Юрий Евгеньевич Деген Волшебный улов

Волшебный улов

«А если тронет уст…» А если тронет уст Печальных уголок Осенний ветерок, Иль травами пахнет Асфальт или гранит И сердце защемит, Иль песня по-утру Голубкою больной Впорхнет в твое окно, Иль маковки церквей Поверх закатных туч Осветит солнца луч, О, знай, любимый друг! – Во всем, где есть привет И в чем ответа нет, К тебе, к тебе одной Летит моя печаль Чрез время, через даль.

27 августа 1922 г.

«Погаснет вместе с жизнью чувство…» Погаснет вместе с жизнью чувство В веках исчезнет самый след. И лишь высокое искусство Нам сохраняет дивный бред. Лишь языком косноязычным, Размеренным и мелодичным – Как бы иного бытия, – Заговорит душа твоя. У нас, певцов, чудесный жребий – Забытое припомним вдруг. Все – даже облако на небе – Через века увидит внук! Пусть для поэта путь тяжелый Ведет сквозь города и села, Сквозь мрак и свет, сквозь хлад и зной Его Фантазии больной. Пусть нету силы, а волненье В его душе зажглося вновь, И страшен этот путь смятенья – Растет тоска, поет любовь. Пусть мудростью обремененный, Поэт, молвою заклейменный, На чердаке, что нищий бог, Живет ничтожен и высок. – Лишь Муза, ясная подруга, Заглянет на сырой чердак, За вдохновенный час досуга Легко утешится чудак.

1922 г. Тифлис.

«Я не забуду сон вчерашний…» Я не забуду сон вчерашний, Его я в сердце записал. – Уют спокойный и домашний, Наш Николаевский вокзал. Здесь тишиной и негой веет Вдали дорожной суеты. В высоких окнах солнце греет Морозных кактусов цветы. Мне все: узоры онемелых Цветов, и залы сонный вид, И этот борщ в тарелках белых О неизменном говорит. Волшебный сон! Ничто отныне При всех движеньях бытия, Ничто нас в стороны не кинет, Фиалкоглазая моя. С тобой я буду неизменно. – И к милым ботикам твоим Я молодость мою смиренно Кладу движением слепым.

1921 г. Персия.

«Еще одно, быть может, записать…» Еще одно, быть может, записать Осталось мне взволнованное слово. О, смерть, звенит, звенит твоя коса И опуститься надо мной готова. О, как судьбу свою превозмогу, Как в жадном сердце заглушу желанья, Когда забьют последнюю доску В моем гробу в печальный час прощанья? И что скажу, когда наступит срок И поле мертвых станет Судным полем, Да, что скажу я, если спросит Бог: – Что сделал ты в своей земной юдоли? Ведь не смогу примером привести Ни добродетель я, ни крепость веры. Лишь в летопись поэзии занести Мне удалось тревожные размеры. Да, так я шел. Прошедши двадцать лет, Я поздно понял, что любовь – в смиреньи, И, может быть, я не сдержал обет И не сумел дать счастья милой Ксении.

1918 г. Тифлис.

«Шуми, шуми, Каспийская волна…» Шуми, шуми, Каспийская волна, И в берег бейся тихого залива. Я растерял любимых имена По легкой воле женского порыва. С тобой нам участь общая дана – Наш путь идет не прямо и не криво Тебя ветрами гонит прихотливо. Меня тоской и цель у нас одна. Но чтоб уйти из замкнутого круга Я и минуты не отдам досуга. Так безрассуден в мудрости своей. А ты не сносишь рабства и цепей, И громкой ширью вспененных зыбей Идешь, хрипя, на недруга и друга,

1920 г. Баку.

«Так легко разрушена ограда…» Так легко разрушена ограда, А любовь не выдумать опять. Все я принял твердо так, как надо, Так как должен юноша принять. Что-ж с того, что отдал слишком много, Даже больше, чем хотел, иль мог? – Все и ты, Фиалочка, от Бога Мне дана была на краткий срок. И теперь одно я только знаю – Уж ничем не вызову тоску! Я цветов твоих не сохраняю, Я твою любовь не берегу.

1920 г.

«Ведь каждый день и каждый год…» Ведь каждый день и каждый год, Как бы на тризне, Воспоминание вернет Нас к прошлой жизни. И, вот, я пристально смотрю На то что было, На эту нежную зарю, Что так уныла. Сияй, сияй последний час Чудесной встречи, Что и теперь, как прежде, нас Так зло калечит. Я говорю: благословлен В январских звездах. Связавший нас на долгий плен И самый воздух!

1920 г.

«Взыграй, о море, непогодой!..» Взыграй, о море, непогодой! Взбунтуйся, дикий океан! Да, это я с моей свободой Пришел к тебе, богат и пьян. Пусть слышит небо голубое Грозу возвышенных стихов… Да, это я пришел с тобою Делить веселие ветров! Я помню, – губы побелели От страшных слов, платок в руке Какие грозные недели Я проводил в своей тоске! Но прежней муки не осталось. – Пересказав любовь стихам, Мою тоску, мою усталость Я подарил чужим краям, Я шел, как все, тропою волка, Путь этот медлен и свиреп. – Я шел и медленно и долго И не сломился, но окреп. Спокоен взор, покаты плечи, Теперь вернулся я и вот – Нет ничего прекрасней встречи Моих стихов и шума вод. Друг другу вновь так жадно вторим, Свиданьем радостным полны, – Так говорю сегодня с морем Под гул стиха и рев волны. И мне ответствует гобоем И флейтой резкой ураган. Ветр платье треплет и с прибоем На берег рвется океан.

1921 г.

«Ненастный дождь и ветр осенний…» Ненастный дождь и ветр осенний Над возмущенною Невой. Остановись, читай, Евгений, Декрет, измышленный тобой. Где дом? Где нежная Параша? Не вспоминай и не зови. – Как наводненье, буря наша И в ненависти и в любви! Беги! Не говори с Невою. В ней страшная угроза есть: Своей безумной головою, Евгений, ты рискуешь здесь. Что за тоска. Жизнь не живая! Остановиться и опять, Свое бессилье сознавая, От неизбежного бежать. Что значит твой душевный ропот? Что значит самый голос твой? Ты слышишь этот тяжкий топот По деревяной мостовой? – Евгений! все поймешь впервые, Лишь остановишься, дабы Пасть под копытами России, Грозою вздетой на дыбы.

1921 г. Персия.

«О, Боже мой, откуда беспорядок…» О, Боже мой, откуда беспорядок В квартире антиквара чудака? К чему-то Гарднера лубочная фигурка Лежит на снятом со стены Коро. Повешен криво с видом Петербурга Эстамп над александровским бюро. Зеленый севр не за стеклом зеркальным, А на столе, средь вороха газет. Зачем хозяин выглядит печальным, Брюзжит, закутан в полосатый плед, И старый кот, его единый спутник, Мяучит, жалобно задравши хвост?. Ведь здесь, что праздники, летели будни, Здесь мерной жизни ход был тих и прост – Он собирал от фарфора до книжек, Всю рухлядь милую к себе в музей. Ему вот эти вещи были ближе Любовницы, жены, или друзей. Душа вещей, душа вещей прекрасных! Ты говоришь не всем и не всегда, Но твой язык, что легкий вздох из гласных, Ловил старик уж многие года. И вдруг Октябрь, что светопреставленье, Или девятый и последний вал! Мяучит кот, урчит живот в томленьи И от забот чудак совсем устал. В первые в жизни встал вопрос проклятый – Еда, дрова. Где-ж деньги взять ему? Пошли с торгов любимые пенаты. Он продал все в голодную зиму. Скорей бы смерть сомкнула хладом вежды, И смертный мрак, закрыл бы жизни мрак. Вот так живут, без света, без надежды Голодный кот и антиквар чудак.

1922 г.

«Вы помните лихой парад…» Вы помните лихой парад Пред государем Николаем, Попки, кричавшие ура И здравия желаем? Вот этот дряхлый генерал, – Ну, неужели позабыли? – Перед полками гарцевал На английской кобыле. Морозный был и ясный день Их нет для генералов боле! – Познать пришлось им ряд ступень Паденья поневоле. И этот самый генерал, Непобедимый на параде, Его сегодня я видал, Он просит Христа ради. Ну что-ж? – Законы бытия. Одним – цвести, другим – могила. Сегодня ты, а завтра я На трупах у кормила!

1921 г.

«Песня-чайка, на волю…» Песня-чайка, на волю Океанских ветров! – Про рыбацкую долю, Про волшебный улов. Есть одна меж рыбарок. Ей, любимой своей, Свалит на-земь в подарок Весь улов из сетей. Положил. Не взглянула На добычу сетей. Лишь, скучая, вздохнула И ушла поскорей. В море выехал снова. Плавал месяц, иль год, Только много улова Он теперь навезет! Возвратился и к милой. Лишь нахмурила бровь – Ни подарком, ни силой Не получишь любовь И уехал на-веки. В сердце холод да мрак. Щечки! милые веки! – Стал пиратом рыбак. Черный парус повесил, В битвах скор и удал. Но чтоб Оле был весел, Нет, никто не видал. Спать бы так, не проснуться! Несговорчива плоть. Должен Оле вернуться, Указует Господь. А вернулся, спросила: – Что-ж привез ты теперь? – Ничего, кроме ила, Да отравы потерь. Очи глянули ярко, Повторяя вопрос: Никакого подарка Ты теперь не привез? Нежно к Оле прижалась, Без подарков любя. – Милый, как я заждалась, Как заждалась тебя!

Май 1922 г.

«Влюбленно так кружится голова…» Влюбленно так кружится голова, А сам становишься бесгласным. Вот этот рот. – Он кажется сперва Волнующим и сладострастным. Но путь закрыт, закрыт к твоей любви, Не поцелуют, даже по капризу, Вот эти губы красные твои, Чуть-чуть опущенные книзу. И я ушел. Я потерял тебя. Я говорил: ведь невозможно Жить на земле, небесное любя, Так по земному, так тревожно! Вкруг глаз моих, вокруг моих ресниц Легла глубокая усталость, Но и средь новых стран и новых лиц Ты всетаки мне вспоминалась. И всетаки на дне души моей Горела, может быть, и мало, Как легкий призрак отраженных дней, Любви поющее начало. И вновь свела меня с тобой судьба – Разлучница, но иногда и сводня, – И, вот, теперь целую я тебя И за вчера и за сегодня.

1921 г.

«Тебе, кто прекрасные розы…» Тебе, кто прекрасные розы, Кто лучше самой Весны, Поют стихи что цикады, Поют про мою тоску. Событья и версты меж нами Глубокою бездной лежат, Но память моя над нею Имеет странную власть. Тот воздух, которым дышала И тонкий запах духов, Как нежно-влюбленная свита. Приводят тебя ко мне. Ленор, о цветок душистый, Опять, ты опять со мной! – Я речи твоей не слышу, Но вижу губы твои. Весна над жизнью моею Прошла, подарив ее Улыбкой Ленор алогубой, Священным размером стиха.

1921 г. Персия.