Илл. 1. Реконструкция Брайант-парка: окультуривание посредством капучино. Фото Alex Vitale

Города часто подвергаются критике как места, дающие волю базовым человеческим инстинктам. Город – это Левиафан и Мамона из кирпича и бетона, воплощение мощи бюрократической машины или социального гнета денег. Нам, горожанам, хочется верить, что культура – это средство, способное смягчить грубый материализм города. Акрополь крупного музея или концертного зала, модная арт-галерея или кафе, рестораны, где традиции разных народов смешиваются в кулинарных концепциях, – культурное времяпрепровождение призвано вырвать нас из морока повседневности и вознести на священные вершины ритуализированных наслаждений[3].

Кроме того, культура – это еще и мощное средство управления городами. Являясь источником образов и воспоминаний, культура обозначает принадлежность того или иного пространства. Как совокупность архитектурных мотивов культура играет ключевую роль в стратегии редевелопмента[4], которая строится на идее сохранения местного исторического наследия. На фоне деиндустриализации и периодических правительственных и финансовых кризисов культура все увереннее занимает место основного в городе бизнеса, на котором зиждется его привлекательность для туристов и уникальные конкурентные преимущества. Рост культурного потребления (искусства, еды, моды, музыки, туризма) и обслуживающих это потребление предприятий питает символическую экономику города, развивая его способность производить как пространство, так и символы.

В последние годы в сфере культуры все нагляднее стали проявляться конфликты на почве социальных различий и городских фобий. Значительное количество новых эмигрантов и представителей этнических меньшинств стало оказывать давление на общественные институты, от школ до политических партий, требуя удовлетворения своих особых запросов. Такие учреждения высокой культуры, как художественные музеи и симфонические оркестры, были вынуждены разнообразить спектр своей продукции ради привлечения более широкой аудитории. Эти требования, упрощенно говоря, имеют как этническую, так и эстетическую составляющие. Породив политику и идеологию мультикультурализма, они заставили общественные институты измениться.

На другом уровне специалисты по городскому маркетингу все больше конкурируют за деньги туристов и финансовые инвестиции, продвигая образ города как центра культурных инноваций, включая модные рестораны, авангардные постановки и привлекательный архитектурный дизайн. Подобные культурные стратегии редевелопмента вызывают меньше критики, нежели мультикультурализм. Однако они часто выражают частные интересы застройщиков, политиков и представителей нацеленных на захват новых пространств культурных институтов в ущерб потребностям местных сообществ.

Вместе с тем наличие чужаков в публичных пространствах и страх насилия провоцируют умножение частных охранных организаций, огороженных и снабженных пропускной системой жилых комплексов и количества сторонников проектирования общественных пространств с обеспечением максимального уровня контроля и надзора. Эти две тенденции лежат в основе современной городской культуры. Если одним способом обращения с проблемой материального неравенства городской жизни является эстетизация разнообразия, то другим – эстетизация страха.

Контроль над различными городскими культурами подразумевает возможность контроля и над всевозможными пороками города – от насилия и преступлений на почве ненависти до экономического упадка. Иллюзорность подобных умозаключений продемонстрировали горячие споры о мультикультурализме и его антагонистических составляющих – этнической политике и уличных беспорядках. И тем не менее способность культуры создавать образ города, влиять на его восприятие сделалась особенно важной с тех пор, как население стало более мобильным и разнородным, а традиционные институции – и социальные классы, и политические партии – менее значимыми для выражения идентичности. Кто создает образы, тот и формирует коллективную идентичность. Будь то медиакорпорации типа компании «Дисней», художественные музеи или политики – все они создают новые пространства для общественных культур. К важнейшим общественным пространствам Нью-Йорка конца XIX – начала XX века, среди которых числились Центральный парк, Бродвей с его театрами и смотровая площадка на Эмпайр-стейт-билдинг, добавились «Диснеймир», Брайант-парк и торгово-развлекательный комплекс «Сони-плаза». И если мы не задаемся вопросом, каким же образом эти пространства представляют городскую жизнь, то рискуем подменить общественную культуру визуально соблазнительной приватизированной[5] культурой.

Илл. 2. «Сони-плаза»: магазины как публичные пространства.

Фото Richard Rosen

С символической экономикой сталкивается всякий, кто проходит по центральной части Манхэттена[6] (см.: карту Манхэттена). Форма и вид значительной части новых общественных пространств здесь сложилисьв результате взаимодействия культурных символов и делового капитала.

• Здание AT&T[7], чья стилизованная под стиль чиппендейл крыша стала одним из наиболее критикуемых символов постмодернистской архитектуры, было продано крупнейшей японской медиакорпорации Sony; открытые до этого для всех пространства на уровне улицы окружили стенами и, заполнив розничными магазинами, трансформировали в «Сони-плаза» (Sony Plaza). Все эти магазины торгуют продукцией Sony: в одном видеокамеры, в другом – одежда и аксессуары, связанные с исполнителями, имеющими контракт с музыкальным или киноподразделением Sony. В интерактивном научном музее посетителям предлагается непосредственный опыт работы с видеооборудованием Sony. Корпорации пришлось получать разрешение от городских властей и на закрытие этих пространств, и на использование их под торговые площади, поскольку первоначальная договоренность о строительстве офисной башни подразумевала создание общественного пространства. Критики указывали на то, что магазины не являются общественным пространством, и даже члены комиссии по городскому планированию были весьма озадачены (AIA Forum, «Sony Plaza: Public Space or Corporate Face» [ «Сони-плаза: общественное пространство или витрина корпорации»], May 1994). «В обмен на предоставление торговых площадей мы хотели бы, чтобы Sony, соблюдая первоначальные договоренности, создала тихое, укромное пространство, в котором, конечно же, не должно быть ни корпоративных баннеров, ни телевизионных экранов», – заявил глава местного самоуправления. «А нам так нравится», – ответил президент Сони-плаза. Баннеры «воспринимаются как искусство и делают пространство более теплым и красочным» (New York Times, 30 January, 1994).

Илл. 3. Символическая экономика Манхэттена (выборочно): финансовый район даунтауна, парки, художественные музеи, облагораживающиеся бизнес-районы на границе даунтауна и Африканский рынок.

• В двух кварталах от «Сони-плаза» Андре Эммерих, один из крупнейших дилеров современного искусства, арендовал на первом этаже бывшего банка пустующие помещения с огромными окнами и выставил там три огромных абстрактных полотна Эла Хельда. Экспозиция под названием «Гарри, знал бы ты, если б я тебе сказал?» располагалась в неубранном помещении с черными полами, внешней проводкой, где осыпалась штукатурка и облезала краска. Прохожие наблюдали картины с улицы через витрины. Произведения искусства, конечно же, были выставлены на продажу, однако преподносилось это как нечто бесплатное и общедоступное – ощущение, которого никогда не смог бы добиться другой, ориентированный на более традиционные формы коммерции арендатор.

• На 42-й улице, напротив окон моего кабинета расположен Брайант-парк, который считают одним из самых успешных общественных пространств, созданных в Нью-Йорке за последние годы. Долгое время парк пребывал в упадке, наводненный бродягами и наркоторговцами, пока им не занялась некоммерческая бизнес-ассоциация местных домовладельцев и арендаторов основных коммерческих площадей, названная Корпорацией по реконструкции Брайант-парка. Завершив реконструкцию, группа занялась организацией дневной культурной программы; они отремонтировали киоски и открыли новые заведения общепита, а для обеспечения безопасности наняли частную охранную фирму. Все эти мероприятия привлекли служащих (и мужчин, и женщин) из близлежащих офисов, благодаря чему парк стал оживленным местом для дневных встреч, каким он и был до 1970-х годов, – общественным парком в частном управлении.

Устройство города зависит от того, как мы комбинируем традиционные экономические факторы – землю, труд и капитал. Но в неменьшей степени оно завиcит от того, как мы манипулируем символикой допуска/исключения. Во внешнем виде и восприятии города отражаются решения относительно того, что (и кого) нужно выставлять напоказ, а что (и кого) лучше скрыть, общепринятые представления о порядке и его отсутствии и основные способы эстетического воздействия. В этом первоначальном смысле символическая экономика была присуща городу всегда. Cовременные города обязаны своим существованием также второму, более абстрактному типу символической экономики, разработанному «предпринимателями места» (Molotch 1976), чиновниками и инвесторами, способность которых оперировать символами роста приводит к реальным результатам по возведению новых объектов недвижимости, созданию новых предприятий и рабочих мест.

Илл. 4. Культура как средство организации пространства: Вторая выставка работ художника Эла Хельда в пустующих витринах на Мэдисон-авеню 650, октябрь 1992 – январь 1994. Фото Kevin Ryan, с разрешения André Emmerich Gallery

Илл. 5. Прет-а-порте в общественном пространстве: дважды в год в Брайант-парке ставят гигантские белые шатры для показа модных коллекций нью-йоркских дизайнеров. Фото любезно предоставлено Patrick McMullan и 7th on Sixth

С подобной предпринимательской деятельностью связан третий, традиционный вид символической экономики общественных деятелей и представителей бизнес-элиты. Сочетая филантропию, местный патриотизм и стремление обозначить себя как городскую аристократию, они строят восхитительные художественные музеи, парки и архитектурные ансамбли, которые делают город всемирно известным. Новое в символической экономике начиная с 1970-х годов – это симбиоз образа и продукта, объем и охват рынка образов на национальном и даже мировом уровне и роль символической экономики в создании образа города.

В 1970-х и 1980-х годах на фоне упадка промышленности и разгула финансовых спекуляций символическая экономика стала играть значимую роль. Замещение товаров, произведенных в США, мексиканскими джинсами, японскими машинами и восточноазиатскими компьютерами опустошило заводы и фабрики, где все это раньше производилось. Компании, когда-то бывшие крупнейшими работодателями в округе, закрылись или же были проданы и реструктуризированы специалистами по слияниям и поглощениям.

Предпринимательская деятельность в экономике сместилась в сторону заключения сделок, продажи инвестиций и создания творческой продукции, которая едва ли может быть воспроизведена в другом месте. Экономический гений теперь проявлялся в дизайне продукта – создании внешнего вида изделия. Голливудские киностудии и медиаимперии покупались, продавались и снова покупались. В 1990-х годах, когда в маркетинговых кампаниях начали вовсю использоваться новые компьютерные технологии, «информационная супермагистраль» обещала объединить продавцов и покупателей в манихейском союзе технологий и развлечений. Как сказал генеральный директор одной американской компании по разработке программного обеспечения: «Сегодня индустрия развлечений стала движущей силой развития технологий, сменив на этом месте оборонную промышленность» (Entertainment Economy 1994, 60).

Развитие символической экономики в финансовой сфере, медиа- и индустрии развлечений необязательно коренным образом меняет методы ведения бизнеса. Однако оно уже привело к росту малых и больших городов, созданию огромного количества новых рабочих мест и изменило образ мышления как потребителей, так и наемных работников. В начале 1990-х рост занятости в сфере «развлечения и отдых» чуть опережал здравоохранение, а автомобильную промышленность по тем же показателям превысил в шесть раз (Entertainment Economy 1994, p. 61). Однако учреждения, где работают эти люди, – гостиницы, рестораны, огромные пространства строящихся зданий и неосвоенных территорий, – это не просто рабочие места. Они влияют на географию и экологию; это места созидания и трансформации.

К примеру, компания Уолта Диснея создает фильмы и распространяет их из Голливуда. Она владеет собственным телеканалом, а также сетью магазинов по всей стране, где реализует побочную продукцию – игрушки, книги и видеофильмы. Осуществляя проекты в сфере недвижимости, «Дисней» возводит парки развлечений в Анахайме, Орландо, Франции и Японии и планирует построить еще один в Вирджинии, а также гостиницу и парк развлечений на Таймс-сквер[8]. Более того, компания как работодатель переопределила трудовые роли и на волне развития экономики услуг предложила новую модель, совершив переход от белых воротничков 1950-х, описанных в книге Ч. Райта Миллса, к работникам-хамелеонам с варьирующимся набором обязанностей. Отдел планирования в штаб-квартире компании у них «имаженеры», ряженые массовики-затейники в парках развлечений – «члены актерского состава». Компания исходит из того, что символическая экономика – это больше, чем сумма предлагаемых ею услуг. Символическая экономика объединяет и приводит к общему знаменателю деятельность в области финансовых, трудовых ресурсов, искусства, зрелищных развлечений и дизайна.

Рост культурного производства приводит к появлению нового языка для обозначения социальных различий (см.: Ewen: 1988). Это зашифрованный язык дискриминации, который приглушенно звучит на фоне доминирующего дискурса демократизации. Создаваемые на улицах стили и направления подхватываются средствами массовой информации, в особенности MTV, журналами о моде и современной музыке, где в отрыве от социального контекста они становятся символами превосходства. Через рекламные билборды с дизайнерскими одеколонами и джинсами они вываливаются на улицу, становясь провокацией, взывающей к подражанию, а иногда к насилию. Новинки дизайнерских магазинов – от «Армани» до «A/X» и от «Ральф Лорен» до «Поло» – отчаянно пародируются в «прикидах» следующих моде подростков из гетто центральных районов. Разрозненные требования справедливости трансформируются в единодушный спрос на джинсы. Притязания культурного производства на общественные пространства спровоцировали контрполитику битых витрин в массовых беспорядках в конце XX века.

Символическая экономика перерабатывает не только дизайнерскую одежду, но и недвижимость. Витрина в широком понимании приобретает все большее значение для американских и европейских городов, потому что характер места определяется точками получения удовольствий. Живописно выглядящие фрукты на фермерском рынке или в гастрономической лавке способствуют тому, что район заносится на карту визуальных удовольствий и становится претендентом на джентрификацию. Летняя терраса кафе выжимает с улицы поденщиков и бездомных. В Брайант-парке весенние и осенние показы нью-йоркских фэшн-дизайнеров проходят в огромных белых шатрах с подиумом. Два раза в год парк заполняется журналистами, папарацци, закупщиками и супермоделями, олицетворяя бизнес в сфере культуры и позиционируя Брайант-парк как чрезвычайно важное, живое и деятельное место, а мы, ньюйоркцы, с удовольствием участвуем в массовке этой модной постановки. В качестве потребителей культуры нас вовлекают во взаимосвязанное производство символов и пространства.

После начавшейся в 1950-х годах массовой субурбанизации едва ли можно было ожидать, что большинство представителей среднего класса захотят жить в крупных городах. Однако оформление небольших районов внутри города в места визуального притяжения приводит к созданию городских оазисов, где все люди как будто бы принадлежат к среднему классу. По крайней мере, вдоль фасадов магазинов и ресторанов прохаживаются потребители, они разглядывают витрины, пьют, едят, беседуют – иногда по-английски, иногда на других языках. Этническое разделение труда подразумевает, что в подсобках и на кухнях готовят и убирают эмигранты. И дело здесь далеко не только в игре репрезентаций: развитие символической экономики города требует оборота кадров, классового распределения потребителей рынков жилья, привлечения инвестиций и выработки политического заказа на общественные блага и этническое продвижение. От Нью-Йорка до Лос-Анджелеса и Майами в городах процветают небольшие районы специфической направленности. Будь то Таймс-сквер или Каллье-Очо[9], коммерческий или «этнический» район, те характеристики, которые символическая экономика приписывает конкретному месту, основаны на зрительном восприятии культурного потребления и разделении труда по социальному и этническому принципам.

Чем больше в городах и обществах ориентируются на визуализацию, тем более значимую роль в формировании культуры общественных пространств играют Компания Уолта Диснея и художественные музеи. Под культурой общественных пространств, или публичной культурой, я понимаю прежде всего процесс нахождения образов, приемлемых для большого количества людей. Тут культурная индустрия и учреждения культуры заняли территорию, оставленную правительством. Как минимум начиная с 1970-х годов, когда разразились Уотергейт и Вьетнамская война, за которыми последовали Ирангейт 1980-х и откровения политиков 1990-х, правительство постепенно утрачивало моральное право определять ключевые ценности общей культуры. На местном уровне большинство мэров и других выборных чиновников были слишком заняты дефицитом городского бюджета, недовольством избирателей высокой преступностью и жалобами на систему образования, чтобы задумываться о визуальном образе города. «Вся эта визуальность», как говаривал Джордж Буш, оказалась уделом религиозных лидеров – от Джерри Фалуэлла[10] до Джесси Джексона[11] – и тех учреждений, чьи визуальные ресурсы позволяют или даже требуют от них наживать на культуре капитал.

Общественная культура, в моем понимании, социально конструируется на микроуровне и создается из множества эпизодов, составляющих повседневную жизнь на улицах, в магазинах и парках – в пространствах, где горожане вливаются в общественную жизнь. Право находиться в этих пространствах, использовать их определенным образом, наполнять их личным и коллективным опытом – считать их своими, а себя, наоборот, принадлежащими им, – все это составляет постоянно изменяющуюся культуру общественных пространств. Люди, наделенные экономической и политической властью, имеют наибольшее влияние на процесс формирования культуры общественных пространств, поскольку именно в их руках сосредоточен контроль над созданием таких пространств из кирпича и бетона. При этом любое общественное пространство демократично по своей природе. Вопрос, кто может занимать общественное пространство и тем самым определять облик города, остается открытым.

Переводить культуры городов в исключительно визуальную плоскость было бы неверно, поскольку за скобками остались бы политические и экономические практики, лежащие в основе символической экономики. В свою очередь, в рамках строгого политико-экономического подхода сложно учесть подспудное влияние визуальных и пространственных стратегий социальной дифференциации. В «Ландшафтах власти» (1991) я пришла к выводу, что в основе подъема символической экономики в городах лежит два долгосрочных процесса – экономический упадок городов по сравнению с пригородными и негородскими территориями и расширение возможностей для абстрактных финансовых спекуляций, а также краткосрочные, начавшиеся в 1970-х и 1980-х годах процессы, такие как новая волна эмиграции, рост культурного потребления и становление политики идентичности как рыночной категории. Это учитывающий все факторы структурный материалистический подход, и если я права, то говорить о городах сегодня можно, только ответив на следующие вопросы:

– каким образом города используют культуру в качестве экономической базы;

– как зарабатывание денег на культуре выливается в приватизацию и милитаризацию общественных пространств; и

– как власть культуры соотносится с эстетикой страха.

Представим, что мы перевернули старую марксистскую концепцию о социальном базисе и надстройке с ног на голову и товары первой необходимости у нас производит культура. На самом деле культура поставляет базовую информацию, включая символы, образцы и значения, практически всем отраслям сферы услуг. В скупом современном языке слово «культура» стало абстрактным обозначением любой экономической деятельности, не производящей материальных ценностей типа металлов, машин или компьютеров. Расширению этого термина мы обязаны революции в рекламе начала XX века и не столь давнему расцвету политического имиджмейкерства. Поскольку культура – это система производства символов, любая попытка привлечь покупательское внимание становится фактом культурного производства. Социолог Дэниэл Белл рассказывал анекдот про служителя цирка, обязанности которого состояли в том, чтобы убирать за слоном; когда же его спросили, почему он не сменит работу, он возмущенно воскликнул: «Что? Уйти из шоу-бизнеса?!» Сегодня его можно было бы с уверенностью назвать «работником культурной индустрии». В производственной системе городов культура тесно переплетается с капиталом и идентичностью.

С одной точки зрения, учреждения культуры создают конкурентные преимущества для привлечения новых предприятий и корпоративной элиты из других городов. Культура придает бренду ореол осмысленности и стабильности. Как и любой другой товар широкого потребления, «культурный» ландшафт может стать первым в целой цепочке товаров. История, конечно, показывает противоположные примеры: двигателем культурного развития становятся экономические излишки – достаточные, чтобы пожертвовать что-то на строительство храма, оплатить работу Микеланджело в капелле или собрать художественную коллекцию, которую олигарх завещает музею. Однако в 1970-х культура в американских и европейских городах стала частью предпринимательской стратегии местных администраций и деловых кругов. В новой постпослевоенной экономике тот, кто строит крупнейший музей современного искусства, утверждает тем самым жизнеспособность финансового сектора. Тот, кто превращает берега с убогими портовыми доками в парки и набережные с променадами и стоянкой яхт, намекает на возможности расширения корпуса управленцев и профессионалов. Это была вполне естественная реакция на мощный изоляционистский вызов пригородных индустриальных парков и офисных комплексов. В ответ на визуальную однородность пригородов город разыграет карту эстетического разнообразия, – решили такие девелоперы и проектировщики, как Джеймс Руз[12].

Кроме прочего, культура подразумевает наличие рабочей силы, хорошо подготовленной к революции заниженных ожиданий, начавшейся еще в 1960-х (Zukin 1989 [1982]). В отличие от сорящих деньгами рэперов и рокеров производители «высокой» культуры живут скромно, доходы большинства художников, кураторов, актеров, писателей и музыкантов предполагают их готовность к определенным лишениям. Признание всеми ценности культуры не очень влияет на востребованность производящей ее рабочей силы. Однако, в отличие от работников других отраслей, люди творческих профессий могут работать по гибкому графику и подстраиваться под нужды работодателя, далеко не все из них состоят в профсоюзах, да и сами они часто люди сговорчивые, а то и «культурные». Благодаря этим качествам они, как и эмигранты, весьма востребованы в сфере услуг (см.: Waldinger 1992, 107–108). Неудовлетворенность бесперспективным и неквалифицированным трудом не принимает форму протеста, потому что их «настоящая» личность занята параллельной, далекой от работы деятельностью.

Несмотря на заниженные ожидания работников культуры, сама культурная деятельность играет в экономике весьма важную роль. Культурная индустрия производит продукцию и инновационные идеи для всей экономики, поставляя «программное обеспечение», как в Sony называют телевизионные программы, компакт-диски, лазерные диски для телевизоров и плейеров, произведенных по всему миру. Когда компании размещают свои инновационные центры, штаб-квартиры и маркетинговые агентства в одном городе, будь то Лос-Анджелес, Лондон или Токио, это дает толчок для развития всей городской экономики (см.: Molotch 1996). В межличностном общении, создавая социальный контекст для взаимодействия лицом к лицу, культура помогает перемешиванию высокомобильных, рафинированных бизнес-элит и способствует коммуникации между ними вне зависимости от пола и сексуальных предпочтений.

Художественные музеи, бутики, рестораны и прочие специализированные точки потребления создают общественное пространство обмена идеями, на которых и процветает бизнес. Поскольку эти пространства, в отличие от корпоративных столовых, не могут быть полностью закрытыми, городские точки потребления обеспечивают более высокую степень социального взаимодействия между бизнес-элитами. Это более демократичные, доступные пространства, нежели бизнес-клубы прошлого. Это окно в город – по крайней мере, в наиболее состоятельную его часть, и, поскольку про заведения эти пишут в глянцевых журналах и рецензируют в ежедневных газетах, более полные, нежели раньше, сведения о культурном потреблении бизнес-элит доходят и до простых граждан. Благодаря СМИ обычные горожане узнают о культурных предпочтениях элит и обогащают свои представления о городе.

Внешняя привлекательность телеведущих, звезд, стилистов и прочих лиц культурной индустрии подчеркивает «сексапильность» культуры как двигателя экономического роста. Лидеры бизнеса не только в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе или Чикаго, но и в куда более скромных и по размерам и по возможностям городов, активно вовлечены в попечительские советы культурных учреждений, поскольку считают, что инвестиции в искусство приводят к более интенсивному росту других областей экономики (Whitt 1987; Whitt and Lammers 1991). Они считают, что экономика, нацеленная на туризм, способствует созданию особого образа места, который помогает «продать» город и другим представителям корпораций. Лас-Вегас, Лос-Анджелес и Майами продемонстрировали стратегии экономического развития, в основе которых лежит этнографическое «любопытство» (Urry 1990b), «продажа и потребление удовольствий» (Mullins 1991, 331), расположение объектов в пространстве в определенной целостной перспективе.

Какой будет эта уникальная целостная перспектива, теперь уже не зависит от воли одной элиты. Постоянное политическое давление различных заинтересованных групп, сложное переплетение взаимосвязей местных сообществ, корпораций и должностных лиц порождают множество вариантов. Способность искусно упорядочивать все это разнообразие взглядов, выстраивать из мешанины образов нечто целостное, что будет представлять ви́дение большинства, приписывают себе ведущие некоммерческие культурные учреждения и главным образом – художественные музеи.

Начиная с 1980-х годов музеи стали испытывать серьезные финансовые затруднения. Снижение государственного финансирования и корпоративного спонсорства сделало их как никогда зависимыми от привлечения платных посетителей. Значительная доля эксплуатационных расходов оплачивается из прибыли сувенирных магазинов при музеях. Они используют новые экспозиционные возможности и находятся в постоянном поиске новых выставочных идей, которые пришлись бы по душе самой широкой публике. Надеясь расширить свою аудиторию, нью-йоркский Метрополитен-музей и Музей современного искусства МоМА провели реконструкцию своих ресторанов, где в выходные теперь устраивают вечерние джазовые концерты. В то же время финансовые затруднения вынудили учреждения культуры капитализировать свои визуальные активы. Вследствие расширения рынка культурного потребления, великие произведения искусства стали общественным достоянием, туристической достопримечательностью и – в отрыве от социального контекста, в котором создавались эти произведения, – репрезентацией культуры общества в целом. Подобно рекламе джинсов Calvin Klein на автобусной остановке, произведение искусства в экспозиции и сам художественный музей становятся визитной карточкой символической экономики города.

Из-за разногласий в вопросах репрезентации процесс организации выставок приобрел отчетливый политический характер (например: Karp and Lavine 1991). Кто будет выступать от лица индейцев в Национальном музее американских индейцев, открытом в 1994 году в Нью-Йорке Смитсоновским институтом, имеет ли право музей экспонировать некоторые сакральные предметы в отрыве от соответствующих ритуалов – все эти вопросы стали предметом серьезных дискуссий и критики в процессе создания музея. Несколькими годами ранее причиной протестного выступления участниц арт-группы «Герилья гёрлз», наряжающихся в маски и костюмы, стал недостаток произведений художников-женщин на выставке-открытии центрального отделения Музея Гуггенхайма. В преддверии проходящей каждые два года в Музее Уитни выставки современного американского искусства на посвященных арт-критике страницах нью-йоркских газет разгорается жаркая дискуссия – должна ли биеннале стать скорее политическим, нежели эстетическим высказыванием о сексизме, расизме и свободе самовыражения?

Политические баталии разгораются далеко не только вокруг выставок. Местоположение музеев, их значимость в городской политэкономии также вызывают жаркие споры. Поддержку музеям, как правило, оказывают местные выборные чиновники и коалиции общественных организаций и частных инициатив. Однако крупные музеи, учреждения высокой культуры, обладающие большими возможностями и серьезным финансированием, пользуются большей общественной поддержкой, нежели едва оперившиеся популистские институции. Кроме того, крупные музеи постоянно борются за предоставление все более значительной государственной поддержки. Им нужно больше городской земли, больше денег от городского отдела культуры, более гибкие схемы коммерческой деятельности, как, например, возможность продавать строительным компаниям права на пользование воздушным пространством над их зданиями. Зачем им такая господдержка? Потому что искусство дает право на деньги и власть.

Вот что говорит об этом Уильям Луерс, президент художественного музея Метрополитен и сопредседатель организации по продвижению Нью-Йорка в рамках недели искусства и культуры: «Вовлекая наши культурные институты в такие мероприятия по продвижению города, как NY93, мы преподносим Нью-Йорк с наилучшей стороны и готовимся пожать заслуженные плоды очевидной экономической выгоды, которую приносят учреждения культуры» (New York Observer, 24 May, 1993). Филип де Монтебелло, директор Метрополитен-музея, принимая в дар музею картину Ван Гога «Пшеничное поле с кипарисом», сказал следующее: «Есть такие картины, как вот эта, которые посетители никогда не забудут и всегда будут хотеть увидеть их снова, что и есть признак выдающегося музея» (New York Times, 25 May, 1993). Если визуальная культура есть капитал, то способность структурировать этот визуальный ряд дает власть.

В течение многих веков процветание городов зависело от их визуальной репрезентации. Изображения – от первых карт до почтовых открыток – не просто воспроизводили городские пейзажи. Это, скорее, были воображаемые реконструкции – с определенных точек зрения – монументальной мощи города. С развитием визуальных медиа в XX веке фотография и кино стали основными средствами культурного структурирования городского пространства и были таковыми по крайней мере до 1970-х годов. С тех пор, по мере того как градус сюрреализма повышался от «Кинг-Конга» к «Бегущему по лезвию»[13], сам по себе материальный ландшафт города – здания, парки, улицы – стал наиболее важным аспектом его визуальной репрезентации. Заметим, что в «Бегущем по лезвию» современный урбанистический ландшафт приобретает культовый статус. Если Кинг-Конг попросту карабкается на Эмпайр-cтейт-билдинг, то в «Бегущем по лезвию» Брэдбери-билдинг, сохраненное и бережно восстановленное офисное здание начала XX века в Лос-Анджелесе, подчеркивает значение материального ландшафта города как визуальной среды для нового высокотехнологичного глобального общества. Важную роль в подобного рода репрезентации играет сохранение исторической архитектуры. Сохранение старых зданий и небольших исторических районов города является репрезентацией дефицитной «монополии» на визуальное прошлое города. Доходы от туризма и цены на недвижимость в этих районах придают этой монополии экономическое значение. В Сиракузах, штат Нью-Йорк, кривошипный вал из давно заброшенной соляной шахты установили как скульптуру в общественном месте с надеждой повысить рентабельность проекта редевелопмента (Roberts and Schein 1993; см. также: S. Watson 1991).

«Гарри, знал бы ты, если б я тебе сказал?» – это еще более сюрреалистичный пример культурного структурирования пространства, демонстрирующий образ городского развития. В 1991 году галерея Андре Эммериха, представляющая абстракциониста Эла Хельда, арендовала пустующие торговые площади в престижном коммерческом районе на углу 58-й улицы и Мэдисон-авеню и выставила там крупномасштабные полотна Эла. Идея арендовать пустующие помещения для выставки работ посетила Эммериха, потому что картины не помещались в лифт его галереи, расположенной на 57-й улице. В старые добрые времена арт-бума 70—80-х он бы выставил эти работы в своем филиале в Сохо, открытом в 1971 году в лофте, площадь и оборудование которого позволяли демонстрировать крупногабаритные экспонаты. Однако та галерея уже несколько лет как закрылась, а цокольный этаж на 58-й освободился в 1991 году в результате объединения двух крупнейших банков Нью-Йорка – Chemical и Manufacturers’ Hanover. Открывавшийся с улицы вид пустого помещения с цементными полами, массивными колоннами и временным освещением, голые стены которого украшали лишь полотна Хельда, заставляет вспомнить успех Сохо в повышении ликвидности недвижимости через культурную джентрификацию. Или же предполагает сценарий продолжительного экономического упадка, при котором пустые помещения оказываются востребованными символической экономикой.

Поскольку рецессия длилась весь 1993 год, галерея продолжала использовать бывшее помещение банка под временное выставочное пространство. Однако это был далеко не единичный случай. Оригинальную идею Эммериха подхватили городские власти. Когда очередная отсрочка проекта по реконструкции Таймс-сквер и замещению кинотеатров и стрип-шоу многоэтажными офисными зданиями совпала с падением рынка недвижимости, отвечающие за реконструкцию чиновники совместно с некоммерческими организациями разработали «промежуточный» план по обновлению и восстановлению в новом качестве ресторанов, ночных клубов и магазинов. Этому предшествовала работа по «оживлению» 42-й улицы с помощью крупномасштабной, специально для этой площадки созданной инсталляции (New York Times, 27 June, 1993, sec. 10, p. 1; см. также: New York Times, 5 July and 7 July, 1993). Государство, воспользовавшись своим правом на принудительное отчуждение собственности, выселило магазины и отдало помещения под скульптурные студии, видеоинсталляции и выставки. Настоящие киноафиши и набранные на неоновых табло названия реальных фильмов были неотличимы от язвительных афоризмов концептуалистки Дженни Хольцер (например, «Мужчины больше не защищают тебя»).

Илл. 6. Искусство как стратегия реконструкции: первая арт-инсталляция на Таймс-сквер, 1993. НАДПИСЬ: «Люди с отклонениями приносятся в жертву во имя групповой солидарности».

Фото Danny Kessler

Инсталляции в общественном пространстве привлекли столько благосклонного внимания, что на следующий год они появились снова. Позиционирование Таймс-сквер в качестве культурной достопримечательности и для широких масс, и для поклонников авангарда в сочетании с государственными субсидиями на гостиничное и офисное строительство привлекло в район корпорации культурной индустрии. Компания «Дисней» приняла решение открыть на 42-й улице театр для сценических постановок, а канал MTV, офис которого и так располагался в этом районе, решил открыть здесь новую съемочную студию.

Более привычные формы визуальной репрезентации объединяют культуру и массовые развлечения на разного рода фестивалях, спортивных стадионах и в торговых центрах. И хотя эти объекты можно запросто свести к «товару-приманке», рекламирующему новый офисный центр (Harvey 1989a, 12–14), не следует забывать, что это еще и генератор пространства для символической экономики. В 1960-х годах новые или реконструированные торговые центры в крупных городах от Бостона до Сиэтла строились по той же схеме, что и пригородные моллы, – пространство торговых площадей создавалось в соответствии с конкретным визуальным мотивом. Вопреки ожиданиям некоторых специалистов-градостроителей, такие торговые центры процветали (Freiden and Sagalyn 1989, 72–77). Мир грез городской коммерческой культуры более не соотносился с буржуазной культурой центральных районов или патрицианской культурой художественных музеев и общественных зданий. Вместо этого городская коммерческая культура стала «развлечением», цель которого – заполучить мобильную публику потребителей культуры. Это изменило общественную культуру города.

Установление связей между общественной и коммерческой культурами оказало серьезное влияние на процессы социальной идентификцации и общественного контроля. Борьба за экологию образов зачастую требует специальных исторических знаний, внимательного и глубокого прочтения устоявшихся практик социальной дискриминации и финансовых спекуляций через переформатирование коллективной памяти (см.: Boyer 1992; Cонтаг 2013 [1977]). Фанел-холл в Бостоне, Саутс-стрит-сипорт в Нью-Йорке, Харбор-плейс в Балтиморе, Тобакко-уорф в Лондоне – все это бывшие портовые районы старых городов, которые реконструировали и превратили в потребительский оазис, куда более безопасный для туристов и любителей культуры, нежели закрытый мир докеров и оптовых торговцев овощами и рыбой. В городах помоложе, таких как Лос-Анджелес и Сан-Антонио, процесс освоения исторического или псевдоисторического ядра города средним классом приводит к тому, что Пуэбло или Аламо приобретают совершенно иные по сравнению с остальным центром очертания. С одной стороны, эти районы утрачивают аутентичность, на место которой приходят «воссозданный» исторический нарратив и коммерциализация образов, с другой – люди просто вытесняются из общественных пространств, которые они когда-то считали своими.

Возьмем для примера города Таос и Санта-Фе, штат Нью-Мексико, где коренных жителей культурных анклавов еще в начале XX века сменили состоятельные домовладельцы англосаксонского происхождения. Между 1900 годом и началом Второй мировой войны многие художники Восточного побережья перебрались сюда и основали художественные колонии. Они выступали против засилья европейского искусства и стремились создать «коренной», то есть американский, метод репрезентации природы и культуры, при этом активно пользовались экономической отсталостью индейцев и мексиканцев, нанимали их в качестве слуг и моделей и в итоге превратили их народные культуры в прибыльную туристическую индустрию (Rodriquez 1989). В те далекие дни культурой уже пользовались для легитимации неравного распределения преимуществ экономического роста, включая повышение цен на недвижимость, новые рабочие места в строительстве, гостиницах, ресторанах, а также замену местного населения на космополитичных приезжих.

Однако привносить новые образы в визуальную структуру города можно и вполне демократичными способами, направленными не на разобщение, но на объединение социальных и этнических групп, а также создание новых групповых идентичностей. В Нью-Йорке карибские эмигранты организовали крупное ежегодное мероприятие – Карнавал коренных народов Карибского бассейна, который каждый День труда[14] проводится на Истерн-паркуэй(Eastern Parkway) в Бруклине. Парад способствовал созданию панкарибской идентичности для эмигрантов из множества небольших стран региона. Карнавал также легитимирует «великолепную мозаику» населяющих город этносов, о которой говорил мэр Нью-Йорка Дэвид Н. Динкинс в 1989 году. Выбор Восточной дороги в качестве места проведения Карибского фестиваля отражает географическое перераспределение этнических групп – африканизацию Бруклина, карибизацию района Краун-Хайтс, а также трансформацию общественных увеселений, подобно той, что происходит в Центральном парке, однако весьма «далекую от наполненных величием планов [Фредерика Лоу] Олмстеда[15]» (Kasinitz 1992, 142). Но вот в чем действительно может быть проблема, так это в том, что культурное освоение общественных пространств выходцами с Карибских островов способствует росту их политической идентичности и они начинают конкурировать с любавичскими хасидами, которые осваивают ту же территорию. В Пасадене, штат Калифорния, афроамериканские организации потребовали включения своих представителей в комиссию, которая состоит из девяти членов и занимается устройством и проведением главного городского новогоднего события – Парада роз. Такие культурные модели социального вовлечения отличаются от установленных законом инициатив по расовой интеграции, которые искоренили сегрегационные праздники и прочие символические действа в 1950—1960-х годах (см.: Gates 1994). Равный доступ различных культурных групп в общественное пространство привносит далекие друг от друга визуальные образы и культурные практики в единую общественную культуру.

Илл. 7. Были иммигрантами, стали ньюйоркцами: карнавал в день американцев-выходцев из Вест-Индии (стран Карибского бассейна) на Истерн-паркуэй в Бруклине. Фото Ernest Brown

Кроме того, с помощью культуры можно облагораживать и помещать в нужный контекст реконструируемые пространства. Продюсеры от культуры, которые поставляют искусство (и продают его «интерпретации»), необходимы тем, кто желает легитимировать присвоение пространства (Deutsche 1988). Офисные здания не просто высятся громадами в городском пространстве, их одушевляют фасадные проекции видеохудожников и общедоступные концерты. Во всяком правильно спроектированном историческом центре поблизости от квартала художников найдется место многофункциональному торговому центру. Иногда создается впечатление, что буквально все заброшенные заводские или портовые сооружения становятся анклавами визуального удовольствия – тематически оформленным пространством, где могут продаваться сезонные продукты, кухонное оборудование, работать рестораны, художественные галереи и располагаться океанариум. Планы реконструкции городов – от Лоуэлла, штат Массачусетс, до центральных районов Филадельфии, Сан-Франциско и Лос-Анджелеса – строятся вокруг музеев. Безуспешные попытки использовать культурные кварталы или океанариумы как барьер на пути экономического упадка во Флинте, штат Мичиган, и Камдене, штат Нью-Джерси, – городах, где нет основного работодателя, – лишь подчеркивают стремление использовать учреждения культуры для создания благоприятного контекста в условиях, когда прочие стратегии экономического развития не привели к желаемым результатам.

Художники сами по себе стали культурным средством оформления пространства. Они укрепляют притязания города на культурную гегемонию по отношению к окраинам и пригородам. Их присутствие в студиях, лофтах, галереях обозначает движение района в сторону джентрификации (Zukin 1989 [1982]; Deutsche 1988). Как ни парадоксально, этот процесс совпал с ростом самосознания художников, их движением в защиту собственных интересов и участием в политических организациях. Нередко художники становились участниками проектов редевелопмента и получали от этого дивиденды и как разработчики эстетической платформы пространства (в монументальном искусстве, например), и как инвесторы в символическую экономику. Более того, между художниками и корпоративной верхушкой существуют особые связи. Присутствие художников в таких городах, как Нью-Йорк и Лос-Анджелес, подтверждает претензии этих городов на высшие места в мировой иерархии мегаполисов. Присутствие в общественных пространствах искусства, будь то в целях просвещения народа или частной выгоды, является абстрактным воплощением власти экономической и социальной. Представители деловой элиты из сферы строительства, финансовых и страховых компаний, как правило, активно покровительствуют как музеям, так и монументальному искусству, утверждая таким образом свое место в символической экономике города.

Финансовый подъем, продлившийся почти все 1980-е годы, спровоцировал резкий рост цен на рынках недвижимости и искусства, где особенно деятельными были как раз ведущие банкиры-инвесторы, биржевые брокеры и девелоперы. Вне зависимости от эстетической ценности и предпочтений инвестиции в искусство ради престижа или наживы стали общепринятым средством повышения общественного статуса. В то же время всеобщая уверенность в подъеме символической экономики отражала уверенность в подъеме экономики города. Визуальные искусства сделались средством репрезентации города. К 1990-м это уже практически стало официальной политикой: создание творческих кварталов идет бок о бок с формированием привлекательного и продаваемого имиджа города в целом. Независимо от строгости применяемого определения искусства, от количества задействованных художников, наличия или отсутствия выгод для всех социальных групп визуальность и жизнеспособность символической экономики города играют важную роль в создании пространства.

Таким образом, в символической экономике совмещаются две принципиально важные для материальной жизни города производственные системы: производство пространства, в котором финансовые инвестиции взаимодействуют с культурными смыслами, и производство символов, которые являются и валютой коммерческого товарооборота, и языком социальной идентификации. Всякая инициатива по изменению городского пространства становится опытом визуальной репрезентации. Рост цен на недвижимость (а именно это остается целью большей части городских элит) подразумевает навязывание нового ви́дения. Однако споры о том, чье это будет ви́дение и какова будет предлагаемая цена за воплощение его в жизнь, негативно сказываются на общественной культуре.

Создание общественной культуры города подразумевает как формирование общественного пространства для взаимодействия между различными социальными группами, так и создание визуального образа города. Степень присутствия той или иной группы в общественном пространстве зачастую определяется посредством урегулирования вопросов физической безопасности, культурной идентичности, близости социальных и географических сообществ. Эти вопросы сотни лет были источником забот и тревог городских жителей. Они остаются актуальными и сегодня, поскольку городское население становится все более разнообразным. Сегодня установки на культурную реорганизацию наиболее наглядно проявляются в трех основных векторах изменения культурной идентичности:

– от локальных образов к глобальным;

– от общественных учреждений к частным;

– и от этнически и расово гомогенных сообществ к районам с более разнородным населением.

Эти довольно абстрактные принципы оказывают вполне конкретное влияние на структурирование городского общественного пространства (см.: рисунок).

Илл. 8. Концепция общественного пространства

Из всех общественных пространств Америки быстрее всего растет количество тюрем. Тюрем строят больше, чем жилых домов, больниц или школ. Как бы замечательно она ни была организована и какими бы яркими красками ни раскрашивали там стены, тюрьма – это по-прежнему строго охраняемый объект, построенный за минимальные деньги, чья архитектура служит одной цели – постоянному наблюдению. Можно вспомнить и более приятные общественные пространства – например, парки, которые я регулярно посещаю в Нью-Йорке. Но можно ли с уверенностью сказать, что парк Гудзон-ривер, ближайший ко мне Бэттери-парк-сити или Брайант-парк на 42-й улице – это места менее охраняемые или более доступные, нежели места заключения? С тюрьмами новой формации эти парки роднит несколько характерных и весьма показательных для нашего времени черт. Строительство или реконструкция этих пространств в период, когда город переживает финансовый упадок, подтверждает следующую тенденцию: тем, как будет выглядеть то или иное общественное пространство, сегодня все меньше распоряжается муниципалитет и все больше – частный сектор. Упадок традиционных общественных пространств из-за преступности, предполагаемого присутствия представителей меньшинств и низших классов подтолкнул создателей новых парков к использованию дизайна в качестве завуалированного, но от этого не менее строгого кода доступа. Предельно четко обозначенные правила поведения развешаны по всей территории, а за их соблюдением следит большое количество уборщиков и охранников, работающих как в частных, так и в муниципальных организациях. Зачистка общественных пространств возвращает привлекательность прилегающей недвижимости и восстанавливает образ города в целом.

Весьма важным представляется понимание истории этих общественных пространств, чье центральное расположение носит символический характер. Так, по истории Центрального парка (Rosenzweig and Blackmar 1992) можно проследить, как по мере изменения правил допуска в это пространство общество постепенно становилось все более демократичным и менее дискриминирующим. В 1860—1880-х годах первые посетители парка, которые могли приезжать исключительно верхом либо в экипаже, уступили место гораздо более широкой публике, состоявшей преимущественно из рабочих-эмигрантов, которые не только совершали там прогулки, но даже занимались спортом. В течение последующих ста лет продолжающаяся демократизация правил доступа в парк развивалась параллельно с языком политического равенства. По всей стране все сложнее становилось открыто практиковать сегрегацию по расовому, половому или возрастному признаку.

Илл. 9. Эстетизация страха: новый ландшафтный дизайн и полицейские в униформе призваны вернуть порядок в Брайант-парк. Фото Alex Vitale

К концу 1950-х годов, когда губернатор Арканзаса Орвиль Фобус не смог более препятствовать расовой интеграции в средней школе города Литл-рок, общественные парки, бассейны и многоквартирные дома были официально открыты для всех жителей города без исключения. В течение 1970-х годов общественные пространства, в особенности в городах, испытали на себе последствия курса на перевод пациентов психбольниц со стационарного на амбулаторное лечение, который не сопровождался достаточными усилиями по адаптации и созданию необходимых для них жилищных и прочих условий. Улицы наводнили «не такие», и многие из них очевидно нуждались в помощи и страдали от дезориентации. В начале 1980-х снос дешевых жилых домов в центральных районах, в особенности гостиниц с одноместными номерами, и катастрофическое снижение объемов строительства социального жилья привели к серьезному обострению проблемы бездомности. Общественные пространства, и в частности Центральный парк, стали непреднамеренно использоваться как убежище для лишившихся крова. Как и на протяжении всей истории, процесс демократизации общественного пространства осложнялся возможным или мнимым риском для физической безопасности.

На улицах и в парках стали появляться бивуаки душевнобольных, которых выпустили из стационаров, не предоставив ни жилья, ни лечения. Рядом с ними на тротуарах на ночлег устраивались наркоманы, отбившиеся от семьи и отрезанные от любых систем поддержки. На целом ряде судебных процессов делалось все возможное, чтобы представить этих людей отъявленными преступниками. В Нью-Йорке наспех организованная система ночлежек предлагала койки на ночь в заведениях, где часто было небезопасно, но и этих не хватало на всех. На более длительные периоды выделялись номера в гостиницах, а бездомным семьям предоставлялись дотационные квартиры. Ни одна из государственных инициатив не касалась корневых проблем бездомности – бедности и безработицы, нехватки дешевого жилья, больниц и реабилитационных центров для наркоманов. Однако присутствие бездомных было по-прежнему заметно на улицах и в парках, на площадках возле дорогих многоквартирных домов, в атриумах офисных центров, в вагонах и вестибюлях метро, на автобусных остановках, железнодорожных станциях, под мостами и эстакадами.

В итоге бездомных выжили из нью-йоркских парков путем создания «укрепленных пространств», о которых Оскар Ньюман писал в 1960-х годах, и используя принципы проектирования, которые в 1980-х годах были развиты Уильямом Уайтом. Детские площадки оградили, чтобы на них могли находиться только дети и их сопровождающие, а парки стали закрывать на ночь. Томпкинс-сквер в Нижнем Манхэттене с 1988 по 1991 год был местом ожесточенных столкновений между полицией и владельцами близлежащих домов, с одной стороны, и панк-активистами и ночующими там бездомными, которые выступали против джентрификации, – с другой. Когда парк открылся после двух лет реконструкции, просматриваемость была такова, что дети на площадках, молодежь, занятая спортивными играми, и пожилые люди на скамеечках могли приглядывать друг за другом, не покидая собственных зон пользования.

В 1989 году Комитет охраны Центрального парка – частная управляющая организация – объявила о необходимости снести Эстраду Наумбурга – место, где с 1930-х по 1950-е проводились популярные концерты, а теперь собирались бездомные. Похожим образом Корпорация по восстановлению Брайант-парка принялась зачищать деловой район, прилегающий к центру, руководствуясь разработанными Уайтом принципами проектирования общественных пространств. Основная идея Уайта состояла в том, что, привлекая в общественное пространство больше «нормальных» пользователей, мы делаем его более безопасным. Чем больше «нормальных» пользователей, тем меньше пространства для маневра остается бродягам и криминальным элементам. «Корпорация по восстановлению Брайант-парка» старалась, чтобы ее детище стало эталоном городского общественного пространства. Она полностью изменила ландшафтный дизайн парка, сделав его доступным для женщин, которые раньше не любили заходить в него даже средь бела дня (см.: Cranz 1982), и организовав продажу разного рода закусок. Они предложили новую модель примирения через капучино.

На примере Центрального парка, Брайант-парка и Гудзон-ривер-парка видно, как общественные пространства становятся все менее общественными: сегодня они в определенном смысле менее доступны, нежели за всю вековую историю. Все упомянутые территории управляются и финансируются полностью или в большей степени частными организациями, которые зачастую выступают как квазигосударственные. Частные предприятия обладают куда большими ресурсами, чем аналогичные государственные учреждения. В дизайне каждого парка проявляется четкое представление о том, каким должен быть городской отдых. Повышенная забота о безопасности наиболее заметна в своих физических проявлениях: высокие ворота, частные охранные фирмы, служители, неусыпно следящие за порядком. Учитываются главным образом интересы платежеспособной публики, людей, которые ценят общественные пространства в качестве объекта визуального потребления. Однако вопрос о том, чтобы отдать управление парками в ведение исключительно государственных учреждений, даже не поднимается. Когда «Нью-Йорк таймс» горячо одобряет инициативу, по которой девелоперов обяжут создавать публичные зоны вдоль морского побережья в черте города, тут же следует оговорка, что обслуживание такого важного общественного пространства может финансироваться только путем государственно-частного партнерства (New York Times, редакторская колонка, October 14, 1993).

Основным поводом для приватизации общественных парков служит неспособность властей организовать за ними надлежащий уход. С 1960-х годов, когда самые разнообразные социальные группы стали добиваться права использовать парки под свои нужды, департамент парков Нью-Йорка задыхается от нехватки бюджетных средств. Обслуживание Центрального парка сегодня наполовину финансируется Комитетом охраны Центрального парка, что дает этой организации соответствующую долю влияния на политику парка. Основанный несколькими финансовыми донорами в 1980-х годах, Комитет первоначально был нацелен на сбор средств в частном секторе для предотвращения физического разрушения парка. Однако вскоре у Комитета прорезался командный голос. Комитет публично поддерживает инициативу бюро Olmsted and Vaux, когда-то спроектировавшего Центральный парк, создать естественный ландшафт для созерцания. Чаще всего они украшают парк, восстанавливая строения и мосты XIX века, или запускают программы по естествознанию, или открывают каток на одном из прудов. Кроме того, Комитет исполняет роль арбитра между социальными группами, когда одни хотят заниматься здесь спортом, а другие – устраивать демонстрации, становясь посредником между бездомными и бегунами, между спортсменами, приезжающими в парк со всего города, и посетителями из бедных районов на северной границе парка. Комитет открыто высказывается за наем в штат парка работников, не состоящих в профсоюзах. В то время как Рой Роузенцвейг и Бетси Блэкмар (Rosenzweig and Blackmar 1992) в своей работе показывают, что участие работников парка в профсоюзах было исторически важным средством демократизации доступа в парк, руководитель парка (он же – директор Комитета) утверждает, что не состоящие в профсоюзах рабочие лучше работают и меньше стоят. Имея возможность применять свои воззрения в самом центральном из общественных пространств, Комитет стал играть более важную роль в общественной культуре, чем Департамент парков Нью-Йорка.

Брайант-парк в периферийной части центра города являет собой пример еще более агрессивной приватизации. Объявленный исторической достопримечательностью в 1975 году, парк площадью 9 акров (3,64 га) по сути управляется Корпорацией по восстановлению Брайант-парка, крупнейшими участниками которой являются кабельный телеканал Home Box Office (HBO) и региональная телекоммуникационная компания NYNEX. Как и «Комитет охраны Центрального парка», Корпорация обеспечивает большую часть бюджета, следит за состоянием парка и принимает решения относительно дизайна и культурно-бытовых объектов.

Проект Брайант-парка был разработан в 1934 году и основывался на идее Олмстеда о необходимости выгородить из шумного города природную зону, предназначенную для отдыха. Однако к концу 1970-х годов этот принцип привел к тому, что офисные работники как целевая аудитория парка оказались вытесненными за его пределы, тогда как внутри преобладали наркоторговцы и бродяги. При создании Корпорации ее основной задачей стала разработка нового проекта, который бы обеспечивал безопасность пространственно и визуально. Стену вокруг парка сделали ниже, а рельеф выровняли с окружающими парк улицами. Корпорация закупила переносные стулья и выкрасила их в зеленый цвет, как в парижских парках, приняв во внимание идею Уильяма Уайта (White 1980; 1988, 119–123) о том, что посетители парка любят создавать собственные микропространства. Уайт также считает, что привлекательность парка отпугивает нежелательных посетителей. И вот на аллеях выросли киоски в викторианском стиле с капучино и сэндвичами, дорожки починили и засыпали галькой, на центральной лужайке стали устраивать бесплатные выступления музыкантов. Корпорация наняла собственную охранную фирму и добилась от полиции Нью-Йорка выделения дополнительных сил. Сегодня в парке ежедневно несут дежурство четверо полицейских и четверо охранников в форме.

Парк патрулируют еще и охранники в гражданской одежде. На всех входах висят правила, запрещающие сбор цветов, употребление наркотиков и алкоголя, за исключением напитков, купленных в заведениях парка, и те нельзя выносить за пределы этих заведений. Там же сообщается, что парк открыт с 9:00 до 19:00, что приблизительно совпадает с рабочим днем. В правилах особо отмечено, что в урнах парка в поисках вторсырья могут копаться только бездомные из близлежащих ночлежек. В отличие от служащих Департамента парков, работники, обслуживающие Брайант-парк, не являются членами профсоюза, и начальная ставка для них составляет 6 долларов в час – вдвое меньше, чем у профсоюзных работников других парков города.

В солнечный летний день Брайант-парк заполняет от 1500 до 6 тысяч офисных служащих, которые приходят сюда на обед. Все переносные сиденья и скамейки заняты, многие сидят на газонах, на краю чаши фонтана, даже на посыпанных галькой дорожках. Мужчины и женщины едят принесенный с собой обед в одиночку, парами и целыми группами. Здесь нарушаются некоторые из устойчивых социальных паттернов. Женщины спокойно разглядывают проходящих мужчин, при этом мало кто из мужчин пожирает взглядом привлекательных женщин. Белые составляют большинство посетителей парка, этнические меньшинства кучкуются вдали от центральной аллеи. Мало кто обращает внимание на спонсорскую развлекательную программу: когда комик с канала HBO перестает кричать в микрофон и заканчивает выступление, зрительской реакции почти не наблюдается. Посреди лужайки стоит большая скульптура Александра Кальдера, предоставленная художественной галереей, ставшая одновременно и визитной карточкой, и предметом поклонения. Летними вечерами НВО устраивает бесплатные показы старых картин из своей фильмотеки; подобные мероприятия сегодня набирают популярность и в других городах. И здесь действует сознательное исключение из правил – парк в таких случаях закрывается позже обычного. В обеденное время парк дает по крайней мере визуальное представление о городском среднем классе: преимущественно белые работники офисов обоих полов снимают здесь свои пиджаки и закатывают рукава сорочек. В то же время в другом общественном пространстве в квартале от Брайант-парка – у касс Ситибанка – собирается публика, одетая победнее, среди которой куда больше представителей меньшинств. Культурные стратегии, избранные при реконструкции Брайант-парка, несут в себе идею сдерживания разнообразия и воссоздания определенных представлений о цивилизованном поведении.

Проблема управления Брайант-парком далеко не нова (Biederman and Nager 1981). Во время Великой депрессии, в 1932 году, когда парк заполнили безработные, частные предприниматели построили реплику Федерал-холла, установили на входе турникеты и стали взимать по 25 центов за посещение. Один из первых диснейлендов пришлось закрыть, когда публика объявила ему бойкот. В 1944 году мэр Фьорелло ЛаГуардиа выпустил указ, по которому бродяга, задержанный в парке после 22:00, подвергался аресту.

После реконструкции характер Брайант-парка изменился. Он стал местом, куда люди ходят, чтобы побыть рядом с другими людьми, местом встреч и общения. Джон Бергер (Berger 1985) когда-то критиковал жителей Нью-Йорка за их привычку есть на ходу и в одиночку, отчуждая социальный ритуал от его традиционного контекста. Сегодня прием пищи в парке стал общественным ритуалом, это способ выразить доверие незнакомым людям, сохраняя при этом настройки своей индивидуальности. Парк с его полицейскими и охранниками, дизайном и едой стал визуальной и пространственной репрезентацией общественной культуры среднего класса. Последним штрихом могло бы стать открытие дорогого частного ресторана, чья арендная плата помогала бы содержать парк. Однако такой уровень приватизации общественного пространства стал камнем преткновения. Разработанный еще в 1980-х годах проект ресторана проходил общественные согласования до 1994 года.

Недостаток подобных общественных пространств в том, что они оказываются в слишком тесной зависимости от элит частного сектора – как отдельных спонсоров, так и крупных корпораций. Особенно это касается публичных пространств в центре города, реконструкция которых с наибольшей вероятностью приведет к повышению цен на недвижимость и чьи притязания на то, чтобы стать одним из символов города, наиболее обоснованны. Передать такие места в руки топ-менеджеров корпораций и частных инвесторов означает позволить им преобразовывать общественную культуру по своему усмотрению. Это ведет к нарушению таких базовых принципов общественных пространств, как общественный контроль и открытый доступ.

Комитет охраны Центрального парка – это группа из тридцати частных лиц, которые сами выбирают себе преемников. Среди них есть представители крупных корпораций, чьи штаб-квартиры расположены в Нью-Йорке, крупнейших финансовых и государственных учреждений. В составе участников отразились как давние традиции (из «джентльменов» состоял Совет попечителей, который утверждал первоначальный проект Центрального парка еще в 1860-х), так и новые порядки (невыборная трехсторонняя Чрезвычайная комиссия финансового контроля, курирующая городской бюджет со времен бюджетного кризиса 1975 года). Идея о том, что Центральным парком должен управлять Попечительский совет, периодически возникала вплоть до 1930-х, а в 1970-х появилась снова (Rosenzweig and Blackmar 1992, 507). Бюджетный кризис 1970-х годов привел к институционализации контроля со стороны местных элит. По согласованию с администрациями Картера и Рейгана в Вашингтоне глава Департамента парков Нью-Йорка в период с 1978 по 1983 год способствовал созданию многочисленных частных организаций, ответственных за городские парки. Кроме того, в крупнейшие парки – Центральный и Проспект-парк – он назначил специальных управляющих. В течение десяти лет специальный управляющий Центральным парком совмещал свою работу с должностью председателя Комитета охраны Центрального парка. Немаловажно, что, будучи одним из нескольких чиновников Департамента парков, включая главу, получающего 106 тысяч долларов в год, управляющий получает зарплату от Комитета. Помимо средств на зарплату и расходы управляющего, в течение 1980-х годов Комитет смог собрать 64 миллиона долларов (Siegel 1992, 38). По словам двух политологов, которые пристально следят за непростой экономической ситуацией в городе, частные общества охраны парков – одна из немногих благополучных статей бюджета Департамента парков (Brecher and Horton 1993, 308, 311 ff.).

Корпорация по восстановлению Брайант-парка, являясь дочерней структурой «Бизнес-инициативы по развитию района Брайант-парка», развивается в соответствии с относительно новой для Нью-Йорка и других городов Соединенных Штатов моделью, позволяющей владельцам предприятий и недвижимости самим облагать себя налогом на содержание и развитие общественных зон и брать эти зоны в свое управление. Этот формат появился еще в 1970-х, когда возникли районы специального налогообложения; в 1980-х название поменялось на более жизнерадостное словосочетание – бизнес-инициатива по развитию района (сокращенно БИРР, англ. – business improvement districts, BID). БИРР можно организовать в любом коммерческом районе. Поскольку городские власти со времен бюджетного кризиса 1975 года постепенно снижают расходы на уборку и вывоз мусора с торговых улиц, владельцы предприятий и недвижимости только рады подхватить этот провисший край. Для легализации подобных инициатив понадобился новый закон, ведь в отличие от торговых центров торговые улицы принадлежат городу и городские власти отвечают за их содержание. БИРРы были созданы в 1983 году актом Законодательного собрания штата Нью-Йорк. К 1993 году в городе Нью-Йорк было зарегистрировано и действовало 26 БИРРов: 10 – в Бруклине, 9 – в Манхэттене, 5 – в Квинсе и по одному в Бронксе и Стейтен-Айленде. В 1994 году, когда новые БИРРы по-прежнему регистрировались, в Нижнем Манхэттене возник супер-БИРР, который занимает площадь от Сити-холла до Бэттери-парка. Одна из «общественных» задач этого БИРРа состоит в развитии территорий вокруг Международного торгового центра и Бэттери-парк-сити, которые принадлежат городу, но отданы в аренду частным девелоперам. Вместе с тем представители частных школ и многоквартирных домов богатого Верхнего Ист Сайда обсуждают возможность создания БИРРа с целью противодействия росту преступности при помощи местной охранной фирмы. БИРРы распространились и в других штатах: в одном Нью-Джерси их 400.

Манхэттенские БИРРы – самые богатые в Нью-Йорке, что отражает и цены на недвижимость, и размах бизнеса в этом районе. Если целевые сборы всех 10 бруклинских БИРРов за 1993 финансовый год в сумме составили чуть менее 4 миллионов долларов, каждый из манхэттенских БИРРов собрал чуть больше той же суммы. У богатых БИРРов больше возможностей. БИРР, организованный в торговом переулке в Квинсе (на окраине Нью-Йорка), может заплатить за уборку и вывоз мусора да повесить гирлянды на Рождество, а вот БИРР недалеко от центра может содержать целые службы. «Гранд Централ Партнершип», объединение из 53 кварталов с центром на 42-й улице возле Брайант-парка, нанимает дворников и охранников, предоставляет им униформу, содержит информационный киоск для туристов, обновляет подсветку Центрального вокзала, закрывает улицу перед главным входом на вокзал и организовывает там открытый ресторан, нанимает лоббистов в Законодательном собрании штата, чтобы они выбивали дополнительные фонды из бюджета. Кроме того, пока служащие небольших БИРРов беспокоятся, что работают без пособия по болезни и пенсионных отчислений, исполнительный директор «Гранд Централ Партнершип», который также курирует деятельность Корпорации по восстановлению Брайант-парка, получает 315 тысяч долларов в год – в два раза больше, чем мэр.

Какой может стать общественная культура в таких условиях? Если БИРРы, создавая на улицах города свой Диснейленд, манипулируют законом по собственному усмотрению и выплачивают своим предприимчивым управляющим настолько высокие зарплаты, насколько позволяют цены на недвижимость? Если выборные чиновники и впредь будут призывать к разрушению коррумпированных и неэффективных государственных учреждений, несложно представить себе тотальную приватизацию, когда БИРРы заменят муниципалитет. На второй ежегодной конференции БИРРов Нью-Йорка мэр-республиканец Рудольф Джулиани рапортовал: «Страна и город переживают сложный период переосмысления собственных установок. На этом фоне БИРРы Нью-Йорка добились весьма ощутимых успехов. Это наиболее жизнеспособная форма местного самоуправления» (Daily News, November 16, 1994).

«Гранд Централ Партнершип» – БИРР, основанный в центральном районе в 1988-м, спустя четыре года взял на себя одну из ключевых функций государства – продажу облигаций. Облигации со сроком погашения в тридцать лет разошлись на 32,3 миллиона долларов и получили от Moody’s и Standard&Poor’s инвестиционный рейтинг А1, что выше, чем у облигаций города Нью-Йорка. Но если в качестве гарантии муниципальных облигаций выступает целый ряд налогооблагаемых объектов, облигации БИРРов обеспечиваются специальным налогом на собственность, который владельцы зданий ежегодно выплачивают БИРРу. Средства, вырученные от продажи облигаций, «Гранд Централ Партнершип» планирует направить на реконструкцию общественных пространств на подконтрольной территории и взять на себя выполнение проектов, которые городским властям оказались не под силу. Виадук на Парк-авеню закрыли и сделали пешеходной зоной, и БИРР, выступая в качестве некоммерческого девелопера, создает новое пространство – отдает его в аренду ресторану. Через дорогу планируется устроить демонстрационную зону для новинок в области уличного освещения, ландшафтных решений, уличной мебели, киосков, светофоров и указателей.

Мы знаем, кто определяет образ города, – но кто будет его населять? Муниципальные комитеты одобрили планы БИРРа не в последнюю очередь потому, что владельцы расположенной здесь собственности (среди которых и корпорация «Филип Моррис») и их проекты обещают прибыль. А вот местный общественный совет, в котором представлены интересы самого широкого круга предпринимателей, выступил против проекта БИРРа, потому что он приводит к перегруженности других улиц, а кроме того, меняет аутентичную суетливую атмосферу района вокруг Центрального вокзала, где всегда преобладали предприятия малого бизнеса (Feiden 1992; Wolfson 1992; Slatin 1993). (Кстати, из-за пешеходной зоны мне теперь приходится больше платить за такси от Центрального вокзала до дома, потому что машины не могут повернуть от вокзала на Парк-авеню и поехать прямо в центр.) Общественный совет поднял вопрос о том, насколько предоставляемые БИРРом «услуги» нужны бездомным, которых нанятая БИРРом охрана грубо изгоняет из общественных пространств (New York Observer, January 17 1994; Заседание Общественного совета, 6 марта, 1994). Эти вопросы обострились, когда правозащитная организация Коалиция за права бездомных подала на Партнерство в суд за найм бездомных в качестве охранников за плату ниже минимальной. Партнерство также обвиняли в том, что бездомные не прошли никакого обучения и что их использовали исключительно как дешевую рабочую силу (Drucker 1994).

В исковом заявлении, поданном 1 февраля 1995 года в Федеральный районный суд Южного района Нью-Йорка, в частности говорится:

Партнерства Гранд-Централ и 34-й улицы годами ущемляли права бездомных… их соблазнительно преподанные программы «Твой путь к занятости» давали ложные надежды на обучение и получение значимой работы. На самом деле участники этой программы не получают ни того ни другого. Это наживка, на которую Обвиняемые ловят бездомных, предлагая им оплату ниже установленной законом. …Эта дешевая и по большей части беззащитная рабочая сила дала Обвиняемым возможность получить серьезные контракты, поскольку использование низкооплачиваемых бездомных позволяет им предлагать более низкие цены, нежели у конкурентов, которые оплачивают работу своих сотрудников в соответствии с законом.

Когда в январе 1995 года Партнерство предложило расширить зону своей юрисдикции по Мэдисон-авеню до 56-й улицы, включая «Сони-плаза», единственным принципиальным противником этого выступила Коалиция за права бездомных.

Под предлогом совершенствования общественных пространств БИРРы по сути поддерживают явно выраженную социальную стратификацию. Подобно Обществу охраны Центрального парка, они направляют инвестиции в основное пространство, обладающее и реальным, и символическим значением как для элит, так и для других социальных групп. Богатые БИРРы Манхэттена обладают ресурсами, несравнимыми с ресурсами других районов города, и создание БИРРов ничего бы не изменило. Проявление способности богатых БИРРов успешно переживать общегородские финансовые затруднения лишь подтверждает опасения, что преуспевание нескольких центральных районов будет все отчетливее выделяться на фоне обнищания остального города.

БИРРы можно воспринимать как возврат к цивилизованному городу, «попытку избавить общественное пространство от ставшего привычным ощущения угрозы, из-за которого покупатели, а за ними владельцы магазинов и горожане в целом ретируются в пригороды» (Siegel 1992, 43–44). Тем не менее, система управления, отчетности и сама идеология богатых БИРРов подвергаются обоснованной критике. Общественное пространство, которое выходит из сферы управления госучреждений, приводит к созданию пограничной общественной культуры, открытой всем, но контролируемой частным сектором. Частное управление общественными пространствами действительно ведет к некоторой экономии: использование не состоящих в профсоюзах работников позволяет сэкономить на зарплате, возможность не консультироваться с общественностью по вопросам дизайна существенно экономит время. Использование абстрактной эстетики без популистского уклона позволяет частным организациям избегать конфликтов на почве равной представленности той или иной этнической группы, с которыми сталкиваются госучреждения, когда берутся субсидировать искусство в общественных пространствах, будь то настенные рисунки или статуи (New York Times, July 17, 1992, C22; J. Kramer 1992).

Каждому району города предлагается своя модель визуального потребления, соответствующая платежеспособности: культура, таким образом, становится механизмом стратификации. Публичная культура общественных пространств пограничных районов между центром и окраинами распространяется БИРРами победнее. Ее основными чертами являются понятный дизайн, ощущение безопасности, историческая архитектура и многолюдная толпа, где все друг другу улыбаются, как в пригородных торговых центрах. На выбор мотивов местной идентичности ключевое влияние имеют владельцы магазинов и коммерческой недвижимости. А поскольку большинство из них живут не в этом районе, а то и не в Нью-Йорке, их представления о публичном пространстве имеют эклектичный характер: это может быть город, с которым связаны какие-то особенные воспоминания, уютная европейская площадь, пригородный торговый центр, «Мир Диснея». Так или иначе, но их представления об общественном пространстве коренятся, как правило, в коммерческой культуре.

Интересным способом присвоения БИРРом функций публичной культуры является новый «местный суд» на Таймс-сквер, который возник из инициативы, предложенной чиновниками, близкими к БИРРу Таймс-сквер, а именно – осуществлять функции мгновенного правосудия по преступлениям, совершенным на данной территории, в местном неиспользуемом кинотеатре (New York Times, November 15, 1991, A1). Целью такого беспрецедентного шага по делегированию полномочий, не имевшего аналогов в городской правоохранительной системе с 1960-х годов, было очистить Таймс-сквер от преступных элементов. Статусные городские и государственные чиновники горячо поддержали эту инициативу. Местный суд, говорили они, ускорит производство по делам правонарушителей, обвиняющихся в таких мелких преступлениях, как проституция, кражи в магазинах, бродяжничество, уличное наперсточничество, и позволит местным органам напрямую влиять на уровень жизни. Владелец кинотеатра, безвозмездно предоставивший его для суда, а по совместительству председатель «Шуберт Организейшн», сетовал на «разрушающее» влияние преступности на план редевелопмента Таймс-сквер, реализация которого откладывается вот уже много лет. Заместитель мэра по вопросам безопасности признал, что предложение по устройству отдельного суда для Таймс-сквер может быть признано «элитистским», однако проблема финансирования этого учреждения еще более затруднительна. «Таймс» в редакционной статье по теме выступила с безоговорочной поддержкой инициативы. Единственный голос против нововведения принадлежал отделению адвокатуры района Манхэттен, которое посчитало неправильным выделять отдельные материальные и человеческие ресурсы на отдельный территориальный суд, а также Обществу правовой поддержки, которое присоединилось к адвокатуре, указывая на увеличение нагрузки на адвокатов, которым придется специально ездить из расположенного в Нижнем Манхэттене районного суда.

«Суд Таймс-сквер» обещал создать новую публичную культуру, соответствующую исторической подоплеке этого места: «Когда красные бархатные кресла заполнят внимательные зрители, от судей и адвокатов можно будет ожидать того достоинства и высокого профессионализма в исполнении своих функций, которых уже давно не увидишь в Уголовном суде. Приговоры также станут гораздо разнообразнее и полезнее для общества, нежели обычные в таких случаях штрафы или краткие сроки заключения: так, наперсточников можно будет приговаривать к принудительным работам по уборке улиц» (New York Times, November 17, 1991). И действительно, когда суд начал работу в 1994 году, приговоры со сроками от 10 до 12 дней исполнялись по месту вынесения – в районе Таймс-сквер. Человеку, приговоренному местным судьей, местный же БИРР выдавал метлу и отправлял мести тротуары. Похожим образом БИРР «Гранд Централ Партнершип» нанимал бездомных мести 42-ю улицу. Публичная культура, достойная романов Чарльза Диккенса.

Одну из наиболее ощутимых угроз для общественной культуры несет политика повседневного страха. Физическая агрессия, беспричинное насилие, преступления на почве ненависти к определенным группам населения: опасность нахождения в публичных пространствах полностью подрывает принцип открытого доступа. Пожилые люди, живущие в городах, постоянно испытывают страх, поскольку упорядоченность времени и мест, к которой они привыкли, претерпевает негативные изменения. Пожилой еврейский политик, который с 1950-х живет в Браунсвилле, еврейском рабочем районе Бруклина, говорил мне: «Моя жена могла выйти из дома, чтобы встретить меня с политического митинга, оставив детей дома с открытой дверью». Дама из еврейского сообщества вспоминает о тех же временах: «Я ходила на концерты на Манхэттене в норковой шубе и возвращалась в час ночи на метро». Воспоминания бывают преувеличенно радужными, тем не менее суть их ясна. Нынешние опасения этих людей не так уж отличаются от страха черных мужчин, которые рискуют попасть в неприятности, если оказываются в преимущественно белых районах ночью, или тревоги полицейских и пожарных, на которых совершают нападения, когда они пытаются использовать свои полномочия в столкновениях с уличными бандами, наркоторговцами или просто вооруженными подростками. Города просто недостаточно безопасны для активного участия жителей в общественной культуре.

Проблему преступности, как правило, пытаются решить путем строительства новых тюрем и применения смертной казни – таков привычный ответ на политику страха. «Посадить всех поголовно», – услышала я как-то в автобусе, и в этом предложении подобная политика была лишь доведена до смехотворного предела. Другой вариант – передача в частную собственность и милитаризация общественного пространства, в результате чего на улицах, в парках и даже в магазинах повышается уровень безопасности, но снижается уровень свободы. Еще можно создавать пространства типа торговых центров или Диснейленда, которые только кажутся общественными, потому что множество людей пользуются ими для одних и тех же целей. Принимая во внимание риторику социального равенства, традиции гражданского общества и рыночную экономику, социальное разграничение общественных пространств задача не такая простая. Уход от «реальности» (Huxtable 1993), который ведет к приватизации общественного пространства в Диснейленде, – это попытка создания альтернативной и, в конечном счете, куда более пугающей культуры общественных пространств.

В «Кварцевом городе» Майк Дэвис (Davis 1990) описывает изменения, которым подверглись общественные пространства Лос-Анджелеса из-за видеонаблюдения и других мер безопасности. Над гетто зависают вертолеты, полицейские преследуют подростков как членов преступных банд, домохозяева закупают оружие и средства защиты, на которые у них хватает денег… или смелости, чтобы их применить. Лос-Анджелес, конечно, можно считать крайним случаем высокотехнологичного контроля за общественными пространствами, но знаки видеонаблюдения «глаза на улице» я встречала и в небольших городках Вермонта, а сам дизайн Брайант-парка являет собой сравнительно нетехнологичный, но не менее внятный пример навязчивой заботы об общественном порядке. В действительности Брайант-парк больше похож на привычное общественное пространство, чем центр Лос-Анджелеса, только потому, что его безопасность обеспечивается в рамках демократичного дискурса эстетизации городского пространства и страха, который оно внушает.

Джентрификация, сохранение исторических зданий и другие культурные стратегии по обеспечению визуальной привлекательности городских пространств обозначились как основные направления развития в конце 1960-х – начале 1970-х годов. В тот же период страх прочно закрепился в городских пространствах. Избиратели и элиты – широко понимаемый средний класс Соединенных Штатов – могли воспользоваться сложным моментом изменения государственной политики для борьбы с бедностью, урегулирования этнической конкуренции и вовлечения всех слоев населения в общественные институты. Однако они предпочли купить себе безопасность, что привело к мощному росту отрасли частных охранных предприятий. Такая реакция во многом была порождена пресловутым падением общественной морали, «ниспровержением практически всех устоявшихся авторитетов» (Siegel 1992, 37) в городском общественном пространстве. По мере уменьшения влияния органов государственного управления занятость в частных охранных предприятиях утроилась – с полумиллиона в 1972-м до полутора миллионов человек в 1992 году (Cunningham, Strauchs, and VanMeter 1990). С 1972 по 1990 год было создано 300 тысяч новых рабочих мест для охранников, а частные детективные и охранные агентства заняли двадцатое место в американском рейтинге секторов с растущей занятостью.

Численность и эффективность частных армий, принадлежащих охранным агентствам, росли быстрее, чем государственные органы охраны порядка. В конце 1960-х – начале 1970-х (указываются разные даты) численность работников всевозможных частных охранных организаций начала превышать численность сотрудников государственных правоохранительных органов. С середины 1970-х, когда муниципальные бюджеты стали сокращаться, занятость в государственных организациях выросла значительно меньше, чем в частных. На сегодняшний день в Калифорнии на одного сотрудника государственных охранных организаций приходится 3,9 сотрудника частных охранных фирм. В менее урбанизированной Индиане соотношение более ровное: 1,7 охранников на 1 полицейского. Исследователи полагают, что к 2000 году 73 % «сотрудников охраны» будут работать в частном секторе, тогда как в полиции и других правоохранительных органах будет занято всего 27 %.

Притом что существенная часть охранников работает на частные корпорации, частно-государственное партнерство в этой области неуклонно растет. В Нью-Йорке частные и государственные органы обмениваются информацией и делят между собой функции экстренного реагирования (New York Times, July 13, 1993, B2). Вооруженные охранники частной службы 112 несут службу вместе с 20 представителями полиции в трех самых богатых БИРРах Манхэттена, включая Брайант-парк. В Фениксе, штат Аризона, сотрудники частных охранных фирм участвуют в обеспечении безопасности массовых мероприятий (Cunningham, Strauchs, and VanMeter 1990, 275). В Лос-Анджелесе, Чикаго, Нью-Йорке и Нью-Хэвене они патрулируют улицы вокруг частных университетов; в загородных учебных заведениях они объезжают по периметру кампусы. Расположенный в городе государственный университет, в котором я преподаю, нанимает охранников из частной организации. В Лексингтоне, Кентукки, который часто упоминается как типичный американский город, частные охранники несут службу в государственных жилых массивах.

С точки зрения политэкономии, уменьшение сотрудников государственных органов на фоне роста занятости частных охранных фирм рассматривается как часть общей тенденции приватизации. Урезание государственного бюджета ограничивает рост государственных расходов даже на полицию. Однако и деятельность частных фирм имеет свою цену. Издержки на безопасность, которые несет частный сектор, перекладываются на общественный сектор, поскольку потенциальные преступления вытесняются из охраняемых территорий в другие районы города, предоставленные самим себе и присмотру полиции. И преступный мир, и правоохранительная система, и частные охранные предприятия задействуют высокий процент безработных – «резервную армию» в более буквальном смысле, нежели подразумевал Маркс в своей знаменитой фразе о «резервной армии безработных». С сокращением рабочих мест на заводах жители больших городов, в особенности представители меньшинств, ищут трудоустройства в охранных предприятиях, тогда как их преимущественно белые коллеги из небольших городков и поселков идут в основном работать в тюрьмы.

Географы Джон Джэкл и Дэвид Уилсон (Jakle and Wilson 1992), а также историк экологии Джон Уилкинсон (Wilkinson 1973) отмечают тенденцию американцев покидать земли, рабочие места и города, когда те становятся экономически неэффективны, отчего страна замусоривается «бесхозными ландшафтами» (Jakle and Wilson 1992). Если руководствоваться подобной логикой, отношение американцев к большим городам сильно пропитано страхом старых и немощных перед теми, кто унаследует эти города. По мере того как в городских общественных пространствах стало появляться все больше чужих – тех, кто выглядит и говорит настолько непривычно, что считается «другим», – американцы, использовавшие прежде эти пространства, покидают их, оставляя обобщенному этносу «другие», принося жертву политике страха. Специалист-антрополог заканчивает свое исследование «городских опасностей» в Филадельфии (Merry 1981) выводом о том, что горожане склонны считать «других» преступниками. В конечном счете преступность становится эмблемой, идиомой для обозначения «других».

В прошлом те, кто жил настолько близко друг к другу, что приходилось вырабатывать некие правила общего пользования публичным пространством, были, как правило, людьми небогатыми. Сильнее имущественного ценза была только расовая сегрегация, имевшая законную силу на Юге и силу традиции во многих северных штатах до 1960-х годов, когда ощущение опасности у белых увеличилось, что неудивительно. Помимо сегрегации, сложившийся общественный порядок бедных районов подразумевает разделение территории по этническому признаку. Это включает в себя систему «упорядоченного разделения», которую описал чикагский социолог-урбанист Джеральд Саттлс (Suttles 1968) поколение назад – в тот самый момент, когда она начала разваливаться под давлением растущего расового и этнического смешения, идеологии роста общинного самосознания и узаконивания этничности как формального основания для политического представительства. Сегодня у горожан в распоряжении бесчисленное количество разнообразных неформальных средств для выживания в общественном пространстве. «Уличная» бдительность прохожих, описанная социологом Элайджей Андерсоном (Anderson 1990), – один из способов поддержания порядка невооруженными горожанами. Я полагаю, что этничность как культурная стратегия поддержания и усугубления различий – это тоже своего рода способ, который питается политикой страха, требуя держаться подальше от тех или иных эстетических маркеров. Маркеры могут меняться со временем: мешковатые штаны или брюки-дудочки, прически «афро» или «под ноль». Как и сам страх, этничность становится эстетической категорией.

Этничность и частные охранные предприятия сформировали городскую общественную культуру, которая симулирует общедоступность. Правила хорошего тона старой цивилизации по отношению к незнакомцам – вежливость, отсутствие агрессивности, такт и доверие – утратили значение перед лицом страха за физическую безопасность и драматизации этнического разнообразия. В каждом таблоиде в хронике происшествий содержится сообщение: публичные пространства слишком опасны для общественной культуры. Ученики начальных школ носят самодельное оружие, подростки совершают по отношению друг к другу преступления сексуального характера. Даже этнически гомогенным сообществам не хватает сплоченности. В большинстве штатов и жертвы преступлений, и осужденные преступники в подавляющем числе случаев принадлежат к африканским или латиноамериканским этносам из внутригородских гетто (Ellis 1994). Районы всех крупных городов постоянно претерпевают выборочные изменения – одни покидаются доминировавшим когда-то населением, другие меняют облик через реконструкцию. Люди, которые раньше воспринимались частью «далеких» миров, оказались «здесь и сейчас» (см.: Shields 1992a). Пространства, унаследованные от города прошлого, – магазины, школы, отделения службы соцобеспечения, метро и городской транспорт, – становятся местом контактов, которые одновременно являются близкими и навязчиво неотвратимыми.

В повседневной городской жизни «другим» может оказаться продавец или официант, обратившийся к вам, как к своему приятелю, кассирша в супермаркете или служащая в банке, выстукивающая по клавишам трехдюймовым маникюром, машинист метро, чей тюрбан – это первое, что вы видите, когда поезд с грохотом подъезжает к станции. Вместе с тем, несмотря на дискуссии, которые продолжались со времен Чикагской школы в 1920-х и до «деклассированной» школы 1980-х, многие социальные практики, ранее считавшиеся сугубо «субкультурными», сегодня переходят границы классов и этносов. Употребление наркотиков, внебрачные дети и матери-одиночки стали более частыми явлениями во всех слоях населения. Белые копируют афроамериканских рэперов (называющих себя «ганста», с отсылкой к предыдущему поколению иммигрантов, оставивших свой след в обществе). Из борьбы предыдущих поколений за существование, как социальное, так и сексуальное, извлекаются важные уроки. Индустрия развлечений производит общих для всех кумиров и доступные всем ритуалы. «Кокакультурализм», как называет весь комплекс коммерческой культуры Генри Льюис Гейтс-младший (Gates 1993, 117), является наиболее мощной формой общественной культуры. Если это единственный источник общественной культуры, то границы между субкультурами становятся более прозрачными, а самоидентификация представителей гетто и доминирующей культуры все ближе. В этих условиях сближение сдерживается путем создания новых культурных различий, подтверждающих культурную силу страха.

В таком ландшафте нет безопасных мест. Отличие беспорядков в Лос-Анджелесе 1992 года от более ранних бунтов состояло в том, что бесправные массы готовы были нарушить практически любые географические границы, кроме, пожалуй, заборов, за которыми живут богачи. Насильственный отъем машины у владельца – одно из самых распространенных преступлений в Америке – может случиться на шоссе, а может – на парковке возле ресторана быстрого питания. «Если уж в “Макдональдсе” ты не чувствуешь себя в безопасности, то где ж тогда безопасно?» – вопрошает водитель из Коннектикута (New York Times, February 27, 1993). Пользователи круглосуточных банкоматов так часто подвергаются грабежам, что оператор сети NYCE, обслуживающей 10 тысяч банкоматов в Нью-Йорке, распространяет буклеты с правилами безопасности, достойными секретной военной базы: «Приближаясь к банкомату, внимательно следите за окружающей обстановкой… Пользуясь банкоматом в ночное время, убедитесь, что он расположен в хорошо освещенном месте. Если есть возможность, лучше, чтобы кто-нибудь был рядом». Кто-нибудь, только не бездомный с пустым бумажным стаканчиком в руке, который встречал вас у двери, пока горсовет Нью-Йорка не выпустил закон, запрещающий попрошайничать ближе чем в пяти метрах от банкомата. А вот что гласит испаноязычное объявление в метро: «Соблюдайте бдительность. Ваши глаза, уши, интуиция – естественный залог безопасности при операциях с банкоматом». В Чикаго и Лос-Анджелесе банкоматы стали устанавливать в полицейских участках, чтобы жители беднейших районов могли безопасно снять наличные.

В конце 1940-х – начале 1950-х годов был короткий период, когда в городских рабочих районах замаячила возможность интеграции белых и афроамериканцев в более или менее единый социальный класс. Однако мечту похоронили программа переселения в пригороды, продолжение расовой дискриминации в вопросах трудоустройства, упадок социальных служб в расширяющихся этнических гетто, огульная критика движения за интеграцию из-за ассоциации с принципами коммунистической партии и страх перед преступностью. В течение последующих пятнадцати лет, периода достаточно длительного, чтобы при сегрегации выросло целое поколение, внутригородские гетто обросли стереотипными образами «другого». Жизнь меньшинств из рабочего класса демонизировалась в культурной перспективе жителей «центра», что включало «четыре идеологических элемента: ассоциация физической структуры окраин с разваливающимися домами и заброшенными фабриками, и в целом – полным запустением; романтизация жизни белого рабочего класса, с особым подчеркиванием центральной роли семейной жизни; патологическое представление о черной культуре и стереотипный взгляд на культуру уличную» (Burgess 1985).

К 1980-м годам формирование многочисленного черного среднего класса, чьи доходы были более или менее сопоставимы с доходами белых семей, и увеличение миграции открыли новые возможности расовой и этнической интеграции городов. На этот раз куда более заметная борьба идет за право определять образ города. Несмотря на фактическое обнищание различных групп городского населения, более существенным является вопрос, смогут ли города воссоздать свою общедоступную публичную культуру. Силы порядка отступили в «небольшие городские пространства», вроде управляемых частными компаниями парков, которые можно обустроить так, чтобы производить благоприятное впечатление. Рядовым госслужащим – учителям, полицейским – не хватает то ли времени, то ли желания понять этот обобщенный этнос «других». «Мы не знаем, как говорить с сальвадорскими беженцами, с вьетнамскими речными племенами, афроамериканцами, живущими в районах, где крэк продается на каждом углу», – жалуется педагог из Лос-Анджелеса, ратующий за реформу государственной школы. «Пропасть между нынешним поколением, которое находится у руля, и последующим все более ширится. Мы мало знаем и еще меньше понимаем в их жизни» (New York Times, February 16, 1993, A13).

Те же, кто унаследовал город, предъявляют свои права на его центральные символические пространства. И не только на главные улицы, по которым проходят парады и шествия, не только на центральные парки, но и на монументальные комплексы, подтверждающие идентичность через визуальное доказательство присутствия той или иной группы в истории.

Многие места, которые сегодня считаются важнейшими общественными пространствами, обрели этот статус не сразу, а со временем. Некоторые из них, например здания муниципалитетов, Центральный вокзал, музей Метрополитен, были построены в качестве репрезентаций централизованной власти. Другие, как, например, Таймс-сквер, изначально являлись пространством коммерческой, а не политической культуры (Taylor 1992). Общественные пространства, вроде вашингтонского молла перед Белым домом, могут в конечном итоге приобрести политическую окраску, становясь памятником гражданскому долгу, а также жертвам и героизму, которых этот долг нередко требует. Общественное пространство можно также перестроить и переформатировать, чтобы, напротив, стереть память о проявлениях гражданской активности. Базилику Сакре-Кер построили на Монмартре в Париже вскоре после того, как в 1871 году там была учинена кровавая расправа над коммунарами (Harvey 1985b); вокруг нью-йоркской площади Колумба пустили движение, чтобы прекратить митинги левых, которые регулярно проходили там в 1920—1930-х годах.

До 1914 года, как сообщается, «Таймс-сквер был излюбленным местом собраний граждан. Когда площадь стала слишком многолюдной, гражданская активность переместилась к северу; сегодня на площади перед памятником [Колумбу] происходят импровизированные диспуты, собравшиеся слушают выступающих на всевозможные темы от обсуждения “Века разума” Томаса Пэйна до преимуществ овощной диеты» (Federal Writers’ Project 1939b, 180). Сегодня разговоры на площади Колумба сводятся к обсуждению девелоперских проектов – кто и где собирается построить очередной небоскреб и как мало он заплатит городу за разрешение на строительство.

Многие социологи уже обратили внимание на новые общественные пространства, которые создаются на основе телекоммуникационных и компьютерных технологий, однако я в этой книге рассматриваю реально существующие пространства как географические и символические центры, как места, где встречаются знакомые и незнакомые друг с другом люди. Многие из рожденных и выросших в пригородах американцев воспринимают торговые центры как основные общественные пространства современности. Притом что торговые центры, безусловно, являются местами скопления большого количества народа, они все же принадлежат частным компаниям, поэтому возникает вопрос, насколько эти пространства общедоступны и на каких условиях. В 1980—1990-х годах в торговых центрах стали размещаться гостиницы, почтовые отделения и даже школы, из чего можно заключить, что общественные учреждения действительно могут работать на частной территории. Более того, в недавнем решении Верховного суда Нью-Джерси (New York Times, December 21, 1994) говорится, что важнейшие общественные пространства современности – «парки, площади и улицы… сегодня в значительной мере существенно потеснены [торговыми] центрами» и что, соответственно, частные владельцы этих центров более не могут препятствовать исполнению конституционного права граждан на свободу слова. Однако понадобятся многие годы и серьезные изменения в сегодняшней культуре приватизации, чтобы торговые центры вписались в символический ландшафт проявления общественной воли. Если субурбанизации, компьютеризации и электронным медиа предстоит превратить торговые центры и компьютерные сети в общественно-политические пространства, им потребуется большая субъективная легитимность.

Когда вскоре после лос-анджелесских беспорядков 1992 года Диснейленд устроил кампанию по найму подростков на сезонную работу, в ней впервые было отчетливо обозначено новое пересечение двух основных источников современной общественной культуры: коммерческой культуры и этнической идентичности. Такое понимание общественной культуры существенно изменяет наше ви́дение и способы описания культур городов. Реально существующие города – это одновременно вещественные конструкции, выражающие все свойственные человечеству сильные и слабые стороны, и символические проекты, реализуемые через социальные репрезентации, в том числе материальное благополучие и технологии, этническую принадлежность и правила приличия, торговые улицы и телевизионные новости. Реальные города также являются отражением борьбы между основными источниками изменений макроуровня (глобальной и местной культурами, общественным контролем и приватизацией, социальным разнообразием и однородностью) и колебаниями политической конъюнктуры на микроуровне. Реальные культуры, в свою очередь, не раздираются противоречиями между коммерциализацией и этнической принадлежностью; их рецепт таков: одна часть корпоративной торговли образами, две части притязаний на групповую самоидентификацию; свою силу они получают, добавляя к автобиографии чувство превосходства, – выразительная эстетика приводится в соответствие с общим образом жизни. Таков ландшафт символической экономики, который я попытаюсь описать в следующих главах на примерах, весьма далеких друг от друга как социально, так и географически: Диснейленд, Массачусетский музей современного искусства, арт-сообщества Нью-Йорка, Таймс-сквер, рестораны Нью-Йорка, торговые улицы в гетто, подобные 125-й улице в Гарлеме. Вот мои источники; это мой «город».

Как мы привязываем наш личный опыт нахождения в общественных пространствах к идеологии и риторике публичной культуры?

На улицах простонародная культура безвластных предлагает ниши для экономического обмена и риторику социального оживления. В других общественных местах – на больших площадях, набережных, торговых улицах, преображенных БИРРами, – иной ландшафт либо вбирает в себя народную культуру, либо противостоит ей с помощью собственных образов идентичности и желаний. Из-за страха, что дистанция между «нами» и «ними», между охранниками порядка и преступниками, между элитами и этническими меньшинствами сократится, культура приобретает значение ключевого инструмента восстановления порядка. Силы порядка вовсю используют военную риторику. «Мы будем биться за каждый дом, – заявил комиссар полиции Нью-Йорка в своей речи при вступлении в должность в 1992 году. – Мы будем биться за каждую улицу, за каждый район. И мы победим». Этот, достойный Черчилля, призыв перекликается с выступлением журналиста правого толка Патрика Баханана на Национальном съезде Республиканской партии в Хьюстоне в 1992 году, в котором он без обиняков определил суть культурного конфликта: «Как наши парни [из Национальной гвардии] квартал за кварталом взяли под свой контроль улицы Лос-Анджелеса, так и мы, друзья, должны вернуть под свой контроль наши города, нашу культуру, нашу страну».

Но чей город? – вопрошаю я. Чья это культура?

Диснейленд и Диснеймир[16] – наиболее значимые общественные пространства конца XX века[17]. Они стоят выше этнических, классовых и региональных идентичностей, предлагая общенациональную общественную культуру, основанную на эстетизации различий и управлении страхом. Компания Диснея – это новатор глобального масштаба в области символической экономики технологий и развлечений; кроме того, компания оказывает огромное влияние на символическую экономику Анахейма и Орландо – мест, где расположены парки. От Диснеймира нигде не укрыться, это alter ego и коллективная фантазия американского общества, источник многих наших мифов и нашей самооценки.

Одна из причин успеха «Компании Диснея» в создании вовлекающего публичного пространства состоит в том, что это по-настоящему мультимедийная корпорация. Она производит множество фильмов и телепрограмм, владеет каналом кабельного телевидения и профессиональными спортивными командами. Фильмотека компании хранит образы, поселившиеся в воображении миллионов людей во всем мире еще во времена Великой депрессии, и при этом Микки-Маус и его друзья с бо́льшим успехом продвигают американские ценности, чем ЦРУ. Диснейленд и Диснеймир – наиболее важные туристические достопримечательности XX века. Они не только представляют образ Америки как страны, которую иностранцы хотят посетить, но и являются репрезентацией стиля жизни, который они хотят перенять. А с середины 1980-х, когда после реорганизации компании ее возглавили новые менеджеры, имя Диснея стало синонимом деловой инициативности, глобальной экспансии, высокой доходности и отличных биржевых показателей, что производило большое впечатление в условиях снижения деловой активности и экономического упадка.

Очевидный провал Евродиснейленда в первый год работы лишь разогрел страсти вокруг всемирной диснеймании. Открытие первого европейского тематического парка в 1992 году отрецензировала буквально каждая газета, каждый архитектурный журнал, культурологи высказались поголовно. Эти материалы заметно отличались от того, как освещалось открытие первого Диснейленда в Анахейме в 1955 году[18]. О том, что парк привлекает меньше посетителей, чем было запланировано, сначала заговорили в Париже, а вскоре в деловой прессе появились конкретные цифры. В результате понесенных в течение года убытков стоимость акций компании упала на 60 %. Тем не менее убытки Евродиснея, лишь на 49 % принадлежащего Компании Диснея, блекнут по сравнению с рекордными прибылями, которые принесли другие ее предприятия. И никому не приходит в голову отказываться от идеи строительства новых тематических парков. Муниципалитет Анахейма согласовал выделение компании участка под проект расширения парка стоимостью 3 миллиарда долларов, а также взял на себя обязательства по развитию инфраструктуры этого района. Параллельно с расширением планировалось модернизировать Диснейленд, привести его в соответствие с эпохой виртуальной реальности. Ближе к концу 1993 года компания предлагает построить на севере штата Вирджиния исторический парк площадью в 3 тысяч акров (1214 га) под названием «Дисней-Америка». Проект получил все необходимые разрешения от властей штата и органов местного самоуправления, однако вызвал негодование специально собравшейся группы историков и получил весьма критические отзывы на слушаниях в Конгрессе, хотя подобные вопросы не входят в его юрисдикцию. Примерно в то же время в свет вышла весьма нелестная биография Уолта Диснея, в которой основатель компании и «отец» Микки-Мауса предстал антисемитом, алкоголиком и осведомителем ФБР.

Нельзя не удивиться прозорливости Компании Диснея. С одной стороны, благополучию компании начала угрожать «геолокационная» виртуальная реальность – новейшая комбинация автоматизированных развлечений, которая, при сохранении массовости, значительно дешевле в исполнении, нежели тематические парки. Но вскоре выяснилось, что внучатый племянник Уолта Диснея и два топ-менеджера компании уже взяли под контроль фирму по созданию развлекательной виртуальной реальности. С другой стороны, на компанию обрушились критики нового тематического парка – «Дисней-Америка», однако местные чиновники поддерживали проект, считая его перспективным в плане экономического развития. В итоге компания сама отказалась от этой затеи. Кинокритики не жаловали новые диснеевские фильмы. При этом летом 1993 года две из выпущенных дочерними компаниями Диснея картин попали на самую вершину списка лидеров кинопроката.

Более того, «Компания Диснея» исследует все новые пути к коллективному воображению. По мотивам фильма «Красавица и чудовище» на Бродвее поставили шоу, и правительство Нью-Йорка выделило субсидии на устройство собственного театра компании на 42-й улице. Дисней приобрел Progeny, подразделение Whittle Communications, в планах которого было создание недорогих частных школ, способных конкурировать с государственным образованием. Чтобы оправдать доверие частных инвесторов, «Дисней» выпустил корпоративные облигации сроком на сто лет; таких долгосрочных бумаг ни одна американская компания в этом веке еще не выпускала. Компания безусловно пользовалась доверием потребителей из среднего класса. В одной местной газете (Orlando Sentinel, January 16, 1994, p. l—2) писали, что потенциальные покупатели завалили компанию просьбами включить их в лист ожидания на покупку жилья в Celebration (давно планировавшийся жилой комплекс возле Диснеймира в Орландо) еще до того, как проект был представлен в подробностях. В редакционной статье номера про экономику развлечений (March 14, 1994) Business Week пишет: «Двигатели роста американской экономики – [это] тематические парки, казино, спорт, [и] интерактивное телевидение».

Однако воображение поражает не только деловая хватка компании. Ее главное достижение – демонстрация безграничной жизнеспособности культурной индустрии в мире все более жестких материальных ограничений. Успех Диснея иллюстрирует пример экономического развития на полностью культурной, то есть «непроизводственной», основе. Возможно ли такое?

Учиться у Диснеймира – опыт довольно уничижительный, поскольку он опровергает многие общепринятые суждения и ценности, на которых основывается критическое понимание современного общества. Среди прочих – утверждение о том, что производство, а не культура является основным двигателем экономики. Развлечения, которые предлагает Диснеймир, невозможны без значительной рабочей силы и широкой сети материальных ресурсов; это, в свою очередь, питает экономическое развитие близлежащих городков и округов, создавая образ регионального развития. Появляется больше рабочих мест, больше мигрантов, больше домов. Сам Диснеймир стал экспериментальной базой для взаимодействия с другими отраслями сервисной экономики. Учитывая способности менеджеров и работников компании к стратегическому планированию, вполне можно было бы ожидать создания Медицинского центра Диснея. В госпитале Флорида в Орландо уже существует Институт рака Уолта Диснея, так что проект больницы прямо на территории Диснеймира не так уж далек от реальности.

Кроме того, люди поняли, что визуальная целостность может быть социально полезной. Ландшафт Диснеймира создает общественную культуру на основе правил поведения и безопасности, присущих миру, который остался в далеком прошлом. Здесь нет оружия, нет бездомных, нет наркотиков. Не применяя откровенно репрессивной политической власти, Диснеймир обуздывает непокорную разнородную публику – и орды туристов (они-то сами счастливы здесь оказаться и ждут своей очереди на аттракцион), и рабочую силу, их обслуживающую. Уроки Диснеймира дают надежду, что в будущем социальное разнообразие не будет вызывать таких опасений, а общественные пространства станут более безопасными.

Многие годы критики анализировали общественную культуру, воплотившуюся в Диснейленде и Диснеймире. В начале 1960-х, еще до того, как соблюдение правил поведения в обществе стало проблемой, архитектор Чарльз Мур (Moore 1965, 65) писал, что Диснейленд предоставляет как раз то «сопричастие без смущения», которого американцы ждут от общественного пространства. Люди хотят на других посмотреть и себя показать, пройти через мастерски срежиссированную последовательность коллективных опытов, эмоционально реагировать, не опасаясь возможных неприятностей. И хотя Мур высоко ценил Диснейленд за создание стройной концепции общественного пространства посреди «безликого мира частных владений южной части Калифорнии», он предвосхитил более резкие высказывания европейских интеллектуалов, которые с момента открытия Диснеймира в 1971 году писали о нем как о симулякре истории для людей, предпочитающих подделки, потому что они кажутся более подлинными (Есо 1986 [1975]; Бодрийяр 2000 [1986]). Диснеймир работает, потому что приводит к единому абстрактному знаменателю и архитектурные элементы пространства, и вызываемые этим пространством эмоции. «Чем очевиднее архитектурная подделка, тем комфортнее мы себя чувствуем» (Goldberger 1992b).

Североамериканские интеллектуалы, напротив, критикуют Диснеймир за то, что он не «гиперреален», а слишком реален. В период между 1982 годом, когда открылся Город будущего[19], и 1985 годом, когда сменившийся корпоративный менеджмент Компании Диснея вдохнул новую жизнь в тематический парк, заказав новые аттракционы и запланировав новые гостиницы, Диснеймир стали воспринимать как мощный фактор визуального и пространственного преобразования общественной культуры. Его экспонаты делают память общества зримой, а способы установления коллективной идентичности имеют сугубо рыночные основания. Более того, размеры и функциональная взаимозависимость внутри Диснеймира позволяют воспринимать его как настоящий город, построенный для представителей средних классов, которые покинули город ради пригородов или городов-спутников. Этот эстетизированный урбанистический ландшафт лишен присущих большому городу страхов или сексуальности, зато в нем есть свои дисней-деньги. Более того, само существование этого замкнутого тематического парка наводит на мысль о возможности выгородить внутри большого города такой вот городок поменьше. Диснеймир есть самостоятельное пространство, за вход в которое взимается плата, реальный город в городе, который, подобно жилому комплексу за высоким забором, подразумевает отсутствие опасных чужаков.

И тем не менее такой подход тоже подвергается критике. Майк Уоллас (Wallace 1985) считает, что нарративная составляющая аттракционов вымарывает конфликты американской истории. Стивен Фьельман (Fjellman, 1992) описывает подобные платные развлечения как ярмарку товарного фетишизма. И если Алекс Уилсон (Wilson, 1992) считает, что этот сверхпригород с его архитектурой и планировкой грозит уничтожить сам город, Майкл Соркин (Sorkin 1992, 208) видит в Диснеймире продуманную модернистскую утопию по переустройству города в некое «совершенно новое, отрицающее географию пространство». Как и телевидение, обеспечившее первому Диснейленду поток желающих стать «мышкетерами»[20] со всей страны, визуальная коммуникация Диснеймира «идет вразрез с традиционными стратегиями выстраивания целостности.

Самое интересное – это то, как Диснеймир идеализирует городское общественное пространство. Городским управленцам, ищущим пути экономического развития, и мыслителям, оплакивающим снижение стандартов поведения, Диснеймир противопоставляет вполне конкурентоспособную стратегию. Возьмите общую для всех идею, увлечение, разделяемое большинством, и, не производя насилия над этой идеей, развейте ее до визуального образа. Затем преподайте этот образ как символ города. Выберите городской район, лучше других воплощающий этот образ: поблескивающий коммерческий комплекс на набережной как символ нового, величественный неоклассический вокзал как символ обновления старого, целая улочка краснокирпичных магазинчиков как символ исторической памяти. И наконец, отдайте территорию в управление одной из частных компаний, чье стремление зачистить общественное пространство сделало профессию охранника одной из наиболее популярных на рынке труда.

Визуальная культура, управление пространством и частный менеджмент – вот три составляющих нового идеала общественного пространства, каким является Диснеймир. С 1950-х до 1970-х годов таким пространством был пригородный торговый центр. С 1970-х, когда консервативные федеральные власти взяли курс на снижение расходов по обновлению городских объектов, а конкуренция за частные инвестиции отвлекала внимание местных властей от городского планирования, этот новый тип общественного пространства стал все больше распространяться в исторических центрах больших городов. На его формирование в равной степени повлияла экспансивная бизнес-стратегия девелоперов и нежелание местных властей решать вопросы городского планирования. В определенном смысле это символ реорганизации государства всеобщего благосостояния.

Не будем забывать, что города никогда не умели столь эффективно управлять пространством, как это делает корпоративная культура. В Диснеймир посетителей пускают за деньги. И хотя за инфраструктуру платили из местного бюджета, право самостоятельно распоряжаться территорией администрация тематического парка оставляет за собой. В Диснеймире свои правила, свой словарь и даже своя валюта. Все эти нормы не только подчеркивают подчиненность личности потребителя корпоративному гиганту, но и формируют общественную культуру потребления. Эта та модель городского пространства, что питает идеологию БИРРов. Поскольку у Диснеймира есть и частная охрана, и свои уборщики, контролируемая им территория чище и безопаснее, чем городские улицы. В Диснеймире есть система транспорта, уличное освещение, мебель, и все это выглядит и работает лучше, чем в городе, что и неудивительно. Не стал ли Диснеймир тем самым весьма весомым аргументом в пользу приватизации общественного пространства?

«Компания Диснея – это лаборатория американского урбанизма», – пишет автор журнала Village Voice (Ball 1991). Диснеймир выходит за свои пределы: визуальные и пространственные элементы используются на городских ярмарках и в торговых центрах, музейных экспозициях, на горнолыжных курортах и в жилых комплексах. Более того, используемые в Диснеймире принципы управления трудовыми ресурсами и взаимодействия с клиентами берутся за основу другими сервисными компаниями. Взаимосвязи между различными ветвями корпорации и согласованная инвестиционная стратегия «Диснея» стали моделью символической экономики, основанной на медиа, недвижимости и художественном оформлении. Диснеймир – это способ сделать символическую экономику реальной, независимо от того, насколько нереальны сферы, задействованные в процессе. Попадая в Диснеймир, вы не можете не поверить в жизнеспособность символической экономики. Поэтому уроки Диснеймира полезны сразу для нескольких категорий анализа: тематические парки, городское планирование, индустрия сервиса и символическая экономика в целом.

Хотя для большинства тематический парк – это олицетворение всеобщей мечты убежать от повседневности и поразвлечься, в действительности это весьма емкое высказывание об обществе. Он представляет собой вымышленный нарратив о социальной общности – это не настоящая история, но коллективный образ современных людей или того, какими они должны быть, – и в нем используются те способы контроля пространства, которые эту общность укрепляют.

Широко известна история о том, как Уолт Дисней задумал Диснейленд (см., например: Zukin 1991, 221–132). Он лелеял сентиментальные представления об Америке, которые могли сложиться у него еще в детстве, проведенном на Среднем Западе. Кроме того, Уолту нужно было укоренить свое стремление к безопасности в идеальном и полностью подконтрольном ему ландшафте. Все его детство отец Диснея – неудачливый изобретатель и еще менее успешный бизнесмен – постоянно менял работу, часто перемещаясь с место на место. Уолт Дисней хотел построить парк аттракционов – центр развлечений, как мы назвали бы его, не будь в ходу такого понятия, как тематический парк – который был бы больше, лучше и правильнее, чем привычные американцам непритязательные ярмарки, карнавалы и аттракционы.

В своих планах Дисней далеко ушел от принятых на тот момент моделей. С начала XX века широкое распространение электрического освещения в коммерческой архитектуре позволило предпринимателям с развитым воображением или навязчивыми идеями строить фантазийные пространства в качестве аттракционов. Как правило, они строились прямо в городах, как, например, Луна-парк на Кони-Айленде (1903) или Нью-Йоркский ипподром (1905) (см.: Register 1991). Основная мысль Диснея состояла в том, чтобы построить парк развлечений на большом участке целины вдали от маршрутов общественного транспорта. Если раньше посетителям предлагалось максимальное количество захватывающих дух аттракционов и прочих платных развлечений на небольшой территории, то Дисней предложил всего несколько аттракционов на большом пространстве, получить доход от которого иным способом было бы затруднительно. Когда Дисней озвучил свои планы на съезде владельцев парков аттракционов в 1953 году, то многие подвергли их обстоятельной критике. Ближайшим аналогом диснеевской затеи были всемирные ярмарки, которые периодически проводились для демонстрации достижений промышленности, экзотических культур далеких стран, а также утопических или монументальных конструкций, представлявших целостное и социально гармоничное ви́дение будущего. Всемирная «колумбовская» выставка 1893 года в Бостоне и Всемирная выставка 1939 года в Нью-Йорке сформировали стремление Диснея создать «место для людей, место радости и познания».

Хотя Дисней утверждал, что эта идея сама по себе проста, на самом деле эта весьма взвешенная визуальная концепция сильно отличалась от предыдущих. Диснеевский ретроутопизм проявился в неожиданно миниатюрной реконструкции характерного и всеми узнаваемого ландшафта Главной Улицы США. Кроме того, здесь использовались декорации и реквизит, подобные тем, что используются на киностудиях Голливуда, где платные экскурсии на съемочные площадки знаменитых фильмов предлагали уже за много лет до этого. Диснейленд включал в себя пять парков развлечений – каждый со своими декорациями и реквизитом, мотивы которых позаимствованы из народных праздников, детской литературы и истории США: Страна приключений, Земля лилипутов, Страна фантазий, Пограничная земля и Страна праздников. Чтобы сделать фантазию еще более реальной, в дополнение к костюмам и тематическим артефактам здесь использовались чисто голливудские техники и приемы. С одной стороны, это панорама, например, старого Вильямсбурга, штат Вирджиния, наполненная людьми, которых наняли для демонстрации и интерпретации соответствующих культурных продуктов. С другой – это монтаж (Sorkin 1992, 226–227), фабрикующий и смешивающий визуальные образы без какой-либо логически выверенной структуры.

Диснеймир открылся в южной части штата Флорида недалеко от города Орландо в 1971 году. Город будущего – утопическая деревня, которую Дисней хотел построить как идеально спланированный жилой комплекс с первоклассным обслуживанием, – открылся только к 1982 году, поскольку технологии, необходимые для некоторых экспонатов, были слишком дороги. А намеченные в первоначальном плане дома появились только в 1990-м. Хотя тематический парк располагается на территории в 28 тысяч акров и построил гостиничных номеров больше, чем любой другой девелопер юго-восточной части США, специализирующийся на строительстве гостиниц и конференц-центров, компания предпочла не брать на себя юридическую ответственность за создание реального нового города.

Еще до открытия корпоративных павильонов Города будущего, Диснеевского президентского зала и прочих специально оборудованных достопримечательностей Диснеймир сочетал в себе элементы Диснейленда и всемирных выставок. Там царила здоровая праздничная атмосфера, которой посетители могли наслаждаться всей семьей. С помощью архитектуры и костюмов культуры разных народов были сведены к нескольким туристическим знакам. Для перемещения по парку посетители пользовались высокотехнологичными транспортными средствами. Корпорация преподносила посетителям весьма оптимистичное ви́дение будущего. Пространства спроектированы таким образом, чтобы содействовать благопристойному общению и социальному взаимодействию. Все помнят о том, как общественное пространство в Диснеймире поощряет клиентов к вежливости, пока все выстаивают длинные очереди к аттракционам. Клиентов (на «языке Диснея» – гостей) атакуют со всех сторон требованиями купить все составляющие этого красивого отдыха – от билетов до еды и сувениров. Как указывается во всех сколько-нибудь объективных отзывах, в Диснеймире постоянно навязывается мысль о том, что это не просто парк, это – достопримечательность. Опыт пребывания сохраняется в открытках, фотографиях, видеозаписях. Как на многих шоссе по всему миру встречаются знаки, указывающие на красивый вид, так места для интересного кадра в Диснеймире помечаются логотипом «Кодак». За отдельную плату можно сфотографироваться с Микки-Маусом.

В открывшемся в 1992 году парке Евродиснейленд пространство спроектировано как будто не для человеческого глаза, но для объектива камеры – будь то кинокамера или туристическая «мыльница». Такая стратегия рассчитана на юных посетителей, которых в Евродиснейленд влекут, как правило, мультфильмы или изображения более ранних тематических парков. На открытии Евродиснейленда французская девочка 14 лет сказала корреспонденту: «Это замечательно. Я обожаю диснеевские мультики» (New York Times, April 13, 1992, 1). Каждое воскресное утро диснеевские мультфильмы по каналу TF1 смотрит 6 миллионов французских детей, а каждый номер детского журнала-долгожителя Journal de Mickey имеет 10 миллионов читателей (Zuber 1992, 15).

Что касается архитектурных фантазий, Евродиснейленд похож на кино и в этом аспекте. Переиначивая идею Всемирной выставки, он предлагает экзотическую Американу для иностранных туристов с образами городов Старого Запада и Калифорнии на стыке 1950—1960-х – последней и лучшей из американских эпох современности. Таким образом, парк предлагает то, что европейцы больше всего хотят увидеть в США: Нью-Йорк, Запад, Диснейленд. И вот в Евродиснее «[построили] линию городского горизонта, по узнаваемости доминант способную поспорить с Лондоном, Парижем, Нью-Йорком, да с любым городом», – заявляет представитель «Диснея». Гостиницы здесь похожи на декорации вестернов: отель «Шайенн», «Секвойя Лодж», «Санта-Фе», «Лагерь Дэви Крокетта». Репортер описывает отель «Санта-Фе» как

Как и все предшествовавшие созданию Евродиснея Всемирные выставки, он является изложением краткого визита в экзотические места. И эту Всемирную выставку для вас устраивает ведущая мировая корпорация, чьи ссылки на собственные культурные продукты настолько тесно переплетены со ссылками на реальные места, что Диснеймир практически неотличим от реального мира.

Производство пространства в Диснейленде и Диснеймире создает вымышленный нарратив о социальной общности. Асимметричность властных структур, столь очевидная в реальных ландшафтах, спрятана здесь за фасадом, воспроизводящим одномерный взгляд на природу и историю. Это не альтернативная, а корпоративная всемирная история, которая создается в Калифорнии и воспроизводится на сданных «под ключ» предприятиях во Флориде, Японии и Франции. Мы участвуем в этом нарративе в качестве потребителей. Потребляемые нами продукты импортируются из других мест, но поскольку продаются они в единой визуальной упаковке, то создается впечатление, будто они увековечивают или воссоздают место, обладающее собственным характером. Главная улица и Город будущего – это общедоступные фальсификации прошлого и будущего, а вот непосредственный опыт пребывания в Диснеймире с очередями на различные аттракционы помещает нас в бесконечное настоящее, где нас заботит только, как бы куда-то попасть, а потом оттуда выйти.

Основной вопрос состоит в том, что привело нас к использованию этих общественных пространств для удовлетворения личных нужд. Тяга к общению и развлечениям создала массовый рынок высококачественных потребительских товаров в статусных местах потребления. Необходимость быть «связанными», причастными к сообществу создает рынок разнообразных конференц-центров и прочих мест для встреч и общения. Стремление частных корпораций создавать атмосферу общего благожелательного настроения – которому весьма способствуют правила зонирования – приводит к созданию площадей, атриумов и лобби для «общественного пользования», устраивая арт-выставки или организуя точку общепита и торговли. Люди получают опыт пребывания в таких пространствах, наблюдая, как эти же пространства ощущают другие. Феномен Диснеймира стал столь важным потому, что является визуализацией общества, которое объединяется исключительно на эфемерной рыночной почве.

Диснеевские продукты стали логотипами общественной культуры. Естественно, со временем произошли некоторые изменения. Микки-Маус появился как герой комиксов в 1928 году. Великая депрессия стала формирующим опытом его детства. В опубликованной в 1934 году рождественской сказке (Mickey Mouse Movie Stories, reprint 1988) Микки-Маус с собакой Плуто в канун праздника бредут по заснеженным улицам. Голодные и замерзшие, идут они мимо богатого дома, где избалованный ребенок дразнит дворецкого – наряженного в сюртук пса. Дворецкий просит Микки продать ему собаку, но Микки отказывается. Они идут дальше и видят бедную лачугу, где спит семейство котят. Микки бежит к первому дому, продает своего Плуто дворецкому, покупает подарки котятам и оставляет у них дома. Согреваемый своим хорошим поступком Микки сидит в снегу, где его и находит Плуто: он убежал от богатого ребенка и прихватил с собой индейку с семейного стола. Как этот тощий, вечно голодный диснеевский символ связан с лоснящейся самодовольной мышью, ставшей талисманом крупнейшей транснациональной корпорации?

На протяжении 1980-х годов уши Микки-Мауса неоднократно беззастенчиво заимствовали из популярной культуры статусные представители высокого искусства. Началось все с архитектуры. Архитектор Арата Исозаки спроектировал часть здания «Команды Диснея» в Лэйк-Буэна-Виста, штат Флорида, в виде пары гигантских мышиных ушей – поп-арт вернулся к своим корпоративным истокам. Этот проект был представлен как чистая геометрическая абстракция, в отличие от антропоморфных дельфинов, лебедей и мышей, использованных архитектором Майклом Грэйвсом при строительстве других зданий Компании Диснея (Asada 1991, 91). В отрыве от массовой культуры диснеевских мультиков мышиные уши стали символом публичной культуры общего пользования. Их можно увидеть даже в политической карикатуре на заглавной странице «Нью-Йорк таймс» (New York Times, June 5, 1992), где они красуются и на республиканском слоне, и на ослике демократов.

По мере вхождения диснеевских символов в контекст высокой культуры художники утрачивают ироническое отстранение, с которым когда-то относились к предмету. Труппа современного танца «Нью-Йоркский балет Фельда» поставила два спектакля на музыку Моцарта, в которых солисты выступают в мышиных ушках и напевают «МИК-КИ-МА-УС» на мотив 31-й симфонии (New York Times, February 29, 1992). Если использование диснеевских символов в высокой культуре уже никого не шокирует, в контексте политики они по-прежнему могут восприниматься весьма остро. Выставленная в Лондоне в 1992 году работа британского художника Джона Кина (John Keane) «Микки-Маус на фронте» наделала много шуму; в картине отобразился критический взгляд на политику США, направленную на эскалацию конфликта в Персидском заливе (Porter 1992). В ассамбляже Билла Шиффера (Bill Shiffer) «Новый мировой порядок» Микки-Маус помещен поверх серпа и молота, американского флага, креста и звезды Давида. Профессиональные культурологи иногда замечают диснеевские формы даже там, где никто о них и не помышлял. Когда не так давно в Нью-Йорке выступала рок-группа Sugar Cubes из далекой Исландии, в «Нью-Йорк Таймс» (April 20, 1992) прическу вокалистки с крендельками по обе стороны макушки нашли похожей на ушки МИККИ-МАУСа, – а ведь это могли быть традиционные косы девушек-викингов.

Микки-Маус давно проник и в нормативный американский английский. Впрочем, значение этого неоднозначно, поскольку ирония в нем сочетается с имитацией. Прилагательное «миккимаусный» означает одновременно «бредовый» и «неестественный», «карикатуру на общепринятую практику… и [подобное армейскому] бездумное повиновение правилам» (Rosenthal 1992). Несмотря на эту неоднозначность трактовки и изменчивость формы, в культурном производстве Микки-Маус стал критерием подлинности. Это одновременно икона и образец для подражания, эдакий Ральф Лорен, позволяющий обсуждать продукцию массового рынка как произведения высокой культуры. Штатный культуролог «Нью-Йорк nаймс» задался вопросом: в чем больше подлинности – в идеализированной версии прошлого или в реальном прошлом со всеми его язвами? «В диснеевской версии, как на торговых площадях мистера Лорена, все ошибки реальности исправляются, и в итоге вы парадоксальным образом получаете куда более полное ощущение, что вы побывали в роскошной викторианской гостинице на берегу моря» (Goldberger 1992a, 34).

Виртуальная реальность Диснеймира больше всего похожа на метрополию Орландо. Стремительным ростом, который город пережил со времени открытия Диснеймира, Орландо обязан как тематическому парку и подпитываемой им туристической индустрии, так и близости к высокотехнологичным производствам мыса Канаверал, дешевой рабочей силе и обилию незастроенных земель. Тематический парк придал Орландо субъективный статус места, куда стремятся и массы, и бизнес. «Экономьте орландоллары» – написано на рекламном плакате «Юнайтед Эирлайнс» в окне туристического агентства на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке. Орландо привлекает людей, потому что Диснеймир проецирует свой образ общественного пространства на весь город. «Люди едут сюда, зная, что здесь безопасно», – говорит глава Юниверсал Студиос Флорида. Здесь не нужно думать о плохой погоде или уличной преступности. Автор бестселлера о стратегиях инвестирования, сам житель Орландо, говорит: «Лучше всего жить там, где все хотят проводить отпуск» (цит. по «Fantasy’s Reality» in Time, May, 27, 1991, 52–59, 54).

Орландо в некотором смысле воспроизводит в памяти мифологию Лос-Анджелеса. Город, большую часть населения которого составляют молодые мигранты, где много рабочих мест как на производстве, так и в сервисе, город, образ которого ассоциируется прежде всего с отдыхом. Орландо пережил бум в 1970—1980-х годах, став одним из пяти центров регионального экономического развития наравне с Бостоном, Нью-Йорком, Лос-Анджелесом и Сан-Франциско (Thurow 1989, 192–193). Население Орландо с пригородами увеличилось с 1970 по 1990 год более чем вдвое – с полумиллиона до более чем миллиона человек. Количество рабочих мест за тот же период выросло втрое – с 193 тысяч до 662 000. Одна пятая населения перебралась в Орландо в конце 1980-х – начале 1990-х. В этот период средний возраст жителей Орландо был самым юным в штате Флорида. К 1990 году примерно 80 % населения составляли белые, 13 % – небелые и 7 % – «латиноамериканцы», притом что последние – самая быстрорастущая группа. Тем не менее 85 % рабочей силы составляли белые. ГПервые лица компаний назвали Орландо «одним из трех самых привлекательных растущих рынков для переноса туда бизнеса в ближайшие пять лет» (Economic Development Commission of Mid-Florida 1991, 89–90; New York Times, January 31, 1994).

Необычайный экономический рост Орландо имеет и расовую подоплеку. Компании, открывшие офисы в Орландо, нанимают тех принадлежащих к белой расе представителей среднего звена среднего класса, что раньше жили в северо-восточных штатах или на Среднем Западе. Подрядчики министерства обороны, питавшие рост занятости в 1980-х, не размещают производства в районах, населенных представителями расовых меньшинств. В метрополию Орландо переехали корпоративные штаб-квартиры компании Tupperware Home Parties, Американской автомобильной ассоциации и пяти крупнейших страховых компаний. AT&T, Alfa Romeo, ресторанный оператор General Mills и Southern Bell Telephone Company имеют здесь крупные отделения. Созданная в Калифорнии крупнейшая евангелическая миссионерская организация Campus Crusade for Christ также перенесла свою штаб-квартиру в Орландо. В государственном учреждении – Учебном центре Военно-морских сил – работает почти 17 тысяч человек. В общей сложности количество рабочих мест в сфере услуг увеличилось почти в десять раз – с 27 тысяч в 1970-м (23,5 % от общего объема занятости) до 200 тысяч в 1990-м году (35,5 % от общего объема занятости).

Объемы производства в Орландо тоже выросли, хотя и меньше, чем в среднем по Соединенным Штатам. Основной рост пришелся на предприятия оборонной и аэрокосмической промышленности. На предприятиях одной только Martin Marietta работает более 11 тысяч сотрудников, а есть еще Litton Laser Systems, Westinghouse Electric Corporation и прочие производители микроэлектронного оборудования, тренажеров и симуляторов, различных электронных компонентов. Все эти производства так или иначе переживут сокращение военных расходов, поскольку их продукция используется для вооружения мобильных отрядов и стратегических бомбардировщиков – основных сил для ведения региональных войн. И тем не менее, наличие Диснеймира, киностудии Universal Studios и тематического аквапарка «Морской мир» ведет к тому, что каждое четвертое рабочее место связано с индустрией туризма. Более 50 тысяч человек работают в отелях, санаториях, ресторанах и других местах для туристов, при этом в одном только Диснеймире – более 30 тысяч сотрудников.

Несмотря на впечатление комфортной жизни, которое создает Орландо, большинство работающих здесь не могут похвастаться ни высокой зарплатой, ни стабильным положением. В 1990-х годах агентства по найму временного персонала трудоустроили 38 340 человек главным образом в качестве продавцов, специалистов по обработке текстовых данных, секретарей и разнорабочих. Агентства, занимающиеся постоянным трудоустройством, помогли найти работу лишь 3 тысяч специалистам (Orlando Business Journal, 1992). Если оставить за скобками оборонный комплекс, Орландо – это типичный город средних размеров, зависящий от экономики сферы услуг, чье основное преимущество для работодателей состоит в предложении новой рабочей силы. В Орландо живут молодые, неплохо образованные люди, не отягощенные долгой историей профсоюзной борьбы.

Среди прочих достоинств Орландо – большое количество незастроенных земель, очень чистые улицы, бездомные, кпроживающие в передвижных домах, а не на тротуарах, отсутствие этнических конфликтов (Time, May 27, 1991, 54–55). В городе установлен низкий налог на недвижимость. Местные власти не собираются повышать налоги ради очистки загрязненных озер, строительства новых дорог и школ или содержания симфонического оркестра – в конце концов, туристы приезжают сюда не Моцарта слушать. Тем не менее совет четырех прилегающих к Диснеймиру округов, поддерживающий единственное госучреждение экономического развития, смог убедить людей, что частное строительство при поддержке государства способно принести значительные выгоды всему обществу. В 1980-х годах количество конференций увеличилось настолько, что четырехпроцентного сбора с гостиничных номеров хватило, чтобы оплатить строительство Муниципального общественного/конференц-центра округа Орандж, половины крытой спортивной арены Орландо и часть реконструкции стадиона Citrus Bowl (DePalma 1991).

Помимо Орландо, Диснеймир повлиял и на формирование других мест. Успех, которым пользовались среди покупателей и критиков жилые комплексы – микрорайоны со строгими правилами строительства и дизайна, такие как Сисайд во Флориде, спроектированный архитекторами Андре Дони (Andres Duany) и Элизабет Платер-Зыберк (Elizabeth Plater-Zyberk), показал, что людям нравится благообразный авторитаризм, по крайней мере до тех пор, пока он основывается на визуальных критериях. Менее амбициозные девелоперские проекты по воссозданию зеленых предместий а-ля XIX век также пользовались большим спросом. Однако и городок из прошлого, и зеленое предместье – это не только эстетическая концепция; такие проекты подразумевают и более широкие стратегии общественного контроля. Организация пространства осуществляется в том числе путем тщательного распределения населения по возрасту и уровню доходов. Все это идет рука об руку с признанием внутренней политической власти. По иронии судьбы местные власти устанавливают и некоторые правила, диктующие разнообразие. К примеру, в Сисайде не может быть двух одинаковых белых частоколов. Есть нормы, регулирующие плотность, размер и стиль построек, а также использование пространств. Контролируемое разнообразие определяет эстетическую силу места. В социальном плане это пространство для среднего класса, эквивалент Главной улицы Диснеймира. Оно воспроизводит замкнутость белого среднего класса 1950-х – безопасное, социально однородное поселение – в допустимых рамках эстетического разнообразия.

Поскольку четыре пятых всех посетителей Диснеймира – взрослые люди, то и общий вид этого парка должен соответствовать их желаниям. Диснеймир стал воплощением визуальной стратегии целостности, частично основанной на униформах служителей и поведенческих нормах, частично – на производстве целого набора сцен, в которых каждая деталь является легко понятным знаком того, что она представляет в общем нарративе, будь он выдуманным или реальным (см.: Boyer 1992). Кроме того, в Диснеймире используется визуальная стратегия, в соответствии с которой все неприятные ситуации – вывоз мусора, ремонтные работы, транспортировка грузов и уборка – остаются невидимыми постороннему глазу. Диснеймир использует сжатие и уплотнение, выравнивая наш опыт до легкоусваяемого нарратива и ограничивая визуализацию до набора избранных символов. Несмотря на захватывающие дух аттракционы, Диснеймир держится на фасадах. Вам не попасть в Заколдованное королевство, но это и есть центральное место Диснеймира.

Эти визуальные стратегии повлияли на архитектуру торговых комплексов, использующих историческую тематику, таких как South Street Seaport в Нью-Йорке, и торговых центров с аттракционами, к примеру West Edmonton Mall в Канаде. Они, подобно Диснеймиру, организуют место потребления как некий всеобъемлющий опыт, как в торговом центре Mall of America в Миннесоте. Определение мест потребления через внешний облик особенно выгодно в символической экономической деятельности транснациональных корпораций, которые стараются совместить продажу продуктов, услуг и земли. Самым ярким примером этому служит, конечно же, Диснеймир. Далее идет курорт Эшли, или «городок отдыха», построенный Laura Ashley Company в Японии, где компания, производящая предметы домашнего обихода, ткани и одежду, проектирует и продает гостиничные номера, рестораны, сады, конюшни, вертолетные площадки, квартиры и дома (Gandee 1991). Процесс рассматривания и составляет опыт пребывания. Умелое управление визуальным образом укрепляет рыночные позиции.

Принципы управления пространством, применяемые в Диснеймире, оказывают влияние и на нью-йоркские бизнес-инициативы по развитию района (БИРРы, см.: главу 1). Их первоочередная задача – очистить территорию, убрать с нее весь мусор, который не смогли убрать соответствующие городские службы. Далее они обеспечивают безопасность на вверенной им территории путем возведения барьеров или ограничивают доступ иным образом, а также вводят правила поведения. Эта стратегия поддерживается силами частных охранных фирм. Они контролируют передвижение людей путем организации людского потока по общественному пространству и устройства мест, где можно присесть. При этом подразумевается, что присесть могут не все. Осуществлять социальный контроль можно и через влияние на нормы телесной презентации. Стандарты внешнего вида, установленные для работников Евродиснея, широко обсуждались в прессе именно потому, что для многих казались нарушениями французских традиций. Как можно запретить французу носить бороду, а француженке – черные чулки? Впрочем, в любой культуре дресс-код – это способ регулирования порожденного обществом разнообразия. Посетитель Евродиснея – проживший много лет в Париже американец – заметил, что, выполняя диснеевские правила, французские работники становятся похожи на «профессионалов»; в них проявлялась цивилизованность другого порядка. «Пожалуй, можно прийти к заключению, что классовые различия в Евродиснее стираются, пусть и всего на несколько часов» (Zuber 1992, 15).

Подобные социальные стратегии производят политический эффект, поскольку создают впечатление доверия между незнакомыми людьми. Оно отличается от того фатального доверия, которое испытывают друг к другу пассажиры на борту самолета или в одном вагоне нью-йоркской подземки. Его можно сравнить с приветливым, но сдержанным поведением, которое встречается в небольших деревенских пансионах, где все убеждены, что другие постояльцы принадлежат к тому же социальному типу. Политически здесь важно то, что за нахождение во всех этих пространствах взимается плата. Одна только стоимость билета в Диснеймире, составляющая кругленькую, пусть и не заоблачную, сумму в 35 долларов, обеспечивает некий ценз, некую исключительность, некое чувство уверенности, которое дает отсутствие всеобщего доступа.

Обеспечение ощущения уверенности с помощью управления пространством создает прецедент для частно-государственного партнерства и частных девелоперских проектов в городах. Не имея возможности огородить свой участок стеной, они вынуждены сделать его доступным для публики, но не хотят при этом поощрять шатание разного рода бездельников, воришек, бездомных и недисциплинированных личностей. Подобно Диснеймиру, эти учреждения устанавливают практически неограниченный контроль над территорией. Они обладают достаточными фискальными и финансовыми возможностями для предоставления «общественных» услуг. Однако они отличаются от старой системы тем, что подобные услуги не дополняют общественные блага: они их заменяют.

БИРРы, как мы показали в первой главе, приватизируют общественные блага таким образом, что многих горожан это устраивает. Политическая самостоятельность БИРРов обуславливается их финансовой самостоятельностью: в дополнение к установленным для всех законом городским и государственным налогам владельцы недвижимости облагают себя дополнительными местными налогами в соответствии с размером принадлежащей им площади, и налоги эти собираются городскими властями. Затем БИРРы используют эти средства для финансирования проектов по развитию инфраструктуры, за которые местные власти не могут или не хотят платить. Сфера активности БИРРов расширяется из-за неспособности городского правительства обобщить принципы инфраструктурного развития, что, в свою очередь, является проблемой и самих БИРРов (см.: Wolfson 1992).

БИРРы создают собственное ощущение места не только через воссоздание городских служб прошлых эпох (таких, как уборка улиц и поддержание безопасности), но и, вслед за Диснеем, отождествляют тему и стиль с общественным порядком. Наиболее яркий пример – это использование формы работников для повышения узнаваемости БИРРа. В 1992 году БИРР «Таймс-сквер» заказал форму для служащих частной санитарно-гигиенической службы знаменитому театральному модельеру (The New Yorker, July 6, 1992, 12). Теперь куртки и кепки местных дворников красные – под цвет уличных урн, футболки и нашивки – сиреневые, как мусорные пакеты. «До сих пор, – говорит один из работников, – мы носили те же скучные синие рабочие штаны и футболки, что и десятки тысяч других ньюйоркцев. Зато теперь, когда люди видят на тебя на улице, им сразу понятно, что ты из команды “Таймс-сквер”. Эти костюмчики – что надо, я в смысле, это же Бродвей как-никак?»

Стремление БИРРов к улучшению инфраструктуры обусловлено прежде всего ценами на недвижимость. Однако цены эти не только отражают спрос, как писал Дэвид Харви (Harvey 1973). Они отражают ценности Диснеймира: чистота, безопасность и визуальная целостность. БИРР 34-й улицы – вечно заполненной покупателями торговой улицы между Эмпайр-стейт-билдинг и универмагом Macy’s – нанял консультантов по розничной торговле определить общие правила дизайна витрин, чтобы лицо района не было таким неопрятным (Griffith 1992). Долгие годы 34-я была народной торговой улицей, на которую стекались представители рабочего класса из всех этнических групп. Однако когда Macy’s объявил о банкротстве и реорганизации в 1991 году, а в 1992-м Эмпайр-стейт-билдинг приобрел частный инвестор, этот базарный вид перестал соответствовать желаемому образу. Громадные, иногда в шесть этажей вывески, мелкие товары, которые вываливаются на улицу с газетных прилавков и из открытых витрин магазинов, фирменные логотипы, названия брендов и магазинов, рисунки на стенах – все это визуально захламляло улицу. Поэтому БИРР решил самостоятельно контролировать исполнение муниципальных правил. Работники БИРРов сообщали властям о таких нарушениях, как непомерно большие тенты над витринами, незаконно установленные уличные прилавки, газетные киоски, которые, по словам помощника комиссара Управления по делам потребителей, «превратились в базарные лотки». За установленное административное или уголовное нарушение виновников ждали штрафы, тюремные сроки или приостановка лицензии. По иронии судьбы, настенные рисунки, вывески и «атмосфера карнавала» 34-й улицы, осужденные консультантами по розничной торговле, оказались теми самыми важными элементами эстетического оживления, которые теперь (после нескольких лет общественной дискуссии) так приветствуются при реконструкции Таймс-сквер.

Принципы управления общественным пространством, которыми руководствуются БИРРы, показывают, насколько важной составляющей идентификации пространства является внешний вид. В некоторой степени значимость визуализации отражает совокупное влияние фотографии, кино и телевидения, все возрастающее с конца XIX века, а кроме того – влияние Диснеймира на общественную культуру. В Нью-Йорке как сторонники сохранения исторического облика, так и приверженцы нового строительства подозревают друг друга в болезни «диснеите», когда речь идет о попытках регулировать или, напротив, отменить всякие ограничения на развитие эстетически или нарративно нестандартных сегментов города (см.: Gill 1991). Градоохранители иногда демонстрируют даже излишнее усердие. В деревне Уотер-Милл на восточной оконечности Лонг-Айленда, куда многие состоятельные ньюйоркцы выезжают на дачу, несколько старожилов обвинили администрацию в «попытке превратить деревню в Диснейленд» за то лишь, что они срубили два дерева ради сохранения ветряной мельницы, которая является памятником национального значения (New York Times, December 30, 1991).

За обвинениями в «диснеите» кроется основной вопрос: какую из визуальных стратегий – сохранение исторического облика, его имитацию или творческое воссоздание – стоит признать наиболее этически обоснованной. Если стратегии, основанные на тематическом представлении, максимально облегчают восприятие материала, сама симуляция выводит производство пространства из присущего ему контекста, таким образом осложняя его критическое декодирование. Более того, симуляция является экономически выгодной, поскольку дает возможность разрабатывать новые продукты с учетом особенностей рынка, а также экспортировать все это на новые рынки, главным образом в Японию и Юго-Восточную Азию. Подобным же образом симуляция дает архитектурным и арт-критикам почву для обсуждения, льет риторическую воду на критическую мельницу. Архитектурный критик из Boston Globe встает на защиту псевдонеогеоргианской офисной башни, построенной в Бостоне архитектором Робертом А.М. Стерном, на том основании, что это «архитектура века симуляции» (Campbell 1992). Далее он восхищается тем, как социальной неоднородности и неорганизованности служащих противопоставляется очевидная эстетическая гармония и политическая целостность, которую подразумевали в своих творениях архитекторы настоящего неогеоргианства в начале XX века. Архитектура постмодерна в сочетании с новой волной презрения к формальностям делают общественное пространство вместилищем спонтанности и хаоса. Но для чего и какой ценой? «Длинноволосый курьер в велосипедных шортах… одним своим присутствием делает из здания театральную декорацию… Девушка-юрист в кроссовках и наушниках, просто находясь в этом помещении, волшебным образом преображает [здание] в музей мертвой культуры и сама становится туристом в этом музее».

Подобно тому, как Диснеймир формирует принципы репрезентации пространства, он также вполне сознательно становится образцом для сферы услуг. Опрос, проведенный среди «сотен экспертов» агентством U. S. News & World Report (July 9, 1990, 74), показал, что Компания Уолта Диснея является лучшим предприятием США в сфере услуг, опережая компании розничной торговли Nordstrom и L.L. Bean. «Диснея» оценили за хорошую укомплектованность персоналом, чистоту и внимательных сотрудников. Если перевести это на язык журнала Harvard Business Review и прочих глашатаев управленческой мысли, это означает, что конкурентные преимущества компании, предлагающей услуги, зависят от качества этих услуг – то есть от того, насколько внешне и эмоционально привлекательно выглядит рабочая сила. Действительно, в течение всех 1980-х годов авторы Harvard Business Review в равной степени подчеркивали необходимость снижения себестоимости и налаживания контакта с потребителем. Обычно умозрительный продукт услуги оказывается по сути социально сконструированным взаимодействием («моментом истины» в терминологии индустрии услуг), в котором работник в большей степени ответственен за управление впечатлением, чем за «настоящую» работу. Диснеймир, безусловно, создает настоящий продукт всеми обозначенными выше способами: чистота, визуальная целостность, общественный порядок. Именно функциональная надежность этого продукта сделала успешным экспорт диснеевских тематических парков из США (и международный успех сетей ресторанов быстрого питания отчасти объясняется этим же). Нельзя, однако, забывать, что персонал Диснеймира выбивается из сил, чтобы каждый посетитель получил гарантированную порцию веселья.

Обязанности, возлагаемые на работников Диснеймира, схожи с обязанностями стюардесс (исторически – женской профессии, см.: Hochschild 1983) и официантов в дорогих, но не слишком претенциозных ресторанах. Если женская занятость такого рода в сфере обслуживания получила название эмоционального труда (emotional labor), работу, выполняемую сотрудниками Диснеймира, можно назвать трудом, вызывающим эмоции (emotive labor). На передовой, в прямом контакте с посетителями часто трудятся артисты – актеры или музыканты, которые только рады возможности надеть костюм и что-нибудь сыграть. Вместе с официантами и некоторыми продавцами эти работники становятся воплощением потребительского опыта. Они скорее «работают в образе», нежели продают продукт. Их наняли потому, что они привносят в работу свой культурный капитал, накопленный вне рабочего места. Их способность имитировать душевную близость с клиентом сродни той, что демонстрируют успешные продавцы одежды: если это женщина, то она – само воплощение «стиля», если мужчина – часто гей – он раскроет «потенциал» вещи для гардероба (Peretz 1992).

Представление об идеальном работнике сферы услуг заметно отличается от «постфордизма» – некоторые критики усматривают его в современных принципах организации промышленного производства. В противоположность постфордистскому представлению о трудовом процессе как требующем гибкости, самостоятельности и умственного вовлечения, многие предприятия сферы услуг, напротив, строят рабочую политику на предельной стандартизации труда, многоступенчатой системе управления и монотонно повторяющихся действиях. Поскольку непосредственный контакт с клиентом чрезвычайно важен, а начальство не в состоянии постоянно напрямую отслеживать его выполнение, качество продукта зависит от стандартизации поведения обслуживающего персонала. В модели Диснеймира для этого необходим конкурсный отбор, обучение, четко определенная корпоративная культура, целью которой являются и отождествление работника с компанией, и выработка самодисциплины. «Заставить людей улыбаться невозможно, – говорит директор трехдневных обучающих семинаров, которые Компания Уолта Диснея проводит для топ-менеджеров других компаний. – За одно посещение каждый гость Диснеймира видит в среднем 73 работника. Мы, конечно, не в состоянии контролировать каждого из них на протяжении всего рабочего дня, вместо этого мы стараемся, чтобы они восприняли нашу корпоративную культуру» (McGill 1989).

Этот урок пригодится компаниям, чей бизнес зависит от местных представителей. Производитель домашних систем сигнализации, посетивший диснеевские тренинги для управленцев, говорит: «Контролировать “момент истины” на местах можно только через создание культуры, которая дает нашим работникам представление о том, что хорошо, а что плохо. Если мы хотим конкурировать с японцами, нам нужно развивать именно это направление». Администратор больницы в Нью-Йорке также применил стратегии Диснеймира при решении проблемных ситуаций в больнице: «У них длинные очереди, посетителям приходится подолгу ждать, и у нас складывается похожая ситуация, когда ломается какое-то оборудование и людям приходится ждать дольше, чем хотелось бы» (McGill 1989).

Программы обучения сотрудников складываются в Диснеевский университет. Обязательный для сотрудников-первокурсников курс «Традиции» – это однодневная обзорная экскурсия по всей территории и демонстрация слайдов. Так новобранцам преподают историю компании через ее основные продукты и образы. Затем начинаются занятия по диснеевскому языку, на котором персонал называют «исполнителями ролей», а выход на работу – «выходом на сцену». Правила профессионального поведения преподаются в форме слоганов, например: «Чем занимается “Дисней”? Он делает людей счастливыми» и «Не зацикливайся на себе, сконцентрируйся на работе» (McGill 1989). Работники на руководящих должностях, связанных с непосредственным контактом с посетителями, называются «лидерами» и должны посещать занятия по развитию лидерства и уроки по оценке эффективности деятельности своих подчиненных. Кроме того, все лидеры проходят единовременный курс под названием «Вы создаете счастье», на котором их обучают разрешать конфликтные ситуации и правильно реагировать на жалобы посетителей. Время от времени работники должны посещать эти занятия, чтобы не угасла преданность корпоративным правилам обслуживания или, как выразился один бывший сотрудник Диснейленда, чтобы «пополнить запасы волшебной пыльцы»[21].

Подобно другим позициям в сфере услуг Орландо, заработная плата работников Диснеймира выше минимальной ставки и составляла в 1989–1992 годах от 5,5 до 7,75 доллара в час (Monthly Labor Review, February 1989, 53–54). На самом деле такая почасовая ставка стала поводом для долгого спора между Диснеймиром и 11 400 из его 36 тысяч служащих. При этом тематический парк постоянно ощущает нехватку рабочей силы. В Диснейленде, практически все сотрудники которого живут в районе Лос-Анджелеса, существует программа «Поделись радостью», в рамках которой персонал призывают агитировать друзей присоединиться к их команде. При этом жителей внутренних районов Лос-Анджелеса в Диснейленд стали нанимать только после беспорядков 1992 года.

Интересы работников, которые в основном живут в пригородах, представляет целый ряд профсоюзов, среди которых профсоюз работников общепита, гостиничных служащих, водителей грузовиков, работников сферы услуг, общественного транспорта и международная ассоциация тружеников сцены. В отличие от диснеевского образа слаженной, высокопрофессиональной и красиво исполненной работы в непростых условиях разделение труда между членами этих профсоюзов зачастую затрудняет своевременное выполнение конкретных задач. Неудивительно, что некоторые привилегии нередко зависят от выслуги лет. Поскольку получить «хорошую» смену может только работник со стажем, люди стараются оставаться на одном рабочем месте как можно дольше. После 25 лет стажа, то есть во вполне еще среднем возрасте, можно уже выходить на пенсию, верхний предел которой, правда, ограничен 530 долларами в месяц.

В Диснеймире новенький приходит на самую низкую ставку временного стажера. Затем через позицию постоянного стажера, круглый год работающего по выходным, ночами или в дни летних отпусков, он добирается до постоянного сотрудника на полставки, и наконец до постоянного сотрудника на полную ставку. С первого дня работы в Диснеймире он обязан соблюдать дресс-код и правила, а также постоянно проходить проверки эффективности.

Кроме того, Диснеймир обеспечивает работой большое количество студентов по программе «Всемирный университет Уолта Диснея» и через специальные программы стажировок. В рекламном объявлении журнала Black Collegian (January-February 1990, 94–99) 10—14-недельная стажировка описывается как важнейший опыт осознания преданности карьере в тот критический момент, когда студенты колледжа посвящают свою жизнь будущей профессии. В действительности стажировка – это 30 рабочих часов в неделю с почасовой оплатой на низовой должности в кафе, сувенирной лавке, гостинице или аттракционах; то есть надо будет продавать напитки или игрушечных МИККИ-МАУСов и приветствовать посетителей. Это самые низкооплачиваемые должности в гостиничной и туристической индустрии, но одна из самых высокооплачиваемых студенческих стажировок. Стажировка включает в себя занятия по менеджменту, размещение, деньги за которое с учетом коммунальных услуг и транспортных расходов вычитают из зарплаты, а также возможность пользоваться парком и аттракционами. «Узнай, как сказку сделать былью».

Специальная стажировка по аквакультуре предлагается в рамках Сельскохозяйственной программы для студентов парка «Земля», которая является частью проекта по сельскому хозяйству компании Kraft General Foods в центре «Грядущий мир» в Городе Будущего. Такое соположение научной студенческой стажировки, Диснеймира и корпоративного управления представляется весьма значимым. Несмотря на то что программа по аквакультуре проходит в лабораториях Kraft, все ее участники, включая биологов моря и студентов-практикантов, нанимаются Компанией Уолта Диснея. Каждые полгода на стажировку берут двух студентов. Им выплачивается стипендия 300 долларов в неделю, небольшие подъемные и оплачивается самолет до Орландо. У претендента должна быть машина.

Работая вместе с обладателями научных степеней по различным сельскохозяйственным дисциплинам и еще шестнадцатью профессионально обученными сотрудниками вспомогательного персонала, студенты выращивают 30 сельскохозяйственных культур для парка «Земля». Они высаживают, ухаживают, собирают урожай, устанавливают системы полива, обеззараживают посевы паром. Они участвуют в исследовательском проекте, «который приносит пользу и “Земле”, и студенту» (Walt Disney World Company, объявление о приеме на стажировку, 1992). Если вдаваться в детали, то 20 рабочих часов из 40 посвящаются обслуживанию выставочного оборудования Kraft, включая мойку цистерн. Десять часов студенты занимаются «наблюдениями за состоянием сельхозкультур и живности, уходом, сбором урожая и отловом, поливом и кормлением, приготовлением пищи и удобрений». Шесть часов уходят на сопровождение групповых экскурсий по теплицам, и еще четыре – на обучение, экспедиции и собрания. Больше всего это похоже на низкооплачиваемую работу на экоферме. Зато, возможно, это полезный пункт для резюме.

И хотя сомов, тилапий и окуней, выращенных в парке «Земля», иногда подают в местном ресторане, конечной целью проекта видится внедрение компании Kraft на быстрорастущий рынок разведения пищевых пород в искусственных условиях. С повышением спроса на рыбу во всем мире и сокращением улова в связи с демографическими факторами и загрязнением среды обитания компании, контролирующие производство рыбы, не могут не преуспевать. Именно это заставляет Kraft, Ralston-Purina, Johnson and Johnson и другие крупнейшие корпорации участвовать в исследованиях по морскому фермерству. Несмотря на отсутствие иммунитета к болезням и способности размножаться, выращенная на таких фермах рыба – это то, о чем мечтает потребитель: чистое производство, укомплектованное работниками с научными степенями. Опубликованная Департаментом сельского хозяйства и бытового обслуживания штата Флорида брошюра о выращенном на ферме флоридском гибриде полосатого окуня достойна пера диснеевских «имаженеров»:

Поддержка морских исследований в Диснеймире являет собой соединение материальных продуктов и визуальных символов. Как и сам Диснеймир, символическая экономика допускает несоответствия в исторических материальных проявлениях, как экономических, так и экологических. Купите «свежий стейк из форели, откормленной на ферме отменным зерном», – гласит рекламный плакат в нью-йоркском супермаркете. В символической экономике работодатели нанимают персонал с культурным капиталом или высшим образованием, чтобы он продуктивно трудился и оказывал весьма трудоемкую услугу – удовольствие. Из-за высоких требований к уровню владения языком для непосредственного контакта с клиентом используется «европейский» персонал, «меньшинства» же трудятся в подсобках. Модель Диснеймира предполагает, что местная или региональная экономика может строиться исключительно на сфере услуг, а это, в свою очередь, стимулирует развитие в сфере недвижимости, привлекает другие «чистые» бизнесы и обеспечивает рост предприятий таких творческих направлений, как реклама и развлечения (Zukin 1990).

В этой модели символической экономики создается своя внутренняя стратификация, в рамках которой низкооплачиваемые, временные и состоящие в профсоюзе работники выполняют непрестижные функции, связанные с обслуживанием, охраной и приготовлением еды. Одна из наиболее важных социальных проблем состоит в том, как эта модель справляется с неравенством. Корпоративная культура и гарантированная работа во многом решают эту проблему, однако ценой этого решения может быть физическое истощение, ограничение инициативы уровнем предоставляемых компанией благ и уязвимость для корпоративной пропаганды. Создает ли производство «веселья» тип индивидуальной идентичности, отличный от того, что формирует производство сувениров?

Корпоративные управленцы, завладевшие семейным предприятием Диснеев в 1985 году, сделали ставку на развитие и многообразие новых продуктов массовой культуры, а имеенно на голливудские фильмы, телевизионные программы и видеокассеты со старыми диснеевскими мультиками. Они также занялись развитием гостиниц в Диснеймире и дополнили этот тематический парк новыми аттракционами, привязав каждый из них к таким высокодоходным персонажам шоу-бизнеса, как Майкл Джексон, Стивен Спилберг и Джордж Лукас. Были также подписаны новые «соглашения об участии» с крупными корпоративными спонсорами. Корпоративное сотрудничество для Диснейленда не новость – еще в 1950-х годах Уолт Дисней получил на строительство Диснейленда инвестиции в 500 тысяч долларов и гарантии по кредиту в 4,5 миллиона от телевизионной сети АВС.

В обмен на это сеть получила во владение треть парка и возможность показывать первую еженедельную диснеевскую телепрограмму. Кроме того, «Уолт Дисней» продал «Кока-Коле» исключительное право на продажу прохладительных напитков в Диснейленде, а «Кодак» приобрел исключительные права на продажу пленки. По диснеевской лицензии компания «Голливуд-Максвелл» продавала белье в магазине корсетов на Главной улице, а в соседнем помещении строительная компания продавала недвижимость. В Городе Будущего крупные корпорации, спонсирующие различные павильоны, вложили по 75 миллионов долларов каждая в строительство и гарантированное обслуживание в течение десяти лет.

Под руководством генерального директора Майкла Эйснера (Michael Eisner) и финансового директора Франка Уэллса (Frank Wells) новый менеджмент «Диснея» подготовил новый договор с «Кодаком», по которому последний покрыл часть расходов по строительству аттракциона Майкла Джексона и реконструкции кинотеатров в Диснейленде и Диснеймире. Компания «Дженерал Моторз», которая содержит в парке свой павильон «Мир движения» и предоставляет «официальный автомобиль» Диснеймиру, покрыла часть стоимости совместной рекламной кампании. Новый спонсор – страховая компания «Метрополитен» согласилась потратить более 90 миллионов долларов на посвященный охране здоровья павильон в парке Город Будущего.

В любом случае в границах южных штатов Диснеймир – это тематический парк, который может расширяться до бесконечности. Пока на юге Флориды Диснеймир помогает строить новую туристическую зону для приезжающих из Европы и Латинской Америки, совершенно новый Диснейленд в Анахейме, Калифорния (так называемый Westcot Center) уже сосредотачивается на «человечестве, нашей истории, нашей планете, нашей вселенной». Новый курорт от Диснея будет включать в себя оригинальный Диснейленд, Западный Город Будущего (Westcot)[22], гостиничный комплекс, общую Диснейленд Плаза, где будут смыкаться старый и новый тематические парки, и Дисней-центр, где можно будет пройтись по магазинам и вокруг пруда.

Виртуальная реальность Диснеймира способна не только к экономической или географической экспансии. В визуальном плане Диснеймир – это модель для восприятия и воспроизведения прошлого. Процесс этот значительно облегчается за счет технологий, но тематический парк – это еще и новое, конкурирующее с городским общественное пространство, и именно это привлекает сюда людей. Ключевая проблема, в которой отразился вызов, брошенный Диснеймиром общественной культуре, заключается в том факте, что совершенно искусственное пространство, в котором никто никогда не жил по-настоящему, оказывается настолько желаемым людьми.

Диснейленд и связанный с ним рынок развивался параллельно с телевидением. Как и национальные парки Ниагарский водопад и Йеллоустоун (Sears 1989), Диснеймир появился в поворотный момент – после Вьетнамской войны и до падения Берлинской стены, в «десятилетие стяжательства» – когда американская идентичность была спорной, раздробленной, не скрепленной патриотической идеей. При отсутствии общественной идентичности, которую воплощали бы города, искусственный мир Диснея стал для нас уютным и безопасным местом, виртуальной реальностью наших городов.

Города по-разному навязывают визуальную целостность: это может быть зонирование с обязательными параметрами для офисных зданий, визуальные проявления памяти в исторических районах, определенное истолкование ассимиляции этнических групп на уличных фестивалях, строительство стен, сдерживающих страх. Диснеймир представляется нам важным не только потому, что он подтверждает и усиливает значение культурной власти, навязывающей ви́дение, для управления обществом. Он важен еще и как пример приватизации и глобализации; здесь контролируется социальное разнообразие; здесь задается новая понятийная структура города, структура, которая на предыдущих этапах нашей истории задавалась иными формами общественной культуры. Нынешняя структура основывается на туристическом взгляде, вуайеризме, процветающем благодаря распространению видеокамер и новостям местных телеканалов.

Глупо было бы предлагать людям в качестве альтернативы сидеть дома и ухаживать за садом, но Диснеймир поднимает серьезные вопросы о социальных и политических последствиях рыночной культуры – от культурного туризма до культурных стратегий городского развития.

Непростая история Массачусетского музея современного искусства (MASS MoCA, далее ММСИ) наглядно демонстрирует популярность культурных стратегий развития даже в таких небольших городах, как Норт-Адамс[24]. Старый промышленный город – не самое очевидное место для строительства музея современного искусства. Рассчитывать, что музей будет способствовать туризму, который, в свою очередь, спасет город от экономического упадка, было бы рискованно. Но когда последний завод закрывает свои ворота и ни бизнес, ни правительство не предлагают других вариантов, убедить простых жителей, что их город готов к развитию символической экономики, несложно.

На самом деле в течение всего нескольких лет Норт-Адамсу было представлено два проекта музея современного искусства, каждый из которых по-своему нарушал традиционные представления о том, каким должен быть музей. Первым появился инициированный нью-йоркским Музеем Гуггенхайма мегапроект, по которому этот удаленный уголок Беркширов должен был стать форпостом глобальной культурной империи. Проект заглох, когда исчерпал ресурс политической поддержки, а привлечь достаточный объем частного капитала не удалось. Второй проект пришел ему на смену в 1994 году, был менее амбициозным и предполагал создание регионального центра, обучающего музея, где приглашенные художники находились бы в тесном контакте с местными жителями. Несмотря на различия, оба проекта строились на убеждении, что символическая экономика – это такая форма развития, при которой рабочие места создаются и без серьезной правительственной поддержки. Так ММСИ родился, умер и возродился в качестве культурной стратегии по оживлению депрессивного района.

Илл. 10. Культурный туризм в Беркширах: музеи, фестивали, исторические места

Норт-Адамс не похож на окружающие его холмы и долины северо-западного Массачусетса (см.: туристическую карту Беркширов), которые уже давно стали местом культурно-пасторального туризма. В долинах Беркширских гор проводятся летние фестивали – симфонические, театральные, танцевальные. Зимой покатые холмы становятся горнолыжными склонами, а по соседству виднеется все больше треугольных фасадов американских шале. Здесь же встречаются отремонтированные и возродившиеся к жизни летние коттеджи состоятельных господ и литераторов XIX века. Поместье Эдит Уортон[25] под названием Маунт (The Mount) стало базой шекспировской театральной труппы. На этом благополучном фоне Норт-Адамс с его заброшенным производственным комплексом XIX века и краснокирпичными зданиями заводов, не тронутых модернизацией, выглядит аномалией. В городках, подобных Норт-Адамсу, альтернатив культурному туризму не так много, даже если делать там особо нечего.

Культурные стратегии редевелопмента пользуются большей поддержкой именно в районах, пораженных экономическим упадком или стихийными бедствиями. Старые производственные династии прервались, а новых агентов влияния на их месте не появилось. Зарплаты низкие, работы мало, пустых разговоров много. Поскольку культурные стратегии складывались параллельно с символической экономикой пост-1970-х, они основаны на принципах визуального повышения ценности. Берется непримечательная местная архитектура и «возрождается» таким образом, чтобы там можно было проводить экскурсии, устраивать гостиницы и рестораны, – так создаются избранные ландшафты потребления. Однако у культурных стратегий есть свои ограничения. Выбор в пользу музеев, исторических районов и зон этнокультурного наследия делается только в том случае, если инвесторы не знают, как извлечь из земли, на которой все это располагается, больше выгоды. Приходится ориентироваться на средний класс с его уровнем образования, мобильности и реального дохода. В таких случаях государство, как правило, субсидирует проекты развития под давлением и с помощью влиятельного круга местных покровителей искусств. Важно, чтобы болезненные воспоминания о месте остались в прошлом или же были представлены в эстетизированном виде.

В 1970-х годах культурный туризм был тесно связан с джентрификацией центральных городских районов. Это сочетание давало надежду возрождение городов (без сноса исторических зданий и чувства утраты), на восстановление чувства соседской общности и гордости за свой район. В отличие от практики огня и меча, применявшейся при реконструкции городских районов ранее, культурные стратегии сохранения исторического облика удовлетворяли как недовольство элиты массовыми разрушениями, так и популистский запрос на снижение темпов изменений. В новом направлении развития отразились и пошаговая модель экономического развития, и почтительное отношение к историческим ландшафтам (Zukin 1989 [1982], 1991; Wright 1985; Smith and Williams 1986; Hewison 1987; Logan and Molotch 1987).

В течение 1980-х годов артистический район СоХо в Нью-Йорке, балтиморская Внутренняя гавань с ее магазинами и океанариумом, тематические торговые центры Фанел-холл и Квинси-маркет в Бостоне стали важнейшими точками притяжения туристов. В британском Челтнеме георгианские и викторианские особняки переоборудовали в офисы страховых компаний (Cowen 1990). В Лоуэлле, штат Массачусетс, и в Ланкастере на севере Англии (Urry 1990a) хлопкопрядильные фабрики XIX века стали продвигать как туристические достопримечательности, поскольку они напоминали о минувшем индустриальном веке. Лоуэлл сам по себе интересный случай: в 1978 году местной политической и бизнес-элите при содействии бывшего сенатора США Пола Тсонгаса удалось убедить конгресс превратить целый ряд старинных текстильных фабрик в крупный экомузей и отдать его на попечение Управлению национальных парков (Wall Street Journal, February 1, 1985, 1). Менее успешен пример города умирающего автопрома Флинта, штат Мичиган, в который были привлечены государственные, частные средства, а также помощь различных фондов для создания Автомира – тематического парка, «превозносящего достоинства автомобиля» (Lord and Price 1992, 159). Штат Нью-Джерси пытался привлечь туристов в опустошенные города, построив центр искусств в Ньюарке и океанариум в Камдене, который не смог конкурировать с другими океанариумами Восточного побережья (включая балтиморский), поскольку рыбы в нем плавали недостаточно экзотические, а туристы чувствовали себя недостаточно безопасно (New York Times, October 17, 1994).

В культурных стратегиях редевелопмента сложным образом преломляются темы изменений и устремлений. Общей для всех составляющей является стремление создать «культурное» пространство, в котором туризм сочетался бы с потреблением и стилем жизни. Редевелоперы с удовольствием используют места архаичного быта и трудовой деятельности, но стараются укоренить их в еще более глубоком прошлом. Они встраивают подобные места в образ местной идентичности, сглаживая спорные моменты биографии этих мест. Вне зависимости от кровавого прошлого или современных социальных проблем, такие места приобретают «счастливый облик». Кроме того, культурные стратегии становятся приемлемым для всех средством проведения изменений, они объединяют группы с весьма разными интересами.

Однако меня беспокоит несколько ключевых вопросов. Что есть культурная стратегия – соломинка для утопающего или средство повышения уровня жизни? Как выбрать из культурных стратегий наиболее приемлемую для конкретного места и времени? Будь то портовые доки Лондона или Ливерпуля, превращенные в выставочные пространства, фермерские рынки в общественных пространствах Нью-Йорка, бистро, отвоевывающие куски лобби в стиле ар-деко у пенсионерских пансионатов в Майами-Бич, или речная набережная в Сан-Антонио – все культурные стратегии нещадно манипулируют образом места. Если проект удался, он демонстрирует способность частного сектора четко следовать «логике рынка». Если нет – проект становится очередным подтверждением несостоятельности общественных институтов в вопросах планирования.

Примеры таких городов, как Флинт и Камден, показывают, что есть места, где можно потратить большие деньги на строительство зданий, но туристы все равно не придут и культурные стратегии не заработают. Подавляющее большинство населения в Камдене – латиноамериканцы и чернокожие; во Флинте также значительный процент этнических меньшинств. Чем же отличается Норт-Адамс, если оставить за скобками преимущественно белокожее население?

В 1986 году Томас Р. Кренс, в то время молодой и амбициозный директор Художественного музея Уильямс-колледжа в Уильямстауне, штат Массачусетс, представил встреченный с практически единодушным одобрением план строительства крупнейшего в мире музея современного искусства, чья коллекция, посвященная главным образом крупномасштабным работам 1960—1970-х годов, будет размещена в комплексе из 28 заброшенных промышленных зданий постройки XIX и XX веков, расположенных в близлежащем Норт-Адамсе. Массачусетский музей современного искусства (ММСИ) должен был оказать помощь Норт-Адамсу по нескольким направлениям. Во-первых, принять с баланса местного правительства неликвидную недвижимость и провести реконструкцию. Затем нужно было привлечь туристов в маленький, лишившийся промышленности уголок Беркширов, которого не коснулись предыдущие волны туристического интереса. Помимо 644 рабочих мест в самом музейном комплексе ММСИ, его появление, в теории, должно было привести к созданию рабочих мест в гостиницах, ресторанах и магазинах, ориентированных на туризм (Massachusetts Museum of Contemporary Art 1989a, sec. 2, p. 9).

Даже когда в 1988 году Кренс переехал в Нью-Йорк и стал директором Музея Гуггенхайма, он продолжил разрабатывать проект ММСИ, а возглавляемый им музей стал его управляющим партнером (однако впоследствии музей отказался от этого статуса). В рамках таких тесных взаимоотношений крупные произведения искусства, принадлежащие Музею Гуггенхайма, могли бы храниться и выставляться в Норт-Адамсе, который в таком случае выполнял бы роль крупнейшего северного филиала музея (см.: карту). Все это согласовывалось с общей концепцией Музея Гуггенхайма, который под руководством Кренса создал целую сеть музеев c новыми площадками в Италии, Испании, Австрии и Центральном Манхэттене, а также планировал создать еще одну – в Норт-Адамсе.

Илл. 11. Расположение ММСИ по отношению к Нью-Йорку и Бостону. Источник: Массачусетский музей современного искусства 1989а

Потенциальный рост занятости много значил для Норт-Адамса. Плотность населения в гористой и сравнительно изолированной западной части Новой Англии никогда не была столь высока, как в ее южной части и Нью-Йорке. В нескольких затерянных в холмах городках двести лет тому назад было больше жителей, чем сегодня. Больше всего жителей – 24 200 человек – в Норт-Адамсе было зафиксировано в 1900 году, к 1970 году эта цифра снизилась до 19 195, а в 1990 – до 16 797. В 1980 году 15 % населения жили за чертой бедности (Berkshire County Regional Planning Commission 1985). В 1985-м, когда Кренс впервые озвучил свой план создания ММСИ, безработица достигла критического уровня в 14 %, что было ярким контрастом на фоне «Массачусетского чуда», где высокотехнологичные предприятия обеспечили процветание и снизили безработицу до рекордных показателей по всему штату (Thinking Big 1987). Норт-Адамс страдал и от социальных проблем, сопутствующих экономическому упадку. В течение 1980-х город несколько раз занимал первые строчки в статистике штата по подростковой беременности и количеству зарегистрированных случаев жестокого обращения с детьми на душу населения. В 1991 году процент учеников, бросивших старшие классы до получения аттестата, в пять раз превышал средний по штату (Gaines 1992).

Норт-Адамс пережил два периода промышленного роста. С 1860-го по 1880-й в городе процветали текстильное производство, типографии, обувные и кожевенные фабрики (Spear 1885; Cougan 1988). Гидроэнергия реки Хусик, а также ввод в строй одноименного тоннеля в 1875 году создали условия для становления, а после окончания Гражданской войны – роста промышленных предприятий. Норт-Адамс был и важным железнодорожным узлом на пути между Бостоном и Олбани, штат Нью-Йорк. Кроме того, рабочие вели себя смирно. Первые попытки организовать профсоюз, предпринятые Рыцарями св. Криспина[26], провалились, когда работодатели временно заменили местных бастующих рабочих китайскими штрейкбрехерами. После депрессии 1873 года профсоюзы были укрощены окончательно (Spear 1885, 105; Rudolf 1947; McCunn 1988, 33–35). Многие улицы города до сих пор носят названия первых владельцев фабрик.

Упадок текстильной и обувной промышленности 1920-х годов опустошил заводы по всей Новой Англии. Однако в отличие от Лоуэлла и других восточных соседей по штату в 1930-х годах Норт-Адамс пережил второй промышленный подъем, связанный с зарождением электронной промышленности. Небольшие электронные компании воспользовались удачным сочетанием дешевизны фабричных площадей Норт-Адамса и близлежащего Питтсфилда и наличием здесь опытных заводских рабочих. В течение всей Второй мировой войны количество рабочих мест в Норт-Адамсе росло, особенно в период, когда электрическая компания Sprague (позднее Sprague Technologies Inc.) приобрела расположенные на реке типографии Arnold и еще несколько заводских зданий поменьше и организовала производственный комплекс «Маршалл-стрит». Теперь это площадка ММСИ.

Во время войны комплекс производил среди прочего детонаторы для атомных бомб. В период промышленного бума 1950-х завод поставлял множество различных изделий, наиболее востребованными из которых были компоненты для телевизоров. На пике производственной активности на заводе Sprague Technologies трудилось 4 тысячи рабочих, затем количество рабочих мест неуклонно снижалось, пока в 1979 году не достигло 1800. Затем фирму приобрела группа компаний, сформировавших General Electric, а в 1981 году ее перепродали корпорации Penn Central, которая и закрыла завод на Маршалл-стрит в 1985 году. Порядка 1500 сотрудников остались без работы. В период с 1980-го по 1985 год в Норт-Адамсе закрылись еще четыре производственных предприятия с общей численностью 849 рабочих (Seider 1985).

Не считая производственной базы, город может предложить работу главным образом в сфере обслуживания. Расположенный в Уильямстауне Уильямс-колледж, что в пяти километрах от Норт-Адамса, стал для горожан крупнейшим работодателем, после которого идет районная больница Норт-Адамса, действующий завод Sprague и субсидируемое производство (с менее чем 600 рабочих мест), а также Государственный колледж Норт-Адамса. Таков же типичный сценарий упадка производства на севере штата Нью-Йорк и на западе Новой Англии (о Питтсфилде, штат Массачусетс, см.: J. Nash 1989).

Иначе события развивались в других частях Беркширов. Начиная с 1860-х, когда текстильные и обувные производства подхлестнули промышленный рост Норт-Адамса, в Беркширы стали приезжать на лето состоятельные ньюйоркцы. Писатели Герман Мелвилл и Натаниэль Готорн сделали Беркширы своим вторым домом еще раньше. С открытием железнодорожной ветки между Стокбриджем, штат Массачусетс, и Нью-Йорком перемещаться стало значительно проще (Federal Writers’ Project 1939a, 108). С 1890 по 1920 год небольшие деревенские хижины творческой интеллигенции сменились основательными загородными домами, скромно называемыми коттеджами.

В 1902 году, руководствуясь принципами, обозначенными пятью годами ранее в ее совместной с Огденом Кодмэном работе «Украшение дома», Эдит Уортон построила свое поместье Маунт. Ландшафтный дизайнер Фредерик Лоу Олмстед проектировал здесь сады и парки, а архитектурное бюро «Макким, Мид энд Уайт» построило несколько церквей в центре Стокбриджа (Owens 1984). Несмотря на все эти усилия по воссозданию сельских ландшафтов для представителей городских элит, отдыхающие из больших городов ехали в Беркширы за покоем на лоне природы. В описании массачусетского городка Ленокс 1894 года, когда он был на вершине популярности, утверждается, что в городе собирается та же публика, что и в Бар-Харборе, штат Мэн, и Ньюпорте, штат Род-Айленд, – то есть нью-йоркская и бостонская элита. Однако в Леноксе представители элиты предпочитали совершать длительные прогулки и наблюдать за изменением цвета осенней листвы, нежели участвовать в требующих определенного напряжения общественных ритуалах. Тем не менее, когда лучшие участки были приобретены под летние дома и поместья, цены на землю заметно подскочили (Hibbard 1894).

Во время Великой депрессии большинство коттеджей оказались бесхозными. Во многих разместились школы, гостиницы или загородные клубы; другие просто стояли заброшенными. (Когда в 1970 году Маунт начали восстанавливать, поместье было буквально в руинах.) Однако в 1930-х в Беркширах была зафиксирована новая волна туристов, приезжающих ради совместного культурного опыта, сравнимого с недавно организованными в Европе музыкальными фестивалями в Глайндборне и Байройте. Эти культурные туристы также прибывали главным образом из Нью-Йорка и Бостона; многие придерживались на тот момент радикальных взглядов в культуре и политике. Они привнесли городскую культуру в неторопливую сельскую жизнь Беркширов. В отличие от причудливых деревенек Новой Англии, ее буколических ландшафтов, которые вдохновляют фольклор и примитивное искусство, столь развитое в этом регионе, в Массачусетс люди приезжали, чтобы послушать новейшую музыку и оценить новейшую хореографию. В отличие от владельцев коттеджей «позолоченного века»[27] это были культурные туристы из среднего класса.

Поместье Тэнглвуд в Стокбридже с 1937 года стало летней резиденцией Бостонского симфонического оркестра под управлением Сергея Кусевицкого. В репертуар, наряду с произведениями композиторов классической и романтической школ, и прежде всего Бетховена, Вагнера и Малера, нередко попадали современные произведения Бартока и Копленда. В первые годы концерты проходили на открытом воздухе или под тентом наподобие шапито; когда тент сменило капитальное строение, его назвали «Музыкальный навес». С выходом Кусевицкого на пенсию в 1948 году в Тэнглвуде не прекратились выступления звезд и приглашенных дирижеров, среди которых был и Леонард Бернштайн, долгое время сотрудничавший со знаменитой Тэнглвудской летней музыкальной школой. Сегодня в Тэнглвуд приезжает порядка 300 тысяч туристов в год (Lenardson 1987; Pincus 1989).

В еще более сельском Джейкобс-Пиллоу, расположенном неподалеку, в 1931 году был организован Хореографический фестиваль (Jacob’s Pillow Dance Festival), и Тед Шоун, Пол Тэйлор и другие авангардные хореографы середины ХХ века стали проводить летние месяцы в этом регионе (Tracy 1982). В 1950-х годах на территории кампуса Уильямс-колледжа стали проводить Уильямстаунский театральный фестиваль. Под руководством Никоса Псахаропулоса на фестивале вместо незамысловатого летнего репертуара играли серьезные американские пьесы и классику. В Уильямстауне прописался также Институт искусств Кларка (Clark Art Institute) – небольшой, но уважаемый музей с хорошим собранием импрессионистов, созданный усилиями частных коллекционеров, которые уже давно приезжали сюда на лето. В 1970-х экономика летнего культурного туризма была усилена строительством зимнего жилья для лыжников, домов престарелых и еще большего количества летних домиков. Осень отмечается всплеском буколического культурного туризма, когда сезон листопада совпадает с сезоном охоты за антиквариатом.

Однако ни один из этих туристических бумов не коснулся Норт-Адамса. В отличие от затерянных в холмах городков, переживших экономический упадок еще в XVIII веке, где за давностью лет не сохранилось громоздких построек, отвлекающих внимание от созерцания природы, в Норт-Адамсе визуально доминирует промышленная архитектура. Для производственных целей на реке поставили дамбу, площадь одного только комплекса ММСИ на Маршалл-стрит равна десяти футбольным полям, а в домах по-прежнему живут семьи рабочих. Эти потомки ирландских, итальянских и франко-канадских пролетариев отличаются от населения пасторальных городков в холмах. Среди них больше католиков, нежели протестантов, это классические «рейгановские демократы», отдающие свои голоса за правоцентристских политиков популистского толка вне зависимости от их партийной принадлежности. Многолетний мэр Норт-Адамса состоит в Демократической партии. В свою очередь, состоятельные жители соседнего университетского городка Уильямстаун – это в основном демократы либерального толка, но в Норт-Адамсе они считаются сторонниками элитизма.

Запоздалая попытка Норт-Адамса воспользоваться культурными стратегиями редевелопмента была совмещена с более традиционной для городского планирования тех лет практикой огня и меча (Pearl 1989). В начале 1960-х годов в ходе первой из трех фаз городской реконструкции власти снесли 251 жилой дом, не отвечавший современным требованиям, на месте которых были построены небольшой торговый центр и первая очередь проходящей через город скоростной трассы. В ходе второй фазы в конце 1960-х город сносил не только ветхое жилье, но и исторические здания, включая старую ратушу, два банка и одну гостиницу. Большая часть расчищенного таким образом пространства осталась незанятой. Третья фаза пришлась на 1979–1980 годы, когда на части пустующих участков построили супермаркет Kmar и парковку на 400 машин в самом центре города. На государственные средства построили и небольшой торговый центр Heritage State Park, визуально объединенный тематикой местных художественных промыслов. К началу 1990-х годов большая часть тех магазинов обанкротилась, помещения так и остались пустовать. Последний постоялец гостиницы, построенной в ходе третьей фазы реконструкции, съехал еще в 1986 году.

К середине 1980-х годов трудоспособное население Норт-Адамса оказалось в плачевном положении. Профсоюзы потеряли последнюю надежду на привлечение в город промышленных предприятий. В отличие от других регионов, переживающих экономический упадок, в Норт-Адамсе не было попыток открыть даже мелкие производства или коммерческие предприятия. Ходили разговоры о создании музея промышленности, но если в Янгстауне, штат Огайо, построили индустриальный музей, а в Лоуэлле – музей экологии, то в Норт-Адамсе все разговорами и закончилось. Старые идеи исчерпали себя, новых не появилось.

Уильямс-колледж – замечательный плацдарм для запуска культурной стратегии в целях экономического преобразования Норт-Адамса. Помимо того, что здесь работают именитые преподаватели, а летом проходит театральный фестиваль, колледж стал тренировочной базой для целого поколения влиятельных руководителей художественных музеев. Эта сплоченная компания известна как Уильямс-мафия и состоит из мужчин немногим за сорок, наделенных как должностными, так и личными амбициями, поддерживающих тесную связь с соответствующим факультетом колледжа (Nathan 1989). В нее входят директор Бруклинского музея, заместитель директора Национальной художественной галереи, директор Чикагского института искусств, директор Музея современного искусства в Сан-Франциско, директор Художественного музея округа Лос-Анджелес, директор отдела живописи и скульптуры Музея современного искусства (МоМА) и Томас Кренс – директор музея Гуггенхайма.

Выпускник Уильямс-колледжа Кренс, помимо степени магистра искусств, имеет также степень магистра бизнес-администрирования Йельского университета. Когда ему было едва за тридцать, Кренс получил должность директора небольшого Художественного музея Уильямс-колледжа и из старомодного, ориентированного главным образом на учебные программы заведения сделал региональный центр новейшего искусства. До его назначения коллекция была весьма эклектичной. Кренс упорядочил устройство музея, вывел его на профессиональный уровень; под его руководством музей приобрел по крайней мере одну значительную коллекцию (Prendergast collection), провел реконструкцию и добавил к своим площадям 35 000 квадратных футов выставочных помещений (Thinking Big 1987, 36). Кроме того, Кренс устроил несколько вызвавших широкую дискуссию выставок, самой громкой из которых стала экспозиция немецких экспрессионистов. Все это привлекло к нему всеобщее внимание, а также восторженные, а порой и критические, отзывы его преподавателей с факультета.

Когда Кренса назначили директором Музея Гуггенхайма в 1988 году, его впервые назвали «визионером». Не последней по значимости из его инноваций стала попытка решить проблему нехватки площадей за счет интеграции Гуггенхайма и ММСИ. Таким образом он бы воплотил идею, впервые озвученную им в 1986 году (We is gall 1989). В то время Гуггенхайм, как и многие подобные музеи, столкнулся с несколькими существенными проблемами. Во-первых, помещения на Пятой авеню не хватало, чтобы выставить даже малую часть имеющихся работ. До долгожданного открытия второго здания (предусмотренного еще в оригинальном проекте Фрэнка Ллойда Райта, но так и не построенного) в 1992 году музей мог экспонировать не более 1,5 % своей постоянной коллекции. Во-вторых, у музея наблюдался существенный текущий дефицит – почти 2 миллиона долларов при общем текущем бюджете в 11 миллионов. В-третьих, по общему мнению, в преддверии XXI века Гуггенхайм должен был вернуть себе позиции музея именно современного искусства. К работам художников начала XX века, на которых зиждилась репутация музея, важно было добавить современных авторов.

Кренс решил создать новый образ Гуггенхайма как глобального культурного учреждения. Для этого он принялся налаживать тесные связи с заокеанскими музеями, обхаживать потенциальных иностранных спонсоров и открывать филиалы Гуггенхайма в других странах. По мысли Кренса, таким образом музей сможет наладить кругооборот новых произведений искусства со всего света, поучаствовать в распределении заокеанских бюджетов и обрести новый голос в мировой культурной дискуссии. Кроме того, Гуггенхайм сможет усилить свои позиции в Нью-Йорке и успешно конкурировать с более крупными и более известными музеями – МоМА и Метрополитен. Оба этих музея за последнее время значительно расширились (см. главу 4), а Метрополитен еще и увеличил свою коллекцию современного искусства. У Гуггенхайма уже был небольшой музей в венецианском палаццо Пегги Гуггенхайм, и с приходом Кренса он стал расширять свое присутствие в Европе. И хотя куратор коллекции Пегги Гуггенхайм заявлял, что администрация Кренса пренебрегала этим филиалом, довольно быстро стали распространиться упорные слухи, что Гуггенхайм ведет переговоры с городскими властями об открытии новой площадки в здании таможни, возможно даже совмещенной с художественным парком а-ля диснейленд или дорогой гостиницей (Richardson 1992, 21–22). В то же время Кренс договорился об открытии Музея Гуггенхайма под Миланом и рассматривал возможность создания еще одного филиала в Зальцбурге.

Расширение музея всегда вызывает зависть, но такая степень глобализации спровоцировала бурю критики в арт-мире. Более того, под руководством Кренса музей предпринял весьма спорные маневры по выводу некоторых работ из фондов коллекции, когда были проданы известные произведения Кандинского, Шагала и Модильяни. В то же время Гуггенхайм принял большую коллекцию современных художников на сомнительных условиях. Граф Джузеппе Панца ди Бумо передал музею 211 работ американских художников-минималистов 1960—1970-х годов, но только половину безвозмездно. Вторую половину необходимо было приобрести в течение следующих шести лет, за что через пять лет граф обязался оформить первую половину как дар музею.

Перед Гуггенхаймом встала проблема – где взять 30 миллионов долларов на покупку коллекции Панцы и где эту коллекцию разместить (McHugh 1990). Когда расширенный и обновленный музей открылся в 1992 году, критики немедленно разделились на два лагеря. Одни ограничились обсуждением архитектурных изменений, которые в целом оценивались положительно (например: Goldberger 1992c; Kimmelman 1992; Gill 1992). Другие связывали архитектуру и инсталляции со всем набором противоречивых практик – расширение, создание целой сети музеев, продажа работ известных мастеров и приобретение коллекции минимализма – и кляли все это на чем свет стоит (Kramer 1992; Richardson 1992). В частности, критик Хилтон Крамер указывал на то, что переезжать в новое высотное здание не было никакой необходимости, если Кренс все равно собирался распределить постоянную коллекцию по филиалам сети.

С самого начала разным аудиториям представлялась своя версия проекта ММСИ. Разнообразие концепций отобразилось и в модели будущего музея, которая демонстрировалась на выставке «От фабрики к музею», устроенной в 1989 году прямо на площадке. В этой модели из центральной фабричной трубы вылетало слово ART.

Проект, как и задумывалось, финансировался главным образом государством, для чего были выпущены специальные облигации на сумму 35 миллионов долларов. Государство помогало также прямыми грантами, покрывавшими расходы на планирование проекта. Политическая поддержка также имела огромное значение. В контексте политической ситуации в Массачусетсе ММСИ с самого начала рассматривался как местное предприятие (пусть и управляемое крупным международным учреждением), чья основная цель – оживить Норт-Адамс за счет нанесения его на карту культурного туризма, имеющего в Беркширах долгую положительную историю. Тем временем в арт-мире ММСИ представлялся как проект международного значения, связанный с культурными учреждениями по всему миру и в целом независимый от местного контекста. После перехода Кренса в Гуггенхайм в 1988 году предполагаемый музей все чаще рассматривался как одна из составляющих планов глобального расширения Гуггенхайма. В 1989 году Кренс описывал ММСИ как отделение первого в мире международного музея (Weisgall 1989, 35).

В рамках новой стратегии Гуггенхайма музей в Норт-Адамсе одновременно решал и вопрос выставочных площадей для коллекции графа Панцы, и проблему позиционирования музея как авангардного культурного учреждения мирового масштаба. Но сначала Кренсу предстояло оценить рыночные перспективы концептуального переустройства как музея, так и промышленного комплекса в Норт-Адамсе. «ММСИ – это такой музей без собственной коллекции, это музей пространства», – говорит он (Nathan 1988). Кроме того, это музей, где экспозиция не имеет энциклопедический характер, но дает представление о конкретном периоде. По мнению Кренса, с 1970-х годов музеи стали «интерпретаторами культурных эпох», а не «сокровищницами и хранилищами». Таким образом, спектр ММСИ был определен: «это музей искусства шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых». Чтобы понять этот период в искусстве, интересующимся придется поехать в Норт-Адамс (Met Grill 1988). Такое концептуальное переустройство с учетом визуальных особенностей экспозиции вполне подходило произведениям искусства, которые Кренс хотел выставить в Норт-Адамсе: это коллекция Панцы, огромные скульптуры, минималистские работы Дональда Джадда (Donald Judd), представлявшие собой ящики или навесы, и неоновые инсталляции Дэна Флавина (Dan Flavin).

И концепция музея, и само концептуальное искусство, которое там планировалось выставлять, в арт-мире воспринимались неоднозначно. Для начала журналисты выяснили, что некоторые «произведения» коллекции графа Панцы так и не были созданы. Они существовали лишь на бумаге в виде авторских чертежей с пояснениями. Более того, художники заявили, что граф Панца хотел своими ухищрениями лишить их заработка, наняв кого-то за меньшую плату для выполнения части работ. Критики подняли вопрос: что же именно музей покупает у графа Панцы за 30 миллионов долларов (Glueck 1990b; Kramer 1990)?

По иронии судьбы значительная часть арт-проектов 1960-х и 1970-х годов первоначально задумывалась как вызов сложившемуся представлению о произведении искусства как об украшении или предмете коллекционирования. Художники создавали громадные скульптуры, которые не помещались ни в одну комнату, инсталляции, привязанные к определенной площадке, которые невозможно было перенести, планы, существовавшие исключительно на бумаге. И тем не менее на подъеме арт-рынка 1980-х люди стали собирать такие работы. Они стали не только коллекционными, но весьма дорогими. Именно такое искусство идеально подходило для экспонирования и хранения в необычайно вместительных индустриальных пространствах ММСИ. Музеи играют решающую роль в утверждении ценности такого искусства, ведь, несмотря на эскалацию цен на работы минималистов и концептуалистов на непрагматичном рынке 1980-х, частный, не музейный рынок для такого искусства крайне ограничен: очень немногие могут украсить такими шедеврами свою гостиную. Наконец, проект ММСИ был анонсирован, когда минималистское и концептуальное искусство предыдущих десятилетий было на грани утраты к нему интереса и признания критиков. Поэтому создание крупного музея, посвященного такому искусству, было встречено с заметным воодушевлением со стороны многих крупных коллекционеров. Тем не менее, когда возникли сомнения относительно щедрости графа Панцы, многие участники арт-рынка подняли концептуальный музей на смех.

За все время существования проекта он неоднократно оказывался под угрозой срыва из-за финансовой и политической ситуации в Массачусетсе. Вначале национальная пресса приветствовала Кренса как визионера, способного изменить ситуацию («Искусство приходит на помощь», – возвещал Newsweek в 1987 году), не говоря уже о местных газетах, которые видели в ММСИ спасение для Норт-Адамса. Администрация губернатора Майкла Дукакиса была только рада распространить «массачусетское чудо» на отдаленный уголок штата, мимо которого прошел высокотехнологичный бум, и оказывала проекту всяческую поддержку. Однако вслед за суровым экономическим спадом, охватившим Новую Англию в 1988 году, и президентскими выборами, в которых Дукакис проиграл Бушу, поднялась волна критики. Когда вскоре после этого в Массачусетсе разразился налогово-бюджетный кризис, пресса по наводке госчиновников обнаружила в проекте музея значительные изъяны.

Уже в июне 1988 года, за четыре месяца до президентских выборов, нанятый местной газетой Berkshire Eagle консультант по вопросам искусства усомнился в реалистичности музейного проекта, тогда же было решено отказаться от идеи строительства в музее конференц-центра. Сверхоптимистичные прогнозы посещаемости, которые все проглядели в новостном потоке, привлекли наконец внимание общественности. В августе 1989 года исполнители заказанного музеем маркетингового исследования пришли к выводу, что концепция современного искусства, на которой основывался ММСИ, оказалась слишком узкой. «Большинство потенциальных посетителей предпочли бы увидеть интересные ландшафты, театральную или танцевальную постановку, послушать музыку, съездить за покупками в магазин распродаж или книжный магазин, посетить заповедник дикой природы, а не рассматривать современное искусство» (Densmore 1989). Никто не мог с уверенностью сказать, что из Нью-Йорка и Бостона по сравнительно узким дорогам сюда приедет достаточно посетителей, чтобы оправдать вложения государства и держателей акций (Glueck 1990a; Gamerman 1990).

Усугубление бюджетного кризиса в штате поставило под вопрос выпуск облигаций на 35 миллионов долларов, который был уже одобрен законодательным собранием штата, а также выделение 1,8 миллиона долларов из бюджета штата на исследование экономической целесообразности, которое должна была провести возглавляемая Кренсом проектная группа. На самом деле финансирование ММСИ не было напрямую связано с сокращениями бюджета штата, поскольку основные средства должны были поступить через продажу облигаций, а не из текущего бюджета. Однако широкую общественность такие тонкости уже мало интересовали. Для многих это была просто растрата средств на экстравагантный музейный проект, в то время как финансирование важнейших служб существенно снижалось. Когда депутаты Законодательного собрания урезали бюджет на культуру с 27 миллионов долларов в 1988 году до 17,3 миллиона в 1990-м, они стали куда внимательнее отслеживать субсидирование деятельности временного персонала ММСИ. Уже в 1989 году ММСИ пришлось взять заем в 100 тысяч долларов у Массачусетской промышленно-финансовой корпорации, чтобы оплатить 175-тысячный счет за газ, о чем не преминула посудачить теперь уже критически настроенная местная пресса (Berkshire Eagle, July 29, 1989). Тем временем из-за инфляции плановая стоимость реконструкции промышленного комплекса на Маршалл-стрит выросла с 77,5 до 85,7 миллиона долларов.

Тем не менее проект по-прежнему пользовался поддержкой местного населения (Kernek 1990). В октябре 1988 года жители Норт-Адамса выстроились в очередь на день открытых дверей, организованный проектной группой, и с гордостью говорили о будущем музее (Bruun 1988). На благотворительный бал в пользу музея, состоявшийся четыре месяца спустя, не хватило билетов всем желающим (Tichenor 1989). Мэр города Джон Барретт III говорил: «Для меня это чрезвычайно приятный момент. Многие спрашивали – ну кто приедет к вам сюда, на северо-запад Массачусетса? Но вот приехали [на бал] из Германии, из Англии, из Нью-Йорка. В южном округе есть Тэнглвуд и “Джекобс Пиллоу”, но мы сказали: примите нас такими, какие мы есть, – и вот они приняли нас, прямо здесь, в старом фабричном здании» (Boston Globe, February 13, 1989). Местных чиновников привлекало не столько искусство, сколько несколько сотен рабочих мест для местных жителей в штате музея. «Я – пролетарский мэр из пролетарского района, – говорил мэр Барретт, выступая перед Законодательным собранием штата. – Я ничего не смыслю в современном искусстве, и даже не пытаюсь сделать вид, но я признаю современное искусство как двигатель, который может привести к созданию пары сотен рабочих мест в нашем городе» (Gamerman 1990).

Такое отношение отражает почти полное отсутствие альтернатив. Приобрести и реконструировать бывшие заводы Sprague городу было не по карману. С повышением во всем штате налога на недвижимость и в отсутствие всяких надежд на помощь со стороны зарегистрированных в городе частных предприятий, городскому совету пришлось искать новые источники дохода. Низкая занятость местного работоспособного населения создавала напряжение, которое к 1990 году еще более возросло с закрытием несколько заводов и сокращением штата других предприятий. В 1992 году, когда в других частях штата никто уже не приветствовал идею создания музея, как раньше, местный коммерсант заявил газете Boston Globe: «ММСИ – это хорошая идея. В сложившейся ситуации любая идея – хорошая» (Gaines 1992).

Однако культурное и географическое расстояние между Музейной милей на Пятой авеню в Нью-Йорке, где расположен Музей Гуггенхайма, и горсоветом Норт-Адамса было постоянным источником сомнений и недопонимания относительно заинтересованности в проекте как с одной, так и с другой стороны (Bruun 1990). Сомнения только увеличивались, когда речь заходила о выгодах, которые извлечет из совместного проекта каждая из сторон. Поэтому назначение Гуггенхайма оператором ММСИ (New York Times, December 19, 1990) лишь укрепило подозрения, что комплекс на Маршалл-стрит будет использоваться главным образом как запасники страдающего от недостатка пространства Гуггенхайма.

За бюджетным кризисом штата и этическими вопросами относительно роли Музея Гуггенхайма в проекте могло, как за ширмой, скрываться банальное нежелание властей оказывать проекту организационную поддержку. Для Законодательного собрания штата Массачусетс ММСИ был наилучшим поводом для нападок на губернатора Дукакиса. «Это вопрос… приоритетов: либо защищать население и спасать жизни, либо устраивать грандиозные проекты для богатых», – заявил член Демократической партии и депутат от Уксбриджа (Phillips 1990a), городка в юго-восточной части штата, избиратели которого, преимущественно представители среднего класса, всячески сопротивлялись повышению налогов.

Если в Норт-Адамсе политики по-прежнему рассматривали проект ММСИ в качестве двигателя экономического развития, поддержку влиятельного сообщества местных любителей искусства музей уже утратил. Интересующихся искусством жителей устраивали скромные амбиции Беркширского музея, расположенного неподалеку, в Питтсфилде, центре округа, а также экспозиции Музея Уильямса и Института искусств Кларка, расположенных в Уильямстауне. Симптоматично, что примерно в это время совет директоров Беркширского музея уволил энергичного куратора, который занимался «импортом» выставок произведений современных нью-йоркских художников. Немногочисленные местные художники, большая часть которых работает в народном или ремесленном стиле, тоже не ждали особых выгод ни от ММСИ, ни от обещанных проектом студийных пространств. Сомнения, что в связи с открытием ММСИ рынок для местных художников расширится, были весьма велики.

Строительство ММСИ, каким задумал его Томас Кренс, уже вышло за рамки программы адаптации старого здания для использования учреждением культуры. Проект уже не отвечал местным представлениям о необходимом и достаточном, и вклад местных кругов, как политических, так и культурных, свелся к минимуму. Формирование Кренсом звездной команды проектировщиков, в которую вошли всемирно известные архитекторы Франк Гери (Frank Gehry) и Роберт Вентури (Robert Venturi) и архитектурные бюро Skidmore, Owings & Merrill из Чикаго и Bruner/Cott & Associates из Кембриджа, штат Массачусетс, подчеркнуло разницу в ресурсах музея и города. Сам принцип сочетания исторических промышленных зданий и концептуального искусства в корне менял стратегию городского развития и реконструкции, которой Норт-Адамс старался придерживаться предыдущие двадцать лет. И хотя стратегия эта привела к уничтожению исторического центра, новая застройка центральных улиц способствовала бы созданию принципиально новой символической географии.

И все же сохранение промышленных зданий на Маршалл-стрит оставалось ключевым коммерческим доводом музейного проекта на местном уровне. С самого начала проектировщики ММСИ осознанно не скрывали противоречий между произведениями искусства, ставшими образцами высокой культуры в ее наиболее международном, лишенном всякого местного контекста выражении, и никак не связанными с историей Норт-Адамса и жителями города, с одной стороны, и принципами сохранения исторического облика, связанными с этой историей напрямую, – с другой. Первоначальный проект ММСИ провозглашал принцип «уважения к этим благородным строениям». В 1989 году во время переговоров о фактическом финансировании работ проектная команда собрала на территории еще не открывшегося музея небольшую экспозицию. Выставка «От фабрики к музею» была посвящена прежде всего промышленной истории этого комплекса зданий и вписыванию будущего музея в этот контекст (Massachusetts Museum of Contemporary Art 1989b).

Экскурсии, которые стали водить по территории, привлекли некоторое количество туристов и ценителей искусства, а также местных жителей, желающих еще раз взглянуть на остановившееся производство, которому они отдали немало лет своей жизни (MASS MoCA Starts Tours of Project 1990). Просторные промышленные здания с центральной краснокирпичной часовой башней посередине стали самым мощным зрительным образом, который могли предложить сторонники музея. Именно эти изображения были использованы в качестве основного визуального акцента в информационных материалах и телевизионной рекламе, снятой в поддержку строительства музея.

В июне 1990 года главный государственный инспектор предпринял попытку урезать государственное финансирование ММСИ на основании того, что такая поддержка не имела законных оснований (Phillips 1990b). В противоречие уставным документам, по которым городские власти Норт-Адамса должны предоставить 10,7 миллиона долларов на запуск проекта, музей получил лишь вклад, равный 500 тысячам долларов. Проектная команда рассчитывала, что в эту сумму будет включена стоимость принесенных в дар произведений искусства и самих зданий электрической компании Sprague на Маршалл-стрит. Несмотря на протесты руководителя департамента экономического развития Массачусетса в администрации Дукакиса, штат начал сворачивать программу поддержки ММСИ. Когда же в ноябре 1990 года на губернаторских выборах победил республиканец Уильям Уэльд, из-за назревающего движения за снижение налогового бремени перспективы выделения штатом средств на завершение проекта музея стали совсем призрачными.

В сентябре 1991 года администрация Уэльда представила свой урезанный проект музея. «Пришло время спуститься на землю, – сообщил журналистам госсекретарь штата по экономическим вопросам Дэниэл Грегори, говоря о первоначальном плане выпуска гарантированных государством облигаций на сумму 35 миллионов долларов, одобренном Законодательным собранием два года назад. – Кто-то, наверное, уже решил, что поймал золотую рыбку». Политики Норт-Адамса ответили, что только сопоставимый по масштабу с первоначальным проект сможет привести к отдаче, необходимой для устойчивого экономического развития (Phillips 1991).

18 октября 1991 года после длительных споров администрация Уэльда одобрила финансирование ММСИ в размере 688 тысяч долларов в течение одного года. За этот год музей должен был привлечь 12 миллионов долларов частных инвестиций (из запланированных 35). Тем временем ММСИ получит необходимые разрешения на строительство. Сотрудники также попросили несколько крупных музеев принять участие в конкурсе на управление площадкой в Норт-Адамсе. Кренс заблаговременно снял с себя обязанности председателя Комиссии по культурному развитию ММСИ, чтобы избежать конфликта интересов. Никто не удивился, а покровители проекта вздохнули с облегчением, когда весной 1992 года конкурс выиграл музей Гуггенхайма (Densmore 1992). В конце года губернатор Уэльд продлил срок, данный ММСИ на привлечение частных инвесторов, еще на семь месяцев.

Проектная команда музея пропустила несколько распоследних сроков, поставленных руководством штата, но так и не смогла найти финансирование для проекта среди частных покровителей искусства. Интерес же, высказанный несколькими девелоперскими компаниями, так и не был подкреплен финансовыми обязательствами. В 1993 году сотрудники музея вдвое урезали себе зарплату. Тем временем в Нью-Йорке оборотный фонд Музея Гуггенхайма таял на глазах. Несмотря на успешную компанию по сбору средств, штат музея претерпел сокращения, рабочие часы урезали как в основном музее, так и в филиале в СоХо, а библиотека была и вовсе временно закрыта (New York Times, February 3, 1994). Казалось, что проект ММСИ уже можно похоронить.

Однако в 1994 году новый консорциум учреждений культуры предложил свое ви́дение проекта (Sliwa 1994a), не такой масштабный и более пригодный для пошаговой реализации. Новый ММСИ – это музей с выставочным и театральным пространствами, а также производственной лабораторией. В управляющий консорциум вошли: хореографический фестиваль «Джекобс Пиллоу» в Беркширах и две сторонние организации – Лос-Анджелесский центр японской диаспоры в Америке и Бруклинский семинар по американской истории. Четвертым управляющим партнером должен был стать новый организованный художниками музей – Коллекция Норт-Адамса. Среди партнеров с ограниченной ответственностью в прессе упоминались Музей Гуггенхайма, Строительная компания Диснея, Государственный колледж Норт-Адамса, Центр искусств Уокера в Миннеаполисе, Фонд Хенсона, Бруклинская академия музыки и театр Флин в Берлингтоне, штат Вермонт (Sliwa 1994a; Borak 1994). Губернатор «сначала был настроен по отношению к проекту весьма скептически, но постепенно стал проявлять заинтересованность, потом оказывать поддержку… и наконец стал его горячим сторонником» (Sliwa 1994a). Возможно, губернатор изменил свое мнение, потому что новым директором ММСИ стал Сэмюэль Миллер, управленец от искусства, за плечами которого солидный список финансовых и художественных успехов фестиваля «Джекобс Пиллоу» (Borak 1994).

По словам президента Семинара по американской истории, задача нового проекта ММСИ – создать арт-центр, которым постоянные жители Беркширов могли бы пользоваться круглый год, а кроме того «закрепить успех летней культурной экономики Беркширского округа» (Sliwa 1994b). С учетом этих целей, решено было приглашать художников во временные резиденции – предоставлять им возможность жить и работать в Норт-Адамсе, создавать там новые проекты и техники. Они будут проводить обучающие семинары и мастер-классы, сотрудничать с местными музыкантами, художниками, актерами, мастерами различных ремесел. В выставочной части музея – музея в традиционном понимании – будут демонстрироваться работы не концептуалистов и минималистов 1960-х и 1970-х годов, но более известных современных художников-абстракционистов и авангардистов, включая таких, как Роберт Раушенберг (Robert Rauschenberg), Агнес Мартин (Agnes Martin), Ричард Таттл (Richard Tuttle), Эльсуорт Келли (Ellsworth Kelly) и Луиза Буржуа (Louise Bourgeois) (Sliwa 1994b).

Шумиха вокруг нового проекта поднялась ничуть не меньшая, чем в первый раз. «Музей пространств» Кренса сменила концепция «единой среды», где встречаются «замысел, производство и восприятие произведений искусства» (Massachusetts Museum of Contemporary Art 1993). Если согласно первоначальному проекту в музее должны были выставляться произведения искусства намеренно антигероической направленности, которые лишь подчеркивали героический характер их создателей, в новом проекте акцент делался именно на процессе создания; планировалось «вывернуть наизнанку работу художника, обнажив перед зрителями происходящее за кулисами, за стенами художественной студии, вовлекая их самих в процесс создания произведений». Художник – это не герой, но добрый ремесленник, учитель, исполнитель и исследователь. При визуализации славных страниц местной истории в проекте обнаруживаются даже некоторые элементы Диснеймира. В сценарии, озаглавленном «Представьте себе ММСИ», новые проектировщики видят посетителей, которые,

Новый проект подразумевает создание «единой среды» через целевое использование различных зданий заводского комплекса для нужд разных видов искусств. В одном здании расположится музыкальный центр; «оборудованное по последнему слову техники звуковое пространство ММСИ станет для многих исполнителей хорошей альтернативой коммерческим студиям Нью-Йорка». В другом здании разместятся танцевальные труппы, как местные, так и гастролирующие. Третье здание будет оборудовано для мастеров шелкографии и других художников, готовых открыть для публики свой творческий процесс. Пространства для репетиций, представлений, «для тихого созерцания»: новый проект дает возможность каждому найти что-то по вкусу – немного истории, немного местной специфики, немного экстравагантных гостей, а еще – место отдыха от суматошного арт-мира Гуггенхайма и нью-йоркского культурного рынка.

Не менее тщательно в новом проекте продуман вопрос о роли музея в экономическом развитии города. «Работая в центре, жилье художники будут снимать в городе; многие товары и услуги, необходимые для партнеров и участников проекта, будут приобретаться здесь же». Более того, в отличие от первоначального плана, по которому местным жителям отводилась роль работников сферы услуг, обслуживающих туристов в гостиницах и ресторанах, в новом проекте говорится о более значимых позициях, о работе с перспективой: «Работа в центре – от помощи посетителям и обслуживания точек общепита до оформления выставок, производства необходимого оборудования и новых мультимедийных приложений – обеспечит местным жителям обучение и занятость». Музейный комплекс поведет Норт-Адамс в мир символической экономики своим путем.

В течение нескольких лет следя за перепетиями и поворотами истории с ММСИ, мы никогда не были уверены в конечном результате. Останется ли музей безо всякой финансовой поддержки штата Массачусетс? Найдет ли Музей Гуггенхайма средства, чтобы осуществить проект согласно первоначальному плану? И если концептуальный музей будет создан, придут ли туда посетители? В чем мы не сомневались, так это в том, что сама идея музея в той или иной форме сохранится. Мы были уверены, что исключить культурную стратегию реконструкции не удастся никому.

Тем не менее история чуть было не построенного в Норт-Адамсе, штат Массачусетс, концептуального музея и последующего изменения проекта поднимает серьезные вопросы об искусстве, региональной идентичности и глобальной культуре.

Еще в период, когда проект ММСИ воспринимался как часть расширяющейся международной сети музеев Гуггенхайма, встал вопрос – сохранять ли культурное наследие отдельных мест с их локальной идентичностью или же стараться привести их к некоему единообразию? Не затмит ли концептуальный музей авангарда скромные традиции народного искусства Норт-Адамса? Поможет ли сохранение старых фабричных зданий поддержать идентичность местного рабочего класса? При любых обстоятельствах, если музей начнет определять местную идентичность, это приведет к вероятному разрушению культурных представлений, на которых держится сообщество. Когда в условиях хрупкой экономики такое сообщество оказывается в финансовой и эмоциональной зависимости от транснационального музея, трагичность ситуации приобретает ироничный оттенок.

Авангардное искусство, как правило, ассоциируется с большими городами, но постепенно распространяется и на другие территории. Туризм может ускорить этот процесс, как это уже произошло с современной музыкой и танцем в Беркширах, однако процесс этот имеет свои пределы. Музеи за пределами крупных городов редко выставляют авангардные работы. Локальные учреждения выполняют скорее образовательные и кураторские функции, увековечивают местную историю. В таких музеях хранятся окаменелости, найденные в здешней земле, картины и скульптуры местных художников, их экспозиция носит скорее энциклопедический, нежели тематический характер.

Найдет ли своих поклонников в сельской или непритязательной среде концептуальное минималистское искусство, а также его последователи феминистской и прочей направленности? До сих пор постоянные посетители летних фестивалей в Беркширах приезжают на концерты и выставки модернистов и импрессионистов, давно уже ставших частью массовой культуры. Они просто заполняют вечера в своем летнем расписании.

По сути проект ММСИ провозглашал, что место не имеет значения: наслаждаться искусством можно где угодно. Музей в Норт-Адамсе был, по одному маловразумительному выражению, «музеем пространства», что означает примерно следующее: ММСИ нужно воспринимать не как местное социальное учреждение, а как форпост глобальной культуры. В теории Томас Кренс представлял себе, что посетители поедут в Норт-Адамс ради наиболее значимой и представительной экспозиции весьма специфического искусства, созданного неважно где. Такая стратегия работает в музее Гуггенхайма в Нью-Йорке и Институте искусства Кларка в Уильямстауне, однако в ее действенности для Норт-Адамса у многих возникали сомнения. Но кто создает социальный и пространственный контекст, в котором работает та или иная стратегия? Могло ли авангардное искусство сработать в отсутствие критической массы авангардных художников, его производящих и потребляющих, а также публики, уже наученной его воспринимать?

О местной публике в рамках проекта ММСИ думали меньше всего. Помимо расчета на приезжих посетителей и посулов образовательных программ (появившихся как отклик на пожелания политического руководства), основной темой интервью с планировщиками ММСИ, и в особенности с Томасом Кренсом, является приобретение произведений искусства и оценка их рыночной стоимости. Сделки с коллекционерами, другими музеями и государством становятся основной темой проектного предложения. С сугубо экономической точки зрения, в отсутствие зарекомендовавших себя местных потребителей современного искусства или прочной базы культурных учреждений, инвестирование в гарантированные государством облигации выглядело весьма рискованным предприятием. Напротив, в Нью-Йорке, не менее, а то и более Массачусетса пострадавшем от тяжелого бюджетного кризиса, гарантированный городом заем в 60 миллионов долларов на финансирование реконструкции Музея Гуггенхайма не вызвал недоуменных вопросов. В Нью-Йорке есть сложившаяся общность потребителей авангардного искусства, состоящая из местного населения и туристов, крепкая система элитных учреждений культуры и значительный круг сторонников государственной поддержки искусства. Здесь мы не говорим о финансовых последствиях этого шага для Музея Гуггенхайма, а также об этической проблеме использования музейной коллекции для обеспечения займа.

Однако даже если строительство концептуального музея в Норт-Адамсе – это безумная идея, безумством этим заразились весьма влиятельные и деловые люди. В документ «Основные выводы по итогам исследования экономической целесообразности проекта ММСИ» за 1989 год включено письмо Акиры Тобишимы – президента и генерального директора одноименной японской компании, специализирующейся на инвестициях в недвижимость, в котором он выражает намерение участвовать в строительстве гостиниц класса люкс на территории ММСИ. Выразив благодарность Томасу Кренсу за недавнюю экскурсию по Норт-Адамсу, Тобишима пишет: «Как вам известно, мы владеем гостиницей Stanhope в Нью-Йорке [расположенной напротив музея Метрополитен], и высококлассный отель на территории планируемого музейного комплекса будет способствовать поддержанию образа, которому мы стремимся соответствовать, а именно – владеть и управлять гостиницами в непосредственной близости от учреждений высокой культуры».

Несмотря на всю свою активность, ни разработчики проекта ММСИ, ни местные выборные чиновники не выказали желания озаботиться собственно вопросами искусства или трезво оценить их. Выборные должностные лица и местные жители по-прежнему видели музей прежде всего как средство улучшения экономической ситуации. Общий смысл позиции Гуггенхайма сводился к тому, что музей занялся авангардным искусством потому, что оно интересует критиков, или что оно ценится на мировом арт-рынке, или что оно недостаточно представлено в музеях мира и таким образом дает Гуггенхайму отличную возможность поставить перед собой новую благородную цель. «Для создания новой программы, принципиально отличающейся от направленности других городских музеев, ММСИ будет специализироваться в тех областях искусства, где у него не окажется конкурентов… Уровень музея, его стиль и концентрация ключевых произведений современного искусства сделают ММСИ местом, обязательным к посещению для любого любителя искусства, считающего необходимым ознакомиться с международно признанными музеями» (Massachusetts Museum of Contemporary Art 1989a, 3–7). В исследовании целесообразности проекта неоднократно отмечался «диктат пространства», которое требует работ, созданных специально для этого места, и» длительного процесса восприятия» (Massachusetts Museum of Contemporary Art 1989a, 3–1—3-4). Однако бунта, подразумеваемого этим искусством, когда оно создавалось, как и его связи с более поздними работами во всем этом не обнаруживается. Поместить такое искусство в крупный, только ему посвященный музей означало бы лишить его контекста, в той же степени, в какой лишена его бывшая фабрика, ставшая музеем.

Серьезное искусство в сельской местности – это то, на чем уже многие годы держится туризм в Беркширском округе. Однако если концерты и спектакли в Тэнглвуде, Джекобс Пиллоу и на Уильямстаунском театральном фестивале когда-то и воспринимались как авангардные, сегодня это более или менее классика вперемешку с модернизмом середины XX века. Летом 1993 года шекспировская труппа, чьей летней резиденцией является поместье Маунт, играла как пьесы Шекспира, так и спектакли по рассказам Эдит Уортон. Бостонский симфонический оркестр закрыл сезон в Тэнглвуде концертом Бетховена, а на менее масштабном Фестивале современной музыки три студенческих оркестра сыграли ранние произведения Штокхаузена. На Джекобс Пиллоу были представлены труппы современного танца из Соединенных Штатов и Испании. Значительная часть зрителей этих мероприятий постарела вместе с ними. Сегодня их вероятнее всего больше интересуют работы Луизы Буржуа и Роберта Раушенберга, чем концептуализм с минимализмом.

Кроме того, музейный комплекс такого размера, как ММСИ, подразумевает необходимость решения неизбежных проблем, связанных с масштабом. Еще в начале проекта полный энтузиазма Кренс говорил в одном из интервью: «Мне кажется, немногие могут по-настоящему представить себе то почти осязаемое воодушевление, которое охватывает тебя при работе над проектом такого масштаба… Мы видим ММСИ как небольшой город… А что, если соединить наш комплекс с центром Норт-Адамса, с главными улицами, сделать его частью городка, частью большого города». В исследовании экономической целесообразности проекта в качестве примера интеграции музеев в ткань города приводится итальянская Флоренция (Massachusetts Museum of Contemporary Art 1989a, 4-14). Даже если с пониманием отнестись к подобным восторженным преувеличениям, нельзя обойти стороной следующий вопрос: может ли музей, как когда-то текстильная фабрика, затмить сам город?

Предложение построить крупный музей поднимает вполне определенный круг вопросов, касающийся удовлетворения интересов местной аудитории, установления визуальных связей с городом и понимания всего спектра задач, связанных с переводом промышленного города на рельсы символической экономики. Местные жители могут и не задаваться всеми этими вопросами. Профессор Государственного колледжа Норт-Адамса, изучающий фабричных рабочих, говорит в личной беседе: «Многие приходят на заседание городского совета и часами спорят, повысить ли стоимость наклеек для вывоза крупногабаритного мусора с шести долларов до семи или оставить как есть. А про ММСИ и его влияние на город и слова не проронят».

По той же причине чем больше музеи станут зависеть от государственной поддержки, тем выше вероятность того, что их деятельность будет подчинена стратегии экономического развития. Культуру в таком случае ценят главным образом за потенциал создания рабочих мест в сфере обслуживания, за возможности присоединения к сети гостиниц и ресторанов, за «пропускную способность» и привлечение платежеспособной публики.

Определенный конфликт есть и между экономическим переустройством и экономической ценностью частных коллекций искусства. В одном из интервью Кренс говорит: «Толковый коллекционер, видя, что ситуация развивается в правильном направлении, постарается вступить в дело». Таким образом, рыночное продвижение коллекции немногим отличается от продвижения музея, продвижения культуры в целом. «Вы видели революцию, которая произошла в Олимпийских играх после Лос-Анджелеса [1984]. Это называется рыночное продвижение Олимпийских игр… Если мы получим ММСИ и правильно распорядимся этим ресурсом, я совершенно уверен, что мы сможем обеспечить корпоративную поддержку и финансирование [на уровне Олимпийских игр]» (Johnson 1988, 98). Обозначившееся после 1990 года падение рынков искусства и недвижимости предостерегает публику от стремления поживиться за счет подобной синергии. Более того, общество могло устать от непременной коммерческой подоплеки расширения крупнейших музеев в 1980-х. Не исключено, что и маркетинговые стратегии музеев достигли своих пределов. Когда же речь идет о концептуальном искусстве, произведения которого зачастую так и остаются набросанными на бумаге тезисами, к экономическим выгодам от такого искусства общество вполне может отнестись со здоровым недоверием.

Успех музейного и туристического комплексов в Норт-Адамсе, безусловно, создаст напряжение между развитием туристической индустрии и качеством жизни в маленьком городе. В лучшем случае местным жителям придется мириться с такими социальными и экологическими раздражителями, как напряженное автомобильное движение. В худшем – цены на недвижимость взлетят настолько, что местные просто не смогут жить там по экономическим причинам.

Настаивать на несочетаемости «модернистской» экономики Норт-Адамса и «постмодернистской» символической экономики было бы излишним цинизмом. Успех нового проекта ММСИ – в следовании по центристскому пути, основанному на важности институциональной поддержки и учитывающему контекст программы. Официальное одобрение нового проекта ММСИ обозначает границы культурных стратегий редевелопмента. Такие простые факторы, как количество посетителей, политическая поддержка и местное своеобразие, могут представлять собой серьезные препятствия. Самоценность культуры неочевидна вне определенного социального и институционального контекста. Об этом легко позабыли во время головокружительного подъема художественного и финансового рынков 1980-х. В таких условиях концепции и впрямь могут становиться товаром, предметом купли-продажи: от рискованных облигаций до несозданных произведений искусства, от «искусства сделки» до торговли арт-объектами.

Основные параметры символической экономики – каким должно быть искусство, как его следует преподносить и кто будет его производить – должны дополняться учетом стратегических соображений чиновников от культуры и городских проектировщиков. Сопоставляя успешные музеи в Лоуэлле и Олд-Старбридж-Виллидже, штат Массачусетс, с проблематичным ММСИ, можно прийти к выводу о первостепенной важности выбора визуальной стратегии. Какая из визуальных стратегий лучше всего подходит данному региону и публике: панорамное историческое воссоздание или контекстуальная адаптация под новые нужды? Чья культура и чье ви́дение формирует характеристики местной идентичности? Проблемы, с которыми столкнулся ММСИ, особенно ярко высветили два ключевых вопроса развития и поддержания символической экономики: независимость видения, с одной стороны, и разнообразие культурного производства – с другой.

В отличие от Норт-Адамса в Нью-Йорке база для разнообразных учреждений культуры существует уже давно. Кроме того, экономика этого мегаполиса несравнимо сложнее и разнообразнее. Задолго до того, как удаленный уголок Беркширов обратился к культурной стратегии экономического развития, нью-йоркские мэры, ведущие бизнесмены и девелоперы всерьез обсуждали влияние культуры на городское развитие[28]. Уже в 1954 году «Нью-Йорк таймс» писала, что многие руководители корпораций предпочитают обосноваться в Нью-Йорке именно из-за наличия большого количества культурных заведений, включая «театры, оперу и ночные клубы». В конце 1950-х – начале 1960-х годов «материалы [в журналах Fortune и Business Week] описывали стиль жизни руководителей городских предприятий, необходимой составляющей которого были номера люкс в гостиницах, роскошные квартиры, закрытые клубы, превосходные рестораны, модные магазины и культурные развлечения» (Wallock 1988a, 46). При обсуждении плана Нью-Йорка 1969 года вопросы культуры уже считались первоочередными. Культура к тому моменту считалась не столько привилегией старых денег и новых организаций, сколько двигателем экономического роста. Влиятельные люди хотели, чтобы Нью-Йорк стал «американским», а в конечном итоге «мировым» центром символической экономики, фундаментом которой служили финансовый сектор, коммерческие услуги, строительство и недвижимость. Учреждения культуры и культурная индустрия могли сыграть в этом процессе значимую роль.

С 1970-х годов вера в то, что Нью-Йорк – это всемирная столица культуры, воспринималась как дарованный гадалкой оберег от любых проявлений экономического упадка. Признание экономической значимости культуры стало общим местом в речах разных представителей политического спектра. Выступая на конференции, посвященной вопросам расовой терпимости, организованной в 1993 году Департаментом культуры мэрии Нью-Йорка, заместитель мэра по планированию и развитию в либеральной администрации демократов вскользь упомянула культуру как объединяющую силу: «Роль, которую искусства играют в гуманизации города и укреплении его социальной ткани, может принимать разные формы». А акцент сделала на следующем:

Примерно в то же время Мартин Сегал – бизнесмен и почетный председатель Линкольн-центра – выступил против предлагаемых Городским советом Нью-Йорка сокращений в финансировании культуры, заявив, что культура и искусства в Нью-Йорке – это «мегаиндустрия», ежегодный оборот который, «по самым скромным подсчетам», составляет 8 миллиардов долларов. «Предприятия, связанные с искусством и туризмом, – это одни из самых крупных налогоплательщиков, чьи прямые налоговые выплаты в городской, федеральный бюджеты, а также бюджет штата составляют 2,5 миллиарда долларов» (письмо в редакцию, New York Times, March 12, 1993).

Спустя год, когда по городу стали распространяться слухи, что недавно избранный мэр-республиканец Рудольф Джулиани собирается урезать финансирование небольших некоммерческих учреждений культуры, за что его резко критиковали многие должностные лица, он отозвался так: «Одна из важнейших задач великого города – это поддерживать и сохранять искусства и как часть своего духового своеобразия, и как прибыльную индустрию… жизненно важную для обновления нашей экономики» (New York Times, January 25, 1994). Наряду с растущей численностью производителей культуры, так или иначе задействованных и в сфере обслуживания, и в некоммерческих организациях, всеобщее признание значимости искусств в жизни и экономике Нью-Йорка предполагает, что мы наконец пришли к «художественному способу производства» (Zukin 1989 [1982]).

Однако степень приверженности культуре бывает разная. Чиновникам и девелоперам куда приятнее обсуждать образ города как культурной столицы, нежели выполнять просьбы о поддержке, поступающие от художников, музыкантов, владельцев театров и музейных работников. Сложившееся представление о безусловной ценности искусств нередко рушится, сталкиваясь с конфликтами вокруг использования земли, рабочей силы и финансов. В особенности когда потребность в дешевом жилье для художников не согласуется с экономическими требованиями скорейшей джентрификации, потребность театров в сценических и репетиционных пространствах – с программой строительства офисных помещений в деловом и торговом районе Манхэттена, потребность в сохранении гарантированного количества рабочих мест в оркестровой яме – с необходимостью урезать затраты на оплату труда в концертных залах и бродвейских мюзиклах. Когда ситуация обостряется, культура всегда используется в качестве промежуточной стратегии развития, весьма полезной в периоды неустойчивости и рискованных девелоперских проектов. Людям искусства всегда рады как связующему звену на пути к джентрификации, но, когда стоимость недвижимости повышается, их уже не воспринимают как постоянных жильцов, достойных защиты. Культурные зоны и художественные инсталляции приветствуются там, где провалились планы возвести небоскреб или же девелоперская компания только начинает разрабатывать проект и спонсирует художников. В целом выгоду от синергии искусства, финансового и политического секторов высокое искусство и туристическая индустрия получают исключительно нерегулярно, в виде редких прибылей независимых производителей культуры.

Тем не менее культурные стратегии развития нужны государственным чиновникам. Резкое снижение рабочих мест на производстве и выдвижение на первый план сферы бизнес-услуг требуют новой, более абстрактной репрезентации экономического роста. В Нью-Йорке, как и в Чикаго, Сан-Франциско и других больших городах, некоммерческий сектор, в том числе учреждения культуры, играет серьезную роль в экономике услуг и предоставляет больше рабочих мест, чем производство. Считается, что количество и разнообразие культурных достопримечательностей и вариантов времяпрепровождения составляют важное преимущество городов. Очарование культурной столицы, по идее, должно компенсировать минусы, связанные с жизнью и работой в Нью-Йорке. Более того, еще с начала 1980-х годов исследователи, связанные с государственными учреждениями, утверждают, что культурная деятельность, включая производство телевизионных программ, бродвейские спектакли, музейные экспозиции и аукционы, оказывает серьезное стимулирующее воздействие на городскую экономику (Port Authority 1983, 1993; а также Arts and New York 1978).

Если основной сферой деятельности в городе и является искусство, то едва ли это можно воспринимать как новшество. Нью-Йорк является центром «информации» Соединенных Штатов практически со времени их основания (Pred 1973). Расположенный в центре многочисленных транспортных систем, а также на важнейшем торговом пути, соединяющем США и Европу, к концу XIX века Нью-Йорк становится ведущим центром распространения культурных веяний и тенденций. Здесь продукты культуры появлялись и подвергались перекрестному опылению «высшим обществом», дельцами и непрерывным потоком эмигрантов. Бесконечная череда нуворишей, которые тянулись к представителям старых денег, предоставляла возможности для производства новых культурных символов.

Постоянно растущая концентрация производителей культуры в Нью-Йорке, а также экономические выгоды, которые каждая сфера культуры получала от импорта созданных здесь продуктов – будь то региональные журналы, театральные постановки или новая мода, – в течение века обеспечивали этому городу лидирующее место в культурной индустрии. Говоря на языке экономистов, из сосредоточения производителей культуры, посредников и поставщиков получилась экономическая агломерация. Специализированные социальные анклавы художников, писателей, музыкантов и артистов росли в Нью-Йорке как грибы после дождя, в особенности в центральных районах Манхэттена (Wallock 1988b). Особенно заметным этот процесс стал в 1940—1960-х годах, когда политики холодной войны, боровшиеся с советским коммунизмом методом «культурной свободы», привлекли общественное внимание к нью-йоркской школе абстрактной живописи, сделав город культурной столицей страны, а по мнению многих – и всего мира (Guilbaut 1983).

Что изменилось с 1970-х годов, так это наше понимание культуры и ее отношений с городом. Раньше мужчины и женщины воспринимали «культуру» как удобство, украшение общественной жизни, эдакий глянец. Искусство было символом коллективной самоидентификации, оно напоминало городам и их элитам, что нужно быть еще более благородными, передовыми и в конечном счете более производительными, чем другие (см.: Horowitz 1976). Памятники культуры – общественные пространства, скульптуры, здания – должны были воодушевлять на новые свершения, они в свою очередь были сформированы материальной цивилизацией, которая их замыслила и создала. Культура была свершившимся фактом. Однако сегодняшняя культура – светская, обобщенная, визуальная культура – сущность более гибкая и неоднозначная. Она отвечает на запросы различных групп влияния, которые вступают в конкуренцию как за определение символов, так и за пространства, куда эти символы можно поместить. Культура в таком виде – это агент перемен. Это в меньшей степени отражение и в большей – инструмент материальной цивилизации, когда образы используются не только как годные для продажи товары, но и как основание для роста туристического бизнеса и рынка недвижимости, а также для коллективной самоидентификации. Неоднозначность материальной культуры дает почву для разночтений. Культура – это и предмет общего пользования, и общественное благо, и основа, пусть и нетвердая, экономического роста, и средство формирования городского ландшафта.

Среди всех городов Северной Америки Нью-Йорк, безусловно, обладает самой обширной базой высокой культуры. В 1977 году 30 % всех рабочих мест в сфере искусств в США приходилось на город Нью-Йорк. Выручка городских музеев составляла 25 % от объема выручки всех американских музеев. Доходы от деятельности драматических театров достигали 34 % от доходов всех театров страны. Те же показатели для симфонических оркестров и балетных трупп составляли 29 %. Доля нью-йоркских некоммерческих организаций в сфере искусства – 26 % от всех подобных организаций США (Nonprofit Sector 1982, 3). Спустя пятнадцать лет Нью-Йорк по-прежнему затмевает своих ближайших конкурентов – Лос-Анджелес и Чикаго – по количеству, масштабам и разнообразию крупных культурных учреждений. В городе работает почти 500 коммерческих галерей, 49 музеев, 34 коммерческих театра с годовым бюджетом более 300 тысяч долларов, 31 хореографическая труппа и 26 симфонических оркестров. И самое важное на сегодня – почти половина приезжих, посещающих эти учреждения культуры, говорят, что приехали в Нью-Йорк именно ради культурной жизни (Port Authority 1993).

Если верить приблизительным подсчетам, в 1992 году символическая экономика, в наиболее широком представлении объединяющая художественные галереи и аукционные дома, коммерческие театры, некоммерческие учреждения культуры, кино- и телепроизводство, а также расходы приезжающих специально на культурные события, составляла 9,8 миллиарда долларов в год (Port Authority 1993)[29]. Эта сумма значительно выше более ранней оценки в 5,6 миллиарда долларов, которая так впечатлила вице-мэра. Такие суммы плохо сочетаются с некоторыми показателями экономического упадка, который не мог не сказаться и на культуре: рецессия, повлекшая за собой массовые сокращения, которая началась в городе за два года до того, как распространилась по всей стране, то есть в начале 1989-го; снижение показателей прибыли финансовых компаний, вследствие чего заметно сократилась оказываемая ими спонсорская поддержка, а также непредусмотренные расходы их высокооплачиваемых сотрудников; начавшееся в 1990-х сокращение бюджетов города и штата Нью-Йорк, ставшее результатом дефицита, а также последовательное снижение государственных затрат администрациями Рейгана и Буша. Противоречия между успехами и ростом культурной экономики и общим обнищанием Нью-Йорка отражаются в «рейтинге самых пригодных для жизни городов», в котором участвуют 300 крупнейших городов Северной Америки. Если по оценкам ситуации с преступностью, трудоустройством и стоимостью жизни Нью-Йорк занимает последние или близко к тому места, то в плане искусства и культуры он на первом (Savageau and Boyer 1993).

Три направления культурной деятельности – производство теле-, кино- и видеопродукции, некоммерческие учреждения культуры и расходы туристов – имеют влияние на городскую экономику, которое выражается в миллиардах долларов. Лидер по прямым расходам (1,4 миллиарда долларов), а также по общим экономическим показателям (3 миллиарда) – это теле- и кинопроизводство (Port Authority 1993). Прямые расходы некоммерческих организаций составляют 1,3 миллиарда, а общие экономические показатели – 2,3 миллиарда. И хотя в коммерческих театрах снизились и доходы, и количество постановок, их прямые расходы по-прежнему составляют 451 миллион долларов, а общие показатели – 905 миллионов. Художественные галереи и аукционные дома тратят 398 миллионов на прямые расходы при общих показателях в 840 миллионов долларов без учета продаж. В результате экономического спада в середине-конце 1980-х годов рост приостановился в каждом из этих секторов и наметился снова лишь в 1992 году. В то время как экономические показатели теле- и кинопроизводства выросли с 2 до 3 миллиардов долларов, показатели некоммерческих учреждений и расходы туристов остались на прежнем уровне.

Почти половину операционных расходов составляют зарплаты служащих. Размер этой статьи расходов варьируется от 37 % в художественных галереях и аукционных домах, 48–54 % – в небольших и крупных некоммерческих учреждениях культуры до почти 60 % – в театрах, теле- и кинопроизводстве. Неудивительно, что некоммерческие учреждения, в особенности небольшие организации, постарались урезать расходы путем поиска сторонних поставщиков и перевода части сотрудников на неполный рабочий день. В общей сложности учреждения культуры прямо или косвенно обеспечивают работой 107 тысяч человек. И хотя эта цифра на 8,5 % ниже, чем в 1982 году, количество рабочих мест в культурном секторе сократилось меньше, чем в других сферах экономики. С особым вниманием необходимо отнестись к различению «прямой» и «косвенной» занятости в области культуры. Отчет 1993 года не отражает этой разницы, в то время как в 1982-м она учитывалась. Тогда количество занятых непосредственно в области культуры и искусства составляло 35 323 человека, а остальные 80 тысяч считались косвенно задействованными работниками смежных служб и сферы туризма.

Выгоды от символической экономики не ограничиваются расходами туристов и зарплатными чеками. Развитие города как культурной столицы приводит к созданию качественных преимуществ для экономики услуг в целом. Культурные центры, где проводятся выставки и даются представления, подготавливают публичное пространство для дорогих магазинов и услуг. Располагаясь в центре, они нередко отбирают пространство у предприятий, использующих его для производства, старомодных или безвкусных развлечений, и адаптируют его под «достойные» развлечения, коммерческие и жилые зоны для профессионалов, управленцев и офисных служащих. Кроме того, культурные пространства во многих своих ипостасях повышают экономическую ценность коммерческой и жилой недвижимости. Если в Нью-Йорке XVIII – начала XIX века в культурном фоне района отражалась социальная принадлежность его обитателей, то в XX веке культурные пространства сами способны как возводить, так и разрушать барьеры между классами.

Рост цен на недвижимость вблизи учреждений культуры – совсем не новый феномен. Когда в конце XIX века были построены музей Метрополитен и Американский музей естественной истории, они зарезервировали ключевые точки доступа в Центральный парк и окружающие его районы для представителей высших слоев. Следующее поколение городских планировщиков и архитекторов, участники движения «Град прекрасный», созданного под влиянием Всемирной выставки в Чикаго, разработали более обстоятельные и подробные программы создания доминантных общественных зданий в городских районах, которые должны были привлечь инвестиции в дорогую недвижимость (Boyer 1983, 51–55). Примерно в то же время, но при меньшем участии деловых и политических верхов на Таймс-сквер был создан новый тип общественного пространства с варьете, драматическими театрами и зимними садами, где различные социальные слои смешивались практически до самозабвения (Taylor 1991). Влиятельные ньюйоркцы поняли, насколько важными могут стать учреждения даже низкопробной культуры для придания необходимого контекста строящимся объектам недвижимости.

Рокфеллеры хотели, чтобы Метрополитен-опера переехала в построенный в конце 1920-х годов Рокфеллер-центр. Это им не удалось; вместо оперы они построили Радио-сити-мюзик-холл, где и разместили танцевальную труппу Rockettes. Тридцать лет спустя стараниями «серого кардинала» Роберта Мозеса[30] на деньги федеральных фондов городской реконструкции Метрополитен-опера, Нью-Йоркская филармония, Университет Фордхэма, балетные и театральные труппы объединились в Линкольн-центре сценических искусств, который стал основным получателем финансовой поддержки Рокфеллеровского фонда.

В 1970-х годах образованный средний класс стал настаивать на использовании культуры для нормализации обстановки в городских районах. «Жизнь в лофте» подтверждает эффективность коалиции художников, владельцев домов из среднего класса и политических и социальных элит, которая расстроила планы основных игроков на рынке недвижимости, крупнейших банков (включая Рокфеллеров) и профсоюзов по сносу старых производственных зданий ради строительства многоэтажного жилого или коммерческого массива, скоростного шоссе или стадиона – знаковых для городского обновления объектов (Zukin 1989 [1982]). Архитектурное спасение таких лофт-районов, как СоХо и Трибека[31], привело к созданию базы для культурной экономики, а затем и к заметному коммерческому успеху. Пример этих районов показал, что места с историей и особым характером («достопримечательностями») в сочетании с концентрацией арт-пространств представляют собой не только эстетические ценности, но и потенциал для повышения цен на недвижимость и привлечения коммерческого строительства.

Можно возразить, что «спасение» районов СоХо и Трибека столкнуло экономические интересы деловой и политической элит с их же интересами коллекционеров и покровителей искусства. Впрочем, с самого момента основания в XIX веке «общественные» музеи всячески поддерживали элиты в их общественных, деловых и городских начинаниях. До сих пор учреждения высокой культуры предлагают превосходные возможности для налаживания связей. Их заседания советов директоров – это места встречи и обмена идеями, особенно по вопросам сотрудничества между государственным и частным секторами (о Луисвилле, штат Кентукки, см.: Whitt 1987 and Whitt and Lammers 1991). Начавшаяся в 1960-х годах демократизация этих августейших учреждений едва ли привела к значительному перераспределению ресурсов, которые по-прежнему остаются в руках элит.

Маркетинговые стратегии, сверхпопулярные выставки и использование новых приемов экспозиции, безусловно, несколько расширили аудиторию главных музеев. Учреждения культуры также допустили представителей меньшинств в органы управления и к разработке выставочной политики. Более того, мощь старых элит ослабела с появлением новых источников финансовой поддержки – сначала крупных корпораций и федерального правительства, затем деятелей Уолл-стрит, а также с усилением государственного и общественного контроля над деятельностью учреждений культуры. И тем не менее наибольшие выгоды музеи по-прежнему несут представителям элит, заседающим в советах директоров, а также профессионалам от искусства и состоятельным потребителям культуры из среднего класса, которые их регулярно посещают.

Притом что посещаемость музеев в течение 1960-х годов удвоилась, самой многочисленной категорией посетителей в музеях Манхэттена в будни (25 %) оставались люди, профессионально интересующиеся искусством (Johnson 1969). В 1990-х годах исследование посещаемости четырех выставок в Метрополитен, Музее современного искусства (МоМА) и Музее Гуггенхайма показало, что большинство пришедших принадлежит к обеспеченному среднему классу (24–43 %) – профессионалы, управляющие, директора; за ними следуют профессионалы от искусства (12–17 %) и далее – учителя, студенты и пенсионеры (Arts Research Center 1993). Наивысший процент состоятельных профессионалов был среди посетителей исторической ретроспективы Анри Матисса в МоМА. Из четырех выставок (ещё выставлялись Рене Магритт, Джузеппе Рибера, русский и советский авангард начала XX века) у выставки Матисса был самый высокий уровень узнаваемости, который, впрочем, совпадал с уровнем привлекательности для снобов.

В течение 1980-х годов расширение главных музеев зависело от их способности организовать громкие выставки. Ажиотаж, в свою очередь, подтверждал важность музеев в процессе слияния старых и новых элит. Культурные учреждения Нью-Йорка выработали четкую схему сотрудничества между музеями, магазинами и заинтересованными в самопродвижении филантропами, результатом которой становились общие коммерческие и благотворительные акции (Silverman 1986). Тесное сотрудничество между различными отраслями способствовало сближению работников финансового сектора, политических деятелей, представителей шоу-бизнеса и высшего общества. Являясь крупнейшими культурными комплексами и обладая наиболее тесными связями с элитами, музей Метрополитен и Линкольн-центр сыграли видную роль в этих процессах.

Спекулятивная деятельность в области недвижимости и финансов стала важнейшим источником финансирования для ведущих учреждений культуры Нью-Йорка. Это стало особенно значимо после бюджетного кризиса 1975 года, когда городское и государственное финансирование культуры существенно сократилось. В 1980-х годах частные инвестиции в культуру имели колоссальный общественный резонанс. Музеи грелись в лучах славы новых мультимиллионеров с Уолл-стрит. Покровители искусств поднимали свой престиж, выступая спонсорами больших выставок и крупных проектов в музеях – покупки специального оборудования или строительства нового крыла здания, что было особенно актуально для музея Метрополитен, который продолжал расширение за счет территории Центрального парка и перестраивал уже существующие громадные галереи. Из-за астрономических сумм, заплаченных на аукционах, искусство в целом и коллекционирование в частности попали в центр внимания СМИ. Аукционные дома Sotheby’s и Christie’s воспользовались возросшим интересом к ныне живущим художникам, отчего стоимость работ последних едва не достигла уровня цен на полотна старых мастеров. Новая сеть аукционных домов, художественных галерей, музеев, продюсеров художественных событий, представителей культурной и социальной элит – часто международного уровня – способствовала восстановлению репутации Нью-Йорка как культурной столицы (P. Watson 1992). Как во времена «позолоченного века» в конце XIX столетия, капитал, инвестированный в искусство с 1960-х по 1980-е годы, позволил создать новый целостный ландшафт власти из сумбура финансовых спекуляций.

Зависимость художественных учреждений от финансирования частным сектором, подразумевающего как пожертвования, так и вложения под материальное обеспечение на рыночной основе, создает творческое напряжение между высокой культурой и спекулятивным, частично нерегулируемым, «диким» капитализмом. Эта специфически американская система финансирования искусства еще больше сориентировалась на рынок в ситуации урезания государственных бюджетов, когда учреждения культуры стали еще больше зависеть от продажи билетов, сувениров, а также выбора правильной ниши. Высокая культура во многом стала походить на коммерческое искусство. Художников, когда-то гордившихся своей отчужденностью от рынка, начинают обхаживать новые коллекционеры, и вот они уже появляются вместе в обществе. Молодые художники усваивают уроки коммерческого успеха еще здравствующих старших товарищей и устраивают студии, где их «ассистенты» производят готовые для авторской подписи работы, без конца дублируя один и тот же стиль, либо, наоборот, кардинально меняют манеру, дабы остаться в поле зрения критиков. Музеи устраивают все более зрелищные экспозиции. Аукционные дома, забыв про старинные установления, продвигают себя как глобальный бизнес. Но тут есть одна проблема. Музеи как квазидемократичные учреждения объединяют в себе искусство, финансы и общественное пространство. В 1980-х годах они соединили авторитет искусства с культурной гегемонией новой финансовой элиты, с одной стороны, и политикой общественных благ – с другой.

Илл. 12. Вторжение высокого искусства в общественное пространство. Музей Метрополитен периодически расширяется за счет строительства на территории Центрального парка. Часть здания, первоначально принадлежавшего музею (слева), окруженное массивными пристройками более поздних периодов. Фото Richard Rosen

В этом плане существенную роль играет символическая экономика: производство символов (больше искусства) требует производства пространства (больше пространства). Чем больше пространства отдается под искусство, тем шире становится аудитория учреждений культуры. Однако с расширением аудитории на символическую экономику были возложены новые требования и задачи. С одной стороны, определенные социальные группы требовали, чтобы учреждения культуры соответствовали их желанию быть представленными в канонических формах изобразительного искусства, музыки и театра. Эти группы объединили «этнические» требования представительства их культурного своеобразия с «эстетической» программой профессиональных арт-администраторов и поддерживающих их старых элит. Это, с одной стороны, привело к демократизации учреждений культуры, с другой – потребовало переосмысления ими своей миссии. Кроме того, расширение аудитории учреждений культуры побудило их искать пути к расширению пространства для своей деятельности. Художественные музеи жалуются, что им не хватает помещений, чтобы выставлять коллекции из запасников и расширять сувенирные магазины, чтобы финансировать свою деятельность. Расширяясь физически, музеи и другие учреждения культуры занимают пространства, которые, возможно, имели другое назначение в рамках символической экономики; в особенности это касается строительства высокодоходных объектов. Музеи, особенно в Нью-Йорке, более не являются приложением к комплексным проектам строительства: они уже проекты сами по себе. Это лишь усиливает конкуренцию за землю поблизости от таких музеев, расположенных, как правило, в центральных районах города.

Илл 13. Культурный капитал дополняется рыночным: сувенирный магазин музея Метрополитен на Принс-стрит в Сохо, один из 16 торговых точек музея Метрополитен, разбросанных по всей территории США. Фото Richard Rosen

Всестороннее исследование использования высокой культуры для репрезентации центральных пространств могло бы начаться с музея Метрополитен и Линкольн-центра. Эти учреждения послужили примером для сегодняшних частно-государственных партнерств, наглядно продемонстрировав, как городские элиты воспользовались своим влиянием в правительстве для приобретения территории, находившейся в государственной собственности (см.: Rosenzweig and Blackmar 1992; Caro 1974). Оба этих учреждения распоряжаются общественным пространством, предназначенным для общественного же пользования, которое, тем не менее, остается в частном управлении. Оба инициировали крупные строительные проекты, которые одновременно повышали престиж политической, деловой и социальной элит и обеспечивали покровительство друзьям политиков (среди которых в XX веке появились и профсоюзы) в виде подрядов на строительные работы. Оба заведения претендовали на территорию, которая становилась эпицентром городского развития. Их способность распространять культурную ауру на прилегающую территорию служила нескольким целям. Прежде всего благодаря серьезной поддержке со стороны элит, проект музея оставил позади всех претендентов на эту землю. Он позволил спонсорам и сторонникам проекта произносить высокие фразы о национальном и даже международном престиже и чести города. С точки зрения банальной экономики культурные проекты получили солидные участки городской земли и привязали к себе проекты элитного строительства.

Повышение цен предполагало изменения в использовании земли, увеличение этажности, более плотную застройку: это уже было жилье не для пролетариата, но для верхушки среднего класса, многоквартирные дома для богатых; в районах Верхний Ист- и Вест-Сайд появилась новая физическая и социальная топография. Если музей Метрополитен построили на месте самовольного поселения в недавно открытом Центральном парке, Линкольн-центр вырос на месте жилого района, который обрекли на снос из-за запустения. В начале 1950-х годов городские планировщики впервые стали использовать потенциал очарования культуры в качестве оправдания городского обновления. Линкольн-центром мы обязаны Роберту Мозесу, этому нью-йоркскому барону Осману середины XX века, и Фонду Рокфеллера. Если строительство Линкольн-центра повысило международный престиж Нью-Йорка, то на местном уровне оно подтвердило культурную гегемонию послевоенной элиты.

С тех пор, то есть с 1950-х годов, крупных культурных центров в Нью-Йорке не строили. Однако сам процесс использования культуры для репрезентации центральных пространств претерпел пошаговые изменения: принятие законов об охране исторических районов, расширение музеев, спланированная реконструкция Таймс-сквер. Все три проекта являются продуктом интеллектуальной и политической ситуации, сложившейся в 1960—1990-х годах. История берет начало в мобилизации элит перед лицом сложных задач по реализации крупномасштабных современных проектов реконструкции с привлечением искусства и культуры в финансируемых государством программах экономического и социального переустройства. На разных этапах различные значения понятия «культура» даже в рамках зарождающейся общей понятийной системы настраивали одну группу против другой, их вместе против учреждений, одну часть символической экономики – против другой ее части. Достопримечательности, музеи и Таймс-сквер наглядно демонстрируют некоторые из тех противоречий, которые возникают при совмещении высокой культуры, дикого капитализма и общественного участия. Все три примера, каждый в своем роде, – незавершенные истории символической экономики.

Возможность выбирать исторические достопримечательности и защищать их от новой застройки обозначила коренную перемену в ви́дении города и его центральных пространств. В начале 1960-х годов возникло движение за сохранение исторических памятников, которое, будучи весьма элитарным, отстаивало «мир, который мы потеряли». Под началом архитекторов и критиков, занимавшихся городским планированием, участники движения сосредоточились на достопримечательностях как ключевых зданиях материальной культуры города и символах духовности, которую уничтожила модернистская архитектура. Многие из защищаемых ими построек были общественными зданиями, которые построены знаменитыми архитекторами и использовались как бизнесом, так и правительственными учреждениями. Со временем представление о том, что старые здания являются материальным выражением культуры городов, распространилось и на жилые кварталы с их менее значимыми архитектурными образцами. Распространением историко-охранного этоса оправдывается перемещение представителей среднего класса из одного района в другой и повышение цен на недвижимость в результате джентрификации. Этот процесс совпал со становлением новой концепции городского развития, ключевыми понятиями которой стали децентрализация и местное самоуправление. Таким образом, охрана исторических зданий стала и целью мобилизации масс на низовом уровне, и средством формирования местной идентичности.

В 1965 году, в соответствие со своей новой ролью культурной столицы мира, Нью-Йорк стал первым городом Соединенных Штатов, в котором появилось официальное госучреждение, занимающееся охраной исторических памятников. Путем сложнейших процедур выдвижения и присвоения статуса Комиссия по охране достопримечательностей Нью-Йорка, которая своим правом не рассматривать определенные дела напоминает Верховный суд США, решает, какие здания и районы будут законсервированы. Хотя произведенные на момент получения статуса исторического района изменения принимаются и могут сохраняться, получение статуса сопровождается серьезным моральным давлением на домовладельцев с целью принудить их к сохранению или восстановлению местного «характера». Домовладельцы могут подавать прошение о послаблении в связи со сложным экономическим положением, однако установленное законом визуальное соответствие, как правило, поддерживается всеми. Снос же строжайше запрещен.

Любые изменения экстерьера, а то и интерьера должны быть одобрены Комиссией. Как следствие, организацию постоянно критикуют домовладельцы всех рангов и мастей, возможности которых продавать, ремонтировать и производить какие-либо изменения в принадлежащей им недвижимости напрямую зависят от решений Комиссии. Случается, что исторический пуризм, которого придерживается Комиссия, вызывает нарекания как со стороны домовладельцев, так и со стороны жильцов, чьи интересы она, по идее, призвана защищать. В 1993 году Комиссия не разрешила высадку деревьев в районе Трибека – одном из наиболее экономически успешных примеров сохранения исторического облика в Нью-Йорке, – поскольку городской ландшафт в начале 1800-х не подразумевал деревьев, а именно этот период был выбран за эстетический ориентир. Решение вызвало насмешки в прессе и обществе, Комиссия уступила и позволила высадку деревьев на определенных улицах.

Стоит ли говорить, что сама идея ограничения возможностей редевелопмента – это компромисс. В то время как крупномасштабное строительство по-прежнему считается уделом небожителей, законы по охране исторических зданий позволяют ограничивать его по «историческим» и «эстетическим» причинам. Со времени создания Комиссии эстетические представления приобрели силу закона. Это уже не просто важный критерий, зачастую это единственный правомочный аргумент против новой застройки центральных районов. Дизайн и масштаб (дополнив правила зонирования с их запретом «ненадлежащего использования») стали достаточным препятствием для нового строительства[32].

Поскольку весь центр города не стал сплошной исторической зоной, статус охраняемого объекта получают разрозненные объекты. Документы на получение зданием или районом статуса исторической достопримечательности подаются, рассматриваются и утверждаются в индивидуальном порядке. Поэтому каждый отдельный случай провоцирует тактическое и стратегическое противостояние, в ходе которого обсуждается как эстетическая обоснованность такого пути развития в целом, так и преимущества сохранения отдельного здания или района. Тем не менее за первые 25 лет существования Комиссия по охране достопримечательностей Нью-Йорка приняла на учет 856 зданий, 79 интерьеров и 9 парков и других объектов благоустройства (Goldberger 1990). Кроме того, 52 района с 15 тысячами зданий получили статус исторических. Сопоставление сноса Пенсильванского вокзала в начале 1960-х годов и обсуждавшегося в середине 1990-х годов предложения воссоздать общественное пространство бывшего железнодорожного терминала в сохранившемся здании почты, построенном тем же архитектурным бюро McKim, Mead & White в том же неоклассическом стиле, наглядно демонстрирует степень влияния, которое движение за сохранение исторической архитектуры имеет на Нью-Йорк и его ментальность.

Противоречия между производством символов путем сохранения исторических зданий и производством пространства путем спекулятивного строительства становятся все более острыми. Например, поскольку церковь не может ни снести получившиее статус достопримечательности здание, ни продать право на использование пространства над ним, элитарный приход Епископальной церкви Святого Варфоломея ввязался в крупнейшее судебное разбирательство середины 1980-х с тем, чтобы отменить эти ограничения. То ссылаясь на экономические трудности и необходимость финансировать собственные благотворительные программы, то требуя исключительных прав как благотворительная организация, приход проиграл дело в Верховном суде США. Впоследствии представители церкви и девелоперы прикладывали совместные усилия по лоббированию своих интересов среди членов Городского совета с целью ограничить власть Комиссии по охране достопримечательностей. Политическая подоплека наделения статусом достопримечательности стала очевидна, когда в 1991 году Горсовет перевел рассмотрение спорных вопросов – если собственник против наделения объекта недвижимости статусом достопримечательности – из компетенции Комиссии в свое ведение. Тем не менее сам процесс получения статуса достопримечательности дает членам Комиссии, которая подчиняется непосредственно мэру Нью-Йорка, достаточную степень свободы в высказывании собственного мнения.

Если процесс наделения статусом достопримечательности отражает культурные воззрения, влияние исторической консервации опосредуется рынком недвижимости. Социологические исследования джентрификации показывают, что статус достопримечательности может привести к такому повышению аренды и налогов, что жильцы с наименьшим уровнем дохода будут вынуждены переселяться. Длительная процедура официального согласования и стоимость ремонтных работ в охраняемых государством зданиях приводят к тому, что некоторые владельцы недвижимости сводят эксплуатационные расходы к минимуму, отчего ухудшаются условия проживания. При этом некоторые жильцы, как правило из домовладельцев, добиваются статуса достопримечательности, ориентируясь в первую очередь на то, как будет выглядеть дом, а не на другие источники общинной идентичности – принадлежность его обитателей к определенному социальному классу, этносу, стабильный состав проживающих.

Многие жители исторического района Верхний Вест-Сайд, участвовавшие в градоохранительном движении с середины по конец 1980-х годов, ратовали за сохранение именно визуального образа района, при этом осознавая, что ограничение нового строительства затормозит потенциальный рост жилого фонда. Вслед за тем, как в 1973 году дома XIX века с чугунными фасадами получили статус достопримечательности, в СоХо стали активно селиться художники и те, кто за ними последовал. Получение статуса не позволило сносить здания и затевать в районе крупное строительство; с другой стороны, тот же статус лишь усугубил ситуацию для переживавших не лучшие времена производств, вынужденных покинуть район. Таким образом, охрана исторических памятников не может рассматриваться исключительно в категориях культуры: оценка эстетических характеристик района рынком недвижимости оказывает серьезное влияние на социальный состав жителей.

С точки зрения расового, если не классового самосознания опыт охраны исторических зданий привел к тому, что в городе стали лучше понимать принципы использования символов в производстве пространства. Первый афроамериканец во главе комиссии занимал этот пост с 1983 до 1989 года. В 1989-м мэром Нью-Йорка впервые стал афроамериканец Дэвид Н. Динкинс, и с тех пор членами назначаемой мэром Комиссии по охране достопримечательностей побывали представители всевозможных рас и национальностей. С точки зрения географии это означает, что в Комиссии стало больше людей, выросших за пределами Манхэттена и Верхнего Ист-Сайда. Еще раньше Комиссия расширила список оснований для придания статуса достопримечательности, включив в него исторические поселения афроамериканцев, а также жилища не только патрициев, но и плебса. Результаты, однако, сложно назвать впечатляющими. С 1983 по 1989 год на статус достопримечательности претендовали 12 исторических районов и множество отдельных зданий в Гарлеме[33], однако из 220 зданий, получивших статус за этот период, в Гарлеме расположены лишь четыре, районам было отказано поголовно (Wolfe 1993, 66). В это время возникла интересная дискуссия относительно того, насколько статус достопримечательности может помочь в оживлении района. Главным образом неевропейские этнические и расовые группы использовали силу статуса для изменений социальной базы населения района. В этом случае налицо было превращение понятия достопримечательности из эстетической категории в общественное благо.

Илл. 14. Демократизация или политизация движения за сохранение исторического облика? Танцевальный зал Audubon, где был убит Малкольм Икс, на фоне новых зданий биотехнологических лабораторий. Фото Alex Vitale

Комиссия по охране достопримечательностей всегда охотно шла на контакт с общественными организациями – от Общества друзей чугунной архитектуры и Общества охраны исторического и театрального наследия Нью-Йорка до жилищных комитетов. Все эти организации оперируют прежде всего эстетическими категориями, сложившимися в годы, когда движение за сохранение исторической архитектуры только зарождалось, то есть в 1960—1970-х годах. Однако с конца 1980-х общественные организации из исторически «черных» районов, главным образом из Гарлема, развернули кампанию по присвоению статуса исторической достопримечательности таким заведениям, как танцзал «Одабон» (Audubon Ballroom), где в 1965 году был застрелен Малкольм Икс[34]. История таких мест – это не архитектурная, но политическая история, которая необходима не только для создания политической идентичности местного сообщества, но и, как в данном случае, как аргумент против планов Колумбийского университета построить на месте «Одабона» биотехнологическую лабораторию. Поскольку этот план считался одновременно и важным политическим ходом, и стратегией экономического развития, вопрос о присвоении охранного статуса «Одабону» даже не рассматривался Комиссией. Вместо этого соглашение было подготовлено администрацией президента района Манхэттена и подписано представителями университета и Комиссией по экономическому развитию Нью-Йорка.

В начале 1990-х годов сопредседатель Комиссии по охране достопримечательностей одного из общественных советов Центрального Гарлема предложила кардинально изменить принципы работы Комиссии по охране достопримечательностей Нью-Йорка и рассматривать в первую очередь не эстетические достоинства объекта, а социальные последствия присвоения ему статуса достопримечательности. Выступая за присвоение статуса зданию весьма скромного архитектурного значения, она сказала: «Сегодня нам нужна новая Комиссия по охране достопримечательностей. Все основные достопримечательности уже получили охранный статус. Теперь этот статус может служить поощрением и признанием тех усилий, которые предпринимают жители этого дома и многих других домов» (New York Times, January 26, 1992). Такие доводы применяются не только в районах компактного проживания меньшинств, но и, к примеру, в успешном лоббировании Джексон-Хайтс[35] в качестве исторического района многонационального Квинса. «Это даст нам уважение, стабильность и все, чего заслуживает наш район, – говорит Адриенн Шумович, председатель Совета по благоустройству Джексон-Хайтс, члены которого в течение трех лет добивались этого статуса. – Наш район – это настоящая жемчужина» (New York Times, January 27, 1994, курсив Ш. Зукин).

На собрании Городского совета статус исторического района Джексон-Хайтс присвоили единогласно; отчасти это стало реакцией на глубокое недовольство отдаленных нью-йоркских муниципалитетов тем, что расположенные на Манхэттене власти пренебрегают их нуждами, недовольство, которое вылилось в проведение референдума среди жителей Стейтен-Айленда[36] о выходе из состава Нью-Йорка. Вероятно, смещение от эстетических оценок к прямому общественному влиянию было для Комиссии по охране достопримечательностей превышением полномочий. Комиссия отказалась проводить слушания по вопросу присвоения статуса многоквартирному дому Сент-Агнес – одному из 25 гарлемских претендентов на достопримечательность, подававшему заявку в 1990 и 1991 годах.

В то же время по танцзалу «Одабон» Комиссия не смогла найти решения, которое устроило бы всех. Была сохранена и восстановлена часть фасада, Колумбийский университет, выстроив свои биотехнические лаборатории, обещал нанимать местных жителей в качестве обслуживающего персонала. И все же такой компромисс удовлетворил далеко не всех. Председатель Общества за сохранение и развитие Верхнего Манхэттена, организации, которая добивалась присвоения «Одабону» статуса достопримечательности, сказал: «Это лишь еще один пример того, как умаляется значимость истории чернокожего населения. Малкольм Икс – один из важнейших политических деятелей Америки, при этом мы можем сохранить лишь половину зала, в котором он выступал в последний раз. Что бы вы сказали, если бы театр Форда, где застрелили Линкольна, сохранили только наполовину?» (цит. по: Wolfe 1993, 56). Со вступлением в силу законов об охране достопримечательностей вопрос определения «культурной значимости» здания стал крайне важным для создания нарративов политической истории. Для общественной культуры важно, чей дом получил статус достопримечательности, хотя за решением могут стоять не только эстетические или политические мотивы.

В 1960-х годах градозащитники выступали против сноса и нового строительства, поскольку это вело к утрате исторического наследия. Сегодня, когда взгляды градозащитников приняты большинством, встает вопрос о том, чье культурное наследие мы будем сохранять и чья культура будет основанием для присвоения статуса достопримечательности. Поскольку множество старых зданий уже спасли от сноса, центр противостояния сместился, и теперь борьба идет за расширение критериев, согласно которым определяются центральные пространства. Если раньше градозащитники боролись против уничтожения исторических зданий, сегодня они сетуют на бездарность современного дизайна и архитектуры. Объекты их критики – тематический дизайн и вторичные архитектурные стили, являющиеся свидетельством «диснеизации» города (Gill 1991). Высокие единообразные громоздкие здания, которыми застроена большая часть манхэттенского делового и торгового района (мидтауна), по их мнению, не идут ни в какое сравнение с «историческим городом». Такие здания можно строить на границах исторических районов, где их владельцы смогут получать прибыль от уникального расположения. Таким образом, градозащитники предложили более широкое понимание охраняемого архитектурного наследия, основанное на архитектурно-историческом «контексте» района, нежели на ценности отдельного здания (Oser 1990).

Расширение использования эстетических и исторических критериев при рассмотрении центральных пространств дает возможность распространить понятие культурной столицы на значительно бóльшую часть города Нью-Йорк. Однако производство таких символов зачастую входит в противоречие со спекулятивным производством пространства.

В развитии города как культурной столицы участвуют и большие музеи. С 1970-х годов нью-йоркские музеи были в авангарде становления индустрии «зрелищных» выставок выдающихся культурных продуктов, с достаточно высокой платой за вход, специальными маркетинговыми стратегиями, коммерческими обязательствами и толпами народу. Такие события являются для музеев поводом для весьма настойчивых предложений сделать крупные пожертвования. Когда начался этот период роста символической экономики, основные музеи Нью-Йорка постарались обеспечить свое будущее через планы расширения, в которых слышались отзвуки экспансии финансовых корпораций. Гуггенхайм и МоМА собирались построить по небоскребу, а Метрополитен продолжал застраивать общественное пространство Центрального парка. За этими проектами многие видели самопродвижение новых денег, а также личную заинтересованность городских чиновников и музейных администраций. В течение 1970-х годов сфера искусства – главным образом крупные музеи – была самой быстрорастущей сферой благотворительных пожертвований (Nonprofit Sector 1982).

Потребность публики в культурных продуктах подтолкнула руководство музеев к поиску и применению новых стратегий. Администрация музея Метрополитен изменила сложившейся традиции и стала закупать работы ныне живущих художников. Чтобы стать еще более доступными для широкого зрителя, музеи начали использовать методы репрезентации, заимствованные у телевидения. Они нащупали мотивы, которые нашли отклик в общественном воображении. К примеру, все выставочные помещения МоМА отдали под широкую ретроспективу Сезанна и Пикассо. Музей американского искусства Уитни организовал временные филиалы в холлах центральных офисных зданий, арендовав площади у компаний Philip Morris, Equitable Life Assurance и федерального правительства. С тех пор как подобную идею музейщики отвергли в 1920-х, это был первый случай учреждения филиалов одним из главных музеев страны. В 1980-х годах Музей Гуггенхайма задумал мировую экспансию. На фоне повального закрытия районных кинотеатров и роста популярности окраинных торговых центров нью-йоркские музеи только наращивали свою культурную мощь.

Илл. 15. Музейная башня: предпринимательство в сфере торговли недвижимостью Музея cовременного искусства (МоМА).

Фото Richard Rosen

Получив разрешение расширять свои помещения за счет территории Центрального парка, музей Метрополитен оказался в самом завидном положении. Коллекция музея пополнилась храмом Дендур, несколькими собраниями скульптуры и мебели, целой галереей произведений искусства XIX века, принесенных в дар щедрыми покровителями; Метрополитен фактически создал музей в музее. Серьезные огрехи, допущенные руководством музея при финансировании этих расширений, – превышение бюджета и замена табличек с именами старых дарителей на новые с указанием более щедрых спонсоров, – имели тактический характер (Goldway 1991). В конце 1980-х годов начальство музея подверглось резкой критике, когда стало сдавать пространства музея под вечерние увеселения состоятельных граждан. Разбирательства в меньшей степени затронули практику сдачи в аренду тех же помещений под корпоративные и благотворительные мероприятия.

Музей современного искусства (МоМА) взял на вооружение еще более смелую стратегию: он сам стал девелопером. В 1976 году МоМА представил проект, предполагавший надстроить уже существующее здание на 53-й Вест-стрит 49-этажным кондоминиумом, шесть этажей которго будет отдано музею, а остальные займут квартиры. На месте помещений дирекции и книжного магазина должна была вырасти Музейная башня с 250 квартирами для аренды и продажи (см.:, например: H. Kramer 1976). Однако единолично музею такой проект не осилить. Владельцы коммерческих зданий на 53-й и 54-й улицах выступили против строительства, поскольку высотное здание музея перекроет их арендаторам вид и солнечный свет. Градозащитники и некоторые архитекторы утверждали, что безликая стеклянная башня испортит вид оригинального здания музея, спроектированного в 1930-х годах. Филипом Гудвином и Эдвардом Даррелом Стоуном. Проект предполагал снос нескольких оставшихся на 53-й улице особняков из песчаника, что окончательно лишило бы этот район малоэтажных домов (Hoelterhoff 1977). Кроме того, сам способ продажи музеем прав на строительство вызвал массу вопросов. Сначала была объявлена цена 5–7 миллионов долларов, однако после нескольких недель общественного обсуждения и выступлений в прессе музей поднял цену до более реалистичной суммы в 17 миллионов. Более того, в качестве партнера музей выбрал фирму сомнительной репутации, курс акций которой на фондовом рынке в течение предыдущих пяти лет упал с 25 до 4 долларов за акцию.

И все же высотку удалось построить общими усилиями музея, девелопера и городского правительства путем перераспределения налоговых поступлений и манипулирования планировкой. Такая схема стала новым прецедентом налаживания связей между государственным и частным секторами, связей, установленных Ричардом Вейнштейном, архитектором и планировщиком, близким к мэру Нью-Йорка Джону Линдсею, чьи полномочия закончились в 1974 году, Комитету по городскому планированию и Фонду братьев Рокфеллеров. Вейнштейн не без оснований предположил, что музеям сложно будет справиться с ростом цен на произведения искусства без корпоративной поддержки и финансирования. Однако музеи в состоянии помочь себе самостоятельно – нужно только затеять строительство на принадлежащей им уникальной территории, всколыхнув тем самым рынок недвижимости. Для этого требовалось ввести целый ряд комплексных изменений в законодательство. Прежде всего, городское правительство одобрило законопроект штата Нью-Йорк от 26 июня 1976 года, по которому управление правами на воздушное пространство над музеем передавалось специально созданному Тресту финансирования культуры. Одной из основных задач этого треста стало налаживание схемы возврата прибыли от этого проекта собственно МоМА, а также сбор приравненных к налогам платежей вместо налога на недвижимость (Anderson and Di Perna 1977). Архитектурный критик Ада Льюис Хакстабл пишет, что такая схема «позволяет музею – через трест – назначать девелоперскую компанию, контролировать архитектурный проект и получать налоговую прибыль от проекта, которая в противном случае пошла бы в городскую казну, а также делить с девелопером прибыль» (Huxtable 1977). Приравненные к налогам платежи должны были использоваться Трестом финансирования культуры для расширения МоМА, и эта договоренность с музеем носила эксклюзивный характер.

Органы местного самоуправления могли противостоять расширению МоМА в порядке, установленном Единой процедурой оценки землепользования. В ходе проверки члены подкомитета органа самоуправления высказывали сомнения относительно представленных музеем и трестом доказательств того, что проект строительства приведет к решению и финансовых проблем музея, и проблемы недостатка площадей. В конце концов, членов подкомитета убедили, что и музей, и девелопер сделали все, чтобы добиться получения максимальной прибыли от проекта. В итоге собрание органа местного самоуправления, на которое пришло 150 человек, проголосовало за освобождение музейного проекта от соблюдения ряда градостроительных норм зонирования в связи с экономическими трудностями (Horsely 1977).

По сравнению с проектами Метрополитен и МоМА планы по расширению Музея Гуггенхайма на Пятой авеню казались вполне умеренными. По крайней мере, за рамки собственных владений музея они не выходили. Руководство музея посчитало, что пространства спроектированного Фрэнком Ллойдом Райтом исторического здания совершенно не подходят для постоянной коллекции, и в 1985 году представило план 11-этажной надстройки. В течение трех лет местные активисты, градозащитники и архитекторы противостояли планам расширения музея. По крайней мере одно дело дошло до суда, из-за чего музей вынужден был сначала отложить проект, а потом внести в него некоторые изменения. Истцами выступили несколько культурных организаций и объединений представителей высших кругов, включая Фонд Фрэнка Ллойда Райта и специально созданные группы «Соседи Гуггенхайма» и «Соседи Карнеги». Как и в случае с МоМА, владельцы соседних квартир считали, что надстройка закроет им вид и доступ солнечного света. Архитекторы считали, что новая конструкция испортит вид оригинального здания Райта. Несмотря на то что разбирательство в Верховном суде Нью-Йорка обошлось в 9 миллионов долларов, руководство так и не отказалось от запланированного проекта. Письмо с призывом остановить строительство на Пятой авеню, подписанное такими местными жителями, как Вуди Аллен, Жаклин Онассис и Пол Ньюман, особого действия также не возымело.

В 1987 году городская комиссия по стандартам и апелляциям выдала музею разрешение на отклонение от требований Земельного кодекса, а в 1988 году Бюджетная комиссия приняла измененный план шестиэтажной надстройки. Среди выступавших за расширение музея на собрании Комиссии по стандартам и апелляциям были директора Метрополитен и Бруклинского музеев; Лео Кастелли – главный рупор нью-йоркского сообщества владельцев галерей, специализирующихся на современном искусстве; декан школы искусств Колумбийского университета. Из противников расширения Гуггенхайма на этих слушаниях присутствовали «Друзья исторического района Верхний Ист-Сайд», частная инициатива «Охрана памятников», «Соседи Гуггенхайма», директор программы по сохранению исторической архитектуры Колумбийского университета, а также председатель общества сохранения наследия Фрэнка Ллойда Райта «Талиесин».

В отличие от МоМА и Музея Гуггенхайма Метрополитен расширялся за счет Центрального парка совершенно беспрепятственно. Тем не менее проекты расширения всех трех музеев поставили вопрос: может ли частное культурное учреждение считаться полноценным общественным пространством? Как нет единодушного мнения относительно того, чью культуру музеи представляют в своих залах, так и вопрос, чей город они представляют в общественном пространстве, остается открытым. На самом деле музеи служат двум господам. Как универсальные учреждения высокой культуры музеи находятся полностью вне контекста интересов местных жителей и их районной идентичности. Однако как общественные пространства они должны соответствовать политическим приоритетам города.

Проблемы, с которыми нью-йоркские музеи столкнулись при расширении, указывают на вопрос, который парадоксальным образом острее всего встал при реконструкции Таймс-сквер: речь идет об использовании культуры для расчистки пространства под новое строительство.

Перемены участи, которые Таймс-сквер пережила в 1990-е годы, наглядно демонстрируют важность культуры в современных стратегиях экономического развития Нью-Йорка. Различных проявлений массовой, популярной и городской культуры, традиционно связанных с этим местом, сначала не замечали, потом над ними смеялись, а затем они прошли эстетизацию и перерождение, став символом и локомотивом возрождения. Что и требовалось доказать: производство пространства опирается на производство символов.

«Таймс-сквер» – это состоящая из нескольких кварталов коммерческая зона в экономически недооцененном Вест-Сайде манхэттенского делового и торгового центра. Территория Бизнес-инициативы по развитию района Таймс-сквер (БИРР) простирается от северной границы Гармент-Дистрикт на 40-й улице между Седьмой и Восьмой авеню до 53-й улицы, почти до театра Эда Салливана на 54-й улице, где записывается «Вечернее шоу с Дэвидом Леттерманом»; на запад владения БИРРа тянутся от задов офисных зданий Рокфеллеровского центра на Шестой авеню до разных точек посреди квартала между Восьмой и Девятой авеню и включают в себя офис «Нью-Йорк таймс», спроектированный Вильямом Зекендорфом комплекс корпоративных офисов Уорлд-уайд-Плаза, а также корпоративную штаб-квартиру страховой компании Equitable. Драматические театры и рестораны самой оживленной артерии района – 42-й улицы – в период между Великой депрессией и 1950-ми годами постепенно были вытеснены порнографическими кинотеатрами, пип-шоу, дешевыми магазинами и забегаловками.

В любом другом американском городе упадок такого района вряд ли кого-нибудь бы удивил. После Второй мировой войны пространственное притяжение доков, обслуживающих международные судоходные компании, станций междугородних автобусов с их кочующим контингентом и старых кинотеатров, водевилей и бильярдных залов обрекло на люмпенизацию центральные районы, неспособные конкурировать с растущими пригородами. Однако в индустрию недвижимости Нью-Йорка были вложены слишком большие усилия, чтобы так просто сдать Таймс-сквер раз и навсегда. Более того, центральное положение этого места – как для образа города в целом, так и для его имиджа культурной столицы – постоянно входило в противоречие с идеологией роста.

Но как переустроить эту территорию? В общем и целом Таймс-сквер была и остается местом отдыха и развлечений для городского рабочего класса. Еще в 1930-х годах это место было известно своей низкопробной архитектурой, дешевыми развлечениями, уличной преступностью и беззакониями, что и отпугивало потенциальных инвесторов в недвижимость. Уже тогда городские власти были одержимы мыслью очистить образ Таймс-сквер. Развиваясь с начала XX века как центр коммерческой культуры и отражая расширение городского театрального квартала на север, Таймс-сквер была стихийно сложившимся, не имеющим авторства, но весьма узнаваемым пространством. Как говорит историк Уильям Тэйлор (Taylor 1991), она – «постоянная тема для разговоров… и вызов для своей собственной городской идентичности». Не будучи ни агорой в традиционном понимании, ни сосредоточением образцов прекрасного в городе, Таймс-сквер стала важнейшим нью-йоркским брендом не благодаря, а вопреки склонности элит к монументальности.

В течение 1970-х годов планы переустройства регулярно и весьма серьезно обсуждались городской администрацией, владельцами корпоративной недвижимости и крупными девелоперами. На тот момент все стороны пришли к согласию о необходимости создания нового, более целостного визуального образа места и вытеснения оттуда массажных салонов и ломбардов. Предложения были направлены на создание стандартизированного американского центрального района, который должен избавить людей от беспорядка улиц. Когда не было еще ни согласованной программы, ни одного финансового «пакета», в план включалось то создание конференц-центра, то устройство казино с разрешенными играми и торговых комплексов. Начиная со строительства гостницы Джона Портмана, здание которой отвернулось от улицы, чтобы смотреть на парящее «небесное лобби»[37], мэрия стала утверждать проекты, по которым на месте бродвейских театров планировалось построить высотные офисные здания и гостиницы. Позаимствованный из стандартного арсенала американских городов новый образ Таймс-сквер отрицал историю площади как шумного места сбора самой разнообразной публики.

Здесь, как и в любом строительном проекте в центре города, государственные организации сотрудничали с частными компаниями. Рокфеллеры, которые до 1990-х были владельцами Рокфеллер-центра, стали во главе группы ведущих предпринимателей с целью мобилизации городского и национального правительств (Fitch 1993). Государственная градостроительная корпорация Нью-Йорка – ГГК (New York State Urban Development Corporation – UDC), организация, обладающая правом осуществлять строительство без одобрения общественности, открыла филиал – Корпорацию реконструкции 42-й улицы. В 1976 году это подразделение приобрело все здания на 42-й улице между Девятой и Десятой авеню к западу от выезда из тоннеля Линкольна, кроме одного дома, расположенного на южной оконечности этого участка. Два года спустя Фонд Форда, штаб-квартира которого расположена на другом, восточном конце 42-й улицы, вложил полмиллиона долларов в исследование и моделирование 42-й улицы между Седьмой и Восьмой авеню. Этот анклав порнокинотеатров планировалось превратить в квартал культуры, туризма и драматических театров. Среди прочего проект подразумевал устройство парка в 5 гектаров и информационного центра для туристов. Однако на этот раз проекты развития Таймс-сквер так и остались на бумаге, пав жертвой бюджетного кризиса 1975 года и недостатка частных инвестиций.

В начале 1980-х годов Нью-Йорк переживал очередной бум офисного строительства в центре города. В 1984 году ГГК разработала проект реконструкции 42-й улицы, акцент в котором ставился на две невероятно высокие офисные башни на пересечении 42-й и Седьмой авеню – то есть в самом сердце Таймс-сквер. На этот раз индустрия коммерческих театров, по-прежнему процветающая на Бродвее, рассматривалась как национальное достояние и главный козырь. В исследовании «Искусство как индустрия», опубликованном Портовым управлением в 1983 году, особо подчеркивались суммы, потраченные туристами, приезжающими на бродвейские спектакли, и экономический эффект от растущей занятости в театрах. Если театральные эксперты говорили о том, что в провинциальных театрах можно увидеть инновационные постановки, которых явно не хватает на Бродвее, в разработанном ГГК плане преобразования Таймс-сквер учитывался главным образом тот факт, что кассовые сборы в бродвейских театрах с 1948 года увеличились в семь раз (что, возможно, больше говорит об уровне инфляции, нежели о росте аудитории театров). Уменьшение же количества театров с 39 в 1948 году до 33 в начале 1980-х годов в проекте рассматривалось как повод для беспокойства. Продолжало сокращаться и общее количество постановок. Коммерческой культуре предстояло повысить экономическую ценность Таймс-сквер, поэтому бродвейским театрам требовалась помощь.

Бродвейское очарование понадобилось проекту реконструкции Таймс-сквер в том числе и для того, чтобы заинтересовать частных инвесторов с глубокими карманами, которые не торопились принять в нем участие. Городские и государственные власти заявили, что у Таймс-сквер настолько скверная репутация, что это угрожает обрушить цены на недвижимость в половине мидтауна. Без реконструкции, говорилось в проектном предложении ГГК, «преобразить западный мидтаун, и в особенности саму Таймс-сквер, будет невозможно, а ее нынешний имидж сказывается на репутации всего города» (New York State Urban Development Corporation 1984, vol. 2, 222). Однако театральная индустрия не могла стать локомотивом реконструкции, даже символическим. Продюсеры с трудом собирали деньги на постановки, администрации не справлялись с ростом цен, а держатели абонементов из пригородных районов выбирались на Таймс-сквер все с меньшей охотой. Вероятно, театры являлись лишь ширмой, поскольку основным продуктом реконструкции Таймс-сквер от 42-й до 47-й улицы должны были стать офисные здания.

Когда к производству пространства подключились городские власти и ГГК, ситуация на рынке недвижимости изменилась. В утвержденных Градостроительной комиссией Нью-Йорка границах нового «района особых правил зонирования мидтауна» разрешалось строительство больших зданий, высота и площадь которых по ранее действовавшим на Вест-Сайде правилам были бы недопустимы. Кроме того, в Вест-Сайд была перенаправлена часть субсидий, которыми ранее пользовался Ист-Сайд. В результате цены на землю в непосредственной близости от проекта на 42-й улице с 1983 по 1984 год выросли вдвое. Поскольку срок действия самых щедрых субсидий на строительство на Таймс-сквер был ограничен 1988 годом, девелоперы поспешили подать свои проекты Комитету по строительству. Владельцы же запаслись терпением, чтобы продать в последний момент. Ради ускорения процесса ГГК воспользовалась своим правом на принудительное отчуждение частной собственности и принялась конфисковать и объединять частные владения по 42-й улице между Седьмой и Восьмой авеню – в квартале, где немало старых театров. Среди мер по привлечению инвестиций были и списание государственных закупок, и оценка земельных участков, и налоговые послабления; общие льготы только на приобретение земли составили порядка 100 миллионов долларов. К 1987 году финансовые привилегии привлекли две частные девелоперские фирмы: Prudential Insurance Company of America и Park Tower Realty, во главе которой стоял девелопер, лично отобранный мэром Нью-Йорка Эдвардом Кохом. Архитектору Филипу Джонсону был поручен авторский проект двух офисных башен. План по созданию еще одного офисного района в мидтауне устраивал, по мнению архитектурного критика Ады Луизы Хакстабл (Huxtable 1991), всех, кто был задействован в проекте реконструкции, несмотря на заявление чиновников о стремлении сохранить театры Таймс-сквер.

Но все это было в 1980-х. За пятнадцать лет, которые потребовались, чтобы планы приблизились к реализации, движение за сохранение исторического облика успело пересмотреть и изменить принципы, по которым теперь определялась историческая ценность городских пространств. Теперь, какой бы мишурной ни казалась Таймс-сквер, ее защищали как произведение общественного искусства. Как и в случае с предоставлением статуса достопримечательности, споры велись главным образом вокруг эстетических вопросов: общественные деятели, вступавшие с критикой проекта реконструкции Таймс-сквер, сосредоточили свое внимание на размере и дизайне башен, а также отмечали необходимость сохранить характерные неоновые вывески и гигантские рекламные панели. И хотя планы строительства 370 тысяч квадратных метров офисных помещений вызывали теперь только усмешку, против необходимости переустройства этой части центра города выступали лишь единицы.

В течение следующих трех-четырех лет офисные башни оставались на бумаге в ожидании согласия корпораций, готовых в них заселиться. Однако проект небоскребов продолжали критиковать. Ведущая организация по охране исторического наследия – Муниципальное общество искусств – заняла однозначную позицию и провела громкую кампанию против крупномасштабного строительства на Манхэттене. В результате высотность снизили. Затем были внесены изменения, призванные сгладить ощущение, что проектировщики пренебрегли гением места Таймс-сквер. Тем не менее, вопрос о том, может ли организация «Проект реконструкции 42-й улицы» игнорировать то или иное ограничение по собственному выбору, оставался открытым. Особенно острую дискуссию вызвало требование сохранить неоновые и электрические вывески, которые уже много лет использовались для рекламы на площади. Если не сами здания, то этот пестрый антураж должен был обеспечить сохранность суетной атмосферы Таймс-сквер. Бегущая строка «Нью-Йорк таймс», огибавшая по периметру Таймс-тауэр на 42-й улице с 1928 года, теперь стала объектом, охраняемым государством, хотя само здание предполагалось снести и построить новое. Как пишет Хакстабл (Huxtable 1991), почитание этой электрической вывески обозначило движение от «новостей как рекламы к рекламе как развлечению». Мы бы сказали: от электрического устройства – к эстетической форме.

Здания, построенные в 1980-х годах, уже выбивались из целостной визуальной картины местности. На месте смешения анархии и архаики, небольших витрин и малоэтажных магазинов выросли глыбы гостиниц, которые теперь обозначали прорезающий площадь Бродвей. Небоскребы современного дизайна, выросшие в северной части Таймс-сквер, несомненно, продвинули образ площади вверх по социальной лестнице. Однако без инвесторов, готовых вложиться в торгово-выставочный комплекс, строительство которого периодически планировалось еще с 1970-х, и корпораций, готовых заселить новые офисные башни, реконструкция пробуксовывала. К экономическому спаду начала 1990-х годов несколько новых офисных зданий в северной части площади были по-прежнему не заняты и возвращены в собственность банка. В 1992 году городское правительство предоставило субсидии на общую сумму 11 миллионов долларов на покупку одного из пустующих зданий немецкому медиаконгломерату Bertelsmann, владельцу звукозаписывающей компании RCA Records, издательской группы Dell, Bantam, Doubleday и журнала Parents.

Тем временем наступили 1990-е. За время, которое потребовалось девелоперам на привлечение нескольких корпоративных арендаторов в офисные башни на 42-й улице, а затем испугавшимся рецессии арендаторам на отказ от аренды, культура получила признание как общественное благо. Тяжелую артиллерию спекулятивного строительства и реконструкции сменили не такие разрушительные, но не менее шумные залпы культурного обновления. Слухи о «промежуточном» плане реконструкции Таймс-сквер, намеченном на период с середины 1990-х по 2004 год, просочились в газеты еще в 1991 году (McHugh 1991), а через несколько месяцев план был официально представлен общественности. В проекте упоминались уличные выставки, детский театр, восстановление драматических театров и информационный центр для туристов – так из-под бетона офисной застройки 1970—1980-х годов пробились ростки культурно-развлекательной зоны.

Илл. 16. Таймс-сквер в прошлом: район порнографических кинотеатров. Фото Danny Kessler. Надписи на фото (сверху вниз): «Стейки», «Стейк на гриле», «Пары приветствуются», «Харем», «24 часа», «4 захватывающих порнофильма», «Видео всегда $2,95», «Фотографии на документы»

Илл. 17. Таймс-сквер сейчас: новый культурный район с ироническим подтекстом. Кинотеатр «Новый Амстердам» на месте предполагаемого кинотеатра Диснея. Фото Alex Vitale. Надписи на рекламных табло кинотеатра: «Как-то неловко себя чувствуешь, если тебя хватают и убивают по дурацкой причине», «Становись мягким и приятным всякий раз, когда у тебя появляется такая возможность»

Более того, «новая» Таймс-сквер открылась уникальной летней уличной выставкой, при помощи которой культурный нонконформизм СоХо был намеренно перенесен в общественные пространства мидтауна. Ответственное за проект дочернее предприятие ГГК объединило усилия некоммерческой организации Creative Time и New 42nd Street Inc. – еще одной некоммерческой организации, созданной для реконструкции театров Таймс-сквер, – для привлечения более 20 художников и дизайнеров, которым предлагалось украсить своими работами «окна, фасады, навесы, витрины, рекламные стенды и даже железные жалюзи на дверях» (Dunlap 1993). Выразительные инсталляции, с одной стороны, давали толкование улицы и ее коммерческой культуры, с другой – оказались настолько близки свойственной этому месту визуальной пошлости и ширпотребу, что отличить произведения искусства от реальности местами было непросто (Vogel 1993). Ключевое различие, безусловно, в том, что инсталляции художников должны были создавать ощущение иронической отстраненности от порноиндустрии, которая в течение долгих лет доминировала на этой территории. Делая сексистские и порнографические символы искусством, художники создали контекст для восприятия площади как объекта культуры и тем самым помогли отвечающим за реконструкцию организациям присвоить себе это пространство. Когда небольшие магазины и лавки выселили, а занимаемые ими здания перешли во владение нью-йоркских властей, на их месте появились временная видеопроекция огромных красных губ, студия, где можно было сделать гипсовый слепок с лица, красочная витрина бутика American She-Male[38], зеркально отраженные тексты и скульптуры. На царивших в квартале пустых навесах кинотеатров, там, где раньше писали названия фильмов, теперь красовались короткие послания концептуальной художницы Дженни Хольцер. Сотрудники филиала Музея Уитни в здании Philip Morris, расположенном в трех кварталах к востоку на пересечении 42-й и Парк-авеню, водили сюда на экскурсии и взрослых и детей.

Специалисты по продажам, нанятые для создания нового образа 42-й улицы, определяя будущее, оглядывались назад: «Для 42-й улицы будут отобраны коммерческие предприятия, предлагающие умеренные, общедоступные цены, совместная деятельность которых будет создавать атмосферу воодушевления, развлечений и незатихающего круглые сутки веселья… Сорок вторую улицу невозможно сузить до “праздничного рынка”, торгового центра или [диснеевской] Главной улицы США. Эта улица всегда будет отражением Нью-Йорка со всей его жизненной энергией и кипучей деятельностью» (Dunlap 1993). Таким образом, производство одного из важнейших пространств центра Нью-Йорка, споткнувшись о финансы, вернулось к искусству, – это и есть символическая экономика.

Это, однако, не символическая экономика театрального квартала. Это современная символическая экономика крупных учреждений культуры, искусства, развлечений и финансов. В 1992 году был учрежден БИРР Таймс-сквер, в который вошли 404 здания общей площадью почти 3 миллиона квадратных метров офисных помещений. В 1993 году реализация промежуточного плана по воссозданию Таймс-сквер как места массовых развлечений уже сопровождалась усилиями по привлечению корпоративных арендаторов к участию в культурном производстве. К концу 1994 года городские и государственные организации договорились о субсидиях – низкопроцентные долгосрочные займы и арендная плата в зачет налогов – чтобы Компания Диснея создала развлекательный комплекс в помещении театра «Новый Амстердам», которому на тот момент было 92 года и где когда-то ставили «Безумства Зигфилда». Книготорговая сеть Barnes&Noble и звукозаписывающий гигант Virgin Records планировали открыть по супермагазину. Более того, город Нью-Йорк и одноименный штат предоставили инвестиционной компании Morgan Stanley субсидии на общую сумму 80 миллионов долларов на покупку пустующего здания на Бродвее, возведенного и заброшенного во время бума спекулятивного строительства рядом со зданием Bertelsmann. «Это просто замечательно, что Bertelsmann и Morgan взяли эти два здания, – сказала Гретхен Дэкстра, президент Бизнес-инициативы по развитию района Таймс-сквер. – Это добавит нам эклектизма и стимулирует деловую активность. И мы очень довольны, что при этом Таймс-сквер не потеряет и доли своей притягательной живости» (Bagli 1993; см. также: New York Times, September 15, 1993).

Бум символической экономики 1980-х начался с рынков искусства, недвижимости и финансов. Невероятные суммы, заплаченные на арт-аукционах, особенно в Нью-Йорке, укрепили его репутацию культурной столицы, а в общественном сознании искусство стало восприниматься как индустрия, на которой можно зарабатывать. Написанное в 1946 году полотно Джексона Поллока в 1965 году продалось всего за 45 тысяч долларов. В 1973 работы Энди Уорхола продавались уже более чем за 100 тысяч, а картину Double White Map (1965) Джаспера Джонса приобрели за 240 тысяч долларов. Спустя десять лет работа Марка Ротко Maroon and White была продана за 1,8 миллиона долларов. В 1986 году кто-то заплатил 3,6 миллиона за Out the Window Джаспера Джонса; а в 1988 – Search Джексона Поллока ушла за 4,84 миллиона долларов (D. Nash 1989).

Между 1983 и 1987 годом выручка аукционов выросла на 427 %. Неудивительно, что глава Sotheby’s объявил 1987 год самым успешным в истории аукционного дома. Sotheby’s контролировали более 60 % международного рынка художественных аукционов, а их продажи впервые превысили 1 миллиард долларов (Sotheby’s 1987).

Аукционы и ажиотаж вокруг них привели к созданию новой модели карьерного продвижения для амбициозных художников. Тем не менее, рыночная стоимость некоторых произведений авторов, достигших статуса знаменитости, заметно контрастирует с условиями жизни и творчества большинства нью-йоркских художников. В конце 1980 года половина из участвовавших в исследовании 500 нью-йоркских художников, писателей и актеров заявили, что годовой доход от их творческой деятельности составляет всего 3 тысячи долларов или меньше, и чуть менее половины сообщили, что их совокупных доход составляет 10 тысяч или менее в год (Research Center for Arts and Culture 1989). Не имея рычагов регулирования арендной платы за пространства для производства, жилья, репетиций и представлений, а также возможности постоянного трудоустройства по творческой специальности, художники зависят от правительственных грантов и субсидий.

В середине 1970-х годов городское правительство в рамках общих усилий по поддержке искусства создало независимый Департамент культуры (Department of Cultural Affairs). До этого отдел культуры был в составе Департамента парков. Первый ежегодный бюджет Департамента – когда аукционы послевоенного и поп-арт-искусства только начинали подъем – составлял всего полмиллиона долларов. К 1988 году бюджет Департамента культуры достиг уже 124 миллионов. В 1990-м, когда уровень занятости в городе достиг нижней отметки из-за рецессии в финансовом секторе и сфере услуг, бюджет Департамента вырос до 170 миллионов. Это всего на 3 миллиона меньше, чем бюджет Национального фонда поддержки искусств (National Endowment for the Arts), и более чем в три раза больше бюджета Совета по культуре штата Нью-Йорк (New York State Council on the Arts) (Munk 1990). Тем не менее к 1995 году новый бюджетный кризис привел к сокращению бюджета департамента до 96 миллионов долларов.

Основная часть бюджета департамента – более 90 % до 1988 года и 80 % после – идет в крупнейшие учреждения культуры. При мэре Динкинсе департамент увеличил финансирование небольших и местных культурных инициатив, и, хотя эти организации получили больший кусок, сам пирог стал заметно меньше. В 1991 году музей Метрополитен получил почти 10 миллионов долларов, Зоопарк Бронкса – более 8 миллионов, Американский музей естественной истории – почти 7 миллионов, Бруклинский музей – 6 миллионов, Нью-Йоркский ботанический сад – 5 миллионов долларов. В 1992 году доля каждого учреждения уменьшилась почти на треть. Менее крупные учреждения, такие как Музей Бронкса, Студийный музей Гарлема и Детский музей Стейтен Айленда, получили от департамента примерно по полмиллиона долларов. На конкретные культурные программы, включая программы поддержки местных сообществ, расходуется значительно меньшая часть бюджета департамента – порядка 5 %, которые выделяются в виде небольших грантов от 3 тысяч до 15 тысяч долларов.

Хотя в течение 1980-х годов несколько глав Департамента культуры высказывались за использование городских программ для улучшения условий жизни и работы художников, на ремонт пространств, занимаемых художественными объединениями в принадлежащих городу зданиях, был выделен всего 1 миллион долларов. На вопрос журналиста, как департамент может помочь расширить деятельность небольшой культурной организации, глава департамента ответила, что изыскать на это средства можно было только в фонде программы развития, бюджетная линия которого, составлявшая 821 тысячу долларов, была закрыта в конце прошлого года. Поэтому неудивительно, что многие художники не видят в Департаменте культуры желания или возможности оказывать им поддержку (Munk 1990).

В 1990-х годах резкие сокращения грантов от федерального правительства, администраций города и штата испытали как ведущие, так и самые скромные учреждения культуры. Если власти штата и города сокращали финансирование из-за дефицита бюджета, федеральное правительство администрации Буша таким образом наказывало производителей культуры, чьи работы задевали чувства членов конгресса или их организованных избирателей. Эти санкции особенно сильно ударили именно по нью-йоркским художникам, поскольку их язык и формы выражения отличаются откровенной сексуальностью. Более того, еще до окончания срока президентских полномочий в 1992 году Джордж Буш называл гранты «кормушкой для избранных», имея в виду политический фаворитизм, а заместитель по финансам республиканского мэра Нью-Йорка Рудольфа Джулиани пользовался этим аргументом и в 1993-м. В создавшихся условиях Городской совет, президент Манхэттенского округа, а также различные некоммерческие культурные объединения начали реализовывать собственные небольшие программы, например по оказанию помощи в экономическом развитии, предоставлению возобновляемых кредитов на покупку или аренду помещений, на энергоносители и выделение грантов на срочный ремонт. В результате сокращения государственной поддержки некоторым некоммерческим театрам пришлось закрыться, другим – сократить количество постановок, кооперироваться с другими театрами и сокращать штат. Некоторые художники организовывали галереи не только ради демонстрации своих работ, но и чтобы иметь легальную возможность участвовать в программе коллективного медицинского страхования.

По сравнению с данными о бюджетах сведений о занятости в сфере искусств предостаточно, однако им не хватает ни полноты, ни достоверности. Очевидно одно: безработица и недостаточная занятость в культурном производстве приводят к более тесным связям с другими сферами символической экономики. Творческая рабочая сила – актеры, музыканты, художники – повышает уровень потребительских услуг в ресторанах и занимающихся выездным обслуживанием компаниях, которые во многом полагаются на «культурность» обслуживающего персонала.

Недостаточная занятость художников, писателей, актеров создает неисчерпаемый запас квалифицированного персонала для предприятий культурного производства – от телесериалов и киноиндустрии до художественных галерей и некоммерческих культурных организаций. Кроме того, они нанимаются на временную работу в офисы крупных корпораций.

Если измерить занятость в визуальном искусстве сложно, потому что художники, как правило, заняты сразу в нескольких проектах, оценивать занятость в театре не проще, поскольку трудоустройство там носит временный характер. Данные о занятости представляются в виде рабочих недель. Работники, занятые как в производстве, так и на сцене, постоянно перемещаются между телевизионными студиями, съемочными площадками фильмов и собственно театрами. Кроме того, работники театра не всегда работают в городе. Даже будучи занятыми, они могут отправиться в турне. Чтобы получить место в театре, необходимо стать членом профсоюза, однако членство в профсоюзе вовсе не означает занятость. В начале 1990-х годов еженедельная занятость в театре была только у 40 % членов профсоюза актеров театра Actors Equity. У многих была работа на не связанных с профсоюзом площадках: на конференциях, презентациях, в «производственниках» (обучающие фильмы для персонала компаний). В профсоюзе рабочих сцены еженедельная занятость достигает 50 %.

Илл. 18. Творческие работники среди 45 наиболее динамично развивающихся и востребованных профессий в г. Нью-Йорк, 1990 г. Источник: Департамент по занятости штата Нью-Йорка, 1990

Совместив данные профсоюзов индустрии развлечений, департаментов занятости города и штата Нью-Йорк и переписи населения США, можно оценить численность основных связанных с театром профессий – рабочих, занятых в подготовке и обслуживании спектакля, актеров и режиссеров. В Центре театрального костюма 1500 рабочих производят костюмы для спектаклей. В драматических театрах и крупнейших спортивных и выставочных комплексах (таких, как Линкольн-центр и стадионы Yankee и Shea) работает 1700 уборщиков и смотрителей. На Бродвее и телевидении работает 900 рабочих, среди которых механики, плотники и осветители. Из них 25 % работают только на телевидении, еще 25 % – только в театре, а 50 % совмещают и то и другое. Нью-йоркское отделение № 1 Профсоюза рабочих сцены объединяет 1800 членов. Триста ассистентов по костюму одевают актеров, гримируют их, а также (за отдельную плату в свободные от основной работы часы) следят за гардеробом: разбирают, чистят и чинят костюмы, содержат в порядке аксессуары. Костюмеры работают и в других областях индустрии развлечений. Кроме того, в нью-йоркских театрах работает 380 билетеров и кассиров.

Несмотря на то, что в сфере искусств работают тысячи ньюйоркцев, такая занятость по-прежнему остается ненадежной. В среднем каждую неделю в подконтрольных профсоюзу постановках на территории Нью-Йорка участвует 2748 актеров и актрис (данные профсоюза Actors Equity за 1990 год; все сведения в этом разделе взяты из интервью с представителями профсоюза). Численность занятых в этой области по всей стране не превышает этой цифры даже в два раза. В регионе, включающем в себя штат Нью-Йорк, Нью-Джерси и Коннектикут, работают 620 театральных режиссеров и хореографов. Большинство живет в городе Нью-Йорк. Значительная часть из 2200 сценографов, декораторов, художников по костюму и свету, которые работают по всей стране в театре, кино и на телевидении, постоянно проживают в Нью-Йорке. По правилам профсоюза, чтобы получить медицинскую страховку, нужно иметь годовой доход свыше 12 тысяч долларов. Из всех членов профсоюза этому правилу соответствуют лишь 980, то есть меньше половины. Более 11 тысяч музыкантов имеют лицензию профсоюза на работу в нью-йоркских театрах, из них на постоянной основе занято менее 10 %.

Как будто в насмешку над жуткими условиями занятости, в данных по нью-йоркскому рынку труда, подготовленных Департаментом занятости штата Нью-Йорк, художники, музыканты, писатели и редакторы числятся среди 45 наиболее динамично развивающихся и востребованных профессий (New York State Department of Labor 1990) (см.: таблицу). Однако самые динамично развивающиеся – писатели, художники и музыканты – часто оказываются без работы или заняты только по совместительству. Представители прочих творческих профессий – журналисты, телеведущие, корреспонденты, которые уже почувствовали на себе упадок отрасли и будут переживать его и дальше, связаны с крупными предприятиями СМИ, контуры которых сильно изменились в связи с корпоративными слияниями и поглощениями. В плане рабочих мест, как и в финансовом отношении, символическая экономика уже исчерпала свой ресурс.

Итак, силовое поле культуры тянет в разные стороны. Если искусство – это индустрия, оно зеркально отражает корпоративную экономику: рост обеспечивается большим количеством перемещающихся работников, готовых на временную и мало оплачиваемую работу, как в качестве временных служащих некоммерческих учреждений культуры, так и в роли независимых подрядчиков (Port Authority 1993, 20-1, 23). Основными направлениями деятельности коммерческих предприятий культуры в Нью-Йорке являются реклама, издательское дело, звукозапись, театр и телевидение – те самые отрасли, где предприятия за последние несколько лет стали предметом слияний и поглощений, в ходе которых крупнейшие корпорации приобретали небольших независимых производителей. В результате положение работников становилось шатким, больше работы отдавалось на субподряд (см.: Storper 1989). Стоимость производства, будь то бродвейское шоу, телевизионные новости или программа MTV, настолько высока, что держать огромные самостоятельные производства становится невыгодно. В результате надежда, что культурный капитал станет базой для создания большого количества постоянных рабочих мест, оказывается, как и прежде, несбыточной.

В борьбу за рабочие места и правила производства, типичную для более ранних периодов организации предприятий, вступили даже некоммерческие учреждения культуры. В 1990-х годах профсоюз музыкантов вел серьезные споры с работодателями относительно правил работы в симфонических оркестрах и бродвейских театрах. Управление ресторанов МоМА сменило персонал магазина и вместо членов профсоюза наняло работников, в профсоюзе не состоявших, что вызвало протест оставшихся членов. Спустя несколько месяцев весь персонал МоМА вышел на однодневную забастовку с требованием повысить зарплату на 2 %. А когда пресс-секретарь губернатора штата объявил Нью-Йорк «культурной столицей мира» (New York Times, October 26, 1993), коммерческий провал спектакля известного драматурга Брайена Фрила заставил бродвейских продюсеров дрожать от страха весь сезон.

Илл. 19. Распределение работников творческих профессий по специализации. Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес, 1980–1990 гг. Источник: справочник Портового управления 1993: А6, таб. А17; основано на данных Национального фонда искусств по переписи США 1980 и 1990 гг.

Кроме того, начавшийся в 1970-х годах рост символической экономики в значительно меньшей степени был замкнут на Нью-Йорке, нежели в предыдущие эпохи. Если актеры и люди, связанные со сценическим искусством, по-прежнему стекаются в крупные города, где расположены театры, художники все больше расселяются по небольшим городам и весям (Heilbrun 1992). Все чаще угроза статусу Нью-Йорка как культурной столицы исходит от региональных театров, местных художественных сообществ, часто связанных со школами дизайна и университетами, которые становятся выгодными субподрядчиками крупных предприятий культуры, будучи расположены в менее дорогостоящих районах страны.

Илл. 20. Распределение работников творческих профессий по сфере деятельности

Нью-Йорк по-прежнему опережает своих ближайших конкурентов – Лос-Анджелес и Чикаго – по количеству людей, занятых во всех творческих профессиях, за исключением актерской и режиссерской, по которым с большим отрывом лидирует Лос-Анджелес (см.: таблицу). Однако темпы роста большинства творческих профессий в Нью-Йорке – актеры, режиссеры, фотографы, авторы, дизайнеры – значительно ниже, чем в Лос-Анджелесе и Чикаго (см.: график). По некоторым категориям творческих работников – танцовщики, музыканты и композиторы – в Нью-Йорке снизились показатели, тогда как в Лос-Анджелесе и Чикаго они выросли. Нью-Йорк по-прежнему лидирует в творческих профессиях, теснее связанных с бизнес-услугами, нежели с культурной индустрией, – это архитекторы, дизайнеры и в определенной степени фотографы. Более того, архитекторы, количество которых выросло в Нью-Йорке 1980-х больше всего, производят пространство в форме арендуемых площадей не в меньшей степени, чем визуальное искусство. Эти данные рисуют куда менее радужную картину нью-йоркской символической экономики, нежели предполагает тезис «искусство как индустрия».

Нью-Йорк по-прежнему является весьма притягательным городом для производителей культуры. Однако миссия Нью-Йорка смещается от собственно производства искусства к задачам по его продаже и продвижению. В городе куда более эффективно осуществляется продвижение коммерческих продуктов через близость к высокой культуре, нежели продвижение продуктов собственно культуры. Вопрос заключается в том, грозит ли продвижение системы продаж искусства снижением возможностей самих производителей искусства. Молодые художники и актеры, танцовщики и писатели приезжают в Нью-Йорк отчасти из экономических соображений – продать свои работы, а отчасти из социальных – желая стать частью разнообразных культурных сообществ. Однако сложившееся представление о Нью-Йорке как о лаборатории новаторства в области искусства может войти в противоречие с его же репутацией основного культурного рынка.

Арт-критик Роберт Хьюз (Hughes 1990, p. 28) сравнивает «рыночный империализм», господствовавший в 1980-е годы, с «империализмом места», который стал причиной невероятного всплеска популярности нью-йоркского искусства в середине 1960-х. Хьюз винит рынок в разрушении визуальной культуры города. «Огромная фондовая биржа», окруженная «новыми галереями… преждевременно канонизированными деятелями искусств, рекордными ценами, музеями, большинство которых превращено в машину по продвижению; жизнеспособность городской культуры – то есть способность вдохновлять и доводить до разумного воплощения самое важное и новое в искусстве – за последнее время заметно снизилась» (p. 33). Предпочтет ли город выживать как рынок предметов искусства, нежели как мастерская, где это искусство производится, – вопрос, тесно связанный с претензией Нью-Йорка на уникальность.

Культурная столица – это не просто склад произведений искусства. Это должен быть город, где искусство не только продается и потребляется, но и производится. Трансформация городского пространства в «культурное» зависит от развития двух аспектов культурного капитала; и наряду с материальным капиталом, выраженным в дешевых помещениях и красивых зданиях, в наличии рабочей творческой силы и финансовых инвестиций в культурные производства, необходим символический капитал образа – восприятия города как места, где искусство, культура и дизайн чувствуются в самом воздухе. Необходима также разветвленная сеть специалистов по переводу и разъяснению деятельности производителей культуры широкой публике. Как производители, так и сами потребители производят новые тенденции, которые становятся потом образцами для подражания, после чего модные и «городские» журналы, фильмы, телешоу и критические статьи доносят их до остального мира (Zukin 1991, 202–206).

Всякое усилие по поддержанию образа эстетической уникальности города отражает целую систему глобального обмена культурными продуктами и производителями культуры. В нем же отражаются местные компромиссы относительно использования пространства – от создания исторических и творческих районов до расширения художественных музеев. Однако главное условие для культурной столицы – это большая концентрация производителей культуры. Поскольку образ является источником силы в символической экономике, нельзя пренебрегать коллективной силой производителей культуры.

Восприятие искусства как общественного блага ставит вопросы относительно способности города поддерживать свой образ культурной столицы, несмотря на требования взять и поделить доходы от культурных стратегий. С 1970-х годов одновременно происходила демократизация городской политики и эстетизация физических аспектов городского пространства. Демократизация подразумевает децентрализацию, признание своеобразия различных общин и удовлетворение народной воли, если не всех народных вкусов. Однако учреждения культуры, общественные и профессиональные организации, чья деятельность сосредоточена на вопросах визуальной культуры, зачастую проявляют склонность к элитизму в определении членства и общей миссии. Дело дошло до того, что другие сообщества стали перенимать программу действий и способы работы этих учреждений и организаций, что оказало влияние как на архитектуру, так и на общественную культуру. Но это господствующее ви́дение города не может улучшить качество жизни большинства городского населения. Подобные организации не могут поручиться, что их эстетические представления смогут ограничить строительство в будущем. Как не могут они постоянно убеждать другие культурные сообщества, что эстетика есть лучшая мера общественного блага.

Культурный капитал вне зависимости от планов и прогнозов процветает на пересечении бизнеса, некоммерческого и культурного секторов. происходят на почве того, чье ви́дение будет организовывать объекты и пространство рынка недвижимости или культурных сообществ. Даже если культурные стратегии экономического оживления приведут к ощутимым результатам, это не дает гарантии, что экономическая ценность пространства не перевесит культурную мощь символов.

В последние годы рестораны стали излюбленным местом работы для не занятых по специальности художников, актеров и музыкантов. Одной из причин переезда творческих работников в такие культурные столицы, как Нью-Йорк и Лос-Анджелес, является размер и всепроникновение их символической экономики. Следуя принципу взаимного насыщения рынков, актеры, не получившие места в театре, ищут работу на телевидении, в художественных фильмах, рекламных и производственных роликах. Кроме того, в Нью-Йорке повсюду художественные галереи, а по улицам бродят охотники за новыми талантами для звукозаписывающих компаний. Тем не менее, чтобы выжить в большом городе, многие художники, актеры и музыканты нередко подрабатывают официантами и барменами. В связи с резким повышением с 1970-х годов количества людей, питающихся вне дома, рестораны повсеместно стали увеличивать численность персонала, а с появлением разнообразных ресторанов «новой волны» в больших городах в 1980-х индустрия стала нанимать все больше людей творческих профессий.

Если оставить в стороне вопрос собственно питания, то именно широко распространенное представление о важности творческих людей для атмосферы ресторанов помогло восстановить их репутацию городских центров культурного самосознания. Использование рабочей силы «от искусства» в качестве официантов, кроме прочего, помогло представить работу в ресторане как часть культуры среднего класса и деятельности в сфере кулинарного искусства, нежели культуры рабочего класса и деятельности по приему заказов и уборки грязных столов. В приготовлении ресторанных блюд официант не так важен, как шеф-повар, однако в опыте посещения ресторана они играют равноценные роли. Многие люди, не задумывающиеся над социальным происхождением официантов, тем не менее воспринимают их как актеров в повседневном спектакле городской культуры.

В этом новом образе нью-йоркского официанта можно различить непреодолимое очарование «культурной столицы». «Столичный» в данном случае означает – образованный, знакомый с правилами публичного общения, обладающий яркой индивидуальностью и умением разбираться в тонких материях, позволяющим официантам рассуждать с настоящей или мнимой компетентностью о хорошем вкусе и других эстетических стратегиях доминирования. Гурман вовсе не обязательно должен быть как-то особенно богат. Однако приобрести опыт в сфере высокой кухни и разбираться в винах без определенного материального и временного ресурса не представляется возможным (см.: Бурдье 2004 [1984]).

Илл. 21. Художник и иммигрант на кухне ресторана: официант берет у повара блюдо, чтобы отнести его клиенту в зал. Фото Alex Vitale.

Так или иначе, культурный капитал официантов зиждется на их образовании в сфере искусств. Как и актеры в Диснеймире, они производят впечатление людей ответственных, понимающих и в целом приятных. Они грамотно говорят по-английски, умеют поддержать беседу с представителями среднего класса, не допуская ни лакейства, ни угрюмой непочтительности, и, как правило, отлично выглядят. И хотя доброжелательный, но бесцеремонный официант успел уже стать героем анекдотов («Привет, меня зовут Дженифер, сегодня я ваш официант»), изменение в образе официанта, которое началось в конце 1970-х годов, было частью процесса демократизации первоклассных ресторанов и перехода от высокого «французского» стиля к более доступному «американскому». Такая демократизация культурного потребления, в свою очередь, позволила определенному типу ресторанов сыграть существенную роль в символической экономике города.

Эти рестораны связаны с искусством и туризмом, концепцией «качества жизни», которое город предлагает корпоративному чиновничеству и тем, кто пользуется счетами на представительские расходы, а также с образом города как культурной столицы. Рестораны постоянно обновляют меню и весьма восприимчивы к инвестициям: заведения, предлагающие последние новинки высокой кухни, порождают примерно те же ощущения ажиотажа, что и последние сведения с финансовых рынков, новый бестселлер или самая свежая новость из мира моды. Рестораны действительно стали общественными гостиными деловой и творческой элит символической экономики. И чем выше концентрация людей, обладающих счетом на представительские расходы, тем крепче материальная база для поддержания как высокой, так и новой кухни (см.: Brake 1988; Zukin 1991, глава 7).

Рестораны культурной столицы становятся местом встречи корпоративных покровителей искусств, руководителей культурной индустрии и собственно художников и артистов. Здесь обсуждают новые тенденции, обмениваются свежими слухами, заключают сделки. Работники ресторанов, и в особенности официанты, вместе с меню представляют и себя. Руководители культурной индустрии могут разглядеть в них потенциальных подчиненных или же проводников новых тенденций. Из того, как они говорят и одеваются, в значительной степени складывается атмосфера ресторана. Официанты – это не только фон для деловой встречи, они по-своему участвуют в производстве, обращении и потреблении символов. Стиль ресторана формируется совместными как прямыми, так и косвенными усилиями управляющих и официантов. Акцент и внешний вид официанта являются таким же отличительным признаком ресторана, как меню, ценовая категория и расположение.

Официанты – не единственные приманки ресторанов как мест, способствующих накоплению культурного капитала. Рестораны являются маркерами социального положения и прочих отличий. Когда вы идете в определенный ресторан в определенной компании или же занимаете «хороший» столик – все это показатели влияния и статуса как в городе, так и в индустрии. Клиентура, в свою очередь, устанавливает статус ресторана относительно других заведений. Ресторан, куда ходят представители элит, знаменитости или лидеры какой-либо индустрии, приобретает особый «гламурный» статус. Интерьер и экстерьер ресторанов также участвуют в создании визуального стиля города. Архитекторы и дизайнеры интерьеров, ресторанные консультанты и профильные журналы распространяют мировые тенденции, приспосабливая их к местным реалиям. Владельцы ресторанов готовы привести свое представление о заведении в соответствие с мнением таких агентов. Они даже готовы нанять журналиста ради усиления определенного образа. Ресторатор зачастую творчески совмещает роли человека искусства, предпринимателя и организатора общественных событий. Сам ресторан – это одновременно и театр, и представление. Он служит символической экономике и укрепляет ее.

В ресторанах удивительным образом сочетается мировая и местная культура. Они получают кулинарные рецепты и способы приготовления из других частей страны и мира и включают их в свое меню. Непривычные блюда они адаптируют к местным вкусам и моделям питания. «Мексиканская еда считается самой популярной этнической кухней, – написано в меню на вынос из кафе Fresco Tortillas, что на 42-й улице недалеко от моей работы. – С учетом этого, все наши блюда готовятся из свежих продуктов без применения искусственных и химических специй, глутамата натрия, свиного жира или консервантов». Более того, рестораны способны создавать географические кластеры, которые потом становятся такими районами, как Маленькая Италия или Чайнатаун. В Нью-Йорке весь мир представлен ресторанами.

Похожим образом рестораны комбинируют местную и глобальную рабочую силу, как и клиентуру. В сфере общепита трудятся как иммигранты, так и местные жители, чьи сети – социальные и экономические – влияют на стиль ресторана. В вопросах трудоустройства рестораны в Нью-Йорке и других крупных городах с большим количеством иммигрантов всегда придерживались достаточно «глобальной» политики. Однако резкий рост иммиграции в последние годы привлек внимание к тем ресторанам, где работают приезжие и в каких ресторанах трудятся те или иные этнические группы. Это привело к тому, что сами посетители ресторанов стали больше понимать о разделении труда как по социальному, так и по этническому признаку. В нью-йоркских гастрономических магазинах деликатесов старых чинных еврейских официантов сменили молодые женщины и выходцы из Латинской Америки, а сэндвичи делают мужчины-азиаты и латиноамериканцы. В кофейных барах, принадлежащих крупному гастрономическому магазину, барменами работают азиаты, а их помощниками – африканцы. В элегантных французских ресторанах официанты – европейцы или американцы, а помощники – мексиканцы или доминиканцы. Многие корейские владельцы точек быстрого питания нанимают мексиканцев.

Илл. 22. «Мы можем все»: китайские работники готовят мексиканские лепешки «такос» в заведении Fresco Tortillas. Фото Alex Vitale

За исключением шеф-поваров высокого ранга разделение труда в ресторанах по этническому и национальному признаку проходит по линии «зал для посетителей – кухня и подсобные помещения», и работникам с более высоким социальным статусом достается первое, а людям из социальных низов – второе. В общем и целом на статус ресторана влияет культурный уровень его работников, а также этническая принадлежность, культурный и экономический уровень клиентуры. Если одни рестораны обслуживают туристов и поэтому лишены классовых разграничений, другие создают особый социальный статус, поскольку становятся местом встречи представителей международных деловых кругов или же местом для поддержания этнических контактов. Называя рестораны «транснациональными» общественными заведениями (см.: Smith and Feagin 1987), мы подразумеваем их способность объединять глобальные и местные рынки как работников, так и посетителей (см.: таблицу рабочей силы и клиентуры).

Илл. 23. Клиенты и работники ресторанов: от местного к глобальному

Для анализа этих связей необходим новый взгляд на социальную роль ресторанов. Будучи на первый взгляд наиболее «локальным» из общественных заведений, ресторан является замечательным местом для отслеживания транснациональных экономических и культурных потоков. В качестве работодателя владелец ресторана управляет новыми функциональными взаимозависимостями на местном, региональном и глобальном уровне. Более того, ресторан как место создания и воспроизводства культурных продуктов влияет на межнациональное взаимопроникновение и, наконец, смешение культурных стилей.

Развитие ресторанной индустрии Нью-Йорка тесно связано с меняющимися глобальными процессами. Эта связь не только согласуется с развитием символической экономики и общим ростом сферы услуг, в особенности высококлассных бизнес-услуг, но и отражает движение инвестиционных капиталов по всему миру, а также постоянный приток «новых» иммигрантов, обусловленный изменением соответствующего законодательства в 1965 и 1986 годах.

Рестораны создают большое количество низкооплачиваемых и «тупиковых» рабочих мест, которые часто заполняются иммигрантами, в недостаточной мере владеющими английским или такими, чьи документы об образовании не котируются в США (Bailey 1985). Такие факторы наряду с традиционными для отрасли препятствиями на пути создания профсоюза позволяют работодателям ставить свои условия. Отсутствие связей с профсоюзным движением, готовность работать ненормированно и за плату ниже минимальной – в особенности при отсутствии вида на жительство – чем-то напоминает гибкость людей искусства относительно работы. Для обеих групп гостиницы и рестораны – это общий источник рабочих мест, однако творческий персонал, в особенности европейского или американского происхождения, нанимают на должности, требующие более частых контактов с клиентами (см.: Waldinger 1992).

Низкооплачиваемые рабочие места в ресторанах укрепляют социальное неравенство, которое описывается как поляризация, разделяющая в городской экономике имущих и неимущих в зависимости от зарплаты, перспектив профессионального роста и видов деятельности. Тем не менее у иммигрантов в ресторанной индустрии остается возможность скопить достаточно сбережений и набраться опыта, чтобы открыть собственное заведение (Bailey 1985; Waldinger 1990). Будучи холостяками или незамужними женщинами, они могут жить в переполненных общежитиях, складывать сбережения в общий котел с другими членами семьи. Каким бы низким ни был их заработок, часто значительную часть средств они посылают на родину, а в итоге и сами туда возвращаются. Невзирая на тяжелые условия, работающие в ресторанах иммигранты по-прежнему лелеют мечты о карьере и социальных лифтах. Рестораны дают возможность накопить экономический и культурный капитал как их владельцам, так и работникам.

По некоторым причинам внимание исследователей обошло рестораны как важнейшие пункты «нового международного разделения труда». С одной стороны, ученые рассматривали интернационализацию скорее производства, нежели сферы услуг (например: Sassen 1987; Perry 1987; Scott and Storper 1986; Hill 1989). С другой стороны, небольшие компании в сфере услуг не производят такого впечатления, как фабрики по производству электроники и пошиву одежды (условия работы на которых часто описывают как каторжные), неофициальные работы на дому (уход за немощными и детьми, уборка дома, садовничество), мелочная торговля на улицах и прочие полулегальные занятия. Однако услуги, на долю которых приходится существенный рост рабочих мест, пусть даже неквалифицированных, должны вызывать естественный исследовательский интерес. Такие небольшие предприятия сферы услуг, как рестораны, еще отчетливее, нежели работа на производстве или неофициальная занятость, отражают параллельные процессы глобального и местного социального воспроизводства, характерного для жителей многих городов. Ресторан – это место взаимодействия с более широкой аудиторией, инкубатор мультикультурализма, место социализации и продвижения господствующих норм или того, что осталось от программы привития культуры и повышения культурного уровня. Работая в ресторанах и подобных им предприятиях сферы услуг, американские и иммигрантские меньшинства получают различный социальный опыт (см.: Bailey and Waldinger 1991). На рубеже XX века афроамериканцев в гостиницах и ресторанах сменили иммигранты из Европы (Ovington 1911), а с 1980-х – выходцы с островов Карибского бассейна и другие иммигранты (Waldinger 1992). Небольшие предприятия, в особенности в сфере услуг, часто не придерживаются политики равных возможностей. Работа в розничной торговле и ресторанах подразумевает необходимость непосредственного общения с клиентом, поэтому работодатели склонны отдавать предпочтение кандидатам определенной расовой или этнической принадлежности, исключая других на основании того, как они выглядят и говорят.

Все эти вопросы смещают наше внимание от пространств к людям, от городских видов к интервью по приему на работу, от мировой культуры к пище. Однако же ресторан – это общественное пространство, где социальное многообразие принимает конкретные очертания и границы. Ресторан – сцена и сценарий проигрывания общественной культуры, от нравственной «неряшливости» или поверхностности отношений случайных сотрапезников (Finkelstein 1989) до создания социально приемлемой группы постоянно действующих лиц. Более того, объединив на этом рынке труда творческих работников и иммигрантов, ресторанная индустрия указывает на способы, с помощью которых люди из различных социальных групп могут найти свое место в символической экономике.

Ресторанная индустрия – одна из самых быстро растущих отраслей американской экономики. В ней заняты более 5 миллионов человек по всей стране, из них 130 тысяч работают в 5 тысячах нью-йоркских ресторанов (U. S. Department of Labor 1989). В течение 1980-х годов количество рабочих мест в одной только ресторанной индустрии выросло на 20 тысяч. Более 33 % сотрудников нью-йоркских ресторанов родились за границей, и это не считая увеличивающегося количества нелегально работающих иммигрантов (Winnick 1990). Точных сведений о количестве работающих в ресторанах людей творческих профессий не существует.

Несмотря на рост занятости, средняя зарплата по отрасли постоянно отстает от еженедельного заработка работников других отраслей. Низкие зарплаты получают как работники зала, так и те, кто трудится на кухне. И если, за исключением шеф-поваров, у работников зала, как правило, зарплата выше, чем у работников кухни, бóльшую часть их доходов составляют чаевые. Работники кухни могут рассчитывать только на зарплату. С 1978 по 1988 год средняя недельная зарплата сотрудника ресторана выросла всего на 130 долларов, тогда как средние зарплаты в других отраслях повысились более чем на 400 долларов. Таким образом, доля зарплат сотрудников ресторанов среди работников всех отраслей Нью-Йорка неуклонно снижается: 51,4 % в 1980 году и лишь 39,7 % в 1988 (см.: график). Такое снижение показателей по индустрии до некоторой степени объясняется резким скачком в оплате небольшого количества позиций в финансовом секторе, изменившим общую картину средней заработной платы (New York State Department of Labor 1986, 1988a, 1988b, 1990).

Изучение творческих работников и иммигрантов во всех типах нью-йоркских ресторанов потребовало бы огромных усилий. Работая с группой из десяти аспирантов практикума по городской социологии, я убедила студентов, что в наших силах провести интересное предварительное исследование. Одна студентка целый год работала дежурной по залу в ресторане в Квинсе и сохранила хорошие отношения с владельцами и работниками. Другой студент часто захаживал в китайский ресторан на Манхэттене, но не в Чайнатауне, и болтал там с официантами. Третий был завсегдатаем бразильского заведения возле дома и взялся разговорить его владельца. Вскоре выяснилось, что владельцы ресторана в Квинсе имеют еще один на Манхэттене. Основываясь на этих связях, мы сделали выборку из четырех ресторанов. Мы долго обсуждали, являются ли эти рестораны предприятиями символической экономики. Мы решили, что кухня исследуемых ресторанов должна быть не слишком «высокой» и не слишком «этнической», кроме того, хотя студенты могли и не есть там всякий раз, они не должны были чувствовать себя не в своей тарелке. Решение мы принимали, основываясь на трех основных критериях: цена, расположение, «местный характер». В итоге мы остановились на трех ресторанах на Манхэттене и одном в Квинсе.

Илл. 24. Заработная плата и занятость в Нью-Йорке, 1980-е гг. Источник: данные Государственного управления занятости Нью-Йорка за 1986 и 1990 гг.

Поскольку работа проводилась с владельцами, которые, вероятно, платят своим работникам в обход бухгалтерии, мы понимали, что установление доверительных отношений – наша первоочередная задача. Мы убедили и владельцев и работников, что не станем передавать властям собранные интервью. Тем не менее от интервью отказались несколько наемных служащих, но ни одного владельца.

Мы составили опросник из примерно двадцати пунктов для обеих групп. Там были вопросы о национальной принадлежности и принципах найма, об образовании и предыдущих местах работы, об ожидаемых и реальных условиях работы, об организации труда, о том, каким претендентам на то или иное место отдают предпочтение работодатели, о возможностях доступа к работе, о транспортных проблемах, об условиях жизни, заработной плате и карьерных планах. Владельцам также задавались вопросы об источниках их инвестиций. Все интервью проводились непосредственно в ресторанах на английском, испанском и китайском языках[40].

В «стильном» интерьере ресторана «Апертура» клиенты заведения – а это работники рекламы, графические дизайнеры, фотографы и сотрудники издательств района Флатирон, расположенного в южной части Пятой авеню, – должны чувствовать себя как дома. Ларри, один из трех совладельцев ресторана, сам придумал проект интерьера. Свет разноцветных светильников, как на театральной рампе, окрашивает белые стены в теплые тона. Музыкальным фоном для разговоров служит записанный Ларри микс соула, джаза и европопсы. Туалеты встроены в полые фальшивые колонны, имитирующие архитектурные детали лофтов, которыми изобилует этот район. Каждый месяц приходящий куратор устраивает художественные выставки, каждая из которых предваряется открытием. Ларри немногим за тридцать, коренной нью-йоркец, он родился в Астории[41] и вырос в буржуазном районе Квинса. На паях с отцом Ларри владеет еще одним рестораном из нашей выборки – в Квинсе. Несмотря на финансовое участие отца, практически все аспекты повседневной деятельности ресторана Ларри контролирует самостоятельно. Совладельцы Ларри в «Апертуре» – два египтянина: шеф-повар (в возрасте 25–30 лет) и управляющий (за 30). В «Апертуре» 62 посадочных места и 10 барных стульев у стойки. Ресторан открылся в 1985 году.

Второе заведение называется «Миа». Это китайский ресторан, расположенный недалеко от Грамерси-парка – единственной частной площади в Нью-Йорке. Это вполне буржуазный район немного к востоку от Флатирона, здесь расположены жилые дома, банки, штаб-квартиры страховых компаний, рекламные фирмы и один колледж. Современный экстерьер и гламурное оформление создают богатую «американскую» атмосферу. Здесь нет привычных для китайских ресторанов красных столов и картин с драконами. На черных столешницах стоят вазочки со свежими цветами, пол выложен черно-белой плиткой, блестит полированная барная стойка. Единственное, что напоминает о Китае, – это меню с блюдами сычуаньской кухни, палочки на столах и один-единственный китаец-официант. Владелец – Ли, родом с Тайваня. Его семья уже много лет владеет рестораном на Тайване, а его братья управляют несколькими ресторанами в Нью-Йорке. В «Миа» 60 посадочных мест и 10 барных стульев у стойки, ресторан открылся в 1985 году. Дизайном ресторана занимался сам Ли и его семейство, они же принимают все решения относительно меню.

Третий ресторан – «Джунгли» – открылся в 1987 году в верхнем Вест-Сайде недалеко от Линкольн-центра и прошедших джентрификацию торговых зон на Бродвее и Коламбус-авеню. И хотя меню здесь бразильское, хозяин заведения дон Педро (для постоянных посетителей Пит) – не бразилец и не португалец, а испанец. На белых стенах – стилизованные под фрески изображения лесов Амазонии. Ресторан посещают американцы среднего и верхушки среднего класса из близлежащих районов и латиноамериканцы со всего города, а также представители дипломатического корпуса стран Латинской Америки. Раньше у Пита был другой ресторан, но он продал его, когда повысилась арендная плата. Тогда он устроился главным официантом в еще один бразильский ресторан, а затем, взяв оттуда нескольких официантов и шеф-повара, открыл «Джунгли». Пит принимает все решения относительно дизайна интерьера, меню и управления. В ресторане 107 посадочных мест.

Четвертое заведение нашей выборки – «Нептун» – впервые открылся более полувека назад в Астории как ресторан морепродуктов. В нем 60 мест. Теперешний хозяин Джон купил ресторан в начале 1970-х годов, когда предыдущие владельцы закрыли заведение. Еще ребенком Джон переехал с родителями из Италии, поэтому он сделал упор на итальянскую кухню, но название оставил прежним, поскольку ресторан пользовался в районе хорошей репутацией. Сначала у ресторана было три совладельца, но в 1985 году сын Джона Ларри выкупил у остальных их доли. «Нептун» расположен на людной коммерческой улице под эстакадой с линией метро, в двадцати минутах езды от Манхэттена. В интерьере – панели темного дерева, зеркальные стены, перегородки из стеклянного кирпича, мягкий свет огней рампы. О старой тематике напоминают рыбацкие сети и вынесенные «на берег» предметы, однако Ларри как раз меняет декор на новый – с тканями в стиле «прованс», плетеными корзинами, живыми цветами и картинами. Новое оформление несколько контрастирует с меню с традиционными итальянскими блюдами и вариациями на тему новой кухни. По столам расставлены бутылки минеральной воды с ценниками на горлышках. Став совладельцем, Ларри взял на себя все решения относительно меню и интерьера. Исторически Астория – район иммигрантов. За последние 10 лет выходцев из Ирландии, Италии и Греции сменили новые иммигранты из Азии и Латинской Америки. Помимо недавно поселившихся здесь вероятных агентов джентрификации, источником дохода для «Нептуна» являются работники расположенной неподалеку студии по производству телевизионных программ, фильмов и рекламы, которые приходят сюда на обед.

В нашем исследовании приняли участие 35 респондентов из 17 стран Северной Африки, Ближнего Востока, Азии, Скандинавии, Карибского бассейна, Северной и Латинской Америки. За исключением одного владельца, которому под 60, возраст респондентов варьируется примерно от 18 до 45 лет; среди них два помощника официанта и уборщица из Бангладеш, бармен и два официанта из Бразилии, разносчик, официантка, шеф-повары и менеджер по работе на вынос из Китая, официант из Израиля, бармен и два собственника из Египта, повар с Гаити, управляющий из Гонконга, собственник из Италии, уборщик, повар и резчик салатов из Мексики, помощник официанта из Марокко, официантка из Норвегии, официант с Филиппин, официант из Португалии, собственник из Испании и собственник с Тайваня.

Все перечисленные страны объединяет рост количества рабочих мест в сфере услуг по сравнению с занятостью в промышленном и сельскохозяйственном секторах. В 14 из 17 стран занятость в сфере услуг в разы превышает этот показатель в любых других отраслях. Из всех респондентов только электрик из Бразилии и инженер из Египта имели опыт и навык работы на производстве, а вот опыт работы в сфере услуг был у многих. Среди них официант из Бразилии, шеф-повар и помощник официанта из Египта, два офисных сотрудника из Китая, работник ресторана с Гаити, посудомойщик и уборщик из Мексики, продавец с Филиппин, социальный работник из Израиля, сотрудник аэропорта из Марокко и танцовщица из Норвегии. Профессиональным опытом обладали немногие – менеджер по продаже недвижимости из Португалии (ныне главный официант) и агроном из Египта (бармен). Восемь респондентов до переезда в Нью-Йорк были студентами.

Девять респондентов собирались найти работу в ресторане по приезде в Нью-Йорк. У них был соответствующий опыт, как в случае владельца ресторана в прошлом, а ныне – повара с Гаити, посудомойщика, а ныне повара из Мексики, и официанта из Бразилии, который так и остался официантом; либо их друзья или родственники, поселившиеся в Нью-Йорке до них, сообщили им, что в ресторанах можно найти работу. Остальные респонденты оказались в ресторанах скорее по инерции – туда сравнительно просто устроиться и закрепиться на своем месте. Гибкий график работы позволяет многим заниматься основным делом – искусством или учебой в университете.

Большинство респондентов – 17 из 29 – устроились на работу по знакомству, через друзей или родственников, либо работали с владельцем ресторана прежде. Еще один верный способ получить работу – просто зайти с улицы и спросить, кто требуется. Семеро респондентов трудоустроились таким образом. В отличие от коренных ньюйоркцев и жителей других штатов иммигранты редко прибегают к услугам агентств по найму или газетным объявлениям (см.: таблицу уровня доступности работы в ресторане).

Если рассматривать, как рабочие обязанности соотносятся с уровнем образования, то поляризация между теми, кто работает в зале или за барной стойкой, и теми, кто работает в подсобке или на кухне, становится очевидной. Из 19 опрошенных нами работников зала 12 – иммигранты, трое – переселившиеся из других областей США художники или актеры и одна иммигрантка-танцовщица из Западной Европы. Большинство из них либо уже имеют диплом, либо учатся в университете, тогда как ни один из работников кухни университет не закончил. Из 13 официантов у четверых степень бакалавра, у одного – диплом актера и трое учились в университете. Высшего образования нет лишь у пятерых официантов. Из трех барменов – у одного степень бакалавра, у другого диплом инженера, третий – без высшего образования. Из трех помощников официанта – у одного степень бакалавра, второй посещал занятия в школе барменов и третий не имел ни высшего, ни профессионального образования. У метрдотеля – диплом младшего специалиста по гостиничному делу. Из двух управляющих один учился на телевизионного продюсера, у второго нет высшего образования. Если среди обладателей диплома из нашей выборки есть как иммигранты, так и граждане США, среди тех, у кого его нет, – иммигранты все, кроме одного коренного ньюйоркца.

Илл. 25. Пути устройства на работу в рестораны иммигрантов, мигрантов и коренных ньюйоркцев (общее число – 29)

Илл. 26. Место жительства работников-иммигрантов и представителей творческих профессий (общее число – 29).

Американцы, приехавшие в Нью-Йорк из других штатов, как правило, рассчитывают на карьеру в сфере искусства. Иммигранты и коренные ньюйоркцы, напротив, идут в ресторанный бизнес сознательно. Если большинство работников-иммигрантов живут в окраинных районах города – Квинсе или Бруклине, работники, связанные с искусством, предпочитают Манхэттен, а затем уже Бруклин и Квинс. Все сотрудники, живущие в Квинсе, работают в ресторанах на Манхэттене. Жители Квинса из нашей выборки работают как в Квинсе, так и на Манхэттене. Сотрудники из сферы искусств и учащиеся университетов, как правило, делят квартиру с друзьями. Большинство иммигрантов живут со своими семьями, хотя некоторые проживают одни. Владельцы живут в пригородах. Все работники, кроме одного, – в городе. У бармена и шефа собственное жилье, остальные снимают квартиры, а один помощник официанта – комнату. Связи между миграционным статусом, страной происхождения и районом проживания не обнаруживается (см. илл. 26).

Различия между работой, которую выполняют иммигранты, и работой людей «искусства» проходят по уже знакомой нам границе между залом и кухней. Четыре портрета респондентов, работающих в «Апертуре» и «Нептуне» на различных должностях, – официантка Линда, помощник официанта Хассан, резчик салатов Хесус и шеф-повар Медхат – указывают на различия как в их ожиданиях от работы в ресторане, так и в культурном капитале, который они задействуют на работе. Кроме того, здесь виден контраст восприятия на рынке труда иммигрантов и производителей культуры, работающих бок о бок с ними.

Линда

Линда – 23-летняя евроамериканка, работает официанткой в «Апертуре», выросла в маленьком городке на Среднем Западе, в 1990 году, закончив колледж по специальности «театральное исскусство», переехала в Нью-Йорк в поисках работы в музыкальном театре. Ей удалось устроиться телефонным агентом, но через три месяца ее уволили. Живя в соседнем доме, Линда пришла в «Нептун» и получила работу официантки, несмотря на отсутствие опыта работы в ресторане. Другие официантки обучали ее по ходу деятельности. Владелец предложил Линде попробовать себя в качестве официантки в «Апертуре» – еще одном принадлежащем ему ресторане на Манхэттене.

Недавно Линда получила роль в гастрольном туре популярного бродвейского спектакля и скоро отправится в турне по всей стране. Она не собирается оставаться в ресторанном бизнесе. В «Апертуре» она познакомилась со многими театральными деятелями и считает эту работу полезной для налаживания связей.

Линда живет в Астории со своим молодым человеком. До работы добирается на метро 25 минут. Медицинской страховки у Линды нет, работает она 36 часов в неделю и в удачную неделю получает 400 долларов зарплаты и чаевых. Родственников в ресторанном бизнесе у нее нет. Отец и брат работают в корпорациях.

Хассан

Хассан работает в «Нептуне» помощником официанта четыре месяца. От других сотрудников его отличает то, что он нашел эту работу через агентство по трудоустройству. Хассан родился в Марокко и эмигрировал в Соединенные Штаты в 1986 году. В Марокко он «встречал гостей» в аэропорту и думал о работе в ресторане как быстром способе вписаться в американскую экономику. «Если получится найти что-то получше, будет хорошо, но прежде надо на что-то жить. А быстрей всего устроиться в ресторан, потому что здесь не нужно каких-то специальных знаний». За время работы Хассан получил сертификат бармена и улучшил свой английский, и теперь надеется на продвижение в ресторанном бизнесе. Ему немногим меньше 30 лет.

Как все официанты, большую часть денег Хассан получает чаевыми. Его зарплата, конечно, меньше официально требуемого минимума в 4,25 доллара в час и составляет всего 10 долларов за восьмичасовую дневную или вечернюю смену, плюс 250–400 долларов чаевых в неделю. Он снимает комнату на одного в Астории. Его сестра и брат живут во Франции, а родители – в Марокко. Его друзья – марокканцы, египтяне и бразильцы, что отражает этническое разнообразие, терпимость и численность иммигрантов, и это качество Нью-Йорка Хассан высоко ценит. Прежде чем переехать в Нью-Йорк, он жил во Флориде.

Хесус

Хесус, 22-летний парень из мексиканского городка, работает в Нью-Йорке уже шесть лет. Начав с самой низкой должности посудомойщика, он дослужился до резчика салатов в «Апертуре»: «Все, кто сюда приезжать, не знать английский, с этого начинает». Его привел шеф-повар из другого ресторана, где они работали вместе, и последние 15 месяцев Хесус трудится в «Апертуре».

Шеф-повар понемногу учит его готовить. Хесус считает, что лет через девять-десять он может стать «шефом или приличным поваром». Он собирается взбираться по ресторанной лестнице постепенно. Поскольку английским он владеет в недостаточной степени и все время занимает работа, его продвижение почти полностью зависит от шеф-повара. Хесус не окончил школу в Мексике, собираясь найти работу в ресторане. Он посещал уроки английского, но в своей способности поддерживать беседу не уверен. В конечном итоге и несмотря на обучение поварскому ремеслу, Хесус «хотел бы поделать что-то не на кухне» [то есть в зале].

Хесус зарабатывает 320 долларов за шестидневную рабочую неделю. Медицинской страховки у него нет. Его дорога из Нью-Джерси занимает час в одну сторону. Он живет с матерью и отцом, который тоже работает резчиком салатов. В свободное время Хесус играет на гитаре и расслабляется, «потому что работа очень тяжелая». Он не любит Нью-Йорк и скучает по дому. Дружит он с нью-йоркскими мексиканцами, но их общение затрудняется тем, что они живут далеко друг от друга.

Медхат

Медхат – шеф-повар и один из трех совладельцев «Апертуры». Готовить он научился, поступив после школы в обучение в один из ресторанов Каира. Его учили европейской кухне, и египетские блюда он готовить не умеет. Как и другие шеф-повара Манхэттена, он читает гастрономические журналы и посещает ресторанные выставки в поисках новых идей. Меню «Апертуры» составляет Медхат. Будучи шефом, он отвечает за заказ продуктов и управление кухней. На нем также лежат обязанности по общему надзору за качеством. Когда «Апертура» открывалась, владелец «Нептуна» привел Медхата с собой.

Медхат сам платит за свою медицинскую страховку. Хотя его доход и рабочие часы меняются в зависимости от ситуации, Медхат говорит, что зарабатывает недостаточно для такой высокой стоимости жизни. Он живет в Астории с женой – иммигранткой из Центральной Америки и недавно родившимся ребенком. Медхат говорит, что они бы с удовольствием переехали, но не могут себе этого позволить. Времени на увлечения у него нет. Медхату 27 лет, и он собирается остаться в ресторанном бизнесе или попробовать себя в другой сфере предпринимательства. Его семья в Каире – квалифицированные специалисты. Медхат приехал в Нью-Йорк в надежде разбогатеть.

Эти четыре описания показывают как ненадежность, так и гибкость трудоустройства в ресторане. Если претенденты, обладающие культурным капиталом, который приблизительно равняется хорошему знанию английского и происхождению из среднего класса, получают работу в ресторанном зале или на вершине кухонной иерархии, другим остается возможность дослужиться до зала, начав с самой низкой позиции. Тем не менее конечные цели отличаются. Для «людей искусства» работа в ресторане – это всегда временно, хотя из интервью с официантами становится понятно, что они, как правило, работают в ресторанном бизнесе долгие годы. Для иммигрантов ресторан – это и возможность начать с нуля, и доступ к предпринимательской деятельности. По мере овладения языком и необходимыми для этого бизнеса знаниями иммигрант может получить возможность карьерного роста внутри ресторана. Однако продвижение и официантов, и работников кухни зависит от их личных взаимоотношений с шеф-поваром и владельцем. У них нет медицинской страховки, нет четкого карьерного плана, и получают они меньше установленной минимальной оплаты труда.

Необходимо отметить, что все четыре ресторана нанимают людей разных национальностей, хотя заведения «этнической» кухни, как правило, нанимают больше работников из соответствующей этнической группы. Национальная принадлежность не определяет однозначно позицию работника. Очевидно, что белые американцы, как правило, работают в зале, а не на кухне. В нашей выборке было всего два чернокожих работника, и оба трудятся в китайском ресторане «Миа». Это рожденная в Америке актриса, которая работает официанткой в зале, и в прошлом владелец ресторана на Карибах, а ныне – повар и мясник. Владелец этого китайского ресторана, а также управляющий, менеджер по работе на вынос, разносчик, шеф-повар и один из официантов – китайцы. Остальные официанты – либо коренные американцы, либо выходцы из других стран Азии, а бармен – с Ближнего Востока. В бразильском ресторане, напротив, владелец – испанец, а шеф-повар – мексиканец, хотя оба жили в Бразилии, где и обучились азам местной кухни. Официанты, на которых лежат и обязанности помощников, – бразильцы, а главный официант – из Португалии, так что все работники зала говорят по-португальски. Принципы найма персонала, действующие в этих двух ресторанах, предполагают, что культурный опыт необходим для приготовления блюд, однако опыт этот можно приобрести в процессе обучения или через принадлежность к группе.

Джон – владелец ресторана в Квинсе – называет своих сотрудников Организацией объединенных наций. Среди работников этого ресторана большой процент выходцев с Ближнего Востока. Распределение должностей в этом ресторане иллюстрирует фактически сложившееся разделение труда в нью-йоркских заведениях средней руки. Из коренных ньюйоркцев здесь только метрдотель и один из официантов; второй официант и помощник официанта – с Ближнего Востока, бармен – бразилец, второй помощник официанта и двое посудомойщиков – из Северной Африки, Мексики и Бангладеш. Владелец, он же шеф-повар, – родом из Италии. Хозяин утверждает, что бóльшую часть персонала он нанимает из соседского окружения. Его сын говорит: «Найти официанта в Квинсе несложно, ведь они все друг друга знают. Прознав о работе, они идут табунами». И тем не менее он же говорит, что пользуется услугами агентства по найму персонала. Он утверждает, что для второго принадлежащего ему ресторана на Манхэттене публикует объявления в The Village Voice или The New York Times.

На самом деле большинство работающих в манхэттенском ресторане – либо рожденные в США люди творческих профессий, пришедшие в ресторан с улицы, либо иммигранты с Ближнего Востока, знакомые с хозяином по ресторану в Квинсе или также пришедшие с улицы. И «люди искусства», и иммигранты работают в зале, на кухне трудятся резчик салатов из Мексики (Хесус) и шеф-повар из Египта (Медхат).

Сын владельца объясняет разницу между персоналом «Апертуры» и «Нептуна» очевидными различиями между Квинсом и Манхэттеном. Однако различия между ориентированными на карьеру в сфере искусства и иммигрантами не лежат на поверхности. «На Манхэттене полно актеров, художников и тех, кто хочет ими стать. В Квинсе больше людей, заинтересованных в бизнесе». Он подчеркивает необходимость подбирать в зал персонал, который бы адекватно представлял инвестированный в заведение культурный капитал. «Если официант не соответствует представлениям о месте, то клиент оказывается абсолютно дезориентирован. Официанты формируют облик заведеóóóния, делают из ресторана то, чем он должен быть». Владелец не смог бы поменять местами работников двух ресторанов с различным культурным капиталом: «Если б я перевел свой манхэттенский персонал в Квинс, ничего хорошего бы не вышло. На Манхэттене у меня есть официанты-геи, и там это в порядке вещей, а в Квинсе это выглядело бы вызывающе».

Тем не менее работников кухни он считает вполне взаимозаменяемыми. Недостаток знаний и владения английским – и, соответственно, неспособность найти другую работу – позволяет им заполнять нишу низко оплачиваемых работников, по крайней мере, на некоторое время. «У меня хороший подбор мальчиков на подхвате», – говорит хозяин о своих сотрудниках, подразумевая уборщиков и мойщиков полов, стоящих на низшей ступени ресторанной иерархии.

Беседы с работниками индустрии подтверждают, что мексиканцы стали доминировать на рынке наименее квалифицированной рабочей силы в ресторанах, возможно, потому, что большинство мексиканских иммигрантов приезжают в Нью-Йорк из сельских областей и не обладают навыками работы в городе. Среди иммигрантов мексиканцы считаются большими трудягами. Помимо «Нептуна» в китайском ресторане «Миа» работают еще двое юношей из Бангладеш, которые на родине были студентами, а теперь живут в Квинсе. Можно предположить, что иммигрантам из Бангладеш, как и мексиканцам, не хватает знания английского, «городских» манер и европейской или культурно «белой» внешности, чтобы владельцы посчитали их достойными занять место в зале. Иммигранты из Мексики и Бангладеш отличаются от египтян, выходцев из Северной Африки, бразильцев и колумбийцев – то есть «европеизированных» иммигрантов из бывших европейских колоний или поселений, которых, как правило, нанимают на работу в зале или шеф-поварами.

Выходцы из Мексики и Бангладеш – это, как правило, первое поколение иммигрантов, и у них нет тех контактов и внутригрупповых предпринимателей, которые уже есть у более укорененных иммигрантских сообществ. Тем не менее иммигранты из Латинской Америки и Ближнего Востока обладают объективными и субъективными характеристиками, которых нет у выходцев из других стран. Египтяне (но не бразильцы) из нашей выборки еще до эмиграции либо получали профессию в континентальных ресторанах, либо учились в университете. Большинство происходят из семей среднего или верхушки среднего класса. Кроме того, они обладают «белой» культурой и манерами представителей среднего класса, которые по душе многим владельцам ресторанов. «У нас есть официанты египтяне, – говорит владелец «Нептуна». – У них отлично получается. В них чувствуется класс, превосходные манеры. Они все такие».

Таким образом, из иммигрантов, обладающих необходимым культурным капиталом, составляется группа сравнительно преданных делу сотрудников с потенциалом карьерного роста. При отсутствии капитала для инвестиций и семейных связей в этой стране такие работники зависят от работодателей, так как те могут дать им доступ к предпринимательской деятельности. О совладельцах-арабах, с которыми он делит прибыль, хозяин «Апертуры» говорит: «С ними я чувствую себя очень уверенно. Когда они работали на меня, я знал, что они не уйдут, но работали они так же интенсивно, как и я, поэтому я понял, что могу полностью на них рассчитывать». Все трое получают выгоду от совместного владения, для данного владельца она состоит в том, что «теперь они проявляют такую преданность делу и инициативность, что бизнес вполне может функционировать даже без моего [постоянного] присутствия. Еще пять-шесть лет, и на свои накопления они вполне смогут открыть собственный ресторан».

Для потенциальных предпринимателей из иммигрантов ресторанный бизнес одновременно и удобная, и весьма сложная точка входа в экономический процесс. В первый год работы на Манхэттене разоряется примерно три новых ресторана из четырех: высокая арендная плата, дорогой ремонт и необходимость периодически обновлять интерьер. Кроме того, чтобы добиться успеха в ресторанах для среднего класса, иммигранты должны уже обладать культурным капиталом.

Однако соблазн собственного дела силен не меньше, чем мечты о возвращении на родину. Один из двух иммигрантов-совладельцев и управляющий «Апертурой» из Египта закончил три из четырех обязательных курсов юридической школы на родине. Этот амбициозный мужчина пошел работать в нью-йоркские рестораны, решив стать нелегальным иммигрантом, когда истек срок действия его визы. Он сменил несколько ресторанов, и в каждом поступал на должность выше прежней. Начав с мойщика посуды, как все не имеющие опыта работы, он стал помощником официанта, затем официантом, старшим официантом, а затем и управляющим в «Нептуне», откуда и пришел в «Апертуру» вместе с владельцем. Он живет один в районе Астория, работает по 13–14 часов в день и вне работы практически ни с кем не общается. Раздав долги в Нью-Йорке, он собирается вернуться в Египет, чтобы закончить юридическое образование.

Похожим образом повар, старший официант и официант из бразильского ресторана планируют когда-нибудь открыть собственные заведения. Еще один официант не собирается менять род деятельности. Несмотря на то что они прожили в США значительно дольше других иммигрантов из нашей выборки – 13–18 лет, – они тоже собираются вернуться на родину. И в этом смысле они похожи на большинство недавно прибывших переселенцев.

Пять из шести владельцев в нашей выборке – это иммигранты из Италии, Египта, Тайваня и Испании. Это чуть более высокая доля иммигрантов, чем в среднем по ресторанному бизнесу Нью-Йорка, по крайней мере на начало 1980-х (Bailey 1985). Шестой владелец – сын итальянского иммигранта и родился в Квинсе. Начальный капитал составлялся как из собственных сбережений, так и из залогов и займов местных банков. Поскольку нью-йоркские банки, как правило, не дают ссуды на открытие ресторана, эти, вероятно, были получены на других основаниях. За исключением Ли, начальный капитал всех остальных был приобретен в Нью-Йорке. Пять из шести владельцев имели большой опыт работы в ресторане, прежде чем стать хозяевами собственного дела. Таким образом, рестораны были и основным источником заработка и накопления начального капитала для открытия собственного дела.

Дон Педро – испанский владелец бразильского ресторана – сперва эмигрировал в Бразилию. В 1961 году он приехал в Нью-Йорк, где, работая официантом, участвовал в коммерческих предприятиях и получил залог и ссуду, чтобы открыть бразильский ресторан. Семья китайского владельца «Миа» мистера Ли имеет ресторанный бизнес в Тайване и Нью-Йорке. Он эмигрировал в Нью-Йорк в 1973 году и, проработав три года в ресторане своих братьев, решил открыть собственное дело, тоже главным образом рассчитывая на банковские ссуды. Джон, владелец ресторана в Квинсе, эмигрировал в Нью-Йорк еще ребенком перед Второй мировой войной. В течение десяти лет он работал парикмахером в Астории, а затем, скинувшись с еще тремя партнерами, купил ресторан по весьма низкой цене. Его сын – единственный владелец-неиммигрант – работал на крупную сеть ресторанов, потом открыл собственный кейтеринг, что позволило ему вместе с отцом получить долю в ресторане в Астории. Впоследствии он открыл еще два ресторана на Манхэттене, один из которых «Апертура». Двое его совладельцев-египтян начали работу в нью-йоркских ресторанах с самых низких позиций и в итоге стали официантами в «Нептуне». Они имели сбережения, а также взяли ссуды в банке.

Находящиеся в частном владении рестораны становятся проекцией личности хозяина и его семейных связей. Владельцы из нашей выборки ежедневно самостоятельно контролируют почти все аспекты деятельности своих ресторанов. Кроме того, они определяют потолок карьеры для каждого из наемных работников. При этом такое, казалось бы, индивидуальное решение, как выбор темы или интерьера, может приниматься всей семьей. Ли говорит, что современный интерьер его «Миа» был «выбран… по моему предложению и в соответствии с семейной традицией». Все принадлежащие семье рестораны носят имена ее членов: Миа – это английское имя одной из сестер Ли. Совладелец «Апертуры» и «Нептуна» Ларри гордится тем, что сам занимался меню и интерьером для обоих ресторанов. Новым тенденциям, обозначенным в профильных журналах, на семинарах и выставках, он уделяет столько же внимания, как мнению постоянных клиентов и собственному желанию перемен. Он говорит, что прикладывает серьезные усилия, чтобы нанятые им работники передавали созданный им образ ресторана без каких-либо искажений. От своих «превосходных поваров» (но не «шефов») он требует готовить строго по данному им рецепту. От кандидатов на эту позицию владелец ждет определенных навыков, но также и гибкости, так как высокий оклад он платить не готов. «Для такой работы нужен человек не слишком талантливый, но и не совсем бесталанный, а найти таких непросто».

Примерно так описывают служебные обязанности шеф-повара практически все владельцы ресторанов. В отличие от элитных заведений в рестораны средней руки, наподобие «Апертуры» и «Нептуна», на должность шефа спокойно берут недавних иммигрантов. В ресторанах высокой кухни должность шеф-повара по-прежнему удерживают за собой выходцы из Западной Европы (как правило, французы) и все чаще – американцы европейского происхождения; также на кухнях элитных заведений в качестве шефов стало работать небольшое количество азиатов, в особенности японцев. Иногда среди су-шефов (помощников шефа) элитных ресторанов попадаются азиаты, афроамериканцы или латиноамериканцы европейского происхождения. Шефы таких заведений – это, как правило, профессионалы, то есть у них за плечами традиционное в Европе обучение у мастера, диплом поварской школы или кулинарной академии. Иногда это люди, которые, получив университетский диплом, решили сменить род деятельности и пошли в обучение к шефу в другой элитный ресторан. Чаще всего это американцы из среднего класса, которые приняли решение стать шеф-поварами. В отличие от них повара-иммигранты получают свои знания непосредственно в процессе работы на кухне.

Владельцы ресторанов нечасто увольняют сотрудников, однако зачастую ставят сложные задачи и не всегда относятся к ним с должным уважением. Не желая работать с командой состоящих в профсоюзе работников, они балансируют между патернализмом и бюрократической рациональностью.

«Не хочу, чтобы у меня было тут профсоюзное собрание, – говорит владелец «Апертуры» и «Нептуна». – Если б они устроили голосование и вступили в профсоюз, мне пришлось бы продать ресторан или закрыть его до тех пор, пока не удастся избавиться от профсоюза. Я же стараюсь управлять так, как если бы мы все были профсоюзом, только чтобы его не было. Поэтому, когда мы кого-нибудь увольняем, мы делаем три предупреждения – по правилам профсоюза, а после устного замечания делаем письменное. В Манхэттене это случается чаще, чем в Квинсе, там люди более мобильные, и оттого меньше погружены в работу».

Подобно тому, как владельцы ресторанов, управляющие своими заведениями, выстраивают отношения с персоналом, личностный подход они практикуют и с клиентами. Постоянных посетителей Джон и Дон Педро знают по имени. Ли, на которого работает несколько управляющих, тоже знает посетителей, обедающих у него практически каждый день, но никак не акцентирует личные отношения с ними. Личностный подход к управлению персоналом и общению с посетителями до определенной степени обусловлен долгими часами их непосредственного взаимодействия как с сотрудниками, так и с клиентами. Из этого следует, что большинство владельцев ресторанов выстраивают работу своего предприятия в соответствии с окружающим его районом. А чтобы обслуживание соседей не было себе в убыток, они используют различные стратегии.

В «Нептуне» цены и меню варьируются для удобства четырех типов клиентов: пожилых местных жителей Астории, постоянных посетителей, приезжающих из предместий Лонг-Айленда специально в ресторан, новых клиентов из числа работников близлежащих офисов и расположенной неподалеку телестудии. В меню есть «традиционные итальянские» блюда по специальным низким ценам для ранних посетителей, рассчитанные на пожилых клиентов; при этом акцент делается на новые блюда от шеф-повара – более легкие версии с более экзотическими ингредиентами. В отличие от элитных ресторанов, меню которых меняется ежедневно, здесь одни и те же блюда предлагаются два или три дня подряд. Молодой владелец прочитал в одном из профильных журналов, что сегодня многие предпочитают новой кухне «настоящую еду». В связи с этим он поменял меню и включил в него «разное тушеное мясо, ассорти на гриле, много супов, домашнюю пасту, много сыров, козьих сыров, побольше масла в соусах». Не отказываясь от первоначально включенных в меню морепродуктов – ради заботящихся о здоровье клиентов – и итальянской кухни, у которой, как пишут в отраслевых журналах, есть душа, «Нептун» предлагает целый набор кулинарных традиций. Его меню составлено с учетом вкусов местной клиентуры, состоящей из этнически близких посетителей, и искушенных гурманов со всего города.

Китайский и бразильский рестораны в этом смысле отличаются от «Нептуна». Они предлагают моноэтническую кухню, и их владельцы не собираются это менять, во всяком случае Ли на этом настаивает. И все же их меню не назовешь строго этническим. «Миа» предлагает утонченные легкие блюда, в частности китайские кушанья поверх салатных листьев, что так по вкусу американцам. В ресторане не подают рагу, дим-сам или недорогие традиционные составляющие типа куриных ножек. В отличие от китайских ресторанов для китайцев, которых в Нью-Йорке тоже немало, в «Миа» все блюда в меню указаны только на английском. Для клиентов из Верхнего Ист-Сайда бразильский ресторан предлагает бранч по выходным. В ресторане царит скорее интернациональный, нежели бразильский или латиноамериканский дух, и ходят сюда скорее высокостатусные латиноамериканцы, нежели бедные латиноамериканские иммигранты.

Притом, что большинство ресторанов обслуживают местную публику, владельцы объясняют это по-разному. На них оказывает влияние космополитизм или, напротив, традиционализм тех из местных жителей, кто может позволить себе питаться в ресторане, а также экономические условия различных групп их клиентской базы. Если район претерпевает изменения, владельцу приходится решать, как приспособиться к этим изменениям и стоит ли это делать (см.: Wheaton 1990). К примеру, за последние несколько лет круг посетителей «Нептуна» стал значительно разнообразнее в экономическом, этническом и культурном плане. Молодой владелец так описывает эти изменения:

Завышенная оценка культурного капитала – в вопросах меню и интерьера, ориентированных на глобальную, космополитичную клиентуру, – может вынудить ресторан вернуться к уровню заведения для местных жителей. Тем не менее местные различия имеют значение при принятии решения, каким из культурных капиталов пользоваться. Владельцы ресторанов в Манхэттене и Квинсе играют разные роли в социальной и профессиональной среде. Владельцы из Квинса говорят о своих манхэттенских коллегах как об участниках беспощадной конкурентной гонки. Владельцы ресторанов в Квинсе охотнее помогают друг другу, в особенности если речь идет об одном квартале или торговой улице. В масштабах всего округа владельцы скорее обмениваются информацией, нежели скрывают сведения как секрет фирмы. Более того, учитывая рост интереса к еде в последние несколько лет, владелец ресторана может включиться в «просветительскую» деятельность, с помощью которой формируются вкусы близлежащего сообщества. Молодой владелец «Нептуна» пишет статьи в еженедельную районную газету, последняя была о питательной ценности рыбы. Это отчасти расширяет функции местного делового сообщества, отчасти – местную клиентуру ресторана. «Житель Квинса заказывает в манхэттенском ресторане буйволиное мясо, съедает и остается страшно доволен, но, закажи он то же самое здесь [в Астории], он обязательно найдет к чему придраться», – говорит Ларри.

Среди владельцев нашей выборки только Ли привлек инвестиционный капитал для открытия ресторана в Нью-Йорке из другой страны. Однако стремление сотрудников-иммигрантов сначала открыть собственный ресторан, а потом вернуться на родину говорит о важности отслеживания финансовых потоков из ресторанной индустрии США в другие страны.

Результаты короткого полевого исследования можно воспринимать только как ориентировочные, о чем мне не устают напоминать мои студенты. Тем не менее наши интервью и наблюдения, сделанные в четырех нью-йоркских ресторанах, ставят важные для дальнейшего исследования вопросы: от макроэкономических последствий финансовых потоков, создающихся работающими в ресторанах иммигрантами, до микрокосмической роли услуг в создании всемирной культуры.

Рестораны не причисляют к важным объектам мировой экономики, какими считаются такие заметные производства, как автомобильные заводы или предприятия по разработке программного обеспечения. И все потому, что они не приводят к созданию крупного капитала. Однако туризм, частью которого являются рестораны, одна из крупнейших и быстро растущих индустрий. Более того, количество рабочих мест, географический охват происхождения работающих в этой сфере и общий объем денежных потоков, проходящих через рестораны, говорят о том, что ресторанный бизнес – это важнейшая международная экономическая деятельность, большая часть которой остается незадокументированной. Поскольку многие сотрудники трудятся здесь нелегально, эта часть экономики фактически не облагается налогами и находится вне системы социального страхования. Это, в свою очередь, может являться одной из причин бюджетного кризиса местного правительства, а также оказывать влияние на государственные программы по профессиональной переподготовке и социальному обеспечению. Более того, представляется интересным проследить за деятельностью формальных и неформальных учреждений, с помощью которых иммигранты вкладывают деньги и пересылают их на родину: Urgente Express, Western Union, South American Express, American Express, услуги по обналичиванию, туристические агентства, предоставляющие самые разнообразные услуги, и многие другие организации. Возможно, «теневой сектор» иммигрантов и их социальные связи имеют более важное экономическое значение, чем принято полагать.

Условия, в которых иммигранты трудятся в ресторанах, наводят на размышления о благосостоянии и будущем неквалифицированных иммигрантов. Нам необходимо получить более адекватное представление о влиянии такого рода работы на качество жизни иммигрантов, а также на более широкие слои населения. Весьма вероятно, что американское общество и городская экономика несут убытки от пренебрежения человеческим капиталом, вследствие того что квалифицированных и образованных иммигрантов нанимают на неквалифицированную работу как на вторичном, так и на неформальном рынке труда. Доступ иммигрантов к работе зависит как от социальных связей, так и от агентств, специализирующихся на нелегальном трудоустройстве непостоянных резидентов. Внутрицеховое продвижение, как видно из истории резчика салатов Хесуса и египетских совладельцев «Апертуры», зависит от приобретенных на работе личных связей. Все эти вопросы важны не только для отслеживания внутренних и международных денежных потоков, но и для понимания процесса вливания иммигрантов в ряды работающих.

У нас еще немало вопросов о природе трудоустройства и предпринимательства в ресторанном бизнесе. Возможности, предоставляемые представителям творческих профессий и иммигрантам, отчетливо разделяются по линии постоянного/временного трудоустройства, а также работы в зале и на кухне. При этом иммигрантские сообщества, создавшие успешный ресторанный бизнес, вынуждены, тем не менее, подстраиваться под перманентные изменения в трудовых ресурсах как внутри, так и за пределами своего сообщества. На примере китайского ресторана «Миа» мы отметили, как заведение уже отошло от принципа трудоустройства только этнических китайцев, взяв на работу официантов неазиатского происхождения как носителей определенной культуры. Через год после нашего полевого исследования владелец вывесил в окне объявление о приеме на работу дежурных по залу и официанток. Поинтересовавшись, мы узнали, что он открывает новый ресторан. Очевидно, он решил продолжить нанимать работников зала в обход этнических каналов, поскольку отклик на такое объявление в одной из нью-йоркских газет на китайском языке был бы куда больше. Этому может быть и другое объяснение, связанное с уровнем китайских иммигрантов, недавно прибывших в Нью-Йорк: ассоциация владельцев китайских ресторанов Нью-Йорка организовала курсы для новоприбывших китайских иммигрантов, поскольку в город приезжают люди, лишенные всякой квалификации (Sing Tao Daily [Jih Pao], June 6, 1991, 26).

Еще одним препятствием для предпринимателей-иммигрантов является высокая стоимость многопрофильного ресторана на Манхэттене. Инвестиции в аренду, оборудование, рекламу и интерьер могут составлять от 250 тысяч до 1 миллиона долларов. Это не дает многим предпринимателям выйти за рамки иммигрантского сектора и занять свое место на магистрали индустрии.

Жесткость разделения труда среди работников ресторанной индустрии по этническому и социальному принципу вызывает вопросы относительно установившихся в отрасли принципов набора персонала, а также поляризации возможностей трудоустройства разных групп городского населения. Недостаточная взаимозаменяемость трудовых «меньшинств» (иммигранты, подростки, женщины), которые преобладают в различных секторах отрасли (Bailey 1985), не относится к некоторым группам иммигрантов-мужчин. Объективные и субъективные условия, при которых такие группы становятся взаимозаменяемыми (египтяне и бразильцы, мексиканцы и выходцы из Бангладеш), требуют внимательного изучения. Все это приобретает особенную важность в свете по-прежнему недостаточной представленности афроамериканцев в обычных ресторанах, которую исследователи объясняют завышенными ожиданиями, с одной стороны, укорененным в сознании расизмом – с другой, а также слабыми связями с предпринимательством и рынком труда. Специальные программы обучения для чернокожих и других меньшинств среди заключенных и наркозависимых еще недостаточно проработаны и зависят от готовности работодателей менять существующие принципы приема на работу (New York Times, June 12, 1991, C1). Социальные связи между афроамериканскими шеф-поварами, поварами-женщинами и американскими шефами в целом по-прежнему находятся в зачаточном состоянии.

То, что происходит в ресторанной индустрии, имеет безусловную культурную значимость. Рестораны становятся инкубаторами инноваций городской культуры. Они питают символическую экономику – социально, материально и духовно. Более того, для потребителей культуры рестораны производят продукт, все более приближающийся к мировым стандартам, при этом созданный с учетом местных предпочтений. Многопрофильные рестораны в нашей выборке – «Миа», «Джунгли» и «Нептун» – принадлежат предпринимателям из иммигрантской среды и предлагают нечто среднее между этнической и американской кухнями. Не так-то просто определить, что такое американская кухня, особенно в Нью-Йорке, где иммигранты вносят заметный вклад в городскую культуру. Тем не менее владельцы-иммигранты, очевидно, способны придумать меню и интерьер, которые нравятся американцам, не входящим в их этническую группу. Из этого можно сделать вывод, что разделение между ресторанами, ориентированными на иммигрантов, и многопрофильными ресторанами сегодня уже не так очевидно, как мы предполагали (см.: Bailey 1985).

Более того, меню и интерьеры таких ресторанов отражают интересное взаимодействие между местной и международной рабочей силой, рыночными тенденциями и клиентурой. В ресторанах экзотические продукты со всего мира становятся привычными. Этот процесс ранжирует транснациональные кухни скорее по величине культурного капитала, вложенного в представление таких продуктов на рынке, нежели по национальной принадлежности тех, кто являлся их изначальными потребителями. В итоге рестораны распространяют получившийся у них кулинарный продукт, когда их работники возвращаются на родину и открывают собственные заведения. Мы пока не решили, как назвать этот процесс, и колеблемся между «окультуриванием» и «глобализацией». Кроме прочего, работая в ресторанах, иммигранты учатся английскому, а также организации труда, кулинарии и – насколько позволяет их положение – принципам работы с клиентами.

Вместе с тем необходимость в поставках определенных продуктов подталкивает иммигрантов к пересечению сложившихся этнических границ. Это касается прежде всего популярных этнических продуктов и фастфуда. В Fresco Tortillas – мексиканском ресторане, работающем на вынос, – владелец и работники – иммигранты из Китая. Когда один из участников нашей группы, зайдя к ним, спросил, как такое возможно, кто-то из работников ответил: «Это Нью-Йорк. Здесь все возможно».

Мы не знаем, как требования, предъявляемые к имиджу работников гостиниц и ресторанов, непосредственно контактирующих с клиентом, влияют на творческих работников или работников сферы услуг в целом. Как и в Диснеймире, актеры, творческие люди и модели пользуются предпочтением благодаря своему внешнему виду и обхождению с посетителями. При этом из-за нестабильности трудоустройства в ресторане они еще больше подвержены произволу владельцев.

Время покажет, заменит ли низкооплачиваемая работа в сфере услуг артистические устремления и возникнет ли новое разделение труда, если творческие работники останутся в ресторанной индустрии, начнут накапливать сбережения, а потом объединяться с предпринимателями-иммигрантами, или работать на них, или конкурировать с ними.

Недостаточная представленность коренных ньюйоркцев в ресторанах города подчеркивает зависимость индустрии от мигрантов и иммигрантов. Если Нью-Йорк утратит динамичность культурной столицы, ресторанная индустрия рискует потерять трудовой ресурс артистов, художников и других представителей мира искусства, которые прибывают в город из других частей страны и со всего мира. А если вследствие продолжительной рецессии сбой даст ресторанная индустрия, Нью-Йорк рискует утратить артистические трудовые резервы, которые либо переместятся в менее дорогие города, либо просто не поедут в Нью-Йорк.

Так или иначе, но в ресторанах все постоянно меняется. Через несколько недель после наших интервью Медхат, 27-летний египтянин, шеф-повар и совладелец «Апертуры», который приехал в Нью-Йорк, чтобы разбогатеть, умер от сердечного приступа. Год спустя китайский владелец «Миа» вывесил объявление о приеме на работу официанток. В Квинсе один из постоянных и давних клиентов «Нептуна» переманил оттуда двух шеф-поваров и открыл свой ресторан. Через два года прогорел ресторан «Джунгли», но Дон Педро открылся снова уже с итальянским меню и представлял своих латиноамериканских официантов итальянцами. Еще через два года закрылся и этот ресторан.

Мне кажется совершенно логичным посвятить главу книги о культурах городов покупательскому поведению[42]. Женщины тратят на шопинг уйму времени, и мужчины начинают их в этом догонять. Мы ходим по магазинам, чтобы обеспечить себя как самым необходимым, так и предметами роскоши, чтобы почувствовать себя своими в городе, причастными к этому вихрю деловой активности и доступных удовольствий, к его ярким витринам и непрерывному социальному взаимодействию. Поскольку на покупки тратится все больше времени, шопинг, став одним из основных занятий горожан, превратился в важный предмет изучения, а нередко и критики. Одни критикуют социальную сторону товарного фетишизма; другие склонны к более личному осуждению «дамочек на шопинге». Пристрастие к шопингу воспринимается как пример неуемного потребления, очевидный признак пустоголовости, путь к отчуждению и распаду личности. Вместе с тем для многих людей, которым общественная культура не дает необходимой полноты и интенсивности переживаний, шопинг как раз является преодолением этой отчужденности, возможностью ощутить непосредственную связь жизни и мечты, актом выбора и создания собственного образа. Более того, с сугубо коммерческой точки зрения розничная торговля является одним из главных объектов привлечения потребителей городской культуры.

В последние годы специалисты по социологии, урбанистике и литературе немало писали о пространствах коммерческой культуры, в особенности о парижских пассажах конца XIX века и крупных универмагах других великих городов, в качестве прототипов общественных пространств эпохи модернизма. Шопинг-молл конца XX века привлекает внимание теоретиков и журналистов как основное общественное пространство постмодернизма. Нас подвигают к осознанию важности потребления для общественной культуры современных городов – потребления особого рода, в котором основным чувственным ориентиром становится зрение, и люди выбирают между различными поверхностными ощущениями, стараясь понять, какое из них лучше скрывает тоскливое одиночество и неприкаянность города под упаковкой новизны, роскоши и неоновых огней. Такие взгляды сформировались под влиянием Вальтера Беньямина, чьи труды были заново открыты англоязычной публикой в 1970-х годах, что спровоцировало масштабные исследования истоков модернизма, которым свою деятельность посвятило целое поколение историков. И вот теперь вторичный исследователь – урбанист – попытается разобрать на составные части созданное ранее единое восприятие городских пространств, чтобы добраться до корней этнических, классовых и гендерных различий городских культур.

Под предлогом деконструкции городского опыта торговые зоны анализировали – или критиковали – с точки зрения архитектуры и технологии, их связи с ощущением безопасности и угрозы, а также моделей поведения, к которым они побуждают своих посетителей. Если с появлением торговых галерей из литого чугуна, стеклянных витрин и электрического освещения первых универмагов на городские улицы пришла сказка, то управляемый микроклимат и целые торговые улицы современных торговых центров сделали потребление более индивидуальным переживанием. Женщинам дали право на работу и на шопинг в потребительских пространствах XIX – начала XX века, однако общепринятые правила торговли и обслуживания ограничивали их участие в общественной жизни и создавали оазисы хороших манер для представителей среднего класса. Пожалуй, самой заметной моделью поведения в литературных описаниях городской жизни XIX века является так называемый фланер – независимый, но малоимущий молодой человек, художник или писатель, который бродит по улицам и кафе, погруженный в мечты, страстные желания, поглощающий город с цинизмом страждущего голодного бродяги. В современных торговых центрах такой неоднозначной фигуры не встретишь. Если кто и «противостоит», тем не менее участвуя в процессе, так это праздношатающиеся личности, пожилые физкультурники в поисках безопасного места для зарядки да подростки, которые собираются в торговых центрах, поскольку на окраинах этому общественному пространству просто нет альтернативы. И хотя с одного взгляда мы не можем понять их мыслей и настроений, мы знаем, что это пространство имеет для них определенную значимость и по-своему формирует их социальную идентичность. Общественное торговое пространство связывает их с социумом (Shields 1989, 1992b; Morris 1988).

Окидывая взглядом прошлое мест потребления и вспоминая Бодлера, Мане, Бомарше или наблюдая его будущее в виде Inner Harbor, West Edmonton и Mall of America[43], можно сказать, что такое восприятие мест потребления соответствует определенному критическому взгляду на город в целом. Он привязывает сам процесс разглядывания к социальному контексту и помещает зрителя и обозреваемое, субъект социального действия и объект желания в социально обусловленные рамки. Поэтому фланер почти никогда не имеет женского рода (Wolff 1985), а художники и писатели, обязанные познанию города главным образом женщинам, постоянно описывают темные стороны своей бурной жизни, полные сексуальных приключений с проститутками, актрисами и моделями. В пасторальных картинах более раннего периода отношения между мужчинами и женщинами обусловливались наличием/отсутствием имущества.

В городах взаимоотношения полов перешли в форму приобретения товаров широкого потребления. Что, в конечном итоге, представляет собой акт покупки товаров или торговли телом в стандартизированном рыночном обществе, как не обмен услуги на денежные знаки? В такой картине мира фланер видится империалистом. Когда он расхаживает между витринами с товарами, многие из которых импортируются издалека, его взгляд потребителя насыщает экзотические символы новыми смыслами, и он вплетает их в пеструю и богатую ткань городской розничной торговли (Shields 1994). Тем не менее эти непривычные товары, как и вторжение иммигрантов, ими торгующих, вызывают у него смешанные чувства. Рынок колониальных товаров расширяет горизонты фланера, но при этом оскорбляет чувства коренного жителя. Так и современные горожане жалуются на засилье представителей третьего мира на улицах.

Товары широкого потребления становятся воплощенными мечтами, говорит Вальтер Беньямин (Buck-Morss 1989). Можно сказать, что горожане витают в этих мечтах. Современный горожанин – это абстрактный материалист Георга Зиммеля, вынужденный высчитывать свое социальное положение с учетом расстояния, денег, той или иной стоимости, покупающий мечту в рассрочку. Спустя почти век после выхода книги Зиммеля, общественное пространство по-прежнему находится под влиянием времени и денег. А городская культура – по-прежнему культура улиц (или внутренних улиц торговых центров), где коммуникация определяется объединяющими всех товарными устремлениями и рискованным, а потому редким, обнажением различий.

Но о каких улицах идет речь? И о каких различиях? Несмотря на большой вклад в осознание исторических процессов, при поиске истоков современности в городских местах потребления слишком много внимания уделялось господствующим формам централизованных инвестиций и стандартизированной репрезентации товаров, а вопросы народной потребительской уличной культуры обходились стороной. Можно возложить вину за это на очарование модных парижских магазинов и повсеместность массового потребления или на предпочтение, которое читатели отдали загадочному Беньямину «Парижских пассажей», а не невротическому Беньямину «Берлинских хроник». Или на вездесущность торговых центров.

Однако торговые пространства центра города и окраинные моллы далеко не единственные места проживаемого опыта (espaces vécus[44]), формирования идентичностей и сообществ. Постоянные потоки иммигрантов и растущие рынки, необходимые для удовлетворения нужд многочисленного населения, заставляют большие города создавать более сложные, разнообразные и неоднозначные места потребления. Как и в прошлом, этнические торговые улицы больших городов полны импортных товаров, уличных торговцев, музыки, политических дебатов – в общем, всего, что присуще общественным культурам города. И хотя приверженность таких мест потреблению ничуть не меньше, отличия от пассажей и моллов очевидны. Только фанатично преданный делу потребления человек станет описывать их в категориях товарного фетишизма; на самом деле такие улицы становятся местом для значительно более важных повседневных социальных практик.

Как отмечают Роберт Вентури и его соавторы, базар, в отличие от современной торговой улицы, почти не размечен. «На базаре условием общения является близость расположения» (Venturi, Brown, and Izenour 1972, 9; см.: Agnew 1986: ch. 1): ограниченное пространство, спорные вопросы, возникающие при обмене, провоцируют социальные практики беседы и осязательные практики соприкосновения. В определенное время дня такие пространства определенным образом отвечают запросам выходящих за покупками женщин. Однако на карте города, складывающейся в голове ребенка, эти espaces vécus, наравне с родным домом, находятся в самом центре обитаемого мира. Местные торговые улицы, особенно при наличии этнической, классовой или гендерной общности, становятся местом формирования идентичности.

Возможно, живя всю жизнь в сформированных вокруг центра старых городах – Филадельфии, Нью-Йорке, Париже, Белграде, – я склонна преувеличивать значение районных торговых улиц. Более того, поскольку я много лет живу в Нью-Йорке, в этнических рынках мне видятся признаки здорового оживления, которых не хватает на Кенсингтон-авеню в Филадельфии и Максвелл-стрит-маркет в Чикаго[45]. В Нью-Йорке намного больше иммигрантов, чем в Филадельфии; соответственно и на улицах они заметнее. И говорю я не о туристических рынках Чайнатауна и Маленькой Италии, привлекающих посетителей долгой историей этих этнических поселений.

Я убеждена, что обычные торговые площади, куда ходят обычные люди, несмотря на все различия в расположении, условиях и транспортной доступности, являются важнейшими точками практической активности в области формирования городской общественной культуры во всех больших городах. И такие места повсюду: находящиеся, как правило, в руках иммигрантов крытые блошиные рынки Нью-Йорка вполне схожи с толкучками Лос-Анджелеса, а устроенные азиатами швейные мастерские и овощные лавки Нижнего Ист-Сайда вполне можно сравнить с заведениями на лондонской Брик-лейн. Торговая улица – это практически всегда сердце современного города. Не обладая достаточной самобытностью для исторического исследования, районные торговые улицы врезаются в нашу память навсегда, даже если это означает ностальгию по утраченной сплоченности сообщества и оставленному в прошлом своеобразию. «Традиционный рабочий район с его маленькими радостями угловых магазинчиков, газовых фонарей, экипажей, трамваев для будущих поколений исчез навсегда» (Williams 1973, 297). А ведь именно с торговых улиц нашего детства зачастую начинаются наши воспоминания.

Воспоминания моего поколения охватывают и белые перчатки, которые надевали, чтобы поехать за покупками в центр (см.: E. Wilson 1991, 1; Beauregard 1993, ix), когда мы были детьми, и вызванный джентрификацией и появлением торговых центров на окраинах коммерческий бум, когда мы уже стали взрослыми. Чем старше я становлюсь, тем теснее и осознаннее мои детские грезы связаны с «мирами, которые мы потеряли». Для эпохи модернизма вполне естественно, что многие из этих миров обозначены в нашей памяти проявлениями коммерческой культуры, и их утрата, что характерно для опыта городского ребенка, была обусловлена самоустранением белых представителей среднего класса из занимаемых ими районов. Память, как известно, работает выборочно. И все же в автобиографии многие вещи проявляются четче, чем в трудах по социологии.

Бывает, что по ночам мне снится торговая улица на севере Филадельфии, где я росла в 1950-х. Это был старый район, населенный представителями среднего и низов среднего класса. Район был исключительно белый, и синагоги здесь соседствовали с церквями. По обе стороны улицы росли высокие платаны. Дома были, конечно же, меньше, чем в моих воспоминаниях. Среди них встречалось много частных домиков на шесть комнат, но у всех без исключения была лужайка и крыльцо спереди и огороженный садик сзади. Наш дом построили в 1920-х годах, и мои родители были вторыми его хозяевами. Как и в еще более старых районах, которые простирались от центра к северу, наш садик выходил в проулок.

Каждое утро по этому проулку дворники катили тележки, гремя железными крышками мусорных баков. Иногда доносился клич точильщика. Я помню, как по утрам молочник выставлял у крыльца нашего дома бутылки с молоком, помню разносчика овощей и фруктов, помню, как из кузова грузовичка, который раз или два в неделю парковался на нашей улице, продавали свежий хлеб из местной пекарни. Моя мама предпочитала затовариваться на улице, расположенной в двух кварталах от нашей. Сейчас я понимаю, что это был аванпост городской еврейской культуры – хотя ни о городе, ни о еврействе в 1950-х мы, конечно, не задумывались, как не задумывались, будучи детьми, и о том, что мы – «европейские» американцы и вообще белые. Для нас это была всего лишь 11-я улица: сосредоточение двухэтажных кирпичных домов с витринами на первом и квартирами на втором.

Среди прочих магазинов, там было три «еврейских» деликатесных лавки, где нарезали тонкими ломтиками соленого лосося, взвешивали серебристую селедку, а из бочек с рассолом выуживали всевозможные соленья. Было три булочные, торговавших собственного изготовления рогаликами, халами, ржаным хлебом с тмином, булочками с луком, солеными палочками, а также кексами с посыпкой и сдобными бантиками, которые я называла свиными ушками, пока не побывала во Франции, где меня просветили, что это папильоны. Дочь пекаря училась со мной в одном классе, ее мама работала за прилавком. В соседней лавке миссис Фокс продавала масло, яйца и сыр. Она говорила с восточноевропейским акцентом, точное происхождение которого остается для меня тайной по сей день, и поверх домашнего платья носила коричневый кардиган и белый передник. Она всегда давала мне кусочек эмментальского сыра, который мы называли швейцарским, или чудесного домашнего мюнстера.

Миссис Фокс, семья булочника и обширное семейство владельцев деликатесной лавки – все жили над своими заведениями. Еще были две мясные лавки – кошерная и некошерная, и рыбный магазин, где в резервуаре плавал живой карп. Футболки и джинсы мне покупали в промтоварном, расположенном в одном квартале от перекрестка, а сандалии – в детском обувном через дорогу. Овощных лавок было несколько, но мама ходила только в одну. Она могла объявить Бену бойкот за помидор с гнильцой, но в итоге мы всегда возвращались к нему. Та же история с мясником Мейером, не выпускавшим из зубов окурок сигары, даже когда разделывал цыпленка. Его жена Этель сидела за кассой, а сын Харви помогал за прилавком и казался мне похожим на Элвиса Пресли.

Какие бы близкие отношения ни связывали нас с торговой улицей, мы понимали, что она стоит на нижней ступени культурной и географической иерархии. Кинотеатры, банки и супермаркеты – аванпосты доминирующей коммерческой культуры – располагались чуть дальше, но в пределах пешей прогулки. Рядом с ними была местная библиотека. Фастфудов на Брод-стрит еще не было, но перекусить можно было у стойки ресторанчика Horn and Hardart рядом с филиалом сети магазинов автозапчастей Pep Boys. Чтобы купить что-то более серьезное из одежды, пообедать в ресторане или посмотреть новый фильм, мы садились на автобус до центра.

11-я улица, как и другие местные торговые улицы, отражает как своеобразие, так и ассимиляцию городской светской этнической культуры. Социальное воспроизводство этой культуры происходит с определенной степенью отдаления от других групп: в нашем случае от неевреев, но главным образом от неевропейцев и, безусловно, от афроамериканцев (см.: Massey and Denton 1993). И все же дружественная обособленность общественного пространства торговой улицы демонстрирует не только замкнутость этнического сообщества. В нем отражается и сравнительно небольшой круг общественной жизни, связанный с географическими границами сообщества и обусловленными ими общественными пространствами гендерных и социальных групп. Жизнедеятельность местных торговых улиц ставит под сомнение некоторые постулаты урбанистической социологии, поскольку ее продуктом становятся как различия, так и целостность. Торговые улицы демонстрируют необходимость понимания этничности как сложной формы идентичности, создаваемой тысячами различных социальных контактов в общественном пространстве – от непосредственного общения до более абстрактных трансакций коммерческого обмена (см.: Harvey 1985a; Sennett 1990, 163–168)[46].

Этническая принадлежность на этих улицах иногда заменяет близкие отношения. Если своих ближайших соседей на Одиннадцатой улице мы встречали редко, то о работниках магазинов нам было известно многое. А благодаря принятой тогда среди детей и матерей многословной манере совершения покупок они были тоже осведомлены о нас в достаточной степени. На самом деле между нами было много общего. 11-я улица напоминает о тех давних временах с их связью соседства и выживания, когда на территорию практически не наведывались чужаки (см.: Hields 1992a), а торговые улицы удовлетворяли потребности и в общении, и в материальных товарах в отсутствие больших торговых центров, торговых сетей и телемагазинов. Однако, если торговая улица моего детства далека от сегодняшнего стандартизированного молла, не менее далека она от торговых мест того периода в центре города. Кроме владельцев магазинов мало кто работал в своем районе, и ситуация эта была вполне характерна для большинства американцев еще со второй половины XIX века.

В будни торговая улица оказывалась в полной власти женщин. Большинство женщин моего района были неработающими матерями, которые каждый день готовили обед, пока их дети – послевоенные бебибумеры – шли из школы домой. Поскольку уличных торговцев здесь практически не было, как не было и скидочных магазинов, покупатели могли торговаться с владельцами магазинов, которых они знали по имени. Были у покупателей и любимые продавцы, чье обслуживание они предпочитали. Поскольку лавки были небольшие, витрины занимали минимум пространства. Яйца миссис Фокс хранила в подсобке; в маленьком застекленном холодильнике помещалось лишь несколько видов сыра и два объемистых куска масла – соленое и сладкое. В деликатесной лавке банки стояли на полках так плотно, что вытащить нужную мог только внук владельца. Выходящие на улицу витрины были большие, но для здешних товаров подходили плохо. Кроме сезонных фруктов и овощей, ассортимент практически не менялся. Через окна скорее заглядывали в магазин, а также отслеживали из-за прилавка, кто идет по улице.

Магазины в центре, напротив, были сказочной страной разнообразия и ярких витрин. Долгий век универмагов (1860–1970) уравновесил рациональность и жгучее желание настолько, что покупателям, в особенности женщинам, стало казаться, что возможность соприкосновения с товарами им внутренне необходима (Leach 1993). Красочность витрин достигала апогея в праздничные дни, в особенности на Рождество, когда механические куклы, сверкающие огни и падающий снег привлекали толпы гуляющих. Изобилие товаров в магазинах казалось неистощимым – на прилавках, за стеклом витрин; были даже товары, которые хранились не на виду, и увидеть их можно было, только когда продавец залезал в огромный шкаф в поисках экземпляра нужного цвета или размера.

Целый ряд универмагов располагался на Восьмой и Маркет-стрит, там был широкий ассортимент одежды, мебели, домашней утвари, игрушек по ценам от умеренных до низких. У каждого универмага был свой социальный статус: нижнюю ступень занимал, наверное, универмаг «Братья Лит», «Джимбелз» был на следующей, поскольку он тянулся через весь квартал и выходил на более престижную Честнат-стрит, а кроме того в нем был небольшой отдел фешенебельного магазина «Сакс Фифс Авеню». «Стробридж и Клотье» имел еще более высокий статус, поскольку их владельцы, а возможно и постоянные покупатели принадлежали к БАСП[47]-элите. В нескольких кварталах оттуда располагался еще более крупный и престижный универмаг «Джон Уонамейкер». Кроме того, на нашу карту центра города были нанесены еще несколько магазинов одежды для женщин и девочек, обувных, ресторанов и кинотеатров, а также кабинеты моего педиатра и офтальмолога и театр, где я увидела первый в своей жизни спектакль; располагался он на западной оконечности главного торгового района. Были еще магазины, на товары которых можно было только посмотреть, – слишком дорогие либо невероятно безвкусные.

Чаще всего мы делали покупки в универмагах. Детский этаж с отделами одежды и игрушек я знала не хуже собственной комнаты. Я обожала разгуливать по разным этажам универмагов, где продавались постельное или нижнее белье, диваны или обувь. Эскалаторы казались мне чудом, и я вовсе не задумывалась о том, что старику Джону Уонамейкеру пришлось поставить их, когда он осознал, что доставлять покупателей к торговым площадям коммерчески выгодно (Leach 1993, 73–74). Вообще вертикальная иерархия универмагов от подвалов с мелочевкой к роскошным мехам и женским шляпкам и далее к постельному белью казалась мне естественным порядком вещей. Она совпадала с горизонтальной иерархией от 11-й улицы к Брод-стрит, от нашего района к центру города через пояс внутригородских гетто, на которые со временем я стала обращать все больше внимания.

Описание моих детских покупательских опытов наталкивается на ограничения детской памяти, а также разрыв между опытом (espace vécu) и гносеологией (espace conçu). Что же мы, несмотря на отданные шопингу многие годы, знаем об общественной жизни торговых улиц? На мой взгляд, в городских воспоминаниях обозначены три важных вопроса – исторический, методологический и теоретический, которые вполне могла бы развить социология: важность торговых улиц для социального воспроизведения различных общественных групп, различия между ними и доминирующими социально-пространственными формами торговли – «центровыми» универмагами и крупными моллами и связь между глобальными и локальными источниками идентичности, которую они обеспечивают, а также зависимость между изменением этнического состава и спадом коммерческой активности.

Судя по мемуарам, можно, по крайней мере, сделать вывод, что у девочек создается более «домашнее» представление о районных торговых улицах, тогда как для мальчиков они часть более агрессивной общественной жизни, социальной культуры, замешенной на освоении территории и показном поведении, а то и принадлежности к подростковой банде. На представление о торговой улице влияет также классовая принадлежность: от благосостояния и культурного капитала зависит, получит ли ребенок знания об этой улице через непосредственный личный опыт или же оно будет регулироваться нанятым персоналом и родителями, а также станет ли ребенок фланером, как Вальтер Беньямин, или «бродящим по городу», как Альфред Казин. Следующий вопрос касается состава посетителей этих общественных пространств. Можно ли понимать торговые улицы как нравственный стержень обособленных сообществ, как я предлагала ранее? Являются ли они точкой столкновения интересов покупателей из одной этнической группы и владельцев из другой (часто чернокожих и евреев) или же, напротив, способствуют интеграции? Ведь послевоенные еврейские иммигранты, купившие магазины на 11-й улице, были частью одного сообщества со своими рожденными в Америке еврейскими покупателями. Сегодняшних уличных торговцев из Африки в принадлежащих афроамериканцам магазинах не привечают.

Легкость взаимного переноса значений понятий «районный» и «этнический» в случае с торговыми улицами наводит на размышления о времени и пространстве, а также о социальной идентичности. Значит ли это, что «районный» имеет отношение исключительно к масштабу, а «этнический» – к характеру общественной жизни? До какой степени социальное воспроизводство различий зависит от общих договоренностей о единообразии? Зависит ли идентичность от отождествления себя с городом или, напротив, от противопоставления ему?

Рассмотрим городские воспоминания трех представителей моей этнической группы: европейского теоретика культуры Вальтера Беньямина, американской писательницы, автора книг о путешествиях Кейт Саймон и нью-йоркского литературного критика Альфреда Казина (единственного из них живущего по сей день)[48]. Несмотря на существенные пространственно-временные различия (их детство прошло в Берлине, Бруклине и Бронксе соответственно, незадолго до или сразу после Первой мировой войны), меня всегда поражало сходство моего опыта и их переживаний, связанных с большим городом. Тем не менее разница в их детских картах города обусловлена классовыми различиями между Беньямином и Казином и половыми различиями между Казином и Саймон. Беньямин и Казин – «белые европейцы». Беньямин вырос в буржуазной еврейской семье в Берлине и, таким образом, представляет современную европейскую историю со всеми вытекающими последствиями: этнической ассимиляцией, левыми взглядами в политике и искусстве, многонациональной палитрой городской толпы, кафе, высокими стандартами архитектуры. Казин, как и Беньямин, – еврей. Однако, будучи рожденным в Европе[49], рос он уже в Бруклине, в рабочем еврейском районе Браунсвилль. В его семье говорили на идиш, принимали активное участие в социалистическом движении, еврейских профсоюзах и иммигрантской политике. Казин вырос и стал представлять современную американскую литературу, описывающую вечный конфликт между природой и городами, искусством и политикой.

Почти с первых слов их воспоминаний город – Берлин и Браунсвилль – представляется через призму социального класса. «А теперь я хочу вызвать тех, кто ввел меня в город, – издалека начинает Беньямин свои «Берлинские хроники» (Беньямин 2005, 165). – Ведь именно ребенку, растущему в одиноких играх неподалеку от центра, нужны проводники для знакомства с окрестностями – для меня же, сына состоятельных буржуа, первыми такими проводниками были, конечно, няни». Далее он немедленно углубляется в главные увеселительные пространства города, пространства, которые он наследует по праву социального и культурного происхождения: «Они водили меня в зоосад… – а если не в зоосад, то в Тиергартен». Казин, напротив, начинает свои воспоминания с Браунсвилля, района настолько удаленного от центра, что, собираясь на Манхэттен, его жители говорили, что едут «в город». И воспоминания эти довольно язвительные: «Сойдя с поезда [метро] на станции “Рокэвэй-авеню”, в ту же секунду чувствую запах мужского туалета, потом аромат солений из ларька прямо на выходе с платформы, и тут меня охватывает ненависть вперемешку с ужасом и, что неожиданно, нежностью» (Kazin 1951, 5). Ненависть, которую он испытывает, оказавшись непосредственно на торговой улице своего района, проистекает из территориальной и национальной принадлежности Казина, которые, в свою очередь, являются маркерами иммигранта низкого социального статуса. Беньямин, напротив, обрушивает ненависть на собственную мать, которую он сопровождал в ее бесчеловечно рациональных экспедициях за покупками в центр города с таким неудовольствием, что долгие годы не мог (по собственному утверждению) отличить правую ногу от левой.

Беньямин не пишет о торговых улицах своего района. Все его воспоминания о Берлине относятся к центральной части с его кафе и апартаментами. С самого детства он был настоящим фланером – надменным, но ценящим новинки, деньги и дизайнерские марки:

У Казина торговая улица Браунсвилля – это скудно представленный ширпотреб и связанные с ним ассоциации вторичности и жизненного фиаско. В его воспоминаниях о торговой улице сквозит страх – страх не иметь возможности вырваться из этого во всех смыслах пограничного существования:

Здесь видны и первые намеки на послевоенные изменения в расовом составе. Безысходность, упадочность собственного класса Казин проецирует, кроме прочего, на первых чернокожих, перебравшихся в самые заброшенные жилища. Но Казина мало что привлекает и еще меньше радует в облике обычных магазинов и их еврейских владельцев.

В то же время Кейт Саймон, которая со своими родителями – польскими евреями – поселилась в рабочих кварталах Бронкса примерно в то же время, после Первой мировой войны, вспоминает торговые улицы с удовольствием, которое давало ей очарование – осмелюсь сказать – домашнего хозяйства, связанное с ролью женщины-хозяйки.

Удаленные от нас в пространстве и времени воспоминания Беньямина, Казина и Саймон могут многое рассказать о реальном производстве различий на улицах города. Беньямин был вхож в центральные и наиболее благополучные городские пространства по праву наследования; Саймон и Казин заслужили это право, поступив в университет и занявшись интеллектуальной деятельностью. Все они покинули дома своего детства: Беньямин легко передвигался по улицам Парижа; Саймон и Казин переехали на Манхэттен. Финал у всех был разный: Саймон умерла, Казин написал свои мемуары, Беньямин покончил с собой в Европе во время Второй мировой войны, не желая или не имея возможности бежать от нацистов. И тем не менее их воспоминания по-прежнему интересны. И хотя услуг по кошерному ощипу курицы на нашей 11-й улице не предлагали, этническая идентичность районов Саймон и Казина во многом пересекается с одинаковыми различиями или отличительной одинаковостью моей более светски ориентированной торговой улицы. В центре Филадельфии тоже есть патрицианская архитектура и буржуазные интерьеры, о которых писал Беньямин, и, несмотря на различный опыт, наши субъективные карты города во многом схожи. Воспоминания Беньямина о центре Берлина пробуждают во мне эхо социальных амбиций, которые овладевали мной во время покупок на Честнат-стрит и прогулок по площади Риттенхаус.

В примерно совпадающих по времени воспоминаниях афроамериканцев фигурируют те же места, что и у Казина с Саймон: дом, школа, церковь (чаще, нежели синагога), районная библиотека, иногда первая работа. Но есть и весьма существенные различия, истоки которых не в замкнутости этого сообщества, а скорее в отсутствии допуска в другие. Чернокожие авторы вспоминают, как в городах Среднего Запада и на севере США их не принимали в школы, где практиковалась расовая сегрегация, или же они были единственными чернокожими учениками в своих классах. Они вспоминают парадоксы своих торговых улиц, когда все магазины в черных районах принадлежали белым и работали в них тоже белые, – ситуация, практически исключающая близкие отношения, которые складывались у нас на 11-й улице. Их опыт поездок в центр обусловливался не только классовой принадлежностью и финансовым состоянием, но и расовой сегрегацией. У афроамериканцев было меньше, чем у белых, возможностей устроиться на летнюю работу, а в некоторые магазины их просто не пускали. Еще с 1820-х годов некоторые улицы черных районов стали опасными, а высокий уровень преступности сочетался здесь с нищенским существованием, условия для которого создали и поддерживали представители других этнических групп.

Писатель Честер Хаймс, хоть и родился в семье представителей среднего класса, первые годы своей взрослой жизни занимался мошенничеством, воровством и сутенерством. Как и у Вальтера Беньямина, его знакомство с улицей началось с коммерческого обмена и романтизированного взгляда на проституцию. И вот он выбрал жизнь улицы. Однако, в отличие от Беньямина, Хаймс не может удовлетвориться ролью фланера. Он выстраивает свою идентичность, акцентируя невозможность уйти от уличной жизни и связанного с ней опыта, с которым Беньямин не только не был знаком, но едва ли мог себе представить. Ярость Хаймса не позволяет ему отмежеваться от района детства, как это сделал Казин: он вынужден отождествлять себя с другими афроамериканцами и с улицами своего района. Он вспоминает, как в 1926 году, будучи подростком, гулял по Кливленду (Himes 1990, 18):

Спустя несколько лет Хаймс занялся историей Кливленда и раскрыл факты соучастия белых в создании этого района. Белые владельцы сталелитейных заводов нанимали неквалифицированных рабочих из Восточной Европы, которых называли «ханки» или венграми. Они приезжали в Соединенные Штаты без жен и детей и нередко пользовались услугами афроамериканских проституток, создавая таким образом базу для занятости местных женщин, тогда как черных мужчин нанимали только в качестве штрейкбрехеров. И пусть эти сведения помогли Хаймсу лучше понять свой район и его историю, – боль, которую испытываешь, когда вместо районной торговой улицы у тебя Сковил-авеню, никуда не денется.

И какой бы страшной ни казалась улица, каким бы богатым ни был культурный капитал отдельных людей, место всех чернокожих было в черном гетто, поскольку в другие общественные места они не имели доступа. В том же 1926 году, будучи студентом Государственного университета Огайо в Коламбусе, Хаймс ходил «на все черные мюзиклы на Уоррен-стрит, пролегавшей в квартале от Лонг-стрит, которая шла через самые мрачные трущобы черного гетто. На Уоррен-стрит черные братья так часто убивали друг друга по тому или иному поводу, что улицу стали называть Бирманская дорога» (1990, 26). Отчего же студента университета так тянет в гетто? «Во всех кинотеатрах центра Коламбуса и белых районов черных либо пускали только на балкон, либо не пускали вовсе. Черных не обслуживал ни один ресторан с белыми клиентами, даже рядом с Государственным университетом Огайо. И, проходя мимо, я всегда внутренне напрягался» (1990, 26).

Такие ограничения усложняют структуры торговых улиц в черных гетто: они для «социальных низов», так как там продаются дешевые товары, и они «этнические», поскольку обслуживают определенную культурную группу. По тем же причинам такие места являются региональными центрами коммерции, поскольку здесь закупается все черное население города и окрестностей, и в то же время – районными торговыми улицами. Седьмая авеню или 125-я улица в Гарлеме, Саут-Стейт-стрит в Чикаго и Пенсильвания-авеню в Балтиморе – все это центры этих городов для афроамериканцев. Там проходят лучшие «черные» развлекательные мероприятия, складываются центры политической организации и информации. Такое разнообразие при использовании этого пространства стирает границы между социальными верхами и низами чернокожего населения, между развлечением и реальной опасностью, между днем и ночью. «То было время расцвета Саут-Стейт-стрит», – пишет в своей автобиографии Лэнгстон Хьюз о местах недалеко от Чикаго-Луп, какими он увидел их в 1916 году (Hughes 1940, 33):

Даже более будничная торговая улица местного масштаба – 145-я на западе Гарлема – была куда разнообразнее похожих пространств в еврейских мемуарах, даже браунсвилльской Питкин-авеню. Американская поэтесса карибского происхождения Одри Лорд (Lorde 1982, 50) вспоминает, как ходила с двумя сестрами – «три маленькие черные куклы с коленками, отмытыми до блеска, и тщательно заплетенными косичками» – по 145-й улице в конце 1930-х:

В различных названиях магазинов читается и корпоративная идентичность (сигары Оптимо), и частная собственность (тетушка Мэй, Сэди), и афроамериканская история (парикмахерская «Свобода»), и связь между этносом и сегрегацией (выпрямление волос и баптистская церковь), и местный китайский ресторан, в те годы куда чаще встречавшийся на Манхэттене, чем в любом другом городе Америки. Кроме прочего, такое разнообразие предполагает другое представление о «выходе в город». Это далеко не только торговая улица, здесь явственно присутствие мужчин – мужчин, которые не заняты днем, потому что работают ночью или не работают вовсе. Мужчины ходят в церковь, слушают поп-музыку, выпивают в барах. На еврейских торговых улицах, если это не хасидский район, мужчин не так много. В моем районе в послевоенные годы большинство женщин занимались исключительно домашним хозяйством. Во времена Казина и Саймон многие женщины брали надомную работу на текстильных фабриках. Черные женщины, напротив, трудились домработницами, в магазинах, ресторанах, а потом и в офисах. В будни они не могли ходить за покупками. Тем не менее, черные женщины были важными клиентами для местных магазинов. Одри Лорд с воодушевлением описывает, каким авторитетом пользовалась ее мать, что обусловливалось отчасти характером, ее статной фигурой, отчасти – ее убедительным исполнением семейной роли добытчицы продовольствия в местном контексте на соседской торговой улице.

Возможно, на торговых улицах происходил еще и такой вид обмена: выполняя роль домашней хозяйки, женщина становилась примером для девочек и укрепляла свой авторитет вне дома, в общественном пространстве, среди торговцев (см. также: Ewen 1985). Возможно, это воспоминание делает Одри Лорд ближе к Кейт Саймон, а в чем-то и к матери Вальтера Беньямина, и к моей.

При этом на торговых улицах своего района Лорд испытывает двойное давление: и как чернокожая, и как девочка.

Как и в воспоминаниях Казина о Браунсвилле, в мемуарах Лорд отчетливо ощущается чувственное отвращение, а также указания на изменения в расовом составе. Однако упадок и расовые изменения для черной женщины и белого мужчины имеют совершенно разные значения: если для Казина переход от евреев к черным означает еще более глубокое падение, то для Лорд он же означает путь к равноправию.

Кроме прочего, Лорд описывает регулярные домогательства белого владельца магазина на Вашингтон-Хайтс, недалеко от Гарлема, что для юного покупателя женского пола представляет собой еще один вид опасностей, подстерегающих на местных торговых улицах. Владельцем был «белый мужчина со слезящимися глазами и похожим на неполучившееся желе животом, который свисал из штанов» (1982, 49). Он продавал читаные комиксы и, предлагая обычный эротически нагруженный обмен услугами, одновременно очаровывал автора своим товаром и отталкивал своей внешностью и вечной сигарой:

Взамен она получала еще один комикс бесплатно – неплохое вознаграждение для девочки, чьи родители считают каждое пенни.

Даже мой почти сверстник, писатель Джон Эдгар Уайдмен, выросший, как и его мать, в Хоумвуде, историческом черном гетто Питтсбурга, воспринимал специфическое устройство торговых улиц черных районов как культурно близкую среду даже в незнакомом городе. Когда в 1959 году Уайдмен, поступив в Пенсильванский университет, переехал в Филадельфию, он и его немногие чернокожие однокурсники «колесили на автобусах по Фили в поисках мест, похожих на родные, таких как угол Фрэнкстаун и Брастон в Хоумвуде. Чтобы там были бильярдная, парикмахерская, закусочная, магазин пластинок, чтобы туда-сюда расхаживали разряженные во все цвета радуги негры, останавливаясь поболтать на углу» (Wideman 1984, 32). В итоге они «нашли Южную улицу. Прямо за мостом, если не торопишься, можно и пешком дойти. Это было максимально отдаленное от университета и максимально приближенное к дому место в Филадельфии. Другой мир». Спустя тридцать – сорок лет Уайдмен по-своему переживает опыт, знакомый еще Честеру Хаймсу и Лэнгстону Хьюзу, а до определенной степени и их современникам из еврейских иммигрантов. Чтобы найти себя в городе, нужно найти «дом»; построенная на различиях идентичность воспроизводится как реальной сегрегацией, так и ощущением сегрегации, а также сходством этнических торговых улиц.

Примерно в то же время, когда я уехала из Филадельфии и с 11-й улицы, мать Уайдмена стала замечать приметы упадка Хоумвуда. Упадок состоял не столько в изменении расового состава, сколько в деформации когда-то устойчивого сообщества принадлежащих к рабочему классу чернокожих. В небольших магазинах на торговых улицах, вероятно, тоже создавалось впечатление затягивающейся петли, по выражению Уайдмена, однако сам он выбрал пример супермаркета, отделения крупной сети, в котором по идее должны были поддерживаться четкие стандарты чистоты и централизованного управления. «Некоторые симптомы были неявные и проявлялись постепенно. Так постепенно умирал супермаркет A&P. Сначала перестали мыть полы. Потом перестали заполнять полки. Среди покупателей становилось все меньше белых. Треснувшее стекло витрины так никто и не заменил. Когда они наконец закрылись, то объявление об этом повесили поверх расходящейся, заклеенной скотчем трещины» (Wideman 1984, 75).

В этом воспоминании также слышится сожаление о «мире, который мы потеряли». Вне зависимости от ассортимента торговой улицы и степени сегрегации этнической группы в других торговых точках, с 1960-х годов уровень торговых улиц и получаемого на них опыта стал постепенно снижаться. «Это был центр всего юго-востока города, – говорит Кертис Стронг – профессиональный боксер, чемпион штата Иллинойс и герой видео, снятого социологом Лоиком Ваканом, в котором они беседуют о 63-й улице в Чикаго. – В 1960-х это было самое оживленное место. Здесь было все, что хочешь… [Был] супермаркет A&P, «Бастер Браунс» [крупная сеть магазинов детской обуви], “Макдональдс”».

Эти воспоминания подводят нас к недавней истории. В 1960-х годах мы вошли в новый период – период постмодернистского города, или, иначе говоря, период упадка, переустройства и точечного восстановления современного города. Все это произошло на фоне долгосрочного развития пригородов и перемещения туда из старых городов капиталовложений, офисной занятости и наиболее развитых и современных предприятий. Однако основным вопросом в общественной дискуссии о городах Америки в тот период стала связь между расой и экономическим упадком и приравнивание «проблемы городов» к «негритянскому вопросу» (Beauregard 1993, ch. 7). И это изменение дискурса выразилось не только в перемещении населения и рынках жилья, но и в трансформации целых районов и местных торговых улиц. После массовых беспорядков середины-конца 1960-х годов белые владельцы магазинов и покупатели покинули районы, которые поколение, а то и два иммигрантов и их детей называли своими. Опасались ли они поджогов, расправы, или краж, или потери социального статуса, или просто физического контакта – так или иначе, люди уехали. Этнический состав многих торговых улиц поменялся достаточно резко. «Гетто» распространилось на мой район на севере Филадельфии, и 11-я улица – как когда-то улица Маршала, куда мои родители ходили за покупками еще детьми, – осталась лишь в детских воспоминаниях.

Кошмар, омрачавший городское обновление в 1940-х и 1950-х годах, стал реальностью в 1960-х и 1970-х: центральные районы многих городов превратились в гетто. И дело не только в увеличении количества чернокожих покупателей. Теперь у них были равные с белыми права посещать принадлежащие белым магазины, театры и рестораны, куда раньше вход им был запрещен. Однако перемены в центральных районах этим не ограничились. Закрылись магазины, когда-то бывшие ориентирами, столпами буржуазного общества и маяками социальных устремлений. Многие переехали в пригородные торговые центры, некоторые просто ушли из бизнеса, и от них остались лишь литые фасады да пустые витрины. Так районы, где жили чернокожие, превращались в гетто. Район населяли черные с низким уровнем доходов, владельцы магазинов предлагали более дешевые товары, меньше заботились о поддержании порядка и привлекательности витрин, а затем уезжали за своими белыми клиентами в пригороды. Ассортимент, широта которого отличала нормальный район от гетто в 1960-х и 1970-х годах, еще больше сузился; добровольное принятие этнического характера стало неизбежным для многих городских районов с черным населением.

Города утратили былой облик. Центральные районы, которые так завораживали детей моего поколения, на самом деле переживали затяжной упадок деловой активности и инвестиций, который начался еще в 1920-х годах (Teaford 1990). После Второй мировой войны еще более обострилось противоречие, заключавшееся в том, что на обширных пространствах в самом центре города становилось все меньше коммерческих предприятий. В 1980-х годах поголовное увлечение корпоративными слияниями и приобретением компаний с привлечением заемных средств привело к тому, что универмаги вынуждены были продавать здания, где они располагались. Подобно многим производственным предприятиям, лишившись профильного бизнеса – продажи товаров, универмаги сливались с другими сетями и полностью перемещали деятельность в пригородные районы или становились холдингами, которые управляли объектами имущества. В период между 1970 и 1990 годами многие объявили о банкротстве и попытались провести реорганизацию, другие просто исчезли. Часто место универмагов занимали лавки дешевых товаров: бижутерии, спортивной обуви, электроники: центр снова стал базаром. Тем временем менялись и пригородные моллы. Высокая концентрация торговых точек и посетителей указывала на возможность расширить использование зданий и размещать там почтовые отделения, гостиницы, офисы, школы и общественные организации. О пригородных молах стало привычным говорить как о «новых городских центрах».

В 1980-х годах специалисты по маркетингу и социальным наукам сошлись в том, что покупательская культура – наиболее очевидный продукт нашего времени. Однако к тому времени единообразие и изобилие массового производства и потребления, представленного одновременно горизонтальным и вертикальным делением торговых улиц города, были не более чем образом недавнего прошлого. Покупательскую культуру постигло расслоение, невиданное на протяжении по крайней мере последних ста лет. Средний класс, который перестал пропорционально увеличиваться, уже не в состоянии поддерживать средний уровень товаров и магазинов, которые когда-то превратили город фактически в ландшафт потребления.

Как проницательно заметила Барбара Эренрейх (Ehrenreich 1989, 228), поляризация доходов разделила покупателей на тех, кто ходит в эксклюзивные, престижные, дорогие магазины, и тех, кто ловит скидки в многочисленных дешевых аутлетах. «Возрожденные» торговые районы в центре с их тематическими торговыми центрами, моллами и атриумами стали конкурировать непосредственно с пригородными моллами за корпоративных управленцев и профессионалов с высокими доходами. В результате выкупа компаний с привлечением заемных средств, предпринятого новыми корпоративными владельцами универмагов, заметно увеличились долги, а старые управляющие универмагами оказались не у дел. Широчайший ассортимент товаров в каждом магазине, столь привычный для длительного послевоенного экономического подъема, уменьшился, поскольку магазинам приходилось платить проценты по займам; а целую армию продавцов, ставшую в первой половине XX века приметой расширения класса «белых воротничков», сменила система самообслуживания.

Агония центральных универмагов длилась примерно двадцать лет. Из главных универмагов Филадельфии два – «Джимбелз» и «Братья Лит» – прекратили существование, а «Стробридж и Клотье» сосредоточили усилия на пригородных филиалах. Когда в 1994 году «Джон Уонамейкер» подал документы на защиту от кредиторов через процедуру банкротства по статье 11[51], универмаг был уже региональной сетью и принадлежал Woodward & Lothrup – вашингтонскому универмагу с большим количеством пригородных филиалов. «Уонамейкер», который в начале XX века был эталоном универмага, «пал жертвой проблем с имиджем и усилившейся конкуренции» (New York Times, January 18, 1994). В Нью-Йорке универмаг «Мейсиз» подал документы на банкротство по статье 11 в 1990 году, пытаясь противостоять слиянию с «Федерэйтед», крупной сетью универмагов, владельцем которой является «Блумингдейлз» – извечный конкурент «Мейсиз».

Однако такая тревожная картина наблюдается не только в развитии центральных районов, но и в розничной торговле конца XX века в целом. Универмаги исчезают даже на окраинах города, куда мобильных потребителей привлекают парковками, – их здания пустеют, заполняются блошиными рынками или же передаются в собственность местным органам управления и становятся учебными заведениями, библиотеками или офисами госучреждений. Оставшиеся в центре универмаги патрулируют охранники и опасающиеся краж торговцы. Товары подороже пристегивают к полкам железными цепями; на примерку можно брать не больше одной пары обуви. Покупатели на машинах отправляются в пригородные торговые центры, где надзор тоже повсеместный, однако ощущается не так отчетливо.

В дополнение к превращению центральных районов в гетто и упадку универмагов, на покупательское поведение серьезно повлиял начавшийся в 1980-х годах экономический спад. Семьи, для которых покупка товаров по сниженным ценам – это уже не хобби, но жизненная необходимость, закупаются в разного рода «скидочных» магазинах и магазинах-складах, где большие объемы «немарочных товаров» продаются без надлежащей упаковки, а также в лавках «все за 99 центов» или «некондиционные товары», где ширпотреб продается по самым низким ценам. Подобно тому, как снижение доверия американцев к стандартизированной ценовой политике и традиционным формам торговли привело к упадку универмагов, так и «Вулвортс»[52] подкосили магазины, которые обещали обвал цен и делали специальные предложения.

Конкуренция между различными формами розничных продаж привела к небывалому увеличению их количества в попытке приспособиться к новым условиям. В 1970-х годах универмаги переделали свои поделенные на ячейки отделов площади в специализированные бутики с дизайнерскими лейблами. В «богатых» 1980-х расцвели, а в упадочных 1990-х завяли специализированные магазины одежды. Фирмы, торгующие по почте и на дому, увели покупателей из магазинов. Однако ключевым является тот факт, что из-за повышенного внимания к цене покупатели стали как никогда мобильны и готовы опробовать различные марки, магазины, формы и социальные практики торговли. Розничная торговля – это текучее, постоянно изменяющееся поле деятельности, и, хотя это утверждение нередко связывают со специализированным «нишевым» маркетингом, оно, тем не менее, верно для всей отрасли. Образ и впечатление от вещи, розничного товара, магазина и даже непосредственного опыта покупки меняется в зависимости от того, кто, где и когда эту покупку совершает.

Пока сфера розничной торговли претерпевала изменения, очередные волны эмиграции из Азии, Африки и Латинской Америки привели на городские рынки новых покупателей и предпринимателей. Поскольку большинство недавних иммигрантов селятся в крупнейших городах, а денег у них немного, они переполняют уже существующие «этнические» районы, как белые, так и черные. Они создают новые пространства этнической идентичности (маленькие Гаваны, Одессы, Камбоджи и пригородные Чайнатауны) и включают новых людей в существующие схемы разделения труда. Выходцы из Кореи и (Ост-)Индии часто сменяют еврейских владельцев магазинов в районах, где живут люди с низким уровнем доходов. Они же пользуются услугами итальянских и еврейских оптовиков, пока не выстроят собственную сеть поставщиков. Иммигрантами со всего мира полнится и армия уличных торговцев. На Фултон-стрит в центральной части Бруклина и на манхэттенской Пятой авеню выходцы из Западной Африки продают поддельные «ролексы» и шарфики «дорогих» марок. На 53-й улице, в одном квартале от Музея современного искусства МоМА, они продают предметы африканского искусства, напоминающие экспонаты музейной коллекции, а на 12-й улице в Гарлеме торгуют поделками для туристов.

Рядом с продуктовыми магазинами на Канал-стрит китайцы торгуют замороженными креветками и сушеными грибами. Выходцы из Центральной Америки развозят тележки с хот-догами по всему городу. Вызывая негодование владельцев магазинов на этнических торговых улицах, многие из которых сами – итальянцы, китайцы, афроамериканцы или арабы (которые, как правило, оказываются сирийскими евреями), уличные торговцы из иммигрантов создают нечто напоминающее образ рыночных улиц третьего мира. Иммигранты также задействованы на не вполне легальных рынках. Они участвуют в уличной торговле как разрешенными, так и нелегальными товарами, то есть в деятельности, и без них процветавшей в бедных районах города. Кто-то торгует краденым. Бедные русские иммигранты стоят вдоль Брайтон-Бич- авеню с мешками личных вещей и предметов домашнего обихода в надежде продать их или обменять. Отдельные кварталы и целые торговые улицы находятся на перепутье между устойчивой этнической идентичностью, разнообразием и изменениями.

Все это не обходится без политических конфликтов. В Нью-Йорке и Лос-Анджелесе корейские владельцы магазинов вызвали волну бойкотов и демонстраций своим неприязненным отношением к клиентам-афроамериканцам[53]. Страсти разгораются из-за языковых барьеров, взаимных подозрений и недовольства ещё одной этнической группой, к которой принадлежат новые владельцы магазинов, предпочитающие нанимать таких же иммигрантов, как они, – азиатов или латиноамериканцев. Уличные торговцы в свою очередь жутко раздражают владельцев магазинов, которые оказывают давление на полицию с целью ужесточения местных правил, регулирующих уличную торговлю. Программа по возрождению района угрожает улучшить имидж местных торговых улиц и становится таким же жупелом, что и джентрификация. Даже в бедных и рабочих районах организации местных торговцев используют наработанные схемы для усиления своего влияния на торговых улицах. Как и владельцы более дорогих объектов недвижимости в центре города, в учреждении бизнес-инициатив по развитию района (БИРРов) они видят способ восстановить безопасность и цивилизованность. Их права на улицу связаны, опять же, с этносом, классом и общественной культурой, которые они представляют.

Каким бы ни было количество предпринимателей среди иммигрантов, это не оказывает влияния на историю сокращения капиталовложений в районах с преобладанием афроамериканского, пуэрто-риканского или мексиканского населения. С 1970-х годов коммерческое возрождение торговых центров в гетто происходит на фоне непрекращающегося исхода. Все торговые улицы в американских гетто выглядят примерно одинаково: дешевый обувной, за ним аптека по сниженным ценам, потом магазин алкоголя, дальше пустующее помещение, потом выгоревший или забитый досками магазин, потом местный продовольственный из дешевой сети, потом снова пустующие и выгоревшие помещения. Легко распознается и характерная визуальная культура: пластиковые таблички поверх старых, более основательных вывесок; ставшая уже привычной исковерканная орфография – «Покупка-город», «Болше эконом», «У доктор Джей», «От Ди»[54]; большие плакаты, рекламирующие сигареты или алкоголь, с этнически уместными моделями. Даже социологи обратили внимание, что в Чикаго чернокожие предпочитают делать покупки вне своих районов, поскольку очевидные знаки упадка ассоциируются с низким качеством и недостатком товаров известных марок (Taub, Taylor, and Dunham 1984, 60).

В Нью-Йорке несколько важных этнических торговых улиц расположены поблизости от транспортных узлов за пределами Манхэттена. Многие афроамериканцы ходят за покупками на Фултон-стрит в Центральном Бруклине; выходцы с Карибских островов закупаются на Джамайка-авеню в районе Джамайка в Квинсе. Чем ближе к метро расположены эти улицы, тем меньше они привлекают покупателей из среднего класса, будь то белые, черные или азиаты. За исключением Флашинга, каждая из этих улиц поставлена в план по программе возрождения уже так давно, что пустующие участки поросли травой выше человеческого роста. Государственные предприятия и коммунальные компании – двигатели городской «машины роста» – построили новые офисные здания, перепрофилировали старые и переместили туда свои филиалы, однако реализация большинства планов с участием частного сектора снова и снова откладывается. Девелоперы объясняют это тем, что привлечь арендаторов в еще не построенные офисы в таких районах очень непросто. Компаниям сложно получить финансирование, но, даже если оно есть, служащие могут воспротивиться переезду в отдаленные районы. Вместо отделений коммерческих банков на торговых улицах гетто расположены центры социального обеспечения (и выдачи пособий) в окружении контор по обналичиванию чеков и уличных торговцев.

Если для других частей города уличная торговля – это забытое ремесло, в гетто на нее приходится основная доля коммерческой активности. По законам города Нью-Йорк владельцы магазинов могут занимать товарами часть улицы – 1 метр 20 сантиметров от стены. Многие открывают на улицу окна или сдают это пространство в аренду, однако самая бойкая торговля идет на столиках, на разложенных по тротуарам одеялах, тележках и у передвижных киосков. Уличные торговцы продают футболки, джинсы, контрафактное видео, батарейки, носки, сумки, книги афроцентристского толка, африканскую бижутерию, благовония. Западноафриканские торговцы продают текстиль из Кот-д’Ивуара, как ручного, так и машинного производства. Торговец с 125-й улицы, работающий недалеко от университета, может достать книги и статьи из списка для чтения, составленного неким исповедующим афроцентризм преподавателем, не скрывающим своих антисемитских взглядов. На столиках разложены книги и плакаты религиозного содержания для Свидетелей Иеговы, черных евреев, мусульман и менее многочисленных общин. Уличные проповеди и прозелиты на торговых улицах в гетто обеспечивают публичное пространство для обсуждения религиозных и политических воззрений; это напоминает политические дебаты, которые когда-то регулярно затевались на перекрестках торговых улиц в еврейских кварталах, и заметно контрастирует с управляемым частными структурами общественным пространством пригородных моллов.

Разница между универмагом и магазином рядом с домом по-прежнему велика. Но изменения в этническом составе городского населения в целом и гибкость символической экономики в розничной торговле заставляют нас еще раз как следует присмотреться к торговым улицам и тому, как они влияют на общественную культуру. Если б Вальтер Беньямин был сейчас жив и оказался в Нью-Йорке, я бы посоветовала ему отправиться в Гарлем и отдаленные районы. На торговых улицах гетто, где афроамериканцы и иммигранты продают и покупают, он бы обнаружил иной набор городских устремлений и надежд, проистекающих из пересечения этнической и классовой принадлежностей и бросающих вызов как политике мультикультурализма, так и программе экономического возрождения.

Хотя самостоятельным городом после присоединения к Нью-Йорку в 1875 году Бруклин не является, за центральной частью здесь сохранились исторически присущие центру функции – это транспортный узел, важный общественно-административный и торговый центр. Превращение Бруклина в гетто имеет две стороны: первая – это колониальные отношения с Манхэттеном, финансовым центром города, вторая – упадок промышленности и изменения в национальном составе населения и, как следствие, преобладание представителей этнических меньшинств с низким доходом.

Бруклин – самый бедный округ Нью-Йорка после Бронкса. Такое положение отражает многие длительные процессы – упадок производства, постепенный вывод торгового порта, принятое федеральным правительством решение о закрытии военно-морской верфи. Все это нанесло удар по рабочему классу, сокращая рабочие места на производстве. Здесь проявился и процесс переселения белых представителей среднего класса из Бруклина главным образом в пригороды на южном побережье Лонг-Айленда. Сначала уехали ирландцы и немцы, а после 1960-х – итальянцы и евреи. С 1960-х годов социальная география Бруклина изменялась в результате расширения афроамериканских гетто центральной и восточной частей, вложений в недвижимость выходцев с Карибских островов, роста нового Чайнатауна и джентрификации нескольких застроенных особняками из песчаника кварталов вокруг центра Бруклина.

Бруклин огромен, поэтому любая попытка описать все его районы потребовала бы нечеловеческих усилий. Однако еще в середине 1960-х названия некоторых районов стали нарицательными из-за отдельных примеров противостояния разных групп горожан и городских трансформаций. Речь чаще всего идет о конфликтах между черными и итальянцами или черными и евреями. В 1968–1969 годах район Оушен-Хилл-Браунсвилл стал полигоном для первых экспериментов по децентрализации системы образования, что стало поводом для районной забастовки против политики государственных школ. Район был преимущественно черный, в учительском профсоюзе состояли в основном евреи. В 1989 году черный подросток был убит в Бенсонхерсте, итальянском районе, известном этническим напряжением, куда он приехал, чтобы купить машину. В 1991 году в Краун-Хайтс, районе, в котором жили любавичские хасиды, выходцы с Карибских островов и афроамериканцы, беспорядки вспыхнули после того, как черного ребенка насмерть задавила машина сопровождения любавичского раввина, после чего в толпе зарезали молодого хасида из Австралии.

Илл. 27. Когда-то это был притягательный для всех «центр»: универмаг Abraham & Straus на Фултон-стрит, Бруклин, 1920-е гг. Фото предоставлено Fulton Mall Improvement Association

В центральных районах Бруклина наблюдается практически полный набор проблем, характерных для превращенного в гетто бывшего центра поселения: экономический упадок, изменение этнического состава населения, пробуксовка проектов по обновлению. С самого начала Бруклину не повезло – он расположен рядом с Манхэттеном, одним из крупнейших в мире и однозначно крупнейшим в регионе центром корпоративных офисов и розничной торговли. Кроме того, Бруклин лежит на пути к пригородным торговым центрам Лонг-Айленда и через Стейтен-Айленд – к магазинам при фабриках в пригородной зоне Нью-Джерси.

И тем не менее, с какой стороны ни посмотри, центр Бруклина куда оживленнее и разнообразнее многих городских центров. Он состоит из нескольких районов, каждый из которых представляет собой миниатюрный слепок определенной городской общественной культуры. Суды, приемные адвокатов и дантистов расположены вокруг административных зданий Бруклинского округа. Рядом расположены офисы коммунальных компаний и госучреждений, как местного, так и федерального уровня, несколько колледжей, университетов, юридическая школа, средние школы, а также частные профессиональные училища, а именно – бизнес-школы и курсы подготовки персонала для салонов красоты. В этой же части расположен Атлантик-терминал – вокзал, куда приходят поезда с жителями пригородов Лонг-Айленда, готический небоскреб штаб-квартиры банка Williamsburg Savings (самое высокое здание Бруклина) и Бруклинская академия музыки.

Все три исторические достопримечательности окружены парковками. Плодами городской политики децентрализации и выведения рабочих мест за пределы Манхэттена стали новые здания бэк-офиса финансовой фирмы Morgan Stanley и нового многофункционального коммерческого комплекса под названием MetroTech; проект стоимостью 1 миллиард долларов на 370 тысяч квадратных метров офисного и образовательного комплекса был инициирован банком Chase Manhattan. MetroTech задумывался в 1980-х, чтобы оставить в городе рабочие места, которые в противном случае были бы переведены в Нью-Джерси, и содействовать сотрудничеству между высокотехнологичными компаниями и Бруклинским политехническим университетом. Комплекс не стал таким наукоемким центром, как технопарки во Франции или Японии, однако в нем более, чем где бы то ни было в Нью-Йорке, четко и последовательно выразился интерес к отрасли высоких технологий.

Посреди всех этих зданий, недалеко от Бруклинского моста, расположена Фултон-стрит, главная торговая улица центра Бруклина. Фултон прорезает округ почти на всем протяжении, но именно эти восемь кварталов несут на себе отпечатки истории Бруклина, экономического спада, переселения жителей в пригороды и изменений этнического состава населения. За фасадами сегодняшних ювелирных, обувных и магазинов электроники скрываются помещения бывших универмагов. Сегодня большинство владельцев магазинов – это иммигранты, а большинство покупателей, особенно в выходные, – чернокожие.

Усилия по оживлению Фултон-стрит начали предпринимать еще в конце 1960-х, когда для освоения нешуточных городских и федеральных бюджетов на городское обновление было создано Общество развития центра Бруклина (Downtown Brooklyn Development Association). В отрыве от предложенного мэром комплексного плана, в котором увязывалось коммерческое и промышленное развитие района, проектировщики сосредоточили усилия на модернизации уже существующих торговых улиц, чтобы сделать район привлекательным для офисного строительства[55]. На протяжении 1970-х появилось несколько проектов, по которым Фултон-стрит должна была превратиться в пешеходную торговую улицу. Все они упирались во внешние проявления общественной культуры, которые сегодня регулируются местными ассоциациями владельцев торговых точек: единые критерии дизайна витрин, вывесок, тентов, скамеек, фонарей. Со временем заметно укрепился корпоративный дух владельцев магазинов и местных кредитных организаций, которые создали Общество развития Фултон-молла, один из первых БИРРов. Эти проекты и новая организация утвердили местную идентичность, основанную на разговорах о том, что Фултон-стрит – это всегда людный, разнообразный в культурном отношении и просто замечательный центр городской жизни. Общественная культура торговой улицы должна была стать отображением многообразного местного населения в единообразной коммерческой культуре.

Илл. 28. Фултон-стрит сегодня: магазины уцененных товаров и уличные торговцы. Фото Alex Vitale

Однако осуществлению этих планов мешали и продолжают мешать влияния других идентичностей и более конфликтной общественной культуры. С 1960-х по 1990-е годы изменения в системе розничной торговли привели к ликвидации всех универмагов, кроме одного – крупного ритейлера «Абрахам и Штраус» (A&S). Компания была основана в 1885 году в Бруклине и гордо держалась за свой флагманский магазин (см.: диаграммы по Фултон-стрит за 1950—1990-е). С 1978 и вплоть до 1993 года, когда магазин игрушек Toys «R» Us одним из первых подписал соглашение об аренде, ритейлеры c именем и репутацией упрямо не желали арендовать площади в специальном помещении Алби-сквер-молла на другой стороне улицы.

В 1969 году районные активисты из нацменьшинств совместно с возглавляемым преподобным Джесси Джексоном всеамериканским движением под названием «Операция “Хлебная корзина”» потребовали от владельцев магазинов на Фултон-стрит сведений по трудоустройству представителей меньшинств и, чтобы подчеркнуть серьезность своих требований, решили провести пикеты у торговых точек. В 1978 году коалиция местных организаций по защите прав меньшинств «Экономическое выживание для черных», «Ответный удар», «Строительные рабочие Южного Бруклина» и «Наконец свободны» пикетировали строительную площадку, недовольные тем, что на объекте работает слишком мало бруклинских рабочих из меньшинств (Van Slyke 1978). Если владельцев магазинов подобные выступления смутили и разобщили, то «Общество развития Фултон-молла» мобилизовало их для выдвижения групповых требований. Однако переговоры, затянувшиеся на несколько дней, обозначили новую проблему – равного представительства. Как заметил местный журналист: «80 % покупателей на Фултон-стрит – чернокожие, при этом как минимум 80 % из них – женщины» (Van Slyke 1978); однако за столом переговоров женщин не было ни с одной стороны. Вокруг строительства уже витал призрак новых беспорядков. Все тот же журналист говорит: «Центр Бруклина пережил уже несколько счастливых “лет мира”, однако фортуна может отвернуться от района».

После окончания строительных работ критике подверглось качество товаров, предлагаемых в магазинах. «“Да это Шлак-молл какой-то”, – с горькой усмешкой говорит покупатель со стажем [в 1982 году], указывая на ряд магазинов, торгующих париками и дешевой электроникой» (Henry 1982). Если одни проектировщики и торговцы винили во всем двойной удар, который нанесли инфляция и последовавшая за ней рецессия, другие подчеркивали преобладание принадлежащих к меньшинствам покупателей с низким доходом, переживавших тогда жестокую безработицу (Kappstatter 1981a; см. также: Daily News, August 23, 1982).

Полемика вокруг равноправия и неравенства все время обращалась к вопросу о том, как определить целевую группу покупателей и кто получит – как это обозначила коалиция организаций по защите прав меньшинств – кусок от корпоративного пирога. С точки зрения покупателя из среднего класса (Kappstatter 1981b) превращение Фултон-стрит в торговую улицу гетто характеризовалось появлением уличных торговцев благовониями и париками, музыкой диско, ревущей из магазина детской одежды, магазинами джинсов на каждом шагу, появлением уличных грабителей и торговцев краденым товаром, устройством крытых блошиных рынков там, где когда-то располагались приличные универмаги. Афроамериканцы, в свою очередь, видели на Фултон-стрит прежде всего последний оставшийся универмаг A&S – «состоятельный, успешный и преимущественно белый торговый анклав» (Van Slyke 1978).

Такие разговоры в 1980-х годах – десятилетии растущего благосостояния, с одной стороны, и увеличения количества бездомных, с другой, – воспринимались неоднозначно. Окраинные моллы переживали небывалый наплыв покупателей. А на Фултон-стрит дела обстояли иначе: после того как недорогой универмаг «Мэйсиз» подал документы на защиту от кредиторов через процедуру банкротства и закрылся, других универмагов, кроме A&S, в Фултон-молле не осталось (Rangel 1986). Однако и финансовое положение последнего было весьма шатким. Являясь частью компании «Объединенные универмаги» (Federated Department Stores), A&S, как и многие крупные универмаги в основных американских городах, оказался на грани закрытия, когда «Объединенные универмаги» встали перед необходимостью выплачивать многомиллионные долги, явившиеся следствием выкупа контрольного пакета компании канадским предпринимателем Робертом Кампё, ради чего он выпустил спекулятивные высокодоходные акции. В 1989 году A&S даже вышел на манхэттенский рынок, став флагманским универмагом «вертикального» молла рядом с «Мэйсиз». Вместе с этим у A&S теперь было 18 универмагов на территории большого Нью-Йорка. И хотя совет директоров постоянно заявлял об особом статусе флагманского универмага в Фултон-молле, в 1995 году «Объединенные универмаги» приняли решение о слиянии всех 18 объектов A&S с другой розничной сетью, при этом флагманский универмаг в Бруклине был переименован в «Мэйсиз».

Илл. 29. Печальное влияние геттоизации: закрытие универмагов на Фултон-стрит, 1950—1990-е. 1950-е гг.

Илл. 30. Печальное влияние геттоизации: закрытие универмагов на Фултон-стрит, 1950—1990-е. 1960-е гг.

Илл. 31. Печальное влияние геттоизации: закрытие универмагов на Фултон-стрит. Конец 1970-х гг.

Илл. 32. Печальное влияние геттоизации: закрытие универмагов на Фултон-стрит, 1950—1990-е. Конец 1980-х гг.

Илл. 33. Печальное влияние геттоизации: закрытие универмагов на Фултон-стрит, 1950—1990-е. 1994 г.

Несмотря на слабые позиции корпоративных ритейлеров, количество иммигрантов в Бруклине только продолжало расти. Многие из них работали в Фултон-молле или рядом с ним, а также ходили туда за покупками. Это порождало постоянный спрос на товары, подходящие покупателям с низкими доходами, как работающим, так и безработным, а также иммигрантам с их специфическими вкусами и запросами. Помимо дисконтных и фабричных магазинов, некий журналист насчитал «39 магазинов женской одежды, 23 обувных, 32 точки быстрого питания, 30 ювелирных, 14 магазинов музыкальных систем и электроники, 4 отделения банков и целую россыпь всевозможных лавок» (Rangel 1986).

В то же самое время, городское правительство предпринимало отчаянные попытки заинтересовать частных девелоперов в строительстве комплекса MetroTech. Когда частный сектор принял инициативу в проектах реконструкции и развития от острова Элли, где высится статуя Свободы, до Таймс-сквер, конфликт вокрут Фултон-стрит стал смещаться в сторону споров о том, какие формы шопинга должны быть здесь представлены: известные бренды и национальные сети, рассчитанные на покупателей со средним доходом, или же магазины, предлагающие товары серого рынка со скидками и распродажами.

Когда в начале 1990-х годов открылись, наконец, первые помещения MetroTech, они оказали на район вокруг Фултон-стрит заметное визуальное влияние. Такие компании, как Brooklyn Union Gas, инвестиционная фирма Bear Stearns, Chase Manhattan Bank и Security Industries Automation Corporation, перевели сюда более 10 000 рабочих мест. Один только банк Chase перевел 6 000 сотрудников. Всем сотрудникам были предложены скидки и специальные вечера для шопинга в A&S. С одной стороны, компании, осевшие в MetroTech, запустили программы по найму и обучению местных жителей и использованию и расширению программ местных учебных заведений; с другой – служащие охранного предприятия Chase в форме стали патрулировать район вокруг MetroTech, включая железнодорожные станции и метро, а также посещать магазины в центре Бруклина.

Комплекс MetroTech мог как изолировать себя от центра Бруклина, так и наводнить Фултон-молл состоятельными покупателями. Chase запустил челночный рейс из своего офиса на Уолл-стрит, и многие живущие за городом работники предпочитали парковать машины там, а до MetroTech добираться не на метро, а на челночном автобусе. Были служащие, которые, не желая переводиться в Бруклин, вышли раньше срока на пенсию или попросили перевести их в другие отделения. Те же, кто переехал в MetroTech, – а это были главным образом белые, особенно в руководящем звене, боялись выйти на обед или за покупками на Фултон-стрит. Они заказывают обед с доставкой или покупают еду с разъезжающих по этажам лотков. Многие из работников высшего эшелона предпочитают после работы отдыхать в Саут-стрит-Сипорт, что в Нижнем Манхэттене. Служащие, которые все же ходят за покупками в Фултон-молл, немногим отличаются от обычных посетителей – это, как правило, живущие в Бруклине чернокожие или латиноамериканцы. Они работают мелкими клерками и секретарями и получают сравнительно мало.

Илл. 34. Карта символической экономики Бруклина (выборочно): здесь располагаются Фултон-молл, Сизарс-бэй-Базар, проводится парад стран Карибского бассейна

Илл. 35. Карта символической экономики Квинса (выборочно): здесь находятся азиатский и карибский торговые центры, ресторан «Нептун», блошиные рынки в помещении Q.P.’s и StoreWorld

Илл. 36. Новое место притяжения в Центральном Бруклине: план комплекса MertoTech. (Рисунок перепечатан из брошюры MertoTech)

Более того, будучи перспективным проектом, MetroTech включил в себя собственный торговый комплекс и фуд-корт с кафе, кулинарией, цветочным, магазином подарков и пекарней Au Bon Pain – набор, который можно обнаружить и в центре Манхэттена, и в окраинном торговом центре. Все это часть покупательского опыта на массовом рынке с его широким предложением по умеренным ценам, чистым дизайном, светлым деревом и на всю страну известными марками и названиями, которые по-прежнему имеют мало отношения к Фултон-стрит. Посреди комплекса MetroTech устроен дворик с тремя аллеями – так называемый Миртовый променад. А в двух кварталах от этого оазиса, в квартале многоквартирных домов на Миртовой авеню, в магазинах продают марихуану. Говорят, что некоторые работники офисов ходят туда «умиротвориться», получая не предусмотренный планировщиками кросс-культурный покупательский опыт.

Действительно, формы коммерции, процветающие на Фултон-стрит и вокруг, контрастируют и с образом БИРРа как проводника цивилизованности, и с новыми офисными зданиями, которыми начиная с 1970-х постепенно застроили Центральный Бруклин. На одном конце района – на Флэтбуш-авеню и Невинс-стрит – торговцы располагаются вдоль фасада здания энергетической компании Consolidated Edison. На одном столе разложены благовония и работы «Магомет говорит», «Как избежать падения Америки» и «Как питаться, чтобы выжить» проповедника Элайджи Мухаммада. (Продавец спросил Денни, моего белого ассистента с блокнотом: «У тебя чё, проблемы?») На следующем – сладости и свечи. Внутри здания – отделение коммерческого банка и магазин дешевых игрушек. Через улицу – закусочная KFС и магазин подарков «Ньябинги», где продается «народное искусство с родной земли».

За углом, на Ливингстон-стрит, в квартале от Фултон-молла, товар из магазинов выложен прямо на тротуаре, многие окна верхних этажей двух-трехэтажных домов завешаны надписями «Сдается». Два индуса стоят на входе в магазин тканей с деревянными линейками на страже выставленных на улицу двухметровых рулонов материи. При входе на небольшой крытый блошиный рынок Brooklyn Bargain Plaza по обе стороны стоят крупные мужчины в форме охранников. Корейские, афганские и чернокожие торговцы работают в ларьках, где стригут детей, делают пирсинг, продают африканскую одежду и модные в этих районах плохо сочетающиеся наряды. Вывеска J. K. Coffee Shop обтянута колючей проволокой. Старый магазин «МакКрори» «от 5 до 10 центов» закрылся в 1994 году, и теперь вход в здание, тянущееся через весь квартал до Фултон-молла, заколочен.

Основной арендатор торгового центра A&S занимает восемь связанных между собой зданий, построенных с 1885 по 1935 год. Магазин представляет собой архитектурную компиляцию из орнаментальных деталей с наслоениями последующих обновлений. И хотя это единственный магазин за пределами MetroTech, значительную часть посетителей которого составляют белые, прямо перед входом стоит лоток с афроцентристской литературой – трактатами, романами, историческими книгами, пособиями для самосовершенствования, а также стихами и эссе владельца лотка. Через дорогу расположен «У доктор Джей», где продаются кроссовки, джинсы и спортивная одежда – один из многих подобных магазинов. Витринами привлечение клиентов не ограничивается, у ювелирных и ломбардов стоят лоточники, люди пытаются продать какие-то вещи, которые они носят с собой в сумках. К моему ассистенту подошел мужчина, плечи которого были увешаны ремнями: «Десять баксов, дешевле не найдешь».

На Фултон-стрит возле крыла Флэтбуш расположено еще 15 магазинов. Большая часть – площадью 4 на 5 метров. В пяти из них продают ювелирные украшения, в одном – кроссовки, небольшой ларек торгует часами и гаджетами, есть еще парикмахерский салон, остальные же продают одежду для взрослых и детей, косметику. Работают там преимущественно афроамериканцы, а среди владельцев – пять корейцев, два иранца, два еврея (которые наняли черных управляющих), два итальянца, два афроамериканца и еще двое не ответили на вопрос о национальной принадлежности. Есть магазины, которые работают уже одиннадцать лет, другие только четыре месяца как открылись, в среднем же срок их деятельности примерно три года. Для половины владельцев это первый магазин. Половина же – первые владельцы магазина в своей семье.

Противоречивый образ Фултон-стрит формируется в бесконечных конфликтах относительно качества товаров в магазинах, политики местного БИРРа и непосредственно на улицах. Черные подростки, которых притягивает магия центра, чувствуют, что ни на Манхэттене, ни в пригородных моллах им не слишком рады, и они находят это очарование в Фултон-молле. Однако источники этого очарования – как в образе товарной формы, так и в расовом имидже – постоянно меняются. Из-за финансовой системы корпораций и конкуренции пригородных моллов центральные универмаги исчезли практически полностью. В попытке осуществить американскую мечту иммигранты становятся владельцами магазинов. Арабы настолько успешно управляют своими дешевыми магазинами на Фултон-стрит, что на заседаниях Общества развития Фултон-молла способны отражать атаки представителей MetroTech, стремящихся повысить качество товаров и услуг.

В таких условиях центр, который, удовлетворяя нуждам белых представителей рабочего и среднего классов, являлся репрезентацией культуры европейских иммигрантов и ведущей роли универмагов, заметно изменился. Корпоративные инвестиции в лице MetroTech сталкиваются с серьезным этническим сопротивлением, включающим афроамериканских покупателей и афроцентристские товары, а также богатую историю протестов и социальных конфликтов вокруг рабочих мест и собственности. И хотя бóльшая часть сегодняшних покупателей едва ли знакома с этой историей, наблюдая этнически близких владельцев магазинов и уличных торговцев, они считают Фултон-стрит своей торговой улицей с лотками благовоний, фастфудами, скидочными обувными и одежными магазинами. Да и как может торговый центр в гетто стать репрезентацией Другого из корпоративной белой Америки?

Центр Бруклина живет в тени MetroTech, здесь планируется строительство недорогого жилья, а вот у Гарлема таких перспектив не наблюдается. Восемь клеток кварталов 125-й улицы, составляющие коммерческий центр с интенсивным потоком людей, по-прежнему окружены гетто. От Восьмой авеню на восток до Мэдисон-авеню 125-я – это торговая улица сугубо для черных, с большим количеством иммигрантов из Африки, посреди обветшавших, отремонтированных и заброшенных многоквартирных домов, где живут в основном чернокожие и некоторое количество латиноамериканцев.

С конца 1970-х до середины 1980-х годов в Гарлеме планировалось осуществить четыре крупных частно-государственных коммерческих проекта. Но вот уже бóльшая часть 1990-х позади, а ни один из них так и не осуществился. Торговый центр «Содружество», Международный торговый центр в Гарлеме, штаб-квартира телевещательной компании Inner City и «Гарлем на Гудзоне» – многофункциональный центр на берегу реки, который должен был финансироваться японскими инвесторами, – все они, а точнее их отсутствие, вопиют об обманутых надеждах района и его обитателей. О планах строительства напоминают только информационные щиты, леса да так и незастроенные участки. В двух офисных башнях района, построенных вскоре после городских беспорядков 1960-х, располагаются государственные учреждения и некоммерческие организации. В отличие от Фултон-молла на 125-й улице нет даже воспоминаний о крупных универмагах с корпоративным управлением. Местный нарратив – это торговый центр для бедных, фастфуды, пустыри и магазины местных и национальных сетей недорогих продуктов.

Тем не менее это Гарлем. И здешние воспоминания уходят далеко в прошлое. Объявленный достопримечательностью в 1983 году театр «Аполло» – это единственная концертная площадка в Нью-Йорке, на которой выступали все великие черные музыканты Америки, где звучали и джаз, и бибоп, и рок-н-ролл. Как и во многие магазины, до 1934 года сюда пускали только белых. Когда в 1970-х годах живые выступления здесь прекратились, «Аполло» полностью реконструировали под звукозаписывающую и телевизионную студию. В 1990-х годах живые выступления возобновились. Расположенный рядом отель «Тереза», где останавливался Фидель Кастро, когда приезжал на заседания Организации Объединенных Наций в 1960 году, в 1970-х переделали под офисы.

Илл. 37. 125-я улица, 1995. В помещении универмага Blumstein разместилось несколько магазинов поменьше. Интересно, кто-нибудь еще помнит надписи «Только для белых»? Фото Alex Vitale

125-я улица уже много лет является центром распространения афроцентристской литературы и популярным местом выступлений уличных ораторов; на установленных в переулках столиках продаются плакаты, книги и газеты. По субботам Cвидетели Иеговы подходят к покупателям с открытыми книжками «Сторожевой башни». Чернокожие евреи толпятся вокруг мужчины, обличающего белых в микрофон. (Здесь Денни предлагают наступить на изображенного на тротуаре Белого Иисуса. Когда, сделав это, мой ассистент спрашивает зачем, главный обзывает его «белым пидором» и советует двигать дальше.)

Несколько местных универмагов по-прежнему носят имена основателей – немецко-еврейских коммерсантов, начинавших свою деятельность в 1900-х годах, когда Гарлем был еще преимущественно белым районом. Владелец одного из них в 1930 году предпочел продать универмаг, нежели пустить в него черных покупателей (Osofsky 1971, 121); сегодня в этом здании расположена поликлиника. Другие универмаги, например «Блумштейн», отказывались принимать на работу чернокожих, однако в период Великой депрессии сдались под давлением бойкотов. «Вертеймер» по-прежнему работает на 125-й улице, как и на Джамайка-авеню в Квинсе и в Центральном Бруклине. Однако после уличных беспорядков 1964 и 1968 годов большинство белых владельцев магазинов постепенно покинули район. Когда-то нарисованный на витрине «soul brother»[56] означал, что магазином владеет чернокожий, а сегодня образ стал иконографическим логотипом. Магазины носят имена из африканской истории и географии, витрины украшены африканскими статуями, плакатами с Маркусом Гарви, преподобным Мартином Лютером Кингом и Малкольмом Иксом. По улицам развешаны плакаты с призывами: «Покупайте у черных. Пусть ваши деньги достанутся таким же, как вы, чернокожим. Объединяйте ресурсы, создавайте рабочие места». На 125-й улице находятся и Студио-музей – главное собрание афроамериканского искусства, и Национальный черный театр. Белому, идущему по 125-й улице, постоянно напоминают: Другой здесь – это он.

Илл. 38. 125-я улица как плавильный котел афроамериканской идентичности: уличные торговцы показывают свой товар, рядом проповедуют сторонники Нации Ислама.

Похожая ситуация с корейцами. С сентября 1988-го по декабрь 1989-го, за несколько лет до печально известного бойкота чернокожим населением продовольственного магазина на Черч-авеню в Бруклине, жители Гарлема бойкотировали принадлежавший корейцам продуктовый на 125-й улице, после того как корейский продавец ошибочно обвинил черного покупателя в воровстве и угрожал ему ножом. Корейская владелица в свою очередь обвиняла жителей района и местную полицию в предвзятости: «Если бы в то воскресное утро к нам в магазин пришел белый полицейский, нашего продавца вряд ли бы арестовали» (Picard and Cates 1990, 11).

Несмотря на возникающие время от времени слухи об экономическом возрождении района, многие витрины, а также вторые и третьи этажи остаются незанятыми[57]. Арендная плата не доходит до уровня 14-й улицы на Манхэттене или Джамайка-авеню в Квинсе – улиц с похожим набором магазинов и множеством черных покупателей. «Здесь сложно заниматься бизнесом… – говорит [черный] владелец единственного на 125-й улице многопрофильного магазина товаров для офиса, – нам приходится прикладывать больше усилий, чем предпринимателям в других районах» (Kennedy 1992). Когда в 1990 году представители местных сообществ не смогли собрать 6 миллионов долларов на залог, Федеральная корпорация страхования банковских вкладов закрыла единственный гарлемский банк – Национальный банк «Свобода». Значительное количество важных объектов недвижимости принадлежит некоммерческим организациям. После нескольких убыточных сезонов некоммерческой организацией в сфере образования стал театр «Аполло». Национальный черный театр также является некоммерческой организацией, а подземный гараж и многоэкранный кинотеатр первого показа принадлежит Градостроительной корпорации Гарлема (HUDC). Кинотеатру не хватило средств даже на процедуру банкротства, поэтому в начале 1990-х годов он на год закрылся.

В проблемах владельцев магазинов на 125-й улице отражается особый круг классовых и расовых проблем американских городов. Развитие Гарлема никогда не предполагало увеличение «хороших» рабочих мест для жителей района, экономике которого исторически не хватало финансовой и оптово-торговой базы для развития 125-й улицы как прибыльного торгового центра (Vietorisz and Harrison 1970). Даже несмотря на то, что в середине 1950-х черных владельцев стало существенно больше, их заведения были меньше тех, которыми владели белые, и кроме собственных родственников они редко кого нанимали; меньше были и товарные запасы, и страховые выплаты, и доступ к заемным средствам (Caplovitz 1973). Типичным примером специфической обособленности черного бизнеса до 1960-х годов можно считать тот факт, что большинство черных предпринимателей владели либо парикмахерскими, либо ресторанами (см.: Tabb 1970, 44–45). И если в уличных беспорядках 1960-х годов заведения белых пострадали больше, чем предприятия черных хозяев, это можно объяснять и тем, что последние располагались, как правило, на менее проходных улицах (на улице Ленокс, 7-й и 8-й улицах), чем 125-я улица, где арендная плата была выше (Caplovitz 1973, 110).

С 1960-х годов стареющих белых владельцев стали заменять черные коммерсанты и предприниматели. Местная Градостроительная корпорация (HUDC) помогла в создании инвестиционных групп для увеличения количества магазинов во владении представителей меньшинств. Однако подобная практика имела сложные социальные последствия.

Илл. 39. Сегодня на 125-й улице в помещении «Макдональдса» Harlem USA Boutique торгует книгами и игрушками афроцентричной направленности. Фото Alex Vitale

В 1970-х и 1980-х годах владельцами многих магазинов на 125-й улице стали корейцы, которых привлекли пустующие помещения и низкая арендная плата. Уже к 1982 году, еще до того, как жители делового центра и нижнего Манхэттена привыкли, что владелец ближайшей продовольственной лавки или химчистки – это скорее всего кореец, на 125-й улице наряду с 60 принадлежавшими черным магазинами работало уже примерно три дюжины корейских, в основном продовольственных и торгующих одеждой. В тот год Торговая палата Верхнего Манхэттена подсчитала, что два из трех новых предприятий торговли открывали корейцы. Бизнес-ассоциация 125-й улицы пеняла корейцам на их нежелание участвовать в мероприятиях по развитию инфраструктуры района, однако сотрудничество в этой сфере, по-видимому, вскоре наладилось. Тем не менее, корейцев критиковала и Всемирная ассоциация по улучшению условий жизни негров (Universal Negro Improvement Association) – организация, целью которой является доминирование черных в экономической жизни: «Корейцы пришли в наш район, зарабатывают здесь миллионы долларов и не хотят даже давать работу нашей молодежи» (Rule 1982). Так корейцы стали новыми Другими от коммерции на 125-й улице, а этническая картина улицы перестала быть строго черно-белой (или же черно-еврейской). Корейские лавочники в черных районах создали сложный треугольник, в котором азиаты часто ассоциировались с белой расой, но никогда не воспринимались как часть афроамериканской культуры. По данным Градостроительной корпорации Гарлема, к 1990-м ситуация изменилась. Корейских магазинов стало открываться все меньше, возросла конкуренция за пустующие помещения. Несколько старых корейских коммерсантов даже вынуждены были уступить свои помещения таким крупным корпорациям, как Fayva Shoes или «Макдональдс».

В определенный момент действительно казалось, что на 125-ю улицу приходят крупные корпорации. Вероятно, после уличных беспорядков в Лос-Анджелесе 1992 года крупная региональная сеть супермаркетов и манхэттенская сеть недорогих аптек подтвердили намерение разместить свои филиалы в торговом центре «Содружество», строительство которого планировалось как мера коммерческого оживления района, однако так и не было осуществлено. В 1992 году новая владелица очень популярного «Макдональдса» рядом с театром «Аполло» переоформила заведение в африканском стиле. В нескольких кварталах оттуда открылись филиалы магазина косметики The Body Shop и мороженицы Ben & Jerry’s Ice Cream. Франшизу на популярную мороженицу приобрел местный черный предприниматель на паях с местным ночлежным домом. Работают в нем постояльцы ночлежки, которая получает большую часть доходов. Надо отдать должное и компании Ben & Jerry’s, которая отказалась от стандартных лицензионных выплат.

Илл. 40. Корпоративные инвестиции на 125-й улице: на рынок пытается втиснуться компания Body Shop. Фото Alex Vitale

Илл. 41. Мороженица Ben & Jerry, управляемая в сотрудничестве с бездомными: рожок с мороженым держит чернокожая рука.

Фото Alex Vitale

Подобные знаки присутствия корпоративного мира на 125-й улице по идее должны несколько уравновесить культурный багаж классовой и расовой изоляции, не отрицая при этом потребности местных жителей в дешевых товарах. Но как совместить «нейтральные» формы покупательской деятельности с черной расовой памятью? Мороженица Ben & Jerry’s символически адаптировала свое меню, введя два новых вкуса: «Гарлем Блюзберри» и сладкий картофельный пирог. На стенах висят привычные плакаты с чернокожими лидерами. Владеют заведением, конечно, тоже черные. Однако насколько успешные бренды могут сочетаться с черной расовой идентичностью – вопрос открытый.

При этом планы по оживлению 125-й улицы нацелены на привлечение сюда черных покупателей из среднего класса, большинству которых придется для этого специально ехать в Гарлем за покупками. Само понятие «оживление» может употребляться с большой натяжкой, поскольку 125-я улица уже является главной в городе торговой улицей для афроцентристских товаров и этнических продуктов африканской диаспоры. По иронии судьбы, в то время как черному среднему классу как никогда ранее доступны ресурсы, позволяющие им жить в более дорогих районах и совершать покупки в пригородных моллах, именно на 125-й улице формируется новая афроамериканская идентичность.

Вышеперечисленные проблемы отчетливо обозначились в конфликте, разразившемся вокруг попытки убрать уличных торговцев с крупного неформального Африканского рынка, который за последние годы вырос на углу бульвара Малкольма Икса и бульвара Мартина Лютера Кинга-мл. (125-й улицы). В 1994 году полиция разогнала торговцев. До того события они собирались как раз на пустыре, который в 1979 году был объявлен местом возведения Международного торгового центра в Гарлеме. В то же время местные черные политики под руководством республиканца Чарльза Рэнджела продвигали идею создания экспортно-импортного банка в помощь трехсторонней торговле между Соединенными Штатами, Африкой и Карибскими островами, однако федеральное правительство отказалось финансировать этот проект. Торговые отношения с Африкой приняли иные формы. В течение 1980-х годов, по мере усиления политических репрессий и экономического кризиса в западноафриканских странах, все больше жителей этих стран эмигрировали и в итоге принимались за уличную торговлю в крупнейших городах мира – Лондоне, Париже, Флоренции и Нью-Йорке. Некоторые из них были связаны с устоявшимися, пусть и неформальными, сетями дистрибуции, другие торговали товарами, произведенными их родственниками и соседями. В то время обосновавшиеся наконец на 125-й улице торговцы африканскими товарами продавали преимущественно традиционные ткани боголан и кенте – покрывала, рубахи, куртки; а также скульптуры и бижутерию. Продавцы были главным образом из Мали, Сенегала, Ганы и Либерии.

Илл. 42. Торговый центр в гетто или рынок третьего мира? Африканский базар на 125-й улице, Гарлем, 1994. Фото Alex Vitale

К 1986 году Африканский рынок был признан де-факто существующим, пусть и неофициальным торговым пространством, однако к началу 1990-х количество продавцов и покупателей резко возросло. Притеснения на политическом поле и мелкое частное предпринимательство стали, по крайней мере для продавцов, основными факторами очередной волны афроцентристских настроений.

Еще до того, как в 1994 году мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани приказал полиции разогнать уличных торговцев на 125-й улице, мы поговорили с Яддой – женщиной из Либерии, которую называли королевой рынка. Она сказала, что рынок напоминает ей об Африке. «Рынок находится на открытом воздухе, здесь нет начальников; каждый продает что хочет. За каждым продавцом закреплено свое место, и все торговцы помогают друг другу. Люди знают, что воровать у нас лучше даже не пробовать». Ядда утверждала, что у продавцов есть разрешение от Градостроительной корпорации Гарлема на торговлю в этом месте. Однако у уличных предпринимателей со 125-й улицы – а по разным оценкам их было от 500 до 1000 – не было никакого легального статуса. И хотя все они принадлежали по крайней мере к одной из торговых организаций, городской лицензией на торговую деятельность большинство из них не обладало. Даже имея весь набор разрешений от Департамента здравоохранения Нью-Йорка на продажу продуктов питания или от Управления по делам потребителей на торговлю другими товарами, уличные торговцы не могут работать на улице с таким интенсивным движением. Более того, когда некоторые уличные торговцы стали снимать подвальные помещения на 125-й улице под хранение своих товаров, владельцы магазинов неустанно требовали от мэра и местных чиновников принять меры по пресечению деятельности уличных торговцев. (Несмотря на присутствие корейцев и нескольких оставшихся белых, большинство владельцев небольших магазинов – черные, как и большинство местных выборных чиновников.) Поэтому в течение 10–15 лет уличные торговцы периодически подвергались силовому давлению полиции (см.:, например, Amsterdam News August 25, October 27, 1990; December 14, 1991; July 3, July 24, August 7, August 14, 1993).

Продавцы Африканского рынка уверены, что основной целью создания состоящего из небольших лавок торгового центра «Mart 125», который Градостроительная корпорация Гарлема построила на деньги городского правительства, было выжить их с улицы. Для этой уверенности есть основания. Когда в 1979 году мэр Нью-Йорка Эдвард Кох участвовал в церемонии закладки фундамента торгового центра Mart 125, местные коммерсанты жаловались, что от уличных торговцев много грязи и толкотни и что они «сидят у района на шее» (Fowler 1979). А ведь уличных торговцев тогда, скорее всего, было заметно меньше, поскольку эмиграция из Африки еще не достигла своего пика.

Впрочем, эта история уходит далеко в прошлое Нью-Йорка; мэры неоднократно объявляли войну уличной торговле, особенно во времена массовой миграции и экономического спада. К примеру, в период между 1880-ми и 1930-ми годами уличные торговцы с тележками, создававшие неофициальные рынки, подвергались все более пристальному контролю властей и в итоге были согнаны в специальные помещения общественных рынков.

Когда в начале 1990-х Африканский рынок стал привлекать все больше покупателей, администрация мэра Динкинса под давлением владельцев магазинов была вынуждена ужесточить местные законы, ограничивающие деятельность уличных торговцев, включая и тех, кто работал на 125-й улице. Многие коммерсанты, владеющие заведениями на различных торговых улицах, выступали против роста уличной торговли, явившейся общим результатом увеличения количества иммигрантов и экономического спада. Как и в 1970-х, владельцы магазинов жаловались на толкотню на тротуарах и мусор, который оставляют после себя уличные торговцы, перехватывающие к тому же их клиентов, торгуя дешевыми подделками и нелицензионными товарами. Как и тогда, они противопоставляли себя, честных торговцев, тем, кто торгует без разрешения и не платит налогов. На Гранд-стрит в Нижнем Манхэттене китайские уличные торговцы вызывали сходные чувства у владельцев магазинов, среди которых были как «старые» итальянцы, так и «новые» китайцы. В преддверии выборов 1993 года мэр Динкинс выразил поддержку местным бизнес-сообществам.

Однако шумный марш протеста, который в 1992 году уличные торговцы устроили на 125-й улице, настолько перепугал владельцев магазинов, что они позакрывали двери и железные ставни, не выпустив даже покупателей. Мэру Динкинсу как афроамериканцу самому было сложно запретить всякую уличную торговлю, «он рассказал, что подростком сам подрабатывал в Гарлеме уличной торговлей, торгуя сначала сумками для покупок, а потом – журналом “Либерти”» (Sullivan 1993). Даже его предшественник еврейского происхождения – мэр Кох, присутствовавший на открытии торгового центра «Mart 125», был сыном человека, который торговал с лотка еще в своей родной Польше (Fowler 1979).

Всю зиму и весну 1993 года Городской совет и различные службы городского правительства, включая полицейское управление, пытались найти решение проблемы уличной торговли (которую газета Times обозначила как наиболее острую «на таких оживленных торговых улицах, как 125-я в Гарлеме и Фултон в центральном Бруклине») главным образом путем санкций против торговцев, не имеющих разрешения, и предложений по изменению процедуры выдачи таких разрешений. На 125-й улице торговцев, которые могли позволить себе арендную плату в 488 долларов (в которую входили коммунальные платежи, охрана и продвижение), охотно принимали под крышу торгового центра «Mart 125». Кроме того, ходили слухи, что торговцев будут массово перебрасывать на другое незанятое место.

Прошел год, но в 1994-м проблема уличной торговли так и не был решена. Республиканская администрация под руководством мэра Рудольфа Джулиани пошла по пути, неоднократно намечавшемуся в последние сто лет, и обозначила планы по переносу уличной торговли на новые открытые рынки (Hicks 1994). Однако члены местного совета Гарлема не были единодушны в своем желании изгнать уличных торговцев. «“Кто-то продает на углу носки, и его почему-то нужно гонять, а другой продает крэк – и, похоже, никому он не мешает”, – говорит один из жителей района» (Reed 1994). Со своей стороны, уличные торговцы говорили, что сделали из 125-й улицы туристическую достопримечательность, и сегодня уже неважно, какие товары они там продают. «Мы, торговцы, не понимаем, какой смысл в том, чтобы убирать нас со 125-й улицы», – говорит Юссеф Абдул Азиз, в течение года торгующий гольфами и джинсами в тени здания Адама Клэйтона Пауэлла-мл., где расположены госучреждения. «За покупками на 125-ю улицу приезжают люди со всей страны, и мы стали важной составляющей этой улицы» (Hicks 1994; также Reed 1994). Практикующие уличную торговлю защищали этот вид деятельности и как первый шаг для иммигрантов в сфере предпринимательства в противовес жизни на пособие.

В октябре 1994 года, за месяц до федеральных и местных выборов, а также выборов в органы штата, мэр Джулиани прибег к силам полиции (New York Times, October 19 and 23, 1994; Amsterdam News, October 22, 1994). Уличным торговцам предложили дешевые места на специально оборудованных площадках под открытым небом по 7,50 доллара в день в девяти кварталах от 125-й улицы, на земле, принадлежащей исламской организации Majid Malcolm Shabazz Mosque, основанной последователями Малкольма Икс. В семь утра понедельника на 125-ю улицу прибыло 400 полицейских, чтобы не пустить на свои обычные места 300 уличных торговцев. Очевидно, памятуя о событиях 1992 года, полицейские были готовы к противостоянию – некоторые пришли в специальном защитном снаряжении, прибыли также и конные полицейские. Однако вместо угроз и насилия уличные торговцы несколько раз прошли с песнями по 125-й улице туда-обратно. Чтобы рассеять толпу, полицейским пришлось задержать более 20 участников шествия, в том числе и главу Ассоциации уличных торговцев 125-й улицы. Ночью замки на некоторых магазинах были испорчены или залиты клеем. В мечети номер семь, принадлежащей «Нации ислама» (крупнейшей организации черных мусульман, из которой Малкольм Икс вышел незадолго до своего убийства), прошел митинг протеста. И хотя и лидер черных мусульман, и баллотирующийся в сенат США черный активист – оба не из Гарлема – призвали к бойкоту магазинов, принадлежащих «белым, корейцам, латиноамериканцам и арабам», насильственных акций не последовало.

Следующие несколько дней протестующие пикетировали местные магазины. Мало кто из торговцев польстился на предоставленные под торговый центр под открытым небом площади Mosque Malcolm Shabazz, а лидеры черного движения разделились, преследуя собственные интересы. Черная мусульманская организация, владеющая землей, куда перенесли уличную торговлю, планировала использовать новый Африканский рынок как толчок к коммерческому развитию их улицы. Более того, некоторые из намеченных для бойкотирования магазинов арендовали свои помещения у другой черной религиозной организации, которая понесла бы финансовые убытки в случае потери плательщиками своей клиентуры. Черные политики были далеки от единства. Выборные чиновники в большинстве своем не хотели вступать в конфронтацию с мэром или владельцами магазинов. Владельцы, в отличие от уличных торговцев, многие из которых являются нелегальными иммигрантами, ходят на выборы. Глава местного совета и исполнительный директор БИРРа 125-й улицы поддержали перенос рынка. А вот обычные черные граждане поддержали уличных торговцев. Белых все это как будто вообще не интересовало. Через пару месяцев местная градостроительная корпорация, управляющая Джамайка-маркетом в одноименном районе Квинса, чьи усилия по коммерческому оживлению района рассчитаны главным образом на клиентов из черного среднего класса, пригласила уличных торговцев 125-й улицы к себе. Они рассчитывали, что торговцы привлекут еще больше покупателей и осуществят проект развития за счет общества, а не государства (New York Times, December 23, 1994).

И хотя разгон уличного рынка с применением силы случился на 125-й улице, вопросы, которые поднимает эта ситуация, маячат над общественными пространствами большинства крупных городов. Восприятие уличных торговцев как «зла» или «блага» зависит от различий в представлениях об общественном порядке на улицах, а также о социальных классах, этнической принадлежности и общественной культуре. С одной стороны, по словам представителя Комитета по архитектуре, региональному и городскому развитию (RUDC), «уличная торговля – это порочная политика экономического развития. Торговцы не платят налогов. По данным полиции, 80 % их товаров либо украдены, либо незаконно произведены – это подделки под известные марки, пиратские видео и музыка… Уличные торговцы отторгают больше народу, чем привлекают. Они устраивают на улицах толкучку. Людям это не нравится, и больше они не приходят». Кроме того, он утверждает, что торговцев на 125-ю улицу сгоняли со всего города: «Когда сенегальцев попросили с Пятой авеню, они, конечно, пришли сюда».

С другой стороны, все торговцы на 125-й улице – это чернокожие. (Денни дважды посетил субботний рынок и из 200–300 торговцев видел только двух нечерных.) Они продают разнообразную музыку, которая создается в черных районах, – от джаза и регги до рэпа, блюза, соула и R-n-B. В момент наибольшего наплыва покупателей на столе в проулке появился черный манекен в белье из леопардовой кожи. Плакат на стенде с ювелирными украшениями сообщал, что владеет им чернокожий. Разносчики продавали пирожные и пироги, жареную курицу, говяжьи сосиски и жареного хека по-вест-индийски. Это был базар в полном смысле слова. Прохожие останавливались поговорить с торговцами – торговались, обменивались новостями и сплетнями, говорили о политике и деловых планах. В отсутствие клиентов продавцы выкрикивали цены и описания товаров. Большинство продавцов – мужчины, и они охотно раздавали комплименты покупательницам, рассказывая, как их украсят предлагаемые товары. Несколько торговцев предлагали плакаты, принты и фотографии в рамках с изображением черных семейств, коллажей на тему джаза работы художника Ромаре Бирдена, лидеров черного движения, сцен из сельской жизни в Африке. С полной уверенностью можно заявить – принимая во внимание половые, социальные и национальные различия, – что уличные торговцы представляли собой этническую картину 125-й улицы.

Однако это не та картина, которую хотели бы видеть местные политики и Комитет по архитектуре, региональному и городскому развитию (RUDC). Черная культура им нужна только в сочетании с экономическим подъемом. Они хотят, чтобы 125-я улица стала похожа на торговые улицы других районов. Их модель розничной торговли воплотилась в «Mart 125»: пространство, доступное с улицы, но не под открытым небом, нечто среднее между базаром и торговым центром. И действительно, два этажа лавочек в «Mart 125» площадью от 6 до 12 квадратных метров каждая привлекают оживленную толпу покупателей. Их товары не слишком отличаются от тех, что продаются на улице. В ресторанах на втором этаже подают карибскую, негритянскую и вегетарианскую еду. На первом этаже два книжных, один из которых принадлежит «Нации ислама». В африканских лавочках продаются ткани и одежда. В ожидании клиентов хозяева лавочек сидят за швейными машинками. Одна из двух шляпных лавок помимо фирменных шляп предлагает «персонализированные» головные уборы, на которых покупатели могут поместить надписи собственного сочинения. Однако, несмотря на сходство товаров, торговля организована иначе, нежели на улице. Охрану и управление обеспечивают представители RUDC, они же ведут образовательные курсы и небольшие бизнес-тренинги для владельцев лавок.

Кроме того, RUDC поддерживает развитие Гарлема как туристического направления. С 1980-х годов несколько туристических компаний привозили на 125-ю улицу полные автобусы туристов и водили их в «Сильвию» – известный ресторан с разнообразной клиентурой. По вечерам в джазовых клубах можно встретить немецких, итальянских и японских туристов. Уличный фотограф с полароидом наперевес предлагает туристам свои услуги по запечатлению их с джазовыми музыкантами с той же настойчивостью, что и его коллеги в Париже или Риме. Из-за местной специфики черной культуры, а также удаленности от довлеющего делового центра 125-я улица по-прежнему заметно отличается от Фултон-молла.

Илл. 43. Mart 125, рынок с помещением и официальным одобрением. Фото Alex Vitale

Очевидно, что 125-я улица служит комплексной репрезентацией расы, класса и этничности. Наплыв иммигрантов из стран Африки после 1985 года, принесший с собой новые версии афроцентризма, способствовал формированию идентичности, имеющей одновременно местный и глобальный характер. Традиционный афроцентризм, черпавший вдохновение в религиозной и националистической литературе, создавал образ улицы как типично афроамериканской, сепаратистской, населенной агрессивными Другими. Более того, 125-я улица – это не только место, но и средство воспроизведения различий, сегрегации и «культуры гетто». Это наполовину обычная экономика, где продаются как произведенные корпорациями товары, так и их подделки, а наполовину – базар. Африканский рынок должно рассматривать и как средство преодоления, и как средство утверждения культуры гетто. Изменят ли торговую улицу туризм и корпоративная культура новых больших магазинов или же она останется в нищете – покажет время.

Илл. 44. В Нью-Йорке уличные торговцы появились давно. Торговец с тележкой на 125-й улице, июнь 1934 г. Фотограф неизвестен. История Соединенных Штатов, Отдел городской истории и генеалогии Публичной библиотеки Нью-Йорка, Фонды Астор, Ленокс и Тилден

Если магазины Фултон-молла и Африканский рынок на 125-й улице весьма далеки от того, что наблюдал Вальтер Беньямин, то таким авторам, как Альфред Казин, Кейт Саймон, Лэнгстон Хьюс, Честер Хаймс и Одри Лорд, они показались бы знакомыми. Общественная культура, в которую они были погружены в детстве, сочетала в себе этнический базар и низкопробные товары, беспорядочную уличную торговлю, смешение культурных различий и общих для всех базовых представлений – все, из чего складывается горько-сладкий опыт взросления в диаспоре. Кроме того, торговые пространства, которые я до сих пор описывала, имеют вполне традиционный для современного города характер.

Торговые улицы с границей, проходящей между помещением и открытым пространством, которая определяет различия в легальном статусе владельцев магазинов и уличных торговцев; универмаги, составляющие фундамент городской жизни; крупный торговый центр как попытка восстановить хранящийся в памяти общественный порядок и социальную однородность торговых пассажей – все это было знакомо нашим предшественникам еще в начале XX века. Наше время породило новую форму городского торгового пространства – блошиный рынок в помещении. Это несколько странное сочетание лавки старьевщика и оптового рынка, торгового центра и универмага в период скидок, независимого предпринимательства и совершенно стандартизированного набора продуктов, типичных для массового рынка. В том же скоплении крошечных «лотков» отражаются незатихающие столкновения и уточнения позиций по социальным и этническим вопросам, которые мы наблюдали в других торговых пространствах города.

Крытые блошиные рынки возникли прежде всего из экономических соображений. В 1980-х годах кризис розничной торговли и экономический спад привели к популярности таких торговых площадок. Управляющая компания собирала разнообразнейший набор лавок, скорее даже лотков, под одной крышей какого-нибудь пустующего склада, кинотеатра или универмага, помещения которого сдавались под эти цели. Вдали от центральных районов города такой рынок мог занять и здание окраинного торгового центра с собственной парковкой. Внутри продавались примерно те же товары, что и на районных торговых улицах – джинсы, бижутерия, футболки, обувь, но товары эти больше походили на предложение уличных торговцев, нежели на фирменные вещи из магазинов. Даже если на товарах была бирка известной марки, считалось, что большая часть такой продукции либо бракованная, либо добыта на сером рынке – так сказать, «с грузовика свалилась». В любом случае цены были ниже, чем в универмагах, продавцы, как правило, были готовы торговаться, а в самом процессе похода за покупками появился элемент везения или даже открытия.

В отличие от универмагов и фирменных бутиков типа Gap, крытые блошиные рынки специально никак не оформляются. Как и в Mart 125 на 125-й улице, это небольшие лавочки, в некоторых помещается лишь лоток площадью от полуметра до метра под 12-метровыми потолками; никаких изысков, освещение и инвентарь – утилитарные до крайности. С лотка свисают джинсы, футболки навалены на полках, обувь без коробок расставлена по прилавку. Как правило, у лавочек нет названия. Владельцы лишь вывешивают написанные от руки таблички с названием товаров, привлекательными ценами, а также сравнениями их товара с продуктами известных фирм. В отличие от торговых улиц, на которых нередко развешаны огромные билборды с рекламой продукции массового рынка, эти таблички здесь – единственный пример корпоративной идентичности. Аутентичность базара берет верх над легитимностью корпоративной идентичности.

В Нью-Йорке работа на крытом блошином рынке – это следующая ступень после уличной торговли. Практически все, и безусловно все крупные, блошиные рынки расположены в отдаленных округах. Управляют ими, как правило, евреи или итальянцы, среди арендаторов доминируют азиаты, затем латиноамериканцы, и потом уже идут белые американцы. В Mart 125 и Brooklyn Bargain Plaza возле Фултон-молла почти все продавцы чернокожие; в Brooklyn Bargain Plaza есть еще корейцы и мгани. В StoreWorld, что в Риджвуде, на границе этнически разнородных районов рабочего и нижнего среднего классов Бруклина и Квинса, 12 лотков принадлежат доминиканцам, 5 – итальянцам, 4 – выходцам из Пенджаба, 4 – сербам, 3 – американским евреям, 3 – ливанцам, 3 – американским немцам, 2 – колумбийцам, 2 – индийцам, 2 – израильтянам, 2 – туркам и 1 – ирландцу. На пяти из двенадцати доминиканец, эквадорец, серб, итальянец и американец продают бижутерию и украшения практически идентичного ассортимента.

Часто продавцы из одной этнической группы арендуют соседние прилавки. Как и торговцы на Африканском рынке в Гарлеме, они присматривают за товаром друг друга во время коротких отлучек. Покупатели разговаривают с продавцами на родном языке, и так же, как уличные торговцы товарами афроцентристской направленности, продавцы обслуживают покупателей с определенными запросами. Доминиканцы в доминиканском районе продают одежду ярких расцветок для взрослых, прозрачные платьица для маленьких девочек – все это произведено в Нью-Йорке. Другие доминиканцы продают одежду по «американской» моде, а один торговец выставляет фотографии покупателей, позирующих в приобретенных у него вещах. Ассортимент прилавков может быть как локальным, так и глобальным, в зависимости от этнической принадлежности продавцов и покупателей, языка, визуального представления. С покупателями своей этнической группы у продавцов складываются такие же близкие отношения, как если б это был ближайший к дому магазин.

Некоторые крытые блошиные рынки чрезвычайно популярны. По субботам туда приходит до тысячи покупателей. Однако не все такие рынки пользуются успехом. Так, «Q. P.», открывшийся в 1980 году на двух этажах соединенных между собой заброшенных заводских помещений, расположенных у транспортного узла на Квинс-плаза, сначала имел оглушительный успех. Там был тот же этнический замес, что и в StoreWorld, то же разнообразие торговых лотков, и покупатели из районов Квинса из низшего среднего и рабочего классов потекли туда рекой. Однако со временем «Q. P.» утратил популярность, и к началу 1990-х из сотен лотков там осталось лишь одиннадцать. Хозяева рынка – евреи и итальянцы, – которые, кроме прочего, работают с недвижимостью, наняли в качестве консультантов управляющих успешным крытым блошиным рынка Caesar’s Bay Bazaar. Последние утверждают, что к их советам не прислушались. Но почему это произошло? Может, владельцы «Q. P.» потеряли контроль над арендаторами лотков? Или этническая смесь продавцов, покупателей и товаров была слишком пестрой для одного торгового пространства? Или же определенная комбинация этносов не способствовала наведению мостов между социальными классами?

Интересно поразмышлять о том, в чем собственно секрет успеха Caesar’s Bay Bazaar. Начнем с того, что оттуда открывается вид на бухту Грэйвсэнд и Атлантический океан, а расположен рынок в 20 километрах от Манхэттена и полутора – от ближайшей станции метро, что делает его доступным для покупателей с низким доходом. Поскольку рынок окружен кварталами, где живут белые представители среднего класса из национальных диаспор, с одной стороны, и шоссе, парками и теннисными кортами, с другой, относительная изоляция этого места подкреплена и социальными барьерами. Поэтому неудивительно, что большинство продавцов и покупателей здесь белые. На рынок ходят представители среднего класса, которые не уехали на Манхэттен или в пригороды, а остались жить в Бруклине. Вопросы классовой, этнической и половой принадлежности преломляются здесь по-своему, в результате чего появляется ощущение места более безопасного и управляемого, нежели многие районные торговые улицы.

Менеджмент рынка отлично усвоил правила и преимущества контролируемого торгового пространства. Управляющая гордится, что Caesar’s больше похож на «мини-молл», чем на блошиный рынок. В дверях стоят крепкие охранники, практически у каждого на форме сержантские нашивки. Арендаторы должны подписывать соглашение на год, тогда как на других блошиных рынках арендная плата взимается помесячно. Кроме того, менеджеры осуществляют мониторинг продаваемых товаров.

Здесь введены ограничения на количество лотков, предлагающих те или иные товары. Цены должны оставаться низкими; в рекламном буклете рынка написано, что здесь «более 500 прямых поставщиков». Однако низкие цены не подразумевают здесь жесточайшей конкуренции, попыток сбыта поддельной или краденой продукции. Менеджмент рынка заставляет всех продавцов давать покупателям гарантию возврата денег в недельный срок после покупки. В отличие от других блошиных рынков здесь у каждого лотка есть имя, которое указывается в распространяемом повсюду бумажном каталоге. Эти же названия упоминаются в непрерывной музыкально-рекламной программе местной трансляционной сети.

По результатам одного визита было отмечено, что большинство продавцов здесь итальянцы, американские евреи и их эмигрировавшие из России соплеменники, а также небольшое количество корейцев. Среди продавцов есть латиноамериканцы, но ни один из них не является владельцем своей точки. И хотя преимущественно черный район Кони-Айленд расположен совсем недалеко, чернокожих покупателей здесь практически нет; в основном это белые, вероятно евреи или итальянцы, и некоторое количество латиноамериканцев. Фуд-корт на втором этаже предлагает киш, пиццу, баклажаны и выпечку. 28 из здешних лавок продают женскую одежду, 11 – золотые украшения, 8 – бижутерию, 2 – украшения из серебра, 5 ювелиров предлагают услуги по ремонту украшений, плюс весь набор потребительских товаров – привычный ассортимент пригородного молла.

Стиль, который предпочитают жители оставшихся в Бруклине этнически белых районов, не тех, что прошли джентрификацию, а Бенсанхерста, Бей-Риджа и Бас-Бич – вполне соответствует ассортименту крытых блошиных рынков. Одежда с надписями по собственному выбору, золотые украшения и тюнингованные машины с» красивыми» сделанными по заказу номерами по-прежнему играют важную роль в общественной жизни, главная альтернатива которой – стиль кантри, принятый на вооружение поклонниками тяжелого металла. В Caesar’s Bay покупатели найдут вещи обоих стилей. В ларьке с музыкальными записями выставлены подписанные фотографии участников местных хеви-металл-групп; группа ребят в одежде поклонников тяжелого металла болтает с продавцом. Женщины общаются в маникюрных кабинетах, на фуд-корте не затихает гул голосов. Многие покупатели знают продавцов по имени. В объявлениях по местной трансляционной сети названия известных песен обыгрываются и вписываются в местный контекст: вслед за песней «Бриллиантовая девушка» ведущий говорит: «Подберите себе золотую цепочку в Ray’s Jewelry [ювелирный киоск в Caesar’s Bay], в которой вы сможете блеснуть на променаде по Третьей авеню». (Третья авеню в Бэй-Ридже – основное место для променада, подростки и молодые люди медленно проезжают по улице, разглядывая тех, кто встретится по пути.)

Дистанцируясь от других крытых блошиных рынков, менеджмент Caesar’s Bay подчеркивает отсутствие здесь коммерсантов на день, которые не платят налогов с продаж и в целом не совсем в ладах с законом. Тем не менее, подобно другим рынкам, Caesar’s располагается в бывшем помещении универмага E.J. Korvette’s, пустовавшем с тех пор, как эта сеть дискаунтеров обанкротилась в 1980-х. Caesar’s владеет этим помещением на паях с Toys ‘R’ Us. Этих причин было достаточно, чтобы рынок привлек внимание компании Kmart – в 1995 году сеть выкупила Caesar’s у его владельца – эмигрировавшего из Египта еврейского коммерсанта.

Распространение крытых блошиных рынков в 1980—1990-х годах объясняется несколькими факторами. Я уже упоминала рост иммиграции и экономический спад, но нельзя забывать и о том, что сам характер блошиного рынка в те десятилетия претерпел значительные изменения. Если изначально это были открытые пространства, подобные Marche aux Puces в Париже, где по дешевке продавались старые, использованные вещи и всяческие предметы коллекционирования, то сегодня это одна из базовых форм организации продажи товаров со скидками. Случаются также любительские блошиные рынки, организованные добровольцами для сбора средств по случаю. Однако бóльшая часть – это торговые центры с профессиональной управленческой командой, низкой арендной платой и, соответственно, ценами. В больших городах на крытых блошиных рынках предлагаются уже перечисленные мной новые товары, в городах поменьше там по-прежнему продают «старье» и предметы коллекционирования. Другие рынки, специализирующиеся на прямых продажах товаров с производства, зачастую располагаются в приспособленных под эти цели торговых центрах. Однако вне зависимости от специализации крытые блошиные рынки сочетают в себе качества базара, традиционного блошиного рынка и пригородного молла.

Так что форма эта весьма неоднородна и складывается благодаря нескольким обстоятельствам. Люди хотят быть предпринимателями, говорит управляющая Caesar’s Bay, а покупателям важен персональный подход продавцов. Исходя из этого, можно заключить, что блошиные рынки как форма организации продаж отличаются и от исторических форм торговли в центральных районах, и от локальных торговых улиц. В их этническом разнообразии отражается разнообразие города. Поскольку помещение обеспечивает более высокий уровень безопасности, распределение по полу как среди покупателей, так и среди продавцов здесь ближе к пригородному моллу. Блошиные рынки в помещении лавируют между популизмом уличной торговли и необходимостью существенных капиталовложений для универмага или молла.

Признаюсь, Вальтер Беньямин привлек меня прежде всего тем, что писал о торговых пространствах. Чувственность, сквозящая в его работах, и болезненность его воспоминаний предостерегают нас от пренебрежения историческим прошлым форм торговли: они значимы как для общественной истории, так и для индивидуальных биографий. Беньямин также показал мне, что торговые пространства – это не только места наблюдения (эпистемологически важные), но и непосредственно городской образ жизни, обладающий высокой способностью к формированию идентичности. Это не просто места для «выхода в люди»; сама форма организации торговли, пространственные особенности, непосредственный опыт покупок, который они собой воплощают, неразрывно связаны со свойствами, составляющими различия между социально-этническими группами.

Когда я рассматривала обыденные торговые пространства, начиная с торговой 11-й улицы, сама идея крытых блошиных рынков показалась мне чрезвычайно интересной. Как бы их воспринял Вальтер Беньямин? Обратил бы он внимание на экзотических заморских торговцев, продающих безделушки или товары со скидкой, или же тривиальность блошиного рынка не привлекла бы его внимание? Затем я стала размышлять об особенностях покупательского опыта людей с низким доходом и/или небелым цветом кожи, о торговых пространствах, где иммигранты встречаются с коренными американцами, и о формах розничной торговли, которые исторически доступны обеим этим группам. Если основная масса исследований сегодня посвящается торговым центрам и моллам, то меня больше интересовали «торговые центры гетто» – уличные и блошиные рынки, которые не менее важны для создания идентичности и генерирования различий. Такой ход мыслей позволил мне еще лучше осознать тот факт, что такие «новейшие» структурные процессы, как глобализация, основываются на давно существующих культурных формах. В таком случае, покупательские культуры не просто реагируют на иммиграцию или экономический спад, но выборочно адаптируются – восстанавливая давно забытые свойства и качества – в ответ на разного рода социальное давление.

Таким образом, покупательская культура в различных своих проявлениях важна не только на уровне личных предпочтений или даже типов потребительского поведения. Она является важной составляющей процесса создания городских пространств, более того, будучи одним из базовых способов коммуникации, она формирует различные общественные культуры. Покупательские культуры предоставляют социальным группам возможности для саморепрезентации и включения этих идентичностей в более широкий круг городской общественной культуры. Они же поднимают вопросы социальной интеграции, которые выходят далеко за рамки упрощенных формулировок классового, расового, экономического или культурного анализа. Когда мы рассматриваем такую форму организации, как базар, жизнестойкость которого ставит под угрозу эстетические стратегии сравнительно привилегированных групп, его торговые улицы ведут нас напрямую к анализу материальных проявлений культурных форм (см.: Stallybrass and White 1986).

Почему заново открытый в 1970-х годах Вальтер Беньямин оказал на нас такое влияние? Потому, очевидно, что в своих работах он объединил материальный и культурный анализ. Более того, он коснулся сути эмоциональной неудовлетворенности урбанизмом и общественной культурой. К тому времени такие архитектурные критики, как Герберт Ганс и Джейн Джейкобс, уже показали, что разрушение старых районов и типовое строительство в новых чреваты скукой однообразия, отчуждением и, наконец, массовым исходом жителей. Когда же следующее поколение взглянуло на районы, где прошло их детство, они испытали схожее чувство утраты. Они связывали его с крупными проектами реконструкции и строительства 1950-х и 1960-х годов и чувствовали, что в отсутствие возможностей пустить корни они вынуждены их обрывать, и испытывали гнев, как люди, лишенные ставших родными улиц, и тревогу по поводу общественного воспроизводства своего класса и этнической группы – все то, что так замечательно описывает Маршал Берман (Berman 1982) на примере своего района в Бронксе.

Связанное с потерей своего места выселение подготовило почву для политического отождествления с другими «лишенцами» – бедняками и чернокожими – и состоящего наполовину из чувств, наполовину из рациональных соображений разочарования в той обетованной новизне современности, что в свое время стала одной из причин Великой эмиграции европейцев в города Соединенных Штатов, а оттуда в их пригороды. В прочувствованных воспоминаниях Беньямина о Париже конца XIX века и Берлине начала XX-го мое поколение обнаружило и универмаги центральных районов, и пригородные торговые центры послевоенной Америки.

Тогда мы оказались в положении дважды лишенных наследства. С одной стороны, мы выступали против социального конформизма и «одномерного человека», поэтому дух массового потребления, воплотившийся в торговых центрах, был нам чужд; с другой – оказавшись белыми нацменами, мы обнаружили, что районы, где мы выросли, и центральные улицы, куда мы ходили за покупками, перестали быть «нашими». Все чудеса и великолепие центра, которое поражало нас в детстве, на самом деле оставались от старого устройства города, элиты которого чувствовали себя осажденными в собственных домах еще с начала 1900-х. Но мы об этом и не подозревали. А пока город очаровывал нас, универмаги строили свои отделения в пригородных торговых центрах. Впоследствии некоторые обанкротились, другие, словно птица феникс, восстали из пепла, чтобы вернуть городу представление о новых торговых пассажах и центральных универмагах.

Биение жизни и терпимость, которую мы ощущали на улицах, снова чувствуются на уличных рынках и у прилавков на тротуарах, чьи экзотические товары и нездешние продавцы напоминают об иммигрантах-лоточниках былых времен и о рынках под открытым небом, которые были закрыты властями и исчезли в 1930—1950-х, еще до начала наших детских воспоминаний. Уличные торговцы и по сей день угрожают благосостоянию владельцев магазинов и портят вид торговой улицы, одним своим появлением снижая уровень до деклассированного. Повышение общего уровня, на которое горячо надеются все местные торговые ассоциации и от которого мы как представители среднего класса только выигрываем, является еще одной формой «лишения».

Несмотря на экономический кризис 1990-х годов, способствовавший процветанию дисконтных торговых центров, есть предприниматели и покупатели, предпочитающие «высокую» торговую культуру. При этом, как в голливудских фильмах 1920—1930-х годов, картины буржуазной культуры центральных районов не подразумевают реалий этнических торговых улиц, хотя многие ведущие универмаги были основаны иммигрантами, которые разрабатывали и устанавливали эталоны обслуживания. Похожим образом местные торговые улицы часто становились средством репрезентации и воспроизводства определенной этнической или социальной группы. До 1970-х годов торговые улицы центра и окраинных районов заметно различались: центр все еще представлял собой ландшафт власти, 11-я улица – народную стихию. Состав обеих складывался из разного набора корпоративных и этнических продуктов, разного соотношения и взаимопроникновения улицы и интерьера, различной иерархии глобального и локального в космополитичном центре и приживания пересаженных в почву 11-й улицы корней. Это было еще до того, как деликатесные лавки на окраинах открыли для себя сыр бри.

И до того, как расовый баланс во многих центральных и окраинных торговых улицах сместился отнюдь не в сторону белых американцев. В 1920—1950-х годах, десятилетии, когда центральные универмаги достигли пика своей грандиозности, произошло массовое перемещение белых в пригороды, а черных – в центральные районы городов. Упадок господствовавшей покупательской культуры после 1960-х годов стал проявлением фрагментации господствующей общественной культуры. С 1970-х годов понятие «выше среднего» стало означать больше, чем просто покупательскую культуру, где деньги решают все. Оно стало обозначать определенный вид общественной культуры, важными составляющими которой являются: расовый баланс, при котором у каждой группы свое место; общественное пространство, которое нередко патрулируют охранники в форме; приглушение этнических красок как путем эстетизации, так и через фирменные стили корпораций. В повышении среднего уровня торговых пространств проглядывает образ города для среднего класса.

Отчасти эти изменения происходят в центральных районах, когда пространства базара отвоевываются БИРРами и корпоративными стратегиями развития; отчасти – на окраинах и даже в пригородах, где иммигранты и американцы по рождению борются за этническую идентификацию торговых улиц. Утверждать, будто новые формы торговли в городе возникли как реакция на повсеместные процессы глобализации, означало бы слишком упрощенно понимать сам феномен торговых улиц. Напротив, иммиграция и экономический спад, а также постепенная адаптация к новому использованию зданий, предназначавшихся для розничной торговли, возродили такие древние формы, как уличная торговля и блошиные рынки, еще четче обозначив при этом необходимость экономического оживления центральных районов. При том что за это оживление высказываются многие слои, что оно означает, до конца непонятно. Относительно прав на уличное пространство по-прежнему нет консенсуса, напротив – противоречия вокруг того, какие товары продавать и как эстетические критерии уличного оформления могут влиять на существующие формы идентичности и общественной культуры, лишь усиливаются.

Близость различных этнических групп, их способность занимать одни и те же пространства в одно и то же время придают остроты процессу этнической адаптации в рамках торговых культур. Обосновавшиеся в черных районах корейские владельцы магазинов воспринимаются там как часть «белого» этноса. Афроамериканские уличные торговцы вбирают в себя и выходцев с Карибских островов, и представителей африканской диаспоры. Подобным образом резкое сокращение физического расстояния между социальными классами требует от некоторых групп – объединений коммерсантов, городского правительства, менеджмента мини-моллов – установления конкретных, ограничительных правил использования торговых пространств. Таким образом, в рамках торговых культур происходит пересмотр социального договора между классами относительно места в общественном пространстве.

Вне зависимости от этих структурных процессов, понять устройство торговой улицы, не ознакомившись с местной историей, невозможно. Оглядываемся ли мы назад – на исторически сложившийся недостаток инвестиций в Гарлем, смотрим ли вперед – на формирование нового элитного образа Бруклина, мы видим, что торговая улица является важной частью непрерывной городской истории. Вне зависимости от разнообразия покупателей или изменений, которые торговые улицы претерпевают с течением времени, они определяют как различия, так и общие черты, а также тенденцию к сближению или антагонизму с Другим, будь они обусловлены полом, этнической или классовой принадлежностью.

Через призму торговых улиц очень удобно рассматривать общественную культуру. Какие продаются товары и по какой цене, каково устройство торговли – в рамках этого повседневного опыта и «постигаются» физические пространства в свете социальной структуры. Уроки Вальтера Беньямина по-прежнему актуальны. На торговых улицах визуальность – это сила.

Перечитывая воспоминания горожан конца XIX – начала XX века, мы можем реконструировать их субъективные карты городских пространств. Сравнивая свои воспоминания с мемуарами Вальтера Беньямина, Альфреда Казина или Честера Хаймса, мы неизбежно сталкиваемся с вопросом, который косвенно поднимается как в неоконсервативной, так и в радикально постмодернистской критике городского развития и постигшего его кризиса: как великие общественные пространства модернизма ответили на вызовы современности? Как они выражают сегодняшние представления о цивилизованности, стремление к безопасности и эстетику страха? По траектории, определяемой этими вопросами, мое исследование продвигается от великих общественных пространств прошлого – улиц, парков, музеев, универмагов – к их наследникам – тематическим паркам развлечений, ресторанам, торговым центрам в гетто и крытым блошиным рынкам. От Таймс-сквер до Брайант-парка и «Сони-плаза»…

Общественные пространства – основная сцена общественной культуры – это зеркало души города. Более того, как физическое место общественное пространство создает определенную перспективу восприятия (фрейм) общественной жизни города как самими обитателями города, которые ежедневно взаимодействуют в этих пространствах, так и туристами, жителями пригородов и состоятельными гражданами, которым несложно высвободиться из объятий нуждающегося в средствах и внимании города. Общественные пространства важны еще и как места свободного общения незнакомых друг с другом людей. Но не менее важны они и как средство беспрерывного переопределения границ и маркеров в человеческом обществе. Являясь одновременно физическим местом и визуальным образом, местом встречи и местом сборки социального конструктора, общественные пространства позволяют нам осмыслять и представлять город – создавать идеологию его доступности для приезжих, терпимости к различиям и возможностей стать полноценным участником местной жизни (как гражданской, так и коммерческой).

Илл. 45. Движение за сохранение исторического наследия вырабатывает недискриминирующую стратегию: организация National Trust старается представить общественную культуру разных социальных слоев

Надписи на иллюстрации:

Знать, как жили люди в этой стране еще до того, как ее назвали Америкой.

Вернуть жизнь и деловую активность на центральные улицы американских городов.

Вместе с соседями и друзьями сделать район, который вы называете своим домом, лучше.

Зачем сохранять историческое наследие?

Это ваша память. Это наша история. Это нужно сохранить.

Социальная реклама National Trust for Historic Preservation.

Чтобы понять, что происходит с общественной культурой, нужно присмотреться к тому, что происходит с общественными пространствами. Брайант-парк и «Сони-плаза», Фултон-молл и 125-я улица – все это разные стороны одной общественной культуры. С 1970-х по 1990-е годы общественные пространства городов Америки и других богатых многонациональных стран претерпели серьезные изменения в процессе борьбы с демонами перемен.

Начиная с 1970-х общественное внимание стало смещаться от заводских рабочих, школьных учителей и инженеров к медиазвездам и спекулянтам в области недвижимости, финансов и культурных индустрий. Это и есть настоящие визионеры символической экономики. От Нью-Йорка до Норт-Адамса и от Орландо до Лос-Анджелеса экономический рост городов стал позиционироваться и рассматриваться как картина коллективного отдыха и потребления. В рамках этого процесса коллективное пространство – общественное пространство – стало представляться как товар, продукт потребления. Даже если за вход в него, в отличие от Диснеймира, не взимается плата, общественное пространство стало ассоциироваться с торговым, в нем стали продвигаться корпоративные, частнособственнические ценности. «Сони-плаза» является переосмыслением описанных Вальтером Беньямином парижских пассажей, она навязывает прогуливающимся толпам корпоративный порядок, трансформируя опыт погружения в мечты в «восхищение продуктами “Сони”».

Кроме того, от исторически сложившегося единообразия городского населения в результате крупнейших волн иммиграции конца XIX – начала XX века мы пришли к куда более широкому этническому и социальному разнообразию. И эта перемена в обществе оказала огромное влияние на общественную культуру. Непрекращающиеся споры относительно мультикультурализма в школьной программе и музейных коллекциях – это только начало. На кону – будущее мирового господства США в политической и экономической сферах, а также само понимание гражданства в этой стране и будущее ее городов как экономически зависимых и этнически неоднородных объединений. Смешение культур и экономическая зависимость дают весьма непредсказуемые сочетания. То, как великие общественные пространства прошлого абсорбируют и отражают связанные с этим напряжения и создают представления о различных идентичностях, позволяющие им влиться в общую культуру, представляет собой часть происходящей на пороге XXI века борьбы.

В 1970-х гг. кризисы самых могущественных городов и крупнейших производств впервые заставили американцев почувствовать себя слабыми. Если война во Вьетнаме подорвала широко распространенную уверенность в американском военном могуществе, то бюджетный кризис в крупнейшем мегаполисе страны – Нью-Йорке – создал впечатление, что наши города стоят на зыбучих песках. Когда сталелитейные и автомобильные производства признали свое поражение в конкуренции против иностранных компаний и уволили тысячи рабочих, изменились и выстроенные вокруг заводов ландшафты власти. В то же время наиболее бедные слои населения сосредоточивались в больших городах; и ощущение, что города стремительно выходят из-под контроля, заставило городские власти пойти на увеличение зависимости от бизнеса. Появившиеся в 1970-х годах частно-государственные партнерства в 1980-х привели к усилению влияния частного сектора, а в 1990-х трансформировались в БИРРы, которые стали управлять общественными пространствами.

Эта история иллюстрирует связь между аспектами, в самом непосредственном смысле определяющими структуру власти, – и направления эти серьезно угрожают внешнему виду и ощущению, если не самому существованию современных городов. Вот эти аспекты:

– дизайн и контроль над общественными пространствами,

– симбиоз визуальности и власти;

– смыслы и использование культуры.

Ключом к пониманию этих аспектов является Брайант-парк, который на протяжении всего XX века был и остается испытательной площадкой для едва уловимых, а иногда и вполне ощутимых практик контроля. Это микрокосм параллельного развития культурных стратегий и средств безопасности как способов сдерживания социального разнообразия. Это место, которое, подобно «Сони-плаза», многие из нас открыто ненавидят, а втайне любят, и наоборот. Брайант-парк заставляет меня бороться с демонами перемен в собственном сердце. Он представляет собой настолько изменившееся общественное пространство, что мы не можем более воспринимать его как нечто само собой разумеющееся.

Да и знает ли кто-нибудь в наше время развлечений, безопасности и розничной торговли, что такое парк? Недавно был представлен план устройства парка на берегу Гудзона, при этом жители расположенных рядом кварталов Нижнего Манхэттена выступили против, заявляя, что городские и федеральные власти поддерживают создание парка Больших денег, который будет разбит согласно рекомендациям строительных корпораций и крупных предпринимателей. Официальный план действительно предполагал строительство торговых центров и развлекательных комплексов на бывших мусорных отвалах и перестроенных волноломах. Как сказал один из протестующих местных жителей, инженер-строитель по профессии: «Я вырос в парках. Я знаю, что такое “парк”, – это открытое пространство и деревья. А не закрытое пространство и гигантские торговые комплексы». «Давайте начнем с очевидного. Парк – это трава, деревья, скамейки, открытое пространство и игровые площадки. Парк – это не 1000 квадратных метров под рестораны и еще столько же под сетевые магазины, комплексы развлечений и спортивные клубы», – заявил другой активист (Villager, December 7, 1994, 1).

Эти активисты противопоставляют великие общественные пространства XIX века, такие как Центральный парк, или XX века, такие как Таймс-сквер, общественным пространствам, сформировавшимся под влиянием стиля 1990-х. Брайант-парк, Диснеймир и «Сони-плаза» завладели коллективным воображением при помощи администрирования пространства и колонизации времени. Они истощили представления о том, каким может быть общественное пространство: это визуальный образ цивилизованности, поставленный в жесткие рамки коммерческого потребления.

В настоящий момент более половины населения США живет за пределами больших городов. При этом общественные пространства городов привлекают пристальное внимание, поскольку они являются горнилом национальной идентичности. Определяющие характеристики городского общественного пространства – близость к центру, разнообразность, общедоступность – посылают соответствующие сигналы национальной идентичности, которая в ближайшем будущем станет более социально и культурно разнообразной. В Нью-Йорке, к примеру, средний ежегодный уровень иммиграции поднялся с 78 300 человек в 1970-х до 111 500 человек в 1990-х годах (New York City Department of City Planning, 1995). Такие страны, как Мексика, Бангладеш, Пакистан, Египет, Нигерия и Гана, которые никогда не были широко представлены даже в космополитичном населении Нью-Йорка, сегодня становятся «новыми игроками» на иммиграционном поле города. Как выходцы из этих стран вписываются в общество? Как каждый из нас, оказавшись в позиции морального авторитета по отношению к вновь прибывшим, приспосабливается к неизбежным с ними контактам? Каким лицам мы доверяем? В конечном счете все это сводится к вопросам культуры. Но простых ответов тут нет. Ведь изменились как культурные стили, так и сами правила употребления понятия «культура».

С 1980-х годов культура определенно стала полем жестоких столкновений и борьбы, которую ранее рассматривали как политическую или экономическую. Это говорит о революции идеологической и поведенческой – но это революция без сверхзадач, движений или смены власти. Судя по реакции на политиков, люди чувствуют, что центр разваливается – будь то центр города, семьи или непосредственного общения – и они остаются без какой-либо защиты. Дискурс равенства расширяется новыми социальными группами, выдвигающими новые требования. Как и во всех современных революциях, эта ломает нормы приличия; никто не знает, как с кем разговаривать. А места воспроизводства изоляции, которые раньше стояли на страже неоднородности, – школы, музеи, «свои районы», пригородные поселки – все сейчас в осаде. Было бы очень кстати иметь общие для всех смыслы культуры, которые помогли бы нам понять, а может быть и найти выход из сложившегося кризиса. Но в том-то и проблема. От феминизма до расизма, от мультикультурализма детского сада до академического постструктурализма – правила культуры изменились повсюду.

Удивительным образом истощение идеала общей судьбы лишь усилило привлекательность культуры. Впрочем, это уже не Культура, с большой буквы, а культура, которая, с одной стороны, шире, чем высокая культура музеев и социальных элит, а с другой – специфичнее, нежели предполагает старое определение культуры как общепринятых шаблонов мышления, видения и действия. В Америке общеупотребительным значением культуры является в первую очередь «этничность»: привычки и обычаи, прошедшие пространство и время, доработанные посредством взаимодействия с церковью и государством и утвердившиеся как средство установления различий и независимости. Кроме того, культура воспринимается как законный способ отвоевывания своей ниши в обществе. Поскольку профсоюзы и политические партии, по-видимому, оказались не способны к преодолению социальных разногласий, культура как «коллективный стиль жизни» оказалась значимым и зачастую сопряженным с конфликтами источником самовыражения. Как механизм выявления подразумеваемых ценностей, культура в то же время часто сводится до набора ходовых коммерческих образов. Орудие, товар, тематический парк развлечений, фетиш: культура – это то, что продается, это то, на что хотят смотреть. Такие толкования культуры являются общими как для интеллектуального брожения вокруг представлений о постмодернистском обществе, так и для ежедневных забот и тревог реальной жизни. Кроме того, они имеют непосредственное влияние на общественную культуру.

Освещение в СМИ ежегодных Гей-игр, которые проводились в Нью-Йорке летом 1994-го, в 25-ю годовщину Стоунволлского восстания[59], дает представление о наименьшем общем знаменателе сегодняшних представлений о культуре. Это не просто спортивные соревнования среди представителей определенной группы. По идее, игры должны являть собой пример солидарности и гордости сообщества гомосексуалистов, закаленного участием в политической борьбе и поредевшего в борьбе со СПИДом. В материалах СМИ, освещавших спортивную и культурную программу игр, гомосексуальность преподносится как принадлежность к некоему этносу со своими корнями и традициями. Она также преподносится как стиль жизни, со своими формами развлечения и потребительскими предпочтениями. Стиль жизни, в свою очередь, неизбежно связывается с маркетингом, поскольку постоянно муссируется тот факт, что большинство одиноких гомосексуалистов в США зарабатывают больше, чем средняя американская семья. Неудивительно, что Гей-игры привлекают крупнейших корпоративных спонсоров (производителей товаров широкого потребления), выпускают футболки и прочую памятную сувенирную продукцию и превозносятся за вклад в туристическую экономику города. Ведущие издания освещали игры скорее как событие культурной жизни, нежели спортивной или политической.

Культура, вероятно, – это то, что у городов «получается» лучше всего. Но какая культура и какие города? Культуры городов, безусловно, включают в себя этничность, различные стили жизни и образы, если принять во внимание высокую концентрацию всевозможных меньшинств, доступность и разнообразие потребительских товаров и распространение стиля через СМИ. Города являются центрами культурной индустрии, где художники, дизайнеры, артисты производят и продают плоды своего творчества. Города также являются галереей визуальных образов, формирующих язык общественной культуры. Их ландшафт и язык улиц – это вызов одних и ответ других социальных групп, это поясняющие время символы. Города отождествляются с культурой еще и потому, что в них так отчетливо прослеживается созданное человеком ощущение места и навязанная человеку борьба с масштабом. Разве все это не предполагает, что культура на самом деле и есть общий язык? Что многослойные и расходящиеся культуры города создают единую всеобъемлющую идентичность – общественную культуру горожан?

Это было похоже на правду в начале XX века, когда этническая, классовая и сексуальная культуры существовали в отдельных пространствах. Частные пространства в условиях господства людей с белой кожей англосаксонского происхождения и протестантского вероисповедания, повышенной социальной мобильности и развития рабочего движения создавали впечатление общей общественной культуры. Сегодня сложно даже представить такое единство, несмотря на всепроникающий антидискриминационный дискурс и предъявление многими группами своих прав на общественные пространства. Хронический бюджетный кризис настолько ослабил общественные институты и людей, которые в них работают, что чувство долга сузилось у них до необходимости сохранить собственные рабочие места. У групп, заседающих в подобных представительских учреждениях – от городских советов до комитетов образования, – настолько разные цели и задачи, что это ведет к застою и отсутствию доверия. Социальные практики общественной культуры представляются устаревшими по причине принадлежности к «временам модернизма», наряду с непререкаемым господством центра города и пренебрежением классовыми и этническими культурами. Само понятие общественной культуры кажется устаревшим, поскольку для нее необходимо выйти за пределы частных интересов; общественную культуру сменили новые правила приватизации, глобализации и этнической изоляции. Если каждая культура способна устанавливать собственные правила – которые и будут считаться основными среди ее потребителей, – то нет смысла и думать о стоящей над всеми общей культуре.

Илл. 46. Соблюдаем порядок на Фултон-молл: будка службы безопасности и полицейские в униформе на улице. Фото Alex Vitale

И все же у городов есть нечто общее, и это «символическая экономика» – беспрерывное производство символов и пространств, которое придает смысл и наполняет содержанием этническую конкуренцию, расовые изменения, а также обновление и упадок окружающей среды. Несмотря на то что строительные корпорации, их архитекторы и члены общественных комиссий обладают значительными полномочиями и ресурсами, механизмы символической экономики не запускаются в одиночку. На самом деле с 1970-х годов наблюдается превосходство культуры, несмотря на отсутствие общего перспективного видения, которое проявляется в том числе и в конкуренции за право представлять различные культуры. С тех пор мы наблюдаем конец института городского планирования, бессилие старых элит в деле регулирования повседневной городской жизни и беспрецедентные споры вокруг того, что и где нужно (или не нужно) построить. Между визуальной культурой, важность которой стремительно возросла с 1970-х годов, и отсутствием цельного ви́дения, необходимого для управления хаосом городской жизни, пролегла непреодолимая пропасть. И пропасть эта открывает возможности как для общедоступности, так и для обособления, как для элитизма, так и для демократизации.

Витальность символической экономики не способна скрыть бездну страха, сопровождавшего процесс фрагментации общественной жизни начиная с 1950-х годов. По мере того как страх символического насилия при контакте с чужими сменялся реальной опасностью насилия физического – грабежа, изнасилования, убийства, – эстетику общественного пространства стали диктовать условия «защищенности» и необходимость нанимать армии частных охранников. Но и этих стратегий недостаточно, чтобы заставить всех соблюдать приличия. «Мы можем поставить еще больше охранников, но их возможности все равно ограниченны», – жалуется Джордж Тулли, управляющий обувным магазином «Кинней» в [MetroTech] молле [в Центральном Бруклине], и добавляет, что в прошлом году ему «пришлось нанять собственных охранников, чтобы предотвратить новую волну краж» (New York Times, June 19, 1994). Именно когда общество становится таким опасным и непредсказуемым, и поднимается больше всего шума вокруг «общественных пространств». Это при том, что единого, всеобъемлющего ви́дения городского общества не существует, как не существует четкого представления о том, как согласовать нужды «общества» и требования «пространства» в символической экономике. Улицы, парки, музеи и многофункциональные коммерческие центры разрываются между идеологией общедоступности и ограниченным доступом: и то и другое – плоды эпохи модернизма. Группы местных активистов, представляющие «народ», требуют более широкого доступа в парки, тогда как представляющие «парки» природоохранные группы призывают ограничить их использование. Крупные девелоперы многофункциональных коммерческих центров утверждают, что торговых площадей будет не меньше, чем общественных пространств, которые они обещают построить в обмен на выделение земли под строительство, но люди при этом становятся все беднее, и поход за покупками становится для них все проблематичнее.

Даже беглый взгляд на общественные пространства города – торговые улицы, рестораны, музеи – выявляет важность художников и иммигрантов для текущего процесса определения городских культур. Едва ли кто-то станет утверждать, что это могущественные группы. И вместе с тем и те и другие настолько вовлечены в процесс развенчания принятых ранее представлений о городе, что именно они создают структурную рамку, через которую мы и наблюдаем жизнь общества. С одной стороны, обновлению городских районов часто предшествует появление художественных мастерских и галерей. «Назовем его РедХо?» – спрашивает заголовок статьи о возможном превращении полуразрушенного промышленного района Ред-Хук (Red Hook) на бруклинском побережье в арт-район наподобие манхэттенского СоХо (New York Times, May 8, 1994). С другой стороны, на том же бруклинском побережье, в Бэй-Ридж – районе, где до последнего времени жили практически только итальянцы и евреи, из-за выставленных на обозрение товаров на одной из торговых улиц местные жители стали называть ее «Восточный рынок». В городах с большим количеством иммигрантов их трудоустройство в ресторанах – нередко сетевых – имеет настолько массовый характер, что определяет структуру опыта похода в ресторан.

Насыщенность городов иммигрантами и всевозможными меньшинствами усугубляет смешение смыслов и представлений о городской культуре. В некоторых секторах коммерческого рынка, как, например, в музыкальном радиовещании, городская культура понимается как афроамериканская «культура гетто». Быстро сменяющие друг друга стили и язык хип-хопа, бумеранг подражания, летающий между тем, что «круто», и тем, за что «дают срок», – из всего этого складывается не лишенное иронии признание подлинности городской гетто-культуры. При этом улицу как источник городской культуры одновременно и эстетизируют, и боятся. Поэтому в процессе поиска определений городов и культур немало усилий тратится на то, чтобы подчеркнуть: между культурой гетто и городской культурой нельзя ставить знак равенства. Художественные музеи дают понять, что ключом к уникальной культурной роли городов обладают они, а не улицы. В дорогом ресторане в зале вас встретит, скорее всего, «европеец». Популистская культура таких коммерческих центров, как Таймс-сквер – потрясающего уличного театра, – представлена офисами и демонстрационными площадками корпораций по производству культуры. Уличные рынки, на которых торговали представители африканской, азиатской и латиноамериканской диаспор, перевели в помещения, чтобы подготовить улицы к приходу «настоящей» экономической жизни.

Главы этой книги говорят о том, что культуры – это не малозначимый придаток к материальной трансформации городов и не чисто символическая область для различения социальных ролей. Напротив, культурная символика имеет материальные результаты, и результаты эти тем значительнее, чем менее города зависят от традиционных ресурсов и технологий материального производства. Будь то Орландо или Норт-Адамс, Нью-Йорк или Лос-Анджелес – повсюду культура стала эвфемизмом для нового представления о городе как о творческой силе в растущей экономике услуг. При наличии таких жизненно важных проблем, как занятость, жилье и социальное обеспечение, вопрос о том, почему культура заняла такое важное место, исследователями-урбанистами, как правило, не ставится или же рассматривается исключительно в аспекте этнического и языкового разнообразия.

Тем не менее, есть исследователи, которые связывают городскую культуру с изменениями в мировой экономике и классовой структуре общества (например, Kearns and Philo 1993). Они признают, во-первых, что для повышения привлекательности города как туристического места сначала всегда используют стратегию мифологизации. Девелоперы и выборные чиновники в поисках инвестиций упирают на культурную ценность места. Исследователи особое внимание уделяют использованию культурных достопримечательностей, учреждений и событий, привлекающих в города туристов. Такое внимание к культуре они объясняют тем, что города повсеместно становятся одинаковыми и безликими, что, в свою очередь, ведет к «спросу на различия», возможно, преувеличенные или воображаемые (см.: Deutsche 1988; Willems-Braun 1994). С точки зрения материалиста, упор на культуру является общепринятым способом эксплуатации уникальных архитектурных памятников, художественных коллекций, театральных и иных площадок и даже торговых улиц, созданных в прошлом предыдущими поколениями. В этом смысле культура – это совокупность городских благ, позволяющих городу конкурировать за инвестиции и рабочие места, это его «сравнительное преимущество». Еще одно объяснение придания такого значения культуре в городской жизни связано с желанием образованных управленцев и профессионалов «новых сфер обслуживания», чьи рабочие места до определенной степени по-прежнему сосредоточены в городе, иметь доступ к культурному потреблению (Jager 1986; Lash and Urry 1987). Таким образом, обсуждение джентрификации в 1980-е годы часто сосредоточивалось на культурных устремлениях высокообразованных представителей городского среднего класса.

Кроме того, переоценке подверглась ключевая роль культуры и городов в формировании современных идентичностей. Понять это изменение можно, представив, что смелый тезис, сформулированный Мануэлем Кастельсом и способствовавший появлению «новой социологии города» в 1970-х годах, «Не существует городских сообществ в отрыве от капиталистической экономики», – стали истолковывать как «Не существует городской культуры в отрыве от модернизма». Это новое понимание сформировалось в 1980-х годах в спорах о постмодернизме и значении модернизма. Исследования городов конца XIX – начала XX века и в особенности переустройства Парижа по проектам барона Османа, а также Вены, Санкт-Петербурга и Берлина выявили связи между культурными символами, городским пространством и социальной властью (см.: Berman 1982; Harvey 1985c; а также переводы Вальтера Беньямина; Jameson 1984). Те же исследования показали, что идентичность формируется сочетанием пространственных и социальных практик. Переосмысление модернизма как спорной территории – и признание роли города в этом конфликте – оживили урбанистику вливанием культурологических исследований, что, в свою очередь, возродило богатую традицию полевых исследований в области городской социологии.

В качестве полноценных объектов исследования стали восприниматься не только определенные города, но также отдельные здания и улицы. В этом процессе до некоторой степени отразилось желание исследователей обнаружить в рамках глобальных социальных и экономических систем их современные вариации – в частности, «поздний» капитализм. В нем же отразились и новые направления: навеянный работами Фуко интерес к режимам власти самого низового микроуровня, постфеминистский курс на изучение общественных отношений и идентичностей и постмарксистский интерес к визуальной культуре. Как бы то ни было, этим направлениям был необходим новый нарратив вне структурной (т. е. политэкономической) или «конфигурационной» (т. е. индивидуалистической) традиций (Sayer 1989). Некоторые урбанисты вернулись к этнографии. Другие, продолжающие традиции литературы и арт-критики, взялись за изучение письменных или визуальных репрезентаций классовой структуры и пола. Третьи включили культуру в материалистический анализ кризиса мировой экономики. Все это породило внимание к нетрадиционным объектам исследования и развитию междисциплинарных исследований. Новые исследователи сосредоточились на изучении субъективных восприятий города, например на составлении «смысловых карт», как делал Питер Джексон (Jackson 1989), или групп, ранее не допускавшихся в центральные ландшафты власти (например, женщин и геев, см.: Wilson 1991).

В конце XX века в социальном контексте культуры произошли изменения, подтверждающие ее практическую важность. В профессиональные задачи значительной доли работников сферы обслуживания входит создание визуальных и эмоциональных образов и управление ими. Впервые в истории товарного капитализма культура становится явлением массового потребительского рынка. Более того, среди оставшихся представителей городских элит и среднего класса бытует надежда, что культура как набор эстетических общественных практик сможет компенсировать страх, пропитывающий жизнь городов. В их представлении, раздувание культурной роли учреждений и событий способствует восстановлению цивилизованности в общественной культуре. По крайней мере, культурные стратегии восстановления значимости городских пространств создают впечатление, что разделяемая всеми общественная культура существует. У культуры есть и важная политическая функция, поскольку она предлагает, как кажется, нейтральный язык для поддержания общественной иерархии в поляризованном обществе. И это использование культуры создает новые точки напряжения в культурной политике. Споры вокруг сохранения исторического облика, финансовой поддержки учреждений культуры и использования общественного пространства наглядно показывают, насколько сложно культуре быть одновременно и демократичным общественным благом, и элитным ресурсом.

Возможно, Нью-Йорк – это отдельный случай. В послевоенном Нью-Йорке полный драматизма упадок небольших традиционных производств и не менее впечатляющий рост корпораций сформировали градостроительный дискурс, основанный не на местных потребностях, но на общенациональных (а в итоге и общемировых) приоритетах, неосязаемых продуктах и на роли искусств в сулящей выгоды символической (по большей части) экономике. В течение 1960-х годов из этого градостроительного дискурса выкристаллизовался образ города как общенационального центра, являющегося уникальной питательной средой культуры и вместе с тем зависящего от культурных продуктов и учреждений. Если город специализируется на самых передовых и доходных видах деловой активности, то художественные галереи, сценические представления и членство в обществах поддержки крупнейших музеев становятся привилегиями и символами экономической власти.

Более полная картина символической экономики всех крупных городов включает в себя культурную индустрию, бизнес-услуги и строительство. В сравнении с промышленной экономикой модернизма в вышеперечисленных видах деятельности по символическому обмену куда более важную формообразующую роль играют такие «непроизводительные» аспекты, как дизайн и организация потребления. Схожим образом, в сравнении с индустриальным городом эпохи модернизма места потребления – от развлекательных комплексов до ресторанов и магазинов – играют более важную роль в жизни обитателей городов символической экономики. В этих пространствах из разноязыкой речи города складывается нарратив (Glennie and Thrift 1992), из которого выделяется множество разных историй и идентичностей как отдельных личностей, так и целых сообществ (Morris 1988).

Города различаются по степени и модусу вовлечения элит и простых людей в процессы репрезентации. (Центральный Бруклин и 125-я улица являют собой противоположные примеры.) Вместе с тем во всех крупных городах, начиная с Нью-Йорка и Лос-Анджелеса, производители символической продукции стали важными игроками и на местном уровне, влияние которых может проявляться в сферах строительства, туризма и занятости. (Влияния эти видны как в отчетах Портового управления Нью-Йорка за 1983 и 1993 год, где искусство рассматривается как индустрия, так и в реконструкции Таймс-сквер.) К добру или к худу, но культурные стратегии стали важнейшими факторами выживания городов. Однако определение этих стратегий и восприятие их нами – исследователями, обозревателями и членами общества – нуждается в подробном и открытом обсуждении.

Существует множество культурных стратегий экономического развития. Одни основываются на музеях и других культурных учреждениях или же на сохранении архитектурных достопримечательностей городского или регионального центра. Другие привлекают внимание к работе художников, актеров, танцовщиков и даже шеф-поваров, которые подтверждают значение территории как центра культурного производства. Есть стратегии, основывающиеся на эстетическом или историческом значении следов, оставленных историей на ландшафте, будь то поля былых сражений, природные достопримечательности или коллективные репрезентации социальных групп, включая культовые постройки, места архаичных производств и просто жилые дома в городе и сельской местности. Если одни культурные стратегии, как большинство проектов адаптивного использования старых зданий, создают панорамы для созерцания, другие, подобно Диснеймиру и всяческим «историческим» деревням, предлагают живые диорамы, в которых современные люди, одетые в костюмы надлежащей эпохи, разыгрывают воображаемые семейные, рабочие и игровые ситуации. Общей составляющей этих стратегий является то, что они сглаживают конфликты и многомерность культуры ради понятного и цельного визуального образа. Таким образом, культура как образ жизни встраивается в «культурные продукты» – то есть природные, исторические или архитектурные материалы, годные к демонстрации, интерпретации и воспроизведению, а также к продаже с использованием общепринятых способов визуального потребления (см.: McCannell 1976, 1992; Mitchell 1988). В этом процессе альянсы складываются (хотя и со случающимися затяжными взаимными обвинениями) на менее спорной почве культуры, а не на минном поле экономики.

Я здесь преуменьшаю связанные с культурой конфликты. Мы не можем закрыть глаза на борьбу вокруг конкретных объектов недвижимости, на проблемы тех, кто в результате культурного поглощения может оказаться на улице, на споры вокруг того, чьи репрезентации чьей культуры будут возведены в ранг священных и какие учреждения будут их охранять. В Соединенных Штатах, где регионы сами отвечают за свое экономическое развитие, и в Великобритании, где регионы все дальше уходят от традиционных форм государственного социального обеспечения и помощи безработным, культурные стратегии возникли в середине 1980-х годов как признанные более или менее всеми участниками процесса средства управления экономическим спадом и создания перспектив экономического роста. Жизнеспособность таких стратегий в долгосрочной перспективе – это другой вопрос. Но после пережитого шока деиндустриализации и экономического спада все больше региональных бизнесменов и политиков прибегают к культурным стратегиям для переустройства своих городов. В этом смысле весьма характерный пример представляют собой заголовки главного материала Wall Street Journal за 1 февраля 1985 года: «Старый город Новой Англии выходит из кризиса самостоятельно; Способен ли на это Средний Запад / Консенсус жителей Лоуэлла, штат Массачусетс, помог привлечь работодателей, но в Акроне, штат Огайо, до этого еще далеко / Новый парк на месте старой фабрики».

В этой статье начавшееся возрождение Лоуэлла, города, чье текстильное производство пришло в упадок еще в 1920-е годы, противопоставляется кризису в Акроне, который продолжался с тех пор, как в 1970-х каучуковое производство стало терпеть убытки. В качестве ключа к успеху Лоуэлла здесь преподносится создание Национального исторического парка, которое в 1984 году профинансировало Национальное управление парков. Помимо того, что управление очистило загрязненные промышленные территории бесхозных текстильных фабрик, «потрясающий консенсус», к которому пришли местные банкиры и политики, позволил найти финансирование для реструктуризации местной экономики и создания небольших «технически инновационных» предприятий. В парк приезжают туристы, которым интересно посмотреть на индустриальное прошлое XIX века, это создает новые рабочие места и более беспристрастный взгляд на промышленность.

Промышленная история Акрона закончилась не так давно. Здесь по-прежнему нет консенсуса по вопросу строительства парка отдыха, претендующего на участок, который можно было бы использовать под пригородное строительство для жителей близлежащего Кливленда. Кроме того, некоторые местные жители выступают против парка, поскольку охота в нем будет запрещена, а это их излюбленный вид активного отдыха. Но самое главное, что местные промышленники никуда не делись и вовсе не желают способствовать стратегиям экономического развития, в которых для них нет места.

И вот как по-разному сложились судьбы Лоуэлла и Акрона: «массачусетское чудо» высокотехнологичных производств и сферы услуг сошло в Лоуэлле на нет, а Средний Запад, благодаря вмешательству японцев, получил рабочие места в автомобильной промышленности. Когда Wang, производитель компьютеров, с которого началось экономическое возрождение Лоуэлла в 1980-х, закрылся, ни одна культурная стратегия не смогла трудоустроить всех оставшихся без работы горожан. Однако главное – это представление о культурных стратегиях как о чем-то значительном, которое чувствуется даже в этом материале Wall Street Journal[60].

А почему бы и нет? Не пройдет и десяти лет, как основным после автопрома работодателем в стране станет сфера туризма, а точнее, гостиничный, туристический и ресторанный бизнес. Туризм порождает новые рабочие места в сфере общественных отношений, например сексуального или другого характера (см.: Urry 1990b); он отлично гармонирует со скоротечностью и производством образов в экономике услуг, основанной на СМИ и телекоммуникациях. На местном уровне развитие туризма отлично сочетается с интересами рынка недвижимости, оно же до некоторой степени помогает трудоустроиться людям, оказавшимся не у дел в результате структурных и связанных с перемещениями изменений. За туристическим фасадом Орландо и Лас-Вегаса выросли «настоящие» города. Даже в старом сталелитейном регионе долины реки Мононгахилы, что недалеко от Питтсбурга, туризм воспринимается как стратегия развития, которая по крайней мере в краткосрочной перспективе позволяет расчистить промышленные участки и дать людям работу (Architectural Record, March 1994, 24–27)[61].

Итак, культурные стратегии экономического развития зачастую применяют в самых крайних, практически безнадежных случаях. Когда вариантов у города не так много, культурные стратегии становятся ответом на стремление повысить качество жизни, стремление, которое подстегивает многих к переселению в другие регионы. Они становятся средством против рассредоточения рабочих мест из давно сформировавшихся промышленных центров. Культурные стратегии не меняют местные иерархии, которые ведут к конкуренции за наиболее важные сегменты капитала и рабочей силы – конкуренции, которая нередко воспринимается через призму имиджа. В действительности культурные стратегии предполагают полное отсутствие новой стратегии промышленного роста; таким образом, те, кто к ним прибегает, расписываются в полной неспособности региона или города привлечь какую-либо производственную деятельность.

При этом часто они предполагают использование политических стратегий для управления социально неоднородным обществом. При всей неоднозначности мультикультурализма, при всех надеждах и нападках, которые он вызывал за свою короткую историю, культурные стратегии позволяют элитам «поступать благородно» и, признавая широту культурного спектра, выделять каждой группе долю визуальной репрезентации города или региона. Это до определенной степени позволяет избежать распределения групп по степени справедливости их притязаний. «Своя культура есть у всех, значит, все равны». Каждой группе дается право на официальное признание, даже если это признание гнета и подавления этой группы в прошлом. Ключевое слово здесь «в прошлом», поскольку установление визуального порядка в культурной гегемонии как будто приводит все группы к равенству через признание и выделение части видимого поля ранее «невидимым» социальным группам; во всяком случае, это касается их исторических (нередко романтизированных) воплощений. Подобные истолкования исторических фактов отличаются от тематических проектов по «ненавязчивому и веселому» представлению истории (например: Harvey 1989b, 88–98) и экспозиций а-ля «наследие» тех-то, которые нередко критикуют за вымарывание и обезличивание истории (например, Wallace 1985; Boyer 1992). Целью основанных на визуальной репрезентации культурных стратегий становится создание новой общественной культуры, которая была бы одновременно и не иерархической и не эгалитарной. И хотя такие стратегии нередко применяют в наиболее популистских местах (торговые улицы, рабочие районы, общественные парки, центральные пространства) культурные стратегии используют визуальную эстетику, апеллирующую к исчезнувшему общественному порядку, который тесно связан с таким же исчезнувшим или, по крайней мере, измененным до неузнаваемости средним классом.

Яркий до рези в глазах пример такой стратегии представляет собой центр Бруклина, однако те же стратегии применяются и в куда более крупном масштабе в центре Лос-Анджелеса. Гигантский девелоперский проект по превращению Банкер-хилла[62] в культурный центр и создание, практически с нуля, международного финансового района привели к тому, что в городе появилось два городских центра на двух весьма различных уровнях. Банк-сити бесконечно далек от популистского и главным образом мексиканского Шопинг-сити, намного дальше, нежели большинство финансовых районов старых городов. В Банк-сити попадаешь по крутой лестнице или одинокому эскалатору. Район, украшенный фонтанами и деревьями, предлагает услуги магазинов и ресторанов работникам, которые перемещаются из одного офисного комплекса в другой на автобусах-шаттлах, а с наступлением вечера уезжают на машинах в свои пригороды. Утопическое ви́дение многофункционального коммерческого комплекса с эспрессо-баром и собственным консьержем не соотносится с менее регламентированными представлениями о покупках в центре. Шопинг-сити – это открытые рынки и выставленные на улицу товары (уличных торговцев в центре Лос-Анджелеса нет), лавочники-иммигранты, пустые универмаги и старые дворцы кинотеатров, всякое барахло и дешевка, запах мексиканских лепешек и опасности.

Новый проект Брайант-парка, расположенного на 42-й улице напротив моего офиса, представляет собой менее масштабную и более гуманистическую попытку использования эстетики для вытеснения страха. Дизайн был рассчитан на то, чтобы отвадить грабителей и наркоторговцев и привлечь офисных работников, в особенности женщин. Авторам проекта удалось сделать это место безопасным для куда большего количества посетителей, восстановив к тому же влияние на этой территории владельцев и арендаторов прилегающих офисных зданий. Те, кто резко высказывается против пестроты и излишеств в витринах магазинов на 34-й улице, за преследование уличных торговцев на Манхэттене и в центре Бруклина или объявляет войну лоткам в проулках, тоже позиционируют себя как защитники эстетически привлекательного визуального порядка, параллельно стараясь восстановить и общественный порядок в соответствии с коммерческими устремлениями владельцев зданий и крупных арендаторов. Важно и то, что подобные визуальные стратегии нередко продвигают местные бизнес-инициативы по развитию района, получившие право на управление общественными пространствами (в основном это парки и улицы) и взявшие на себя квазигосударственные функции. И если финансовая активность некоторых подобных групп – тех, что расположены в самых дорогих районах города, – нередко подвергается критике, их непосредственную деятельность по налаживанию связи между визуальным порядком городского дизайна и социальным порядком общественной культуры практически всегда оценивается положительно.

Илл. 47. Визуальные стратегии усиливают образы подавления и страха. Полицейские в униформе задерживают молодого человека на Фултон-молл. Фото Alex Vitale

Понятие «восстановление» имеет в этой деятельности как прямой, непосредственный, так и неявный, подразумеваемый смысл. С одной стороны, на основании существующих остатков или сохранившихся чертежей архитекторы составляют проекты, по которым восстанавливаются пространства конца XIX века. В таких проектах, безусловно, представление о прошлом может быть и сфабриковано с использованием клише, аллюзий и воображения (см.: Wright 1985; Hewison 1987). Таков случай Брайант-парка, который на протяжении большей части своей истории был местом непривлекательным и даже уродливым. С другой стороны, социальный порядок, с которым такие проекты ассоциируются, – порядок, основанный на таких предпосылках, как общественная безопасность, общий уровень цивилизованности и, наконец, гражданственности, – носит характер неявный, подразумеваемый, но внедряется в дизайн вполне сознательно. Такие визуальные стратегии приспосабливают городские порядки среднего класса, ушедшие в прошлое примерно в 1960-х, к современным реалиям социального разнообразия, проблемам бездомности и преступности. Каждому потенциально опасному элементу выделено в ландшафте свое место, и за общей картиной неусыпно следит частно-государственная структура. Наконец-то, провозгласили многие, городское пространство служит людям! Или подумали, как восхищенный редактор обычно ироничного журнала New Yorker (February 14, 1994, 8): «Теперь в [Брайант]-парке безопасно, красиво, как на полотнах Сёра, и полно благодарных посетителей»[63].

Неудивительно, что общественные места, наиболее подходящие для включения в структуру нового визуального порядка культурной гегемонии, жестко оспариваются различными претендующими на них социальными группами. В начале 1990-х годов во время работ по установке фундамента нового общественного здания в Нижнем Манхэттене было обнаружено «Старое захоронение негров (ныне африканцев)». Это привело к серьезным разногласиям как по вопросам управления этим объектом, так и относительно процедуры его исторического восстановления. В Хьюстоне в середине 1990-х продвижение новых культурных стратегий экономического развития сосредоточилось на этнотуризме и охране исторического наследия, что привело к движению за присвоение статуса достопримечательности всем историческим афроамериканским районам, вне зависимости от их привлекательности для строительных корпораций (Lin 1993). Району Ист-Сайд такой статус, вероятно, присвоят, а вот Вест-Сайду, скорее всего, нет, потому как этот район значительно лучше подходит для строительства дорогих объектов коммерческой недвижимости.

При очевидном расчете на правительственную поддержку визуальные стратегии, тем не менее, склонны сдвигать рамку общественной культуры подальше от государственной, поближе к частной сфере. Задействованные в таких стратегиях местные группы активистов часто занимаются «неполитической» деятельностью: они не представляют «материальные» интересы арендаторов или владельцев домов, или работников, или цветного населения. Тем не менее визуальные стратегии – в особенности сохранения исторического облика – произвели на простое население впечатление не меньшее, чем на представителей наделенных властью групп, так как дали им возможность принимать участие в деятельности, ведущей к осязаемым результатам, например повышению стоимости недвижимости. Совмещение материальных и символических результатов визуальных стратегий привело к определенной демократизации использования культуры в материальных или социальных целях.

Усилия по расширению зоны, где сохраняется исторический облик, в Гарлеме можно рассматривать как иллюстрацию этой тенденции. Когда в начале 1990-х годов активисты из Верхнего Манхэттена требовали от Комиссии по охране достопримечательностей Нью-Йорка дать охранный статус танцзалу «Одабон», где в 1965 году был убит Малкольм Икс, против эстетических аргументов, которые стали наиболее весомыми в вопросах сохранения исторического облика, они выдвинули доводы о политической важности этого места. Этот спор стал весьма неординарным случаем, когда историческую достопримечательность использовали, чтобы поддержать политическую культуру одного сообщества, а именно афроамериканского, а не ради поддержания и точно не ради восстановления некой объединяющей общественной культуры. Требования активистов из Центрального Гарлема признать достопримечательностями жилые дома, не обладающие особыми архитектурными или историческими достоинствами, имеют целью создание еще одного социального сообщества. Они не только акцентируют тот факт, что Гарлем и прочие афроамериканские районы Нью-Йорка недостаточно представлены в списке достопримечательностей Нью-Йорка, но и настаивают, имея некоторые представления о джентрификации, что стратегия сохранения исторического облика «стабилизирует» район, а его жители получат долгожданный статус представителей среднего класса.

Подозреваю, что представители районов компактного проживания меньшинств в Хьюстоне руководствуются схожими устремлениями. Это означает, что таким визуальным стратегиям, как сохранение исторического облика, можно придать политический характер и использовать как средство развития района. Это также предполагает, что культура как средство материального управления символическими ресурсами может в конечном счете стать общественным благом. Дело, однако, в том, что культурные стратегии сегодня представляют собой важное средство структурирования полемики вокруг общественных благ, а также переноса их из государственной сферы в частную. Местные сообщества всегда служили вместилищами мощных визуальных образов, чье влияние зависит от способности выразить и навязать целостное видение. Сегодня, однако, политика и развитие символической экономики как новой и наиболее перспективной сферы экономики расширили круг конкуренции за контроль над визуальными образами.

Развитие новых индустрий на базе культурного потребления оправдывает визуальные стратегии в самом приземленном, материальном смысле. Коммерческий успех Диснеймира и его тесные связи с низкооплачиваемой, преимущественно белой, рабочей силой и компаниями, разрабатывающими и обслуживающими военные технологии в Орландо, демонстрируют, что визуальные удовольствия прекрасно сосуществуют с гегемонией корпоративной культуры. Провал Евродиснея, по крайней мере, в первые несколько лет после открытия, конечно, можно привести в качестве контрпримера, однако эту же ситуацию можно рассматривать как способ определения, какие визуальные стратегии, при каких обстоятельствах, в каком пространстве и времени наилучшим образом работают на ту или иную аудиторию. То же самое можно ответить и на критику в адрес проекта «Дисней-Америка», в котором памятные места Гражданской войны и других исторических событий предполагается воссоздать практически на той же территории, где они собственно и происходили.

В Нью-Йорке и других великих городах, где возможности и личные интересы прошлых поколений элит позволили создать неисчерпаемые визуальные ресурсы крупнейших музеев, профессиональные администраторы таких музеев испытывают почти осязаемую гордость, отождествляя визуальную или эстетическую ценность известной картины из их коллекции с культурной и экономической ценностью города. Уникальность искусства описывается как часть городского богатства, и, таким образом, расширение музея оправдывается статусом искусства и города. С 1970-х годов цены на искусство выросли как никогда, впрочем, как и конкуренция между музеями за поддержку государства и частных структур. Рыночная конкуренция между музеями привела к интенсификации их деятельности по разработке стратегий, основанных на визуальных достопримечательностях (и повышению прибыли через обращение еще большей доли их уникальных визуальных ресурсов в открытки и сувениры). Она же усилила и конкуренцию за капиталовложения и распределение туристов между городами и регионами. Амбиции Глазго как культурной столицы Европы или Нью-Йорка как культурной столицы мира подтверждают наличие многих уровней материальной и символической конкуренции.

С другой стороны, Норт-Адамс вовсе не похож на место потребления авангардной культуры. Провал первоначального плана ММСИ и замена его на более скромный проект, где ключевую роль играют непосредственно художники, подчеркивает важность социального контекста, из которого рождаются визуальные стратегии. ММСИ потерпел неудачу вследствие отсутствия группы местных покровителей искусств, местных художников, которые были бы приверженцами тех же направлений искусства, что планировалось выставлять в музее, а также из-за наличия других, более популярных в Беркширах культурных стратегий. Проект всерьез восприняли в двух контекстах: рост безработицы в Западных Беркширах и экспансия Музея Гуггенхайма. Но дело в том, что культурную стратегию можно пересмотреть и снизить масштаб, но ее не стоит сбрасывать со счетов. Даже в Норт-Адамсе экономическое переустройство можно основывать на эстетизации – например, восприятии местных ландшафтов как искусства.

Традиционно считалось, что власть над местом (или над телом, или над социальной группой) определяет способность навязывать ви́дение этого места. Во многих исторических размышлениях Мишеля Фуко предполагается обратная логика, и это именно та точка зрения, которой я здесь придерживаюсь. Нередко обладание властью навязывать целостное ви́дение пространства позволяет группе претендовать на него. Это процесс обрамления пространства – создания смысловой рамки восприятия (фрейма).

Эстетизация современных пространств, начавшаяся с движения «Град прекрасный» конца XIX – начала XX века и продолжившаяся разработкой пригородных офисных и бизнес-парков в 1950—1960-х годах, все это время способствует созданию перспективы восприятия города как культурного центра. Если целью такого видения зачастую является отделение «благородных функций» города от хаоса и круговерти нищеты и распада, то для создания устойчивого фрейма необходима сила убеждения. Немногие верят, что планировщики или застройщики, а тем более государственные чиновники способны создать целостное ви́дение общественной жизни. Однако ви́дение может обладать силой убеждения, если оно предлагает способ отвлечься от ужаса общественного распада. Здесь и следует искать источник подспудного очарования Диснеймира, ММСИ и пригородных поселков «на лоне природы».

Кто знает, где и как зарождаются новые перспективные ви́дения в наши дни? Многие отдельные явления, которые интересуют меня в современных культурах Нью-Йорка, формируются такими факторами, как иммиграция, этничность и экономический кризис. Они связаны и с развитием культурной стратегии экономического роста, которое началось в 1960-х и о котором я писала несколько лет назад (Zukin 1989 [1982]). Очевидно, что смежные вопросы экономического спада, видимой утраты местными сообществами способности отстаивать свои интересы и общего поворота к туризму стали еще более актуальны в 1970-х, когда люди начали все отчетливее видеть признаки структурного кризиса глобальной экономики, и тем более в 1990-е, когда смерть городов и всепроникающая приватизация казались неизбежными побочными эффектами бюджетных кризисов и развития финансовых рынков. В течение этого времени культурные стратегии, которые первоначально представляли собой результаты экономического развития, превратились в стратегии, направленные на стимуляцию экономического роста.

Кто знает, к чему все это ведет? Изучая жизнь в лофтах, я говорила, что творческий способ производства является средством управления обществом, механизмом, абсорбирующим безработицу, идеологией, которая, подобно движению за сохранение исторического облика, амортизирует переход от индустриального общества к постиндустриальному. Однако с сегодняшней точки зрения этот анализ требует уточнений. Когда идеология защитников старины и движение за музеефикацию вышли за рамки образованной элиты, начался процесс политизации и демократизации культуры. Отчасти это произошло вследствие столкновений по поводу мультикультурализма и социального разнообразия; отчасти – оттого, что доводы об экономических выгодах культуры стали понятны более широким слоям общества.

Чем большее количество социальных групп вовлечено в культурное освоение пространства, тем более культура становится общественным благом: культура – это не только дымовая завеса, но и способ прояснения и расширения пространства политических споров о справедливом распределении благ. Перспективное ви́дение как стратегия развития также становится не просто средством культурной гегемонии, но и общим достоянием. Ви́дение предоставляет возможность «восстановить» другую, более открытую для всех общественную культуру, предшествовавшую 1970-м годам, когда центр города отличался как от гетто, так и от районных торговых улиц. И тут вполне логично будет задаться вопросом – чья перспектива лежит в основе общественной культуры?

Возьмем, к примеру, Сальваторе Скотто – президента Корпорации развития сообщества Гоуэнус-канал (Gowanus Canal Community Development Corporation), который живет в прошедшем джентрификацию рабочем квартале недалеко от заброшенного промышленного района на бруклинском побережье. Там, где сейчас свалки автомобилей, склады и кучи мусора, ему видятся рестораны, галереи и бутики.

Илл. 48. Будущее глазами Сальваторе Скотто: здесь, на набережной канала Гоуэнус в Бруклине, откроются ресторан, художественные галереи и модные магазины. Фото Alex Vitale

Читатели могут задаться вопросом, почему эта книга называется «Культуры городов». Ответ можно найти в мыслях, которые я как читатель разделяю последние десять-пятнадцать лет, и в том, как я позиционирую себя как автор в творческом танце социальной теории.

В предисловии я четко обозначила свое мнение относительно места этой книги в моей собственной авторской биографии. Более или менее прямая линия связывает искусство и недвижимость с экономическими и культурными ландшафтами. Эта же линия тянется далее к культурным стратегиям, с помощью которых сейчас происходит преобразование общественных пространств. Я также указала, где именно моя жизнь пересекается с этими невероятными по размаху и важности вопросами. Я хочу передать своей дочери не только ощущение города, который я знаю, но и озабоченность относительно его целостности и преемственности. Я хочу изгнать духов – в моем случае это дух 11-й улицы – и убедиться, что все мы, дети разных диаспор, можем найти свой дом в этом городе. Я хочу рассказать правдоподобную, основанную на фактах историю о том, как города используют культуру. Однако история эта складывается как из теоретического осмысления городов и пространств, так и из полевого материала – интервью, историй, автобиографий, фотографий, тщательно собранных и использованных в этой книге.

Я начала эту работу с предположения, что значения культуры изменчивы. И речь здесь не о многозначности самого понятия «культура». Любой антрополог скажет, что определений культуры не меньше, чем сортов французского сыра. Скорее, я имею в виду, что культура – это постоянно идущий процесс формирования, выражения и отстаивания идентичностей, будь они индивидуальные, социально-групповые или сформировавшиеся по территориальному принципу соседства. Такое внимание, уделяемое в социальной теории подвижности, изменчивости и сопротивлению контролю сверху во многом отражает проблемы сравнительно долгой эры нового времени. Акцент на идентичности и разнообразии предопределен тревогами и заботами продолжающегося постмаркистского, постпозитивистского, постмодернистского fin de siècle.

Так или иначе, даже предположить, что у культуры всего лишь одно значение, мы не можем: это не только высокое искусство, и не только официальный набор артефактов, и не только язык, управляющий социальными взаимодействиями внутри социальных групп или поверх их границ. У культуры, если воспользоваться выразительной формулировкой Хоми Бхабха, много местонахождений (Bhabha 1994). От «высшего» общества до его «отбросов», от элит до маргиналов, от Брайант-парка до 125-й улицы – все они вместе создают культуру; и различия между ними – необходимое условие их взаимоотношений в этом пространстве и времени и сквозь пространство и время. Если мы применим к городам восприятие культуры как диалога, участие в котором принимают множество сторон, тогда мы будем вынуждены говорить о культурах городов, а не о единой культуре всего города или разнообразных экзотических субкультурах. Постигать следует не мультикультурализм и не разнообразие культур, но текучесть, смешение, процесс согласования.

Пришли ли мы к этому взгляду, отталкиваясь от новейшего постмодернизма или от феноменологии позднего модерна, неважно. Хотя есть один существенный момент: социальные теории постмодернизма так фундаментально изменили наше понимание общества, что мы уже не можем воспринимать конструирование культуры как диалог. Сегодня сам продукт – сама культура есть беспрерывный процесс согласования. Такая позиция требует гибкой методологии, поскольку и предмет нашего исследования – базовые культурные категории, – и наша аналитическая классификация постоянно изменяются. Однако я предпочла бы, чтобы мы перестали воспринимать культуру исключительно как систему воспроизводства социальных иерархий. Мне кажется очевидным, что авторы, пишущие о пространствах, политике и стратегиях городов, должны уделять больше внимания альтернативным средствам, формам и видам использования культуры – от уличной культуры до культурных индустрий. При этом ни в коем случае нельзя забывать о материальном неравенстве и разнообразии материального мира, которое оказывается на кону, когда речь идет о культурных стратегиях экономического роста и коммерческом оживлении районов.

Эти мысли подводят нас к моей второй исходной предпосылке – вопросу о материальной базе культурных репрезентаций. Исследования джентрификации и городского редевелопмента показывают, что политика репрезентации играет значимую роль в конфликтах по поводу экономического оживления территорий. Это становится очевидным, если посмотреть на рекламу и материалы СМИ, сопровождающие крупномасштабные проекты, которые производят пространство для роста, одновременно являясь его символами, повсюду – от центра Лос-Анджелеса до Норт-Адамса и Орландо. Однако политика репрезентации также формируется в зависимости от ответов на конкретные вопросы – кто владеет общественными пространствами города, кто их занимает и кто ими управляет. Расовая и этническая политика, безусловно, зависит от того, кто может продавать и покупать в этих пространствах, и того, как каждое из этих пространств представлено определенным набором товаров, или людей, или визуальных знаков. В некоторой мере эти вопросы относятся к традиционному предмету городской политэкономии: стоимость недвижимости и силы, которые влияют на ее повышение или снижение, отношения между социальными классами и переплетение интересов государства, людей и учреждений, обладающих экономической властью. Однако вопросы репрезентации переформулируют и традиционные задачи городской политэкономии. Цены на недвижимость определяются не только экономически; они реагируют на такие неосязаемые факторы, как общественные культуры – этнические, гендерные и классовые.

В определенной мере эти вопросы подталкивают нас к исследованию микроуровня социальных миров. Если классы, этнические группы и системы управления основываются на близких межличностных отношениях в общественных пространствах, нам необходимо самым внимательным образом изучать поведение людей. Однако это не имеет особого смысла, если поведение отслеживается без изучения общественного положения людей и без учета социального и исторического контекста самого пространства. Решение расставить в Брайант-парке переносные стулья кажется нам весьма интересным, но сработало бы оно за пределами центрального делового района и в отсутствие отряда работников частных охранных фирм и полицейских в форме?

Материалистский подход вынуждает нас искать основы властных структур за пределами культурного поля. По крайней мере, нам следует выявить структурные связи между культурной и другими видами власти. С этой точки зрения самое большое впечатление на меня производит сила ви́дения, которую я понимаю как способность к созданию эстетически цельного фрейма для произведения искусства, улицы, здания или образа целого города. В последние годы арт-критики и историки искусства много писали о возможностях фрейма как механизма интерпретации и демонстрации, который находится в руках музейных кураторов и комитетов, выбирающих произведения искусства для публичных пространств (см., например: Tagg 1992; Deutsche 1988; Karp and Lavine 1991). Исследователи колониализма и империализма предельно отчетливо продемонстрировали нам, что визуальный фрейм, в который колонизаторы помещают своих колониальных подданных, значительно облегчает низведение последних до подчиненного положения как в интеллектуальном, так и в политическом смысле (см.: Mitchell 1988). А вот исследователи городской политэкономии не подвергли столь же глубокому анализу феномен фрейма как важнейшего механизма легитимизации политических и экономических требований. Фрейм – это наш аналитический рычаг в осмыслении разнообразнейших форм культуры, среди которых такие учреждения культуры, как музеи, такие культурные производства, как Диснеймир, такие культурные стратегии, как сохранение исторического облика, такие культурные пространства, как парки, и такие места культурного потребления, как рестораны и торговые улицы. Более того, поскольку фрейм подкрепляет материальные требования на городское пространство, – что весьма явно прослеживается в дизайне общественных пространств, в расширении музейных площадей, в наделении статусом достопримечательности, – он в равной степени является средством как материального, так и символического господства.

В наши дни, когда культурные производства и учреждения не скрывают своей зависимости от конъюнктуры рынка, возможность создавать символический фрейм воспринимается как материальная власть. Однако не стоит делать поспешные выводы о том, что в руках производителей символов (художников, архитекторов, дизайнеров) сосредоточивается значительная власть. Как и в любом другом сегменте рыночной экономики, у идеологов фреймов власти куда больше, чем у производителей. Господствующее положение у тех, кто распределяет символы, – Компании Диснея, музеев, БИРРов. Как и в случае с любым другим господством, сила ви́дения зависит от способности оперативно привлекать молодые таланты, новые символы и различные аудитории. Меньше всего возможностей для создания фреймов городских культур в маргинальной с экономической точки зрения деятельности (вспомним пожилого владельца ресторана из иммигрантов, который нанимает своих «парней» – недавних иммигрантов в качестве уборщиков и поваров, и египетского шефа, который умер от сердечного приступа, когда ему не было еще и тридцати) и в среде маргинальных социальных групп (подростки, которые, создавая стиль 125-й улицы и Фултон-молла, не имеют влияния ни в магазинах, ни на улице). Тем не менее большинство людей забывает о разнообразных уровнях и способах проявления власти, проводя непосредственную связь между культурными символами и материальной властью. Картина Ван Гога «Пшеничное поле с кипарисами» будет принята банком в качестве залога с такой же готовностью, что и туристические доллары. Цивилизованная атмосфера Брайант-парка скопирована с полотна Сёра. Признанный достопримечательностью многоквартирный дом в Гарлеме воспринимается как подходящее жилье для представителя среднего класса.

Но так ли это? Нельзя сказать, что сила символов никак не связана с политической и экономической властью. Проблема эта тем более насущна, чем острее встает вопрос, сможет ли Нью-Йорк поддерживать статус культурной столицы в условиях существенных сокращений господдержки и сужения публичного пространства.

Помимо нестабильности культуры и желания позаимствовать культурологическое понятие репрезентации, третьей отправной точкой моей работы стало различие между пространственными практиками, репрезентативными пространствами и пространствами репрезентации, обозначенное Анри Лефевром (Lefebvre 1991). Эти термины можно понимать по-разному. На мой взгляд, Лефевр хочет обозначить для нас разницу между физическим пространством как объектом чувственного восприятия и социального опыта, пространством как объектом осмысления и пространством как объектом манипулирования – физического и символического. Чтение Лефевра – в особенности его краткие экскурсы об античных городах, Венеции или архитектуре модернизма – дает нам ощущение материальности пространства и в то же время посвящает нас в тесные взаимоотношения между пространством и процессом создания символов. Идеологии или, в терминологии Фуко, дискурсивные практики создаются в конкретных пространствах. Впоследствии, когда мы постигаем нашу идентичность, картины этих пространств рисуются в нашем сознании. Идеологии, в свою очередь, формируют и продолжают формировать непрерывное производство пространств: различия между высоким и низким, священным и мирским, пережившим джентрификацию районом и гетто в центре города. Я хотела рассмотреть и зафиксировать некоторые материальные условия, при которых пространственные практики переживают сегодня изменения, коммерциализацию общественных пространств, негласную сегрегацию и геттоизацию, которая продолжается, несмотря на разговоры о демаргинализации и равенстве и реальное смешение культур.

Язык Лефевра заставил меня рассмотреть этнические торговые улицы и как espaces vecus, и как espaces conqus, которые перекликаются с надеждами и мечтами местных жителей – мужчин, женщин и детей. Я также размышляла о таких новых общественных пространствах, как Брайант-парк, Таймс-сквер и «Сони-плаза», ставших воплощениями нового типа пространства; шаблоном приватизации для всего общества, попыткой сочетания демократичного доступа и социального контроля. Если взять на себя смелость рассуждать о единой общественной культуре, то она, безусловно, состоит из таких вот различных и противоречащих друг другу мест.

Многие современные теоретики считают, что городские пространства можно интерпретировать лишь с различных точек зрения, ни одна из которых не является более важной или более верной, чем другие. До некоторой степени это верно. В городских пространствах переживают свой опыт многие населяющие их люди. То, что для одной группы является «культурой», для другой может оказаться «подавлением». Мы видим, что на этнических торговых улицах практикуются как интеграция, так и сегрегация. Мы видим, что музей преподносится и как стратегия местного экономического развития, и как филиал глобального института. Мы видим рестораны, где в зале работают артисты, а на кухне иммигранты, – впрочем, такое «прочтение» осложняется тем обстоятельством, что артисты работают в качестве официантов годами, а иммигранты зачастую выбиваются в предприниматели. Даже Брайант-парк можно интерпретировать совершенно по-разному – и как безопасное и привлекательное городское пространство, и как место, навязывающее конкретное представление о безопасности и цивилизованности. В теории эта многогранность может быть отображена в утверждении, что каждое из таких общественных пространств создает целый ряд общественных культур, а всеобъемлющая общественная культура города является продуктом диалога между ними.

Так или иначе, все общественные пространства находятся под влиянием доминирующей символической экономики. А доминирующая в настоящий момент символическая экономика значительно крепче держится за Диснеймир, нежели за африканский рынок на 125-й улице. Не так давно президентом компании Sony был выбран человек с опытом не в технологиях, а в сфере кино и развлечений. Крупнейший североамериканский производитель крепкого алкоголя компания Seagram стала одним из основных владельцев «MCA» – лидера в сфере развлечений, которой принадлежат Universal Studios, тематические парки и предприятия музыкальной индустрии. Стоит ли удивляться, что общественные пространства от парков до музеев часто представляются как товары потребления, места получения удовольствий, как опыт приобретения, сравнимый с походом в тематический парк? Добавьте к этому широко распространенный страх преступности в общественных местах и эстетизацию страха, ощутимую в последних тенденциях городского дизайна, который как никогда ранее близок к кино, журналам и рекламным образам, производимым медиакорпорациями.

При всем этом культуры городов еще сохраняют остатки памяти о толерантности и свободе. Само разнообразие населения и необходимость культурного и экономического обмена являются условиями, в которых создаются непредсказуемые пространства свободы: рынки, ресторанные кухни, достопримечательности и разного рода парады и шествия, которые становятся одновременно местами производства и визуальными выражениями новых идентичностей. Такой город люди любят и оберегают. Именно этот преодолевающий барьеры нарратив об открытых возможностях и самоуважении дает надежду на общую для всех общественную культуру. Однако, если целые города, вслед за центральными районами, продолжат курс на геттоизацию, задействуя публичную риторику и частные инвестиции, мечта об общей для всех общественной культуре падет жертвой пустого видения.