Давид Давидович Бурлюк 1/2 века

Стихотворения

День творческий Я не ищу ни с кем соревнованья, Соперничества не ищу, Не льщуся герб надеть наименованья Ни богача, ни нищего. Я независимость на первый ставлю план, Самостоятельность и деле, и словах. Мой ум – аэроплан, Ему неведом страх… Проснувшись, не хожу без дела – До вечера меняю труд на труд; Энергия моя грызет удила, Выпячивая кругло грудь. Закатница, рассветница супруга, Веселых глаз живой аквамарин; Как бюста радости твои упруги, Бедро бело – сколь стеарин. Другиня и жена! согласья крылья Твои соседни вдоль бульвара дня И солнце золотою пылью Ярча тебя, бодрит меня… Стих за стихом, картина за картиной Я создаю, чтоб осчастливить мир, День творческий Так Волга осмысляется путиной, Так люд прояснится созвучьем лир…

29 апр. 1930

3 ч. 45 мин. дня

«Садок судей»

Стихи 1907-9 гг. (Редактировано вновь окончательно в 1931 в, Нью Норке)

«Скользи, пронзай стрелец, алмазный…» Скользи, пронзай стрелец, алмазный Неиссякаемый каскад… Я твой сосед, живущий праздно Люблю волненье белых стад. Познавши здесь честную схиму, И изучивши тайны треб Я даже смерть с восторгом приму, Как враном принесенный хлеб. Вокруг взнеслися остроскалы, Вершины их, венчанны льдом, В закатный час таят опалы, Когда – бесцветным станет дом. Я полюбил скрижали – книги, В них – жизнь, моя прямая цель. Они – полезные вериги Для духа праздности недель! Пускай в ночи стекло наяды Колеблют легкие перстом – Храню ученые услады Моем забвении златом.

Щастье Циника

Op. 2.

Весеннее шумящее убранство – Единый миг… затерянный цветах! Напрасно зришь живое постоянство Струящихся, скоротекущих снах. Изменно все! И вероломны своды Тебя сокрывшие от хлада бурь! Везде, во всем – красивость шаткомоды! Ах, циник, щастлив ты! Иди и каламбурь!

Затворник

Op. 3.

Молчанье сможешь длить пещере, Пурпурный крик таить, Спасаться углубленной вере, Кратеры Смерти пить. Книг потемневших переплеты. Как быстро мчатся корабли И окрыляются полеты От запечатанной земли.

«Родился доме день туманный…»

Op. 4.

Родился доме день туманный, И жизнь туманна вся, Носить венец случайно данный, Над бездной ужасов скользя. Так пешеход, так злой калека Глядит на радостно детей И – зла над юностью опека, Случайноспутницей своей, Грозит глазам веселолюдным. Зеленым ивиным ветвям И путь необозримо трудный Влачит уныло по полям.

«Упало солнце кровь заката…»

Op. 5.

Упало солнце кровь заката Восторгам дня нет, нет возврата! Лишь облаков вечернедым Восходит клубом голубым. И, если смертный отойдет, Над ним вновь солнце не взойдет – Лишь туча саваном седым Повиснет небесах над ним.

«Я не владел еще тобою…»

Op. 6.

Я не владел еще тобою Золотоокою младой, Как холод вечностью седою Сокрыл тебя своей бедой. Уста – увядшая затея, Глаза – безжизненный кристалл. А зубы – белая аллея, Что ужас смерти нашептал. Откроешь вежды, не поверю, Твой смех увял навек!.. Я сам умру под этой дверью, Найдет бредущий человек. Склеп занесен свистящим снегом, Как груди милой, белизной. Копыто оглашает бегом Забытый путь в краю родном. Проскачет усмехаясь мимо. Сук – траур, путь – из серебра. Подкова – тяжко нелюдима… Крошится льдистая кора.

«Времени весы»

И у часов стучали зубы.

Op. 7.

Сорящие секундами часы. Как ваша медленность тяготна! Вы – времени сыпучего весы! Что вами сделано – бесповоротно! Ваш бег колеблет черепа власы, В скольжении своем вольготны, На выю лезвие несущие косы С жестокотиканьем, злорадны беззаботно.

«Шестиэтажный возносился дом…»

Op. 8.

Шестиэтажный возносился дом, Чернелись окна скучными рядами, Но ни одно не вспыхнуло цветком, Звуча знакомыми следами. О сколько взглядов пронизало ночь И бросилось из верхних этажей. Безумную оплакавшие дочь, Под стук неспящих сторожей. Дышавшая на свежей высоте, Глядя окно под неизвестной крышей. Сколь ныне – чище ты и жертвенно святей! Упавши вниз, ты вознеслася выше!

«Немая ночь, людей не слышно…»

Op. 9.

Немая ночь, людей не слышно. В пространствах – царствие зимы. Здесь вьюга наметает пышно Гробницы белые средь тьмы. Где фонари, где с лязгом шумным Змеей скользнули поезда, Твой взгляд казался камнем лунным, Ночей падучая звезда. Как глубоко под черным снегом Прекрасный труп похоронен. Пожри просторы шумным бегом, Затмивши паром небосклон.

1905 год

Полтавская губ.

«Со звоном слетели проклятья…»

Op. 10.

Co звоном слетели проклятья, Разбитые ринулись вниз. Раскрыл притупленно объятья, Виском угодил о карниз. Смеялась над мной колокольня, Внизу собирался народ. Старушка – горбом богомольна. Острил изловчась идиот. Чиновник лежал неподвижно. Стеклянными были глаза. Из бойни безжалостноближней Кот рану кровавый лизал.

«Ты окрылил условные рожденья…»

Op. 11.

Ты окрылил условные рожденья Сносить душа их тайны не смогла. Начни же наконец поэзии служенье – Всмотрись излучисто – кривые зеркала. Неясно все, все отвращает взоры, Чудовищно сознав свое небытие: Провалы дикие и снов преступных горы!.. Ты принял, кажется погибели питье!

«Чудовище простерлось между скал…»

Op. 12.

Чудовище простерлось между скал, Заворожив гигантские зеницы. Махровый ветр персты его ласкал, Пушистый хвост золоторунной птицы. Сияющим, теплеющим зигзагом Тянулось тело меж колючих трав… И всем понятней было с каждым шагом Как неизбежно милостив удав. Свои даря стократные слова, Клубилося невнятной колыбели… Чуть двигаясь, шептали: «раз» и «два», А души жуткие, как ландыши, слабели.

«Твоей бряцающей лампадой…»

Op. 13.

Твоей бряцающей лампадой Я озарен лесной тиши. О, всадник ночи, пропляши Пред непреклонною оградой. Золотогрудая жена У еле сомкнутого входа. Теплеет хладная природа, Свои означив письмена. Слепые прилежании взгляды. Дождю подставим купола. Я выжег грудь свою до тла, Чтоб вырвать разветвленья зла, Во имя правды и награды. Объятий белых жгучий сот. Желанны тонкие напевы, Но все ж вернее Черной Девы Разящий неизбежно мед.

«На исступленный эшафот…»

Op. 14.

На исступленный эшафот Взнесла колеблющие главы! А там – упорный черный крот Питомец радости неправой. Здесь, осыпаясь, брачный луг, Волнует крайними цветами. Кто разломает зимний круг Протяжно знойными руками? Звала тоска и нищета, Взыскуя о родимой дани. Склоняешь стан; не та, не та! И исчезаешь скоро ланью.

«Монах всегда молчал…»

Op. 15.

Монах всегда молчал Тускнели очи странно Белела строго панна От розовых начал. Кружилась ночь вокруг, Бросая покрывала. Живой, родной супруг, Родник, двойник металла. Кругом, как сон, как мгла Весна жила, плясала… Отшельник из металла Стоял в уюте зла.

«Ты изошел зеленым дымом…»

Op. 16.

Ты изошел зеленым дымом Лилово синий небосвод, Точася полдней жарким пылом Для неисчерпанных угод. И, может быть, твой челн возможный Постигнем – знак твоих побед, Когда исполним непреложный, Жизнь искупающий – обет. Сваливший огонь, закатный пламень, Придет на свой знакомый брег; Он, как рубин – кровавый камень, Сожжет предательства ковчег.

«Пой облаков зиждительное племя…»

Op. 17.

Пой облаков зиждительное племя, Спешащее всегда за нож простора! Старик седой нам обнажает темя, Грозя гранитною десницею укора. Прямая цель! Как далеко значенье! Веселые. К нам не придут назад. Бессилие! Слепое истощенье! Рек, воздохнув: «Где твой цветистый вклад? Где пышные, внезапные рассветы, Светильни хладные, торжественность ночей?..» Угасло все! Вкруг шелест дымной Леты И ты, как взгляд отброшенный – ничей! Упали желтые, иссохшие ланиты, Кругом сгустилась тишь, кругом слеглася темь… Где перси юные, пьянящие Аниты? О, голос сладостный, как стал ты глух и… нем!..

«Белила отцветших ланит…»

Op. 18.

Белила отцветших ланит. Румянец закатного пыла. Уверен, колеблется, мнит – Грудь мыслей таимой изныла. Приду, возжигаю алтарь, Создавши высокое место. Под облаком снова, как встарь, Сжигаю пшеничное тесто. Протянется яркая длань, Стремяся за пламенем острым. Будь скорое! Музыкой вспрянь, Раскройся вкруг пологом пестрым. Пускай голубое зерно Лежит отвердевшим пометом… К просторам и в завтра – окно. Ответ многолетним заботам.

«Все тихо. Все – неясно. Пустота…»

Op. 19.

Все тихо. Все – неясно. Пустота. Нет ничего. Все отвернулось странно. Кругом отчетливо созрела высота. Молчание царит, точа покровы прянно. Слепая тишина, глухая темнота, И ни единый след свой не откроет свиток… Все сжало нежные влюбленные уста, Все, – как бокал, где «днесь» кипел напиток… И вдруг… почудились тончайшие шаги, Полураскрытых тайн неизъяснимых шорох… Душа твердит, не двигаясь: «беги», Склонясь, как лепесток, язвительных укорах. Да, это – след, завядший лепесток! Пусть рядом пыль свой затевает танец… «Смотри» шепнул далекий потолок: «Здесь он прошел, невнятный иностранец»…

Стихотворение написано в 1907 году.

Оно прозрением: всю жизнь свою был иностранцем.

Примечание автора (По поводу стихов, перепечатанных из «Садка Судей»).

Эти стихи из массы строк, написанных до 1909 года. Начал писать регулярно стихи с 1902 года. Кроме отдельных строк они были не удовлетворявшими меня. С 1905 года стали возникать произведения кои были более живописующими. Я ценил в те годы: красочность и выпуклость образа патетического, чувства оригинального и манеры пряной. Когда в 1909 году в декабре, в Питере сдавался с Васей Каменским в печать «Садок Судей» я отобрал столько строк, как много мне было отпущено места. Часть этих стихотворений в 1908 году, поздней осенью написана в Киеве, куда с Владимиром братом я приехал по приглашению Александры Алекс. и Ник. Евг. Экстер, чтобы устроить выставку: «Венок» на Крещатике, в магазине «Иериджишек». А. А. Экстер была первой поклонницей моей юной музы. Там я встретил Никонова. Исправления, через, почитай 25 лет, сделанные в Америке коснулись деталей, технических срывов юного, неопытного оперирования со звукословом. В некоторых стихах есть: лейт слова, компакт слова. Звуковая инструментовка, магия гласных и согласных в этих юношеских строках играют большую, первостатейную роль.

Я отныне прошу, если стихи из «Садка Судей» будут перепечатаны, давать (повторять) их только в прилагаемой здесь окончательной редакции.

Из книги «Беременный мужчина»

Опусы из цикла «Корчма буранов»

Делец

Op. 1.

Посмотрел на лес ядреный: «Бревна ладить на острог; Клепка, уголь, дров вагоны… Знатна прибыль, крупный торг»! Стал на брег реки широкой: «Вот так сплав – фарватер знатный! Здесь построю дом высокий; Сколько силушки бесплатной»! По степи табун пронесся, Храп ноздрей и пыль копыт: «Пелион свезу на Оссу, Лишь бы диких приручить…» Приспособить мудрой лямке, Чтоб тянули день и ночь, Косогор, высоты, ямки Научились превозмочь! Сила вся в повиновеньи! Прилежанье чтите, труд! Пусть вступает в управленье Министерством мистер Кнут…

1916 г.

Иглино, С<амаро->Зл<атоустовской> Ж<елезной> Д<ороги>

Корчма буранов

Op. 2.

По степи снегонедужной Пусть затерянной лежит И костлявость вьюг жемчужно Стелет пьяно бельма лжи. Тенькать, звякать бубенцами Тройка мчится дребезжа – Лиха горького гонцами Пребывая и служа. А от тропочки в сторонке Дым коромыслом встает: Пузом вздутый, брюхом тонкий, Сыт, голодный – пьяный слет. Здесь сугробная харчевня, Злой метелицы приют, Прилетев хрипя с кочевья, Здесь бураны зелье пьют. У обмерзло льдистой стойки Целовальник взвихрен – мраз; Джин и виски и настойки По порядку иль зараз? «Ну, хвати смелей с дороги!.. Сердце в пламень утопи… Ты не тропик – недотрога, Вы не трусы воробьи!..» И восторгом песни бранной Огласилася зима, Пированьице буранов – Злых кочевников корчма.

1920 г. Сибирь

(Из окна вагона)

Op. 3.

Громыхая поле пробегает мимо. Жаждою сгорает? хочет лимонада? Поле не подобно царственному Риму: Полю обладанья, властности не надо!.. И ему не надо – знаний, громкой славы Пышнорослым сором поле предовольно; Нежит, любит травы; Им, «ему» не больно!.. «Поле» быстро мчится… все себя покажет (Римская волчица, Сердце нежно, даже…) Травкою муравкой, Блатною водицей, Кочкой – бородавкой, Рощицей – девицей – Поле всем довольно. И ему не надо Лето – зной – кефира Или лимонада; Не взыскует мира, Где сознанью больно!..

1907

«Чье имя ведомо и веки не забыто…»

Op. 4.

Чье имя ведомо и веки не забыто, Кто навсегда от тленья убежит, Кому, минувшему забвения обиду, Бессмертия заветный редюит?

Mundus Libitinae

Op. 5.

На косогоре, неудобном Агрикультуры и жилья, Лежит общении загробном Персон различная семья. Над каждым холмик невысокий, Как зуб, шатающийся крест. Обвитый высохшей осокой. Могильных угрызений перст. Иль, сплошь, лишившись поперечин, Торчит уныло черный кол… Так погибающее судно Пустую мачту кажет нудно Над зыбью влаги скоротечной, Биющей вечности атолл.

1920 г. Басаргин. Приморье.

«Младенец малый молчалив…»

Op. 6.

Младенец малый молчалив Мосты мигают моментально Мелькает мельпоменмотив Местами мрачные ментально. Мороз мигрени мракобес Мертворожденный муки мраком Меняет мимик мировес Мавая миррой мягкиммаком.

Псевдо-поэту

Op. 7.

Слова тебе – лишь побрякушки; Не речь – а кваканье лягушки… Но где же тот глагола пламень Что жечь способен даже камень, Народов массы всколыхнуть, К свободе указуя путь?

Водка

Op. 8.

Развалившийся шинок, Полон громкой свары! За столом – гуляк венок Одиночки, пары… Сам раскосый Сатана, Подающий водку, Помогает им сполна Лить стаканы в глотку. А домах – немытый строй, Жалкие ребята, Неутешный бабы вой: «Жизнь моя триклята»!

«Мы – в этом мире постояльцы…»

Op. 9.

Мы – в этом мире постояльцы – Раздельно номера заняв, Покуда смерть на наши пяльцы Не вышьет черепа устав. Мы мире сем скоропришельцы И каждый тянется – устав, Свое беречь для жизни тельце, Дней – календарь перелистав.

В ночь перед получением известия о Верхарне

Op. 10.

Зелень… не лезь мясо осям!.. Улыбкою жестокой паровоза Растоптанная роза. Перебегавший рельсы котелок Вдруг распластался там Как бане на полок… Мы видим черные черты… Они склоняются устало Слез месиво – густы Налеты материнства сала.

Tempore Mutante

Op. 11.

Играют старой башне дети, Там был когда-то арсенал И груде хлама часто встретить: Шеломы, панцири, кинжал. На них раскрыта паутины Зим корабельная душа И, сказка осени картинной, Дамаскостали дряхлость – ржа. Для детской, ветреной утехи – Юнцам осталося любить Перержавевшие доспехи, Веков ушедшую серьезность Вершителей угасших «быть», Владычество, коварство, грозность!

«Карабкаясь горой препятствий…»

Op. 12.

Карабкаясь горой препятствий, Плывя по озеру помех Гулять равнинами благоприятствий Иль косогорами потех. И не роптать (!) на жалкий жребий, Что – ты рожденный, человек И мимолетность, лепит бэбий Тебе наружащий намек.

Златоуст

Op. 13.

Где острокамень делит куст, Где треухи парадят ели, Где гор взнеслися капители, Гнездится дымный Златоуст Пластами ржавые породы Распались, ставши на ребро И тучи хмурой – низки своды, Напоминая «дом Торо». Когда бы здесь – где злато гор Прольется пролетар – Россию, Моих прияли злато уст, Контемпоренистый Мессия Бурлюк – словесный Святогор, Футуромоднит Златоуст.

1918

Соотношение между звуками и красками

Op. 14.

Она смеется облачном саду Всегда лазурных полном лепестков, Где Звонкий кличет горнюю гряду Сугубо сладостных, приемлемых оков. Она рыдает сумрачном «забыто;» Осенне ураган расплел ее власы. Усталые тоски пылающее Лидо, Померкший красопад, песочные часы. Она струится радостных объятьях, Где тонок тканью серебро-туман, Любови взглядах, просьбах и заклятьях, Аромах чувствий всех и знания нирван.

Ст<анция> Иглино. С<амаро-> З<латоусовской> Ж<елезной> Д<ороги>

Иркутск

Op. 15.

ЕДВА, едва не доскакала Моя пролетка до Байкала, Когда должон поднять я тост За Ангара-Иркутский мост. «Там снегогоры – вереница! Поверь, бесчувственный возница, Над струями полуморской Воды виднелись Апгарской!»… Но мы уже несемся градом Средь старых каменных домов, Где торг китайский звонит рядом Под русских звон колоколов.

Иркутск. 1919. Май.

«Огни над рекою повели…»

Op. 16.

Огни над рекою повели, Предрассветно синел туман Казалось, что это Уистлер Придумал, не увидал! Не забыть мне свидания роще, Под криком весенних ворон, Ваших губ «неоткрытые мощи», На скамье – одинокий сон. Что щели заборовой проще, Так тонок девичий стан… Тех местах, что описывав Тан Я попался, как курица во щи, Средь берез и Иркутских окрайн.

Ды скэтч

Op. 17.

Зари померкшие дары Ночная тень падет углом И бархатным чертят крылом Контур тоски нетопыри Так с древа упадает лист Осенних сумерек валясь на крышу Косым падением речист Котором тайны смерти слышу.

1920. Кобе

В стране капитала

Op. 18.

Сломалась ночь, раздета куртизанка;… Постели богачей измял начальный храп; Властитель мастерских, дредноутов и банков Теперь былинкою под игом сна ослаб… Ему мерещится, что он живет подвале, Что лапа нищеты, – (дневное понаслышке) Средь, златом полный, воцарилась залы, Иль молоток стучит его гробовой крышке; Или авто, что мчит его бульваром, Гандикапирован хребтами баррикад, Дворцы озарены бунтующим пожаром, И на него встает суровый фабрик ад; И камни, что ложились так послушно, Под шепоты его Rolls Royce'a шин, Теперь голодных рук пращею дружной Срываются лететь в «кумира» всех времен. Но это только сон… угрюмый меч рассвета. Дамоклов час… Гудок фабричных труб… И им в ответ гримасою кастета: Зевок усталости и дребезжащий зуб. Рабы труда под плетью принужденья Идут с ужимками Бодлэровских химер…

Осень («Рыдай осенний дождь рыдай…»)

Op. 19.

Рыдай осенний дождь рыдай Над вазой раздробленной лета Что поглощала яркий край Как счастье затопляет Лета Седая вечности река Где дно песчинками века.

Увечья вечности

Op. 20.

Увечия у вечности?.. неправда… Нет костылей Урану иль Нептуну Извечна силачей бравада, Волны прибоя ЗЛАТОРУНА…

«Глядеть с наклоненного бездну корвета…»

Op. 21.

Глядеть с наклоненного бездну корвета И думать о дне Где нет сожалений презренья привета Акулы одне Смотреться седины безвестной пучины Не ночи а век Где спят бесконечности злой исполины Модели Калек.

«У пристани качался пакетбот…»

Op. 22.

У пристани качался пакетбот И капитан и трезвая команда Молчали полные забот Готовясь взять седого гранда. Был поднят якорь и свисток Летел аукаться с горами Когда румянился восток Слегка прикрытый облаками. Старик угрюмо на корме Не проронил прощаясь слова Был верен мраку и зиме Он оставался к счастью глух Когда в морей синепокровах Волны расцвел сияний дух.

1920

«Вопрос: А счастье где?..»

Op. 23.

Вопрос: А счастье где? Ответ: Оно играет в прятки в осенних грубостей неумолимой роще.

Зрительное осязание

(1913 г., переработано 1927-30)

Веснее солнце

Op. 24.

Солнца злобная тележка По камням стучит. Пусть – насмешка жизни пешке, Вскочит лужу – кит. Плутни солнца; прыг в окошко, Чтоб тянуть зеленый лук Из наивного окошка, Сплетен острых пук. Солнце – песенник прилежный Он, горластый новорот, Захрипел романс ночлежной, Созывая к счастью сброд. Солнце – пламенник надземный В трактор брызнет, бросит луч, Ненавидя двор тюремный, Скачет среди талых куч.

Байкал (II)

Op. 25.

Горы громадная душа Извечно-детская простая Туч опоясана кушак, Тумана клочьями листая… У ног ее – древнейший лес, На поколенье поколеньем Свои обугливши поленья, До половины склона взлез. Нет дружбы проще и яснее – Скалы гранитно-гордо-стана, Размашистой угрюмой ели, Волны соленого лимана, Ушедшей воды хитрой мели И тканью тонкого тумана…

Гелиовсход

Op. 26.

К кошнице гор Владивосток – Еще лишенным перьев света, Когда дрожа в ладьи восток Стрелу вонзает Пересвета. Дом моД… Рог гоР… ПотоП… ПотоП… Суда объятые пожаром У мыса Амбр, гелио-троп К стеклянной клеят коже рам.

1920 г.

Теперь

Op. 27.

Здесь, где малиновая слива Не гнет заботности ветвей, Где шумноград сетях залива Изнежить толпы кораблей

Острака

Записки Альбатроса

Посвящается жене моей, Марии Никифоровне

Souvent pour s'amuser

Les hommes d'équi page

prennent des albatreax,

vastes oiseaux des mers.

Baudelaire

Наш бриг недели протрепало, Мохнатой пеной утомив, Пока земли надеждой малой Неясно прозвучал мотив. Под облаком, внезапным стоном, Возник туман широкий глас И альбатросом неуклонным Тень опрокинута на нас. И следом – выцветший папирус Упал, колебляся у ног; Подняв документ на рапиру, Я строчки прочитать не мог… В начале было все неясно, Что обронил скиталец неб, Но, занимаясь им всечасно, Я глубже погружаюсь хлеб, В мою протянутую руку, Что положил случайный гость! Слежу глухих морей науку И осязаю смысла кость. Зрю по запискам альбатроса, Что сведущ обозначил клюв – Он разрешал любви вопросы, Взяв лозунг: сердце оголю!.. Разбитый тягостным скитаньем, Желая отдохнуть хоть раз У пристани, где колыханье Напоминает тихий таз… Но как напрасно тщетно, тщетно… Все было тягостным на век… И годы жадно незаметно Отодвигали счастья брег. Катились годы – волны тоже, Старел отважный альбатрос. Морщины сеть на лик пригожий Свивали неотвратный трос. И буря, буря, не как прежде, Была бессильна против крыл – В его скитальческой одежде Образовались скопы дыр И сердце мерзло над пучиной И мрачных дум клубился рой Под нараставшей годовщиной, Укрывшись жесткою корой. * * * Да, вечно, вечно над туманом Носить стареющие раны… И одинок на доски палуб Он обронил попытки жалоб.

1922

Великий Океан. Кагошима

Брошенные камни (Из Одиссеи) Сколько груза для пращи, Чтоб повергнуть Голиафа?… Меркнут алые плащи Закрывая тайну праха. Можешь бросить малый тот; Кто же, кто взмахнет скалою, Незабудкою высот, Заиграв над головою? Вспомнил: здесь бежал Улисс… Многовесельного нефа Тень скользнула брега близ, Голосов морское эхо. На прибрежной выси лоб, Нагружен большой скалою, Разъярившийся Циклоп Скачет башнею живою. Солнца миг лучей лишив, Всколыхнул глубоко море, На валах белизны грив Взбил бунтующем раздоре. Был слепец он, не циклоп И не зрел живой мишени, Оттого Улисса в гроб Не загнал полет камений. * * * Ночью дымной полутьме Полифемовой пещеры Око выколол горе Ярой лихостью пантеры. Вот раздался дикий рев, Глаз шипит под головешкой И разбойник озверев Ищет тщетно человечишка. И быть может пожалел О циклопчестве впервые Степгигант, кляня удел, Не нашел бараньей вые. Мал, но смелого врага, Повелителя Итаки. Утром, чтя скота рога Вечноставленником мрака.

«Прах» Ты нес кармане труп блохи – Малютки времени секунды Мой вопль достигнет и глухих Туземцев флегматичной тундры Часы твои остановясь – Тебя причислить к мертвецам… Ведь здесь таинственная связь, Что не понять и мудрецам: Пусть океане дохлый кит, Давно остывшая планета. Воображенью кто велит Молчать бесчувственно на это??

Разные калибры Противоречья слишком часты, Везде кудрявые контрасты – Великий ум и рядом идиот, Что комаром болотным день поет. Огромнотруб архангелов полет, И тут же труп – клопа помет. У топота столичных бюскюлад Мокрицы исподлобья взгляд. Ты мерил талию беременной блохи? Ей надобен пюпитр, чтоб поразить весь мир. О, грохоты заиндевевших лир, О, девушка – вампир!!!

Сибирские стихи

Утилитаристам (Чужаку) Телесное мы чтили наказанье, Был у дворян конюшни бравокульт Архангельске, Тифлисе и Рязани Незыблем был своеобразный пульт. Пороть под счет! О порки четко-ритмы Распоясав националь-кумач Власы девиц, лилейные молитвы Звезду очей, извивно стон и плач. Так и теперь – не стих им дай, а розгу Для воли, для ума, для чувства наконец Дай злобы и жестокости венец! Пускай во всем не будет много дня Иль радости, иль смеха, иль огня – Лишь кислота б лилась и ела кость до мозга!

1919/20. Владивосток.

Подвал Золотого Рога

Гротеск II С раскрашенною мордой, В петлице – ведьмин зуб Идешь походкой гордой В свой «Nomentanus» клуб.

Сонет («Стеной высокой горы встали…») Стеной высокой горы встали С вершин в простор синели дали И сосен старых вещий шум Будил полет орлиный дум Но глубине резвился ключ Своим терпением могуч И он подмыл звеня гранит Что ныне в воздухе висит В горе теперь глубокий ход Для еле движущихся вод И старый ствол, подгнив, упал… Но молодых деревьев хор В провал рассыпал свой дозор.

«Твердый камень на пути…» Твердый камень на пути – Преткновенье для ноги. Можешь камень обойти Прыгнуть трудно для других. Твердый камень для ручья – То же самое смотри: Обошел его звуча, Иль поверх падут струи. Многострунный водопад Белопена, блеск и шум Всяк ручей препонам рад, Чтит душа воды прыжок, Раздробленную игру, Механический порог.

1924

«Говорят: оранжерея…» Говорят: оранжерея, Где живет оранж жирея.

Приказ («Сегодня скверная погода…») Сегодня скверная погода… Слеза – не дождь… из глаз урода; И, даже, яркие цветы Под кляксой грязи – не чисты. Ведь им раскрыться на кладбище, Где у гробов прогнило днище И даже гениальный нерв Сглодал могил бесстрастный червь. Сегодня – скверная погода Уйти б скорей под черносводы!.. Давай мертвецкой архалук, Скорейшая из всех прислуг. И, где луны остродвурогой Грядут разбрызгать перламутр Изгибах Золотого Рога Волнокеанских толпы судр, Не устьем, а зимы истоком Затерт полярно ненароком Южанин карт – Владивосток… Бери скорей тепло в кавычки! Сибмразснегозимы привычки Позорят твой юго-восток!..

Остров Аскольд

Op. 28.

Живет таясь скалах кобольд, У брега плещется Нерея; Твой взголубевший взлет, Аскольд, Мы покидаем не жалея. Придется ли тебя узреть Земными смертными очами Поверх зыбей зелено-сеть На страже срывными скалами?.. Но очерк милого Аскольда Туманно пенного, звеня Несем морскую свежесть дня… С Россией нас соединяет Последний взгляд ее Герольда Последний дым ее огня!!

30 IX. 1920 г.

Чикузен-Мару

Aurum Potabile. Гюнэ и Гюнайкос

Средневековье О диком времени о прошлом о забытом Нам говорят названия оружья Что так бывало раньше кровью сыто В руках сказавшего: «отныне муж я»! Гербы нагрудников, морьонов, протазанов. Саксонского курфюрста монограммы Под рукавиц (без рук) шелом (без глав) охраной Выводят мрачные трагические гаммы. Меч палача, рубивший злобно главы Меч правосудия семнадцатого века Когда не часто добрые бывали правы И не за злое зло терпя, гулял калека. Траншейный шлем! рапиры марки Хорна Фитильных ружей скопы, толпы арбалетов Вооруженье пушкарей проворных, Теперь не знаемых, не ведомых атлетов, Охоты круглый рог, старинной зелень бонзы Рогатины, кошницы стрел – колчаны, Чего попы не знали, знахари и бонзы Те что лечить умели след их – раны. Кинжалы, кортики пороховницы шпаги Войны Тридцатилетней – время Валленштейна Не нам чета воинственной отваги, Что долго так умела быть затейной. Три крепостных щита, широкие павесты И тут же – маленький карманный пистолет С изящнейшей резьбы слоновой кости ручкой Роскошный женский бюст и пара белых крыл… Вот вам прямой эпохи той ответ: Душистая роса из хмурящейся тучки, То сердце – рыцарь что щетиня бровь сокрыл.

Пожалование Леном (Из Мореаса) Бредем, вдоль изгороди парка Большой медведицы склоненья час И ты несешь мне этом подчинись Средь лент волос цветок названьем Асфодель Мы встретимся глазами час Медведицы склонения полночной Моих зрачках живут тона Цветка названьем Асфодель. Твои глаза глядят мои, мои Ты трепетом мистическим полна Ты – мифа древняя скала Которой прикоснулась Асфодель.

Из Маллармэ Моя душа, в мечтах о лбе твоем, спокойная сестра, Где осень бродит красками пестра, В твой взгляд – приют чудесный Восходит, верная; так на куртине тесной Фонтан, где дышат аметисты, В октябрьский небосклон стремится чистый. Он отражен в бассейнах, бесконечный Своей тоской, и ветер скоротечный Проносит листья, отеледясь чертой, Под солнца желтый луч, забытый высотой.

Совет Ты не видел Аполлона? На главе его из лавра Сотрясается корона Звуках флейты своенравных. Уцелеть ты хочешь рдяно От ударов сине молний? – Облачись живым тюрбаном – Дафны ветвью своевольной. А чтоб негой сонноночи Не увидеть Минотавра Или мавра – лжи короче, – Не забудь под изголовье Сунуть пару листьев лавра, Снов грядущих прочь злословье.

«Косматый полый ивы ствол…» Косматый полый ивы ствол Объяла полая вода О милый малый слабый пол Ведь ваши слезы не вода… Напрасно бросят рыбаки Все знанье сумерки реки Их золотые невода Для ига тяжкого легки И полость полоскать придут Двуполой подлости редут Ведь слезы девы не вода Страстей земные пауки.

1921. VI.

Токио – улица

Античная драма Наполнив золотую ванну Плещеослиным молоком И видеть розомрамор странно, Торчащий локтя острием. Хрусталькабине благовоний, На фонебело глаз эмаль Расцвеченных взволнованно Синьиндиана шаль. Изнеженная нереида, Сидящая спина дельфин За эфиопкою сердитой, Руках утонченный графин. Брегокеан красы подушек Простерт влек, щевластный пляж. Цепей браслет, колец, игрушек, Насилий, войн обманов, краж.

«Купальщица лежала под откосом…» Купальщица лежала под откосом На розовый песок метнув фарфорбока И мучился румянящим вопросом Вспаленно юноша кустах засев пока! Невинно скромное стыдливое созданье Пред ним горячий кубок солнца пьет И жадную волну приводит содроганье Предчувствие объять девический живот? Или жестокая и страстная вампира, Которой уст всегда крови разрез Силенов ждущая для длительного пира Победно-жарких неусыпных чресл?? Томился юноша волнующим вопросом Который днесь не разрешить и нам Купальщица меж тем свои свивала косы Их прикрепив откосам и цветам.

Нежданные визитеры Утонченной квартире городской Жантильная и хрупкая хозяйка Измят изящества монденистый покой Смутился метрдотель под стол забилась лайка. Виновница ж всего истерно сжав платок Вотще беспомощно флакон взыскует соли… Безумия точки иль молний сразуток Бунт нищеты – жильца всегда подполий? Или пожар пузатый произвол Разлил свой дикий свет и искр полет горящий А если все не так… почтоже гнется пол И зеркало свой белый глаз таращит? – По лестнице… – Сюда?… – Слоны идут… – Толпой влюбленные слоны!.. – К вам барыня с визитом Прикажете принять? Вам не решить самой – Принять их или нет часу для всех открытом

1915 г. Москва

Картина Красивозадая Венера Ему служившая моделью К изображению потерь Бело нанесенных метелью Чтобы снести хрустально иго Зимопрокатного мороза Сама Венера Каллипига Костра у ножек держит розу. Ей помогают два амура Раздуть земные пламена И сам Борей надувшись хмуро Глядящий тел сих группу на.

В замке Сегодня утром ты окну Склонилася одной рубашке На шумную глядя сосну Над коей облачны барашки Ты увидала старый ров Зацветший вязнущей водою И стадо жадное коров Пастись пришедших под стеною

Манускрипты Давида Бурлюка

«Трудолюбивый муравей…» Трудолюбивый муравей – Пример для будничных людей. Тебе же, муза-егоза, Гораздо ближе стрекоза. Пускай придет в сосульках хлад, Когда торговец коксом рад, Замерзнут всех друзей дороги, У музы посинеют ноги… Но в сердце будет вешний жар Искусства своевольный дар, Что до сиянья лето дней Сереет ласкою своей.

Япония («Над пагодами ход погод…») Над пагодами ход погод По хризантемной сути Минута час неделя год Натурой светлой ртути Над пагодами звон сосны Волны зеленой лепет Когда улыбками весны В гипнозе ветра трепет Походкой ухищренной гейш Мой взор равно прикован Страна лежит на грани меж Где Кобэ град основан.

Фудзи («Но к ночи потеплевший ветер…») Но к ночи потеплевший ветер, Весь день казавшийся прохладным… Был вечер нежно шеколадным – Коричневатый Гала-Петер. Или от грохота экспресса, Иль чуя близость океана… Но мысли тайная лиана, В горах разыгранная пьеса. Для жертв вагонной рельсотряски Не снявшая высокой маски Осталася сплошным секретом БЛИСТАТЕЛЬНАЯ ФУДЗИ-ЯМА Под туч фиолевым беретом Снега взносящая упрямо.

Владивосток (отрывок) Сыны поднебесной республики Горячее пиво темнит Свинина, трепанги, рис – рубрики Китайский что чтит аппетит

1921 XII

«В Киото – Кинкакузен…» В Киото – Кинкакузен, В Киото – синесины, Шатер небесный грузен, Где звон сосны В Киото – друг Курода И русофил Усуй Японского народа Сакэ, бута, гапсуй.

Горное Глубокомысленным туннелем Сквозь недра каменногоры Скалам Байкала хмуросерым Пронесший глаз своих дары, Чтобы отметить водопады И клики птиц, и взлетоснег, Венчавшие гранит-громады Над пиршеством июньских нег.

«Когда уходит свет дневной…» Когда уходит свет дневной Мы в темных норах зажигаем Огонь лампад огонь ночной Мы напитавшись темнотой Ево упорно охраняем Не искушенные луной Не искушенные луной

Японские ночи Тик так тик так По гравию шаги Луна ветвях пятак Блестит для других В доме СЛУЧАЙНОМ Звучит самисэн Все необычайно для меня с ЭН Японии ночи От прозы умчат Кохи и оча К сакэ приручат.

Улица Токио Улицу бросало направо и налево, Мост упал на колени, принимая меня, Шумом безумным дома оглушало, Ночь старухой смотрелась окно. Беззубой проституток было мало Червивое вино… Вот – огарок дня…

«Зимним часом вдоль залива…» Зимним часом вдоль залива, Льдистой корочкой хрустя У священно озер бива Прохожу неспешно я. На холмах краснеют храмы Изогнулся взлет ворот Из-за туч веселой рамы, Что небесный ширит свод

«Кто стоял под темным дубом…»

Инструментовано на «C»

Кто стоял под темным дубом И, склоняя лик лиловый Извивался пряным кубом, Оставался вечно новым, Сотрясая толстым шлемом, Черепашьей скорлупой, Ты клялся всегда триремам, СТРАЖНИК РАДОСТИ СЛЕПОЙ.

Огасавара (Бонин) У троп крутых растут мимозы, Сафьян земли им – колыбель, Вкруг хижин белые сеози, Нихон деревни карусель. Я мимо шел и тростью тронул Мимоз пугливую семью И желтые исчезли тоны, И кротость жизни узнаю. Мимоза лепестки свернула, Незримой сделалась очам Тоскливо серая акула Их золотой сглотала гам.

Разное

Отрывок Я занимался слишком долго Твоими отмелями, Волга. Одной из, тяжких в омут, гирь – Был сердцу старый монастырь. Теперь я дряхл, годами сед. В гробу лежит, засох сосед, Но прежней злобе не истлеть – Не истрепать отмщенья плеть: Неумолимее червя – Навек – злопамятность моя!

Летний инок («В цветах полеты струны пчел…») В цветах полеты струны пчел Прозрачный мед душа тычинок Как грудь Венеры круглый дол. И – черный престарелый инок. Ушедший в жертвенный покой Где каждом слоге – вдохновенье, Благословя своей рукой И птиц, и насекомых пенье, Моря распространенных крыл и сонмы вопиющих глоток Зарядку солнцем жизнепыл Самцов без правил и оброток Цветущих облак знойнокуст Летучую, как призрак, стаю Для ненасытножадных уст Что восхищается, сгорая! Прозрачный инок, инок, инок Ушедший в черные цветы Чтобы затеять поединок Во имя бездны – высоты!

1907 год

(Чернянка)

переработано в 1931 году.

Грабители времени (набросок) В квартиру влетели сломали запоры Дверь сорвалася с петель Убийцы, грабители, воры Ветер, огонь иль метель? Зубы стучат дребезжащий звонок Грабители в масках растрепан пробор Сломалась рука там хрустит позвонок Часы револьверы умолк разговор Жестокие фразы, костлявые руки за глотку Вот деньги, но жизнь пощадите Что вся в кружевном, голубую кокотку Не надо сапфиров брильянтов триремы Кричит исступленно грабитель Мгновенья, нам годы подай! Мы грабим лишь… ВРЕМЯ!!!

А. А. Экстер и её собачка Четвероногое созданье Лизало белые черты Эллады брошенное зданье В заклятьи синевысоты Пылали светозарно маки Над блеском распростертых глаз Им упоительные знаки – Лучом колеблемый алмаз!

1908–1931

Мечты о браке

My mother moon makes me mute.

Отсталый и немного точный Приходит и смеется вдруг Румяный плод пушистосочный Владетель множества супруг.

Я и святые Я стал святым приятелем Я с ними заодно Они теперь стараются Мне подавать вино. Я стал святым потребностью Они помолодев Для голой непотребности Мне тащат в спальню дев. Святые станут грешными Меня не ублажив Не угостив орешками Не наточив ножи. Я стал и сам святителем Порока строю храм Хожу в чиновном кителе Давно привык к дарам.

1921–1931

Иоког<ама> Н<ью->Й<орк>

Несозданные шедевры Под симфонией зимних небес Тонким цинком одеты поля Ты лепечешь персты оголя Этот фрагмент не созданных месс Не пришедших поэм, не рожденных панно И скульптур, что объемах живут Ведь немногим в потоке людском суждено Донести неразбитым хрустальный сосуд Где магически мир отразясь Держит с тайной вернейшую связь.

1907, Чернянка, Тавр<ическая> г<уберния>

1931, Нью-Йорк, Америка

«Домик был подслеповатым…» Домик был подслеповатым, А забор совсем глухим… Старикашкой охромевшим На березу опираясь. В доме жил слепец прилежный, Ухом тягостно тугим, Ликом тяжко виноватым, Ртом гнусаво-распотевшим, Духом тайною мятежным Вечно к небу порываясь.

Мысли о жизни Плакать – не трудно! Смеяться – не станет задачей… Жизнь – безрассудна – Не может быть зрячей. В жизни – законы, Что ведомы редким. В жизни препоны – И ловким, и метким. Жизнь – наслажденье, Но в жизни – и мука, Слезы – наука. VITA – терпенье, Пристрелка из лука По радости внука.

«И что прекрасней, что нормальней…» И что прекрасней, что нормальней Супружеской, в новинку, спальни?..

Старики у костров Старой кости не согреть, Кровь по жилам ходит еле Утомленном, хилом теле, Что старо, как гроба клеть.

«Лесная смерть» (набросок)

Сто двадцать раз растаял снег Сто двадцать румянело лет Гнездом весело-знойных нег Оброс корой зеленым мхом Взрастил курчаво лишаи Своем забвении глухом Где с каждым годом тише и Сто двадцать лет курчавил мысль, Кусты ветвей сучков крестец Корнями вниз, а кроной ввысь, Листов трепещущий венец.

Зачем зачем к чему к чему И дней бессчетных что за цель И эхо отвечало – у… Глядь – сердцевиною – не цел. И дряхлость выразила смысл И мысль сама – гляди стара И фиолетовая высь Легла – могильная пора.

«Вы хотите легенды…» Вы хотите легенды, Карусель огоньков, Восторги, в аренду Девий альков… Несмятой услады Гудят трубачи; Все – рады. Безус. Бородачи. Трезвоньте погромче Во все колокола Упившийся ловчий Коло кола. Как полнее приветить Небес бирюзой Те или эти Взяты грозой Что изысканней проще Твоей руки Березовые мощи На озере круги Вся жизнь арена Вся жизнь колесо Услад перемена Легкость серсо В лапы Мамаю Метни вспомяни К свету и маю Лучи протяни!

Зима («Луна – скитальца корабля мертвец…») (1906–1931)

Луна – скитальца корабля мертвец,

Я за решеткою, в тюрьме

Молюсь ОБГЛОДАННОЙ зиме,

Ей палачу живосердец.

Ужасный старый труп

Мутный траур за окном,

Я затопить хочу вином

Находку пристальную луп.

На белотеле черноран

Зияя чумные следы…

Мы добрели до сей беды,

Стерпев осеннеураган.

Стихи, написанные в Японии 1920–1922 гг.

Первый взгляд

Стихи переписанные Марусей в 1921 г.

Исправленные в 1931. XII.

Не страна, а муравейник На лазурных островах. Здесь влачит народ затейник Дни в сплошных пототрудах. Все для нас микроскопично… Лишь безмерен ОКЕАН, Что объятьем энергичным Насылает свой туман.

(Октябрь 1921.) Япония

Тысячеглазый Тысячеглаз чтоб видеть все прилежно И свист бича и запах роз и сны Тысячерук чтоб всех окутать снежно Тысячеперст на радугах весны. Но вот и маг великий Дегустатор Как будто бы язык стал сонмом жал Березы сок и сладкий мед акаций Что шершень полосатый остригал.

1920 г. Токио

«Авадзисима – синий остров…» Авадзисима – синий остров Ломает влажный горизонт. Среди волны шумящих тостов Японо-средиземный понт. Авадзисима встала остро, Просторы неба вознесясь, Затем, чтоб новый Каллиостро Гулял в ту сторону косясь.

«Закат румянил неба губки…» Закат румянил неба губки, Прощай последний поцелуй. На берегу валялись губки, Что спину вымоет валун. Ежи, открытые приливом, Топорщат черный дикобраз. Ты в настроении пытливом У них напрасно ищешь глаз.

Искусство Японии Культурным надо статься оком, Уметь насытиться намеком И всеконечно счастлив рок Читать умеющих «меж строк». * * * А вот они «искусства бэби» Письмо их – начертало жребий.

IV. 1921

Вагон Токио – Иокогама

«Это кратер старого вулкана…» Это кратер старого вулкана; Юность лав где пел кипящий ад Над простором синеокеана Бурными валами над. Это – горло, где хрипя кипела Злоба хаоса и юных первосил… Все в былом… столетья – не у дела… Лав обломки старых, черный мрачный ил…

Ошима[1]

Греза о снеге Так нежно, нежно, нежно, нежно Так снежно, снежно, снежно, снежно Тянулись ветви рощи смежной Поэта зимнее окно. Так безмятежно, безмятежно Покой безбрежности таежной Поэта погружал безбрежно, Всегда живущего небрежно, Снегов серебряное дно.

25/Х. 1921

8½ ч. утра

Санно-номия. Кобе

Реминесцентное Мы к старости идем, теряя волосы и зубы. Визит не тянет; мы не ждем Приема ласкового грубой Хозяйки злостного трактира, Что к кладбищам, поддав дубьем, Толкает каждого задиру

Утро на берегу моря В златом тумане облака. Как Тернеровской акварели – Прозрачна жемчугов роса Зари пропетая свирелью. Лет дальних лодок зрим очам, Пока восставшее светило, Разбросив пафос по волнам, В лучи моря не затопило.

Сума, возле Кобэ

Пир У нищего пир Из канавы банан Под грохоты лир Вынимает стакан Под блеск карнавала Открыто забрало Вот караван Из Формозы Далекий Тайван Туберозы (Безморозный)

Токио Распластанный у океана Над грязной лужей круглобухты Крыш черепицами, в тумане, Чаруешь вечно гулом слух ты.

Иокогама Деревянные бубна удары Цветные домов фонари Хризантемные мимо пары И в стаканчиках кори[2] Проходят мимо рикш скорейших Раскрыв бумажный синий зонт С губ пурпурных грузом гейши А Фудзи[3] в праздник горизонт. Иокогама – красок гамма, Я купаюсь в этом иге. Город моей жизни рама, Что прославил Хирошиге.[4]

«Доволен, рад Японией…» Доволен, рад Японией И имя дал я: «пони» ей!

«Она живет прибрежном доме…» Она живет прибрежном доме, Где ветр соленый дует с дюн Где сказок будто в толстом томе И луч рассветный свеж и юн. Дом весь построен из обломков Нырявших в море кораблей И на призыв ее потомков Ползут признания зверей Щитом покрытых, белотелых Которым плавно жизненить Различных стран жестокосмелых Где страсти бесконечна прыть Она гуляет возле дома Где тайна охраняет колб Содомский грех, пожар Содома Рискуя обратиться в столб.

1920–1931

Иокогама – Нью-Йорк

Рикша

На каждом здесь шагу:

Стараюсь и бегу!

Пылен взмылен желтый рикша[5] Он везет почти задаром Его икрам не велик шар Шар земной овитый паром. Что трамвай, полет биплана Ход экспресса! – Рикши жилы Пассажира тянут плавно Пробегая далей мили. Взмылен пылен высох рикша Но родными скакунами От рождений злых излишка, Хоть тому поверить странно, Не оставлю я меж нами, Здесь гордятся в этих странах.

1920 г. Осень

«Один сидит суровый миной…» (набросок) Один сидит суровый миной, Газетный пробегая лист – Изящный точно мандолина Воротничком сияя чист, Другой, вспотев, бежит лошадкой Через проезды, мост, бульвары, Следя за седоком украдкой Живою угнетенный тарой.

1920 г. – Токио

На Бонин островах Ветер рвет листы банана Пропеллеры бананопальм И в оранжевое рано Ветер вносит свою сталь Устаревши, тусклый месяц Утомленно сник Путанками развесясь В сахарный тростник И, бледнея, утротени Убежали в гроты гор, Где взнесенные ступени, Ждут приветить взор.

Стихи, написанные в стране Гокусая

Приди! На радость снежной поясницы, Где мягок род рукою жир, Где за толчки не надо извиниться, Где каждый поцелуй – вампир. На крики грудей, знающих упругость (Тебе не смять овалы звучных чаш!) Где каждый раз: привык – супруг – ты гость Где сладострастия приветится палаш. Приди, забыв измену иль приличье, Здесь не считают ветреность врагом – На форму нежную грубейшим сапогом!.. Рычи по-львиному, иль клекочи по-птичьи, Топчись, карабкайся в волнении тугом Сминаясь бешенством, слюнявя все кругом.

1920 г.

«Этим утром я хотела принести для друга роз…» (С французского) Этим утром я хотела принести для друга роз, Но я столько нарвала их в свой широкий пояс, Что сдержать их не смогли шелка слабые узлы Развязался мягкий пояс, розы ветром подхватило Улетели розы в море без возврата И волна казалась красной от обилия цветов А подол надолго сохранил румяный аромат.

Фудзи («Тебя не видели, но знали…») Тебя не видели, но знали, Что ты за ширмой в полумрак Укрыта тучей эти дали Вникать куда бессилен зрак Но к ночи потеплевший ветер На миг разбросил облак ряд Коричневатый Гала-петер Погонщик и ревнитель стад. Покрыта мягкою шаплеткой Порозовевших облаков Гора была сплошным секретом Не угадать поверх садов Над строем черепичных кровель Поверх мостов, где мчит экспресс Вкруг поле-рис, рисо-картофель Сосно-вишневый синелес И изумительная Фудзияма Юго-теплу наперекор Свои снега взнесла упрямо Небес синеющий простор.

«Стемнело, лодки не видны…» Стемнело, лодки не видны… Кому теперь придет в башку, Что там, где так неясны сны Счастливо рыбаки живут?

«Отель – у моря; вечный шум…» Отель – у моря; вечный шум Волны, дробящейся о берег. Японской мы гравюры иге; Ее затейности – всяк кум. Ведь, не забыл ты, не отверг Маэстро видов Хирошиге.

Благополучие У гор, по моря брегу, Где сосен ропот, дней Я мчу, смеясь, телегу Средь празднеств и огней Я позабыл предбанник, Где прелый пахнет лист, Где одинокий странник Хотел быть телом чист Я позабыл наличье Каких-то бед и зол Я щебечу по-птичьи Сойдя с крутых уклонов В покоя славный дол Среди удачи звонов.

1921. Осень

Сума

Срединное море Японии Не колдун, не ворожея После нищенства трущоб Поселили нас жалея (?), Любовались морем чтоб; Чтоб с утра и до заката Мы следили паруса, Что скрываются крылато В голубые небеса; Чтоб вершили мы прогулки У бунтующих зыбей; Заходили в закоулки, Где сияют темновзоры Этих утренних детей И звучат их разговоры.

Сума. 25 IX. 1921. 7 час. утра

(Поправлено. 1931. XII 8 час. веч.)

Санно-Номия (Кобэ)

(В ожидании приезда семьи из Иокогамы).

При станции Санно-Номия Железнодорожный ресторан. Хотя теперь такая рань, Но кофе пью я – Еремия. Обыкновенный из людей, Включенный в странствия кавычки, Я красок скорых чудодей, Пиита я душой привычный. Я кофе пью; – Санно-Номия Мной посещается всегда. Ведь здесь проходят поезда, С которыми, неровен час, В нежданный мне, в неведомый для вас Примчится вдруг моя Мария.

25. IX. 7.20 утра. 1921

Молчаливая Фудзи Тучи кучей снега встали, Заслонив фиалки дали… Глянь, над ними столь прекрасна Фудзи, что всегда безгласна… Вместе с тем – многоречива – Островов японских диво; Я ею восхищен из гама, Что имя носит – Иокогама.

Август. 1921

Стихи, написанные на Киобаши (Гинза) в Токио, июнь 1921 Вспотела улица, считая солдат Жара заедала всех. Какого-то года неизвестных дат Историков хриплосмех: Что столько-то было убито войной. Полями устлать потроха. Хрюканье, хрип свиной. Разорванных тел вороха! Какого-то года полустертых дат Мечтатель, Забывший: Меч – тать; Свернувшийся, отпавший лист… Древообделочник иль металлист.

«Итоо…» Итоо То – о Око – Сан Имя нейсан (по-русски – Служанка, сестра), Что глазами, как танка, – востра…

«Улицы ночной улыбка…» Улицы ночной улыбка Не сети ль золотая рыбка? Несете золото тая, Ни се, ни то – зло лат тая.

«Ночи тьме…» Ночи тьме Сидели мусмэ[6] – Одна молчалива Пушистая слива Другая звонка до позвонка Обе смотрели – лучистые стрелы Девы колчан – Трепещущий стан.

Тяжесть тела Мусмэ Мусмэ идет сейчас фуро[7] Затянут оби[8] тонкий стан Пусть девы – выпукло бедро И грудь, – что формой Индостан. Дождь сделал серым горизонт; – Бумажный развернула зонт; Стучат кокетливо гета[9] То – нежнотела тягота.

«Фонари кричат: гори!..» Фонари кричат: гори! А луна – молчань одна. Что же, что же, что же я? – Не колдун, не ворожея; Я построил малый улей, Закричал тотчас вину – лей! Вдохновенно опьянев Здравомыслья бросив хлев, Отдался я весь полету, Фраз безумных словомету.

«Она любила этот дымный порт…» Она любила этот дымный порт, Што именем звался японским Кобэ. Чтоб столько разношерстных орд Печалилися о надобе Но где всегда по вечерам Предначертаниям послушна. Луна свой проводила Фрам Средь льдов лазури равнодушных.

Под диктовку океана

«Нам – ммео – хорен…» Нам – ммео – хорен – Ге – Ккий – ко! Пели японки одно это слово (что я по слогам написал –); Тук, Ту, Ту, Ту Ту, Ту, Ту – быстро стуча – Через узкую улицу Слушать – несносная мука. Не улица – а промокашка, впитавши непогоды кляксы… Она – ночная замарашка где света – белая ромашка.

1921

Кобэ

Флаг мистера Мурао Средь леса длинный был флагшток, Чтоб поддержать цветистый – флаг И каждый порта уголок Шептал: искусник высей маг. В лесу блуждал зеленый шум В мгновеньях тоньше паутин Неуловимей легких дум Прозрачнее апрельских льдин. На мачте реявший флажок Веселой змейкой извивался И каждый леса уголок Любимцем общим восхищался.

1921

Кобэ

Сумасшедшая поэма Луна попала мой зрачок, А шлейф еще влачился долу. Но не заметили скачок Два мудреца, заняв гондолу. Они слагали уйму строк, Касаясь гейши тонкотальи, Пока бескрайности порог Лучи луны не обсвистали.

Лунные шалости

Помощник капитана бел И взгляд его морской прозрачен На шлюпку он удачно сел И… стал с луною новобрачен.

Для храбрости хватив вина, Готов злодейства разны на! Пусть в море брошен трап луны, Где живы будней каплуны Взберусь по нем моментно вверх, Безумной мысли главковерх!!

Кобэ

На берегу океана

(Первая часть)

(Нью-Бедфорд пристань, 3 ч. дня)

Бревна, Тащат на пристань. У пристани вода, в ней бирюза и мрамор, А люди черные от пыли, солнца пота. Как кони удила грызут, Они грызут работу… Работ египетских… Товар не перечислить И голым станет череп, И зубов не станет… Перечить сим тенетам Прозы силы нет. От спины их тени на бревно. Тащат с унылым криком.

(Вторая часть стихотворения; 4 ч. дня).

Бревно оно от верб, что на лугу росли Огулом гул и сор. На росы уголка в лесу Где сел, чтоб грезить бочкой вдохновенья. Я не входил, не проникал, Я был затворником один С собой – «Я – босс!» Бревно лежит, тяжелое оно… Оно старо, в нем жук точильщик Множится и стук, Как в механизме хронометра; артерии и охра…

7 июля, 1929 г.

«Жеста кость…» Жеста кость – жестокость

«Живое, живое…» Живое, живое, Сердце иное роди! И будь – впереди!

Измерения времени Человек сидел темнице бесконечный миг Час длиннейший пробыл темноте Заключеньи ткал огромный день Под замком пространную неделю Под засовом был протяжный месяц Под ключом продолговатый год.

«Сумеешь ли лукаво скрыть…» Сумеешь ли лукаво скрыть Сырой прохладный ветер Дюны и волны Далекий заглушённый фоном голос На шее белой скрыть Следы от поцелуев Ожогов солнечных, Полученных на пляже На Мартас Виньярд остров едем Где городок Эдгара в дюнах спрятан Туда мы едем всей семьей Чтоб слушать ветер И соли на губах морской Осадок легкий замечать.

1929 г. 7 июль,

Нью-Бедфорд. (Новая Англия)

«В уме воспоминания толпятся детства…» В уме воспоминания толпятся детства Когда на Украине в Котельве Я каждый сад считал моим родным наследством И рой веселых грез кружился в голове. Когда после дождя Сложив свои штанишки у забора Купались в лужах и мараясь в ил Мальчишек радости безгранично свора Окрестные дворы в свой погружала пыл Нет удержу стихийному веселью! Какие крики, визги и прыжки… Пока не станет мыть арапов ожерелья Родная матушки заботливость руки.

Тона осенние

Песня морского ветра в слуховом окошке Песня ветра слуховом окошке Так разнообразна по унылым звонам, То подобна плачу крошки, То как скука монотонна. В ней так много о былом запева, Голос тленных жизни панихид… Ветер ноет где-то в окнах слева, В слуховых окошках где на гавань вид, Словно вдовы плачут об умерших в море И уже не смявших более кровать Иль грызут года тюремные оковы, Те, кому свободы более не знать… Стонет ветер в слуховых окошках, В комнату ко мне на чердаке врываясь… Он пропитан запахом горошка, Он – душа морей Поющая, Немая.

Шум океана Ярмо твоего шума, океан, Как вол, сегодня я одел. Идти, хромать по вспаханному полю Твоих пучин, где лов и лед… Ничуть я не страшусь, что оглушит Меня тревожная потеха; Оркестр, в котором музыкантом – каждая волна. Я нем: я буду глух к тому, чем город грохотал; Пустая бочка Городской толпы! Ярмо напялив шумов океана, Шагаю по волнам и бури не страшусь… Я обсушусь. . . . . . . . . . . . . . . . «Дыра лесная» Остров назывался. На нем в прошедшем жили рыбаки… Теперь построены отели, где богачи Наигрывают гнусно жир. . . . . . . . . . . . . . . .

Маяк Море мяукало… мяу, мяу. Маяк каймою белой обозначен, Эта башня из ржавого железа и камня; Мычащий як, сторожем у входа в бухту. Зоб своеобразный спит, Уткнувшись в воду; Она грезит ушедшей жизнью давней У ней плачевный, битый жизнью, вид. Устала от прозы див; Маяк ведет, Маяк зовет На верный путь… он туп, Бросая свет, Он стар, он ржав, Он полон гула (как луг) Валов и пены и в себе Неистощимой уверенности. . . . . . . . . . . . . . . .

Загадка ночи Он согнулся в три погибели, Чтобы гибель избежать; Стал подобен рыбе или Вспоминает птицы стать; Он на вахте в переулках, Гнется к тумбе сторожа, Чтоб от труб полночи гулких Не проснулись сторожа. Весь зеленый, он не любит Желтых пятен фонарей, Как Ван-Гог, что давит тюбик, Чтоб винтом – ряд тополей И над ними в бледном свете Наступающих ночей Талью месяца отметить, Облик жутких палачей. Спайка с ночью, с тенью спайка, Лай собак и лапки кошек, Кто он, что он? Угадай-ка… Сколько глаз, как много ножек?

Океаностихетты

Строки написанные на берегу океана.

Июнь, август 1931 года

Нью-Йоркский залив

Пароход «Кингсбург»

Берег – символ конца морю Берег – символ конца мысли. . . . . . . . . . . . . . . . На зеленом моря поле Пасутся белые стада Пастуха играет роли Только ветр один всегда… Он стада перегоняет В далях серых без конца И реветь их заставляет Под ударами хлыста Здесь в просторе Здесь в привольи – Бесконечно – Своеволье.

31 май. 1930

Маяк на Санди-Гуке

К. Э. Циолковскому, русскому гению, в честь его 75-ти-летия – привет от автора этого стихотворения и издательства Марии Бурлюк.

Op. 1.

– 1 – Санди-Гук – песчаный крючок, коса океана, Узкая, шашки клинок полоса У лазурно-простора экрана. Всю ночь горит маяк на Санди-Гуке, Соперничая с блесками светил: Ночною сменой раб сторукий Египетскую тьму изрешетил. (Маяк). При свете дня – белеющей верстою, Столбом на жизненном пути – Перистых туч ласкаемый листвою… Их наблюдай, их перечти! Но ночь пришла, как точный проявитель, Незримое при яви, стало – блеск, Огнем свечей наполнилась обитель, Загоризонтно отмели сияют веско. Над водами горой нависла тьма, Одежды снов, излюбленные смертью. Опасно плаванье весьма… Проверьте карты, маяки, отверстья! Но день бывает орошен Разгулом, дождевым обстрелом. Куда идешь… Зовут… Не приглашен – Обидели нахальством угорелым Какие злые тягостные зраки – Не хочет поделиться днем; Кого утешит льстивость клаки? Ликер кто черпает веслом? – 2 – Приветом дальним Санди-Гук Является плавучим городам. Его биенья сердца стук Подобен синельдам. Горит, горит маяк, бросая дротик света, В зрачок идущих мимо, пляшущих волной? Хороший знак, корвет ему покорствует земной. Плывут одежды ночи, синесны, Закуски звезд, заоблачные тайны, Угрюмо шорохи сосны, Легенды хижин свайных – Плавучих городов сияют этажи. – 3 – Проходят, замечая Санди-Гук, Что их хранит всю ночь, роняя светозвук. Весь ныне разделился «род – земной» На горожан: земных селян и небоскребных, Коптил подземного пещеросовременья, На особей, влекомых высотой, Летающих, рискующих загробно; Воздухе-антропос – научного значенья. Маяк, маяк, светило Санди-Гука – Сияет человекам водоструй. Для них приветы светозвука В Египетскую тьму!

Вечер с луной Луна сегодня минимальна, Отрезок дыни на небе блюде. Белая женщина темная спальня, Куда не бегут не смотрят люди, Где евнухи бросили звезды очи, Не боясь ничего, кроме тучи… Кто женщину любит щекочет Обижает, тискает, мучит?.. Для какого блаженства муки Набежали в спальню ласки, С ятаганами широкозадые мамелюки, Тяжелые лиловые пурпура краски… Луна сегодня минимальна – Довольствоваться надо малым, Среди небес ночных печальных, Она подобна света жалу. Невдалеке от света центра Звезда колеблется брильянтом, А я поэзной стройки ментор, Расселся в лунном доке франтом. Раскрылась ночь, плывет фелукой, Гаремом обнажились звезды, Широкозадо мамелюки Начнут рассвета саблей гваздать.

9 ч. 20 м. утра 29 июнь. 1930

г. Кингсбург

Девушки Проходят девушки, покачиваясь станом Ласк зажигательных, шеренгами приманок Они горды собой, они плывут туманом Им мир далек лесных старух – поганок. Они несут запрятанные тайны Горящих глаз, расплетшейся косы Округлости грудей красы необычайной И выкроек бедра искусстнейше косых. Чтоб тайну разгадать – пусть дева станет женкой Научиться мыть пол и штопать панталоны Мгновенно превратить тебя в отца ребенка, Ко дню грядущему пойдешь ты на поклоны.

Море (Стихэза) Глазу есть где отдохнуть Даль лежит без берегов И свободно дышит грудь Для создания стихов. Я нашел здесь скромный дом Окна крыша, к морю дверь Что не скована стыдом Не открыта для потерь. Я пришел сюда писать Кистью, краской и пером Чтоб как море: не молчать – А поведать обо всем. Бедняка, чтоб подбодрить.

Июнь. 1930 г.

«Они живут под взглядом океана…» Они живут под взглядом океана В домах, что смотрят вдаль Могучего, безмерного титана Которому не скучно и не жаль… Проводят дни, не утомляясь видом Раскинувшего волн своих полки, Не знающего что считать обидой, Когда утери, прибыли легки… Они сидят на набережных чинно Как будто ждут прихода кораблей Дней выцветающих старинных, Где жили сонмища иных людей, Воспоминаний сгинувшей эпохи, В которой было все иным: Веселье, труд, забавы, вздохи И ныне грешное – считалося святым Но океан не ждет, и без надежды В нем – бесконечность без границ И только шевелят туманные одежды Глаза загоризонтных лиц…

Июнь, 8; 5 ч. 30 м. утра 1930.

Туман, дождь

Стихетта сексуальная Различны окраски самок Разнообразны глаза… То глядят, как разрушенный замок, То березовой роще гроза. Разнообразны движенья и танцы – Они под диктовку форм; На солнце протуберанцы, Всемирного пламени шторм. Всюду приманки загадки И стерегущий капкан – Жизни напиток сладкий, Налитый формы стакан.

Морское рукопожатие

Закон красоты Яримся мы при виде красоты Любовному покорствуя закону Трепещем словно юные листы И юноша и старец лет преклонных. При виде прелестей в сердцах пылает ярь Все существо расплавит чувство неги Владычество командующих чар Лирических подъемов и элегий Красавицы купаясь у скалы Соперничают с вод стихией пенной Они поют они смелы Хотя принадлежат породе бренной. Девица, камень – символы миров В которых все различно… Живое ждет неотвратимый ров Но камень вечность проживет практично Он вечности посол холодный и немой На нем извивы – мудрости морщины Вкруг – жизнь играет шумною семьей Меняя маски, виды и личины. Когда любуемся мы формой красоты Ярясь при том, что родственно и близко Сердца трепещут юные листы Любовь всегда на грани риска. Все краски, формы, линии извив Поспешной жизни, роста феномены Лишь символы часов и мигов грив В движеньи неизбежные измены. Но в камне жизнь былая заперта Окаменевший крик и жаркое объятье Здесь запрессована пространственно верста И взгляда прошлого понятье. Здесь жизнь ушедшая оформилась скалой Преобразясь в громоздкость вечной спячки Былые: мудрость, нежность и разбой Любовность и экстаз, здоровье и болячки…

20 июнь. 1930 г.

На даче, 9 ч. утра. Кингсбург

Летние мухи Как планеты вкруг светила Вьются мухи вкруг главы Разудалого пииты С черной мудростью совы. Вьются мухи, пляшут слухи Они насланы жарой Как планеты иль как духи То песчинкой, то горой. Подлетает муха к глазу Расширяяся в Сатурн Разнося свою заразу Крипты кладбищ, прахи урн. Как планеты вьются мухи Вокруг круглой головы Что в застое не протухнет Не сливается с толпой. Черной нитью, грязной точкой Муха в воздухе стекле Иль болота тряской кочкой – На главе моей – на свекле…

1 июль, 1930 г., 10 час утра

Самоопределение Я мире сонном странном метеор Мой свет в твоих зрачках – самосознанье Я пронесусь над льдами гор И навсегда взорвусь изгнанье. При пламени ума ты сможешь прочитать Загадки надписи в пещерах исполинов: Понять кто был отец и мать Что вызвали для жизни сплина. Я мире этом странный метеор Скользну в умах, чтобы навек исчезнуть Чтобы затем, с тех пор Смотрели звери в тягостную бездну… Смотрели, вспоминая чудосвет Причуды тени на земных предметах Как я носил разбрызганный жилет И жил в стихах рифмованных приметах.

«Всюду в жизни глаз находит…» Всюду в жизни глаз находит Поучающий урок Здесь торчит он басни вроде Там – в лесу единорог. Вот цветов поэзо запах Вздохи чары вздохи сны Что в легендах древне-мага Были век погребены. Плен распался растворилась Тайна ночи тайна сна И ликующая сила Обняла нас как весна.

Август 9, 1930

«Отношение Сократа к дамам…» Отношение Сократа к дамам – Лишено похвал и славы: Они – только жизни рамы, Они не знают слово «амо», Они стонут в муках страсти, Расточая ласки пылко… Если б было в ихней власти – Мир бы стал – любви бутылка.

Закат солнца над волнами (Рифмеза) Писать с натуры желтый свет, Что книзу падшее светило Дробит волны живой скелет На ленты, золотые жилы… С мгновеньем каждым солнце ниже: Мы улетаем от него И в волосах светила рыжих Рефлекс взрумяненных снегов. День прожит, был такой, как тьма, Что проползли на костылях, Пока недвижная зима Косы не снизила замах. Миг, солнца золотое вымя Коснется скоро дальних труб, Что тщетно закрывают дымом Истому возалкавших губ… Еще один последний штрих: Ты видишь дальний холм наляпан, Он горизонт пронзает лих Под солнца золотою шляпой…

Поэтические уховертки Жиразоль, Гелиотроп. Попочка. Попойка. * * * Поплевать на попа. * * * Снится Синице Что ее переносица Переносится На поясницу А пояс Ниццу… * * * Запах папах Лапах запах Что же лабаз? – Конь и запал! В лапах запал? * * * Виски в виски !!! Танец в Румянец !!!

Поэза сумеречная Как печален свет вечерний Элегичен беспредметен Сколько в нем невидных терний Как безмерно свет тот бледен. Вдоль залива марши видений По изгнившему помосту На ходу поют про деньги Насчет прибылей и роста. Как печален свет предночный Свет навеки расставанья Бесконтурный и неточный Только чувство в нем не знанье. Вдоль залива сини тени Под ногою гулки доски В храм какой ведут ступени Где огни горят на воске. Как печален свет вечерний Будто пристань в синевечность Без пространства измерений Где забвения беспечность.

Вид из окна

Время… иногда ползет червяком;

И. С. Тургенев

На косогоре, под холмом Постоем жизни – старый дуб; Он суковат своим умом, А листьев нежность – в неба глубь. Соседний холм старей его; Из-под травы обвал камней И ветра лет без берегов, Надувший паруса полей. Соседний друг мудрее в снах, Он больше видел, больше знал… Над ним перистых облак взмах И огневой зари раскат. На косогоре, под холмом Живется старому легко, Он в одиночестве своем Витает в прошлом далеко. Когда шумит его листва – Как призрак, мыслей хоровод – О мимолетном естества, Текучего, как струи вод.

11 май, 1930 г.

Арабески

Нью-Йорк ночью Река удвоила количество огней, Река вползла змеею город И с нею стало сыро-холодней, И каждый дом поднял свой ворот. дали, как волчий глаз, горит луна, Она в реку упала утопиться. Висок небес корявит седина, А возле – звездочки продрогшая мокрица. Теперь грабители выходят из трущоб, Сам город стал бандитом в смятой маске, Они, разносчики проклятия и злоб, Лишь часа ждут, когда – ночные краски. Нью-Йорк теперь лежит своем гробу, Огни на нем, как черви, шевелятся; Каньоны улиц – рытвины на лбу, Где мыслей адово-палаццо!! Нью-Йорк теперь – забвенье и тоска, Когда Гудзон разлегся мертвым Стиксом, А неба мокрая туманная река Часы вверяет игрекам и иксам!

Весеннее Вешней почки Мал размер! Меньше бочки Например. Многотомны Эти дни – Почки скромной Сладкосны. Почка – часть я, Не забудь! Бочка счастья, Что как ртуть, Днесь на землю Пролилась, Вешней третью Встала связь: – Счастья капли На ветвях! Крепок, слаб ли – Друг или враг!

Людоеды В лесу средь пальм, как древней саге, Среди лиан, средь рыка львов Живут еще антропофаги, Таежных кровожадней сов! Средь удушающих цветений, Средь жгучих и тягучих смол, Среди дерев, как сновиденья, Они готовят редкий стол! Под крокодила страшным взглядом, Под тяжкой поступью слонов, Средь змей с молниеносным ядом – Их аппетит всечасно нов! О – это первенцы природы Они просты и славят клык. Они родились для охоты – Ученый им – равно – балык! Искусства наши и наука – Уму их – жалкий, дикий звук: Стрелою выражена мука, О череп молоточком стук! Они ясны, как примитивы, Фундамент наших всех культур… Тот грунт, откуда так лениво Взрос «от сегодня» каламбур.

Ленинград осенью У севера сырого чана, Над замерзающей Невой, Где сшиты саваны тумана Адмиралтейскою иглой, Где провалились мостовые На дно петровских древних блат, Где не спасли городовые Разврат Романовских палат, И где теперь холодный месяц Над Мойкой в осень ночи скис, Есениным трагическим повесясь, Отекшей головою вниз, Встает иною, бодрой тенью Рабочий Красный Ленинград, Стуча по мраморных ступеням Дворцов низринутых громад.

«У дождя так много ножек!..» У дождя так много ножек! Он стремится без дорожек. У пострела много стрел. Переранить всех успел. Дождик любит леопардов, Любит лужиц серых оспу, Когда дробью крупной в марте Открывает Veri доступ.

Превращение Это было в Нью-Йорке, это было подземке, Под громадами зданий, под туманностью вод По диванам сидели, обэлектрясь туземки, Что к супружеству падки, не предвидя развод. За окном проносились движенья полоски: Фонари и карнизы, и фигуры людей. Меж сидевших чернелися две негритоски, На округлостях тела казавшись седей. И меж ними вприжимку сидела блондинка, Вся прозрачно синея просветом очей, Вся – готовность растаять, весенняя льдинка В трепетаньи собвея бесстрастных свечей. Я смотрел на блондинку, на двух негритосок И…, внезапно… поляне погасших огней По прозрачности белой побежали полоски И блондинка вдруг стала немного темней… И чрез пару одну и еще остановок – Предо мною сидела чернее смолы Эфиопии мрачной одна из утровок, Что скалисты зубами и коксово злы. Грохотали собвеи, давясь поездами И подземные дыры хрипели, как бас… А блондинок все меньше синело очами, Превращался в негро-свирепую мазь.

1928 г.

Нью-Йорк, 14 улица

На фарме («Врывается ветер снаружи, с поляны…») Врывается ветер снаружи, с поляны, Где листья отмыты упавшим дождем, Где очи дрожат голубея Светланы И ветви поют: «подождем»… В румянце, в объятьях ажурные тучки; Запахано поле, весна без конца. Жизнь ласка одна, без придир закорючки Как день, что не знает подвох – подлеца.

Пенсильвания

Безверие осени С приходом осени в природе Вступают в строй иные краски. Вот тыкв ряды на огороде – Как римлян бронзовые каски. Где зелень услаждала взоры, Соседний в спектре воцарился цвет, А в час зари, опустишь шторы – Лиловый небо шлет привет. Повсюду властвует, наружась, утомленье И струны арф не трогает Эол, Когда в камине теплятся поленья, Сонливо тень легла на пол. Осенней тьмою тихо, как в могиле, Той первой ночью, что придет для всех… Порыва нет. Нет веры в силы Земле вернуть румяный счастья смех!

Октябрь

Нью-Йорк

Ненужные (Весна в капиталистическом городе) Усталые люди приходят весною На парка скамейках часами сидеть; Со взором потухшим, с согбенной спиною И кожи оттенком, как старая медь; Пассивно считают истекшие весны, Песчинки – недели и камни – года, Их время давно обеззубило десны И тускло в зрачках их застряла слюда. И в синем параде весны ликованья, Где каждый росток – комсомольская песнь, Сидят… как мозоли тоски, изваянья… Фабричных бульваров, ненужная плесень.

Май, 1932

Сентрал Парк. Нью-Йорк

Поклон осени Я шляпу снял перед осенним лесом, Чтя карнавалы красок и тоски, Следя с сочувствующим интересом, Как холода румянят рощ виски. Глубокой тишиною успокоен; Одна роса шуршит с мертвеющих листов… Кудрявый лес – он утомленный воин С летучей конницей сражавшийся ветров. Я – тоже воин, знавший жизни битвы С двуногой подлостью, с ничтожеством и злом, Те, что секут острее бритвы, И жадным тернием спускаются над лбом. И что ж дало свидание с воякой? Чему учил рапсодией – урок? – Иди всегда под ярким стягом! – Взорвись в восторг, когда потухнуть срок!

1931 г.

Инвуд над Гудзоном

Рукописи Нет не уставом, почерком сегодня Я мысли беглые бумаге предаю… Мной на корабль положенная сходня, Что в край идет, который вам дарю. В новейшем – старина, в любой старухе – младость Вглядись видна! В тоске – былая радость. О Нибелунгах песнь, иль Фета манускрипты Листы бумаги, пергамент Столетий прошлых крипты, Иль дня сего момент!

1931. XII 26

Н<ью->Й<орк> А<мерика>