Среди самых распространенных преступлений в столице Российской империи значились кражи, мошенничества и присвоения чужой собственности. Таковых за год учитывалось Центральным статистическим комитетом до двенадцати тысяч и даже более, если считать с пригородами. А вот убийств выходило не более пятидесяти. Нет, вообще смертей было порядочно, раньше срока мерли исправно: от неосторожности на фабриках и заводах, от несчастных случайностей, самовольных расчетов с жизнью, от неосторожной езды, обрушившихся построек, падений в пьяном виде или от болезненных припадков, от укушений и ударов животными, при ссорах и драках — словом, возможностей расстаться с жизнью по причинам неестественного свойства в Петербурге имелось предостаточно. Но вот именно чтобы умышленное смертоубийство — таковое считалось явлением чрезвычайным.

Оттого известие о двойном убийстве, совершившемся в шестом часу вечера в меблированных комнатах второго этажа дома 31 на углу Гороховой и Садовой, с которым в третий участок Спасской части ввалился рыжебородый околоточный надзиратель Свинцов, наделало там немало беспокойства. Ничего внятного Свинцов сообщить не мог, поскольку известие получил от старшего дворника Мошкова, который был так потрясен происшествием, что лишился способности делать сколько-нибудь складные умозаключения. «Револьвером, револьвером убил!» — вот все, что можно было разобрать в бессвязном бормотании дворника. Кто? Кого? По какой причине? — все остальные вопросы Мошков игнорировал и вместо ответа делал круглые глаза и изображал выстрелы:

— Бац! Бац!.. Револьвером!

Свинцов велел старшему дворнику возвращаться и сторожить трупы, а сам поспешил в участок.

Пристав Троекрутов решил самолично отправиться на место, понимая, что с утра ему придется докладывать о ходе расследования самому директору департамента. А еще того хуже — как бы этот директор и сам с инспекцией не пожаловал на место, — ему ведь тоже с утра на доклад к министру, дело нешуточное.

Евсей Макарович обратился к зеркалу для проверки основательности собственного вида и невольно засмотрелся на золотой крест с красной эмалью у себя на шее. «Владимира» III степени, а вместе с ним и 150 рублей ежегодной пенсии, начальник третьего участка Спасской части был удостоен полгода назад за разоблачение шайки мошенников, придумавших выманивать деньги у благонамеренной публики за сеансы медиумических бесед с усопшими родственниками. Верховодила бандой одесская аферистка Катя-Дудка, прибывшая в столицу под видом французской прорицательницы. Сами подельники эту мадам в конечном счете и кокнули, но из рук правосудия улизнуть не сумели. Евсей Макарович провел стремительное расследование и схватил виновных. Убийцей оказался некто месье Люк, он же Гришка-Капай, который хотя и отказывался от исполненного злодейства, был все же признан присяжными виновным и получил семь лет каторги с лишением всех прав состояния. И только немногие знали, что истинной причиной высокой награды Евсея Макаровича явились его заслуги в деле о спасении ни много ни мало судьбы денежной реформы, висевшей весной этого года буквально на волоске. Но об этом секретном деле приставу распространяться было строго-настрого запрещено.

— А где Ардов? — вдруг всполошился он. — Надо бы его тоже… Два трупа — дело нешуточное.

— Уже послали, — успокоительным тоном доложил старший помощник, худой высокий штабс-капитан фон Штайндлер, усердно елозивший щеткой по плечам начальника.

Илья Алексеевич Ардов состоял при участке по сыскному департаменту, и подобного рода происшествия всецело относились до его ведения. После того дела с денежной реформой ходили упорные слухи, будто Ардову приготовили кресло повыше — одни уверяли, что для него уже очистили кабинет при штабе Отдельного корпуса жандармов, другие же настаивали, что со дня на день бывший сыщик займет место начальника личной канцелярии господина обер-полицмейстера. Однако, к немалому удивлению Евсея Макаровича, Ардов продолжил каждое утро являться на службу в участок на углу Фонтанки и Горсткина. Более того, у молодого человека ни на фунт не прибавилось высокомерия и спеси, расцвет которых было бы резонно ожидать после столь успешного дела. Даже как будто напротив — Илья Алексеевич сделался еще более замкнутым и едва ли не испуганным. «Все-таки парень со странностями», — приходил обыкновенно к выводу Троекрутов и этим прерывал изредка набегавшие недоумения.

Сегодня с утра старший помощник пристава отправил Ардова расследовать пропажу нижнего белья отставного прапорщика Горчицына на портомойне в Мучном переулке. Никакого ропота, на который рассчитывал фон Штайндлер, от Ардова получить не удалось — сыщик с готовностью принял поручение и отправился производить расследование.

— Самое невероятное заключается в том, — сказал Жарков, когда начальствующий состав покинул помещение, — что версия господина пристава не лишена оснований. Взгляните!

Он приставил увеличительное стекло к груди Лундышева и посторонился, давая возможность Ардову разглядеть детали. Илья Алексеевич послушно наклонился.

— Следы копоти и пороховых газов в районе входного отверстия, — пояснил криминалист. — Такие следы свидетельствуют в пользу произведения выстрела с близкого расстояния.

— Но ведь преступник мог оказаться рядом! — возразил Ардов. — Достаточно было протянуть руку…

Он показал, с какого места преступник мог совершить выстрел в тело стоящей у кресла жертвы.

— Помогите, — сказал Жарков и взялся за плечо трупа.

Илья Алексеевич ухватил с другой стороны, и вместе они аккуратно отклонили корпус покойника от спинки кресла. В верхней части спины открылась черная дыра с рваными краями и кровавым фаршем внутри; были заметны мелкие осколки костей и похожие на червячков беленькие и синенькие жилки. Ардову показалось, что ему в рот набился мокрый песок, перемешанный с карболкой. Он отвел взгляд в сторону и попытался делать глубокие вдохи, чтобы избавиться от неприятного состояния.

— Прошла навылет и увязла в спинке кресла, — констатировал криминалист, — так что ваша гипотеза несостоятельна, Илья Алексеевич: пострадавший принял пулю уже в сидячем положении. Что, согласитесь, странно.

— Ну, убийца мог выстрелить и в сидящего человека, — заметил Илья Алексеевич, хотя и сам уже сомневался в версии с третьим участником трагедии.

— Верно, — согласился Петр Павлович, — но в таком случае направление раневого канала было бы расположено сверху вниз. В нашем же случае выход пули находится выше входного отверстия примерно на пять с половиной дюймов… То есть стреляли снизу вверх. Спасский!

Жарков отвел руку в сторону и нетерпеливо пощелкал пальцами. Письмоводитель, заполнявший протокол осмотра, безошибочно определил, чего требует криминалист, и тут же бросился к саквояжу. В следующее мгновение в руке Петра Павловича оказался пинцет с длинными концами. Вскоре криминалисту удалось захватить пулю и извлечь ее из спинки кресла. Он повертел перед глазами сплющенный кусочек свинца.

— Спасский! — подал он сигнал, и юноша тут же изготовился к занесению сведений в протокол. — На пуле имеются индивидуальные особенности рельефа стенок канала ствола… что, безусловно, позволит определить, была ли она выпущена из револьвера, найденного на месте преступления, либо из другого, неизвестного нам оружия.

Вторая часть фразы предназначалась Илье Алексеевичу: криминалист давал понять, что с высокой степенью вероятности пуля, убившая Лундышева, покинула тот же револьвер, из которого был застрелен Чептокральский.

Оставив труп, Ардов принялся осматривать подоконник в поисках следов третьего участника преступления, от которого не желал отказываться — версия адюльтера была ему невыносимо противна.

— Евсей Макарыч здесь изрядно пузом поелозили, — тихо сообщил Спасский, на мгновения оторвавшись от протокола.

Вздохнув, сыщик выглянул в окно. Никаких явных следов на почерневшей дранке не просматривалось. Илья Алексеевич аккуратно выбрался на крышу дровяного сарая и принялся ползать на коленях, высматривая хоть какие-то приметы. На самом краю он обнаружил клочок темного сукна, зацепившийся за ржавый гвоздик. Сам по себе этот лоскут еще ничего не доказывал, но в будущем мог послужить важной уликой.

У подоконника Илью Алексеевича поджидал Жарков с какой-то бумажкой в руке.

— Прошу, — сказал он. — Обнаружена в жилетном кармане у господина репортера.

Илья Алексеевич взял записку и прочитал: «Милый! Поскорѣе приходи! Будешь обрадованъ. С.»

— Что-нибудь еще? — спросил Ардов.

— Ничего существенного. Платок, несколько монет, обрывок газеты… Щепоть измельченного красного перца…

— Перца? — вскинул брови сыщик.

Петр Павлович пожал плечами:

— Сложно сказать… Может, хотел похудеть… носил, чтобы добавлять в еду: красный перец приглушает чувство голода — меньше ешь. А может, использовал для стимулирования мужской силы.

Это предположение вынудило всех присутствующих оборотить взоры к криминалисту.

— Считается, что эта специя помогает избавиться от половой немощности, — пояснил Жарков.

— Натирать, что ли? — отважился уточнить околоточный надзиратель Свинцов, скучавший до этого у входа.

— Зачем? — удивился Петр Павлович. — Внутрь. Стимулирует кровяные токи.

Илья Алексеевич расправил газетный обрывок. Это был кусочек нижней части последней страницы «Санктъ-Петербургских ведомостей», где обычно размещают рекламные объявления в затейливых рамках над последней строчкой с выходными данными — тираж, адрес редакции и прочие детали. На клочке остались три объявления: реклама страхования жизни от страхового общества «Россiя» на Большой Морской, 13; приглашение размещать заказы от частных лиц и учреждений на производство различных паровых механизмов в мастерских Балтийского судостроительного завода Морского министерства на Васильевском острове; а также предлагался к покупке шведский картон для обивки стен взамен штукатурки от картонно-тольного производства товарищества «А. Науманъ и Ко» с конторой по Гороховой, 20.

— И вот еще, — письмоводитель Спасский протянул букетик цветов, обернутый в розовую папиросную бумагу и перетянутый атласной ленточкой. — Лежал под столом.

Повертев в руках букет, Ардов обернулся к Свинцову:

— Как зовут супругу Лундышева?

— Серафима Сергеевна! — с готовностью отозвался рыжебородый блюститель благочиния.

— Проводите меня к ней, Иван Данилыч, — вздохнув, попросил сыщик.

Увидев сыщика в сопровождении околоточного, старший дворник молча оставил кухню. Серафима Сергеевна Лундышева подняла красные глаза. Илье Алексеевичу она совсем не показалась похожей на ветреную искательницу чувственных утех.

— Примите мои соболезнования, — начал он. — Известные обстоятельства принуждают меня обратить к вам несколько вопросов.

— Я понимаю, — сдерживая слезы, ответила женщина.

Ее голос был похож на гранатового цвета кашемир в тонкую рубиновую полоску.

— Кто эти двое в гостиной?

— Там мой муж…

— А второй?

Вдова замерла и уставилась куда-то в сторону.

— Это репортер Чептокральский… — наконец тихо вымолвила она; губы задрожали.

— Был ли третий?

Лундышева отрицательно качнула головой.

— Вы были знакомы с господином Чептокральским?..

— Да… — сказала она еще тише. — Он приходил несколько раз в библиотеку Общества поощрения женского художественно-ремесленного труда, это на Мойке… Я там работала.

— Почему оставили место?

— Александр Петрович не хотел, чтобы я надолго оставляла дом. Он… беспокоился…

— Ревновал? — прямо спросил Ардов.

Серафима Сергеевна кивнула, и по щекам опять покатились слезы; она приложила платок к глазам.

— Какие книги предпочитал репортер? — поторопился сыщик, опасаясь, что для такой мучительной беседы у несчастной женщины остается все меньше душевных сил.

— Он не брал книг…

— Зачем же он посещал библиотеку? — поднял брови Илья Алексеевич, хотя ответ был очевиден.

— Он оказывал мне знаки внимания…

Илье Алексеевичу было неловко выпытывать детали возможно имевшей место интрижки. Лундышева, как показалось, с большим уважением отозвалась о муже — очевидно, его мнение было для нее важно… Похоже, она его действительно любила, даже несмотря на преувеличенную ревность, которая, надо полагать, доставляла ей много страданий и добавляла в отношения болезненности. Легко представить, что какое-то проявление галантности на стороне могло невольно соблазнить ее измученное супружескими подозрениями сердце. Тем более если это был Чептокральский, который, как хорошо знал Ардов, если выбирал себе объект для соблазнения, становился просто одержимым.

— А что произошло здесь?

— Я никак не ожидала… Он ворвался в квартиру и вел себя как сумасшедший. Нес всякую чушь… Все повторял, что давно ждал этого часа… Я опомнилась, только когда раздался выстрел…

Ардов протянул записку, найденную у Чептокральского:

— Это вы писали?

Взглянув на клочок бумаги, женщина бросила на сыщика какой-то затравленный взгляд.

— Откуда это у вас? — вырвалось у нее.

— Записка найдена в жилете Чептокральского.

Лундышева захлопала глазами, кажется, хотела что-то сказать, но потом отвернулась к окну. По щекам потекли слезы.

— Дело выглядит так, будто вы пригласили любовника в дом, но муж вернулся раньше обычного и застрелил его в порыве страсти, — разъяснил Ардов, как можно описать обстоятельства со стороны. Он рассчитывал, что это побудит женщину привести аргументы в свою пользу.

— Я никого не приглашала, — наконец произнесла вдова.

Ардов с досадой сжал губы — по всей видимости, у собеседницы совершенно не осталось душевных сил для разумного обмена суждениями, и она приготовилась отдаться на волю истерического припадка.

— Я не слала ему никаких записок! — повысила тон Лундышева. — Ваши обвинения отвратительны! Вы слышите? — голос ее окреп и приобрел стальные оттенки. — Не смейте оскорблять меня своими низкими подозрениями.

— Я всего лишь желаю установить истину, — попытался было вернуть беседу в спокойное русло сыщик.

— Какая истина вам нужна? — закричала Серафима Сергеевна. — Я осталась одна! Одна! Без мужа! Моя честь растоптана! Что, что вы хотите здесь расследовать?..

Женщина подскочила и двинулась на Ардова, но вынырнувший из-за спины сыщика околоточный надзиратель Свинцов оттеснил ее обратно и едва не насильно принудил пить воду из стакана.

— Зачем… зачем мучить меня? — всхлипывала Лундышева, стуча зубами о стекло. — Я сама вижу, как… как это выглядит… Я допустила ошибку… неверно себя повела…

Понимая, что ничего полезного выведать более не удастся, Илья Алексеевич оставил квартиру и спустился на улицу. Глава 4

К обер-полицмейстеру Райзнеру со срочным докладом прибыл начальник штаба отдельного корпуса жандармов генерал Мезенцев. Дело было чрезвычайное. Ночью на военном заводе в Сестрорецке произошел мощнейший взрыв, полностью разрушивший производственный корпус. Глава штаба отрядил лучших своих расследователей и лично возглавил поиск преступников.

— Взрывной заряд был размещен в подвале, — сообщил Мезенцев о первых результатах расследования.

— Революционеры? — предположил обер-полицмейстер.

Совсем недавно было завершено длившееся более двух лет расследование по делу новой антигосударственной шайки бунтарей «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», взявшей целью развращение умов рабочих и устроение стачек по фабрикам и заводам. Публика эта была фанатичная и озлобленная, никаких разумных доводов не принимавшая. Райзнер невольно вспомнил, как в декабре 1895 года в Доме предварительного заключения ему предъявили одного из застрельщиков Союза, некоего нотариуса Ульянова. Вел себя этот рыжебородый тип нагло и самоуверенно, от неугодных вопросов отказывался, ничего «не знал» и «не помнил», от связей с эмигрантами открещивался. По злому, похожему на кашель, смеху, хитрому прищуру раскосых карих глаз, изворотливому строю речи Райзнер определил в Ульянове умного и опасного бунтовщика и настоял на непременной его высылке из Петербурга под надзор полиции. Всего высочайшим повелением в Сибирь было сослано 22 участника, а к дознанию по этому делу приведено 250 человек из разных городов. Но о полном разгроме законспирированной ячейки говорить не приходилось.

— В завалах обнаружили труп одного из злоумышленников. Личность пока не установлена. Однако в кармане было обнаружено вот это. С этими словами Мезенцев извлек из папки и положил на стол измятый клочок вощеной бумаги с непонятными каракулями. — Обратите внимание на этот край, ваше превосходительство, — указал он на типографский оттиск золотой краской в самом верху листка.

Август Рейнгольдович надел пенсне, придвинул к глазам бумажку и увидел набор букв: «Ekselansları Türkiye’nin Rus İmparatorluğu Büyükelçisi Hüsni Paşa».

— Что это значит?

— Это страница из личной записной книжки турецкого посла.

Известие ошеломило сановника. Столь явное участие иностранного дипломата в беспрецедентной преступной акции могло привести к тектоническим последствиям. Причем меньше всего в этом была заинтересована сама Турция.

— Этого не может быть! — выдохнул Август Рейнгольдович.

— Естественно, посол Хусни-Паша решительно отверг любые подозрения в разрушении русского военного завода… — продолжил начальник штаба жандармов, уже успевший побывать на Дворцовой набережной, 8, где располагалось турецкое посольство. — Уверяет, что записная книжка была у него украдена неделю назад.

— Ну вот видите! — зацепился за показания посла полицмейстер. — Явная провокация.

— Заявлений о пропаже в полицейском управлении нами не обнаружено.

Обер-полицмейстер помолчал, обдумывая услышанное.

— А о чем сам текст записки?

— По всей видимости, применено шифрование, — смутился генерал, — в ближайшее время мы раскроем смысл послания.

Сановник без сил опустился за стол и обхватил голову руками.

— Но зачем? — страдальчески протянул он.

В кабинете воцарилась тишина. В поисках разгадки в голове Августа Рейнгольдовича снопами искр пошли вспыхивать связанные с Османской империей факты. За период трех последних царствований Россия и Турция дважды сталкивались на военном поле. В 1853 году Николай I начал Крымскую войну, закончившуюся спустя три года поражением русской армии. Затем была Балканская кампания 1877–1878 годов с сокрушительным реваншем, включавшим присоединение двух новых губерний — Карсской и Ардаганской. С той поры две империи избегали обострений и старались не конфликтовать на дипломатическом поле. Откровенно говоря, у каждой стороны хватало собственных забот. А у Османской империи имелись проблемы не только внутреннего порядка, но и по части территориальной целостности: не успели утихнуть армянские восстания, как турецкой армии пришлось вступить в войну с греками за остров Крит, где взбунтовалось христианское население.

Конечно, исторические отношения между государствами оставались непростыми — ни один из османских правителей не посещал России, в отличие, скажем, от Парижа и других европейских столиц, куда султан Абдул-Гамид II неоднократно наведывался с государственными и частными визитами. И все же сегодня свои геополитические устремления Российская империя предпочитала реализовывать не путем военных действий, а через налаживание добрососедских отношений. Только в прошлом году посол Хусни-Паша получил в подарок из Кабинета Его Величества золотую табакерку с бриллиантом и розами за 1514 рублей, а его советник Али-Фероу-Бей был одарен перстнем с сапфиром.

Буквально неделю назад великий князь Сергей Александрович отправил в турецкую армию целый санитарный отряд Иверской общины из двадцати человек, чтобы лечить и выхаживать пострадавших в стычках с повстанцами. Это вызвало заметное раздражение в обществе, поэтому следом Главное управление Российского Отделения Красного Креста снарядило другой отряд — в греческую армию: если официально Россия и не могла поддержать авантюру полковника Вассоса[3], то симпатии простого народа традиционно оставались на стороне православных братьев, угнетаемых Портой.

«Кто? — недоумевал обер-полицмейстер. — Кому понадобилось раздувать в Петербурге международный скандал, явно грозящий дальнейшей экзальтацией общественного сочувствия? Кому и какая выгода с этого?»

— Разрушения значительные, — помолчав, вступил начальник штаба жандармов.

Август Рейнгольдович оставил свои размышления и обратил взор к генералу.

— По нашим расчетам, на восстановление потребуется месяца три, не менее, — продолжил Мезенцев. — На Ижевском и Тульском заводах производственные мощности сравнительно невелики. Я не сторонник резких высказываний, но программа перевооружения под угрозой срыва.

Жандармский генерал имел в виду план перевооружения армии трехлинейками образца 1891 года, принятый Советом по обороне империи. К середине следующего года предполагалось поставить в войска 2 миллиона новых винтовок, для чего из бюджета Военного ведомства было ассигновано свыше тридцати миллионов рублей, включая расходы на производство патронов и пороха.

— Турецкий след, говорите? — задумчиво произнес обер-полицмейстер.

Он подошел к генералу.

— Анатолий Францевич, заклинаю: ищите настоящих преступников. Верить в участие турков в Сестрорецком взрыве я решительно отказываюсь. Есть в этом деле какая-то другая сила. Цели ее нам пока неясны, но уверен — скоро они проявятся. Нельзя терять ни минуты.

Ардов не удивился, застав главного редактора «Санкт-Петербургских ведомостей» за обновлением художественной экспозиции, которую он разместил в стенах редакции. Года три назад Клотов всерьез увлекся современным искусством и с той поры все доходы от издательской деятельности пускал на пополнение коллекции. Он был воинственным апологетом новых форм, и потому стены редакции украшали весьма экстравагантные полотна, которые нередко вызывали возмущение посетителей, приносивших в газету частные объявления. В конце концов Клотов выделил для приема визитеров отдельный закуток, куда определил наиболее традиционные по сюжету произведения, исключив обнаженную натуру и прочие вольности.

Сейчас глава редакции был охвачен поиском подходящего места для двух мраморных голов, которые предполагалось установить на выкрашенных белой краской подставках в виде невысоких античных колонн. Одна голова лежала в опилках в открытом ящике на полу, а вторую, обливаясь потом, таскал по залу щуплый длинноволосый юноша — помощник редактора Арсений Карлович. Столы в зале были сдвинуты, и рабочие носили колонны с места на место, приставляя к стене в разных местах по приказу начальника. Арсений Карлович водружал мраморную голову на подставку, а Клотов принимался кружить между столами, оценивая с разных точек местоположение; признав его недостаточно выразительным, он кричал «Нет!» и требовал освоения нового пространства.

Многочисленные сотрудники, привыкшие к бурному темпераменту руководителя, продолжали невозмутимо работать в самых невероятных местах и позах: один вел беседу по телефону, взгромоздившись на подоконник рядом с фикусом; другой поставил пишущую машинку на стул и печатал, опустившись перед ней на колени; третий вообще забрался под стол, где красным карандашом правил гранки, разложившись прямо на полу.

Вокруг Клотова стайкой перемещалась группа редакторов, поскольку одновременно с преображением пространства глава издания проводил летучку, выбирая наиболее эффектные новости в утренний выпуск.

— С датского острова Шпицберген запустили наполненный водородом воздушный шар, — пробубнил красноносый редактор с обвислыми усами. — Цель экспедиции — впервые достигнуть Северного полюса по воздуху. Экспедицию возглавил шведский воздухоплаватель Саломон Август Андре.

— Это ж сколько на эту блажь денег изведут? — прикинул Клотов, продолжая следить за перемещением головы.

— Организация экспедиции обошлась в 130 тысяч крон, — невозмутимо продолжил доклад красноносый редактор, — из которых 65 внес фабрикант Нобель, а еще по 30 тысяч пожертвовали король Швеции и барон Диксон.

— Арсений Карлович, нос к окну разверните! — крикнул Клотов ассистенту, который все никак не мог уловить оптимальное положение скульптуры. — А еще пять тысяч кто дал? — повернулся Клотов к вислоусому репортеру; тот растерялся. — Нет! — отверг новость редактор. — Когда разобьются — тогда напишем. У вас что? — повернулся он к седовласому старичку в пенсне с острой бородкой.

Старичок перелистнул несколько страниц блокнота и зачитал:

— В Лондоне установили газовые фонари, которые не только освещают улицы, но и работают как автоматы, предлагая горячий кофе, чай и какао.

— Ого! — оценил изобретательность англичан Клотов.

— Помимо этого, в фонарях можно купить сигареты и почтовые открытки. А одна из моделей также снабжена телеграфом, по которому можно передать сообщение напрямую в Скотланд-Ярд.

— И все это на газу?

Старичок кивнул.

— Нет! — возвысил голос Клотов.

Седобородый редактор хотел было перелистнуть блокнот в поисках нового сообщения, но понял, что возглас относился не к новости про газовые чудо-фонари «Pluto Lamp», а к очередной неудаче с многострадальной мраморной головой.

— Давайте сюда, — указал редактор на стеклянную дверь в собственный кабинет. — Ставьте здесь, по бокам.

Рабочие принялись раздвигать столы, чтобы очистить путь к новому месту. Сотрудники редакции опять пустились в движение.

— Про фонари ставим в номер, — согласился Клотов. — С добавкой, что у нас, к сожалению, такое приживется не скоро ввиду низкой культуры населения: начнут совать всякую дрянь вместо денег. Или сдачу требовать с двугривенного. С автомата — сдачу! Чем это закончится? Верно, разгромом и крушением. К каждому фонарю городового не приставишь.

Третий редактор, лощеный молодой человек в клетчатом костюме с напомаженными волосами, сообщил об инаугурации 25-го президента Северо-Американских Соединенных штатов Уильяма Мак-Кинли.

— Выступил с речью. Обещает ввести «золотой стандарт».

— Хм… — задумался Клотов. — Неужели банкиры разрешат ему набросить ошейник на ничем не ограниченную эмиссию? Как бы его не хлопнули вслед за Линкольном. Тот, помнится, тоже сделал невыгодным выпуск денег для банкиров… Да! Да! Ну, конечно!

Последние возгласы ознаменовали найденное наконец-то местоположение мраморных голов — по сторонам от дверей в кабинет.

— Доставайте вторую, Арсений Карлович, — указал Клотов на ящик с опилками. — А в криминальную хронику что-нибудь есть?

— Убит репортер Чептокральский.

Это прозвучал голос Ардова, который некоторое время наблюдал за происходящим и наконец решил обнаружить себя. В зале воцарилась тишина, дюжина голов обернулась в сторону чиновника сыскного отделения. Чептокральский был фигурой если и не легендарной, то уж точно всем известной.

Сыщик следил за реакцией главного редактора. Тот на мгновение замер, потом распростер руки навстречу гостю, словно собирался обнять, и расплылся в улыбке.

— Илья Алексеевич, — радостно протянул хозяин «Санкт-Петербургских ведомостей», — наконец-то вы к нам заглянули!

Редакторский улей продолжил привычное свое гудение, словно тут же позабыл про только что объявленную смерть коллеги.

— Полюбуйтесь!

Клотов отскочил в сторону и указал на мраморные головы, наконец-то нашедшие покой на подставках.

— Работа Макса Клингера[4], — похвастался он. — А? Каково?

Ардов подошел ближе. Головы сизого мрамора с желтоватыми прожилками производили впечатление натуральных, слегка оплывших, только что срезанных с плеч утопленников. Глазницы были заполнены пастой красного цвета, отчего мертвенные лица походили на демонов преисподней со светящимися адским пламенем глазами.

— Подумываю, не пора ли учредить глиптотеку[5], — хохотнул главный редактор. — Вы слыхали? В Копенгагене только что открыл такую Карл Якобсен, сын пивного магната Карлсберга. Там одного Родена около тридцати работ… У меня, конечно, пивоварен нет, но кое-чем удивить публику смогу…

Илья Алексеевич ощутил запах грибов и привкус тины во рту; голос Клотова ложился на лоб, щеки и губы бурой липкой паутиной. Ардову стоило больших трудов не начать убирать эту воображаемую паутину с лица.

— Он гений, не находите? — ворковал газетчик, принявшись исполнять вокруг гостя какой-то замысловатый пластический этюд. — Истинный enfant du siecle[6], завороженный тенями мистических глубин. Если Бердслей — жрец Астарты, то Клингер — мистик из братства Дюрера и Гольбейна. Оцените эту скорбную вдумчивость, драматический пафос… Вот эта складка… — он ткнул мизинцем в насупленную бровь мраморной головы. — С этими символами, окутанными чарами пантеизма, надо вступить в интимную близость, сродниться, чтобы ощутить скрытую страсть и душевную муку.

— Мне надо задать вам несколько вопросов, — сказал Ардов, зная, что этот бессмысленный словесный поток может исторгаться из Клотова часами, если не сутками.

— Прошу! — мгновенно переключился газетный магнат и распахнул двери кабинета.

В роскошно обставленной приемной в особняке на Невском Арсений Карлович о чем-то пошептался с господином распорядителем, и Ардова тут же снабдили карточкой, именовавшей его «почетнымъ гостемъ эротическаго клуба «Храмъ Эроса».

За следующей дверью открылось фойе, декорированное розовым шелком; на стенах висели гравюры в черных резных рамах. Царил полумрак, прогуливались дамы в умопомрачительных туалетах и мужчины в смокингах и сюртуках.

— Очевидно, в залах еще не все готово, — предположил Арсений Карлович. — Здесь декорацию меняют два раза в неделю, привозят из-за границы.

Публика прибывала. Появились верткие старички, мелькнули совсем юные мальчишеские физиономии.

Наконец дверь в дальнем конце фойе распахнулась и оттуда ударил бледно-синий свет. Публика хлынула в открытую дверь.

Ардов вошел вслед за остальными и тут же испытал жгучий стыд. В глубине комнаты вдоль всей стены была выставлена композиция из живых людей, изображавших сцену утонченнейшего парижского разврата. Картина была задрапирована голубой кисеей и подсвечена особыми фонарями, отчего производила впечатление инфернальности. В углу из-под крышки рояля вытекало что-то волнительно-томное. Свет время от времени приглушался, и фигуры за кисеей меняли свои положения.

Несколько десятков налитых кровью глаз, искрящихся безумным блеском, неотрывно следили за меняющими позы обнаженными телами. Раскрасневшиеся потные физиономии выражали высшую степень извращенного сладострастия.

— Мне надо выйти! — шепнул Ардов и выскочил из зала.

— Да-с, на этот раз чересчур откровенно, — смущенно пробормотал Арсений Карлович, увлекая Илью Алексеевича в боковую дверь. — Давайте обождем пока в библиотеке, а потом пройдем прямо в концертный зал.

В библиотеке никого не было. Арсений Карлович призвал колокольчиком прислугу и потребовал ликеру.

— Скажите, вы не приметили каких-нибудь странных типов рядом с Чепторкальским в последние дни? — спросил сыщик, желая как-то отвлечься от увиденного.

— Вокруг него только такие и были, — с осторожной улыбкой ответил молодой человек и слегка развел руки, как бы указывая на окружающую обстановку.

Действительно, куда уж страннее.

— Может быть, военные? — предположил Илья Алексеевич.

Арсений Карлович, подумав, помотал головой.

— Может, с военной выправкой? — не оставлял попыток сыщик.

— С выправкой? Был такой. Появлялся пару раз.

У Ильи Алексеевича защипало в носу, а во рту разлился горьковатый вкус пижмы.

Принесли поднос с графином.

— Не желаете для первого раза несколько одурманиться? — осторожно предложил Арсений Карлович и протянул рюмку. — Нам ведь надо дождаться конца вечера…

Илья Алексеевич проглотил сладковатую жидкость и тут же продолжил:

— Каков он был из себя?

— Крепкий, — помолчав, определил Арсений Карлович и потянул из своей рюмочки. — Как будто вырезан из дерева, покрыт воском и отполирован.

— Лысый? — догадался сыщик.

— Угу, — кивнул собеседник. — И уха нет.

— Уха? — вскрикнул Ардов. — Слева?

— Кажется, слева, — подумав, определил помощник редактора и провел пятерней себе по щеке, показывая, как располагались шрамы у незнакомца.

Раздался серебряный звонок.

— Пойдемте, — сказал Арсений Карлович, — сейчас будет концертное отделение.

Вслед за провожатым Ардов прошел в большой полутемный зал. Его обдал густой сиреневый запах, перед глазами поплыли фиолетовые пятна, сквозь которые проступили звуки арф. Темп постепенно усиливался. Илью Алексеевича обволокла липкая паутина пряного чувства, музыка навевала что-то восточное, острое. Наконец над сценой, убранной живыми цветами, взвился занавес и в зал хлынули волны красного света. На сцену выпорхнули танцовщицы в дезабилье. Начался танец.

Поначалу Илья Алексеевич очаровался гибкими изящными движениями, томной грацией и прелестью страстных порывов. Музыка и действо навевали непонятное возбуждение. Вдруг из-за кулис выскочили четверо мальчиков — совершенно обнаженных. Танцовщицы тут же изогнулись в томном призывном изгибе. Все действие мгновенно нарушилось каким-то цинизмом, пошлостью, отвратительным до тошноты жестом. Как ни красиво было сочетание молодых изящных фигур, от этого сладострастного восточного танца пахнуло чем-то гнусным, бесстыдным, отвратительным.

— Вторая справа, — прошептал Арсений Карлович, указывая на танцовщицу, которая, как он предполагал, могла навещать Чептокральского дома.

Действительно, после окончания концертного отделения Илье Алексеевичу удалось раздобыть у девушки нужный адрес.

— Последние! Последние дни приходят! — подвывая, причитала с утра нищенка на паперти Спаса-на-Сенной. — Вижу черных людей! Будет, будет нашествие… Будут черные люди христианскую кровь пить!

Растолкав зевак, пристав Троекрутов протиснулся к юродивой.

— Ты, мать, зачем народ смущаешь? — добродушно укорил он пророчицу. — Какое еще нашествие? Это ж политика, не твоего бабьего ума дело.

Бросив старухе монетку, Евсей Макарович велел собравшимся разойтись, а сам свернул на Горсткина, к своему участку.

Утро было на редкость уютным, ласковым, припекало солнышко. Пристав весьма удачно отчитался о двойном убийстве в департаменте, представив дело преступлением страсти, и теперь, поставив в храме свечку святому Евсевию, не спеша возвращался на службу, наслаждаясь благолепием и премудрым устроением жизни вокруг. Правда, спозаранку его успел порядком извести нелепейшими подозрениями криминалист Жарков, с чего-то решивший, что смерть Лундышева — результат заговора врагов Отечества. Петр Павлович кричал, размахивал руками и нес сущую околесицу — ругал гарвеевскую броню, сличал характеристики никелевой и хромистой стали и путано распространялся о свойствах водорода. Евсей Макарович насилу угомонил криминалиста, к выходкам которого, по правде сказать, успел попривыкнуть за долгие годы службы: Петр Павлович проявлял слабость к напиткам горячительного свойства, отчего имел наклонность распаляться по ложным поводам.

— Экспертиза дала ожидаемые результаты, Илья Алексеевич, — без всяких вступлений начал Жарков, когда Ардов закончил наконец писать кучу обязательных отчетов и заглянул в прозекторскую.

Криминалист пребывал в том состоянии воинственного возбуждения, в которое обыкновенно приходил к концу дня, незаметно потягивая бурую жидкость из эрленмейера[12], стоявшего в стеклянном шкафчике с реактивами. То обстоятельство, что сегодня свою дневную норму Петр Павлович умудрился выполнить к полудню, говорило о чрезвычайном расположении духа, в которое почему-то он впал.

— Обе жертвы получили пули из одного и того же револьвера, — сказал он и как-то странно хмыкнул, глядя в сторону. — А это значит, что в убийстве замешан кто-то третий.

Илья Алексеевич опешил от столь причудливого кульбита мысли.

— Какой же третий? — спросил он. — По-моему, ваша экспертиза лишний раз подтверждает версию господина пристава.

— Безусловно, — еще более парадоксально высказался Жарков, — но лишь в той части, которая касается вопроса супружеской неверности. Думаю, жена Лундышеву оказалась неверна, да-с.

С этими словами криминалист полез в шкафчик унимать накатившее волнение.

— Мне это утверждение совсем не кажется безусловным, но пока я не готов вступать в полемику по этой части, — как можно аккуратнее поделился мнением Ардов. — Однако же откуда вытекает ваша уверенность в участии третьего?

— Такие, как Лундышев, самоубийством не кончают… не-е-е-ет, не кончают… — Жарков склонился к уху Ильи Алексеевича и жарко зашептал: — Есть все основания полагать, что Лундышев был застрелен неизвестным, и эту линию надо расследовать.

— Какие «такие», Петр Павлович? Люди как люди.

— Он член Комиссии по изготовлению броневых плит, допущенный к государственным тайнам первого разряда.

— Откуда вы узнали про комиссию?

— Навел справки, — неопределенно отозвался Жарков и опять хмыкнул. — Я думаю, некто пришел вместе с Лундышевым! — без каких-либо обоснований выпалил он, как будто полагал, что от многократного повторения этой гипотезы она сама собой наполнится жизнью и обретет черты правдоподобия. — Убил Чептокральского, а потом и самого Лундышева.

Сделав паузу, Петр Павлович опустошил колбу с бурой жидкостью и на несколько мгновений впал в задумчивость.

— Как вы понимаете, пороховые следы отлично подтверждают эту версию, — сказал он, вынырнув из инобытия.

Илья Алексеевич никак не мог понять, зачем Жаркову понадобилось приплетать в эту историю еще кого-то. Безусловно, имелись некоторые улики, говорившие в пользу третьего участника: свидетельство о некоем одноухом, оказавшимся во дворе в момент убийства; свежий клочок ткани на крыше, по которой он мог оставить место преступления; наконец, бочонок у дровяного сарая, очевидно, заранее приготовленный для удобства побега. Но, во-первых, этот набор пока не находил в голове Ильи Алексеевича никакого разумного положения и катался подобно бильярдным шарам из стороны в сторону, а во-вторых, ни одно из этих обстоятельств не могло быть известно Жаркову.

— Пороховые следы говорят лишь о том, что выстрел был произведен с близкого расстояния, — сухо заметил Ардов. — Напомню вам также, Петр Палыч, что вы сами определили направление раневого канала снизу вверх, что фактически свидетельствует в пользу самоубийства.

— Отнюдь, — энергично возразил Жарков. — Отнюдь! Почему вы исключаете, что убийца мог встать, например, на колено?

— Он же не цирковой номер исполнял! — возмутился Илья Алексеевич.

— Да при чем здесь! — вспыхнул криминалист. — Опустился, чтобы проверить, жив ли Чептокральский после ранения, пощупал пульс, зрачки… потом схватил револьвер и — бац! — всадил пулю в Лундышева. И — стрекача через окошко.

— А Чептокральского кто убил?

— Он же и убил. Он ведь был заодно с Лундышевым. Потому и беспокойства своим поступком у него не вызвал…

Больше всего Ардову сейчас хотелось спросить товарища напрямую, что произошло и почему он решил наводить тень на плетень, но Илья Алексеевич хорошо знал Жаркова и понимал, что такой прямой выпад не приведет к положительному исходу — ответом будут обида и повышение градуса беспокойства.

— А мог и сам Лундышев убить, — продолжил городить гипотезы Петр Павлович. — Не вижу тут ничего удивительного. Лундышев убил Чептокральского, а третий отоварил его самого.

— Зачем им надо было убивать Чептокральского? — Илья Алексеевич сделал попытку призвать к логике.

— Да какая разница! — воскликнул Петр Павлович, чем окончательно сбил с толку сыщика. — Не в нем дело!

— А в чем?

— Третьего надо искать!

Жарков закурил и пустил в форточку едкий дым.

— Надо искать третьего, — повторил он, словно какие-то высшие силы следили за тем, чтобы он постоянно на разные лады повторял эту фразу.

— Ваше предположение выглядит маловероятным, — все же не выдержал сыщик и перешел в наступление. — Если Чептокральский шел на деловую встречу, зачем ему понадобились букет и бутылка? Сама же Лундышева не подтверждает, что был кто-то третий. И как, в конце концов, быть с запиской, которой она вызвала на встречу Чептокральского?

Жарков шумно засопел и принялся греметь колбами на подоконнике, решая, куда следует сбить пепел.

— Вам не угодишь! — пробормотал он. — Вы же сами выгораживали жену капитан-лейтенанта! Теперь хотите ее потопить.

— Я хочу установить истину, — смутившись, ответил Ардов.

— Да любовник это все устроил! — развернувшись, страдальческой колоратурой пропел Жарков и даже хлопнул себя руками по бокам, словно устал терпеть ардовскую непонятливость. — Любовник этой самой Серафимы Сергеевны! Он и был третьим. Вместе они это дело обстряпали, потому и молчит она, не выдает подельника.

Илья Алексеевич совершенно ошалел от такого поворота.

— Вместе эту картину ревности исполнили! Чтобы уж никаких сомнений ни у кого не осталось, — продолжал криминалист. — Она специально вызвала Чептокральского запиской, чтобы привести его в лапы к мужу. Тут любой мог оказаться, не в нем дело.

— А в чем же? — едва не воскликнул Илья Алексеевич, который, кажется, начал терять рассудок в этом безумном хороводе мыслей.

— А вот в чем! — крикнул в ответ Жарков и взмахнул каким-то голубоватым бланком.

Ардов взял бумагу в руки. Это была справка из Санкт-Петербургского частного коммерческого банка, извещавшая о том, что на счету в указанном учреждении у г-на Лундышева А. П. хранится сумма в размере 6670 рублей.

— Теперь вам все ясно? — торжествующим тоном осведомился Жарков. — После смерти супруга деньги унаследует вдова.

— Откуда у него такие средства?

— Думаю, надо начать с Обуховского завода! — уверенно заявил криминалист, почувствовав, что сопротивление оппонента сломлено. — Сейчас же!

Правление Обуховского сталелитейного завода располагалось в здании Главного Адмиралтейства. Чинов полиции встретил помощник начальника управления, инженер-механик Гаген-Торн. Известие о смерти Лундышева явилось для него полнейшей неожиданностью и произвело сильное впечатление. Он с готовностью вызвался проводить гостей в чертежную мастерскую, где у покойного было рабочее место.

— Что можете сказать о Лундышеве? — не теряя времени, приступил с расспросами Жарков по пути к мастерской.

— Как вам сказать… — отозвался Гаген-Торн. — Александр Петрович был человеком сумрачным, нелюдимым. Откровенно говоря, сослуживцы его сторонились.

— Видели вы его в обществе иностранных подданных?

— Конечно! Ведь он был горячим сторонником внедрения на нашем заводе производства брони по методу «Фридриха Круппа». Это германская фирма. Делегация оттуда недавно была у нас с визитом. Александр Петрович много общался с их главным инженером.

— Каково ваше мнение относительно качества крупповской брони? — не унимался Жарков.

— В настоящее время общепризнано, что это наилучшая корабельная броня. Александр Петрович лично устроил испытания образцов у нас на полигоне.

— И как?

— Результаты выше всяких похвал.

— В чем секрет?

— Свой рецепт немцы не раскрывают, — с досадой ответил помощник начальника управления.

— И требуют за него немалые деньги, — уточнил Петр Павлович.

— Угу, — вздохнул провожатый.

— Сколько?

— Не менее 100 тысяч в год на первые шесть лет.

Петр Павлович бросил Ардову многозначительный взгляд, как будто давал сигнал приготовиться к важной операции, которую намеревался сейчас исполнить.

— А о том, что немцы требуют закупить у германских фирм новые станки и механизмы, мы молчим, да? — запальчиво поинтересовался он у инженера. — Что понадобится строительство газового завода, нового прокатного цеха, мартеновской мастерской — это мы в расчет не берем?

Гаген-Торн с опаской посмотрел на визитера.

— Электродвигатели германской фирмы «Шуккерт» из каких источников предполагаете покупать? — продолжал сыпать каверзами Жарков, поражая спутников невероятной осведомленностью в вопросах производства корабельной брони нового типа.

— Из кредитов, выделенных на новое судостроение… — наконец ответил инженер, не понимая природы жарковского возбуждения. — Великому князю Алексею Александровичу[13] предоставлена справка-ведомость на все заказы…

— А мы сами, стало быть, изготовить броневые плиты подобной прочности не можем?

— Не можем…

Гаген-Торн наконец подвел чинов полиции к столу Лундышева.

— А какое отношение это имеет к смерти Александра Петровича? — наконец поделился он недоумением, которое вызвала у него исполненная Жарковым эскапада.

С не меньшим удивлением наблюдал за ходом дискуссии и Ардов.

— Мы обязаны проверить все версии, — уклончиво ответил криминалист и принялся перебирать папки на столе.

Воспользовавшись затишьем, в разговор вступил Илья Алексеевич:

— Скажите, вчера Лундышев ушел со службы раньше обычного?

— Да, я лично отпустил, — подтвердил Гаген-Торн. — Сказал, требуют семейные обстоятельства.

На этих словах Жарков опять бросил Ардову взгляд с особым значением, как будто прозвучавшее признание окончательно расставляло все по местам.

— Как, по-вашему, повел бы себя Лундышев, если бы застал супругу в объятиях любовника?

— Мне кажется, вопрос не слишком деликатный… — попытался было уклониться инженер.

— И все же я вынужден настоять, — проявил твердость сыщик.

— Как я уже говорил, Александр Петрович имел непростой характер… — принялся подыскивать слова Гаген-Торн. — Вспыхивал мгновенно! Полагаю, это было следствием контузии. Впрочем, и отходил быстро. Извинялся.

— Он мог в приступе гнева выстрелить в соперника? — прямо спросил Илья Алексеевич.

— Вне всякого сомнения, — вздохнув, без особого желания признал очевидное инженер. — Некоторое время назад его на время даже лишали права ношения табельного оружия — он угрожал мичману Прохоренко по пустяшному поводу.

Илья Алексеевич вернул Жаркову взгляд — мол, видите, версия самоубийства в состоянии аффектации имеет вполне очевидные основания.

— Что и требовалось доказать! — воскликнул криминалист и хлопнул ладонью по столу: под ней оказался корешок железнодорожного билета, извлеченный из ящика стола. — Сестрорецк!

Гаген-Торн и Ардов переглянулись. Поведение Жаркова вызывало все большее беспокойство.

— Неделю назад… — сообщил Петр Павлович, указывая на штемпель с датой поездки. — Странно, не правда ли?

Глаза криминалиста блестели, как у охотника, напавшего на след.

— Что же тут странного? — аккуратно поинтересовался Ардов, желая вернуть товарищу равновесие чувств.

— Это вы его отправляли? — с вызовом спросил Жарков у инженера.

— Нет, — ответил Гаген-Торн и посмотрел на Ардова, чувствуя, что встреча явно приобретает черты сумасбродства в сравнении с обычным ходом такого рода процедур. — Насколько мне известно, он ездил туда по обстоятельствам личного свойства.

— Прекрасно! — все более распалялся Жарков. — Очень хорошо! Мы считаем, что смерть Лундышева с ревностью никак не связана, — окончательно выбил он Ардова из равновесия.

— О чем вы, Петр Палыч? — не выдержал сыщик.

— Есть основания полагать, что Лундышев был связан с турецкими шпионами!

Это была новая вершина абсурда, на которую умудрился взобраться криминалист в ходе визита в правление Обуховского завода.

— Это мы изымаем для экспертизы! — взмахнул он папкой с результатами испытаний крупповской брони.

Гаген-Торн обратил к Ардову недоуменный взгляд. Илья Алексеевич подступил к Жаркову.

— Петр Палыч, думаю, нам следует продолжить в участке, — сухо проговорил он.

— Да, да, конечно, — как будто согласился криминалист, но тут же поделился новым невероятным эвенементом[14], — следствие считает, что Лундышев имеет отношение к теракту на Сестрорецком военном заводе!

Это уже выходило за всякие границы благоразумия.

— Какое следствие?! — возвысил голос Ардов.

Он, конечно, читал в газетах о Сестрорецком взрыве — вчера утром новость об этом дали «Санкт-Петербургские ведомости», а уже к вечеру подхватили и остальные, склоняя на все лады «турецкий след», якобы обнаруженный Отдельным корпусом жандармов, взявшим расследование в свои руки. Но при чем здесь несчастный Лундышев?

— Петр Павлович, что с вами?!

— Не будьте дураком, Ардов! — закричал Жарков — как видно, содержимое эрленмейера, перекочевавшее в желудок криминалиста в полном объеме, привело сознание обычно сдержанного Петра Павловича в состояние исступления и неистовства, в котором он имел свойство выкидывать весьма экстравагантные коленца. — И не пытайтесь уличить меня в подлоге! Это недостойно, слышите? Недостойно!

Совершенно потеряв покой духа, Жарков направился к выходу, но на полпути развернулся и принялся энергично грозить пальцем.

— Носитесь с этим вашим писакой как с писаной торбой! — обратился он к Илье Алексеевичу, очевидно, имея в виду интерес сыщика к обстоятельствам, приведшим репортера Чептокральского в дом Лундышева. — И того понять не можете, что сейчас на кону — судьба Отечества! О-те-чес-тва, слышите?!

— Петр Павлович… — только и сумел молвить Ардов.

— И этот ваш индивидуализм мне, Илья Алексеевич, не близок! Да-с, не близок!

С этими словами Жарков покинул помещение, хлопнув дверью и оставив присутствующих в полнейшем недоумении.

Илья Алексеевич помолчал.

— Скажите, не служит ли у вас человек без уха? — спросил он, чтобы хоть как-то загладить неприятный финал разыгравшегося представления.

— Нет, — отозвался Гаген-Торн.

Постояв, Ардов обозначил поклон и собрался было уйти.

— Но он приходил.

Сыщик обернулся. Рот мгновенно наполнился горьким вкусом пижмы вперемешку с мочеными яблоками.

— В тот день приходил, — уточнил помощник начальника управления. — К Александру Петровичу.

— Человек без уха? — переспросил Илья Алексеевич и даже провел пятерней по левому уху, как до этого сделал Арсений Карлович в редакции.

Собеседник кивнул.

— А что он хотел?

— Они пошептались, после этого Лундышев схватил портфель и сорвался.

— Портфель? — удивился Илья Алексеевич. — А как он выглядел?

— Портфель? Да как… Кожаный, потертый… С чернильным пятном. Лундышев с ним не расставался.

— А этого господина вы раньше видели?

— Нет… Но они явно были знакомы.

Илья Алексеевич безучастно смотрел из пролетки на Исаакиевский собор, углубившись в размышления. Выходка Петра Павловича, конечно, порядком его раздосадовала. К сожалению, в перманентной борьбе криминалиста со страстью к выпивке последняя все явственнее брала верх. Мало того, что в таком состоянии в голове Жаркова начинала бурлить невообразимая каша гипотез, версий и подозрений, — он сам становился недопустимо груб и нередко терял достоинство. Илья Алексеевич невероятно страдал, понимая, что личность близкого ему человека постепенно разрушается, но не мог придумать способа вытащить товарища из этого плена. Любые попытки обсудить деликатную тему Петр Павлович тут же пресекал объявлением о железном своем решении прекратить всякое употребление с завтрашнего дня, после чего держал слово около недели и опять скатывался к прежним привычкам.

Причудливую связь, которая соединила в голове Жаркова смерть несчастного капитан-лейтенанта и взрыв на военном заводе в Сестрорецке, Илья Алексеевич был склонен объяснить именно опьянением, при котором фантазия Петра Павловича становилась бурной и неуемной. Криминалист третьего участка Спасской части раньше служил в Отдельном корпусе жандармов и по старой привычке остро переживал любые обстоятельства, связанные с деятельностью шпионов и революционеров, о которых узнавал из газет.

Подумав об этом, Ардов достал газетный клочок, изъятый из кармана покойного Чептокральского, и посмотрел на рекламные объявления. Какое из них хотел сохранить репортер? И имеют ли они какое-то отношение к происшествию?

Вздохнув, Илья Алексеевич положил себе нанести визиты по всем трем адресам — не объявлялся ли где-нибудь репортер.

Когда Ардова, вытряхнув из пролетки, протащили по ступеням и прижали поясницей к какой-то ограде, он догадался, что оказался под мостом. С каждой стороны его крепко сжимала пара рук. Мешок так и оставался на голове. Пыль и удушливый запах гнили доставляли Илье Алексеевичу невероятные мучения — его мутило, голова кружилась и мысли путались.

— Ну что, пачкун, поплаваем? — раздался хрипловатый голос у самого уха. — Я ведь тебя предупреждал: еще раз подойдешь к Антонине — отправлю рыб кормить. Думал, Клестов шутки будет шутить?

Ардов замер, пытаясь понять, что значило это сообщение. Через мгновение с него рывком сорвали мешок. Отдышавшись, Илья Алексеевич различил перед собой невысокого, ладно скроенного господинчика, похожего на пружину. От переизбытка энергии господинчик слегка подпрыгивал и двигал плечами, словно разминал их перед схваткой.

— C вашей Антониной я не знаком, — как можно спокойнее уведомил собеседника Ардов.

Клестов замер и присмотрелся.

— Вы кого мне привезли, башмаки вы бажбанские?[16] — наконец процедил он. — Это не тот!

Ардов почувствовал, как хватка на его руках ослабла.

— Он из той парадной вышел, что ты показал, — промямлил один из похитителей, бывший, видимо, старшим.

— С бабой, — подхватил другой. — Деньги заплатил.

— Все как ты сказал, — резюмировал первый.

— Вам нужен Чептокральский? — догадался Илья Алексеевич.

Клестов вперился в него горячим взглядом, ожидая разъяснений.

— Он мертв, — сообщил сыщик. — Со вчерашнего дня лежит в мертвецкой в третьем участке Спасской части.

Известие озадачило пружинистого господина. Какое-то время он пытался приноровиться к новому знанию. Наконец губы его растянулись в подобии улыбки.

— Неужто и ты из-за бабы? — смешивая удивление и восхищение, протянул Клестов, очевидно, решив, что именно Ардов расправился с любвеобильным репортером.

— Антонина — ваша невеста? — продолжил Ардов привычным тоном следователя, невзирая на нелепое положение, в котором все еще оставался.

— Может, и так, — буркнул коротышка, досадливо покусывая губы. — Тебе это знать необязательно.

— Развяжи! — раздался властный голос.

Похитители обернулись. Из тени выступил приземистый широкоплечий господин в котелке. Илья Алексеевич сразу его узнал: это был Бугров, чиновник по особым поручениям обер-полицмейстера.

Понимая, что тот не слышал разговора, который вот-вот должен был закончиться примирением сторон, Ардов хотел было выступить парламентарием, но чиновник по особым поручениям опередил его.

— Чего вылупился? — рыкнул он, не мигая глядя на Клестова, верно определив в нем верховодника. — Веревку сними и отпусти господина. Не то я тебе уши надеру.

Ошалев от такой наглости, коротышка бросил взгляд на своих телохранителей, словно желал убедиться, что они не превратились в невидимок.

— И шалопаям твоим, — заметив взгляд, добавил Бугров.

— А ну-ка, ребятки, — растягивая слова, процедил Клестов, — обучите-ка господинчика манерам.

Оставив Ардова, оба жавера вразвалочку двинулись к наглецу. Дождавшись, когда первый выбросит вперед увесистый кулак, Бугров резко поднырнул под него, особым движением заломил противнику руку, одновременно используя его плечи для опоры, с которой, подпрыгнув, нанес второму нападающему мощный удар ногой в ухо. Соскочив, Бугров присел и исполнил ногами кунштюк, в результате которого громила с поломанной рукой рухнул наземь как подкошенный, придавив собою напарника. Бугров склонился над поверженными врагами и для надежности нанес каждому по короткому удару в особые точки. Оба бузуна забылись.

Сражение длилось едва ли полминуты и походило скорее на цирковой номер, нежели на жестокую схватку. У Бугрова даже котелок с головы не слетел.

Оценив положение, Клестов развязал Илье Алексеевичу руки и смиренно ожидал решения своей судьбы.

— Ну что, учитель манер, — подходя, обратился к нему победитель. — Поплаваем?

— Оставьте его, Бугров, — вступился Ардов, потирая запястья. — Он исправится.

Коротышка с благодарностью уставился на сыщика, потом принялся мелко трясти головой в знак подтверждения того, что намерен тут же встать на путь порядочности и благочестия. У Бугрова мгновенно пропал интерес к ухорезу.

— Извольте в экипаж, Илья Алексеевич? — с легким поклоном обратился он к сыщику.

— Не успел представиться, — обернулся тот к похитителю, — чиновник сыскной полиции Ардов.

— Клестов, — с благоговейным трепетом ответил невысокий господин. — Ваш должник.

— Ну вот и славно, — резюмировал Бугров.

— Илья Алексеевич, не хотите ли прокатиться в Сестрорецк? — огорошил гостя предложением оберполицмейстер. — Там курорт, воды лечебные.

— Спасибо, Август Михайлович, — поклонился Ардов. — А что вызывает сомнения?

— В каком смысле? — растерялся сановник.

— В этом взрыве, — уточнил Илья Алексеевич, кивнув на кипу газет на столе.

Заголовки вопили: «Порта жаждетъ реванша!», «Война все ближе», «Кто вооружитъ нашу армію?».

— Вы ведь хотите, чтобы я узнал обстоятельства взрыва на заводе, верно?

— Ну да, — виновато улыбнулся обер-полицмейстер. — Думал, между ваннами заглянете на завод, осмотрите там место происшествия, поговорите с чинами полиции…

Ардов молча глядел на сановника, словно ожидал какого-то важного дополнения. И Август Рейнгольдович не выдержал:

— Откуда этот турецкий след-то взялся?!

— В газете пишут, у следствия имеются неопровержимые улики.

— Да какие там улики! — воскликнул Райзнер. — Записка какая-то по-турецки. Якобы из блокнота посла. — Сановник прошелся по кабинету. — Зачем султану задирать нас сейчас? У него на Крите такая смута — того и гляди остров отберут. Россия в составе других европейских держав заявила, что о присоединении острова к Греции не может быть и речи. Согласитесь, при таком положении султану нет никакого резона ссориться с нами!

Полицмейстер обошел стол и приблизился к Ардову.

— Я вот что думаю, Илья Алексеевич, — начал он доверительным тоном. — Есть такая тайная греческая организация «Этники гетерия». Националисты. Своей целью ставят присоединение к Греции Фессалии, Эпира, Македонии и Крита — словом, создание нового большого греческого государства на Балканах.

— Думаете, взрыв в Сестрорецке устроили они?

— Не берусь утверждать, мой друг, — вздохнул тайный советник, — но если кому и есть интерес восстановить Россию против Турции, так это этим «гетериям». Полагаю, найти сочувствующих среди наших инвалидов турецкой кампании грекам не составило бы труда.

Ардов какое-то время обдумывал эту версию. Выглядела она вполне правдоподобной с точки зрения технического воплощения. Но вместе с тем в стратегическом отношении казалась весьма жалкой.

— Уверен, если дело обстоит так, как вы представляете, государь с легкостью разгадает эту провокацию.

— Дело несколько сложнее, чем вы можете предположить, — возразил тайный советник. — В окружении его величества достаточно горячих голов, полагающих нынешний момент идеальным для военной операции по захвату Проливов[17]. Да и сам государь — убежденный сторонник установления контроля над Босфором.

Райзнер вернулся за стол и принялся перекладывать бумаги, желая унять нахлынувшее волнение.

— План захвата уже разработан, — продолжил он, не глядя на Ардова, — все наличные силы Черноморского флота приведены в полную боевую готовность, ждут только телеграмму Нелидова[18]. Эскадра выдвинется как будто для учений у берегов Кавказа, — Август Рейнгольдович двинул по сукну к краю стола увесистый малахитовый пресс-бювар, который, очевидно, предстал в его воображении эскадренным броненосцем «Три святителя», — а затем внезапно повернет на Стамбул. — Тайный советник резко развернул канцелярский предмет и направил в сторону бронзового чернильного прибора во главе стола. — Одновременно Нелидов объявит султану ультиматум.

— Но ведь это война! — ужаснулся Илья Алексеевич.

— Вот именно! — вскрикнул обер-полицмейстер с какой-то обидой, имевшей, видимо, адресатом тех, кого эта перспектива не пугает. — Причем не с Турцией, в которой Нелидов уже подкупил половину визирей, а султан доверяет ему едва не больше, чем собственному правительству. Война будет кое с кем посерьезней.

Обер-полицмейстер замолчал, понимая, что выболтал немало лишнего. Но и останавливаться сейчас на полпути было бы неразумно. Он увлек Илью Алексеевича к окну, словно там было безопаснее.

— В конце прошлого года государь тайно встречался с премьер-министром Великобритании в замке Бальмораль[19], — еле слышно проговорил Райзнер. — Солсбери[20] дал понять, что не потерпит взятия Проливов русскими.

— Вы хотите сказать, что мы на пороге войны с Великобританией? — Открытие ошеломило Ардова.

Август Рейнгольдович горько усмехнулся и закатил глаза.

— Неужели государь пойдет на это? — Илья Алексеевич все еще не мог принять ужасающего известия.

— За его сердце сражаются два лагеря, — все так же тихо продолжил Райзнер. — Витте[21] — против захвата Проливов. Но государь — натура мнительная. Он чутко улавливает настроение подданных. Если воинственный дух общества начнет фонтанировать, кое-кто сумеет преподнести идею войны как «волю народа» и склонить государя на свою сторону.

Обер-полицмейстер вернулся к столу и взмахнул газетами:

— Этим козлиным хором «народного» гнева кто-то весьма умело дирижирует! — воскликнул он, словно взобрался на трибуну. — Распаляет эту, понимаете ли, военную истерию. А толпе — сами знаете — только укажи на врага, уж она-то ждать не заставит. Причем надо признать — действуют хитро. Призывать к войне с Англией — это полнейшее безумие, на этом победных настроений не возбудишь. А вот звать отомстить дряхлому османскому мамонту, который и так распадается на глазах, — это пожалуйста, этим увлечь несложно.

— Получается, здесь за кулисами уже не греки стоят?

— Даже страшно представить кто, Илья Алексеевич, — округлил глаза тайный советник. — Но наш долг — вывести интриганов на чистую воду. И сделать это надо как можно быстрее! Счет идет на дни, если не часы.

— Но у меня…

— Что? Подштанники в портомойне? — насмешливо воскликнул обер-полицмейстер, демонстрируя удивительную осведомленность в делах третьего участка Спасской части. — Не беспокойтесь, Бугров уже поговорил с этим прапорщиком… как его? Горчицыным! Тот признал, что ошибся. Нашел этот Горчицын свои кальсоны у себя дома — он их и не носил в Мучной даже.

— У меня еще репортер из «Ведомостей».

— А что там? — удивился сановник. — Ну, ревнивый муж, ну, вернулся не вовремя… Что там расследовать?

— Там есть странности…

— Илья Алексеевич, голубчик… — Райзнер подошел к молодому человеку и слегка сжал ему плечи. — Я знаю, что дела государственной важности вам не по душе. Прошу вас в виде, так сказать, исключения и в знак наших дружеских отношений… Сес-тро-рецк!

Поручение обер-полицмейстера сбило Ардова с толку. Обыкновенно, составив план, Илья Алексеевич старался от него не отступать, поскольку новые задумки не затмевали первоначальный замысел — он никуда не девался, оставался в памяти, мешался и вносил путаницу. Чем больше итераций[22] переживала та или иная гипотеза, тем сложнее Ардову было удерживать в голове очередность возникновения версий — все они имели для него равное значение и от времени возникновения никаких дополнительных значений не приобретали. Иногда это приводило к тому, что сыщик форменным образом путался в имеющихся вариантах и был вынужден тратить время, чтобы восстановить в памяти хронологию их возникновения.

Однажды в университете во время лекции профессор Штрауберг порекомендовал студентам несколько полезных книг, но в ходе выступления умудрился не один раз исправить список, заменяя авторов и добавляя более подходящие монографии взамен упомянутых ранее. При этом ученый муж пускался в путаный сравнительный анализ взглядов и методов, горячился, ругал ошибочные представления коллег, прощал авторов ранее отвергнутых трудов и тут же принимался прикладывать лучшие места из их изысканий к фрагментам, которые признавал удачными в других работах. Это приводило к невообразимому квипрокво[23]. Всякий раз Илья Алексеевич мысленно клал объявленную книжку на воображаемый письменный стол и только в библиотеке обнаружил, что совершенно не может определить, что из этой груды томов следует прочесть к следующему занятию. На новой лекции темпераментного профессора Ардов старался мысленно раскладывать книги по стопкам, но, отвлекшись пару раз, вскоре запутался. В следующий раз отвергнутые научные труды беспощадно отправлялись в корзину, но та быстро переполнилась. Тогда книги полетели под стол… Дело кончилось тем, что рабочий кабинет в голове Ильи Алексеевича оказался окончательно захламлен, он мысленно запер его на воображаемый ключ и больше туда не возвращался.

Не имея способности забывать, Илья Алексеевич вместе с доктором Лунцем изобрел несколько способов для исключения из памяти лишних сведений. Один из них заключался в воображаемом записывании подлежащей забвению информации на лист бумаги с последующей отправкой ее в огонь — так иногда удавалось изгладить нежелательные мемории. Но эта метода не всегда годилась: во-первых, бóльшая часть воспоминаний хранилась в виде образов, а во-вторых, чаще всего в корректировке нуждались мелкие разрозненные детали некоего более крупного блока воспоминаний, и здесь уже метод «сжигания памяти» не подходил.

После визита к Райзнеру Илья Алексеевич ощутил привычное чувство мысленной захламленности: портомойня, Чептокральский, вдова Лундышева, Сестрорецк и еще уйма других подробностей рассыпались в его голове на разноцветные точки как на картинах Сера[24], но, в отличие от работ французского пуантилиста, никак не сводились к ясным очертаниям.

Двигаясь по Садовой, Ардов пытался сосредоточиться и пересобрать картину в своем сознании, но всякий раз что-то отвлекало внимание: вот пальто на высоком господине взмахнуло полами так, будто ветер для него дул не в ту же сторону, что для прочих пешеходов; вот плотники принялись в два молотка колотить по деревянной раме, издавая острые горькие звуки, отдававшие во рту анахаймом[25]; вот бородатый мороженщик раскрыл матерчатый зонт над тележкой и заорал во все горло: «Маррррожи-и-и-н!», отчего вкус перца смешался с луком. Желтая охра фасадов добавляла нотки имбиря, а темно-красный сурик отдельных зданий подмешивал в букет подкисшую клюкву.

Ардов был чрезвычайно взволнован, сам не зная отчего. Органы чувств работали на пределе.

Солнце торопилось за крыши. Выставленные прямо на мостовой перед витриной стекольного магазина зеркала вдруг вспыхнули так, будто в этих рамах открылся проход в другой мир, наполненный нетварным светом и ангельским пением. Ударили колокола. Илья Алексеевич хотел ступить в эти таинственные двери и навсегда оставить земную юдоль, но вдруг зеркала погасли.

Сыщик прислонился к стене. Лицо погладил мягкий ветер. Он закрыл глаза и попытался привести чувства в порядок. Лба коснулась мамина рука — она сдвинула челку; потом мама прохладной струйкой подула на волосы — она всегда так делала, когда брала Илью на руки.

Из открытых ворот храма потекли звуки вечерни. В голове Ильи Алексеевича зазвучал темно-медовый голос отца, читающего 103-й псалом (чей бы голос ни читал Псалтырь, для Ардова он всегда принимал звук отцовского).

«Господи, Боже мой, Ты дивно велик… Ты облечен славою и величием… Ты одеваешься светом, как ризою, простираешь небеса, как шатер; устрояешь над водами горние чертоги Твои, делаешь облака Твоею колесницею, шествуешь на крыльях ветра…»

Не открывая глаз, Илья Алексеевич отстоял всю службу, ощущая себя ребенком, пришедшим в храм с родителями. Волны ладана ласково омывали его лицо. Ардову показалось, что он и сам превратился в ароматный дым и медленно струится к небу, не разрешая ветру развеять себя.

— И во веки веков, аминь, — промолвил он и открыл глаза.

Перед ним стояла девушка с голубыми глазами.

— С вами все в порядке? — спросила она.

— Да, — смутившись, ответил Илья Алексеевич.

Помолчав, девушка все же продолжила:

— Просто вы тут стоите… — попыталась она объяснить свое беспокойство. — Может быть, кого-то ждете?

— Не помню, — сказал Ардов и улыбнулся: кажется, эти слова он произнес впервые.

— Я вас тут уже час сторожу, — призналась барышня. — Городового хотели звать. Может, вам врача?

Илья Алексеевич зажмурился, словно в глаза ему направили эдисонову лампу с раскаленной угольной нитью. Зажмурился так сильно, что перед внутренним взором поплыли пятна, сквозь которые проступили цветные линии, сложившиеся в портрет собеседницы. Описать его словами Илья Алексеевич не сумел бы — ничего примечательного, но вместе с тем черты были такими родными и близкими, будто они сопровождали Ардова всю жизнь.

Он открыл глаза. Девушка тронула его за плечо.

— Что с вами?

Она стояла так близко, что Ардов ощутил запах ладана и только спустя мгновение сообразил, что это «запах» ее голоса.

— Простите, я… — сыщик запнулся и посмотрел на собственную руку, в которой оказался клочок газеты. — Я ищу контору товарищества Наумана. Не подскажете?

— А, это здесь, за углом, — как будто с облегчением выдохнула барышня, указала рукой направление, сделала шаг назад и мгновенно затерялась среди прохожих, словно растворилась.

Илья Алексеевич повертел головой. Незнакомки нигде не было. «Почудилось?» — подумал он и двинулся в указанном направлении.

В конторе картонно-тольного производства товарищества «А. Науманъ и Ко» царил полумрак, в полосках света плавали пылинки, стоял запах печеного хлеба и моченых яблок. Ардова встретил горбун с козлиной вандайковской[26] бородкой и тонкими острыми усиками. Он был облачен в фиолетовый бархатный балахон и круглую шапочку.

— Что господин желает? — тут же взял горбун в оборот клиента. — Огнеупорный кровельный толь для фундаментов? Асфальтовый лак для окраски крыш? Шведский картон для обивки стен?

Голос согбенного конторщика тут же задрожал перед глазами Ардова мелкой зеленой пылью, отчего различать предметы в помещении стало еще тяжелее. Илья Алексеевич продолжал хранить молчание, которое служитель конторы расценил по-своему.

— А, понимаю, — подмигнул он. — Интересуетесь писчебумажными товарами? Позвольте показать вам изделия нашего производства, — горбун указал на витрину, заваленную образцами канцелярских товаров. — Какую бумагу желаете? — Торговец приблизился к посетителю и понизил голос, словно разговор шел не о конторских принадлежностях, а о чем-то недозволенном. — Бумага писчая, почтовая, нотная, переводная, папиросная, бюварная, конторская, переплетная, траурная, для абажуров?.. Имеется рисовальная — отменная александрийская слоновая, есть бристольская, ватманский торшон…

Горбун помолчал, ожидая, что хотя бы что-то из приведенного списка вызовет интерес посетителя.

— Альбомы для стихов? — сделал он еще одну попытку. — Клеенка с разными рисунками?

— Чептокральский давно у вас был? — огорошил Ардов конторского служителя.

Тот замер, словно его поймали за недостойным занятием.

— Простите? — тихо проговорил он, тут же растеряв былой задор.

— Я спросил, когда вы последний раз видели Чептокральского? — сыщик уточнил вопрос строгим голосом.

— Чептокральский? — переспросил горбун.

— Да, — не отступал Ардов. — Какие у вас были с ним дела?

Горбун продолжал растерянно улыбаться и моргать глазами.

— Я не знаю никакого Чептокральского, — наконец вымолвил он.

— Вспоминайте! — приказал Илья Алексеевич.

— Виноват, с кем имею честь? — все с той же предельной любезностью поинтересовался конторщик.

Ардов представился. Известие о месте службы посетителя добавило хозяину беспокойства.

— Ваше благородие, — осторожно начал он, — возможно, произошло недоразумение… Означенный вами господин мне неведом… По крайней мере, человека с такой фамилией здесь не было. Видите ли, мы занимаемся картонно-тольным производством. А также представляем конторские товары фабрики Прянишникова. Вот, взгляните — аппарат для выжигания горячей иглой, работает на бензине.

С этими словами старик обхватил какой-то железный ящик на полке и попытался было его приподнять, чтобы, видимо, перенести на стол для демонстрации в работе. В этот момент откуда-то из-под ящика вывалился подозрительный предмет. Ардов присел на корточки и с ужасом отшатнулся: на полу лежала уже сильно потемневшая и, видимо, мумифицировавшаяся человеческая кисть!

Илью Алексеевича накрыла волна могильной сырости, ему показалось, что откуда-то из-за полок на него бросилась чья-то тень. Он отступил в сторону и обрушил стойку со стопками бумаг. Желая увернуться от протянутой к его шее руки горбуна, сыщик подался назад и грохнулся сверху на стойку, тут же вскочил, схватил первый попавшийся в руки предмет, которым оказался массивный ореховый пресс-бювар, и направил его в сторону нападавшего.

Только сейчас Илье Алексеевичу удалось перевести дух и осмотреться. Горбун стоял неподвижно и возился с отрезанной рукой, затягивая вокруг запястья какие-то шнурки.

— Виноват, ваше благородие! — прохрипел он. — Расшаталась, опять надо к мастеру нести.

— У вас что же, протез? — догадался сыщик.

— Так-то вещь добротная, — подтвердил калека, прилаживая деревянную кисть к предплечью, — да гильза распаялась — совсем не сидит. Вы уж простите меня, ваше благородие — не удержал вас, не дотянулся…

Илье Алексеевичу стало неловко. И как он сразу не углядел на горбуне фальшивую руку? Сыщик сунул куда-то на полку пресс-бювар, подошел к горбуну и взялся помогать затягивать шнурки на кожаном раструбе, обхватившем культю.

— Мужчина — высокий, грузный, волосы светлые, лысоват, усы стриженые, щеточкой, — описал он репортера, — не было такого? Все время шутит, вот здесь коричневое пятно наподобие родинки, — ткнул он в область виска.

— Виноват, ваше благородие, — отозвался конторщик. — Такого не было…

Попрощавшись, Ардов двинулся к выходу.

— Не ваши? — окликнул его горбун.

Сыщик обернулся. В руке конторщика поблескивала связка кинжальчиков, взятых с квартиры Чептокральского. Очевидно, выпали при падении.

Илья Алексеевич протянул руку.

— Я, честно признаться, тоже иной раз захаживаю, — признался конторщик, возвращая вещицу. — Даже и без ставки — так, поглазеть. Иногда такие птички попадаются — дьявол, чистый дьявол! Рвет собрата на куски — только перья летят. Да-с, петух — птица свирепая…

Чиновник сыскного отделения поднял на горбуна взгляд, в котором загорелась какая-то догадка.

— Ежели объявится — обязательно доложу! — поторопился пообещать старик. — К нам всякие ходят! Уж я не пропущу, будьте покойны.

Последние слова Илья Алексеевич не расслышал, поскольку стремглав выскочил на улицу.

В третьем участке Спасской части чины полиции собрались вокруг чайного стола, где филер Шептульский веселил всех рассказом о грядущем финансовом благополучии, которого намеревался достичь, заделавшись после оставления службы квасоваром.

— Дело, доложу я вам, очень даже выгодное. Сварить бочку в десять ведер выйдет не больше трех рублей вместе с пробками. Это, стало быть, 30 копеек за ведро. А оптом почем берут? По 80! Вот и считай!

— Да ты ж до продажи не утерпишь, Кузьма Гурьевич, сам выдуешь, — усомнился околоточный надзиратель Свинцов, пряча улыбку в рыжую бороду.

— У меня от кваса изжога, — отмахнулся филер.

— Изжога у тебя известно от чего, — не отставал с шуточками Свинцов. — Вон, Мордашев из казенки[27] в Мучном жалуется, что ты у него весь фиолетовый денатурат[28] упер!

— Это я для лампы приобретаю, Иван Данилович, — с укоризной в голосе парировал Шептульский. — У меня дома спиртокалильная лампа, я по вечерам под ней читаю.

— А что вы сейчас читаете, Кузьма Гурьевич? — поинтересовался письмоводитель Спасский.

— Известно что, — опять встрял Свинцов, — винные этикетки читает.

Чины полиции затряслись от хохота. Шептульский хотел было осадить околоточного, но его взял за локоть стремительно вошедший в зал Ардов. Отведя филера в сторону, он показал связку кинжальчиков из квартиры Чептокральского. Реакция Кузьмы Гурьевича была неожиданной. Он воровато огляделся и, понизив голос, спросил с некоторым удивлением и вместе с тем облегчением, словно увидел в чиновнике сыскного отделения настоящего единомышленника:

— Ставочку желаете сделать, Илья Алексеевич?

— Желаю, — не раздумывая, согласился сыщик.

Исцарапанное лицо порядком напугало княгиню Баратову, к которой Илья Алексеевич явился на завтрак по заведенной традиции. Насилу удалось отговорить ее ехать к доктору Андерсу на Малую Конюшенную, чтобы удостовериться в отсутствии угрозы для зрения. Панику помог погасить Шура Баратов, сын Анастасии Аркадьевны и университетский товарищ Ардова: он весьма споро залепил бровь Ильи Алексеевича двумя аккуратными белыми полосочками пластыря Beiersdorf.

Когда напряжение спало, вернулись за стол. По знаку Анастасии Аркадьевны старик лакей в расшитой золотом ливрее принялся торжественно вертеть ручку лакированного ларца, отчего пришел в движение латунный диск с дырочками. Полилась музыка. Сегодня звучали миниатюры Эрнеста Шоссона[30].

На столе был крем-суп из спаржи, лангустины в кардамоновом масле с мятным муссом, раковый плов, салат из сельдерея, груши в хересе и кофе.

Тема бережного отношения к здоровью нашла неожиданное развитие в обсуждении итогов недавно прошедшего в Санкт-Петербурге Съезда по выработке мер против сифилиса в России, за работой которого Анастасия Аркадьевна следила по газетам с неослабным вниманием. В частности, в докладах значительное внимание уделялось вопросу о проституции и мерах по отношению к ней.

— Пребывание проституток в больницах должно быть обставлено таким образом, чтобы время не проходило в праздности и тоске о прерванной профессии, — рассуждала княгиня, напитавшись мыслями от ведущих специалистов. — Это должно быть время телесного и душевного отдыха от атмосферы разврата и пьянства.

— Что же им делать в больнице? — удивился Шура.

— Читать… — неуверенно предположила Анастасия Аркадьевна. — Можно посещать церковь… Молиться…

— Илья, а за заражение сифилисом положено наказание? — поинтересовался Шура у гостя.

Ардов автоматически раскрыл перед внутренним взором 103-ю статью Уложения о наказаниях:

— «За сообщение другим происходящей от непотребства заразительной болезни виновные подвергаются аресту не свыше двух месяцев или денежному взысканию не свыше 200 рублей».

— Я бы ужесточил, — высказался Шура и получил в ответ строгую отповедь княгини, пронизанную духом гуманизма и милосердия.

Улучив момент, Баратов попытался переменить тему и рассказал несколько забавных моментов, связанных с длящимся визитом короля Сиама, впервые посетившего Россию с многочисленной свитой. Как чиновник Азиатского департамента МИДа Шура участвовал во всех протокольных мероприятиях.

— Оказалось, он совершеннейший европеец, — делился впечатлениями молодой князь, — провел у себя в королевстве кучу реформ, а от нас ему нужно воздействие на Францию, которая, кажется, желала бы продолжить войну[31].

— Илья Алексеевич, как вы считаете, а мы готовы к войне? — оживилась Анастасия Аркадьевна, сделав глоток кофе.

— Войне? Какой войне? — не сразу сообразил Ардов. — С Сиамом?

— С Турцией, конечно! — воскликнула княгиня. — Все газеты трубят об этом.

— Mère[32] обеспокоена вопросами перевооружения русской армии, — сдерживая улыбку, пояснил Шура, успевший еще за ужином наслушаться про патроны с кольцевой проточкой на гильзе, давно введенные в развитых странах.

— А что тут смешного, Александр? — не приняла иронический тон сына Баратова. — Это серьезное дело! У нашего патрона до сих пор сохраняется выступающая закраина[33].

Ардов с восхищением уставился на хозяйку дома, знания которой по устройству оружия сделали бы честь иному инженеру.

— Генерал Верховский считает, что такой патрон не годится, — продолжила она, все более накаляясь. — И еще он говорит, что у нашей винтовки масса других недостатков: уменьшенная скорострельность, неотнимаемый штык…

Илья Алексеевич украдкой взглянул на Шуру, пытаясь понять, что может означать столь глубокое погружение княгини в вопросы устройства винтовки. Тот неопределенно пожал плечами, давая понять, что новое увлечение родительницы находится в самом разгаре и пока не имеет признаков ослабления.

— Илья Алексеевич, Александр, — обратилась княгиня к молодым людям, — я вижу, вы совершенно несведущи в вопросах вооружения! Нам надо посетить лекцию генерала Верховского.

Ардов чуть не опрокинул кофе:

— Помилуйте, Анастасия Аркадьевна!

— Ну а что? — воскликнула Баратова. — У нас война на носу!

— Я не могу! — вскочил Шура и в мгновение оказался у двери. — Меня ждет шеф — мы готовим тезисы для конференции в Гааге.

Княгиня проводила сына уничижительным взглядом и обернулась к Ардову.

— У вас тоже «тезисы»? — строго спросила она.

— У меня Сестрорецк, — предпринял слабую попытку отбиться Илья Алексеевич, понимая, что увильнуть уже не получится.

Публичную лекцию генерала Верховского устраивало Общество ревнителей военных знаний. На волне взбудораженного газетами общественного беспокойства в аудиторию набилось не менее сотни слушателей.

Верховский набрал необычайную популярность в последнее время как эксперт по вопросам вооружения армии. И дня не проходило, чтобы в какой-нибудь газете не выходила его статья с критикой принимаемых правительством решений. Одному человеку такое было явно не под силу, поэтому злые языки уверяли, что на генерала работает целая армия референтов.

Надо отдать должное отставному вояке, он умел производить эффектное впечатление на публику — невысокого роста, суховатый, без живота, с аккуратными седыми усами, переходящими в бакенбарды, за короткое время он стал популярнейшим лектором. Манера его не была лишена артистизма, а язык — простоты и вместе с тем известного изящества; между серьезными мыслями он частенько вставлял шутки из военной жизни, за что особо ценился дамами, для которых служил образцом современного военачальника — умного, образованного, истинного патриота, вышедшего победителем из самых горячих битв последнего времени.

— Si vis pacem, param bellum! — хорошо поставленным голосом вещал с трибуны Верховский. — Хочешь мира — готовься к войне. Так говорили римляне. А готова ли сегодня к войне Россия? «Готова», — говорят нам либералы, пробравшиеся в высшие сферы. Говорят, и войны-то никакой не будет. Ну, тут ничего удивительного, господа стратеги изволят почивать на лаврах… — здесь оратор оставил добродушные интонации и подпустил в голос обличительного пафоса. — Позвольте не поверить вам, господа болтуны! — погрозил он воображаемым оппонентам, как будто они сидели в зале и готовились дать ему отпор. — Долг офицера и патриота заставляет меня произнести горькую правду: мы не готовы!

По залу пошел беспокойный ропот, где-то в задних рядах даже раздался женский всхлип.

— Дух русского воинства высок, — продолжал Верховский. — С именем государя в сердце мы жаждем вступить на поле брани. Но есть ли у русских витязей достойное оружие?

Генерал сделал знак ассистенту, и тот сорвал ткань с нескольких стендов, на которых были установлены картоны с чертежами различных моделей винтовок.

— В последней турецкой кампании наши пехотинцы воевали винтовкой Сильвестра Крнкá[34], — сообщил лектор и ткнул указкой в первый стенд, — вот этой. А это, — он перешел ко второму картону, — английская винтовка Пибоди[35], которая была у турок. Так вот, господа. Как ни больно это признавать, но английские винтовки превосходили наши по всем показателям. Дальность стрельбы, кучность, скорострельность…

Баратова склонилась к Ардову и прошептала:

— Он похож на Октавиана Августа[36].

У Ардова было неприятное чувство, будто за ним кто-то наблюдает. Он повертел головой, но ничего подозрительного не приметил: пара сотен восторженных глаз была устремлена на сцену, где лектор нахваливал конструкцию английских винтовок.

Илья Алексеевич взглянул на часы: до отправления поезда в Сестрорецк оставалось не более часа.

— Ваше сиятельство, прошу меня извинить, — прошептал он на ухо княгине, — мне необходимо покинуть вас по делам службы.

Анастасия Аркадьевна одарила крестника досадливым взглядом. Илья Алексеевич принялся выбираться между рядами к выходу.

— Господин генерал! — раздался голос из зала. — Военный министр утверждает, что армию энергично перевооружают. Это дело нескольких лет.

— У России нет этого времени! — с жаром возразил Верховский. — Турки жаждут реванша! Они уже готовы и не будут ждать, пока мы сосредоточимся. Поверьте, нападение неизбежно. Беспечность может привести к катастрофе. Нам нужны новые винтовки!

Полицейский участок в Сестрорецке располагался в Посаде при заводе, на берегу Разлива, в покосившейся деревянной постройке, которую Илья Алексеевич, заходя, окрестил про себя «домиком Питера[37]» — и правда, сооружение, казалось, можно было развалить одним дуновением.

Участковый пристав уже неделю как хворал у себя на квартире, а место помощника второй год оставалось вакантным, так что Илья Алексеевич вынужден был вступить в общение с единственным блюстителем благочиния в участке — письмоводителем Пучковым, дремавшим за столом рядом с кутузкой, где за решеткой томилась на лавке пара задержанных.

Выяснилось, что ввиду отсутствия иных чинов полиции место взрыва на военном заводе осматривал именно он, Пучков Гордей Саввич. Да и о трупе администрация завода первым делом доложила тоже ему.

— Почему вы решили, что он турок? — спросил Ардов.

— Что ж я, турка никогда не видел? — беззаботно отозвался Пучков. — Турок — он и есть турок.

Илья Алексеевич помолчал. Голос чиновника напоминал красный ситец с черными цветами. Разговор не клеился.

— Может, это грек был, — на всякий случай предположил сыщик, чтобы хоть как-то расшевелить сонного письмоводителя.

Гордей Саввич с какой-то жалостью посмотрел на столичного гостя.

— Записка на нем была, — пояснил он и, помолчав, со значением добавил: — По-турецки. Тут уж к гадалке не ходи — диверсия. Прямо накануне войны.

Мужчина тяжело вздохнул, словно враг был едва ли не за околицей.

— Какой еще войны? — Ардову показалось, что у него разболелся зуб. — C чего вдруг?

— Ну а как? — все с той же основательностью продолжал рассуждать неторопливый чиновник. — Не сегодня-завтра турок опять полезет.

На столе перед Гордеем Саввичем лежала измятая газета, где при желании можно было разобрать заголовок: «Турцiя готовится объявить войну Россiи».

— Понятно, — вздохнул Ардов. — А на записку можно взглянуть?

— Нельзя, — подумав, ответил чиновник.

Ардов растерялся. Поведение коллеги утрачивало последние признаки любезности.

Насладившись произведенным впечатлением, Гордей Саввич пояснил:

— Господа жандармы с собой забрали.

Выходило, что от Пучкова проку было ни на понюшку. Трата здесь времени становилась напрасной — предстояло еще осмотреть место взрыва и поговорить со служителями завода. Илья Алексеевич поворотился к выходу.

— Но фотокопия в деле имеется, — вдруг заявил Пучков.

Ардов опешил. Такого поворота никак нельзя было ожидать: получалось, что в этом захолустном «домике Питера» какой-то сонный письмоводитель умудрился организовать изготовление фотокопии улики, что, сказать по правде, и для столичных-то отделений все еще оставалось диковиной.

— Можно взглянуть? — осторожно поинтересовался сыщик.

— Господа жандармы не велели, — заявил Пучков и нахально улыбнулся, явно ожидая выгодного предложения от визитера.

— Ваше благородие, за что мучаете? — подал голос один из арестантов в добротном костюме. — Ни в чем не повинен, по оговору взяли.

— Покуда имени не вспомнишь — будешь сидеть, — строго указал письмоводитель.

Ардов взглянул на задержанного и тут же непроизвольно скривился от ударившего в нос запаха перекаленного металла и прогорклого вкуса старого масла. Господин в костюме стоял у решетки, обхватив прутья тремя неестественно длинными белыми пальцами, вылезавшими из обшлага наподобие змеек.

В голове Ильи Алексеевича зазвучал голос владельца мелочной лавки Хныкина, который давеча приходил в третий участок Спасской части советоваться насчет дорогой табакерки, оставленной у него для продажи подозрительным типом. Беседа хоть и протекала без участия сыщика, была ему слышна, а потому благополучно записалась в памяти наподобие латунного диска с музыкой в аристоне княгини Баратовой.

«Вместо ладони только три пальца торчат — длиннющие, как у паука! И верткие — страсть!» — припомнил слова Хныкина Ардов.

— Не сознается? — обернулся он к письмоводителю.

— Задержан на вокзале, — тряхнув головой, пояснил блюститель благочиния. — У архимандрита панагию срезал, шельмец! Чудом сцапали. Их высокопреподобие суда требует, а этот, вишь ты, уперся: не помню, говорит, своего роду-племени. Надо в Петербург отправлять…

— А давайте — услуга за услугу? — предложил Илья Алексеевич.

Гордей Саввич с любопытством взглянул на гостя.

— Да что мне от вас взять-то? — протянул он, с трудом скрывая накативший азарт.

— Я вам раскрою личность вашего арестанта, а вы мне покажете копию записки.

— Возможно ли такое?.. — неуверенно пробормотал Пучков, всею душою желая исполнить волю преосвященнейшего владыки.

— Это вор-карманщик Кура-Цыруль, мещанин из Одессы, — сообщил Ардов.

Трехпалый арестант сощурился и пристально уставился на Ардова. Пучков обождал, будут ли протесты от задержанного, но таковых не последовало. Выходило, что столичный гость угодил в самое яблочко.

— Ого! — выразил восхищение письмоводитель. — Откуда же вы так осведомлены, ваше благородие?

— Да так… — смутился Илья Алексеевич, — слыхал кое-что… Так как насчет записки?

Пучков принялся рыться в кипе папок и бумаг, наваленных на столе. Наконец он разыскал серое паспарту с наклеенной на него карточкой. На картонке имелся конгрев[38]: «Фотосалонъ А. И. Зоммера. Сестрорѣцкъ».

— Зять на пляже фотографический кабинет держит, — пояснил чиновник. — Так что по части фиксации у нас дело не хуже, чем в столице, поставлено.

Илья Алексеевич взглянул на снимок.

— Можете забрать, — расщедрился Гордей Саввич. — Расследование от нас изъято, так что пользы от этой карточки все равно никакой.

— А это что?

Илья Алексеевич указал на изящный блокнотик в кожаной обложке с серебряными уголками, который во время поиска фотографии извлек из-под бумаг Пучков. На обложке имелся нанесенный цветными красками полустертый геральдический знак, ощетинившийся во все стороны разного рода оружием; наверху располагалась султанская тугра[39], в центре имелся щит с чалмой падишаха, а внизу полукругом висели пять медалей. Это был герб Османской империи.

— Изъяли у этого Цыруля при обыске, — охотно пояснил письмоводитель и протянул изящную вещицу Ардову.

Сыщик полистал страницы, испещренные пометками на чужом языке. Дойдя до корешка вырванной страницы, он перевел взгляд на только что полученную фотографию — сомнений быть не могло: на снимке была запечатлена страница именно из этой книжки! Записной книжки турецкого посла Хусни-Паши, украденной у него карманником из Одессы Курой-Цырулем несколько дней назад.

— Вы позволите задать несколько вопросов вашему узнику? — испросил Ардов позволения у хозяина участка.

— Милости прошу, ваше благородие, — со всем радушием отозвался Пучков, подливая в прибор чернила — ему предстояло подробно описать в рапорте результаты многотрудной деятельности по установлению имени задержанного преступника.

Илья Алексеевич подошел к решетке. Кура-Цыруль смотрел на него полным ненависти взглядом.

— Как я понимаю, вы у посла не только книжку, но и табакерочку позаимствовали? — небрежно начал сыщик.

Как ни старался сохранить неприступный вид бывалый маравихер, но столь невероятная осведомленность о его тайных похождениях враз сбила с него всякую спесь. Кура-Цыруль вытаращил глаза.

— Надо полагать, именно для этого дела вас из Одессы и пригласили? — продолжил делиться размышлениями сыщик. — Где покупали?[40] Думаю, где-нибудь на приеме? Не так-то много мест, где можно оказаться рядом с послом, не вызвав подозрений, верно?

Злой блеск, который источал взор карманщика, сменился страхом.

— А ваши наниматели вас предупредили, что при изобличении подозреваемого в краже у подданного иностранной державы, принадлежащего к обыкновенным или чрезвычайным посольствам и миссиям, таковой передается для совершения правосудия в пределы того государства, подданному которого был нанесен ущерб? — начал плести узоры Ардов. — Не знали? Это же 171-я статья Уложения о наказаниях.

Илья Алексеевич уставился в окошко, словно болтовня с задержанным не представляла для него никакой важности — так, возможность погаерничать[41] перед попавшим в незавидное положение человеком.

— Оно, может, и ничего, — как бы рассуждая сам с собой, продолжил сыщик. — Посмóтрите, как в других странах житье обстоит… Правда, тут такая неприятность имеется… — Илья Алексеевич обернулся к Цырулю и изобразил на лице фальшивое сострадание. — В Турции-то свои наказания за кражу придуманы. Фалака — слыхали? Это они такую кару изобрели за небольшие провинности вроде мелких краж или пьянства. Бьют палками по босым ногам. По подошвам.

Привлеченный лекцией о турецком уголовном праве, к решетке подошел и второй задержанный. Сам же Кура-Цыруль слушал добровольного просветителя с застывшей на лице гримасой боли.

Получив благодарных зрителей, Илья Алексеевич ощутил прилив несвойственного ему ухарства, который увлек его в дальнейшую театральную импровизацию.

— Преступника кладут на спину, а ступни заключают в деревянную колодку — она-то как раз фалакой и называется, — и поднимают на веревке повыше, чтобы экзекутору было сподручней наносить удары по подошвам.

Ардов не поленился, взгромоздился на соседний свободный стол и выставил перед собой ноги, чтобы возможно нагляднее представить картину истязаний. Представление не могло не привлечь внимания и письмоводителя Пучкова, который отложил рапорт и тоже с интересом уставился на рассказчика.

— Розги примерно два метра в длину, — прикинул Илья Алексеевич, будто рассматривал орудие казни, — не толще большого пальца.

Интонации его рассказа были доверительными, словно он от всей души делился сокровенным знанием с добрым приятелем.

— Берут обыкновенно прутья ивы или тополя… Ну, еще гранатовое дерево используют… Поскольку розги эти легко ломаются от ударов, специальный человек стоит рядом и подает палачу свежие… Иногда такое бывает, что для каждого удара новый прут используют, — отметил он с каким-то восторгом, мол, вот до чего эти турки старательно работу выполняют. — Ударов наносят немного, больше 75 не бывает — запрещено.

Настала тишина. Разыгранное Ардовым представление произвело впечатление.

— За 75 ноги, поди, нацело отобьют! — возмутился второй обитатель кутузки, хотя его угроза фалаки вроде бы и не касалась.

— Ой, забыл совсем! — спохватился Илья Алексеевич. — Вы же не у простого человека украли-то! — обратился он к Цырулю. — У посла. А посол-то в чужой стране самого султана представляет. Это считается, что вы высшего османского правителя оскорбили. Тут фалака не подойдет… Здесь уже 201-я статья ихнего турецкого закона применяется…

Илья Алексеевич оборотился к Пучкову, как бы приглашая поддержать содержание 201-й статьи «турецкого закона», который, безусловно, должен быть хорошо известен любому блюстителю благочиния в Российской империи.

— «За первую кражу отсекаются четыре пальца правой руки наказуемого так, чтобы нетронутыми остались большой палец и ладонь», — процитировал сыщик на ходу изобретенную статью и бросил бесстыжий взгляд на три пальца Куры-Цыруля, которыми он обхватил железный прут решетки. — Ну, у вас, получится, всю ладонь подчистую срежут. Да это не беда! Сейчас такие протезы делают, от настоящей руки не отличишь. Правда, в чужой карман с такой деревяшкой уже не влезешь.

Воришка глянул на увечную руку и убрал ее за спину, желая уберечь от дикой турецкой расправы.

— Руку — это если обе вещи в одну кражу посчитают, — продолжил Ардов под одобрительные кивания Пучкова. — А то ведь могут на два присеста разнести! А за вторую кражу у этих басурман отсекают половину ступни левой ноги.

Цыруль с ужасом посмотрел на левую ногу, словно видел ее в последний раз.

— Почему половину? — подошел к решетке Ардов и понизил голос. — Чтобы оставить нетронутым то место, которое у магометан принято смачивать во время ритуального омовения.

Карманщик вперился в Ардова полными ужаса глазами, в которых явственно читалась мольба о помощи.

— Ну вы, я надеюсь, человек православный, — по-свойски обратился к нему сыщик, — вам эта поблажка ни к чему — авось полностью ногу отхватят.

— Чего хочешь? — просипел Кура-Цыруль, сумевший, несмотря на душевное смятение, смекнуть, что господин сыскной агент приглашает его к торгу.

— Вы мне толкуете, кто велел украсть у посла книжку, а я заберу ее из дела, — сменив развязную манеру на деловой тон, быстро очертил периметр сделки Ардов. — Будете только за панагию отдуваться.

— А табакерку? — спросил воришка.

— А ее тоже «купить» велели?

— Нет, — помолчав, нехотя признался карманник. — Табакерку я так взял, для себя… Уж больно он ей бахвалился.

— Табакерку тоже изыму, — согласился сыщик. — Так кто велел книжку взять?

Цыруль замялся.

— Ну, говори, коль начал, — надавил Ардов.

Карманник выразительно уставился на стоявшего рядом соседа, пока тот, уразумев смысл взгляда, не вернулся на лавку.

— Человека Демьяном кличут… — тихо сказал маравихер. — По выправке вроде как отставной военный. Фрайны[42] к нему «господин фельдфебель» обращались, один Зверевым назвал.

— Что конкретно велел сделать этот Зверев?

— Дал билет на прием к великому князю, там царский двор и все послы должны были отабуниться[43] — короля какого-то чествовать, — взять книжку и ночью привезти сюда, в Сестрорецк.

— Почему же книжка у вас осталась?

— Он страницу выдернул, а саму книжку вернул. Велел спустить[44].

— Что ж вы?

— Не успел, — досадливо протянул карманник. — С утра на вокзале сграфили[45].

— Опишите этого Демьяна, — велел Ардов.

— Да чего его описывать. Уха нет.

Ардов с трудом удержался от возгласа. Рот наполнился вкусом пижмы.

— Безухий? — на всякий случай уточнил он, вытряхивая на ладонь белую пилюльку.

— Угу, — кивнул узник.

— Из Одессы он вас вызвал?

— Из Одессы — другой… — нехотя признался вор. — Уважаемый человек… Мы его Карлом Донатовичем кличем… Ему у нас не принято отказ давать…

Прозвучавшее имя оглушило Ардова. Вокруг головы зажужжали комары, лицо начало гореть, словно его разили полчища кровососов. Он отвернулся от Цыруля и, не удержавшись, сделал несколько взмахов, отгоняя воображаемый гнус.

Названный человек был известен Илье Алексеевичу под фамилией Мервус. Свои преступления он собирал наподобие часового механизма, явно и втемную вовлекая в качестве шестеренок множество людей самого разного достоинства — от распоследнего бродяги до лиц царской крови. Механизм всегда был непростой, с выдумкой, а на кону обыкновенно стоял баснословный куш, сама мысль позариться на который казалась простому человеку невозможной дерзостью. За это Мервус давно заработал славу короля преступного мира — мало кого в уголовной среде так боялись и одновременно почитали, как этого господина.

Несколько раз Ардову удавалось вплотную подобраться к злодею, но всякий раз рыба срывалась с крючка. У Ильи Алексеевича был к Мервусу личный счет: этот человек был виновен в смерти отца Ардова, и потому сыщик дал себе слово изобличить и предать негодяя в руки правосудия. Потому встречи с Мервусом Илья Алексеевич жаждал всей душой, хотя вместе с тем и опасался ее, как можно опасаться встречи с воплощенным бесом, понимая, насколько тот коварен и искусен в деле лжи.

— Гордей Саввич, — подошел сыщик к письмоводителю, который увлеченно выводил буквы в рапорте, — уступите мне эту вещицу.

Ардов показал Пучкову записную книжку.

— Как же я могу такую улику из дела изъять, — растерянно произнес блюститель благочиния, хотя не далее как полчаса назад уже умудрился исполнить подобное нарушение.

— А я вам за это повышение выхлопочу, — выдал Ардов.

Он и близко не имел никаких полномочий делать такие обещания, но почему-то в этот момент был совершенно уверен в своих возможностях.

Пучков отложил перо и медленно встал, почувствовав, что сейчас может решиться его судьба.

— Помощником пристава? — с надеждой проговорил он. — Разве ж это возможно?

— Конечно, — заверил Ардов и вынул из кармана бумагу, которой на всякий случай снабдил его вчера Бугров на выходе из кабинета Райзнера. Бумага за подписью обер-полицмейстера предписывала всякому лицу, состоящему на государственной службе, оказывать содействие ее подателю, коллежскому асессору Ардову Илье Алексеевичу.

— Что ж вы сразу не предъявили? — удивился Гордей Саввич, глядя на бумагу как на солнце.

— Потому и не предъявил, что она у простого человека паралич вызывает, — признался сыщик, — вместо нормального разговора какой-то марш получается.

У входа в фотоателье господина Зоммера Илья Алексеевич столкнулся с двумя подозрительного вида субчиками, молча тянувшими «Фру-фру»[46] с угрюмым видом. Они окинули недобрым взглядом посетителя, но не проронили ни слова.

Внутри было мрачновато. Стоял странный сладковато-приторный запах, напомнивший Ардову дух прозекторской в третьем участке.

Хозяин ателье, болезненного вида господин с тонкими усиками и влажными глазами, учтиво кивнул новому клиенту и пригласил обождать в креслах. Сам же он продолжил возиться с семейной парой средних лет, разместившейся на фоне холста с изображением стройных сосен на берегу залива. Супруги, видимо, вознамерились разослать родственникам свидетельство своего семейного благополучия по случаю какой-нибудь фарфоровой свадьбы[47]. Правда, особой радости они, судя по всему, не испытывали. Мужчина флегматично сидел в кресле, грустно уставившись в одну точку, а стоявшая рядом женщина поминутно прикладывала к глазам кружевной платок. Да и наряд пары был выдержан в строгих, совсем не праздничных тонах.

Илья Алексеевич взял со столика альбом с примерами фотопортретов и принялся листать. Память тут же унесла его на Садовую, где у Спаса-на-Сенной он давеча повстречался с голубоглазой девушкой. «Как же я даже имени ее не спросил? — досадовал сыщик. — Ведь я именно ее и ждал! Ведь именно ее… А вместо этого… Далась мне эта тольная контора на Гороховой! Нашел, о чем спрашивать… Как ее теперь отыскать? Разве спросить в храме?»

Фотограф тем временем выбрался из-под черного покрывала у огромного фотографического аппарата и придвинул высокую треногу с металлическим поддоном наверху. Взобравшись на табуреточку, он насыпал туда из жестянки горку магниевого порошка, после чего элегантным движением снял крышку с объектива и тут же запалил длинную спичку, которой ткнул в сделанную кучку. Порошок вспыхнул, залив помещение ярким светом. Ардов вздрогнул. Сверху посыпались белые хлопья, словно в помещении пошел снег.

Вынув из камеры пластину и отложив ее на столик, мастер зашел за спину сидящему мужчине и принялся что-то делать за его головой. В следующее мгновение сидящий господин вздрогнул и с удивленным видом рухнул ничком прямо на пол перед собой, даже не попытавшись выпростать руки для смягчения удара.

Женщина вскрикнула. Фотограф принялся извиняться за неосторожность. Илья Алексеевич бросился на помощь и, только обхватив мужчину под мышками, понял, что держит в руках мертвого человека. Тут же подскочили оба субчика, торчавших при входе. Они молча приняли бездыханное тело и понесли к выходу.

Для Ардова пол фотосалона мгновенно превратился в поле после битвы при Геттисбурге[48] — как он видел его изображенным на страшных фотографиях О’Салливана[49] на выставке по случаю 30-летия сражения, которую зачем-то потащился смотреть в Базеле, поддавшись уговорам университетских приятелей. Тела убитых у подножия Литл-Раунд-Топ лежали в неестественных позах с оторванными конечностями и вывороченными наружу внутренностями. Один из солдат с удивлением смотрел прямо в глаза Ардову.

— Он мертв? — сдерживая недоумение, справился Илья Алексеевич.

Вдова не нашла сил ответить: подбородок задрожал, и она поторопилась оставить помещение, на ходу затолкав смятую квитанцию в ридикюль.

— Они шотландцы, для них это привычно, — пояснил мистер Зоммер, распахивая окно, чтобы выветрить магниевые пары.

Видение мертвых солдат растаяло.

Илья Алексеевич слышал о распространившейся по большей части в Англии моде делать post-mortem photography[50], но никогда не сталкивался с этим вот так вот — нос к носу. Безутешным родственникам хотелось оставить память о безвременно ушедшем родном человеке, пусть и в необычным виде. Мастера фотографии старались придавать усопшим клиентам непринужденные позы, а на смеженные веки наловчились весьма искусно наносить изображения открытых глаз.

— Мистер Кларк занимался здесь строительством лодок, а супруга служит гувернанткой, — продолжил господин Зоммер, заправляя новую пластину в фотографический аппарат.

«Живет дурища в России десять лет и хоть бы одно слово по-русски!.. Наш какой-нибудь аристократишка поедет к ним и диво по-ихнему брехаться научится, а они… черт их знает!»

Илья Алексеевич поднял удивленный взгляд и понял, что эти слова принадлежали вовсе не фотографу. Слова эти сами собой зашевелились в голове сыщика, услужливо выдернутые памятью из чеховской «Дочери Альбиона», где так отзывался об английской гувернантке своих детей провинциальный помещик Грябов.

Господин Зоммер тем временем критически оглядел физиономию Ардова, украшенную царапинами и полосками пластыря.

— Желаете запечатлеться? — уточнил он на всякий случай.

Ардов кивнул. Фотограф пригласил его занять место, освободившееся после мертвого клиента. Илья Алексеевич сел. Хозяин ателье принялся возиться за его спиной с жутковатого вида копфгалтером — тяжелой подставкой с подковообразным фиксатором. Именно эта «подкова» поддерживала голову мистера Кларка во время сеанса.

— Это обязательно? — спросил Ардов.

— Не помешает, — отозвался мастер. — Выдержка полминуты, малейшее движение приведет к смазанности.

Илья Алексеевич покорно позволил закрепить клещи «подковы» вокруг своей головы.

— Магний тоже будет? — зачем-то спросил он.

— А что прикажете делать? — грустно ответил господин Зоммер. — Вот в Нью-Йоркском университете в читальном зале установили искусственную луну! — вдруг сообщил он новость, очевидно, почерпнутую из раздела «Всякiя разности» журнала «Нива». — Под куполом потолка они разместили гигантский полый шар матового стекла, на который одновременно посылают свет восемь проекционных ламп, скрытых по углам. Точно так же, как и луна, шар разливает по библиотеке заимствованный свет, имеющий свойства мягкости и рассеянности — согласитесь, сущее благодеяние для глаз читателей.

Продолжая болтать, фотограф влез под покрывало и принялся крутить колеса на массивном основании, двигая аппарат туда-сюда, то поднимая его, то опуская.

— Скажите, о каком взрыве тут все говорят? — наконец затронул Ардов тему, ради которой сюда явился.

— Взрыве? — переспросил фотограф, выбравшись из-под покрывала. — У нас разнесло в щепки ружейный завод!

С этими словами он поднял руку и пощелкал пальцами:

— Смотрите, пожалуйста, сюда.

Илья Алексеевич перевел взгляд в указанную точку. Вспышка опять его ослепила. По помещению закружили хлопья белого пепла.

— Сильно, наверное, там все разнесло… — предположил Ардов, высвобождаясь из плена копфгалтера.

— Да уж порядком, — согласился фотограф, вынимая рамку с пластиной из аппарата.

— Вы там были? — изобразил удивление Илья Алексеевич.

— Не только был, но и сделал отличные снимки! — не без гордости известил клиента мистер Зоммер. — Правда, господа из Третьего отделения не изволили выказать интереса… — с горечью добавил он.

У Ардова защипало во рту.

— Нельзя ли взглянуть?

— Извольте! — легко согласился хозяин ателье и, порывшись в своей конторке, выложил перед сыщиком наклеенные на фирменные паспарту снимки.

Илья Алексеевич принялся перебирать карточки. Разрушения действительно были значительными. Среди битого кирпича лежали куски стен, фрагменты станков и прочего оборудования. Имелся и снимок погибшего террориста. Труп был настолько обезображен, что делать какие-либо предположения относительно его личности становилось решительно невозможно.

Приняв квитанцию, Илья Алексеевич раскланялся и вышел на улицу.

Прямо у порога фотомастерской сыщик лицом к лицу столкнулся с криминалистом Жарковым. Встреча явилась полнейшей неожиданностью для обоих.

— Петр Павлович, вы в Сестрорецке? — искренне удивился Ардов, радуясь возможности восстановить отношения, пошатнувшиеся в ходе вчерашнего визита в правление Обуховского завода.

— Как видите, — холодно отозвался Жарков, уставившись куда-то в сторону.

— Но зачем?

— Я рад, Илья Алексеевич, что вы находите время на отдых, посещая курорты и фотоателье, — съязвил Петр Павлович, бросив взгляд на вывеску. — Я же счел долгом заняться истинными мотивами убийства Лундышева.

Постояв, Жарков неуверенно двинулся по улице.

— Петр Палыч, я продолжаю считать, что вы заблуждаетесь. — Ардов отправился следом. — Лундышев покончил с собой в порыве ревностного чувства. А вот смерть Чептокральского была заранее подстроена.

— Вот как? — вспыхнул Жарков. — А это вы видели?

С этими словами криминалист установил свой чемоданчик на гранитную колесоотбойную тумбу, извлек из него и расправил какую-то карту.

— Что это?

— Карта Сестрорецка! — запальчиво ответил Жарков, словно это обстоятельство само по себе отвечало на все вопросы.

— Вы запаслись картой, это весьма похвально, — осторожно оценил действия товарища Илья Алексеевич.

— Это карта из портфеля Лундышева!

— Так вы его нашли? — обрадовался сыщик. — Кожаный, потертый, с чернильным пятном? И где же он был?

— Портфель оказался в кресле под трупом, поэтому мы его не заметили, — нехотя признался криминалист. — Какое это имеет значение? Вы лучше полюбуйтесь этими знаками!

Криминалист ткнул в закорючки на карте, сделанные красным карандашом.

— Это пометки Лундышева? — спросил Ардов.

— А чьи же еще?

— Отмечены некоторые здания… — разглядывая, пробормотал Илья Алексеевич.

— Вот именно! — воскликнул Жарков, перепугав парочку степенных матрон с кружевными зонтиками, шествовавших мимо. — Что это, как не план взрыва? — продолжил он, сбавив тон. — Лундышев отметил места, в которые удобнее всего заложить взрывчатку. Для профессионала по взрывному делу это не составило труда.

— Петр Палыч, — как можно спокойнее проговорил Ардов. — Это обычные дачи. Зачем их взрывать?

— Вот это и надо выяснить! — в нетерпении воскликнул криминалист и делано улыбнулся еще одной паре, которая двигалась навстречу, с опаской поглядывая на разгоряченных собеседников.

Ардов бросил взгляд на карту.

— Кажется, этот дом расположен совсем рядом, — указал он на красный крестик. — Зайдем?

Жарков согласился. Чины полиции прошли саженей пятьдесят и свернули на Крещенскую улицу.

— Опоздали вы, господа! — подала голос соседка, заметив из-за кустов мужчин, дергающих калитку. — Уже не продается! Вернулся Степан Никанорыч в семью. На следующей неделе переезжают сюда всем семейством.

— Дом был выставлен на продажу? — догадался Илья Алексеевич.

— Говорю же вам, бросил он эту певичку. Вовремя опомнился.

Ардов обернулся к Жаркову.

— Думаю, Лундышев приискивал себе дачу, — предположил он.

— Вот как? Зачем же он в таком случае потащился на завод? — все еще сохраняя возбужденное состояние духа, парировал Петр Павлович.

— Он был на заводе? — удивился сыщик.

— И не один раз! — победным тоном возвестил криминалист. — Я уже был там и проверил записи в журнале визитов. Лундышев посетил завод в начале месяца… И в прошлом месяце тоже… Оба раза встречался с инженером Гольцем.

— Вы поговорили с этим Гольцем?

— Это невозможно. На прошлой неделе Гольц попросил расчет и уехал в Новороссийск.

Жарков наконец-то сумел успокоиться, очевидно решив, что если и не увлек Ардова на свою сторону, то по крайней мере посеял сомнения в версии бытовой ссоры, состоявшейся на квартире капитан-лейтенанта.

Какое-то время чины полиции молча двигались по тенистой аллее.

— Этот инженер Гольц явно содействовал туркам, — сделал предположение Жарков и украдкой взглянул на Ардова, желая оценить реакцию. — Не удивлюсь, если его устранили так же, как и Лундышева.

— Петр Павлович, — Ардов остановился и обернулся к спутнику, вынырнув из размышлений, — а зачем вы вернулись в квартиру Лундышева?

Жарков стушевался.

— Я… не возвращался, — сказал он и мгновенно покраснел. — Вдова сама принесла.

Илья Алексеевич предложил перекусить.

— Турецкая угроза! Турецкая угроза! — кричал мальчишка-газетчик на площади у Семеновского моста, размахивая газетными листами. — Россия падет под натиском Порты!

Прохожие охотно клевали на сенсационную новость и, быстро просмотрев купленную газету, тут же принимались спорить, у кого больше шансов на победу.

— Вы какой позиции придерживаетесь, Оскар Вильгельмович, — обратился к старшему помощнику Троекрутов, — будет у нас новая война с туркой или еще подождем?

Чины полиции размеренно двигались по набережной к Апраксину переулку, где обыкновенно обедали в славной армянской харчевне: Оскар Вильгельмович особо ценил долму, а Евсей Макарович пристрастился к кюфте, которую там готовили по старинному рецепту из говяжьего фарша, доведенного до состояния крема особыми деревянными молотками.

— Я так полагаю, Евсей Макарыч, что, ежели государь соизволит, дадим хоть кому прикурить, — обтекаемо и в то же время с умелым патриотическим оттенком высказался штабс-капитан.

— А я вот думаю, хорошо бы не воевать, — погрустнев, высказал свою позицию пристав. — Это только на учениях у вас выйдет выбить у противника ружье при рукопашной схватке… В бою ни за что не выбьете, даже пытаться не следует… — задумчиво проговорил Троекрутов, словно вспоминая атаку на редут при Шейново в декабре 1877-го, за которую получил латунную ленту «За отличiе» из рук легендарного полковника Панютина. — В рукопашном бою даже у самого слабого противника мускулы делаются как железо! Черт знает отчего… со страху, что ли?..

Свернули в Апраксин переулок, миновали рыбные ряды, пошли вдоль выставленного прямо под открытым небом товара — семена, посуда, полотно, железо, обивочные ткани, кожевенный и суровский товар[52].

— И ударом шашки вы никак не отстраните неприятельского штыка от себя… Это все выдумки… — Как видно, Евсей Макарович начал потихоньку расходиться, вспоминая молодые годы. — А колоть надо в лицо или в правый бок, грудь штыком ни за что не пробьете, нечего и пытаться. И после удара сразу на себя тяни, и тут же — второй удар, — он даже показал, каким движением следует наносить удар противнику. — Да поглубже первого, чтобы шейкой штыка уж наверняка с ног сбить. Сам не проткнешь, тебя проткнут — тут уж… кто расторопней… — Пристав опять погрустнел. — Война она зевак не любит…

Армянская харчевня воткнулась между мебельным магазином и лавкой с зеркалами. Пристав остановился перевести дух и протереть платком внутреннюю сторону околыша фуражки.

Вдруг витрина ресторана со звоном разлетелась на мелкие осколки, а на мостовую полетели фикусы, стулья и посуда.

— Бей турка! — долетело изнутри и тут же на улицу выскочила тройка молодчиков в черных косоворотках.

Увидав перед собой оторопевшего пристава, они бросились в сторону, через выставленные у соседнего магазина зеркала, круша их и улюлюкая.

Вслед погромщикам из ресторанчика выбежал хозяин заведения — черноусый армянин Айрапет. И лицо, и одежда его были испачканы кровью, он держался за бок и посылал проклятья негодяям.

Фон Штайндлер достал свисток и дунул что есть мочи. Евсей Макарович наконец-то опомнился и заорал во все горло:

— Прекратить беспорядки!

К разбитой витрине уже собирался народ. От Мучного двора бежал городовой.

— За что они меня, ваше благородие? — вытирая кровь, спросил Айрапет. — Какой же я турок, ежели сам столько терпел от них?..

Троекрутов ошалело смотрел на разбитую витрину и не мог взять в толк, что же произошло.

Благодаря пришедшему еще утром в правление Сестрорецкого завода телеграфическому посланию из канцелярии обер-полицмейстера, визит чиновника сыскной полиции в доме полковника Мосина был ожидаем. Однако то радушие, с каким был встречен Илья Алексеевич с товарищем, объяснялось не столько статусом его покровителя, сколько широтою и открытостью натуры хозяев: и сам Сергей Иванович, и его супруга оказались людьми простыми и приветливыми.

Тамара Николаевна тут же организовала чай на веранде, выставив на стол целый эскадрон вазочек с вареньями, а полковник, сменив мундир на потертый шлафрок, принялся колдовать с самоваром, подкладывая в кувшин сосновые шишки и можжевеловые веточки.

— Сегодня первый нормальный вечер за две недели! — лопотала Тамара Николаевна, с любовью поглядывая на супруга; ее голос был похож на оливкового цвета бархат и отзывался во рту Ильи Алексеевича пряным вкусом тимьяна. — Сергей Иванович занимается ликвидацией последствий взрыва.

— Число рабочих придется сократить человек на двести пятьдесят— триста, — помрачнел директор. — А ведь они живут исключительно заработком на заводе! Никакого кустарного промысла у нас в селе нет, остановка работ сейчас же скажется на их положении и вызовет нужду в семьях. Вчера полдня проторчал в Главном артиллерийском управлении, просил, чтобы рекомендовали орудийному и трубочному заводам брать моих оружейников к себе, пока мы не устраним разрушения.

Было видно, что у полковника действительно болит сердце за подопечных, с которыми он прошел огонь и воду, запуская производство в Сестрорецке.

— И ведь что обидно! — подхватила Тамара Николаевна. — Закончили ремонт за день до взрыва: крышу починили, водяное отопление в цеха провели… А теперь все заново.

Перед глазами Ильи Алексеевича тут же возникли фотографии из салона господина Зоммера. На одной из них по переднему плану отчетливо виднелся слегка раскуроченный радиатор с вертикальными дисками — точь-в-точь такой же, как в участке. Очевидно, именно такие и были установлены на заводе.

Сыщик задал хозяину дома несколько вопросов в связи с упомянутым ремонтом, после чего решил воспользоваться случаем и из первых рук получить разъяснения насчет закраины на патроне. Справедливы ли опасения некоторых экспертов? Конструктор невероятно оживился и даже вынес на веранду винтовку с патронами.

— Вы правы, — согласился он, — немцы уже выпускают гильзы без закраины. Но… Тут все дело в развитии нашей промышленности. Немецкий патрон обойдется нам вдвое дороже. Когда Комиссия ужесточила допуски на детали, освоение винтовки весьма осложнилось. Я лично возил военному министру образцы, чтобы показать, что расширение допусков повысит качество сборки и ускорит производство.

Оружейник принялся демонстрировать работу винтовки собственной конструкции, разъясняя особенности устройства.

— Дня не проходит, чтобы в Комиссию не представили какой-нибудь новый план мгновенного производства винтовок, — поделился он беспокойством. — Особенно в этом отношении активничают американцы. Авантюристы! Все их предложения основаны на плане выделки отдельных частей на разных заводах с последующей сборкой на одном или двух центральных. Чушь несусветная, о какой взаимозаменяемости деталей можно говорить при ручной доводке?! Но, представьте, в Комиссии всерьез рассматривают. И знаете, что самое интересное? Все предложения исходят не от владельцев заводов, а от предпринимателей! И все они основывают свои притязания на опционах, якобы полученных у разных более или менее подходящих заводов. Уверяю, после точного юридического исследования большинство этих опционов окажутся липовыми.

Уже стемнело. Веранду освещала керосинка над столом в бордовом абажуре. Было тепло и уютно. Правда, Ардова взялись донимать комары, укусы которых он переносил весьма болезненно, поскольку страдал аллергией на слюну этих насекомых. На месте каждого укуса у Ильи Алексеевича мгновенно набухал волдырь, который начинал нестерпимо свербеть.

Тамара Николаевна зорко следила, чтобы гости не пропустили ни одного пункта дегустации.

— Петр Палыч, попробуйте абрикосового, — придвинула она Жаркову вазочку с янтарным желе. — Я делаю с тимьяном и лимонным соком.

Отведав, криминалист принялся нахваливать мастерство хозяйки.

— Стоит ли тут удивляться, что в отношении технического осведомления знания этих коммерсантов одинаково низкие, — продолжал между тем Сергей Иванович. — Почти никто из них ни нашей винтовки, ни русского патрона не видел, технических условий не читал, а многие так и вовсе искренно полагают, что дело идет о семимиллиметровых маузеровских ружьях!

— На что же они рассчитывают? — удивился Ардов. — Ведь за срыв заказа наверняка предусмотрены неустойки?

— И немалые! — подтвердил Мосин. — Однако же ответ очень прост: главная цель таких предпринимателей — получить контракт, а аргумент — «там видно будет…». Яркий пример в этом отношении — фирма «Брэдли Гарланд»: удивительные проныры! Думаю, они рассчитывают на казуистику американских законов, при помощи которых попытаются отстоять или значительно оттянуть возврат авансов и уплату неустойки.

— Сергей Иванович, а чем у вас занимался инженер Гольц? — наконец вступил в разговор Жарков.

— Он был руководителем инструментального отдела и отвечал за устройства лекал к винтовке, — охотно пояснил Мосин, тут же позабыв про ушлых американцев. — Переходя к массовому производству, нам надо было в короткий срок изготовить серии лекал и шаблонов, более сложных, чем для винтовки Бердана. И значительно большей точности! Инженер Гольц исполнил работы в кратчайшие сроки и при высочайшем качестве! К несчастью, врачи рекомендовали ему более теплый климат, и он недавно переехал в Новосибирск. Знаете, куда устроился? На электростанцию при элеваторе! Между прочим, это первая в мире электростанция трехфазного тока!

— Ваше высокоблагородие, а какова, на ваш взгляд, причина взрыва? — гнул свою линию Петр Павлович.

— Сложно сказать, — посерьезнел директор завода.

— Петр Павлович считает, что взрыв организовали турецкие шпионы, — помог товарищу Ардов.

— Тогда у них тут весьма многолюдная организация, — отозвался Мосин. — Одиночка не справился бы.

— Почему вы так считаете? — оживился криминалист.

— Взрывчатки было много — это я вам как профессионал говорю, — пояснил оружейник. — Но вот вопрос: как пронесли динамит? Ведь у нас не так-то просто проникнуть на территорию. Третье отделение сейчас взяло в оборот сотрудников завода, ведут бесконечные опросы, но это ложный путь: все они чисты, я в каждом уверен.

— А не кажется ли вам странным… — начал было Жарков, но не успел докончить фразы — где-то неподалеку за деревьями раздался какой-то хлопок и в то же мгновение фарфоровая чашка в руках Ардова разлетелась на мелкие осколки.

— На пол! — рявкнул криминалист и опрокинул стол, развернув его столешницей в сторону темных зарослей. Там полыхнуло еще несколько вспышек. Две пули с глухим звуком ударили в деревянную поверхность стола, а одна весьма кстати расколошматила лампу.

На веранде установилась темнота. Выстрелы стихли. В округе залились лаем собаки.

— Кто это такие? — прошептал Мосин.

— Не знаю, — отозвался Ардов.

— Вижу двоих за деревьями… — доложил Жарков и тут же сделал пару выстрелов в темноту из своего лефоше[54], который, как оказалось, совсем не напрасно захватил в поездку. — Отползайте в дом, я прикрою.

— Илья Алексеевич, позвольте поручить вам заботу о Тамаре Николаевне, — прошептал Мосин, уже отправивший обойму в магазин винтовки и выбравший позицию за кадкой с фикусом.

Из-за деревьев опять блеснули вспышки, в окнах разлетелись стекла. Жарков сделал выстрел в ответ: патроны следовало экономить.

— Судя по звукам и плотности огня, там не более трех человек, — сделал он предположение.

Мосин выстрелил. Из темноты донесся едва различимый стон.

— И одного вы, кажется, ранили, — предположил криминалист.

У Ардова рот наполнился вкусом плавленой смолы, а перед глазами один за другим стали лопаться шарики «волчьего табака»[55], превращаясь в пузыри удушливого бурого дымка. Сыщик, не вставая, толкнул ногой дверь и протянул руку Тамаре Николаевне, которая держала себя на редкость мужественно. Конечно, сама эвакуация выглядела несколько комично: женщина заползала в дверной проем на коленях, а Илья Алексеевич, сидя на полу, прикрывал собой ее корму и понемногу отступал с поля боя, пересаживаясь все ближе к двери. Так, двигаясь спиной вслед за Тамарой Николаевной, Ардов рассчитывал, в случае чего, встретить пулю грудью, а никак не тылом.

Нападающие опять открыли огонь. Щеку Ильи Алексеевича оцарапала щепка, выбитая пулей из фрамуги.

— Прикройте меня, Сергей Иванович! — крикнул Жарков и, дождавшись мосинского выстрела, переместился за бочку с водой, стоявшей внизу, возле клумбы, справа от ступеней веранды.

Заняв новую позицию, Петр Павлович присмотрелся, сделал выстрел и вдруг помчался в самую темень навстречу неприятелю.

Тем временем Илье Алексеевичу удалось завершить маневр и скрыться в доме. Он поднялся и подошел к Тамаре Николаевне, которая переводила дух, прислонившись к стене. Сыщик протянул руку, опершись на которую, женщина медленно поднялась. Взглянув на Ардова, она в ужасе вскрикнула. Боковым зрением Илья Алексеевич заметил, как к его голове приблизилось дуло револьвера. Темная рука и сама фигура терялась во мраке. Ардов закрыл глаза. За окнами продолжали звучать выстрелы и лаять собаки.

Ардов сидел на полу, привалившись к стене. Тамара Николаевна промывала ему рану чуть выше локтя. Рядом лежал труп нападавшего. Он был в поддевке[57] и такой же черной гимнастической рубахе, как и его сообщник у дерева.

Несколько минут назад, еще в самый разгар боя, заметив дуло у своего виска, Илья Алексеевич закрыл было глаза в ожидании выстрела, но тут же вспомнил слова полковника Мосина, просившего принять на себя заботы о защите жизни дорогой супруги. Движимый чувством долга, Ардов решил вступить в схватку. Он качнулся назад и успел убрать голову с траектории полета пули, которую выпустил преступник. В следующее мгновение сыщик ухватился за оружие левой рукой, а правой что есть мочи двинул в сгиб кисти противника, одновременно выворачивая револьвер. Раздался еще один выстрел, и Илья Алексеевич ощутил, как что-то горячее мазнуло по плечу.

Не сумев сохранить контроль над оружием, нападающий набросился на Ардова и попытался заключить его шею в «галстук». Отбросив револьвер, Илья Алексеевич ухватился за руку неприятеля с внутренней стороны, слегка присел и переступил одной ногой назад, устроив таким образом подножку. Оказавшись на полу, противники принялись наносить друг другу беспорядочные удары. Илья Алексеевич чувствовал, что противник сильнее. Его крепко мутило, а лай собак за окнами сделался нестерпимым. Наконец Ардов почувствовал, что теряет последние силы, но в этот момент враг внезапно перестал сопротивляться и замер. Сыщик оттолкнул враз обмякшее тело, отвалился на спину, глубоко вздохнул, закрыл глаза и позволил сознанию на время затухнуть — секрет своего чудесного спасения Илья Алексеевич решил выяснить позже, когда смолкнут ненавистные собаки.

Оказалось, что конец схватке положила Тамара Николаевна. В решающий момент она подхватила отброшенный Ардовым револьвер и нанесла негодяю удар, который пришелся в висок и оказался роковым.

Смерть подтвердил Жарков, который уже вернулся вместе с Мосиным в дом и теперь взялся помогать Тамаре Николаевне с перевязкой.

На веранде мелькали голубые жандармские мундиры. Сыщик постепенно приходил в себя. Полковник Мосин поднял с пола разбитые ходики и пристроил их обратно на гвоздик.

— Вот ведь, часы вам разбили… — сказал слабым голосом Ардов.

— Нет, — отозвался Сергей Иванович, — они еще прошлой ночью встали, когда на заводе рвануло.

— Так громыхнуло, я думала, конец света! — подхватила супруга. — Весь дом ходуном пошел, думала не выстоит. Вот тогда-то они и хлопнулись.

Женщина кивнула на часы. Стрелки показывали без четверти три.

— Когда я утром рассказала об этом репортеру, он очень возбудился! — продолжила Тамара Николаевна, радуясь возможности отвлечься от пережитого нападения. — Что его так поразило — до сих пор в толк не возьму. Все повторял: «Вот так но-о-омер» — и вспоминал какого-то Котова.

— Клотова? — догадался сыщик.

— Да, пожалуй, — согласилась хозяйка дома.

— Фамилия репортера была, случайно, не Чептокральский?

— Я, к сожалению, не запомнила… — с виноватой улыбкой призналась женщина. — Он приехал из Петербурга наутро после взрыва.

Ардов достал газетный обрывок, найденный у репортера, и задумался. Кажется, он опять провалился в одну из своих «римских комнат», которые сотнями оставались открытыми в его памяти, сохраняя все подробности состоявшихся встреч и событий. В любое мгновение они готовы были принять сыщика, привыкшего бродить по ним в поисках упущенных деталей. Очень часто эти детали помогали Илье Алексеевичу обнаружить ту главную улику, благодаря которой удавалось взять след преступника.

— Ну что, все живы? — раздался чей-то бодрый голос.

Ардов ощутил на языке вкус пряного рассола. Голос показался знакомым. Уже зажженные лампы давали достаточно свету, чтобы сыщик признал в вошедшем с веранды офицере Третьего отделения Собственной Его Величества Канцелярии полковника Брусникина. С этим господином Илья Алексеевич познакомился полгода назад, когда в расследуемом деле оказались замешаны народовольцы.

— У меня сложилось впечатление, что целью налета был господин Ардов, — поделился мнением Петр Павлович.

— Почему вы так думаете? — живо отозвался Брусникин, подкручивая черный бретцельский[58] ус.

— Люди были подготовленные, с оружием явно знакомы, — пояснил свой вывод криминалист. — На отпор не рассчитывали, но не растерялись. Пока двое держали нас с господином полковником на прицеле и не давали поднять головы, третий обходным маневром проник в дом и попытался прикончить Илью Алексеевича.

— Думаете, ваши жизни их не интересовали? — уточнил жандармский офицер.

— По крайней мере тот, что ушел, имел возможность пустить в меня пулю без помех — у него еще оставалась пара во втором барабане.

— А он что же?

— Не стал… — поежился Жарков, припомнив наставленное на него дуло. — Ушел без выстрела.

Брусникин подошел к трупу и носком перевернул его навзничь. Ардов взглянул на мертвеца: на месте левого уха белел безобразный шрам наподобие приклеенного куска грязного засохшего теста.

— Безухий? — удивился Брусникин. — Вот и задержали… Все концы в воду.

— Это Демьян Зверев, отставной фельдфебель, — сыщик поднял глаза на Мосина, — участник организации взрыва у вас на заводе, Сергей Иванович.

Услышав фамилию преступника, Брусникин украдкой взглянул на вошедшего рослого вахмистра, чтобы убедиться, что тот услышал. Вахмистр едва заметно кивнул в ответ.

Жарков наскоро осмотрел убитого, разорвал на его шее гайтан и снял подвеску в виде медвежьей лапы.

— Печать Велеса, — повертев вещицу, заключил он. — Славянский оберег. Весьма популярен у болгар…

— Судя по возрасту, вполне мог воевать с турками в последнюю войну, — предположил Мосин. — Странно… Что могло заставить такого человека пойти на преступление? Убеждения?.. Нужда?.. Обман?..

Ардов невольно обратил внимание на наколку на тыльной стороне кисти убитого, выпростанной из рукава, — подобие картуша с саблями и надписью в центре щита «Шипка 1877»[59]. Сам рукав был изодран. Сыщик достал клочок ткани, что снял с гвоздика под окнами квартиры Лундышева, и приложил к прорехе. И по цвету, и по выделке кусок совершенно совпал с материалом поддевки.

Брусникин дал задание своим людям убрать покойника, а сам увлек Жаркова на веранду, где принялся что-то обсуждать. Ардова это не удивило, он знал, что Петр Павлович иногда оказывал бывшим коллегам посильную помощь. Чем же еще можно объяснить настойчивое нежелание криминалиста видеть картину преступления в доме Лундышева в объективном свете?!

Илья Алексеевич вспомнил, как изменился в лице Жарков во время разговора у парадного подъезда в доме на углу Гороховой и Садовой после осмотра квартиры капитан-лейтенанта. Сыщик мысленно возвратился в то место и, повернувшись, попытался проследить за направлением взгляда криминалиста, желая понять, что его так обеспокоило. Присмотревшись к неподвижной черной карете, Илья Алексеевич приметил, как в приоткрытой двери мелькнула рука в белой перчатке под треугольным обшлагом голубого кителя. Вынырнув из «римской комнаты», Илья Алексеевич невольно перевел взгляд на полковника Брусникина, который продолжал разговор с Жарковым, энергично жестикулируя рукой в белой перчатке под таким же треугольным обшлагом.

Накинув на плечи сюртук, Ардов, прихрамывая, вышел на веранду. Жандармы уже вернули под абажур исправленную керосинку.

— Я бы желал получить разъяснения, господа, — сказал сыщик как можно увереннее.

— О чем вы? — обернувшись, удивился Брусникин.

— Вы осуществляли надзор за Лундышевым, не так ли? В чем вы его подозревали?

— Это дело касается государственных секретов, я не могу разглашать.

— Меня только что пытались убить, — напомнил сыщик. — Думаю, причина — участие в этом расследовании. Вы обязаны посвятить меня в действия, которые предпринимаете со своей стороны.

— Сергей Николаевич, полагаю, господин Ардов прав, — вступил в разговор Жарков. — Дело отнюдь не закончено. Опасность не миновала.

Полковник некоторое время поиграл желваками, после чего энергично тряхнул головой.

— Хорошо, — согласился он. — Как вам, наверное, известно, мы осуществляем негласный надзор за всеми, чьи занятия касаются чувствительных сторон устойчивости и благополучия нашего государства. Лундышев был замечен нами в компании советника турецкого посла. Мы не исключали, что турки, не желая допустить укрепления русского флота, попытаются склонить Лундышева подделать экспертизу, чтобы расстроить сделку по лицензированию крупповской брони на русских заводах.

Илья Алексеевич хотел было что-то возразить, но сдержался.

— Одноухий несколько раз встречался с Лундышевым, — продолжил Брусникин, — и мы полагали, что он мог выполнять функции связного. В день убийства мы успели отследить, что он явился к Лундышеву на работу и сопроводил до дома. Потом пропал. Этого было вполне достаточно, чтобы предположить его участие в устранении капитан-лейтенанта.

— Вы увидели, что Лундышев вернулся домой с портфелем, и потому попросили Петра Павловича вернуться и найти его? — подсказал Ардов то направление сюжета, которое его сейчас интересовало.

Брусникин переглянулся с Жарковым.

— Да… — признался полковник. — После обнаружения карты с местами закладки мин в Сестрорецке наше понимание роли Лундышева в турецком деле изменилось. Стало очевидно, что он сам был одним из верховодников этой шайки и лично организовал взрыв здесь, на заводе.

— А как же быть с броней? — не выдержал Ардов.

— Заведомо зная, что немецкая броня низкого качества, он сознательно стремился внедрить ее в производство по приказу турецких покровителей, — все тем же ровным тоном без тени смущения описал свою позицию Брусникин, будто зачитал показания в суде.

— Постойте, вы только что утверждали, что цель турков была совершенно противоположной — не допустить производства прекрасной крупповской брони на Обуховском заводе.

— Вопрос с качеством брони нуждается в уточнении, — уклончиво ответил полковник. — Сейчас этим занимаются.

Понимая, что эта злополучная броня действительно остается весьма скользким местом и разговор может увязнуть во взаимных упреках, Петр Павлович поторопился двинуть беседу в конструктивное русло:

— Нам нужен был Одноухий, чтобы выйти на организаторов.

— То есть версия о «третьем» была изобретена вами специально для меня? — уточнил Ардов. — Чтобы я увлекся поисками Одноухого, через которого вы рассчитывали получить свои ответы?

Жарков почувствовал, что и тут у Ардова имеются основания для скепсиса и даже раздражения.

— Выходит, так, — кротко признал он.

— И вы нафантазировали, будто Одноухий — любовник Серафимы Сергеевны и все это было подстроено ими для завладения деньгами покойного мужа? — продолжал напоминать товарищу давешний разговор в прозекторской Илья Алексеевич.

— Деньги действительно лежат на счете, — поторопился Брусникин — очевидно, это именно его служба раздобыла документ, которым вчера козырял Жарков.

— Послушайте, Петр Павлович, — сдерживая гнев, обратился к товарищу Ардов, — как же вы не понимаете, что нельзя вот так вот, в угоду своим гипотезам, своим фантазиям смешивать с грязью честь человека? Нельзя топтать его достоинство только потому, что так удобней объяснить очередную вашу выдумку про угрозу государственным устоям?

— Ну вот что, Ардов, — возвысил голос Брусникин, почувствовав, что разговор все же получил нежелательное направление, — вы этот свой обличительный пафос оставьте для курсисток. Совершено серьезное преступление! Подозреваются все, кто не имеет алиби.

— Дай вам волю — у вас завтра в шпионах пол-Петербурга окажется! — не сдержался Илья Алексеевич. — Похоже, для вас человек без подозрения — все одно что без штанов, неприлично даже.

— Подозревать — моя работа! — сквозь зубы произнес жандарм.

— Брусникин, — подступил к нему Ардов и пристально взглянул в глаза, — не тратьте силы: Лундышев никакого отношения к этому делу не имеет, его смерть — случайность, целью был Чептокральский. Он действительно связан со взрывом.

— Как?

— Думаю, завтра я вам отвечу. Но не это главное!

— А что же?

— Турецкий след — умышленная дезинформация, изготовленная специально для вас. И для газет. За преступлением стоит умный и хитрый манипулятор. Плевать ему на вашу броню и обороноспособность империи, цель его лежит совсем в другой плоскости. Вся эта дымовая завеса нужна ему для чего-то другого.

Ардов сказал это с такой горячей убежденностью, что Брусникин невольно уступил напору и, казалось, готов был признать описанное сыщиком положение вещей наиболее близким к реальности.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Надо искать того, кто не стрелял в Жаркова, — это единственная ниточка к главному злодею.

— Сами все расскажете или проследуем в отделение? — выпалил Ардов, ворвавшись рано утром в кабинет редактора «Санкт-Петербургских ведомостей».

Илья Алексеевич чувствовал себя если и не извергающимся вулканом, то уж бурлящим самоваром — точно: его буквально трясло от негодования.

Он прибыл из Сестрорецка первым поездом, прямо с вокзала отправил рассыльного в участок с поручением Спасскому, а сам устремился в редакцию.

Клотов подавился кофе, который набрал было в рот из чашечки тончайшего костяного фарфора. Вид сыщика действительно был страшен: все лицо покрыто подсохшими шрамами от куриных когтей, волосы взлохмачены, брюки истерты, а на сюртуке не хватало пуговиц. И в довершение ко всему — бешено горящие глаза.

У него за спиной маячил перепуганный Арсений Карлович, которого Ардов едва не сшиб по пути к кабинету.

Редактор вжался в стул.

— Илья Алексеевич, я вас прошу! — жалобно скривился он, еще не до конца понимая, в чем кроется причина недовольства разбушевавшегося визитера. — Я просто делаю свою работу.

Ардов еще какое-то время нависал над Клотовым, чувствуя себя драконом, из ноздрей которого бьет пламя. Наконец он взял себя в руки, обошел стол и сел на стул.

— Потрудитесь сообщить детали.

Слова как будто расколдовали редактора: он вышел из оцепенения, вернул чашку на блюдце, поправил галстук и кивнул Арсению Карловичу, давая понять, что обстановка нормализовалась. Тот удалился, прикрыв дверь.

— Чептокральский примчался ко мне позавчера вечером с какой-то нелепой писаниной про сокровища графа Орлова и стал требовать места на первой полосе. Я как раз поставил в номер заметку про взрыв, которую и привел ему в пример как настоящую сенсацию… Он тут же вызвался смотаться в Сестрорецк за подробностями.

— Что было дальше?

— На следующий день в обед он ворвался примерно таким же макаром, как и вы сегодня, и принялся ругаться и стращать меня каторгой.

— В чем он вас уличил?

— Ну, знаете, нес всякую околесицу, — начал вилять Клотов, пытаясь по ходу дела определить, что конкретно известно собеседнику. — Стал попрекать излишней осведомленностью. Послушайте, это просто смешно! Информация — моя профессия. Но он был просто невменяем! Договорился до того, что обвинил меня в сговоре с террористами! Зачем-то приплел Третье отделение… Словом, бред, форменный бред.

— В чем конкретно он вас обвинил? — повторил вопрос Ардов.

— Говорю же вам, понять было решительно невозможно. Он узнал в Сестрорецке кое-какие обстоятельства, связанные со взрывом, и принялся меня шантажировать, обещая в противном случае раскрыть мою связь с террористами. Но это же абсурд! Посудите сами, Илья Алексеевич, наша задача — информировать общественность о важных событиях.

Илья Алексеевич решил помочь Клотову «вспомнить» причину гнева Чептокральского.

— Напомните, пожалуйста, в котором часу был вами подписан в печать номер с заметкой про взрыв?

— Тут и вспоминать нечего! — Клотов схватил со стола подшивку газет и, полистав, ткнул пальцем в выходные данные нужного номера. — Двадцать три часа пятьдесят две минуты.

— При этом официальных сообщений о взрыве еще не было?

— Да, — неохотно протянул Клотов, — но вы же понимаете, если у тебя в руках настоящая сенсация — нельзя отдавать ее конкурентам.

— А сам взрыв произошел почти на два часа позже, — завершил партию Ардов.

Клотов покрылся испариной. Промокнув платком лоб, он ослабил галстук и залпом допил остывший кофе.

— Вы, конечно, этого не знали, — продолжал Ардов. — Об этом вам сообщил Чептокральский, вернувшись из Сестрорецка. Точное время взрыва он узнал в доме полковника Мосина, директора завода — они живут рядом с заводом, поэтому их так тряхнуло, что упали ходики со стены. При падении стрелки зафиксировались в положении 2 часа 47 минут.

Илья Алексеевич встал и подошел к редактору.

— Чептокральский обратил внимание на время, которое вы указали при подписании номера.

Сыщик достал из кармана, расправил и положил на стол перед Клотовым газетный клочок.

— Узнаете? Это обрывок газеты, которую он купил утром в день убийства. Вашей газеты. С сообщением о взрыве. Был найден в кармане Чептокральского. Думаю, он предъявил его вам во время беседы?.. Когда обвинял в сговоре с террористами.

Клотов аккуратно отодвинул от себя обрывок, словно тот был отравлен. Ардов склонился над газетчиком, опершись одной рукой на стол, а другой — на спинку его кресла:

— А как иначе вы могли узнать о взрыве до того, как он произошел, если не были связаны с преступниками?

— Илья Алексеевич, но вы же понимаете… — пробормотал Клотов. — Источники могут быть самые разные, зачем же отождествлять с ними самого журналиста?

— Кто принес заметку о взрыве? — со сталью в голосе спросил Ардов.

— Один господин… — замялся главный редактор. — Он появился примерно месяц назад. Сам пришел, предложил поставлять новости из высших сфер. Все его сообщения подтверждались одно за другим. Тиражи поползли вверх. Как вы понимаете, от такой удачи добровольно не отказываются…

— Что потребовал Чептокральский в обмен на молчание?

— Он был совершенно невменяем, нес околесицу.

— И все же?

— Место штатного редактора и двойной оклад.

— И вы ему пообещали, верно?

— Ну да, его просто невозможно было угомонить.

— Что сделали, когда он ушел?

Клотов судорожно искал способ увильнуть от ответа, но в итоге был вынужден сдаться:

— Я сообщил о возникшей коллизии тому человеку, который сообщил о взрыве.

— Что он ответил?

— Велел не волноваться.

— Дальше?

— Он прислал мне записку, я должен был передать ее Чептокральскому на вечерней летучке.

Ардов достал клочок бумаги из жилета Чептокральского.

— Эту?

Клотов кивнул.

— И это все, — горячо заверил он. — Поверьте, я ни в чем не замешан! Публикация новостей — моя работа. Записка — это всего лишь записка.

— В результате убиты два человека, — подвел итог сыщик. — Вы стали соучастником преступления.

Главный редактор вскочил, подбежал к стене и сорвал убранный в раму картон, на котором были изображены фигурки крестьян в белых рубахах, молотивших желтое зерно.

— Илья Алексеевич, разрешите вам преподнести, — отчаянно выкрикнул он. — Это Анри Море![60] Очень, очень перспективный художник — работы растут в цене каждый год. Эти «крестьяне» достались мне, можно сказать, по случаю, но поверьте, старик Дюран[61] оторвет их у вас с руками. Просите не менее четырех тысяч франков.

Клотов застыл с картиной в руках как дьякон с иконой. Ардов молча наблюдал за этим комическим концертом.

— Да я сам! Сам! — словно спохватившись, известил газетчик, бросил картон на стол и принялся вертеть номерные колесики с шифром на дверце большого сейфового шкафа с узорчатыми накладками. — Я сам у вас куплю! Почту, можно сказать, за честь. Старик Дюран лопнет от зависти!

Клотов схватил с сейфовой полки четыре пачки ассигнаций и положил на стол перед Ардовым.

— Вот! — с поклоном сообщил он.

— Что это?

— Деньги за картину, — редактор кивнул на работу Море, которую только что сам положил на стол. — Желал бы приобрести у вас для своей коллекции. Имею, знаете ли, слабость к импрессионистам.

Ардову иногда приходилось невольно становиться объектом подкупа, но столь фантасмагорического представления перед ним еще никто не разыгрывал.

— Илья Алексеевич, — взмолился Клотов, сообразив, что взятка не удалась. — Поверьте, я смогу принести гораздо больше пользы родному Отечеству, оставаясь на свободе. Я готов к любым поручениям, в том числе и деликатного свойства. Газета — мощнейший инструмент, если пользоваться с умом.

Ардов взял картину и отправился возвращать ее на стену.

— Я оставлю вас на свободе, Клотов, — сказал он, — и никому не расскажу про нашу маленькую тайну. Но! — Сыщик обернулся. — Вы сразу сообщите мне, как только ваш таинственный друг принесет вам новую сенсацию.

Клотов с чувством приложил руки к груди, принялся шумно дышать и кивать головой с преувеличенным усердием, давая понять, что никаких сомнений отныне быть не может — он исполнит все, что повелит господин чиновник сыскной полиции.

У двери Илья Алексеевич остановился и обернулся.

— Что? — напрягся Клотов.

— Вы правда думали, что я не спрошу? — улыбнулся сыщик.

— Имя? — догадался редактор. — Эх… Ладно! Вы же не журналист, в конце концов. Строго между нами: Сергей Николаевич.

Ардову стоило труда не выказать удивления. Рот мгновенно наполнился пряным рассолом с горькими нотами кориандра.

— Как выглядел?

— Вполне заурядно, — пожал плечами редактор. — Разве что усы — весьма эффектные, бретцельские, с подвивкой. Скорее всего, он их фабрит[62].

— Почему вы так решили?

— Не сходится!

Илья Алексеевич удивленно поднял бровь.

— Я имею в виду, верх с низом не сходится, — пояснил Клотов. — Сверху он, кажется, уже сед… А усы — просто вороново крыло!

Ардов невольно вспомнил, как Брусникин подкручивает свой ус. Цвет волос на его голове определить было затруднительно, поскольку полковник не снимал фуражки.

— Как вы устанавливаете с ним связь? — проглотив слюну, спросил сыщик.

— Связи нет. Он сам появляется, когда пожелает.

— Как же вы сообщили ему про шантаж Чептокральского?

— Он был у меня в тот день… Разместил объявление.

Клотов полистал подшивку на своем столе.

— Вот. «Готова ли Россия к войне? Публичная лекция генерала Верховского». Завтра в полдень.

В Спасе-на-Сенной заканчивалась обедня. Несколько человек подошли принять Святые дары, остальные смиренно ожидали проповеди.

— Чем более человек приобретает, тем скупее становится, — начал старенький иерей, взойдя на амвон перед высоким вызолоченным иконостасом искусной резьбы. — Тем больше хочет иметь. Страсть сребролюбия неукротима, и сколько бы человек ни добыл денег, все ему кажется мало. «Мне бы побольше, мне бы еще чуть-чуть…» — как только почувствуете первое такое шевеление помысла в своей душе, знайте: страсть сребролюбия начинает входить в ваше сердце. Быть может, кто-то думает, что человек, обладающий миллионами, безудержно сорит деньгами направо-налево? Как бы не так! Богатый очень часто горло за копейку перегрызет. Сребролюбие и жадность — родные сестры. Они всегда вместе. И я часто вижу, что чем богаче человек, тем неупустительнее он каждую копейку высчитывает, лишь бы не переплатить. Среди таких людей ходит присказка: «Я потому и богат, что плачу там, где без платы не обойтись, и не плачу там, где могу того не делать…»

Высокий и певучий голос батюшки летел по храму, оседая по углам и отдаваясь эхом в правом приделе, где перед большой иконой Преподобного Андрея, епископа Критского, стоял отставной генерал Верховский. Он был в партикулярном. Голова его была низко опущена, губы неслышно шептали. Со стороны могло показаться, что он сосредоточенно молится.

— Здесь меньше, чем мы договаривались, Сергей Николаевич, — наконец тихо, но твердо произнес он.

В руках у генерала был конверт, который он прижимал к животу, чтобы не вводить в соблазн прихожан, внимающих горячей проповеди о вреде сребролюбия. Внутри конверта можно было заметить пачку банкнот, подсчет которых только что был завершен.

— Виноват, Орест Павлович, — прошептал стоявший рядом господин с черными бретцельскими усами и поклонился преподобному Андрею. — Небольшая задержка. Такое количество предателей и шпионов в высоких кабинетах… Истинным патриотам сейчас не так легко собрать деньги на спасение Отечества.

Генерал Верховский перекрестился и тоже сотворил поклон. Собеседники старательно делали вид, будто случайно оказались рядом перед чтимой иконой мастерского письма из пешехоновской мастерской[63] и друг с другом не знакомы.

— Сребролюбие связано с другими страстями, — долетел с амвона голос проповедника. — Любишь сладко услаждать свое чрево — нужны деньги на кушанья; завидуешь чужому благополучию — нужны деньги, чтобы сравняться с таковыми в нарядах и благоустроенности житейской; хочешь иметь славу мирскую — ищешь поста с почетом. Посему, если усечешь корень сребролюбия в своей душе, то усечешь побеги и других страстей…

Какая-то невзрачная старушонка подошла облобызать икону преподобного. Тайным собеседникам пришлось пережидать.

— Дело сделано, Сергей Николаевич, извольте произвести расчет, — с едва уловимым раздражением произнес Орест Петрович, когда старушка перешла к другому святому образу.

— В ближайшие дни, — заверил собеседник.

Хотя тон его был вполне заискивающим, в нем отчего-то ощущалось превосходство, какая-то насмешка, словно усатый господин играл с генералом в игру, а слова про «предателей и шпионов» его едва ли не забавляли. Кажется, Верховский это чувствовал и оттого еще более раздражался. Он бросил на собеседника взгляд, полный неприязни и высокомерия.

— Когда? — спросил Орест Павлович.

— На следующей лекции. У вас ведь осталась еще одна?

— Да, последняя, — подтвердил генерал. — Завтра в полдень в Публичном театре. И имейте в виду, больше я в ваших делах мешаться не намерен.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство. Больше не потревожим. Но у нас к вам просьба.

— Будем же держаться золотой середины, братие, — перешел к финальным словам проповеди иерей на амвоне, — между скупостью и расточительством, между верой в Промысл Божий и трудом каждого в той мере, какая ему потребна. Помните, что за любыми делами, даже и благословленными, страшно потерять свою душу, чтобы она омертвела и перестала слышать Бога.

Батюшка благословил слушателей, и те потянулись прикладываться к посеребренному кресту в его руках.

— Что еще? — скривил лицо Верховский.

— Завтра на лекции расскажите, пожалуйста, о преимуществах винтовок, производимых на американских заводах.

Генерал хотел было что-то возразить, но собеседник опередил:

— Сразу по окончании лекции вы получите всю сумму.

— Ну нет уж! — вспыхнул Орест Павлович, вынудив собеседника нервно оглядеться; к счастью, прихожане были увлечены подготовкой к водосвятному молебну и никак не интересовались двумя молитвенниками у иконы Критского святителя в дальнем углу храма. — Деньги должны быть мне выплачены до начала лекции. Иначе я не произнесу ни слова.

С этими словами Орест Павлович покинул храм.

Серафима Лундышева сидела на том же стуле, на котором Жарков оставил ее после поисков портфеля два дня назад. Все так же смотрела в окно. Казалось, она и не вставала. Правда, костюм сменился на траурный, а на зеркале появился черный чехол.

Жарков сидел тут же, у стола. Вид у него был смиренный и слегка виноватый.

— Я не изменяла мужу, — спокойно продолжала вдова начатый некоторое время назад разговор. — С Чептокральским я познакомилась на выставке художественных афиш. Его представила мне Анна Петровна Бок из Общества поощрения женского художественно-ремесленного труда… Я работала у них в библиотеке… Мне кажется, Анна Петровна состояла с господином репортером в отношениях и наше знакомство спланировала по его просьбе. Он буквально обрушился на меня… Предлагал познакомить с Судейкиным, с которым якобы имел дружбу…

Петр Павлович вспомнил об этой выставке — это было довольно шумное событие международного масштаба. Впечатлениями о ней делился Ардов, побывавший там вместе с княгиней Баратовой, большой любительницей нового искусства. В экспозицию собрали порядка семи сотен экспонатов, включая работы мэтров — Шере, Мухи, Тулуз-Лотрека… Русский отдел был невелик, но привлек внимание ценителей нового плакатного искусства к имени совсем молодого художника Судейкина.

— Познакомил? — справился Жарков.

— Зачем? — Лундышева как-то растерянно улыбнулась. — Я этого мира сторонюсь… Да и Александр Петрович не одобрил бы…

Ее подбородок задрожал.

— Чептокральский начал преследовать меня… — продолжила она, справившись со спазмом в горле. — Приходил в библиотеку, присылал букеты — словом, «вел правильную осаду», как пишут в журналах для джентльменов. В конце концов, я оставила эту работу.

— Отчего же вы не сказали мужу? — простодушно удивился Жарков.

Серафима Сергеевна посмотрела на него, размышляя, как правильнее объяснить обстоятельства, в которых оказалась.

— Я боялась… — наконец подобрала она слово. — Александр Петрович легко вспыхивал и в такие моменты бывал несдержан.

— Простите мою бестактность, — как можно деликатнее начал криминалист, — но зачем же вы послали ему записку?

Лундышева долго смотрела в окно.

— Записка была моя, это правда, — наконец признала она. — Но писала я ее не Чептокральскому…

Петр Павлович не стал наседать с вопросами, рассчитывая, что собеседница не остановится на этой загадочной фразе.

— Эту записку я написала мужу, — выдержав паузу и, казалось, продолжая сдерживать внутри себя рвущуюся наружу бурю страдания, подчеркнуто спокойно и размеренно произнесла Серафима Сергеевна. — Примерно неделю назад. Я узнала, что беременна, и, вернувшись от врача домой, тут же отправила Александру Петровичу записку. Правда, он ее не получил, был на испытаниях.

— Куда же она пропала?

— Не знаю… — пожала плечами женщина. — Вечером в тот же день мы решили переехать в Сестрорецк, чтобы для малыша был свежий воздух, и он тут же занялся подбором жилища. У Александра Петровича были накопления, мы давно мечтали о собственном домике где-нибудь в тихом месте.

— Почему же вы сразу не сказали? — пробурчал Жарков, явно испытывая неловкость перед беременной женщиной, два дня назад ставшей вдовой.

— Что я могла сказать? — горько улыбнулась Лундышева. — На полу — труп мужчины с моим приглашением. На столе — вино и цветы… Он буквально вломился в квартиру. И я бы выставила его. Но Сережа пришел раньше. И он подумал, что я…

Серафима Сергеевна не выдержала: из глаз полились слезы.

— Вы женаты? — спросила она Жаркова. — Если придет желание свести счеты с жизнью, не делайте этого на глазах у жены…

Обстановка в участке напоминала минуты отдыха после вражеской атаки. Раскуроченные стены походили на результат пушечного обстрела. Всюду лежала пыль, куски отбитой штукатурки. Артельщики таскали со двора подвезенные на подводе ящики с какими-то материалами и складывали их за диваном.

Волна расправ над инородцами, кажется, схлынула. Пострадавших заметно поубавилось, но все же лавки оставались полны.

— Господа инородцы, можно не галдеть? — распорядился Облаухов, продолжая заносить в книгу диковинные имена. — Я вашего языка все равно не понимаю.

Требующие защиты обыватели на мгновение замолкли, но тут же продолжили гудеть, подобно пчелам в улье.

Вернувшись из редакции, Илья Алексеевич задержался в приемном зале, глядя на посетителей.

— Константин Эдуардович, у вас тут турки есть? — справился он.

— Полная кунсткамера, — с готовностью отозвался чиновник, радуясь возможности отвлечься от рутины. — Извольте видеть, — он принялся листать амбарную книгу, в которую заносил данные пострадавших, — кумык, кабардинец, два татарина есть, купец персиянский — у него Оскар Вильгельмович показания принимают, четыре башкира, грек, армянин вот — кофейню ему разбили… Имеется также черкес… лезгин… балкарец… Выбирайте, кого душа желает.

— Мне турок нужен, — повторил сыщик.

Облаухов полистал книгу.

— Тан-ри-вер-ди Колпакчи! — объявил подобно заправскому шпрехшталмейстеру[64] Константин Эдуардович.

С лавки поднялся смуглый господин с оцарапанным лицом.

— Прошу! — представил несчастного Облаухов. — Избит неизвестными на Сенной.

— Вы говорите по-русски? — спросил Ардов.

Тот кивнул. Илья Алексеевич протянул ему фотокарточку со страницей из турецкой записной книжки, которую раздобыл в Сестрорецке.

— Можете перевести?

Турок извлек из футлярчика пенсне, оснастил ими переносицу и поднес к глазам паспарту с наклеенной карточкой.

— Здесь какие-то адреса, — поднял он глаза. — Дубковское шоссе в Сестрорецке, Посольская улица в Туле, Плотинная — в Ижевске, — зачитал он, сильно коверкая слова.

Перечисленные места ничего не сказали сыщику. Он поблагодарил турецкого господина и проследовал в прозекторскую.

— А ухо он себе отморозил, — вполне заурядным тоном сообщил инвалид с лихими пышными усами, к которому чины полиции приступили с расспросами в саду богадельни.

Юрьев сидел на лавочке, потягивал трубку и потирал правую ногу, которая заканчивалась чуть пониже колена. Рядом покоились костыли.

— Утром проснулся, а головы от камня отнять не может — примерз! Ночью был мокрый ветер — обычное дело. Пока воду грели да совещались, он ее сам от камня отнял. Да только без уха! Потом уж ему в лазарете рану штопали, когда кожа оттаяла. Кричал жутко, трое держали. Да-с… — Поручик выпустил струю едкого дыма. — Холода той зимой стояли жуткие. До двадцати пяти градусов доходило. Башлык на ветру так промерзал, что ударом кусок отбить можно было!

— Что можете сказать о Звереве?

— Отчаянный был боец! Рукопашную любил. У него своя метода была — он турку глаза выдавливал. Помню, летом, в Орлином гнезде…[65] Патроны уж кончились, а турок лезет отовсюду, конца ему нет. Уж мы их и камнями, и товарищей наших мертвых им на голову сбрасывали — не можем унять.

Юрьев замолчал, очевидно, вспоминая ту кровавую бойню. Трубка его погасла, и Жаркову пришлось подать огонь, чтобы раскурить.

— Скажу вам по чести, господа, ничего нет страшнее рукопашного боя… — продолжил инвалид после нескольких глубоких затяжек. — Это такой хаос, какой и вообразить себе невозможно. Кругом вопли, ругань, проклятия и такое, знаете, дикое рычание, абсолютно, скажу я вам, звериное, что, кажется, вот-вот захлебнешься в этом стоне. Перед вашими глазами мелькают сотни штыков в разных направлениях! Ступи один шаг — и проткнут! Даже не заметишь, откуда смерть придет… Некоторые пытались у турка непременно ружье из рук выбить, да только бой — не учения. Противник перед тобой не истуканом стоит, а тоже норовит верх взять. Так вот Зверев отбивал в сторону вражеский штык, чтобы, стало быть, путь себе открыть, и тянулся руками к лицу — глаза выдавливать. Как сделает это, так уж спокойно докалывает. Либо уж камнем.

Юрьев опять сделал несколько затяжек, выпустив кислые струи «Жукова табака»[66]. Собеседники не прерывали рассказа.

— Многие там полегли, да-с… Раненые лежали без перевязки до конца боя — фельдшеров не хватало. Те, которые полегче, сами ползли к лазарету, да только часто их настигала шальная пуля: наши ложементы слабо охраняли от пуль. Шесть дней в беспрерывном бою на голых скалах без сна, без пищи и воды — это, я вам скажу, не всякий выдержит. К туркам шли новые подкрепления, а нашего резерва все не было. Только на шестой день уже, в пятом часу, когда артиллеристы взялись снимать затворы с орудий, чтобы оставить окруженную позицию, к нам подоспел полковник Депрерадович с известием, что помощь близка. Это шли стрелки из резерва Радецкого. Какие же это придало нам силы! Все, кто был в состоянии, заняли еще не взятые ложементы или встали у орудий. Последняя атака турка была отбита. Только тогда последовало затишье: по правде сказать, враг не меньше нашего был утомлен боем: шутка ли! Почти 13 часов непрерывных атак! И эдак шесть дней кряду!

— Скажите, господин поручик, а был ли среди вас боец со светлыми глазами, — наконец спросил Ардов. — С такими, знаете, почти прозрачными…

— Белоглазов? — встрепенулся Юрьев. — Как же, помню.

— Как у него фамилия? — попросил уточнения Ардов, решив, что собеседник упомянул прозвище.

— Говорю же вам — Белоглазов! — повторил инвалид. — Удивительно точная фамилия.

Жарков и Ардов переглянулись. Илья Алексеевич мысленно просмотрел список второго батальона и действительно нашел фельдфебеля с такой фамилией.

— Он заходил ко мне недели три назад, — признался поручик. — Толковал о каком-то братстве, о славянском реванше… Откровенно говоря, я ничего не понял. Да и поздно мне. — Он похлопал по ножке костыля.

— Что вы можете о нем сказать?

— Бешеный он был. Бойцы его сторонились. И еще очень любил командование ругать. Мол, и позицию неправильно выбрали, и укрепили не ладно, и противника вовремя обнаружить не сумели. В особенности же он зимнее наступление ругал. Летняя-то наша битва за Шипку все-таки имела неоспоримую тактическую ценность — принять на себя удар целой армии Сулейман-паши — это, я вам скажу, что-нибудь да значит. Благодаря Шипке русские войска Плевну взяли! А вот зимний бросок Белоглазов считал пустой тратой людских резервов. Мол, виной всему — слабая координация действий Святополк-Мирского и Скобелева. Ну, тут уж ничего не скажу… А вот снабжение зимой и вправду было ни к черту: от обморожений полегло больше, чем в августе… Я вот ноги тоже не в бою лишился. Сапоги прислали — не поверите: как на ребенка размер! И такая вся партия!

— Вы сказали, бойцы Белоглазова сторонились? — деликатно напомнил Ардов.

— Ну да… Иногда весьма неприятные коленца выделывал. Помню, после очередной атаки остался у нас лежать среди трупов старик турок. Оказался живой, хотя и в крови весь. Ну, дал я ему винограда, успокоил. Позвали болгарина в переводчики. Оказалось, старик был резервист в третьем призыве, сказал, что в армии Сулеймана-паши таких, как он, весьма много и все они никакого желания не имеют воевать с русскими. Сидим мы, стало быть, эдак беседуем, подходит Белоглазов, слушает молча, потом заходит этому старику за спину, берет у одного драгуна шашку и ка-а-а-ак свистнет! — одним ударом старику голову отсек. Она вот так вот мне в ноги и упала. — Юрьев кивнул на гравийную дорожку перед собой. — А в руке у старика все еще самокрутка дымится — я ему сам свернул, у него руки дрожали. Это, доложу я вам, показалось мне такой дикостью, что я, честно сказать, бросился на Белоглазова с кулаками, насилу нас разняли. Ну, война — она многим душу калечит… Я и его понять могу — сколько на его глазах товарищей полегло… А все-таки не следует так православному человеку.

— Не нанести ли нам визит в этот подвальчик? — предложил Ардов, как только чины полиции вышли за ворота сада.

После разговора с отставным поручиком Илья Алексеевич чувствовал азарт: по языку разлился кисловатый вкус тамаринда и началось покалывание иголочками.

Петр Павлович обернул к товарищу вопросительный взгляд.

— Я о «курятнике», — пояснил сыщик. — Думаю, это место служило преступникам чем-то вроде штаба. Весьма вероятно, что именно там мы сможем застать вашего знакомого.

— Не такой уж он мне и знакомец, — пробурчал Жарков, проверяя барабан своего лефоше.

— Думаете, сумасшедший? — предположил обер-полицмейстер, как только Ардов закончил докладывать результаты поездки в Сестрорецк и происшествия последнего дня.

— По крайней мере, в мирной жизни так и не смог себя найти, — аккуратно высказался Илья Алексеевич, памятуя, что и сам некоторое время провел в клинике для душевнобольных.

— Весьма похоже, что завербован греками, не находите? — Август Рейнгольдович не желал отказываться от своей первоначальной гипотезы, которая хоть как-то объясняла всю эту странную мешанину из трупов вокруг загадочного взрыва. — Газеты завыли как по команде!

Сановник тряхнул пачкой газет со стола, Ардов выхватил заголовки: «Порта жаждатъ реванша!», «Война все ближе», «Кто вооружитъ нашу армію?».

— Кто-то искусно распаляет воинственность обывателя, — продолжил Райзнер. — Во дворах принялись инородцев поколачивать… Требования поставить турка на место звучат уже и в правительстве.

— «Этники гетерия»? — задумался Илья Алексеевич. — Могу допустить, что Белоглазова увлекли в дело подобными высокопарными идеями. Может, и под греческим флагом. В реальности же… — Ардов запнулся, решая, делиться ли имеющимися подозрениями. — Мне кажется, цель этой преступной операции не имеет никакого отношения к Балканам.

— В чем же она? — страдальчески произнес Райзнер.

— Пока не знаю, — признался Ардов. — Белоглазов сообщил о некоем решающем событии, которое должно произойти сегодня вечером. Я полагаю, к этому предупреждению следует отнестись со всей серьезностью.

— Господи, помилуй, — выдохнул Август Рейнгольдович и наложил на себя крестное знамение. — Что это может быть?

Он перекинул листок на настольном календаре и, надев пенсне, принялся изучать чернильные закорючки, которыми были испещрены страницы.

— После обеда в Петергофе будут запускать воздухоплавательный шар в честь сиамского короля Чудалон… Чулангон… Чулалон… — Сановник так и не смог выговорить причудливого имени правителя загадочной Сиамской страны Чулалонгкорна. — Рамы Пятого, одним словом. С шара направят ему депешу почтовым голубем. — Райзнер порылся в бумагах и нашел текст послания. — «Из заоблачных сфер имеем счастье приветствовать Ваше Величество с пожеланием благополучного путешествия по России».

Отложив бумагу, обер-полицмейстер вернулся к изучению пометок в календаре.

— Потом визит в Азиатский музей для осмотра древних манускриптов… Не с ним же они решили расправиться? — задумался Август Рейнгольдович. — Пять лет назад сиамский король оказал теплый прием нашему государю, тогда еще цесаревичу, во время его Восточного путешествия. Их императорское высочество охотился на слонов, катался на пироге и получил в подарок гигантские слоновьи бивни… — лицо Райзнера озарилось воспоминанием. — Князь Ухтомский рассказывал, как им показывали представление в их местном театре. Весьма экзотическое: с масками, барабанами. Их императорскому высочеству до того понравилось, что он изъявил желание разучить танец великана с палицей. Прислали к ним главного танцора и на первом же занятии цесаревич ушиб запястье и вывихнул лодыжку! — сановник задрожал от дробного беззвучного смеха. — Оказалось, у них артисты этим танцам по 15 лет штудируются.

— Ваше превосходительство, а что означают адреса в той записке? — прервал поток стариковских воспоминаний Илья Алексеевич.

Полицмейстер не сразу уразумел, о чем ведет речь сыщик.

— Дубковское шоссе в Сестрорецке, Посольская улица в Туле, Плотинная — в Ижевске, — сообщил Ардов.

— Это адреса оружейных заводов, — побледнев, пояснил обер-полицмейстер.

— Выходит, первый пункт уже исполнен? — заключил сыскной агент.

— Неужели будут и дальше взрывать? — обомлел сановник. — Нет, не могу поверить. Вы ведь сами сказали — записка поддельная. Думаю, они нас специально хотят отвлечь, запутать. Впрочем, недооценивать опасность не будем.

Август Рейнгольдович тряхнул колокольчиком и в приоткрытую дверь тут же проскользнул секретарь.

— Пошлите за начальником штаба Отдельного корпуса жандармов, — приказал он. — Срочно.

Секретарь с поклоном скрылся.

— Я обсужу с генералом Мезенцевым, — заверил он Ардова. — Думаю, взрывов на заводах Третье управление более не допустит. Но вот разгадать, какую катастрофу нам необходимо предотвратить сегодня вечером, господа жандармы не в силах. Это должны сделать вы, Ардов.

Райзнер подошел к большому окну и отодвинул угол шелковых французских штор, ниспадавших волнообразными складками. Какое-то время он молча смотрел на движение людей и экипажей по Невскому проспекту.

— Завтра в полдень состоится заседание военной комиссии под председательством великого князя, — сказал он, не оборачиваясь. — На ней будет обсуждаться ход перевооружения армии. У меня такое чувство, что финальный аккорд этой зловещей фуги[70] прозвучит именно там. А я до сих пор не понимаю тональности…

Последняя лекция генерала Верховского была подобна победе князя Олега, прибившего свои щиты на ворота Царьграда[71]. Орест Павлович был в ударе: он шутил, обличал, намекал на деликатные обстоятельства, непринужденно жонглировал цифрами, фактами и цитатами — словом, царствовал над залом. Аплодисменты то и дело прерывали выступление.

— Нет смысла сидеть и ждать, надо действовать! — вышел он на коду[72]. — Американские компании готовы поставить нам до миллиона винтовок!

— О каких компаниях идет речь? — поинтересовались из зала.

— Поверьте, таковых достаточно! — заверил слушателей лектор. — И они известны на весь мир — «Ремингтон», «Вестингхаус», «Брэдли Гарланд». Американская промышленность находится на подъеме. У того же «Ремингтона» только что открылся величайший в мире ружейный завод в Бриджпорте! А участники «Брэдли Гарланд» представляют самые большие финансовые интересы Америки. Ведущие европейские державы размещают там заказы. А мы все ждем. Спрашивается: чего?

По залу пошел гул возмущения нерасторопностью русского правительства.

— Если мы сейчас же, сегодня же не озаботимся вооружением армии, мы обречем русского солдата на новые муки и страдания! — громыхал Верховский. — Вспомните трагедию Шипки! Да, величайшее мужество, но и — трагедия! Сколько можно заливать геройской кровью русского солдата глупость генералов и воровство интендантов? Да здравствует могучая и непобедимая Россия!

Последние слова потонули в аплодисментах и возгласах восторга.

Сделав несколько сдержанных поклонов, Верховский удалился за кулисы, где царил полумрак и стояли части декораций из какой-то античной трагедии.

— Складно вещаете, господин генерал, — раздался голос у него за спиной.

Орест Павлович повернул голову и взглянул на человека в черной гимнастерке, вышедшего из-за фанерной колонны. Пустые, словно выцветшие, глаза его производили неприятное впечатление.

— Я не нуждаюсь в ваших оценках, — сухо отозвался лектор. — Если вы от господина Брусникина, извольте исполнить то, за чем присланы. Я ждал вас до начала лекции!

— Только что-то не помню я тебя на Шипке, — пристально глядя неподвижным левым зрачком, произнес человек.

— Вы что себе позволяете?! — вспыхнул генерал.

Белоглазов сделал шаг навстречу Верховскому.

— Семнадцать отбитых атак помню, — сказал он. — Двадцать три солдата, погибших за полчаса — помню. А тебя, горлопан, не помню.

Отставной вахмистр сделал еще один шаг и прижал опешившего собеседника к бутафорской скале, на которой, очевидно, по вечерам распинали Прометея. Генерал пошарил глазами, пытаясь отыскать хоть кого-то за кулисами Публичного театра. Из зала доносился гомон публики, но здесь, за сценой, не было ни единой живой души. Орест Павлович хотел было позвать на помощь, но опасение предстать перед поклонниками в незавидном положении удержало его от этого отчаянного жеста.

После обер-полицмейстера Илья Алексеевич заглянул на обед к Баратовым. Новые ссадины на лбу крестника не на шутку всполошили Анастасию Аркадьевну. Также от внимательного взгляда княгини не ускользнуло то обстоятельство, что Ардов избегает лишний раз тревожить левую руку, явно травмированную. Сыщику пришлось изобрести невероятную историю про развалившийся от обилия архивных дел старинный шкаф в участке, под обломками которого Илья Алексеевич и получил незначительные увечья.

Шура охотно делился новостями Азиатского департамента, в котором служил после университета. Вместо графа Капниста на должность директора пришел тайный советник Базили, в связи с чем в департаменте ожидалась встряска и перенастройка всей работы. Впрочем, Шура относился к грядущим переменам безразлично и по привычке охотней всего уделял внимание различным курьезам службы, которые собирал подобно коллекционеру.

— Как известно, наша миссия в Пекине представляет еще и датские интересы, — начал он очередную комическую историю. — Не удивительно, что именно в нашу канцелярию обратился единственный в Пекине датчанин — у него там магазин европейского платья. Возжелалось ему сочетаться браком со швейцарской подданной. Он лютеранин, она католичка. Месяц ломали голову, как освятить таинство брака, даже в Петербург запрос посылали. В конечном итоге поручили все дело отцу Феогносту, который совершил таинство по чистому православному обряду, ибо другого в русской миссии не предусмотрено. Молодожены остались в полном удовлетворении и, как сообщают из миссии, служат примером образцовой дружной семьи.

Обсудили вчерашний торжественный ужин в Большом Петергофском дворце, данный в честь гостящего в России короля Сиама. Среди деликатесов были баранина с соусом из оленины, фазаны с фундуком а-ля Clamart, утиная печень в трюфелях Périgord, осетрина в вине l’Ermitage и жареный poulard. Элемент экзотики добавил черепаший суп.

— Он милый, — делилась впечатлениями княгиня, — и прекрасно говорит по-английски. Но, — она запнулась, — все-таки дикие азиатские обычаи при его дворе все еще остаются.

Участники обеда оборотили к Анастасии Аркадьевне заинтересованные лица.

— У него четыре жены и без счета наложниц, — пояснила она. — В общей сложности эти женщины нарожали ему тридцать три сына и сорок четыре дочери.

— Проблема наследника не стоит! — порадовался за короля Сиама Шура.

Подали десерт. Анастасия Аркадьевна вспомнила, что вечером собирается посетить премьеру нового балета «Раймонда».

— Эту историю придумала Лидия Александровна Пашкова, урожденная княжна Глинская, — не без гордости за подругу сообщила она крестнику. — Она мне еще год назад поведала эту идею. Между прочим, на мысль перенести действие в сновидение ее подвигли открытия Зигмунда Фройда[75], у которого она брала интервью для «Figaro».

— Фройда? — удивился Илья Алексеевич.

Во время лечения в швейцарской клинике Ардов имел возможность ознакомиться с новейшими теориями австрийского психотерапевта, изучавшего феномен памяти. К тому моменту академическое сообщество отвернулось от Фройда в знак протеста против утверждений последнего, будто в основе истерии лежат подавленные воспоминания сексуального характера, но доктор Лунц стремился проводить в своей клинике апробацию всех новых практик, возникавших в научной среде. Знакомство с «методом свободных ассоциаций» не дало сколько-нибудь значительных результатов, но сама личность австрийского доктора показалась Илье Алексеевичу чрезвычайно яркой и любопытной. Как сообщали газеты, сейчас он работал над толкованием сновидений, образы которых по его теории, конечно же, имели сексуальный подтекст.

— Лидия Александровна придумала, что юной деве Раймонде снится, как на нее нападает сарацин[76], хотя в действительности она была обручена с рыцарем, — попыталась изложить либретто Баратова. — По Фройду выходит, что Европа жаждет оплодотворения семенем Востока, но вместе с тем боится его и не понимает.

— Сюжет — полнейшая галиматья, — вступил в беседу Шура, — но на новую постановку Петипа[77] собирается весь посольский корпус Петербурга, так что наш департамент снаряжен в полном составе. Мой шеф Алхазов считает, что балет — наше главное дипломатическое оружие. На этот раз героем вечера должен стать сиамский король, ради которого, собственно, и решили показать премьеру чуть ранее, чем это планировалось дирекцией.

Анастасия Аркадьевна принялась расхваливать виртуозную технику итальянки Леньяни, которой предстояло исполнить главную партию. Она вспомнила легендарные 28 фуэте танцовщицы в «Золушке» Чекетти, которые несколько лет назад произвели форменный фурор в Петербурге.

— А знаете, как Мариус Иванович готовит свои постановки? — оживилась она. — Дома! У него есть специальные куколки из папье-маше, он их передвигает в различных комбинациях и тут же записывает придуманное на бумаге. Мужчин отмечает крестиками, а женщин — нулями, разные перемещения — стрелками, черточками и линиями, значение которых никто, кроме него, не знает. На репетицию он приходит с целым ворохом таких чертежей и сразу же начинает по ним репетировать.

— Как можно в полной тишине придумать балет? — поделился недоумением Шура.

— Почему в тишине? — удивилась княгиня. — Он вызывает к себе скрипачей, пианистов. Они играют ему отрывки музыки, а он планирует постановку у себя на столе. Вы, наверное, не сможете посетить? — деликатно поинтересовалась она у Ардова, зная, что театр вообще и музыкальные представления в частности даются ему с большим трудом, поскольку потоки льющихся со сцены звуков отзываются у Ильи Алексеевича бурей непрошеных вкусов во рту, а перед глазами непрестанно вспыхивают фейерверки.

Известие о балете вызвало у сыщика весьма неожиданную реакцию. Он надолго замолчал, уставившись на серебряный молочник, отчего беспокойство Баратовой все возрастало.

— Весь посольский корпус? — наконец переспросил он у Шуры.

Тот удивленно кивнул и обменялся взглядом с матушкой.

— Прошу меня извинить! — заторопился Ардов, выбираясь из-за стола.

Жандармы оказались на месте преступления буквально через двадцать минут. Жарков поделился с Брусникиным размышлением насчет штыка, предположив, что убийство мог совершить все тот же Белоглазов.

— Какой Белоглазов? — не понял полковник.

Петр Павлович коротко доложил о визите в Чесменскую богадельню, где удалось установить имя главного подозреваемого, которого тем же вечером они с Ардовым едва не схватили в «курятнике».

Брусникин был возбужден и, казалось, слушал не очень внимательно — по всей видимости, все эти подробности казались ему малозначительными.

— Совсем озверели… — бурчал он. — Лучших, лучших людей уничтожают… Ну ничего… Теперь-то государь, думаю, отбросит всякую нерешительность. Турки за все ответят.

Услыхав про турок, Петр Павлович не выдержал:

— Сергей Николаевич, а с чего ты турков-то сюда тянешь?

Брусникин остановился и с удивлением посмотрел на криминалиста.

— Вот те раз! Тебе улик мало? Ты знаешь, чей труп препарировал?

Жарков не знал.

— Советника турецкого посла Али-Фероу-Бея! Жена уже опознала по перстню.

— Послушай, Сергей Николаевич, этот Али-Фероу-Бей пристрастился к петушиным боям, там его преступники и схватили, а в Сестрорецк довезли уже в бессознательном состоянии. Мы с Ардовым вчера нашли то место.

— Какое еще место?

— Его опоили и держали в подвале. Вот флакон. Следы барбитала мною были обнаружены и при исследовании трупа.

Жарков достал из кармана склянку из аптеки Бауманна и показал жандарму.

— Петр Павлович, смотрю, тебя Ардов успел обработать? — Брусникин бросил пренебрежительный взгляд на предъявленную улику. — Али-Фероу-Бей страдал бессонницей, пил на ночь капли — отсюда и барбитал в трупе. Уверен, жена подтвердит. Не будь наивным. Это видел?

Брусникин достал клочок бумаги и показал Жаркову.

— Это записка из его кармана! Знаешь, что тут? Адреса всех военных заводов! Цель — лишить Россию современного оружия перед войной. В Сестрорецке мы прохлопали, но в других местах — встретим как полагается, не сомневайся.

Петр Павлович рассматривал грязный обрывок.

— Откуда страничка, догадался? — продолжал Брусникин. — Обрати внимание на верхний край. Он оборван, но несколько букв осталось. Это записная книжка самого господина посла!

Криминалист поднял ошеломленный взгляд. Полковник приблизился к нему вплотную и заговорил тихо, но с невероятным напором:

— Мы раскрыли турецкую сеть, действовавшую под прикрытием посольства, вот так-то, Петр Палыч! С минуты на минуту я жду разрешения на арест военного атташе капитана Джамиль-Бея и морского атташе лейтенанта Мустафы-Эфенди.

Жарков почувствовал, что растерял все сомнения насчет «турецкого следа», которые успел было поселить в нем Ардов. Улики Брусникина казались неоспоримыми.

— Кто, как не советник Али-Фероу-Бей, склонил Лундышева к сотрудничеству? — Жандармский офицер принялся ходить за кулисами как по своему кабинету на Фурштатской. — Справку из банка ты сам видел — капитан-лейтенант оказался человеком жадным, на этом и подловили. Провели первый взрыв, Чептокральский принес деньги.

— Погоди, ты и Чептокральского в турецкие агенты записал? — опешил Петр Павлович.

— А ты как думал? — вскипел Брусникин. — В ардовские сказочки про тайную любовь поверил? Картина там совершенно ясная: репортер принес плату за взрыв, Лундышеву показалось мало, повздорили. Чептокральский пошел на угрозы и был убит. Думаешь, я не видел, как твой Ардов тряпочку к поддевке прикладывал? Меня не проведешь! Я сразу смекнул, что у него есть улики по Одноухому!

— Он там был, верно, — признал Жарков, — но в квартиру не заходил, наблюдал в окно.

— Ну и наблюдал, — согласился полковник. — А когда понял, что дело расстроилось, взял в свои руки. И шлепнул этого Лундышева к чертовой матери.

— Но раневой канал… — начал было возражать Жарков.

— Говорю тебе, — перебил полковник, — взялся помогать убирать труп, возился с ним. Потом схватил револьвер и выстрелил. Вот тебе и направление раневого канала.

Для убедительности Брусникин даже опустился на корточки и показал, как Одноухий мог схватить с пола револьвер и произвести выстрел из такого положения.

— Зачем? — все еще не понимал Жарков.

— Да чтобы на допросах Лундышев не разболтал про всю шайку! Если бы твой Ардов не шлепнул Одноухого у Мосиных, уверен, он бы во всем сознался. И указал бы на вашего Белоглазова.

— Белоглазов не может служить туркам, — уверенно произнес Жарков.

Несмотря на напор и самоуверенность Брусникина Петр Павлович чувствовал, что полковник лепит нужную ему картину преступления, подминая в удобном ракурсе и факты, и логику. «Турецкий след» опять стал растворяться, словно туман.

— Это еще почему? — не унимался жандармский офицер.

— У него два Георгиевских креста за Шипку.

— Шипка? — переспросил Брусникин и, казалось, тень сомнения пробежала по его лицу. — За полгода, проведенные там, вполне мог быть завербован агентами Сулеймана-паши, — нашелся он буквально через мгновение. — Чем еще объяснить столь преданное служение интересам врага?

— Да не в турках тут дело! — в сердцах воскликнул Петр Павлович.

Ему потребовалось немало сил, чтобы сделать такое заявление. Криминалист понимал, что никак не имеет достаточных аргументов для продолжения спора и вообще плохо представляет, в каком направлении могут располагаться истинные мотивы злоумышленников, но он верил Ардову. Эту веру в нем усиливало и чувство вины, которое он испытывал перед Ильей Алексеевичем за то, что поддался уговорам Брусникина и согласился использовать сыщика «в темную» в расчете, что тот выведет жандармов на Одноухого, и за мелкую ложь с портфелем.

— Сергей, надо помочь Ардову, — взмолился Жарков, — он разгадает! Надо слушать, что он скажет. Все дело сегодня должно решиться.

— Петр Палыч, ловите вашего Белоглазова, — с некоторой снисходительностью отозвался Брусникин. — А турецкий вопрос доверьте решать Третьему отделению — оно для того и существует.

В особой комнате игрального клуба «Пять шаров» уже третий час шла игра. Очередь метать банк пришла к Евгению Тавелиди, сыну известного купца, сделавшего состояние на продаже чая и занимавшегося промышленностью и золотодобычей. Правда, деньги, вложенные год назад в прииски на реке Холомхо, совсем недавно сгорели: из-за опасений падения стоимости золота в результате введения «золотого стандарта»[78] пайщики, подпав под общую панику на рынке, продали общество за копейки. Это сильно ударило по благополучию семьи: Тавелиди-старший все более влезал в долги, чтобы сохранить на плаву другие свои предприятия. Однако 22-летний Георгий не принимал отцовские заботы близко к сердцу: он уже давно решил, что предпринимательская стезя не для него — юноша предполагал посвятить себя искусству или наукам, отчего завел богемные привычки, на которые имел обыкновение тратиться, не задумываясь.

Игра шла из рук вон. За все время Георгию лишь единожды пришла девятка и несколько раз вышло прикупить к тузу семерку да к двойке шестерку. Долг перед партнерами рос с каждой партией, но молодой человек все никак не мог найти в себе сил выйти из игры, всякий раз прикидывая, каким образом сможет на худой конец покрыть сумму, выходившую к выплате, — продать бриллиантовую булавку из галстука, заложить карманный Breguet с четвертным репетиром à toc из 18-каратного золота (подарок отца на 18-летие); мысль дошла даже до подделки подписи на отцовском чеке с представлением в банк для оплаты. С этим планом молодой человек и сел метать в решающей партии.

Он уже сбросил даму и сделал прикуп. В итоге взял к двойке восьмерку и теперь сидел, оглушенный проигрышем и только ждал, какую сумму прибавит к долгу финал игры. Сумма оказалась убийственной: двум понтерам банкомет умудрился сдать по девятке с первого раза, за что обязан был заплатить тройной ставкой, а еще один сумел составить девятку посредством прикупки.

У Георгия пошли темные пятна перед глазами. Кто-то протянул ему стакан воды. Участники благодарили молодого человека за игру, похлопывали по плечам и поочередно подставляли расписки, которые Тавелиди не глядя подписывал. Только сейчас он осознал, какую астрономическую сумму обязан выплатить. Никакие часы и булавки не могли бы покрыть и десятой части этого долга. Мысль выкрасть чековую книжку из отцовского сейфа, казавшаяся еще четверть часа назад такой простой и очевидной, сейчас предстала во всей своей невозможности.

— Георгий Юльевич, когда изволите оплатить долг? — долетел до него голос кого-то из участников игры.

— Я прошу… двадцать четыре часа, — стараясь сохранять достоинство, тихо проговорил Тавелиди.

— Что ж, извольте, — согласился удачливый заимодавец, поглядывая на часы. — Завтра не позднее шести часов жду вас здесь со всей суммой. Счастливо оставаться!

Один за другим игроки покинули комнату.

В голову Георгию сама собой пришла мысль о самоубийстве. Он принялся рассматривать возможные способы и в итоге решил остановиться на вскрытии вен по примеру великого философа Сенеки[79].

— Сумма немаленькая… — вдруг он услышал голос, который, кажется, принадлежал одному из игроков.

Тавелиди повернулся: действительно, господин с черными подкрученными усами, который только что в числе прочих получил расписку, сидел рядом и участливо смотрел на неудачливого банкомета. Кажется, его звали Сергей Николаевич. Расписка лежала тут же, на столе.

— Могу помочь с возвратом, — просто сказал он. — Есть одна идейка.

Ардов торопился к полицейскому участку. Время неумолимо утекало, а он все еще не сумел разгадать, что конкретно намереваются предпринять преступники этим вечером. Интуиция подсказывала, что событие наверняка будет рассчитано на международную реакцию, и потому он предполагал, что произойти оно должно на премьере «Раймонды» — при стечении всего дипломатического корпуса Петербурга.

— Нашел! — подскочил к Илье Алексеевичу филер Шептульский, как только тот вошел в участок. — Гадалка Филомена! — объявил он и показал «медвежью лапу» с шеи убитого Одноухого, полученную от Жаркова. — Лавка у нее в переулках на Слоновой. Притон, чистый притон. Изволите посетить?

Илья Алексеевич растерялся. Находка Шептульского, связанная с Одноухим, безусловно, могла дать полезные результаты, но сейчас следовало бросить все силы на Мариинский театр. Ардов попросил нанести визит гадалке околоточного надзирателя Свинцова, который выказал полную готовность: гонять чаи в участке ему порядком надоело.

Не успел Илья Алексеевич дать распоряжения околоточному, как в участок ворвался запыхавшийся редактор Клотов.

— Илья Алексеевич, я — как вы и просили.

— Приходил?

— Так точно, — кивнул газетчик, огляделся и развернул лист. — Вот, уже поставили в гранки, — сообщил он. — Разрешите печатать?

Заголовок буквально взорвался в голове у Ардова: «Русскій патріотъ убилъ турецкаго посла! ВОЙНА!» Сыщик поднял глаза. Редактор что-то говорил, размахивая руками, но Илья Алексеевич ничего не слышал — в голове не прекращался шум, похожий на грозу. Ардов увидел перед собой белые головы с желтыми прожилками из редакции Клотова. Только сейчас их было не две, а несколько десятков. Мертвенные лица проступали как бы из тумана, который напустил голос газетчика. Глазницы, как и в работах Клингера, были заполнены красной пастой, отчего выражения лиц были безучастными, но в то же время зловещими. Головы шевелили губами, создавая гул, в котором, как в кипящем котле, булькали и переворачивались слова.

— Ее не надо бояться… — проступил голос одной головы.

— Она стоит на конце всех дорог, ее неотвратимость равняет любые жребии, — подхватила другая.

У каждой головы была своя партия в общем хоре. Слух Ильи Алексеевича различал отдельные голоса, звучавшие одновременно:

— Перед ней одинаково ничтожны и раб в рубище, и властитель в пурпуре.

— Она повсюду.

— Только она прекращает страдания.

— С ней не надо бороться, мудрый зовет ее и принимает со спокойным сердцем.

— Она легка и сладостна.

— Je ne vois plus rien… Je perds la mémoire… Du mal et du bien… O la triste histoire![80]

Илья Алексеевич достал из выдвижного ящика небольшую шкатулочку, приставил к уху и принялся вращать рычажок, торчавший сбоку. Зазвучала механическая музыка. Редактор замолчал и с удивлением уставился на Ардова.

Туман постепенно рассеялся, видение растворилось. Илья Алексеевич взял себя в руки.

— Когда выйдет этот номер? — спросил он.

— Завтра в семь утра.

— Спасибо, — сказал сыщик и устремился в прозекторскую.

— Так печатать или нет? — крикнул вдогонку редактор.

Поймав на себе любопытствующий взгляд Облаухова, Клотов пожаловался:

— Черт знает что! Не напечатаю я, напечатают другие.

— Думаю, на этот раз ваш информатор ошибся, — долетел до него голос Ардова.

Тем временем в особой комнате игрального клуба усатый господин продолжал беседу с проигравшимся в пух Тавелиди. Официант уже принес бутылку «Шустовского», и молодой человек успел принять пару рюмок, мгновенно захмелев.

— Я не могу убить человека… — тихо сказал он, продолжая смотреть в одну точку перед собой.

— А убивать никто и не просит! — заверил собеседник. — Надо просто выстрелить. Попал, не попал — дело десятое. — Он вновь наполнил рюмки. — Но стрелять нужно все ж таки прицельно, не по ворóнам.

Усатый господин с удовольствием выпил.

— Ах, хорош, — крякнул он и подкрутил свой бретцельский ус. — А ведь я помню время, когда мода на этот коньяк только начиналась. Сам Николай Леонтьевич[81] был большой изобретатель по части рекламирования своего напитка. Как-то, помню, в Александринке на «Бесприданнице» Лариса Дмитриевна вдруг потребовала подать коньяку, да непременно «Шустовского». Я даже опешил. Ха-ха, скажете, ничего необычного? Да только в пьесе господина Островского никакого «Шустовского» нет! Его и не существовало еще, когда пьесу-то писали! Это Николай Леонтьевич тайком актрисе приплачивал, чтобы она со сцены его коньяк прославляла.

Усатый господин залился смехом.

— Но ведь меня арестуют, Сергей Николаевич, — сказал Тавелиди, словно и не слышал всей этой забавной истории про предприимчивость алкогольного магната.

— Да говорю же тебе, я с экипажем буду! — по-свойски успокоил юношу собеседник, потрепав по плечу. — Сразу тебя увезу! Сделаешь пару выстрелов и хоп! — за угол. А там уже я стою с экипажем. Везу тебя сразу в банк, где получишь всю сумму разом. Никто и хватиться не успеет.

Тавелиди молчал.

— А хочешь, после дела махнем в одно уютное местечко? — у усатого сладострастно задрожал голос. — Ах, какие там бутончики!.. Есть и совсем юные — и по двенадцать, и по десять. Такое вытворяют, в облака улетаешь! Возьмем номер с ванной, позовем сразу пятерых, а? Как вам, Георгий Юльевич? Вы, как человек поэтического склада, должны иметь вкус к тонким играм.

Тавелиди взглянул мутным взглядом, плохо понимая, о чем ведет речь соблазнитель.

— Можем и ганимедов пригласить, — бесстыдно ухмыльнулся господин, шевельнув усами. — Ежели, конечно, вы умеете ценить этот вид услаждений. А ежели прикажете плеточки или, к примеру, веревки в дело пустить — устроим и такое. Я осуждать не могу — человеку искусства без острых ощущений никак нельзя, это я понимаю. К слову сказать, место, о котором я веду речь, весьма почитаемо различными влиятельными особами. Туда и издатели захаживают, и антрепренеры, и коллекционеры. Есть и из правительственных кругов завсегдатаи. Такие связи молодому дарованию весьма полезны будут. Я ведь понимаю вашу беду. Папенька в свою гнусную коммерцию тянет, верно?

Молодой человек с удивлением взглянул на столь осведомленного прозорливца. Тот продолжил с еще большим напором:

— Таскаться по фабрикам, торчать в конторе, выслушивать доклады приказчиков — да какой же человек такое выдержит, ежели ему самим Господом заповедано одарить мир новыми формами в искусстве?! Разве я не прав? Батюшка далек от этого, что и говорить… Он человек грубоватый, о тонких материях с ним не поспоришь.

— Он меня заставляет… — дрогнувшим голосом хотел было высказать какую-то обиду Георгий Юльевич, но от нахлынувших чувств шумно задышал и не сумел докончить.

— Очень даже понимаю! — воскликнул Сергей Николаевич и положил руку на плечо юному наследнику богатой фамилии. — Постоянные нотации, унижения, обвинения в неправильной жизни, неверных взглядах… Содержания едва хватает на самое необходимое… И это при его-то миллионах! Надо начинать отдельную жизнь, — подвел к выводу утешитель. — Ничего, посмотрим, что батюшка скажет, когда о сыне заговорит весь Петербург.

Сергей Николаевич протянул рюмку Тавелиди.

— Ну, за удачу?

— А если я откажусь? — сделал последнюю попытку должник.

— Пожалуйста! — спаситель вернул рюмку на стол и двинулся к выходу. — Дело твое, Георгий Юльевич! Неволить не буду.

У двери он развернулся и помахал распиской:

— Только откуда завтра к шести часам ты возьмешь пятьдесят семь тысяч, которые давеча продул за этим столиком?

На потемневшей от времени вывеске с трудом различалась надпись: «Болгарскiя руны и амулеты». Многозначительно кивнув Свинцову, Шептульский сгорбился, сделал блаженно-придурковатый вид и шмыгнул внутрь.

Убранство лавки походило на обиталище лесной колдуньи. Отовсюду торчали пучки трав, полки были забиты разномастными баночками, бутылочками и кувшинчиками, чучелами рептилий и птиц, на подвешенных к потолку обручах болтались амулеты с перьями и прочая магическая ерунда. В клетке сидел черный ворон. За стойкой что-то терла в ступке не старая еще женщина в черном сукмане.

Шептульский потряс «медвежьей лапой» с шеи Одноухого.

— Как же ты, бабушка? — жалостливо заныл он. — Мы ведь не так уговаривались!

— Что у господина сталось? — не глядя на посетителя, поинтересовалась гадалка.

— Не действует твое чародейство! — Филер бросил оберег на прилавок. — Два раза за неделю меня поколотили. Раньше-то больше одного не бывало.

Отложив ступку, гадалка взяла оберег, поднесла к губам, что-то пошептала, потом приложила к уху, словно выслушивала ответ.

— Вижу, не твой он, — отбросила она вещицу в сторону. — Не любит тебя медведь. Сейчас поправлю.

Женщина принялась копаться в сундучках, стоявших на нижних полках.

— Вот, этот самый сильный, против любого врага, — протянула она браслет с клочком рыжей шерсти, похожим на лисий хвост. — Денег не возьму.

— Так я и не дам, — изменившимся голосом объявил Шептульский и дунул в свисток.

Тут же дверь распахнулась и в лавку ввалился Свинцов.

— Руны-амулеты — бублики-котлеты! — поприветствовал он гадалку стихотворением собственного сочинения.

Явление околоточного надзирателя та приняла несуетно, вернувшись к ступке со снадобьем.

Иван Данилыч двинулся хозяйской поступью осматривать убранство, ощупывая подвешенные мешочки с травами и пощелкивая по птичьим клювам чучел.

— Сделал Сеня оберег из двенадцати телег, — скаламбурил он, подойдя к хозяйке.

— Медвежью лапу признала, — доложил Кузьма Гурьевич.

— Оберег с медведем — никуда не едем, — опять явил поэтический дар Иван Данилович. — Кому продала лапу?

— Кой сте вие? — перешла на болгарский гадалка. — Аз съм бедна жена, не ви разбирам. Аз не знам руски език!

— Ишь, завертелась! — оценил находчивость филер. — Русского она не знает. Только что чесала по-нашему, и вдруг на тебе — «аз не знам».

Свинцов накрыл широкой ладонью ступку, отчего ворожея была вынуждена прекратить работу.

— Одноухого помнишь? — строго спросил он.

— Не си спомням, — поджала губы гадалка.

— Белоглазый с ним приходил?

— Не знам за кого говорите.

— «Не знам», «не спомням», — угрюмо повторил Свинцов. — Кузьма Гурьевич, — обернулся он к филеру, — а ты не помнишь, как там у нас в Уложении о наказаниях третий раздел поименован?

— Третий? — встрепенулся Шептульский. — «О подложном проявлении чудес и других сего рода обманах».

— Верно, — одобрил Свинцов осведомленность коллеги. — А ты как мыслишь, талисман, который тебе сия кудесница продала, имеет ли сверхъестественную силу и действие?

— Да ведь как… — кровожадно ухмыльнулся филер. — На то она и чародейка. Даю, говорит, тебе оберег силы невиданной, никакая, говорит, мутовка[82] тебе от сей поры не страшна.

— Поня-а-атно, — удовлетворенно протянул Свинцов. — Стало быть, статья тысяча сто шестьдесят четыре: «Ежели кто ради противозаконной корысти или суетной славы будет, пользуясь простотою и легковерием каких-либо людей, выдавать себя за колдунов и чародеев, и в таком виде приготовлять и продавать мнимоволшебные напитки, а равно талисманы и иные якобы очарованные вещи, имеющие будто бы сверхъестественные силы и действие, подвергаются за сие в первый раз аресту на время от семи дней до трех месяцев».

Завершив цитирование Уложения, околоточный надзиратель уставился на хозяйку лавки.

— Нищо не нарушавам, — упавшим голосом возразила женщина. — Това са български сувенири.

— Кто еще есть в лавке? — строго спросил Свинцов, отбросив мнимое благодушие.

Филомена подняла глаза, словно хотела сказать что-то важное, но тут же отвела в сторону.

— Няма никой, — тихо ответила она.

В этот момент невесть откуда раздался приглушенный звук неясного происхождения — то ли стон, то ли хрип. Гадалка принялась нервно поправлять платок на голове. Иван Данилыч прислушался. Шум повторился. Околоточный надзиратель посмотрел на пол — кажется, звук доносился откуда-то снизу.

Гадалка заметно нервничала.

— Ну-ка, отойди-ка отсюда, милая, — указал ей выйти из-за стойки Свинцов, одновременно вынимая «Смит и Вессон» из лакированной кобуры.

Шептульский тут же ухватил Филомену за руку и оттащил в угол. Околоточный зашел за конторку и шаркнул ногой, сдвигая в сторону тканый коврик, на котором только что стояла хозяйка лавки. Под ним оказалась крышка люка с замком.

— Ключ, — потребовал Шептульский у гадалки.

Та без лишних слов положила в протянутую ладонь железку.

Кузьма Гурьевич опустился на колени и снял со скобы замок. Свинцов навел револьвер на люк и кивнул. Филер ухватился за кованную ручку и одним рывком откинул крышку, зажмурив глаза.

Никакой атаки снизу не последовало. Аккуратно заглянув вниз, Свинцов обнаружил на дне неглубокого подпола скрюченного человека, обмотанного веревками. Рот его был обвязан грязной тряпицей.

Встав на колено, Иван Данилыч ухватился за шиворот узника, одним мощным рывком поднял его наверх и усадил на край люка. Кузьма Гурьевич снял с несчастного повязку.

— Инженер Буевич, Иван Сигизмундович, — тут же затараторил господин, — служу на заводе «Сан-Галли», это на Лиговке.

— Вот те раз! — присвистнул Иван Данилович. — Это не ты ли нам батареи в третьем участке навешивал, Иван Сигизмундович?

— Так точно, ваше благородие, — мгновенно подтвердил Буевич. — По горизонтальной схеме, модель двухтрубная…

Чины полиции переглянулись: явление господина инженера из подпола лавки болгарской прорицательницы выглядело в высшей степени необычным и даже зловещим.

Улицы и переулки, прилегающие к Мариинскому театру, были забиты экипажами петербургской знати, желавшей оценить новое творение Петипа. Илья Алексеевич бросил извозчика на Офицерской и продолжил путь пешком.

Площадь, украшенная иллюминацией, гудела как улей. На фасаде театра трепетали сиамские флаги с изображением белых слонов. Непрерывным потоком подъезжали коляски, кареты, ландо и пролетки, увешанные мерцающими фонарями. Гости выбирались из экипажей, церемонно раскланивались и, переговариваясь, неспешно двигались к главному крыльцу, где, добавляя в атмосферу дух торжественного беспокойства, гарцевали конные жандармы. Особо важных гостей приветствовал при входе глава Дирекции императорских театров обер-гофмейстер Всеволжский.

В разных местах площади парадными истуканами красовались унтер-офицеры дворцовой полиции в мундирах цвета морской волны. Бестолковые городовые пытались как-то управлять хаотичным потоком транспорта, но, кажется, вносили еще больше сумятицы.

Уже прибыло несколько старомодных экипажей Конюшенного ведомства, доставивших кого-то из членов царской фамилии или министров. Один за другим прибывали пароконные посольские выезды с гербами на дверцах карет.

Ардов искал глазами Белоглазова или кого-то из сообщников. Он напряженно вглядывался в лица, пытаясь определить, от кого из присутствующих возможно ждать неприятностей. Звук конского ржания растекался перед взором оранжевыми пятнами и мешал обзору.

Илья Алексеевич задерживался на каждом лице не более одной-двух секунд — этого хватало, чтобы в памяти всплыл какой-нибудь дополнительный образ, связанный с изучаемой персоной: с кем-то сыщик имел личное сношение, кого-то узнавал по портретам в ежегодных календарях соответствующих ведомств, которые специально пролистывал в начале года, чтобы запоминать физиономии: управляющий Лабораторией разделения золота от серебра при Монетном Дворе горный инженер Музовский; пайщик резиновой мануфактуры купец Бузаратов; графиня Девиер; начальник Общего Архива Главного Штаба действительный статский советник Андронник Януарий Эдмондович; барон Медем Александр Христофорович из Департамента Герольдии Правительствующего Сената; директор Педагогического музея на Пантелемонской генерал-лейтенант Макаров Антон Силуанович; глава Департамента окладных сборов Экспедиции заготовления государственных бумаг Слободчиков Иван Дмитриевич; председатель Комиссии по составлению местных запретительных книг статский советник Маковский; хозяин гостиницы «Англiя» на Исакиевской Владислав Шмитц…

Строгие, выдержанные наряды представителей родовитой знати заметно отличались от пышных, кричащих туалетов богачей из низших сословий, слепивших друг другу глаза драгоценностями.

Внимание Ардова привлек молодой человек в черном мундире почтового ведомства. И хотя «картотека памяти» не выдала сыщику ничего подозрительного об этом господине, вид его вызывал беспокойство: молодой человек был явно напряжен, лицо — белое как холст, губы искусаны в кровь. И — главное: правую руку он скрывал за пазухой, словно намеревался извлечь из-под полы нечто опасное в самый неподходящий момент. Ардов устремился к чиновнику и уже протянул было руку, чтобы сжать его локоть, как вдруг господин, словно что-то почувствовав, сам выпростал руку! У Ильи Алексеевича ухнуло сердце, но оказалось — напрасно. В руке молодого человека появился букетик голубых цветов, которым он встретил подошедшую барышню.

Илья Алексеевич тронул котелок в ответ на удивленный взгляд барышни, досадливо хмыкнул и, развернувшись, продолжил обшаривать взглядом собравшихся.

Подъехала карета английского посла О’Коннора, появился поверенный в делах греческой миссии Томбази, эффектно подкатил в посольском ландо «адамон» с запряжкой шестеркой белых лошадей посланник Северо-Американских штатов Брекенридж с супругой…

— Илья Алексеевич! — раздался сзади мягкий бархатистый голос, обдавший Ардова волной терпкого и слегка кисловатого запаха юдзу[83].

Сыщик обернулся. Перед ним в бархатном гранатовом фраке стоял Костя-Данго, король блинопеков[84].

Несмотря на то, что Костя посвятил свои таланты неблаговидному промыслу, Илья Алексеевич чуял в нем родственную душу, взыскующую красоты и гармонии. И еще одно обстоятельство стимулировало в сердце сыщика высшую степень приязни: однажды этот господин спас Ардову жизнь.

Проявляя деликатность, Данго не стал интересоваться причинами ссадин и порезов на лице сыщика.

— Что же не заходишь на игру? — спросил он, разумея японский «кой-кой», к которому имел страсть.

Илья Алексеевич рассеянно взглянул на знакомца.

— Вы в трауре? — удивился он, обратив внимание на брошь из черной яшмы на лацкане.

— Скончалась вдовствующая императрица, — с грустью подтвердил Костя, имея, конечно же, в виду вдову японского императора Комэй[85], которого она пережила ровно на тридцать лет.

Внимательный взгляд Данго сразу заметил обеспокоенность, обуревавшую сыщика.

— Ищешь кого? — справился он.

— Ищу, — признался Ардов, продолжая беспокойно стрелять взглядом по сторонам. — Но кого — сам не знаю.

— Ну, это как водится, — усмехнулся Костя и гортанным голосом изрек какую-то японскую мудрость. — «Под ногами фонарщика всегда темно», — перевел он и растворился в толпе подобно синоби-но-моно[86], обдав Ардова на прощание волной вербены.

Илья Алексеевич бросил взгляд на фонарь, поднятый над площадью на высокой узорчатой чугунной ножке, украшенной по случаю торжества светящимися звездами из трубок. Свет нескольких таких светильников разливался окрест. Темные места образовывали тени, отбрасываемые под светом фонарей экипажами и афишными тумбами. За одной из них сыщик приметил человека с тростью, старательно изучавшего афишу с темной, неосвещенной стороны. Это выглядело странным: что там можно прочесть во мраке? Когда фигура на мгновение вышла из тени, Илья Алексеевич вздрогнул: господин имел черные усы с подвитыми бретцельскими концами. Несмотря на расстояние в десять саженей[87], Ардову показалось, что это лицо ему знакомо. В ухо ударил комариный зуд.

Сыщик ринулся было к афишной тумбе, но едва не угодил под копыта лейб-казачьего эскорта, на рысях сопровождавшего экипаж прибывшего на премьеру короля Сиама Пхрабата Момдета Пхра Порамина Маха Чулалонгкорна. Явление бородатых казаков с пиками в высоких бараньих шапках с алыми шлыками и в неимоверно широких шароварах с лампасами вызвало небывалый ажиотаж среди публики. Толпа колыхнулась и устремилась встречать редкого заморского гостя.

Когда вид на тумбу открылся вновь, подозрительного господина на прежнем месте не оказалось.

Ардов увидел, как на площадь въехала карета турецкого посланника — на козлах сидел кучер в красной турецкой феске.

Оставались секунды до развязки. Сердце грохотало в груди.

Не сходя с места, Илья Алексеевич вызвал в памяти вид господина с тростью в момент, когда тот ступил в свет фонаря: кажется, он пристально куда-то всматривался. Ардов проследил направление взгляда — он был устремлен на боковой флигель театра. Из-за него вышел худощавый молодой человек в длинном пальто с руками в карманах. Ардов двинулся наперерез. Сердце бешено грохотало.

Тем временем экипаж турецкого посла, описав полуциркуль на площади, остановился рядом с большой каретой старого образца, в которой, вероятно, был доставлен к театру кто-то из солистов его величества. Господин в пальто быстро приближался к экипажу. Понимая, что не успевает, Ардов ускорил шаг, а потом побежал.

Черная дверца с золоченым гербом Османской империи медленно отворилась, и из кареты, низко склонив голову в феске с перевитой золотом черной кисточкой, шагнул на мостовую невысокого роста господин.

Не доходя нескольких шагов, человек в пальто вынул из кармана руку с зажатым «бульдогом»[88] и попытался поднять перед собой в направлении высокопоставленного гостя. Подоспевший Ардов схватил руку с револьвером и резким движением опустил вниз, стараясь не привлекать внимание публики.

— Вы арестованы, отдайте оружие, — сцепив зубы, вполголоса сообщил он злоумышленнику, которым оказался невменяемый Тавелиди.

Словно под гипнозом, Георгий Юльевич принялся высвобождать руку с оружием.

— Оставьте меня, я дал слово, — прошептал он.

— Опомнитесь, какое слово?! Убить человека?

Опасаясь, что неосторожное движение может привести к выстрелу, Илья Алексеевич продолжал силовую борьбу, прилагая усилия, чтобы дуло револьвера оставалось направленным вниз. Это до некоторой степени сковывало его возможности в поединке. Травмированная в Сестрорецке рука отдавала болью в плечо и плохо слушалась.

— У меня безвыходное положение, — пробормотал Тавелиди и вдруг неожиданным резким движением сумел высвободить руку с оружием и направить в грудь подошедшему господину в феске. Однако выстрела не последовало, поскольку человек, избранный на роль жертвы, ловким движением вывернул оружие из рук пьяного террориста и нанес ему сокрушительный удар кулаком в лоб.

Тавелиди осел в подставленные руки Ардова. Илья Алексеевич поднял взгляд. Из-под фески на него смотрели горящие азартом глаза Жаркова. Он кивнул товарищу и задорно подмигнул.

Чины полиции огляделись. Благодаря стоявшей рядом огромной карете Конюшенного ведомства возня у экипажа турецкого посланника оказалась сокрыта от глаз публики, увлеченной встречей Сиамского короля. Никто даже не удивился мятому оливково-коричневому сюртуку господина «посла», который никак не соответствовал статусу мероприятия.

Единственным зрителем происшествия оказался дремавший форейтор казенной кареты в расшитой позументом ливрее и треугольной шляпе.

— Полиция! — коротко пояснил Жарков. — Молчи, иначе — в кутузку.

— Слушаюсь, ваш-бродь, — с готовностью отозвался форейтор и перекрестился.

Подошел Спасский, который, как оказалось, исполнил роль турецкого кучера. Втроем затолкали оглушенного Тавелиди в посольский экипаж.

— Молодец, Спасский, — похвалил Жарков письмоводителя, — хорошее место выбрал — ловко управились.

— Рад стараться! — расплылся Андрей Андреевич и полез на обтянутые красным бархатом козлы.

— А посол где? — справился Илья Алексеевич уже внутри.

— Пампушко забрал, — ответил криминалист, разряжая трофейное оружие.

— Как вам удалось уговорить посла не рисковать? — спросил сыщик, когда карета выехала с площади.

Жарков бросил на Ардова веселый взгляд: операцию по перехвату турецкого дипломата он оценивал как весьма остроумную.

Сразу после поворота с Английской набережной в районе Галерной городовой Пампушко по поручению Петра Павловича организовал затор из двух экипажей. Как только посольская карета остановилась перед препятствием, Пампушко без лишних разговоров стащил кучера с козел, а Жарков влез внутрь.

— Ии Гюнлэр![89] — громко сказал Петр Павлович.

Из-под красной фески на непрошенного гостя смотрели удивленные зеленые глаза. Посол оказался невысоким щуплым старичком с бородкой как у композитора Верди.

— Ваше превосходительство, в целях охранения жизни извольте проследовать в полицейский участок, — предложил криминалист.

Посланник продолжал невозмутимо хранить молчание, перебирая янтарные четки.

— Преступники имели злой умысел напасть, но третий участок Спасской части распутал коварный замысел, — сделал еще одну попытку объясниться Жарков.

Дипломат продолжал делать вид, что в карете, кроме него, никого нет.

— Видать, ни бельмеса по-нашему не смыслишь? — начал раздражаться полицейский. — А еще послом служишь…

Петр Павлович вынул револьвер и наставил на старика.

— Ну-ка вылезай, дедушка!

Увидав оружие, посол, казалось, получил облегчение, поскольку смысл сцены становился понятен. Он беспрекословно выбрался из кареты.

— Пампушко, принимай гостя! — приказал Жарков, выбравшись следом.

— Слушаюсь, ваш-бродь! — бодро отозвался городовой, подхватил старичка на руки и бережно понес в один из экипажей.

Петр Павлович бесцеремонно снял феску с головы посла. Тот обернулся и удивленно взглянул на странного налетчика.

— Вернем мы тебе твою шапку, не кручинься! — громко сказал криминалист, словно разговаривал с глухонемым.

— Петр Павлович, сгодится? — подал голос Спасский.

Криминалист обернулся. Письмоводитель уже успел обрядиться в красную ливрею, обшитую золотым галуном.

Именно в таком костюмированном виде Андрей Андреевич и доставил Жаркова к Мариинскому театру в посольской карете.

Пристав Троекрутов ругался с бригадиром артельщиков, когда Пампушко вывел из экипажа старичка в расшитом золотом мундире с усыпанным бриллиантами Орденом Меджидие на красной ленте через плечо.

— Это где здесь столько песка истрачено? — кипятился Евсей Макарович, размахивая сметой. — Здесь и пуда нет, а вы три рубля пишете… Я такую смету подписать не могу…

Пристав хотел было продолжить распекать артельщика, но фон Штайндлер тронул начальника за рукав и кивком указал на вошедшего в зал господина со звездой в сопровождении городового. Начальник участка мгновенно забыл об отопительной системе.

— Пампушко, — растерянно начал он, не дождавшись доклада. — Ты зачем господина иностранца к нам привел?

— По поручению господина Ардова, — отчитался городовой. — Велено доставить их высокопревосходительство в участок для временного укрытия.

— Посол? — еще больше обеспокоился Троекрутов. — Какой еще посол?

— Турецкий! — еще бодрее ответил страж общественного благочиния.

— Пампушко, ты в своем уме? — понизив голос, спросил пристав.

— Здравия желаем, господин посол! — подключился фон Штайндлер, понимая, что невольно угодил на порог невероятного конфуза, возможно, международного масштаба. — А у нас тут… Водяное отопление проводим, — он обвел рукой зал. — Не желаете ли чайку, ваше превосходительство?

Оскар Вильгельмович подался к чайному столику. В этот момент Ардов ввел в помещение задержанного Тавелиди с рассеченной бровью, из которой вяло струилась кровь. Тот, будучи не в силах стоять на ногах, опустился на стул.

— Ардов, вы, часом, белены не объелись? — еле сдерживаясь в присутствии высокого дипломата, набросился на сыскного чиновника Троекрутов. — Вы зачем мне международный скандал в участке устроили?

— Ваше высокоблагородие, у вас есть прекрасная возможность лично вернуть господину послу табакерку, украденную у него пару недель назад.

Пристав запнулся. На лице отразился процесс усвоения сказанного. Наконец он расплылся в улыбке и обернулся к послу с распростертыми объятиями.

Однако ничего сказать Евсей Макарович не успел, поскольку стоявший без дела бригадир артельщиков вдруг перепрыгнул через стол, подскочил к турецкому посланнику, обхватил его сзади за шею и приставил к голове револьвер. При совершении этого маневра картуз с головы артельщика слетел и теперь не составляло труда признать в нем Белоглазова.

— Стоять на местах! — выкрикнул он.

Дерзкая выходка привела присутствующих в оцепенение.

— Вот тебе и покушение, — догадался Африканов и потянулся было к кобуре.

— Не тронь! — пригрозил ему револьвером Белоглазов. — Не то всех уложу.

Троекрутов в недоумении уставился на Ардова, ожидая разъяснений.

— Признаюсь, этот ход я не предусмотрел, — спокойно сказал сыщик, глядя на преступника.

— Илья Алексеевич, кто это? — спросил пристав.

— Это Белоглазов. Отставной фельдфебель Орловского тридцать шестого пехотного полка. Дважды ранен на Шипке.

— Белоглазов, вы зачем схватили господина посла? — обратился к отставному фельдфебелю Троекрутов как старший по званию. — У нас сейчас с турками мир и такие наглые выходки в отношении дипломатического лица нас не украсят.

— У вас, может, и мир, а я свою войну не закончил, — ответил герой Шипки. — И счеты наши не закрыты.

— По-моему, совершеннейшее безобразие! — оценил обстановку начальник участка. — Илья Алексеевич, надо как-то усмирить этого буяна!

— Белоглазов, кто разработал этот план? — обратился к налетчику сыщик, не обращая внимания на слова пристава.

— О каком плане изволите толковать, господин полицейский?

— В вашу задачу входило сначала устроить взрыв на военном заводе, сымитировав участие турецкого посольства, а затем совершить покушение на господина посла, представив дело местью «русских патриотов».

Говоря, Ардов протянул Троекрутову гранки, полученные от Клотова, тот принялся читать заметку, с ужасом поглядывая на Белоглазова.

— Вероятно, ваш патрон о чем-то догадался и в последний момент велел вам вместо театра отправляться сюда, чтобы довершить начатое, — закончил сыщик.

Установилось молчание, которое решился прервать Тавелиди.

— Господа, долг я верну, можете не сомневаться, — привстав, пробормотал он заплетающимся языком и тут же без сил опустился обратно на стул.

— Что сказать, толковый ты сыщик, Ардов, — сверкая бешеным зрачком, просипел Белоглазов, — я это сразу понял. Жаль, сплоховал Зверев, не достал тебя в Сестрорецке.

Пристав в недоумении переводил взгляд с одного собеседника на другого, совершенно не понимая сути диалога.

— А какова цель? Конечная цель вашей операции? — не отступал сыщик.

— Мы люди военные, — ухмыльнулся отставной фельдфебель, — про цель пускай начальство думает.

— В этом-то и состоит ваша ошибка, Белоглазов! — воскликнул Илья Алексеевич; голос его сделался звонче, а движения порывистее. — Вы доверились преступнику! Решили, что человек, который привлек вас к этой операции — жандармский офицер и действует в интересах Отечества? Ведь так?

Белоглазов занервничал. Столь полной осведомленности полицейского чина об имевшихся в тайной организации договоренностях он никак не предполагал.

— Для вас солдатская кровь ровно водица! — выкрикнул он, привычно свалившись в обличение любого, кто не погиб на горе святого Николая в августе 1877-го.

— Вот-вот, на этом он и сыграл, призвав вас действовать тайно и жестко, чтобы подвигнуть власть на решительные действия… — подхватил Илья Алексеевич, радуясь, что угадал с обстоятельствами вербовки ветерана турецкой кампании. — И вы, честный солдат, поверили этому «тайному патриоту». Правда заключается в том, Белоглазов, что вас обманули.

— Ну да, как же… — зло усмехнулся идейный убийца, не желая признавать крах своей миссии. — Расскажи моей козе, господин полицейский.

В этот момент в зал стремительно вошел Брусникин в сопровождении Жаркова. От неожиданности Белоглазов перевел оружие на жандарма.

— В чем дело? — строго спросил полковник, оглядев зал. — Что здесь происходит? Ардов! Объясните, зачем вы меня пригласили?

— Вот, Белоглазов, это полковник Брусникин, — указал на вошедшего офицера сыщик. — Настоящий Брусникин.

— Как бы не так… — помолчав, прохрипел террорист.

— Усы похожи, не правда ли? — почти по-дружески справился у него Илья Алексеевич.

— Да что здесь творится, черт возьми! — не смог сдержать раздражения жандарм. — Почему оружие?

— От вашего лица, Сергей Николаевич, — а точнее, под вашим лицом — этого господина вовлекли в преступную операцию. Знакомьтесь — отставной фельдфебель Белоглазов. Организатор взрыва на военном заводе, похищения и убийства советника турецкого посла Али-Фероу-Бея, убийства репортера Чептокральского, покушения в Сестрорецке и, наконец, несостоявшийся убийца турецкого посла.

— Генерала Верховского — тоже он, — добавил Жарков.

Лицо Брусникина вытянулось. Исторгнутый сыщиком каскад сведений обдал его с ног до головы подобно водопаду.

— Белоглазов, партия проиграна! — решительно произнес Ардов. — Расскажите нам все, что вы знаете о вашем предводителе.

Белоглазов продолжал хранить молчание. Только бесовская пляска его зрачка указывала на высшую степень напряжения, которую он переживал.

— Чего тут размусоливать? — пришел в себя Брусникин. — Заказчик у него в руках, — кивнул он на посла. — Белоглазов, кончайте ломать комедию!

— Ах да, чуть не забыл, — спохватился Илья Алексеевич, — также господин Белоглазов организовал кражу вот этой вещицы.

С этими словами сыщик извлек из кармана блокнотик в кожаной обложке с серебряными уголками.

— Господин посол, это ваша записная книжка? — обратился он к посланнику и передал улику Брусникину.

— Да. Я потерял ее неделю назад, — на чистейшем русском ответил дипломат.

Услыхав русскую речь, Жарков густо покраснел, припомнив неделикатные выражения, допущенные им при встрече в посольской карете. Кашлянув, он снял феску, которая все еще красовалась на его голове.

— Не потеряли. Ее у вас украли, — пояснил Ардов.

— Зачем этим злодеям понадобилось мое имя? — спросил Брусникин, листая книжку с непонятными закорючками.

— Полагаю, чтобы прикрыться авторитетом ведомства, которое славится тайными операциями и неподкупностью.

Брусникин оторвал взгляд от блокнота и обернулся к Белоглазову.

— Кто украл? — строго спросил он преступника.

— Поздно… — прошептал террорист и зрачок его вновь пустился в бешеный пляс. — Слишком поздно…

— Белоглазов, кто вами руководит? — возвысил голос полковник.

— Договорим на том свете, господа! — крикнул ополоумевший заговорщик, оттолкнул посла и принялся палить из револьвера в кожаный диван, стоявший у стены между недавно приделанными батареями.

В каком-то безумном исступлении отставной фельдфебель выстрелял весь барабан, чем весьма озадачил собравшихся.

— Сладко было на диване, посидим теперь в чулане, — раздался невозмутимый басок вошедшего в зал Свинцова, который как ни в чем не бывало приблизился к Белоглазову и молча изъял у него оружие.

Преступник не сопротивлялся. Казалось, он употребил все свои силы на расстрел потертого полицейского дивана и пришел в состояние совершенной апатии.

— Господин артельщик придумал диван взрывчаткой нашпиговать, — пояснил околоточный надзиратель присутствующим, защелкивая на запястьях преступника железные браслеты с цепью. — Хорошо, мы господина инженера в подполе нашли, он нам о динамите и поведал.

— Он, он, — подтвердил весь изгвазданный инженер Буевич, доставленный в участок из лавки болгарской прорицательницы и ожидавший очереди, чтобы пожаловаться на дикую выходку бригадира. — Это он меня в подпол затолкал, господа! Я заметил эти странные связки трубок, которые они поместили под диван, и имел неосторожность проявить интерес.

— Ну, мы уж с Кузьмой Гурьевичем ждать не стали, — кивнул Свинцов филеру, который стоял тут же, — вытряхнули эти чертовы коробки из-под дивана.

— Скажите, господин инженер, — обратился Ардов к Буевичу, — не вы ли занимались установкой отопления в цехах на Сестрорецком заводе?

— План разработал я, — подтвердил Иван Сигизмундович, — по поручению дирекции завода «Сан-Галли».

— А кто руководил артельщиками?

— Господин Белоглазов, — показал Буевич. — Работы исполнялись исправно, так что причин для недовольства у меня не было…

— Вот вам и разгадка взрыва, — обратился Ардов к Брусникину. — Никакого турецкого следа нет.

Брусникин молчал. Картина заговора, которую он с таким тщанием выстраивал последние три дня, распалась буквально на глазах.

— Ваше превосходительство, — воспользовавшись паузой, торжественно обратился Троекрутов к послу, — разрешите вернуть сию вещицу, принадлежащую вам по праву.

Пристав протянул золотую табакерку с императорским вензелем на крышке, за которой только что сбегал в кабинет фон Штайндлер, почувствовавший, что лучшего времени для подношения не будет.

— Мы здесь, в третьем участке, дело свое знаем, — приступил к самовосхвалению Евсей Макарович, — надзор за благочинием у нас ого-го, иностранных послов мы обижать ни за что не позволим.

— Пожалуй, книжку тоже стоит вернуть, — негромко обратился к Брусникину Илья Алексеевич.

Жандарм повертел в руках вещицу в кожаной обложке и, козырнув, преподнес ее посланнику.

Третье подношение совершил Жарков, отдав старику головной убор, изъятый часом ранее.

— Ардов, это невероятно, но вы оказались правы, — начал обер-полицмейстер, устроившись за столом у Баратовых.

Он заглянул к своей доброй знакомой сразу после заседания Совета по обороне империи, который состоялся под председательством государя. Илья Алексеевич был заранее извещен о намеченном визите, потому явление сановника не стало для него неожиданностью. Ему не терпелось узнать развязку дела, которым он занимался всю последнюю неделю.

После обмена любезностями и привычных неудовольствий насчет погоды Август Рейнгольдович приступил к изложению интриги, разыгравшейся пару часов назад в высоком собрании.

— Поначалу обсудили аренду Циндао с привлечением Германии, потом рассмотрели положение в Западной Армении. Ну, там дело ясное — следует укреплять наше господствующее положение всеми средствами; Синоп надо демилитаризировать, а Трапезунд, если будет на то согласие держав, аннексировать. На том и порешили.

Анастасия Аркадьевна смотрела на тайного советника полными восторга глазами, относя его к числу истинных вершителей судеб Отечества.

Гость докончил раковый суп и перешел к жареным бараньим ножкам.

— И тут началось самое интересное. Слово берет великий князь и принимается зачитывать газетные заголовки. Каково?! Вы можете себе вообразить? Это что же, позвольте полюбопытствовать, за источник для выработки государственного решения? Газеты! Конечно, тут вам и недружественные действия Турции, и ослабление нашей оборонной мощи, и едва не новая война с османами. И, конечно, подводит ровно к тому, о чем газетчики на всех углах третий день верещат: план перевооружения треснул, армия без винтовок, надо срочно вооружить солдата. Уж до того сделалось очевидным, куда гнет их высочество, что мы с Сергеем Юльевичем[90] даже не удержались переглянуться.

Райзнер замолчал, желая распробовать соус, которым заправил кусочек жаркого.

— Хм… Слива? — попытался он угадать причину необычного вкуса.

— Перец, лук, чеснок, черемша, розмарин, зира, — перечислил вошедшие в соус специи Илья Алексеевич — для него вкус любого сложносоставного блюда сам собой раскладывался на ингредиенты. — И слива тоже.

Август Рейнгольдович удовлетворенно хмыкнул.

— Что же великий князь? — деликатно напомнила княгиня.

— Как только их высочество закончил, слово взял глава чертежной комиссии полковник Сокерин и заявил ходатайство о срочном заказе полутора миллионов ружей у американцев!

— Неужели «Брэдли Гарланд»? — воскликнул Ардов, до последнего не желавший верить, что все смерти последних дней имели причиной банальное желание неправедного обогащения кого-то из обитателей высших сфер.

— Так точно! — радостно подтвердил сановник. — Полагаю, если бы мы заранее не были подготовлены к этому ходу, его высочество мог бы праздновать победу. Но не тут-то было. Сначала я доложил про преступную шайку во главе со свихнувшимся на идеях панславизма Белоглазовым. Надо сказать, рассказ произвел впечатление. Как вы понимаете, антитурецкий соус, под которым кое-кто тщился подать события последних дней, тут же прокис. Потом с большим успехом выступил Сергей Иваныч Мосин, которого пригласили поделиться соображениями по личной просьбе Витте. Ну, он, доложу я вам, камня на камне не оставил от предложения заморских коммерсантов. Заводы, на которых они собирались размещать русский заказ, не только работают на пределе возможностей, но и не обладают достаточными кадрами для расширения — ни инженеров, ни лекальщиков, ни даже мало-мальски пригодных мастеров-ружейников никто из них не имеет в достаточном количестве. У него и телеграммы от них были. Что уж говорить о сроках, которые они брались выдержать! Тут всем ясно стало, что обещанные шесть месяцев — это абсурд, полный абсурд. Мошенники, чего там! Мосин через три месяца восстановит свое производство, никакие американцы не понадобятся.

— Слава богу, — подала голос Баратова, которая слушала с неподдельным волнением, всей душою переживая за мосинскую винтовку — причины выступающей закраины на патроне Илья Алексеевич успел ей изложить во всех деталях и теперь она сделалась горячей поклонницей русской модели.

— Ну и финальным аккордом стало выступление Витте, — откинулся на спинку тайный советник и приложил крахмальную салфетку к губам. — Тот уже взял такую высоту, что и генералы попритихли. Мы победили, Илья Алексеевич! — Обер-полицмейстер поднял бокал бургундского Chablis. — Захват Дарданелл в очередной раз, слава богу, отложили.

Анастасия Аркадьевна очень гордилась крестником, сыгравшим, как она поняла, не последнюю скрипку в деле отстаивания государственных интересов.

— Совет принял решение о признании целесообразным сохранения Османской империи в целях недопущения перехода проливов в руки враждебных России государств, — резюмировал Август Рейнгольдович. — Постановили скорректировать план реорганизации вооруженных сил и вынести его на рассмотрение Госсовета в конце года.

Тайный советник сделал глоток из бокала.

— Что же получается? — задалась вопросом Анастасия Аркадьевна. — Эта газетная война с Турцией понадобилась кому-то только лишь для того, чтобы протолкнуть в правительство сделку с ружьями?

— Почему нет? — пожал плечами Ардов. — Полтора миллиона винтовок — приличные комиссионные.

— Да тут, я думаю, весь аванс предполагалось в доход обратить, — уточнил обер-полицмейстер. — Полагаю, эти мошенники намеревались попросту раствориться с деньгами русского правительства. Компания-то — как пить дать пустышка.

— Неужели великий князь способен на такую махинацию? — ужаснулась Баратова.

— Ну что вы, — успокоил ее Райзнер, — ни в коем случае! Ввели в заблуждение, очаровали, окрутили. В порядочности его императорского высочества нет никаких сомнений.

— Ваше превосходительство, у меня к вам просьба, — обратился к всесильному сановнику Ардов.

— Все, что пожелаете!

— Нельзя ли сестрорецкого письмоводителя повысить до помощника пристава?

Август Рейнгольдович с удивлением взглянул на собеседника. Просьба выглядела странной. На волне такого триумфа Илье Алексеевичу впору было ходатайствовать о месте, чине, наградах, о жаловании, наконец! А вместо этого — какой-то сестрорецкий письмоводитель.

— Его зовут Пучков Гордей Саввич, — поторопился уточнить сыщик. — Там место все равно вакантно.

— Не сомневайтесь, мой друг, — с чувством отозвался тайный советник, успев обменяться многозначительным взглядом с княгиней. — Это самое малое, что я готов для вас сделать.

Пристав Троекрутов вышел на порог третьего участка Спасской части, имея намерение утихомирить репортеров, с самого утра все прибывавших с просьбами об аудиенции. Евсей Макарович распорядился газетчиков внутрь не допускать, чтобы ожидали, когда он найдет время самолично выйти для разъяснений.

В прошлый раз, когда пришлось спасать денежную реформу, такое оформление встречи с пишущей братией вышло случайно, когда репортеры ненароком застали господина пристава на пороге по возвращении из управления. Евсею Макаровичу тогда очень понравилось оказаться в центре неравнодушия писательской братии, он сумел удачно представить роль третьего участка в деле спасения империи и весьма деликатно дал понять, какое место в этой ответственной операции довелось занять лично ему.

Вырезки тех репортажей Троекрутов бережно хранил дома в особой бархатной папке и даже подумывал заказать багетную раму, чтобы навесить на стену на манер литографий.

Фотографы принялись поджигать магний, подсвечивая вспышками бравого майора с «Владимиром» на шее, устремившего взор вдаль.

Посыпались вопросы. Последняя неделя стала временем необычайно кровавой жатвы. Слух о каком-то невероятно кровожадном агенте невесть каких антироссийских сил, едва не втянувших империю в новую военную авантюру, разлетелся по столице мгновенно. Рассказывали совершенно невероятное: будто бы преступнику удалось заминировать важнейшие объекты Военного ведомства и спланировать истребление лучших полководцев. И только расторопность чинов полиции третьего участка Спасской части позволила уберечь империю от катастрофы.

— Никаких иноземных наставников в деле не обнаружено, — заверил собравшихся Евсей Макарович, действуя строго в духе инструкции, полученной в управлении. — Преступник оказался одиночкой.

На приеме у начальства приставу было велено инцидент в квартире Лундышева трактовать как семейную трагедию (что Евсей Макарович прозорливо и предложил с самого начала) и к делу не приплетать, а про покушение на посла и динамит в участке не распространяться. Было предписано оставить в поле общественного бдения только два преступления — диверсию в Сестрорецке и убийство генерала Верховского, каковые оставить за их истинным исполнителем.

— И при этом совершенно сумасшедшим! — продолжил выступление начальник участка. — Рассудка он лишился в прошлую русско-турецкую компанию, насмотревшись жестокостей. Да-с, война она никого не жалеет… Вот он, стало быть, и решил турку отомстить.

— В чем же тут ущерб турку, ежели он наши заводы взрывал да наших генералов щелкал? — спросил кто-то из газетчиков.

Троекрутов растерялся. «Действительно, чего он хотел-то, этот Белоглазов?» — вдруг задумался Евсей Макарович. Вопрос поставил его в тупик.

На помощь пришел старший помощник фон Штайндлер:

— Своими действиями преступник рассчитывал возбудить общественную ненависть к Османской империи, чтобы побудить высшее руководство к решительным действиям. Для этого он совершал свои отвратительные деяния под видом турецкого саботера[91].

— Что ж он ждал-то десять лет, чтобы месть свою совершить? — не унимались борзописцы.

— Так сумасшедший же! — нашелся Троекрутов. — Говорю же вам — сам себя не помнил. На Шипке голову пушкой повредило. Поначалу еще держался кое-как, не доводил себя до греха… Да вот как узнал в газетах, что турок на Крите опять православных притесняет, так и не сдержался… — Евсей Макарович дал чистую юбиляцию[92], и насилу сумел из нее выйти.

— Однако же здесь следует указать, — поторопился расставить верные акценты Оскар Вильгельмович, — что в нынешнем Критском кризисе Россия совместно с шестью другими великими державами выступает на стороне Турции и потребовала от Греческого королевства убрать с острова войска и отвести флот.

Репортеров также интересовала личность погибшего при взрыве турка (разглашать было не велено) и обстоятельства смерти генерала Верховского (следовало подать как расправу над истинным патриотом ради безумных целей преступника).

— Пусть враги России знают: любой, кто посмеет нарушить наш покой, получит сокрушительный отпор, — вышел на финал Троекрутов. — А потому никакой войны и не будет! — так велели заканчивать все выступления в управлении.

В целом речь удалась. Некоторые даже зааплодировали.

— Духоподъемно, — промурлыкал себе под нос Клотов — он тоже оказался в числе репортеров. — Но я не стану этого печатать.

— Почему же? — не удержался от вопроса стоявший рядом коллега.

— Мир продается хуже войны, — с видом человека, постигшего все тайны мира, заявил издатель, убирая блокнот в карман. — Читатели заскучают. Лучше я отдам место в газете под крушение воздушного шара. Слыхали? Экспедиция Андре потерпела неудачу во льдах.

Ардов стоял на мосту и смотрел вниз. События последних дней его не просто вымотали, а как-то окончательно разуверили в службе, на которой он, хотя и оказался волей случая, старался исполнять долг со всем тщанием. Илья Алексеевич все более убеждался, что никакие его усилия не в состоянии улучшить общества, представавшего перед ним грубым, подлым, жестоким — словом, тяжело и неизлечимо больным. Временами он чувствовал, что буквально захлебывается от грязных волн людских пороков и страстей — стяжания, сластолюбия, гордыни. Ко всему этому примешивался удушливый запах человеческой глупости. Без этих свойств человеческой породы, пожалуй, ни одно преступление не могло бы получить своего развития.

Илья Алексеевич вспомнил зеркала, которые давеча вспыхнули золотым светом на Садовой, приглашая отправиться в небесные выси, где серафимы немолчно славят Создателя. Сыщик опять вспомнил родные черты незнакомки у Спаса-на-Сенной, но почему-то вместо ладана в ноздри затек запах подгнившей рыбы, а в ухо ударил комариный зуд.

Из-под воды проступила ухмыляющаяся физиономия Мервуса. Илья Алексеевич догадался, что, скорее всего, видит отражение человека, облокотившегося рядом с ним на перила.

— Поздравляю, Илья Алексеевич! — сказало отражение. — На этот раз вы меня обыграли, сделку пришлось отложить. Заметьте: не отменить — отложить.

— Я с вами не играл, Мервус, — ответил сыщик. — Живую жизнь нельзя сбрасывать как сыгранную карту.

— Бросьте! — капризно, с некоторым раздражением отмахнулся злодей. — Каждый из них сам выбрал судьбу. Чептокральский погряз в блуде, самым отвратительным образом домогался благочестивой дамы — разве нет? Получил от оскорбленного супруга по заслугам. Лундышев свихнулся на почве патологической ревности, изводил подозрениями жену, обрек буквально на заточение. Его конец также вполне логичен. Генерал пал жертвой тщеславия и сребролюбия. Этот турок из посольства, которого Белоглазов положил на место взрыва, вообще был исчадием ада — третировал жену и детей, пьянствовал и сутками не вылезал из ипподрома и игровых клубов.

— Возможно, — признал Ардов. — Только с чего это вы выбрали себе роль верховного судии? Вы, скорее, бес-искуситель, — без чести, без совести, без морали.

— А хоть бы и так, — легко согласился Мервус, — только это не отменяет того обстоятельства, что для каждой смерти имелась законная причина.

— Какую причину вы избрали для расправы со мной?

— Господь с вами, Илья Алексеевич! — притворно ужаснулся махинатор. — Я здесь ни при чем. Это все сумасшедший Белоглазов! Вы ведь видели его — бешеный! Атака в Сестрорецке — это его своевольная выходка, к которой я не имею никакого отношения. Он вбил себе в голову, что вы можете расстроить весь план и потому решил с вами расправиться… Уж слишком быстро вы заявились к нему в «курятник», он, честно признаться, не ожидал. Я, конечно, позднее сделал ему внушение и, как вы могли заметить, впоследствии он оставил попытки лишить вас жизни.

— И для этого заминировал целый полицейский участок?

— Я не мог исключать, что мой стройный план претерпит изменения из-за вашего вмешательства, — с напускной непосредственностью признался Мервус. — И, как видите, оказался прав. Мой метод требует предусмотрения всех возможных вариантов! И если бы вы не отыскали этого болтливого инженера Буевича в подполе у знахарки, замысел удалось бы завершить. А самого инженера мы бы выдали за последнего оставшегося в живых члена нашей тайной организации, — вздохнул злодей с фальшивой скорбью. — Конечно, случайно утонувшего в Мойке или что-то в этом роде.

Голос Мервуса был нестерпимо соленым, Ардову стоило большого труда не вынимать из колбочки пилюльку — он не хотел показывать этой своей слабости противнику.

— Вам понравился мой маскарад? — справился Мервус, снимая с верхней губы полоску черных усов с закрученными кверху концами. — Постиж[93] остался от одного артиста — не пропадать же добру! Да вы его помните, он неплохо исполнял арию Менелая в «Аквариуме», пока вы его не прихватили… — Мервус бросил искусственные волосы в воду. — Я подумал: а не преобразиться ли мне в жандармского полковника? Каюсь, люблю эффекты. По-моему, получилось убедительно, не находите? Да-с, усишки — отличная маскировка. Признайтесь, ведь вы всерьез подозревали Брусникина! Честно говоря, он был отличной кандидатурой для главы подпольной ячейки, вздумавшей раскачать Россию на войну. Думаю, газетчики охотно ухватились бы за эту фигуру. Невероятная сила, вы не находите? Я имею в виду общественное мнение. Скажу без ложной скромности, теперь я могу управлять Россией получше любого правительства. Хотите знать, как это работает? Сначала абсолютная ложь становится слухом. Слух превращается в телеграмму. Телеграф переносит ее на другой континент. Там, за океаном, ее печатают газеты как заслуживающую доверия новость «из проверенных источников». А потом она возвращается обратно к нам. Уже как неоспоримый факт, со ссылкой на уважаемое издание. Вуаля! Отныне любая моя выдумка может стать реальностью. Шутка ли, я едва не отправил империю на новую битву! Конечно, я имею в виду не Турцию, а кое-кого посерьезней — того, кто не смог бы стерпеть захвата Проливов русскими. Вот где было бы золотое дно! И я обязательно до него доберусь, обещаю вам, Ардов.

Илью Алексеевича раздражало это неуемное самовосхваление отъявленного негодяя, но он все не мог придумать, какими словами можно было бы поколебать эту самоуверенность.

— Вы мелкий жулик, — наконец сказал он. — Вам кажется, что вы гигант, да Винчи преступного мира, а вы обыкновенный гайменник![94] Вся ваша сила только в том и состоит, что слава о вашем душегубстве бежит впереди вас. Оттого вам и служат. Из страха.

— Ха-ха, — в вальяжном голосе собеседника послышались нотки обиды. — Не такой уж и мелкий, если могу вертеть целыми империями. Вы правы: страх — непременный атрибут великих свершений, без него покорности не дождешься. Но это лишь один из инструментов. Мало ли душегубов по подворотням?! Но не перед ними будут трепетать правительства, армии, церкви. Передо мной! Ключи от мира в моих руках! И теперь меня никто не остановит. Даже вы, господин Ардов.

— Не будем загадывать, Карл Донатович, — возразил сыщик. — Как личность вы для меня пусты и противны, ваши устремления банальны и неинтересны. Но как исчадие ада вы мне любопытны.

Илья Алексеевич говорил и одновременно чувствовал, как избавляется от робости, которую всегда испытывал не только при столкновении, но даже и при одной лишь мысли о Мервусе. Голос его наливался силой, а в душе крепла уверенность, что именно этот человек должен быть смыслом его службы в сыскной полиции. Эта мысль и ранее охватывала Ардова, но всякий раз сыщик гнал ее от себя, не желая порабощаться чувствами ненависти и мести.

— Я намерен отправить вас обратно в преисподнюю, — с некоторым, может быть, излишним пафосом заключил он.

Отражение, все сильнее дрожавшее на черной водной глади, внезапно рассыпалось на тысячи фрагментов, уносимых потоком.

Илья Алексеевич огляделся. Сумерки давно окутали город. Поблизости никого не было.

КОНЕЦ

Убо — стало быть (церк., стар.).

Курдонер — парадный двор перед главным фасадом здания.

Тимолеон Вассос (1836–1929) — офицер греческой армии, возглавивший наскоро сколоченный экспедиционный корпус, прибывший на Крит в 1897 г. с целью защиты православного греческого населения от турецких гонений.

Макс Клингер (1857–1920) — немецкий художник, график и скульптор, представитель символизма.

Глиптотека — музей художественных изображений на камне.

Дитя века (фр.).

Сецессион (от лат. secessio — обособление) — немецкие и австрийские художественные общества конца XIX — нач. XX вв., возникшие на почве оппозиции академизму.

«Священная весна» (лат.).

Гильош (от фр. Guilloché) — узор из волнистых линий.

Барагозить — скандалить, шуметь.

Маравихер — вор (блатн.).

Колба Эрленмейера — тип лабораторных колб с плоским дном, коническим корпусом и цилиндрическим горлышком.

В это время — управляющий морским ведомством.

Эвенемент (от фр. evenement) — необычное событие, сенсация.

Жавер — мужчина (блатн.).

Бажбанские — дурацкие (блатн.).

Черноморские проливы Босфор и Дарданеллы, обеспечивающие доступ России к Средиземному морю и мировым океанам.

Нелидов А. И. (1835–1910) — в то время посол в Константинополе.

Замок Бальмораль — шотландская резиденция королевы Виктории.

Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил (1830–1903) — 3-й маркиз Солсбери, в то время премьер — министр Великобритании.

Витте С. Ю. (1849–1915) — в то время министр финансов русского правительства.

Итерация (от лат. iteratio) — повторение какого-либо действия.

Квипрокво (от лат. Qui pro quo) — недоразумение, возникшее в результате того, что одно лицо, вещь, понятие принято за другое.

Жорж-Пьер Сера́ (1859–1891) — французский художник-постимпрессионист, создатель оригинального метода живописи «пуантилизм» — письма раздельными мазками.

Анахайм — разновидность стручкового перца чили.

Антоний ван Дайк (1599–1641) — фламандский портретист XVII века.

Казенка — государственная винная лавка.

Дешевое горючее для спиртового оборудования подкрашивали фиолетовой краской.

Пытлясинский В. А. (1863–1933) — популярный борец из цирка Чинизелли, чемпион мира по вольной борьбе.

Эрнест Шоссон (1855–1899) — французский композитор и общественный деятель, поддерживал зарождающиеся новаторские течения вроде импрессионизма.

Франко-сиамская война 1893 года — вооруженный конфликт, по итогам которого Сиам (с 1932 г. Таиланд) был вынужден отказаться в пользу Франции от лаосских территорий.

Мама (фр.).

Закраина (фланец) — внешний поясок на патроне, который служит для захвата гильзы выбрасывателем.

Сильвестр Крнка (1825–1903) — чешский оружейник, винтовка системы которого была принята на вооружение Русской армии в 1869 году.

Генри Оливер Пибоди (1826–1903) — американский оружейный конструктор, в 1862 году запатентовал рычаг и спусковую скобу для армейской винтовки.

Гай Юлий Цезарь Октавиан Август (63 г. до н. э. — 14 г.) — древнеримский политический деятель, основатель Римской империи.

Соломенный домик одного из поросят в англ. сказке «Три поросенка» (изд. Лондон, 1843). В переложении С. Михалкова 1936 года известен как «домик Наф-Нафа».

Конгрев — рельефное изображение на печатной продукции.

Тугра — персональный знак правителя (султана, халифа, хана), содержащий его имя и титул.

Покупка — здесь: воровство, кража (блатн.).

Гаерство — шутовство, кривляние.

Фрайн — сообщник, помощник (блатн.).

Отабуниться — собраться (блатн.).

Спустить — здесь: выбросить (шулерский термин).

Сграфить — арестовать (блатн.).

«Фру-фру» — дешевые папиросы.

20 лет совместной жизни.

Битва при Геттисбурге (1863) — самое кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны в США, переломная точка в конфликте.

Тимоти О’Салливан (1840–1882) — американский фотограф, получивший известность благодаря фотографиям Гражданской войны в США и Дикого Запада.

Посмертная фотография (англ.).

Мосин С. И. (1849–1902) — русский конструктор стрелкового оружия.

Суровский товар — изделия из шелка, шерсти, хлопка.

Жовиальность — бодрость, жизнерадостность.

Лефоше — револьвер системы французского конструктора Казимира Лефоше (1802–1852). В 60-х годах XIX века использовался для перевооружения нижних чинов Отдельного корпуса жандармов.

«Волчий табак» — перезревший гриб — дождевик.

Примерно 20 метров.

Поддевка — короткий кафтан, собранный в талии, с застежкой на крючках.

Бре́тцель (нем. Brezel) — крендель.

Оборона Шипки — героический эпизод Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. в Болгарии. Бои за контроль над этим стратегически важным перевалом продолжались пять месяцев и завершились победой русской армии.

Анри Море (1856–1913) — французский художник — постимпрессионист, член Понт-Авенской группы.

Поль Дюран-Рюэль (1831–1922) — французский коллекционер, был связан с импрессионистами.

Фабра — популярное в то время косметическое средство для окраски усов и бороды в темный цвет.

Мастерская Пешехоновых — известная иконописная артель того времени в Санкт-Петербурге.

Шпрехшталмейстер (нем. Sprechstallmeister) — ведущий циркового представления.

Орлиное гнездо — самая высокая точка русской обороны на Шипке.

«Жуков табак» — крепкий дешевый табак производства фабрики известного предпринимателя В. Г. Жукова.

Анкерок — деревянный бочонок.

Мезонин (фр. mezzanine — средний) — надстройка над средней частью жилого дома.

Жан-Мартен Шарко́ (1825–1893) — французский врач-психиатр, учитель Зигмунда Фрейда.

Фуга — многоголосное музыкальное произведение, основанное на многократном повторении одной или нескольких тем.

Успешный набег северных скифов на Константинополь в 903 году, упомянутый в «Повести временных лет».

Кода — пассаж заключительной части музыкального произведения.

Арьерсцена — задняя часть сцены, служащая резервным помещением для хранения декораций.

«Шательро» (Chatelleraut) — французский военный завод.

Зигмунд Шломо Фройд (1886–1939) — исследователь внутреннего мира человека и врожденной сексуальности, основатель психоанализа.

Сарацины — жители Аравийского полуострова. В средние века на Западе определение стало общим для всех арабов и мусульман.

Мариус Петипа (1818–1910) — русский и французский балетмейстер, создатель классического балета.

«Золотой стандарт» — денежная реформа С. Ю. Витте, установившая свободный обмен рубля на золото (1897).

Луций Анней Сенека (4 г. до н. э. — 65) — римский философ, по приказу императора Нерона принял смерть, перерезав вены в теплой ванне.

Здесь звуки не слышны,

Исчезла связь времен.

Добро и зло равны —

Таков судьбы закон…

(Поль Верлен, пер. Н. Ивановой)

Шустов Н. Л. (1813–1898) — основатель товарищества «Шустовъ и сыновья» — крупнейшего производителя алкогольной продукции в России конца XIX века.

Мутовка — избиение (блатн.).

Юдзу — фруктовое растение рода цитрус, распространенное в Юго-Восточной Азии.

Блинопек — фальшивомонетчик (блатн.).

Комэй (1831–1867) — 121-й правитель в истории Японии.

Синоби-но-моно — разведчик-диверсант в средневековой Японии (ниндзя).

Около 20 метров.

«Бульдог» — карманный револьвер Webley British Bulldog.

Добрый день (İyi günler) — турецкое приветствие.

Витте.

Саботер (от фр. saboteur) — диверсант.

Юбиляция (от лат. jubilatio, ликование) — продолжительное импровизационное распевание последней гласной в слове «аллилуйя» в хорале.

Постиж — поддельный волос.

Гайменник — убийца (блатн.).