- Я люблю тебя.

Я любила говорить это на русском. Именно ему, никому другому. От этого вынужденного и бесконечно фальшивого немецкого "Ich liebe dich" меня тошнило, как и от этого длинного мундштука, в который раз за разом вставлялась длинная сигарета. У нее даже привкус был тошнотворный, хотя многие Damen расхваливали этот табак и потому мне тоже приходилось затягиваться со слащавой улыбкой, рассыпаясь в благодарностях тому, кто снабдил меня очередной пачкой. Я никогда не покупала сигареты сама, мало что вообще покупала на свои деньги, которых правительство, впрочем, выделяло предостаточно.

- Я люблю тебя.

Больше всего мне нравилось, когда он говорил это. Когда называл по имени, моим родным именем, а не это "Hanna, Schatz!", от которого тоже воротило. Хотелось засадить в эти пьяные глаза шпилькой, да ещё и провернуть хорошенько, так, что бы помучить. После ненавистных каблуков ужасно болели ноги.

- Это закончится, я обещаю.

Обещания всегда ими и оставались. Мы погрязли в этом дерьме по самые уши. И как бы не пытались вырваться, раз за разом все попытки срывались в бездну. А когда по радио прозвучали роковое «Сегодня, 22 июня 1941 года...» уже появился единственный и настоящий повод. Я сражалась, изо дня в день вела свой бой не за верхушку, не за тех, кто после спляшет на наших костях, а за маленькие и злобные глаза, за тех, кто умирал на другой стороне этой войны.

Фальшивые стоны, чужие прикосновения, шепот "Gefällt es dir?" и вынужденность соглашаться, кричать, что нравится, хотя на самом деле мне никогда не было хорошо ни с одним из них. Кроме него.

Я дрожала всем телом от одного только осторожного объятия, когда нам удавалось побыть в двоем.

- Девочка моя.

Я таяла. Растворялась в его объятиях, мечтала спрятаться там навсегда и была в тот момент крайне слаба.

- Я люблю тебя.

- И я тебя.

Он целовал меня медленно, не жадно и не грязно, как они, лишь потом, когда я сама обхватывала его шею руками, он сильнее прижимал на вид хрупкое тело к себе.

- Я не хочу терять тебя.

Испуганные карьи глаза.

- Никогда.

И мне было противно иной раз смотреть на себя. Девушка, почти замужняя девушка, которая вынуждена спать с кем придётся ради информации. Хуже всего было, когда те люди оказывались пустышками, стоящими одной лишь пули и ничего более. И тогда я разбивалась, курила на вылизанной до блеска кухне в одиночестве, потому что для всех я была Fräulein.

Это был обычный вечер в парке. Я прогуливалась с недавно подцепленным на крючок парнем. Еще совсем зеленый, с ярым блеском и вдохновением в глазах. Под его сапогами скрипел снег, а мои следы оставляли витееватую дорожку из отпечатков каблуков. Зима в Германии только начиналась. Этот ноябрь 1942 года был вполне щедр на снег. Крупные хлопья снега кружились в свете фонарей и сегодня, медленно оседая на плечах пальто. Черное, оно идеально сидело по фигуре, подчерчивало легкий стан и расправленный плечи. Идеальная осанка. Идеальная походка. Все было вечно настолько идеальным, что мне хотелось разбить ненавистное зеркало дома, лишь бы только не смотреться в него лишний раз.

Вечер был наполнен тревожностью. Несколько раз я даже нервно рассмеялась, на что мой спутник даже не обратил внимания. Он с самого начала встречи болтал о Гитлере, о мнимых его успехах в войне, чем бесконечно утомлял. Внезапно все планы этого низкорослого кретина рухнули и кто бы мог подумать, что руку к этому приложили такие же, как и я. Я слышала, что Матвея поймали с месяц назад и через неделю пришлось поднимать тосты за поимку коммунистического мерзавца. Как же! Такой успех - изловить одну крысу, когда штаб Берлина полнился ими, пусть и на нижних уровнях. После резкого проигрыша немцы стали осторожнее выбирать кандидатур даже в офицеры, что уж говорить о более высоких званиях. Впрочем, Степа успешно полз вверх по адской карьерной лестнице, грыз глотки, шел по голосам и за это местное начальство его бесконечно обожало. Маска наглого подлеца и почти психопата приклеилась к парню намертво, что несколько волновало меня. Встречи с ним были слишком редкими, что бы провести пол ночи только за тем, что ему срывало крышу.

- Ханна?(нем.)

-A? Простие, Хьюго, - я улыбнулась, тихо рассмеявшись, - Я слишком задумалась. (нем.)

Этот идиот даже не додумался пригласить меня в ресторан или в кафе, на худой уж конец. Пальцы в сапожках начинали подмерзать и мне больших трудов стоило делать вид, что все в порядке. Если я заболею из-за своей же самонадеянности и уверенности в этом парнишке, то это будет отвратительно. Простуда сейчас была просто запрещена, а чихать на своих обожателей хоть и хотелось, но лишь образно.

- Я спросил, не хотели бы вы перекусить?(нем.)

Его обеспокоенный взгляд был почти умилительным и легко мог сбить с толку. Только вот я знала, что за этими прелестными, почти невинными карими глазами скрывается монстр. На Хьюго меня навел Степан, со злобным шипением попросив с ним разобраться. Я так и не узнала что именно он сотворил, но надо думать, действительно что-то ужасное, если смог поколебить невозмутимость Роневого.

- Нет, нет, я не голодна, - я смущенно повела плечами, отводя взгляд, -Но не откажусь от чашечки чего-нибудь горячего. (нем.)

Парк был безлюдным. Я не встретила еще ни одного человека, что не могло не радовать. Дамский револьвер, держащийся на туго стянутых ремнях на бедре приятно грел душу. Под пальто пряталась портупея с еще одним оружием, уже более мощным, чем мелкий револьвер. Но все равно я скучала по винтовке. Могу позволить оставить себе сегодня эти следы на коже - спать с этим придурком в планы не входило. С другим. Сероглазым и родным настолько, что каждый день вынужденной разлуки убивал и служил пулей в самое сердце.

- Тогда позвольте предложить вас хорошее заведение по близости, - лицо Хьюго озарила радостная улыбка, - Я думаю, оно вам понравится.(нем.)

А мне понравится, когда твоя кровь обагрит этот пушистый снег. Такие убийства служили отдушиной, способом хотя бы как-то выпустить пар, что ли? Потому что самым большим желанием было сжать автомат, вломиться в Рейстраг и перестрелять там всех к чертям собачьим. Меня убьют, несомненно, но кого смогу - утащу с собой.

- Я...(нем.) - я было уже открыла рот, что бы ответить и рассыпаться в благодарностях, но внезапно замолчала и огляделась. Что-то изменилось. Тишина более не была тягучей и полной, в нее ворвался звук скрипа снега. Их было несколько, это точно. Они шли бодрым шагом и скоро в свете фонарей показалась группка солдат. Я невольно сглотнула, прищурилась. Внутреннее предчувствие опасности  усиливалось по мере того, как они приближались. Каждый на перевес с оружием и держали ребятки его отнюдь не так, как простые патрульные в богом забытом парке. Да и многовато их. Шест человек. Липкое осознание, толчок, образ - расплывчатый, но его хватило.

«Ну и где ты было полчаса назад?!» - внутреннее выругалась я, редко отдаляясь от своего спутника.

Сначала револьвер. Заряженный полностью, готовый к мгновенному использованию. Выстрел четко в голову Хьюго, даже не успевшему понять что происходит, затем несколько методичных в сторону отряда. Тем временем я нырнула в тень деревьев, торопливо расстёгивая пальто. Добралась до пистолета, дело пошло получше.

«Интересно, все они такие идиоты или только те, кого посылают за Советскими шпионами?»

Немцы остались стоять под фонарями, беспорядочно паля по той области, куда я отбежала. Через пять минут из шестерых остался только один, да и того не стало - надо же, автомат нуждается в перезарядке!

Едва прогремел последний выстрел, я скрылась в темноте парка. Лихорадочно соображая, я пришла к выводу, что домой смыла идти не было. Там уже дежурили. Нацисты не настолько глупы, в конце концов. Я представляла как сейчас все там вверх тормашками, аккуратно сложенная одежда выпотрошена на пол, бумаге в столе разбросаны по всей комнате. Там не было никаких документов и я бы могла выйти сухой из воды, если бы не два фактора. Карта с отметками войск и радио, настроенное на московскую волну. Так глупо! Я закусила губу, размышляя что делать дальше.

Нужно предупредить Степу. Может парень даже совет даст, что-нибудь придумает. Хотя бы что-то! Я не смогу прятаться постоянно, мне следовало прямо сейчас покинуть этот ненавистный город.

Почему так тихо? До сих пор. Эта тишина давила на мозги, заставляла паниковать, а вот этого делать сейчас совсем не следовало. Страхом тут не поможешь.

Все сыпалось прахом. Все связи, которые имелись сейчас стоили не более копейки, растворялись и не имели никакого значения. Я сейчас была одна против всей этой своры и как скрыться от нее, понятия не имела. Из города не выбраться - каждая шавка сейчас уже знает, как я выгляжу и что со мной следует делать. Живой. Брать живой, потому что таких не убивают, если не случайно.

По инструкции я должна была прямо сейчас пустить себе пулю в лоб. Или сделать еще что-то, но лишить себя возможности жить и говорить. Я знаю слишком много, чтобы позволить поймать меня.

Я скрипнула зубами, обхватив себя руками и огляделась. Вроде бы никого. Только бы добежать до таксофона, успеть набрать номер и крикнуть в трубку, что ужина сегодня не будет. Этого будет достаточно, чтобы женишок все понял и подчистил все следы на всякий случай. По алым губам скользит легкая и виноватая улыбка. Степа будет кричать, опять собьёт костяшки в кровь. Будет называть меня идиоткой, глупой, которая просчиталась. Когда-то мы пообещали друг другу, что после этой треклятой войны сбежим. Навсегда скроемся от глаз красных флагов и пропаганды, забудем о своей профессии, как о страшном сне и начнем жить заново. Как - не знали, но точно будем. Я бесконечно устала от всего этого пафоса, притворства, хоть это и вошло в привычку. Вести собственную игру, такую опасную, но вынужденную. Должна, обязана, Родина... брехня. Единственные, кому я что-либо задолжала, были простые люди, которые даже никогда не бывали в Москве. Они умирали каждый день пачками, верили, что правительство ничего не могло сделать... А я лично предупреждала в еще в апреле 1941 руководство! Но мне посоветовали заткнутся, потому что Германия была на тот момент нашим союзником, и информация была ложной. Но здесь была я, а не вы. Вы же понятия не имели какого здесь и что я слышала и видела на самом деле.

Я шла гордо, с поднятой головой, не вырываясь и не брыкаясь. От маски, которую я носила последние два года, осталось только та часть, которая ею никогда не была - вечно прямая спина, идеальная осанка и расправленные плечи. От бега волосы растрепались, выбились из аккуратной причёски. Вот в этом вся я - меня тащат силком в пыточную, а я беспокоюсь о внешнем виде. Всегда имела пунктик на это, что невероятно бесило Степана. Пройдет целая вечность, пока я соберусь для простой прогулки, когда мы были в Москве.

Хотя, до пыточной у нас еще далеко. Для начала передо мной открыли двери ауди, даже галантно. Как будто этот же человек не бил меня минутами ранее.

- Признаться, я поражен, - хрипловатый голос вводил в состояние, близкое к ужасу, - Ханна, вы превзошли всех, кого я знаю. Или... как вас зовут на самом деле?

Я молчала. Разглядывала сжатые кулаки в наручниках и едва сдерживалась, чтобы не скрипеть зубами. Август Бронберг, полковник, с которым мне доводилось видеться всего несколько раз. Он был порождением третьего рейха, олицетворением всего националистического бреда. Уже не молодой, настоящий волк и не штабная крыса. Я, наверно, даже уважала его, если бы не символика орла, раскинувшего крылья, на фуражке и плаще. Свинья.

- У меня есть к вам предложение, дорогая, - он повернулся ко мне, сцепив руки на коленях в замок, - Жизнь в обмен на информацию. Спокойная жизнь, я имею в виду. Нам удалось немного узнать о том, кто вы. Вы слишком ценна, чтобы быть убитой. Вы все еще можете служить арийской нации. (нем.)

Я сначала усмехнулась, затем тихо засмеялась, а потом и вовсе расхохоталась в голос. Впервые за долгое время искрение. Он действительно считает, что если я перестреляла всех, кого увидела по пути сюда в форме, то сейчас приму его приглашение в спокойную жизнь фройлян? Мне, может, еще потом за Степку выйти и слушать поздравления, ловить завистливые взгляды, устремлённые на благоверного?  

- Нет, спасибо, - резко замолчав, я взглянула на мужчину. Темно, но отчётливо видно идеально выбритое лицо и прищуренные, серые глаза. Стальные настолько, что делалось не по себе. Даже если существовал мизерный шанс того, что нацист не врет и не пытается заговорить мне зубы, я отказываюсь.

- Это твой выбор, - сухо обронил Август, разочарованно поджал губы, - Стало быть, ты готов к тому, что тебя ждет?

- Несомненно. И «готова».

Знает русский? Не мудрено, многие из высших эшелонов его знали, как и английский. В моем же запасе был еще и французский, еще несколько. Обожаемая Франция и Париж сильно въелась в память и никак не хотела отпускать. Там мне понравилось даже больше, чем в чудесной Англии. Из России могла выделить только Ленинград, даже Москва рядом с ним меркла.

Шанс. Я рванулась на мужчину, метя ударом плеча в скулу и даже попала, слишком неожиданным для него вышел порыв. На заднем сидении машины было тесно что, наверное, его и спасло. Дверь с моей стороны тут же распахнулась и меня за воротник выволокли на улицу под отборный русский мат и шипение.

- Русская шлюха! (нем.)

Потирая челюсть, Бронберг выбрался следом, нависая надо мной. Я хотела вскочить, но слишком крепко получила по грудной клетке чьи-то сапогом. Ловила ртом воздух, в попытках отползти, но деваться было некуда, вокруг кольцо из вооружённых немцев. Убейте меня! Черт возьми, просто пристрелите как собаку, как вы любите это делать!

Но молчание затягивалось. Мужчина тяжело дышал, стараясь унять злость, на которую я так рассчитывала. И надежда таяла по мере того, как его лицо разглаживалось и становилось все спокойнее. В душу постепенно пробирался липкий ужас. Всегда было интересно как выглядят пыточные нацистов, что ж, видимо пришло время узнать.

Перед ними предстала я. В глазах, прежде весёлых и прищуренных поселился холод вместе со сталью и безразличием ко всему. Что угодно, лишь бы не выдать поглощающего страха. Я ухмыльнулась, вздёрнув подбородок и в упор посмотрела на Августа. Ни черта, мы еще с тобой повоюем - Ставыло так просто не сдаются. Мой отец был такой же профессии, кончил точно так же, как и я сейчас и все что я знала о нем, так это то, что он держался достойно. Чем я хуже?

- Можешь катится в пекло, - проговорила, окинув его циничным взглядом, - И будь добр, прихвати с собой Гитлера. Слава Советскому Союзу.

Перед немцами предстала Лиса, хитрая и циничная, во всей своей красе. Образ, которым я всегда была и который не требовал никакого притворства. Мой позывной, созданный еще из прозвища, приклеившегося в университете.

Нас всегда было две. Я и Ханна. Иногда мне казалось, что личность действительно разделилась и мы с ней менялись местами, в зависимости от обстоятельств. Степа всегда удивлялся, как столь теплый взгляд в мгновение меняется на расчётливый.

- В машину ее, - процедил Август, - И везите в пятую.

Северная тюрьма. Серое, мрачное здание без окон на трех первых этажах, уходившее на всего пять в высоту. Непонятно из чего сделанное, то ли из плит, толи из кирпичей. Снаружи оно монолитно серое, а на всех окнах решетки. Видела один раз, когда еще ехала в Берлин. Оно находилось за городом, в пяти километрах от него и даже не пыталось прятаться. Выставлено на показ, ворота находились почти у самой дороги. Тюрьма для политических заключенных.

Мы с ним столкнулись где-то в бесконечном московском метро. Я не помню, что именно был за день, число или день недели. Какая была погода на улице, помню только ветер, который уже немного пах весной.

- А где вы учитесь?

- На военного, - я усмехнулась, подняв голову, - Однажды я спасу чью-то жизнь и не одну, я вам обещаю.

- А если придется спасать вашу?

Он остановился, карие глаза столкнулись с серыми. Я решительно не понимала вопроса, но потом улыбнулась и непринуждённо широким шагом, даже как-то по-детски, двинулась дальше по бордюру, расставив руки.

- Такого не произойдёт никогда, я надеюсь на это и верю.

Степа вздохнул. Он видел во мне девочку, которая во что-то верит. Верит еще в справедливость этого мира и особенно партии. Я была коммунисткой, мечтала, как и любая девчонка, сделать что-нибудь великое для страны. Он учился, оказывается, в том же институте, но был на курс старше. Степан Ронев был странным кем-то, кто когда-то, кажется, имел цель, но вечно она плыла и была не окончательной. Учился пренебрегая, в первые же месяцы заработав себе репутацию раздолбая. Частенько откровенно плевал на учебу, но каким-то чудом все равно сдавал сессию с блеском, чем не уставал поражать преподавателей.

- А вы? Чего хотите достичь вы?

- Не знаю.

Он не внушал особо доверия. Бабушка говорила держаться от таких товарищей подальше, не забивать ими себе голову и полностью посвящать себя учебе. Но вопреки всему мы виделись все чаще. Нас неудержимым притяжением тянуло друг к другу, и я прекрасно понимала причину, не сопротивляясь. Меня вряд ли можно было назвать ведьмой, но и простым человеком вряд ли. С самого детства я понимала, что отличаюсь от других детей. У меня всегда было больше друзей, чем у них и не потому, что я была общительным ребенком.

Просто кроме меня их никто не видел.

Мне было интересно. Капаясь в библиотеках, я поняла, что ничего не смогу найти действительно стоящего и поэтому решила импровизировать. Начала изучать саму себе и к девятнадцати, пожалуй, годам добилась определённого успеха. Гнуть ложки не получалось, но влезать в чужие головы и читать мысли иногда выходило. Заодно насылать мелкие проклятия на отдельных, неприятных личностей. Помогало заодно справляться с болью, порезы и раны затягивались вдвое быстрее, чем у других.

Но я держала это при себе. Я не рассказала никому об этом, кроме того же Степы, но спустя уже какое-то время общения. Я должна была убедиться в том, что парень не бросится вызывать санитаров в белых халатах. На удивление он отреагировал спокойно и даже подтвердил некоторые мои чувства. Сероглазый был не так прост, как казался и меня неимоверно это радовало. Два идиота нашли друг друга. Случайность столкнула нас, обращаясь подарком судьбы. Он тот, кому я так много раз обещала душу в других жизнях. Тот, с кем нас связывало нечто большее, чем общее место учебы и увлекательные беседы.

Потому уже через два месяца мы ходили вместе, не стесняясь держаться за руки. В спину летели робкие шепотки, но я только широко улыбнулась. Меня никогда не волновали женские сплетни и зависть. Единственное, что нам могло помешать проводить время вместе - это гневные взгляды учителей и инструкторов.

Но... как-то чихать было, знаете. Я любила его, он меня, и все шло замечательно до определенного момента, разделившего мою жизнь на до и после.

Тревожную, полную напряжения тишину прервал телефонный звонок. Я вздрогнула, неуверенно посмотрела на военного и тот кивнул - отвечай. Тут же письмо оказалось брошено на тумбочку, а я сняла трубку.

- Катя! - голос у парня был мало сказать взволнованный, - Скажи мне, что ты тоже это получила! Прошу тебя!

 Вновь посмотрела на военного, сглотнула, крепко сжав телефон.

- Да, сегодня тепло, - я заставила себя улыбнутся, - Может прогуляемся позже?

Первый мой шифр. Первая фальшивая улыбка обозначила 17 августа 35-ого года. И все полетело в Ад.

Камера оказалась небольшой. Три на три метра с единственной скамьёй напротив входной двери.

До этого был коридор. Пропитанный криками и сыростью крови, болезнью. Я почти чувствовала, как все это витает в воздухе, просачивается на другие слои реальности и мне остановилось дурно.

Давно я не ощущала чего-то подобного. Как будто идешь по заброшенному дому, в котором много лет назад с особой жестокостью вырезали кучу народа. Я бывала в таких, но вместе с этой грязью тут было и другое - отчаяние. Настолько сильное отчаяние, что в груди неприятно тянуло, а в горле застревал ком. Иногда я ненавидела свои способности.

Скольких тут сломили? Как много криков и визгов слышали эти стены? И ведь за каждой этой железной дверью кто-то есть. Живой человек или уже безвольное существо. Которое сдалось. Матвей тоже тут был. Тоже орал под пытками две недели, а потом его расстреляли. «Спасибо» осведомлённости некоторых знакомых.

Дверь за мной с лязгом захлопнулась, оставив в гордом одиночестве. Я тут же рухнула на пол, отползла к стене и схватилась за голову. Дыхание учащалось. Нет, не паническая атака, но боги всемогущие, лучше бы это была она!

Кулак, весь в крови, заносится над человеком и слышится глухой удар. Тело, накрепко прикованное к стулу, не издает ни звука - голова мотнулась в сторону.

Я зажмурилась, пытаясь оградится от нахлынувших образов. Со всех сторон наступала Тьма, а сквозь нее продирался хор воплей, потому что криками это не назвать.

Вены на чье-то крепкой шее вздуваются, а рот раскрыт. Голосовые связки давно сорваны, потому из груди вырывается только хрип.

Это он же или кто-то другой? Поди разбери. Я сжала волосы, стараясь хоть как-то переключится, потом вцепилась зубами в ладонь под большим пальцем.

- Пожалуйста... - английский голос, полный безысходности и безумные глаза, поднятые на палача. Хотя от глаз там одно название.

Боль не помогает. Делает только хуже, а в сознании маячит образ за образом. Они сменяются, не позволяя разглядеть лиц. Всполохи - красные и черные, яростные крики, все это медленно пробирается ко мне в голову и сводит с ума.

Такое хуже всего на свете. И не в первый раз - иногда оно приходит в кошмарах, обрушиваясь неудержимой волной. Но если нацисты узнают, что я не простой человек, все станет совсем плохо. Они помешаны на этом мистическом бреде кажется еще больше, чем на всей остальной диктатуре. Человек, который рассказал мне об этом уже не был жив, получил пулю в лоб тем же вечером, так как из него я вытянула все, что могла. Это было около трех лет назад, но я до сих пор помнила, с каким энтузиазмом он говорил, заикаясь и запинаясь. Глаза того мужчины горели нездоровым блеском, а я лежала на его груди и улыбалась. Глупцы даже не подозревали, насколько они были правы. Что все это - оно существовало в действительности, стоило только протянуть руку и магия сама прыгнет к тебе в руки. Разумеется, если ты не к ней готов. Изнанка никогда не откроется насильно.

Но сейчас то, что я любила в себе больше всего, я возненавидела. Чувствовать других людей, их эмоции и боль, их переживания, видеть обрывки мыслей - это на самом деле очень полезно, но не сейчас.

Я не понимала, сколько проходит времени. Спустя время только осознала, что истошно кричу. Настолько сильно, что через крик пробивается кашель. Я сильная, но у всего есть свой предел, в конце концов. И я страшилась этих образов еще больше, чем предстоящих пыток. Понимала, что меня ждет. Что сначала будут иголки, потом, скорее всего, лишусь ногтей. А дальше? Многие сдавались после второго выдернутого ногтя, я знаю и видела сама. Степа не позволял мне самой марать руки, но в пытках был искусен. Когда мы ловили язык, то он служил грубой силой, а я - психологическим фактором. Змеёй, которая проникала в самую душу, вливая смертоносный яд. Сводила с ума, наблюдая за бешеным взглядом загнанного кролика и улыбалась самой жуткой улыбкой из всех, что имелась в запасе.

Да, я не святая. Далеко не святая. И всегда надеялась, что закон кармы обойдет меня стороной, но, видно, просчиталась и в этом.

Уголки губ кривились. Я откинула голову, вглядываясь в темноту камеры. Хоть глаз выколи, ни черта не видно. Кроме парочки монстров, которые уже улыбаются в предвкушении от скорой кормежки. Ну как же в таком месте им не поселится.

- Что, нравится?

В ответ тишина. Руки дрожали. Я подогнула все пальцы, кроме среднего и указательного. Затем, кое как, поднялась и сильным рывком провела черту. Твари взвизгнули, шарахнулись от ослепительного света и растаяли, сбегая на другие уровни реальности. Я жалела, что свет этот нельзя перенести сюда, было бы хоть чуточку легче. Ненавижу темноту и замкнутые помещения.

Пробрало на нервный смешок. О чем я вообще? Насколько они меня тут оставили? Или решили, что проще будет морить голодом и жаждой, тогда сама начну долбится в двери камеры?

- Нашла.

Тайвынь появилась настолько неожиданно, что я вздрогнула, тут же завертела головой. Слабый, еле светящийся силуэт лисицы устроился рядом, стараясь заглянуть в глаза.

- Спасибо, - я протянула руку и Тайвынь сама подставилась под ласку, - Как он?

- Рвет и мечет, - дух вздохнула, - У тебя же нет шансов выбраться отсюда?

- Живой точно нет.

Я перебирала пальцами ее призрачную, но все равно мягкую шерстку и постепенно успокаивалась.

- Хочешь, я с тобой останусь? – кицунэ подняла на меня взгляд, - Тут или залезу к тебе в Сознание?

- Нет, - я нахмурилась, - Не надо. Не хочу, чтобы ты это видела. И тем более чувствовала. Уходи.

Когда заскрежетал засов, Тай уже не было. Я сидела, вытянув одну ногу и прикрыв глаза. В мыслях было только одно: чувство вины и волнение. Я не была до конца уверена, что готова.

В камеру вошел хорошо одетый человек. Не в форме, в пальто - что напрягало еще сильнее. За ним - пара солдат при оружии. Но стволы опущены вниз, не ожидают, что брошусь или притащились просто для вида. Простых людей не пускают к таким заключенным. В темноте не было видно лица, а слабый свет, сочившийся из коридора, позволял разглядеть только острые очертания и короткую стрижку.

- Диамант, - протянул мужчина, сделав пару шагов в мою сторону и замер, - Или нет? Давай начнем с простого. Как тебя зовут? (нем.)

Я усмехнулась, опустив голову. Волнение продолжало нарастать.

- Варвара.

Девушка, которая сгинула еще в первый год нахождения в Берлине. Не помню в чем она просчиталась, даже не помню ее лица - постаралась забыть и за два года вышло не плохо. От лучшей подруги осталось только имя, парочка ярких воспоминаний, но даже они были размыты. Ни лица, ни голоса, ничего другого. Кроме одного - она до ужаса любила носить платья в горошек и забирать волосы косу.

-Что последнее ты донесла? (нем.)

Мужчина говорил спокойно. Как будто змея скользит меж опавшей листвы, приоткрыв пасть и готовясь к броску. Жертва уже намечена, осталось только выждать нужный момент, чтобы сломать ее. Изничтожить, растоптать. Он возвышался надо мной и наверняка считал отбросом, простой вещью и куклой, с которой можно поиграть.

- Что ж, хорошо, - после затянувшегося молчания хмыкнул нацист, - Поднимите ее и уведите во вторую камеру. (нем.)

Я сидела, прикрыв глаза, и слабо хмурилась. Слушала этих людей. Какие они. С чем их можно съесть. Говорящий оставался проблемой, притом большой, а двое рядовых - просто мясо, которое не жалко пустить на фарш. Но действовать нужно аккуратно. Я не смогу влезть в их головы, приказав сделать что-то, только если аккуратно поселить зерно мысли, которое в будущем разрастётся и превратить в шанс. Однажды они придут без ведома начальства для того, чтобы пристрелить меня.

Разумеется, я не собиралась просто так даваться. Расслабленные парни приблизились, когда я поднялась. В руках оба держали автоматы, на уровне груди. Успеют или нет? Мужчина стоит в метре, вот кого сейчас стоит опасаться. Думать сейчас было верхом глупости. Нога взметнулась вверх и попала в цель, один из солдат схватился за яйца, второго в это же мгновение я толкнула на говорившего, вцепилась в его оружие, стремясь вырвать.

- Это секретный стратегический объект, - молодой инструктор, заложив руки за спину вышагивал вдоль ряда стоящих девушек, перечисляя правила пребывания, - Общение с родственниками и близкими запрещено. Попытка побега будет расцениваться как измена Родине. Любое нарушение приказов будет расцениваться как измена Родине.

И что-то еще, но я уже как будто не слушала. Смысл слов не доходил до моего понимания ни в какую, я просто стояла и четко смотрела перед собой невидящим взглядом. В голове не укладывалось - как же это так!? Как же… я же обещала ему писать, а теперь что он подумает? Вдруг решит, что бросила его и просто на самом деле решила уехать в другое место? Я только нервно сглотнула. Степу отправили в другое училище, для парней. Мы с ним так и не успели увидится после этого, тем же вечером я собрала скудный чемодан со всем необходимым и покинула дом. Помню, бабушка плакала, а дед стоял за ее спиной, положив ей руку на плечо.

А потом были тренировки и уроки. Мы сидели как будто обычно в институте - за партами, но нас учили другим вещам, хоть и похожим. Азы все получили в предыдущем месте учебы, учителям стоило только отточить навыки. Как наладить связь, починить связной аппарат, требовали досконального знания местности. А еще английский, французский, португальский и немецкий. Адовый немецкий, который я знала, но знала не столь хорошо, что бы спокойно говорить на нем. И потому страдала вместе с большинством девушек, зубря очередной конспект. Но это быстро решалось. Я училась, забывала обо всем, кроме учебы, не позволяла себе отвлекаться.

- Товарищ инструктор, разрешите обратиться.

На этот разговор я не решалась очень долго, и наконец вечером, когда увидела сержанта в коридоре вытянулась по струнке. В груди все трепетало и как-то сжималось. Я уже заранее знала ответ, но все же какая-то слабая надежда все еще жила.

- Разрешаю.

- У моего... молодого человека послезавтра день рождения. Я.. - запнулась, но потом решительно продолжила, - Я прошу о разрешении отправить письмо в виде исключения. Вы можете прочесть его, там не будет какой-либо информации о...

- Нет.

Внутри что-то окончательно разбилось. Я не посмела опустить головы, все так же стояла - руки по швам, и смотрела куда-то за мужчину, теряя последнюю надежду на то, что когда-либо смогу увидеть или хотя бы поговорить с ним. Он же наверняка думает обо мне ужасные вещи. Мне бы просто одно письмо, сказать, что все в порядке, что люблю и всегда буду любить. И что никогда, никогда не оставлю попыток позже найти и если потребуется, буду искать всю оставшуюся свою жизнь.

А инструктор зашагал дальше, все так же заложив руки за спину. Как только он скрылся за поворотом коридора я сползла по стене, поднимая голову к потолку. Я проклинала все на свете, и эту школу, и то письмо с грифом "совершенно секретно".

Все это продлилось год. Потом, ярким летним днем, на территорию учебного корпуса въехало два грузовика. Я наблюдала за этим из окна, пользуясь тишиной, покоем после обеда и настраивалась на экзамен – все важные личности, их имена и лица прочно закрепились в голове. Все страны, в которые СССР метил отправить своих пташек и все те, с кем нужно было связать свои знакомства. Я знала, что уже идет подготовка документов, прорабатывание легенд и мне досталась одна из самых гнусных. Соблазнительница в Германии. Как назло, немецкий, с которым у меня изначально было хуже всего, давался сейчас гораздо лучше остальных.

Из кузова, обтянутого тентом, выпрыгивали парни. Военная форма, погоны курсантов. Я пригляделась.

- Степа, - прошептала я одними губами, до конца сама себе не веруя, и тут же рванула по коридору. Ноги подкашивались. А по губам расплывалась довольная улыбка. Счастливая. Когда я налетела на него, бросаясь на шею, то откровенно плакала. Ронев тут же сгреб меня в охапку, прижимая к себе и тихо рассмеялся. Мне было плевать, что на выходе из корпуса я пронеслась мимо инструктора, даже не поздоровавшись. Плевать, что из машины, остановившейся позади грузовиков выбирался какой-то важный чин. Я уже успела подумать, что действительно больше никогда в этой жизни не увижу любимого.

- Это точно, -(нем.) усмехнулся Ронев.

Я следила за его движениями, пытаясь уловить намеки, но их не было. Он уже решил для себя, что будет делать, как действовать. Решил не разрушать легенду, возможно задумал убить, как бы ненароком, при первой возможности.

- Приступим тогда, господин Раух, - парень обернулся к нему, затем быстро приблизился к одному из столиков, откинул белую ткань. Я старалась не смотреть в ту сторону, обратив все внимания на нациста, - Вы будете учувствовать напрямую? (нем.)

- Зовите, если потребуется, (нем.) - он прислонился спиной к стене у выхода.

Тусклая лампа под потолком не позволяла увидеть все в деталях. Давала только слабый, почти сизый свет, периодически моргала с характерным звуком, что раздражало. Жаль, что этот человек знает русский, а он наверняка умеет не только понимать, но и говорить на нем. Иначе бы ко мне его не отправили.

Под потолком, у самой лампы, обнаружился крюк с цепью. Сопротивляться? Я пыталась, но ни к чему это не привело - скоро я висела, вытянувшись по струнке. Бедное мое, любимое, пальто - его просто разорвали, не пытаясь быть аккуратными, такая же участь постигла платье. Остались только рукава, да и те тоже отправились на пол - нож был остро наточен и резал как по маслу. Что примечательно, Степе удалось не задеть меня.

Теперь я смотрела на него сверху вниз, понимая, что долго так не продержусь. Скоро руки начнут затекать, а дышать в таком положении так же проблематично. Что ж, он знал свое дело. Инструктор, обучавший его, сотворил настоящего монстра.

- Еще не поздно оборвать это, - он легко поигрывал тонким хлыстом на ладони, - Ты знаешь, что нужно рассказать. (нем.)

Я знаю, какая тяжелая у него рука. Особенно с таким оружием, от меня, при его желании, не останется ничего кроме костей через два часа при сильном темпе. Может это и преувеличение, но ощущения будут именно такими. Но натянутым жестокостью и безразличием был только голос – теперь, когда Раух не видел его лица, оно исказилось бесконечной печалью и болью. Ему было жаль меня. И он сделал для меня выбор – показал, что лучше проколоться, все выдать и подвести под плаху многих, но не себя. Степе было всегда плевать, кто умрет – лишь бы не мы. Впрочем, он хранил свою жизнь лишь для того, чтобы мне не было больно.

- К черту, - я усмехнулась, - Тебе придётся попотеть, чтобы выдавить из меня что-то кроме криков.

На мгновение он прикрыл глаза и дохнуло горечью. Затем все обратилось в боль.

Он стегал меня как сумасшедший и если первые несколько ударов я стойко выдержала, то все следующие откровенно кричала. Хлыст приходился куда попало, но больше по ребрам, обжигая из раз за разом. Больнее было только когда он попадал на оголенную грудь. Он не оставлял красных следов, только кровоподтеки по всему телу, заставлял сжимать зубы, жмурится, стонать. Как бы я не пыталась приуменьшить ощущения, спрятать их за, невидимым для человеческих глаз, щитом, все равно боль пробивалась и застилала разум пеленой. Мысли путались, терялись. Меня учили вспоминать, что угодно, но вспоминать. Концентрироваться на чем-то, закрыв глаза, но это лишь теория, а практика оказалась крайне от нее далеко.

Иногда он останавливался, дергал ворот рубашки, давно уже сняв верхний пиджак и закатав рукава по локоть. Я смотрела на эти руки, вспоминала, как они нежно и одновременно жестко брали меня, как скользили по обнаженному телу, но становилось только хуже. Контраст этих приятных, граничащих с возбуждением, ощущений и неимоверных мучений срывал крышу. Степа спрашивал меня, но я даже не слышала, о чем – только мотала головой, уже обессиленная и коротко вскрикивала от нового удара. О чем думать? Что вспомнить? Какую руну попытаться связать, чтобы облегчить боль? И хорошо, что Тайвынь нет здесь, что лисица не видит этого ужаса.

Потому скоро все тело было в крови. Медлительными ручейками, она стекала вниз, капала с ног на бетонный, холодный пол, а хлыст не позволял засохнуть полученным ранам, рассекая их вновь. Когда я смотрела в сторону нациста, то не видела ничего, кроме холодности. Он, казалось, не испытывал никаких эмоций, наблюдая за этим – ни призрения, ни радости, ни, тем более, жалости. Чертов псих, как можно вообще уставаться таким безучастным? Хотя... кто бы говорил. Вот оно, кажется.

- Мы здесь не проберемся, - шипела я, ухватив Степу за рукав, - Давай в обход, если они не наставили в кустах ловушек, то я не знаю кем я буду.

У него уже затравленный взгляд кролика. Степа безнадежно паникует. У нас с собой нет ни черта, кроме самых обычных походных ножей. И ведь все шло гладко, пока Матвей не предложил свернуть с основной тропы и срезать, дабы добраться до назначенной точки быстрее остальных. Я не ныла про усталость и кучу мошек только потому, что была слишком горда для этого.

После того, как меня прилюдно отчитали за проявление столь бурных эмоций, пригрозили выговором и отправили обратно в строй, началась усиленная физическая подготовка. И ладно летом - я терпеть не могла холод и бегать зимой по сугробам стало бы смерти подобно. Хреновый из меня солдат, ничего не попишешь. Правильно говорила Вера Павловна - наш с Варькой инструктор: "Девушки, которых вы будете играть, не поднимали в жизни ничего тяжелее букета цветов, но вы должны уверенно таскать ведра с картошкой и даже не пыхтеть". Сравнение на мой взгляд было весьма и весьма странным, но имело место быть - приходило мириться. Говорила, конечно, Вера Павловна образно, но в порядке исключения пару раз за провинность действительно заставила носить ведра, доверху заполненные картофелем. То еще было утречко.

- А то они там их не наставили, - недовольно пробурчал молчавший до того Влад, - Серьезно? Степа, за каким чертом ты нас тут потащил, командир недоделанный?

Я хотела было шикнуть на нерадивого помошничка, но передумала. У Ронева однозначно сдавали нервы. Мало того, что на него взвалили не желанную должность, так сейчас он еще допустил ошибку. За неделю до этого он пропал на два дня, когда я снова смогла его увидеть - был избитый. Допытаться кто и за что не вышло, о чем я бесконечно жалела.

- Так, - Матвей огляделся, - Дайте мне карту.

С минуту парень вглядывался в нее, хмурясь, а затем уверенно хмыкнул.

- Понял. По кустам, Кать, согласен - нельзя. А вот здесь вполне можно пробраться.

Я мечтала оказаться в классе с открытыми окнами и писать коспект по ненавистной химии.

- Тогда идемте. Чем быстрее доберемся, тем лучше.

Степа терпеть не мог провалов, особенно своих. Педант, что б его. У него все должно быть под контролем, если он хотя бы на секунду выпускал бразды правления ситуацией, для Ронева это было смерти подобно. И сейчас я отчетливо чувствовала, как он находится на грани. Еще один неверный шаг, одна не осторожная фраза, брошенная вечно недовольным Владимиром и все - гарантированно он сорвется. В истерику ли, гнев - не важно. В любом случае это было очень плохо. Я на секунду прикрыла глаза, сосредоточившись.

Каждый человек - это чистая энергия. Пульсирующая, как линия кардиограммы или же ровная. И сейчас линия эта шла огромными, неровными скачками. Нужно просто... Я щелкнула пальцами

- Тебе заняться нечем? - поинтересовался Матвей, - Или хочешь полы драить?

- Помогает сосредоточится, - я одарила его очаровательной улыбкой и не смогла не заметить, как Варвара тут же насупилась, - Пошли.

Я мельком взглянула на Степана. Он непонимающе озирался по сторонам, часто моргал и шел автоматически. Будто часть его находилась отдельно, а тело следовало инстинктам. Через пять минут он придет в себя и снова сможет спокойно раздавать указания.

Мне всегда было гораздо проще прикрывать кому-то спину, быть вторым номером, нежели лидером. Направлять и указывать, оставаясь в тени неприметной мышью. Еще в школе я делала так с одноклассниками на различных мероприятиях. Учителя, видевшие это, удивлялись почему я не стала старшей по классу, а я только плечами пожимала - зачем? Это лишние хлопоты, а если что-то не получится, то еще и огребать потом. Я лучше отсижусь, с умным видом закатывая глаза.

Подставить кого-то? Слишком просто примерно с седьмого класса. Я понимала это уже здесь, в этой специфичной школе. Я всегда делала это, просто игры были иными. Более безобидными для окружающих.

Не имеешь права на сомнения. Не имеешь право на слабость. Ни на что права не имеешь.

Я повторяла про себя это как мантру, заклинание, молитву. Заставляла думать только об этом, мысленно называя себя тряпкой, подогревая гнев, который служил единственным мостиком над пропастью отчаяния. Я цеплялась за него, сдирая пальцы в кровь, со страхом понимая, что это – последняя надежда. Ибо ни на что другое опираться не приходилось. Пусть маски больше не было, пусть все они разбивались на осколки у моих ног. В них больше не было никакого толка, потому что не существовала даже мизерного шанса на то, что эта пародия на человека проявит ко мне жалость, даже если я выполю самую грязную и сокровенную из его прихотей.

Я в очередной раз выгнулась дугой, сквозь стиснутые зубы наружу рвался крик, граничащий с визгом. Тело била крупная дрожь. Больно. Весь разум заполнила одна мысль, и она была подобна грозовой туче, надвигающейся медленно и монолитно. Только эта боль была другой - резкой и отупляющей. Глаза выкатывались из орбит, а голос охрип.

Когда он говорил, что сломает меня, я только надменно смеялась, потому что знала, что мало кому это под силу. Но оказалось, что не превратиться в безвольную куклу довольно сложно. Основным фактором служил Степа, который старательно натягивал на лицо маску хладнокровного садиста и смотрел на меня как на ничтожество. Этот нацист не оставлял нас наедине никогда. Всегда сидел в углу на чистом стуле и со скучающим видом наблюдал. Ему не нужно было спрашивать, напоминать вопросы - он прекрасно понимал и осознавал все. Он знал меня, сумел изучить в первые секунды, как увидел.

Ногти мне выдрали в тот же день, что я попала сюда. Начинали с малого. Когда хлыст не помог - поставили на колени. Я думала, что изнасилуют, но нет. Зафиксировали в таком положении и просто ушли, не заперев двери. Оставили узкую полоску, что бы я могла видеть выход. Что вот он - так близко, просто протяни руку, встань и выпорхни птицей из клетки. Но я не могла и пошевелится, старалась больше смотреть в пол. Шевелиться хотя бы как-то получалось только ценой боли в коленях - пол был далек он ровных, лакированных половиц, да и ноги через какое-то время начали затекать. Когда все тело будто отнялось и мышцы заломило, я поняла, что именно они сделали.

Выход был - сон. Просто постараться уснуть, но здесь возникла новая проблема. Каждый час на все здание орала самая противная и ненавистная сирена из всех, что мне доводилось слышать. Черт возьми, на пятый раз я готова была рычать от ярости, лишь бы не слышать этого раздражающего звука. Они продолжали мучать узников даже не находясь рядом. Таким образом провалится в небытие мне не давали, а то состояние, в котором я находилась даже дремотой было нельзя назвать. Завалиться на бок не получалось, стук был намертво приварен к полу, а положение не позволяло даже согнуться, дабы коснутся холодного пола лбом. Так и стояла в этом положении, мысленно считая про себя. Нельзя терять мироощущение, счет времени. Не в ком случаем, иначе перспектива стать сумасшедшей окажется гораздо ближе, чем была изначально.

Сирена позволяла отсчитывать часы и это был единственный плюс. Психологические пытки гораздо сильнее тех, которые можно ощутить физические. И этот ежечасный вой был подобен старой, древней как мир, китайской пытке с каплей воды. Она мерно капала либо рядом, либо на голову пленного – казалось бы, ничего такого, но на самом деле этот звук сводит с ума. Особенно когда вокруг сплошная тишина и ничего кроме тишины.

Что бы хоть как-то разнообразить все происходящее, я раз за разом погружалась в себя. Вспоминала, а мысли эти выливались в яркие образы прошлого. Светлые фрагменты воспоминаний старалась отсеивать, не желая омрачать память, а вот различного дерьма оказалось предостаточно. Выстрел. Сверкающий тонкий нож в свете фонарей на пустой улице. Чей-то крик. Тяжелые дыхание. Чьи-то руки, гладящие мое тело, и кто-то считающий, что мне на самом деле приятно. Всех этих «симуляций» было пруд пруди. Им была нужна женщина, тепло тела, которое покажется родным, а мне нужна была их смерть, но перед этим – содержание их головы. То, что они знали и могли рассказать простой немке, которая так жалостливо смотрит на бедного служивого. Ведь ему тяжело, он столько пережил и нести груз на плечах… может стоит поделится? Хотя с кем-то. И они рассказывали, как миленькие вещали обо всем. И среди этого можно было выудить воспоминания.

Опять вой. Я зажмурилась, сжимая губы, дернулась. Стертые запястья отдавали болью. Может мне удастся подохнуть от заражения крови? Хотелось верить.

С другой стороны – на что надеялась? Что меня просто будут избивать до потери сознания? Нет, слишком много чести. Я для них слишком важный экспонат. Когда привыкну, можно будет попутать им парочку карт, прикинувшись, что хочу все же рассказать. Выдать ложную информацию и смотреть на искаженной лицо, когда палач ворвется в камеру и будет крыть меня матом. Чисто для морального удовлетворения. Но мне осталось жить меньше месяца точно – потом я стану бесполезна. Ведь сведения утратят свежесть, а мои «красные командиры» по десять раз успеют перетасовать колоду. Единственное, что останется важного, так это знания о том, кто еще крыса на этом прогнившем корабле. Я мало знала о том, что творится за пределами Берлина и тем более о планах Москвы относительно нападения. Вечерами, если нечем было заняться, бралась за карту и выстраивала возможные варианты развития событий на фронте. Когда получалось – радовалась, когда нет – раздраженно хмыкала, комкая карту и отправляя ее по кусочкам огню.

Дверь скрипнула, я проеме показался силуэт в пальто.

- Продолжим? (нем.) – спросил он, присаживаясь справа на свое место, а следом вошел Ронев.

- Плохо спалось, господин Палач? – едко усмехнулась я, подняв голову. Следы либо бессонной ночи, либо кошмара.

«Как ты?»

- Не зубоскаль, падаль, (нем.) - огрызнулся парень, ухватив меня за подбородок, - Я плохо знаю твой язык, но все равно понимаю. Осторожно, я могу случайно вогнать иголку глубже.

«Отвратительно. Я понимаю твою боль, хоть и не чувствую ее. Я пытаюсь быть осторожен»

Плевок в лицо он просто вытер рукавом, тут же залепив затрещину, от которого в ушах едва не зазвенело.  Мы знали, что хотим сказать. И нам не нужно было говорить прямо – это был даже не шифр, а нечто среднее, имеющую еще и ментальный подтекст.

Меня мутило. Желудок сводило судорогой боли, а горло пересохло – тянуло тошнить, ужасно хотелось курить. Душу бы сейчас продала за одну сигарету. Или хотя бы затяжку, одну, но глубокую, обжигающую легкие. И я не знала, что из всего этого мне хотелось больше всего. Интересно, они вообще собираются меня кормить? Человек может прожить без пищи трое суток, насколько я помню – не ручаюсь, что это достоверно.

- Говорят, русские стойко переносят холод, - протянул немец, складывая руки на груди, - Правда? (нем.)

Я не воспринимала его как человека. И уже даже забыла его имя. Скорее просто как интерьер мебели, предмет, от чего-то говорящий. Потому и отвечать ему не собиралась – кто станет разговаривать со стулом?

 - Молчание, знак согласия. (нем.)

 Я вспомнила, что в углу, напротив двери стояла ванна. Усмехнулась. Что ж, топка в ледяной воде – не в новинку.

Я растворяюсь в этом, теряю самообладание и самоконтроль. Просто хочу, чтобы это закончилось. Разум постепенно меркнет, вспыхивает лишь с глотками свежего воздуха, но насладится ими не дают – возвращают в ледяные объятия. Ванна грязная и обшарпанная, со сколами, тонкими сетками трещин. Вернее, грязная она на ощупь – если окунутся в мир ощущений, то кажется, что я захлебывают мазутом, не иначе. Противно. Мерзко. Хочется плакать. Смыть с себя это чем угодно, тереть грубой мочалкой до такой степени, пока не не покажутся мышцы, спрятанные под кожей.

- Что ты сказала? (нем.)

Он забрасывает меня вопросами, но не дает ответить. Просто старается измотать. Что бы не осталось сил к сопротивлению. Лишенная сна, привыкшая к довольно вольному и относительно спокойному режиму сна я готова выть волком.

- Кто еще шпионит для СССР? (нем.)

В мыслях сплошной туман.

- Степа, Степа, Степа… - я забиваюсь в угол, обнимаю колени руками и дрожу. Вся в синяках, ссадинах и кроподтеках. От любимого платья осталось одно название, оно порвало в клочья, заляпано кровью. Мысль о Роневе не дает сойти с ума. Как он врывается сюда, быстро приближается ко мне и тянусь к парню, обхватываю шею руками, обнимая. И наконец рыдаю глухо в плечо.

- Степа…

На моем теле не оставляют шрамов, только бьют. Тело должно быть чистым для будущих заданий, если переживу этот кошмар.

- Какой сегодня день? (нем.)

Я тяжело дышу, а голова уже откровенно виснет. Сил не осталось никаких. Я не падаю и не тону только потому, что «господин Мюнгер» до сих пор крепко держит меня. И мне хочется представлять, что не за горло, болезненно сдавливая его, а просто на руках, бережно подхватив. Как тогда…

- Прекрати! – я смеялась, стараясь вырываться, - Нам итак влетело!

- А тебе не плевать? – улыбался Степан, требовательно накрывая губы жарким поцелуем. Еще несколько секунд, ноги коснулись земли, а я прижата спиной к стене корпуса. Свет фонаря сюда не дотягивается, но едва он отстраняется, я вижу, как озорно блестят его глаза. Влюбленный придурок.

Картинка снова смазывается и обращается бульканьем, приглушенным всплескам воды. Сирена продолжает орать, а я ощущаю себя забившейся в угол мышью. Такой серой, невзрачной, которая дрожит и не знает куда себя день, затравленно озираясь по сторонам.

- Мы знаем о твоем компаньоне, - даже вода кажется теплой по сравнению с этим колючим голосом. (нем.)

Нагоняет панику. Знали бы – Степы здесь не было. Парня даже не перекосило, все те же безучастные глаза. А я пытаюсь определить, что хуже – та проверка на стойкость или эта пытка? И даже не то, что мне больно, страшно, а то, кто именно ее ведет. Кто правит бал в этой тесной камере.

- На колени.

Я стояла, опираясь на стену и глядела перед собой безжизненным взглядом. Вечером ранее я с треском сломалась, окончательно превратившись в то, что их меня с таким трудом лепили учителя и инструктора последние полгода.

- Я сказал, на колени, - повторил парень, с наглой ухмылкой глядя на меня, - Или забыла кто твои хозяева, шлюха?

- Я помню.

Без улыбки, хотя очень хочется. Я не плакала, как вчера, не глотала слезы и не кричала, стараясь вырваться. Эти ублюдки притащили матрац, что бы было удобнее. Когда его плоть проникла ко мне в рот, я постаралась взять максимально глубоко, а потом зажмурилась и с силой сжала челюсти. Хотели стойкости? Получите.

Вот и сейчас мне больше всего хочется развести этого надменного урода на минет, а затем просто откусить достоинство. Выплюнуть, утереть кровь с губ и поморщится от мерзкого привкуса во рту.

- В следующий раз я проведу к воде электрический кабель. (нем.)

Брехня. Он прекрасно понимает, что я могу умереть от такого, а в этом нацисте еще живет надежда на то, что заговорю. Зря живет. Паника постепенно сходила на нет, уступая место спокойствию. Я почти не чувствовала тело, только покалывания в ногах, которые, наверное, были судорогами. Перестала ощущать голод, а желудок со своими требованиями отошел на задний план. Едва меня снова вытащили, я мертвой хваткой вцепилась в руку Степе, со всей силы сжимая ладони, стараясь нащупать болевые точки между сухожилиями. Вышло не очень – парень только сморщился, зато, кажется немец упивался моей беззащитностью. Запоздало осознала, как ноют кончили пальцев, оставшиеся без ногтей. Ощущения поползли дальше, считывая все жалкие остатки самоосязания. Мысль о сне снова вернулось вместе со стучащими зубами. Мокрые волосы липли к телу и казались противными водорослями. Хотя бы меня побрили налысо, это лучше, чем понимать, насколько сильно они грязные.

- Ну и где твое обещанное «сломаю»? – просипела я едва слышно даже для самой себя. Снова захотелось спать, настолько, что последнее слово я почти пробормотала, закрывая глаза.

- Не спать! – уже голос Степы и пощечина от него же, - Ты сможешь поспать только тогда, когда все расскажешь. А ты расскажешь. Кто твой компаньон? (нем.)

«Пожалуйста, Катя, я этого не выдержу. Лучше заговори»

По губам ползет слабая улыбка. Не дождешься. Я хочу… а чего я хочу? Мысль оборвалась и в голове поселилась абсолютная пустота.

Я громко хохотала, запрокидывая голову. Вокруг самые отвратительные мне люди на свете - которые потом сняться в кошмарах, что обычные люди приняли бы за сны хорошие. Играла немецкая музыка, ее отвратительная мелодия, острая. Кажется, что она сама резала и не только слух. Она жутко раздражала. Витал запах отвратительных сигарет, которые опротивели до тошноты, но я прямо сейчас стряхивала с очередной такой пепел. Они - часть моего образа и поэтому надо закуривать постоянно, затягиваясь со слащавой полуулыбкой. Стены выкрашены в отвратительные бежевые тона и дамы одеты под него - нечто вульгарное здесь не принято.

Все здесь отвратительно и тянуло морщиться, сесть в чертову машину и уехать отсюда подальше. Потом - не важно как, но в Россию и уж лучше созерцать эти бежевые тона в Кремле, чем здесь.

- Ханна, голубушка! Вам заказать еще что-нибудь? (нем.) - средних лет мужчина подлил себе в стакан коньяку. Отвратительный человек, очередная верхушка. Очередной будущий мертвец. Под платьем на бедре у меня револьвер. Единственная не отвратительная на сегодня вещь. Она сделает нечто полезное. Даже я с этой типичной немецкой прической себе отвратительна. И этим образом, целиком и полностью.

- Спасибо, уважаемый Марк. Пожалуй, с меня хватит. Мне нельзя много есть, знаете, девушки очень в этом осторожны. Может быть, мы пройдемся? Кажется, уже поздно. Вы же проводите меня? (нем.) - с улыбкой, откровенно кокетничая проговорила я, немного склонив голову на бок и подперев щеку ладонью. Взгляд несколько помутился, но лишь для вида – я не пьяна не капли. После ядреного самогона в школе разведчиков это вино кажется соком, хоть и, надо признать, весьма вкусным и приятным.

- Признайтесь, вы просчитали это с самого начала, - засмеялся мужчина, осушая бокал, - Так и быть, в конце концов на улице опасно разгуливать таким милым девушкам в такое время суток. Психов полно не только в России. (нем.)

Да что он знает про Россию? Только рассказы побывавших там. Этот тип даже не нюхал воздуха за пределами Берлина. И вряд ли держал в руках оружие, кроме как на недавнем награждении и присвоении очередного звания. Я восторженно вздыхала, когда встречала его и рассыпалась поздравлением, намекая невзначай, что в ближайшее время совершенно свободна.

- Мне кажется там совершенно нет нормальных людей. Все русские – сумасшедшие, (нем.) - пожаловалась я, принимая помощь своего сегодняшнего спутника. который накинул ей на плечи легкий плащ. Осень, сентябрь, уже начинает холодать. Он кивнул, разумеется соглашаясь.

Потом - эти отвратительные разговоры на пустой улице, легкая прохлада после дождя. Он вел меня под локоть, а на пути, как назло, то и дело попадались люди. Наконец улица опустела, утонула в тишине, а я замерла, оглядываясь. Он редкостный извращенец, что мне только на руку в данный момент.

- Вы посчитаете странным, - я залилась румянцем, заискивающе глядя на него, - Если я скажу, что хочу отдаться вам прямо здесь? Или, скажем, вон в том проулке?

Ело улыбка, глаза, моментально принявший сальный отблеск и мое холодное:

- На колени. (нем.)

Он попытался оказать сопротивление, но короткий и миниатюрный нож воткнулся в его грудь раньше, чем он смог хоть что-то сделать. Мужчина повалился на колени. Я невольно вспомнила, как Степа добирался с пулевым ранением живота до пункта связи несколько часов, постоянно теряя сознание и по губам у меня снова поползла презрительная усмешка. Ножик вошел на каких-то пару-тройку сантиметр, а этот, отродясь видно не знавший боли, уже загнулся.

Я выстрелила без слов, осторожно подобрала нож и гильзу.

- Думал уж, понадобиться помощь, - Ронев вышел на свет в своей неизменной серой, тряпичной шляпе. Не могу сказать ненавидела ее, или обожала. Она была такой же маской, как и моя красная помада. Едва наденешь, обращаешься в другого человека. Парень превращался в вечно спокойного, саркастичного Сэмюэля Мюнгера, а я – в веселую и легкомысленную дурочку Ханну Диамант.

- За кого ты меня принимаешь? Пойдем отсюда. Меня тошнит от одного вида этого ублюдка, пусть даже и мертвого, - раздраженно бросила я.

Утром мы были на пути в Россию. Одно из первых заданий прошло как по маслу. В газетах напишут, что Марка Брунгера ограбили по пути из ресторана. Девушку, что была с ним, даже не станут искать – наверняка бедняга сбежала, испугавшись, а военный защитил ее ценой своей жизни. Читай заметку о его смерти в поезде, я только холодно усмехнулась, мельком взглянув на Степана.

Я очнулась спустя какое-то время. Все в той же позе, стоя на коленях и без возможности сдвинутся. Но сейчас это не являлось такой уж и помехой для сна. Находясь в этом странном, полукоброчном состоянии, я дремала - иначе это было не назвать. Иногда в сознание пробиралось ощущение взлета, кружившую голову еще сильнее, я сдерживала рвотный позывы и старалась думать. Открываю глаза, вижу тусклую полоску света, тянущуюся из коридора сквозь приоткрытую дверь и мир снова мернкет.

То, что меня окружает, похоже на вязкую нугу. Тело горит, жар распрораняется от сердца и до кончиков пальцев. Меня трясет, но я даже не понимаю этого. Находясь здесь, в этом месте с холодным бетонным полом я четко осознаю свой контраст с ним и это делает только хуже.

Сдаваться нельзя. Делать все, что угодно, но только бы не сдаваться. Какой это денб? Неужели второй, а я уже настолько устала, что готова на все? Разумеется, только в мыслях и это самое "все" ограничивается чем угодно, кроме информации. Находясь тут, четко ощущая вокруг себя весь мир, который окутывает шаром вакуума, заполненного чем-то вязким и отвратительным, я могу хотя бы немного перевести дыхание. Попытаться это сделать, остранится.

Меня возвращают в сознание.

Как справлятся с этим? Меня учили лишь в теории. Даже советовали, скорее. Думать, придумывать. Ситуации, которые могли произойти. Или вспоминать то что происходило. Но воспоминания я все же стараюсь беречь, дабы не пачкать их об эту грязь. Наверное, они думали, что если оставят меня голой - это сильно скажется на психике. В этом они просчитались. Нацисты жестоки, но они ничерта не знаю о подготовке таких, как я.

"Ну же, Катя..."

На худой конец - стихи. Меня поднимают за волосы и я вижу два новых силуэта. Простые солдаты? А он уже плохо. Такие тупы и фантазия у них минимальная. Что ж, быть мне сегодня избитой.

"Я.. .вас любил. Любовь, еще быть может..."

Меня отсегнули? Осознаю я это ровно в тот момент, когда немец заходит мне за спину и с силой бьет по позвоночнику. Вроде дубинкой. Ребра взрываются болью, грудную кретку охватывает пламя. Я отчаянно пытаюсь сделать вдох, но каждый - новая пытка. Даже не выдохнуть. Кислорода не хватает. Я падаю на четверенки и широко раскрываю глаза.

"... В душе моей угасла не совсем..."

Меня швыряют на пол, как котенка вторым ударом. При желании этим бы двоим не поздоровилось. Но у меня сил нет даже на то, что бы встать, куда уж махать кулаками. Я остро понимаю, насколько велико желание просто лечь и умереть. Что бы все прекратилось. Смерть сейчас не страшна. Она бы стала подарком.

"...Но пусть вас это больше не тревожит..."

- Ты сказать там то, чего желать господин Раух, - картавый голос едва слышится, а силуэт, который все жу удается различить, хоть и выходит смазанным. Они уже поняли, что не получат от меня ни слова на немецком. Пошли на уступки. Я стараюсь отдышаться, потом кое-как поднимаюсь на колени, расправляю спину, чуть откидываясь назад и стоя на коленях, озлобленно смотрю на нациста. Маленькая, ничего не значащая пешка.

И ухмыляяюсь. Им даже не назвали точного вопроса - наверняка пристрелят сразу же, как донесут мои сведения. Такое не доверяют лишним ушам, а простое избиение тот (не)человек посчитал недостойным для себя и нового помошника в лице Степы.

- Ты можешь катиться ад, вместе с Раухом.

"... Я не хочу печалить вас ничем..."

Тут же получаю наотмашь по лицу тяжелым сапогом, потом вдогонку в живот, когда падаю. Это дейсвительно гораздо больше похоже на простое избиение сейчас, нежели пытку. Но я знаю - это к лучшему. Мнее не хочется снова сидеть на этом стуле, на котором каждое движение в запястьях или лодыжках причиняет боль, натирая кожу. А не дергаться не получается. Или отправишься в узкую обшарпанную ванну. Горло до сих пор саднит и першит - не быть мне разведчицей, если я не умудрилась простудиться.

"....Я вас любил безмолвно, безнадержно..."

Я уже не чувсвую кончиков пальцев, хотя раньше они постоянно ныли, не переставая. Когда я лишалась ногтей - было больно настолько, что из глаз лились совершенно не прошенные слезы. Впрочем больно - мягко сказано. Пожалуй, даже слишком.

Меня снова поднимают, снова трясут, я даже рада в какой-то степени. Меня просто бьют и слава всему сущему и не очень. На мне ничего не выжигают, не сдирают кожу и не отрезают пальцы. Хотя могут. Но просто бьют, видимо пока считая, что для хрупкой девушки этого достаточно. Пусть считают. Или этому Рауху просто интересно какой эффект возымеет это действие? Поспешу его разочаровать - он был гораздо ближе к цели, когда топил меня в этом чугунном корыте.

"... То робостью, то ревностью томим..."

- Ты сказать...

- Я уже сказала... - хрипло шиплю я и плюю в лицо немцу смесью крови и слюны, - Ты можешь катиться в пекло.

"...Я вас любил так искренне, так нежно..."

Он что-то орет на немецком, я снова оказываюсь на полу. Через несколько секунд все, что понимаю - новые порции боли. Живот, спина, ноги, руки.

"...Как дай вам бог..."

Сознание мутнеет, я чувсвую, что скоро отрублюсь. Делать это, оказывается, целое исскуство. Когда это произойдет, эти двое осознают, что перестарались и оставят меня. Может даже испугаются сначала, что убили случайно. Если повезет - не станут приводить в чувства. Мне хочется спать, но не дают этого делать специально. Уже поняла, что отдыхать получится только в обмороках, когда тело не выдержит и будет находится на пределе.

А я постепенно проваливаюсь во тьму, еще большую, чем царит в этом подвале.

"...любимой быть другим"

«Молчат гробницы, мумии и кости.

Лишь слову жизнь дана.

Из древней Тьмы, на мировом погосте

Звучат лишь письмена.

И нет у нас иного достояния –

Умейте же беречь!

Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья

Наш Дар бессмертный - Речь»

Всегда любила Блока. Я находила во многих его стихах себя, свое настроение. Сейчас, перебирая в зыбкой памяти все прочитанной, выученное еще в школе, на уроках обожаемой литературы.

В чувства меня вернула сирена. Как она умудрялась прорываться в мой сон утробным воем не понятно – меня иной раз не поднимал сигнал в училище разведчиков. Ни раз и не два я просыпала утренние построения, потому что девчонки, жившие в моей казарме, знали – будить Ставыло иной раз себе дороже. Я вспоминала стены комнаты, скрипящие половицы и весёлый девичий гомон по утрам, смех. И невольно ловила себя на мысли, что невероятно дорожу этими воспоминаниями. Они были наполнены надеждой и теплом. Невесть как, но десять девушек сумели отыскать подобное в столь суровом месте, как это. И даже больше – расширить, заполнить и позволить прорасти. Женщины, хранительницы очага. 

И в каком месте я такая? Грязная, порочная блядь, которая не ценит жизнь. Циничная сука, что использует всех и каждого, дергая за ниточки, не привыкшая слышать «нет». У меня была мечта: сбежать от Ханны, запереть ее навсегда самым главным и опасным скелетом в шкафу и вернутся в свою шкуру. Только вот… кто я? Уж явно не та жизнерадостная коммунистка Екатерина, которая гордо выкрикивала «Служу Советскому союзу!» И кем я в итоге стала?

Прикрываю глаза и вздыхаю. Сейчас, наконец оставшись в гордом, долгожданном одиночестве у меня появилось время задуматься об этом. Я слишком долго играла, слишком сильно маска прилпла ко мне. Я забыла об истинных причинах, которые когда-то двигали меня, заставляли нестись вперед и идти по головам. За мной шлейфом тянулся след от кровавого плаща убийцы. А какое оно вообще было, это самое, невинное и важное первое убийство? Кто это был? Бытует мнение, что первая жертва навсегда застывает в памяти, но в моей она или он стерлось. Слишком много их было.

Немцы, французы, англичане, поляки, даже пара испанцев и румынов. Если бы помнила каждого – свихнулась гораздо раньше. Так, о чем это я? Дом. Мечта. Тепло улыбаюсь – когда-то я мечтала о детях. А старшей девочке и оболтусе – сыне, которые никогда не узнают жестокости, что довелось пережить нам с Роневым. Но аборт за абортом наверняка лишили меня уже и этого. Даже если бы нам удалось сбежать, мне не суждено было стать матерью. И эти глупые мечты о небольшом домике на краю мира, тихой, спокойной жизни – они разбивались на осколки прямо сейчас. Запоздало я поняла, что плачу. Пелена из слез застилала глаза, голова понемногу начинала болеть острой, пульсирующей болью.

Вся эта грязь мира, она была прямо у меня на ладони. Вечно напоминала о себе. Хотя бы теми же… причинами. Что там про них? Ради чего я каждое утро поднималась с постели, сжимала кулаки и заставляла себя идти в ванну, приводить, измученное кошмарами, тело в порядок.

Через две недели после прибытия я сумела разузнать кто был правой рукой главы подполья. К девчонке пришлось идти под покровом ночи, пробираясь по темным улицам и узким пространствам меж заборов. Глубинки России… Я не любила деревни никогда, для меня слишком в них все спокойно и размерено. Куда лучше я чувствовала себя в бурлящих жизнью городах, ощущая вокруг себя потоки жизни. А здесь…  тишина комендантского часа, задернутые шторами окна. И страх, въедливый и животный, который витал здесь. Большинство уже сдались, но только не они.

Раздраженно фыркнула, когда нога утонула в сугробе за калиткой, но решительно двинулась вперед. Пропуск по вечерам – невиданная роскошь, а мне его выдали в первый же день. Такой же существовал у полицаев, немцев и редких русских, которые заслужили доверие.

- Кто идет? – послышался глухой голос из-за двери. Я прикрыла глаза.

- Открывай, девчонка. Я к тебе по делу (нем.)

Полина знает немецкий, хоть и плохо. Ее отец – кто-то из военных нацистов, бросивший мать, ее саму и старшего брата в России еще в детстве.

Дверь открывается. На меня смотрит испуганная девчушка чуть младше меня. Милой личико обрамляют каштановые волосы, крупными кудрями вьющиеся по плечи. Большие глаза, отличающие золотым оттенком, сверкают недоверчиво и стараются прятать злобу. Не мудрено. Я хмыкнула.

- Так и будем стоять на пороге? (нем.)

- И-извините, (нем.) - пробормотала она, пропуская внутрь и тут же закрывая дверь, не позволив холоду пробраться в дом слишком сильно.

- У тебя есть гости? (нем.)

Я оглядывала откровенно бедную обстановку, снимая перчатки. Нам со Степой дом выделили поприличнее, в два этажа. Наивные идиоты не подозревали, какой подарок мне сделали на самом деле – там было несколько спален и разумеется они считали, что мы спим порознь.

- Нет, мадам(нем.), - неуверенно, с диким акцентом ответила Полина, переминаясь с ноги на ноги. Хотелось бы потомить еще, но я по делу. Даже если гости и есть, то это определённо не нацисты, про них бы девочка не стала умалчивать.

- Тогда перейдем к делу, - я стащила сапоги, повесила пальто, оставшись в платье и свитере, не менее, впрочем, элегантном, - Что осталось от вашей компании?

Она даже дар речи потеряла. Смотрела на меня как дура, хлопая глазами и старалась осознать, что я только что сказала. Еще один раздраженный вдох.

- Товарищ Тиминерева, ты не немая, отвечай.

Девчонка побледнела, а я улыбнулась лисьей улыбкой, проходя в дом. Голый доски укрывали половики, запыленные, давно не знавшие выхлопки. По углам стояла мебель – одна кровать панцирка, ближе к печи стол со стульями, на этом все ограничивалось. Нагоняло тоску и выбрав меньшее из зол я опустилась на неуверенно скрипнувший стул. Полина так же смотрела на меня, уже изучающе и любопытно.

- Я не понимаю, о чем вы говорите.

О, еще бы. Я фыркнула.

- Разумеется ты не понимаешь. Тогда я проясню. Вас всех повязали совсем недавно, держу пари, что некоторые твои друзья еще живы, хоть и измучены. Ваш лагерь располагался в лесу – вас вычислили до тупого просто, увидели какого-то мальчишку на очередной диверсии, который забыл прикрыть лицо. Идиот. По моим предположениям вас осталось около двадцати, тех, что на свободе. Многих я уже знаю косвенно, но ни к кому не ходила, решила начать с тебя.  Ты, как я понимаю, была помощником главаря вашей шайки – Миронова Василия Петровича. Он, кстати, покоится на две шахты неподалеку. Так же, как и Мария Венилова, Петр Собин…

- Не смейте! – выкрикнула она дрожащим голосом и тут же побледнела еще сильнее, а я победно вскинула подбородок.

- Видишь, как все просто? У нас есть прогресс. Я не откажусь от чая, если ты не против – за ним можно обсудить остальное.

Ее трясло от злости, но Полина все равно отправилась греметь посудой. Я наблюдала за ее резковатыми движениями, на всякий случай напряглась – девчонка, по слухам была крайне бойкой особой и могла выкинуть что угодно. Но вопреки опасениям через какое-то время передо мной стояла чашка с ароматным чаем, явно с добавлением некоторых трав. Мята? Не плохо.

- Мы просчитались, - глухо обронила девушка, съежившись на стуле и обхватив плечи руками, - Все шло хорошо, пока среди нас не завелась крыса.

Что будет, когда я впаду в отчаяние? Как долго еще смогу храбриться, плевать им в лица и язвительно шипеть, строя из себя госпожу стойкость? Не понятно.

Я прокрутила шеей, закашлялась. Желудок уже не просто требовал еды, его просто сводило по того, что мне приходилось стискивать зубы. Горло пересохло, кашель грозил оборваться тошнотой, вот только блевать мне было нечем. Скоро органы начнут питаться сами собой. Обезвоживания не хватало.

Самое отвратительное, что в камере воздух влажный, прохладный, далек от сухого. И он постоянно напоминает о влаге, а я гоню мысли о воде прочь, старательно размышляя о другом. 

На этот раз я оказалась за решеткой, за что была немцам безмерно благодарна. Постоянно стоять на коленях откровенно надоедало, да и что уж говорить – было просто невмоготу. Сейчас я получила возможность наконец-то размять конечности, да и осмотреть свое тело в конце концов. Синяки, это понятно – болью при вдохе отдавали некоторые ребра, напротив них же расплывались явные гематомы. Но я больше подозревала их, чем видела – в камере все еще было темно, свет уходящие выключили. Хотелось надеяться, что больше его не включат.

- Как ваши дела? (нем.)

Я медленно подняла голову. Даже не услышала, как он вошел – уже знакомый, хрипловатый голос я бы узнала из тысячи. Джерд – он должен был быть мертв через неделю, все шло прекрасно и гладко.

- Отвратительно, как видите, - я усмехнулась, откинувшись на стену и прищурилась, - Не желаете помочь своей любимой фройлян?

Забавно, что он обратился ко мне на «вы». Этот мужчина был достаточно серьезным, я бы даже сказала, что хорошим. Он не разделял всех взглядов своих сослуживцев, за что даже симпатизировал мне в какой-то степени. Но слишком мешал своими действиями моему начальству. Говорить приходилось уже через силу и звуки, которые я издавала даже далеки были от понятия «голос» - скорее смесь сипения и шипения, хриплого и режущего слух.

- Ни малейшего желания, - он вздохнул, опускаясь на стул. Надо же, даже не побрезговал, - Моя фройлян оказалась советской шпионкой - кто бы мог подумать? (нем.)

Я не ответила. Никогда не испытывала угрызений совести по поводу убийств, этот случай исключением не был. Этому человеку просто повезло, что меня не схватили неделей позже.

- Я могу говорить и на русский, - внезапно сказал он, кивнул кому-то и мне пришлось жмурится от яркого света. На самом деле он был достаточно тускловат, но сейчас казался прожекторами, направленными прямо на меня, - Хотел спросить: стоить ли все ваше… действия этого?

Я размышляла о том, стоит ли вообще с ним говорить. И без того каждое слово приходилось из себя выдавливать, а этот, помнится, крайне любит порассуждать.

- Ханна, я понимать, я все понимать! – он шумно выдохнул, опустил голову и сцепил пальцы в замок.

Наверное, я представляла из себя жалкое зрелище. Вся в синяках и ссадинах, голая грязная, с растрепанными сальными волосами. От холода ноги приобрели какой-то сине- сиреневый оттенок.

- Мое положение позволяет мне помогать вам. Я смогу убедить Рауха, что вы будете верны Германии. Прошу вас, одумайтесь!

Наивный глупец. Он и правда сумел влюбиться в меня? Очередное разбитое сердце в послужном списке. Я знаю, о чем он сейчас думает – Джерд считает, что меня еще можно спасти.

- Я не прошу, что бы меня спасали. Уходи. Я не Ханна.

Хотела бы – рассказала все сразу. Возможно меня действительно отпустили, следили какое-то время, а затем заставили бы играть на две стороны. Шпионить уже на для них. Я чувствовала, как магия меня покидает окончательно. До сих пор я не находилась в постоянном обмороке только благодаря ней. Когда тело полностью опустеет и в нем не останется энергии, придется тяжко.

- Глупые женщины(нем.), - едва слышно пробормотал мужчина, затем продолжил снова на русском, - Почему вы делаете это?

- Тебе не понять, - спустя минуту молчания откликнулась я, горько усмехнувшись, - Ты знаешь, что вы сжигаете людей в сараях? Заживо. А слышал эти крики? Был в концлагерях? Не говори мне про великую цель.

Я презрительно сморщилась, сжав шею. По горлу будто раз за разом проходились наждачной бумагой, не иначе.

- Я ничего не скажу не потому, что обожаю коммунизм. А потому, что пострадают обычные люди.

Рассказать все – означает сдать как минимум одного. Все, кроме меня, являлись офицерами в штабе, включая и Степу. И их сведения были гораздо важнее тех, что отсылала я.

- Но...

- Это война, - грубо оборвала я немца, грозно сверкнув глазами, - И я тебе не невеста, что бы ты пытался мне помочь. У меня было задание убить тебя на следующей неделе. Проваливай, Джерд.

Они всегда думают, что особенные, раз смогли добиться моей улыбки и расположения. Разумеется, не все мужчины идиоты, но любовь всегда заставляет закрывать глаза на странные вещи. Не замечать их. И любовь – это сильнейшее оружие из всех существующих для таких, как я. Потому что им можно убить любого, если знать правильный подход. Не быть слишком идеальной, с изъянами, как и любая девушка, но они всегда не замечали недостатков.  Вернее, не хотели замечать.

- Я могу рассказать тебе, как кричат дети в огне. Как воют их матери, понимая, что уже не спасти. Хочешь? Думаю, нет. А насчет любви… как думаешь,  имеет ли солдат право на любовь?

А я могла бы. В памяти имелось предостаточно подобной информации. Но кажется Джерду хватило осознания того, что он был простой, самой обыкновенной мишенью. По губам ползет холодная усмешка и маска на время возвращается. Тихий смех наполнил камеру, я разглядывала его сквозь решетку своей клетки. Держат как зверя, ей богу. Боятся? Впрочем, крысы всегда боятся – потому что умны.

Почти сразу же мужчина резко встал, взглянул на меня, как показалось, что с сожалением и покинул камеру. Любить кого-то мне действительно было запрещено, потому что подобное – проявление слабости, но кто мне скажет это в лицо после такого? Степан превосходно держал себя в руках, справлялся со своей ролью без сучка и без задоринки.

Маска вновь слетела, оставив меня в одиночестве. Наверняка за дверью дежурили, я, кажется, даже слышала чье-то дыхание и редкие, раздраженные вздохи.

А кто я, все-таки? Неужели правда эта холодная ко всем дама? Которая не улыбается даже рядом с Роневым, а только приподнимает уголки губ? Может перед смертью мне удастся все-таки понять это? Хотелось бы.

В этой деревне все оказалось слишком просто.

В течении недели были собраны все, то состоял ранее в организации. Парни и девушки неуверенно переглядывались между собой, а мы со Степой стояли чуть поотдаль, разглядывая этих птенцов. Такие... взъерошенные, как напуганные воробьи. Но при этом я видела за этой запуганностью злобу. Она раздирала их изнутри, царапала горечью потери души и именно она даст им сил бороться.

Немцы давно не проверяли их прошлое место сбора. Я специально узнавала - тут находились сплошь идиоты, которую решили, что вычистили всю "партизанскую погань".

- Товарищи, - прокашлялся Степан в кулак, привлекая к себе внимание, - Мы знаем о том, что вам пришлось тяжело. Но вы не должны сдаваться. Пока немец бродит по нашей земле - мы должны сражаться всеми доступными методами. Бить исподтишка, неожиданно, так, чтобы нанести максимальный урон...

- Зачем вы нас тут собрали? - лениво спросил один из парней, - Все итак понятно. Пошто бередить это все? Мы проиграли.

Я вздохнула. Степа никогда не был мастером высокопарных речей. Почувствовав, что тот начинает закипать, я легко коснулась его руки, одарив говорившего улыбкой.

- Я видела по больше вашего. И поверьте, этого было достаточно, чтобы определится со своей участью.

"Лицемерка, каких поисках" - я погнала эту мысль прочь.

- Ваши товарищи мертвы. Ваши друзья, братья, сестры, любимые погибли далеко не самой ужасной смертью, какой могли бы, но знайте – что до этого они порядком хлебнули собственной крови. Я не прошу, что бы вы пытались мстить за них. Месть тут не нужна. Подумайте вот о чем, - заложив руки за спину, сделала шаг вперед и остановилась ровно на против говорившего парнишки, вскинув подбородок, - А если бы это были вы? Если бы ты, а не твоя сестра выл в пыточной от боли и плакал, умоляя прекратить? Благодаря не сдержанности Татьяны Дуневой повязали трех. Потом немцы посчитали, что она бесполезна и пристрелили как собаку.

Он побледнел, сглотнув, отвел взгляд, но я ухватила Диму за подбородок, заставив вновь посмотреть на меня. Ненавижу выскочек.

- Вы можете думать, что я москаль - мне плевать. Ты лично можешь делать со мной все что угодно в мыслях, убивать или насиловать. Ты наверняка желаешь мне сейчас той же участи, что и сестре. Но знаешь почему ты должен сейчас намотать мальчишеские сопли на кулак? Потому что она сдала троих, но не тебя.

Я отошла от него, теперь вышагивая вдоль, разом напрягшихся, комсомольцев.

- И каждый из вас должен. За крики, за кровь, за боль, что доставили вашим родным. За то, что вы сейчас стоите здесь - вы обязаны жизнью им и никому другому. Так пошлите к Дьяволу Третий рейх! Как бы орел не был силен, ему не долететь до звезды. И если вы не способны сейчас собраться, то я вполне могу приравнять вас к предателям, но не Родины, а что еще хуже - своих родных. Маша Стайшина, твоя мать держалась до последнего, но назвала лишь имя Михаила Рогозина. Максим, твой друг Георгий тебя не выдал. И вы хотите сдаться?! Тогда...

Я сплюнула под ноги, наградив ребят презрительным взглядом.

- Тогда вот вам цена. И не копейкой больше.

Территория СССР. В то же время.

- Черт! Черт!

Сжимать зубы, прятать за ими ругательства и страх становилось с каждым днем сложнее. Сегодня я выяснила, что прошло на самом деле уже две недели. Просто постоянные потери сознания и в принципе помутнее рассудка слишком сильно сбивало с толку. Теперь и сирена потеряла свое значение, осталась крайне раздражающей деталью, которую я здесь ненавидела больше всего. Она медленно убивала во мне всякую волю к жизни, коей и без того было крайне мало.

- Кто твой связной?! Отвечай!

Но Раух получал только бессвязные, измученные мычания. Я толком не могла пошевелиться самостоятельно. Магия окончательно покинула тело, даже не попрощалась, ушла по английский. От каждого очередного удара плетью я безвольно дергалась, подобно тряпичной кукле. С губ тянулась ниточка кровавой слюны, а все звуки я слышала отдаленно. Эта пелена стала мне постоянным спутником в последние два дня, наверное. Я до последнего не хотела есть то, что мне притащили и бросили к ногам как собаке, но в итоге голод победил. Может, что-то подмешали, но животные инстинкты и содрогающийся болезненными позывами желудок, оказался сильнее здравого смысла. Даже если бы решила морить себя голодом – они бы все равно нашли способ пропихнуть в меня питательные вещества. Еще наркотиков через уколы мне не хватало в крови. Стакан с водой я отставила в дальний угол, в тень и пила осторожными, небольшими глотками. Если продолжу в таком духе - хватит еще на пару суток, учитывая, что большинство времени я провожу в беспамятстве.

- Кто?!

Сегодня моя палач злее обычного. Стегает собственноручно, а Степа стоит позади и буравит его спину злобным взглядом. Скорее всего ему пригрозили наказанием, если не сможет расколоть "столь важную для Третьего Рейха особу", может быть даже расстрелом. От этой мысли тянуло улыбаться - я умудрялась вредить засранцам даже находясь здесь, в таком состоянии. Не передаваемые ощущения.

- Проклятие… Сэм, продолжайте без меня. Мне нужен свежий воздух. Не могу больше видеть эту дрянь и погонь. (нем.)

Не знаю, что он имел в виду – меня или грязь. Скорее всего приравнивал одно к другому. Потом – спешные шаги, звук закрывшейся наглухо двери. Нас правда оставили... одних?

- Часовых там нет, - тут же зашипел Ронев, бросаясь ко мне и пытаясь поднять, - Господи, Катерина, как ты жива до сих пор…

Я только головой мотнула, улыбаясь. Моя голова покоилась на чем-то мягком – скорее всего, на его коленях. Да и вообще стало внезапно легко.

- Д-дурак, - заикаясь, прохрипела, слепо шаря в пространстве в поисках его рук. Одну нашла у себя на лбу, - Н-н-не с-с-см-м-мей.

Он заново наделял меня магией. Да и явно аккуратно держал, усевшись прямо на окровавленный пол.

- Я тебе приказываю, Ронева, ты слышишь?! Сдайся уже!

«Опять пользуешься званием майора? Сволочь, не успела, застряла в старшем лейтенанте…»

- Ста…вы…ло, - по слогам выдавила я, с трудом открывая глаза, - Т-т-т..ри..б-б-бу..нала н-не б…

- Молчи, дура!

У него дрожал голос. Пахло коньяком. Готова спорить, что пьет каждый вечер в одиночестве. А в серых глазах виднелось сплошное отчаяние.

Мы знали на что шли. Под пытки, если поймают. Под расстрел. Под смерть. Под презрительные взгляды, когда засылали работать на оккупационные территории Родины. И дорога эта – она с самого начала вела прямиком на эшафот.

«Ты мне обещал, Степа. Обещал, что все будет хорошо. Сука, так где оно?! Где?!»

Мне нестерпимо хотелось плакать. Уткнутся ему в грудь, когда он сейчас склонился надо мной, раскачивая, и глухо разрыдаться. Тряпка, не иначе. Разведчик должен быть стойким, должен терпеть, вынести все на свете, но стоять до конца. До самого конца… Но внезапно я обнаруживаю, что действительно плачу. Губы кривятся, дорожки слез стекают вниз по вымазанному в грязи и крови лицу и что Ронев тоже плачет, крепко прижимая меня к себе.

- За глаза, - собрав всю оставшуюся волю, все те крупицы магии, которые мне успел передать Степан и пустив их на восстановление голосовых связок, засипела я, - За злые глаза. За их смерть и то, что мы в ней повинны. За Родину, за солдат, за простых людей. Степа, - я кое как привела в движение правую руку, вцепившись в некогда белую ткань фартука, - Вот за это я здесь. И ты тоже. И ты… ты будешь жить дальше. А я тут умру.

- Дура! – выдавил из себя парень, принявшись целовать мне лицо, - Дура!

«Пусть дура. Зато до конца…»

Чувство вины –страшная штука. Пострашнее любви. И сейчас, находясь в таких родных, уютных объятиях я совершенно раскисла. На меня нахлынуло все то, что так старательно распихивалось по углам мыслей. Не просто воспоминания, нет-нет, а ощущения, чувства, что их сопровождали. До того память выдала лишь сухие картинки, а сейчас в ушах застал крик птенчиков, летящих в шахту.

- Скотина! Тварь! Ненавижу!

Смеркалось. Машина Ронева стояла на пустой, почти заброшенной дороге.

- Дерьмо поганое! Блять! Что б тебе сдохнуть!

Он, не щадя ни себя, ни машины, с силой пинал то колеса, то просто бил куда придется.

Степа ненавидел это все с самого начала. Катя по началу хоть как-то восторгалась не страной, так архитектурой, старыми домами и улочками.  Уже потом его невеста охладела к этому месту, как и ко всему прочему. Эта работа ее сломала. Сделала из теплой, несколько наивной девочки, от взгляда которой он потерял голову, грозную акулу, стерву и просто блядь. Советская шпиона… брехня это все! Ее сведения были бы значимы гораздо больше, устрой Советы ее к кому-нибудь секретаршей. А ведь могли! Могли, сукины дети, но не сделали!

Кап. Кап. Кап.

С ума это не сводит. Над моим сознанием с детства работали, над моим сознанием с детства издевались. Линейкой по пальцам за четверку в дневнике, за любую, самую маленькую провинность. У деда была тяжелая рука и гулкий голос, от которого вздрагиваешь. И почему, интересно, я все-таки люблю их? До сих пор. Может благодарна за то, что они воспитали именно такое? Желали сделать идеальную коммунистку, а по иронии судьбы мне пришлось стать безупречной немкой. 

Кап. Кап. Кап.

Хуже сирены, ей богу. Уж лучше бы выла эта поганая. Я лежу на спине и стараюсь разглядеть потолок в темноте. Я всего лишь пешка в этой большой игре и даже не дослужилась до слона или коня. Не последняя, легко заменима и после нее пришлют следующего. Потом еще одного. Людей у правительства всегда в избытке. Отвратительно.

Кап. Кап. Кап.

Я приподнимаю было голову, но снова роняю на холодный бетон. Уже три дня я находилась в одиночестве. Не было Рауха, не было Степы – никого. Один раз принесли еду и на этом весь мой контакт с внешним миром закончился. Что ж, это давало некую фору – маленькими крупицами я собирала себя заново, используя все, что было под рукой. Сначала маленькая пакость, которых даже духами не назвать, была наглым образом энергетически пожрана.  Потом, скрепя зубами от отвращения, принялась тянутся к Падальщикам. Энергии было вокруг пруд пруди, но вся сплошь черная, чуть ли не некротическая и противная до тошноты. Выбирать не приходилось. Мне нужны были силы и если немцы решили устроить мне небольшую передышку, то с их стороны это крайне необдуманное решение. Узники при таком раскладе обычно теряют всякую волю, но у меня в этой партии до сих пор оставались козыри. Пусть я и решила, что козыри потеряны. Минус у всего этого один – на ноги нацепили тяжеленые кандалы, которые ужасно натирают лодыжки. Даже подниматься не дают, да мне этого и не хочется. 

Хочется умереть.

В камере все так же темно, сыро и холодно. Босые стопы озябли, да и вообще вся я замерзла, но согреться нечем. Мне так и не бросили никакой ткани, поэтому сейчас, когда оставили в покое, я смогла понять, что на самом деле здесь морозно. Не май месяц на улице. Да и отразить поврежения тоже очень даже полезное, хоть и пугающее, занятие. Я не чувствую левую половину лица вообще. Правую еще как-то - холодный пол тут кстати, он вместо льда к ссадинам.

Я уже запуталась в том, сколько нахожусь в этом проклятом месте. Не уверена, что прошло на самом деле три дня – можешь и больше. Внутренние часы совершенно сбиты с толку и это пугает. Мысли даже сейчас не могут собраться в нечто дельное и, хотя бы ради приличия постараться быть трезвыми.

С каждым разом на мне все меньше живого места. И с каждым разом мне все больше хочется умереть.

Я не забиваюсь в угол, когда проход снова тускло освещается и слышаться шаги солдатских сапог. Я смогла не превратиться в запуганного зверька, а каким-то чудом умудрилась сохранить достоинство. Разумеется, иногда очень хочется сдаться, прекратить все это и получить долгожданную пулю в лоб. Но я упорно молчу.

Смерть сейчас кажется щедрым подарком. Я жду ее под хриплое дыхание и сбивчивый стук сердца. Больше мне слушать нечего.

Я уже успела привыкнуть к темноте и мне, если честно, каждый раз страшно смотреть на свои руки, на ноги и прикасаться к лицу. Потому что все это в запекшейся крови, в ноющей боли которая не перестает напоминать о себе и не дает забыться сном. Но меня все равно редко оставляют в покое. Я ощущаю все свои раны, и думаю, как бы так извернутся, что бы одно из сломанных ребер проткнуло легкое и я наконец умерла, хоть и не совсем приятной смертью и не сразу.

Кап. кап. Кап.

Почему то сейчас, очнувшись от всех вязких ощущение, пелены и ряби перед глазами, я смотрю на все происходящее как бы сто стороны. У меня снова появились силы ерничать, даже больше. Но вместе с сэтим я ощущаю, как из всей этой поглощенной темноты и погани во мне растет что инородное, страшное, совершенно не похожее на меня. И мне до чертиков это не нравится, но, как я и говорила, выбирать чем питаться не приходится.

  Когда это кончится? Когда эти собаки уже поймут, что ничего не добьются от меня? Боль не заставит говорить, как и унижения - ничего. Я буду молчать, до последнего, потому что... нет, не ради службы, долга, чести или достоинства. Не за этих кукловодов я тут не могу уже кричать - сорвала голос, за других. За тех, кто делал точно так же.

За Полину и ее товарищей, которые не выдали никого, за всех ребят, которые полетели в шахты живьем. За тех партизан, которые ушли на войну, которых в пору было назвать детьми и чье место займут еще сотни таких других. И будут занимать, пока война не кончиться. Дети. Да, взрослые дети, которые лишились всего и выбрали злобу. За маленькие, горящие глаза ненавистью и за дрожащий от нее голос. За дикость и недоверие к людям. За всех, кто отдал свои жизни, отдает и еще отдаст. За Степу, его любовь, которая так долго грела и давала надежду, свет, позволяла жить и стараться наслаждаться этой жизнью. Пусть и короткими ночами, боясь даже издать лишний звук.

Я смутно помнила, как Ронев держал меня недавно на руках. Перебирал волосы, раскачивал как ребенка. И я рада, что ощущение мира начало возвращаться ко мне только сейчас – потому что не хотелось чувствовать фон эмоций жениха в тот момент.

Когда за дверью послышались голоса, я встрепенулась, приподнимаясь на локтях.

-Здесь? (нем.) - поинтересовался  мужской голос, замерев возле моей камеры. Очередной незнакомец. Я чертыхнулась, косясь на железную обшарпанную дверь.

-Да (нем.) - подтвердил надзорный. Слух уловил шуршание бумаг, я по привычке больше, чем по желанию, затаила дыхание. Человек, похоже, сильно нервничал – не найти нужный документ в кипе сразу мог лишь не проффесинал, а вряд ли сюда бы такого допустили, либо некто чем-то испуганный. Выдал меня тяжелый, сырой кашель.

-Вот оно (нем.)

Воцарилось молчание, затем дверь со скрипом открылась. Я даже удивленно приподняла брови – как же это я его не признала?  Джеррит Хопп собственное персоной, какая честь! Вот уж не думала, что на меня спустят эту овчарку. Я видела его всего два рада от силы. Немец был скуп на проявление эмоций, любые любезности и являлся крайне опасным типом, с которым точно не стоило связываться. Иногда мне казалось, что он принес свое сердце Гитлеру на блюдечке, а под формой, в груди зияла черная дыра. По слухам, он был приближен к этому недобитому коротышке.

Оперившись на деревянный стол, блондин заглянул на обложку папки. Личное дело. Как хорошо, что я была в состоянии приближенному к адекватному.

-Екатерина Ставыло, - отчетливо произнес мужчина.

Сердце пропустило один удар, затем второй. Откуда?! Откуда эта нацистская тварь знает мое имя?! А Степа, он… забыв про боль во всем теле, я рывком поднялась, прильнув к решетке. Эталон арийской нации удовлетворённо хмыкнул.

Включился свет, я зажмурилась, а затем смогла различить слабую усмешку. Проклятие!

- Это было лишь предположение, моя дорогая, - спокойно заговорил немец, оперившись о столик с инструментами, - Мы смогли узнать у одного человека это имя и долго ломали голову кому оно принадлежать.

Он говорил спокойно настолько, что мне захотелось вырвать этот поганый язык собственными руками. Лишь бы не трогал родного наречия, по которому слух порядком истосковался. И интонация оставалась такой же безучастной, приглушенной. Я судорожно пыталась вспомнить, что знаю еще о нем.

«Долго» - значит это не Степа. Но подозрение, закравшееся сейчас в голову, не давало покоя.

-И что такая красивая девушка забыла в советской слежке?

Джеррит развернул папку ко мне, и я действительно увидела свое личное дело. С фотографии на меня смотрела далекая, от моего теперешнего внешнего вида, обаятельная девушка. Мысленно себя одернув, я нацепила маску.

Криво усмехнулась. Настолько, насколько это было возможно. Оценивающий взгляд быстро пробежался по незваному гостю.

- Джеррит Хопп, - я приподняла подбородок, - Уж простите, что не кланяюсь.

Уж лучше слушать немецкий, чем русский из уст этого ушлепка.

- Чем же моя персона привлекла ваше внимание?

Пусть лицо и было изуродовано, но в глазах ясно можно было разглядеть хладную насмешку. Может быть, сейчас надо мной снова будут издеваться? Я вспомнила за это время много пыток, которые на мне еще не опробовали. И знала, что теперь точно выдержу. Слишком привыкла.

Я оперлась руками о решетку и в упор глянула на нациста. Верно, еще один с клеймом "Особо опасен". Хопп молчал, продолжая спокойно смотреть на меня. Провоцировать его – гиблое дело, совершенно бесполезно, в удовольствии себе отказывать кране сложно.

- В этих камерах девушки и по краше сидели, - я сплюнула мужчине под ноги и отшатнулась к стене, зайдясь в жутком кашле. Хваталась за горло, хрипела. Иногда он пробирал, обычно после того, как начинала говорить. Даже сама с собой. Терпеть не могу тишину и старалась заполнить ее хоть чем-то. Болела от этого уже не только грудь, но и мышцы живота. Отдышавшись, я снова выпрямилась, разглядывая кровь на ладони.

- Надеюсь вы пришли меня просто пристрелить.

- О, нет, я пришел рассказать вам последние новости. Газету? Вы наверняка соскучились по светским сплетням.

- Обойдусь, - холодно отчеканила я, усаживая на пол, - Если хотите – говорите. Слух у меня все такой же прекрасный.

- Что ж, последнее желания пленника, тем более, столь чудесной девушки – закон. Похоже сами звезды свели нас в этот прекрасный вечер, - протянул Джеррид, а меня передернуло. Издевается, - Сегодня прекрасное небо, Екатерина. Облака разошлись, не хотели бы прогулятся? Я волне могу устроить.

«Что?!»

В немом ужасе я воззрилась на этого человека. Газета. Как бы… опять на нее вывезти?

- Заткнитесь. Уж лучше газета, чем слышать эту мерзость, которую вы смеете называть вашей речью.

Он подошел ко мне, спокойно протягивая свежий выпуск «Штурмовика». Я недоверчиво взглянула на него, осторожно пожалась вперед, принимая еще пахнущую типографией бумагу и развернула ее на полу, щурясь. Буквы плыли, зрение определенно подводило.

Как же там было? Нет, он не русский, кто угодно, но не он – я бы знала. Всех своих можно было вполне пересчитать по пальцам. Да и «пословица», как мы это называли, другая. Стоп, а газета то ты не свежая. Так подставится!

И тут, не сдержавшись, я расхохоталась. Смех вышел бы звонкий, коли не хрипота и очередной приступ страшного кашля, скрутивший меня по полам.

Нет, он живой! Этот засранец жив! Его не поймали, по какой-то причине пытки прекратились, а сейчас сюда заявляется Смит и заявляет, что мне доступна амнистия! Скорее всего в Великобритании меня действительно ждет тёплый уголок. Тут он все подозрения обходит – чего только не скажешь, лишь бы уговорить разведчика заговорить. Но Господи, два кретина – два сапога пара! Несчастная газетенка могла сгубить обоих!

- Я сказал что-то смешное, фройлян?  Или вы хотите, чтобы вас зарезали, как собаку? (нем.)

Это породило только новый приступ смеха. Я уже просто не могла остановится – истерика, не иначе. Кто-то из высших эшелонов почил. И сорвите мне погоны, если это не проклятый Раух! Вот почему меня оставили – тюрьме лишилась палача! В таких разговорах важно все и сейчас простым переходом на немецкий и словом «зарезали» он рассказал мне это. В псов обычно стреляют – любимое их выражение! И как все оказалось сразу до боли просто.

- Оставьте нас! (нем.) – крикнул он, обернувшись в коридор. Шагов я не слышала за своим хохотом.

- Ты…, - утирая слезы, прохрипела я, держась другой рукой за грудную клетку, - Ты полнейший идиот, Степа. Так подставлять… Господи…

- Катя! – приглушенно зашипел Джек, припадая на корточки, - Соберись! Я вывезу тебя отсюда, у меня в роли шофера сегодня твой друг. (англ.)

- Уходи.

Я резко посерьезнела, заткнувшись и кое-как поднялась, проковыляв до решетки. Он встал на ноги следом и наши ладони встретились, крепко сжав друг друга. Никогда не видела этого человека таким, всегда знала, как опасного Хоппа и кто бы мог подумать, что он заслал английской разведкой? Да так, что Советское командование совершенно не в курсе или, почему-то, забыло об этом известить меня.

- Передай Степе, что я его люблю. И что мне жаль. Я ухожу в сырую землю. Ты сказал – последнее желание?

- Сегодня вечером тебя расстреляют. (англ.)

Бальзам на душу. Я выдохнула, опустив голову.

- Катя!

- Проваливай, сказано тебе, гнида фашистская! – натянуто улыбнулась, грозно сверкнув глазами, - Я свой выбор сделала. Правильный или нет, никогда не узнаю. Иди, иди. Кто-то должен за все ответить. Я видела конц лагерь, Джек. Меня возил туда один из любовников, показывал, рассказывал, а я была вынуждена улыбаться и вздыхать. Не могу больше. Не хочу этого помнить. Даже если я уйду, то все равно не смогу жить. Сбегать, как трус? А моя семья? Их объявят предателями.

Дедушка уже не выдержит. Он болел последние два года, был плох, когда я видела его в последний раз. А у бабушки слабое сердце, хоть она и довольно жесткая. Не выдержат оба. А быть изменникам родины потому что их внучка, идеальная коммунистка, сдалась и сбежала? Не лучше красы. А ей я побыла достаточно, пора и честь знать.

 Девушка придирчиво разглядывала себя в зеркало. Вернее, не себя, а новый образ. Днем ранее Лин пришли карие линзы – а сегодня ей не терпелось выйти с ними на улицу. Она, наверное, несколько опаздывала – Олег полчаса назад написал, что свободен и нужно было торопится, но от чего она продолжала стоять в прихожей, вглядываясь в свое отражение.

Худое лицо обрамляла копна рыжих, не вьющихся волос. Их с натяжкой даже можно было бы назвать соломой – когда-то шевелюра была мягкая, но родная, золотистая рыжина Лин не устраивала, поэтому в который раз она красилась тоникой, придавая им более яркий, оттенок.

«Ведьма. Настоящая» - подумалось ей. Девушка улыбнулась.

За окном царил май. Постепенно распускались почки, сегодня на небе почти не водилось облаков – ветер, и тот стих. Прекрасная, восторженная погода, которую эта особа просто обожала.

Но все это была мишура. Лин никак не могла понять, что тревожит ее в этом зеркале. Конечно, оно не было обычным – там жил мерзкий дух, который любил пугать ее по ночам. Мимо него обязательно нужно было пройти, чтобы попасть на кухню попить воды.

«Да что не так? – нахмурилась она, - Что… На кого я похожа?»

Рыжая судорожно вцепилась в эту мысль, стараясь залезть в это ощущение как можно глубже, чтобы прочувствовать. По-другому эта недобитая городская ведьма не умела, к сожалению, или к счастью

Я же сидела в кресле, оглядывая уютную обстановку в Сознании, таращилась на знакомую морду Тайвынь, с удивлением смотрела на других местных жильцов и хитро улыбалась, приложив палец к губам. Высовываться в планы не входила. Юное дарование даже не понимала, что уже вытащила мою личность неосознанно год назад, еще до заветной фразы, сказанной с другом. Когда вспомнит как зовут, и кто такая – вот там уже можно будет выбираться на белый свет и знакомится с перерождением женишка. А пока… а пока тихо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец