© Witold Szabłowski, 2014

© М. Алексеева, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство Аст ”, 2021 Издательство CORPUS ®

4

В идеале должно было быть так: доктор Халил произносит эти слова, а его люди в фирменных куртках с логотипом “Четырех лап” по очереди выносят из дома Станевых Мишо, Светлу и Миму. Новостные передачи получили бы отличные кадры, а радиожурналисты смогли бы добавить интересные звуковые эффекты, например рычание медведя. Поскольку фонд “Четыре лапы” существует на пожертвования, он должен заботиться о хорошей картинке и звуке для СМИ. Фоторепортеры нащелкали бы первоклассных снимков, и все прошло бы без сучка без задоринки.

Но не получилось.

Сначала Веселин Станев не пустил доктора Халила в дом. Он вышел на крыльцо и заявил, что тому, кто хочет получить эксклюзивные кадры передачи последних танцующих медведей, снятые в доме последних медведчиков, придется выложить тысячу евро.

– Я ему сказал, что он спятил, – говорит Васил Димитров из “Четырех лап”. – Что я не собираюсь переводить это на английский. Но он уперся, и тогда я сказал журналистам, что мне очень неловко, но этот дурной жадный цыган хочет тысячу евро за фотографии. Почему дурной? А ты бы как назвал такое поведение? Но представляешь, репортер одного из немецких телеканалов просто полез в карман, достал деньги и дал цыгану. Немцы никогда не перестанут меня удивлять.

Димитров, немецкая съемочная группа и семья Станевых исчезают в неоштукатуренном доме.

Самая молодая Мима спокойно позволяет посадить себя в клетку. Младший из семьи Станевых кладет в угол клетки кусок хлеба, у него такой грозный вид, что медведица даже не пытается сопротивляться.

А вот с двумя остальными так просто не выходит.

– Они плакали, – рассказывает Марийка, жена Димитра. – Знаю, трудно поверить, что медведь может плакать, как человек. Но я полжизни провела с медведями и знаю, о чем говорю. У них текли слезы величиной с зерна чечевицы.

– Не знаю, плакали они или нет, – пожимает плечами Васил Димитров. – Знаю, что Станевы задачу им не облегчили. Они то рыдали, то кричали, то бросались на нас и на медведей. Бабка рвала на себе волосы, дед стучал палкой и обзывал нас ворами. Их сын желал нам гореть в аду. Медведям от этого уж точно лучше не было. Мима вошла в клетку. Светлу чудом уговорили. А Мишо заартачился. Битый час с ним сражались. Веселин и Димитр его уговаривали, клали в клетку сладости, шептали что-то на ухо. А медведю хоть бы хны, стоит на двух лапах, рычит, сопит.

Веселин говорит: “Я могу силой затащить его туда за нос. Но если холка порвется, не знаю, что будет. Он может нас всех растерзать. Не забывайте, что это дикий зверь. Если в нем проснется инстинкт – нам крышка”.

Они хотели, чтобы я вышел вместе с немецкой съемочной группой. Немцам два раза повторять не нужно, они уже сняли двух медведей, зачем рисковать?

Но я боялся, что сопротивление Мишо – это какой-то очередной цыганский трюк. Я не верил ни единому их слову и сказал, что останусь до конца.

Они не сразу, но согласились, и когда немцы вышли, Димитр позвал своего маленького внука, на вид лет пяти. Мальчик вошел в комнату, шепнул что-то медведю на ухо, прижался к нему, почесал его, потормошил, а потом сам вошел в клетку.

Мишо как загипнотизированный вошел вслед за ним.

Я оцепенел. Я понимал, что если с мальчиком что-то случится, если Мишо его хотя бы поцарапает, весь наш праздник псу под хвост.

Все – и медведи, и Станевы, и я – нервничали. Я боялся, что кто-то крикнет, что-нибудь выстрелит, кто-то постучит в дверь, и Мишо от стресса наделает глупостей. У медведя когти длиной шесть сантиметров. Пусти он их в дело, у мальчика от лица останется блин. Все, правда, висело на волоске.

Ты спрашиваешь, почему я вообще согласился пустить его в эту клетку? Да кто ж меня спрашивал! Он вошел в нее, прежде чем я опомнился.

Кроме того, нам было очень важно, чтобы медведи уехали отсюда без укола снотворного. Мы везли их в парк, который наш фонд открыл в Белице, в горах Пирин, для медведей, спасенных из цыганской неволи. По приезде на место нам нужно их ненадолго усыпить, чтобы провести обследование, а такие уколы нельзя делать слишком часто. Поэтому раз уж цыгане знают, как заставить медведя войти в клетку без укола, то почему бы и нет? Они живут с этими медведями, ребенок их сын, они должны понимать, что делают, так ведь?

Мы закрыли клетку с одной стороны. Мишо вел себя спокойно. Оставалось только вытащить оттуда мальчика.

Клетка, в которой мы возим медведей, закрывается с двух сторон. Отец велел мальчику лечь головой как можно ближе ко второму выходу. Он быстро откроет дверцу – мальчик выскочит из клетки, а медведь в ней останется.

Проблема была в том, что мальчик выходить из клетки не собирался. Он прижимался к медвежьему боку. Тормошил Мишо, целовал его в морду и даже слышать не хотел о том, чтобы его оставить.

Ситуация накалялась. Светла и Мима начали ворчать. Веселин злился и метал громы и молнии, но себе под нос, чтобы лишний раз не нервировать медведя. Все ждали, пока дед Димитр что-нибудь сделает. Скажет одно-единственное слово и загипнотизирует мальчика или медведя. Харкнет. Сплюнет. Сделает хоть что-нибудь, чтобы развязать этот узел.

Но дед Станев не делал ничего. Просто смотрел в окно с отсутствующим видом.

4

Я таких бесед с цыганами провел несколько десятков.

Получил больше двадцати медведей: почти всех, что живут в нашем парке. Начальство мне полностью доверяет. Если я сторговал медведя за десять тысяч левов^[3], значит, столько и нужно заплатить. Если за двадцать тысяч – значит, дешевле не вышло.

Правда, однажды я сторговался за две тысячи. Да еще мужик, который нам своего медведя за такие деньги отдал, сам, на своей же машине, его и привез.

Что здесь самое важное? Цыган должен тебе доверять. Он должен быть уверен, что скорее родная семья его подставит, чем ты.

Пожалуй, похвастаюсь: по непонятной причине все, абсолютно все цыгане мне верили. Я им говорил так: “Слушай, я к тебе пришел как друг. Я тебе добуду денег из Германии. Хорошие деньги добуду, может, даже три тысячи левов. Но если ты со мной не договоришься, приедет полиция и медведя у тебя конфискует. И не получишь ты ничего”.

Цыган на это всегда вскидывался: “Что?! Три тысячи левов за моего Мишо, за мою Велю, за мою Изауру (они их часто называли Изаурами в честь рабыни из бразильского телесериала)?! Шутишь?!” Устраивал маленький театр и пел песню, какой его Мишо молодой и какие трюки знает, какая его Веля умная и как ее туристы любят, какая его Изаура замечательная и как она пиво пьет. В общем, пытался своим глупым цыганским способом вытянуть из тебя побольше денег. Мол, три тысячи – это курам на смех. Мол, он (как сказал нам первый цыган, с которым мы разговаривали) хочет миллион немецких марок.

И придется тебе спустить его с этого миллиона на землю и заплатить, ну, скажем, десять тысяч.

Некоторые цепляются за своего медведя до конца. Наплевав на логику, потому что мир ушел вперед и в двадцать первом веке, когда мы общаемся с помощью айфонов и летаем в космос, нет места танцующим медведям.

Но многие просто привыкли к такой работе. Так они устроили свою жизнь, и я понимаю, что им трудно переключиться.

Говоришь такому: “Отдай медведя. Иначе у тебя будут проблемы”.

Он обещает отдать. Кажется, дело в шляпе. Но вы расходитесь, он пообщается со своими дружками-цыганами, а потом вдруг передумает, спрячется у какого-нибудь родственника, а медведя не отдаст.

Говоришь ему: “Наша страна теперь в Евросоюзе. Туристы со всего мира протестуют против таких, как ты. Тебе придется отдать медведя”.

(Про протесты туристов чистая правда, их подбивает наш отдел по связям с общественностью.)

Цыган говорит, что отдаст. А на следующий день – что все-таки не отдаст и что назло Евросоюзу возьмет себе еще одного. И добавляет (и вот это с моей точки зрения самая большая наглость), что ему лучше знать, что медведю хорошо. Что кукуруза и хлеб лучше наших орехов и яблок. Что цыганская цепь и глДулкл лучше наших двенадцати гектаров.

Но больше всего меня бесит, когда он говорит, что медведя любит. А мы, мол, хотим у него забрать члена семьи.

Мужик, думаю я, ты же это животное мучишь. Унижаешь. Заставляешь вести себя не так, как задумано природой. Дикое гордое животное превращаешь в посмешище! Дурака из него делаешь!

Но разве такой глупый цыган поймет, даже если я все это ему выскажу?

Они много лет слышали, что медведей придется отдать, и привыкли к этим разговорам. Думали, все снова одной болтовней и ограничится. Не понимали, что мы их уже не отпустим. Что подготовим заповедник. Что нас поддерживают важные люди – политики, актеры, журналисты. И что они, сев с нами за стол с угощением, ракией и подарками, заведомо проиграли, потому что все на нашей стороне, а они всего лишь глупые цыгане, цепляющиеся за какие-то традиции из мира, которого уже нет.

4

Молодая прекрасная девушка распускает волосы и в отчаянии бросается в реку, пытаясь свести счеты с жизнью. Хотя она никогда не была ни с одним мужчиной, хотя она девственница, растущий живот явно говорит о том, что она беременна. В маленькой балканской общине девушка с животом – позор и проклятие для семьи. Самоубийство кажется лучшим решением.

Однако происходит нечто необычное. Стоит девушке приблизиться к реке, как вода отступает. Она делает еще шаг, хочет ее догнать, но река отступает еще дальше. И вдруг из воды появляется мужчина и говорит: “Девушка, не лишай себя жизни понапрасну! Ведь тебе суждено родить медведя, который будет работать, как человек”.

Девушка возвращается в свое село, а через несколько месяцев действительно рожает медведя^[6].

Эту легенду об истоках своей профессии много лет рассказывали медведчики на Балканах.

Историю медвежьего промысла исследовала Пелин Тюнайдин из Университета Сабанджи в Стамбуле, пишущая о медведчиках диссертацию.

– Я помню танцующих по Стамбулу медведей с детства, – рассказывает она мне в кафе на берегу Босфора. – Для ребенка это было невероятное зрелище: дикий зверь, который встает на задние лапы и танцует. Цыгане оставляли их на ночь в маленьком парке неподалеку от площади Таксим, приковав к деревьям. Как-то раз пришли они утром в парк, глядят – а медведей нет. Днем раньше правительство выпустило указ, запрещающий обучать медведей танцам. Поэтому ночью приехала полиция и увезла всех животных. Даже пожаловаться было некому. Цыгане потоптались, поголосили и пошли домой. Должно быть, на меня это произвело сильное впечатление, раз спустя столько лет я точно знала, что хочу писать диссертацию именно об этом.

Древнейшее подтверждение тому, что люди издревле пытались одомашнить медведя, это, как пишет Тюнайдин в одной из своих статей^[7], медвежья челюсть, найденная на территории нынешней Франции. По различным деформациям видно, что животное жило в неволе. Ученые датировали челюсть шестым тысячелетием до нашей эры.

Тем не менее это не был танцующий медведь. Танцующие медведи пришли вместе с цыганами с другой стороны – из Индии. Специалисты приводят следующие доводы: во-первых, медведи встречались на всем пути следования цыган. Например, в Пакистане их можно увидеть и сегодня. В Индии медвежьи танцы запретили лишь несколько лет назад.

Во-вторых, медведчики в Индии дрессировали своих медведей точно так же, как медведчики в Польше или в Болгарии. И те и другие вбивали медведю в нос металлическое кольцо, как Георги Мирчев Маринов своей Веле.

Важные центры дрессировки танцующих медведей находились на Балканах, в России и в Польше. Самые знаменитые из них – в Польше, самом веселом бараке в лагере медведчиков. Здесь в местечке Сморгонь (современная Беларусь) князь Кароль Радзивилл по прозвищу Пане Коханку^[8]дал цыганам землю, чтобы они устроили на ней “академию” для танцующих медведей. Владельцы медведей, желающие обучить своих зверей разным трюкам, отдавали их в Сморгонь на дрессировку. На протяжении нескольких месяцев лучшие медвежьи поводыри обучали их танцам и забавам.

Каким?

Например, цыган говорил: “Покажи нам, мишка, как крестьяне на барщину идут”. А медведь горбился, стонал, хватался за голову.

Затем цыган говорил: “А теперь покажи нам, мишка, как крестьяне с барщины возвращаются”. Тогда медведь выпрямлялся, приосанивался и шагал бодрым шагом.

Или цыган говорил: “Покажи, мишка, как Костюшко^[9]в Польшу вернется”. Тогда медведь отдавал честь и маршировал словно солдат.

Вот как писал о “Сморгонской академии” выдающийся знаток цыган Ежи Фицовский^[10]: “Из княжеских лесов свозили в академию пойманных с этой целью молодых медведей – их тут бывало несколько десятков. (…) Больше десяти постоянно работающих здесь цыган занимались уходом и дрессировкой. Занятия в этом заведении продолжались около шести лет. Цыгане-поводыри, получив королевское разрешение, вместе с выпускниками шли в мир (…)”^[11].

Затем Фицовский цитирует книгу “Картинки домашней жизни в Литве” графа Евстафия Тышкевича, археолога и историка, отец которого “как настоящий литвин всегда держал при кухне домашнего медведя”. Если выяснялось, что ученик проявляет способности к танцам, его отправляли на учебу в Сморгонь. “Сюда было не так хлопотно записать ученика, как в Вильно, потому что не требовали ни метрики, ни свидетельства о прививке от оспы, а уж признаки породистости были несомненны”, – пишет Тышкевич. И продолжает: “Цыгане учили медведя вставать на задние лапы. Это было большое помещение, вместо пола в нем – изразцовая печь с торчащим посредине столбом, к которому ученика привязывали за задние лапы; печь раскалялась докрасна, медведю заматывали задние лапы онучами, обували его в лапти и запускали внутрь. Пол обжигал ему передние лапы, медведь невольно вставал на задние, а цыган, стоящий в дверях, в это мгновение дудел в дудку. Вот так и привыкал медведь, а потом при звуке дудки, думая, наверное, что сейчас лапы жечь будет, вставал и разные коленца выделывал”.

Легенды гласят, что в отличие от болгарских медведчиков, предпочитавших работать с самками, сморгонские брали только самцов. Болгарские цыгане говорят, что самки легче поддаются дрессировке, они менее агрессивны и не нападают на людей. Однако польские цыгане считали, что обучать самок – дело недостойное. По их мнению, самки должны рожать детенышей, чтобы медведчикам всегда хватало медведей.

В Болгарии медведям не позволяли впадать в спячку, а в Сморгони – пожалуйста. С первого ноября и до конца февраля академия закрывалась, а несколько комнат в ней выкладывали хвоей и ветками. Там медведи погружались в долгий зимний сон.

В годы правления представителей саксонской династии английский посол в Польше писал в Лондон, высмеивая состояние польского образования, “лучше всех [в этой стране] сморгонская академия в Литве, где медведей танцам учат”.

Сморгонскую академию закрыли царские власти во время ноябрьского восстания, однако на современном гербе Сморгони, утвержденном президентом Лукашенко, до сих пор красуется медведь, а нынешняя городская администрация планирует установить в центре города фонтан в память об академии.

Еще в межвоенном двадцатилетии выражение “ты, академик сморгонский” считалось в Польше настоящим оскорблением.

На берегах Вислы водить медведей запретили до войны, правда, Кароль Парно Берлинский из цыганской группы Sinto вспоминает, что в 1950-е годы в таборе, с которым он ездил по Польше, было два медвежьих поводыря. “Они уже меньше танцевали, а больше лечили, – рассказывал он. – Люди в деревнях верили, что медведь лучше самого умного врача”.

4

Мишо, Мима и Светла, последние танцующие медведи Европы, в первые два дня в Белице наведывались на искусственное озеро, терлись о деревья и приглядывались к медведям из соседнего сектора.

Через несколько дней стало ясно, что Мишо и Светла неравнодушны друг к другу. Мишо начал ходить вокруг нее и рычать совершенно иначе, чем рычал до этого. Сотрудники парка смеются, что он пел серенады.

И что свобода разбудила его нутро.

Светла вела себя как принцесса, которая знает себе цену и принимает все ухаживания как должное. При виде Мишо она делала вид, что очень занята. Чем угодно: едой, выковыриванием орехов из пластмассовой трубы, вычесыванием меха. Но при этом она начала отгонять от самца более молодую Миму. Как-то Мима не захотела уходить и несколько раз получила лапой по морде. До крови.

Димитр Иванов:

– Мы радовались, что они понравились друг другу. Это была первая любовь в парке. Агрессия? Что ж, это часть медвежьей природы, если она проявляется, значит, так они возвращаются к корням. Мы хотим, чтобы они могли выражать свои эмоции. Если появляется злость, то агрессия – естественный способ разрядки. Выпуская медведей из “нулевого” сектора к остальным, мы должны с этим считаться. Хотя, разумеется, все происходит под нашим контролем – мы не можем позволить им поубивать друг друга.

Первый сектор для спокойных медведей. Второй – для более доминантных. Третий сектор – это самые сильные и самые агрессивные медведи. Здесь у нас Боби, Чарли, Дана, Натка и Рада, которая, несмотря на скромные размеры (в ней всего 120 килограммов), любит доминировать, и в двух других секторах с ней были проблемы.

С нашего наблюдательного пункта мы смотрим, как ведут себя животные, и прикидываем: сколько агрессии мы можем им позволить? Они уже перешли границу или можно выждать еще минутку, чтобы дать им остыть?

В секторе медведям важно разделиться на лидеров и ведомых. Но мы этого не хотим, потому что если никто не будет чувствовать себя более обиженным, чем другие, то в случае чего они поразмахивают когтями, поворчат, и на этом все закончится.

Но если кто-то из медведей почувствует себя обиженным, то он затаится на время, но потом все равно взорвется и набросится на остальных. У нас такого еще не случалось, но это может произойти в любой момент. Разозлившись, медведи легко могут друг друга убить.

4

В первые годы в спячку впадали только несколько медведей. Два года назад – уже восемнадцать.

А год назад произошло и вовсе невероятное: из двадцати семи медведей в зимний сон погрузились целых двадцать шесть.

Конечно, было бы лучше, умей они все это делать сами. – Может, еще научатся? – размышляет директор Иванов. – Но медведей нельзя просто выпустить в надежде, что они со всем справятся самостоятельно. Свобода – безумно сложная вещь. Ее нужно выдавать маленькими дозами. А спячка означает, что наши медведи делают успехи на пути к свободе. Что они живут уже не только сегодняшним днем. Что они научились готовиться к худшим временам. VII. Львов – в Африку

Уже несколько лет “Четырем лапам” не приходится тревожиться за судьбу танцующих медведей: всех их забрали у цыган и перевезли в медвежий рай в Белице. Но сотрудникам парка рано подыскивать себе другую работу. У организации появилась следующая важная цель. Какая? Отправить львов в Африку.

Димитр Иванов лично отправил уже двух.

– Львов покупают богатые люди, которые не знают, что делать со своими деньгами, – говорит он. – Первым, о ком мы узнали, был мужик из окрестностей города Мельник, разбогатевший на наркотиках. Говорят, у него была подпольная лаборатория по производству амфетамина, но потом, уже сколотив себе состояние, он ее закрыл и открыл гостиницу с рестораном на севере страны, на берегу красивого озера. Лев стал местной достопримечательностью.

Как и в случае с медведями, нам необходимо было четко определить цель.

Цель – лев.

Миссия – освободить льва.

Лев, льва, льву, со львом, о льве.

Сначала я поехал в этот ресторан на разведку. К такой поездке нужно хорошо подготовиться. Я довольно часто мелькаю в болгарских СМИ, и никогда не угадаешь, узнают мое лицо или нет. Главное мое правило для подобных поездок звучит так: делай вид, что ты глупее, чем есть на самом деле. Чем глупее, тем лучше.

Поэтому я нацепил солнечные очки, соломенную шляпу, изобразил из себя туповатого туриста и отправился прямиком в отель. Сказал, что хочу приехать сюда с детьми, и слышал, что у них есть знаменитая диковинка. А они кивают, мол, конечно, есть.

Второе мое правило таково: если они проглотили наживку, нужно дать им выговориться. Сам я только поддакиваю и киваю, в крайнем случае задаю какой-нибудь вопрос, главное, не слишком заумный. В этом отеле схема сработала идеально, потому что уже на стойке администрации мне выложили все подробности: что это за лев, как долго он у них, чем они его кормят. В конце я пошел сделать несколько фотографий.

С такой документацией я уже мог обращаться в полицию.

Но вот тут-то зачастую и начинаются сложности. В болгарской провинции хозяин большой гостиницы знает всех: чиновников, полицейских, мэра. И те днем будут кивать и говорить, что закон действительно запрещает держать льва на частном участке. Но потом будут тянуть резину и чинить препятствия. Ну как забрать льва у своего кореша? Поэтому они скажут, что полицейские не обучены перевозке таких животных. И лучше мне вернуться через год, а то и через пять – мол, за это время они как раз научатся. Трансформация трансформацией, но кое-что в Болгарии еще долго не изменится.

Что в такой ситуации можно сделать? Нужно метить уровнем выше. Не сразу в Софию, а сначала в столицу региона. Там все эти местные связи уже не действуют и, скорее всего, найдется тот, кто может помочь. Им хорошо известно, что у нашей организации есть выход и на министерство, и на парламент и что мы в любой момент можем задействовать следующий уровень.

У Министерства окружающей среды есть региональные отделения. Теоретически всю работу должны делать как раз их сотрудники, но если бы мы рассчитывали на них, то цыгане и сегодня разъезжали бы по Болгарии с медведями на цепи. У них зарплата восемьсот левов, и, к сожалению, в первую очередь они заняты тем, как бы никому не помешать, чтобы не лишиться работы.

Нам все пришлось делать самим.

На сбор всех документов, необходимых для конфискации льва, ушло несколько месяцев. И вот наконец у нас есть бумаги, есть полиция, которая конфискует льва, есть ветеринар, который обследует его состояние здоровья и поставит печать на все необходимые документы. Мы едем на место и говорим хозяину отеля: “Добрый день! У вас есть лев. Согласно болгарскому законодательству держать льва запрещено. Мы приехали его конфисковать. Пожалуйста, отдайте нам животное”.

Мужик смотрит на нас, смотрит на полицию, на наши бумаги. Наверное, думает, кому звонить и что делать. В итоге принимает какое-то решение, открывает ворота и говорит: “Раз так, у нас нет выхода. Прошу”.

Думаешь, все прошло гладко, правда? Мне поначалу тоже так показалось, я был в шоке. Но мужик просто был уверен, что у нас не получится забрать льва, а ему все сойдет с рук. Поговорим, пожурим его, а лев останется. И только открыв ворота и увидев подъезжающую скорую с ветеринаром и нашими сотрудниками, он понял, что мы не шутим.

Мужик впал в ярость. Начал орать. А такие люди сразу чувствуют, на кого орать можно, а на кого нельзя. Он не трогал ни меня, ни людей из “Четырех лап”, ни полицейских. Он выбрал ветеринара. Стоял у него над душой, пока тот пытался сделать льву наркоз. И орал. И орал. И орал.

– Кто тебе, сука, дал диплом?! – надрывался он. – Да ты хоть знаешь, как льву укол делать? Ты вообще льва хоть когда-нибудь видел?!

Ветеринара начало трясти. И неудивительно. Мужик двухметрового роста, казалось, еще чуть-чуть, и он ударит, а полицейские делали вид, будто ничего не происходит. Стояли себе возле машины. Мы возьмем льва и уедем, а им тут жить дальше и встречаться с ним на улице. И ветеринар понимает, что, если мужик сделает его своей мишенью, никто ему не поможет.

Мог ли я ему как-то помочь? К сожалению, нет. Для меня самое важное лев. Я должен по возможности безопасно посадить его в скорую помощь и отправить самолетом в Южную Африку. Так все и случилось.

С похожей дилеммой я столкнулся несколько месяцев спустя, когда мы спасали второго льва из частного дома.

Державший его тип много лет был начальником таможенной службы на границе с Турцией. Контрабанда сигарет, бензина, людей – за все он получал взятки. И построил себе шикарный особняк.

Из нескольких независимых источников нам стало известно, что он держит там льва. Раздобыть фотографию оказалось очень сложно. Я потратил на это несколько месяцев, но безрезультатно. И вдруг этот человек сам сделал шаг нам навстречу. Ему хватило наглости дать интервью одной из желтых газет. Вместе с женой они водили журналистов по своей вилле. Гвоздем программы стало большое фото со львом. Подпись гласила: “Наш урчащий друг”.

Он сам подставился, и дольше ждать было нечего. За несколько дней мы собрали команду, приезжаем к дому, полиция представляется, мы показываем приказ о конфискации льва.

Мужика нет дома, но его жена очень приветлива. “Раз это незаконно, то, конечно, пожалуйста, забирайте льва”, – говорит она. Взамен я обещаю ей, что они заплатят по возможности минимальный штраф. Она меня даже благодарит, уже впускает нас в дом, только сначала хочет проинформировать мужа.

Она звонит мужу, и ситуация кардинально меняется. Жена передает телефон начальнику полиции, и я вижу, как полицейский столбенеет. И слышу только: “Да. Да. Да”.

Потом полицейский возвращает телефон жене и говорит мне, что согласно только что поступившей информации в этом доме нет никакого льва. Мгновением позже мы видим, как от задней стороны дома в неизвестном направлении отъезжает джип.

Жена хозяина внезапно исчезает, а в дверях появляется некто вроде мажордома. “Лев? – удивляется он. – Какой лев? Вы ведь знаете, что держать дома льва незаконно…”

Мы обыскиваем – без особого рвения – дом и территорию вокруг него. Еще стоит клетка со следами недавнего пребывания животного: остатками пищи, экскрементами. Но полиция и не думает собирать доказательства. “Наличия льва не выявлено”, – пишут они в протоколе. Можно возвращаться в Белицу.

Меньше чем через неделю мне на личный номер звонит хозяин льва: “Я его отдам, но без полиции, без свидетелей и без штрафа”.

Я не раздумываю ни минуты. Лев важнее всего. Если я его не спасу, этот мужик может его застрелить. Таких случаев немало, когда кто-то держал льва, пока тот был маленьким, сладеньким котеночком. А стоило льву подрасти – хозяин нанимал знакомого охотника или сам брал в руки оружие и убивал питомца.

Мы договариваемся о встрече в лесу. Приезжаем на скорой, а тот тип вроде мажордома привозит клетку со львом. Мы забираем клетку и едем с ней в полицию. Там даем показания, что лев бегал на свободе по городу. В городском парке нам удалось загнать его в клетку, и вот он перед вами.

Все знают, как все было на самом деле, но это Болгария. Порой не стоит писать такие вещи в официальных бумагах.

Мы подписываем протокол, лев получает дозу снотворного и уже через два дня летит на самолете в ЮАР. А я радуюсь, что мы можем помочь не только медведям, но и другим животным.

4

– По официальной версии, в окружающих парк горах водится около пятисот диких медведей, – говорит директор Иванов. – Мы долго думали, как это может сказаться на наших подопечных: дикие медведи вокруг и они, застрявшие где-то между свободой и неволей. Давайте выйдем на террасу, взгляните-ка. Перед нами горы Пирин. В прошлом году вон на том склоне мы видели медведицу с двумя медвежатами. Слева от нас горный массив Рила. Здесь мы часто видим одинокого самца; судя по всему, это его территория. Справа тоже иногда приходит самец. Можно предположить, что если на их территории вдруг появляются почти тридцать медведей, это естественным образом должно их заинтересовать. Они должны как-то отреагировать, правда?

Мы пытались угадать, как они будут взаимодействовать. Привлекут ли наши самки внимание самцов с воли? Не станут ли они как-то объединяться в пары поверх нашего забора? Не попытаются ли сбежать?

Было нечто захватывающее в подобных размышлениях. С одной стороны, это, конечно, может поставить крест на наших планах. Но с другой стороны – мы никогда не сумеем научить наших медведей жизни на свободе. А дикие медведи, возможно, сумеют.

Однако вскоре выяснилось, что дикие медведи к нашим вообще не подходят. Даже не приближаются к забору. Игнорируют их. Может, все дело в запахе? Может, невольники иначе пахнут?

Может, дикие чувствуют, что здесь нечего искать, ведь самки кастрированы, а самцы тоже какие-то странные?

А может, здесь просто слишком много людей и ни один нормальный медведь не станет приближаться, даже если учует запах самки? Нормальный медведь – дикий, сильный, уверенный в себе, независимый. Возможно, он чувствует, что наши не такие. И что с ними не стоит продолжать род.

4

Через несколько месяцев после возвращения из Греции у Димитра случился первый инфаркт. Дома. Он упал в кухне, между столом и холодильником.

Скорая отвезла его в Разград. Врачи сказали, что сердце Димитра в очень плохом состоянии. Что еще одного инфаркта – а это лишь вопрос времени – он не переживет. Димитр вернулся домой с еще большим количеством лекарств и наказом “не нервничать”. Он перестал смотреть новости. Перестал слушать радио. Даже кофе старался не пить.

В больницу в Варне он попал из-за небольшого удара. Домой уже не вернулся.

– Дедушка умер в прошлом году, от тоски. От тоски по Мишо. – Расчувствовавшись, внучка Веселина начинает заикаться. И плачет.

Мишо тоже не в состоянии осознать смерть Димитра своей медвежьей головой. Он, наверное, знает только, что был человек, долго был – то как пинок, то как конфета, то как хлеб – и вдруг этот человек исчез.

Случается, что тот человек возвращается к нему в виде запаха или вкуса. Тогда Мишо на некоторое время теряет самообладание. Но это не мешает ему делать отличные успехи на пути к свободе.

У него правильный медвежий рацион. Он научился впадать в спячку, может даже сам выкопать себе яму. Пеньки гнилых зубов, мешавших ему пережевывать твердые куски мяса, вырвал профессиональный дантист, а от кольца давно остались только шрамы.

С приходом весны Мишо пробуждается от спячки и идет к Светле. Ходит вокруг нее как стеснительный подросток. То подойдет, то снова отдалится. Рычит, трется об дерево, снова подходит. Светла терпеливо наблюдает за этим спектаклем.

И вот наконец они приближаются друг к другу.

Попытка продолжения рода длится недолго. Когда дело сделано, Светла на несколько дней погружается в блаженство. Только через месяц эти двое понимают: что-то пошло не так. Тогда и Светла, и Мишо начинают танцевать, каждый в своем уголке парка танцующих медведей в Белице, парка точь-в-точь как из туристического буклета.

Рабочий: Я б жену поменял

Хосе Мендоса, красивый мулат, развалился на заднем сиденье, словно Король малолитражек. Он сел в нашу машину на автостраде из Матансаса в Санту-Клару, т. н. Autopista Nacional. За окнами “пежо”, мчащегося со скоростью почти сто километров в час, мелькают тени пальм, исключительно длинные в это время суток. Мы минуем несколько огромных плантаций сахарного тростника, куда работников привозят огромные советские “ЗИЛы”. Завидев товарищей, Хосе громко кричит, машет руками и раздувается от гордости, что сегодня он едет не с ними, а с нами.

– Первый раз еду на машине с прибором, который делает холод, – улыбается он, ощущая кожей ветерок от кондиционера. – Мы на работу ездим как селедки в бочке. Я работаю на Fernando de Dios Agro-Industrial Complex, большой плантации сахарного тростника. Каждое утро “ЗИЛ” забирает нас из деревень и, если не ломается, к восьми утра привозит на место.

– Хорошая работа?

– Тяжелая. Тростник рубят мачете. Каждый день я по десять часов кряду машу мачете, есть только короткий перерыв на самую жару.

– Сколько зарабатываешь?

– Десять долларов. В месяц.

– Хватает?

– Жена тоже работает. А я подрабатываю каменщиком. Когда не собираем урожай, могу заработать в два, а то и в три раза больше. Тридцать долларов – уже немало, а? Здесь всем приходится подрабатывать. Мой брат продает сыр на автостраде. Шурин продает на сторону бензин из служебной машины. Тетка разводит цыплят и возит на рынок в Ольгин. Жена помогает людям писать письма в органы власти и чиновникам, а тесть стрижет.

– Ты бы хотел что-нибудь поменять в своей жизни?

– Жену бы поменял, потому что надоела уже. И работу. Я бы хотел больше работать на стройке и меньше на плантации. Но жаловаться не буду. Нормальная у меня жизнь. И на плантацию я не жалуюсь. Я там и с женой, и с любовницей познакомился. Сначала с женой. Она у нас бухгалтер. А недавно познакомился с Хоанной, мачетера из женской бригады. Мы вместе готовили стенгазету к восьмидесятилетию Фиделя. Вместе ездили в Ольгин за товарищем из Гаваны, который читал лекцию о значении производства сахарного тростника для дела революции. Сегодня у нас первое свидание в Ольгине.

– А что думаешь о здоровье Фиделя?

– Чтоб он сто пятьдесят лет жил! – с энтузиазмом восклицает Хосе. Но сразу же задумывается.

– Что с тобой? – спрашиваю я.

– Да так, ничего… Знаешь, бывает тяжело вырваться из дома в город. И я как раз подумал, – на лице Хосе появляется лукавая улыбка, – что, когда Фидель умрет, наверняка придется снова делать какую-нибудь стенгазету.

Дед значит смерть

Путь до крыльца занимает пятнадцать минут. Сложнее всего преодолеть бордюр. Он слишком высокий. Леди Перрон семенит маленькими шажками; каждый шаг причиняет ей боль. Эта боль преследует ее с детства.

– Я ничего не могу, ни стоять твердо, ни подниматься, сразу падаю, – объясняет она. – Сейчас у меня ноги болят. А калекой я уже родилась: одна нога на три сантиметра короче другой и таз кривой. Родители отвели меня к врачу только во втором классе школы. Новорожденного быстро бы вылечили. А так – кости были уже слишком старые.

Наконец добираемся до нужного места. Леди нервно ходит из угла в угол. Ей нужно найти такое местечко, где не дует. Находит – у самого входа. Но уже через минуту нарисовывается молодая чернокожая девушка-охранник и нас прогоняет. “Эта женщина бездомная”, – пытаюсь объяснить я.

– Если вы не уйдете, мне придется вызвать полицию, – отвечает девушка, хотя ей явно неловко. Она предлагает принести бутерброд или стакан чаю. Но о том, чтобы спать у входа, и речи быть не может.

– Я ИН-ВА-ЛИД! – втолковывает ей Леди. Не действует. – Я покончу с собой, прыгну в реку или брошусь под машину!

Не действует. Девушка исчезает. Леди смотрит на меня с удивлением:

– Хорошо ты, пан, по-английски чешешь. Быстро. Но мне лучше ничего не понимать. Иногда на меня машут рукой: мол, все равно этой бабе ничего не объяснишь, ну ее, пусть спит, если хочется.

– А вы совсем ничего по-английски не знаете? – интересуюсь я.

– Пару слов знаю, вот и все. Говорю так: плиз, уотер хот. То есть: “пожалуйста, горячей воды”. Плиз, уотер колд: “пожалуйста, холодной”. Гуд морнинг, гуд найт. Ну и гудбай. А когда меня выгоняют, я говорю: дед^[18]. Дед – это смерть. Я умру тут в Лондоне, вы меня прикончите. Если не дадите мне денежки собирать, я с голоду умру.

Муж: Не хочу работать

Евгения Черняк выметает пыль из-под польских кроватей, моет польские тарелки, гладит польские рубашки и готовит обеды из польского мяса и картошки. Домой в родное село на Волыни она ездит раз в несколько месяцев. Сейчас ее взял к себе в машину знакомый, который едет навестить мать в больнице. И наш “пассат”, и их “фиат дукато” уже проехали польский пограничный контроль. Теперь мы вместе ждем въезда на территорию Украины.

У Евгении на голове осветленные пряди, а на лице морщины, но на свои шестьдесят она не выглядит.

– Европейский союз? Мне очень нравится, – мечтательно произносит она. – Особенно то, что если мне дают визу в Польшу, то я могу по этой визе съездить к дочке в Берлин. Польша – уже абсолютно европейская страна. Я все эти перемены собственными глазами наблюдаю, двенадцать лет уже так езжу. Взять хотя бы шмотки. Помню, поляки ходили одетые, как в Советском Союзе. Что попало на себя напялили и вперед. А сегодня? Женщины прям как из модного журнала. Даже мужчины за собой следить начинают. Я когда в ванных убираюсь, все чаще вижу специальную мужскую косметику.

Раньше у дочки в Берлине я поляка на улице сразу узнавала. Видно было, что это наш, с Востока. А сейчас, пока язык не услышу, не пойму. Вы выглядите лучше. И питаетесь лучше. В любой “Бедронке”^[22]оливковое масло продается. И итальянские сыры. И пармская ветчина. За покупками все в Польшу ездят, потому что у нас земля, может, и лучшая в Европе, зато простаивает. И вот сами скажите, Витольд, где здесь смысл? Украина могла бы быть житницей Европы. Наш чернозем можно ложкой есть, такой земли нигде в мире больше нет. И что? Кругом пустая стоит. Люди только и думают, как бы за границей заработать. Или даром получить, как при коммунистах привыкли. Мой суженый никаким евростандартам не соответствует. Крема в жизни не видел. Что я ни пришлю – все пропивает. Говорю: мы получили от колхоза полтора гектара. Возьми хоть кусочек, посади морковь, огурцы, помидоры. Кур пусти. Хоть что-то свое будет.

– А он что?

– Нет, говорит! Ему, видите ли, не хочется. К сожалению, весь наш народ как мы с мужем. Либо вкалывают, но за границей, как я. Либо сидят в своей деревне и палкой по дереву колотят: а вдруг груша упадет. Я молюсь, чтобы и к нам Евросоюз пришел. Чтобы сюда приехали голландцы, немцы, да пускай даже поляки, и нам землю вспахали. Снова будет колхоз, но на сей раз частный.

4

В центре Тираны стоит другой бункер: большая пирамида, построенная после смерти Ходжи его племянницей Пранверой. Пирамида задумывалась как мавзолей правителя и место паломничества для школьников, военных и работников госучреждений. Сегодня пирамида стоит пустая и пугает многочисленными граффити. С ее крутых стен съезжают самые бесстрашные из местных скейтеров.

– Я прохожу мимо нее по пути на работу, – говорит Гергь Ндреца, которого режим Ходжи семь лет продержал за решеткой за “вражескую пропаганду”. – Я раздал аж несколько антиправительственных листовок.

Сегодня он работает в фонде, который помогает бывшим политическим заключенным, оказавшимся в сложной материальной ситуации.

– Когда я прохожу мимо этой мерзости, у меня глаза кровью наливаются. Никто так и не ответил за тот ад, который нам тут устроили.

Это правда. Албанские коммунисты, убившие несколько десятков тысяч человек и еще многие тысячи сославшие в лагеря, не понесли наказания за свои преступления. Рамиз Алия умер в 2011 году в возрасте восьмидесяти шести лет. Несколько лет он отсидел в тюрьме, но приговор касался злоупотребления властью и финансовых махинаций, а не преступлений режима. Под конец жизни бывший диктатор дал интервью радиостанции ВВС, в котором признался, что не все смертные приговоры времен коммунизма были справедливыми. Сказал, что он об этом сожалеет.

Иначе обстоит дело с Неджмие Ходжа^[24]. Недавно 93-летняя вдова диктатора появилась в популярном в Албании шоу Януша Бугайского, американского политолога с польскими корнями. За полтора часа интервью она не продемонстрировала ни намека на раскаяние. “Я ни о чем не жалею, – сказала она. – Наша страна была очень бедная, у нее было много врагов. Все действия были необходимы”.

– Как следует поступить с пирамидой? – спрашиваю я у Гергя Ндреца.

– Так же, как с бункерами! Обложить удобрениями, покрышками и поджечь. Разрушение бункеров – это начало нашего ментального выхода из коммунизма. Пока мы продолжаем жить в придуманном коммунистами пространстве, здесь будет править дух Ходжи.

Удастся ли?

– Думаю, да, если сохранятся высокие цены на сталь, – с горечью замечает Ндреца. – Тем более что ломать бункеры помимо гражданских принялись военные.

Мама, папа и экзамен на эстонца

Когда Саша искал тротил, я пил чай с Асей Михаличенко. Мы сидели в баре в Йыхви, в пятидесяти километрах от Нарвы.

Клиентов бара можно поделить на две группы. У половины из них отчетливо эстонская внешность. У второй половины широкие славянские лица. Первая половина одета скромно. У второй половины дорогие спортивные костюмы, золотые зубы и броские украшения.

По-русски Ася говорит с мамой и друзьями из Йыхви. По-эстонски – со знакомыми по учебе в Тарту.

Больше всего ее раздражает, что многие эстонцы судят ее по фамилии. У нее фамилия русская, поэтому с ней дружить нельзя.

– Однажды ко мне подошел какой-то парень. Я его в жизни не видела. Сказал только, что ненавидит русских, и пошел дальше.

На занятия по современной истории Ася предпочла бы не ходить. По мнению студентов и преподавателей, во всех мировых грехах виноват СССР, а сегодня Россия. На Асю они смотрят так, словно она лично оккупировала Эстонию. В такие моменты ей хочется провалиться под землю.

– Я ведь даже не чистокровная русская, – жалуется она.

Ее мама татарка. Она приехала в Эстонию сразу после окончания института в Ростове-на-Дону. Приехала по любви: жениха еще раньше прислали сюда на работу в шахте. Тогда половина местных жителей была занята на добыче горючих сланцев. Первый отвал начинается в нескольких десятках метров от центра города.

Мама Аси была инспектором. Проверяла продовольственные магазины. Жилось им прекрасно. Эстония была самой богатой из всех республик СССР. Здесь хотел жить каждый, у кого была такая возможность. Историк Ян Левандовский в книге “Эстония” приводит анекдотический случай: фехтовальщики из Каракалпакской АССР решили, что они уже на Западе, и попросили в Таллине политического убежища.

Дома у Аси всего хватало. Директора магазинов заваливали их деликатесами. Отец был шахтером – в то время это считалось самой престижной работой в здешних краях. По-эстонски они не знали ни слова. Но откуда им было знать, если все соседи были русские?

Когда Асе исполнилось пять лет, отец стал штейгером. Тогда в первый и последний раз их приехали навестить дедушка с бабушкой – из Ростова сюда три дня на поезде.

Годом позже развалился Советский Союз, и все начало рушиться. Новое правительство не предоставило родителям гражданства. Им пришлось сдавать “экзамен на эстонца”. Мама сдавала шесть раз. Соседка-эстонка взглянула на образцы вопросов. Она не знала и половины ответов, хотя по-эстонски говорит с детства.

Тогда мама пошла на курсы. Заплатила несколько сотен евро, ночами корпела над учебниками – и снова впустую. Тем временем изменились законы, и без знания эстонского она не могла больше инспектировать магазины. Ее уволили. Директора магазинов делали вид, что ее не узнают. Наконец кто-то из них сжалился и взял ее уборщицей.

У отца дела шли не лучше. Раньше все сланцы шли на продажу в СССР. После 1991 года покупать их стало некому. Отец остался без работы. Не мог найти себе места. Иногда пил, иногда смотрел телевизор. Все чаще бездумно смотрел в окно.

Через несколько месяцев он уехал в Россию. Говорил, что вернется, когда все наладится. Вот уже двенадцать лет от него нет вестей.

Пани солтыс лущит горох

Говорят, дама, занимающая должность местного солтыса, с хоббитами на тропе войны. Почему? Точно неизвестно. Поначалу она горела желанием участвовать. Бурмистр купил ей страуса. Она собиралась показывать его детям как местную диковинку.

Но внезапно передумала. Начала запирать калитку, а страуса прятать. Потом страус сдох. Что произошло? Никто не знает. Я иду спросить.

Солтыса зовут пани Мариоля. Это женщина четкая, энергичная, деловая и занятая. Она как раз собрала с сыновьями горох, а теперь нужно его лущить. О хоббитах говорить не хочет. “Напишите, что я хорошо к ним отношусь”, – говорит она и торопится со мной попрощаться. Но я не могу этого допустить! Ведь никто не знает о жизни деревни больше, чем солтыс. Поэтому мы сходимся на том, что я помогу лущить, а заодно мы поболтаем о деревне и ее проблемах.

– Но ни слова о хоббитах! – предупреждает она.

Садимся. Я послушно лущу горох.

– В основном здесь живут те, кого переселили в ходе операции “Висла”^[30]. Работящие. У винного магазина особо не засиживаются.

Проблемы? Главная проблема – это дорога. Дыра на дыре. Недавно был пожар в бывшей усадьбе, так пожарные с трудом добрались. Не говоря уже о скорой. У нас в основном пожилые люди. Все боятся: случись что – скорая не успеет.

Вторая проблема: отсутствие связи. Ни один мобильный толком не работает. В двадцать первом веке, на самой границе с Германией. Немыслимо.

Третья: молодежи все меньше. Из двухсот жителей пятьдесят родились до или во время войны. Молодые бегут куда только могут.

Это аполитическая экскурсия

– Внимание, сюда доктор Дабич приходил за покупками. Помидоры тридцать девять динаров, груши – шестьдесят девять. Говорят, он очень правильно питался. Только овощи и фрукты. И сыр. Ему было важно, чтобы все было из Сербии. Продавщица говорит, что у нее есть помидоры из Испании. Покрасивее, побольше, цена немногим выше. Но он всегда выбирал только сербские.

А теперь взгляните, пожалуйста, направо. В этом баре “Сумасшедший дом” он садился под своим портретом. Пил вино “Медвежья кровь”, разговаривал с людьми. Все были уверены, что его зовут Драган Дабич и что он врач альтернативной медицины. Вино? Пожалуйста, попробуйте, за счет заведения. Не нравится? Это дешевое вино. Его пьют простые люди. Дабич жил очень просто.

В “Сумасшедшем доме” полный бардак. Столы протирают, только когда вспомнят. Наливают в основном пиво Jelen, но можно купить и черногорское Niksicko. Повсюду стаканы, бокалы, тряпки да бутылки. А на почетном месте – портреты. Мы спрашиваем о них у гида.

– Тот, что справа, генерал Младич. Его еще не поймали. Вроде он прячется где-то в горах, в бывшем бункере маршала Тито. По следам Тито мы тоже проводим экскурсии. И по следами бомбежек НАТО. Я вам покажу в каталоге.

Тот, что слева? Как, неужели вы не знаете? А, ну да, вы же из Японии. Вы знать не обязаны. Это Слободан Милошевич, бывший президент. Что-что, господин из Польши, я не расслышала ваш вопрос! Что законно? Вешать эти портреты? А почему это должно быть незаконно? Ведь у нас демократия. В Польше вы же тоже, наверное, можете вешать что хотите. Вот вы меня с толку сбиваете, а у нас вообще-то аполитическая экскурсия. Некрасиво. Прошу в автобус.

Среда, или Судостроители против немцев

– Мы должны утереть нос немцам. Вот для чего мы здесь! – говорит Яннис, который блокирует Омонию.

Омония – сердце Афин. Здесь пересекаются самые важные дороги и линии метро. Отсюда ближе всего до Акрополя и Синтагмы.

Но с тех пор, как район облюбовали нелегальные эмигранты, сюда приходят все меньше коренных греков. Днем по району снуют чернокожие мужчины, продают подделки брендовых сумок и часов или выстраиваются в длинную очередь за супом. Ночью проститутки из Нигерии громко зазывают клиентов. Протест судостроителей из Пирея выглядит здесь немножко как из другого мира.

Яннису пятьдесят пять лет, он работает на судоверфи электриком. О Валенсе^[39], разумеется, слышал:

– Он для всех нас пример, для всех греков, борющихся с диктатурой. Только он сражался с коммунистической диктатурой, а мы – с капиталистической.

Я хотел было сказать, что аналогия вовсе не столь очевидна. Но прервать Янниса, впавшего в антигерманский раж, тяжело:

– Они превратили Грецию в свою колонию, как в Африке. Весь Евросоюз – это колонизация. Год назад разразился громкий скандал: выяснилось, что компания Siemens подкупает греческих чиновников и благодаря этому выигрывает тендеры. Немцы нас учат, как менять экономику, а сами первые извлекают выгоду из наших недостатков. Мы за огромные деньги купили у них подводные лодки.

– И что?

– Да то, что они сломаны! Их ведет влево. Мы называем их пьяными лодками. Судоверфь, на которой я работаю, тоже купил немец. Они должны были развивать производство, поэтому купили дешевле. И что? Производство развивать не стали, а теперь продают нас арабам. Выгодно. О том, что с нами сделают арабы, я даже думать не хочу. А наш премьер едет к Меркель и судоверфь не упоминает ни словом.

– То есть в ваших проблемах виноваты немцы?

– А если хочешь знать, да! Они ввели нам евро, чтобы дешевле было сюда в отпуск приезжать.

– Вы получили от Евросоюза немалую помощь.

– Потому что если уж немец едет в отпуск, то все должно быть как в Германии. Они построили нам автострады, отреставрировали памятники. Хотели устроить здесь вторую Германию. Но не выйдет. Знаешь, кто такой немец?

Мне кажется, знаю, но я решаю промолчать.

– Немец – это робот. Встает в шесть утра, едет на работу, напивается по расписанию, раз в неделю. А знаешь, кто такой грек? Грек – это веселье, друзья, семья. Я всегда после работы с друзьями встречаюсь. Сидим, болтаем, ходим друг к другу в гости. А немец, я читал об этом в газете, даже у своих соседей дома не бывает. Захоти я стать немцем, я бы перекрасился в блондина и начал вставать в шесть утра. Но я не хочу. И пусть они уже наконец отстанут от нас и нашей экономики!