Поначалу я не заметила ничего особенного. Океан будто бы чуть ближе придвинулся к нашей гостинице. Вот и все. Языки белой пены, приподнявшись, дотянулись до дальней кромки пляжа. Мы еще ни разу не видели, чтобы эта песчаная полоска была покрыта водой. На что, кстати, обратила мое внимание подруга Орланта, незадолго до того постучавшая к нам в номер, чтобы спросить, готовы ли мы к отъезду. У нас почти все было собрано. Стив принимал душ или, скорее, зачитавшись, сидел на унитазе. Наши мальчики возились с рождественскими подарками где-то на задней террасе.

Мы находились на юго-восточном побережье Шри-Ланки, в национальном парке «Яла». Там водятся редкие белобрюхие орланы — птицы, приводившие Викрама в неописуемый восторг. В свои неполные восемь Викрам знал о птицах побольше иного орнитолога. Около лагуны, позади нашей гостиницы, как раз гнездилась пара орланов. Викрам часами просиживал на камне у самой воды, высматривая своих любимцев. Они исправно прилетали каждый день, безотказные, словно зубная фея.

Мы провели здесь четыре дня в компании моих родителей. Еще через несколько дней я, Стив и мальчики должны были вернуться домой, в Лондон. В «Ялу» мы приехали из Коломбо[1] сразу после скрипичного концерта, в котором принимал участие и наш Малли. Он не то чтобы проявлял особый интерес к скрипке, но обожал стоять на сцене. Весь концерт он весьма убедительно подражал своей маленькой соседке, ритмично водя смычком туда-сюда. «Гляди, мам! Он же просто притворяется!» — прошептал мне Вик, восхищенный нахальством пятилетнего брата.

В наши приезды на Шри-Ланку Малли брал уроки музыки у моей подруги Орланты. Она на несколько лет перебралась из Лос-Анджелеса в Коломбо, где собрала вполне процветающий детский оркестр, назвав его «Струнные на морском берегу» (Strings by the Sea).

И вот стоим мы с Орлантой в дверях нашего номера и болтаем. Мы случайно оказались в «Яле» вместе — она привезла сюда родителей, прилетевших на отдых из Штатов. Наблюдая за выходками моих мальчишек, подруга сказала, что уже не прочь завести семью в обозримом будущем. «Но то, что у вас, ребята… о таком можно только мечтать», — вздохнула она.

Я выбралась из фургона, который остановился у дверей тетиного дома. Было три часа ночи — первой ночи после волны. Отряхнула крошки с одежды. По дороге водитель остановился купить печенья. Я сказала, что не хочу лимонного, и он принес мне имбирное с орехами.

В доме меня уже ждала целая толпа. Когда я подъехала, они все выскочили мне навстречу. Первым подбежал дядя Бала. Увидев меня, он схватился за голову и открыл рот, как будто собирался завыть. Я быстро увернулась, проскочила мимо всех и кинулась по лестнице на второй этаж. Мне нужно было принять душ. У меня в волосах еще оставались земля и камешки.

Потом я сидела на кровати в спальне двоюродной сестры Наташи, натянув до самого подбородка одеяло и вцепившись в него. Меня расспрашивали друзья и родные. Я рассказала, как джип перевернулся в воде. Описала жуткую давящую боль в груди. «Неужели ты не видела ни маму с папой, ни Стива, ни Вика с Малли? Там, в воде? — все время спрашивали они. — Неужели совсем никого?» — «Они не могли выжить», — я слышала себя со стороны, как настойчиво это говорила. Я заставляла себя повторять это, вдумываться в это. «Надо готовиться к правде, когда узнаю о ней», — сказала я себе.

Я попросила горячего. Принесли чаю. Кто-то предложил мне выпить снотворного. Я отказалась. Как можно сейчас спать? Если я усну, то забуду. Забуду, что случилось. Я проснусь и буду думать, что все в порядке. Я потянусь рукой к Стиву, буду ждать, когда придут мальчики. А потом вспомню все. Это будет невыносимо. Не могу пойти на такой риск.

Тетя спросила, как позвонить родителям Стива. Это выбило меня из колеи. Я правильно назвала сами цифры, но перепутала их порядок. Разговоры о звонках родным меня угнетали. Раз надо звонить, значит, что-то случилось, а я никак не могла этого принять. Чуть ранее, увидев в зеркале жуткие лиловые синяки на лице, я сразу отвернулась. Это было лишнее, ненужное доказательство, грубое вторжение реальной жизни в мой сон, в котором я хотела остаться. Даже если в глубине души знала, что не сплю.

«Может быть, Стив выжил. И мальчики с ним. Он нам позвонит. У него будет усталый голос; еле слышно он произнесет: “Алло, Сонал…”» Но я ни с кем не поделилась этими мыслями.

Из носа текли вязкие темные зловонные сопли. Лоб словно сверлили дрелью. На следующий день тетя вызвала врача. «А смысл? — подумала я. — Все равно я скоро убью себя…» Доктор, заходя в комнату, уронил сумку, и инструменты с грохотом рассыпались по всему полу. Эти же инструменты он совал мне в нос, рот, уши. Пазухи носа оказались инфицированы — в воде я подцепила какую-то заразу. Доктор выписал пять видов антибиотиков. Сказал, что нужно дышать паром. Это очистит пазухи и снимет боль.

Кто-то снял с серой стены дома медную табличку с именем моего отца. Оно было выгравировано черным курсивом. Я сидела в машине моей подруги Мэри-Энн и смотрела на дырки в стене, оставшиеся от таблички.

В этом доме в Коломбо мои родители прожили около тридцати пяти лет. Здесь прошло мое детство. Для моих сыновей это был «наш дом на Шри-Ланке». Они шалели от восторга, когда мы приезжали сюда летом и на Рождество. В этом доме Вик сделал первые шаги. Малли называл его просто — «Шри-Ланка». В наш последний, 2004 год, когда мы со Стивом одновременно взяли творческий отпуск и решили на долгие месяцы отправиться всей семьей в Коломбо, этот дом стал центром жизни наших детей.

Именно сюда мы должны были вернуться днем двадцать шестого декабря. Моя мать уже выдала нашей кухарке Сародже обеденное меню. Именно сюда не вернулись ни мы, ни родители. Теперь, через шесть месяцев после волны, я наконец осмелилась приблизиться к этому дому.

Я сидела с Мэри-Энн в машине, припаркованной у фасада дома, и чувствовала себя очень неуверенно. Мне не хотелось смотреть по сторонам — боялась увидеть слишком многое. И все-таки не смогла удержаться и взглянула.

На первый взгляд — кроме того, что фасад стал безымянным, — здесь ничего не изменилось. Все та же высокая металлическая калитка с заостренными пиками наверху, чтобы не лезли воры. Балкон с надежными белыми перилами. Наша машина стояла под тем самым манговым деревом, которое при цветении неизменно вызывало у меня аллергию, — больным деревом с темными пятнами на листьях. На дорожке лежали черные камешки. Вик любил возиться с ними, дожидаясь, когда приедет фургон из местной пекарни. Мы часто покупали их сдобные, щедро посыпанные сахарной пудрой булочки в форме крокодила.

Было душно и влажно. Мэри-Энн открыла все окна в машине. С ближайшего фонарного столба раздалась трель соловья. Я сразу вспомнила соловьиную пару, свившую гнездо прямо в старом фонаре, висевшем над въездом в гараж. Для строительства им сгодилось все: сухие веточки, листья, даже зеленая соломинка от какого-то напитка. Мальчики как завороженные смотрели на появление вертлявых, беспокойных птенцов с бледно-розовыми яичными скорлупками на голове. Они часами наблюдали за малейшим движением внутри фонаря, отгоняя ворон, которые сидели на заборе в надежде, что какой-нибудь неуклюжий птенец выпадет из гнезда. Сейчас, выглядывая из окна машины, я будто могла увидеть, как Вик и Малли ставят под фонарем стул и залезают на него, чтобы получше рассмотреть гнездо. При этом каждый спихивает другого со стула и кричит: «Сейчас моя очередь! Я хочу посмотреть на птичек. Слезай!»

В доме зазвонил телефон, что заставило меня сильно вздрогнуть. Тот же самый звонок — видимо, тот же самый телефон. Звук доносился из отцовского кабинета, но никто не брал трубку. И снова я будто могла услышать, как отец отодвигает стул и идет к матери сказать, что вот опять звонит ее сестра. Слышу, как он открывает дверь кабинета. Обычно, когда эту дверь открывали или закрывали, о ее стеклянную панель ударялась связка ключей, всегда болтавшаяся в замке. И сейчас я слышу знакомое звяканье.

В прошедшие месяцы мне не хватило сил сосредоточиться на смерти родителей. Я сознательно удерживала себя от мыслей о них, поскольку чувствовала себя абсолютно потерянной после гибели мальчиков и Стива. Теперь, у стен родного дома, в памяти понемногу начали возникать отец с матерью.

Сквозь ветви мангового дерева я увидела, что окна верхней спальни закрыты. Когда-то, в детстве, это была моя комната. Потом она перешла к Вику и Малли. Укладывать спать их в этом доме было непросто. Сначала они звали мою мать и просили принести какой-нибудь шипучки, что она с радостью выполняла. Потом пыхтели и толкались, пытаясь натянуть узкую противомоскитную сетку над двумя приставленными друг к другу кроватками, и спорили, насколько темной должна быть спальня. Вик любил, чтобы на ночь оставляли немного света, Малли не хотел этого и уговаривал старшего брата: «Не бойся, Вик. Когда темно, хорошо. Лучше видишь сны».

Я отвела взгляд от окна на втором этаже и снова уставилась на пустое место у входа, где раньше висела табличка. Конечно, сейчас они в той комнате. Где же еще им быть?

Внутрь я не пошла. Мэри-Энн крепко сжала мне руку и завела двигатель. Я вспомнила, как в последнее утро в этом доме, перед отъездом в заповедник, проснулась раньше сыновей и уложила их рождественские подарки в два красных мешочка. На одном из них Вик написал свое имя несмываемым черным маркером.

Этот зал вызывал у меня дурноту. И тоскливое изумление. Чтобы сидеть ровно, пришлось крепко вцепиться в подлокотники. Я знала, зачем пришла сюда, но осмыслить происходящее так и не смогла. «Это Лондон. Это Пэлл-Мэлл. Это лекционный зал Королевского общества[20]. Здесь я и нахожусь», — твердила я себе.

Все два часа, проведенные в этом зале, я изо всех сил старалась не смотреть на большой экран, где светилась надпись: «Лекция памяти Стивена Лиссенберга». Это о Стиве? Я бессмысленно разглядывала докладчиков, не вслушиваясь в слова. Но вот лекция, которую организовал институт, где работал мой муж, закончилась. Я довольно спокойно поговорила с коллегами Стива, выпила бокал белого вина, даже чего-то съела. Кажется, вела я себя вполне прилично и не выглядела оцепеневшей.

Теперь я сидела с друзьями в баре недалеко от Королевского общества. Я сама предложила зайти сюда, не подумав, что это одно из наших со Стивом мест.

Неужели я в Англии? Пока еще не верится. Прошло почти два года после волны, и вот наконец я заставила себя вернуться. Но мое пребывание здесь, в Лондоне, ускользает от меня. Я ни на чем не могу сосредоточиться. Чувствую себя как в чаду. И не собираюсь выходить из этого состояния. Если сознание прояснится, боюсь, просто распадусь на кусочки. Этим вечером, пока я шла на лекцию по Пикадилли, меня душил панический страх. Я старалась не смотреть по сторонам, чтобы не видеть знакомых мест. «Проведу тут всего пару ночей и даже не замечу как, — успокаивала я себя. — И сразу назад, в Коломбо. А к нашему дому в Северном Лондоне и близко не подойду». При одной мысли о нем я холодела от ужаса.

И вот теперь я в этом баре? Не хочу даже знать об этом. Мы со Стивом заглядывали сюда, когда собирались посмотреть что-нибудь в кинотеатре «Керзон-Сохо». Пропускали здесь по бокалу вина, потом неторопливо брели по Риджент-стрит. В кафе кинотеатра Стив всегда покупал черный кофе, а я — имбирное мороженое с медом. Все, хватит об этом думать. Иначе сейчас скажу: «Нет, мы не успеем выпить еще. Фильм начинается в семь. Пора идти, Стив».

Все дело в свете. Все дело в том, под каким углом падают солнечные лучи в пять часов вечера в воскресенье в начале марта на проселочной дороге в Шропшире. Прощальные косые лучи пронизывают крону старого тиса и отражаются в боковом зеркале, слепя глаза. Кусты боярышника по обе стороны дороги отбрасывают длинные предвечерние тени. Знакомый свет внезапно заставляет меня забыть, что я еду из Уэльса со своими друзьями, Дэвидом и Кэрол. Это освещение переносит меня в нашу машину, где за рулем — Стив, а на заднем сиденье — мальчики. Машина огибает плавные повороты сельской английской дороги. Сколько раз мы ездили вот так вчетвером!

Уже три года я безостановочно внушаю себе: они мертвы. Боюсь забыться и хоть на миг подумать, что они живы. Приходить в себя после такого, пусть даже и кратковременного, срыва будет намного мучительнее, чем все время знать. Но меня подводит предвечерний свет, и я теряю ориентиры. Это даже не мои обычные осторожные воспоминания — нет, я будто переселяюсь в них, нашу жизнь, нашу машину. Тот самый срыв, которого я так боялась. Я вижу крошечную звездообразную трещину на ветровом стекле. Однажды — мы только успели купить машину — из-под колес вылетела галька и стукнулась об окно. В ногах у меня валяется всеми истоптанный, потрепанный атлас автомобильных дорог. Вик сидит сзади меня, а Малли — сзади Стива. Между ними на заднем сиденье валяются две пустые смятые пачки смородинового сока; последние капли вытекают из соломинок и пачкают спинку. Где-то на полу перекатывается обмусоленный огрызок яблока, который можно было выкинуть в окно, а не оставлять гнить в машине. Надо поскорее добраться домой и приготовить мальчикам ужин. Эти воскресные вечера — сплошная суета!

Не мертвый ли фазан вон там, на обочине? Нет с нами моих мальчиков — уж они непременно его заметили бы и что-нибудь сказали. Что-то вроде: «Фу-у-у! Круто. Пап, как ты думаешь, когда его убили?» Их нет. Но я не хочу покидать их. Хочу навеки зависнуть в нашем «Рено-Мегане» цвета синий металлик. Зачем я позволяю себе такое? Ведь все равно придется переползать в реальность, и это обернется чудовищной пыткой. Наверное, воздействует убаюкивающее тепло машины Дэйва. И я снова срываюсь — на сей раз осознанно.

Вот они тихонько сидят рядом, для разнообразия прекратив пинаться и спорить, кто громче отрыгнет. Вик замечает в небе стайку скворцов и провожает ее глазами. На самом деле ему хотелось бы увидеть ястреба, но еще лучше — воздушный бой ястреба с вороном. Малли клюет носом — в этой машине его часто клонит в сон. Но засыпать уже слишком поздно, и мы просим сына: «Вик, милый, поговори с братом, взбодри его. Если он сейчас выспится, ночью его не уложишь». Дома они, конечно, наперегонки взлетят по ступенькам крыльца и начнут трезвонить в дверь, прекрасно зная, что внутри никого нет. Потом будут спорить, кому первым идти в туалет. Стив предложит пойти пописать всем вместе, что братья с превеликой радостью и сделают. Я в тысячный раз спрошу, почему ни один из них не желает воспользоваться вторым туалетом наверху. Прикрикну, чтобы не устраивали потоп. Сделав свои дела, они, разумеется, подотрут пол бело-голубым полотенцем для рук, а потом повесят полотенце обратно на крючок. Сквозь шум воды я услышу их виноватое хихиканье. Но это потом, дома. А пока мы едем в машине и мальчики сидят в одних носках, потому что Стив закинул их грязную обувку в багажник.

Малли ужасно гордится новыми ботинками — коричневыми, на толстой подошве, совсем как у папы. Сегодня в лесу он даже не ноет и не просится на руки. «Веди нас, Мал. Ты обут лучше всех!» — говорим мы ему. Он заявляет, что красные ярлычки на его ботинках светятся, как фонарики, и не дадут нам заблудиться даже в самой темной чаще. Потом решительно затопал впереди всех, останавливаясь, только чтобы сорвать ягоду черники, а заодно проверить, не скользят ли ботинки на крутом склоне. Черники мало, вдоль тропинки попадаются лишь засохшие коричневые гроздья с мелкими фиолетовыми ягодами на кончиках. Мальчики с трудом отдирают их, суют в рот и морщатся от кислого вкуса. Вик влезает в заросли крапивы, и Стив показывает ему, как надо прикладывать к ноге подорожник, чтобы не жгло. «Подорожник всегда растет недалеко от крапивы», — объясняет он. Мы прошагали, наверное, пару миль, но Малли ни разу не захотел повернуть назад — очень ему нравится шагать в новых ботинках.

И вдруг снова воспоминания. Ботинки. Те самые ботинки. Я вспоминаю — и сердце леденеет. Полицейские забрали один ботинок из дома моих родителей, когда шло опознание тел. Им был нужен образец ДНК. Его потом возвратили в полиэтиленовом пакете вроде тех, в которые пакуют сэндвичи, только побольше. Вот и все. Я снова терплю поражение. Один раз позволила семье вернуться к жизни — и меня тут же прихлопнуло ботинком. Но как хочется еще побыть с ними. Вот бы навсегда остаться в нашей машине.

Я предлагаю Стиву: «Давай уложим мальчиков пораньше и посмотрим “Шоу Кэтрин Тейт”? Мне, правда, надо составить план завтрашней лекции, но это подождет». Что я несу? Какое «Шоу Кэтрин Тейт»? Оно тогда еще не шло. Эту передачу запустили после — мы никогда не смотрели ее вместе. Мы многое пропустили. Ничего не поделаешь, пора сдаваться и отступать на прежние позиции. Назад, в реальность. Дневной свет быстро гаснет, воздух становится резким и колким, как всегда в начале весны. И вдруг с заднего сиденья раздается мальчишеский голос: «Мам, а завтра нам надо в школу?» Может быть, стоит обернуться, и…

Передо мной лежит кусок железного колчедана, или пирита. Его еще называют «золото дураков», но Вик всегда настаивал на правильном названии — пирит. Он читал о нем в книге о рудах и минералах. Маленький блестящий слиток лежит на том самом месте, где Вик оставил его неполных четыре года назад. На каминной полке в детской. Я беру его в руки и вспоминаю. Сын купил его в Музее науки в наши последние выходные в Лондоне. Мы разрешили ему потратить два фунта, и он выбрал этот слиток. Мой взгляд никак не может сфокусироваться, задержаться на чем-нибудь в детской, но этот колчедан я вижу предельно четко. И еще два красных школьных рюкзачка — они, как всегда, висят на ручке двери. Я крепко сжимаю слиток в руке, но не могу заставить себя прикоснуться к рюкзакам, там в каждом — по скальпелю.

Я уже почти пришла в себя после воплей в прихожей. Едва Анита закрыла за нами входную дверь, я рухнула на пол у лестницы и завыла. Итак, я все-таки сделала это. Вошла в наш дом впервые с тех пор, как уехала отсюда со Стивом и мальчиками в тот декабрьский вечер. Три года и восемь месяцев назад, почти день в день. Большую часть этого времени мысль о лондонском доме вселяла в меня лишь ужас и страх. В первые месяцы, когда я не могла даже заставить себя выбраться из кровати, мне хотелось его уничтожить. Я желала ему провалиться сквозь землю. По истечении времени, напротив, стало важно знать, что он стоит на месте в целости и сохранности и ждет меня в том виде, в каком мы его оставили. Это давало какую-то уверенность, но все равно само его существование превращалось в пытку. Я уходила от любых разговоров о нем. Невыносимо было даже думать о возвращении. Один вид нашего дома, наверное, окончательно раздавил бы меня.

Казалось, дом должен был бы встретить меня бесприютной пустотой. Но когда я наконец перестала выть, трясясь всем телом, в прихожей и прислонилась спиной к перилам, чтобы отдышаться, взгляд уперся в потолок, и острая боль сменилась удивлением. Как будто мы никуда не уезжали! Вот этот карниз — я видела его сегодня утром. Конечно, видела — когда мальчики сбежали вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, и в большом зеркале на секунду отразились их лица.

Теперь я обхожу одну за другой все комнаты, сажусь на пол. Всё так, как в день нашего отъезда. Даже невыброшенный мусор сохранился. Вот они — обломки нашей жизни, и все в прекрасном состоянии. Все сразу. Я совершенно сбита с толку: отдельные кусочки не собираются в цельную картину. Они мертвы, мой мир рухнул, но здесь все по-старому. Видимо, они просто куда-то вышли десять минут назад. Дом не нуждается в том, чтобы его возрождали, ритм его существования никак не изменился.

В последние четыре года наша прошлая, лондонская жизнь представлялась мне чем-то зыбким, почти призрачным. Но теперь она возвращается ко мне, как будто стены дома вдыхают ее в меня.

За прошедшие годы я лишь несколько раз видела наши вещи. В первые месяцы лондонские друзья привозили мне в Коломбо кое-что на память: фотографии в рамках, на которые у меня не было сил смотреть; футболку Стива, которую я до сих пор надеваю на ночь, хотя она протерлась до дыр; книжку про рыжего пса Клиффорда, которую я сразу убрала с глаз подальше. А здесь практически всё — и всего так много, что сразу не осмыслишь. Пока я понимаю лишь отдельные картинки, которые выхватывает взгляд.

Конечно, есть следы и нашего отсутствия: например, яблони разрослись на весь сад — мы, конечно, подрезали бы ветки. Когда я подходила к крыльцу, из кустов выскочила испуганная лисица и через дыру в заборе метнулась на соседскую лужайку, но и оттуда сверлила меня глазами — теперь я непрошеный гость на ее территории. На полке в гостиной — пожелтевшие газеты за декабрь 2004 года. В кабинете к стене приколоты распечатки четырех билетов на «Снеговика» — на 5 января 2005 года.

На полу в спальне громоздятся неразвернутые рождественские подарки. Я вдруг вспоминаю, что все это надарили Вику и Малли родственники Стива перед нашим отъездом на Шри-Ланку. «В Коломбо у вас будет полно подарков. А эти откроете, когда вернетесь. Так даже интереснее», — сказала я мальчикам. Нахожу рождественскую открытку в заклеенном красном конверте. Вик подписал ее моим родителям: «Дорогие дедушка и бабушка, мы прилетаем в Коломбо 8 декабря. Викрам и Малли». Видимо, я забыла отправить ее перед отъездом. А вот календарь на 2005 год — Малли собственноручно сделал его в школе. Он весь обклеен оранжевыми и золотыми кружочками, которые мой сын с удивительным прилежанием вырезал из цветной бумаги. Сердце рвется в клочья.

И все-таки, бесцельно бродя по комнатам, я чувствую, как в душу капля за каплей просачивается покой, притупляя боль — чуть-чуть, самую малость. Здесь почти можно представить, что все осталось по-прежнему. Мы живем в этом доме. В спальне детей все так же стоит игрушечная коляска, а в ней сидит любимый пупс Малли. На полке лежит его корона из фольги, а у камина стоят розовые балетные туфли. На полу валяются листы, на которых Вик записал результаты воображаемых крикетных матчей. Австралия — Намибия, Индия — Зимбабве. В этих выдуманных турнирах Шри-Ланка неизменно проигрывала — назло мне, конечно. За стеклом книжного шкафа красуется маленькая нашивка, которой наградили Вика перед самым нашим отъездом — за восьмисотметровый заплыв. Я обещала, что, когда вернемся, пришью этот лоскуток ему на плавки. На синем деревянном столе лежит стишок — мы вдвоем с Малли сочинили его про страшного зверя, которого сын назвал Гиддименони. Зверь живет в морской пучине; у него длинные лиловые уши, а на носу растет кактус. Само чудище нарисовано здесь же, под стишком. В этой комнате дети были в такой безопасности.

Возле кухонной двери по-прежнему стоят детские ботинки, все в засохшей грязи. Ко дну керамического горшка, в котором Стив любил готовить карри, присохла луковая шелуха. Косой луч вечернего солнца ложится на красный диван в гостиной, и в нем, как всегда, пляшут пылинки. На полу у камина стоит большой бронзовый сосуд, который я привезла из Камбоджи. Однажды Малли в него пописал. Я сую в него руку и достаю несколько черных шахматных фигурок. На столе в нашем кабинете лежит дохлая оса. Еще одна, живая, бессмысленно тычется в занавеску. Под окном прилипло вечное осиное гнездо — нас со Стивом несколько раз жалили. На прикроватном столике в нашей спальне осталась медицинская ложечка с засахарившимся сиропом от кашля. На кровати я нахожу несколько волосков — не моих, а, наверное, Стива или Вика. В ванной — две зубные щетки в форме динозавров и корзина с грязным бельем. Сверху лежит саронг Стива.

Я хочу вернуть их сюда. Я всего лишь хочу их вернуть. И они хотели бы сейчас быть здесь — они любили этот дом.

Мы едем по автостраде-70 из Денвера в Сноумасс. Кристиана, дочка моей подруги Аниты, поворачивается ко мне и спрашивает: «А что такое город-призрак»? Ее вопрос пугает, поскольку раньше все было именно так. Я отвечала на детские вопросы, объясняя разные интересные вещи ей и Вику. Про навозных жуков, колонии муравьев, столицы государств, кольца вокруг Сатурна, динозавров с утиными клювами. Иногда к объяснению я приплетала какую-нибудь дурацкую байку из детства, чтобы они посмеялись.

— Когда я была маленькая, одна моя подружка на Шри-Ланке съела муравьев, которые ползали по ее бутылке с лимонадом. Ей кто-то сказал, что в них много витамина С. И ничего, язык ей не выгрызли.

— Съела целую колонию?

— Нет, вряд ли. Наверное, половину.

Но теперь, когда Кристиана спрашивает меня про города-призраки в Колорадо, я не в силах выдавить из себя ни слова. Разве могу я что-то ей рассказывать? Ведь Вик не услышит мой ответ, не придет в восторг или недоумение. Как я могу рассказать ей одной то, что рассказала бы им обоим? Если Вик был бы здесь, они услышали бы истории о золотой лихорадке и старателях, о том, как прокладывали тоннели для железных дорог, как взрывали скалы, надеясь найти серебряную руду.

Они были друг другу как родные — Кристиана, ее младшая сестра и мои мальчики. Как братья и сестры — и понимали друг друга, и бесили друг друга. Наши семьи жили по соседству с тех пор, как Вику и Кристиане исполнилось по шесть месяцев. Александра и Малли вообще не знали и не представляли жизни друг без друга. С годами, постоянно общаясь, ссорясь, играя и совместно исследуя мир, старшая и младшая парочки становились все больше похожи между собой — по интересам, повадкам, характеру.

Ясно вижу всех в обычный пятничный вечер. Анита, ее муж Эйджи и мы со Стивом сидим у нас на кухне. На столе — бутылки красного вина; в воздухе витает аромат чеснока и розмарина, которыми Стив натер баранью ногу, отправляя ее в духовку; из колонок льется голос Эбби Линкольн[21]. В детской Вик вслух читает Кристиане свою новую любимую книгу: «Птицы Шри-Ланки» Дж. М. Генри. Кристиана — добрая душа — старается внимательно слушать про размах крыльев и гнездовья каких-то редких видов. Младшие постоянно бегают в туалет, по очереди подглядывая друг за другом. Лица у них густо размалеваны специальными фломастерами. Перевернутая кушетка — их крепость. В наши кухонные разговоры то и дело врывается какой-то звон и грохот, но вино хорошее и всем лень идти и выяснять, что там происходит.

И вот я путешествую по Скалистым горам Колорадо в компании Аниты, Эйджи и этих девочек, в которых так много от моих сыновей, и не знаю, как себя вести. В их жестах, мимике, манере выговаривать слова — в любой мелочи я постоянно нахожу Вика и Малли. Всякий раз хочется отвести глаза, и все-таки украдкой я выискиваю знакомые черточки, жадно вбираю каждую деталь. Александра смотрит телевизор, положив подбородок на кулачки. Именно так всегда сидел Малли и яростно таращил глаза на меня, если я заходила в комнату: «Отстань, не мешай!» Теперь я отчетливо вижу всю их четверку — вижу, как завороженно они смотрят на экран, а на подлокотнике нашего красного дивана пристроилась голубая миска со шкурками и зернышками от съеденных мандаринов.

На секунду теряю связь с реальностью. Почему здесь не собрались мы все? Днем Вик и Малли планировали кататься на лыжах вместе с девочками. Сейчас у мальчишек должны быть обветренные, распаренные, красные лица — от ветра, солнца и долгого сидения в горячей ванне. Они часто купались все вчетвером в огромной ванне Аниты, толкаясь локтями и по очереди ныряя в мыльную пену. Мне хочется вытащить Малли из ванны, прижаться к его мокрой щеке и вдохнуть запах фломастеров.

Стоит девочкам заговорить, и у меня замирает сердце, готовое разорваться от этой встречи с несбывшимся. Когда я в одиночестве представляю, какими мои сыновья стали бы теперь, можно ограничиться смутными образами. Но чем приглушить девчоночью болтовню, чтобы не слышать голосов мальчиков? Где найти столько тумана, чтобы не видеть их живые образы?

Как-то вечером мы много говорим о Вике и Малли. Перебираем забавные случаи. Девочки, сияя, вспоминают, как Вик мечтал завести ручную ворону. Я рассказываю им про трех водяных черепашек, которых мальчики приручили в Коломбо. Одного черепашонка Малли назвал Ровером, потому что на самом деле сын хотел собаку. В конце концов черепашки чем-то заболели и умерли. Мы со Стивом боялись, что мальчики будут переживать, но Вик преспокойно отдал мертвых черепашек на съедение своим настоящим любимцам — воронам. «Вик был забавный», — говорит Алекси. Ее голубые глаза задумчиво поблескивают, а я вдруг остро ощущаю незримое присутствие сыновей. Их жизнь наложила неизгладимый отпечаток на жизнь этих девочек. Не буду больше бежать от них, не буду отводить глаза и затыкать уши — пусть даже каждое сказанное слово вонзается в меня, будто осколок разбитого стекла. Для них ведь тоже все закончилось непонятно и страшно. Мы, как обычно, поехали отмечать Рождество на Шри-Ланке — и никто не вернулся. В те безумные первые дни Кристиана все время твердила: «Викрам хорошо плавает, ему никакие волны не страшны». Тогда же она вдруг начала постоянно рыгать — громко и нарочито. Прежде за ней никогда такого не водилось, а вот мой сын был настоящим виртуозом по этой части. «В нее как будто вселился дух Викрама», — говорила потом Анита. По крайней мере, точно вселились его дурные привычки.

В дороге у Кристианы разболелся живот, и теперь она спит, свернувшись клубочком и положив голову мне на колени. Викрам спал бы точно так же, время от времени ерзая и устраиваясь поудобнее. Можно представить, что это Вик. На лицо девочке падает прядка волос, я ее убираю. Волосы сухие, а Вик всегда потел, когда засыпал у меня на коленях. Я сижу, разглядывая заснеженные пики Скалистых гор за окном машины, и в голове крутится неотвязная мысль: «Вик никогда больше не будет спать вот так, на моих коленях». Кристиана вздрагивает во сне, берется рукой за живот и тихонько поскуливает. Я глажу ее по голове, чтобы не просыпалась, пока не подействует лекарство. Точно так же я убаюкивала бы Викрама.

Рулонные шторы на окнах детской спальни никогда толком не справлялись со своей задачей. Они не опускались до конца, и летом утренний свет пробирался в комнату немилосердно рано. Солнечный луч полз по ковру, озарял открытую книгу, подсвечивал брошенный вчера зеленый носок на полу. Этого хватало, чтобы разбудить Викрама. Он тут же выскакивал из постели, мчался к окну и начинал тормошить брата: «Просыпайся скорей, вдруг в саду лисы гуляют». Разумеется, их вопли: «Смотри, лиса, лиса!» — подняли бы и мертвого. Поэтому я вставала и обреченно плелась вниз, чтобы выпустить их в утреннюю благодать. Спасибо неудачным шторам — можно было подольше побегать и поиграть перед школой. Тогда, пять лет назад. А кажется, только вчера.

Каждый раз, приезжая сюда, в наш дом, я нервничаю. «Может, лучше приехать в другой раз?» — говорю я себе. Как мне смотреть на нестерпимо свежую траву во дворе, как это выдержать?

В нашем саду, как и тогда, царит великолепное лето. Вечерние тени косо лежат на траве. Последние лучи пробиваются сквозь листву соседской ивы и воспламеняют цветущие розовые кусты. Над лужайкой порхают две упитанные малиновки, зависая над жимолостью, — такие смелые и не боящиеся людей, что едва не задевают крылышками мою руку. На одной из клумб замечаю розового ската — видимо, Малли играл здесь со своим набором пластмассовой морской фауны. А вот под этим деревом Стив и Вик любили сидеть на земле, уплетая тосты с сардинами. Уже пять лет их нет в этом саду.

Однако мой нынешний приезд не похож на предыдущие. Раньше у меня хватало сил лишь мельком заглянуть в прошлое. Я смотрела и тут же отводила глаза, предпочитая размытые образы. Теперь гляжу — и не могу наглядеться. Я любуюсь мужем и сыновьями, как не любовалась, наверное, даже при их жизни. Я будто изучаю их, открываю заново, ищу все новые и новые штрихи к нашему семейному портрету.

Все пять лет я панически боялась деталей. «Чем больше подробностей вспомню, тем острее будет горе», — говорила я себе. Но теперь мне все реже приходится сражаться с памятью. Я хочу вспоминать. Хочу знать. Видимо, я уже свыклась с горем и научилась его выносить. Я чувствую, что воспоминания не сделают боль сильнее. Или слабее.

Этот дом по-прежнему дышит, пахнет и будто бы звучит их присутствием.

На кухонном столе лежит парочка дисков без обложек. В последние месяцы Стив часто включал для мальчиков музыку своей юности. Вик неуклюже прыгал на месте под песню Our House группы Madness[22]. Бывало, втроем они дружно наяривали Иэна Дьюри — Hit Me with Your Rhythm Stick[23]. Бешеная энергия. Кажется, в этих стенах до сих пор гудит и потрескивает силовое поле.

Пахнуло нашим воскресным вечером из старой картонной коробки. В ней Стив хранил крем и воск для обуви. Я перебираю содержимое: тюбики, жестянки, кисточки, щеточки — и среди всего царит старая верная тряпица, которой Стив всегда наводил блеск на почищенные ботинки. В воскресенье вечером он устраивался на лестнице и полировал обувь себе и сыновьям. Я подношу тряпицу к носу, и меня обдает запахом выходных. Лицо у меня мокрое от слез, но я рада: этот старый лоскут подтверждает, что наша жизнь была. Была на самом деле.

«Мой худший день в жизни» — нацарапано почерком Вика на деревянном подлокотнике кресла в детской. Я не знаю, что и думать, так как никогда раньше не видела этой надписи, ни до волны, ни после. Почему он так написал? Из-за меня? Может, поссорился с кем-то в школе, а я не обратила внимания? Потом замечаю на втором подлокотнике футбольный счет: его любимый «Ливерпуль» разбили в пух и прах. В первые секунды я почувствовала облегчение, но затем… Как я хотела бы утешить его, да теперь ничего не могу.

Все эти годы я гнала от себя мысли о маленьких повседневных бедах детей, об их обидах, слабостях, ранимости. Легче было вспоминать своих мальчиков радостными, улыбающимися, перебирать их забавные словечки, их проделки. Но теперь, когда появились душевные силы вглядеться пристальнее, их образы встают передо мной во всей полноте.

«К чему лелеять в памяти все особенности, горести, радости, увлечения моих сыновей, если их уже нет на свете?» — спрашивала я себя в течение многих лет. Но здесь, в нашем доме, меня окружают безмолвные свидетельства всей их жизни. Я приоткрываю свое сознание и позволяю себе наконец познавать это чудо.

Нередко друзья и родные замечали, как серьезно наши мальчики относятся к своим интересам — пожалуй, даже не по возрасту. Порой я хотела, чтобы Малли переключился с театра на что-то другое, но его почти невозможно было отвлечь от «актеров» и «реквизита» и научить хотя бы грамоте. Любой предмет в нашем доме: вышитое покрывало, резная деревянная рамка, привезенная из Непала, медная кобра — все становилось декорацией для представлений, которые он придумывал и самозабвенно разыгрывал каждый день. Он жил в воображаемом мире и придумывал свои бесконечные истории. С помощью перчаточных кукол и костюмов — их у него были целые коллекции — Малли вдыхал жизнь в очередную историю. Выдумки его бывали очень любопытными. Однажды я нашла у себя в кабинете типичный детский рисунок: нагромождение синих и коричневых пятен.

— Очень хорошо, Мал. А что это? — рассеянно спросила я.

— Как что? Человек, который потерял руки в луже, — не задумываясь ответил сын.

Мы со Стивом поощряли в нем это творческое начало и всегда защищали его, когда учителя жаловались, что своими выдумками он срывает уроки: например, как-то Мал объявил классу, что автомобили — они живые. Но однажды меня всерьез напугала та легкость, с которой он плел небылицы. Пятилетний Малли нарочно подставил подножку брату. Меня при этом не было, но о случившемся рассказала няня. У Вика на голове даже обнаружилась ранка.

— Все видел полицейский и позвонил мне, — сурово заявила я, решив тоже приврать в педагогических целях.

Сын мне поверил, но ничуть не смутился.

— А он тебе сказал, когда это было? А он хорошо разглядел тех мальчиков? Может, это были совсем другие мальчики? Наверное, это были белые мальчики?

«Интересно бы знать, кто у нас вырастет? Знаменитый адвокат или мошенник?» — позже спросила я Стива.

В нашем доме до сих пор звучит эхо возможностей — всего того, чем могли бы стать мои сыновья.

Повсюду валяются страницы с подсчетами, нацарапанными Виком. У него был очень живой, пытливый ум. Я сижу на нашей кровати и вспоминаю, как он приходил ко мне перед сном и долго не отставал, одержимый какой-нибудь математической задачкой. Он легко понимал любые объяснения, и нам со Стивом приходилось потрудиться, чтобы подсунуть ему что-то новое и интересное. Но страстью его была природа. Вик буквально вдыхал информацию о животных, которые поражали его воображение. Он мог часами стоять перед скелетом брахиозавра в Музее естественной истории. Это место стало нам вторым домом, Вик нашел бы там любой экспонат с завязанными глазами. Вытянув шею и округлив плечи, он как будто сливался воедино с гигантским ящером. Точно так же он наблюдал за орлами: раскидывал руки, словно крылья, хищно щурил глаза.

В последние самые тихие полчаса перед сном мы с Виком часто валялись на этой кровати и болтали. С горящими глазами он рассказывал мне про актеров, которые приходили к ним в школу, про то, что их класс будет ставить «Бурю», и это замечательно, потому что Вику дали роль Просперо. Иногда я листала его крикетный альманах и, наткнувшись на фотографию Рахула Дравида, неизменно восхищалась: «Какой красавец!» — «Мам, кого ты любишь — этого Дравида или папу?» — с упреком спрашивал Вик, готовый кинуться на выручку Стиву, лучшему отцу на свете. Теперь я одна сижу на той же самой кровати, и наша веселая легкая дружба с сыном возвращается ко мне во всех подробностях. Я почти вижу, как он закатывает штанину и осторожно отколупывает подсохшую корку со ссадины на коленке. В этот раз я не спешу загнать себя обратно в реальность. Может быть, оно не так уж и страшно — иногда позволять себе забыться, перейти черту между прошлым и настоящим.

Может быть, и не страшно; но мне так остро их не хватает, что это сводит меня с ума. Теперь я позволяю себе почувствовать утрату и безмерно тосковать по ним, по крайней мере иногда. Я меньше сдерживаю свое горе. И вот я лежу под яблонями в нашем саду, на коврике, на котором до сих пор видны пятна от семейных пикников, и гляжу на две пустые кормушки для птиц. Когда-то Стив приладил их здесь, на ветках. Больше всего на свете я хочу услышать, как мои мальчики болтают субботним утром, насыпая в кормушки птичий корм.

Быть может, прорвавшаяся наружу тоска приносит мне некоторое облегчение. Когда я пыталась ее заглушить, особенно здесь, в этом доме, боль не делалась слабее. В мои первые приезды сюда, особенно по вечерам, их отсутствием словно бы веяло от стен и деревьев; пустота всякий раз била меня под дых. Теперь уже не так. Их отсутствие кажется не таким тяжелым, не таким свинцовым. На ночь я надеваю саронг Стива и вспоминаю, как пыталась хоть немного отодвинуться, когда муж во сне закидывал на меня руки и ноги. Как мне хочется ощутить его рядом! И воспоминание о нем согревает меня, помогает вынести пустоту в кровати.

Заново их узнавая, собирая воедино нити нашей жизни, я обретаю отчасти и себя. Ко мне возвращается ясность ума. В голове уже не крутится неотвязный вопрос: «Неужели и правда я была их матерью?» Возможно ли, чтобы такая огромная часть жизни вдруг оказалась не моей?

Становится легче, когда я впускаю в душу их свет.

Стена в гостиной до сих пор пестрит красными черточками — это мы измеряли рост сыновей. При виде неровных отметин я моментально возвращаюсь к себе тогдашней. Никаких сомнений не осталось. Это я улаживала бурные споры о том, кто вырос больше. Это я ругала Малли за то, что приподнимается на цыпочки, стараясь быть повыше, и елозит пятками по слегка облупленному плинтусу. Это я объясняла Вику, что глупо выпивать пол-литра молока перед самым замером: «Ты же не вырастешь сразу, прямо сейчас, правда?» Не раздумывая, я целую красные следы шариковой ручки, как поцеловала бы их макушки. Потом оседаю на пол и приваливаюсь спиной к стене.

Похоже, ушли даже ящерицы. Раньше эти юркие коричневатые существа с головами древних чудовищ и тонкими хвостами-палочками буквально кишели в траве и разбегались в разные стороны при появлении Вика с сачком. Но сегодня в этом чахлом саду не видно никаких признаков жизни. Через шесть лет после волны и за пять лет в чужих руках родительский дом изменился до неузнаваемости. Теперь он пуст и заброшен. Задняя терраса усыпана листьями хлебного дерева. Мать его не любила. Оно возвышалось посередине сада и казалось ей слишком большим. Она боялась, что когда-нибудь сильный ветер повалит его прямо на дом.

Мы въехали сюда, когда мне было семь лет. В первый вечер мать с отцом устроили религиозную церемонию, чтобы освятить новый дом. Несколько часов во дворе распевали монахи, а меня все время отвлекали глиняные фонарики, что мерцали вокруг декоративного пруда. Этот пруд нравился мне больше всего на новом месте. Он был во внутреннем дворике, без всякой крыши или навеса. «Интересно, что будет, когда пойдут дожди?» — думала я.

С годами дом изменился. Всякие перестановки и обновления были маминой страстью. Столовую расширили и сделали стеклянные двери прямо в сад. Мозаичные полы сняли и вместо них положили мраморную плитку. Пруд исчез. Его тоже заложили плиткой, поскольку в сезон дождей он разливался и маме надоело собирать золотых рыбок с нового пола.

Я не заходила в этот дом с тех первых месяцев, когда бродила здесь, оглушенная горем и выпивкой. Теперь я приехала, чтобы вернуть себе память о нас, особенно о родителях. Я хочу, чтобы наша жизнь на Шри-Ланке вновь стала осязаемой и реальной, меньше похожей на сон.

Но здесь все иначе, чем в лондонском доме, где кажется, что мы просто отлучились на какое-то время. Там каждая деталь возвращает меня в прошлое; здесь — охватывает смутное чувство отчуждения. Неужели мой отец и вправду читал газеты на этой веранде, вот в этом черном кресле с вечно отваливающимся подлокотником? Неужели мальчики действительно просыпались по ночам в этой спальне, разбуженные громкой возней хорьков на чердаке? Неужели я убаюкивала их, тихонько поглаживая каждого по голове?

День в разгаре, но я все равно включаю свет в гостиной. Ощутив под рукой знакомые выключатели, я немного оживляюсь. Иду мыть руки в ванную на втором этаже, привычно открываю кран. Через окошко льется солнечный свет. Я сажусь на бортик ванны и подставляю спину горячим лучам. Хорошо, когда вокруг все знакомо. Я не слышу перезвона маминых браслетов — «бабушкины колокольчики», как называл их Викрам, — но эти стены его помнят. Моя жизнь понемногу складывается в одну картинку.

Сейчас июль. В июле мы всегда привозили сюда детей на каникулы. Во дворе царил хаос. Родители откармливали нас роскошными блюдами традиционной кухни. Свинина с карри и жареной мякотью кокоса по понедельникам; рисовые блинчики по вторникам; бирьяни по средам. И боже упаси договориться с друзьями о походе в ресторан! Мать тут же мрачнела и заявляла, что лично знает человека, который поел в том ресторане, куда мы собрались, и отравился так, что маялся животом неделю. «Неделю, представьте себе!» Мать твердо верила, что никто на свете не умеет готовить лучше, чем она и ее сестры, — и вообще-то не ошибалась. В холодные английские зимы Стив отчаянно страдал по ее фирменным креветкам в соусе карри. Загустителем для огненно-красного соуса служили перемолотые креветочные головы — секрет, который мама узнала от своей бабушки.

Четыре часа дня. На полу веранды, как и прежде, лежат три солнечных треугольника. Я почти слышу их голоса — голоса матери и тетушек.

Вместе они были очень шумными. Мать и три ее сестры. Чаще всего они смеялись. Их смех постоянно звенел в этом доме — и в моей жизни. В детстве меня даже немного смущало, что они столько смеются. Мне казалось, что это неприлично. Ведь у других детей мамы и тети не веселились так бурно. Но мне всегда было уютно и хорошо среди их веселья.

Обычно я неизбежно выслушивала все те истории, что приводили их в такой восторг. Бесконечные сплетни. В парикмахерской какая-то женщина выплеснула все содержимое цветочной вазы — и воду, и цветы — на голову любовницы своего мужа. А еще воспоминания о юности: мой дедушка, серьезный и чинный госслужащий, однажды отвел всех четырех дочерей в мужскую цирюльню и велел подстричь как можно короче, чтобы молодые люди на них не заглядывались. А потом дед с бабушкой долго пытались найти дочерям подходящих женихов. Главным экспертом был их подслеповатый садовник Михель. Как только у ворот из машины выходил очередной неудачник с напомаженными волосами, садовник нашептывал через окно бабушке и ее сестрам: «Фу, госпожа, фу!» (Eeya, haamu, eeya!).

Над нами, детьми, они тоже частенько подшучивали. Их ужасно насмешила моя ярость по поводу каникул, проведенных в грязноватом бунгало на севере Шри-Ланки. Мне было четырнадцать и хотелось развлекаться в Коломбо, а не торчать в глуши у какой-то лагуны, где раз в день проходил один-единственный поезд. «Пойдем глядеть на поезд», — хихикая, звали меня тетушки, а я принималась рыдать от досады.

Помню, как они потешались над моим кузеном Кришаном, когда он только учился читать. Ему никак не давалось слово тарелка. «Нам не все равно, что у вас в талерке», — бойко читал он из какой-то рекламы магазина здоровой еды. Его мать и ее сестры покатывались со смеху и выдавали ему монетку в две рупии.

В такой день, как сегодня, мать и тетя Свири обязательно сидели бы здесь, на веранде, и старались бы перещеголять друг друга в силе воли: кто дольше сумеет воздержаться от шоколадного торта, стоящего на столе. Обе ужасно боялись растолстеть. Я ругала их, когда они заходили слишком далеко. Например, в тот день в джунглях Хабараны, куда нас занесло в очередной отпуск. Около деревни нам попался продавец меда — длинноволосый, почти беззубый, одетый в набедренную повязку. Целыми днями он по старинке собирал дикий мед: карабкался на деревья и выкуривал пчел из дупла. Когда мы наткнулись на него, он сидел на опушке леса и обеими руками выжимал мед из сот. У него были длинные, темно-желтые ногти. Обрадовавшись покупателям, он стал нахваливать целебные свойства меда.

— Но от него, наверное, полнеют? — спросила не то моя мать, не то тетя.

Он долго глядел на них, словно пришедших из другого мира, — с накрашенными губами, в огромных темных очках — и, видимо, не знал, что ответить.

— Толстые худеют, худые толстеют, — сказал он наконец.

— А как вы думаете, что будет с нами? — хихикая, приставали они.

Я готова была сгореть со стыда за их дурацкое кокетство, поэтому заставила их побыстрее расплатиться и уйти.

Теперь, в этом доме, я могу воскресить родителей в памяти. Целых шесть лет я выталкивала мысль о них и об их смерти куда-то на задворки сознания. Тоска по Стиву и мальчикам поглощала меня без остатка. Как ужасно, что приходится оплакивать их всех в порядке очереди.

В дальнем углу веранды, у выхода в сад, нередко сидела портниха, склонившись над старинной зингеровской машинкой. Тах-тах-тах — тарахтела она. Теперь мне словно наяву слышится этот звук. Матери вечно нужно было что-нибудь сшить. И сшить срочно. Она любила хорошо одеваться и всегда тщательно подбирала наряды — кроме того дня перед моей свадьбой, когда она была так занята и издергана, что с утра спустилась к нам в шелковой блузке и любимых босоножках, но без брюк.

За несколько дней до нашего отъезда мамина портниха сшила праздничные вещички для Малли. Костюм попугая и большой синий мешок с золотыми звездочками — для подарков. Попугаем он нарядился на Рождество; оказалось, что штаны узковаты. «Ничего, перешьем, когда вернемся в Коломбо», — пообещала мать. Теперь я помню: спустя несколько месяцев после волны, осматривая руины гостиницы, я нашла тот синий мешок. Он зацепился за ветку мертвого дерева. Атласные звездочки блестели все так же ярко.

Когда надо пожарить оладьи, мой мозг отключается. Хоть убейте, не помню, как это делается. А ведь когда-то я жарила их чуть ли не каждый день. Неужели я так далека от себя самой? Мальчики ели оладьи с лимонным сиропом, Стив любил заедать ими цыпленка карри и дхал. Но в последний раз это было шесть лет назад. Я мысленно произношу слова в последний раз и шесть лет — и поражаюсь, словно узнала новость. Мне хочется пробить время кулаком, как будто оно стекло, и ухватить нашу прежнюю жизнь, притащить ее сюда. Вернуть себе.

Хочу, чтобы сейчас было воскресенье, а я крутилась бы у нас на кухне. Хочу, чтобы пришел Стив с полным пакетом свежих булок. Я наделала бы горячих бутербродов с моцареллой, помидорами, базиликом и мелко порезанным зеленым чили. Мы со Стивом выпили бы по бокалу белого вина. Булки в нашей местной пекарне не так хороши, как те, что мы покупали на Брик-Лейн, когда жили в Восточном Лондоне — давным-давно, еще до рождения мальчиков. По выходным мы тогда ходили в кино на поздние сеансы, а по дороге домой покупали свежайшие, горячие булки — только что из печи. В три часа ночи в пекарне не было никого, кроме нас и таксистов, которые подъезжали к ярко освещенному магазинчику, где за фунт можно было взять целую дюжину булок. Мы часто рассказывали сыновьям про те беззаботные времена: «Вот было хорошо! Мы гуляли целую ночь, а вас еще не было, и по воскресеньям никто не будил нас ни свет ни заря!» Дети делали вид, что им стыдно.

Летом на выходных Стив обычно разжигал печь для барбекю и жарил кальмаров, замаринованных в розмарине с соком лайма и красным стручковым перцем. Ломтики соленого сыра халумиса, каре ягненка, колбаски от нашего местного мясника, грека-киприота Никоса. Никос нипочем не желал верить, что Стив — англичанин. «Англичане ничего не понимают в еде, какой же он англичанин?» — удивлялся мясник. Я говорила, что правильно воспитываю мужа. Никос уважительно кивал.

По выходным Стив часто готовил горы еды, и мы приглашали друзей. Или приезжала его родня, и тогда на нашей лужайке собиралось человек двадцать. Он делал свою версию раана — барашка на вертеле по-индийски. Баранья нога выдерживалась два дня в маринаде из йогурта, миндаля, фисташек, всевозможных специй, мяты и зеленых перчиков чили. Стив пристально наблюдал за мясом, опасаясь, что оно будет недостаточно нежным, и поливал ногу джином каждый раз, когда поворачивал вертел. «Баранина должна быть такой мягкой, чтобы ее можно было есть ложкой», — обычно говорил он.

В дни тихих семейных обедов мы готовили утиные яйца и ели их с крампетами. Мальчикам яйца очень нравились. Они уважительно взвешивали их на ладошке, стучали по крепкой скорлупе. Вик притворялся, что хочет поиграть яйцом в кегли. Его веселило, как я тревожно мечусь вокруг, когда он пригибается и отводит руку с яйцом назад. В конце концов он клал яйцо на стол и со странным акцентом — как бы ливерпульским — говорил: «Да ладно, будет тебе причитать». Этому он научился у отца.

Обычная, нормальная жизнь. Так мне казалось.

За утиными яйцами мы ходили на фермерский рынок в Палмерс-Грин. Малли там непременно терялся. Обычно мы находили его в куче фиолетово-зеленой брокколи. Первым делом мы замечали его хохолок — словно у только что вылупившегося птенца цапли. В августе мы покупали ренклоды — зеленые сливы. В это время они особенно хороши — уже спелые, но еще не размякли. А весной Стив брал на рынке артишоки и тушил с чесноком и лавровым листом. Мы ели их горячими. Стив научил мальчиков, как надо разделять лепестки и выскребать мякоть нижними зубами. Он часто рассказывал, как впервые попробовал артишоки в десять лет, когда колесил по Франции с отцом-дальнобойщиком.

Европейская еда и выпивка отчасти примиряли моего свекра Питера с вынужденным одиночеством и скукой дальних рейсов. Питер не желал довольствоваться яичницей и жареной картошкой — их подавали в придорожных забегаловках. Вместо этого он каждый вечер гонял грузовик по узким сельским дорогам и заезжал в какую-нибудь французскую или итальянскую деревеньку, где у него непременно имелись приятели со своим семейным ресторанчиком. Обычно они сами там же и столовались, а в меню ресторана была всего пара блюд в день. С тех пор как Стиву исполнилось семь, отец начал брать его с собой в рейсы на время каникул. Именно в этих поездках он впервые попробовал ризотто, рагу из кролика с беконом, буйабес и домашние равиоли, которые полюбил на всю оставшуюся жизнь. Школьные приятели ужасно завидовали его путешествиям, но, когда Стив начинал рассказывать о гастрономическом опыте, они глядели на него непонимающими глазами, спрашивая: «Чё?» — и возобновляли кровопролитные футбольные баталии, нехорошо обзывая Стива за то, что ел иностранную еду. В муниципальных кварталах лондонского Ист-Энда начала семидесятых экзотика не приветствовалась.

Но для семьи Стива экзотическое меню было не в новинку. Его отец родился в Рангуне, бывшей столице Мьянмы, и до десяти лет жил в Западной Индии, пока его родители и трое братьев в 1946 году не перебрались в Англию. По семейной легенде, они были первыми Лиссенбергами, вернувшимися в Европу после того, как некий Вильгельм Лиссенберг в семнадцатом веке покинул родную Голландию и отплыл на купеческом судне к индийским берегам. Когда семья поселилась в Англии, в маленькой приморской деревушке близ Борнмута, бабушке Стива и ее сестрам приходилось ездить за много миль, чтобы купить специй и прочих ингредиентов для балачанга — острого паштета из креветок. Выйдя замуж, моя будущая свекровь Пэм быстро научилась есть пряную пищу и готовить цыпленка карри. Так что Стив вырос на тех блюдах, что она приправляла молотым карри марки Bolst — его присылали прямо из Бангалора, и отец буквально трясся над каждой жестянкой.

Вик и Малли любили истории про то, как дедушка водил грузовик, а папа ездил с ним, когда был маленький. За обедом Стив расписывал, как спал на подвесной койке в кузове грузовика и как делал уроки, проезжая по длинным тоннелям в итальянских Альпах. Вика очень впечатлило, что папа даже помогал дедушке разгружать огромные контейнеры. Малли не мог поверить, что иногда там были только помидоры — штабеля ящиков с помидорами. Он считал, что столько помидоров не бывает. «Все вы врете», — упрекал Малли.

Эти разговоры неизменно заканчивались нытьем Вика: ему страшно не нравилась профессия отца. С его точки зрения, Стив сделал крайне неудачный выбор. «Ну почему ты не мог стать дальнобойщиком? Что такое “экономист”? Это ску-у-учно! Вон у Чарли папа полицейский. Это даже лучше, чем дальнобойщик, да? Правда?» — Вик переставал ворчать, когда я приносила десерт. Осенью я часто пекла шарлотку с яблоками и черникой. Две яблони в нашем саду плодоносили как сумасшедшие. Чернику мы собирали, гуляя по лесу. Стив учил мальчиков рвать только те гроздья, что висят на самой верхушке куста. «На нижние ветки писают собаки», — объяснял он, чем вызывал у сыновей бурный приступ веселья. Потом, в духовке, эти правильно собранные ягоды лопались и оставляли на бисквите ярко-фиолетовые подтеки.

Лучше всех в нашем доме готовила няня Мейли. Впрочем, она была не просто няней, а верным другом семьи. И вечно баловала нас кулинарными шедеврами. Няня пекла черничные маффины на топленом масле и сдобные булочки с кокосовой стружкой и пальмовым сиропом. По вечерам, приходя с работы, мы со Стивом жадно вдыхали аромат карри с тунцом, щедро приправленного специями и сушеными плодами кисло-сладкой гарцинии, или гораки, как ее называют на Шри-Ланке. Карри булькало на огне в глиняном горшочке, а на соседней конфорке варилась домашняя рисовая лапша.

Стив любил готовить блюда из морепродуктов. В Лондоне мы покупали свежих лобстеров в супермаркете Wing Yip на Северной окружной дороге. Я старалась не смотреть, когда продавец вылавливал из аквариума парочку живых лобстеров, убивал их, рубил на куски и надламывал клешни. Вечером на кухне эти куски лобстера тушились с черной фасолью, имбирем, луком-шалотом и молотым красным перцем. Если клешни были как следует разломаны, соус просачивался внутрь и пропитывал нежнейшее мясо. Стив помогал сыновьям разделать лобстера палочками. Я рассказывала, что, когда была в их возрасте, мои родители часто покупали на рынке в Коломбо целый мешок живых крабов и на обед у нас подавалось крабовое карри — очень, очень острое. А перед обедом взрослые всегда пили кокосовый пунш. У него был мерзкий, какой-то рвотный запах, и мы с кузиной Наташей убегали на террасу и ревели там, потому что нас тошнило. Наши мучения вызывали у мальчиков злорадные ухмылки.

В поисках свежей рыбы мы со Стивом иногда вставали до рассвета и направлялись на рынок в Биллингсгейт. Друзья считали нас ненормальными — надо же, вскакивать в четыре часа утра. Да еще заставлять няню ночевать у нас дома, чтобы можно было спозаранок оставить на нее детей. «А что, нельзя просто сходить в магазин?» — удивлялись они. Им была неведома магия больших рыбных рынков.

Мы со Стивом упивались этими походами. Свежим, бодрящим утром так хорошо бродить по торговым рядам, прихлебывая из пластмассового стаканчика кофе, по вкусу похожий на слабенький чай. Мы подолгу любовались девонширскими крабами в блестящих лиловых панцирях и золотистыми солнечниками с серьезными, недовольными мордами и длинными острыми шипами на спинных плавниках. Выискивали лещей с самыми прозрачными глазами и упругими тушками и самые толстые хвосты удильщиков. Ящиками скупали кальмаров, брали целых каракатиц в сверкающей розоватой мантии, а еще тунца и даже рыбу-меч. Когда мы приходили домой, Стив начинал подлизываться к Мейли в надежде, что она почистит кальмаров. Няня возмущенно фыркала. Если ему достало ума в несусветную рань притащить кучу рыбы, чтобы провонял весь дом, пусть сам ее и чистит. Так что Стив, по локоть в слизи головоногих моллюсков, в очередной раз отложив отчет для Министерства труда и пенсий, заступал на рабочее место у кухонной мойки.

Мальчиков очень интересовали подробности наших утренних вылазок: «А правда, вы видели целую рыбу-меч? Прямо вместе с мечом?» Как-то я рассказала им, что в детстве, на Шри-Ланке, у меня был рыбий меч — настоящий, с шипами на конце. Я держала его у себя в комнате, на книжной полке.

Этот меч появился, когда мне было лет двенадцать или тринадцать. Мы ездили на каникулы в «Вилпатту» — национальный парк на северо-западе Шри-Ланки. После долгой ухабистой дороги мы остановились в рыбацкой хижине где-то в джунглях. Мои родители и дяди с тетями, как всегда, отправились на поиски крабов и лобстеров. На берегу лежал разбитый катамаран, а сверху на нем — тот самый меч. Я с интересом его разглядывала, когда подошел очень симпатичный молодой рыбак и предложил забрать меч себе, раз он мне так понравился. Но едва я начала получать удовольствие от очередного, как мне казалось, ненужного похода за крабами, как появился мой дядя Бала и спросил у юноши, не хочет ли он на мне жениться. Дядя весьма цветисто расхвалил меня, не забыв упомянуть, что я учусь лучше всех в классе. Бедный мальчик засмущался и сбежал, но кто-то из моей родни все же успел его сфотографировать — голого по пояс, в желто-голубом саронге; на шее — акулий зуб на черной веревочке. Много лет спустя я нашла этот снимок в одной из книг, которые взяла с собой, отправляясь в Кембридж (девочки-невесты из меня так и не вышло). Фотография до сих пор лежит где-то в нашем лондонском доме. Однажды я показала ее мальчикам.

— Красивей, чем папа, да? — спросила я.

— Еще чего! — возмутился Вик.

Не хочу вспоминать все это в одиночестве. Хочу делиться воспоминаниями со Стивом. Пусть бы сейчас был один из тех дней, когда нам удавалось улизнуть из дома и пообедать в городе. Мы сидели бы в ресторанчике La Bota, где так хорошо готовят осьминогов на углях.

Дома у нас никогда не получалось поработать как следует. В какой бы комнате я ни расположилась, Стив вскоре просовывал голову в дверь и спрашивал: «Может, перекусим?» — и мы шли в сад, пить чай на свежем воздухе.

Потом он звал меня к себе в кабинет: «А помнишь вот это?» — и включал что-нибудь, например, из Элвиса Костелло[26], которого слушал в студенческие годы. Надо сказать, Стив тогда неплохо изображал своего любимого певца. У Костелло была песня под названием Alison, а имя Алисон — анаграмма имени Сонали, как Стив с гордостью сообщил мне однажды в университетском коридоре, в те дни, когда я не обращала на него особого внимания. «Ну-ну», — подумала я, вслушавшись в текст песни: «Говорят, ты позволила кое-кому снять с тебя платье на вечеринке».

Благополучно потеряв очередной день, Стив потом работал допоздна и ложился спать в два, а то и в три часа ночи. Но нам всегда удавалось устроить себе неспешный ужин после того, как мальчики укладывались в кровать. Ясно вижу, как Стив готовит дхал с бутылкой бельгийского пива в руке и слушает Колтрейна, приглядывая за кипящим маслом и выжидая, пока лопнут семена горчицы. «Странная вещь, но потрясающе сделанная», — говорил он про песню Blue Train («Синий поезд»). Готовя, он часто подпрыгивал и зашвыривал воображаемый баскетбольный мяч в такое же воображаемое кольцо. «Ну что сидишь? Поиграй со мной!» — звал он, а я выгибала бровь и демонстративно закидывала ноги на соседний стол. Примерно так же меня утомляли его ностальгические стенания по порошковым десертам со вкусом клубники.

Помню головокружительную свободу пятничных вечеров, когда мы оставляли детей на попечение няни и уходили гулять. На этот случай у нас было два любимых ресторана: Odette’s в Примроуз-Хилл и Blue Diamond в Чайна-тауне. Еще мы заскакивали в итальянский бар на Фрит-стрит, брали двойной эспрессо и неторопливо потягивали его на открытой веранде даже в самые холодные вечера. А иногда мы доезжали до Восточного Лондона и шли в пенджабское кафе на Грин-стрит, где пекли чудесные тандырные лепешки. Я любила кататься по вечернему Лондону. Весь город был нашим. Стив как истинный лондонец хорошо чувствовал и понимал душу родного города и открывал ее мне. Теперь, возвращаясь в наши места, я чувствую в груди приятное тепло от этих воспоминаний. И все-таки это нельзя понять и принять до конца. Как может быть на свете Лондон без Стива?

Помню, как мы вчетвером ехали домой, в Северный Лондон, в наше последнее воскресенье в Англии. Перед этим мы заходили в универмаг Fortnum & Mason за рождественским подарком для моей матери. Стив хотел показать мальчикам новый корпус, в который должен был переехать их исследовательский центр, — возле вышки British Telecom. Шел дождь, и мне не терпелось попасть домой. «Посмотрим, когда вернемся со Шри-Ланки», — сказала я им тогда.

Мы пообедали в ресторанном дворике универмага, и Вик очень радовался, что его наконец кормят английской едой. Малли считал себя ланкийцем, а вот Вик настаивал, что он англичанин, как папа. В тот же день Стив закупил большой запас своего любимого конфитюра из лайма — чтобы было чем полакомиться, когда вернемся.

Потом, в январе, моя подруга Анита начисто прибрала нашу кухню и выбросила все продукты — в том числе и баночки с вареньем. Впервые вернувшись в наш дом, я долго в оцепенении глядела на пустые полки шкафов. Теперь, приезжая в Лондон, я понемногу восстанавливаю наши запасы. Белые керамические баночки для специй снова полны куркумы, гвоздики, корицы, пажитника, кокосовой стружки. Но есть предметы, на которые я до сих пор не могу взглянуть. Не могу прикоснуться к устричному ножу Стива. Не могу открыть его кулинарные книги. Я знаю, что не вынесу вида масляного пятна на странице с рецептом запеченных кальмаров или прилипшего горчичного семечка на рецепте карри с баклажанами в «Лучших блюдах от Ceylon Daily News».

Прямо под нашим катером скользят два синих кита. Я перевешиваюсь через поручни и смотрю. В толще пронизанной солнцем воды эти киты и впрямь синие: их бока отливают невероятной, искристой бирюзой. Через мгновение они с оглушительным плеском вырываются на поверхность совсем рядом с нами. Теперь они кажутся серыми. Вдалеке виднеются их сородичи — над водой взлетают и сразу же опадают гигантские фонтаны брызг. Пока мне удалось насчитать одиннадцать китов. Эта парочка, рядом с нами, и не думает уплывать. Они носятся вокруг катера, снова и снова подныривают под него — не то играют, не то грозятся. Еще утром, в порту, я сказала Малати, что наш катерок выглядит очень хлипким. Теперь он и вовсе кажется скорлупкой на волнах.

Но я слишком заворожена, чтобы всерьез испугаться. Никогда раньше я не видела синих китов. Я балансирую на шаткой палубе, подлаживаясь под ритм океана.

Наш одинокий катер качается на темно-синих волнах в двадцати милях от южного берега Шри-Ланки. Вокруг нас нет других судов; земля скрылась из виду несколько часов назад; небо над нами пусто — ни единой птицы. Я думаю о том, что к югу до самой Антарктики тянется бескрайний океан. До дна тоже далеко — две тысячи метров. На такой глубине царит непроглядная тьма; у многих рыб совсем нет глаз. Батиальная, или полуночная, зона. Вик все про нее знал.

Синими китами он просто бредил. Еще бы — тело длиной в три автобуса, один только язык весит как вся слоновья туша, сердце размером с машину! А их родословная? Ведь киты водились на земле шестьдесят миллионов лет назад — но тогда они были похожи на собак. Неужели правда? Пока наш катер, пыхтя, выбирался из небольшой бухты, я вспоминала восторженное изумление сына. «Не надо было лезть на эту посудину», — думала я, грызя имбирное печенье, чтобы справиться с тошнотой. Викрам так ни разу в жизни и не увидел живого синего кита. Не надо мне на них смотреть, если сын не может. Без него это будет невыносимо. Я дорого заплачу за эту экскурсию.

Тоска накатила на меня еще раньше, когда утреннее солнце только начинало пригревать деревянные доски палубы. Стив с Виком непременно расположились бы здесь, на носу. Малли прислонился бы головой к этому поручню. Солнце высветило бы рыжину, глубоко запрятанную в его темных волосах. В этом уголке, куда я зашвырнула свои шлепанцы, должны бы лежать еще три пары. Мы всегда любили утренний океан, тихий и бархатистый. Сейчас я увижу великое чудо, синих китов, а меня придавило горе. Иногда мне удается немного его отодвинуть, загнать подальше. Но не сегодня.

Катер вышел в открытое море. Позади изгибался берег: южный берег, который мы так хорошо знали. Я принялась его разглядывать. На дальнем краю пляжа Мириссы волны с шумом и пеной бились о каменистый утес Гиригала, его еще называли «Скала-попугай». Слева остался залив Велигама — тихий, мелкий, пестрящий рыбачьими лодками и окаймленный желтым песком. Дальше — мыс Дондра с восьмиугольной башней маяка, построенного англичанами в конце девятнадцатого века. Я, наверное, сотни раз говорила мальчикам, что это самая южная точка Шри-Ланки. Впрочем, Малли было наплевать на такие подробности, особенно когда он закатывал истерику, потому что проголодался и хотел исключительно красных бананов. Мы со Стивом планировали в недалеком будущем прикупить домик здесь, на берегу.

После их смерти эти места долго вызывали у меня отвращение. Уж слишком тут нарядные, праздничные бухты и пляжи. Разве эта дешевая, открыточная красота соизмерима с моей болью? Разве может хоть на секунду отвлечь?

Из воды выпрыгнули две серебристые летучие рыбки, качнули хвостами и на миг зависли в воздухе, а затем заскользили над изумрудно-зеленой гладью, раскрыв плавники, словно прозрачные крылышки. Катер накренился, закачался. Мы просидели здесь уже часа два, а киты еще не появлялись. Солнце стояло в зените, превращая воду в жидкое золото.

Мы с моей подругой Малати немного поболтали с Раджешем — капитаном и рулевым нашего суденышка. До недавнего времени Раджеш был обыкновенным рыбаком, как его отец, дед и прадед. Но несколько лет назад кто-то обнаружил, что в этих водах пролегает миграционный путь синих и спермацетовых китов. Теперь в начале года, когда еще не дуют муссоны, Раджеш возит туристов полюбоваться китами. Он рассказал нам, как однажды нырял среди китов. Затем неподалеку от нас прошло грузовое судно, направляясь на юг. Раджеш велел покрепче держаться за поручни, потому что за кораблем будет большая волна, и оказался совершенно прав. Он лихо переложил штурвал и удержал катер на месте — сильный, ловкий, умелый моряк с интригующим шрамом на щеке. Видел бы Стив, какое впечатление он на меня произвел.

Когда вдали над водной гладью взлетел первый китовый фонтан, катер прибавил ходу, а я мысленно перенеслась в нашу лондонскую гостиную. Вот мы с Виком сидим на красном диване и смотрим «Голубую планету». Я слышу, как сын восхищенно ахает, когда на экране появляются два синих кита, невероятно огромных даже при съемке с высоты птичьего полета. Вот он все яростнее теребит волосы, глядя, как они рассекают толщу воды и уходят на глубину. И чем ближе наша посудина подходила к китам, тем сильнее хотелось, чтобы они исчезли: «Нет-нет, я не смогу смотреть на китов без Вика. Я этого не вынесу».

Но впереди, в нескольких милях от нас, показался еще один фонтан, и меня охватила жажда нового и чудесного. Синие киты! Затем у меня в голове заиграла музыка из «Голубой планеты» — почти симфоническая тема китов в исполнении оркестра Би-би-си. Я поежилась и принялась выяснять отношения со своей памятью: «Оставь меня в покое, дай хоть немного отдохнуть».

Теперь мы с Малати вцепились в перила и зачарованно уставились на двух гигантов, скользящих рядом с катером. Мы забыли обо всем на свете. Вот они, прямо перед нами, — самые большие существа, когда-либо обитавшие на Земле, и, пожалуй, самые загадочные. Раджеш заглушил двигатель. Волны тихонько заплескали о борт катера.

Когда видишь такую махину, трудно даже осознать и осмыслить ее величину. Двое китов с легкостью носятся вокруг нашего суденышка; каждое их движение исполнено грации и подчинено загадочной, непостижимой цели. Какое величие, какая сила, какое откровение! Меня охватывает радость, даже благодарность за то, что я здесь.

Теперь я жадно вбираю каждую деталь. Я упиваюсь этим волшебством, хочу насладиться им сполна — быть может, вдвойне остро оттого, что Вика нет рядом. Я вглядываюсь в океан, как смотрел бы мой сын. Вон там вода бурлит и как будто вскипает — в пенной массе проглядывает голова, похожая на купол древнего храма. Кит дышит, со свистом выкидывая над собой фонтан брызг. Теперь я хочу увидеть побольше, хочу, чтобы голова поднялась повыше и можно было рассмотреть гигантскую складку рта. А еще лучше, если бы кит всплыл целиком! Но мои надежды не сбываются: вскоре голова погружается снова.

Эти киты тщательно оберегают свою истинную мощь от любопытных глаз и не спешат предстать перед нами во всей красе. Вот один из них проносится под водой, и я вижу яркие голубые вспышки там, где солнечные лучи касаются исполинского тела. Вот еще один вырывается на поверхность, но не весь: голова тут же погружается снова, уступая место выгнутой дуге спины. По скользящему, плавному движению невозможно догадаться, как огромна и тяжела его туша. Исполины морей хранят свои тайны. Мне остается лишь домысливать их очертания.

Раджеш с командой говорят, что в этих водах китов не видели уже несколько дней — с тех пор, как на Фукусиму обрушилось цунами. Наверное, на них как-то подействовало землетрясение. Японское цунами было пять дней назад, и я не могла оторваться от новостей. Они приводили меня в ужас, и все-таки мне хотелось посмотреть на неумолимую черную воду, которая сметала на своем пути целые города. «Так вот, значит, что это было», — думала я, глядя, как волны хоронят под собой японские дамбы. Вот что пришло за нами. Вот что мотало меня как щепку. Тогда у меня не было возможности оценить масштаб. Сейчас тот же самый океан смотрит на меня невинным, лазурным взглядом. Какая метаморфоза.

Интересно, где были эти киты, когда волна пришла за нами? Здесь, в этих водах? Почуяли ли они что-то странное? К нам подплывает еще один великан, прежде державшийся на расстоянии. Я слышу громкое низкое мычание: выдох. Теперь кит втягивает воздух в себя. Над водой разносится печальный, протяжный всхлип.

Я молчу. Теперь я сижу на сырой подушке прямо на палубе катера, уже не испытывая потребности разглядеть каждое движение китов. Смятение улеглось. Я больше не боюсь смотреть на китов без Вика. Мне больше не нужно шарахаться и закрываться от воспоминаний. Красота и чистота этих великолепных существ лечит мне душу, и я радуюсь покою. Затем снова бросаю взгляд за борт. Поразительное зрелище: кит испражняется. Мощная красная струя понемногу сливается с голубой водой. Ах, Вик, тебя бы сюда. Погляди, сколько криля.

Я хочу навсегда остаться на этом катере. Меня убаюкивает морской ветерок и легкая качка. В бескрайнем просторе мне тепло и уютно. Синие киты кажутся ненастоящими, невозможными, непостижимыми, но среди них боль ненадолго меня отпускает. Почему-то на этом суденышке я могу принять и собственное неверие в то, что случилось, и немыслимую правду моей утраты, которую часто приходится искажать и затушевывать, чтобы вынести — чтобы можно было готовить еду, читать лекции, чистить зубы. Быть может, увиденное чудо природы отомкнуло мне сердце. Или эти невероятные синие киты и впрямь меня околдовали?

Кажется, я сплю: небо и море сливаются в дремотной голубой дымке. Рядом с нами ныряет кит, и я впервые вижу, как над водой вздымается огромный хвостовой плавник. Погружение занимает считаные секунды, но для меня время течет как в замедленной съемке. Вода, падающая с хвоста, словно бы застывает сталактитами.

И я вспоминаю другой, не мой сон. Через несколько месяцев после волны Анита рассказала мне про сон, который приснился Кристиане. Тогда ей было восемь лет, и она никак не могла понять, что случилось с ее друзьями. Однажды утром за завтраком девочка заявила, что Вик и Малли вернулись домой. Оказалось, что она говорит про сон, который приснился ей накануне. Кристиана видела Вика и Мала: держась за руки, они выходили из моря.

Китовый хвост бьет по воде и скрывается в ее голубой толще. Вот и все, он ушел на глубину, уплыл от нас. Еще какое-то время я вижу пенный след от его хвоста, но вскоре и он исчезает. Благостный утренний штиль кончился. Уже полдень, волны становятся все выше, катер кидает из стороны в сторону.

Не в моих привычках изливать душу посторонним. Язык мне, видимо, развязал мохито. За ужином я выпила два коктейля. Нет, наверное, три. Вечер был ясный, океан спокойный. Даже в сумерках можно было разглядеть, как ныряют пеликаны.

Дни рождения моих мальчиков — тяжелое, опасное время. Чем они ближе, тем мне тревожнее. В последние шесть лет я неизменно проводила эти дни с друзьями. Мы уезжали в новые, незнакомые места — иногда суровые и пустынные, под стать пейзажу моей души, а иногда шумные и людные, позволявшие хоть немного отвлечься. В Исландии нас однажды накрыла сильнейшая пурга, в шотландской глуши мы попали в грозу с таким ветром, что чуть было не перевернулась машина. Плавая в беркширских озерах, мы запутались в водорослях, а в Мадриде обошли все питейные заведения.

Но теперь все иначе. Позавчера был день рождения Вика, и я снова отправилась в путешествие, на сей раз одна. Мне хотелось сменить обстановку, чтобы легче пережить этот день, а заодно проверить, смогу ли я вынести его в компании с самой собой. Отправляясь из Нью-Йорка в Майами, я твердила себе: это не очень далеко, если станет совсем тяжко, можно будет вернуться. Два дня назад Вику исполнилось бы четырнадцать лет. Четырнадцать.

Поначалу я сама не верила, что на душе у меня так легко. Думала, это заслуга Майами: «Курортный город, вечный праздник вокруг — вот я и заразилась общим весельем. Поддалась самообману, позволила внушить себе, что все в порядке». Отчего еще мне может быть так спокойно? Однако душевный мир меня не покидал. Каждое утро на рассвете я гуляла по берегу. Дул крепкий соленый ветер, и я чувствовала себя бодрой и свежей. Я часто плавала в океане, и соль Атлантики щипала кожу. Я плескалась в открытом бассейне во время ливня, и капли весеннего дождя били мне в лицо. В этой воде на меня снизошло безмятежное спокойствие: я ощутила радость жизни, на которую уже не считала себя способной.

Это было неожиданное открытие. В такие даты — дни рождения, годовщину волны — мне обычно хочется быть одной. В одиночестве я чувствую себя ближе к ним. Я переношусь в нашу прежнюю жизнь, или они приходят сюда, ко мне, и никто нам не мешает.

В моей гостинице работает молодой бармен, студент. Узнав, что я преподавала в Лондоне, а теперь работаю в Колумбийском университете, он начал забрасывать меня вопросами. Когда он просит совета, я стараюсь помочь чем могу, но в подробности не вдаюсь. До сих пор избегаю долгих бесед с посторонними — как бы не начали задавать вопросы о семье. И вот каждый вечер молодой человек с широкой улыбкой подает мне очередной изумительный мохито: «Профессору на каникулах!» — «Знал бы ты, мой хороший», — думаю я.

Мне самой до сих пор с трудом верится в случившееся. Вся семья сгинула в одночасье; я каким-то чудом восстала из жидкой грязи. Что это — миф, легенда? Даже сейчас я не могу выговорить: они все умерли. Поэтому в лучшем случае отделываюсь туманными общими фразами, а в худшем — вру и часто загоняю себя в угол.

— Как ваши мама с папой? Здоровы? — вежливо интересуется нью-йоркская соседка, когда я прилетаю из Коломбо. Однажды она спросила, там ли живут мои родители, и я буркнула «да».

Я постоянно зависаю между прежней и нынешней жизнью. Даже теперь, семь лет спустя. Достаточно, например, услышать топот в квартире наверху, и я тут же переношусь в наш лондонский дом. Мне кажется, что мальчики бесятся у себя в спальне.

— Эй, там! Угомонитесь! — едва не кричу я.

— Я стараюсь, мам. — Вик целит мячом брату в голову и нечаянно тычет мне локтем в бок.

А теперь надо смириться и понять: их нет. Я в Нью-Йорке.

Но наш мысленный разговор не прекращается. Сейчас всё совсем не так, как было в первые месяцы после волны, когда в памяти всплывали какие-то обрывки и фрагменты, когда слышался слабый шепот. Их голоса не умолкают во мне. Напротив, с каждым днем звучат все громче и отчетливее. У меня в голове без конца крутятся их фразы. И это воображаемое общение дает мне силы жить. Иногда мне кажется, что я говорю не за себя, а за Стива. По крайней мере, так я себя оправдываю.

Раньше такие моменты заставали меня врасплох — неожиданное осознание, что их нет, что я здесь одна. Сколько раз я подходила к дверям своей нью-йоркской квартиры и вдруг начинала задыхаться: «Я здесь потому, что они все погибли?» В те времена я сомневалась во всем: в том, что они ушли, и в том, что вообще были. Теперь все иначе. Я знаю правду: их нет. Постичь эту правду невозможно, но я хотя бы сумела к ней привыкнуть.

Переезд в Нью-Йорк дал мне ту дистанцию, которая позволяет воссоединиться с прошлым. Отсюда я могу ездить в Лондон и Коломбо, заново открывая нас и нашу жизнь. Я могу осмыслить свои находки, не боясь, что на глаза в любую секунду попадется что-то до боли знакомое и родное: прилавок молочника, бутылка из-под нашего любимого вина, улочки Камден-тауна. Впервые оказавшись в Нью-Йорке, я часами бродила по Дойерс-стрит с ее тихими рядами цирюлен, которые словно бы остались от давно минувших времен, и мое сознание понемногу оттаивало, начиная впускать картинки прошлой жизни.

Вчера вечером на закате я гуляла по набережной Гудзона и вышла на причал 46 — полюбоваться оранжевым небом. Над головой истерично метались чайки, вопя и перестраиваясь на лету. Казалось, их суматошным маневрам не будет конца. И я, будто наяву, перенеслась через половину земного шара, на берега другой реки. Вот мы вчетвером гуляем возле Тауэра, у самой Темзы. Субботний вечер. Я нетерпеливо подгоняю мальчиков, потому что собирается дождь, а они приросли к месту и ждут, когда начнут разводить мост. Мне отчетливо слышатся и бурные протесты сыновей, и подчеркнутое молчание Стива, который решил отдать мне роль родителя-зануды.

Все чаще мне удается сохранить душевное равновесие, оглянувшись на былые дни. И я радуюсь. Это моя маленькая победа. Она делает нынешнюю жизнь немного светлее.