж в кармане не нашивал.

Спиртного у Кассина не подавали. Народ же места знал и себе в этой радости не отказывал. Когда Ванька в сторону дома двигался, нормально ему желалось покушать, а не отравиться в забегаловке, извозчик ого обогнал. Его пассажиры были пьяны-распьянёшеньки и песню непонятную горланили. Слов Ванька мало разобрал. Но мотив был знакомый. Сам извозчик был не лучше. Его даже сидя покачивало. Закончится эта поездка в какой-нибудь яме, лошадь у дураков ещё пострадает. Так почему-то Ваньке подумалось. Пожалел он животинку и двинулся дальше.

Навстречу ему мужик в санях ехал. По виду – как деревенский на базар приезжал. Барахтается в своем средстве передвижения словно жук, песню тоже горланит, шапку ещё где-то потерял…

Солдаты Ивану встретились. Тоже пьяные. Да что ты будешь делать! Как старые довоенные времена вернулись. Страх потерял народ, ничего не боится. Про сухой закон забыли и что-то все отмечают во всю широту души. Может праздник сегодня какой, а Ванька и запамятовал?

Так и протекала в Вятке тыловая жизнь, а в большом мире продолжалась война…

Снова та же гимназия, но в летний период.

Недаром говорят, что иногда ожидание праздника приносит радости даже больше чем сам праздник. Готовишься, предвкушаешь, мечтаешь, планируешь, а пришло столь ожидаемое, получил чего долго хотелось и что? Пустота какая-то в душе. Вроде радоваться надо, до потолка прыгать, а не хочется. Может слишком многого ждал? Ожидания, завышенные имел? Да вроде и нет. Не девица-гимназистка-мечтательница. Вполне взрослый и довольно циничный мужик, много повидавший и переживший, хорошего и плохого, натворивший такого, что и вспоминать теперь отвратительно…

Сидели на корточках на краю ямы, перемазанные с ног до головы в грязи Ванька, Федор, а также недоучившийся студент и на открывшиеся белому свету бока бочек смотрели. Пока только три деревянные емкости свои стенки показали, но остальные тоже рядом были. Прибор, что студент Ивану собрал, местонахождение клада Емельяна Пугачева хорошо определил, колышками его границы теперь обозначены были. В самой середине площадки, что между этими деревянными палочками расположилась, яма была и выкопана. Землю далеко не отбрасывали – рядышком кучками она лежала, а дёрн, снятый – стопочкой был размещен.

Не все бочки Иван Воробьев извлечь из земли решил. Ограничиться на этот раз только золотом. Ну, корону Пугачева, конечно, взять, которая огромными бриллиантами усыпана. Если она здесь с золотыми и серебряными монетами находится. Рассказам теперь уже покойного служащего статистического комитета на все сто процентов верить нельзя – любил он свои истории приукрасить.

Короны пока не было обнаружено, а вот бочки с золотом, кажется из общей массы выделили. Размером они были поменьше. Бочоночки, скорее, а не бочки. Вместилища серебра размерами тоже не поражали.

Кладоискателям повезло – сразу практически они на пятирублевки наткнулись, а представьте себе, если они бы где-то под бочонками с серебром лежали. Это надо было бы те из земли-матушки извлечь, золото из-под них достать, серебряные рубли обратно в яму поместить… Наработались бы. Тем более делать надо было всё быстро и аккуратно. И так в синеве вечера копали, а не по дню белому, чужих глаз опасались.

Федор бочонки с золотом к кустам откатил, на приготовленный брезент монеты вывалил. Пустые бочки снова к их товаркам поместили. Студент с Иваном землю обратно на своё место лопатами сбросали, дерн сверху аккуратно уложили…

Вечерний дождик начал чуть-чуть накапывать. Промокнут немного кладоискатели, но это не смертельно. Капельки с неба теперь им в помощь – следы заметут, лучше дерн прирастет, а потом и свежая травка проклюнется и вообще ничего не заметно будет. Тем более, что местечко это малопосещаемое – люди годами тут не появляются. Статистику в несчастливый для него час повезло, что рыбаки с реки домой возвращались, крики услышали и завернули сюда. Говорили потом привёзшие служащего комитета мужики Ваньке Воробьеву, что в больно плохом месте они его нашли, собираются там те, кого называть не принято…

Колышки из земли повыдергивали, лопаты, что свои, а заодно и оставленную зимой, в ближнем лесу студент по поручению Ваньки спрятал, золотые монеты на три холщевых мешочка разложили и в сидоры упаковали.

Сидор – вещь незаменимая. На вооружение Русской императорской армии принят аж в 1869 году. С небольшими изменениями прослужил и в ВС Союза ССР. Назывался только он уже – мешок вещевой из палаточной ткани с водоупорной пропиткой с наружным карманом и ремнями для крепления шинельной скатки.

Парусиновые солдатские вещевые мешки где-то Федор раздобыл. Укрепили их кладоискатели ещё дополнительно, прошили где полагается для крепости.

Федор свой мешок с золотом привычно нес, не отвык ещё. Не один год пришлось ему в сидоре согласно действующим положениям две рубахи, исподние брюки, две пары портянок, полотенце, пару рукавиц с варежками, пять фунтов сухарей, восьмую часть фунта соли, принадлежности ружейные, принадлежности для содержания чистоты и опрятности, чарку и двадцать четыре патрона носить. Кроме этого – само ещё ружьё, патронташ и прочее. Общий вес предметов ноши русского солдата составлял шестьдесят девять фунтов и восемьдесят семь золотников. Это по норме. Но, если такая возможность имеется, какой воин от большего количества патронов для своей винтовки откажется? Граната-другая тоже не в тягость будет. Трофеи опять же. В общем – набирается не мало. Ванька же быстро тяжесть золота почувствовал, хоть и говорят, что своя ноша не тянет. Про студента и говорить нечего.

Земля ещё на обувь то и дело налипала, тропинка то вверх, то вниз стремилась, а не ровно под ноги ложилась…

Пока до проезжей дороги добрались – упарились. Федор в том числе.

Повезло. Встретили крестьянина-полуночника. По неизвестной надобности ему до железнодорожной станции по темени переться придумалось. Все по светлому дню ездят, а он ночью решил. Бывают такие поперечные.

Поезда дождались и в Вятку поехали. Сели в зеленый вагон. Ну, не совсем он был зелёный – верх красно-коричневый, низ вагона – черный. На зеленом фоне ещё герб империи красовался, обозначение дороги было прописано, тип самого вагона, число мест, класс вагона и система тормоза. Класс вагона могли и не писать. Все и так знали, что зеленый вагон – это третий класс, первый – синий, второй – желтый, четвертый – серый.

В подошедшем поезде отдельно вагонов первого и второго класса не было. Их заменял микст-вагон – одна половина его была с местами первого класса, а другая – второго. Покрашен он был соответственно – половина наружности вагона синяя, половина – желтая. Билеты в первый класс сейчас были для большинства дороги, и чтобы не возить воздух железная дорога так и выкручивалась. Хоть пол вагона да занято пассажирами второго класса будет.

Ванька с товарищами чтобы не светиться в третьем классе путешествовали. Одеты они были соответственно, да ещё и не особо чисты. Самое то им с простонародьем сблизиться и затеряться в его рядах. Хотя, они из него и не выходили, разве что денег у них сейчас было предостаточно.

Вятка. Петербургский вокзал.

Попаданец в тело Ваньки Воробьева из девяностых прибыл, а там в газетах, журналах и даже на мелованных страницах толстеньких книг с многоцветными глянцевыми переплетами чего только про семнадцатый и несколько последующих лет не писали. Всё стало можно публиковать – чего только душеньке угодно. Полная свобода наступила. Главное пострашней ваяй нетленку, можешь и от себя что-то добавить, придумать и измыслить, шокирующий контент для привлечения внимания тоже не помешает…

Народ тогда ещё слову печатному без оглядки верил, не выработался у него иммунитет. Поэтому сейчас Ванька Воробьев о своем будущем частенько задумывался. В голове его о нескольких предстоящих годах в обобщенном виде такая информация из девяностых сохранилась: красные придут – грабят, белые придут – грабят. Куда-то надо бедному крестьянину от греха подальше подаваться. А если не совсем бедному? То-то и оно.

Перво-наперво ценности надо за границу переправить, в надежный банк их поместить, потом оглядеться, сориентироваться, жильем обзавестись и зажить с сестрицами тихо и спокойно.

Вывозить своё золото Ванька решил через Архангельск. Из Вятки до Котласа по железной дороге, от Котласа до Архангельска речным путем, а там уж и морем. В ту же Англию, но это пока не точно. Может и в Норвегию, но английские банки Ваньке казались более надежными. В девяностые предусмотрительный народ свои капиталы тоже к британцам выводил, от этого у Ивана такие решения и созрели.

Необходимые документы были куплены, тайники в багаже оборудованы, извозчик до вокзала домчал с ветерком. От Вятки до Котласа на поезде триста шестьдесят две версты. Поезд № 5 в Котлас отправляется с железнодорожного вокзала ежедневно в одиннадцать часов пятьдесят минут пополудни. Большинство едет третьим и четвертым классом, но Ванька себе билет во второй класс взял.

Недавно третьим катался. Не понравилось. Теснота, духота, шум, семечки… Пару раз у пассажиров дело даже до драки дошло. Выпили, что-то не поделили и понеслось…

Мужики почти поголовно махорку курят, трубочками балуются – дым стоит коромыслом. Ванька и сам курил, но на свежем воздухе и не такие адские смеси.

Соседи по вагону ещё с разговорами лезут. Надо им душу открыть попутчику, всю подноготную выложить. Ванька такого тоже не любил – чужие проблемы его мало интересовали.

Билет во второй класс стоил в полтора раза дороже чем в третий, в первый – в полтора раза дороже чем во второй. Поездка в четвертом классе стоила в полтора раза дешевле чем в третьем.

Едучи во втором классе, крупные вещи можно было сдать в багаж. Для этого имелся специальный вагон, который следовал сразу за паровозом. За переданные в такую передвижную камеру хранения чемоданы и баулы выдавались специальные квитанции. По ним в пункте назначения своё и получишь обратно, чужому твоё не отдадут. В третьем классе в самом вагоне имелись багажные полки, и пассажиры на них свои узлы и мешки засовывали. То и гляди, чтобы сверху тебе на голову что не прилетело.

Изобретения Джорджа Пульмана – вагона-ресторана – в Ванькином поезде не было. Раньше был, но как война началась куда-то его подевали. Чай подавали, хоть эта то российская придумка продолжала пассажиров радовать…

Когда Мария болела, Ванька с ней как-то в столицу ездил на «Сибирском поезде № 1». Там вагоны были только первого и второго классов с водяным отоплением и электроосвещением от собственной поездной электростанции. В сибирском экспрессе имелась своя библиотека, можно было поиграть на пианино, за отдельную плату предлагалась горячая ванна и занятия в тренажерном зале.

Крыша вагона экспресса Иркутск – Петербург была обшита медными листами, а нижняя часть вагона была металлической пуленепробиваемой, толщиной до десяти миллиметров.

Россия во времена Ваньки Воробьева в отношении комфорта поездов шла далеко впереди Западной Европы.

Кроме того, на некоторых крупных станциях для пассажиров первого и второго классов имелись ещё и специальные рестораны. Мелочь, а приятно.

Не на сибирском экспрессе вывозил своё золото сейчас Ванька, но тоже в довольно приличных условиях.

Билет на чугунку до Котласа от Вятки Ванька Воробьев купил загодя и в кассе. Заплатил полную стоимость. Хотя и с рук перед вокзалом билеты продавали. Причем, предлагали дешевле чем у железнодорожного кассира, но там и на жулика можно было нарваться.

Читал как-то Иван в газете про такое происшествие. Один состоятельный житель Вятки опаздывал на поезд. Подбегает к билетной кассе, а всё – окошечко уже закрыто. Он туда, сюда. Видя это, подходит к нему другой господин и говорит, что он уже купил билет на отходящий поезд, но тут у него внезапно образовались экстренные дела и ехать он не может. Предлагает купить у него билет даже дешевле, чем он стоит. Первому господину нужен был билет первого класса, но у продающего только во второй… Делать нечего, ехать нужно срочно, хоть такой, но приходится купить. Вскакивает он чуть ли не на ходу в вагон, довольный садится на диван. На первой остановке начинают проверять пассажирские билеты. Господин протягивает контролеру свой билет, тот его рассматривает с удивлением.

– Позвольте также и Ваш билет. – обращается к пассажиру контролер.

– Какой ещё мой билет? – недоумевает пассажир.

– Полагаю, что Вы не имеете намерения путешествовать с этим билетом? – уже настала очередь удивляться контролеру.

– Почему же?! – это начинает злиться господин.

– Да ведь это билет для собаки… – информирует господина контролер.

Вот такая вышла история. Ваньке же по собачьему билету путешествие не подходит. Ему надо мышкой незаметной в Котлас попасть, ничьего внимания не привлечь…

Россия времени Ваньки Воробьева. Ресторан для пассажиров 1 и 2 класса на Харьковском вокзале.

Россия времени Ваньки Воробьева. Вагон-церковь Северной железной дороги.

Поездка на поезде по чугунке во времена Ваньки Воробьева для большинства россиян продолжала оставаться целым событием – об этом рассказывали родственникам, писали статьи в газету или даже целые повести, авторы романов разворачивали свой сюжет на фоне путешествия по железной дороге. Хотя вроде и чего – первая железная дорога общего пользования Санкт-Петербург – Царское Село в России была открыта уже в 1837 году.

Вятка не столица. Когда в 1895 году в данном губернском городе железнодорожную станцию закладывали, даже крестный ход от Троицкого кафедрального собора на берег реки Люльченки был организован. Толпы горожан сюда устремились, вся дорога к этому месту была украшена ёлками и государственными флагами. Епископ Вятский и Слободской Сергий провёл молебен с водосвятием. Сам губернатор Трепов тачку с землей несколько метров прокатил и высыпал её на место будущей насыпи. Обед ещё потом в здании губернского земства устроили на двести человек.

Жизнь города с приездом инженеров и подрядчиков для постройки железной дороги необычайно оживилась, балы следовали за балами, шампанское лилось рекой. Один из подрядчиков, пожилой еврей, чистого шампанского не пил, а только употреблял его пополам с вятским квасом.

В навигацию 1896 года на пароходах и баржах купца Тырышкина стали доставлять паровозы, вагоны и платформы. Кстати, паровозы были местные вятские, делали их в Воткинском заводе. В народе их называли «овечками».

Простому народу от прокладки железной дороги тоже был сплошной прибыток. Только в уже упомянутом девяносто шестом году местные крестьяне заработали на её постройке более четырехсот тысяч рублей.

1 ноября 1899 года по железной дороге в Котлас началось постоянное движение. Всё это Ваньке Воробьеву попутчик-инженер рассказал. Он по делам службы одним с Иваном маршрутом следовал.

Вскоре после отъезда с вокзала к мосту через Вятку подкатили. Инженер опять же Ваньку проинформировал, что строили его под руководством немца по фамилии Гирс, отсюда и стация Гирсово называется.

Разноцветный железнодорожный состав двигался по мнению попаданца очень неторопливо – не быстрее двадцати – тридцати километров в час. В верстах это ещё меньше было.

Временами останавливался в чистом поле или лесу – рядом в пределах видимости никакой станции или платформы даже и видно не было. Инженер объяснил Ваньке причины задержек.

– Часто пассажиры просят билет до какого-то села, а остановки там и нет. Кассир тогда им советует заранее попросить машиниста в нужном месте остановиться. – познакомил Ваньку попутчик с особенностями местного передвижения по чугунке. Когда Иван с Марией в столицу ездили, то такого чуда они не наблюдали. Правда, отправлялись они с другого вокзала Вятки и в столичном направлении, а не в Котлас на окраину географии катили.

– И останавливаются? – удивился Ванька.

– Сами разве этого не наблюдаете? – вопросом на вопрос ответил инженер.

Наблюдал Иван такое явление. Как раз сейчас два мужика, и баба от железнодорожной насыпи куда-то в сторону леса удалялись.

– Ещё и по другой причине незапланированные остановки случаются. Увидит бригада хорошие березки и просит машиниста остановится веников свежих наломать. Тут уж половина пассажиров в лес устремляются за вениками – любит наш народ попариться. – продолжил свои чудные рассказы инженер.

Ванька порадовался, что сейчас не время чистолистку ломать, а то так бы и до Котласа не доехали в нужное время.

– Совсем беда, когда грибы пойдут. Тут тоже всем поездом их собирают. Как паровоз гудок даст – все обратно в вагоны с корзинами собираются. – усмехнулся инженер.

Иван ещё раз порадовался – не грибной сезон сейчас, хотя, кто его знает. Выступ у грибов не по календарю бывает. Один его знакомый фельдшер из губернской земской больницы как определяет, что грибы пошли? Смотрит – поступают косяком отравившиеся грибами, значит – пора в лес идти.

Доехали до Медянки. Кругом поля, навозом попахивает. Из вагона четвертого класса выходят жители Крохотки, Силачей, Подгорцев…

Вот и станция Юрья. Стояли двадцать минут. Всё строго по расписанию. Кто едой не запасся – в буфет бегали. Не на каждой остановке такие заведения имеются. Вокруг станции – сплошь леса. На шесть километров к югу лес тянется до деревни Высоково, на восемь – к западу до села Верховино и на километр к востоку до деревни Суслово. Сразу за станцией дорога по мосту пересекает речку. Реалист А.С.Гриневский в его строительстве поучаствовал. Правда, совсем немного.

Докатили до Великой. Буфета тут нет. Инженер Ваньку об это заранее предупредил, и он покурил без торопливости на вольном воздухе. Станция эта была аж на три пути, имелся на ней деревянный вокзал и водонапорная башня.

Двинулись к Мурашам. Рядом с Ванькиным вагоном медленно проплывали поля, выгоны, а время от времени и деревни. Места были всё холмистые, но гор не наблюдалось. Наконец добрались до станции.

Мураш – это по-вятски мелкий муравей. Мурашей Иван не заметил, а вот комаров было просто море. Станция находится на сыром и болотистом месте, так что им тут полное раздолье. На вокзале имелся большой буфет, и пассажиры отвели душу. Попаданец ещё в своем старом времени удивлялся – куда в поезде в пассажира столько еды входит… Едят и едят, едят и едят, не останавливаются…

Пять минут постояли на Староверческой. Происхождение названия объяснения не требовало. Во всех местах губернии они проживают, а вот этим повезло. Станцию даже в их честь назвали.

В Опарино стояли в пять раз дольше. Сейчас станция к Вологодской губернии относится, но скоро вятчане её к рукам приберут.

Альмеж Ванька проспал. Был он глубокой ночью. Пинюг тоже не видел. Кто же в четыре часа утра в вагоне в окно выглядывает?

Про Пинюг он только в газете читал. Вернее, про одного жителя Пинюжанской волости. Как тот на паровоз ходил смотреть. Как уже было сказано – железной дороге много внимания в прессе того времени уделяли.

Газета была старенькая, но когда попаданец в новом для него мире очутился, он из всех источников информацию собирал, ничем не брезговал.

Прописано там было следующее: один крестьянин желая высмотреть локомотив и вообще чугунку, направился с этой целью на ближайшую железнодорожную станцию. Лишь только пришел он на станцию, а там катит целый поезд. Увидев, с какой неимоверной, по его мнению, быстротой движется состав и, допустив, что он может его смять, он бросился бежать домой. Односельчанам он позднее рассказал следующее: «Ходил я сейчас смотреть машину. Прихожу к столбику, она и идет: глаза зеленые у ней большие. Как увидела меня, запышкала, запышкала!.. Я бежать, да в лес, она зашноркала, зашноркала – да за мной. Я от неё по лесу, по пенью, она за мной и всё шноркает. Я бежал, бежал, да в куст, она посмотрела на меня, пошноркала, да и обратно».

Станция Староверческая.

Станция Мураши.

Хорошо спалось Ваньке Воробьеву под стук колес. Глаза продрал он только в Лузе. Стрелки на часах уже почти девять утра показывали. Согласно расписанию поезд стоял здесь целых двадцать пять минут, буфет на станции имелся вот и решил он чаю попить.

Искомый напиток был в продаже в неограниченном количестве, булочки тоже предлагали. Купил Иван чай и пару булочек, они тут нормального размера пеклись, а не крохотулечки как в Вятке. От листа в сто марок-денег оторвал необходимое количество, с буфетчиком расплатился. Тот ему тоже затертую марочку на сдачу на тарелочку выложил. Ванька брать её не стал – грязная она какая-то была, рисунок едва различим. Быстро из строя эти денежные суррогаты выходили, с монетками не сравнишь. Уж давненько монеток Ванька в обороте не видел – припрятал их народ до лучших времен. Долго те времена придется ждать, а кто-то и совсем не доживет до них…

Позавтракав Иван в вагон вернулся, занял своё законное место на диванчике. Паровоз прогудел и двинулся по своему маршруту.

Большая часть пути уже была позади. От Вятки до Лузы по рельсам двести семьдесят три версты.

Всё знающий инженер тоже уже не спал и просветил Ваньку в отношении происхождения слова «Луза». Оказывается, это от саамского «лусс», что значит «семга».

Проехали Сусоловку, Савватию, скоро уж и Котлас. От Савватии менее тридцати верст пути всего осталось. За окном вагона всё лес, лес, болото, слова лес… Лес плохой – место сырое, где ж ему хорошему вырасти.

Перед Котласом железная дорога прижалась к Северной Двине и пошла вдоль её. Дальше Ваньке по этой реке надо двигаться, насмотрится он ещё на данную водную магистраль.

Ровно в час двадцать минут пополудни прибыли в Котлас. Опять же под лекцию попутчика-инженера. Обогатился Ванька Воробьев знаниями о том, что первоначально на месте Котласа находилось финно-угорское поселение Пырас. Известно оно было уже в четырнадцатом веке. На языке коми, шорцев, кетов и самодийцев Пырас означает «кедровая река». Зачем это Ваньке знать? Совершенно не за чем. Просто так Иван это запомнил, для общего развития.

До недавнего времени Котлас представлял собой маленькое село. Сейчас же здесь народу стало гораздо больше. Война увеличила грузооборот и население.

Ни коим образом военные действия не повлияли только на берег Северной Двины. Он так же высок, обрывист. От чугунки до реки не более полуверсты. Пароходная пристань разместилась как раз напротив железнодорожной станции.

Ванька свои вещи из грузового вагона получил и в сторону пристани двинулся. Чемоданы его за ним нанятые мужики тащили. Слонялись какие-то личности по перрону, вот он им и предложил заработать. Одному бы ему переместить поклажу от поезда до пристани не получилось.

Вот на этой полуверсте своего золота Иван чуть и не лишился. Перронные мужики криминальными личностями оказались. Как уже впоследствии выяснилось, решили они в мутной водичке рыбки половить. Ванька им жирным карасиком показался – одет добротно, по столичному, в шляпе, только очков для полной картины не хватает. Чемоданы новые и дорогие, коричневой кожей посверкивают. В таких не дрова или ещё какой мусор перевозят. Кроме того, как мужики их в руки взяли – тяжеленькие. Похоже, будут они с хорошим наваром…

Ванька ещё, как простодыр последний, впереди вышагивает, а носильщики, новоявленные за ним гуськом тянутся. Немного только от вокзала отошли, а они отставать от Ваньки начали, чемоданы из руки в руку перехватывать – вид делать, что тяжело им вещи богатого господина нести.

На берегу добра всякого горы навалены. Что-то для отправки по реке с поездов выгружено, а что-то по воде в Котлас доставили, чтобы из данного населённого пункта по чугунке в центральную Россию перевезти. Раньше, когда грузов меньше было, из вагонов прямо в баржу перегрузят и берег чист. Сейчас не успевали. Бочки какие-то вокруг громоздились, ящики большие, что-то рогожей обтянутое…

Между этими складированным грузами – свободные места. Всё вместе на лабиринт похоже.

Как только среди всего этого разложенного добра оказались, Ванька и обернись. Проверить его сверху что-то надоумило, проконтролировать своих носильщиков. Основная масса носителей чемоданов немного отстала, а один, что раньше тоже свои руки грузом оттягивал, свою ношу товарищу передал и почти за самой спиной Ваньки уже был. Подкрался незаметно или сам Иван Воробьев ворон просчитал и головой по ненужным сторонам провертел. В руке вражина уже не Ванькин чемодан держал, а какую-то колотушку, что-то типа киянки. Убить такой не убьешь, а сознания после удара по голове лишишься очень даже легко.

Замахиваться он уже на Ванькину головушку начал, вот-вот звезданет. Иван в сторону перетек, промежуток между складированными грузами это позволил, параллельно револьвер из кармана вытащил и промеж глаз мужику с киянкой наставил. Ловко так это у него получилось. Мастерство то не пропьешь.

– Стоять, Зорька! – громко Иван на мужика рыкнул.

Тот глазами только хлопал. Ему-то осталось всего ничего до затылка господинчика. Тут же раз – всё поменялось. В лобешник ствол смотрит, а будущая жертва противоправных действий такое место заняла, что ни рукой, ни ногой сразу то и не дотянешься.

Ему ещё не вся диспозиция была видна. Ванька так встать умудрился, что и остальных подельничков громилы ему легко на мушке держать. Кстати, как из воздуха во второй руке его тоже револьвер возник.

– На месте, овцы! – это уже дружкам мужика с киянкой предназначалось. Впрочем, теперь она на земле лежала. Ванька на неё очень выразительно мужику глазами показал, а тот, не будь дурак, всё прекрасно понял.

Ствол револьвера в нижнюю часть грудины мужику без киянки молниеносно ткнут был. Тот как стоял, так и опал, как кости у него исчезли, а Ванька на счёт два-три к оставшимся приблизился. Звать на помощь ему никого не желательно, не надо Ивану внимание к себе привлекать.

– На пристань, сучары… Мелкими шажочками… – до ушей неудачных грабителей долетело. Они бочком-бочком мимо своего коллеги прошмыгнули в нужном направлении. Тот, похоже, не дышал.

Ванька сейчас замыкал процессию.

У стоянки речных судов чемоданы Ивана в полной целости и сохранности вскоре очутились. Мужики их в рядок выстроили и не слова не говоря удалились. Платы ни один не потребовал.

Станция Котлас. Вид с реки.

К навигации тысяча девятьсот шестнадцатого года на Северной Двине судовладельцы готовились очень серьезно. Казенных и прочих грузов перевести предстояло очень много. Про пассажиров тоже нельзя было забывать.

В Архангельске появились новые пристани Сибирского общества, получившего от государства подряд по перевозке хлеба для союзников, фирма «Гергард и Гей» построила здесь же большие зерновые амбары.

Наращивали свою мощь «Северное пароходное общество» и «Енисей». Менее крупные владельцы пароходов – И.И.Бурков, К.Н.Оконщинников, «Товарищество пароходства на Ваге и Двине», В.Я.Фалелеев, «Братья Русиновы», Ф.И.Мокеев, «Братья И. и Н. Подосеновы», Н.А.Дурдников, «Товарищество Важского крестьянско-коммерческого пароходства» – объединились накануне навигации в «Товарищество Северо-Двинского пароходства».

В деревнях вдоль реки народ от мала до велика уже с зимы заготавливал дрова. Они были нужны как топливо для речных пароходов, тащивших по воде баржи и перевозивших пассажиров.

В навигацию шестнадцатого года речной флот Северо-Двинского бассейна насчитывал триста восемьдесят один пароход и восемьсот восемнадцать барж. Если все эти плавсредства загрузить, то двадцать миллионов пудов одновременно перевезти было можно.

Всего за навигацию вышеназванного года по Северной Двине к Архангельску пришли шестьсот восемьдесят один пароход, две тысячи двести двадцать девять непаровых судов и тысяча пятьсот восемьдесят шесть плотов.

На одном из пароходов нашлось и Ваньке Воробьеву местечко. Причем, не плохое. Путешествовал он с достаточным комфортом в отдельной каюте, три раза в день получал горячее разнообразное и вкусное питание. Развлечений, правда, особых не было, но ему сейчас не до музыки и арий, надо чемоданы с золотом стеречь и не зевать. Не нужны ему повторения истории в Котласе. Там он после поездки по чугунке немного расслабился и чуть по голове не получил…

Шли по реке до Архангельска более двух суток, скорее – почти трое, останавливались на каких-то маленьких пристанях. Ваньке их названия были не интересны, ему скорее хотелось в конечный пункт назначения.

Паровая машина Ванькиного средства передвижения потребляла дрова в огромных количествах. Запас их на весь рейс погрузить на пароход не было никакой возможности, поэтому почти на всех остановках повторялась ставшей уже привычной картина – матросы и часть третьего класса таскали с пристани поленья. Второй и первый класс в этой работе задействованы не были. По крайней мере Ваньку к этой трудповинности не привлекали.

Когда сидеть возле чемоданов с сокровищами совсем уж надоедало, Иван выходил на верхнюю палубу покурить и покормить чаек.

Опять же в эти краткие выходы наблюдал он за пассажирами внизу. На месте им почему-то не сиделось. Большая часть туда-сюда передвигались – разминали ноги на ограниченном пространстве посреди водной глади. Стоило только им присесть – есть начинали. Повторялась картина с пассажирами поезда.

Отличалась сама еда. Питался пассажир парохода в третьем классе чаще всего огромными рыбниками – лещами, щуками или другой рыбой, запеченной в ржаном тесте. Завернутые в полотенца рыбники извлекали из каких-то плетеных коробов, не спеша разламывали и ели рыбу руками, заедая её той же ржаной коркой. Косточки аккуратно складывали – кто на тряпицу, а кто и на бумажку, а потом выбрасывали за борт.

Даже издали было заметно, как пассажирам названного класса было вкусно. Ваньке даже самому захотелось такого рыбника попробовать. Хотя и кормили его в первом классе той же рыбой частенько, а вот такого рыбника не давали. В Вятке он тоже рыбой был не обижен, но тут же рыбка другая – северная…

За раз, как правило, рыбник не съедался. Остаток опять заворачивали в полотенце и в короб прятали. После этого пили чай. Кипяток брали тут же из начищенного медного крана.

Несколько особняком от всех третьим классом ехала группа мезенских коновалов. Откуда-то они со своего отхожего промысла возвращались. Может из Вятской губернии, а может даже из Сибири. За Уралом их, кстати, «проходимцами» величают. Везде они востребованы – хоть в Архангельской, хоть в Олонецкой, хоть в Вологодской губернии, а хоть и в других местах их ждут. Коновал – это скотский лекарь-самоучка. По большей части травами и заговорами коновалы лечат больной скот, кастрируют жеребцов, бычков, баранов и другую домашнюю живность. Как их Ванька распознал? Да по их бляхам на сумках с инструментами. Конь там и три человека. Один верхом едет, другой коня ведет за уздцы, а третий коня сзади толкает. Бляхи эти отливаются в деревне Кимже на нижней Мезени. Здесь же льют медные колокольчики для скота и почтовых лошадей, украшения для конской сбруи, крестики и различные пряжки.

Время от времени навстречу Ванькиному пароходу попадались его собратья. Обменявшись гудками, они плавно проплывами мимо друг друга и следовали дальше каждый своим курсом.

Однажды обогнали не большой плот нарубленного зимой леса. Заготовленный по холодному времени кругляк подвозили к реке, а потом сплавляли врассыпную. На запанях брёвна перехватывали, сплачивали в пучки, а из них уже и делали плоты. Плоты буксирами тащили в Архангельск. Поздно, что-то этот плот к Архангельску двигается, обычно это гораздо раньше делают. Большая вода то уже спала, на мель бы где плот не сел…

Параход "Генерал Скобелев".

Ещё один двинский пароход – "Преподобный Зосима".

По прибытию в Архангельск Ванька Воробьев в гостиницу заселился. Повезло ему – почти даже не ждал свободного номера. Это везение он сам организовал – денежек вертлявому мужичку за стойкой незаметно сунул и как только кто-то съехал, тот его без очереди устроил на жительство. Мысль так поступить Ваньке подсказал холл, наполненный желающими получить номер.

В городе наблюдалось некоторое столпотворение – во Францию русский экспедиционный корпус отправляли.

1-ю Особую пехотную бригаду под командованием генерал-майора Н.А.Лохвицкого по всей Сибири на поездах прокатили. Потом на Дальнем Востоке они побывали. Затем через порт Дайрен в Сингапур солдат увезли. Красным морем они пропутешествовали, Суэцкий канал в пути повидали, а уже затем до Марселя добрались. Всё – организованной группой в количестве более десяти тысяч человек. Такой вот массовый выездной туризм за государственный счёт. Многие из этих российских воинов до службы в императорской армии дальше уездного центра и не бывали, а тут такая поездка… Правда, в весьма некомфортных условиях и постоянной опасности. Да ещё и на смерть многие из них ехали, благо бы за Родину, так нет – за Францию. Спасать её срочно надо было… Эх, Россия, всем то ты помогаешь, тебе вот только мало кто в трудную минуту подсобил.

Вторая, третья и четвертая Особые пехотные бригады решено было через Архангельск во Францию вывозить. Поэтому сейчас в этот город не только Ванька Воробьев для отбытия за границу прибыл, но и много чего доставляли. Пехотная бригада – это не только воины, у неё ещё много всякого-разного имеется.

Вторая Особая пехотная бригада была в основном из сибиряков сформирована. Насчитывала она сто девяносто три офицера и восемь тысяч семьсот шестьдесят два нижних чина. Вместе с ними планировалось ещё и маршевый батальон для пополнения уже отправленной первой бригады на кораблях транспортировать.

Ванька туда-сюда потолкался – с выездом за пределы любимой Родины имелись большие проблемы. Не до гражданских теперь – военных сейчас надо морем во Францию отправлять. Имеющиеся свободные английские и французские пароходы русских воинов повезут.

Опять пришлось осла мешком золота нагружать и впереди себя пускать – использовать попаданцу уже наработанную технологию из его девяностых. Тогда она хорошо работала и здесь сбоя не дала.

Конвой для второй Особой пехотной бригады формировался из девяти пароходов союзников, а также одного русского. На «Венесуэлу», «Мартазан», «Умтали» и прочие иностранные суда Ванька Воробьев соваться не стал, а перекупил место на нашем «Екатеринославе». Дорого это обошлось, но поедет его золото в сопровождении российских военных и на отечественном судне. Так почему-то Ваньке показалось надежнее – свои всё же, а не заморские неизвестные перевозчики.

В море вышли третьего июля. Ванька предполагал, что коли он на военном конвое будет идти, то охрана его со всех сторон должна быть организована. Три раза ха-ха… Наивный чукотский юноша.

Первые двое суток плавания иностранные и российское судно с пехотной бригадой имели охрану только в виде русской канонерской лодки "Вайгач". Всё! Приходи кто пожелает и бери голыми руками…

Конвой должны были сопровождать английские военные корабли, но они даже не показались на горизонте. Подходи немецкие подводные лодки и топи пароходы сколько тебе угодно…

Может быть, охрана конвоя осуществлялась каким-то таинственным образом? Невидимыми человеческому глазу судами? Вряд ли. Ванька весь испереживался, седых волос у него даже значительно прибавилось.

Почти через две недели движения конвоя, а именно пятнадцатого июля пароходы с русскими солдатами и Ванькой встретили французские боевые корабли. Были это два миноносца и специальное судно для борьбы с подводными лодками. Ванька в военно-морской тематике особо не разбирался, но получилось ему случайно услышать разговор двух наших морских офицеров. Один из них характеризовал данные французские корабли как музейные экспонаты и удивлялся, что им нашлось место в современном флоте. Ванька же думал, что пусть их охраняют хотя бы эти древние военные корабли, но это всё же что-то – лучше, чем ничего.

На следующий день количество стерегущих караван французских судов удвоилось, на душе у Ивана стало легче, жить стало веселее.

Вскоре на горизонте и Брест показался. Первый этап Ванькиного плавания был закончен.

Грех ему было жаловаться – в каюте ехал… Немного побоялся дорогой и всё. Солдаты же российские в дороге горя хватили. Кроме «Венесуэлы», все остальные суда были переоборудованные грузовые пароходы. В их трюмах настелили пол, сколотили трёхэтажные нары, устроили умывальники, туалеты, лестницы на палубу…

Духота, теснота, грязь. Причем, не на день – два, а неделями…

По прибытию в Брест, чемоданы Ванькины и сам он вместе с военным имуществом благополучно мимо таможни на территорию Франции проследовали. Пришлось, правда, ему некоторый маскарад организовать – на время в российскую полевую форму переодеться. Но в этом ничего он зазорного не видел – маленькая хитрость и ничего больше.

Через неделю Иван уже в Лондоне свои сокровища в надежный банк пристроил. Первая, самая трудная часть его плана была выполнена. Сейчас надо с будущим местом жительства определиться, но как-то ему на острове было не комфортно.

Языкового барьера не было – попаданец ещё со своих девяностых не плохо на английском лопотал, за спиной и школьный курс был, и занятия в спецгруппе в институте. Несколько лет языковой практики у него не было, но нужда заставила всё вспомнить. Надо сказать, не плохо у него это получилось.

Сидел он сейчас в пабе и думу думал – куда дальше бедному крестьянину податься? Или в баре? Нет, всё же в пабе – стойка, где выдавали напитки, у дальней от входа с улицы стены находилась. В баре она справа или слева от входа обычно расположена. Пабы то, как правило, в жилых домах размещаются, а самая их длинная стена тянется параллельно улице. Вот такая она особенность английских питейных заведений… Могут, быть и исключения, но они только подтверждают правило.

Снова наши там…

В Англии Ваньке Воробьеву всё не нравилось.

Вот не глянулось ему тут, хоть ешь ты его в мясных пирогах.

Левостороннее движение. Несколько раз он даже из-за этого чуть жизни не лишился. Все нормальные люди инстинктивно к правой стороне дороги прижимаются. Хоть пешком ты идёшь или экипажем, а то и автомобилем управляешь. Правая то рука у подавляющего большинства направляющая и нога тоже справа опорная.

Это только воинов не касается. Меч то у них в правой и им более удобно левостороннее движение – оборониться от встречного противника, а также щитом в левой руке прикрыться от врагов, что из кустов или из леса на тебя внезапно выскочили.

Вот и приняли в Римской империи левостороннее движение. Для безопасности.

В Британию, как часть названной империи, левостороннее движение пришло в начале первого тысячелетия от Рождества Христова. С тех пор остров и придерживается данной традиции. Жители его к этому с детства привыкли, а Ваньке это не нравится. Он – нормальный, ему по правой стороне дороги удобнее ходить…

Закон у них даже имеется – как правильно передвигаться. Билль 1756 года. Согласно ему, движение по Лондонскому мосту должно быть исключительно левостороннее. Кто не так пошел – выложи фунт серебра. Это тогда. Сейчас фунт стерлингов не требуют, только всё равно это не верно с Ванькиной точки зрения.

Да, через двадцать лет издали здесь ещё и «Дорожный акт» и обязательным стало левостороннее движение на всех путях сообщения, включая проселочные дороги.

В центре самого населенного города мира – красиво и помпезно. Чуть в сторону отошел – нищета, побирушки, бездомные, уголовный элемент… Некоторые прямо на мостовой спят. Не только ночью. Во второй половине дня таких лежащих тоже хватает. В Грин парк как-то Ванька в послеобеденное время забрел. Несколько десятков, спящих прямо на траве обнаружилось. Все в тряпье каком-то, дома он таких оборванцев давно не видывал. Вятка не самый богатый город, но до такой-то степени народ не доходит. Следят как-то за собой и на улице не валяются.

На скамейках тоже много спящих. Одеялами, засаленными укроются и почивают. Рядом с собой ещё свои тряпки развесят для всеобщего обозрения…

Бедноты – море. Туда-сюда по улице шатаются, всё что-то выглядывают. На Ваньку недобрым взглядом косят. Вид у него сытой и приличный, а это им и не нравится. Дома, в деревне если к кому-то достаток пришел – не завидуют, наоборот, говорят – справный хозяин. Работает, жилы рвёт – вот и живет хорошо.

Пьяных среди бела дня много. Не только мужиков. Бабы такие-же шарашатся. С утра шары зальют и ходят. Ладно бы, только бродили, а то часто между собой начинают лаяться и драться. За волосья друг друга дерут, ногами пинают… Наши до такого не доходят. Вот она – местная цивилизация.

Дышалось ещё Ваньке здесь тяжело. Туман какой-то часто улицы покрывает, гарью пахнет, дождит… Дома всяко было лучше. Кашель с первых дней у Ивана здесь начался, насморк замучил.

Темза ещё попахивает. С Вятки дома прохлада и свежесть – а тут… Грязновата, мягко скажем, река. Сейчас то ещё что, а вот чуть более полувека назад вообще Великое Зловоние в Лондоне произошло. Ватерклозеты были в этом виноваты. Заменили ими лондонцы горшки, количество сточных вод в реку многократно увеличилось, а летом 1858 года стояла особенно жаркая погода. Переполненная стоками Темза зацвела и такой запашок в городе образовался, что мама не горюй… В Палате общин даже пришлось шторы, пропитанные хлорной известью вешать, чтобы её члены хоть как-то дышать могли. Хотели они даже в Хэмптон тогда переехать, а суды собирались эвакуироваться в Оксфорд. Простому народу бежать было некуда – гадостью свои лёгкие и травили. Спасли Лондон дожди. Очень сильные они тем летом были. Разбавили водичку и всё в относительную норму пришло. Со следующего года в городе канализационную систему начали создавать. За шесть лет ключевые элементы её сделали и стало лучше. Так местные считали, а Ваньке вот до конца так и не угодили.

Еда тутошняя Ивану тоже не нравилась, пиво дома гораздо лучше было, девки красивее, деревья зеленее. Он бы ещё всё это вытерпел, но вот обжулить тут его на каждом шагу все хотели…

Золото его в банковском хранилище находилось. Иван же понемногу его брал и в фунты стерлингов превращал. Медленно и плохо у него это выходило. Не возьмешь же сразу пуд-другой благородного металла и на любом углу продашь. Быстро под белы руки повяжут. Откуда? Кто таков? Ну и далее по списку.

Приходилось с несколькими монетами по ювелирам и антикварам мотаться и эти крохи пристраивать. В кармане только русский паспорт, а на тебя как на жулика и грабителя смотрят и соответственно пол цены заплатить хотят. Легче было Ваньке дома клад Пугачева в слитки переплавить и не заморачиваться с реализацией монет. Захотел много денег поиметь вот и мается сейчас. Могут и совсем прижучить и до ниточки последней обобрать. Радужные мечты об английском законе и порядке у него уже улетучились. Никому он здесь не нужен, все на нём хотят только нажиться.

Грин парк. Спящие на травке оборванцы.

Лондонские пьяные жительницы дерутся, волосы друг у дружки дерут.

Лондон. Спящие на скамейках.

Уайтчепел.

Затосковал Ванька Воробьев в Лондоне. Глаза бы его на этот город не глядели. Ничего не радует.

Где среднестатистический российский мужик тоску лечит? Правильно, в питейном заведении. Стал Иван каждый вечер в паб заглядывать. Даже и не заглядывать, а до почти самого закрытия сидеть.

В этом самом пабе, что недалеко от лондонского жилья Ивана был, коллектив уже давно сложился, чуть ли не династиями сюда люди ходили. Паб – это часть местного сообщества. Это вам не бар какой-нибудь. В бары здесь заходят по пути с работы домой, а в пабы идут придя домой с работы. В настоящем пабе домашняя атмосфера имеется, наличествует мишень для игры в дартс, мясная лотерея и сбор денег на благотворительность к Рождеству…

Неделю Ванька все вечера в пабе просиживал, вторую, третью, месяц… Плохо ему здесь, а не уедешь – золото в фунты не переведено. Никто он здесь и звать его никак, вот дело медленно и двигается…

Через полтора месяца ежевечернего посещения паба с мужиком одним Иван разговорился. На госпитальном судне он санитаром на хлеб себе зарабатывал. На этой почве и познакомились. У Ивана сестра Мария на военно-санитарном поезде раненых с фронта вывозила, этот же мужик – участвовал в их морской эвакуации.

После рейсов ему выговориться надо было, все уже его рассказов наслушались, а тут свежий человек и, наверное, почти скоро в разряд завсегдатаев попадет. Вот он Ивана на роль слушателя и определил. Тому только в радость, до этого момента с ним особо то никто и не общался – все меж собой беседовали, а Ванька в роли почти мебели присутствовал.

Повествования санитара всё вокруг его корабля вертелись. Очень он гордился, что на таком знаменитом судне в море за ранеными ходит.

– Мой «Британик» – это брат «Титаника». – вот так, не больше и не меньше начал санитар Джон свой рассказ Ивану.

Попаданец ещё в своей старой жизни про «Титаник» слышал. Кто же про это судно-легенду не знает. Про айсберг, ну и про всё прочее.

– Всего их построили три – однотипных лайнера-исполина. «Олимпик», «Титаник» и «Британик». «Олимпик» по морям-океанам и сейчас благополучно ходит, а вот «Титаник» после встречи с айсбергом утонул. Когда это случилось, «Британик» ещё на верфи в Белфасте был. Строительство лайнера сразу же приостановили и стали вносить изменения, чтобы беда «Титаника» не повторилась… – Джон опустошил до конца кружку и подал знак о необходимости повторения. Ванька за ним не успевал. Да он и не торопился – вечер длинный.

– Про айсберг я слышал. – только и успел он вставить, а санитар уже продолжал. Похоже, Ванькиной фразы он и не заметил.

– На будущем нашем санитарном судне увеличили число водонепроницаемых переборок, сконструировали двойные борта, дополнительно защищающие отсеки на случай встречи с айсбергом. Стало больше на нем и спасательных средств. Пять мощных кранов-шлюпбалок могли даже при большом крене лайнера благополучно спустить на воду шлюпки. Для большей оперативности передачи получаемых радиограмм о навигационной обстановке капитанский мостик соединили с рубкой радиста пневмопочтой. – сыпал Джон техническими подробностями – целый морской инженер, а не санитар. Санитаром то он тоже только во время войны стал, а раньше пекарем работал. Переехать ему даже из Лондона пришлось, домой теперь он только между рейсами приезжает, и то не всегда.

– Серьезные доделки. – с умным видом покачал головой Ванька. После четвертой кружки он теперь тоже во всем разбирался на уровне эксперта.

– Правильно. Сейчас это самое безопасное и не потопляемое судно в мире. Наш «Британик» может держаться на плаву даже с шестью затопленными водой носовыми отсеками по одному борту. «Титаник» мог иметь только четыре затопленных отсека. Если бы вместо него с айсбергом наш корабль встретился, то трагедии бы не было. – санитар гордо посмотрел на Ваньку, словно он сам «Британиком» был. Впрочем, ему тоже уже гордиться было можно – он оставался на плаву после шести больших кружек пива. Пусть и кое-куда Джон уже зачастил и Ванька время от времени оставался в одиночестве.

– Ещё по одной? – задал Иван правильный и своевременный вопрос.

Возражений не последовало.

– Наш то ещё и посолидней «Титаника» будет – длиннее, шире и водоизмещение на две тысячи тонн больше. Экипаж на нем должен был быть девятьсот пятьдесят человек на почти две тысячи шестьсот пассажиров. – влилась в уши Ивана очередная порция информации, а в желудок – пива. Дома пиво было лучше, но здесь тебе не Вятка и выбора у Ваньки не было.

Ванька тоже мог про «Титаник» рассказать. На нем двое вятчан в тот злополучный рейс в Америку плыло – годовалый Владислав и его мать Мария Кисельникова из Котельнича. Мария была дочерью котельнического стряпчего Петра Васильевича. Зажиточный мещанин хотел её выдать замуж за соседа, но ей жених не понравился, и она сбежала из дома. Вышла без родительского благословения замуж, родила сына и вернулась на время домой. Погостила немного и поехала к мужу Прокофию Муллеру в Америку. Петр Васильевич проводил дочь и внука до Ревеля. Маша обещала ему дать телеграмму как доберется до мужа. Не дождались Кисельниковы от нее весточки, а Прокофий им отписал, что в списке спасшихся Марии и Владислава Муллер нет. Старик Кисельников с горя заболел, заказал себе гроб и поставил его под крышу в своем доме. Вскоре и умер. Такая вот печальная история. Не стал ей Ванька делится. Кстати – на «Титанике» было тысяча триста шестнадцать пассажиров и восемьсот девяносто два члена экипажа, а спаслось только семьсот четыре человека.

"Британик".

На средиземноморских полях сражений продолжалось затишье, и санитар Джон пока не был отозван военным ведомством из своего отпуска. Его даже на бывшее рабочее место пару раз уже приглашали. Поработай мол, пока подвиги свои очередные не совершаешь. Квалифицированных рабочих рук не хватает, а ты навык ещё не успел потерять. Не брать же в пекарню кого-то прямо с улицы.

Джон от предложений работы пока отмахивался. Не все ещё денежки он в пабе оставил. Вот если совсем карманы опустеют, тогда может быть он и подумает вернуться…

Ванька продолжал своими финансовыми делами заниматься. Продвигались они не шатко, не валко, но определенный прогресс имелся. Вместе с тем, заметил он, что его пасут. Засветился он, скорее всего, в своих походах по антикварам и ювелирам перед не совсем законопослушными личностями. В банк ещё довольно часто захаживал. Чует его сердце, что кто-то надумал предложить ему тяжелым трудом, нажитым поделиться. Причем, бублик отдать, а дырку от него себе оставить.

Стали мелькать в отдалении, но в пределах видимости какие-то личности. День, два, три хвостиком за Иваном ходят. Маршруты его движения срисовывают. Ванька парочку бронзовых шипастых кастетов приобрел от местного производителя, ушки на макушке внимательнее стал держать. По темным улочкам он и раньше не ходил, а тут тем более стал освещенных людных мест придерживаться.

С местным бобби у Ивана и раньше проблем не было, а тут он с ним раскланиваться решил. Несколько раз кивнул, а тот и на четвертый день чуть голову наклонить в ответ изволил. Вот надо же, заметил. Ну, это не лишним будет. Может предложить ещё угостить его в пабе? Принято ли это здесь? В Вятке лица на подобных должностях в свободное от службы время от выпить и закусить не отказывались.

Кстати, почему полицейских здесь окрестили бобби? Оказалось, всё очень просто. Джон Ваньке на это глаза раскрыл. Служба столичной полиции основана была в 1829 году министром внутренних дел Робертом Пилем. В честь его и стали называть полицейских бобби. Бобби – это уменьшительное от Роберт. Сейчас у бобби временами даже револьвер имеется, а не только дубинка, как до 1884 года. Стоило только погибнуть двум полицейским в названном году, как на ночное патрулирование им стали выдавать огнестрельное оружие. Ваньке это хорошо – днем на него вряд ли напасть попробуют, а в темное время их местный бобби, ежели что и стрельнуть может… Если, конечно, Ванька успеет позвать его на помощь.

Свои посиделки в пабе Иван раньше завершать начал. Его новый знакомый даже немного обижался – не поддерживаешь мол ты компанию…

В то время, когда Иван с Джоном эль потребляли, санитар продолжал его насчёт своего госпитального судна просвещать.

– Уже достроили почти «Британик», а тут и война началась. Адмиралтейство реквизировало его для переоборудования в плавучий госпиталь. Обеденный зал превратили в операционную, гостиную 1-го класса – в главную палату. В каютах на палубе «В» решили разместить медицинский персонал. Из других кают сделали палаты для раненых. Трюмы превратили в склады для медицинского оборудования и медикаментов. Оборудовали даже морг… – Джон отхлебнул из своей кружки и не весело посмотрел на Ивана.

Ванька понял, что данное помещение на судне пустым не оставалось и Джону не раз пришлось его в ходе профессиональной деятельности посещать.

– Сам корабль перекрасили в принятые по международному соглашению цвета госпитального судна. Борта стали белые, вдоль всего корпуса идёт зеленая полоса, а её делят три больших красных креста. В декабре прошлого года «Британик» включили в состав нашего флота. Как персонал набирать начали – так я из пекарей и ушел. Можно было мне и пекарем туда устроиться, но я решил – в санитары… – пива в кружке Джона опять убавилось.

Ванька на часы посмотрел. Санитар с «Британика» это заметил и головой покачал. Видя, что его собеседник пока ещё на месте остается, свой рассказ продолжил.

– Перед самым Рождеством пошли мы в первый рейс. На остров Лемнос прибыли через восемь дней, погрузили раненых и повернули домой. Потом до весны ещё два рейса были. Любой из них считался очень опасным – немецкие подводные лодки не всегда на красные кресты смотрят. Сейчас наш лайнер на приколе стоит, команда частично распущена. Однако, велено наготове быть – на войне по-разному бывает. – видя, что Ванька допил своё пиво и собирается уходить, Джон закруглил своё повествование.

Ваньке слова про распущенную команду в память запали. Надо иметь это в виду. Вот бы где ещё раздобыть для себя британский паспорт. С ним куда угодно можно пристроиться или уехать. Языком то Иван вполне сносно владеет, почти как местный. Официально такой Ивану не получить, а чужой не подойдет. До недавнего времени это был просто лист бумаги со сведениями о владельце и только в четырнадцатом году на нем появилась его фотография. В прошлом, пятнадцатом году, опять новый формат паспортов здесь ввели – в восемь раз сложенный лист с картонной крышкой. На листе в нем имеются данные о владельце и опять же – фотографическая карточка. Продлевать этот документ полагалось каждые два года.

Так-то паспорт у Ваньки Воробьева был, но российский. Пусть и для заграничных поездок. Можно с ним по миру передвигаться, но лучше бы ему с чьим то чужим и иностранным. Так он от разных недобрых глаз лучше укроется.

Пора в Лондоне Ивану дела закруглять и дальше двигаться. Подумать только надо, как это лучше сделать.

Жаль, некому Ваньке было насчет американского паспорта подсказать. Он теперь тоже хоть и фотографию имел, но клеить можно было какую угодно – хоть групповую, а при проверке сего документа указать – вот мол я, на заднем плане. Наклеивали совместные фото с детьми, женами, родителями. Можно было быть на фотографии с любимой собакой, играющим на гитаре или курящим… Качество снимков тоже варьировало.

Британский паспорт образца 1910 года, ещё без фотографии.

Американский паспорт. Какая была фотография – ту и приклеили.

Пока Ванька Воробьев с санитаром Джоном в пабе пиво пили мировая война продолжалась. Шла битва на Сомме, была осуществлена Огнотская операция, в начале августа гремело уже шестое сражение при Изонцо – итальянцы даже добились частичного успеха и захватили Горицию…

В конце лета союзники активизировались, стали наступать в Средиземноморье, а поэтому и количество раненых увеличилось. Исключенный из списков Британского флота корабль санитара Джона экстренно был влит в его ряды обратно.

Одно дело бумаги оформить и подписать, другое – команду и медицинский персонал собрать. Более трёх тысяч раненых, что за раз можно на «Британике» перевезти, требовали судовой команды в шестьсот семьдесят пять человек и четыреста пятьдесят единиц медицинского и обслуживающего персонала.

Многие из тех, кто до лета на плавучем госпитале больных и раненых солдат перевозил, а потом был временно в этом не задействован, уже в других местах оказались – кто на фронте, что в военных лечебных заведениях, кто к своей мирной профессии вернулся…

Это Джон обратно в свою пекарню не пошел, хоть его и звали, а в резерве числился и жалованье пропивал. Может он ни в каком резерве и не был, а просто бездельничал – кто его знает. Документально подтвердить его статус же никто не просил…

Однако, когда «Британик» как санитарное судно вновь потребовался, про Джона моментально вспомнили. Сидел он сейчас в пабе и печалился, что вот до вечера он эль пьет, а завтра уже придётся жизнь продолжать на сухую. Жаловался на свою судьбину… Кому? Ивану, что рядышком сидел.

Тому бы тоже сейчас из Лондона, хоть на время, но исчезнуть. Вчера игра в гляделки с неизвестными личностями закончилась, попытались Ваньку в сторонку оттереть и в тёмном уголке прижать, но он не дался и где-то сейчас два гаврика свои организмы с медицинской помощью в порядок приводили. Вред их здоровью он нанёс не шуточный, слабы они против нашего бойца оказались. Может ещё и кастеты тут хорошие делают? Скорее, и они помогли, и навыки Ивана…

– Джон, как думаешь, меня к вам санитаром возьмут? – после второй кружки он к опять призванному на театр военных действий обратился.

– Запросто. Не капитаном же ты к нам просишься. Он уже у нас имеется – Чарльз Бартлетт. Я ещё за тебя поручусь. – направив к потолку струйку дыма произнёс Джон.

– Ты, наверное, не в курсе, я – российский подданный. На британский флот меня могут и не принять. – прояснил ситуацию Ванька. Как-то странно он это сделал – задом на перед. Сперва ему надо было Джону о своем гражданстве сообщить, а потом уже и про санитарство спрашивать. Выпитое пиво, скорее всего, сказалось.

– Тогда – не знаю. Но ты же не воевать собрался, только некомбатантом стать желаешь. Тут, наверное, как капитан решит. Я точно не знаю. Документы, может быть, твои потребуют. – пустился в рассуждения Джон.

Наутро Ванька и Джон с тяжелыми после вчерашнего головами Лондон покинули. Состояние здоровья их в общем и целом было сносным. Вследствие военного времени с августа четырнадцатого года пабы только до девяти тридцати вечера работали и много выпить они не успели. Время закрытия заведения контролировалось полицией и нарушившие установленные часы работы хозяева пабов лишались лицензии, поэтому к пол десятого вечера всех посетителей просили покинуть заведение.

Повезло Ваньке, может кто-то свыше ему помог, может в отношении его вынужденное исключение сделали, или ещё какие обстоятельства сложились, а взяли его почти санитаром – переносить грузы на носилках. Размыто так было указано, без конкретики – что он будет перемещать в пространстве. Может его наняли продукты питания переносить, а может – больных или раненых. Ходить он должен в гражданской одежде, оружие ему не положено. Он – наемное иностранное не военное лицо на санитарном судне. Самый что ни на есть некомбатант.

В первых числах сентября «Британик» отправился к греческим островам за ранеными. Перед этим Ванька по сходням и по самому судну немало с носилками побегал. Перемещал что-то в мешковину упакованное. Напарником у него был квакер, использовавший своё право на отказ от службы в армии по морально-этическим соображениям. Предоставил он Военному трибуналу свои доводы, признали их вескими и был он, как и Ванька Воробьев зачислен носильщиком носилок в армию. Не надо ему теперь идти против своих убеждений и в боевых действиях участвовать, а польза военным от него имеется. Потребовался носильщик на флоте – квакера туда и направили. Откажись он от этой работы – прямая дорога ему в тюрьму, а потом, когда война закончится, не будет иметь такой бывший заключенный своих гражданских прав ещё пять лет. Семь тысяч таких носильщиков в вооруженных силах Великобритании было, чуть ли не половина отказавшихся воевать так была задействована.

Забрали раненых и доставили их к родным берегам. Потом у Ваньки ещё один рейс был. Это уже в конце октября и по шестое ноября. Отшвартовались, больных и раненых выгрузили, профилактику паровых котлов и прочих механизмов начали, медицинский персонал и Ванька с Джоном на отдых настроились, но война им опять все планы попортила…

Вынос британского раненого солдата с поля боя.

Раненые шотландские солдаты.

Эвакуация раненых солдат по узкоколейке.

"Британик" тонет.

– Труба зовет! – такой банальной фразой санитар Джон Ивана сегодня с кровати поднял. Сам не спит и другим не дает. Оно и понятно – старая привычка. Пекарни то рано свою работу начинают, им к завтраку надо уже свежую продукцию выдать…

Британские войска внезапно понесли большие потери, госпитальная перевалочная база на острове Лемнос была забита под завязку и раненых бойцов надо было срочно вывозить. «Британик» быстро пополнили всем необходимым, стоянка в Саутгемтонском порту продлилась всего пять суток и уже двенадцатого ноября плавучий госпиталь вновь вышел в море и пошел к греческим островам.

Ваньке Воробьеву в эти дни спать почти не пришлось – таскал он свои носилки до помутнения в глазах. Напарник-квакер даже чуть своё мировоззрение не поменял. Сказал как-то Ивану, что на фронте, наверное, легче… Это он, зря конечно… Не приведи никому туда попасть…

Девять дней плавания спокойно прошли. Ванька отдыхал, за борт поплевывал, силы копил для переноски раненых.

Двадцать первого ноября, когда «Британик» шел между материковой частью Греции и островом Кеа в его носовой части по правому борту произошел взрыв. Почти без перерыва – ещё один.

Ванька с Джоном в это время завтракали. Санитар вскочил, меж столов заметался, медсестры, что рядом сидели, крик подняли. Тут один из офицеров команды в дверях появился и паникующих медицинских работников успокоил. Оставайтесь де на своих местах, продолжайте трапезничать – ничего страшного не происходит.

Ничего себе – не происходит. Ваньке тарелка с его недоеденной кашей на ноги выше коленей свалилась. Хорошо туда, ещё чуть-чуть и обжёг бы он свои половые принадлежности… Судно направо стало клонится, тарелка на столе и не устояла.

Ванька мать чью-то вспомнил, ложкой, что в руках держал, кашу со штанов стал счищать. Не нужен ему такой горячий компресс. Тут опять его качнуло, пол из-под ног стал уходить – судно носом клюнуло.

Вокруг – бедлам, ор, врачи и сестрички в сторону палубы из столовой бросились. Ванька и Джон с ними.

Потоки воды быстро распространялись по отсекам. Из трюма на мостик доложили, что разрушена не только переборка в носовой части, но и повреждена шахта главной пожарной магистрали. По ней вода и идёт всюду беспрепятственно, вот – вот в котельных окажется.

Герметичные двери в переборках в момент взрыва почему-то оказались открытыми и сейчас задраить их под напором воды не получалось.

Кроме того, медицинский персонал «Британика» перед тем, как на завтрак идти, устроил в каютах и палатах проветривание. Иллюминаторы в бортах санитарного судна были открыты и через них в него водичка тоже вливалась немалыми порциями.

Видя всё это капитан Бартлетт распорядился начать эвакуацию. Хорошо судно ещё ранеными и больными не загрузилось и все тысяча сто тридцать четыре человека на нем были ходячими.

Ванька и Джон сестричкам и докторицам помогали, они мужики всё же и крепко на ногах стояли. Выводили их из замкнутого корабельного пространства на палубу и к шлюпкам препровождали. В целом эвакуация проходила спокойно. Корабельные пожарные только отличились. Судно, хоть воду и хлебало, но ещё довольно быстро двигалось, а они никого не слушая самостоятельно в шлюпку забрались и спускать её на воду стали. Итог был ожидаем – плавсредство захлестнуло волнами, и оно сразу перевернулось. Никто из паникеров не погиб, но в воде они долго бултыхались…

Ванька и Джон дисциплинированно своей очереди дождались, предназначенные им места заняли, кормовая шлюпбалка их на воду опустила.

История повторяется. Тонул «Британик» точно так как его брат-близнец. Носом, кренясь на правый борт в море погружался. Довольно быстро корма задралась так высоко, что показались гребные винты. Машины лайнера продолжались работать, и они вращались.

Ванькину и соседнюю шлюпку прямо под винты стало затягивать. Напарник-квакер молиться начал, санитар Джон глаза выпучил так, что сейчас они у него вываляться… Ванька тоже стал с жизнью прощаться. Вот она жадность, не довела до добра. Сидел бы с кладом Пугачева в Вятке, а нет – денежек и домика в спокойной сытой стране захотелось. Думал – от лондонских бандитов скрылся за теплыми морями, а сейчас его как в мясорубке перемелет…

Джон Ивану что-то кричать пытался, рукой показывал в сторону от шлюпки, но Ванька его из-за рева винтов и криков соседей по спасательному средству не слышал.

Пальцы в банку шлюпочную вцепились – не оторвать. Страха такого Иван в жизни не испытывал. Отделил руки от своего сидения Ванька Воробьев, кое-как и за борт вывалился. Тут его ещё и как будто ветром в сторону откинуло…

Пару-тройку секунд спустя обе шлюпки перемололо в щепки – только куски тел и обломки досок в стороны полетели.

Ванька уже не видел, как «Британик» опрокинулся на правый борт, не слышал, как внутри его корпуса раздался сильный грохот. Чем-то по голове ему прилетело. Когда в себя пришел – над водой корабля уже не было, а с макушки на лоб кровь стекала…

Ни квакера, ни санитара Джона в воде рядом не было…

Спасательный пояс Ваньке помог не утонуть. Не всем так повезло…

Открытка из времени Ваньки Воробьева.

Покачивался сейчас Ванька на волнах Эгейского моря и не совсем комфортно ему было это купание. Не тепла водица в данное время. Бодрит, мягко скажем. Да грех ему на судьбу жаловаться – жив остался. Ещё и в таком море побулькался, куда и в его прошлом времени не каждый россиянин мог попасть вследствие отсутствия финансовых ресурсов. Не говорим уж мы о начале двадцатого века…

Рядом с Иваном девица тоже, как и он поплавок изображала. Ей на соседней шлюпке место досталось, тащило и её под винты, но и она сообразила вовремя выпрыгнуть.

Иван словесно её подбадривал, а потом даже помог на подошедшую к ним спасательную посудинку забраться. Закалела вся дама, зуб на зуб у нее не попадал, но держалась…

Если Ваньке Воробьеву повезло один раз, то его подруге по морским ваннам трижды. В морских катастрофах она уже на «Олимпике» побывала, а также на «Титанике». Сегодня и на «Британике». Звали её Вайолет Джессоп. Потом её Мисс Непотопляемой будут называть, слава к ней придёт. Вот с кем Ивана судьба свела, а он и не знал.

Вайолетт родилась в аргентинском портовом городе Баия-Бланка и была первой из девяти детей ирландских эмигрантов. Отец её умер после операции, и семья вернулась в Англию. Мать Вайолетт работала на корабле бортпроводником, но в 1908 году сильно заболела и девушке пришлось бросить учебу и пойти по её стопам. В сентябре одиннадцатого года она работала уже на «Олимпике», когда он выходя из порта Саутгемптон столкнулся с британским крейсером «Хоук». Два года после этого «Олимпик» ремонтировали, но он всё же вернулся в строй. Это было первое её везение.

10 апреля 1912 года она поднялась на борт «Титаника», а уже через четыре дня он столкнулся с айсбергом в Северной Атлантике и затонул. Когда шлюпку № 16, в которой предстояло эвакуироваться Вайолетт Джессоп, начали спускать на воду, один из офицеров «Титаника» отдал ей младенца и умолял позаботится о нем. На следующий день пассажиров шлюпки спасла подошедшая «Карпатия». На борту корабля к ней подбежала какая-то женщина, выхватила у Вайолетт малыша и не сказав ни слова убежала. Так ей повезло во второй раз.

Жить на что-то было надо и Джессоп не оставила свою профессию. Плавала в Австралию и на Дальний Восток. Когда началась война, она обучилась на медицинскую сестру и в шестнадцатом году попала на «Британик». Как вы уже знаете, при эвакуации команды и медицинского персонала плавучего госпиталя она попала на шлюпку, которую затянуло под винты. Как писала она потом в своих мемуарах, кто-то из выживших пассажиров соседней шлюпки её спас и помог вытащить из воды. Ванька Воробьев это и был. Не помог бы он Вайолетт Джессоп, не появилась бы в Британии Мисс Непотопляемая, стюардесса Люси в фильме «Титаник» Джеймса Камерона…

Прошло только пятьдесят пять минут и самый непотопляемый корабль мира исчез в бездне моря. «Титаник» и то на плаву два часа сорок минут держался. Сигналы бедствия с «Британика» были услышаны и к потерпевшим кораблекрушение поспешили на помощь. Уже к десяти часам утра подошли «Скоурж» и вспомогательный крейсер «Героик». Потом и другие. Не только военные корабли бедолаг спасали, рыбацкие суденышки тоже им помощь оказывали.

Перевезли Ваньку Воробьева и всех спасенных в количестве тысячи ста четырех человек на ближайший населенный остров. Выгрузили. Как не искал среди них Ванька санитара Джона и своего напарника-квакера, так и не нашел. Не повезло им. Тридцать человек при эвакуации погибло, а в их числе и оба знакомца Ивана…

На несколько дней Ванька в островитянина превратился. Гулял по берегу моря, завернувшись в выданное одеяло – теплой одежды у него не было. Ботинки ему ещё несколько жали – не разносились ещё. Они у него тоже уже здесь были полученные. Всё его имущество на морском дне сейчас находилось. Российский заграничный паспорт Ивана в настоящий момент рыбки разглядывали, а также несколько пачек фунтов стерлингов крупных номиналов. Часть вырученных денег за монеты из клада Емельяна Пугачева у него с собой были. Хорошо не все, но много. Слава Богу, что в банковском хранилище в Лондоне не реализованное золото лежало и почти половина налички. Тут он и порадовался, что не смог все монеты по антикварам и ювелирам рассовать. Нет, как говорится, худа без добра. Не врёт российская пословица.

После жизни на острове спасшихся перевезли в Марсель. Столица Прованса, а в начале двадцатого века ещё и «порт империи» Ивану понравился и не понравился. Вызвал какое-то двойственное чувство. Нашлось у него время и на собор Нотр-Дам-де-ла-Гард полюбоваться, на статую Мадонны задрав голову посмотреть. В квартале Ле Панье в таверне посидеть и даже там же по публичным домам из профессионального интереса пройтись. Посмотреть, как здесь подобный Ванькиному промысел организован. Ничего хорошего перенять не получилось, а вот пару раз на ножах подрался. Не зря у данного района дурная слава была. Пьяни и рвани здесь хватало. В кафедральный собор Ла Мажор Иван заглянул, в церковь Саятого Лаврентия… От церкви, кстати, прекрасная панорама на Старый порт открывалась. Её Ванька тоже оценил. Триумфальная арка, проспект Ла Канбьер… Замок Иф даже Иван посетил. Любопытно ему было на тюрьму графа Монте-Кристо посмотреть. Может больше никогда сюда уже и не придется попасть – в России скоро революции одна за другой покатят… Ванька в Англии решил больше не задерживаться – домой ему к сестрам надо.

Заодно тут он и прованскую кухню попробовал. Мидий, сваренных в луковом бульоне с добавлением разных травок наелся до отвала, наветт покушал, бурриду и буйабес тоже не пропустил. Пастис ему не понравился. Пусть они сами эти анисовые капли пьют. Паниссе, вот по душе пришлись. Выпечка из гороховой муки ему даже почему-то дом напомнила, хотя её у Ваньки в деревне и не делали…

Та самая дама, что Ванька Воробьев спас.

Жернова времени продолжали пропускать сквозь себя социальную реальность планеты – в большом мире происходили своим чередом глобальные события. Наличие песчинки в виде попаданца ни коим образом на них не влияли. Не меняется же ваш распорядок дня от того, что где-то в далеком лесу муравьишка чуть изменит свою траекторию движения или начнет переносить не ту хвоинку, а соседнюю…

Закончилась битва на Сомме, обе стороны понесли огромные потери, а явный победитель в ней так и не определился. Умер австрийский император Франц Иосиф, а его место на престоле занял Карл I. Немецкие войска оккупировали Бухарест, и столица Румынии сейчас находится в Яссах. Робер Нивель заменил Жозефа Жоффра в должности главнокомандующего французской армии…

Внутри каждой отдельной страны тоже что-то случалось, важное и не важное, имеющее последствия или проходящее без следа.

Ванька Воробьев с другими выжившими с «Британика» через некоторое время вновь на весьма высокомерном острове оказался, но в Лондоне задерживаться не стал, а как только его новые документы были готовы к сестрам в далекую Вятку двинулся.

Архангельск он не узнал. Не сам город, а Бакарицу. Изменения сразу в глаза бросались. Добрые люди ему и рассказали про произошедшее.

Оказывается, не так уж и давно прибыл в порт из Нью-Йорка пароход «Барон Дризен» Северного пароходного общества в Петрограде с грузом особого назначения – взрывчатыми веществами, бездымным и черным порохом, фугасными гранатами, детонаторными трубками для снарядов и жидким хлором. Пришвартовался, а вскоре средь бела дня на нем прогремел взрыв. Сила его была такова, что полностью были уничтожены причалы № 19, 20, 21 и 27, пять каменных зданий, пожарное депо со всем обозом, электростанция, казармы, склады, десятки жилых домов, пакгаузы с грузами… Сам пароход из Америки сразу же затонул, а тут ещё загорелся английский пароход «Эрл-оф-Форфар» загруженный снарядами. Был поврежден пожарный буксир «Рекорд» и стотонный плавкран, взорвались выгруженные и складированные на берегу снаряды… Ад кромешный. Убито было более шести сотен человек, а ранено более восьмисот. Кто говорит и более тысячи. Многие ещё пропали без вести. Раненых и обожженных даже сразу посчитать было трудно – весь Архангельск превратился в один большой госпиталь. Перевязочные средства в город вагонами прибывали. «Северное утро» сообщило, что германцы этот взрыв организовали.

Навигация по Северной Двине в этом году уже была закончена, поэтому водным путем в Котлас Ваньке не попасть. Решил Иван до Петрограда добраться, а там уж прямой путь по чугунке до Вятки. Почему у него такое решение возникло – это уж его самого спросить надо. По голове то ему здорово при взрыве «Британика» прилетело…

Вечером шестнадцатого декабря Ванька был уже в Петербурге. Билет на поезд в сторону Вятки удалось достать только на завтра. Здание вокзала было набито куда-то следующим народом, и Иван решил переночевать где-то в городе. Толкнулся в одну гостиницу, другую… Везде занято или закрыто по причине военного времени. Вспомнился адресок, где Мария останавливалась как-то на лечении. Придумал пешком добираться, но что-то заплутал, не там видно свернул. Да ещё и освещение в столице оставляло сейчас желать лучшего. Это мягко сказано – местами оно вообще отсутствовало. Ночью то любая местность, в том числе и город, совсем не так выглядит, как в дневное время. Вот вроде и сориентировался. Знакомые места пошли, хоть и снегом занесенные. Разбаловались столичные дворники, ох разбаловались. Да и вообще в державе порядка меньше стало.

На подходе к Петровскому мосту Ивана обогнал автомобиль. Быстро и с выключенными фарами промчался. Вот – ещё одно подтверждение падения дисциплины у населения. Попробовали бы так до войны по ночным петербургским улицам кататься… Да и улицы уже не петербургские, а петроградские – с начала военных действий город переименовали в ходе антинемецкой кампании. Переименовывали бы тогда уже всё, а то так – ни два, ни полтора. Шлиссельбург Шлиссельбургом и остался, Екатеринбург также своё название не сменил, как жили люди в Оренбурге – так и живут. Тут же даже главная городская газета теперь называется – «Петроградские ведомости». Дурью маются, иначе не скажешь…

Чуть мимо дома к мосту Иван стал выходить, а на нем та машина и стоит, а люди на парапет моста какой-то длинный сверток подняли и вниз в реку спихнули. Далеконько Ванька был, звуков не слышал, а только видел, как те неизвестные вниз некоторое время глядели, что-то похоже друг-другу говорили, руками нервно махали… От греха подальше Иван обратно немного сдал, не пошел на мост. Вскоре машина и уехала. Опять же без света.

Ванька Воробьев ходу прибавил. Как мост переходил на затоптанном снегу капли тёмные увидел. Кровь, не иначе. Быстрей, быстрей в нужном ему направлении ногами стал передвигать.

Комната, где Мария раньше как-то останавливалась, свободна оказалась. Иван снял её на ночь, выспался очень даже не плохо, а с утра и на вокзал двинулся.

Завтракал уже по пути. Ценам опять же подивился – пока его не было на Родине, они опять подросли. Купил в дорогу съестное, занял своё место на диванчике в вагоне. Скоро и поезд отправился. Даже почти по расписанию.

Уже в дороге на одной из станций куря на перроне Иван обратил внимание на какой-то ажиотаж около паренька с сумкой, продающего газеты. Находящиеся на перроне чуть ли не вырывали у него листы плохонькой бумаги и не требуя сдачи впивались глазами в напечатанное. Читали, значительно переглядывались, кто-то улыбался, а иные и хмурились.

Иван тоже купил номер, еле успел. Паренек чуть ли не бегом с пустой сумкой в сторону здания вокзала устремился, очевидно за новой порцией своего товара. Пока покупают – надо успевать продавать. Народ сейчас не охотно с денежками расстается.

Газетенка с незнакомым названием, видно какая-то местная, сообщала в разделе «События в Петрограде», что сошло со сцены лицо, о котором говорить до сих пор можно было только шепотом, а писать совсем было нельзя. Подробности смерти или исчезновения этого лица, следующие – в одном из аристократических особняков столицы во время пиршества раздался выстрел, гости переполошились, но хозяин успокоил их сказав, что убил собаку. После этого некоторыми людьми было замечено, что с черного хода особняка двое людей вынесли очень длинный сверток и положив его в автомобиль уехали. Вот и всё. Ни имен, ни фамилий, но по перрону уже где шепотом, где в полный голос звучало – Распутин, Распутин, Распутин, убили, убили, убили…

Кровь Распутина на балках Петровского моста.

Следы автомобиля на Петровском мосту.

Полынья, куда тело Распутина сбросили.

Кровь на снегу, которую Ванька Воробьев видел.

Ну и ещё одна страничка из дела об убийстве Распутина.

Попаданец в Ваньку Воробьева был обывателем. В прошлом своем мире и в России начала двадцатого века тоже. Причем, обывателем во всех смыслах этого слова.

В императорской России под обывателем обычно понимали постоянного жителя какой-нибудь местности. Тот же Ванька Воробьев первые десятилетия своей жизни являлся сельским обывателем, а уж потом попаданец сподвигнул его в городского обывателя превратиться. Сколько лет уж он теперь обывателем губернского города Вятки числился.

В прошлой жизни попаданца, уже в постсоветской России обывателями называли людей, живущих только своими личными интересами, индивидов, лишенных общественного кругозора.

Таким будущий попаданец был в девяностых, им же и в новом для него времени остался. Сестры Ваньки тоже в данный разряд людей входили. От них, как и от Ивана практически ничего не зависело, не влияли они на ход истории. Девки из публичных домов Воробьевых – опять же обыватели. Федор из Бакулей, санитар Джон, квакер-носилочник, якимовагинские мужики – все обыватели. Плыли их лодочки жизни куда ветер дул. Плыли и потребности свои удовлетворяли, а остальное им было практически безразлично.

Убитый Распутин к другой категории людей относился. Оказывал некоторое влияние на происходящие в державе процессы. То есть и на жизнь Ивана, Федора, сестер, господина полицмейстера, недоучившегося студента, что Ваньке поисковый прибор делал.

Был он фигурой, его смерть даже просто интуитивно взволновала многих. Кто-то рад ей был, а кто-то и печалился. Что теперь в России может поменяться, какие решения без Распутина император принимать будет?

По большому счету и тогда, и теперь оценка значимости Распутина строилась больше на слухах, домыслах, чьих-то умозаключениях. Документальных свидетельств его деятельности практически не имеется, почти всё базируется на рассказах очевидцев. Они же всякими могут быть, пойди там разбери – где правда, а где и приврали…

Больше с его самого слов известно о паломничествах Григория в Грецию и Иерусалим, о даре целительства, о явлении ему Богоматери, которая рассказала о болезни царевича Алексея, единственного сына российского императора Николая II. О приказе Богоматери Распутину ехать в столицу и спасать наследника престола окружающие узнали также от него…

В 1907 году Распутин приглашается к императорскому двору. Николай Александрович не один год отказывался от его услуг, но цесаревичу стало совсем плохо, он находился в критическом состоянии и оставалось надеяться только на чудо.

Вся следующая жизнь Григория Ефимовича в Санкт-Петербурге, а потом и в Петрограде была связана с лечение гемофилии у наследника. На этом фоне Распутин стал приближенным к императорской семье, приобрел множество влиятельных знакомых в высшем свете.

Поговаривали, что используя своё положение, Григорий Распутин берет взятки, устраивает дела и судьбы к нему обратившихся, оказывает влияние на императора через Александру Федоровну и даже напрямую. А жизнь всей Российской империи от решений Николая Александровича зависит. Как он скажет – так и будет. Получается, что и от советов и предложений Распутина российская жизнь может немало поменяться.

Ходили ещё рассказы о пьяных дебошах старца, его сексуальных похождениях… Слухи даже имелись о слишком близких отношениях Григория с императрицей. Всё это дискредитировало императорскую семью.

В императорском окружении возник заговор против Распутина, а потом его и убили. Ванька Воробьев даже невольным свидетелем стал заметания следов преступления у Петровского моста, прикоснулся таким образом к истории…

Убийство Распутина углубило разрыв внутри семьи Романовых. Николая II очень расстроил тот факт, что в числе заговорщиков были члены императорской фамилии.

Незадолго до смерти Распутин написал императору письмо. В нем говорилось, что чует он свою скорую гибель, не доживет даже до 1 января. Старец предупреждал Николая Александровича, что ежели убьют его не простые люди, а родственник императора, то вся семья, включая детей владетеля всея Руси, тоже уйдут из жизни, не пройдет и двух лет. Будут убиты они русским народом.

На Николая, по свидетельству современников, это письмо произвело огромное впечатление, а тут ещё и на самом деле Распутина убивают, и родственник в рядах заговорщиков имеется…

Опять же, со слов, живших в то время, смерть Распутина определила многие дальнейшие поступки императора. Насколько это так – точно сейчас никто не скажет, но не прошло и двух лет как вся семья императора и он сам были расстреляны в Екатеринбурге…

Так что Распутин – не обыватель.

Обыватели же обычно всегда интересуются бедами и несчастьями таких как Распутин людей. Привлекает это их внимание. Смотри, какой был, а то ж…

Вот так и сейчас все пассажиры Ванькиного вагона на каждой остановке поезда толпой устремлялись на перрон, расхватывали свежие выпуски газет и искали – что там про смерть известной личности написано. Через несколько остановок газетные листки уже имени, погибшего не скрывали, на первых полосах появилась фотография Григория Ефимовича. Не было информации только об убивших его, но она уже в газетах через пару дней тоже появится.

Ванька Воробьев не составлял исключения. На его диване в вагоне уже целый ворох газет накопился с каждой станции. Писали все они одно и тоже.

Начитавшись газет, пассажиры принимались говорить о Распутине. Кто ждал улучшений, кто беспокоился о здоровье цесаревича. Кто ж его теперь лечить то будет?

Иван сидел и помалкивал. Ничего нового сказать не можешь, так лучше и молчать, нечего по-пустому воздух сотрясать…

Суров, ох суров Григорий…

Распутин. Фото из морга.

Поезд из Петрограда вкатился на перрон вятского вокзала. Вот и дома.

Ванька Воробьев раскланялся с попутчиками, пожелал им дальнейшего доброго пути и здоровья. Последнее было актуально – в вагоне то и дело покашливали, а один пассажир буквально кашлем заходился. Хорошо хоть при этом платочком прикрывался. Соблюдал элементарные правила гигиены.

Извозчик быстро домчал до Больше-Хлыновской, получил плату и на чай от доброго барина и укатил. Вид у него тоже был какой-то болезненный.

– Ванечка приехал! – Александра весь дом своим громким голосом оповестила. Говорила она громковато с детства после того как какой-то болезнью ушей перехворала. Слышать она после этого стала хуже, а говорить громче. Все к этому давно привыкли и уже воспринимали как должное. Подумаешь – громкоголосая…

Ваньку ждали. Он с дороги телеграмму подал. Готовьтесь мол встречать, прибываю таким то поездом. Поездов по военному времени чуть меньше стало, расписание они не всегда выдерживали – как правило опаздывали, но день прибытия сестрам стал известен, и они у Александры собрались. Ванечка с вокзала прибудет, а они уже тут. Стол накрыт, банька протоплена…

Иван с дороги конечно в баню направился. Сестры подождут, а ему дорожную грязь смыть надо. Есть такая правильная традиция у россиянина. Сперва с дороги в баню, а потом уж и за стол.

Напарился до просветления мозгов и легкости во всем организме. В Англии то его банями никто не баловал. Там в ванне посидел в своей грязи, вытерся и вперёд. Да ещё и весьма экономно англичане к воде относятся, а дома – лей родную водичку сколько твоей душеньке угодно. Россия щедра на ресурсы, всего у нас много.

В три захода парился, а между ними отдыхая в предбаннике пивом себя ублажал. Вот это пиво так пиво. Настоящее. То, что на острове в пабе наливали и рядом не стояло.

В чистое оделся, полушубок накинул и из бани через заснеженный огород прибежал в дом за стол. Мороз на улице не велик, но стоять не велит.

Сестры расстарались – всего наготовили. Пока первый голод утолял, сидели на него всё смотрели. Сами так, для виду чуть-чуть кушали. Клевали только того-другого, можно сказать. Фамилия у них такая – Воробьевы.

Три лафитника хорошо прошли, салом закусываемые. Только после этого от сестер вопросы начались. Всё почти как в сказке про бабу Ягу и Иванушку. Вымыт, накормлен, а сейчас и рассказывай…

– Как там, Ванечка, за морями то твоё житьё было? Решил ли все задуманные дела? – Александра переглянувшись с сестрами спросила.

Ванька им про свои задачи перед отъездом много не рассказывал предупреждая утечку информации о найденном кладе. Да – искали, да – нашли немного. Вот и весь сказ. Про количество поднятого из земли золота и оставленное до лучших времен серебро сестры не знали. Федору и студенту тоже было велено помалкивать.

– Всё в лучшем виде сделал. В надежном месте сейчас наши денежки. В хранилище одного хорошего банка в Лондоне находятся. – проинформировал Иван сестер и выпить за успех осуществленного мероприятия предложил.

Те отказываться не стали. За успех грех рюмочку не принять.

– Долгонько тебя не было. Какие ещё дела делал? – это уже Евдокия выпив и закусив свой вопрос задала.

– Подожди сразу про дела. Давай с самого начала. Вот сел ты на извозчика, прикатил на вокзал, занял место в вагоне и что дальше? – Прасковье всё было интересно. Полный расклад ей дай. По минутам время отсутствия в Вятке разложи. Придется всё так и повествовать. Всё равно ведь не отстанет. Замучает вопросами.

– Сел, значит, я на поезд… – начал Ванька.

Пришлось Ивану подробно рассказать, как он до Котласа добирался, что дорогой видел, какие станции проезжал. Потом про сам Котлас говорил, но не всё. О нападении на него мужиков-носильщиков не упомянул – нечего сестриц расстраивать. Далее про круиз по Северной Двине доложил. С интересом сестры выслушали его эпопею попадания в Англию с караваном экспедиционного корпуса. Потом про Лондон речь завел.

Рассказ перемежался дозами алкоголя и становился всё цветастее. Три раза курить выходил Ванька в ходе своего повествования. Сестры слушали, на зарубежную жизнь дивились, вопросы, уточняющие задавали.

Как дело до его походов на «Британике» дошло, ближе придвинулись, заохали, заахали. Про гибель этого плавучего госпиталя они слышали, вернее читали в газете. Пристрастились они в последний год к печатному слову, Ванькин пример оказался заразительным.

Во время Ванькиного рассказа о его купании в Эгейском море у Александры даже глазки увлажнились, слезки закапали. Жалко ей братика младшего стало – какие страхи претерпел. А как бы не выплыл?

– Кому повешенному быть – тот не утонет. – неудачно пошутил Ванька.

Сестры опять заохали – напился с дороги и глупости разные говорит. Бутылку со стола убрали, как Иван не сопротивлялся. Чай горячий Ивану сделали и велели дальше рассказывать.

Зимнее солнышко уж давно спать ушло, а на Больше-Хлыновской всё Ваньку сестры слушали. У него уже язык плохо ворочаться стал от усталости, глаза начали закрываться.

– Так, сестрицы, пора и честь знать. Пойду ка я спать. Утром, что осталось дорасскажу, а потом и вы мне доложитесь о домашнем житье-бытье. Как тут без меня управлялись с делами. – прекратил Ванька посиделки.

Сестры решили ночевать у Александры, ночью по Вятке ходить стало опасно – пошаливали. Вообще в городе стало как-то тревожно и не уютно. Об этом завтра, вернее уже сегодня с утра они всё Ивану доложат.

Иван в свою комнату ушел, на кровать свою лёг. Хорошо то как на родной кроватке…

Ещё одна почтовая карточка из времени Ваньки Воробьева.

Уснул Иван быстро, но спал плохо. Вроде и в дороге умаялся, должен был без задних ног почивать…

Всю ночь что-то снилось, обрывочно как-то и сумбурно…

Во сне всё от кого-то убегал, сам даже и не понял от кого. Не один раз просыпался, пить ходил. Голова была какая-то тяжелая и в горле неприятные ощущения чувствовались.

Не заболел ли? Да вроде и нет. Только утром встал не выспавшийся. Холодной водицей умылся – всё как бы почти пришло в норму.

Неотложных дел не было, завтракали не торопясь, а потом уж и стал Ванька Воробьев сестер слушать. Как тут они без него справлялись и какое сейчас житьё в Вятке.

Интересно ему было взгляд близких родственниц узнать на сложившуюся к этому моменту революционную ситуацию. Ну, когда низы не хотели жить по-старому, а верхи ничего с этим не могли поделать. Как-то так вроде им в институте про это рассказывали в прежней его жизни. Тут он студентом стать не сподобился, всё промыслом своим занимался, а потом в кладоискательство ударился…

У сестер прошлой жизни не было, академиев они не кончали, поэтому их рассказы были не структурированы, перескакивали они с места на место, то про цены на еду говорили, то про дрова… Однако, если все их кусочки информации сложить – картина общая и получалась.

– Не веселая тут у нас, Ванечка, жизнь. Всё дорожает. Даже уж летом за четверть молока просили пятьдесят копеек, а сейчас почти рубль ломят. Совсем совести у людей не стало. – первой начала жаловаться на происходящее Александра.

Ничего себе, на острове такой динамики цен Ванька не отмечал. Дорожало всё, но не до подобной степени.

– Закон новый вышел – о мясопустных днях. Государственная Дума приняла и Государственный Совет. Так в газете написано. Сейчас по закону не каждый день мясцо есть можно. Придумали же такую глупость. – это уже Евдокия. Язва была, такая и осталась. Любила власть покритиковать. Хоть господина губернатора, хоть полицмейстера. Сейчас совсем страх потеряла – до анализа деятельности Государственной Думы добралась…

– Дров нет. Что и рубят – всё в Петроград отправляют, а мы тут мерзни. – дошла очередь и до Прасковьи.

С дровами плохо и до Ванькиного отъезда было. Сейчас видно ещё хуже стало.

– Ты, Ванечка, не представляешь, что с этими дровами то творится. Печи то топить надо – не в Африке живем. Народ на Богословском кладбище сначала деревянную ограду вокруг него разобрал на дрова, а сейчас уже деревянные надмогильные кресты домой себе уносят и их вместо дров используют. Такого кощунства мы с роду не видывали. – дополнила Прасковью Александра.

– Батюшка из кладбищенской церкви их стювает, а они его матом кроют и кресты из земли вытаскивают. Как снег сойдет – одни холмики на кладбище только и останутся. – Евдокия тоже от себя добавила.

Во дела. Про такие чудеса Ванька и не слыхивал. Вятская губерния – это почти леса сплошные, а крестами с кладбища уже топят. Господин губернатор то куда смотрит?

– Сахара в продаже нет. Крупчатки нет. Куда всё подевалось? Жужелицы съели? – снова начала язвить Евдокия.

– С осени многие улицы уже не освещаются. Народ в ямы падает или в грязи то и дело купается. Зимой стало полегче – от снега то посветлее. – Александра к Евдокии присоединилась.

Ну да – с освещением даже в Петербурге плохо. Это и сам Ванька видел.

– Дороги не ремонтируют. Городские ассенизаторы свои бочки уже прямо на Александровской площади могут вылить – нет местами за город проезда. – опять удивила Ивана Александра.

Да что всё как будто рассыпаться то начало. А ещё и сама война – того убили, этот без ноги с фронта вернулся, лошадей мобилизовали – хоть на свиньях землю паши.

Сходил Ванька перекурил. Вернулся. Снова стал сестер слушать.

– Жуликов развелось – просто страсть. У Агриппины Лобановой, да ты её знаешь, один мужик швейную машинку дома чинил. Когда ушел – вместе с ним золотое колечко у неё исчезло. Она туда-сюда, а мужика того и след простыл. – Александра ещё одну историю Ивану изложила.

– В Москву и Петроград теперь просто так не уедешь – у городского комиссара разрешение надо брать. Выдает он их только в случае крайней необходимости и почти всем отказывает. Нет разрешения – не можешь билет на поезд купить. – проинформировала Ваньку Евдокия.

Тоже интересно. В Петрограде у Ивана при покупке билета на чугунку никто никаких бумаг не потребовал, а в губерниях опять же свои правила покупки железнодорожного билета.

– Давно такой стал порядок с билетами? – спросил он Евдокию.

– Почитай с октября уже власть такое выдумала. – показала голосом своё отношение к этому нововведения Евдокия. Язва, одно слово.

– В прошлом месяце спекулянтов со спиртом в городе поймали. Продавали его народу из-под полы. Причем, Ваня, всё не наши – греческие и итальянские подданные. Полиция нашла у них девятнадцать корзин и чемоданов с бидонами спирта, а были там ещё и одиннадцать бутылок виски, рома и коньяку. Пуд также сахарина у них изъяли. – это уже Прасковья добавила новость.

Спирт и сахарин – ходовый товар, тут ничего не скажешь. Но вот греков и итальянцев с таким в Вятке раньше тоже не ловили…

– Так, а с бизнесом то нашим как дела обстоят? – городские новости то ладно, Ваньке про своё хотелось узнать.

Сестры запереглядывались, глазки потупили. Наконец, Александра ему состояние их промысла доложила.

– Плоховато, Ваня. Мы уж думали один дом терпимости даже и закрывать, но без тебя не решились. Мало совсем клиентов. Не идут. Мяса то нет, народ на картошку перешел, а с крахмала то только воротнички стоят… – попыталась перевести в шутку невеселый отчет Александра.

Ваньке вдруг ни с того ни с сего вспомнилось, как они дома в деревне крахмал из этой самой картошки делали, а потом с ягодами кисель варили.

– Киселя нет? – к Евдокии он обратился.

– Сварим. – был её ответ. Желается Ивану киселя – будет ему такой.

– Проститутки-одиночки ещё посетителей отбивают. Оголодал народ – за краюшку хлеба солдатиков к себе за рукав бабы тащат. Мужики на фронте, а им детей кормить надо. – продолжала Александра.

Ванька только головой завертел от такой новости.

– Часть наших девок по деревням вернулись – заработки то здесь упали. Так что, всего работниц только на один дом и осталось. – завершила она свой отчет.

– Закрывайте у Евдокии. Избушку на клюшку, а всех переводим к Александре. Там и дом попросторнее и топить все избы не надо будет. Сами говорите, что с дровами проблемы. – подвел черту Ванька.

– Что, обедать теперь будем? – Прасковья на Ивана вопросительно посмотрела.

Тот что-то есть не хотел. Голова у него опять побаливать стала, всё тело как-то заломило, горло першит…

– Полежу я маленько, а вы меня не ждите – ешьте. – ответил он сестре.

К вечеру Ванька закашлял, зазнобило его, одышка появилась. Подхватил он всё же какую-то инфекцию в поезде… Сестер сейчас ещё заразить только не хватало…

В окопах Первой мировой.

Ванька открыл глаза. В окошко зимнее солнышко свои лучики к нему в гости посылало, причем активно так – день, похоже, чудо как хорош, а он в кровати валяется…

Так, валяется, валяется, валяется… Похоже давно. Обросла морда как у дедушки лесного… Это Ванька обнаружил, когда щеку почесал. Ногти тоже отрасли как у неизвестно кого…

В комнату чуть ли не на цыпочках вошла Мария. Увидела, что Ванька себя по щетине на лице поглаживает, улыбнулась, подошла к столу, взяла кружку и к кровати брата переместилась.

– Попей, Ваня… Вот так, вот и хорошо, что в себя пришел… – как в детстве с маленьким с Иваном заговорила.

Да он, пожалуй, сил сейчас как малыш и имеет… Пивнул водички и обратно на подушку голова запросилась. Слабость какая-то накатила…

Мария кружку на стол возвратила. На стул присела. Сидит, на Ваньку смотрит и опять улыбается. Ласково так, как покойная матушка…

– Давно дома? – Ванька продышавшись к Марии обратился.

– Да уж почти неделю, думала здесь немного отдохну от своего санитарного поезда, а тут, на тебе, лазарет ещё и почище будет. – вздохнула тяжело Ванькина сестра. Вид у нее усталый, намучилась, видимо, по полной программе.

– Ничего себе я поболел… – Ванька нашел в себе силы удивиться.

– Если бы один. Все сестры вповалку лежат. Половина девок тоже. Остальные, как я приехала – разбежались. Испугались от вас заразиться дурищи, думают, что дома у них лучше. – ввела в курс состояния дел Ивана Мария.

Всё же заразил он сестер. Притащил из Петрограда или из поезда заразу. Вот беда то, так беда. Мужик в вагоне кашлял, от него всё и пошло…

– Ты надолго домой? – Ванька к сестре обратился.

– Теперь даже и не знаю. Вас надо на ноги ставить. Всё тут каждый день нынче меняется. Сама в город не выходила, но говорят, что там народ тоже много болеет. На фронте похожая ситуация. Мор какой-то, Ванечка, на всех напал. У нас и в других странах. – уже очень серьезно ответила Мария Ивану.

Во дела. Этого нам ещё не хватало…

– Ты, Ваня, лежи и пока отдыхай. Я к сестрам в комнаты схожу и опять к тебе вернусь. – проговорила Мария, встала и вышла.

Ванька уже засыпать начал, может и вздремнул немного, когда Мария обратно к нему вернулась.

– Как там они? – отреагировал Иван на её появление вопросом.

– Александра и Евдокия – ничего, а вот Прасковья – мечется, в себя не приходит, горит вся… – вздохнула в очередной раз Мария. Только и вздыхать ей осталось – помочь Прасковье она чем-то не может. Насмотрелась Мария в своем поезде по пути сюда на таких больных. Сама тоже ещё в прошлом месяце переболела. Неделю целую ей плохо было, а потом – вроде и оклемалась. Долго лежать было некогда – раненых хоть и стало меньше, так больные валом пошли. Утром ещё ходит солдатик – всё у него нормально, а к вечеру его хоть под руки води, с ног валится.

Напоила Мария опять Ваньку и к сестрам ушла. Тому немного лучше стало, в кровати сел, ощущения свои проанализировал. Встать попробовал – покачивает. До стула добрел. Отдохнул на нем немного. Прохладно в комнате – печь надо истопить.

Мария тоже видно хотела этим заняться – дрова у неё уже были приготовлены. Хорошо это – Ваньке пока их с улицы не принести, слаб ещё.

Чиркнула спичка, береста сухонькая, хорошо схватилась, огонек быстро разгораться начал…

– О, ты уже тут хозяйничаешь, молодец. Появился у меня помощник, а то я всё одна да одна. – Мария Ваньку похвалила.

Он только усмехнулся – плохой из него пока помогатель, вроде и ничего не сделал, а вся спина сырая.

– Сиди, грейся. Скоро ужинать будем. Там, глядишь, расходишься через денек-другой, сестры поправятся и всё будет хорошо. – не теряла оптимизма Мария. Это на словах. До хорошего было пока ещё далеко – Прасковье стало хуже, да и у Александры и Евдокии дело тоже может неизвестно как повернуться. У солдатиков оно всяко было – вроде лучше становилось, а потом раз – и всё…

За окном темнело. Мороз прибывал. Дым из трубы дома терпимости столбиком в небо поднимался. Звездочки начали одна с другой перемигиваться. Ещё один день подходил к концу, а впереди их ещё много было. Других совсем. Пришла пандемия гриппа на планету раньше, чем на год, как теперь дело повернется?

В госпиталях есть ещё свободные места и масок не носят, а зря…