На пути к Иокогаме, задолго до того, как на борт поднялся японский лоцман, нас встретил самолет. Он вынырнул из тучи — раскидистой, весьма живописной тучи, которую я только что сравнивал мысленно с цветком лотоса, — и как бы повис над нами. Потом самолет пошел вниз.

Сухая дробь мотора брызнула в стекла: пилот повел свою машину над самой водой. Тень ее замелькала на океанской волне. Самолет зашел с кормы, обогнал нас, повернул, сделал еще заход. ’Я чувствовал холодный взгляд, обшаривавший нашу палубу с штабельками шезлонгов, с тентом над столиком для пинг-понга, с меловыми «классами», начерченными для игры в судовой гольф.

Что ему нужно, летчику янки? Что он надеется увидеть на теплоходе с туристами?

Самолет ушел за стену красноватых, с пятнами зелени гор. Ушел, точно к себе домой. Туча по-прежнему смотрела в океан. Но я уже не находил в ней сходства с лотосом.

В нашем представлении живут, причудливо сплетаясь, две Японии. Япония приветливая, нежная — страна восходящего солнца, пестрых кимоно, где все как на вышитом панно или как на расписной чашечке из хрупкого, почти прозрачного фарфора. И другая Япония — враждебная, жестокая. Трагедия Цусимы, самураи в Приморье, смерть Лазо, Хасан, Халхин-гол. И наконец, самое свежее — сорок пятый год, разгром Квантунской армии, освобождение Северного Китая. Разумеется, житель Владивостока яснее помнит Японию самураев, чем, скажем, ленинградец. Тут уж с историей смыкается география. А на нашем теплоходе много дальневосточников.

Встречи с Японией ждем с разными чувствами. Как-то нас примут? Да, мы знали — на островах военные базы США. Но не ожидали визита оттуда, да еще столь бесцеремонного.

Мой адмиральский бинокль переходит из рук в руки. Разглядываем горы, за которыми скрылся янки. Крутые откосы, темные ущелья. Нет, так ни разу и не мелькнул ласковый пейзаж, который мы привыкли считать обязательным для Японии.

Впервые я увидел японскую землю еще вчера — это был островок у входа в Сангарский пролив, поднявшийся со дна океана и окаменевший. Крохотный белый маячок прилепился к нему, словно чайка. Вспомнилось, — мы ведь у пояса вулканов, охватившего земной шар от Камчатки до Индонезии. Пролив разрывал стену гор, слева громоздились вершины острова Хоккайдо, еще припорошенные снегом, справа тонул в холодном тумане берег Хонсю, главного японского острова, тоже зубчатый, с тоненькими ниточками огней.

Только на рейде Иокогамы пахнуло весной. Горы отступили. В прозрачном пятачке иллюминатора ясная серебристая вода и быстрые коричнево-белые чайки. Их хочется погладить, такие они изящные, шелковистые — точно вышитые на японской ширме. Косой луч солнца прорвал облака. Он вырубил маленькое окошко в дымке, на самом дальнем завитке берега, обнявшего бухту. Там свинцово-темные крыши и четкие, как выведенные тушью, сосны.

Чу, где-то поют! Мелодия вроде знакомая. Непонятно, откуда залетела она в каюту. Ну конечно…

Выбегаем на палубу. Теплоход уже привалился бортом к стенке. Так вот кто поет нашу песню.

У портового пакгауза, украшенного пронзительнокрасной лентой с русскими словами «Добро пожаловать!», собралась толпа. Рабочие куртки из грубого сукна, из искусственной кожи, серые плащи, шлемообразные шапочки. Все они кажутся удивительно юными, эти невысокие подвижные люди с лучистыми улыбками — такими, что нельзя не улыбнуться в ответ и не подхватить песню:

На палубе поют по-русски, там, на берегу, — по-японски. «Катюша», славная наша «Катюша»… Не ждали мы, что она встретит нас в Иокогаме!

Поет японка в узких брючках и деревянных сандалиях. И молодой японец в легком плащике. Он поет весело, пританцовывает, разводит руками и хлопает в ладоши. Как рисуется ему русская Катюша? Быть может, японкой в кимоно. Как та, что стоит рядом с ним в толпе, — в розовом кимоно с хризантемами, с птицами. Фарфоровое личико, пышные иссиня-черные волосы. Репортеры, забравшиеся на теплоход вместе с таможенниками, уже успели сообщить нам, кто эта красавица японка. Нас встречает сама «мисс Иокогама», победительница конкурса красоты.

У нее дары города — ларец и цветы. Как фея из сказки, входит она в наш салон и вручает дары капитану.

Наконец мы на бетоне причала. Жар рукопожатий, бурный дружеский обмен значками. Впрочем, здесь не только друзья.

— Полиция, — говорит скуластый подросток, отводит мою руку со значком и тычет пальцем в соседа, мол, не стоит давать ему значок.

Тусклый человек в сером плаще отвертывается, исчезает за чьей-то спиной.

— Здравствуйте!

— Русские — хорошо!

— Дружба!

Наверное, эти же люди, — думаю я, — рвутся, ломая полицейские кордоны, к парламенту, требуют очистить свою землю от американских военных баз. Жаль, что у нас так мало времени. Ждут автобусы туристской фирмы, ждут гиды. Эта встреча в порту не предусмотрена расписанием.

Но как она дорога нам! В прохладный апрельский день мы ощущаем японскую весну.

Первые минуты в незнакомой стране донельзя сумбурные. Мы рассаживаемся в автобусе.

— Восьмая группа! — кричит наша голосистая руководительница Вероника Сергеевна. Она несколько раз принимается пересчитывать нас. Тем временем все остальные автобусы с туристами уходят. В нашей группе одного не хватает. Это Игорь Петрович. Он застрял где-то, увлекшись фотографированием.

Наконец автобус трогается. Он описан много раз: мягкие кресла, стопка цветистых проспектов на полках, микрофон в руке гида. В Японии автобус такой же, как везде. Форма у девушки-гида здесь синяя. И есть еще девушка, тоже в форме, — помощница гида. Против водителя прикреплена вазочка, в ней два тюльпана.

— Товарищи! — кричит Вероника Сергеевна. — Мы с вами находимся в Иокогаме.

Мы и так отлично знаем, где мы находимся. Остальное должна рассказать японка на французском языке. Вероника Сергеевна будет переводить на русский язык.

— Впереди Шелковый отель, — тихо говорит тоненькая японка в очках.

— Шелковое что? — переспрашивает ее Вероника Сергеевна. В автобусе все еще довольно шумно. Не кончили ругать Игоря Петровича, виновника задержки.

— Ателье, верно.

— Магазин, — раздается еще одна догадка.

— Минуточку, — говорит Вероника Сергеевна. — Шелковое что, мадемуазель?

Отель уже давно позади.

Бешено ринулась на нас слепящая метель вывесок и рекламы. Я не знаю, есть ли еще где-нибудь в мире такое буйство всевозможных надписей. Да, метель чаинок-иероглифов. Чаинки черные, красные, зеленые. Они ворвались в город, кружатся, оседают на карнизах, на балконах, на асфальте, чернеют на белой дощечке, прибитой к зеленой скамейке у остановки трамвая. Чаинки прилипли к телеграфному столбу, к ленте, протянутой через улицу. Впереди, в кузове трехколесного грузовичка, стоит рабочий в синей рубахе, раздувающейся колоколом, на спине у него печать фирмы, тоже чаинки, черные в белом кружке. Там, над крышей, воздушный шар, а на нем висит лента иероглифов.

Латинские буквы образуют редкие оазисы — это указатели бензоколонок с заморским горючим — «Шелл», «Мобильгаз» — да призывы матросских баров. Иероглифы смущают приезжего своей полнейшей загадочностью. Ведь только что было все предельно понятно там, на портовом причале, среди друзей. А тут… И догадаться немыслимо, что означают чаинки-шифры.

Сквозь многоцветную пургу постепенно проступают потоки пешеходов, автомашины, велорикши, здания. В центре Иокогамы постройки гладкостенные, из камня и бетона. Но вокруг них совсем-совсем особый город.

Есть города-крепости, города-казармы, города, выросшие вместе с фабрикой, с пристанью. Этот же город возник как рынок и в основном остался им. Сгусток серого камня в сердцевине Иокогамы окружен неоглядным морем свинцово-темной черепицы, деревянными домиками в один и два этажа, образующими сплошные рыночные ряды. Или нет, скорее, ярмарочные — такова пестрота вывесок и товаров. Каждый домик-магазин выставил козырек, и все они слиты в нескончаемый навес.

— Дождь тут не страшен, — говорит кто-то.

В автобусе становится шумнее. Вначале мы притихли, огорошенные новизной невиданной Японии. Теперь вопросы точно прорвали плотину. Девушка-гид едва успевает откликаться. Да, в дождь хорошо. Можно пройти весь город и остаться сухим. Да, дождей много, льют летом и зимой.

— Ой, что это? Длинное, желтое, на шесте, вроде рыбы… Эх, проехали!

— Смотрите, смотрите, справа… Канат, а на нем белое… клочки бумаги, что ли…

— Армяне в Японии есть?

Туристы из Еревана держат наготове блокноты, ожидая ответа, — им хочется увидеть заграничных армян, рассказать о Советской Армении.

Игорь Петрович не задает вопросов. У него два аппарата, для цветной и обыкновенной съемки, и он, высунувшись из окна, то и дело пускает в ход один из них. Вид у него крайне озабоченный.

— Как называется эта улица? — вдруг выпаливает он.

Улица никак не называется. Кварталы — те имеют названия или номера, а улицы в Японии, как правило, безымянны.

Автобус между тем уже не мчится, он проталкивается сквозь давку. Во мне вдруг обострилось желание выскочить из него, смешаться с толпой. Ведь пока едешь, чувствуешь себя зрителем в кино. Мучительно хочется покинуть катящийся зал, стать пешеходом.

Лишь после обеда мы освободились от жестких пут расписания и разбрелись по городу. И тут я, сделав первые шаги, растерялся. До чего же легко заблудиться здесь, на улицах, не имеющих названия, среди немых иероглифов! К тому же они досадно одинаковы, эти улицы. Те же навесы, те же ряды телеграфных столбов, кажущихся высокими рядом с низенькими домами. А дома не то что однотипны — нет, но типы здания равномерно повторяются на каждой улице. Вот одноэтажный дом, напоминающий по форме барак. Вот двухэтажный, оштукатуренный, второй этаж в виде грузного куба-мезонина с одним окном.

Как же, однако, не потеряться? Гид отыскался, правда, безмолвный: на углу прибит план района. Перед ним старушка в кимоно и шофер такси. Эге, не легко и местным жителям! Отлично, значит дорогу обратно я найду.

Каждый ларек зовет вас. Передняя стена домика раздвинута, все содержимое лавки можно окинуть одним взглядом. Выбирайте!

Купите яблоки, бананы, апельсины с южных островов. Купите шорты — короткие холщовые штаны, купите темные очки — ведь наступает лето! Возьмите зонтик из промасленной бумаги — скоро хлынут дожди!

Голубеют и зеленеют веера. Их тут же мастерят два японца, один молодой, другой пожилой, с реденькой острой бородкой. На верстаке четырехслойные, в складках, полосы бумаги. Пожилой японец берет полосу, сжимает как гармошку, потом поднимает пучок бамбуковых ребрышек и виртуозно, одним движением, вгоняет всю обойму в пространства между слоями бумаги. И развертывает веер. Молодой японец расписывает его. Под кисточкой с тушью стремительно возникают очертания горы Фудзи.

Веера в разную цену. Есть дорогие, шелковые: белый веер — для невесты, золотой или серебряный — для жениха. Веер черный — мужской, веер цветной — женский.

Прохожие идут мимо. Никто не прикасается ни к лазоревым подтяжкам, ни к вазам, покрытым тончайшим орнаментом. Здесь вперемежку убожество фабричных товаров, часто привозных, и шедевры народного искусства, не желающего отступить.

Под навесом звонко раздается стук сандалий. У пожилых старомодные, деревянные — «тэта». Не так громок шаг в фабричных, на микропористой резине. Родившееся в автобусе ощущение, что я вижу цветной кинофильм, еще томит меня. Оно исчезнет, когда я встречу собеседника. Но где он? Наконец, желание заговорить становится непреодолимым: я останавливаюсь перед продовольственной лавкой и робко спрашиваю:

— Кто-нибудь говорит по-английски?

Здесь на редкость много покупателей — целых два. Один из них, бритый, седой, в черном кимоно, приценивался к куриной ножке. Торговец держал ножку и поворачивал ее, а старик опускал руку в карман, вынимал и кряхтел. Другой покупатель, средних лет, в черном костюме, с узеньким по моде галстуком, повернулся ко мне. Да, он говорит по-английски. Откуда приехал мистер?

Я сказал.

— О, вы с парохода!

Тут и старик заметил меня. Взглянув искоса, он вдруг перестал торговаться, извлек деньги, с достоинством отсчитал и ушел. А мой новый знакомый смущенно улыбнулся:

— Он не хотел брать, знаете. Ученый человек, педагог, но получает мало. Если бы не вы…

Я сообразил, что произошло. Японец отдал деньги, чтобы не показать иностранцу свою бедность. Фу, неприятность! Из-за меня человек вошел в расход.

Японцы почувствовали мое состояние. Деликатно, без слов, одними улыбками, они принялись ободрять меня. Ничего, мол, ужасного! Не стоит обращать внимания!:

…Шагаю по улице рядом с живым японцем и молчу., Вот беда: на теплоходе я придумал пропасть глубокомысленных, метких вопросов. Где же они? Анкета, заготовленная для первого встречного, вся выскользнула из моей головы. Я не догадался даже узнать, сколько стоит злополучная куриная ножка и какую часть учительской зарплаты надо за нее отдать.

— О! — произношу я, притрагиваясь пальцем к шелковому свертку в руке японца.

— Фуросики, — отвечает он.

— Фуросики? — переспрашиваю я.

До меня не сразу доходит, что цветной платок, заменяющий здесь сумку, портфель, — это и есть фуросики. Оно, она — затрудняюсь определить род — почти у каждого прохожего. Фуросики под мышкой, на руле велосипеда, фуросики с книгами, фуросики с едой.

Потом я сообщил японцу, что в Иокогаме легко заблудиться. Он усмехнулся:

— Кое-кто этим доволен.

— Почему?

— Бедняк самовольно соорудит хибарку где-нибудь в глубине квартала. Без номера. Ни на каких планах ее нет. Вы не поверите, налоговый инспектор на самолете летал над городом, высматривал нелегальные дома.

Тем временем мы обогнули один угол, другой… И тут возникает зрелище, которое поглощает все мое внимание. Торговый ряд прервался. В прогалинке — здание точь-в-точь как на панно. Некрашеное дерево от времени потемнело, кое-где сохранилась жухлая кора. В переплете окна вместо стекол белая рисовая бумага. Черепица на крыше тоже темная, отливающая бронзой, острие крыши украшено рогатым коньком. Рядом с домом — крохотный садик. Дом не изуродован прилавками, не замазан рекламой. Вот бы заглянуть внутрь!

Я сказал об этом моему спутнику.

— Минуточку, — говорит он.

У крыльца развешивает белье пожилая женщина. Он направляется к ней и, показывая на меня, что-то объясняет. Дверь открывается. Вернее, отодвигается часть стены. Я заглядываю внутрь. Пол покрыт циновками. Единственная мебель — низенький столик. В углу цветы и картинка — снежный пик Фудзиямы. В другом углу два портрета.

Простившись с моим спутником, я двинулся по улице один. Хлоп, хлоп — звенят тэта. Впрочем, где я? Подойти к доске с планом и привлечь кого-нибудь для пояснения? Наши автобусы стоят на площади у квартала Алой Розы. Или белой… нет, не розы, а сливы… Судорожно перебираю в уме цветы, фрукты, даже деревья. Вот так история!

Озираясь по сторонам, я надеюсь хоть что-нибудь вспомнить. Откуда я пришел? Был поворот влево, затем вправо…

Эх, не обошлось-таки без приключения! Уже стали зажигать фонарики. В ногах и мозгу росла усталость вроде той, которая охватывает после посещения музея.

Как раз в эту минуту показалась знакомая голова. Она высилась над толпой, приплюснутая синим беретом, и я увидел ее издали. Навстречу, увешанный фотоаппаратами, шел Игорь Петрович.

— Две катушки извел, — сообщил он деловито. — Ну, нам пора, мы в цейтноте.

Разумеется, он знал, куда идти. Он доволен: снимки как будто удались.

Так закончился первый вечер в Японии. Теперь, вспоминая улицы, где я плутал, пестрые улицы Иокогамы, я вижу мысленно лишь одну из них. Глубоко, наверное навсегда, врезалась в память улица без названия, обыкновенная японская улица, бедная и скромная в своей яркости, оглашаемая стуком гэта,

Едем в Токио.

Снова лезет в глаза восьмиэтажный «Шелковый отель», принадлежащий шелкоткацкой фирме. Он сочетает гостиницу, концертный зал и выставку тканей. Дальше — «Ветка вишневого дерева». Так именуется квартал, а заодно и серый бетонный куб — вокзал электрички. Автобус идет рядом с эстакадой, по которой носятся поезда, как говорят, самые быстрые в мире.

Слева — цехи автозавода. Мы еще в Иокогаме. Справа пет-нет блеснет вода Токийского залива. Фабричные корпуса, мачты — это уже город Кавасаки и верфь того же названия, родина известных на Дальнем Востоке рыболовецких судов. В городе почти полмиллиона жителей, но мы проезжаем его за каких-нибудь пятнадцать минут— так густо живут в Японии.

Пологий берег реки Тамагава, садики, бронза черепицы, мост, а за мостом сразу Токио. Впереди взметнулась к небу стальная телевизионная вышка — Токийская башня. Эйфелева башня на десять метров ниже ее. Лифты поднимают желающих наверх, оттуда можно полюбоваться панорамой Токио.

Развертываю план столицы. Она охватывает бухту, выходя к воде окраинами, садами, корпусами предприятий. Центральные кварталы в глубине города. С севера на юг течет через Токио река Сумида, минуя центр. Жаль. Как украшает город река, рассекающая его посередине, — Нева в Ленинграде, Дунай в Будапеште! Кое-где голубеют каналы. Один, кольцевой, окружает дворец императора. Зеленых пятен на плане десятка полтора — это сады и парки. Распределены не очень равномерно — северо-западная четверть Токио со-всем лишена зелени.

Город в разных направлениях пронзила электричка, а под землей грохочет метро — неглубокое, с ящикообразными входами из серого бетона.

В Токио нет цельности, той стилевой симфонии, какая присуща, скажем, Ленинграду или Праге. Тут, как и в Иокогаме, новое бетонное ядро города охвачено улицами-рынками, бегущими за горизонт. Контраст, отчетливо видимый во всех областях жизни: здесь — свое, национальное, там — заморское, часто крикливо-чужеродное.

В самом центре Токио — императорский дворец. Сквозь зелень парка прорезалась острая вогнутая крыша с завитками на углах. Рядом с громадами делового квартала Маруноути дворец кажется маленьким.

Квартал «Книги»-средоточие книжных магазинов. Квартал «Много машин». Их и правда масса, движутся буквально впритирку. Светофоры далеко не везде. На бойком перекрестке столбик с двумя цифрами на табличке. Вчера в результате аварий ранено 72 человека, 1 убит. Извещение дается для острастки каждый день.

Изредка в море бетона — зеленый островок сада, аллея странных деревьев аои. Двух- и трехствольные, почти без листьев, черные, они похожи на канделябры. Белеют лотосы в водоеме у отеля «Империал», излюбленного иностранцами.

Открывается улица-ущелье. Диву даешься, как втискивается наш автобус в крутое месиво автомобилей и пешеходов.

Мы на Гинзе. Название улицы? Представьте, да. Лишь немногие, самые богатые улицы столицы удостоились чести получить имена, и прежде всего, конечно, главная улица Токио — Гинза, «Серебряная». Красива ли она? Дома в восемь, десять этажей, короба с магазинами, конторами. Единственное, что оживляет эти холодные формы, пересаженные из-за океана, — это вездесущая реклама. Гирляндами иероглифов расцвечены и стены дома, и шагнувшая через улицу эстакада электрички.

Вечером реклама вспыхивает, как фейерверк. Утверждают, что в Токио она даже ярче, чем в Нью-Йорке. Городские власти призывают сократить число вывесок и надписей. Я подозреваю, не только коммерческий азарт порождает их, но и требование японского вкуса: он не мирится со скукой домов-сейфов, домов-сундуков.

Все же и на Гинзе мы в Японии. Посреди тротуара не спеша раскланиваются два пожилых японца в кимоно черного цвета, подобающего мужчинам. Они приседают, со свистом вбирая в себя воздух, а прохожие уважительно обходят их.

Из-за угла выкатился велосипедист. Это рассыльный из магазина. Эх, до чего же ловок! Одной рукой он держит руль, другой — над плечом, на ладони — поднос с товаром. Чайный сервиз, на нем дощечка-прокладка, сверху еще сервиз и еще. Три этажа хрупкого фарфора! В Европе паренек мог бы выступать в цирке. Здесь никто и не обернется, чтобы поглядеть на него.

На углу прохожих всасывает подъезд универмага. Зайдем!

Нечто огромное, мерцающее высится в вестибюле. Это встречает посетителей одиннадцатиметровая статуя Теннио Магокоро, богини искренности. Искренность — вот принцип фирмы Мицукоси, владеющей универмагом! Вам объяснят, что автор статуи — известный скульптор Сато, что она вырезана из ствола кипариса, росшего возле храма в Киото, и украшена сотнями самоцветов, что… Словом, фирма не пожалела затрат.

Сюда многие ходят просто поглазеть. И не мудрено — ведь не всякий заплатит за модную рубашку американской выделки три тысячи йен. Вообще товары в подавляющем большинстве привозные или подражают заморским образцам. Я перебираю косынки — ни одной с японским орнаментом.

Кто-то теребит меня сзади. Оборачиваюсь — турист с нашего теплохода, инженер из Владивостока.

Случилось вот что: продавец магазина отказался от нашего значка. То есть хотел взять и протянул даже руку, но потом отдернул, испугался.

— Служащие фирмы должны быть вне политики. Смешно! Какая же тут политика? Значок с нашим теплоходом…

В порт мы возвращались поздно вечером. Что за странное движение на причале, у борта «Михаила Калинина»? Вереница машин тянется к нему из города. Такси, малолитражки, реже — дорогие машины новейших моделей. Поравнявшись с судном, замедляют ход, затем разворачиваются и идут обратно.

Ну-ка, в чем дело? Я поднялся на палубу. Вот затормозило такси, старое и немного помятое в городских стремнинах. Быстрый взмах руки из окошечка кабины, тайком от полицейских, дежурящих у въезда на причал. Машина за машиной — и каждая несет молчаливый привет. Это те, кто не смог или не решился прийти встречать нас утром, вместе с рабочими, с грузчиками.

Быть может, в этой тихой демонстрации дружбы, длившейся до полуночи, приняли участие и служащие магазинов и контор, где даже значок с изображением советского теплохода считается «красной пропагандой».

Обычно нас кормили в Японии на европейский манер. «Польский борщ», «Филе из свинины с яблочным соусом», «Куп о фрэз» — стояло в меню. Последнее, явно французское блюдо, оказалось мороженым, декорированным продолговатой розовой клубничиной. Японский обед надо было исходатайствовать. Ему предшествовали переговоры между нашим руководителем и представителями японского бюро путешествий.

— Конечно, конечно, — кивали они. — Японская кухня, о, это любопытно попробовать. О да! Но нет, нет, нет… Вы не станете кушать.

— Будем, будем!

— Пожалуйста. Мы ничего не имеем против. Но вам не понравится. Нет, нет…

— Понравится, непременно понравится.

— О, прекрасно! Тогда не о чем спорить. Но…

В конце концов мы все-таки настояли на своем. Нас отвезли в японский ресторан «Тиндзансо». Проливной дождь барабанил по черепице крыш. Автобусы остановились у ворот сада, и каждый из нас получает зонт с толстым бамбуковым древком. И вот мы в круглом павильоне, доступном ветру. Нас окружают ширмы дождя, прохладно, ртуть в термометре не поднимается выше 12°. Сдаем зонты, ждем чего-нибудь горячего.

Передо мной на столе чашечка бульона с морской капустой. Неплохо, но мало. Однако будет же второе! Приносят черную лакированную коробку и длинный пакетик. Из пакета я извлекаю две тонкие, гладко отшлифованные палочки. Затем снимаю крышку. В коробке отделения, как в дамской шкатулке для рукоделия. В самом большом, занимающем примерно четверть всего пространства, теплый вареный рис. Этак две столовые ложки, без масла, без соли.

Остальное выглядит красочно и на первый взгляд вкусно. Два маленьких голубца. В зеленых листочках, увы, тот же рис. Кусочек рыбы с коричневой соевой подливкой. Рыба совершенно сырая, надо подцепить побольше острого соуса, чтобы отбить запах. Чем бы заесть? Берешь ломтик красной свеклы из другого ящичка. Но она вовсе не сладкая, японская свекла, если только это действительно свекла. Официант сообщает, что рядом — редька, по я уже насторожен. И точно — вовсе не редька по нашим понятиям. Вкус у нее… Не знаю, с чем сравнить. Я откусил немного и больше не притрагивался. Может быть, и фасоль — одно притворство, личина фасоли, надетая каким-нибудь коварным самураем зеленого царства? Нет, честная фасоль. Успокоившись, втыкаю палочку в белый полукружочек с красным ободком. Сыр? Нет, снова иллюзия. Это паста из размолотой рыбы с мясом, пресная и холодная, как ледышка. Меня восхитило лишь мастерство грима.

Немалого упорства потребовали и палочки. Искусство состоит в том, чтобы, вложив их между пальцами и прижимая верхнюю палочку острием к нижней, орудовать как пинцетом. Дело подвигалось туговато.

К столику, любезно раскланиваясь, шел японец из бюро путешествий.

— Вкусно? Вы довольны?

Да-да, очень… Спасибо!

— Все съели?

Коробку я предусмотрительно закрыл. Надкушенные овощи выдали бы меня.

— Да… То есть почти…

Лицемерие, конечно, порок. Но невежливость — тоже.

Мы галантны и голодны. Слегка заморить червячка позволила лишь креветка да кусок жареной свинины, положенный в коробку сверх японского меню. Теперь банан, яблоко и чай.

На этом я мог бы и закончить рассказ о японском обеде. Но на память пришел инцидент с куриной ножкой. Узнал ли я, как питаются японцы?

Что в тех коробках, завернутых в фуросики, что висят на велосипедах или зажаты под мышкой у рабочего, спешащего на фабрику?

Рис, овощи, в лучшем случае кусочек рыбы — вот обычный обед труженика. Мясо для него — большая редкость. Как показывает статистика, японец съедает в среднем всего полтора килограмма мяса в год. Куриная ножка — я выяснил-таки — стоит двести йен. Семья в пять человек не считается в Японии большой. Каждому ножку — тысяча йен.

А зарплата? Профсоюзы борются за минимум в восемь тысяч йен в месяц. Многие не имеют даже этого.

Японцы привыкли к рису, не сдобренному маслом, редко пьют молоко, почти не знают сливок, сметаны — ведь скота в стране очень мало. Нашего дневного рациона японцу хватило бы дня на три.

Япония — страна малых доз. В свою трубку японец кладет крохотную щепотку табака — гораздо меньше нашей сигаретной порции. Маленькую рюмочку сакэ — подогретого рисового вина умеренной крепости — японец пьет полчаса, крохотными глоточками. Он воздержан во всем. Это воспитано веками лишений, вошло в традицию.

Жизнь в живописной Японии всегда была до крайности суровой. Императорские указы запрещали под страхом наказания простому человеку съесть или надеть то, что доступно самураю. Вплоть до середины XIX века бытовал страшный термин «лишние дети». Только трое детей в семье считались желанными, остальных обычай разрешал уничтожать. Убийство новорожденных было во многих селениях обычным делом…

Можно только поражаться выносливости людей, которые, питаясь впроголодь, отстроили Токио, разбитый в годы войны американскими бомбами, создали великолепные машины, дороги. Страна высокоразвитая, с передовой индустрией постоянно недоедает.

Цены растут. Немалую часть скудного обеда приходится уделять на содержание американских войск, разместившихся в Японии.

Хуже всего живется земледельцу. Он по старой поговорке «не должен ни жить, ни умирать». Недавно на страницу газеты «Асахи» попало письмо девятнадцатилетней девушки, перебравшейся из голодающей деревни в столицу. Вот оно:

«Только раз в месяц крестьяне едят рыбу. Это обыкновенно макрель, самая дешевая. Лучшего блюда у нас пет. Ребенок, получивший кусок рыбы, не съедает его сразу, а сохраняет два-три дня, такая это редкость. Уходя работать в поле, мы берем с собой вареный ячмень, редиску или квашеную сою да еще кувшин с водой. Это и есть повседневная наша пища».

Нет, я ни в чем не собираюсь обвинять японское Бюро путешествий. В автобусе удобно, маршрут у нас такой же, как у всех прочих туристов — у англичан, у французов, у американцев. Цель его обозначается английким словом «сайт-сиинг».

Что значит «сайт-сиинг»? Буквально — «осмотр видов». Понятно, лачужки окраины, демонстранты у парламента— не «вид» для туриста. Ему надо полюбоваться па обезьян в парке Уэно, погулять по саду Хаппо-эн, посетить картинную галерею Мейдзи.

И верно, нельзя покинуть Токио, не увидев всего этого. К сожалению, в парке Уэно нам мешал дождь, у обезьянок не было охоты резвиться на корнях и сучках толстенного дерева-макета в вольере. Уэно — популярное место отдыха токийцев. Часть его занимают клетки со зверями и пестрые палатки — чайные.

Зато в Хаппо-эн мы попали как раз в интервал между набегами дождя. Сад невелик, но кажется очень обширным — таково искусство прославленных японских садоводов, основавших его много столетий назад. Взгляд нигде не упирается в ограду, не находит предела замечательной зеленой композиции, деревья и кусты всюду смыкаются перед вами, и тропы ведут, кажется, далеко-далеко! Нашлось место и для пруда, он причудливо извилист, одна за другой открываются заводи. В них звезды лотосов, белые с оттенком золота, словно тронутые светом встающего солнца. Воин Мидароку, побежденный в бою и сделавшийся каменщиком, поставил вон тот светильник восемьсот лет назад в честь богов. Светильников в саду десятка три; тот, что вытесан Мидароку, имеет форму большого, выше человеческого роста, гриба. Остальные тоже старинные; это по преимуществу четырехугольные каменные лампады, прикрытые острой кровлей. Тысячу с лишним лет стоит башенка-пагода из тринадцати камней. Каждый вырезан в виде кровли, и все они, взгромоздившиеся друг на друга, увенчаны каменным же шпилем. Постройка чудесных, классических пропорций стройная, легкая.

Хаппо-эн привлекает еще и коллекцией карликовых деревьев. Особенно изящны сосенки с Курил. Растут деревья в ящиках, расставленных на длинных столах. Поколения садовников ухаживали за этими старцами-лилипутами двух- и трехсотлетнего возраста.

В галерее Мейдзи мы увидели памятники более позднего искусства. Сперва подумалось, что я на выставке декоративных панно. На высоких, узких полотнах кисть художника нанесла и лотосы, и вишни в цвету, но лишь как обрамление совсем иного, политического сюжета. В той же манере, которую мы сразу воспринимаем как японскую, изображены пушки, броненосцы. Пушки, стреляющие в китайцев, военные корабли в битве с русской эскадрой у Цусимы.

Здесь наша девушка-гид, по имени «Прозрачный ручей», перед тем обстоятельно называвшая нам события эпохи императора Мейдзи, вдруг бросилась бежать. Единым духом она оставила за собой добрую дюжину картин, всю русско-японскую войну.

— Тут… Тут вам незачем смотреть, — проговорила она, розовея от смущения.

Среди нас был историк, доцент университета. Он обратился к девушке и заявил, что мы вовсе не хотим замалчивать прошлое. И к тому же наш народ, как и японский, не повинен в войне. Он говорил долго, книжными фразами, и жестикулировал, как на кафедре, но мы не сетовали на него. Это следовало сказать.

«Прозрачный ручей» кинула доценту понимающую улыбку. Мы не урезали историю. Мы осмотрели всю галерею. До чего же красиво, возвышенно выглядит война двадцатого столетия, написанная в условном японском стиле! Где кровь, где страдания? Разрывы снарядов подобны праздничному фейерверку.

Я спросил у «Прозрачного ручья», есть ли в Токио музеи современной живописи, художественного ремесла. Да, есть, но это частные коллекции, не отличающиеся полнотой. Нынешние картины можно смотреть там, где ими торгуют, — в зале большого универмага.

На другой день мы выехали в Камакуру — маленький городок на побережье. Шоссе лишь ненадолго вырвалось из городских теснин. Кончилось Токио, начался Кавасаки, потом Иокогама, Офуна. В промежутках между городами поля, засаженные овощами, опрятные, как вычищенные коврики, без единого сорняка. Слева медленно, торжественно накатывается океан. В него погрузился обломок суши — островок Эносима, соединенный с берегом тонким, словно канат, мостом. Эносима — маленький пятачок, а чего только нет на нем! Домики селения, сады, нагромождения серых известковых скал, бесчисленные миниатюрные фиорды, а в середине лес. И еще маяк, зверинец, купальни, древний храм…

Когда устаешь от мелькающей пестроты японского пейзажа, емкого до пресыщения, смотришь на океан, спокойный, отливающий металлом под набухшими дождевыми облаками, на редкие точки рыбачьих лодок.

Городок Камакура известен знаменитой статуей Будды. Высота фигуры, отлитой из бронзы, 42 фута, год постройки — 1252. Путеводитель сообщает еще, что желающим дозволено подняться по лестнице внутри Будды и посмотреть на мир через его глаз. Что за охота! Как и пагода в саду Хаппо-эн, камакурский Будда велит человеку просто созерцать. Будда сидит на пьедестале, скрестив ноги, соединив опущенные перед собой руки. Веки его прикрыты. Гений средневекового мастера поразителен! От всей фигуры, даже от складок одежды, местами позеленевшей от времени, веет глубочайшим покоем, мудрой сосредоточенностью. Вокруг статуи как бы зона тишины. Кажется, перестаешь слышать гомон многоликой толпы, снующей вокруг.

Жаль, что к таким шедеврам искусства нельзя пускать зрителей по одному. Несбыточная мечта!

Сегодня тут туристы из разных стран. Стрекочут кино- и фотокамеры. Шумнее всех американцы, им, конечно, непременно надо забраться в голову Будды, чтобы потом хвастаться где-нибудь в Дакоте или Оклахоме.

К Будде приехали японские школьники. Экскурсии, как я заметил, играют существенную роль в воспитании ребят. Девочки в белых передниках, мальчики, напоминающие с виду наших ремесленников, — схваченные ремнями темные гимнастерки, широкие фуражки. Мы, советские туристы, отвлекли их от Будды; милая, живая детвора обступает нас, жаждет значков, автографов, спичечных коробков.

К статуе ведут ряды каменных светильников, аллея деревьев, посаженных во славу Будды императором, принцем или видным самураем. От некоторых деревьев сохранились лишь сухие пни. У самых колен Будды корзины с фруктами, цветы. Это — приношения. Будда привлекает не только туристов, но и паломников.

Из Камакуры мы едем в горы… Программа дня богата. После нее остается легкое головокружение, но на вопрос «Прозрачного ручья» — интересно ли нам в Японии — мы отвечаем единодушно:

— Да, очень, очень интересно.

Огорчает лишь фальшивая экзотика, сочиненная бизнесом. У входа в отель встречает семилетняя девочка в кимоно. Выводит ее к нам администратор в узких брючках и заставляет малышку улыбаться. Вид у нее утомленный и несчастный. И нам жаль ребенка, служащего живой рекламой.

Кимоно не диковина, их полно на улице. Но хозяевам туристского бизнеса этого мало, они то и дело в дополнение к подлинно японскому суют вам бутафорию. В этом стремлении — во что бы то ни стало пересластить— легко усматриваешь замысел — отвести туристу глаза. Внушить, что вся Япония — это переливы шелка, цветы, веера, пагоды…

Однажды за городом нас настигли сумерки. Внезапно вдали, на плече горы, возникли слабые огоньки. Они двигались цепочкой, исчезали в лесной заросли и снова загорались.

— Дети идут из школы, — сказали мне. — С фонариками. Тропинка глухая…

Фонарик — непременная деталь Японии. Он сделан из цветной бумаги, внутри горит свечка или керосиновая лампочка. Фонари электрические украшают магазины, чайные домики, храмы. В ночь праздника фонарики плывут по воде.

Вечером и ранним утром по стране движутся миллионы самодельных детских фонариков. Япония — грамотная страна, родители не пожалеют последних денег, чтобы снарядить ребенка в школу.

Все школьники пишут «сакубун». Это особый, чисто японский жанр учебного сочинения. Сакубун — размышления о самом себе, о своем пути в жизни. Я видел поразительную книгу, вышедшую недавно. В ней напечатаны сакубун учеников одной школы, маленькой школы, заброшенной в лесу.

Книга озаглавлена «Ямабико». Это название школы. А школа названа так по имени лесного духа, который, по преданию, откликается на ваш голос. Так что «Ямабико» — это, если хотите, эхо.

Вот что пишет один мальчик:

«Моя семья самая бедная в деревне. Завтра будет пять месяцев, как умерла моя мама, и я думаю о ней и о всех нас. Завтра я попрощаюсь с Футио, самым младшим. Он учится еще в третьем классе, но делал все, что я велел ему со дня смерти мамы. Как он ни мал, но он ходил в лес собирать топливо и ни разу не жаловался. Я знаю, что и далеко от меня, у наших родственников, он вырастет хорошим человеком. Родные решили, что Цуэко тоже переедет к дяде, но у нее коклюш, и ей надо сперва выздороветь. Ее скоро увезут. Тогда останется нас двое — 74-летняя бабушка, которая еще может стряпать, и я.

Завтра будем поминать маму. Почему люди должны быть такими бедными, как мама? Она ведь никогда не имела денег, как ни работала.

В нашей школе есть дети еще более несчастные. Если мы объединимся, сможем ли мы стать счастливее? Не следует ли нам сплотить свои силы и добиваться?»

Маленький фонарик, с которым автор этого сочинения, тринадцатилетний крестьянский мальчик, ходит в школу, не слишком ярок. Он озаряет тропинку на два-три шага. Но мальчик без страха смотрит вперед.

Желтое поле простирается за чертой Токио. Желтое потому, что растения, посаженные здесь, цветут. Из их корней делают приправу для кушаний. Как мне объяснили, без нее немыслимо приготовить ни «суси» — сырую рыбу с рисом, ни «сукияки» — говядину с грибами и овощами. Посреди поля торчит огромная, высотой с трехэтажный дом, деревянная бутылка. Она зарылась в землю, покосилась и чем-то напоминает брошенную с самолета и неразорвавшуюся бомбу.

На этикетке намалеванное саженными буквами, видное за километр слово — «Виски».

Да, это их работа. Они решили, что после двух атомных бомб Японию можно беспрепятственно засыпать рекламными бутылками, что она открыта для бомбежек гангстерской литературой и фильмами.

Японские кинотеатры делают свой бизнес: киноубийцы, кинограбители ежевечерне атакуют Молодежь. Их вред очевиден. В Токио орудуют сотни шаек. Они состоят чаще всего из подростков, из юношей.

Мы знаем, в Америке есть и хорошие фильмы. Но… Один интеллигентный японец сказал мне:

— Возмутительно! Они как будто задались целью сбывать нам самое худшее!

Меткое замечание!

Здесь я хочу сказать об одном свойстве американской агрессии на фронте культуры: она обесцвечивает искусство, лишает национальности. Так случилось с японскими художниками, попавшимися на приманку разных модных отклонений от здравого смысла и вкуса.

Следуя совету «Прозрачного ручья», я побывал в картинной галерее большого универмага в центре Токио.

— Минако Харада! — услышал я. — О, знаменитая Минако Харада! Мы только что получили.

Энергичный японец, бегло говорящий по-английски, потащил меня к картине. Полотно залито жирными темными полосами — так маляр кладет первые мазки грунта. В одном месте их разрывает круглое светлое пятнышко. Это все. Я вздохнул и посмотрел на японца. Он тоже вздохнул, очень коротко. Или, может быть, просто из вежливости втянул в себя воздух? Так или иначе фирма не разрешала ему подвергать сомнению новаторский талант Минако Харада.

— Ее хвалят в газетах, — сказал он.

Действительно, критик «Джапэн Таймс» от нее без ума. Он утверждает, что Минако Харада блестяще решает своей кистью геометрические проблемы.

— У нас есть Кинуко Эми, сэр.

О ней я тоже читал. Она намерена «сочетать природу и абстракцию». Но где природа? И намека на реальность нет в унылой бессмыслице, которая расползлась по холсту. Те же, что у Харада, густые мазки, нанесенные без всякой видимой мысли, — так художник обычно пробует краски, прежде чем начать работу. Черно сверху, черно снизу, посередине поясок посветлее. Над ним квадрат, очерченный по линейке белым пунктиром.

— Неужели покупают такое? — спросил я.

— Да, сэр.

— Кто же?

— О, у нас часто берут иностранцы, сэр!

Я вспомнил толчею внизу, на первом этаже, у обменных касс. Большим универмагам разрешено обменивать иноземную валюту на йены. Вот почему Кинуко Эми и Минако Харада в таком почете. Они в моде, они добывают для фирмы доллары и фунты стерлингов.

А за стеной магазина, на панели, стоит художник, о котором молчат критики. Судя по одежде, живется ему нелегко. Его картинам нет места в универмаге. Не модно! На акварелях, прислоненных к стене, сверкает, борясь с тучами, солнце Японии, цветет сакура, ветер надувает паруса рыбачьих шхун, шлепает по лужам веселый босой мальчуган.

Нет, я не принадлежу к педантам, порицающем все непривычное, например попытки художника выразить абстрактное понятие в некоей обобщенной, пусть, скажем, символической форме. Сплошь и рядом поиски «левых» пополняют арсенал декоративного искусства, вносят новое в расцветку тканей, в убранство жилищ. Как раз в художественных традициях Японии много декоративного, символического и условного. Все это выросло на национальной почве, принято народом. Но беда, если родная земля с ее красками, страстями, надеждами вырвана из-под ног художника!

Я вышел на улицу. Художник, продающий свои картины, расхаживал, подняв воротник плаща и ежась на ветру. Он не зазывал прохожих — напротив, старался не показать и вида, что ждет покупателя.

— Ученик Каваи Гёкудо, — сказал он о себе. Он хотел сообщить что-то еще, но ему не хватило английских слов.

Гёкудо всю жизнь искал, стремясь обновить классические приемы японской живописи. Картины Гёкудо полны движения. Метет, срывает крышу с дома снежная буря. Кажется, слышишь ее посвист. Хорош и дождь у Гёкудо. Нет, это не традиционные застывшие капли-стрелки старых панно. Капель и не различишь — осенние деревья и мельничное колесо поглощены туманом, в котором, однако, непонятно отчего, угадываешь движение падающей воды. И одна деталь, крупная, четкая, подчеркивает это движение — поток, обильно и бурно стекающий с желоба на крыше. Как будто нет ничего привычно японского, и тем не менее пейзаж не французский, не русский, а именно японский. Чем? Настроением, подбором красок и еще чем-то неуловимым…

Гёкудо не отворачивался от европейских мастеров кисти, изучал их, в одном соглашался, в другом спорил. Один японский интеллигент, говоря о Гёкудо, сказал мне с чувством:

— Мы готовы принять от Запада хорошее, полезное. Но там много такого, что способно только отбить всякий интерес к западной культуре. Нам ведь стараются сбыть самое худшее.

…Я шел по Гинзе. С фронтона мне подмигивала красотка в купальнике. Звероподобный ковбой взял ее на мушку пистолета. С книжного стенда, под эстакадой электрички, взывали обложки переводных бестселлеров.

Вновь и вновь вспоминалась мне деревянная бутылка, воткнувшаяся в поле за чертой столицы. Бутылка с рекламой оглушающего американского виски, уродливая и наглая посреди весеннего цветения.

Прохладно, но все-таки весна. Апрель — месяц сакуры, лучший месяц в Японии, как уверяют гиды и путеводители. На равнине лепестки сакуры уже облетели, любоваться бело-розовыми деревьями можно только в горах.

И мы едем в горы.

Шумит речка. Прошмыгнул под колесами мостик. Чу, звон водопада! Маленькая, словно игрушечная гидростанция врезана в скалистое ложе. Через плотину мчится вода. В Японии нет больших рек, только речки и ручьи. Почти все они в упряжке плотин. Здесь воду ценят так же, как землю.

Выше, выше… Возникает гора. Нет, еще не Фудзи, которую мы все с волнением ждем. Эта без снега. Она вся зеленая, в фестонах кустарников. Эпитет «стройная» как будто не подходит к горе, но ее хочется назвать именно так, до того тонка, вытянута кверху ее вершина. Навстречу, из лощинки, выбегают легкие, чистые облачка. Автобус тормозит. Облачка останавливаются, замирают на фоне горы — это весенняя сакура.

Пейзаж неправдоподобно изящен. Здесь критику-педанту пришлось бы, пожалуй, осудить природу за эстетский изыск и украшательство. В самом деле, перед нами предстает декоративное панно, знакомое по музеям. Оно запомнилось как условность, как некий иероглиф, выражающий Японию. И вот на наших глазах панно до мелочей совпало с натурой. Тот же силуэт горы, тот же рисунок ветвей, те же крыши в ложбине, такое же перламутровое сияние цветов.

Все выше забирается шоссе. И вот, наконец, Фудзи, священная для японцев, запечатленная на сотнях рисунков великим Хокусаи. Погода сегодня пасмурная, но снеговой шлем Фудзи противоборствует тучам, ясный, как огромная жемчужина.

Смотришь на природу и думаешь о характере народа, о его искусстве. Да, между Хокусаи и, скажем, Шишкиным целый континент в смысле стиля и вкусов, но ведь и лес Японии — не шишкинский сосновый бор. Только здесь, в Японии, убеждаешься, каким строгим реалистом был Хокусаи, как верна истине была его кисть. Все у него правдиво: и чарующая сакура, и Фудзи с языками тающего снега, и дом, изображенный прямо-таки с точностью чертежа, с любовным пристрастием к детали, столь присущим японцам. А в Эрмитаже, на берегу Невы, рисунки Хокусаи казались мне мечтой, идеализацией природы! Но, конечно, есть в них и романтика, влюбленность в родные долины и горы, преклонение перед их поразительной красотой.

Сочетание деловитости и романтики — не есть ли это и тенденция искусства, и душевное свойство японцев?

Шоссе, извиваясь, стекает вниз. Поворот — и обнажается озеро, гладкое в безветрии, словно завороженное.

— Хаконэ, — говорит «Прозрачный ручей».

О, если бы мы понимали язык, она прочла бы нам стихотворения о Хаконэ. Поэты с древнейших времен воспевают его. Есть и народные песни о Хаконэ…

«Прозрачный ручей» оборачивается к своей помощнице. Она может спеть, если нам угодно.

Зовут помощницу «Лепесток лотоса». Она с милой улыбкой встречала нас, стоя у подножки, а когда шел дождь, раскрывала хрустящий, пахнущий воском и медом зонтик. Это крепкая деревенская девушка, широкая в кости, низенькая, смуглая. Плотно облегает ее синий фирменный жакет. Из-под пилотки выбиваются черные локоны, подрезанные коротко, по моде. Тысячи таких молодых, аккуратных, любезных японок работают в конторах Токио.

Рукой, одетой в нейлон, «Лепесток» берет микрофон и держит его грациозно, как вазу.

— О, светлое озеро Хаконэ, — поет она. — Ты прекрасно всегда, под ликом солнца и в серебре луны, в месяц сакуры и в месяц сливы. Горе тому, кто уйдет и забудет тебя. Счастлив тот, кто вернется к родным берегам.

Мы притихли. Это очень старая песня. Она звучала задолго до того, как на берегу озера, в миниатюрном городке, появились ларьки с кока-колой и жевательной резинкой. Мелодия непривычна — из крутых взлетов и падений. Поначалу она режет слух. Наверное, у себя дома я не понял бы ее язык, выключил бы радио. Но тут я слушал и глядел на цветущую сакуру, она словно пыталась накинуть на вечернее озеро свой утренний румянец. И вдруг я почувствовал, что такой и должна быть песня об озере Хаконэ. Вода, горы, цветущая вишня — одно целое с песней. Острее видишь, слушая ее. И она уже не чужая мне. Она покоряет, входит в сердце.

Голос затих, как бы отдаляясь. «Лепесток лотоса» стала опять обыкновенной столичной девушкой, одетой по-европейски. Словно не она пела сейчас!

Мне хочется узнать о ней побольше. Увы, она говорит только по-японски! Я расспрашиваю старшую. Откуда родом певица, где училась?

— Она кончила школу гейш, — сообщает самым обыденным тоном «Прозрачный ручей».

Гейша! Так вот она какая… Разумеется, мы глядим па девушку во все глаза. Между тем в судьбе ее все просто и буднично. Родилась недалеко от Токио, близ Мито. Отец — бедный рыбак, ему трудно было насытить восемь ребят. Они с отроческих лет уходили на заработки. «Лепесток лотоса» училась в начальной школе, потом уехала в Токио. Еще в деревне она прослыла певуньей. Ей повезло: ее приняли в одну из многих школ, устроенных при ресторанах.

Что требуется от гейши? Это девушка, умеющая принять и развлечь гостя. Она знает, как подать на столик еду, сакэ или чай, а если нужно, то проделает по всем правилам чайную церемонию. Гейша садится на циновку рядом с гостем, угощает его, занимает болтовней. Приезжему из провинции она расскажет столичные события и сплетни, посоветует, где провести время. Она приветлива, но не назойлива. По желанию гостя она споет, сыграет на сямисене — японской гитаре с шелковыми струнами.

«Лепесток лотоса» попала в хороший дом, где посетители ведут себя с девушками пристойно. Это опять-таки большая удача. Правда, старики в деревне не порицают девушку, которая продает себя. Лишь бы приносила в семью деньги! Но теперь молодежь относится к этому иначе. Дурные дома еще есть, хотя закон и запрещает их. Вон в Иокогаме в барах иностранным морякам прислуживают полураздетые японки, завлекают к себе… У «Лепестка лотоса» есть жених, Сато, которого она любит. Они познакомились сами, не спрашивая родителей, и поженятся, когда он кончит институт.

Вообще «Лепесток лотоса» родилась в счастливый день. То, что ей удалось поступить в Бюро путешествий, — редкое везенье. Подруги завидуют ей, А главное, «Лепесток лотоса» в состоянии помочь немного своему жениху-студенту. У нее есть свои деньги.

Конечно, он стыдится. Ему неловко брать деньги у девушки. Он смешной и славный, ее Сато. Учиться ему еще три года. Понятно, пока он не кончил, жениться им нельзя. Почему? Очень просто: замужних женщин обычно увольняют.

Такова история гейши по имени «Лепесток лотоса», услышанная мною от ее сослуживицы.

Между тем только третьего дня я отправил жене радиограмму с теплохода: «Тронуты горячим приемом Японии без рикш и без гейш». Выходит, поспешил. Правда, гейша — отнюдь не оперная Чио-Чио-сан, в облике ее много нового. Но все-таки гейша… А как насчет рикш?

У рикш — в отличие от такси, которые все время на ходу, — есть в Токио стоянки. Трех рикш — не велорикш, а именно рикш — я застал у отеля «Империал», посещаемого иностранцами. Жилистые парни в ковбойках, в стоптанных башмаках ждали седоков. От экипажей на меня повеяло полузабытым Ярославлем. Извозчичья пролетка, вернее, полпролетки — один задок с откинутым кожаным верхом. И оглобли, в которые впрягается вместо лошади человек.

— Мистер! Ком, ком! — закричали рикши. Узнав, кто мы, один предложил покатать нас даром. Нам стоило большого труда отказаться. Рикша обиделся, но Игорь Петрович тотчас утешил его. Наставил фотоаппарат и снял группу наших туристов с рикшами на фоне колясок.

— Москва! — восклицали японцы. — О, Москва вери гуд! Дружба! Гуд!

В столице рикш осталось мало. Трамвай, такси и даже велорикша стоят дешевле, да и везут быстрее. Чаще всего рикшу нанимает американец. Из японцев разве что состоятельный господин старого закала возьмет рикшу для неторопливой прогулки где-нибудь в районе вилл.

— Япония удивляет вас, — сказала мне «Прозрачный ручей». — В России все иначе, правда?

Дневное «сайт-сиинг» кончилось. Девушка спешила домой. Мы с Игорем Петровичем вызвались проводить ее, чтобы продолжить беседу.

— У нас смесь, — улыбнулась она. — Восток и Запад— все перемешалось… На улице и дома… О, вы не представляете, сколько из-за этого хлопот!

— Какие же?

— Мамы у нас нет, я хозяйка. Папа и младшая сестренка заказывают на обед японское, а братья — пуд-динг. Ну, у меня расписание: два дня едим по-нашему, день по-западному. А футоны! Их же надо сушить… Братья каждый раз шум поднимают.

Футон — широкое, толстое цветное одеяло. Климат Японии влажный, одеяла на полу, на циновках сыреют, особенно в каменных домах.

— Я сама понимаю, футон на балконе седьмого этажа — не лучшее из зрелищ. Братья ругаются, когда же, говорят, мы перестанем показывать всему городу свои постели! А что делать? Не переселяться же обратно в деревянный домик! Папина служба в центре города, моя тоже…

— Обстановка у вас японская?

— Нет, только у папы и у меня с сестрой. Мальчики спят на кроватях, уроки готовят за столом.

— В самом деле смесь, — сказал я. — А одежда? Вы носите кимоно?

— Да, вечером, когда гости. В театр, конечно, в кимоно. А на службе, на улице европейский костюм удобнее. Папа всегда дома в кимоно, и даже мальчики. Вам нравится наше кимоно?

— Очень, — сказал я.

Кимоно идет японке. Она волшебно хорошеет в нем. Правда, хлопот оно доставляет массу. Во-первых, нелегко надеть его и затянуться широким поясом «оби». Он стягивает так, что трудно съесть лишний кусок, трудно вздохнуть. Туалет японки вообще сложен. Он отнимает не меньше часа. Умываясь, не три лицо руками или полотенцем. Мокрой ваткой, а потом сухой. Затем клади белила, румяна, пудру. Соорудив прическу, сумей сохранить ее, спи не на подушке, а на валике. Ко всему этому еще сандалии…

Японские сандалии твердые, не гнутся, походка в них семенящая, медленная. Поэтому в наши дни стиль нередко нарушается — из-под кимоно видны чулки и туфли-лодочки.

Туалет мужчины проще. Черное мужское кимоно не стесняет движений, его приятно надеть после рабочего дня. Мало сказать, что японец дома отдыхает. Он меняет ритм жизни, совершенно отключается от спешки, от темпа жизни современного города.

Спасибо «Прозрачному ручью», она помогла мне соединить разрозненные, пестрые впечатления от японского быта, накопившиеся в первые два дня, увидеть неповторимые его особенности. Да, японец живет как бы в двух мирах. Представьте себе, что вы, вернувшись из лаборатории или из цеха, наполненного машинным гулом, поднимаетесь по ступенькам резного крылечка в русский терем-теремок, с лавками, полатями. Это ваш дом. Вы спите на печи, едите деревянной ложкой, берете соль из деревянной солонки — ящика с расписной крышкой. На вас кафтан…

Фантастично? А для японца нет ничего естественнее. Каменных многоквартирных домов немного, да и в тех весьма обычны циновки. Подавляющее большинство японцев обитает в деревянных постройках национального типа, сложившегося много веков назад.

Нет дома без «токономы» — алтаря красоты. В углу, как мы видели позавчера в Иокогаме, — вазочка с цветами и картина. Непременно одна картина, вторая была бы лишней. Цветов в вазе самое большее три. Суровую норму нарушать нельзя, так как излишество рассеивает внимание, а для постижения прекрасного необходима сосредоточенность.

Наслаждение прекрасным доступно каждому — вот неписаный девиз скромного японского жилища. Не надо быть богатым, чтобы суметь украсить свой быт.

В комнате краски мягче, скромнее, чем на суматошной, испещренной вывесками улице. Стена дома, обращенная к саду, непременно раздвижная. И японец держит ее открытой в теплое время, добиваясь слияния с природой, завещанного учителями прошлого.

От ветра он закроется ширмой. Тени листвы на ширме нежные, туманные — распространенный мотив в японском искусстве. Он вдохновлял многих создателей панно.

Отношение к природе в Японии восторженное. По вечерам видишь на улицах людей с зелеными саженцами, с лопатами. Они были за городом, выкопали там растения и бережно, ласково несут их к себе. Сотни тысяч токийцев выезжают в горы любоваться цветущей сакурой. Всю страну охватила кампания «Больше цветов». Десятки тысяч воздушных шаров с семенами разлетелись по Японии, чтобы засеять ее цветами…

Украсить свой сад карликовыми деревьями может только богатый японец. Бедняк любовно ухаживает за каждым растением на своем крохотном участке. И здесь любая мелочь предуказана традицией. Если у тебя есть светильник, то поставь его обязательно под деревом, да так, чтобы одна ветка свешивалась, едва касаясь островерхой кровельки. Камни в саду, направление тропинок, планировка насаждений — все подчинено эстетическим нормам.

Буржуазные авторы силятся доказать, что в японском быту сильны веления религии. Это неверно. Формировали жилище японца именно светские люди: строители, архитекторы, художники. Знаменитая чайная церемония, которой посвящены тома исследований, тоже не религиозна в своей сущности. Среди создателей ее много завзятых атеистов, как, например, Дои Тойотаки, бунтарь, враг клерикалов. Вот одна из его «танок»:

Что же такое чайная церемония? В книгах русских путешественников она только упоминается, и я подробно расспросил о ней у «Прозрачного ручья». Это ритуал, выполняемый обычно в честь почетного гостя. Женщина не спеша, по одному предмету, вносит в комнату чайник, чайницу, ложки, кисточку. Заученными движениями перетирает все это полотенцем, потом кладет в чашку гостя две ложки зеленого чая, сбивает его кисточкой в кипятке, пока не образуется пена. Берет чашку левой рукой — непременно левой — и с поклоном подает гостю. Пьющие чай тихо, задумчиво беседуют, так тихо, что мягкий стук чашки, опускаемой на стол, и звон ложечки отчетливо слышны. Женщине надо усвоить не только тридцать семь операций церемонии, чередование поз, улыбок, жестов — вся обстановка приводится в соответствие с актом чаепития. В вазочке уже не букет, а один скромный белый цветок. Чашки самые простые, из дерева или грубого фаянса. Чай не подслащивают.

Нехватка лучше, чем излишество, — так учили философы, основатели чайной церемонии. Надо находить радость в простом. Конечно, теперь традиция отступает перед новшеством, хочется конфет, печенья.

— У меня и так времени не хватает на хозяйство, — вздыхает «Прозрачный ручей». — Я же работаю и учусь.

Все подчинено суду современности. Одно живуче, другое обречено на скорый слом. Жаровня с углями, вделанная в пол, немыслима в многоквартирном доме, в центре Токио. Каменную стену не раздвинешь в сад.

— Но мы защищаем свое хорошее… Ведь наша цель не беднеть, а обогащаться.

Да, я согласен с «Прозрачным ручьем»: надо беречь и развивать чувство прекрасного, заложенное в традициях. Используя национальное, искать новых форм.

— Ради этого я и учусь, — говорит девушка, — в Институте составления букетов.

Нет, я не ослышался, именно букетов. Неужели этому надо обучать в институте? К тому же велик ли букет — всего-то три цветка! Однако не так-то просто подобрать цветы на все случаи жизни. Целая наука. Но название института в сущности условное — программа его гораздо шире. Тут и рукоделие, и кулинария, история живописи, музыки, уменье обставить квартиру и провести праздник. Скажем, фестиваль кукол, дни созерцания цветущей сакуры, сливы, ночи полной луны.

Таких учебных заведений — институтов, училищ, курсов— в Японии множество. И вот что важно — это лишь часть системы эстетического воспитания, даваемого во всех школах с первого класса девочкам и мальчикам.

На предприятиях Японии действуют рабочие театральные советы. Они закупают билеты, устраивают обсуждение спектаклей. В одном Токио в советах состоит восемьдесят тысяч человек.

Кстати, они каждый раз энергично готовятся к встрече советских артистов…

Читатель поставит мне в упрек нестройность изложения. Я уже касался искусства, и вот теперь опять… Что делать, быт от искусства неотделим. Оно стало едва ли не главной отрадой в бедной стране. Множество японцев учится красиво писать иероглифы, чтобы украсить комнату полоской бумаги с изречением мудреца. Многие состоят в поэтических объединениях, участвуют в журналах, печатающихся часто на гектографе, в конкурсах на лучшее стихотворение: на пятистрочную «танку», на трехстрочную «хокку», самую сжатую из поэтических форм.

— Какие у вас планы? — спросил я девушку. — Что будете делать после окончания?

Вот это — главная забота «Прозрачного ручья». Институт дает право преподавать. Но, понятно, не гарантирует работу. Хорошо, если удастся благодаря знанию французского языка сохранить место гида. До замужества… О, трудно быть женщиной!

Что я мог сказать ей? Она застенчиво пожала мне руку, отошла и тотчас же исчезла в толпе, среди таких же спешащих, озабоченных девушек. Тоненькая, чуть сутулая от занятий, с пачкой книг, завернутых в фуросики.

Над крышей домика, привязанные к высокому шесту, трепещут две длинные яркие бумажные рыбины. Они поразили нас еще в первый день, в Иокогаме. Теперь мы уже начинаем понимать язык японской улицы. Близится день мальчиков. Судя по числу рыб, мальчиков в том доме двое.

Символ мальчика — карп, рыба упорная, способная плыть против самого сильного течения.

Цветок мальчика — ирис, скромно пахнущий ирис на стройном, крепком стебле. В праздничный день букетик ирисов появится в «токонома».

Мать приготовит сыну любимое блюдо. Соберутся приятели… Нет, никакой пышности, никакой мишуры. Девочкам, тем дарят кукол, разодетых в яркие платья. Свой день — Фестиваль кукол — девочки проводят, играя в куклы, украшая комнату. Мальчику дарят лук и стрелы, футбольный мяч. Или электрического робота, который ходит по столу, сверкая глазами. Даешь ему палочку, он послушно ее несет.

Одного японского мальчика я особенно хорошо запомнил. Я увидел его на улице. Востроглазый, в опрятной курточке, он шел в школу. Таких малышей, как он, у нас обычно ведут за ручку. Сосредоточенный шестилетний японец шагал один. На остановке он влез в трамвай. Я нарочно вошел следом, мне захотелось узнать, как он будет себя вести. Он ничуть не растерялся — очевидно, он ездит в школу самостоятельно каждый день. К курточке пришит целлулоидный карманчик. Кондуктор вытащил оттуда сезонный билет, пробил штемпелем и вложил обратно.

Нет, отец и мать никогда не водили его в школу. Это было бы позором! Понятно, показать дорогу малышу надо. В Японии это делается так: новичков поручают мальчику постарше, брату или соседу. Но только на первый день занятий! Наутро первоклассники отправляются сами.

Как и всюду в мире, у ребят бывают потасовки. Новичку иной раз крепко влетит. Но он не заревет. Пусть ему больно, очень больно, но разве можно выказать это на людях! Самообладание, выдержка прививаются с ранних лет.

— Я третий год живу в Японии, — сказал мне работник нашего консульства. — Ни разу не видел ребенка, плачущего на улице.

— У меня на шесте три карпа, — сказал мне с гордостью рабочий, гостивший у нас на теплоходе. — Три сына! Ох, тревожно мне за них…

Щуплый, сам похожий на мальчика, отец был в прошлую войну солдатом, контужен на Филиппинах, Он не хочет видеть своих сыновей в военной форме. Нет, нет!

Теперь в школе мальчиков уже не донимают, как прежде, муштрой, дуэлями на палках. Вряд ли кто в школе открыто станет прославлять войну, самурайскую смерть за императора. И все же отец не спокоен за судьбу сыновей…

Вопрос этот часто звучал в нашем автобусе.

— Они были когда-то, — смеялась «Прозрачный ручей». — Давно-давно!

— Сейчас нет?

— Что вы! Анахронизм!!

— Харакири кто-нибудь делает?

— Мы и слово это забыли! Нет, нет…

И верно, о харакири, чисто самурайском способе кончать счеты с жизнью, нынче не слышно. Репортерам «Асахи» такая сенсация не попадается. Последние харакири были совершены осенью 1945 года, в день капитуляции Японии. Несколько самураев из высших военных вспороли себе животы на площади перед дворцом императора.

— С тех пор не осталось самураев, — уверяют нас гиды. О, пусть призрак коварного самурая не смущает туристов, не отвлекает их от «сайт-сиинг»!

Однако нам вспоминалось читанное и слышанное о японской монархии, о военщине, о ее огромном влиянии. Император — живой бог, потомок Аматерасу, богини солнца. Отсвет его сияния лежит на самураях. Офицер — человек высшей породы. Он мог вмешаться в любой спор на улице, в трамвае, мог остановить прохожего и сделать замечание, потребовать услуг. Слово офицера — закон всюду, не только в казарме.

Каста самураев с ее средневековыми обрядами, ритуалом посвящения была еще более закоснелой, обособленной, чем офицерский корпус у пруссаков. Сложился даже язык самураев, малопонятный для окружающих.

Неужели же самурайство, зловещая гора, сооружавшаяся историей много столетий подряд, разом и бесследно растаяло в осенний день 1945 года?

Правда, изменения произошли огромные. Факт бесспорный— почва Японии, обожженная двумя атомными бомбами, оказалась неблагоприятной для отравы реваншизма. Из Германии постоянно доносятся вопли ободренных долларами вояк, в то же время в Японии как будто тише… Но ведь из тех, кто насаждали «новый порядок» в Азии, кто разбойничали в Китае, в Корее, в Индонезии, многие еще живы и вряд ли сделались кроткими, раскаявшимися агнцами. Именно они, поощряемые из-за океана, и поднимают голос.

Возле парка Уэно я как-то видел военный «джип». Газеты объяснили мне: там дежурят вербовщики добровольных «войск самообороны», разрешенных взамен армии. Молодежь не хочет идти в солдаты, в войсках недобор, а в парке Уэно, на скамьях, спят безработные.

Тут милитаристы и надеются поживиться. Но им не везет.

«Джип» все же ждет. Авось удастся подцепить какого-нибудь парня, одуревшего от голода.

Впрочем, это зрелище не для туристов. Для них в парке Уэно мирно резвятся обезьянки.

В холле гостиницы, в стороне от стеклянных полочек с выставочными товарами универмагов, есть тихий уголок с мягкими креслами. Впрочем, в тот час там было шумно. В компании приезжих американцев выделялся один, тощий, нервный, с кислой усмешкой, дергавшейся на лице.

— Уж я-то знаю Японию! — восклицал он с раздражением. — Я сам полуяпонец.

Мне случилось сесть рядом с ним. Он заметил мой вопросительный взгляд и прибавил:

— Моя жена японка.

Как выяснилось потом, связи у мистера Эндрюса с Японией вообще весьма тесные. Он представитель обувной фирмы, которая вот уже полтора десятилетия стремится завоевать японский рынок. В первые годы после войны это как будто удавалось. Потом дела пошли плохо. Японцы, нисколько не считаясь с интересами мистера Эндрюса и фирмы, ходят в тэта отечественного производства. Тем не менее он любит Японию, любит, хотя она редко радует его теперь.

— Сэмрэйз, — сказал он. — Вчера я видел сэмрэйз.

Я понял его не сразу, так невнятно прозвучало в американском произношении «самураи». Мистер Эндрюс был на храмовом празднике где-то за пределами столицы. Там несколько столетий назад жрецы вылечили принца, заболевшего в пути. С тех пор, в годовщину, устраивают шествия в старинных костюмах. Среди участников есть и настоящие самураи, по крови.

Мы не раз проезжали мимо храмов. Нет-нет и мелькнет за окном автобуса, в проеме между домами, странная гирлянда — клочки белой бумаги, насаженные на канат. Значит, там, в глубине двора, храм. Храмов масса, больших и крохотных. Но сильной религиозности я не заметил.

Я спрашивал японцев, принимают ли они всерьез пантеон синтоистских богов во главе с Аматерасу, спустившейся с неба верхом на белой лисице. Верят ли в богов богатства и бедности, науки и музыки, в богов риса, фруктов, рыбы, в духов леса, реки, моря? Мне отвечали улыбками. Красивые легенды, вот и все. Многие божества, как, например, ТенниоМагокоро в универмаге Мит-цукоси, известны как эмблемы торговых и промышленных фирм.

— Я не религиозен, — слышишь нередко. — Но я бываю на храмовых праздниках. Они очень украшают жизнь.

Извещения о храмовых, так сказать, мероприятиях публикуются в газетах ежедневно, наряду с программой радио и телевидения. Названия празднеств заманчивые, поэтичные, — например, «возжжение фонарей», «фестиваль терновника», «процессия лодок». Бывают и фестивали музыки, танцев, стихосложения. Храмы — центры народных торжеств и увеселений, которые нередко уже утратили религиозный характер.

— Я могу назвать один интересный храм, если вам любопытно. Тоже процессия. Шествие начинается, как только на мосту покажется гонец от императора. Нет, не артист. Гонец в подлинном смысле… А вы откуда?

— Из Советского Союза, — ответил я.

Он вскинул брови.

— Тогда зачем вам самураи? — спросил он. — Вы хотите, чтобы они сделали нам второй Пирл-Харбор? Ха-ха-ха! Я шучу, ей-богу, шучу!

— Конечно, шутите, — сказал я.

— Вы турист? Ах, с пароходом! Правда, что вас триста человек? Такое путешествие стоит денег, а? — проговорил он с уважением. — Ну, и что, каковы ваши впечатления? Э, не та стала Япония! Я не узнаю Японию.

Я спросил, что огорчает его в нынешней Японии. Мистер Эндрюс ответил, что он уже устал говорить о политике. Кругом все говорят о политике…

На этом и закончилась наша беседа. Но мне кажется, я знаю, чем недоволен мистер Эндрюс и подобные ему «полуяпонцы», выступающие, в частности, на страницах «Джапан Таймс» и «Майнити» — газет на английском языке, выходящих в Токио. Эти господа постоянно распинаются в своей любви к Японии. Они не постесняются даже выругать своего соотечественника Хитчкока — чего лезет со своими вульгарными фильмами, столь чуждыми японскому духу! Эндрюсы рядятся в кимоно, через силу восхваляют сырую рыбу с соевым соусом. Когда же на экраны вышла японская картина «Император Мейдзи и русско-японская война», с явной антирусской, реваншистской направленностью, эндрюсы встретили ее овацией.

Правда, вооружать японских фашистов до зубов эндрюсы побаиваются. Роль ударного отряда агрессии отведена западногерманским последышам Гитлера. Память о Пирл-Харборе слишком жива, и стремянным в Японии поручена более скромная задача — охранять от японского народа американские базы.

Дело нелегкое! Кислую мину мистера Эндрюса легко понять: как раз во время нашего пребывания в Токио было опять неспокойно. Толпы японцев подступили изданию парламента, требуя разорвать постыдный договор с Америкой, очистить родную землю от чужих аэродромов, от чужих солдат.

Сегодня вечером мы отплываем. Пора сказать друзьям «сайонара» — до свиданья.

В последний раз едем по улицам Токио. Столица в лихорадке. Требования сместить премьера Киси, ликвидировать американские базы в Японии раздаются все громче.

Цепочка наших автобусов — их девять, по числу групп — останавливается в центре Токио, у парка Хибия. Парк очень чистый, просторный, светлый. Деревья посажены негусто, бархатные газоны доступны солнцу.

Мы выходим поразмяться и сразу оказываемся в толпе гуляющих. Завязываются знакомства — улыбками, пожатием рук. Идут беседы — почти без слов. Пожилой мужчина, тыча пальцем себе в грудь, произносит: «Токио», — потом вопросительно смотрит на меня. Я отвечаю:

— Ленинград.

— О, балет… Ленинград, балет…

Он пытается объяснить мне, что пойдет на спектакли нашего балета. Я видел очередь за билетами, она огибала целый квартал.

Игорь Петрович, разумеется, фотографирует. Толпа между тем растет. Мелькает красный цвет: полотнище на древке, исписанное иероглифами. Вот еще одно…

Да тут, оказывается, место сбора демонстрации! А иероглифы на кумаче означают: «Долой правительство Киси!»

Советский турист — и рядом с таким плакатом! Надо же так, чуть было не вмешались во внутренние дела Японии.

Наши автобусы двинулись дальше. Следующая остановка на Гинзе, возле универмага, где надо купить сувениры.

А тем временем из парка Хибия и из многих других парков, скверов, кварталов демонстранты шагали к парламенту. Токийцы и жители других городов, участники «маршей мира».

Шли молодые и старики, мужчины и женщины. Я вспомнил мистера Эндрюса — вот где причина его раздражения! Да, ничего похожего на прежнюю японскую покорность. Ведь недавно, полтора десятка лет назад, люди безропотно повиновались окрику офицера или полицейского, а при появлении на улице императора падали ниц, чтобы не ослепнуть от сияния потомка богини Аматерасу.

Японская женщина, раньше семенившая позади мужчины на расстоянии шести шагов — так предписывал обычай, — теперь шагает рядом с мужем, братом, товарищем по работе.

В память о тех бурных днях в Токио у меня остался значок, подаренный мне на улице. На нем изображена бумажная птица. Это журавль, сложенный руками девочки, умиравшей от лучевой болезни.

Журавль, по преданию, живет тысячу лет — это символ здоровья, долголетия. Как многие больные дети в Японии, маленькая девочка в Хиросиме мастерила журавликов. Ей помогали соседи. Комната, где лежала девочка, была завалена журавлями. Но девочка умерла. А ее бумажная птица получила долгую жизнь: она стала в Японии эмблемой борцов за мир.

…Мы покидаем Японию. Цветные бумажные ленты, соединяющие теплоход с берегом, натягиваются, разматываются, друзьям не хочется расставаться с нами. И нам жаль, слишком короткой была встреча.

— До свиданья, друзья! Сайонара!

Последнее ответное «сайонара» посылает нам мигающий маячок на волнорезе. Мы выходим в открытый океан, и сразу же начинается качка. Она гонит нас в каюты, бросает на койки. Говорят, где-то в соседнем квадрате тайфун.

— Кошмар, а? — вопрошал Игорь Петрович, лежа пластом на койке. — Вестибулярный аппарат подвел, негодяй!

— Какой, какой? — отозвался я. Гулкие шлепки волн о борт заглушали слабый голос моего соседа.

— Центр равновесия, — донеслось до меня. — Аппарат, который…

Да, я тоже проснулся с тяжелой головой и, несмотря на утренний час, встать не решился. Задраенный иллюминатор не позволял видеть бушующие валы, зато в воображении возникало нечто жутко-прекрасное, вроде «Девятого вала» Айвазовского. Полотенце на крючке, смирное, ласковое мохнатое полотенце превратилось в маятник, зловеще отсчитывающий набеги океана. Вверх-вниз. То голова проваливается в пустоту, то ноги. А этот, как его, вестибулярный аппарат не работает. Вышел, подлец, из строя. Вестибулярный, вестибулярный… Тьфу, привязался!

— Возьмите отвертку, — сказал я.

— Зачем?

— Подкрутите его… Ваш аппарат.

— Как вы можете шутить! — простонал Игорь Петрович, — Кошмар!

Стыдно признаться, мне хотелось подразнить сокают-ника, вывести его из себя. Возможно, мы поссорились бы, но в эту минуту бархатно прозвучал гонг.

Несомненно он обладает волшебной силой, гонг, созывающий к столу. Я встал. Океан тотчас же толкнул меня к стенке. Пока я размышлял, как мне быть дальше, океан изловчился, отлепил меня от стены и попытался бросить обратно на койку.

Я все-таки удержался на ногах. Игорь Петрович, не меняя положения, скорбно следил за моим единоборством с океаном. Особенно трудно было попасть в брюки. Держа их перед собой, я исполнял по воле волн некий фантастический танец. Океан коварно подталкивал меня к койке. Была минута, когда я готов был сдаться.

— Товарищи туристы! — раздался вдруг голос в репродукторе. — Почти вся первая смена завтракает. Двое не явились.

— Слышите? — крикнул я Игорю Петровичу. — Это же мы!

В коридоре океан играл мною, как мячиком, я отскакивал от одной стенки и ударялся о другую. Добравшись ценой больших усилий до ресторана, я обнаружил, что меня обманули: завтракало не больше десятка туристов. Что ж, бывает и ложь во спасение!

Стул был прочно привинчен к полу, тут уж океан ничего не мог поделать. Попытки сбить меня со стула успехом не увенчались. Океан как будто сконфузился. Он оставил меня в покое и занялся стенным шкафчиком. Должно быть, думал, что там посуда. Однако посуду предусмотрительно убрали, и океан зря распахивал дверцы шкафчика и тряс его.

В конце концов океану наскучило озорничать. Он плотно закрыл шкафчик и уже не трогал его.

Я вышел на палубу. Ночью волны хлестали через борт, и теперь от пропитанной водой парусины шезлонгов поднимался пар. Ветер раздавал облака, изорванные об острые зубья японских гор, красневших вдали, и расчищал дорогу солнцу.

— Затихла Клара, — услышал я.

— Шлейфом зацепила.

Мимо меня прошагали, разговаривая, двое мужчин в просторных полотняных курточках. Легкая, очень удобная и изящная форма у моряков нашего торгового флота! Заинтригованный таинственной Кларой, я двинулся за ними.

Оказалось, что «Клара» — это тайфун. Не знаю, кто был первый радист, давший тайфуну женское имя и основавший обычай, ныне общепринятый. Я старался представить себе этого парня. Он, конечно, спешил: ведь известие об опасности надо передать как можно скорее. Наверняка он обладал чувством юмора, столь украшающим человека в трудную минуту.

«Уорнинг» — так начиналась радиограмма, полученная на нашем теплоходе вчера вечером. В ней сообщалось о рождении «Клары». Квадрат карты такой-то, направление норд-норд-ост, столько-то градусов… «Уорнинг» — значит предупреждение. За ночь оно поступало несколько раз, и вахтенному штурману выпала нелегкая задача — избежать встречи с «Кларой».

Самое страшное — угодить в центр тайфуна. Позже мы узнали, что «Клара» натворила немало бед на побережье Японии. Огромные волны затопили несколько деревень. На рифах погиб пароход. Но такие катастрофы теперь редки. Зная маршрут и скорость тайфуна, можно свернуть с его пути.

Мчащиеся по эфиру предупреждения — лишь результат неусыпной деятельности метеослужбы, действующей на всех морях и океанах. На каждом морском судне два раза в день измеряют давление, скорость и направление ветра, температуру воздуха и воды, волнение и т. д. На береговых станциях эти данные обобщаются, и суда получают сводки погоды.

Слушая Константина Петровича Мотузова, нашего старшего штурмана, я разглядывал внутренность рубки, очень похожей на лабораторию, так много тут приборов. Как внимательные, безмолвные помощники, сгрудились они у стола, на котором лежит карта с карандашной чертой курса. Радиолокатор, эхолот — измеритель глубины. Большой гирокомпас стоит в соседнем помещении, в ходовой рубке, рядом со штурвалом, а здесь, у штурмана, репитор, то есть «повторитель», — маленький компас, врезанный в стол. Он всегда перед глазами. Лаг, отсчитывающий скорость хода корабля, находится за кормой, в воде, а здесь, над столом, счетчик, добросовестно сообщающий показания лага. А вот прибор, вычерчивающий черную волнистую линию на ленте разграфленной бумаги. Здесь видно малейшее отклонение нашего теплохода от курса, вызванное ветром или течением.

В начале тридцатых годов, когда Константин Петрович, тогда юный выпускник мореходного училища, впервые встал на вахту, рубка корабля выглядела совсем иначе. Магнитный компас, секстан для определения места в море по небесным светилам — вот и вся техника.

Читатель, мечтающий о романтике моря, пожалуй, поморщится — где же борьба со стихией? Борьба не упразднена, но человек лучше вооружен для нее. За окном рубки тот же бескрайний океан, постоянно рождающий штормы и тайфуны. Мне думается, механические помощники штурмана лишь обогащают романтику моря. Романтика человеческой слабости стала романтикой силы. И быть может, лучше всех выразил эту перемену тот безвестный радист, который улыбнулся в лицо тайфуну и впервые назвал его именем знакомой девушки — Клары или Бетси, Жанетты или Мадлен.

Впрочем, здесь не только романтика моря. В коротких словах радиограмм взаимная забота многих людей разных наций, на суше и на кораблях.

…К вечеру океан совсем присмирел. Туристы в салоне говорили о пережитом. Полная дама твердила командирским басом:

— С меня довольно. Вот приедем в Шанхай — и с первым же поездом домой.

— Что ты, Шура, как пе стыдно! — уговаривал ее муж. — Это разве качка! Семь баллов всего!

Собиратели марок, монет, значков хвастаются своими приобретениями. Один турист демонстрирует наклейку для чемодана, полученную в токийской гостинице. Против такого микроба — микроба наклеек — иммунитета нет еще ни у кого. Турист протянул наклейку мне, я легкомысленно взял и подержал несколько минут, не ведая, что новая болезнь сразит и меня, и многих других…

Стремительно опускается ночь. А наутро те же красноватые горы справа. Крутые, островерхие, с темными пятнами зелени. Но вот береговая линия рвется, распадается на острова. Это в сущности отдельные горы, торчащие из океана. Одна показывает лишь макушку, другая вся наружу, с подножием, на котором уместилась рыбацкая деревня. Есть островки голые, без единого деревца— конусы застывшей лавы. А вот Куросима — вулкан, еще не утихший. Над кратером висит неподвижное серое облачко.

Температура воздуха плюс двадцать один, воды— плюс двадцать пять. Теплоход поворачивает к западу. Мы огибаем южный конец Японии, архипелаг Кю-сю.

Впереди — Китай.

— До Шанхая еще долго, — сказал мне старший штурман. — Знаете, каково идти по Хуанпу?

— Нет, не знаю, — ответил я.

— Джонки, сампаны… Их же видимо-невидимо. Река кишмя кишит.

Пока мы еще на Янцзы. Кругом вода шоколадного цвета, спокойная, как в лагуне. Великая река несет несметный груз песка и ила. На горизонте тонкая, очень ровная полоска земли. Клубочек дыма над фабричной трубой, еле различимой. Я смотрю туда, потому что, вероятно, там и начинается Шанхай.

Есть названия на карте, которые тревожат, как давнишнее обещание. Шанхай! Гигантский город, прибежище кораблей из всех гаваней мира. У кого-то — не помню, у Жаколио или у Буссенара — я читал о пиратах, о кровавых приключениях в трущобах Шанхая. Ядовитый сумрак опиекурилен, блеск кривых малайских ножей…

Еще тогда, в юности, я усвоил, что джснки — это морские парусные суда, а сампаны — лодки рыбаков, грузчиков — остроносые крытые лодки, служащие и жильем.

Две-три джонки уже прошли мимо нас. Паруса — словно крылья огромной, севшей на воду бабочки.

Входим в Хуанпу. Заводские корпуса, склады, новенький рабочий поселок, улицы опрятных краснокрыших коттеджей. Одинокая пагода напоминает, что мы в Китае. Тут в сущности уже Шанхай, хотя, если верить старому путеводителю, город расположен в двадцати километрах от слияния двух рек.

— О, Шанхай очень большой, — говорит, лучисто улыбаясь, лоцман китаец.

Лоцман с явным удовольствием произносит русские слова. Он сказал бы еще, но некогда. На Хуанпу надо глядеть в оба: масса отмелей и к тому же суда на якоре. Вереницы торговых судов, дожидающихся очереди, чтобы подойти к причалу, к портовым кранам. Белоснежный швед, обшарпанный грек. А вот земляки — «Ялта», «Иртыш». Тарахтят моторные катера, перекликаются гудками буксиры.

Река все уже, а берега ее застроены все гуще. Слышно, как где-то ухает паровой молот. И вот наконец за частоколом труб и корабельных мачт встают небоскребы знаменитой шанхайской набережной.

Мы приходим по расписанию, в четырнадцать ноль-ноль. Ничто не задержало нас на Хуанпу. А сампаны? Нет, они что-то не попадались нам.

Штурман, посетивший Шанхай лет пять назад, ошибся. Тысячи жителей сампанов переселились за это время в дома. Сохранились лишь остатки поселений на воде, и то не на Хуанпу, а на ее притоке, извилистой речушке Сучжоу, окаймляющей центр города.

Но об этом после.

Памятная встреча! Цветы, флаги, оглушительное многоголосое «ван суэй»! Но одна подробность особенно запомнилась мне.

Нам предстояло перейти мостик через канал. Небольшой мостик с перильцами, отделяющими проезжую середину настила от боковых тротуаров. Правда, разглядеть перила я издали не мог, но был положительно убежден, что они там есть, — до того плотно, двумя ровными потоками расположились встречающие. Мужчины в строгих темных кителях, женщины в узких брюках.

Когда мы приближались к мосту, казалось, что китайские друзья вот-вот сломают перила, хлынут к нам…

И тут я с удивлением обнаружил, что никаких перил нет. Ряды китайцев стояли, как прежде, ровно. Нам протягивали цветы, мы жали друзьям руки, гонги лопались от рева, но никто и на дюйм не нарушил строя. Твердая дисциплина подчиняла кипучий темперамент шанхайцев.

Спешу заметить, они приветствовали, конечно, не просто советских туристов. С необычайной силой я ощутил сердечную дружбу двух народов. Это чувство не покидало меня и потом. Из всех шанхайских впечатлений оно было самым радостным.

«Шанхай» — значит «у моря». Город, возникший более тысячелетия назад, действительно стоял на самом берегу Восточно-Китайского моря. Титаническая работа Янцзы отодвинула море. Выносы ее наращивают сушу Китая, и теперь море в тридцати километрах от города.

От влажного дыхания океана серые небоскребы набережной потемнели, стали почти черными. Летом здесь жара, перемежающаяся частыми дождями. Зимой, когда ветер дует из глубин азиатского материка, в Шанхае холодно. Бывают десятиградусные морозы. К зиме маленькие, комнатного вида пальмочки, украшающие набережную, надо закутать или унести под кров.

Ветер, гуляющий сейчас по набережной, далеко не ласков. Следовало бы захватить из каюты плащ. Похоже, он не южанин, этот город, стоящий на 31° северной широты, то есть на десять градусов южнее нашего субтропического Батуми.

Шанхай суровый город. Грузные здания на набережной, отделенные узкими каньонами-улицами, воздвигнуты заморскими бизнесменами, которые нигде не создали ничего прекрасного. Образцом для архитекторов послужили деловые кварталы Нью-Йорка, лишенные солнца и зелени.

Некогда центр Шанхая был «международным сеттльментом», оплотом колонизаторов. Китайские законы здесь не действовали. «Консульская юрисдикция» защищала любого иностранца. Белый чувствовал себя в Китае хозяином. Он мог безнаказанно оскорбить китайца, ударить его, даже изувечить. У ворот сквера красовалась надпись: «Китайцам и собакам вход воспрещен».

Тюрьма для политических заключенных, построенная в Шанхае того времени, была точной копией тюрьмы «Синг-Синг». На кандалах красовалась американская марка: «Made in USA».

Морскими путями прибывали в Шанхай дельцы из Америки, из Англии, Франции закупать китайское сырье, сбывать фабричные изделия. Иностранцы задавали тон в жизни Шанхая. Наименее китайский из всех городов Китая — так говорили о нем.

Самые крупные дома были собственностью иностранцев. Трамвай и водопровод принадлежали англичанам, электростанции и газ — французам и американцам, телефон — американцам. Шанхай был колонией. Очень доходной колонией — у главных ворот Китая в океан.

Чужеродное обычно не радует глаз, а здания на набережной и сегодня те же, что прежде. И все же есть особая прелесть в облике Шанхая нынешнего. Приезжего с первых шагов захватывает атмосфера созидания, больших и счастливых перемен. Улыбки прохожих, обращенные к вам, как бы говорят: «Теперь все здесь наше».

Табличка со словами «Собрание народных представителей города Шанхая» заставляет по-новому взглянуть на строгое здание с колоннами, в котором побывали некогда и японские оккупанты, и гоминдановцы во главе с Чан Кай-ши. Да и все дома на набережной омоложены новым содержанием. Таможня с «Большими часами Шанхая» на высокой башне. Притулившийся возле великанов двухэтажный особнячок — ныне клуб моряков. А вот и многоэтажный отель «Хэ-пин», когда-то место разнузданных кутежей.

Ожидалось, что мы и здесь, как в Японии, будем ночевать у себя на теплоходе, но гостеприимные хозяева решительно воспротивились. Нет, непременно в отель! В подъезде нас встретили аплодисментами повара в белых колпаках, официанты, судомойки. В «Хэ-пине» мы смогли оценить удобства, предоставлявшиеся раньше господам с долларами и фунтами стерлингов. Кроме постели, разумеется, идеально чистой и удобной, кроме ванной, понятно, безупречной, здесь обеспечивают сравнительно редким благом — тишиной.

Даже задорные крики буксиров с Хуанпу не проникают сквозь плотно закрытые рамы. В коридоре, устланном коврами, шагов не слышно. Лифт как-то умудряется работать без малейшего звука. Столь же молчаливы и двери. Не слышишь даже самого себя, так как на ногах плетеные туфли, любезно предоставляемые каждому постояльцу. Дверцы гардероба, ящики стола не скрипят.

Кстати, в столе я нашел конверты, почтовую бумагу и наклейку для чемодана — бумажный ромбик с изображением «Хэ-пина» на голубом фоне. Болезнь подкрадывается к человеку внезапно. Я взял наклейку и ощутил странное вожделение. Мне вдруг стало ясно, что ее-то мне как раз и не хватало в жизни. Что я никому ее не отдам. И что мне нужны еще наклейки и я буду добывать их везде, где только можно…

Отель выходит фасадом на Нанкин-дун-лу, главную магистраль города. Узкая, затененная высокими постройками, она была бы мрачной, если бы не ряды кудрявых молодых деревьев, посаженных при народной власти.

В огромном белом доме-башне — универмаг. Если пройти дальше по Нанкинской улице, а затем свернуть влево — вы попадете в район, называвшийся прежде китайским торговым городом. Он примыкал к сеттльменту, взирал на него снизу вверх, с досадой и завистью. Куда было китайским купцам до заморских бизнесменов! Стоит сравнить баракообразные сооружения в один-два этажа с небоскребами центра, и станет ясно, насколько тоньше мошна была у предпринимателя китайца.

Если свернуть с Нанкинской улицы вправо, к северу, — вы окажетесь на берегу речки Сучжоу. Здесь еще можно увидеть сампаны. Это остроносые лодки-кибитки, крытые бамбуковыми обручами с натянутым на них брезентом. Пожилой китаец в ватной куртке сидит на носу и пасет утку. Она смирно плавает у самых ног хозяина, даже не натягивая короткий поводок, привязанный к лапке.

На той стороне Сучжоу начинается главная промышленная часть города — прославленный в революционных боях Чапэй. Дымящие трубы заводов, путаница несчетных улочек и переулков, старые бамбуковые или саманные фанзы рядом с новым широкооконным домом —. словно опенки у подножия дерева.

В тридцатых годах в Китае побывал «неистовый репортер» Эгон Эрвин Киш. В Чапэе он записал:

«В шелкопрядильнях ходят по залам надсмотрщики с палками в руках, стремясь на месте покарать каждый проступок.

Вдоль стен сидят женщины на железных скамьях, напротив сидят дети, часто не достигшие и пяти лет.

Малютки размягчают коконы в чанах с кипятком.

Их ручонки обожжены, так как у них нет ни резиновых перчаток, ни ложек, чтобы окунать коконы. В горячем пару, который бьет им в глаза и в легкие, они ловят конец нити и передают коконы женщинам, которые ссучивают каждые шесть нитей и наматывают их на мотовило, приводимое в движение ногами. На каждых двух женщин приходится один ребенок.

Пар, жара, запах пота, никакой вентиляции».

Я помню встречу с Кишем в Праге, в 1946 году. Кончилась великая война, рухнули Гитлер, Муссолини, японские самураи. Киш, уже седой, старчески рассеянный, — он вечно искал что-нибудь, то книгу, то карандаш, — вспоминал свои путешествия, говорил и о Шанхае. Из Китая шли вести о победах Народной Армии. Киш ликовал. Как стремителен ход истории! Ей словно дали новый мотор. До чего здорово работает время, работает для дела прогресса, свободы!

Иные заморские борзописцы, попадающие теперь в Шанхай, злорадно указывают пальцами на старые фанзы. Да, они есть, но Шанхай прожил, свободно дыша, лишь первое десятилетие.

Чтобы лучше понять величие сделанного, надо бросить взгляд назад, в цехи текстильных фабрик Шанхая, где сорок процентов занятых составляли дети. В трущобы, где тысячи людей умирали с голоду, где почиталось удачей добыть не рис, нет, о рисе лишь мечтали, — горсточку жмыха.

Нынешний обитатель старой фанзы не сегодня, так завтра переедет в новую квартиру. Новоселов в Шанхае уже около миллиона. А пока что фанзу — завод оказал помощь — починили, провели в нее электричество, утеплили. Рабочий трудится. Дети его ходят в школу, а вечерами посещают Дворец пионеров. Никто не заставит их размачивать в кипятке коконы.

Нелегко новым хозяевам преодолевать наследие прошлого. В Шанхае с вопиющей резкостью выступали черты капиталистического города-спрута. «Азиатский Нью-Йорк» отличался страшной скученностью рабочих жилищ, в нем постоянно вспыхивали эпидемии. Вот почему теперь нередко слышишь фразу:

— Эти кварталы на снос…

Прорастая сквозь старый город, поднимается новый Шанхай. На площади возник сквер, велорикши привезли саженцы. Сажают деревья жители окрестных домов, решившие выйти вечером на субботник.

Вот широкоэкранный кинотеатр. Он открыт недавно в зале гостиницы. А что здесь, в обширном доме с верандами, с башенками, который чем-то похож на многопалубный пароход? Дурная была у него слава. Здесь играли в азартные игры, курили опиум, смотрели низкопробные фильмы и ревю. Сюда стекались уголовники, проститутки. Теперь это Дашидзе — Дворец отдыха и искусства, здесь залы для концертов, спектаклей, кино-сеансов, лекций. Сегодня выступают артисты Шаосинской оперы — в ней и мужские партии исполняют женщины; они покажут классическую музыкальную пьесу «Лян Шань-бо и Чжу Ин-тай». Это поэтичная история двух влюбленных, которые предпочли смерть разлуке.

Заплати у входа двадцать фыней и развлекайся хоть целый день. Дворец вмещает одновременно пятнадцать тысяч посетителей.

Ну, раз я уж заговорил языком цифр, сообщу для характеристики Шанхая две. В нем живет около семи миллионов человек. Фабрики и заводы Шанхая дают одну шестую всей промышленной продукции страны. Шанхай — арсенал индустрии нового Китая, или, как его называют еще, — китайский Ленинград.

Да, сравнение имеет почву. Шанхай — ветеран промышленности и город революционных — традиций.

Есть в Шанхае небольшой коттедж, к которому тянутся вереницы экскурсантов. Это дом Сун Ятсена, ныне музей, посвященный памяти великого революционера-демократа. Он умер в 1925 году, оставив Китаю слова, ставшие лозунгом: «Отныне, если не следовать примеру России, революция не может быть успешной».

В Шанхае в 1921 году состоялся Первый съезд Коммунистической партии Китая. При жизни Сун Ятсена в едином фронте с коммунистами состоял основанный им гоминдан — это название сделалось синонимом предательства лишь впоследствии, когда Чан Кай-ши, изменив революции, пошел на сговор с реакционными силами.

Много раз поднимал красное знамя рабочий Шанхай. Чапэй, голодный, яростный Чапэй находился в постоянной войне с сеттльментом, с врагами внутренними и иноземными. Чапэй громил американцев, японцев, англичан. Однажды, когда империалисты после студенческих волнений разогнали университет, рабочие предложили ему свою защиту. Университет переместился в Чапэй, и там, под охраной вооруженных бойцов, продолжались занятия.

В Шанхае помнят имя девушки-героини Янь Вэй-мин. В доме, осажденном японскими войсками, храбро оборонялся батальон китайцев. Янь Вэй-мин проникла к ним, рискуя жизнью, через вражеские позиции и принесла красное знамя. Оно заплескалось над крышей дома, воодушевляя патриотов.

Много подвигов хранит летопись красного Шанхая — города-героя.

Ковры газонов лежат у подножия величавого здания с белыми колоннадами. Что-то в нем напоминает Адмиралтейство в Ленинграде, творение зодчего Захарова. Ну, конечно, — башня, украшенная скульптурами, с высоким золоченым шпилем. Это — Дворец дружбы с Советским Союзом.

В выставочном зале Дворца людно.

«Впервые в Китае». Эти слова пестрят на стендах, повторяются экскурсоводами. Предприятия Шанхая показывают здесь свою продукцию.

Прежде металлисты Шанхая занимались только монтажом и ремонтом. Теперь им все по плечу. Новенький шлифовальный станок. Прибор, который чистит детали ультразвуком. Радиоприемники разных типов, даже для глухонемых. Пластмассы. Из них мастерски изготовлены букет цветов, ваза, скатерть, столик, тахта, занавески — словом, целая пластмассовая комната показана на выставке.

Шанхай делает крохотные часики и мощные турбины, логарифмические линейки и радиоприемники, краски и фотоаппараты — всего и не перечесть. И все это — впервые в Китае.

Любуясь шедеврами Шанхая, я вспомнил наши выставки тридцатых годов. Там красовались надписи: «Впервые в СССР». Мы тоже гордились каждым изделием, означавшим независимость от капиталистов. Во Дворце дружбы, среди улыбающейся, буквально ликующей толпы посетителей китайцев, я неожиданно соприкоснулся с собственной юностью. И хорошо было сознавать, что наш опыт помог великому народу сократить исторические сроки!

Не следует думать, что техника не имеет национальных черт. Если смотреть глазами этнографа, то можно заметить особенности отделки, излюбленные цвета — красный, желтый, бирюзовый. А вот аппарат, который мог быть создан только в Китае. Фигура человека из папье-маше, а рядом странное устройство с электрическим зрачком, шлангом и иглой на конце.

С давних пор в Китае лечат уколами. Еще в XI веке на статуе, специально отлитой из металла, были нанесены точки для уколов. Издавались атласы, указывавшие расположение нервных центров, связанных с тем или иным органом. И все же далеко не каждый врач в Китае может уверенно отыскать нужную точку на теле больного. Навыки передавались из поколения в поколение. В том и ценность нового аппарата: теперь метод доступен любому врачу, даже медсестре. Глядя на испещренный черными кружочками муляж, она водит иглой по вашей коже, нащупывает нерв. Вот электрический глаз одобрительно мигает. Значит, нашла! Колоть сюда!

Девушка, показывавшая действие аппарата, объяснила мне суть. Биотоки. В нервных узлах они сильнее, потому и мигает глаз прибора.

Говорят, давным-давно один китаец, страдавший ревматизмом, случайно! поранил ногу колючкой — и излечился от болезни. А врач подметил это. Многовековый народный опыт отразился в трудах классиков китайской медицины, живших полторы и две тысячи лет назад. Еще тогда в Китае умели делать сложные операции, пользовались наркозом. Взамен раздробленной кости вставляли ивовую ветвь.

Современным врачам в Европе известно около ста разновидностей пульса, в Китае их различали гораздо больше.

Врач не смел осматривать больную императрицу;он лишь брал ее руку, просунутую из-за ширмы, и по характеру пульса ставил диагноз. Задолго до европейцев в Китае открыли кровообращение.

Откуда автор-то знает все это? — спросит читатель. Увы, я такой же профан в медицине, как и в технике. Помог мне один из наших туристов, профессор-медик из Тбилиси.

Профессора восхищали приборы, тончайшие медицинские приборы с маркой народного Шанхая. Я не возьмусь описывать их. Скажу лишь: медицина в Китае, сочетающая теперь достижения и национальной и европейской науки, получает надежное техническое вооружение.

И это тоже — впервые в Китае!

Ли Чен-цзы родился на севере, возле Чанчуня, Отец — паровозный машинист. Старший брат — учитель начальной школы, младший — курсант военного училища. Есть еще две сестры: одна — студентка транспортного техникума, другая — ткачиха.

В Шанхай Ли Чен-цзы приехал, чтобы погостить у дяди. Огромный город поразил юношу. Впрочем, лучше всего он рассказывает об этом сам.

— Шанхай поднял меня, как на крыльях… Отведав воды Янцзы, я уже не мог покинуть ее берегов.

Немалого труда стоило освоить здешний язык. Конечно, он тоже китайский, но на первых порах Ли Чен-цзы почти ничего не понимал. И слова незнакомые, да и выговор такой певучий, прищелкивающий.

Нет, Шанхай не оттолкнул Ли Чен-цзы. Работы много, выбирай, какая тебе по душе. Ли Чен-цзы поступил на завод измерительных инструментов.

Здесь, на заводе, я и познакомился с ним. Он уже бегло говорит по-местному и немного научился по-русски— надо же читать советские технические журналы! За плечами Ли Чен-цзы несколько лет учебы в вечернем техникуме.

— Наши изделия теперь не хуже иностранных, — говорит Ли Чен-цзы, — Не стыдно показать…

Завод вполне современный. И в то же время он неповторимо своеобразен. Если бы я перенесся из своей квартиры в Ленинграде прямо сюда, в цех, не видя ни Янцзы, ни набережной Вай Тан, — я все равно заявил бы с уверенностью, что здесь Китай.

На плакатах, на лентах, протянутых через цех, слепящая яркость иероглифов. «За техническую революцию!»— призывают одни иероглифы. «Будем здоровыми и сильными!» — убеждают другие. И здесь — общенациональный поход за гигиену. Рабочие ежедневно занимаются гимнастикой. У станочника — марлевая маска, как у врача в операционной.

На одном плакате — дракон. Чешуйчатый, клыкастый дракон китайских легенд, нарисованный нетвердой рукой художника-самоучки. Отдельные части тела дракона причудливо соединены с какими-то машинами. Как это понять? «Освоим автоматическую линию станков», — гласит надпись.

Напрасно я считал, что дракон — только символ зла. Линия станков-автоматов на плакате соединена в один могучий организм. Сила его подобна силе дракона!

Древний образ предстал передо мной с новым, неожиданным содержанием. И как выразительно!

— Идемте со мной, — говорит Ли Чен-цзы. — Вы увидите мои предложения.

Я не ослышался. К заводской ограде прислонены щиты, сплошь заклеенные бумажками. На некоторых — чертежи. Кое-где творение рационализатора украшено узором или рисунком. Цветок лотоса, персиковое дерево, приносящее счастье, или опять же дракон. Тут же критические замечания и предложения. Каждый сам наклеивает свое послание, чтобы все видели. Здесь же помещены ответы, резолюции. Не ответить нельзя — все ведь на виду. Не в тайниках папок, канцелярий, а на заводском дворе!

— Рабочие и друг друга критикуют. Иногда и наказать требуется.

— Кто же наказывает? — спросил я.

— Мы все. За воровство, например… Нет, у нас такого не случалось, а вот на соседнем заводе… Там один украл кусок резины. Эту резину прибили у ворот завода к ограде. А ему предложили прийти пораньше, за полчаса до гудка, и встать у ворот, чтобы каждый мог высказать порицание. Без обиняков, прямо в глаза.

— Подействовало?

— Еще бы! Повторять не пришлось.

Ли Чен-цзы долго водил меня по цехам большого, опрятного, растущего завода. Я не стану описывать превосходные станки, тончайшую технологию обработки деталей. Я рассказал здесь только о том, что мне, этнографу, бросилось в глаза на предприятии, где хозяева Ли Чен-цзы и его друзья.

Обыкновенная улица Шанхая. Дома разной высоты, темно-серые, гладкостенные, деловитые, не ведающие излишеств рекламы. Звонки трамваев, набитых битком, звонки велорикш, везущих пассажиров и грузы. Велорикша с домиком на прицепе, оттуда выглядывают ребятишки. «До свиданья, папа и мама», — написано на домике. Дети едут в ясли.

Поворот, несколько шагов в сторону — и на вас пахнуло глубокой стариной. Легкая, устремленная ввысь многоярусная пагода, шесть карнизов один над другим. Углы их вздернуты и все вместе — словно стопка цветов венчиками вниз. Стебелек-шпиль завершает это ажурное сооружение, простоявшее каким-то чудом семнадцать столетий. Ремонтировалась пагода Лун-хуа только дважды: первый раз тысячу лет назад и второй— недавно, при народной власти.

В центре Шанхая, невдалеке от набережной, открывается еще один шедевр искусства — храм бога-хранителя города. Особенно хороша беседка, желтеющая посреди пруда. Здесь те же опрокинутые цветы, но их только два. Беседка двухэтажная, с верандами, а к ней протянут над водой чудесный, прямо-таки кружевной мостик.

Стоит осмотреть и берега пруда. Известняковые скалы обработаны резцом гениального мастера. Годы стирают детали отделки, но и сейчас можно различить диковинных зверей, рыб.

Улички вокруг храма — кусочек очень давнего Шанхая. Маленькие закусочные, лавочки, где можно купить живописное панно, веер, статуэтку из слоновой кости, ветхий фолиант.

В юности я собирал старинные книги и до сих пор прикасаюсь к пожелтевшим страницам с некоторым волнением.

Что здесь, на книжном лотке? Может быть, труды китайских ученых прошлого, создавших задолго до европейцев бумагу, компас, порох, фарфор. А те пахнущие плесенью чертежи — не изображение ли прибора Чжан Хэна, современника Птолемея? Впервые в мире прибор воспроизводил движение небесных светил, и с большой точностью!

А этот том в переплете из дерева? Вполне возможно, что это — «Искусство счета в девяти главах», труд, появившийся два тысячелетия назад, когда в Китае уже пользовались циркулем, угломером, таблицей умножения, успешно вычисляли длину окружности.

Увы, седой хозяин лавки говорит только по-китайски, а язык этих книг зашифрован иероглифами.

Приезжему следует еще побывать в храме Юйфосы. В нем — знаменитая фигура Будды, вырезанная из нефрита очень редкой разновидности, белого, с синеватым оттенком.

Встречи со стариной всегда неожиданны в Шанхае, в кипучем городе пристаней, фабричных труб, рабочих кварталов.

Поздно вечером я вернулся в зачарованную тишину отеля «Хэ-пин». Мои пальцы, казалось, еще хранили запах древних страниц, тронутых тлением. Вызывая в памяти лавку букиниста, я вновь, как всегда при виде иероглифов, чувствовал и любопытство и досадную беспомощность.

Мысль написать на эту тему появилась у меня еще в Японии. В вагоне электрички против меня сидел молодой японец и, никого не замечая, чертил пальцем в воздухе значки. Он зубрил иероглифы. У меня осталось ощущение противоречия — современный поезд, мчащийся со скоростью в сто сорок километров в час, и иероглифы, созданные тысячелетия назад.

В самых полных словарях — «50–60 тысяч иероглифов. Почему так много? Очень просто: иероглиф обозначал не звук, не слог, а понятие.

В наше время иероглифическая система устарела. Массы людей стремятся к знаниям, притом люди работающие, которым время Дорого. Оживляются связи между странами. Заменить иероглифы? Но каким образом?

В Корее еще в 1444 году был выработан другой алфавит. Комиссия ученых, созванная императором, предложила заменить иероглифы звуковым письмом. Вместо десятков тысяч знаков — всего 41. Это не совсем буквы в нашем смысле, ибо они обозначают не отдельные звуки, а слоги.

Правящие круги, однако, отстаивали иероглифы. Столетия шла борьба. Классический роман Ким Ман Чжона «Сон девяти облаков» был напечатан слоговыми знаками, и тем не менее этот алфавит вытесняли, пренебрежительно называли его «женским письмом», то есть упрощенным, низшим.

Сейчас 38-я параллель разделяет в Корее не только две социальных системы, но и две азбуки. Южная Корея пишет иероглифами, а в народно-демократической Корее принят слоговой алфавит.

И в Японии есть слоговые знаки. Они очень популярны в стране. Новую азбуку проходят в школе наряду с иероглифической. В печати они сочетаются. Слоговой значок изображает обычно грамматическое окончание слова.

По-другому решается проблема в Китае. Здесь переходят на звуковое письмо. Я увидел это воочию, как только ступил на шанхайскую улицу. Под узорами иероглифов — непременно строка букв. Так население приучается к новому алфавиту на основе латинского.

Переход совершается постепенно. Газеты, книги пока что печатаются иероглифами, но в школах преподается новая азбука. В ней двадцать пять букв и четыре знака тональности.

В китайском языке важную роль играет понижение и повышение тона. У нас значение слова не меняется от того, как вы произнесли его — высоко или низко.

Другое дело в Китае. Тональность помогает различить, какое именно «фан» имеет в виду ваш собеседник: «фан» — искусство или «фан» — доска. Знаки тональности, простые апострофы в латинском тексте, избавляют от необходимости прибегать для пояснения к иероглифам.

Пройдут годы — и китайская грамота станет достоянием лишь филологов и историков.

Утвердить новую азбуку — это значит напечатать по-новому всю классическую литературу Китая, публиковать по-новому все учебники, все книги, все газеты, журналы.

Кроме того, это значит, что в Китае, где существует множество нередко весьма отличающихся друг от друга диалектов, должен укорениться единый литературный и государственный китайский язык, сложившийся на основе пекинской речи.

Приезжего в Китае радуют латинские буквы вывески, обыкновенной вывески столовой или магазина! Вы читаете, не понимая, и все-таки перед вами нечто куда более близкое, чем загадочный шифр иероглифов.

Вечер. Мы покидаем гигантский город.

Уплывают назад огни причалов, грохочущие, пышущие пламенем заводы Шанхая. Как далекий маяк светит, провожая нас, циферблат часов на башне таможни. Миновали стоящее на якоре судно под флагом Либерии. Доносится раздольная, полная страстной печали африканская песня.

У нас, сгрудившись на палубе, поют девушки из Красноярска:

На минуту две песни, такие несхожие, сливаются. Хочется остановить этот миг. Кажется, вот-вот родится еще неведомая миру мелодия.

— Да-да, смотрите, ведь ни одного сампана! — восклицает Константин Петрович, Фарватер на Хуанпу свободен. Штурман все еще переживает свою ошибку. Зря напророчил, выходит…

Я утешаю его. К разговору присоединяется Борис Андреевич Пышкин, киевлянин.

— В следующий раз пойдете сюда, может, и путь-то к Шанхаю другой будет, — интригующе говорит он.

Мы просим профессора объяснить. Он только и ждал этого. Еще раньше я заметил, что Бориса Андреевича как-то особенно трогает Китай. Тут не любопытство новичка. Он уже был здесь, помогал китайским инженерам, которые проектируют сооружения на реке Янцзы.

Пятую часть Китая охватывает бассейн Янцзы. С давних времен трудится народ, осваивая великую реку, грозную и благодетельную. По берегам вырастали валы высотой до пятнадцати метров, оберегающие поля и селения от разливов. Река мостит себе дорогу наносами, и местами поверхность воды выше окружающей суши. Не будь дамбы, Янцзы затопила бы огромные пространства.

Полторы тысячи лет назад, чтобы сократить пути торговых судов, китайцы прорыли Великий канал. Он пересекает реки Янцзы, Хуанхэ и Хуайхэ в их низовьях. Длина его 1782 километра. Используя речные притоки, он соединил юг страны с севером.

Современный Китай возьмет от Янцзы все, что она может дать народу. Строятся мощные гидростанции. В верховьях, в районе «Сань Ся», «Трех Ущелий», будет сооружена самая крупная из них, на миллионы киловатт. Сложна и транспортная задача. Нынешний подход к Шанхаю с моря очень неудобен из-за мелей и песчаных банок. Углубить дно? Напрасные старания: выемку быстро занесет. Песчаный грунт слишком ненадежен.

Янцзы впадает в море двумя рукавами. Сейчас судоходен один, самый длинный. Есть намерение закрыть его и соорудить плотину — превратить силу приливов и отливов в электричество, а для судов оборудовать другой рукав, короткий. Там и рельеф более благоприятный. Задача, разумеется, гигантская!

Борис Андреевич надеется скоро увидеть преображенную Янцзы. А ведь приблизить будущее — это во власти людей.

Огни на берегах Хуанпу раздвинулись, а затем слились за кормой в одну тонкую мерцающую нить. Нас приняла огромная, бескрайняя в темноте река Янцзы. Молниями мчались по черной воде отсветы палубных фонарей.

Я долго смотрел на этот неустанный бег света.

Да, мы очень далеко от дома. Судовой радист в поте лица ловит «Последние известия» и все не может поймать. Голос московского диктора прорвался к нам на минуту и замер где-то в недрах эфира, в его грозах и буранах.

Поворот верньера — и проносится, захлестывая музыку, горячая скороговорка на неведомом языке. Откуда? С одного из этих островов, рождающихся в жаркой дымке? Кажется, она убеждает кого-то, спешит предостеречь…

У радиста не только лицо в поту. На нем все мокрое, как будто его окунули в воду. Правда, в радиорубке легче, чем в машинном отделении, — там сорок четыре градуса. Здесь тридцать три. Эх, а Москва молчит!

— Верно, тайфун на пути, — вздыхает радист.

Острова объяты режуще яркой, чуть ли не пламенеющей зеленью. Острова с неслыханными названиями— Натуна, Анамбас.

За кормой — неделя хода от Шанхая. Мы в тропиках, в крае, который для меня всегда был по соседству со сказкой. В существование его верилось как-то наполовину. То есть умом признаешь, а представить себе трудно.

Ночью нам сверкал Южный Крест. Когда мы вошли в Южно-Китайское море, он лежал на боку, привалившись к черте горизонта. Ночь от ночи он поднимался, восходил в небе и теперь стоит почти прямо. А лунный серп, напротив, лег на спину, точно разморенный.

Из духоты кают мы перебрались спать на палубу. Первым, шатаясь от жары, вынес постель Игорь Петрович.

— Кошмар! — восклицает он. — Убийство! До Джакарты еще три дня…

Крепко достается нашему теплоходу от Игоря Петровича. Во-первых, еле тащится. Во-вторых, искусственного климата по существу нет. В-третьих… Послушать Игоря Петровича, выходит, что наш теплоход — нечто на уровне бревенчатого плота, сколоченного на заре судоходства.

Кондиционирование воздуха действительно слабое: только в рестораны и в салоны подается ощутимая струя прохлады. «Михаил Калинин» — северное судно, обычно курсирующее на линии Ленинград — Лондон.

Верно и то, что мы идем медленно. Расписание путешествия составлялось с перестраховкой. На переход от Шанхая до Джакарты прибавили два лишних дня— на всякий случай! И это досадно: ведь мы могли бы провести это время на Яве. Ломать программу теперь уже поздно, заказаны и туристские автобусы, и место у причала.

Я лежу на палубе, обдаваемый влажным ветерком, под созвездиями тропиков, а непосредственно — под «гуськом». Это труба, изогнутая наподобие гусиной шеи. Она направлена прямо на меня, и в ней то и дело раздается угрожающее клокотание. Смысл его мне понятен. Я уже оморячился и знаю, что «гусек» сбрасывает избыток воды из балластных цистерн. Но когда он этим занимается? Вдруг возьмет да и сбросит сейчас! Уйти от «гуська» некуда, вся палуба заполнена телами туристов. Я засыпаю и вижу во сне водопад, извергающийся на меня. Впрочем, надо мной уже не палубный «гусек», а чудовище, в котором слились черты гигантского гуся и китайского дракона. Я захлебываюсь, тону, просыпаюсь— и отшвыриваю простыню, намокшую от испарины.

В утренней мгле поднимается солнце. Уже семь часов. У входа в музыкальный салон поверх карты нашего похода вывешен очередной бюллетень.

Вошли в Яванское море, — сообщает бюллетень. Слева на траверзе остров Борнео, ныне Калимантан, и группа островов Бурунг. Ближайший остров Ламукутан… Подумать только, мы в Яванском море!

Снова в жар каюты и умывалки, бритье, душ, одеванье. Прозаический гонг зовет завтракать. Тем временем солнце снимает плащ утреннего тумана и шпарит вовсю. На палубу, на поиски шезлонга, выходишь в одних трусах. Это естественная форма одежды туриста на теплоходе, у экватора. Дополняет костюм бинокль.

Игорь Петрович целый день валяется: опять что-то с вестибулярным аппаратом. Качки ни малейшей. Виновата волна, катящаяся от борта судна. Оказывается, на нее нельзя долго смотреть. Кружится голова.

Лежа он снимает облака. Фотолюбители расходуют на них пленку, цветную и простую, целыми катушками, забыв об экономии. Быть может, созерцая облака, складывали свои истории сказочники южных стран. В немыслимой дали, там, где кончается вода и, легко поверить, обрывается мир, возникают то стены и башни городов, то алые паруса, то слоны с паланкинами, сопровождаемые войском.

Падают капли дождя. Одна туча из черной стайки нацелилась-таки на нас. Теперь держись! Мы ждем тропического ливня. Но где же он? Дождь не льет, не хлещет, он моросит, как дома, в Ленинграде.

— Измельчали тропики, — смеется кто-то.

Но вот что поражает: облака не в силах нарушить морскую синеву. У нас, на Балтике, да и на Черном море, вода покорно перенимает все настроения погоды. Мрачнеет небо — хмурится и вода. А здесь у нее свой, весьма независимый характер. Небо в тропиках редко бывает чистым — сказывается могучая сила испарений— однако море весь день темно-синее, цвета индиго. И кажется, оно насквозь такое, до самого дна.

Оно похоже… Но тут мне слышится иронический голос моего друга К., который напутствовал меня в это плавание. «Ах, море, стало быть, синее? — улыбается он. — Очень интересно! Ценное открытие! Право, читаю впервые…»

Да, синее, но… Честное слово, цвет необыкновенный! А в час заката краски меняются. Вода сперва делается розовой, потом темно-лиловой. Константин Петрович, наш штурман, зовет меня на мостик. Авось посчастливится увидеть зеленый луч. Надо пристально следить за солнцем, погружающимся в море, — ведь своенравный, почти неуловимый луч блеснет и тотчас же погаснет.

Вот смыкается горизонт. Сейчас и должна вспыхнуть зеленая искорка! Увы, нам не повезло…

Жар-птицей сияющий день и кромешная, адски-черная ночь — таков контраст тропиков. Недаром так выразительны духи зла и ночи в южных легендах. И так солнечно добро.

Наутро горные цепи Калимантана отодвигаются, пропадают в тумане. Приближаемся к экватору. Острова Тамбелан, острова Бадас — крохотные, зеленые клочки суши. Видны атоллы, поросшие деревьями. Там нет земли, только коралловый нарост, на мелководье поднявшийся со дна.

Атолл легок, почти прозрачен, он словно платок, брошенный на воду. Но что это? Остров не касается воды, он-висит в воздухе. Отражение или мираж? Ведь Яванское море называют морем миражей.

Иногда на спокойной глади вдруг начнут возню проказники дельфины. Покажет холодную белую спину акула. От корабля, словно пугливые стрекозы, несутся во все стороны летучие рыбки. Тельца и не разглядеть, только блеск проворных крыльев.

— Ловим акул, — оповещает наш затейник.

Это не шутка, теплоход застопорил машины, за борт спущен трос с крючищем и наживкой — куском сырого мяса. Рыболовов трясет лихорадка.

— Эх, не клюет!..

— К акуле подход нужен.

— Попробуй подойди! — жалобно отзывается кто-то, и все хохочут.

— Мясо-то мороженое. Акула… Да вы за кого ее принимаете?

— За туриста.

Рыболовы бегут к бассейну. Смывать пот и огорчения неудачного акульего промысла.

На нос выходит капитан теплохода Александр Дмитриевич Бородин, плечистый, степенный северянин.

— Ну, как самочувствие? — спрашивает он.

Что ж, неплохое. Правда, температура обжигающе-горькой воды в бассейне 33°. Она не очень-то освежает. Глоток этой воды действует как касторка. У некоторых ожоги от солнца. Оно не милует беспечных. А в общем мы бодры и веселы, если не считать отдельных неженок.

— Готовьтесь, — напоминает капитан. — В три часа пересекаем экватор.

Старинный праздник состоится и у нас. По преданию, он возник во времена Колумба. Обычное на экваторе безветрие томило моряков. Каравеллы с обмякшими парусами вязли в море, как в трясине. Людей надо было ободрить веселым действом, выпивкой…

Уже написаны вирши в честь Нептуна, сшиты из бумаги костюмы русалок, одалисок, фантастических богов и богинь. Да, мы готовы к церемонии крещения. Хохочущей, шаловливой процессией двинутся к бассейну туристы.

Стоп! Ни слова больше! Меня останавливает саркастическая усмешка друга К.

— Сколько же можно читать одно и то же! — отчетливо слышу я. — Капитан, одетый Нептуном…

— Старший механик, — робко поправляю я.

— Не важно. Нептун в золотой короне. Рядом его секретарь, который ставит на спинах печати. Верно?

Верно, все верно. И те же вымазанные сажей матросы— черти, бросающие новичков в воду. И сатана-виночерпий с чаркой рислинга. Описано не раз…

В окошечке бинокля вырисовываются два рыбака. Трусы, коричневые плечи, шляпы-конусы. Красные, черные, белые завитки на резном носу лодки. Как видно, она выдолблена из целого ствола. На ней высокий алый парус.

Лодка движется. И это самое удивительное! Штиль — сообщает бюллетень. На воде ни малейшей ряби. Все же алый парус улавливает какие-то токи воздуха. Недаром он такой большой. Но вот еще загадка: каким же образом маленькая, узкая лодка держит высоченную мачту с парусом?

Бинокль не терпит чудес. Рядом с лодкой, на воде, — толстое бревно. Вспомнилось читанное. «Катту марам» — значит привязанное бревно. Оно служит балансиром.

Моряки на каравеллах Колумба, верно, с завистью провожали взглядом легкие парусники туземцев. Штиль держится неделю, месяц. А катамаран смеется над ним! Замечательное творение безымянных судостроителей!

Вот еще алый парус, ближе к нам. Человек в черной феске машет нам, улыбается, кричит что-то…

Таково утро первой встречи с Индонезией.

Да, первая встреча наяву… Ведь мысленно я много раз переносился сюда.

В юности меня привел сюда поляк Джозеф Конрад — моряк и писатель, ставший одним из лучших стилистов Англии. Я бродил среди зарослей, возле домика Нильсена, влюбленный, как многие мои сверстники, в Фрейю Семи Островов. Я сжимал рукоятку криса — малайского кинжала с волнистым клинком, мечтая отомстить негодяю Химскирку. Я и сейчас вижу его. Помните, «у него была скверная привычка бросать по сторонам косые взгляды, не поворачивая головы, низко посаженной на короткой, круглой шее…» До сих пор при слове «колониалист» мне часто представляется голландец Химскирк, виновник гибели милой Фрейи и ее жениха.

И в студенческие годы я не расстался с Индонезией. Профессор Тан-Богораз требовал от нас энциклопедических знаний. На зачетах он был неумолим.

— Где обитают кубу?

— На Суматре, — отвечаю я.

— Так. А даяки?

Владимир Германович сидит в замысловатой позе, на столе или верхом на стуле. Его ненецкая узорчатая малица брошена на подоконник. Иногда он забывает наши фамилии, все остальное он держит в памяти. Тысячи названий племен, селений, урочищ, легенды, обычаи… Народы дальних стран оживают перед глазами, охотятся, собирают рис, справляют свадьбы, сражаются — так красочны его лекции. Не верится, что Владимир Германович был только на Чукотке, куда сослало его царское правительство. Кажется, он жил и с кубу среди джунглей и с даяками в горах Борнео. Сам бил на лету птиц из духовой трубки отравленной стрелой.

— Что вы знаете о материальной культуре даяков и кубу? Жилища, орудия труда…

Кубу-одно из самых отсталых племен на свете. Это мне известно твердо. А вот жилища… Ах, да, простейшие навесы из пальмовых листьев, на столбах из бамбука или… Еще недавно добывали огонь трением двух палочек. Теперь у них огниво. Выкапывают съедобные коренья, стреляют из лука разную лесную живность. Живут на одном месте полгода, самое большое год.

Даяки выше по культуре. У них деревни, поля. В большом доме, под крышей с острым коньком наподобие рогов буйвола, помещается целый род. Но есть и бродячие даяки. Своего языка ни даяки, ни кубу не имеют. Говорят на языках более культурных соседей.

— Точнее! Каких соседей? Э, Всеволжский… То есть нет — Дружинин! Я же рассказывал…

И сейчас, вспоминая то время, ощущаешь дрожь зачетной сессии. Он, конечно, рассказывал, но что? Множество народов, языков, удивительные контрасты — кочевое племя кубу, а рядом с ним сунданцы, носители высокой и древней культуры, или яванцы с их богатейшими традициями в музыке, в танце. Несколько алфавитов…

Но ведь надо отвечать точнее, подробнее… Кажется, пол аудитории опускается под тобой, трещит. Неизбежный провал! А Владимир Германович спрашивает еще о чем-то. Теперь уже все равно…

И вдруг спасение! Нет, не спрашивает! Он забыл обо мне, забыл, что мы пришли сдавать зачет. Он снова говорит нам об Индонезии.

В нынешнее время, кажется, перевелись профессора-чудаки. Тогда они были. Чудаки в смысле научной одержимости, необузданной, ломавшей подчас рамки учебного распорядка. Таким был и Тан-Богораз. Вот он опять ведет нас в путешествие, всегда увлекательное. Мы не только наблюдаем, мы вступаем в бой. Он громит колониалистов, громит их ученых оруженосцев, утверждающих, что есть народы, по природе своей неспособные к культуре. Обреченные быть дикими, нищими. Быть слугами белой расы, будто бы высшей. На такой позиции стоят многие этнографы за рубежом — в Англии, Франции, Голландии.

Наивность? Лицемерие? Можно подумать, предки этих джентльменов не носили звериных шкур, не ходили на охоту с кремневыми копьями. Появлялись на свет цивилизованными, в смокинге, с сигарой в зубах.

Густые брови Владимира Германовича шевелятся, топорщатся. Нечистый прием, господа колониалисты! Хотите собственное преступление возвести в закон естества. Кто разорил древние культуры ацтеков в Мексике, инков в Перу, яванцев, цейлонцев? Вы! По вашей вине затормозилось культурное развитие сотен миллионов людей!

— Э, Анисимов! Э, нет, Дружинин! — вдруг спохватывается он.

Гроза возвратилась. Спасенья нет! Я ничего больше не знаю ни о даяках, ни о кубу.

Спросил бы лучше о чукчах! Или об эвенках! Индонезия далеко, власть негодяя Химскирка и ему подобных там не кончилась. И когда-то она кончится! Гораздо важнее знать наших сограждан на Таймыре, у Берингова пролива, в тайге на берегах Енисея.

Словом, я провалился — срезался на этнографии Индонезии. Не в оправдание, а в объяснение: наши помыслы были тогда прикованы к Сибири, к Дальнему Востоку. В Ленинграде по инициативе Тана-Богораза создавался Институт народов Севера. Студенты чукчи, эвенки, ненцы, манси — будущие учителя, врачи, инженеры— вот оно, главное, живое наше доказательство в споре с расизмом. В маршруте этих племен нет больше мучительного, кровавого перегона — капитализма. Прямо в новую эру свободы!

…Я вспомнил события тридцатилетней давности. В прежние века мало что менялось за такой срок. А теперь… Как далеко перекинулся, каким пожаром бушует огонь, испепеливший колониализм на окраинах России!

Точнее, в центре Джакарты, на набережной канала, у общежития студентов. Двухэтажное здание, с виду состоящее из одних только веранд. У входа, на табличке, четыре буквы YMCA — Христианская ассоциация молодежи, штабы которой — в Нью-Йорке и Лондоне. И уж раз я назвал ее, прибавлю: за постой и еду взимают двести сорок рупий в месяц. Недорого, но ведь и то сказать, нельзя же скупиться на христианские доллары, коли хочешь уловить души в мусульманской стране.

Один студент листает книгу, другие горячо обсуждают что-то, подкрепляя свою речь, быструю, с взлетами в конце фразы, плавными движениями смуглых рук. Точно так же высыпают на набережную Невы студенты в Ленинграде проветриться, передохнуть после занятий. И одеты молодые индонезийцы примерно так же. Узкие по моде брюки, белые рубашки с закатанными рукавами, сандалии. Обычные сандалии, только у одного невысокого, очень смуглого паренька они типично восточные: подметка и две дужки, которые сходятся между большим и средним пальцами ноги.

В нашей тройке туристов, гулявшей по Джакарте вечером, был узбек, по специальности историк. Ему вздумалось заговорить со студентами по-арабски. Смуглый паренек, видимо обучавшийся в медресе, ответил ему. Затем глаза его округлились — его поразила тюбетейка нашего туриста, черная с серебристым ферганским узором.

— Узбекистан, — сказал турист.

— О, Советский Союз! — воскликнул по-русски другой юноша, худощавый, с темно-желтым цветом кожи.

Зовут его Рахман. Учительский колледж не его призвание, он решил ехать в Россию, стать инженером-металлургом. Ох, как труден русский язык! Особенно если нет практики. Корпишь над учебником… Все это он выпаливает в одну минуту по-английски и спрашивает:

— Как вам нравится у нас?

Мы любуемся цветущими деревьями, нас радуют люди, жизнерадостные, приветливые, устремленные в будущее. Я говорю об этом юношам, и тут в памяти возникает алый парус. Однако мои восторги по поводу катамарана, кажется, не находят сочувствия.

— Это верно, — сухо говорит Рахман. — Моторных судов у нас не хватает.

Только низенький Нугарджито продолжает улыбаться. О, ему тоже нравятся катамараны — как художнику. К тому же он вырос у моря. Сам ходил на парусниках. Рахман иронически машет:

— Разве это профессия, художник! В наше-то время!

— Моторов вообще мало, — раздается еще чей-то голос. — Видите!

Мимо нас по асфальту катит бечак, то есть велорикша. В коляске целое семейство — папа в черной феске и в пиджаке, несмотря на жару, мама в нарядном саронге из батика, коричневом с яркой желтизной, и крохотная девчурка с цветами в волосах. Должно быть, едут в гости. Рикша в шортах, в ковбойке, сидит за рулем сзади, проворно работая дочерна загорелыми ногами.

Все смотрят ему вслед. Кузов экипажа ярко расцвечен. С боков, над правым колесом и над левым, — имя хозяина рикши, выведенное крупными буквами. На задней стенке — яванский пейзаж. Зелень пальм на склоне горы, голубизна неба. В общем бечак весьма живописен. Только не следует говорить это вслух. Ведь для наших собеседников бечак означает только одно — мало моторов…

Рахман спрашивает:

— Вы видели новый стадион?

Намек ясен. Нечего, мол, любоваться тем, что отживает свой век. Вам-то, советским туристам, это никак не пристало!

— О, большой стадион! Он строится с вашей помощью. Вы знаете?

Непременно посмотрим. Конечно, мы хотим ознакомиться с достижениями республики. Например, в области образования.

Неловкость прошла. Студент университета, уже не очень молодой, рассказывает, что у них одиннадцать тысяч студентов. Факультеты права, медицины, литературы, экономики. Обучение бесплатное. Нуждающиеся получают стипендию.

— Я на экономическом. Скоро закончу, и тогда меня пошлют в Японию. Там хорошо организована торговля в универсальных магазинах. Потом мы сможем открыть такой магазин у себя.

Меня интересует национальность студента. Минутное недоумение, потом твердый ответ:

— Индонезиец. Мы все индонезийцы.

Похоже, новая бестактность с моей стороны… Я оправдываюсь. Меня учили, что в Индонезии около двухсот языков. Только основных, крупнейших народностей насчитывается пятьдесят.

— Я с Западной Явы, — говорит экономист. — Рахман— из Паданга.

— Город на Суматре, — уточняет Рахман.

— Я из Банджермасина, — сообщает художник Нугарджито. — С Калимантана.

По-старому — с Борнео. Суматра, Борнео… Эти юноши в модных брючках, студенты — оттуда! Будь что будет, не могу не спросить о даяках, о кубу.

— Учатся.

— Даяки в университет поступают.

— Охотники за головами! — вырвалось у меня.

Студенты смеются. Да. Немало скатилось японских голов. Даяки-партизаны выслеживали оккупантов в джунглях, устраивали засады…

— До революции, — говорит Рахман, — у нас были бродячие лесные охотники. Теперь почти не осталось…

Год революции — тысяча девятьсот сорок пятый — год разгрома японских самураев. И тут я должен сделать отступление, напомнить читателю факты.

Самураи явились с помпой, величали себя «братьями по крови», «освободителями от голландского ига». Отбарабанив парадные речи, тотчас принялись грабить Индонезию. В стране не стало риса, люди гибли от голода, болезней. Вспыхнула народная война против оккупантов. Но и 1945 год не принес мира. Пришли новые захватчики — английские, американские и снова голландские.

Суровая политическая школа! И надо слышать, как произносят слово «революция» индонезийские юноши, наши собеседники. С гордостью, с благоговением!

Так как же насчет кубу? Рахман рассказывает о них. Сперва они неохотно отдавали детей в школы-интернаты. Непривычно это для жителей леса. Тогда учителей направили к ним, в дебри Суматры.

Со слов Рахмана я записал одну героическую и вместе с тем обыкновенную историю. Молодой яванец, уроженец столицы, окончил учительский колледж. Он никогда не был в джунглях: на Яве их почти не осталось. Недели две проплутал он по самым глухим местам Суматры, прежде чем напал на след кочующих кубу. Путь был опасен. Есть манящие, но ядовитые фрукты. Есть дерево, под которым путник быстро забудется сном — и не проснется. Однажды юношу укусила змея. Хорошо, что он успел добежать до селения, где лекарь спас его, приложив к ранке «змеиный камень», проверенное на «родным опытом снадобье.

Появление незнакомца, горожанина насторожило кочевников. Окружив его, они нацелили на него свои стрелы и так держали несколько долгих минут. Еще в Джакарте его предупредили: стоять надо спокойно, иначе не будут уважать. Потом кубу бросились к нему, ощупали с головы до ног и убедились, что он такой же человек, как они.

Их было не больше полусотни, считая женщин и детей. Небольшой род, живущий тем, что дает тропический лес. Учитель кочевал вместе с кубу. Он привык спать под навесом, привык есть коренья, личинки термитов, чуть поджаренные на огне костра.

Впервые в истории кубу дети их постигли грамоту, арифметику. На уроках бывали и взрослые. Упражнения с цифрами — открытие для них. Ведь считать им, собственно, почти не приходилось. Ни домашних животных, ни мешков с рисом. Нет добра, запасаемого впрок. Торговля с оседлыми племенами если и случалась, то меновая, без денег. Многие кубу не знали, сколько им лет. Будь у них поля — вели бы счет урожаям. В вечнозеленых джунглях сезоны неощутимы. Где же взять меру для времени?

Учитель советовал покончить с жалкой бродячей жизнью, возделывать землю. Обещал, что государство даст орудия, семена.

Прошло десять лет. И вот племя, обреченное — если верить расистам — на вечный застой, живет в селениях, имеет скот, рис, овощи. Не узнать бывших кочевых кубу. А их учитель…

— Это мой старший брат, — сказал Рахман. — Он и сейчас преподает на Калимантане. Нравится ему. Не нахвалится на учеников — послушные, смышленые.

Я вспомнил своих товарищей по университету. Их путь лежал на север, в снега, в тундру. Я знаю, быть первым учителем, внести первый луч света — это большое счастье.

Так я и сказал Рахману.

— Могу представить, — ответил он. — Правда, я не был учителем. А как вам нравится Джакарта?

Мы шли по набережной канала. Две девушки, экзотически красивые, стирали в коричневой воде, выгнув бронзовые спины. На той стороне канала распростерла крылья птица Гаруда. Легендарная птица, носившая по воздуху бога Шиву, сидит на фронтоне здания авиакомпании. По вечерам, объятая электрическим сиянием, Гаруда видна почти всей столице.

Что же сказать о Джакарте?

В гавань мы вошли на рассвете.

Утро было лиловое. Солнце уже встало и где-то пряталось. Нельзя было предугадать, какую еще краску оно выберет на своей палитре. Пока лиловым было все: и вода, и небо, и струи света, лившиеся из-за тучи. Картину пересекала одна темная, почти черная черта — ближний берег, ровный, низкий, с крыльями портовых кранов на фоне тучи. Или то далекая гора?

Светлело. Силуэт могучей горы обретал четкость, строгость. Облака таяли. Влажная тишина, ласковое тепло, вливающееся во все поры…

— Ява, Ява! — повторял я себе.

Над зеркальной водой загадочные сооружения из заборов и сеток. Иван Степанович Песчанский, профессор Арктического института, ленинградец, объясняет:

— Рыбу ловят точь-в-точь как в наших краях, на Ильмене. Эх, ильменские снетки!

К черту снетки! Мы на Яве!

Позади меня, в коридоре, уборщица чистит ковер. В такую минуту! Хочется выкинуть за борт назойливо сипящий пылесос. Мы на Яве! В Джакарте!

Впрочем, нет, на берег мы сходим не в Джакарте, а в порту Танджунгприок. Это аванпорт столицы, сама она расположена немного поодаль от моря.

Пакгаузы, конторы под красной черепицей, краны. Порт оборудован еще голландцами. Пароход «Стэнвэй Сумба» из Панамы, пароход «Чайна Фэр» из Сян-ганя… Читать названия судов вошло уже в привычку.

Трубы, мачты, паруса. Алые, белые — всякие. Они прибывают сюда со всех концов страны. Скоро я научусь распознавать их. Ладья с двумя балансирами, справа и слева, — это «коле-коле» с Молуккских островов, самый лучший в Индонезии тип катамарана. Маленькая лодка с огромным парусом — из Макассара. Парус в несколько раз шире суденышка, и вряд ли кто решится плавать на нем, кроме макассарцев, прославленных моряков.

От тысяч островов Индонезии стягиваются пути к Джакарте. Это самый большой город у экватора, — утверждает справочник. Без малого три миллиона жителей, восемьдесят тысяч бечаков, шесть десятков газет и журналов, мощная радиостанция, слышная во всей Юго-Восточной Азии.

Первые впечатления — это отдельные пятна красок, уличные сценки, лица. Дерево «пламя джунглей». Высоченное, усеянное крупными ярко-красными цветами. И в самом деле, пламя! С минуту ничего не видишь, кроме него. Широкая аллея, обсаженная пальмами. Я еще ничего не сказал о жаре. Ну, разумеется, рубашку хоть выжми! Завидую подросткам, они бегают в одних шортах.

Огромный, людный город, и однако в нем нет того сгущенного урбанизма, той плотности застройки, как в Токио или, скажем, в Шанхае. Джакарта просторнее, зеленее. Даже в центре она в основном двухэтажная.

На плане город в рамке каналов, прорытых от моря. И есть еще канал, охватывающий часть центральных кварталов столицы. Батавия должна была напоминать голландцам Амстердам. А на деле? Цветущие деревья, веранды всевозможных стилей, тропический город-парк. Но вот на набережной рядок приземистых каменных домиков. Унылые сундучки из кирпича, без зелени, тесно сомкнутые, — наследство голландских купцов и ростовщиков. Кажется, внутри, за стеклами, — прошлый век. Не здесь ли квартировал Химскирк, ничтожество в мундире?!

А вот еще памятник давнего прошлого — здание, которое могло служить и арсеналом, и конторой, а в нижней части и складом копры или гвоздики. Толстые крепостные стены, высокая крыша-пирамида и над ней смотровая башенка, с которой, верно, видны суда на рейде…

Возраст Джакарты четыре с половиной столетия. Но старого в городе мало. Причина проста: голландцы мало строили. Набить карман и убраться восвояси — такова психология колониалистов.

Даже в центре редки постройки столичного масштаба. Трехэтажное здание авиакомпании с птицей Гарудой— одно из наиболее заметных. Каналы затянуло илом. Их недостаточно, чтобы поглотить и отдать морю стихию здешних ливней, смывающих почву с возвышенностей. Тропический Амстердам не получился. Жалеть об этом не стоит — город ищет свой, индивидуальный стиль.

Широкая аллея пальм — это главная магистраль столицы. Проспект носит имя Дипо Негара, поднявшего в 1825 году восстание против голландцев. Обширнейший зеленый четырехугольник — площадь Мердека. Тут перевод вряд ли требуется: «Мердека», свобода, — первое индонезийское слово, проникшее к нам. Дома под сенью пальм. Нет, здесь не стремятся возводить небоскребы. Даже крупнейшая гостиница «Дхарма Нирмала», то есть «Лесной родник», представляет собой группу коттеджей в саду. Природа тут райская, нелепо уходить от нее, громоздя этажи. Единственное известное мне исключение— это стройка повой гостиницы в четырнадцать этажей.

В данном случае повод особый: на 1962 год назначены общеазиатские спортивные игры. Съедутся тысячи людей. Многими флагами украсится новый стадион Джакарты, хорошее свидетельство индонезийско-советской дружбы.

— Неужели, — спрашивал я, — и у вас восторжествует серая скука бетонных коробок?

— Нет, — отвечали мне. — Нет, нет! С какой стати! Места у нас достаточно.

И верно, Джакарта не имеет естественных границ. Горы далеко. Нет и водных преград. Город свободно растет вширь. Если вы желаете посмотреть, каков ведущий стиль Джакарты, надо отправиться не в старую, прилегающую к морю часть города, где сохранился староголландский дух, и не в центр, а на южную окраину. Раньше она называлась «Мейстер Корнелис» в честь плантатора, основавшего там свою загородную усадьбу. Теперь широкие улицы ведут к аэропорту Кемайоран и прямо на юг, к синим глыбам далеких гор. От улиц ответвляются узкие переулочки, затененные садами, как в дачном поселке.

Здесь вы можете найти постройку простейшего, сельского типа. Соорудить ее — дело недолгое. Яванец вбивает четыре столба, затем… Но об этом потом, когда мы поедем в глубь острова. Сейчас обратим внимание на новые здания. Они двух типов: коттедж и двух-трех-этажный дом на десяток квартир, тоже среди зеленых насаждений. Окна широкие, так как защищаться надо больше от сырости, чем от солнца. Пусть ветер как можно лучше продувает жилье!

Уютнее, конечно, в коттеджах. Одни построены государством, другие — рабочими, на ссуду от казны. Эти попроще. Саманные стены, бамбуковый пол. Но циновки на Яве не заменяют мебель: в столовой стол, стулья, а в двух спальнях — для взрослых и для детей — узкие, не очень мягкие яванские кушетки. Выход во двор через кухню, маленькую, с керосиновой печкой, со связками перца и лука.

Хозяин дома, мастер дорожных работ, показывает на два портрета — Сукарно и Хрущева.

— Дружба, — говорит он по-английски и силится найти еще слова. Не беда, сказано самое главное.

Над головой раздается странное пощелкивание. На потолке ящерица, зеленоватая, пухленькая, немного крупнее европейских ее родичей. Откуда она взялась в доме? Вопрос неуместный, это животное столь же домашнее, как собака или кошка. Не бойтесь, проворный чичак не сделает вам ничего плохого. Посмотрите, как он ловко хватает мух, комаров, пауков, и вы поймете, какой он хороший. Сейчас я прощаюсь с хозяином, а чичак застыл и смотрит на меня глазками-бусинками.

Куда теперь? Снова на улицу, на кипучую улицу молодой столицы. Солнце прожгло тучу, выпало из нее, его лучи вертикальны, и вы, кажется, чувствуете их тяжесть. Словно раскаленная гиря ложится на плечи. Что ж, встанем под дерево. И полюбопытствуем прежде всего, что делается в тени этого гиганта, бедным родственником которому приходится наш комнатный фикус.

Пахнет пряной едой. Что предлагает нам бродячий ресторатор? Он только что опустил свою ношу, вытер пот со лба, прислонил к стволу дерева коромысло. Чай? Кофе? Сию минуту, вот только разжечь керосинку… А пока вы можете съесть порцию риса, сдобренного молотыми орехами и красной, огненной подливкой. Или «гаду-гаду» — тоже очень популярное здесь блюдо. Это салат из пяти сортов овощей, свирепо наперченный. Но, может быть, вас больше привлекают жареные плоды папайи? Они уже шипят, исходят пузырями в кокосовом масле.

Тарелок нет, их заменяют листья банана. Берите обрывок листа с едой на ладонь, садитесь тут же рядом на корточки и кушайте на здоровье. У соседнего разносчика вы можете купить бутылку содовой, фруктового сока или просто стакан холодной воды. Напитки, заметьте, подаются со льда, и, чтобы вы могли продлить наслаждение в жаркий день, вам дадут соломинку.

Под деревом вы найдете и духовную пищу. Сумка газетчика набита битком. Люди останавливаются у фотовитрины, отражающей новости страны. Прибытие парохода, заказанного в Польше, конференция женщин, открытие сельскохозяйственной выставки, новые образцы изделий из батика…

Тень дерева простирается далеко по мостовой, этим воспользовались бечаки и устроили тут стоянку. Из пейзажей, намалеванных на кузовах, редкий обходится без горы. Горы зеленые, горы в дымке, террасы рисовых полей. Пестрота имен: тут яванское, там арабское, а то и китайское. В Джакарте много китайцев.

Поток пешеходов, сталкиваясь с говорливым стойбищем бечаков, распадается на ручейки. Идут служащие столичных учреждений в белоснежных рубашках, в хорошо отутюженных брюках, озабоченные, спешащие. О нет, из них никто не протянет руку за гаду-гаду! Всем своим видом они осуждают уличную торговлю, мутные стаканы, потрепанные подушечки на сиденьях бечаков.

Идут женщины. О них я не могу говорить без восхищения. Индонезийка хороша и в блузке из нейлона, и в саронге, но, конечно, последнее ей особенно идет, так же как японке кимоно. Бедра и ноги охватывает батиковая ткань. Заправленная за пояс, она собрана спереди в складки. Это и есть саронг. Поверх него — кофта с длинными рукавами, сшитая в талию. По сравнению с кимоно, которое затянуто поясом, здешняя одежда свободнее, но отнюдь не портит стройную фигуру.

Среди батиков вдруг мелькнет ситец. Да еще какой! В цветочках, совсем-совсем московский. И покрой платья до того наш, что, кажется, женщина вот-вот заговорит по-русски! Иллюзия была бы полной, если бы не особая легкость походки.

Перенесем взгляд за черту тени, туда, где по разогретому асфальту движется транспорт. Бечаки, автомашины всевозможных марок и возрастов, в том числе ветхие, тарахтящие — явные трофеи, отбитые у колониалистов, обкатанные еще на поле брани. Да, в республике мало моторов! А вот извозчик — две миниатюрные лошадки везут легкий экипаж, вызывая в памяти наших пони, катающих ребят в зоопарке. У пассажира, сидящего под квадратным навесом, на коленях клетка с певчей птичкой. Едет, наверно, с птичьего базара.

Одинокая повозка, запряженная быками, стайки велосипедистов. Черные, непокрытые головы, блестящие, гладкие волосы. Здесь, как видно, не боятся солнца. Мужчины постарше, те носят черные фески «коплах» или шляпы. Разные шляпы: из полотна и из волокна или луба, широкополые, купола и конусы.

Не пора ли расстаться с тенью! У меня на голове холщовый картуз с длинным козырьком, наподобие жокейского, купленный в Шанхае. Самая верная защита от солнечного удара — пробковый шлем, но, к сожалению, их в продаже нет.

Вывески, рекламные плакаты на столбах. Один раз мелькнуло голландское «Модехюс» — ателье мод. Реклама пива «Анкер» — голландская фирма, национализированная республикой. Американские автопокрышки, японские рубашки, обувь Бати, обосновавшегося где-то в Бразилии. А там «Фольксваген» — тоже слово из европейского далека, призыв покупать западногерманские малолитражные машины. Кажется, видишь многоликую толпу иноземных торгашей. Каждый норовит зазвать Индонезию, силится перекричать других. А вот на высоком шесте табличка с надписью «Демо Аримби». Это реклама другого рода, реклама религиозной секты. Вас приглашают помолиться богине Аримби.

Мусульмане отворачиваются. Аримби — богиня индуистского происхождения, упоминаемая в Махабхарате. Сектанты ждут от нее всяких благ и прежде всего богатых урожаев риса. Так на улице Джакарты на нас пахнуло Индией.

За витриной магазина — серебряные ларцы, статуэтки из слоновой кости, фарфор. Товары для приезжих, которых, впрочем, мало, и торговля идет плохо. Владелец, спасаясь от духоты, стоит на пороге.

Рядом — еще магазин-музей. Потом магазин с галантереей: галстуки из змеиной кожи, рубашки из батика. Ларьки тоже есть, но, по-видимому, большая часть мелкой торговли — на плечах разносчиков. К подъезду кинотеатра вереницей подкатывают бечаки, тут идет картина «Мадам Белый Уж», снятая не то в Сянгане, не то в Сингапуре. На фасаде искаженное злостью лицо женщины. Оно — и на плакатах в окне. Два чичака прогуливаются по стеклу, прилипая к нему ворсистыми присосками лапок. Перебежали на плакаты, постояли и кинулись прочь: мадам Белый Уж им не понравилась. Мы тоже не почувствовали к ней симпатии и двинулись дальше.

Высоко над крышами взметнулся бумажный, ярко раскрашенный змей. Где-то держит его за бечевку мальчуган, невидимый отсюда. Змей — тоже неотъемлемая деталь Джакарты, как чичак, как закусочная под деревом, как продающиеся рядом с ней картинки, вышитые соломой на черном картоне.

Через улицу протянута лента с лозунгом. Знакомое слово «Ириан», уже встречавшееся много раз. Народ Индонезии требует воссоединения Западного Ириана, оккупированного голландцами. И вот еще лозунг, тоже очень распространенный: «Бхинека тунгал ика». Эти слова видишь не только на лентах, на плакатах, но и на гербе республики. «Бхинека тунгал ика» означает: «Единство в многообразии».

Подвижный глазастый мальчуган с сумкой подбежал ко мне и протянул газету.

Зовут его Али.

Работа отнимает у него все время с утра до ночи, некогда даже поглядеть на змея. А их уже два — и такие красивые! Али задирает голову, змеи очень высоко, они чуть не касаются облака. Э, да затевается воздушный бой! Бывало, накрошишь стекла, смешаешь с клеем, намажешь бечеву — и змей готов к сражению. Побеждает тот, кто ловчее, кто первый подрежет змей противника. Сбитый змей — твой. Пускай ноги в крови, а найди его! Надо же похвастаться перед ребятами!

Теперь не до змеев. Жаль! Надо распродать все газеты, тогда, может быть, хватит денег и на кино. Интересно узнать, почему мадам Белый Уж так скривила физиономию, будто проглотила целую ложку красной подливки.

— Алмазная лихорадка! — кричит Али.

Хорошо одетый прохожий улыбается, бросая рупию. Может быть, он думает, Али не понимает, что такое алмазная лихорадка. Как бы не так, он сам читает газеты и все понимает. А если что и неясно, так объяснит отец.

На Калимантане нашли алмазы, и теперь туда хлынули искатели. Ну, сегодня газеты раскупят!

Конечно, к людям нужен подход. Догадайся, к кому надо обратиться по-сундански, к кому по-макассарски. Какой родной язык у самого Али? По отцу, уроженцу Джакарты, он сунданец, а мать из Макассара. Выходит, он вроде президента Сукарно, у которого отец с Явы, а мать с острова Бали. Что ж, тем лучше!

Когда Али был маленький, мать рассказывала ему сказку. Давным-давно люди жили мирно, как братья, по берегам большой реки. И язык у них был один. Стало им тесно. А податься некуда: огромный утес торчал из воды и мешал лодкам. Люди решили его свалить. Собраться всем, закинуть канаты из лиан, взяться за весла и потянуть. А потом, одолев скалу, плыть вверх по реке, в глубь страны, и селиться там. Только бы не рассыпалась дружба между людьми, не забылось родство, не потерялся язык! И мудрецы придумали буквы. Написали буквы на листьях банана, дали каждому и велели хранить. Вот рухнул каменный великан. И что же случилось? Река забурлила, одни лодки выбросило на берег, другие вынесло в море, прибило к островам. Люди вымокли, вода смыла письмена, лежавшие в карманах, в сумках. Пропали буквы — и языки стали разными…

Сказка матери нравится Али. Но что правда, то правда — мученье с языками и с грамотой.

Али знает старояванский алфавит, близкий к санскриту, — его проходили в школе. Мать показывала ему, как писать по-макассарски, диковинными волнистыми знаками. Каждый знак — слог. А важнее всего общий, индонезийский язык, на котором печатаются теперь книги и газеты.

Ребятам, которые родились на Северной Суматре, легче: ведь это тамошний язык стал общим. А буквы у него латинские. Изволь, значит, учить еще один алфавит! Но делать нечего, без общего языка, как объяснил учитель, не может быть единства в республике. И отец так считает.

Шестиклассную школу Али окончил, но дальше учиться пока не удается. Заработка отца не хватает. Когда-нибудь потом Али продолжит занятия. Он хочет строить корабли. Это так весело, спускать судно на воду. Музыка, флаги! О борт разбивают бутылку туака, кокосового вина.

Отец говорит, что у Индонезии много врагов, они мешают наладить жизнь — вот потому-то Али пока продает газеты. Понятно! Али помнит, как однажды, среди дня, самолет обстрелял дворец Сукарно. Помнит тот день, когда на улице Чикини, у здания школы, разорвалось четыре гранаты. В это время президент, сопровождаемый детьми, выходил из школы…

— Кто твой отец? — спросил я.

— Грузчик, — ответил Али.

Читатель, верно, недоумевает, на каком языке я беседовал с Али? У меня был переводчик, мой знакомый студент Рахман. Он не только перевел, но и растолковал мне потом отрывистые ответы мальчика. Ведь Али спешил.

Он вскочил на подножку трамвая, оставив мне газету. Что же, опять под дерево, в тень!

«Заселение Калимантана!» — гласит заголовок. Сооружается столица острова, город Палангка Райя, которого не было на карте. Намечено прорыть канал, оросить шестьдесят пять тысяч гектаров целины. Ширится переселенческая кампания. Завтра на новые земли Калимантана выезжают из порта Сурабайя триста ветеранов войны.

Факты, полные глубокого, исторического смысла. На лесистом, горном Калимантане в среднем на каждый квадратный километр приходится всего пять-шесть человек. А ведь там не только алмазы — залежи металлов, ценнейшие сорта деревьев, прекрасная почва для риса, для множества растений. На Яве же местами на квадратный километр приходится до тысячи жителей. Республика задалась целью устранить пережиток колониализма— неравномерность развития островов. Ведь без этого немыслимо настоящее единство нации.

Вот заметка, озаглавленная: «Подполковник Сугарьо вернулся из Лонг Апари».

Жители столицы узнали недавно, что в их стране, на Калимантане, имеется область Лонг Апари. Регулярной связи с ней не было. Подполковник Сугарьо, отправившийся туда по заданию правительства, много дней плыл по реке Махакам, с риском для жизни одолевал пороги. Он сообщает, что в Лонг Апари десятитысячное население, большие деревни, рисовые поля. Рядом английское Борнео, колония. Хотя границу перейти нетрудно и англичане зазывают даяков всякими посулами, они не уходят туда. Они сознают себя гражданами Индонезии!

Подполковник в своем докладе предлагает взорвать пороги на реке Махакам — это быстрейший способ наладить общение с Лонг Апари.

Все понятнее приезжему гордость, с какой здесь произносят: «Я индонезиец». Не просто ответ в анкетной графе «национальность». Нет, девиз патриота!

Радостно сознавать, что наша страна помогает молодой республике. Наш вклад — строительство заводов, образцовых рисовых хозяйств, шоссейной дороги в джунглях, а также технологического института с факультетами океанографии, судостроения и обработки рыбы.

Адрес будущего института — остров Амбоина в Молуккском архипелаге. Там море Банда, самое глубоководное из морей республики, кишащее живностью и потому особенно интересное для ученых. Интерес не только теоретический. О нет! Самая жгучая проблема в Индонезии — продовольственная.

В стране не хватает риса и рыбы. Да, в тропической островной стране! Понятно почему: голландские плантаторы на лучших землях старались выращивать то, что можно продать подороже. Кокосовая пальма, гвоздика, кофе, какао, чай, каучуконосная гевея вытеснили рис. В словари вошел зловещий термин «принудительные культуры». Для крестьян и батраков он означал голод, рабский труд, кнут надсмотрщика. Рыболовство тоже не соблазняло плантаторов. Рыбаки, как и встарь, ходили в море на маленьких катамаранах. Города росли, рыба дорожала.

Сегодня рис должны дать новые хозяйства и поля на Калимантане, Суматре и в других местах страны. А рыбу — море. Надо уметь взять ее. Видов масса, но далеко не все они изучены. Предстоит научно организовать лов.

Разумеется, нужны суда. Для рыбаков, для пассажиров и почты, для перевозки товаров с острова на остров и за границу. Недаром моряк — весьма уважаемый человек в сегодняшней Индонезии. Небольшие суда республика уже строит сама.

Об успехах Индонезии газета, которую я держу сейчас в руках, говорит нехотя, как бы сквозь зубы. Это ведь «Таймс оф Индонисиа», не скрывающая своей тяги к доллару. Увы, она одна мне доступна, ибо выходит на английском языке.

Зато газета злорадствует по поводу трудностей. Она явно сочувствует бандам, которые прячутся в лесах острова Сулавеси. Это осколки мятежа, поднятого в 1958 году организацией «Дар ул Ислам». Бандиты нападают на селения, убивают, поджигают. Их лозунг: «Защита мусульманства». Кто притесняет его? Да никто, просто реакция пользуется обычной демагогией, чтобы нарушить единство нации.

Война против Индонезии не объявлена открыто, но она ведется тайно и явно, на гульдены и на доллары, по команде из Вашингтона и Амстердама. Приезжий может забыть об этом, отложив газету и залюбовавшись девушкой в саронге, но ненадолго, пока не коснется слуха солдатский шаг.

По улице Джакарты идет военный патруль. Шлем, краги, ремень с узорчатой пряжкой, винтовка, пистолет и крис в ножнах, солдаты выглядят живописно. Они охотно снимутся с вами. Но не отвлекайте их надолго: служба у них серьезная. «Бхинека тунгал ика», — написано на медном гербе, прикрепленном к френчу. Единство в многообразии. Народ добыл его в борьбе с колониализмом и готов отстоять.

Опять я зову вас под дерево, читатель. Но ведь в помещении душно! Недаром в Индонезии большое, раскидистое дерево нередко входит в историю: оно служит залом — для сельской сходки, рабочего собрания, суда. Под сенью такого дерева люди брали оружие, чтобы идти в бой против плантаторов или оккупантов. А дерево Варингин к тому же священное, потому я и пишу его имя с большой буквы. Как символ мощи, оно помещено на гербе Индонезии.

Под деревом Варингин достаточно места и для десятков столиков, заставленных содовой, и для концертной эстрады, и для ларька с сувенирами. Мы только что пообедали. То был обычный «рисовый стол». Здесь нет чередования блюд, все подается сразу — вареный рис и добавления к нему. Молотое мясо на коротких вертелах, похожее на бакинский кебаб, бульон, креветки, сухие, хрустящие, соленые лепешки из рыбы и мяса— сочетание, напомнившее нам японский обед. Но здесь вкус и запахи куда ближе к нашей кухне, и мы съели все без остатка. Теперь, в ожидании концерта, мы тянем через соломинки ледяную содовую.

Вдруг раздалась музыка. Оркестранты в черных фесках, рассевшиеся в саду среди кустов жасмина, начали без предупреждения. Но это не рев медных труб, от которого вы вздрагиваете. Здешняя музыка удивительно нежная, она точно звон ручья, донесшийся до вас в лесу. И как этот ручей, она желанна в знойный день. Кажется, не будь у нас воды, одна музыка могла бы утолить жажду. Играет гамеланг — национальный оркестр.

Решают в нем инструменты ударные. Они обладают подавляющим численным превосходством. Нет ничего похожего на оглушающие медные тарелки, на пузатый, неистово икающий барабан. Барабан, правда, есть, но он маленький, в виде удлиненного бочонка, и музыкант негромко бьет по нему пальцами, чеканя ритм. Барабан, собственно, дирижирует в гамеланге, но деликатно, не стремясь выделиться, заглушить соседей, и так же скромно ведет себя скрипка — пузырь с длинным грифом, прокладывающая основное русло мелодии. От него отбегают, сплетаются и снова впадают бесчисленные оттоки — это работа тромпонгов. Их заприметишь сразу: блестящие металлические горшки с крышками, установленные на деревянных подкладках рядами, по десять штук. Играют на них, как на ксилофоне, ударяя палочками. Впрочем, чтобы быть точным, это не палочка, а шарик на рукоятке, обернутый чем-то вроде войлока.

Позванивают колокольчики, гонги. Да, резких звуков здесь не терпят, и вы не услышите ни одного. Пушисто-мягкие прикосновения рождают, выражаясь поместному, и стебель мелодии, и ее цветы, то есть ее отделку, чарующую вас необыкновенным, прямо-таки искрящимся богатством оттенков.

Рядом со мной сидит индонезиец, столичный журналист. Я сказал ему, что мелодии Индонезии, как ни странно, гораздо ближе нам, чем, например, «японские.

— Ничего странного, — ответил он. — Япония жила замкнуто, а мы… — он развел ладони, — мы всегда открытая страна. Для всех кораблей, для всех влияний.

И в самом деле, в музыке страны, при всем своеобразии целого, есть вплетения индийские, арабские, а в современных напевах и европейские…

Вместе с нами прибыли на концерт музыканты с нашего теплохода. Они подсели к индонезийцам, грянули знакомую у нас «Песню об Индонезии». Те заулыбались и тотчас же присоединились к нашему эстрадному оркестру. Я люблю эту песню, но никогда она не звучала так трогательно.

Земле, стонущей в рабстве, земле, обагренной кровью отцов, посвятил ее композитор Исмаил Марзуки. Патриоты пели ее на привале в джунглях, пели, шагая в бой…

Музыка просит танца, говорят здесь, просит, как дерево— птиц. И начались танцы.

Они описаны не раз, как и гамеланг, но не сказать о них я не могу. К тому же надеюсь сообщить подробности, которые читатель не найдет в книгах. Я уже упоминал про походку индонезийки: она идет, как будто не касаясь земли. Не знаю, есть ли где еще в мире такая походка. Она уже сама по себе танец.

На эстраде — танцовщица. Одета она принцессой из древней яванской легенды. Шаровары из красного бархата, оканчивающиеся пониже колен, неполная, открытая сбоку юбка, с одного края длиннее шаровар, расшитая кофта с рукавчиками до локтей, а поверх пелеринка из алого шелка, откинутая на спину. И еще два шарфа вокруг талии, желтый и зеленый, а на ногах индийского стиля браслеты, черные, с позолотой. Танцевать в таком уборе не очень-то легко, но ведь девушка в самом деле изображает принцессу. Она — Опта, дочь царя из страны Митхила. Языком танца она рассказывает, как ее похитил злой великан, как горько ей было в неволе, во дворце злодея. К счастью, боги помогли ей бежать, превратив ее в лисицу.

И тут опять пахнуло Индией. Ведь Сита — героиня эпической поэмы Рамаяна. Похищает ее Равана, глава демонов-ракшасов, а спасает из плена великий воин, победитель Рама. Но здесь, в индонезийском варианте, Рамы нет. Запев индийский, а концовка другого происхождения, присущая фольклору малайских народов. Стоит вспомнить сказки Японии, Китая о женщинах-лисицах.

Танец сложен. Мы любуемся замечательной техникой артистки, грациозной плавностью ее движений. Они так красноречивы, что сюжет в общих чертах ясен. Но, конечно, местные зрители понимают каждое «слово» пластического языка. Еще бы! Любая девушка на Яве умеет объясняться на нем, стоя на веранде, со своим кавалером, ожидающим на улице. Рука, опущенная вдоль тела означает: «хочу, чтобы ты был со мной»; сложенные ладони — просьба или молитва; ладонь, прикрывающая глаза, — слезы; похлопывания по бедру веером или рукой — печаль. Словарь профессиональной танцовщицы займет не одну страницу. Создавался он веками, как и сюжеты танца-пантомимы.

У Ситы единственный аксессуар — маска лисицы, надеваемая под конец, оскаленная, с мелкими острыми зубами, красная с золотом. Уходит милая гибкая Сита с эстрады быстро, не раскланиваясь, будто исчезает с последними всплесками гамеланга.

Ее сменяет девушка, одетая легче, в голубой блузке и длинном саронге. Движения ног скрыты. Впрочем, в индонезийском танце их роль второстепенная, главная выполняется руками. Но уж тут подвижен каждый мускул, от плеча до кончиков пальцев. У танцовщицы руки — крылья, она взмахивает ими, обегая эстраду. Значит, она летит… Это танец радости, юности. Гамеланг звенит, словно сотня серебряных колокольчиков, а один из ударников, бьющий по тромпонгу, тоненько вскрикивает: «а-ай, а-а-ай!»

Третий танец тоже яванский. На свет появился ребенок, и благословить его пришла богиня со свитой из трех девушек. Богиня стройнее и красивее своих служительниц.

Танцовщицы почти не сходят с места, зато голые руки их, плечи, шеи — в непрерывном движении. От красавицы богини трудно оторвать глаза — шарф в ее пальцах то взлетает, то натягивается, схваченный за концы, настороженно застывает. Богиня требует тишины, покоя для новорожденного.

До сих пор мы видели танцевальную классику — крохотную ее частицу, понятно. Мы ведь не были на острове Бали, славящемся своими танцевальными представлениями, Некоторые из них включают монологи, пение.

А вот новый танец, созданный в наше время. На эстраде парами юноши и девушки. Пляшут они, не касаясь друг друга, связующим звеном для пары служит цветной платок. Танцоры кружатся и, держа платок над головой, крутят своих партнерш. Этот изящный танец, имеющий в основе пляски Суматры, одобрен Обществом развития национальной культуры «Лекра». Оно опасается вредного влияния западных танцев на молодежь.

Еще один новый танец. Девушки в саронгах изображают труд крестьянина — посев, уборку урожая…

Концерт окончен.

Подхожу к ларьку с сувенирами. И здесь — как бы продолжение концерта. Передо мной застывший танец, фигурки танцовщиц, мастерски вырезанные из дерева. Они подчеркнуто тонкие, вытянутые, скульптор слегка нарушил естественные пропорции, чтобы ярче выразить идеал красоты. До чего же хороши эти сандаловые принцессы и богини! Одно из многих чудес народного искусства в том и состоит, что гротеск не обязательно карикатурен, в данном случае он усиливает прекрасное.

Замечательное художественное дарование индонезийцев видно и в уже знакомых нам картинах, вышитых соломой, и в изделиях из металла, кости и рога. Вот птица Гаруда из рога буйвола. Серебряный браслет в виде змеи, узорчатая палочка — чесать спину, брошка из стальной пластинки, к которой прикреплен натуральный жук, крупный, с ярко-зелеными, твердыми, как жесть, надкрыльями. Крисы разных фасонов. Изобретательность умельцев не знает предела. И все же, если вы спросите меня, где шедевры Индонезии, каков ее главный вклад в мировое искусство, я отвечу — танец.

По преданию, бог Индра — да, индуистский бог Индра, ибо герои и боги Индии густо заселили яванский эпос — расщепил драгоценный камень на семь частей и сотворил семерых нимф «дедари», первых танцовщиц. Нельзя представить себе Индонезию без танца. И без гамеланга. Ведь и он — выдающееся творение народа. Европейцу, который вздумает кичиться своей музыкальной культурой перед индонезийцем, следует указать, что в Европе нег народных оркестров, равных по сложности, по богатству оттенков гамелангу. В нем ведь до пятнадцати различных инструментов! И нет в Европе народной нотной грамоты, которая в Индонезии существует с давних пор и передается из рода в род.

Пластика, чувство ритма воспитываются с детства. Обучение танцу начинается в первых классах школы под стук ангклунга — инструмента из бамбуковых трубок.

О театре Индонезии, например, о знаменитом театре теней «ваянг», увы, я рассказать не могу, ибо спектакли его редки, и мне не довелось побывать на них. Театра в нашем смысле слова, драматического, с пьесами из реальной жизни и с ежедневными представлениями в стране пока еще нет. Как сообщил мне писатель Прамуджа Ананта Тур, такой только создается. Да и репертуара в сущности еще нет…

Тут мне придется поправить его. Из скромности Прамуджа умолчал о том, что к постановке намечена его пьеса «Это случилось в южном Панданге».

Тема пьесы — пробуждение деревни, переход крестьян от покорности к борьбе против помещиков. Отражены подлинные события: волнения крестьян из-за дорожного налога, собиравшегося знатью. Мало того, что дорогу строили бесплатно, еще и за проезд надо было платить! Налог этот, кстати сказать, держался местами до 1958 года.

В спектакле будут и танцы, и пение.

…За дружеской беседой нас настигла ночь. Она ринулась на город словно из засады, силясь поглотить его, но на дереве Варингин зажглись разноцветные лампочки, а на той стороне канала заискрилась птица Га-руда. И на бечаках, шуршащих по асфальту, зажглись фонари. Мягко позванивая, бечаки проносились мимо нас. И вся столица, тысячами глаз отбивая атаку тропической ночи, жила и звучала, как гигантский гамеланг.

Автобус пересек черту города, и мы двинулись в глубь Явы.

Рисовых полей почти не видно — разве что далеко на склоне горы. Да и вид у этих полей диковинный — словно узкие, округлые ступеньки, вырезанные для восхождения на макушку. А на низменности — главным образом деревья. Серебролистые гевеи, чем-то напоминающие наши приречные ольхи, невысокие кофейные деревца, реже — какао. Руками человека выращены живописное, с резаными, лапчатыми листьями, хлебное дерево, гигант дурьян. Там и сям бананы. Ростом они не намного выше, чем в Батуми, но зато увешаны спелыми гроздьями. И, разумеется, царица сельских мест Явы — кокосовая пальма.

Отдельные шеренги пальм различить невозможно, так как кокосовые пальмы растут вкось, во все стороны. На первый взгляд перед вами дикая чаща. Но всмотритесь: к стволу пальмы прижаты веревкой деревянные клинья — это для того, чтобы по ним на двадцатиметровую высоту, к орехам, мог забраться человек.

А что там, не просека ли, заросшая папоротником? Погодите! Какой же папоротник — ананасы, высаженные рядками! Нет, на Яве не встретишь пустыря. Труд, поистине титанический, уничтожил джунгли, покрыл весь остров плантациями и полями.

Где же селения? Ведь мы в густонаселенном крае! Надо подъехать близко, чтобы обнаружить под сенью рощи крестьянские дома.

Мы в деревне, или, по-здешнему, в кампонге. Теперь мы получше узнаем, что такое сельский дом на Яве. Вчера, на окраине Джакарты, мы не успели к нему приглядеться. Да, для стройки довольно двух дней. Четыре столба соединяются плетеными стенками. Их обычно покупают готовыми. У бедняка стены без окон и не обмазанные известью, а на крыше вместо дорогой черепицы— листья пальмы. По фасаду стены может и не быть, веранда отделяется от внутреннего помещения пологом.

На веранде висит неизменная клетка с певчей птицей. У некоторых хозяев клетка рядом с домом, на высоком шесте. Несколько птиц — признак зажиточности. В дни праздников крестьяне одного или двух селений, а то и целой округи сводят своих питомцев на соревнование. Выбирают жюри, председательствует старейший, самый видный знаток птичьего пения, выдаются призы. Национальное развлечение, весьма соответствующее характеру яванцев с их мягкой лиричностью.

Возле дома непременно должна быть вода. Яванец моется часто. Коли нет реки, роют пруд. Если есть река, крестьяне делят ее между собой, отгораживают купальни кольями и проволокой. Заборы нужны и для защиты от крокодилов.

От москитов закрываются в домах сетками, от змей, расплодившихся на низинах, обороняют острые зубы ручной мангусты, маленького грызуна с лоснящейся шкуркой.

Будь у меня время, я зарисовал бы мостик. Заурядный мостик через речку, а какой красавец! Бамбуковые опоры расходятся из русла веером, перильца ажурные… Мостик, который прямо-таки кличет пешехода.

Я спросил, как называется деревня. Ответ был длинный, с трудно уловимыми гортанными звуками. В начале отчетливо щелкнуло «чи». «Чи» — значит «вода», — перевели мне потом. По-явански? Нет, по-сундански. Здесь, на Западной Яве, включая и Джакарту, область сунданцев, и, значит, я напрасно именовал всех яванцами. Народ стройный, красивый. Одеваются легче, чем в столице, — мужчины в трусах или шортах, женщины открывают руки и плечи. Походка у них такая же воздушная, лица с мягкими чертами, столь же привлекательны.

В толпе, окружившей наши автобусы, я приметил махонького старичка, длиннобородого, совершенно черного, в одной лишь набедренной повязке с фартучком спереди. Верно, потомок низкорослых негроидов, переселенных сюда плантаторами откуда-нибудь с Новой Гвинеи.

Чем занимаются жители? Работают на плантациях. Прежде они принадлежали голландцам, теперь государству. У каждой семьи есть и собственные фруктовые, овощные деревья и кокосовые пальмы. Иногда, впрочем, одна пальма на две семьи…

Есть ли поля? Да, есть. Словом, дел хватает. В Европе кто-то сочинил побасенку, будто под тропиками жизнь легка, — воткнешь палку в землю — и на тебе, пожалуйста, тень листвы, цветы и плоды! Воткнуть, конечно, можно, но без ухода она породит, пожалуй, такую же палку.

Я расспросил крестьян и попробую свести воедино то, что услышал от них.

Страда здесь постоянная, зимней передышки нет. С поля надо взять в течение года три урожая. Из них два рисовые. Потрудись пустить воду из канала, разрыхлить землю, посеять… Впрочем, рис известен и у нас. Надо еще охранять посевы от птиц, их тут полчища. На поле строят башенку, в нее забирается караульщик и дергает протянутые во все стороны веревки, увешанные тряпьем. Между двумя сезонами риса выращивают на той же земле овощи, чаще всего сою, горох, сладкий картофель — батат — и корнеплод «кассава», из которого делают муку. Растет все быстро, включая и сорняки, пропалывать поле приходится раз шесть.

Сад тоже любит прилежных. Правда, банан не требует больших забот, посади его, и он будет регулярно потчевать гроздьями. Но не вздумай оставить на произвол судьбы дерево какао. Плоды оно дает лишь на десятый год жизни. Изволь неотлучно наблюдать за ним, защищать от множества' вредителей…

Шоссе взлетает на холм, парит над кудрявыми коврами пальм, над змейкой-рекой и снова врезается в рощу. Зелень прерывается белизной придорожных домов— они побогаче прочих — и пестротой ларьков. Оранжевые бутылки с соками, фрукты…

Хороши ли фрукты? Надо отведать как можно больше разных плодов этой райской земли, хотя бы потому, что дома ведь обязательно потребуют отчета. Как, скажут, этот чудак был в Индонезии и не пил кокосового молока! Сгоришь со стыда! Насчет молока следует уточнить: в орехе его нет. Белым становится сок, уже начавший бродить, и это чаще всего сок бутонов, дающий нечто вроде браги, а при дальнейшей обработке вино. В орехе же образуется сок прозрачный, сладковатый, немного похожий по вкусу на сок русских берез.

Только и всего! — пожмет плечами читатель. Увы, цивилизация развенчала прославленный сок, в городах он уступает место разным фабричным напиткам. Но и теперь легко понять восторги путешественников прошлого. Главное — очень хотеть пить. Продавец выбирает для вас орешек. Он еще не потемнел, он молодой, светло-оранжевый и не круглый, а продолговатый. Следите, чтобы вам дали именно такой. Продавец обрубит кончик серповидным ножом — и из орешка брызнет прохладный хрустально-чистый фонтанчик. Держите, как стакан, и пейте. Не бойтесь амебной дизентерии, от которой нет лекарства, пейте до дна — жидкость стерильная. Через минуту вы почувствуете ее действие: вялость сползет, вы готовы за следующим орехом забраться хоть на пальму. Не верите? Поезжайте на Яву и попробуйте сами!

В ларьке можно приобрести и манго. Его мякоть, тающая во рту как персик, напоминает банан и немного клубнику. Впрочем, каждый находит свое сравнение, а некоторым манго и вовсе не нравится. Говорят, нельзя оторваться от дурьяна — если только привыкнуть к нему. Это круглый плод с колючками на кожице, он отталкивает новичка противным запахом падали.

Есть ли на Яве апельсины? Есть, и бывают они чуть не с футбольный мяч, но водянисты. Цитрусы сухих стран лучше. А яблоки? Растут лишь на опытных участках.

В повседневной пище жителя Явы фигурирует прежде всего банан, самый дешевый из фруктов. Говорят, бананов до сотни сортов. Едят их сырыми, жарят, вываляв в тесте, готовят лепешки. На втором месте, пожалуй, «дыня» папайя. Сладостью она не одарена, скорее тыква, чем дыня. А популярное лакомство, по цене доступное не каждый день, — ананас. Вообще же фрукты на густонаселенной Яве не так дешевы, как мы воображали.

Дорога постепенно набирает подъем. Гора Салак, открывшаяся мне еще с борта теплохода, придвинулась было к нам, а затем отошла в сторону, и впереди начал расти, проступая сквозь дымку, вулкан Геде. В отличие от потухшего Салака, Геде действует, о чем сообщает облачко над его вершиной. Облачко розовое, самого невинного вида — вулкан, должно быть, большой притворщик.

Сейчас мы приедем в Богор и ознакомимся в полной мере с богатствами тропиков. Нам покажут всемирно известный ботанический сад.

Богор расположен повыше, чем Джакарта, дышится тут легче. Здесь нет дождливых сезонов, осадки равномерны, по утрам не жарко: +16, +18°, а днем не выше +30⁰.

Тарахтит фургон, запряженный быками, — отличительный признак провинции на Яве. Извилистая улица, белые дома с верандами, много вилл, садов. Дерево «пламя джунглей», площадка для тенниса, навес над закусочной. Разносчик, продающий черные фески. Другой предлагает коллекцию бабочек и жуков, приколотых в ящике под стеклом.

Плакаты и ленты возвещают новость: Богор занял второе место в конкурсе на самый чистый, благоустроенный город Индонезии. На первом месте Чирибон на Западной Яве, у моря, славящийся первоклассными креветками. Конкурсы разного рода бывают постоянно, они тоже способствуют сплочению нации.

Ботанический сад основан в 1817 году энтузиастами-учеными, полюбившими чудесный остров. Полвека работал здесь выдающийся ботаник Т. Тейсман. Голландские правители несколько раз закрывали сад, лишали средств. Ботаники не сдавались. Здесь, в саду, началась культура хинного дерева, ванили и многих других растений.

У главного входа белеет летний дворец президента Сукарно. От колонн этого здания, выдержанного в стиле облегченного — хочется сказать, солнечного — ампира, разбегаются аллеи. Над вами тотчас же начинают визгливо судачить маленькие зеленые попугаи. По тону догадываетесь, что они перемывают вам косточки. Тонконогие антилопы встречают посетителей спокойнее, только сторожко навострят уши. Радушнее всех орангутанг. Увалень подает гостям лапу, приплясывает, нескладная фигура его излучает искреннюю радость. Если ни хотите сделать ему приятное, угостите бананом.

А там что? Ковер? Нет, засаженный водяными цветами пруд. Листья-подносы виктории-регии. Лотосы и невообразимое множество других цветов. А потом вам опять ничего не остается, как смотреть вверх, до того тянет измерить взглядом деревья-великаны. Мы узнаем дерево варингин и еще одно знакомое, тоже родственное фикусу, а дальше… Назвать всех лесных гвардейцев невозможно.

— Тут зреет масло, — говорит спутник индонезиец, нагибается и поднимает нечто вроде желудя, упавшее с пятидесятиметровой высоты. Внутри ядрышко, отдающее сливочным маслом.

— Дерево кмири, — сообщает он. — А там панданг, его цветы очень душисты, их кладут в белье.

Вдруг, на радость приезжему, показывается рябина. Правда, гораздо выше, стройнее нашей.

— Тоже хорошее дерево, — слышим мы. — Идет на спички.

Начинается царство пальм. Мы узнаем кокосовую, потом веерную, она часто украшает селения и города Явы.

— Масличная пальма. Пальмовое мыло знаете?

Вот пальма с длинными злыми шипами на стволе. Они способны серьезно ранить. Но в сущности, уверяет спутник, она тоже приносит пользу. Нет лучшей древесины для полов. А там сахарная пальма. Белый сахар добывается из тростника, а из желудей пальмы крестьяне приготовляют красный сахар, тоже популярный в стране.

Новичка интригует странное дерево — ротанг. Скользя взглядом по его стволу, ищешь крону. Где она? Это — пальма, но особого рода, ползучая. Она змеей тянется по земле, взбирается на дерево. Вот один ротанг не удержался, упал и свернулся в кольца, словно удав.

По длине ствола ротанг рекордсмен: он достигает 150 метров. Хитрец нашел способ перерасти лесных исполинов: вползает на соседей или стелется по земле.

А хотите видеть самые тяжелые в мире древесные плоды? Бугристые, зеленые, размером с теленка, они висят на стволе «джек-фрута», близкого к хлебному дереву. Да, висят на стеблях, растущих прямо из ствола!

Сколько курьезов природы! Душидия с листьями-мешками. Ее воздушные корни опущены в эти мешки и пьют дождевую воду…

— Банан! — восклицаю я. Надо же, наконец, продемонстрировать свою эрудицию.

— Голландский банан, — смеется ботаник.

Листья, стебель — все как у обыкновенного банана, но плодов растение не дает. Оттого и голландец! Какой сарказм в этом названии, какая ненависть к исконному врагу!

Пора ехать дальше.

Мы уже далеко за городом, а кажется — ботанический сад не кончился… Только облачко над вулканом Геде, ставшее сейчас, под вечер, темным, грозовым, напоминает о том, что природа здесь не всегда приветлива.

Незаметно мы оказались на одном из широких предплечий вулкана. Местечко Чипайонг. Опять «чи», на этот раз по-горному прохладная, — я с наслаждением брызгаю на себя водой из речки. Мы обедаем под тентами на берегу. Повыше — веранды гостиницы. Ниже — черепичные крыши и зелень садов, это дома отдыха рабочих и служащих.

Хочется выбраться из толчеи туристов, щелкающих фотоаппаратами, и оглядеться.

Отсюда видно далеко, на много километров. Наши предки именно таким рисовали рай. Земля, которую словно томит бурное желание радовать человека фейерверками цветов, зерном, плодами. Как трудно представить себе здесь нищету, кровь!

Жестокие тайфуны истории пронеслись над этой страной. Под пальмами, в мастерских, укрытых от вражеского самолета, делали гранаты. Сюда за оружием сходились крестьяне, у которых не было ничего, кроме копий из бамбука да еще знания приемов яванской борьбы. Смельчаки закалывали ножом тигра, но как одолеть танк! Под танк летели бутылки с горючим…

Нам ли, солдатам великой войны, не пожелать покоя и счастья этой стране!

В какой сказке, в чьей поэтической фантазии могли они встретиться — русский Иванушка-дурачок на летучем Коньке-горбунке и яванский витязь на крылатой лошади «Куда сембрани»? Нет такой сказки, не сложена еще и такая поэма. И все же удивительная встреча произошла.

Тут я позволю себе перенести читателя из Индонезии на родину, в Москву. Ибо невероятная встреча, о которой я намерен рассказать, случилась именно в Москве, в аудитории университета.

За партами, у окна, выходящего на новые корпуса Черемушек, сидят молодые индонезийцы. Их кожа на севере посветлела, загар сошел, и осталась лишь природная смуглость. Яванцы Субанто и Ариф Хартой, с нежными, как у девочек, лицами, коренастый суматранец Аснам, что значит «долговечный»…

Я мог их увидеть в Джакарте. Когда я был там, они готовились к отъезду, пытались изучать по самоучителю русский язык. Не давался, хоть плачь! Зато сейчас дело идет. Минул только первый месяц учебы на подготовительном факультете, а Аснам уже довольно свободно читает наизусть:

Последнюю строчку еще раз! Никак не выговорить русское «ж».

Юрий Андреевич Марков кивает:

— Теперь лучше! Следующий!

По очереди читают ту же сказку, записанную прозой. «Конек-горбунок» — это тоже трудно произнести, но как вспомнишь «Куда сембрани», милую с детства, так все же легче станет! Принцы из яванских легенд на нем до луны долетали. У Иванушки еще больше разных приключений.

— Огонь горит далеко впереди, — читает Субанто. — Но где же дым? Дыма нет. Огонь горит без дыма. «Ты не должен брать этот огонь, — говорит конек. — Это не огонь, а птица. Птицу зовут Жар-птица».

Текст, конечно, адаптирован. Юрий Андреевич сам изложил сказку для своих студентов. Слова простые, нужные в обиходе, к тому же они повторяются.

Иногда педагог поясняет по-английски. Новые глаголы пишутся на доске. Студенты уже умеют выводить русские буквы. Да и говорить начинают.

Успехи замечательные! Правда, занимаются юноши с воодушевлением. Кроме того, им повезло, эти шестеро индонезийцев попали в экспериментальную группу.

Педанту здесь многое не понравилось бы. Почему не зубрят грамматику? Где упражнения с падежами? Разговаривают уже, а небось не знают, сколько в русском языке падежей. Непорядок! Педант не видит дальше параграфов учебника, а то, что учебник устарел, педант никак не хочет признать. Устарел, так как процесс ломки языковых преград, идущий в мире, требует усилий и с нашей, советской стороны.

Здесь, на подготовительном, студенты из-за границы должны в течение года изучить русский язык настолько, чтобы потом слушать лекции по избранной специальности. В течение одного учебного года! Что же, терять время в трущобах грамматических правил или идти прямой дорогой, овладевать живой речью? Выбор как будто ясен.

Совсем без грамматики? Нет, от нее не отказываются, но правил дают студентам немного, а главное — большая часть их улавливается сама собой. Не от сухих правил — к языку, а, наоборот, от практики — к обобщению!

Первое русское слово, усвоенное индонезийцами в Москве, было «холодно». Им было холодно у нас в сентябре! И, естественно, это слово вошло в материал первых уроков наряду с самыми нужными в обиходе, самыми употребительными словами. А ведь обычно учащийся тратит массу сил, заучивая склонения и спряжения слов, подчас далеких от повседневной необходимости.

Как же отобрать самые нужные слова? Дело не простое! Урок, описанный здесь, имеет большую предысторию, наши лингвисты произвели кропотливые статистические вычисления. И вот что установлено: нужнейших-то слов, оказывается, не так уж много! Их разбили на тысячи, по степени важности. Первая тысяча охватывает 71,7 % текста средней трудности. Усвоил ее иностранец— и русская книга для него доступна. Остальные слова он поймет по контексту либо с помощью словаря.

В интересах наших людей, изучающих английский язык, тоже сделаны подсчеты. Выделена тысяча, исчерпывающая английский текст на 80 %. А у нас ведь хромает знание языков! С этим мы еще столкнемся на пути вокруг Азии…

Пока мы еще в аудитории на Ленинских горах. В ней есть и не совсем обычные приборы. В углу магнитофон. Студент может прослушать «Конька-горбунка» в собственном исполнении — это помогает и запоминать и исправлять ошибки в произношении. На вооружении состоят и диафильмы. Педагог по-русски поясняет видимое на экране.

Понятно, у преподавателя много помощников: русские студенты, с которыми индонезийцы живут в общежитии, кассирша в столовой, кондуктор трамвая, любой москвич, к которому гость с экватора обратится с вопросом.

В наше время привыкаешь к чудесам. Юноши с Явы, с Суматры — у нас, на Ленинских горах! Какие могучие сдвиги должны были потрясти мир, чтобы стало возможным все это: путешествие к нам, эти радостные муки на уроках русского языка, а затем лекции по геологии, по физике, по высшей математике…

— Кем же вы хотите быть? — спрашиваю я.

Их помыслы, их сердца, разумеется, отданы точным наукам и технике.

— Нам нужны инженеры.

— Надо строить города.

— У нас мало судостроителей.

Я вспоминаю Джакарту, потоки бечаков. Нет, я не считаю, что физика должна заменить поэзию, но юноши правы. Я так и сказал им.

Я вижу, как зажигаются их глаза, когда они говорят о покорении джунглей и океанских глубин. Романтика, нам очень близкая! Как счастливый дар получает ее человек в тех странах, где за порогом обжитого лежат неведомые просторы и тайники природы.

Ныне Индонезия — на крылатом коне,

Как мы пойдем в Коломбо? Этот вопрос волнует всех туристов. Говорят, в каюте капитана обсуждаются два варианта. Возможно, мы двинемся Малаккским проливом. Вот бы хорошо! Пройти узкой морской дорогой, имея справа берег Малайской Федерации, слева Суматру, увидеть вблизи массу островов и коралловых атоллов…

Но увы, возобладали соображения узко практические: слишком много потребуется горючего, путь через Зондский пролив короче.

Вечером мы вышли из Джакарты, а утром уже расстались с островным миром Индонезии. Горы Суматры за кормой исчезли, словно превратились в плотные синие облака. Только черная глыба Кракатау еще долго грозила нам. Точнее, две глыбы, так как этот остров-вулкан во время знаменитого извержения рассекся надвое. Его как будто хватили по макушке гигантским топором. Ночью издалека было видно зарево над Кракатау, над открытой топкой Земли.

Мы в Индийском океане. Небо в тучах, верховой ветер сбивает с мелких, совсем не океанских волн одуванчики пены. Похоже, океан не очень рад тому, что мы явились к нему в гости.

На следующее утро пересекаем экватор, на этот раз как бывалые моряки. Никто не смеет нас бросать в бассейн: мы крещены Нептуном, навечно зачислены в морские души, что подтверждает диплом, выданный каждому. Диплом вполне официальный, с печатью судна и за подписью капитана. Стихотворный текст — от самого Нептуна:

Качки нет, но и ласки мы не ощущаем. Ветер северо-западный, 4 балла, — сообщает бюллетень. Температура воздуха +26°, температура воды +30°. Без рубашки на палубу не выйдешь, да и смотреть не на что — одна вода. Эх, и надо же было сунуться в открытый океан! Я думаю о том, как интересно за хребтами Суматры, в проливе. Некстати эта экономия горючего!

Настроение океана между тем меняется. Шпарит солнце, за кормой вовсю резвятся летучие рыбки. Опять можно загорать. В баре опять людно. Полукружие бутылок с грузинским вином и с «ласточкой» — минеральной водой из Владивостока, обветренные лица, тюрбаны из полотенец. Легко вообразить, что не туристы, а пираты плывут в Коломбо.

— Эх, арбуза бы! — раздается бас Ивана Степановича Песчанского, того самого, который обнаружил в бухте Джакарты новгородские ставные невода.

Тропические фрукты его разочаровали. Ничто не сравнится с арбузом, с клубникой, с яблоком! Песчанского донимает жара, он с явным удовольствием рассказывает на палубе, в становище шезлонгов, об экспедиции в устье Енисея.

— Понимаете, там ледовая перемычка. В реке растаяло, море тоже чистое, а в устье держит, не дает прохода судам. Загадочное явление!

Стихия Ивана Степановича — Заполярье, и никакие чары тропиков на него не действуют. А почему бы не перенести разговор о льдах в музыкальный салон? Освежающая тема!

Встречи с бывалыми людьми в салоне по вечерам так же вошли в обыкновение, как разучивание туристских песен, как танцы на корме при свете разноцветных лампочек. Итак, решено — на сегодняшнем вечере выступят исследователи холодных краев. А завтра, накануне прибытия в Коломбо, казахский писатель Сабит Муканов расскажет нам о Цейлоне. Он был там около месяца в составе делегации советских деятелей культуры и рад снова увидеть остров вечного лета.

Как водится, мы заучиваем цейлонские слова и для практики здороваемся друг с другом:

— Аюбован!

— Намаскарем!

Первое «здравствуйте» на сингальском языке, второе— на тамильском.

И вот Коломбо!

Словно руку для привета, протянул он нам навстречу, длинный каменный волнолом. Красный, облитый солнцем маяк стоит на конце волнолома, оттуда машут нам фигурки людей в слепяще-белых одеждах.

Можно прочитать уйму географических книг, насмотреться видовых фильмов, и все-таки каждый открывает для себя страну заново.

Простой, казалось бы, вопрос — как переносится жара на Цейлоне? Книги отвечают по-разному. Мне сдается, путешественники часто преувеличивают тяготы дальних странствий. Вот, мол, какой я герой! Кому действительно трудно с непривычки в Коломбо, так это тому, кто прилетает из Европы, скажем, в январе. «Атмосфера оранжереи! — восклицает он. — Нечем дышать!» Я прибыл на остров с юга, морем. Уверяю вас, так лучше! В Коломбо легче, чем в Джакарте, — воздух посуше и больше океанского ветра.

На улицах Коломбо много схожего с индийским: зеленые, красные, золотистые сари на женщинах, сережка в ноздре, крючковатая вязь санскритских букв, цвет кожи людей — черный или коричневый, как и в Южной Индии. Однако нередко встречается и малайская загорелая желтизна, тот «закопченный лимон», который напомнит вам Индонезию. А среди сари вы встретите саронги, но не из батика, а из полотна; их носят и женщины, и мужчины. У цейлонок он дополняется не короткой, навыпуск, как в Индонезии, а заправленной внутрь белой блузой с круглым вырезом и короткими рукавчиками да еще топкой, гладкой браслеткой на правой руке.

Древние хроники, выдавленные стилом на листьях талипотовой пальмы, сообщают, что первое государство на Цейлоне основал индийский царевич Виджайя. Изгнанный из отчего дома за строптивость, он набрал отряд смельчаков и ушел искать счастья за море. Это было в VI веке до нашей эры. С того времени ведет свое начало история Цейлона. Но Виджайя застал на острове неких «якка», то есть демонов. Кто эти «якка», какого рода-племени, с точностью не установлено. Говорят, остатки их — лесные охотники ведды, живущие в лесной глуши Цейлона.

Будь у веддов теперь свой язык, ученые могли бы глубже разобраться в их происхождении. Но ведды говорят сейчас по-сингальски. Язык сингалов, «народа львов», считающего своим предком царевича Виджайя, в основном индийский, но в нем звучат слова и малайского корня, а также арабские.

Пробыв на Цейлоне день-другой, вы начинаете различать сингалов и тамилов. Тамилы темнее. Язык у них в основном тот же, что за проливом, в Южной Индии, в обычаях больше индийского, чем у сингалов. Серьга в ноздре — это у тамилок. Саронг с белой блузкой, браслет — только у сингалок. Два народа составляют теперь молодую нацию, и здесь, в Коломбо, сегодня слышишь: «Я цейлонец!» С такой же гордостью в Джакарте отвечают: «Я индонезиец».

Еще недавно только белый имел право гулять по набережной Коломбо, обдаваемой океанским прибоем. Человека с темным цветом кожи оттуда гнали.

Теперь «цейлонец» — значит гражданин нового государства.

Сенсацией для всех частей света было избрание на пост главы правительства Цейлона Сиримаво Бандеранаике. Единственная в мире женщина, ставшая премьер-министром! И еще на Востоке, где женщина так принижена…

Тут надо внести ясность. Положение женщины на Цейлоне еще по древнему сингальскому праву было лучше, чем в других странах Азии. Суровые заветы индуизма, повелевающие женщине жить и дышать лишь ради мужчины, не были приняты на Цейлоне. Здесь они разбились о другой уклад. Замужней женщине сингалке присваивается почетная приставка к имени: «меникэ», что значит «драгоценность». Есть местности, где хозяин, угощая гостей, подает блюдо и своей жене, сидящей за общим столом. Если муж оскорбит или хоть раз ударит жену, она вправе немедленно покинуть его, и общественное мнение всецело на ее стороне.

Культура Цейлона, хотя и имеет давние индийские корни, глубоко своеобразна. Я очень сильно ощутил это в первый же день пребывания в Коломбо, когда увидел Зал независимости.

Место для него выбрано очень удачно — на обширной площади, среди газонов, в самом центре столицы. Я вышел из душного автобуса и обомлел. Усталость мигом исчезла. Окаменевшая чаща деревьев-великанов — вот первое впечатление от этой удивительной постройки. Стен нет — да они и не нужны здесь — лишь ряды колонн, вознесшихся на высоком ступенчатом пьедестале, держат свод. Когда вы под ним, кажется, что это темное, в облаках, небо нависло над сказочным лесом, едва видимое сквозь ветви. Прошла минута, вы присмотрелись… Странное дело, где же ветви! Только намек на них дан архитектором. В вышине на каждой из четырехгранных колонн выступающие плоскости с лепными изображениями цветов и плодов. Иллюзия, граничащая с волшебством!

Хочу узнать имя гениального архитектора, создавшего это сооружение. Мой спутник цейлонец смеется:

— Ну, настоящего автора я вам не назову. Да и никто не назовет, пожалуй…

— Почему?

— Так строили полторы-две тысячи лет назад. Анурадхапура, Полоннарува… Вы читали об этих древних городах?

Читал, но очень мало. Много ли мы вообще знаем о маленьком острове с большой культурой! Цейлонские поэмы и предания, эпос «Махавамса» переводились у нас мало. От древних царств сохранились развалины. В хрониках сказано, что в Анурадхапуре среди двух- и трехэтажных каменных зданий возвышался девятиэтажный дворец царя с девятьюстами комнат. В театральном здании перед публикой выступали сказители. Было две больницы — для людей и для домашних животных. На каждые десять деревень назначался врач, получавший жалованье от государства. Вода на рисовые поля текла из огромных водохранилищ, или «морей», как с уважением отзывается о них летописец.

…Мой спутник зовет меня идти дальше. А мне не хочется сходить со ступеней Зала независимости. Общая композиция как будто близка греческому Парфенону — и здесь прямоугольник колонн на постаменте. Цейлонский Парфенон не столь монументален, колонны тонкие, под сводом много воздуха, как и должно быть в зале, построенном недалеко от экватора. Глаз открывает все новые детали отделки. Они не обременяют и не давят на вас, эти части очень легкого и величавого целого.

Вокруг солнце, жара, гомон столицы. Черный красавец в белом саронге — тонкий нос с горбинкой, крепкий подбородок, ясная улыбка — торгует на углу моченым горохом и орешками. У лотка остановился подросток, словно сошедший с полотна итальянского художника, только кожа темнее. На нем полотняные брюки, рубашка навыпуск. По мостовой, обгоняемая машинами новейших марок, тарахтит двухколесная крытая повозка, влекомая смиренным горбатым бычком зебу. Спицы колес расцвечены позолотой, киноварью, охрой, раскрашен и кузов — плетеная, расширяющаяся кверху корзина. На козлах — старик крестьянин. На лбу его три красные полоски, сходящиеся у переносицы, — знак тамилов, почитающих индуистского бога Вишну.

Они, люди нынешнего Цейлона, получили это наследство древних зодчих, воплощенное в Зале независимости. Минули столетия. Рушились сингальские царства под напором тамилов, двигавшихся из Индии, а потом завоеватели расселились по благодатной земле, мирно зажили бок о бок с сингалами, смешались с ними. Золотую Ланку, как зовут остров сингалы, захватили португальцы, затем голландцы, англичане, древние города зарастали джунглями, замечательное наследство, казалось, исчезнет, не дойдет до потомков.

Но оно дошло. Оно не могло пропасть, так же как бессмертная мечта о свободе.

Если мое описание Коломбо покажется читателю неправдоподобным, вычурным, то причина этого Весак.

«Хэппи Весак», — прочли мы на бумажных фонариках, как только поднялись к морскому вокзалу с катера, залепленного рекламой часовых и ювелирных магазинов. Океанский бриз колыхал фонарики — числом десять, по количеству букв праздничного поздравления. И гид в саронге пожелал нам счастливого Весака, блеснув при этом произношением, достойным Оксфорда или Кэмбриджа.

Что такое Весак? Для буддистов — а цейлонцы, прежде всего сингалы, в большинстве буддисты — это дата рождения, духовного просветления и смерти Будды. Ио это еще и национальный праздник всех цейлонцев, так как летописцы к той же дате приурочили высадку царевича Виджайя. Праздник длится два дня, он захватывает всех, сингалов и тамилов, мусульман-арабов, христиан-бюргеров — потомков голландцев, и даже англичане, прижившиеся на Цейлоне, так же привычно говорят в мае: «Хэппи Весак», как зимой: «Хэппи Кристмас», то есть «Счастливого рождества». Зимой в чисто календарном смысле этого слова.

И хорошо, что Весак! Значит, нам повезло. Лишь бы удалось разглядеть и будничное.

У каждого города есть старинное здание или памятник, ставшие эмблемой, как Медный всадник у нас в Ленинграде, как пражский Град, как собор Парижской богоматери. Коломбо — это прежде, всего башня с часами, башня, которой недавно исполнилось сто лет. Я представлял ее себе высокой, смотрящей на океан. Да, именно на океан! Многие портовые города затиснуты в бухты, в устья рек, запрятаны в лабиринты островов, а Коломбо тем и красив, что стоит лицом к чистому простору Индийского океана.

Что-то вроде жалости испытал я, отыскав глазами башню. Совсем она невысока, ее обступили суровые, серые корпуса акционерных обществ и банков, как будто перенесенные из туманного Лондона. Маячный огонь ее уже никому не нужен: на набережной, над черными рифами и кипящей пеной водружен новый маяк. А старая башня, видавшая чайные клипперы и, может быть, схватки с пиратами, отгорожена от океана и словно томится в плену.

Неторопливо шествуют двухэтажные автобусы, как в Лондоне. Зелени почти нет. Здесь, в Форту, — так называется европейская часть Коломбо — нетрудно вообразить себя в Англии. Правда, рядом с английскими вывесками — строки санскрита, а полицейский, регулирующий движение, темнокож, в широкополой шляпе и шортах. Из подъезда выбегает черный мальчик и вежливо подает прохожему визитную карточку магазина Фернандо и сыновей, предлагающих вам свои самоцветы. На обороте вы можете прочесть, когда и какие камни полагается дарить. В мае — смарагд, сулящий верную любовь супруги, в июне — агат, приносящий здоровье и богатство, в июле — рубин, избавляющий от тревог…

Цейлон славится самоцветами издавна, но вообще-то в Форту с его зеркальными витринами мало цейлонского, и в будние дни он попросту скучен. Однако сейчас Весак и сюда внес свои краски. Дойдите до сквера, и перед вами возникнет большое, как фасад трехэтажного дома, яркое, усеянное лампочками панно — сцены из жизни Будды.

— Алло, это радио Бенарес! — раздается из репродуктора.

Гуляющие грызут горох, орешки, жуют бетель, слушают песни Южной Индии, очень популярные здесь.

Минут за десять мы пересекли Форт, и теперь мы в настоящем, цейлонском Коломбо. Здания в один-два этажа, белые, саманные или каменные, бедные и зажиточные, изредка богатые особнячки за железной решеткой, за подрезанными деревцами. Стиль построек диктуется не столько местными вкусами, сколько велением климата: и тут обилие веранд, знакомое по Джакарте. Не сразу замечаешь своеобразную деталь — между стеной и крышей проем, ласточки, вьющие гнезда под стрехой, летают и по комнатам дома. Клеток с певчими птицами мало, зато нет веранды без цветов в подвешенных горшках.

Над тротуаром пылает «пламя джунглей», а там маленькие деревца с сиреневыми цветами — сиреневые облачка, севшие на землю. И курьезное «дождевое дерево». Ночью его листья свертываются в кульки и набирают влагу, а утром раскрываются, и на прохожих падает прохладный дождик. Неуемная природа тропиков не смогла войти лишь в чопорный Форт, но она осадила его, захватив и торговый район Петтах, в котором мы находимся, и, конечно, еще более властно, богатый парковый район Коричных садов.

Сейчас город, красочный сам по себе, торжественно наряден. Повсюду реют пятицветные буддийские флажки — символ пяти заповедей веры. С «пламенем джунглей» спорят панно и плакаты. Маленькие ресторанчики и гостиницы с громкими вывесками: «Дом льва», «Отель принцессы», «Королевские обеды» — пытаются украситься по-королевски. На бечевках, протянутых на веранде и к деревьям, висят фонарики.

Фонарики — символ света, разума, знания. Они непременный атрибут праздника. Я любовался фонариками в Японии, но сейчас пальму первенства хочется вручить цейлонцам. Сколько вкуса, изобретательности! Фонарики круглые, многогранные, цилиндрические, со стенками гофрированными и гладкими. Накануне Весака идет соревнование искусников, кто лучше склеит фонарик. Клеят в каждом доме, в каждой семье. Клеят из простейших материалов — бумаги, палочек, клеят целые люстры, наращивая подвески в геометрической прогрессии: к одному фонарю четыре, к каждому из этих четырех — еще четыре… С нетерпением ждешь, когда зажжется такое дивное сооружение, мерцающее среди зелени матовой узорчатой бумагой, увешанное фестонами и лентами.

Разумеется, вечером-то и ощущаешь как следует пульс праздника. По Марадана роуд, главной улице торгового Петтаха, густо, плечом к плечу, движется толпа. Машины вязнут в ней. Фонарики-светлячки несчетными огнями встречают темноту. Среди них уличные фонари выглядят одинокими и ненужными. В сиянии электрических лампочек — лица множества будд, ленты лозунгов. Отблески играют на вдетой в нос тамилки золотой звездочке с камешком, заставляют пылать многоцветные сари.

Толпа течет неторопливо, никто не толкается, совсем не видно пьяных. Слегка коснувшись вас, цейлонец смотрит с милой улыбкой. Извиняться в данном случае, в тесноте, не требуется, и все-таки он дает вам понять, что вы сжаты в толпе не нарочно, ведь это Весак!

Мужчины, женщины, дети… Говорят, полумиллионное население Коломбо возрастает в эти два дня до двух миллионов. Все, у кого есть время и отложено хоть немного рупий, устремляются в столицу. Хватит на проезд, на горсточку гороха — и ладно. Спать можно на улице. Когда же и отвести душу бедняку, как не в дни Весака! Рупора неистовствуют. Створки ларьков распахнуты, в них пестрота дешевых сластей, разрисованных платков, рубашек, россыпь колец, подвесок в виде цветов, слонов и змей. Кому не вскружит голову феерический Весак!

В толчее очерчивается личико малыша, упоенно сосущего шоколадку. Огни Весака — это елка цейлонских ребят. Для них и свистульки, и жутко извивающиеся кобры из кусков крашеного бамбука, и целые ящики бумажных колпаков, шлемов, корон.

Люди сбиваются в плотный сгусток против высокого балаганчика с четырехскатной крышей, вытянутой кверху, как на старых храмах. Подхожу и я. Сейчас начнется представление.

Не думал я, не гадал, что встречусь с царевичем Виджайя. Вот он, собственной персоной. Темно-красный занавес поднят, и на сцену под дробь барабана и жалобы рожков выплывает, колыхаясь, ладья с индийцами. Царевич выделяется в группе воинов: он выше ростом, у него лихо закрученные усы, сверкающая золотом одежда. Ладья стукается о деревянный берег. В действие вступают зловещие косматые «якка» и дочь их владыки, которая своими чарами завоюет сердце царевича…

Куклы выструганы из дерева, костюмы их незатейливы, повторяют сочетания красного и зеленого, движения угловаты. И все же от спектакля веет тем обаянием искренности, которое всегда сопутствует народному искусству. Наряду с представлениями на сюжеты религиозные, часто в сплетении с ними, кукольный театр показывает и сцены из героического эпоса Цейлона.

На сцене белая дагоба, каменное колоколообразное строение в честь Будды. У дагобы пал ниц Сири Сангабоди, добрый сингальский царь. В его владениях страшная засуха. «Не уйду отсюда, — заявил он богам, — пока не унесет меня вода». И боги вняли мольбе, хлынул дождь, и вода подошла к дагобе. Так Сири Сангабоди спас людей от голода. Но недолго он царствовал, враги разорили страну, сам Сири Сангабоди вынужден был скрываться в джунглях. За его голову обещали награду. Много голов было снесено к трону царя злодеев. Странник, бродивший по лесу, сказал об этом Сири Сангабоди. Гибнут невинные люди! Не мог вытерпеть этого добрый царь. «На, отнеси мою голову во дворец», — сказал он и лишил себя жизни.

Зрители видят затем странника во дворце. Тиран не верит, что это голова Сири Сангабоди, столько раз уже его обманывали… И тогда заговорила отрубленная голова, и охватил смертельный ужас тирана и его надменный двор…

Поныне волнуют людей подвиги другого героя, царевича Гемуну. Когда родине угрожал враг, Гемуну отказался от знатных, изнеженных юношей-дружинников, он обратился к народу, и из селений явились десять великанов. Один мог вырвать с корнем кокосовую пальму, другой бегал быстрее лучшего коня, третий трубил в рог так, что было слышно всему царству, четвертый, строитель водохранилищ, таскал огромные корзины с землей… Гемуну похвалил богатырей и сказал им: «Ступайте к себе, и пусть каждый приведет десяток силачей». Так набрал царевич войско, непобедимое в бою.

Не забыта трогательная история о том, как царь принес в жертву океану единственную дочь, чтобы избавить страну от наводнения.

А разве можно внимать равнодушно легенде о старом, мудром дворцовом слоне. Когда прекратился царский род, слона выпустили из стойла с наказом отыскать человека, достойного занять трон. Долго шел слон С большой дороги он углубился в джунгли. Бедный юноша в рваной одежде лежал под деревом. Слон подошел к нему, бережно обвил хоботом, посадил к себе на спину и зашагал обратно, к воротам столицы.

Слон принес сингалам царя…

Театральное представление длится до глубокой ночи, пока не поредеет толпа на Марадана роуд, пока не погаснут праздничные фонарики.

Я познакомился с Мануэлем Перейра на второй день Весака. Он из сингалов-католиков, крещенных некогда португальцами. Как многие молодые мужчины, одет в шорты и белую рубашку. Общительный, как все цейлонцы, он спросил меня, откуда я приехал.

— Из Советского Союза! — воскликнул он. — Это очень хорошо!

Минуты через две я узнал, что он конторщик, жалованье получает небольшое и потому не женат.

Он протянул мне бумажку, только что купленную у уличного астролога. Круг зодиака с загадочными фигурами, линиями и слепым текстом внизу.

— Видите ли, вчера был мой день рождения, — сказал Мануэль. — И вот мой гороскоп! Мне повезет в коммерческих делах. Я немедленно должен начать продажу земельных участков…

Он засмеялся.

— Которых у вас нет, — сказал я.

— В том-то и беда. Могу показать еще гороскоп. О, в них недостатка нет!

Он дал мне номер местного «Таймса». Подлаживаясь к здешним суевериям, этот орган плантаторов и английских бизнесменов печатает гороскопы, если можно так выразиться, циркулярные, для всех, родившихся такого-то числа.

«Ближайшие месяцы для вас мрачны. Неизбежны денежные затруднения. Вам следует остерегаться вступать в какие бы то ни было коммерческие сделки. Лишь в августе в комбинации планет наступит для вас улучшение. Если у вас имеются виды на наследство, вы можете рассчитывать на их осуществление. Однако благоприятное время продлится недолго. Серьезно поправить свои дела вам удастся только к новому дню рождения, с помощью родственных связей. Помните, что старшие родственники будут особенно полезны вам».

— Кому верить? — смеется Мануэль.

Потом, как и следовало ожидать, он спросил, нравится ли мне Коломбо.

— Красивый город, — сказал я.

— Верно! Вот что, — он встал и прибавил деловым тоном — Идемте, я покажу вам места, где Коломбо совсем некрасив. Это недалеко. Хотите?

Мы свернули в узкую улочку, потом в другую, еще уже. Здесь жались, словно приплюснутые друг к другу, бедные домишки без окон, с занавесками вместо дверей. Невеселой шуткой выглядит на такой хибарке вывеска «Императорский отель». В отеле всего пять коек, поставленных впритык, да еще две на утоптанном дворике, под деревцем.

Да, здесь другой Коломбо. Не тот богатый, английский, как в Форту. И не тот, что в Коричных садах. Там, на месте плантаций корицы, охранявшейся некогда пушками форта, теперь белеют сквозь зелень виллы нынешних плантаторов, сингальской знати, купцов арабов. А тут, в северной части города, — кварталы бедноты. Я вспомнил просторную Джакарту, — неужели здесь негде строить? Да, негде. Река Келани Ганга заливает огромные пространства. Чтобы раздвинуть улицы, заселить поймы, надо прежде всего одолеть реку.

В Коломбо полмиллиона жителей, а фабричная труба редкость. Колониализм задержал развитие страны. Мелкие заводики обрабатывают чайный лист, кокосовые орехи, пряности.

— Меня очень интересует техника, — вздыхает Мануэль. — Я бы с радостью пошел на большой завод учиться чему-нибудь. Например, делать автомобили. Вы инженер?

— Нет, — сказал я.

Он посмотрел на меня разочарованно, даже с сожалением: «Не инженер! Это в Советском Союзе, на родине спутников!»

Мы вышли к океану. Негромко шумел ленивый прибой, соленая пена ползла к набережной, но не доставала, исчезала, шипя, на черных ребрах — рифах. Со свистом проносились, чуть не задевая нас крыльями, вороны — неутомимые санитарки Коломбо.

Хороша набережная Коломбо! Здания не теснятся к морю, они поодаль, за зеленым разливом обширных газонов и насаждений. Оттуда смотрит на океан здание парламента, массивное, с колоннами, напоминающее Академию художеств в Ленинграде. Правда, в этой постройке европейского, классического стиля нет ничего цейлонского, но и она, как и другие монументальные здания близ набережной, здесь на месте, гармонирует с величием океана.

Медленно прошел с коляской, приглашая нас взглядом, рикша. Черный мальчуган в трусах подал мне и Мануэлю листки с рекламой кинотеатра, одного из самых дорогих, с искусственным климатом. Идет боевик «Сундара Биринда».

— Коварная танцовщица и добродетельная жена, — усмехнулся Мануэль, пробежав листок. — Снотворное, кража бриллиантов… Видали! Нет, наши картины пока редко радуют. Голливуд мы ругаем, а сами подражаем ему.

Мы оперлись о гранит. Дневная жара спала. Резвился свежий ветерок и словно посыпал губы солью.

Я думал о Мануэле, о народе, который выходит на исторический простор. Вспомнились слова скучающего туриста швейцарца, встреченного в Джакарте: «Вы едете на Цейлон? О, там ничего не изменилось! Те же раскрашенные повозки, те же фонари в дни Весака».

Сам Мануэль Перейра — живое свидетельство перемен: простой конторщик, бедняк, размышляющий о путях своей страны, знающий ее нужды, он покупает гороскопы, но уже посмеивается над ними. Он готов созидать будущее.

Океан тихо дышал, вдали, у входа в гавань, неподвижно дымили суда.

Шоссе, ведущее на север от столицы, к городу Негомбо, рассекает плантации кокосовых пальм. Небольшие речки глохнут в чаще, исчезают под сомкнувшимися кронами. Пальмы обступили озеро, опахала их поникли к воде — ни дать ни взять наши плакучие ивы. Пальмы, пальмы, одни только пальмы… У одной на вершине, у основания листьев, — крупные белые цветы. У другой — уже плоды. Стволы с привязанными деревяшками, как на Яве. Канаты, протянутые от дерева к дереву, — по ним перебирается сборщик орехов.

Опасная работа! В газетах встречаются сообщения: рабочий такой-то плантации, имя, возраст, сорвался с канатов и разбился насмерть.

«Кто отыщет прямую пальму, — говорят на Цейлоне, — тот проживет сто пятьдесят лет». Впрочем, кривизна ствола — единственное, что облегчает труд человека, взбирающегося с ношей. У него на спине большой глиняный кувшин, за поясом нож в кожаном чехле. Нелегко, обхватив ствол ногами, срезать орехи под самой кроной или разминать бутоны пальмовых цветов. Сок из них стекает в кувшин, прикрепленный к дереву на всю ночь. Утром рабочий снова залезает на дерево, снимает кувшин. А пальм на участке много…

Я не все рассказал о пальме.

Взрослое, полноценное дерево развивается из семечка в течение пяти лет, а живет пальма целое столетие и одаряет бесчисленным множеством нужных вещей. Мякоть ореха — сырье для маслозаводов. К тому же из мякоти цейлонская хозяйка приготовит сотню блюд. Белая масса с внутренних стенок ореха идет на приготовление приправы, которой сдабривают рис. Цейлонцы едят и «капусту» пальмы — огромные почки молодых листьев.

Крыша из листьев кокосовой пальмы прекрасно ведет себя в тропиках. Листья имеют свойство набухать под дождем. Они не пропускают ни капли воды. Из древесины мастерят мебель. Заводы превращают кокосовую копру в мыло, в бриолин, придающий блеск прическам, а жмыхом питается скот.

Все? Нет, не все, — цейлонец расширил бы этот перечень по крайней мере втрое. Недаром кокосовую пальму почтительно именуют деревом жизни.

Сегодня второй день Весака, работающих не видно. Придорожные ларьки с кокосами, ананасами, водами, закусочные, гостиницы украшены флажками и фонариками. Людно у буддийского храма. У ограды — россыпь сандалий, никем не охраняемая. Снимаем обувь и мы. В притворе — фигура Вишну. Его не впустили в зал, но и вовсе упразднить не решились: неудобно же обижать бога далеких индийских предков. Идем дальше. В храме светло, на фоне выбеленных стен ярко раскрашенные гипсовые скульптуры Будды и его учеников. Здесь нет богослужения, поток посетителей замедляется лишь у большой статуи лежащего Будды. На постамент ставят зажженные лампадки с маслом, фрукты. Одна женщина отрывает лепестки лотоса и бросает Будде…

Желтые тоги монахов видны в толпе у входов в храм. Живет монах обычно за околицей селения, в келье, дает верующим советы, принимает подношения.

Следующая деревня на пути католическая. На холмике, среди цветущих деревьев, старинная, подлинно музейная церковь, воздвигнутая еще португальцами. Две башенки, пышный лепной фасад, усеянный гнездами ласточек…

И снова пальмы. Шофер вдруг тормозит. В автобус входят два молодых коричневых парня, у них подносы с нарезанными ананасами, свежими, только что сорванными. Сколько надо платить? Парни улыбаются. Ни секта! Ведь сегодня праздник.

— Вы издалека? — спрашивают нас. — О, из Советского Союза, — и улыбки сверкают еще ярче. — В России, наверно, не растут ананасы. Гости должны взять еще.

Оба одеты скромно. А угощают они не только нашу группу, вон идут в другую машину. Подносы опять полны. Откуда это берется? В селении к празднику в специальное помещение сносят продукты. Каждый дает сколько может — фрукты, масло, зерно, овощи. Все для помощи бедным и для проезжих.

Машина трогается, но вскоре опять скрежет тормозов. На асфальте пара танцоров, мужчина и женщина. Откуда-то несется дробь барабана. Тоже праздничный дар!

Шоссе пересекает канал, зеленый под сплошным сводом пальм. Берег в одном месте осыпался, обнажилась красная латеритная почва. Красное и зеленое! Сочетание, частое в женской одежде. Похоже, оно подсказано природой.

Пальмы расступаются, возникает фабричка. Это одно из тех мелких предприятий, которые необходимы на каждой плантации для обработки урожая. Здесь, на лужайке, словно груды футбольных мячей. Это кокосовые орехи, совсем спелые, темно-коричневые. На фабричке добывают скрытое под панцирем ореха волокно.

Наш гид цейлонец смущен. Весак еще не кончился, машины стоят. Нет, никто не согласится пустить их в ход, хотя бы для показа. Придется вообразить, как они действуют. Вот тут стальные когти сдирают оболочку ореха, там очищают жесткий рыжеватый волос, там волокно прессуют, оно выходит плотными кубиками и поступает в упаковочную.

— Итальянцы? — послышалось сзади.

Я обернулся. Следом за нами с самого начала шли трое рабочих и приглядывались к нам. Догадываемся, почему они приняли нас за итальянцев. До нас был пароход с туристами из Венеции.

— Нет, русские, — сказал я.

— Из Советского Союза.

И тут произошло то, чего мы меньше всего ожидали: фабрика ожила. Кто-то включил рубильник. Машины задвигались. Откуда ни возьмись появились еще люди. Русские хотят знать, как мы работаем? Прекрасно!

Машины разрезали, скальпировали орехи, расчесывали ворс, как будто надерганный из рыжеватых, ветхих театральных париков, прессовали и выбрасывали плотные кубики готовой продукции, а мы смотрели на все это с волнением, которое трудно передать. Нас брали за руки, деликатно подводили поближе, нам объясняли, не дожидаясь гида, кто по-английски, кто языком пальцев, кивками. У одного паренька это выходило особенно выразительно, он отлично показывал мимически, что делают из волокна. Мешки, — и он запихивал что-то в незримый мешок. Паруса, — он закачался и напрягся, как рыбак, ставящий парус. Сети, — он нагнулся и закинул в море воображаемую сеть.

Нас проводили к машине.

— Дружба!

— Хрущев — хорошо!

— Не надо войны — мир!

— Коломбо — Москва, дружба!

Гид торопит: нас ждут в Негомбо.

Слева — синее лезвие реки. «Негомбо», — гласит надпись латинскими и сингальскими буквами. Река стала шире, слилась с океаном, подступившим справа, а на мысу сгрудился небольшой белый городок.

На берегу реки груды кораллов. Нет, не драгоценных. Крупные, белые, колючие, словно окаменевшие ветки сосны. Они в изобилии растут на рифах и служат не для украшений, а для цели весьма прозаической: известью из обожженных кораллов белят дома.

У самого пляжа, в саду, — гостиница. В зале ресторана под потолком машут лопасти вентиляторов. Ласточка, живущая в углу, порхает среди них, словно забавляясь. Обед состоит из риса, жареной рыбы, похожей на нашу севрюгу, жареной курицы, фруктов и, конечно, не обходится без соусов. Я обильно полил жаркое коричневым «кэрри», решив, что оно, как в Индонезии, наименее острое, и попал в просак. Во рту оказался буквально раскаленный уголь. А красное «кэррн», напротив, сладкое.

Затем мы продолжили осмотр Негомбо. У старой голландской крепости, сложенной из дикого камня, под естественным навесом из тонких, узловатых пальм приткнулся к берегу катамаран. Парус у него меньше, чем у его сородичей на Яве, так как ветры здесь сильнее. На судне две мачты. Они поставлены косо, концы их расходятся, и к ним подвешен парус — точно простыня для просушки двумя зажимами. Нижний конец трехугольного паруса в руке рыбака. Он управляет также с помощью длинной палки — руля.

— Ничего хорошего нет в этой скорлупке, — сказал мне старожил Негомбо, здешний учитель. — Да, экзотика! Но лучше бы нам иметь вместо нее моторные суда. Рыбу ловят так же, как тысячу лет назад, мелкими сетками, острогой.

Мы беседовали на пляже под тентом. После обеда я настроился было на созерцательный лад, но мой новый знакомый, как и студенты в Джакарте, громил экзотику беспощадно.

— Ах, легендарные парусники! — кипел он. — А знаете ли вы, что нам приходится ввозить рыбу из-за границы! Это нам, островитянам!

То же самое я слышал в Индонезии. Те же беды и здесь причинил колониализм. Нет, мне решительно не позволяли бездумно восхищаться тропиками!

Не забуду, как поразил меня работающий слон. Стоя во дворе лесного склада, он преспокойно грузил бревна в машину. Задняя стенка кузова была откинута, слон поднимал бревна хоботом — и аккуратный штабель быстро рос. Слон был весь поглощен делом, в нем была какая-то почти человеческая обстоятельность.

Потом я увидел слонов в зоопарке Коломбо. Зоолог мог бы рассказать массу интересного про обитателей этого богатейшего, благоустроенного парка. Начиная с попугая-привратника, который вежливо здоровается из своей клетки с посетителями. Попугай старый, темноперый, крупный. В парке немало видов животных, неведомых в Европе, но и тут меня больше всего тронули слоны. Их содержат не за решетками, как у нас, и даже не ограждают. Нельзя же считать оградой утлое подобие шлагбаума. Огромному Латчми 1930 года рождения— эти данные уважительно сообщает табличка — ничего не стоит перешагнуть через брус и пойти гулять по аллеям.

Правда, присматривают за слонами люди очень опытные. На арене зоопарка они показали пляску слонов. Захватывающее зрелище! Послушные знаку своих воспитателей и ритму барабана, слоны кружились, приседали, вставали на задние ноги. Слон забирал дрессировщика в мягкий, словно смеющийся рот и подпрыгивал, бережно раскачивая человека. И вот что приятно: у этих слонов нет цирковой рабской забитости. Они как будто у себя дома и по доброй воле дружат с людьми.

Арену амфитеатром охватывают скамьи-ступени, вырезанные на склоне холма, покрытые подушками дерна. Рядом со мной сидела молодая женщина в желто-зеленом сари с девочкой лет пяти. Мать и дочь следили за слонами не только с любопытством, с нежностью.

В местном «Таймсе» мне попалась на глаза статья о слонах, которую я проглотил залпом.

Речь шла о стаде диких слонов, обнаруженном где-то в центральной части острова. Хорошо ли им там? Не лучше ли им будет в другом районе? А если лучше, то как поступить? Автор статьи, англичанин, считает нужным перегнать стадо. Да, взять и перегнать, как это делали в Африке. Мобилизовать сотни крестьян, оторвать от семей, от нив. Джентльмен не видит в этом ничего сложного.

Понятно, он перехватил. Цейлон уже не колония. Газета, верно, поправит чудака. Но нет, она помещает еще статьи в том же роде. Если верить «Таймсу» и другим изданиям треста «Лейк Хаус», слоны — главная проблема Цейлона.

Охранять диких слонов, разумеется, надо. За сто лет их стало вдесятеро меньше — на сегодня в джунглях уцелела едва ли тысяча.

— Но, видно, джентльменам слоны и джунгли дороже, чем рис — хлеб нашей страны, — сказал в сердцах один мой цейлонский собеседник.

В самом деле, кампаниями в пользу слонов, восхвалением девственной природы реакционные газеты отвлекают внимание читателей от вопросов, куда более важных. О нехватке риса — ни звука. Между тем богатейший остров с благодатным климатом, великолепными почвами не может себя прокормить.

Почему?

Цейлон колониальный — это копра, чай, каучук, какао, корица. Ну, и джунгли для охоты. Под рисом до сих пор всего пятая часть обрабатываемой земли. Сеет рис не плантатор, а крестьянин. Я видел его крохотное поле на склоне горы. По пашне, залитой водой из оросительного канала, вернее, по вязкой грязи, бродили два буйвола. Грязь залепила их до кончиков рогов, животные выглядели настоящими изваяниями. Они копытами разрыхляли землю. Соха, серп — вот и вся техника в деревне. Урожаи низкие. Сбор риса удовлетворяет лишь 15–20 % потребности населения.

Цейлон ввозит рис, а между тем он мог бы вывозить его, кормить других.

Что же, потеснить чайные кусты, гевею, пальму? Незачем. Эти культуры тоже нужны. Да и занимают они лишь небольшую часть острова — главным образом предгорья и приморские области юга, самые влажные.

Значит, надо осваивать новые земли для риса, поднимать целину. Где она? В центре острова и на севере. Климат там менее влажный, дождливые месяцы сменяются длительной сушью. Без орошения, конечно, не будет толку. Зато земля в долгу не останется.

Древние цейлонцы знали это. Так же как руины Анурадхапуры и Полоннарувы, поражают нас остатки резервуаров и обширной сети каналов, вырытых в государстве сингалов. «Поистине, в такой стране, как наша, — записано в «Махавамсе», — ни одна капля дождя не должна уйти в океан, не послужив людям». Полторы тысячи лет назад, в царствование Махасены, была воздвигнута плотина длиной в двадцать четыре мили и высотой от 40 до 90 футов. Остановленные здесь воды реки Амбанганга напоили огромные пространства рисовых полей. Впоследствии, в XII веке, по указу царя Паракрамы Великого вся эта мощная система сооружений была расширена, образовалась цепь озер, по которой двигались суда. Это и было «море Паракрамы», упоминаемое в хрониках. В ту же пору произвели ремонт 53 водохранилищ. Только самых крупных! И теперь путник видит в глуши джунглей то, что было когда-то шедевром гидротехники. Валы, заросшие деревьями, размытые ливнями, заболоченные озера, трясина, по которой, не замочив лап, пробегает водяной фазан. Джентльмен, сотрудничающий в цейлонском «Таймсе», описывает эту картину с поэтическим восторгом. У самих цейлонцев она вызывает совсем другие чувства. Скоро придет время, когда земля, отданная во власть джунглей, снова будет давать пищу народу.

Кому задача по плечу? У крестьянина в лесном селении хватает сил лишь на то, чтобы отвоевать маленький кусочек джунглей, снести и спалить деревья, использовать золу и накопленную в почве влагу. Плантатор вообще не станет врубаться в джунгли. Времена плантаторов-пионеров, героев старых приключенческих романов, давно прошли. Я сам убедился в этом.

В Коломбо, в ресторане гостиницы, я разговорился с рыхлым человеком неопределенного возраста, который отрекомендовался плантатором. Это обрадовало меня. Не каждый день ведь попадаются плантаторы советскому писателю. По крайней мере расскажет о природе Цейлона…

— Я уже года три не был на плантации, — сказал он с некоторой брезгливостью. — Там же управляющий!

Адрес на визитной карточке: Коломбо, Коричные сады. Да, у него своя вилла. Если я соглашусь навестить его, он покажет мне коллекцию фарфора. Севр, Мейссен… А что касается природы, — нет, он не натуралист. Вот его компаньон, тот начал было собирать бабочек. Потом надоело. Охотой тоже мало кто увлекается. Слонов бить теперь нельзя, ну и вообще… В хорошем обществе охота нынче не в моде.

Я припомнил виллы в Коричных садах, белые, нарядные, с кондиционированным воздухом. Там уютно, прохладно. Но о чем же мне говорить с плантатором? Я пытался нарушить неловкое молчание, однако он, по-видимому, ничем не интересовался, кроме фарфора.

— На Цейлоне тоже есть керамика, — ободряюще произнес я.

— Грубая, — поморщился он.

На Цейлоне есть блестящие образцы гончарного искусства, и я хотел возразить ему. Но потом вдруг передумал. Мы вежливо помолчали и разошлись.

Один мой цейлонский знакомый хорошо сказал о плантаторах: вымирающая профессия. Да, вымирающая, обреченная историей, но упорная в своем стремлении сохранить виллы в Коричных садах, дивиденты, фарфор, золото.

Крушение колониализма с наглядной четкостью обнажает немощь частного предпринимательства. Жизнь требует такого рывка вперед из застоя, таких коренных преобразований в хозяйстве, на какие капитал в нашу эпоху уже не способен.

Не плантатор — сила государства расчистит поля древнего сингальского царства, даст воду для посевов риса, хлопка. Эта простая истина — в уме и в сердце миллионов.

При мне Цейлон был в предвыборной горячке. «Голосуйте за твердую власть», — призывал плакат возле Зала независимости. На полотне — лицо мужчины, тяжелое, холодное, без лучистой улыбки, столь характерной для цейлонцев. Дэдли Сенанаяке, в то время премьер-министр, лидер Объединенной национальной партии, играющей на руку плантаторам и иностранным монополиям. Говорят, дать ему волю, и он станет фашистским диктатором Цейлона.

Сенанаяке пришел к власти ничтожным большинством голосов, потому-то на 20 июля и были назначены новые выборы. Труженику нелегко разобраться в положении: на Цейлоне 24 партии. Враги народа разжигают рознь между тамилами и сингалами. Реакция изощрялась в демагогии. Пустили в ход и астрологию. В гороскопе, составленном… преподавателем университета и помещенном в «Таймсе», указывалось, что Сенанаяке непременно победит на выборах.

Даже дикий слон, не ведая того, «голосовал» за реакцию. Кандидат одной правой партии, едучи на предвыборный митинг, встретился с царем джунглей. Слон вышел на шоссе, сердито поднял хобот, но шофер поддал газу и ускользнул. Именитый пассажир не преминул сообщить об этом избирателям. «Бог спас мне жизнь, — сказал он. — Очевидно, бог уготовал мне победу на выборах».

Заговорщики, убившие в сентябре 1959 года премьер-министра Соломона Бандеранаике, тоже ссылались на веление свыше. Суд над убийцами — буддийскими монахами— длился и в дни предвыборной кампании, раскрывая связи убийц с деятелями правых партий, с высшим духовенством. «Каждый монах носит под облачением револьвер», — заявил один из свидетелей. Реакция пыталась заглушить разоблачения, помешать законному ведению процесса. Свидетелей запугивали угрозами.

Шантаж, обман, террор — ничем не гнушаются черные силы, чтобы сохранить угодный им Цейлон. Цейлон плантаторов, бедных селений, Цейлон глухих джунглей, диких слонов.

Теперь, когда пишутся эти строки, народ уже высказался. Во главе правительства — Сиримаво Бандеранаике. Американские газеты цинически называли ее «рыдающей вдовой». Но она не только оплакивала смерть своего мужа, убитого террористами премьера. Она — известная деятельница женского движения на Цейлоне, выдающийся оратор — решила продолжать его дело.

Сейчас в руки государства перешли страховые компании, ограничены вложения иностранцев в банках. Национализирован газетный трест «Лейк Хаус», служивший оплотом реакции.

Сиримаво Бандеранаике начинает день в шесть утра. Как и прежде, она сама шьет одежду для своих трех ребят-школьников. Ее волосы причесаны на пробор и смазаны кокосовым маслом, как у простых женщин Цейлона. По обычаю, она один день месяца, день полной луны, уделяет посту и размышлениям. Она знает нужды народа и понимает, что борьба только разгорается.

— Иежиш Мария! — раздалось за моей спиной.

Я не сразу обернулся. В незнакомом языке нередко чудятся знакомые слова. Откуда могло залететь сюда это восклицание! Ведь я не в Праге, а в зоопарке Коломбо. Однако рядом со мной в самом деле разговаривали два чеха.

— Привет, друзья, — сказал я по-чешски, и брови у обоих полезли вверх. Разумеется, карликовый олень, чесавший свои филигранные рожки о прутья клетки, был тотчас забыт.

— Я монтажник, — сообщил чех постарше, плечистый, голубоглазый. — Мы из Брно, строим сахарный завод возле Тринкомали… Вы были в Брно?

— Да, я был в Брно. Хороший город, приветливые люди… Как живется чеху на Цейлоне?

— Ничего, все в порядке. Климат не так страшен, как им пугают. Еда, правда, непривычная, хотя в гостинице и стараются нас кормить по-европейски. Кнедлики? Нет, наших любимых кнедликов не умеют делать. Мы сами иной раз… Вы из Ленинграда? Стойте, стойте, у нас был один русский соудруг. Он почти что из Ленинграда…

— Кто же? — спросил я.

— Го-го-лев, — проговорил монтажник. — Он уже уехал. Советские соудрузи работали в лесу.

— В лесу?

— Да, корчевали джунгли.

Гоголев заинтересовал меня. Я подумал, что его надо будет разыскать.

И вот сейчас я могу рассказать о путешествии Гоголева. Оно необычайно. Ведь, бывало, на Цейлон из нашей страны изредка ездили купцы, этнографы, ботаники. А Василий Иванович Гоголев — тракторист-механик.

Перенесемся на станцию Сиверская, что под Ленинградом, в царство елей и сосен.

Могучая машина грохочет в лесу. Это гусеничный трактор, на котором укреплена стальная стрела с двумя остриями. Они вонзаются под корень, погружаются глубже, глубже… Поворот рычага — и толстый еловый пень выходит из земли, оставляя рваную черную воронку. Управляет машиной Василий Иванович, неторопливый, степенный северянин.

— На Цейлоне потруднее было, — говорит он.

Деды его редко бывали дальше села. Далеким казался уездный городишко, а Питер и вовсе на краю света. Еще дальше заносила разве только солдатчина. А Василий Гоголев говорит о своей поездке на Цейлон как о деле самом обычном.

— Теперь там наши ученики трудятся. Интересно, как дела у них…

Целый год провела на острове группа советских механизаторов. Они отвезли туда партию машин — нашу технику, купленную Цейлоном для расчистки джунглей.

Наступление началось на севере острова, километрах в двадцати от портового города Тринкомали. Там, под нетронутыми зарослями, земли особенно пригодны для риса, для сахарного тростника, для фруктовых деревьев.

Что ни день, наши механики убивали две-три кобры. Однажды Василия Ивановича чуть не укусила зеленая змея «пятиминутка». Счастье, что напарник вовремя заметил змею и ударил ее палкой. В другой раз моторы потревожили диких слонов. Они скрылись, напуганные грозными машинами.

Василий Иванович тревожился вначале, как-то покажут себя машины в джунглях! Испытание было трудное. В вентилятор двигателя корчевальной машины попадала трава, прекращалось охлаждение мотора. Пришлось переделывать лопасти вентилятора. И таких поправок было внесено немало. Машины работали без аварий, даже когда наталкивались на толстенное, в три обхвата, красное дерево. Тут требовались усилия нескольких машин.

Сперва Василий Иванович своим корчевателем обрывал верхние корни, потом бульдозер окапывал дерево кругом, резал корни глубже. И наконец два древовала упирались в великана и валили его с корнем.

Все это стало привычным, как и ящерицы, бегавшие по стенам в гостинице, и катамараны в гавани. Чего-то не хватало, если не заглядывала утром, к завтраку, прирученная маленькая обезьянка, жительница соседнего парка.

Ученики радовали своими успехами. С ними дружба установилась не сразу. Сперва цейлонские трактористы держались официально, настороженно. Они имели до сих пор дело с белыми господами. Но очень скоро выяснилось, что советские люди совсем другие. Василий Иванович не нахвалится: чудесные парни цейлонцы, сердечные, гостеприимные. И прекрасные труженики. Это плантаторы сочинили легенду о природной лености туземцев. Ложь!

Советские машины расчистили за год две тысячи акров джунглей. Теперь на этой земле растет сахарный тростник. А вблизи с помощью чешских и польских специалистов построен сахарный завод.

— Эх, жаль, не встретили вы там наших учеников! — повторяет Гоголев.

Он ведет меня к себе. Не странно ли, два русских человека идут по улице в русском поселке Сиверская и с таким жаром говорят о далеком тропическом острове, словно он их близко касается! Но ведь и правда, касается!

— Теперь мы испытываем новую машину. Вот бы ее в джунгли!

— Цейлонцы бывают у вас?

— Нет, здесь, в опытном лесхозе не были. А в Москву, в Институт механизации, заглядывают и, слышно, следят за нашими новинками.

В квартире Гоголева, в окна которой видны северные березки и елочки, стоит на столике слон, искусно вырезанный из блестящего, тяжелого, как металл, черного дерева. Память о далеком Цейлоне…

Но как меняются в наши дни эти понятия — «далеко» и «близко»!

— Идемте в гости! — сказал мне спутник по плаванию. — У меня тут знакомые.

Владимир Федорович Головин — преподаватель педвуза, живет в Красноярске. И вдруг — знакомые в Коломбо!

— Очень милые люди. Вот адрес: район Бамбалапитья, квартиры государственных служащих, корпус… идемте, не пожалеете!

Что ж, отчего не пойти в гости, да еще в Коломбо. Мы шагаем по набережной, мимо парламента, затем по длинной-предлинной улице, где за толстостенными особнячками живут торговцы-бюргеры. Реклама чая, сигарет, лимонада.

По дороге Владимир Федорович поведал мне историю своего знакомства с цейлонцами. В Коломбо воз-пик учительский клуб путешествий. Он установил дружеский контакт с педагогами всех стран. Очень велик интерес к Советскому Союзу. Первая же группа, побывавшая у нас, пригласила к себе советских учителей, и Владимир Федорович попал в число экскурсантов. Он пробыл на Цейлоне месяц.

— Недавно еще одна группа цейлонцев выехала к нам. Должно быть, уже вернулись.

Он тяжело дышит. Тропическая жара томит сибиряка. А улица ведет и ведет нас, деловитая, почти без зелени, вся во власти солнца. Где же дома служащих?

Вправо, к океану, спускаются шеренги домов. Обыкновенные жилые здания новой постройки, из бетона и стекла. От солнца защищают ставни и козырьки балконов. Двор похож хотя бы на ленинградский — газоны, молоденькие деревца, по-европейски одетый папа катит обтекаемую детскую коляску. Качели удивительно похожи на наши. Но пальма в конце двора, на самом берегу, — цейлонская, и океан цвета индиго — тоже цейлонский.

Мы входим в квартиру, обычную городскую квартиру с легкой мебелью, со шкафом, из которого смотрят корешки книг, большей частью английских. Нас встречает красивый мужчина в рубашке с отложным воротником. Кожа его цвета черного кофе.

Сибиряк и цейлонец крепко обнимаются. Потом, сделав шаг назад, ласково смотрят друг на друга. О, если бы еще можно было разговаривать без переводчика! Но где там! Даже имена не даются.

— У вас имена такие трудные, — жалуется хозяин. — Как? Фе-до-рович?

— А у вас! — восклицает с отчаянием в голосе сибиряк. — Та… Тама…

Имя хозяина Джаям Тамотерам, он тамил, преподает в тамильской средней школе.

В столовой мы застаем его жену, высокую, в неярком домашнем сари, и трех живчиков-ребятишек. Вручаем им русские матрешки, вызывающие, как всегда, восхищение.

У Тамотерамов еще гость, — учитель математики Гектор Джаявардева. Он сингал. Я читал, что отношения между сингалами и тамильским меньшинством не всегда хорошие, и мне хочется больше узнать об этом. Но удобно ли расспрашивать? Здесь, во всяком случае, единство двух народов полное.

Все же я решился.

— О, кое-кому выгодно нас поссорить, — говорит хозяин. — Но мы ведь не те, что были.

Вот случай, взбудораживший столицу. Двое юношей, тамил и сингал, сдавали выпускные экзамены в университете. Все годы они шли вровень, отвечали оба блестяще, — и вдруг диплом с отличием вручают только сингалу. Почему?

Начальство не могло дать удовлетворительного объяснения. Сингал демонстративно отказался от диплома. Благородный поступок встретил отклик. Десятки профессоров и преподавателей обратились к министру просвещения с письмом, в котором резко осуждается вылазка националистов. Сингалу жмут руки на улице, он стал героем дня. Виновные отмалчиваются. Они приперты к стене.

Появляется еще гость — веселый, экспансивный Кингсли Дассанаике, сингал.

— Желаете узнать московские новости? — смеется он.

— Вы были в Москве?

— Прилетел сегодня утром.

Реактивный советский самолет доставил его в Ташкент, а оттуда в Дели. Из Дели пилот индиец, тоже на реактивном, примчал в Коломбо. Полет в общей сложности длится не дольше суток.

— Что же, будем ездить чаще, — говорю я.

— Непременно, — кивают цейлонцы.

Нас угощают… Я не записал названия, оно очень длинное, но по-нашему это бублики. То есть бублики только с вида, ибо они начинены орешками, какими-то пахучими зернышками и перцем. Перца, уверяет хозяйка, чуть-чуть, однако во рту горит. Не беда, все-таки очень вкусно. Мы едим еще фруктовый салат — смесь бананов, ананасов, манго и еще чего-то, запиваем шоколадом из цейлонских какао-бобов. И все время, чуть не перебивая друг друга, разговариваем. О том, как радостно, как полезно дружить.

Да, мы будем ездить, только бы сохранить мир. Это самое главное.

Кингсли вспоминает поездку к нам. О, в России его и спутников приняли прекрасно! Да, он бывал в школах. Он как руководитель школы для глухонемых по-лучил много интересного. Но ему не стыдно показать и свою школу советским гостям. Он использует достижения европейской науки и сам придумал кое-что… Ну, не бог весть что, правда…

— Не верьте ему, — смеется хозяин. — Он скромничает. У него большие новшества.

Кингсли прав — Москва совсем недалеко от Коломбо. Да и есть ли теперь на земле далекие страны, в прежнем смысле этого слова?

Три дня пути отделяют нас от Бомбея. Устраиваемся в шезлонгах. Вяло возобновляется обмен монетами и наклейками.

— Радиограммы поступили на имя следующих товарищей, — объявляет репродуктор.

Выстраивается очередь к радисту — еще один признак того, что морская жизнь вошла в свою колею.

— Вы послушайте! — смущенно смеется округлый, лысый турист. — «Папа, где велосипедный насос? Целую, Алик». Верно, он сам и засунул куда-нибудь…

Однако насос не дает папе покоя. Нежно прижимая к себе листок с вестью от сына, он бродит по палубе и советуется, как быть? Алик наверняка потерял насос. Не первый раз случается… Но выбранить не хватает духу. И в Кишинев с десятого градуса северной широты, через Аравийское море, Иран, летит ответ:

«Проси маму купить новый. Целую. Папа».

Между тем с океаном происходит что-то неладное. Он потемнел, утратил ту глубокую синеву, какая поразила нас у экватора.

Он не качал нас, не цвел белыми одуванчиками — и все-таки он был не в своей тарелке, если позволительно вообще сближать океан с тарелкой. Временами по воде пробегала рябь. Она бывает всякая — спокойная, с улыбкой, и нехорошая. Сегодня океан, похоже, вздрагивал от каких-то неприятных переживаний или предчувствий.

Ветер подул с севера, потом с запада. Пришлось накинуть пиджаки. Барометр пополз к «буре». Горная цепь Западных Гат затуманилась, ее словно затопило прибоем.

К ночи вдали собралась гроза. Точнее, две грозы — справа, над Малабарским берегом Индии, и слева, над голым океаном. Между собой они затеяли перепалку. Молнии почти не гасли, озаряя вспышками спящий берег, его обрывы, ущелья, крыши и сады рыбацкого села.

Стрелка барометра нерешительно толклась возле «бури». Нас покачивало, но не сильно. По сравнению с кутерьмой на небесах океан можно было считать спокойным. Он проявил похвальную независимость. Если грозовые тучи имели намерение поднять шторм, то, надо прямо сказать, усилия были потрачены впустую.

Спал я на своем обычном месте-на палубе, под булькающим гуськом. Как всегда, он делал вид, что вот-вот сбросит на меня излишек воды из балластной цистерны. Но я уже перестал обращать на него внимание.

На третий день небо очистилось, барометр двинулся было к «ясно», но опять заколебался.

— Погода нервная, — сказал штурман Мотузов, — Смена муссонов скоро.

До самого Бомбея океан то пугал нас, то ласкал, интригуя своими капризами.

Рано утром мы оставили за кормой цепь зеленых островов-гор, прикрывающих неоглядно-широкую гавань. На рейде замер пассажирский лайнер «Транс-Азия», порт приписки Триест. На его стеклах — золото встающего солнца. Дымя, идет к берегу на погрузку «Стелла Беллатрикс» из Стокгольма, похваляясь своей истинно шведской, безупречной, чуть ли не стерильной белизной. Эти громадные суда кажутся игрушечными на величавом, синем просторе гавани. И уж совсем крошками выглядят рыбачьи парусники. Я различаю в бинокль черный, очень высокий борт, крепкий такелаж, две мачты с косыми парусами. Острые концы их обращены назад. Нет, это судно не похоже на китайскую джонку-бабочку с округлыми крыльями. Скорее, буревестник, привыкший бороться с ветром.

Впереди гасит ночные огни Бомбей. Небо над ним светлеет. Развертывается, уходя все дальше, многооконная, лимонно-желтая лента набережной, очерчиваются купола, башни, завитки зелени, трубы, а над всем этим — тонкий, словно прокатанный вальцами, отстоявшийся слой фабричного дыма.

До сих пор я лишь бегло упоминал морские вокзалы в портах — теперь же придется задержать читателя, едва ступившего со мной на берег. Правда, вокзал ничем не примечателен с виду — бетонная коробка с широкими пролетами. Здесь хоть и средняя, но все же тропическая Индия, восемнадцатый градус северной широты, и на стены идет минимум материала.

Чем же вызвана задержка? Да прежде всего необходимостью обменять валюту. Таможенный кассир, черный, большеглазый, одетый в белое, принимает от нас доллары и величавыми движениями раджи вручает рупии. Каких только денег не перебывало у нас! В Японии были монеты с дырочками, на Цейлоне — монеты-цветы, вырезанные фестонами, здесь же — медные ромбы.

Право, в невиданной стране стоит где угодно остановиться и поглядеть вокруг, даже на морском вокзале. С портрета на вас с умной улыбкой смотрит Неру, а внизу напечатаны его хорошие, теплые слова о том, как важно ездить друг к другу, пересекая границы, — это способствует взаимному пониманию и дружбе между народами.

На прилавке сложенные книжечками красочные листы-путеводители. «Не для продажи», — гласит пометка. За прилавком никого нет, подходи и бери. Многобашенный Бенарес, подземные храмы Эллоры и Аджанты, прохлада горных рек и озер Кашмира… И, конечно, Бомбей. «Бомбей — ворота Индии». Да, только ворота великой, очень сложной страны.

Что ж, побудем хоть в воротах. Мы рады и этому. Пока мои спутники по восьмой группе стоят в очереди, можно не спешить к автобусу. Я покупаю газету, толстую, столичного вида газету на английском языке— разумеется, очередной «Таймс». Трудно отойти сразу от ларька с цветником обложек. Считаю названия. Одних только газет в Бомбее выходит два десятка, из них пять английских, остальные же на языках Индии. В изобилии представлена продукция американского книжного бизнеса. «Продажная любовь», «Трагедии секса», «Исповедь проститутки»…

Газетчик тоже в белом, как и кассир, бедра обмотаны полотном, а сверху что-то вроде кителя. Как и всюду в тропиках, белый цвет — достояние мужчин. Индиец подает мне книгу.

— Возьмите, сэр. Очень интересно!

Это «Четверо справедливых» — роман известного автора детективов Эдгара Уоллеса, написанный лет шестьдесят назад. Одна из любимых книг моей юности!

Позднейшие романы Уоллеса искусственны, наивны, но эта книжка… Не диво, что из потока книг, большей частью бульварных, продавец выбрал именно «Четверых справедливых». Это приключения четырех смельчаков, взявшихся исправлять промахи и преступления буржуазного правосудия. Подкупленное или ленивое, оно не в силах защитить обиженных, покарать зло. И вот в берлогу насильника, мироеда являются добровольные каратели. Пусть оправдал его неправый суд, но он выслежен и от расплаты не уйдет.

— Я вам предложил здешний бестселлер, — печально сказал газетчик, ставя книгу на место. — Те книжки, про дурных женщин, я вам и не рекомендую. У нас их не покупают.

— Какие еще есть бестселлеры? — спросил я.

Индиец назвал имена английских и американских писателей, популярные и у нас.

— Советские романы о войне хорошо шли. Я забыл названия. Достоевский. Толстой. О, Толстой!

Выходит, бестселлер не обязательно синоним скверны.

— Восьмая группа!

На площади ждут автобусы. Мы еще даже не в воротах Индии — мы в воротах Бомбея. Из полумрака вокзала выходим в солнечное полымя, в такое слепящее сияние, что прохожие в белом, кажется, сейчас растворятся в нем и исчезнут.

Сейчас будем на набережной. Когда мы причалили, ее загородил узкий, далеко вдавшийся в море мыс. Пересекаем этот мыс, застроенный по-английски. Ровные прямоугольники кварталов, подъезды банков и акционерных обществ, золотые буквы английских вывесок. Строгий бронзовый джентльмен на гранитном постаменте. Подстриженный в английской манере сквер. Как и в Коломбо, эта часть города называется Форт. Укрепления и пушки — вот первое, что требовалось на индийской земле «цивилизаторам».

На набережной, на широкой «Марин драйв», что значит попросту «Приморский проезд», дышится вольнее. Но и это еще не самый Бомбей, а лишь его фасад, вытянувшийся полукругом между двумя мысами. Путник не сразу отыщет здесь тень. Зелень лишь местами оживляет желтизну зданий, почти сплошь пятиэтажных, в стиле двадцатых и тридцатых годов нашего века.

Единственная постройка у самой воды — Ворота Индии, не в переносном, а в прямом смысле слова. Это триумфальная арка с башенками-минаретами, сложенная из розоватого камня, видимо, близкого к тому цветному туфу, который так хорошо используется зодчими в Армении. Арку возвели в 1911 году, к приезду короля.

В 1946 году, в феврале, когда ветер с океана несет желанную прохладу, частицу нашей зимы, на набережной гремели выстрелы. Против английского владычества восстали индийцы — курсанты морского училища связи, к ним присоединились матросы военных кораблей, стоявших на рейде. Это было началом краха колониализма в Индии. Страна стала независимой. История еще и посмеялась напоследок над колонизаторами: в Бомбее из этих вот триумфальных ворот вышел, маршируя к пароходу, последний английский солдат.

…Возникает редкая цепочка пальм, но вскоре обрывается, а шеренга домов ведет все дальше и дальше в жаркую дымку. «Парекх махал», «Нагин махал»— чернеют латинские буквы. Хоромы Парекха, хоромы Нагина… Каждый дом сообщает имя своего владельца. Магазинов здесь почти нет. Но вот вывеска, вызывающая волнение в нашем автобусе: «Учебный центр йогов».

Начинаются чудеса Индии! Вот мы и встретили йогов! Многие из них окончили школы йогов. Таких школ в Бомбее три, и программа занятий там очень насыщена.

Машина идет в гору. Мы на втором мысу, на Малабар хилл, то есть Малабарском холме. Здесь богатые особняки, сады, извилистые улицы, сбегающие к морю. Ярко-сиреневым прибоем плещут в стену цветущие деревца, которые казались мне такими сказочными, выдуманными на полотнах Рериха. А там «пламя джунглей», только не такое пышное, раскидистое, как у экватора.

По вечерам толпы бомбейцев гуляют в «Висячих садах», среди цветников и искусно подрезанных кустарников. Садовники-скульпторы придают им форму причудливых ваз с букетами, слонов, колесниц. А с высокого обрыва можно обозревать гавань и «Жемчужное ожерелье», как бомбейцы любовно именуют свою набережную.

Если спуститься с холма и ехать дальше, дома станут все меньше, все беднее. Вывеска «Отель царя Акбара» прибита к саманной лачужке. Там хижина без окон, а то и шатер из рваного одеяла на двух кольях. Город кончится, откроется бухта. Во время отлива рыбачьи суда торчат на обнажившемся песке, опираясь на подпорки, а люди бродят с корзинами, выискивая крабов, креветок, моллюсков и годные для еды водоросли.

А дальше город возникает опять. Вонзится в небо заводская труба, мелькнет шеренга новых коттеджей для рабочих. Бомбею давно стало тесно на своих семи островах, трехмиллионный город шагнул через протоки, вобрал в себя десятки селений материка, преобразив их в фабричные поселки.

Однако, проделав такой длинный путь, не воображайте, что вы уже видели Бомбей. В толщу Бомбея, в его нутро вы еще не заглянули, для этого надо вернуться на набережную, свернуть и направиться в глубь города, к его географическому центру. Вам откроются улицы, каких вы еще не видели.

В коренных индийских кварталах, населенных простым людом, дома в четыре, пять, даже шесть и семь этажей. Но какие дома! Тут зодчие творили, не озираясь на Запад, а сохраняя верность вкусам и формам Востока.

Национальный стиль в городской архитектуре — вообще нелегкая проблема. В Японии она не решена, там до сих пор японское воплощено лишь в дереве, а каменные здания чужеродны и потому бездушны. В Индии дело обстоит иначе, здесь ведь с давних пор строят крупные здания из камня. Мотивы индийские сплетались с мотивами арабскими, и создатели Бомбея черпали идеи из обоих источников.

Правда, такие здания, как Музей Западной Индии, как Управление железных дорог, страдают вычурностью, налетом той слащавости, которая порывает с классической традицией. Узнаешь минареты Тадж-Махала, его купол, его арку, но с бременем досадных довесков, заслоняющих местами ясность и благородство линий. Есть здания и вовсе безвкусные, напыщенные.

Не о них я хочу сказать. В Бомбее много жилых домов удивительной красоты, словно целиком завернутых в кружева. Балконы и веранды закрыты от солнца ставнями, жалюзи, циновками — ведь здесь в квартире берегут не тепло, а прохладу. Так образуется сплошная обшивка дома, затеняющая, но доступная ветру. Если искать шедевры индийской резьбы по дереву, так именно здесь! Стоишь перед фасадом, стоишь долго — и находишь все новые чудесные детали в «кружеве», все новые ухищрения умельца.

И есть еще сооружения, более скромные по размерам, но без них Бомбей не был бы Бомбеем. Я говорю о фонтанах. Их множество, и нет среди них двух одинаковых. Вода бьет из пасти льва или тигра, из кувшина в девичьей руке или из утеса, ее охраняют крылатые быки Ассирии или боги Египта, сказочные воины, птицы, нимфы…

Не только восточное уважение к воде, дарующей жизнь, вложено в фонтаны, но и уважение к бедняку, который пьет из него или полощет свою залатанную рубашку, а потом уснет тут рядом, на асфальте, под шепот струй.

Я еще ничего не сказал о людях Бомбея, принесших в город со всех концов Индии свои надежды и горести, свои песни и молитвы, свое богатство и нищету.

Да, и нищету. Обходить ее молчанием нельзя — напротив, надо полным голосом говорить о бедствиях, причиненных колониализмом великому народу.

Вы помните, мы в Джакарте остановились под деревом, где уличный ресторатор снял с плеча свою кухню — жаровню, кастрюлю с рисом, папайей, бананами, банки с красным и белым сахаром и разными специями. А сейчас перед нами, в Бомбее, его индийский собрат. Подойдем к нему! Ведь товар бывает красноречив, он может рассказать и о хозяине, и о покупателях.

В Бомбее деревьев мало, тени на всех не хватает, и разносчик стоит на солнцепеке. Он в чалме, на нем поношенная, но опрятная холщовая одежда. Чем же он торгует? Нет, вы не увидите ни банок с приправами, ни салата, ни папайи в масле, ни кофе. Меню состоит всего из двух кушаний, и помещаются они в большом круглом решете, на треноге. Тут арахис и зерна гаоляна.

У лотка покупатель. Он тоже в белом, самый бедный человек не забывает стирать свою единственную рубашку. Черты лица у него резкие, и поэтому оно кажется недобрым. Но это с первого взгляда. Лица здесь вообще необычайно фотогеничны, — коли усы, так чернее и представить себе невозможно, коли зубы в улыбке, так белее белого.

Деньги у человека в узелке, несколько медных ромбиков. Он вынимает один. По всему видно, больше он сегодня истратить не может. На орешки он старается не смотреть: это для него слишком роскошное угощение. Он покупает зерна. Лоточник берет щепотку и кладет в ситечко с песком. Под ситом тощее пламя коптилки. Две-три минуты — и еда готова, обжаренные в горячем песке зерна просеиваются, и лоточник высыпает их в кулек или прямо на ладонь клиента. Пожалуй, домашняя птица получает больше зерна, чем этот человек.

Расспросите его, и он скажет вам, что никогда не покинул бы родную деревню, если бы не голод. Где он живет в Бомбее? Постоянного адреса нет. Сегодня он думает пойти на Майдан. Это обширная зеленая площадь, окаймленная пальмами, днем заполнена играющей детворой, а вечером никто не запретит лечь там на газон. В Бомбее нет надписей «траву не мять». Травяное ложе, вода из фонтана — в этом Бомбей не отказывает.

Вечер. Вспыхивает малиновый неон ресторана «Волга» с лихой русской тройкой в витрине. У хозяина индийца для гостей, кроме жгучего жаркого с «кэрри», кроме бифштекса, есть «яйцо по-русски» — крутое, в салате и с майонезом. Полыхает фасад кинотеатра. Тоненькое пламя горелки на лотке с зернами едва заметно, однако оно горит и, возможно, из всех огней Бомбея погаснет последним. Но и тогда торговец не уйдет отсюда, он раздвинет помятую железную кровать и ляжет тут, рядом с лотком.

Его торговля — тоже нищета, только немного повыше рангом.

Утром приезжему кажется — стихийная катастрофа обрушилась на город. Люди, живущие на улице, вызывают у приезжего прежде всего тревогу. Что произошло— наводнение, пожар? Похоже, все, что уцелело у них из имущества, — это чайник, греющийся на огне, разведенном в ямке, да одежонка, повешенная для просушки на сук или на ограду сквера.

Ветер шевелит листву, блики падают на бронзового джентльмена в шлеме. Он как будто презрительно усмехается. А потомки его в Лондоне, потерявшие в Индии посты, оклады, злорадствуют очень явственно. Ждали, что забудете про голод!

На самом деле сейчас в Индии голодает гораздо меньше людей, чем при англичанах. Но нельзя разом устранить зло, порожденное веками угнетения. В Бомбее росли фабрики, вытягивались улицы, а за его порогом оставалось нетронутым все — и власть феодала-раджи, и первобытный сельский труд.

В Индии нет такого запаса свободных, тучных земель, как в Индонезии или на Цейлоне, природа не столь щедра. Тем труднее земледельцу, тем меньше урожай, которым он должен кормить себя и горожанина. Страшные засухи, опустошительные разливы рек, постигающие Индию, застают деревню почти беззащитной.

Нельзя сказать, что в Бомбее нет работы. При англичанах не строилось, верно, и десятой доли того, что воздвигается сейчас в первом промышленном городе республики. Я не стану утомлять читателя цифрами, достаточно назвать новые поселки для рабочих и служащих, только что открывшийся Технологический институт с корпусами общежитий, атомный реактор на острове Тромбей, названный «Апсара», то есть «Плавающая нимфа». Да, работы много, и все же ее мало для сотен тысяч, устремляющихся в Бомбей.

Их вытеснили если не стихийная беда, то извечное сельское малоземелье. Что же с ними будет завтра?

Многие станут рабочими. Среди индустриальных новостроек индийских пятилетних планов хорошо известен бомбейцам завод в Бхилаи — металлургический гигант в глубине страны, сооруженный с помощью советских специалистов.

— Спасибо вам за Бхилаи!

Это мы слышали нередко. И понятно, ведь в Бхилаи индийцы увидели друзей, узнали их в быту, в работе. Может ли быть лучшая проверка дружбы? Около шестисот индийских рабочих и инженеров побывали на заводах в Советском Союзе. Русские не скрытничают, как это делают частные иностранные фирмы. Русские обучают индийцев.

Конечно, руки нужны и в деревне. Земли мало, и, следовательно, выход один — лучше использовать ее. Я не расскажу о деревенских кооперативах, которым республика помогает орудиями, семенами, удобрением, я не видел их. Но я видел «Молочную колонию» возле Бомбея.

Тысячи коров и буйволиц в чистых, оборудованных новейшей техникой скотных дворах, вереницы автоцистерн с молоком, катящие в Бомбей, — все производит внушительное впечатление. Я разговорился с рабочими фермы. Один прежде голодал в деревне, на крохотном наделе, другой скитался в поисках работы, спал на траве в парке. Кто избавил их? На чьи деньги создана ферма? Не ищите имя владельца, ферма принадлежит республике.

— Теперь вы привыкнете пить молоко, — сказал я одному бомбейцу-рабочему.

Он засмеялся:

— О, мы ничего не имели против него и раньше… Оно просто было не по средствам.

И фрукты дорогие. К зернам бедняк иногда прибавит один банан. Не больше! Лучшие сорта, например, коротенькие, сливочно-нежные «королевские» бананы, бедняку так же недоступны, как ананас и манго, как яблоки, привозимые из Кашмира.

Климат позволяет Индии собирать три урожая в год. И недалеко то время — индийцы твердо верят в это, — когда страна не только перестанет ввозить продукты питания, но сможет кормить миллионы людей за своими рубежами.

Мы на обыкновенной бомбейской улице. Не у мраморных подъездов Форта, не у вилл Малабарского холма. Улица уводит от магистрали, запруженной пешеходами и машинами, залепленной рекламой. Это улица-базар, не менее пестрая, чем в Японии, и куда более разноликая. Нижние этажи высоких домов, утопающих в деревянном кружеве веранд, заняты мелкой торговлей и ремеслом. Сверкает мастерская медника. Словно флаги, плещутся яркие ткани над прилавком мануфактурщика. Каким образом цельный, длинный шестиметровый кусок превращается в сари, уразуметь не трудно — почти все женщины в Бомбее ходят в этом чудесном национальном наряде. Смотрите, ткань обертывается вокруг бедер, образуя длинную складчатую юбку, и, закинутая через плечо, пышно развевается за спиной.

Уличный парикмахер намыливает голову тощему полуголому человеку. В чайной шипит пузатый самоварище. Усатый посетитель в тюрбане пьет из блюдечка, яростно споря о чем-то с хозяином. Сандалии усач оставил у входа и сидит на нарах, покрытых истрепанным ковром, сидит в характерной позе, согнув одну ногу в колене, а другую вытянув в сторону.

В табачном ларьке, кроме сигарет, пачек табаку — разложенные кружком, стеблями вместе, светло-зеленые листья бетеля. Как и на Цейлоне, на Яве, листок жуют, предварительно завернув в него орешки арековой пальмы и известь. Жуют и сплевывают красноватую слюну.

Пиликает на дудочке укротитель змей. Из круглой корзинки поднимается кобра, тысячекратно описанная путешественниками, раздувает свой капюшон и упоенно покачивается под музыку. Зубы с ядом у нее вырваны. Я уже видел это: всякий раз, как автобус с туристами останавливается, укротители вырастают точно из под земли.

Крутит свою машинку продавец сахарного сока. Вальцы прокатывают обрезок тростника, сок стекает по желобку в тазик. Пейте, люди! Стакан сока ведь не намного дороже щепотки зерен.

Разумеется, и лоточник с зернами тут как тут, без него немыслима бомбейская улица. Но вот что-то новое для меня! На асфальте — три чашечки с крышками. Их хозяин старик в чалме, в рваном халате, с нечесаной бородой. Он играет на свирели, но иначе, чем повелитель кобр. Медленно кладет свирель, снимает крышки — чашечки пустые. Он дает нам время убедиться в этом, потом закрывает. Несколько пассажей на свирели — и в чашечках появляются камешки. Как это происходит, понять трудно. Двойного дна как будто нет, иллюзионист показывал нам свою посуду, — и все-таки камешки налицо, они блещут всеми красками радуги и словно лукаво посмеиваются. А спустя две-три минуты в чашечках опять ничего нет. Представление окончено. Платите медяки.

В чем же тут дело? Ведь старик и не притрагивался к чашкам, только играл, пронзительно глядя на нас…

Продолжим прогулку по Бомбею. Опыт уже доказал нам — город, особенно южный город с его экспансивной толпой, с его откровенным, едва прикрытым бытом, говорит многое. Правда, мы еще не сумеем отличить по говору, по манере повязывать тюрбан маратха от соседа-гуджаратца или от пенджабца. Мы слышим, однако, Как покупатель силится втолковать что-то торговцу гребешками, подыскивая английские и другие, неведомые нам слова.

Не мудрено! Языки Северной Индии близки между собой не более, чем русский с чешским, сербским, польским. А в речи южных индийцев северяне не поймут ни слова, так как там, на юге, особая, дравидийская группа языков.

Кто хочет, чтобы его поняли во всех штатах Индии, тот должен изучить самое меньшее пятнадцать языков. Они приняты в школах, в учреждениях. И есть общегосударственный язык — хинди. А на время в качестве второго общегосударственного оставлен английский.

Школьникам, верно, не легко!

Я познакомился с одним мальчиком в Висячих садах на Малабарском холме, возле Башмачка, любимого бомбейской детворой. Башмачок точь-в-точь как тот, в котором жила мамаша Хэббард из английской сказки, — с крышей и с балконом, куда ведет лестница внутри. Десятилетний Бупинда вышел из двери, прорубленной в носке Башмачка, заметил нас и подошел, в надежде получить марку или спичечный коробок.

Он хорошо говорит по-английски. Уроки в школе — на английском и на хинди, а в семье говорят на пенджаби.

— Твоя любимая игра?

— Крикет.

— Кем хочешь быть?

— Летчиком.

— Ты слыхал что-нибудь о России?

— Да. Там холодно. И все-таки русские бреют голову. Холодно же!

— А ты почему носишь косы?

— Так нужно.

— Почему?

— Я сикх.

В годы мусульманского нашествия предки Бупинды дали обет: не стричь волосы, пока в Индии господствуют завоеватели. Затем это стало правилом религии. Отец Бупинды, инженер, учившийся в Англии, как все сикхи, туго заплетает бороду и шевелюру. Так положено и сыну.

В Бомбее сталкиваешься и с парсами.

«Вход только для парсов», — предупреждает дощечка у ворот. За оградой, в густой зелени обширного парка, белеют сооружения, похожие на резервуары с горючим. Это знаменитые «башни молчания».

Их пять, сложены они из крепчайшего камня. Погребальная процессия останавливается у входа в башню, покойника вносят специально посвященные носильщики. Опускают тело, уходят, и в ту же минуту в башню слетаются жирные птицы с длинными голыми шеями. На месте пиршества остаются одни кости. Их сушит солнце, размывает вода.

Сотни грифов гнездятся на деревьях парка. Грифы парят над башнями, залетают и на улицы города. Живых птицы не трогают, они подбирают падаль, их ценят как санитаров.

По верованиям парсов, самое чистое из всего сущего— огонь. Молясь Зороастру, они стоят перед огнем или лицом к солнцу. Земля и вода тоже чисты, их тоже нельзя осквернять мертвечиной, потому-то покойника нельзя ни закапывать, ни бросать в море, ни сжигать.

Кто такие парсы? Древний народ, обитавший некогда в Иране. В VII веке нашей эры, когда Ираном завладели пришельцы, предки парсов укрылись в горах, а затем перебрались в Индию.

В Бомбее часто слышишь — «мистер Тата». Коллекция старинной посуды в музее — дар мистера Тата. Текстильная фабрика принадлежит мистеру Тата. Пластмассовые полуобручи с украшениями для причесок — изделие завода мистера Тата. Личная секретарша мистера Тата вышла победительницей на конкурсе красоты в Америке, на калифорнийском пляже… Мистер Тата — миллионер, индийский король текстиля, химии, стали. Он парс, его родных после смерти тоже уносят в «башню молчания».

Парсы весьма заметны в мире коммерции, среди них немало богачей, пользовавшихся милостями англичан.

Тюбетейка парса, косы сикха, тюрбаны маратха, гуджаратца, черная кожа тамила — чуть ли не вся Индия представлена в Бомбее.

Каких только нет церквей и сект! Индуисты, мусульмане, буддисты, поклонники Зороастра. Церкви протестантов, молитвенные дома баптистов, евангелистов, зал Библейского общества, ложа имени Блаватской, известной когда-то петербургской вызывательницы духов. В глубине бедных двориков — маленький, затейливый храм секты «джайна», напоминающий шкатулку с инкрустациями. Внутри — статуи Будды. Резко бьет колокол над головой, это молящийся просит у бога внимания к своей просьбе. Что еще отличает секту?

— О, джайнисты заслуживают уважения, — объясняет мне бомбеец. — Они же отрицают касты. Выступить против кастовой системы в Индии — это требовало смелости.

Разумеется, многие социальные движения зародились в религиозной оболочке. И не снимают ее.

Ведущую роль в секте «джайна» играли купцы, промышленники, которым кастовые перегородки мешали сбывать товары, нанимать работников и т. д.

А как насчет каст? Существуют ли они теперь? Я не знаю этого. Весь день я брожу по Бомбею, но ощущение у меня все такое же: я сделал только один короткий шаг в глубину неведомой Индии — страны, равной по сложности целому континенту.

— Видите ли, я брамин, — сказал мне мой спутник. — Принадлежу к высшей касте.

Об этом я читал. Браминам предписано учить, учиться и подавать милостыню. Удел кшатриев — военная служба. Есть еще десятки каст-профессий — рыбаки, кузнецы. Люди, числившиеся в касте прачек, работают в городской прачечной Бомбея, на необозримом поле, изрезанном бетонными каналами, где тысячи людей полощут и наотмашь колотят белье. На последней ступени кастовой лестницы, ниже уборщиков нечистот, находятся неприкасаемые.

— Я брамин, — повторил бомбеец, — но наша семья обеднела, я вынужден был пойти рабочим на завод. Среди моих товарищей есть и кшатрии… Всякие есть.

— И неприкасаемые?

— Конечно. Брамину бывает иногда труднее поступить на работу, чем им.

— Почему?

— Это естественно. Надо же, наконец, поднять их.

Конституция республики не признает каст. Браки между людьми разных каст — частое явление в городах. Понятно, самое быстрое исчезновение кастовых преград в фабричной среде. Места для неприкасаемых, забронированные в учреждениях, на предприятиях, — это одна из мер, которые проводятся республикой для ликвидации зловещего пережитка.

— Конечно, не все сразу… В деревне вы можете видеть такую картину: у колодца сидят неприкасаемые, сидят и ждут доброго человека, который согласится дать им воды. Ведь им не дозволено взять самим. Да и в Бомбее… У нас при заводе небольшой сад. Один садовник мог бы вполне и ухаживать за цветами, и убирать мусор. Так нет, не хочет убирать, и даже прибавкой к плате не соблазнишь. Я, мол, не мусорщик, моя каста выше. Он боится, что будет опозорен перед своими, что ему нигде больше не дадут работы.

— И правда не дадут?

Бомбеец развел руками.

— Да, может случиться.

Вечером я развернул купленный мной «Таймс». В отделе объявлений я прочел;

«Молодой человек 24 лет, брамин, из состоятельной семьи, рост пять футов пять дюймов, здоровый, желает завязать переписку с девушкой той же касты, образованной, любящей литературу. Возможен брак».

Ниже — еще предложение в таком же роде, но с примечанием «каста безразлична». И еще, и еще находишь эти хорошие слова: «каста безразлична».

Касты сложились в Индии давным-давно. Все же не только феодалы-раджи, но и английские колониалисты исторически ответственны за трагедию пятидесяти миллионов неприкасаемых. За несчетные страдания, причиненные изуверскими кастовыми запретами и кастовыми привилегиями.

Теперь изгнанные джентльмены делают вид, будто бы они тут ни при чем. Между тем, будучи властителями Индии, они провозглашали многая лета кастовой системе. Объявляли ее национальным достоянием Индии, «скелетом» индийского общества. Такую вредную чепуху твердили и историки, и экономисты, и этнографы, служившие колонизаторам.

В действительности джентльмены оберегали все то, что разделяло народ. Лицемерно ратовали за национальные традиции и сеяли семена раздора.

Захватчики хитро лавировали в индийском многообразии. Приманивали брамина, пинком отгоняли неприкасаемого. Помогали в спекуляциях богатому парсу, давали оружие фанатичному, воинственному сикху. Рабочего-сикха или индуиста натравливали на рабочего-мусульманина.

Знакомясь с Бомбеем, разговаривая с индийцами, удивляешься не тому, что остатки колониализма еще есть. Поражает, как быстро уходят в прошлое многие пережитки, въедавшиеся веками.

Я закончил прогулку по городу в мусульманской части Бомбея. Вязь арабских надписей, кое-где древнееврейские; вместе с сынами Пророка тут мирно живут и евреи. Не так давно, всего полтора десятка лет назад, здесь лилась кровь, кипели братоубийственные схватки между индийцами разной веры. А кажется, тысяча лет минула с тех пор! Не увидел я и женщин с закрытыми лицами.

— Раньше они встречались, — сказал мне мой знакомый. — Правда, я уже полгода сюда не заглядывал…

Прежде чем рассказать о свадьбе, я должен напомнить читателю про старика фокусника. Да, того, с чашечками, в которых цветные камешки то появлялись, то исчезали. Поздно вечером, на теплоходе, мы обменивались впечатлениями, и я полагал, что мой фокусник произведет сенсацию.

— Кошмар! — весело вскричал Игорь Петрович. — Вот бы сфотографировать! Идемте завтра к нему!

Если старика на прежнем месте не будет, не беда. На пленке, последней из отложенных на Бомбей, осталось лишь четыре кадра. Что надо снять непременно, так это священную корову.

— Обязательно. Все туристы снимают коров, — сказал я с иронией, которую он, впрочем, не уловил.

На другой день мы двинулись в поход. Как и следовало ожидать, фокусника мы не застали. По-прежнему клокотал самовар в чайной, по желобку давилки тек сахарный сок тростника, а старик исчез, растворился в потоке улицы. Игорь Петрович с беспокойством озирался вокруг. Мыслями его теперь целиком завладела корова, неизменная героиня путевых очерков. Та, что пользуется корзиной зеленщика как кормушкой и спокойно ложится отдыхать на трамвайных путях — словом, ведет себя как хозяйка города.

Индусы считают тяжким грехом убивать животных. Даже свирепую кобру иной шофер не решится задавить.

Увы, нас преследовала неудача. Вчера коровы хоть и редко, но попадались мне. Сегодня — ни одной. Игорь Петрович приуныл.

Внезапно в гомон толпы врезались выстрелы. Оглушающее эхо заколотилось о стены. Закружились стаи перепуганных галок.

— Свадьба, — сказал, блеснув улыбкой, прохожий.

Мы завернули за угол. Где свадьба, в каком доме, можно было не спрашивать. Обыкновенный пятиэтажный дом недавней постройки, с опояской из балконов, без деревянных кружев. У подъезда, на тротуаре, — ярко-красная, с узорами декоративная арка. Толпа зрителей. Все смотрят в одну сторону, к дому невесты приближается процессия жениха.

Впереди музыканты, строем, в одинаковых белых костюмах. За ними — родственники жениха, а дальше, сопровождаемый колонной друзей и знакомых, сам жених. Это красивый мужчина с усиками. Он сидит в машине, усыпанной цветами. Глаза жениха от усталости неподвижные, круглые.

Навстречу жениху выходят родственники невесты. Возглавляют шествие женщины — цветник зеленых, красных, лиловых сари. В первом ряду две взрослые особы и одна девочка лет семи.

— Мать невесты, — объясняет мне юноша с кинокамерой. — Тетя невесты и младшая сестренка.

Девочка несет гирлянду цветов. На голове у матери сложное блестящее сооружение: металлический кубок с зелеными листьями, а в нем золоченый кокосовый орех. От юноши с кинокамерой, снующего в толпе, я узнаю, что орех — символ благополучия, а в кубке вода. Мать невесты держится степенно, прямо, чтобы не пролить и капли священной влаги. Вода и листья только что освящены брамином. Молясь, он призывал к новобрачным благословение всей Индии, ее рек, ее полей, лесов и гор.

Отец жениха, сложив ладони, кланяется матери невесты и двум ее спутницам и угощает их: кладет каждой в рот по кусочку чего-то… «Сладости», — поясняет юноша с камерой, страшно занятый в эту минуту. Ведь начинается церемония встречи двух семей. Отец жениха нагибается, принимая от девочки гирлянду. Трубачи неистово выдувают, ускоряя ритм, горячую, страстную мелодию. Возможно, под нее некогда исполнялись бурные пляски в честь богини плодородия.

Женщины отходят в сторону, они уступают дорогу мужчинам. Лицом к лицу встали отец невесты и отец жениха. Они не кланяются. Оба рослые, плотные, с серебром в волосах, они, улыбаясь, толкают друг друга, тузят, и вот уже обе мужские партии, смеясь и пыхтя, смешались в доброй потасовке, сохранившейся от тех времен, когда невест умыкали силой оружия…

Теперь жениха наконец выпускают из душной машины и под музыку, ружейные салюты ведут в дом.

Внутри, в просторной квартире, столы, батареи бутылок и кувшинов с фруктовым соком. Да, только сок — ананасный, манговый, апельсинный — ведь в Индии сухой закон, да и нет в народе охоты к крепким напиткам. Стоят высокие кресла-троны для новобрачных. Невесты не видно: она в своей комнате молится богу Вишну, чье расположение сейчас особенно важно. Она, как и всякая индийская девушка, мечтает быть такой счастливой в браке, как Вишну и его супруга Лакшми.

И вот церемония близится к концу, жених и невеста теперь под одной кровлей. Остается совершить заключительный обряд. Посреди комнаты устроен очаг, горит светильник. На огонь сыплют из пакета кукурузные хлопья фабричной выделки — приносят жертву. Жених и невеста обходят очаг кругом.

До этого момента свадьбу можно прервать в любую минуту. Семь шагов вокруг огня — непременно семь— делают жениха и невесту окончательно мужем и женой. Понятно, если они уже зарегистрированы у городских властей.

Юноша прячет в футляр свою кинокамеру. Рубашка на нем мокрая. Я спрашиваю, кто он. Репортер кинохроники? Нет, он сам по себе. По заказу состоятельных людей снимает семейные торжества и этим кормится. Лестно ведь, кроме подарков, сохранить на память и фильм.

— Тут жениха берут в дом. У отца невесты два магазина. Ну, жених поплоше.

— Что у него?

— Небольшое кино. Правда, есть виды на наследство.

Тем временем и Игорь Петрович закончил съемку. Разумеется, он отщелкал пленку до конца.

— А корова! — напомнил я.

Он забыл о ней. Судьбе угодно было пошутить: мы столкнулись с коровой как только вышли из дома. Уважаемая буренка стояла у самой арки и, кажется, намеревалась ткнуть рогом в нестерпимую красноту. Перед коровой деликатно расступались, ее ласкали. Быть может, ее присутствие считается в таких случаях хорошим предзнаменованием.

Нет, я не вступал в бой против акулы с ножом в руке, подобно героям сказок народов Азии. Все было куда прозаичнее. Я прижался к толстому стеклу, а с другой стороны вяло, без эмоций подплыла акула. Она уперлась в стекло своим белесым острым носом и приоткрыла дугообразный рот, показав ряд отлично наточенных природой зубов.

Неведомо, какие импульсы рождались при этом в акульей башке. Возможно, акула была ручной и попросту радушно улыбалась мне.

Мне подумалось, что мы в сущности обижали акулу, уподобляя ей двуногих хищников, куда более опасных. Говорящих по-английски, по-португальски, по-голландски.

Бомбейский аквариум по заслугам входит в программу туристского «сайт-сиинг», он один из самых больших в мире. Вы прогуливаетесь по коридорам и смотрите в широкие, застекленные окна, проделанные в стене. Сдается, вы в какой-то батисфере, опущенной на дно океана.

Странные хороводы водят вокруг водоросли, поднимаясь к поверхности, «цейлонские ангелы» — маленькие, плоские, пестрые рыбки. Это брачная игра.

Тревожно пульсирует среди камней мешкообразная розовая актиния. Она хищница, горе существам, которые попадут в ее щупальца. Но вот ринулась к ней полосатая рыбка, храбро влезла внутрь актинии… Самоубийца! Вовсе нет, она живет внутри актинии, очищает ее, служит ей санитаркой.

А вот, никак, морской дикобраз. Небольшое, но с виду злобное порождение моря, грозящее острыми плавниками-иглами. Брать в руки рыбку птероис действительно опасно: иглы ее больно колют и к тому же ядовиты.

Сонно висит в воде пятнистая дори, если бы не темные точечки, она была бы, кажется, невидимкой. Тело ее бесцветное, почти прозрачное. Но океан, видимо, не любит серости, большинство его обитателей одето празднично — ни дать ни взять гвардия Нептуна в парадных мундирах. Рыбка-бабочка с синими полосками, золотая рыбка, цветная мурена — полузмея-полурыба в леопардовой шкуре…

Вот где бьется сердце у любителя рыб! Некоторые ему знакомы, он держит их у себя или мечтает приобрести. Домашние пестрые рыбки, они, оказывается, по-настоящему дома лишь в теплых водах тропиков, среди кораллов, водорослей, камней и раковин, где яркая окраска хорошо маскирует, где узкие расщелины доступны плоской, гибкой рыбке.

Если в ботаническом саду на Яве хочется стать ботаником, чтобы все понять, то здесь, в замечательном музее, жалеешь, что ты не ихтиолог…

В огромном Бомбее для «сайт-сиинг» вообще много интересного. Например, киностудии. Их тут несколько, одна из них принадлежит известному нам Раджу Капуру. У него мы не были, нас повезли туда, где ставится цветная картина о царе Акбаре.

Акбара, жившего в XVI веке, иногда называют индийским Иваном Грозным. Он собиратель государства, первый владыка объединенной Индии, и, подобно Грозному, он не избежал столкновения с собственным сыном… Фильм обещает быть красочным, съемки идут в ослепительно убранном зале. Он весь отделан резьбой, мозаикой, цветным стеклом.

Я спросил режиссера, неужели в Индии, скажем, в одном из пятисот шестидесяти дворцов магараджи Хайдерабадского не нашлось подходящего для съемок зала? Нет, такого не нашлось. И студия, затратив большие средства, построила подлинный шедевр национального искусства.

Зато и доход картина даст немалый. Правда, не скоро. Кончатся съемки, надо будет дублировать на языки Индии. Предстоит еще проверка в цензурном комитете, очень суровом, в особенности к любовным сценам.

После студии в нашей программе остался один объект, едва ли не самый заманчивый.

Гидом в нашей группе была девушка ошеломляющей красоты, в сари модного сиреневого цвета и в блузке с рукавами до локтей, тоже по последней моде. Звали ее Лакшми, так же, как божественную супругу Вишну, что казалось вполне естественным. Задавая ей вопросы, туристы старались блеснуть наблюдательностью и остроумием.

Мы на борту катера «Ислами», пересекающего взморье.

Катер чуть подбрасывает на мелкой волне, впереди медленно вырастает маленький остров, похожий, как и другие острова, на полузатопленную гору. Вот уже два часа, как мы оставили Бомбей. За кормой виден только его дым, повисший черной полосой.

Выходим на дощатый причал среди густых мангровых зарослей. Сейчас прилив, и они похожи на наш русский боярышник, захваченный половодьем. Мы на острове. Больше того, мы в другом мире…

У берега высокобортные парусные ладьи. На каменистых уступах, оплетенных зеленью, легкие постройки с широкими навесами на столбах, покрытые соломой или ветками. Одежда женщин иная, чем в городе, — это рабочая одежда, не стесняющая движений. Блузки нет: ткань, обвитая крест-накрест, закрывает грудь и спускается до колен, коричневые плечи, руки и бока открыты.

Не только цвет кожи, но и речь тут, у маленького племени рыбаков, особая.

Мисс Лакшми говорит, что они называют свой остров «гарапури», что значит «город-крепость». Вероятно, крепость когда-то была. Португальцы, высадившиеся здесь три столетия назад, уже не застали ее. Их поразил слон, вытесанный из темно-серого камня. Большой, грозный, он стоял на выступе горы.

Сейчас слон украшает один из скверов Бомбея. На остров Элефанта ездят из города в выходные дни отдохнуть, поиграть с милыми, пушистыми, почти что ручными обезьянками макаками и, конечно, посетить древний храм, высеченный в толще горы.

От причала прямо вверх ведут каменные ступени, по ним идет, нет, лучше сказать, возносится на редкость стройная островитянка с медным кувшином на голове. Кувшин вызывает в памяти сказки из «Тысячи и одной ночи»…

На обочине деревянные носилки со скамьями. Юноши в трусах кидаются к нам, машут руками, зовут сесть. Ну нет, это не для нас! Пока Вероника Сергеевна собирает группу, нас обступили темнокожие, курносые ребятишки. У одного мальчугана на рубашке толстыми самодельными нитками вышит портрет Неру. Работа настоящей художницы! Мальчик держит за руку сестренку лет пяти, хорошенькую, чернокудрую, с украшением в ноздре. Вся одежда ее — цепочка на бедрах. Туристы наводят аппараты.

Лестница ведет к храму. Квадратное отверстие чернеет в базальтовом откосе, в просвете между деревьями, на которых резвятся макаки. Мы входим — и из сумрака выступают боги и герои древней Индии. Они окружают нас в просторном, гулком зале — пятьдесят шагов в ширину и восемьдесят в глубину от входа — они смотрят на нас из широких ниш, вырезанных в стене. Странная фантазия приходит мне в голову: эти фигуры превратились в камень только сейчас, когда мы вошли. Застыли, умолкли…

В глубине зала огромная трехликая голова бога. Она еще скрыта темнотой. Несколько шагов — и на вас в упор глядит Шива-созидатель. Скульптор, трудившийся здесь двенадцать веков назад, придал ему черты смелой мысли и решимости. Вправо и влево обращены еще два лица. Сурово-спокойное — Шивы, хранителя содеянного; гневное, с губами, искривленными яростью, — Шивы, разрушителя всего враждебного, злого. Три лица, три выразительных, гениально воплощенных характера.

В храме девять скульптурных групп. Некоторые сильно повреждены. Португальцам статуи служили мишенями для стрельбы. На смену Португальцам явились англичане и тоже, издеваясь над завоеванной Индией, громили подземный храм, шедевр искусства, не уступающий пещерным храмам Эллоры и Аджанты.

Разрушало камень и время. И все же изваяния живут! Почти стерлась улыбка миловидной, полнощекой Парвати — супруги Шивы, но мы ощущаем улыбку, ею дышит все лицо. Там отбита рука Шивы, но все-таки видишь эту руку, поднятую для удара, потому что все тело — в напряжении боя. Фигура демона Андхака, которого побеждает Шива, уничтожена европейскими вандалами или украдена, но достаточно поглядеть на сражающегося Шиву, чтобы представить себе всю картину схватки.

Погружаешься в мир индийских легенд. Вот Шива — король плясунов. Он исполняет «тандаву» — мистический танец созидания. Скульптура поразительно динамична. А вот тоже очень человечная сцена: Шива и Парвати отдыхают на вершине горы. Парвати развлекалась игрой в кости и проиграла. Муж сердится на нее…

Злые силы не дают покоя Шиве и его Народу. Вот Равана — владыка Цейлона, предводитель демонов-ракшасов. Чтобы показать свою силу, Равана поднимает гору, на которой сидит Шива, размышляющий о судьбах мира.

Хорошо сохранилась сцена сошествия Гаити. Было время, говорит легенда, Ганга, река-богиня, обитала в небесах. А на земле свирепствовала засуха, реки иссякли. Недобрый бог спалил индийское царство, и людям угрожала гибель. Тронутая мольбами людей, Ганга согласилась спуститься на землю. Но как бы не затопить города и селения! И Шива, спасая людей, принимает Гангу в свои волосы. Так возник Ганг, священная река индийцев.

Каменный Шива склонил голову. К ней устремляется поток, чудесно сотворенный резцом безымянного мастера. Ясно видишь, какие чувства вдохновляли его. Наводнения — извечное бедствие Индии. В легенде живет мечта народная — подчинить бурные воды. Мечта, осуществляемая теперь в независимой Индии. Воздвигаются плотины, заграждения…

В зале, среди величавых четырехгранных колонн, уходящих в темноту, звенят голоса детей. Это бомбейские школьники, пришедшие с учителем.

— В сказаниях о Шиве заложена идея могущества нации, — говорит он. — Стремление к добру, к справедливости…

Увечья, нанесенные статуям, — печать суровой истории Индии. Народ выстоял! Теперь никто не посягнет на его святыни.

Я вышел на солнце. Обезьянки раскачивались на ветвях, как акробаты на трапециях. Ловко выхватывали из рук туристов кусочки банана, отскакивали, быстро-быстро жевали, следя за нами с любопытством. А за деревьями, за нешироким синим проливом зеленел соседний остров — Тромбей, и на нем, у самой воды, сверкало белизной здание атомного реактора.

Кажется, туда и обращено из полумрака древнего храма лицо Шивы-созидателя…

Мы спустились к причалу. Океан отхлынул, обнажились голые воздушные корни мангровых деревьев, они теперь словно на подпорках, воткнутых в ил. На глади ила, отполированного водой, пылает ковбойка академика Вялова. Олег Степанович, а с ним полдюжины молодых туристов — географов и геологов — ведут поиск. Они нагибаются, собирают что-то…

О результатах мы узнаем после. Катер уже ждет нашу группу. Жаль прощаться с чудесным островом.

С кормы бросаю последний взгляд. Остров весь — зеленая гора. Крыши из веток, словно птичьи гнезда, рисовое поле, ступенькой врезанное в заросли, и над ним, словно сторож, одинокая пальма. Входа в храм уже не видно.

Вечер мы провели в городе, в зале Женского университета, основанного в прошлом столетии одним индийским просветителем. Общество «Индия — Советский Союз» устроило для нас концерт. На эстраду выбежал под рокот барабанов бронзовый юноша с красным шарфом. Застыл на мгновение — и все тело его стала бить мелкая дрожь, мускулы напряглись, звеня, заколотились браслеты на ногах. Сорвался с места и закружился, раздувая пламя алого шелка сильными, мужественными взмахами рук.

— Танец Шивы, — сказал мне сосед индиец.

Потом вышел на сцену наш турист, ереванец Степан Арутюнян, и спел песню Раджа Капура, песню бродяги, изобразив даже оркестровый аккомпанемент. Зал едва не рухнул — такой поднялся рев восторга.

Так, среди друзей, под оглушительные возгласы: «Хинди, руси — бхай, бхай!» — завершилось наше пребывание в Бомбее, в воротах Индии.

Перед нами Аравийское море.

Ничего плохого оно не предвещает, нет даже тех таинственных мимолетных гримас, которые пробегали по его лицу и тревожили нас на пути в Бомбей. Небо вспыхивает зарницами от взрывов рекламы позади, в Бомбее.

Мы беспечны и веселы. Правда, если верить штурману, доверять морю нельзя, — скоро смена муссонов, однако на нас эти слова не оказывают воздействия. Каких-нибудь три дня — и мы в Африке. Пока Нептун раскачивается… Ясное дело, ему не до нас, коли он собирается менять муссоны. А там, дальше, — переходы короткие, почти домашнее Средиземное море и совсем уж свое Черное.

Туристы из Армении радуются еще и по другой причине: в Бомбее им удалось повидать армян. Сперва обнаружился азербайджанец. Он подошел к ним на улице. Родом он из Ирана, когда-то, еще в царское время, работал на промыслах в Баку вместе с армянами. Когда беседовали с ним, подошел армянин. Зубной врач, тоже старик, объехавший весь свет в погоне за счастьем. Одна дочь у него замужем в Тегеране, вторая — в Каире, третья — в Буэнос-Айресе.

— Гляжу, еще армяне, — рассказывает Арутюнян. — Как из земли выросли! Повели нас в дом, часа два расспрашивали об Армении. Напоили нас… фруктовым соком, — закончил он, шутливо вздохнув.

По каютам производится смотр сувенирам. Игорь Петрович приобрел настольный Тадж-Махал из мраморной крошки и теперь ломает голову, как его поместить в чемодане. Не повредить бы минареты! Саша и Миша накупили всякой всячины — тут и марки, и веера, солнечные очки и нелепая диадема из пластмассы. Уличные торговцы так настойчивы!

Тем временем теплоход пересекает цепочку островов. Мы в открытом море. Палуба под ногами начинает вдруг терять устойчивость. Первое предупреждение Нептуна! Мы отшучиваемся, Игорь Петрович легкомысленно хохочет. Говорит, что больше чем на три-четыре балла и силенок нет у дряхлого подводного монарха.

Утром, за завтраком, морские духи уже открывали стенные шкафчики, пересчитывали бокалы. Тут бы и взяться за ум, повиниться перед Нептуном! Так нет…

За месяц с лишним спокойного плавания мы нарастили толстый слой оптимизма, неверия в опасности. Дипломы, выданные за переход через экватор, окончательно вскружили нам голову. Мы вообразили себя избранниками Нептуна.

Море темнело. Тучи смыкались, а мы все, глядя на крохотный голубой просвет, с дружным упрямством предсказывали хорошую погоду. Вопреки порывам ветра, вопреки барометру. Да, падает — ну и что с того! Раньше тоже падал… В музыкальном салоне собрались геологи и географы. Корабль встряхивало, карандаши и ручки не держались на столиках. Академик Вялов, как всегда бодрый, предложил всем сесть на ковер. Раскатали карты, раскрыли тетради.

Олег Степанович подводил итоги экскурсии среди мангровых зарослей, у острова. По рукам ходят трофеи — раковины, куски горных пород.

— А помните крабов? — спрашивает академик. Да, все помнят. Потешные, неуклюжие создания! Иной заберется в ил и высовывает клешню, как будто хочет выбраться и просит помощи. Олег Степанович сияет. Почему же заинтересовали его эти крабы?

Несколько лет назад на научной конференции один австрийский геолог докладывал о странных пустотах, замеченных в окаменевших слоях. В чем тут дело? Завязался спор. И вот теперь он, кажется, решен. Убежища доисторических крабов — вот что нашел тот австриец. Да, норки крабов у острова Каменного слона по форме точно такие же.

Какой отсюда практический вывод? Очень важный. Подобные пустоты, стало быть, признак морских отложений. Значит, этим можно руководствоваться при поисках полезных ископаемых.

Резкая черта горизонта за окнами салона взлетает кверху, потом проваливается. Не беда! Люди тут бывалые, закаленные в экспедициях. Да и качает еще не так сильно. И голубое окошко в небе еще не закрылось — может, скоро разведрится. Напрасные ожидания, — Нептун разгневан, море пенится все гуще. Многих оно уже свалило.

К борту близится высокая, темно-синяя, почти черная волна. Она изрезана лощинами, словно горный хребет, и у нее несколько седых вершин. Сейчас она зальет палубу! Нет, брызги летят только на нос, теплоход поднят упругим плечом Нептуна, потом плавно опущен. Валы все выше, и к тому же размеренность движений морского властителя нарушается.

— Бортовая качка или килевая? — вопрошает кто-то, с головой укрывшийся простыней.

Можно подумать, только это и беспокоит его. Если разобраться, все виды качек, какие есть на свете, настигли нас в Аравийском море. От этого названия всегда веяло на меня чем-то спокойным, невозмутимо-патриархальным. Видится старец с белой бородой, тихо едущий на ослике.

Вот тебе и тишина! Теплоход гудит, как колокол, волны вызванивают нескончаемый благовест на его стальных боках. Бегут отовсюду, справа и слева, к носу и к корме, словно мы приманка для них. В этой водной пантомиме трудно уловить порядок. Как именно решил расправиться с нами оскорбленный Нептун? Верно, он хочет раздавить нас, как орех, двумя сходящимися волнами. Но мы соскользнули, волны сталкиваются на пустом месте, яростно швыряя пену.

Тающая горсточка оптимистов еще лелеет надежду, что море успокоится к ужину. Было наивно, разумеется, полагать, что стихия учтет наш распорядок дня. Мало кто ужинал в тот вечер. А ночью пронесся ливень. Он хлынул внезапно и буквально затопил туристов, спавших на открытых палубах. В несколько минут на непромокаемом брезенте, над кормой, скопилось тонны полторы воды. Железные стойки погнулись.

Под утро шторм достиг десяти баллов. Нос заливало, скамейки носились по воде, стукаясь о фальшборт. Волны явно хотели схватить бухты манильского троса и выкинуть в море. Капитан скомандовал аврал. Под ударами шторма матросы во главе с боцманом кинулись спасать тросы. Но сперва надо было поймать взбунтовавшиеся скамейки, они злобно били по ногам.

Море не смирилось и наутро, и на третий день. Музыкальный салон опустел, гонг, звавший в рестораны, поднимал лишь половину туристов, а то и меньше. С гордостью скажу, что в числе туристов, не терявших воли к еде, был и я. Природный аппетит вообще помогает бороться с морем. Но вот что я не мог преодолеть никакими силами, это необычайную сонливость. Я спал двенадцать, даже четырнадцать часов подряд, успешно соревнуясь с младенцами на суше, в колыбелях.

Только в последний вечер, накануне прибытия в Джибути, стало тихо. И очень тепло. Африка посылала нам свой жар. Празднуя день рождения Лены, славной медички из Мурманска, мы сидели за столом, на палубе, в тропическом наряде — купальник, трусы, галстук на голой груди.

Шторм был забыт.

На моей карте, прилепленной к стене каюты фотоклеем, появилась еще одна черта. Она пересекла Аравийское море от Бомбея на юго-запад, к двенадцатому градусу северной широты. Утром мы увидели красноватый, кирпично-сухой берег.

Вот когда в душе пробуждается первооткрыватель, тот маленький Колумб, который живет едва ли не в каждом человеке и только ждет своего часа…

Ни один советский литератор не был в этом уголке Африки. Да, даже Эренбург! Наш штурман — на что морской волк — и тот видит эту жаркую, необычайно тихую гавань первый раз. Советские суда очень редко заходят сюда. И вот смотришь, жадно смотришь на приближающуюся сушу и твердишь про себя диковинные, еще таинственные слова: «Джибути», «Таджура»…

Что такое Таджура? Залив Аравийского моря, яркосиняя вода, которая вот-вот закипит от зноя. Цепь невысоких, голых гор со стершимися зубцами держит залив, как в пасти. Одна бухта в глубине залива, недалеко отсюда, так и называется — Губбет Хараб, по-арабски «Пасть ада». Солнце поднялось недавно, а термометр уже показывает 38°. Судовые флаги висят, почти не колеблемые воздухом.

А Джибути? Город еще заслонен портом, и все, что я пока знаю о нем, можно уместить в две строки. Центр французского Сомали. Население — тридцать тысяч человек. Выход к морю железной дороги из Аддис-Абебы…

Серый камень причалов. Два желтых пятна, словно блики, брошенные песками побережья, — это желтая телефонная будка и желтый поясок на трубе парохода, пришедшего из Антананаривы. Грохот нашей якорной цепи, и снова тишина. Странная тишина в порту, где должны гудеть мотовозы и транспортеры, где краны должны гнуть свои шеи над трюмами.

Машин здесь нет. Босые африканцы, седые от пыли, — один в малиновой рубашке, остальные в одних трусах, — снимают с грузовика огромный дощатый контейнер. Они вполголоса напевают при этом какую-то свою, негритянскую дубинушку. Похаживает смуглокожий полицейский во френче, в широкополой шляпе, в шортах. На поясе длинный тяжелый пистолет и резиновая дубинка. В руке у полицейского гибкий острый прут. Прут то крутится мельницей в воздухе, то колет в спину зазевавшегося африканца.

Возмущаться начинаешь не сразу. Очень уж все похоже на плакат, на давний клубный спектакль. Да неужели это настоящее?

Да, мы в колонии.

Французский чиновник весьма любезен. Медам и месье могут хоть целый день гулять по городу. Правда, интересного мало. Туземный квартал вряд ли заслуживает внимания медам и месье. Увы, туристской фирмы в Джибути нет, так что ни автобусов, ни гидов… Но для медам и месье есть такси.

Нам уже известно, что гидов не будет. Что ж, обойдемся!

Сходим на берег. Прутья полицейских свистят громче. Грузчикам нечего глазеть на туристов, тем более если они из России. А туристам незачем задерживаться здесь.

Шоферы такси хлопают дверцами, подскакивают на си-деньях.

Такси — сплошное сияние. Мы нигде не встречали та< ких дорогих, роскошных такси. Вероятно, помимо их прямого назначения, они должны еще поражать «туземцев» блеском европейской цивилизации. Но даже Игорь Петрович решительно произнес:

— Пешком!

До города всего четыре километра, и, конечно, лучше всего идти пешком. Дорога ведет нас мимо пакгаузов, через песчаные пустыри, поросшие сухим тамариском. Нефтяные цистерны, возле них домики служащих, спортивная площадка — все за высокой стальной решеткой из толстенных брусьев. Это отделение французской фирмы, местожительство белых, замкнутое, словно крепость.

— Мсье, купите сувенир!

Сомалийцы, закутанные в белое, предлагают нам раковины, коврики. Раковины большие, клыкастые. Одна такая была в доме, где я провел свое детство; я прижимался к ней ухом и слушал прибой загадочного, невиданного моря. Теперь я знаю, откуда такие раковины с торчащими в стороны остриями. А коврики тоже знакомые, но скучные, с носорогами и верблюдами, взятыми не с натуры, а как будто из учебника зоологии. Верно, сделаны на дурной вкус приезжих дельцов.

Дорога упирается в унылое желтоватое строение и поворачивает вправо, в кущу пальм. Они радуют, в нас уже пробудилась африканская тяга к оазису. Но город обманывает наши ожидания: он весь желтый, плоский, раскаленный, как кирпич в огне. Улица, пыльная, без зелени, выводит на главную площадь, названную в честь Менелика, императора Эфиопии. Или, точнее, в честь барышей от перевалки абиссинских товаров.

На площади лучшие дома города — двух- и трехэтажные, в мавританском стиле, с декоративными куполами, с зубчатыми стенами. Это площадь торговых рядов. Ее можно обойти, почти не выходя на солнце, — навесы, поддерживаемые аркадой, дают желанную тень. Но стоит свернуть за угол, и от солнца уже некуда деться.

Гладкие фасады, плотно закрытые ставнями окна. Нас настигает пламенный полдень. В это время Джибути, один из самых жарких городов мира, засыпает на четыре часа, разметавшись на берегу залива Таджура.

Пудовым замком заперт «Бар Индийского океана», — его хозяин, грек Ставраки, ушел почивать, так же как Юсуф Камал, хозяин «Парижского кабинета красоты», и индиец Сингх, владелец лавки «Сокровища Востока». За витриной сокровищницы — коврики, фигурки негров из полированного черного дерева, с проволочными ожерельями и серьгами. Фигурки очень выразительны, они пляшут, бьют в барабан, замахиваются копьем.

Закрывает свою контору писец Хуссейн Абдурахман, узколицый, в белой чалме. Выходит последний посетитель. Опираясь на палку, он ведет маленькую босоногую девочку, одетую в тряпье. О чем просил он писца? Старик вздыхает, должно быть, Абдурахман отказал бедняге. Слишком высока цена за составление бумаги или жалоба заведомо безнадежна…

Высохшая пальма с одним жухлым листом. Она дает лишь видимость тени, но у человека, который лег на тротуаре, головой к стволу, верно, не хватило сил искать другое место.

Белая мечеть, внутри, за окнами, — черные богомольцы, склонившиеся в молитве и распростертые на полу. Похоже, многие пришли ради тени, отдыха.

Недобрый город! Нигде не слышно плеска фонтана. Джибути построен на коралловом рифе, занесенном песками. Вода подается издалека, с гор.

Узкие, безмолвные улицы носят имена европейских столиц. Вот улица Москвы. Как не пройти по ней! Выходим к морю. Памятник неизвестному солдату, небольшой сквер. Тоненькие, как тростник, пальмы неподвижны. Хоть бы ветерком пахнуло! Но ветер здесь не всегда освежает. Мучителен для всего живого горячий «хамсин», что значит по-арабски «пятьдесят». Да, он дует иной раз пятьдесят дней подряд, жжет, сушит, несет тучи песка.

Прибрежное шоссе исчезает за садом, где виднеется внушительный особняк — резиденция губернатора. Ну, там нам нечего делать. Где же туземный квартал? Спрашиваем прохожего — араба в темно-сером халате, в тюбетейке. Он машет рукой. Там, за базаром! Отлично, побываем и на базаре. Воображение рисует редкостные плоды, кустарные изделия, африканцев разных племен.

Вовсе не то! На прилавках, самых что ни есть заурядных, под простыми навесами обыкновенная картошка, привезенная из Франции. Облепленное мухами мясо, немного бананов из Мадагаскара.

За воротами нас обступают полицейские. Что, месье направляются к туземцам? На их лицах страх за нашу участь.

— Ах, месье! — восклицают они. — Там опасно! Там нехорошие люди! Могут обидеть, обокрасть!

Ажаны иллюстрируют свои слова отчаянной жестикуляцией. Видя, что мы непреклонны, они вздымают руки к небу. О, месье, пожалейте же себя! Френчи цвета цементной пыли от усердия вылезают из-под ремней.

Но мы все-таки идем.

Между двумя частями города есть интервал. Это пустыри, а кое-где и каменная ограда. За ней время как бы отодвигается назад. Там керосиновые фонари, робко перебегает дорогу женщина под черным покрывалом. Колодец, к нему очередь женщин в выгоревших платьях. Вместо ведер у многих консервные банки с проволочными дужками. Потрескавшиеся дома барачного вида — каменные, саманные. Хижины, сколоченные из всякой всячины. Внутри козья шкура для спанья, ручная крупорушка из двух камней, плоского и круглого.

Ажаны, разумеется, двигаются следом. Слышно, как свистят прутья. Обитатели глядят на нас сперва настороженно, угрюмо. Но поведение ажанов вызывает любопытство. Что это за белые, за которыми увязалась полиция! То ли охраняют, то ли следят за ними! Ажаны где-то замешкались. И тотчас раздается:

— Русские?

— Москва?

Прибытие советских туристов — небывалое событие. Весть мгновенно разнеслась по городу.

— Хрущев приедет в Сомали? — спрашивает меня юноша лет семнадцати в ковбойке и японских сандалиях на микропоре, распространенных и здесь.

— Россия хорошо, — убежденно произносит другой юноша.

Подошла девушка с открытым лицом, стройная, с озорными глазами. Игорь Петрович навел на нее фотоаппарат, она в страхе закрылась ладонями. Парни засмеялись.

Вдруг всех словно ветром сдуло: приближались ажаны.

За этим кварталом город кончается. Дальше — пустыня, то желтая от песка, то черная от россыпей камня. Шоссе, бегущее неведомо куда, пропадает в ущелье. Ни жилья, ни деревца. Мы поворачиваем назад. Очень хочется пить.

Площадь Менелика ожила. Открылись магазины с парижскими товарами. Заламывают втридорога. Нет, мы не купим духи, сорочки, подтяжки. Пить, только пить!

Бар с курьезным названием — «У цинковой пальмы». Столики на тротуаре, под навесом. Официант сомалиец разносит напитки. Вытянув «кока-колу» единым духом, я развертываю купленную в киоске газету.

Странная газетка! Называется она «Пробуждение Джибути». Международных новостей она не печатает. Нет даже сообщений из Парижа. Словно и нет на свете других земель, кроме Джибути. Это единственная газета, имеющаяся тут в продаже.

Но вот программа радио. Может быть, местная радиостанция сообщает сомалийцам о событиях в окружающем мире? Тоже нет. Коран, легкая музыка, потом опять чтение Корана, опять граммофонные пластинки…

Мы убедились, однако, что правда все-таки проникает сквозь тюремные стены, возводимые колониалистами.

Продается дом. Есть холодильники. Есть реактивные пассажирские самолеты.

В порту за прошлый месяц побывало 177 судов — французские, английские, из Америки, из Индии. Порт принимает американскую пшеницу, французские ткани, автомашины. Отправляет грузы из Эфиопии: кофе, зерно, шерсть. Местные товары для экспорта: кожи, соль, жемчуг, смола камеденосных деревьев, растущих кое-где на побережье. Она нужна парфюмерной промышленности. Здесь же, в Джибути, никаких фабрик нет. Не будь вокзала, не будь порта, не было бы и Джибути.

«Прощальный коктейль». По какому случаю? Командующий воздушными силами Франции на Сомалийском берегу ушел в отставку, офицеры проводили его звоном бокалов.

«В Совете Министров». А это как понять?

Тут же нет правительства! Здесь колония! Однако, помнится, мы видели у моря уютные домики с верандами, с цветниками, и прохожий сказал нам, усмехнувшись: «Министры живут». А в центре города, недалеко от площади Менелика, стоит здание в современном стиле с надписью на фронтоне: «Территориальная ассамблея». Отыщем в памяти данные справочника, читанного в каюте.

Суть в том, что белые господа играют в демократию. По конституции де Голля создана выборная ассамблея из 32 членов. Из них выбираются восемь министров. Конечно, хозяином остается губернатор — француз. От него зависит, утвердить или не утвердить состав «правительства». Он председательствует в Совете Министров. Впрочем, важные дела он и не доверяет «министрам».

Чем же занимались министры на последнем заседании? «Посылка делегатов в Мекку». Да, слушали сообщение о предстоящем мусульманском празднике. Постановили послать четырех человек. Других вопросов на повестке дня не было. Билеты для пилигримов куплены за счет французской казны, тут колониалисты не сочли нужным щадить затраты.

Что еще в газетке? Фотоэтюды, присланные на конкурс от читателей французов.

Один этюд назван «Земля людей» — по хорошему, человечному роману А. де Сент-Экзюпери, писателя-воина, пилота. Безотрадная пустыня, волны жестокого камня. Такими же чуждыми человеку выглядят пейзажи Луны.

И, однако, должна же сомалийская земля служить людям, радовать их!

Больше ничего нет в газетке. А что расскажут люди?

Разные посетители бывают в баре «У цинковой пальмы». Матрос с торгового судна, богатый араб с кольцами на пальцах и с четками, торчащими из кармана халата, французский офицер, свободный от службы, в крепдешиновой рубашке с цветочками.

— Смешно, не правда ли!

Против меня сел краснолицый, задыхающийся человек. Он снял с головы каскетку, желтую, с длинным козырьком, вроде тех, что носят жокеи на парижском ипподроме, и провел ладонью по редким, мокрым волосам. Я не мог понять, что рассмешило его. К тому же, глаза его не смеялись.

— Смешно, — повторил он мрачно. — Где пальма? Одно название!

Ах, вот он о чем… В самом деле, куда же делась цинковая пальма?

— Говорят, она торчала тут когда-то… Цинковая пальма за неимением живой. А что поделаешь, такая уж тут землица, забытая богом. — Он опустил соломинку в бокал с кока-колой и пососал. — Вы недавно здесь? Вы тоже воображали, верно, что тут, в Африке, рай земной. А пальма-то цинковая! Да и той нет.

— Вы из Франции? — спросил я.

— Да. Из Парижа.

И он с наслаждением затараторил о Париже, о прохладе Булонского леса, о театрах. Нет, он не поклонник новейшего искусства. Нет, нет, все модные течения не стоят одной комедии Мольера или Шекспира. А литература… О, он в курсе новинок, ему посылают их из Парижа. Ведь тут, в этом проклятом городке, нет ни одного книжного магазина…

— Вы видели сомалийцев? Дикари, самые настоящие дикари. Сплошь неграмотные… И заметьте, они сами виноваты. Да, уверяю вас. Лентяи, каких мало. Ах, я еще не представился! Мерсье, Адольф Мерсье, коммерсант.

Господин Мерсье любит Мольера, любит Чехова и советский балет, но это не мешает ему быть заурядным колонизатором, повторять штампованную клевету на африканцев, будто бы невосприимчивых к культуре.

— Интересного тут ничего нет, — повторил он. — Грязь, дикость, только и всего. Я-то знаю сомалийцев. Я скупаю у них кожи. Редкий негритенок ходит в школу.

Он мог бы прибавить, что в глубине страны школ почти нет. Что обучение обязательно только для белых.

— Возделывать землю их не заставишь. Кочуют, охотятся…

Я вспомнил одну цифру: во всем французском Сомали собирают лишь 150 тонн овощей и зерен дурро в год. И не удивительно. Мотыгой пустыню не одолеть. А орошением колонизаторы не занимаются. Почти не освоены ископаемые богатства. Добывается лишь соль, месторождения которой были известны еще древним арабам.

— Нет, нет, — встревожился господин Мерсье. — Вы не подумайте… Франция заботится о сомалийцах. Колония не дешево обходится.

Колонизаторы любят кокетничать. Мы, мол, тащим огромное бремя, дарим туземцам блага культуры, а они не ценят нашей доброты, мало дают взамен.

— Все-таки следовало бы поставить новую цинковую пальму, — вдруг говорит господин Мерсье и отставляет стакан. — Как-никак, еще немного тени… А впрочем, мне-то наплевать. Еще год промаюсь, а потом домой.

Он хмуро закончил:

— От черных всего можно ждать… Мир сошел с ума, нет уверенности ни в чем.

Он двинулся прочь тяжелой походкой, поправляя на голове свою жокейскую каскетку, — нелепую желтую каскетку с обезьянами и фигурками купальщиц. Глядя ему вслед, я подумал, что это очень невеселое занятие в наши дни — быть колониалистом.

Мой новый визави за столиком — мужчина средних лет, жилистый, загоревший почти до сомалийской черноты.

— Нет, я не африканец, — говорит он, потягивая роттердамское пиво. — По имени француз, по фамилии итальянец. Ренэ Мальяни, вечный бродяга.

Он скитался по Африке, по Южной Азии. Занятие? Снимает видовые кинофильмы, рисует, пишет репортажи для журналов. В Европе ему тесно как-то… Эх, если бы не ревматизм, он бы снова, как пять лет назад, отправился с сомалийцами за жемчугом. Славные парни, ловкие, храбрые.

Я представился в свою очередь. Он с улыбкой протянул мне руку.

Потом он поведал мне о своем походе за жемчугом.

— В Красном море есть острова… Это не очень далеко отсюда, но надо пройти через Баб-эль-Мандебский пролив. А там же все время болтанка. Конечно, на пароходе вам хоть бы что! Сомалийцы выходят на парусной лодчонке, вдвоем. Бывает, один гибнет от акулы, и тогда товарищу, ох, как трудно возвращаться!

На прощание Мальяни сказал мне:

— Скоро европейцы если и будут жить здесь, то только как гости. Не как хозяева… Помяните мое слово!

Он засмеялся, подхватил свою кинокамеру и пошел легкой походкой бродяги, любящего простор.

Мы познакомились у базара.

Он подошел ко мне, взбивая босыми ногами пыль, и протянул свои доспехи — круглый щит из кожи носорога, украшенный бляшками, и копье.

— Мсье, купите сувенир, — сказал он.

Копье хорошее, острое, но… Везти неудобно и… Я представил себе, как я схожу со ступеней вокзала в Ленинграде с сомалийским копьем и щитом. На глазах у постового милиционера… Я не купил сувенир, но разговорился с сомалийцем.

Родом он из племени исса, кочующего по каменистой равнине. Мулла назвал его Хайдаром. Хайдар, сын Гаруна… Дальше следуют наименования рода, семьи — словом, полное официальное имя запомнить нелегко. А родители назвали его Габо — «Коротышка», чтобы он вырос высоким и стройным. Обычная уловка, сбивающая с толку злых духов.

Если бы не худоба, Габо был бы совсем молодцом. Черты лица у него, как у большинства соплеменников, тонкие, прямой нос, высокий лоб. Волосы не курчавые, а гладкие, блестящие. Габо погасил их природную черноту известью, сделал рыжеватыми, из чего можно заключить, что Габо — франт. Только грифельно-темная кожа выдает в нем сына черной Африки.

Я попросил Габо рассказать о себе подробнее. Он поглядел на меня с удивлением. Что ж, если мосье интересно…

Отец Габо был хорошим охотником. Одно время он служил у султана. «Правая рука султана», — так величали Гаруна в песнях. Но однажды тягучая дробь барабанов возвестила о смерти повелителя. По обычаю, Гарун и другие воины зарыли в землю эти барабаны, вспоротые ножом, умолкшие навеки. Гарун вернулся на кочевье.

Дети Гаруна рождались и вскоре умирали в голодном крае, где из каждых десяти младенцев выживает всего шесть. У Гаруна уцелел один Габо.

Сын пустыни, Габо играл в «фоиме» — бросал камешки в цель — в ямку, вырытую в грунте. С упоением слушал песни нищих сказителей про героя сомалийцев Ахмеда Гури, который повел храбрых воинов против захватчиков и много лет был грозой для них…

Восьми лет Габо помогал матери складывать шатер — жерди, парусину — и навьючивать на верблюда. В семнадцать лет Габо уже хорошо владел копьем. Вероятно, он и не расстался бы с родными просторами, если бы не холера. От нее умерли отец и мать. Чтобы справить поминки, Габо прирезал барашков и ушел на берег моря, к рыбакам. Ему не повезло. Хотя и в ту осень закололи черного быка, кровь которого вылили в море, злые духи не насытились, захотели человеческих жертв. Они разбили парусник, на котором плавал Габо, и сам он едва спасся.

— Образованные люди не верят в духов, но у нас так говорят, мсье, — застенчиво пояснил Габо.

Прибрежные сомалийцы добывают жемчуг. Но это трудно и опасно — нырять на дно моря. Он поступил на судно, работал в Марселе грузчиком. Потянуло на родину…

Габо любит эту раскаленную землю. Не всегда она суха. Два раза в год — весной и осенью — выпадают дожди, и тогда на побережье кое-где появляется растительность. А в глубине страны зелени больше. У источников и по берегам рек растет пальма дум, из сока которой делают вино. Хороши в Сомали леса в горных ущельях и горы. Там охотник встречает остатки древних построек — то мощную каменную кладку, то огромные, сложенные из глыб ковши. Должно быть, в них собирали воду. Нередко попадаются груды камней, явно уложенных человеком. Говорят, когда-то жила здесь очень злая царица. У нее умер сын, и она решила, что отныне никто не должен знать радости материнства. Ее слуги рыскали по кочевьям и убивали младенцев. Одного мальчика увезли в далекую страну, он стал мужчиной, вернулся и убил царицу. А чтобы злые духи не нашли тела и не воскресили его, похоронили царицу тайно. И воздвигли множество погребальных насыпей. Пусть ищут злые духи!

Габо не раз, бывало, приносил в свой шатер тушу бейзы — антилопы с рогами тридцатипятидюймовой длины. Охотятся на нее так: обнаружив стадо, спускают собак, те кидаются на телят, все стадо бросается защищать их, и тут охотники, скрытые в засаде, мечут копья… Габо бил и куду — антилопу с винтообразными рогами, обитающую в горах; бил дибатаг — небольшую газель с блестящей шкуркой. Не увернется от копья даже сакаро — самая маленькая газель размером чуть больше зайца. Да что газели! Свирепые хищники— львы, леопарды — и те страшатся самодийского копья!

— У нас и пляшут с копьем, — сказал Габо. — Мсье, может быть, хочет посмотреть наши пляски?

Конечно! Как этнограф я должен посмотреть!

В Марселе, в кафе, Габо иногда показывал танец с копьем. Посетители были довольны.

— Приходите под вечер к нам, — сказал Габо. — В наш квартал.

Мы не сразу нашли дорогу среди задворок окраины. Неясный шум привлек наше внимание. На пустыре, на мешках, разбросанных по земле, сидели африканцы. Один держал на коленях дощечку и выколачивал на ней дробь костяшками пальцев. Над черными телами, как свечка, возвышалось копье с острым, мерцающим клинком. Оно покачнулось — Габо узнал меня и кивнул, приглашая сесть рядом.

Юноша, отбивавший дробь, вдруг запел. Он пел негромко, высоким, печальным голосом, и Габо переводил:

Все слушали песню и смотрели на нас, на диковинных приезжих, интересующихся бытом африканцев.

Певец умолк, и в круг вышел Габо. Он улыбнулся мне, подбросил копье и ловко поймал на лету. Вновь раздалась дробь, на этот раз быстрая, яростная. И Габо пошел по кругу, сверкая копьем, кружась и подпрыгивая.

Очень скоро я понял его, — Габо исполнял танец охотника. Он преследовал зверя. Габо двигался тихо, плавно, стараясь не выдать себя, не спугнуть добычу. Мускулы его напряглись, он стал как будто выше, шире в плечах.

Я увидел равнину, поросшую кустарником. Охотник осторожно раздвигает ветви, прислушивается. Вот он выследил зверя. На мгновение он застыл, живет только жало копья. Оно нагнулось, нащупало цель… Бросок! Копье остается в руке Габо, но я вижу, как летит копье, брошенное охотником, и кажется, слышу его свист…

Чары вдруг исчезли. На пустырь выбежал щуплый юноша в клетчатой рубашке и трусах и крикнул что-то. Габо прервал танец, зрители зашумели и поднялись.

На вокзал прибыл поезд с грузом — возможно, будет работа. Габо попрощался с нами. Он все-таки досказал повесть своей жизни, только не словами, а языком танца, блеском своего боевого копья.

Рядом со мной остался старик в черной тюбетейке и в полотняном халате арабского покроя. Он выплюнул окурок сигареты и дружелюбно повернулся ко мне.

— Это правда, мсье, что вы из России?

Я подтвердил. Старик пожевал губами и спросил, верно ли, что в России нет семьи, детей насильно отнимают у родителей и увозят неизвестно куда.

— Вранье? Так я и думал, — спокойно сказал он, выслушав меня. — Мало ли что болтают.

У некоторых есть радиоприемники… Старику известно, например, что Советский Союз стоит за мир, за разоружение.

— У нас есть пословица: тот, кто оставляет в мире других, и сам живет в мире. Это же хорошо! А что, мсье, у вас круглый год холодно или бывает тепло?

— Даже жарко бывает, — сказал я.

— Габо славный парень, — заговорил старик, помолчав. — Ему пора жениться. Но у него же нет ничего, ни дома, ни денег. Мы плохо живем.

Я встал и пожелал старику спокойной ночи. Он долго держал мою руку и смотрел на меня.

Сейчас история очертила на карте Африки новое государство — Сомали. В него вошли пока два Сомали — английское и итальянское.

…Вечером мы покинули Джибути. Сухой ветер дул в корму теплохода, нес песчинки с берега, исчезавшего во тьме.

Кто из нас, будучи в школе, не страдал от длинных, языколомных географических названий! Взять хотя бы Баб-эль-Мандебский пролив. Как долго он не давался мне! Я вызубрил Миссисипи, к горам Попокатепетль и Килиманджаро привык так, словно побывал на их вершинах, а проклятый Баб-эль-Мандебский не держался в голове — хоть плач!

Да и нужно ли помнить! Я еще в школе начал подозревать, что понадобиться могут лишь короткие названия. Похоже, от употребления имена гор, рек, городов стираются, как резинка. А раз длинное название, значит и место глухое. Никто там небось и не бывает.

И вот довелось самому… Справа — румяно-желтый аравийский берег, обкатанные ветром зубцы хребта, тянущегося из Адена в Йемен, слева Африка, такого же цвета, тоже хорошо пропеченная солнцем. Зубцы там совсем выветрились, уцелели в сущности одни десны— волнистая гряда холмов. Две части света сперва ненадолго сошлись, потом раздвинулись и впустили нас на простор Красного моря.

За кормой взлетели белые гребешки. Буруны, опасные для лодок сомалийцев, искателей жемчуга. Недаром так грозен для них Баб-эль-Мандебский пролив — по-арабски «Ворота слез».

Я стоял на палубе и старался отыскать в памяти хоть что-нибудь, связанное с проливом.

Ничего! Вот только одно сообщение, промелькнувшее в прошлом году в печати: арабский инженер предлагает построить в проливе плотину.

Суть проекта в том, чтобы запереть Красное море. На западе оно закрыто шлюзами Суэцкого канала, но и там потребуются дополнительные сооружения — еще канал и плотина. Крупных притоков море не имеет, дожди редки, зато испарение огромное, и значит, уровень моря станет быстро понижаться. Тогда с востока в него хлынет вода Аравийского моря, с запада — Средиземного. Результат? Цифра займет, пожалуй, целую строку. Две трети всей электроэнергии Соединенных Штатов — вот что получат государства Ближнего и Среднего Востока, если они объединятся для осуществления величественного замысла.

Да, таково первое условие. Перед глазами возникла жестокая пустыня за окраиной Джибути. Она тоже оживет тогда, лишь бы принялись за дело дружные руки. Руки арабов и африканцев.

…Легкий ветерок проносится над палубой, теребит брезенты, простыни на шезлонгах. Сгущается ночь. Утром Красное море лежит просторное, голубое, под безоблачным небом. Берег то вырезывается в желтом мареве, то надолго исчезает.

Хорошо, что мы не столкнулись с хамсином! Воздух спокоен и чист. Однако что это за пыль осела на поручнях? Песок, тончайший, едва ощутимый на пальцах песок. Как дыхание росы, он туманит стекла. В атмосфере в летучей смеси пребывают мельчайшие частицы двух материков, двух великих пустынь — Аравии и сухих равнин Африки.

Высоко над нами — рокот самолета. Не в Мекку ли он летит с делегацией из Джибути, командированной на богомолье?

На пустыне вод ни единой мачты. А ведь здесь большая дорога кораблей! Фарватер широк, есть где разминуться. И теперь меня уже не вводят в заблуждение маршруты судов, вычерченные на карте пунктиром, черным по голубому. Я уже не новичок на море, я знаю, что путь у каждого капитана свой, что караваны судов образуются лишь в реках и каналах.

Мачты показались лишь на подходе к Суэцу. Зато сколько их сразу! Море сузилось, стало заливом, или, лучше сказать, обширной передней, где толпятся приезжие, ожидая, когда им откроют дверь. Флаги Дании, Франции, Швеции, Японии, Мексики… Дверь, то есть входной шлюз канала, работает безостановочно, принимая гостей по-одному. И вот живой пример сотрудничества наций — международная лоцманская служба, в которой участвует и наша страна. Быть может, к нам в ходовую рубку поднимется наш земляк…

Однако увидеть канал нам не суждено, в Суэце мы сойдем на берег, а «Михаил Калинин» двинется дальше налегке и будет ждать нас в Александрии. На несколько дней мы — туристы сухопутные. Мы поедем по пустыне, затем вдоль дельты Нила…

За ужином Игорь Петрович рассказывает о памятниках древности, ожидающих нас в Египте. Пирамиды!. Сфинксы! Увидеть их было его сокровенной мечтой. Имена фараонов разных династий буквально сыпались из Игоря Петровича.

Когда-то он хотел сделаться египтологом. Родные отговаривали: затхлое, мол, занятие, далекое от жизни. Не послушал, поступил в университет. Теория давалась хорошо, а вот языки, иероглифы, клинопись — ни в какую. То были его ворота слез, и он не прошел через них. Не хватило памяти, упорства. Со второго курса сбежал, перевелся в технический вуз. Родные праздновали победу. Окончил с отличием, полюбил свою инженерскую специальность. А древний Египет все-таки живет в сердце, как живет иногда первая любовь.

— Нет, я не жалею… Историк из меня не вышел бы.

— Жалеть нечего, — сказал я. — Это у вас поэтическая привязанность. Не все же надо превращать в профессию.

— Поэтическая? — удивился Игорь Петрович. — Ну, какой я поэт!

Он считал часы, отделяющие нас от пирамид. Сейчас сойдет на берег… Но увы, полицейские формальности затянулись, пришлось заночевать на теплоходе.

Рано утром катер «Аммон-ра» помчал нас к городу, белевшему на плоском берегу. Хорошее у него название, короткое — Суэц. В школе я заучил его сразу, не то что Баб-эль-Мандебский пролив, Ворота слез.

Нет, не только об оазисе будет здесь речь. Нельзя же не рассказать о Суэце, о первых встречах на египетской земле.

Суэц — город маленький и весь какой-то сквозной, без тени и без фона. Тень обычно дают городу деревья, фон — хребет гор, холмов или стена леса. Ничем таким Суэц не располагает. Холмы далеко, они почти растворены в жарком синем небе. Зелень только на набережной, фасады белых построек гладкие. Улицы — вытянутые по линейке, широкие — слепят, словно каналы солнечного света. Суэц издали — набор детских кубиков, рассыпанный на столе. Что в нем восточного? Да ничего, разве только плоские крыши.

Вокруг Суэца кипит работа, с залива слышны гудки, грохот якорной цепи, где-то в мастерской судоремонта бьет по железу молот. На склонах желтых холмов видны стальные вышки, словно вычерченные тушью, — там добывают нефть. А сам городок удивительно тихий. Можно подумать, он не имеет никакого отношения к тому, что творится за его пределами, и пребывает в постоянной сладкой дремоте.

Набережная дремлет. Застыло под зноем деревце, усеянное сочными красными цветами. Оно напомнило мне «пламя джунглей». Возможно, это оно и есть, но какое низенькое, жалкое по сравнению с его собратьями в Джакарте и даже в Бомбее!

Никаких признаков жизни не подают аккуратные, подстриженные садики, чистенькие виллы — кусочек какого-то южноевропейского города, перенесенный в Суэц. Здания администрации порта и канала, консульства. Кроме нас, на набережной никого нет, и мы ведем себя тихо, как в доме, в котором спят. Оживление вносят лишь продавцы сувениров, арабы в красных фесках с черными кисточками и в галабиях — длинных, почти до пят, темно-серых рубахах.

Купите что-нибудь на память о Египте! Феску, коробку халвы или фиников, браслет с камешком-скарабеем, кожаную сумочку с изображениями Озириса и Изиды.

— Сколько за сумку?

— Два доллара.

Запрашивают и в Бомбее, и в Джакарте, но здесь — втрое. Надо уметь торговаться. И уж коли добился уступки, тогда ты обязан купить. Таков закон восточного рынка.

Садимся в автобусы. Нас сопровождают чины полиции — в форменных френчах с отворотами и в штатском. Бравые красавцы с усиками-штрихами на верхней губе.

Кончается улица. Шоссе заигрывает с холмами, подбегает и отскакивает в сторону. На желтизне кое-где точечки плотных, колючих кустиков. Прилежная туристка средних лет в роговых очках раскрывает дневник.

— Скажите, это и есть пустыня? — спрашивает она и достает вечное перо.

Арутюнян поет армянские песни. Египет напомнил ему пейзажи Армении. Да, и здесь каменистая пустыня, сухие, осыпающиеся вершины.

Понятно, в пустыне должен быть оазис. Озеро в рамке пальм, отдыхающие верблюды… Нет, нет, ничего подобного! Если у вас еще сохранилась в памяти эта картина из учебника географии зарубежных стран, зачеркните ее, забудьте! Нечего цепляться за пережитки прошлого!

Здесь, на дороге из Суэца в Каир, оборудован рест-хаус, и гиды просят нас обратить на это внимание. Караван автобусов останавливается. На равнине цвета погасшей золы — кучка новеньких строений, венчаемая минаретом. В мечети крутятся под потолком вентиляторы. Можно помолиться, накормить верблюдов, посидеть в буфете и поесть лепешек с овощами. И, разумеется, выпить «кока-колы».

Верблюдов попадается мало, чаще всего к рестхаусу наведываются автомашины. Им тоже нужна вода из колодца. Можно воспользоваться глиняным кувшином, их тут целая коллекция в палисадничке у желоба. Туда с громким криком торжества кидается Игорь Петрович.

— Музей! — ликует он. — Настоящий музей!

Кувшины большие и маленькие, ростом с кружку. Кувшины с острым дном — их закапывают в землю или прислоняют к стене. Кувшины с одной и с двумя рукоятками, приземистые и вытянутые, узкогорлые, с крышками и без крышек. Игорь Петрович дает очередь из кинокамеры. Кувшины стоят того.

— Шедевры! — ликует Игорь Петрович. — Вот вам древнее египетское гончарство!

К нему сбегаются любители искусства. А геологи и географы окружают Олега Степановича Вялова. Вопрос обсуждается серьезный: можно ли утверждать, что климат здесь был в давнюю эпоху истории земли более влажным?

— Можно! — говорит академик. — Вы видели пересохшие русла, шлейфы выносов? А если вам мало…

Он показывает всем отполированную водой маленькую раковину. Поднял вот здесь, у рестхауса. Такие же точно раковины встречаются у нас на влажных лугах — панцири пресноводных моллюсков.

— По машинам!

Каир возникает в лучах полудня. На подступах к столице местность оживляется, зеленеют поливные участки, встают, словно гвардия на карауле, шеренги невысоких, крепеньких финиковых пальм. И вот Гелиополис — южная часть Каира, самая новая, застроенная богатыми особняками. Рядом с виллой-цилиндром в подчеркнуто конструктивном стиле здесь можно увидеть дворец венецианских дожей или усеченную, покрытую скульптурами пирамиду, напоминающую храм Боробудур, что на острове Ява.

Отложения капитала, как и горных пород, приобретают подчас форму весьма причудливую. Гелиополис изыскан, декоративен. Его основатели — колониалисты более оседлые, чем те, что строились в тропиках. Здания крупные, возведенные всерьез и надолго, часто с большим вкусом. Восточного тут еще меньше, чем в Суэце. И дальше, когда мы въехали на центральные улицы, Каир открывался нам как город, слитый как бы из двух элементов, — европейский по своей архитектуре и арабский по образу жизни.

А мечети? — спросят меня. А цитадель, а базар, а Город мертвых? Да, все это есть. Пока я выразил только первое, самое общее впечатление.

Подробнее о Каире — в следующей главе.

Рассказ о Каире я начну с гостиницы, где нас поселили. Для всех нас, туристов, ночевка на берегу — событие редкое и потому радостное. Чего стоит одна только возможность налепить на чемодан новую и честно заслуженную наклейку!

Наклейка синяя с красным, на ней пальмы, верблюды и дворец из арабских сказок. Наш отель на него нимало не похож, хотя и называется «Капсис палас», то есть дворец Капсиса. Это заурядный пятиэтажный дом, который подошел бы и к парижской, и к ленинградской улице. Владелец гостиницы — Капсис, грек. Администратор за конторкой, усеянной вожделенными наклейками, тоже грек и, конечно, полиглот. При мне он довольно свободно изъяснялся по-испански и по-шведски. Служащие отеля, официанты в ресторане — арабы в фесках и галабиях. Ступают они тихо, торжественно, олицетворяя для туристов из-за границы восточную медлительность.

Рано утром меня будит чей-то вопль. Он проникает сквозь решетчатые ставни и поднимает с постели, спросонок я еще ничего не понял и бросаюсь к окну. Внизу, запряженный в повозку с капустой, стоит ослик. Ах, черт бы его побрал! Но в ту же минуту я соображаю, что я в Каире, что ишак, следовательно, не простой, а каирский и, быть может, его рев — голос самой судьбы, решившей подарить мне утро в столице на Ниле.

Выхожу на улицу. Никаких пальм, опять-таки вопреки наклейке, я не обнаружил. Одни акации. У подъезда похаживает, колыхая просторной галабией, разносчик. Он сверкает металлом, как древний витязь. На ремнях, закинутых на плечи, — стеклянный кувшин с медной крышкой, медная чашка с водой, медный стакан. В руке колокольчик, тоже медный.

— Арабская кока-кола, — говорит «витязь». — Один пиастр.

Он ополоснет стакан, нальет и церемонно подаст. Из чего приготовлена эта темно-коричневая жидкость? Из орешков арековой пальмы. В тропиках они вместе с бетелем идут на жвачку, здесь — на питье. Прохладный горьковатый напиток освежает, придает бодрость.

У разносчиков, не уходя далеко от подъезда, можно купить моченые желтые бобы. По-видимому, они занимают здесь такое же место, как в Индии гаолян, на Цейлоне орехи «кашу». Вам предложат еще жареных бататов и соленых калачей «симит».

Еще что? — спросит читатель. Где шумы и краски Востока? Я понимаю его: Каир известен ему по путевым очеркам, где город характеризуется как типично восточный. Верно, и я написал бы так, если бы приехал сюда с севера. Но я прибыл с юго-востока и чувствую себя у крыльца Европы. Галабии, звонок разносчика, ослики с поклажей, семенящие на базар, тонут на этой улице, полной гула автомашин и гомона обычной городской толпы. Белые рубашки, ковбойки, платья по новейшей моде… Иногда с костюмом сочетается красная феска, ставшая символом независимости арабов.

Вот яркое пятно — на пустыре возле дома пестрят ковры, развешенные на шестах. Праздник? Нет, в доме покойник, и здесь соберутся родные и друзья для участия в похоронах.

А так — улица как улица. Пожелтевшие от жажды акации вызывают в памяти наш Баку, тоже выросший в пустыне. И еще чем-то очень знакомым повеяло на меня. Москвой? Да, вспомнилась старая улица Замоскворечья, доходные дома вперемежку с разностильными купеческими особняками.

Однако не заблудиться бы! Как же называется улица, по которой мы идем? В прошлом — улица Незли, в честь матери короля Фарука, теперь — улица Рамзеса. Вот бетонный прямоугольник вокзала, цветник и статуя фараона, высеченная из серого гранита.

Съемочная аппаратура Игоря Петровича пущена в ход. Я же веду разговор с самим собой. Я привык думать, что только греки изучили человеческое тело, преодолели условность, господствовавшую в искусстве раньше, в древнем Египте. В общем смысле это верно, конечно.

В глыбообразной фигуре Рамзеса много условного. Ваятель не смел равнять его с прочими людьми. Отсюда нарочитая, предписанная канонами монументальность. Зато вдавленное изображение женщины рядом с фараоном, на скале, которая служит ему опорой, поражает как откровение, как чудо. Тело египтянки, может быть любимой танцовщицы фараона, буквально просвечивает сквозь легкое покрывало. Она живет, движется, она вот-вот сойдет на асфальт и смешается с толпой.

Я подозвал Игоря Петровича, он подошел и остолбенел. Аппаратура его умолкла. Минут десять мы тихо, забыв обо всем, созерцали прекрасную египтянку.

Позднее, во время осмотра музея, нас также восхитила скульптурная голова некоей безымянной царевны древнего Египта. Тонкий, чуть вздернутый носик, щеки с ямочками… Проказницей и хохотушкой была, должно быть, эта царевна. Как ветер носилась по дворцу, дергала за бороды придворных, прятала свитки папируса, отнятые у жрецов…

Небольшая, тесно охваченная грузными зданиями площадь Ибрагима Паши. На ней скромный оперный театр, где впервые прозвучала «Аида» — опера, созданная Верди по случаю открытия Суэцкого канала. Здесь центр Каира. Улицы, выходящие на площадь, блестят витринами дорогих магазинов, наряжены в пестрый убор вывесок. В толпе много европейцев. Это не только приезжие, но и постоянные жители.

Стучат молотки, у входа в кинотеатр прибивают плакат с голливудской звездой Элизабет Тейлор. Открывается кофейная, на тротуар выносят столики. Кофейную можно назвать и курительной, внутри на полках, похожие на огнетушители, лежат огромные наргилэ. Дым в этих приборах охлаждается, проходя по трубке сквозь студеную воду.

Гроздьями висят почтовые ящики — для писем срочных, для обыкновенных, для авиапочты. И еще четвертый ящик — желтый среди синих, с велосипедом на крышке, — отведенный для корреспонденции городской. Облегчается сортировка писем.

Рекламы немного, она сдержанная, без крикливости. Зато много разных объявлений, лозунгов, свежих и старых. Сдирать их не спешат, и стены домов сообщают вам хронику жизни Каира за последние месяцы. Напоминают о кинофестивале стран Азии и Африки, который прошел с большим успехом. О приезде премьера Индии Неру. Он и президент Насер на портретах рядом.

А вот новость сегодняшняя — декрет о национализации всего автобусного транспорта, а также трех крупнейших газетных трестов.

Выходим к Нилу. Деловитая, кипучая столица, оказывается, еще и красива! Нил течет в гранитных берегах, он уже, чем Нева в Ленинграде, но не намного. Вода в Ниле желтая, под цвет гор, встающих вдали, за крышами. Плывет фелюга. Есть что-то родственное верблюду, кораблю пустыни, в этом осадистом, крепко сбитом судне с высоким парусом — может быть, величавая медлительность, с какой оно близится к причалу с грузом глиняных горшков из окраинной мастерской и, кажется еще, из какого-то давнего века.

К Нилу Каир обращен лицом. Набережная чудесная! Раскинулись веселые цветники, зеленеют рослые пальмы. Им хорошо у воды. На том берегу они стоят густо, стеной. У реки и лучшие, самые высокие здания города — десять, двенадцать этажей.

На одном фасаде — цепь загадочных значков, то ли буквы, то ли узор. Это «левая» роспись отеля-гиганта, построенного недавно американской фирмой Хилтон.

В знаменательном соседстве, в сквере, — рекламный щит, на черном фоне кроваво, резкой готикой выведено «Крупп». И сюда тянут свои когти рейнские фабриканты смерти!

Взглянем еще раз на Нил — и обратно, во дворец Капсиса. Автобусы уже поданы, проглатываем кофе, бутерброд с повидлом, омлет — ив путь.

Машина сначала идет по широким центральным улицам. Потом происходит непонятное: мы словно в другом городе. Тесный проезд ведет в гору, впереди минареты…

Откуда это взялось? Ведь утром, гуляя по Каиру, мы не заметили ни одной из пятисот его мечетей. В том-то и особенность арабской столицы. Если не говорить об окраине, старинный Каир и новый не существуют отдельно, они сплетены, причем старинное застенчиво прячется за спинами многоэтажных зданий.

— Восьмая группа!

Кричит на этот раз не Вероника Сергеевна, а местный гид, усердно помогающий ей. Он знает несколько русских слов и просит называть его Борей. Арабское его имя звучит похоже. Высокая фигура Бори в развевающейся галабии — отчетливый ориентир в толчее туристов, своих и иноземных.

Сейчас мы на самой бойкой из магистралей туризма. Боря ведет нас в мечеть султана Хасана, примечав тельную своими ребристыми, как бы скрученными минаретами. Говорят, много проектов было представлено султану, и ни один не понравился ему. Однажды он с досадой скрутил пергамент с чертежом, бросил, а потом глянул и приказал: «Стройте вот так!» Во дворе мечети голос Бори глохнет, меня отрезала другая группа, торопящаяся за своим гидом к выходу. Разыскивая своих, я сталкиваюсь со стайкой стрекочущих француженок, затем с компанией молчаливо шествующих шведов.

Ура, догнал! Боря ныряет в закоулках мечети, между колоннами, иногда останавливается, чтобы постучать в стенку.

— На счастье! На счастье!

Следуя за ним вприпрыжку, мы тоже стучим, кто машинально, кто из вежливости.

Под конец выясняется, мечеть Хасана в сущности не одна мечеть, а четыре. Столько, сколько было в XIV столетии, при Хасане, крупных мусульманских сект. Примирить их и надеялся султан. Витиеватый фонтан посреди двора служил им всем для традиционного омовения, а затем все приступали к молитве. В одном дворе, но каждая секта в своей нише, пробитой к стене.

Плиты двора не сохранили следов крови, но целые реки ее пролились тут за пять веков, во время схваток между иноверцами и частых дворцовых переворотов.

— Восьмая группа!

Едем к холму с цитаделью. Он возникает перед вами, когда автобус доставляет вас чуть ли не к самому подножию. Эффект прямо-таки сказочный. Не мираж ли перед вами? Нет, можно потрогать древнюю кладку, в которой застряли ядра наполеоновских пушек.

В цитадели — мечеть Мухамеда. Здесь нет величавой суровости мавританских сводов и ниш, тут легкие, хочется сказать, веселые алебастровые колонны окружают двор. Боря бьет в ладоши, и эхо, как стайка птиц, разлетается по мечети, многократно звенит под куполами. Год начала постройки 1820-й. Магометанский мир, как видно, был не столь замкнут, чтобы не воспринять веяния из Европы. Стиль мечети — четко выраженный ампир, проникший сюда, в султанат, через брешь, проломленную Наполеоном.

Во дворе мечети колодец, гораздо старше ее, вырытый в средние века. Из него, с огромной глубины, доставали воду. Она подавалась в ведрах, прицепленных к канату. Быки и рабы в подземных галереях ворочали тяжелые колеса и рычаги.

Поднимаемся на верхний бастион цитадели. Глаз охватывает весь Каир, сползающий в долину Нила со склонов хребта Мокоттам и загустевший внизу, — каменное месиво, плоскокрышее, подернутое копотью лет.

Рука Игоря Петровича ложится на мое плечо и крепко сжимает. Голос его дрожит.

— Видите!.. Видите!..

Это дальше, чем желтые каскады Мокоттама, дальше, чем глубокая, черная щербина каменоломни, начатой еще при фараонах. Это — пирамиды. Волна сухой мглы скрадывает горизонт, пирамиды кажутся очень-очень далекими и огромными. Их три. Они словно вершины гор, самые мощные вершины цепи, тонущей в дымке.

Игорь Петрович страдает — сегодня мы не едем к пирамидам. Надо ждать до завтра.

Между тем силуэты пирамид уже скрылись за зубцами крепостной стены, мы бежим к машинам.

Снова по машинам — и наш автокараван катится на окраину столицы. Мы видели Каир современный, Каир султанов, а теперь мы в третьем Каире, тоже неожиданном. Как будто обычные улицы захолустного восточного селения — безгласые стены, плотно запертые ворота. Но вот оконце, за ним чахлые кустики, могильный памятник. Могилы за каждой стеной, здесь нет жилья для людей, — это город мертвых, разгороженное, разделенное на семейные усыпальницы кладбище. Кое-где приношения покойникам — цветы, чашечки с едой.

Желает кто-нибудь выйти, поснимать? Нет, скорее из этого мрачного места! Да и времени мало, нам еще надо на базар.

Каирский базар! Кто из путешественников не писал о нем! И понятно, кто не был на базаре, тот не видел Каира. Не видел его умельцев, несущих славу арабской резьбы, чеканки, росписи, керамики.

Тесными людными коридорами мы идем в глубь подлинного царства искусников, оглашаемого лязгом молотков, шуршанием гончарных кругов. Как ни сверкают тонкогорлые медные кувшины, серебряные и золотые подвески, диадемы, серьги, мы смотрим во все глаза. Смотрим и испытываем сожаление от того, что и тысячную долю сокровищ невозможно унести в памяти.

А запомнить хочется почти все. Старец с лицом мудреца спокойно ударяет молотком по стамеске, острие скользит по металлу, снимая волоски стружек, — и возникают завитки сложного узора, истоки которого где-то в недрах веков. Рядом лукавый, смешливый непоседа — ученик. Он ерзает, подмигивает кому-то, кричит что-то товарищу, разжигающему горн, но руки работают, бронзовая пепельница покрывается частым дождиком точек, грунтом для будущего орнамента.

Напротив поет пила, шуршит стружка — мастерят из дерева табуретки, столики, полочки, колыбели. Еще два-три шага — и вы найдете более тонкие изделия: статуэтки из черного дерева, изображающие танцующих, стреляющих из лука обитателей Африки.

В мастерской рядом изготовляют браслеты и кольца с зелеными, желтыми, синими скарабеями, священными жуками древних египтян. Броши с фигурами Озириса, с грациозной головкой царицы Нефертити. Она любимица мастеров. Изображенная древним скульптором в какой-то удивительной, не стареющей манере, она в любом веке у себя дома. И здешние умельцы уловили эту живучесть; помещая кокетливую царицу на брошке, они обрамляют ее чисто арабским орнаментом на ободке. Смело? Да, и в то же время гармонично. Попытки сочетать формы древнего Египта и арабской классики вообще многообразны, и диву даешься, как высок художественный вкус каирских мастеров.

Что питает этот оазис народного искусства в центре современного, разноязычного, торгующего города? Хочется сказать, соседство пирамид. Да, культура предков не мертва. Сегодняшний каирский кустарь — ваятель или ювелир, чеканщик или ткач — сознает себя прямым наследником тех, кто сооружал Сфинкса, и тех, кто возводил цитадель и мечеть Хасана.

И сознает с гордостью! Недаром героям и богам древнего Египта посвящены теперь, в республике арабов, и улицы столицы, и морские суда.

В лабиринте базара забываешь о времени. Как не поглядеть на сафьяновые сапожки и туфельки, — кажет — ся, их только что сбросили персонажи арабских сказок! Меня не удивит, если они сейчас выйдут из-за занавески в глубине мастерской, обуются и смешаются с толпой. Чтобы дать отдых глазам, я поднимаю голову, но и там, надо мной, шедевр искусства. Среди фанерных листов навеса темнеет дощечка, напомнившая мне кружево домов Бомбея — прозрачный, тончайше выпиленный узор.

— Восьмая группа! — доносится голос Бори.

Проклиная спешку, бежишь к машине. Куда теперь? Программа исчерпана, едем обедать. И отлично! После базара ни на что не хочется смотреть.

Вечером мы разбрелись по Каиру. Игорь Петрович, Миша и Саша куда-то исчезли. Улица, исчерченная струйками неона, запруженная гуляющими, ведет к Нилу. Книжечка «Каир на этой неделе», выданная в гостинице вместе с наклейкой, предоставляет приезжему большой выбор развлечений. Вечер можно провести в кино или в оперном театре, на симфоническом концерте, на поплавке «Омар Хайям», где кабарэ и танцы.

Однако везде очень дорого, а в карманах у нас уныло позвякивают последние пиастры. Что же, не беда, будем ходить по вечернему Каиру.

Кинотеатр, в котором сегодня показывают замечательный, глубоко человечный японский фильм «Рикша», итальянские акробаты на поплавке «Омар Хайям», национальный танец живота в казино «Сахара сити» или «Мокоттам» — все для мужчин. Для мужчин — кофейни с наргилэ. Сады на берегу Нила, прогулочные фелюги. Вечером все, все для мужчин.

Правда, женщина в Каире уже не закрывает лицо — и в этом немалая победа нового. Республика открыла женщинам доступ к учебе. Все больше женщин врачей, юристов, инженеров. Однако переворот в мусульманском быту только начинается.

Я уже закрыл ставни в номере «Капсис паласа» и лег спать, когда вошел Игорь Петрович. С видом заговорщиков его сопровождали Саша и Миша.

— Кошмар, — произнес Игорь Петрович с оттенком торжества и провел рукой по мокрому лбу.

Пирамиды! — догадался я. Что же еще могло их потрясти до такой степени!

Да, они самостоятельно, без гидов, сделали вылазку к пирамидам. И что же?

Я ничего не мог добиться от них, кроме восклицаний. А наутро мы все, с караваном автобусов, двинулись к Гизе, месту паломничества из всех стран мира.

По дороге Боря диктует нам: пирамида Хеопса, самая крупная из трех, имеет в высоту 145 метров. Сложена из двух миллионов трехсот тысяч отесанных глыб гранита. Строили ее двадцать лет. Мы записываем, дорога бежит среди холмов, мимо бетонного караван-сарая новейшей архитектуры, с изысканными изломами навеса, а затем поворот — и панорама, знакомая с детства по школьным хрестоматиям и учебникам, развертывается вся сразу, так что захватывает дух. Три пирамиды и каменный сторож их — сфинкс.

Стоп! Вон из машины — к святому месту надо идти пешком. И сперва — к сфинксу. Мы бродим вокруг гигантского изваяния, гладим его вытянутые вперед лапы— вместе с постаментом они выше роста человека. Сфинкс — символ силы и мудрости, у него туловище льва и человеческая голова. Древняя голова, израненная наполеоновскими ядрами, с морщинами, вырезанными временем, погруженная в глубокую задумчивость, она требует тишины, как Шива-созидатель в подземном храме, как бронзовый Будда в Камакуре. Перед лицом сфинкса стихают громкие разговоры, смех. Похоже, что легенда права, он в самом деле задает загадки людям, слабым существам, плутающим среди ям и канав, вырытых здесь поколениями археологов.

Благоговейно, с чувством паломника, идешь к пирамидам. Слепяще четко на фоне синего неба обрисовывается желтая пирамида Хеопса, ступенчатая, с редкими серыми пятнами уцелевшей облицовки. У подножия утрамбована широкая площадка, заполненная шумными, пестрыми ватагами туристов. Сверкают, щелкают сотни фотоаппаратов. Немного обидно за другие пирамиды — Хефрена и Микериноса. Правда, они помоложе и поменьше, но тоже внушают почтение, и жаль, что поток приезжих не достигает их.

Налюбовавшись пирамидами, мы, утомленные сутолокой, сели пить «кока-колу» в рестхаусе, возведенном поблизости. Затем обедали в зале туристской гостиницы, выходящей окнами на пирамиды.

— Ну, как? — спросил меня Игорь Петрович.

Он ждал от меня восторгов, энтузиазма, трепета. Прожевывая кебаб, я чувствовал, отношение Игоря Петровича ко мне зависит от того, что я скажу о пирамидах. Но что же мне сказать? Признаться ли?..

Эх, будь что будет!

Вчера, увиденные впервые с бастиона цитадели, они по-настоящему потрясли меня, а тут… Нет, они не кажутся такими грандиозными вблизи, в солнечный день, когда о древние камни плещет прибой туристов. И верблюды, они тоже как-то отвлекают внимание. Конечно, пирамиды и сейчас великолепны, и сейчас поражают своей мудрой простотой, исчерпывающей законченностью формы, но сегодня все же не то…

— Ага-а! Так вы не видели пирамид. Вот вечером… Невозможно передать!

— Охотно верю, — сказал я.

— Тишина, сумрак — и пирамиды, — говорил он, волнуясь. — Они растут, буквально растут до звезд. Четыре тысячелетия смотрят на вас, да, форменным образом! Вы знаете, меня как будто машина времени высадила в древнем Египте!

Мечта Игоря Петровича, следовательно, исполнилась. Что же мне осталось делать? Зовут в автобус, значит надо сказать пирамидам до свидания.

Авось я еще когда-нибудь буду здесь. Вечером…

Дорога длинная, около трехсот километров. Еще в пределах Каира ереванец Арутюнян, севший рядом, рассказал мне о здешних армянах: их в столице тридцать пять тысяч, у них своя газета, свои школы, клубы. Встреча с ними прошла хорошо, они очень интересуются Советской Арменией, с большой симпатией следят за ее успехами.

Затем Арутюнян запел, его репертуара армянских, индийских и арабских песен хватило на час с небольшим. Водитель включил радио, мы прослушали концерт современной арабской музыки, очень темпераментной. Жаль, что она еще мало известна у нас.

Каир тем временем кончился, зазеленели поливные поля, побежали шеренги финиковых пальм, вонзился в небо минарет — все это как нельзя лучше иллюстрировало музыку.

За окнами, среди зелени, желтое пятно — сгусток строений. Плоскокрышие глиняные мазанки тесно жмутся друг к другу. Над нами возвышаются странные дырчатые купола, ощетинившиеся тычками. Что это? Голубятни. Здесь разводят голубей, но не для забавы, а ради мяса.

Еще выше голубятен мачты фелюг. Там, скрытый от нас селением и фруктовыми деревьями, пролегает канал или приток Нила. Мачты неподвижны, паруса спущены— должно быть, фелюги у причала принимают груз. Да, сейчас молотьба, сбор урожая.

Мы в дельте Нила, в самой плодородной части Египта. Какая же она крохотная на карте! Вот там, за частоколом пальм, уже золотятся пески и тянутся на сотни километров в глубь страны.

В кабине шофера над баранкой прикреплена цветная открытка — вид Ат-Тахрира. Опрятные коттеджи нового поселка, синяя борозда канала, деревца-малыши, высаженные на отвоеванной у песков земле. Что такое Ат-Тахрир, знает в республике каждый. Ат-Тахрир — синоним прогресса. Это новые орошаемые земли, новая провинция Египта, которая растет год от года. Сооружаются каналы, на их берегах обосновываются новоселы.

— Я хочу повесить тут еще одну картинку, — говорит шофер, улыбаясь нам. — Плотину в Асуане.

Сооружения Асуана — в сердце бескрайних пустынь — знаменуют новую эру для Египта. Они дадут энергию, которая преобразит страну. Ток для оросительных систем, для селений и городов, для новых фабрик. Улыбка шофера красноречива. Народ ценит дружескую помощь нашей страны, доблестный труд советских специалистов в Асуане и на других стройках республики.

Здесь, в дельте Нила, селения старые, земля обжита тысячелетиями. В стенах мазанок есть глина, положенная далекими предками. Стены ветшали, их наращивали. Закладывать жилье заново, на другом месте, тут не в обычае, да и негде. История этих поколений, содержание их жизни можно выразить коротко: борьба с пусты-пей. Пески рядом, они атакуют удушающим хамсином, по и в тихую погоду, как сегодня, напоминают о себе. Ветер гонит вихри песка, швыряет на поля. Стоит остановить скрипучее колесо, подающее влагу в арык, — и фронт противнику открыт.

Мы в селении. Небольшая остановка позволяет увидеть очень немного. Прежде всего подойдем к колесу над арыком, ведь от него зависит здесь жизнь. Деревянные лопасти с ковшами, такие же, как во времена фараонов, рычаг, чтобы крестьянин мог навалиться грудью и поворачивать колесо, идя по кругу.

На току, под открытым небом, молотят пшеницу. Смиренный серый буйвол возит по снопам ребристый каток.

Глухо стучит в сарайчике движок, там обдирают рис. Зерно насыпают в мешки, уносят узкими проулками к невидимой протоке, к фелюге. На плоских крышах матрацы, верблюжьи шкуры, циновки. Люди спят там, спасаясь от духоты. Маленькая, словно игрушечная, мечеть, тоже глиняная. Муэдзин, приставив ко рту рупор, зовет на молитву.

Некогда моления об урожае здесь возносили Озирису, теперь аллаху. И сейчас служит людям плодородный нильский ил, питавший еще посевы древних египтян. Подобно Гангу, Нил был возведен в сан божества, ему приносили жертвы. Старались задобрить, отвратить опустошительные наводнения. При фараонах Нилу отдавали красивую девушку.

Ныне на берегах защитные валы. Но праздник умилостивления Нила справляют и теперь — каждый год в августе, в пору подъема вод. Именно на этом празднике можно увидеть классический танец Египта, родившийся еще при дворе фараонов, а также пляску на спине верблюда, тоже очень древнюю. Под крики толпы в Нил бросают разряженную куклу, увешанную лентами и монетами.

В толпе любопытных у нашего автобуса высокий, благообразный пожилой араб в белом одеянии и в чалме. У него в руке струнный инструмент с длинным древком, ноги почернели от пыли — как видно, он пришел издалека. Это странствующий сказитель. Он поет былины в кругу крестьян, вызывая образы любимых народом героев. Живет в песнях хитрец и смельчак Али-баба, мореплаватель Синдбад, живут отважные, благородные разбойники, отнимавшие добро у злых богачей и раздававшие бедным.

Похоже, ничего не изменилось в дельте Нила. Мы расспрашиваем крестьян. Нет, и тут немало нового. Аграрная реформа прибавила земли. Правда, помещики жульничают, для вида «дарят» излишки земли своим родственникам и приспешникам, всячески пытаются обойти закон.

Машины? Да, их пока мало, соха еще не сдана в музей. Но в деревне организован кооператив, и в этом году впервые на полях работал трактор.

Едем дальше. Берег протоки, гул дизельного поезда, мчащегося на том берегу. Плывут груженые фелюги. Египтяне ловко ведут их, управляя парусом, по самым узким протокам дельты.

Зелень все сочнее, богаче. И воздух как будто не так сух. Откуда соль на губах?

Впереди в вечерней мгле возникают, рассыпаются по равнине огни огромного города, а за ними, еще скрытое от взгляда, дышит, шлет прохладу Средиземное море.

Караван автобусов долго плутает по обширному александрийскому порту, в лабиринте пакгаузов, контор, подъездных путей и мостов. «Михаил Калинин» ждет нас. Мы возвращаемся на борт, как в родной, давно обжитый дом.

Город Александра Македонского — так сообщает путеводитель. Он именует Александрию также «Жемчужиной Средиземноморья» и «Воротами из Африки в Европу». Туристская фирма не скупится на эпитеты. Я вовсе не хочу их отнять. Основание города Александром Македонским — факт исторический, но приезжий разочаруется, если он мечтал увидеть город-музей. Правда, на холме среди руин и сейчас стоит воспетый поэтами Александрийский столп — колонна на постаменте, возведенная по приказу римского наместника. Выглядит она, в соседстве с пятиэтажными домами, совсем невысокой — гораздо ниже своих двадцати шести метров — и очень одинокой. Приезжие опускаются в катакомбы, в подземные убежища, вырытые два тысячелетия назад, осматривают знаменитый греко-римский музей с его изваяниями, коллекциями монет, шедеврами древней мозаики, керамики. И, разумеется, проклинают завоевателей, уничтоживших папирусы и таблички Александрийской библиотеки, славившейся в античном мире.

В хрониках записано, что в городе несколько лет топили печи древними книгами. Какие бесценные сокровища литературы и документы истории погибли тогда!

Войны вообще тяжело отзывались на приморских городах, здесь кровь лилась часто и обильно. Не только древняя Александрия, но и город средневековых халифов не сохранился до наших дней, если не считать отдельных обломков.

В отличие от Каира, Александрия не может похвастаться шедеврами арабской архитектуры, старыми мечетями и медресе. Редко-редко покажется на фасаде дома закрытый балкон в восточном вкусе, словно стенной шкафчик, разузоренный резьбой. Зато на прямых, широких улицах Александрии многое напомнит бывалому путешественнику Италию. Особенно хороши здесь здания прошлого века: ковры плюща, белые пилястры, широкие, с частым переплетом окна, лепные фигуры, а со стороны двора галереи, радушно открытые ветрам.

Построек новейшего стиля, кубов стекла и бетона здесь мало, нет и столичных небоскребов, как в Каире. Говорят, Александрия похожа на Ленинград. Это верно лишь в самом общем смысле — там и здесь в облике еще господствует девятнадцатый век, один из плодотворнейших веков зодчества. Ленинград — северянин, Александрия— южанка. Из наших городов она ближе всего, пожалуй, к Одессе.

Верная себе до мелочей, Александрия не боится прослыть старомодной. Прошлый век дремлет в фаэтонах извозчиков, мерцает на бляшках сбруи. В припортовых кварталах улицами завладели ремесленники: одна во власти столяров, другая пылает медью, третья, отливающая серебром и дешевой позолотой, захвачена ювелирами. В их витринах — полуфунтовые серьги, подвески из пиастров, динаров и лир, которые осчастливили бы нумизмата, не будь они имитацией, усердной и простодушной. Кто покупает такие украшения? Я видел их на старых гравюрах — у гречанки из поэмы Байрона, у восточных красавиц из романов Жорж Санд.

Город мягких тонов, город, в котором хочется читать вслух стихи классиков, — такова Александрия.

Лицом она обращена к морю. Прославленная набережная тянется на двадцать с лишним километров, путеводители восхваляют ее на все лады. Море, подступающее к городу полуовалом, шумит на рифах, гулко ропщет в загородках купален. Ветер треплет полосатые тенты ресторана, занявшего скалистый мыс. К сожалению, здания на набережной новее и скучнее, чем в недрах города, зелени нет. Голая, холодноватая и несколько однообразная, она хороша лишь тем, что удивительно наполнена солнцем.

Нет, по мне лучше старые улочки и закоулки, звон каменных плит под ногами, дворики, смех кудрявых черноглазых ребятишек. На улыбку они отвечают улыбкой, доверчиво берут приезжего за руки и идут с ним. Как говорить с ними. По-арабски? По-гречески? По-турецки? Увы, не умею! Так я шел с ними в загадочном молчании и пришел… на рыбный рынок. Ребята как будто знали, что мне нужно! Под навесами клубились крепкие, настоенные запахи моря, в кадках, в тазах, на лотках глотали воздух рыбы, еще живой осьминог шевелил щупальцами. Оказывается, едят и осьминога. Креветки разных видов, крабы, каракатицы, морские черти, моллюски — урожай «фруктов моря», как образно зовут итальянцы эту диковинную живность, пищу бедноты.

Аркадами рынков, улицей-ущельем, где бьется эхо далекой кузницы в порту, где сидят на ступеньках арабы с бородами пророков и жарят на керосинках кебаб, смешивают салат, где, словно расписная шарманка, испускает бравурную музыку радиофицированный ларек с лимонадом, я выхожу на площадь. На ней — здание хлопковой биржи, в котором в течение столетия решались судьбы миллионов крестьян и батраков в Африке и в Азии. Нас ждут автобусы, но хочется побродить еще немного. Зайдем в магазин и посмотрим, что нужно у прилавка с парижскими тканями этому старому арабу в бурнусе кочевника.

Продавец показывает ему отрез шелка с моднейшим «левым» орнаментом — женские головки, ножки, щипцы для завивки и еще бог весть что. Сейчас араб помянет аллаха и отбросит греховный товар. Не допустит, чтобы его дочь надела такое платье!

Нет, допустит. Платит деньги…

Однако пора к автобусу. Мы еще не видели дворцы Фарука, последнего египетского короля, свергнутого народом. Никаких претензий к программе «сайт-сиинг» у меня нет: не побывай я в королевских покоях, неполными были бы впечатления от египетской деревни, виденной вчера, на пути из Каира. Какая тут связь? Самая тесная. Деревянная соха, примитивное ручное колесо над арыком, каток для молотьбы потому-то и не сданы в музей, потому и бытуют до нашего времени, что чудовищно богатела монархия, жадная, дикая, веками тянувшая соки из нищей страны.

К зимнему дворцу Фарука — Рас Эль-Тин подтянута железная дорога. Прямо к подъезду! Его величеству оставалось сделать пешком каких-нибудь два десятка шагов. Лифт поднимал короля на второй этаж. Не дальше, ибо этажей всего два. Библиотеки во дворце не было — в чтении его величество не нуждалось. Зато огромное пространство занимали гардеробы. Королева, покидая страну, увезла 84 набитых битком сундука, лишь частицу своих туалетов.

Залы дворца поражают безвкусицей, даже захудалая арабская закусочная не потерпела бы на своих стенах пошлейшую мазню в виде лебедей, похожих на клецки, пятен ядовитой зелени вместо деревьев и манекенов в кринолинах, с подведенными глазами.

В витрине разложены плети, ошейники. Для собак? Нет. Фарук, последыш выродившейся династии, истязал своих наложниц.

Таким был последний самодержец страны пирамид, страны блестящих зодчих, художников и ваятелей.

На вечер туристская фирма приготовила нам сюрприз, и очень приятный. Мы увидели национальный танец. Под звук бубнов, отбивающих ритм, на эстраду выпорхнула милая, очень юная девушка.

В тот вечер мы порядком устали, нам ужасно хотелось пить, но мороженое, превосходное мороженое, поставленное для нас на столиках, таяло. Мы забыли о нем, залюбовались танцовщицей. Описать ее танец трудно, для этого надо знать не только историю балета, но и анатомию, ибо в пляске участвовали не только руки, ноги, шея, но буквально каждый мускул. Вряд ли еще где-нибудь есть такое виртуозное уменье управлять своим телом, как в Египте, в танце живота.

Да, в танце живота, возникшем в незапамятные времена — быть может, еще при фараонах. В основе его, вероятно, был ритуал в честь богов плодородия, и исполнять этот танец можно по-разному. Артистка, выступавшая перед нами, танцевала с безупречным, подлинно художественным вкусом.

Серо-стальное, прохладное море…

Средиземное? — с недоумением воскликнет читатель. Ведь если верить путешественникам, здесь — морская лазурь в ее чистейшем, самом лучшем виде. Но, во-первых, мы уже входим в ту часть света, где ощутимы времена года, а здесь еще пока весна и к тому же не очень ласковая. А во-вторых, мы движемся с юга. В Каире мне только-только не зяблось, а приземистые финиковые пальмы Египта вызывали у меня такое же сострадание, как карликовые березки в Заполярье.

Входим в пролив Касос, между Критом и маленьким островком Касос. Виден только Касос, первый для нас кусок греческой земли. Или, точнее, греческого известняка, сухого, в трещинах, с подушечками кустарников. Островок бел, зато море кажется голубым.

В этом контрасте и состоит, должно быть, секрет прославленной голубизны греческих вод, штурмующих до-светла выжженные солнцем скалы.

Мы огибаем Киклады, из них только Милос мигает нам в темноте звездочкой-маяком. Ночь скрывает от нас другие острова архипелага. Их названия — словно имена древнегреческих нимф: Наксос, Парос, Иос, Сифнос.

Мы в Европе. Ночь, день и еще ночь пути отделяют Александрию от Пирея. Какое оно маленькое — Средиземное море! Как коротки стали расстояния!

Рано утром в иллюминаторе два цвета — голубой и светло-желтый. Ровный, каменистый скат известняка круто спускается к морю. Словно ракушки, лепятся домики, крытые черепицей, топорщатся маленькие садики. Зелень цепкая, упорная, с проседью пыли.

Лавируя среди островов и банок, теплоход протискивается к Пирею. Даже стоя на носу, трудно постичь рисунок суши, так шаловливо она искромсана здесь природой. Вот где-то в глубине залива возник белый городок и исчез, а мы уходим как будто в сторону, в царство гор, вырастающих из воды. Снова поворот руля — ив сплошной стене внезапно прорезывается коридор, подобный скандинавскому фиорду.

Сейчас город, тот самый маленький белый городок, разросся и окружил нас. Мы в бухте, круглой, как арена цирка, а вокруг амфитеатром расположился Пирей, портовый аванпост Афин.

Мы застаем два пассажирских судна, причаленных прямо к набережной города, — американский лайнере туристами и небольшой рейсовый пароход с египетским флагом, носящий имя царицы Нефертити. Американца поместили на почетном месте, прямо против главной улицы Пирея, сбегающей тут к морю.

Набережная тихая, уютные невысокие строения, киоски, столики кафе на тротуаре. Впрочем, не кафе, а «ка-фейон». Буквы, которыми была написана «Илиада», внушают уважение. Аптека здесь — «фармакейон», столовая— «трапеза». Скромные вывески звучат как античный хор.

Первые шаги на греческой земле приводят' меня к киоску. Чем он торгует? Пакеты леденцов, шоколадки и настольный Акрополь из белого мрамора, вафли с орехами и перочинные ножи всевозможных фасонов, пластовый мармелад и брелоки, запонки, клипсы, открытки, замки с секретом, шариковые ручки… Это универмаг в миниатюре, универмаг дешевых вещиц, расположенных так живописно, что я невольно опускаю руку в карман.

— Извольте-с, — произносит владелец универмага.

Словечко почти такое же архаическое, как «трапеза». Грек некогда торговал в Киеве, уехал после нэпа. Ах, Киев! Разве мыслимо его забыть! Посмотреть бы, как выглядит теперь Крещатик.

— Лучше прежнего, — заверяю я.

Грек удерживает меня, ему очень хочется поговорить по-русски, о Киеве. Вернее, о своей молодости…

— Пятиалтынный сдачи вам.

Он вручает монетку размером с нашу пятнадцатикопеечную. Пятиалтынный! Почти забытое у нас слово…

И вдруг из глубин памяти поднялся такой же киоск, деревянный, с узорчатой башенкой, на набережной Волги. Я стою рядом с отцом. Торговец подает мне конфеты. Возможно, он был похож на этого грека или также говорил «извольте-с». Не знаю. Или обертка конфет напомнила мне ту конфету, плоскую и необычайной длины.

Вот как случилось, что я, ступив на землю Греции, на миг очутился в старом дореволюционном Ярославле, в городе моего раннего детства.

«Библия и Хартия», — торжественно объявляет вывеска торговли книгами и бумагой. «Ортофагия», — пышно именует себя вегетарианская столовая, крохотная, в толстостенном, низеньком доме. Улица почти без зелени, дома в один этаж, сплошной стенкой. Улица ныряет из лощины в лощину, потом взлетает на крутой выступ, высоко над бухтой.

— Акрополь! — восклицает Игорь Петрович.

Теперь холм, господствующий над Афинами и Пиреем, виден ясно. Беловерхий, обрамленный зеленью мраморный холм, а на нем здание, известное нам со времен… Да мы всегда знали Парфенон, мы, кажется, выросли у его колонн. Дорога змеится, мы прилипаем к окнам, не потерять бы из виду Акрополь!

Все остальное как-то меркнет, тускнеет. Желтоватая гуща афинских домов, которую приподнял и разорвал вздыбленный мрамор, — лишь подножие для Акрополя, для вечной его красоты. Орлом парит она над нами, уходя ввысь, а дорога ринулась на дно долины, почти к самой воде залива. Слева промелькнул плоский, в куще деревьев, ипподром — следовательно, мы уже в Афинах.

Афинский ипподром! Храм Фортуны, хорошо известный горожанам. «Он пришел пешком с ипподрома», — так говорят о человеке, которому не повезло.

Машина опять лезет вверх. Акрополь стал чуточку пониже. Но он всегда над вами в греческой столице, где бы вы ни были. И выше любого дома, как бы он ни был высок. Есть святое правило: Акрополь должен быть виден каждому из афинян, с каждой улицы. И есть закон, запечатлевший эту древнюю традицию: в Афинах разрешено строить дома не более чем в девять этажей. Чтобы не заслонять Акрополь…

Но сделаем усилие, оторвем взгляд от Акрополя, надо же знать, какова столица сама по себе. Девятиэтажная норма явно щедра, здания здесь невысокие, хмурые, без затей, посыпанные сухой пылью известняковых гор. До чего мало южного в Афинах! Нет ни обилия веранд, открытых солнцу, ни буйства садов. Деревья сухопарые, худосочные от нехватки влаги. Сурова почва, вскормившая гениев греческой культуры, строителей Парфенона!

И опять невольно смотришь на Акрополь.

Но неужели лишь там Афины древности? Нет, мы только что миновали арку Адриана. Какой замечательной от ее присутствия стала серая, неказистая улица! «Здесь Афины — город Тезея» — написано на арке. Город Тезея, царя и героя, сокрушавшего зло, одолевшего в единоборстве ненавистных людям разбойников: Си-нита, который привязывал человека к вершинам двух деревьев и разрывал его; Перифета, убивавшего путников палицей; Прокруста, обрубавшего своим жертвам руки и ноги, если они не укладывались в ложе, высеченное в скале; Минотавра, чудовища, обитавшего в лабиринте. Вышел Тезей после этого из лабиринта, если вы помните, с помощью нити, данной ему умницей Ариадной…

У автобусной станции сгрудились синие машины, А рядом — ухабистая площадка, кое-где поросшая травой, разрытая археологами… Как она дорога нам, эта площадка с остатками колоннады. Легко представить, каким колоссом был храм Зевса, стоявший здесь. Римляне, подчинив Грецию, вывезли более ста могучих колонн— они теперь часть Рима, опора его древних зданий.

До Акрополя отсюда, кажется, рукой подать. Он как бы венчает колонны Зевса Громовержца…

И снова улица, уже необычная, таящая сокровища. Городской большак, цепочка автомобилей, полотняные козырьки магазинов. Наперерез ему тихая, совсем провинциальная улочка. Вверх и вниз, вверх и вниз бежит улочка. По ней, скрипя и покачиваясь, ползет узенький, ветхий трамвай. Торчат ветвистые телеграфные столбы. Сдержанно цветет ойокнема — не знаю, как назвать это деревце по-русски. Цветы мелкие, бело-желтые, с тонким, едва ощутимым ароматом.

Так поется в народной песне. Поэтической грустью дышит улочка, небогатая улочка, надушенная ойокнемой. Она была бы сумрачной, если бы не Акрополь, белеющий в поднебесье. И сюда брошен отблеск его вечного света.

Улочка низвергается к парку.

Пантеон Афин новейшего времени создан в парке Заппейон. На мраморных обелисках, как когда-то в древности, стоят бюсты знаменитых греков: писателей Вар-ватаса, Папаригопуло, ученых, воинов. Идешь по парку, а Акрополь все плывет в вышине, над монументами, над ойокнемой. Ваятель Фидий смотрит сюда, на труд своих потомков, как высший судья. Нелегка задача ваятеля, зодчего! Его неизбывно тревожит вопрос, достойно ли Афин то, что он сделал, устоит ли, не сгинет ли перед лицом Акрополя, в его лучах!

В живом цветении ойокнемы памятник Байрону. Прекрасный памятник! Греция венчает лавровым венком поэта, сражавшегося вместе с патриотами греками против турок. Вспоминаешь русских друзей греческого восстания— декабристов, Пушкина.

Парковая аллея идет вверх, сквозь ойокнему она выводит к зданию с колоннами. Здесь залы для выставок и концертов. В теплые вечера концерты дают на воздухе. Позади скамей, занимаемых по билетам, располагаются сотни слушателей бесплатных. Это тоже традиция древних Афин — искусство должно быть достоянием всех граждан! Антрепренеры охотно соорудили бы забор, закрыли бы летний театр для безбилетных, но нет, нельзя! Дела афинян бдительно созерцают великие предки. Сверху, с мраморного холма.

Опять я об Акрополе!..

Но что поделаешь, без Акрополя нет Афин. Видный отовсюду, он видит все: закоулки окраины, горько пропахшие нищетой, и площади центра.

Где же центр Афин?

Вот площадь Омония, средоточие банков и первоклассных магазинов. Отель имени английского короля Георга, витрина Информационного бюро США, в ней плакат — американская ракета дальнего действия. Холодный блеск неона, сдержанная, неяркая толпа. Плечистые юноши, из которых каждый второй мог бы позировать скульптору. Тонкие, худощавые гречанки, одетые не слишком броско. Волны плотных, тяжелых черных волос.

Посреди площади — фонтан, журчат две слабые струйки. Мой спутник афинянин весело смеется:

— Фонтан строили несколько лет. Фу, убожество! Зато видели бы вы, какие виллы отгрохали подрядчики. За счет фонтана! Позор, позор! И где творится такое? В Афинах!

Он скорбно разводит руками. В Афинах, у подножия Акрополя! А фонтан, монумент казнокрадству, издевательски звенит, словно считает монеты, доставшиеся ворам. Площадь с фонтаном официально считается центром столицы, но заслуживает ли она такого звания в Афинах, в городе, где возвышается Акрополь?

Может быть, центр там, где дворец короля? Но ведь дворец очень мал! Не ему затмить Акрополь!

Статный красавец часовой шагает у дворцовых ворот. Гвардеец в юбочке защитного цвета, в чулках и туфлях с фестонами, он озабоченно выделывает ружейные артикулы, не обращая внимания на туристов. Десятки фотоаппаратов наведены на гвардейца. Греческий эвзон в национальной форме!

— Ах, королевский дворец! — восклицает туристка из нашей группы. — А что в нем сейчас помещается?

Мы хохочем все, и в том числе туристка, покрасневшая от смущения.

Эвзон вскидывает винтовку со штыком. Делает поворот, кладет винтовку на плечо. К туристам он уже привык.

Знает ли он, что его прадедов воспели Пушкин и Байрон? Отцы его стояли насмерть против гитлеровцев, и этого он не может не знать. Но как он поведет себя, если власть имущие прикажут ему стрелять в афинян? Велят послать пулю в сердце Манолиса Глезоса?

Неприступной скалой громадится над нами Акрополь. В Афинах помнят утро, когда там, назло оккупантам, взвился греческий национальный флаг. Водрузил его, пробравшись опасным, полуобвалившимся подземным ходом, отважный юноша Манолис Глезос. Манолис Гле-зос, имя которого теперь в греческом королевстве опасно произносить вслух.

Так что же, найдем ли мы когда-нибудь центр Афин? Зачем искать, он всегда перед нами. Вечный Акрополь — это и есть подлинный центр греческой столицы.

Мертвые руины? — недоуменно спросит читатель. Но в том-то и дело, что Акрополь не мертв.

Развалин здесь в сущности нет.

Мрачное слово «развалины» тут неприложимо. Акрополь не обломки, уходящие в землю, не рухнувшие стены, поросшие кустарником, становящиеся могильным курганом. Акрополь не запустение, не гибель. Ваши подошвы скользят — поднимаясь на вершину холма, вы ступаете по голому камню. Яркий, бело-розовый мрамор пылает на солнце. Он словно светится сам по себе, изнутри.

Здания Акрополя — из того же мрамора. Они. тоже излучают свет.

Мрамор холма словно растет, вздымает колонны Парфенона, дивно расцветает лепкой капителей, кариатидами Эрехтейона. Рождается странное ощущение — Акрополь не разрушен. Он возникает!

Между тем Парфенон был воздвигнут два с половиной тысячелетия назад. Турки устроили в храме арсенал, поставили бочки с порохом, и ядро, пущенное с венецианского корабля, вызвало разрушительный взрыв. Пропали шедевры Фидия — статуя Зевса из золота и слоновой кости и такая же статуя богини Афины Парфенос, то есть Девы. В 1803 году исчезли лучшие из уцелевших скульптур.

— Их похитил лорд Элгин, — сообщает гид. Он соблюдает этикет: ведь лорды не воруют, а похищают.

Осыпалась лепка на фронтонах — рождение Афины, спор Афины с Посейдоном из-за обладания областью Аттикой. Лучше сохранилась процессия афинян, идущих на поклонение богам. Многие изваяния из Парфенона сейчас в Британском музее, лорд Элгин «уступил» ему, как дипломатично выражается наш гид, краденые сокровища за изрядное количество фунтов стерлингов. И в других музеях Западной Европы есть частицы разграбленного Парфенона.

История была жестока к нему. И все же перед вами не руины! Мощные колонны стоят могуче, стоят навечно. Пусть нет свода — его заменяет небо Эллады — вы не видите изъянов, схватываете целое. Таково волшебство классических творений — утраченное, уничтоженное дополняется воображением.

Парфенон живет. Поныне он служит мерилом прекрасного, а творцы его участвуют в наших дерзаниях, вдохновляют, спорят. Они раскрывают нам нестареющую азбуку искусства, придуманную, быть может, в Египте строителями пирамид, продолженную здесь, в Афинах.

Вот она, гармония пропорций! Нет ни хрупкой легкости, ни давящей тяжести, изящество сочетается с силой. Кто архитектор? Блестящий, но не одинокий гений. К тому же идеалу стремились мастера разного цвета кожи: в Риме получил развитие свод, известный еще ассирийцам, зодчие Европы и арабского Востока слагали симфонии арок и куполов. В Китае простой шатер, повторенный безымянным зодчим несколько раз, дал в итоге башню-пагоду. На Цейлоне, в Анурадхапуре и Полоннаруве, блистали храмы-поэмы из граненых колонн, образцы для Зала независимости, украсившего сегодня Коломбо…

Но вернемся на Акрополь. Таким же живым, как Парфенон, вы застаете Эрехтейон, даром, что светильники в честь бога Эрехтея горели два с лишним тысячелетия назад. Шагая по обломкам мрамора, вы приближаетесь к храму, и кариатиды берут вас в плен. Прекрасные гречанки, каменные тела, излучающие как будто человеческое тепло.

Давным-давно гречанка из села Кариас, поныне известного красотой своих обитательниц, восхитила скульптора, и с тех пор утвердилась кариатида, фигура, поддерживающая карниз.

Время течет незаметно, вы зачарованы Акрополем и не сразу замечаете, что вы тут не один. Людей вокруг много, это гости из разных стран. Мы опять на магистрали туризма. Как всегда, выделяются шумливые американцы. Полицейские свистят, и я не порицаю их за это: кто-то из янки попытался захватить на память увесистый кусок колонны.

— Русские? — слышу я.

Широкоскулый парень в клетчатой рубашке протягивает нам руки. Чему он радуется?

— Я хочет… Я хочу говорить русски, — с трудом выдавливает он. — Я русски, — он бьет себя по груди. — Русски! Отец из Россия… Из Нижний Новгород…

Можно ли отказать в такой просьбе? Но разговор не клеится, сын нижегородца уже исчерпал запас русских слов.

Еще одна памятная встреча произошла на Акрополе, более радостная, с французом. Высокий, русоволосый, похожий скорее на северянина, он спросил:

— Москва?

— Ленинград, — ответил я, показав на себя.

Он тоже ткнул себя пальцем, и я услышал:

— Смоленск.

Вид у меня, должно быть, был ошарашенный, он рассмеялся и произнес довольно чисто:

— Волоколамск… Вязьма…

Очень неожиданно прозвучали здесь, на Акрополе, эти названия русских городов.

— Летчик, — сказал он по-русски. — Эскадрилья «Нормандия».

По тому, как он жал мне руку, как просил поклониться русским городам, которые он помогал нам освобождать, я понял — он был и остался нашим верным другом.

— Войны не должно быть! — с этими словами он простился со мной. На мраморном холме, у стены Эрехтейона.

Пора уже покидать Акрополь. Так скоро! Одно утешение— мы еще будем здесь вечером, когда зажгутся цветные прожекторы.

Конечно, мы не упустили такое зрелище! С гор на Афины скатилась темнота, Акрополь утонул в ней — и внезапно возродился. Свежий, в светлом окне, вырубленном клинками прожекторов, он смотрел на нас из века Фидия, Ликурга, Аристофана.

Талантливо составлена гамма света! Он как бы омолодил Акрополь. Здание Пропилей, служащее парадным входом, Парфенон, Эрехтейон предстают, не тронутые временем. Свет сгладил щербины, затянул провалы. Сейчас живее всех живых бессмертный Акрополь, новее самого нового здания в Афинах!

В этот час к Акрополю обращаются множество глаз — с тихих улочек и скверов, где цветет ойокнема, с площади Омония, из открытых кафе, из порта, с судов, бросивших якорь в Фалернской бухте. Сама совесть Греции сияет, разрывая тьму.

Игоря Петровича это не очень волнует, он видел пирамиды, видел Акрополь и теперь испытывает блаженную сытость. Саша и Миша в смятении — пройти Босфором и не побывать в Стамбуле! Немыслимо! Я согласен с ними. Но что мы можем сделать? Голос диктора из Москвы — здесь, в европейских водах Эгейского моря, он слышен как дома — сказал ясно: в Турции государственный переворот, правительство Мендереса свергнуто.

Все мы немножко эгоисты. Конечно, турки молодцы! Так ему и надо, правительству Мендереса, клике взяточников, держиморд, врагов мира. Но неужели нельзя было их свергнуть хотя бы на несколько дней раньше!

Сейчас Стамбул, поди, бушует! В нашем воображении улицы, запруженные демонстрантами, братание народа с солдатами и офицерами, кое-где выстрелы. Бывшие правители небось сопротивляются!

— Нет, туркам не до нас!

— Понятно! Нас и возить-то не на чем.

— Ну да! Автобусы перевозят войска. И раненых.

— Факт!

— Говорят, получено радио из Стамбула, Просят прибыть в другой раз.

Так толковали мы, глядя на мирную, серую с голубинкой поверхность Эгейского моря.

В сумерках зажглись огоньки Дарданелл. Потянулись двумя цепочками, справа и слева, очень близко. Утром за стеклом возник зеленый, холмистый турецкий берег, пятнышки красной черепицы, острие мечети.

Вот на самом дальнем холме — песочно-желтый восточный город, вычурно живописный. Шлемы куполов, копья минаретов. Город плывет навстречу, развертывается, он не на одном холме, а на семи. Мраморное море кончилось, открылся водный коридор. Мечети Стамбула — словно витязи, охраняющие вход в Босфор.

Туристы высыпали на нос.

— София!

— Где? Нет, вовсе не София!

Издали все мечети близнецы. Знаменитый храм отличишь не сразу.

Мечети, казармы, стены крепости на правом берегу — это Скутари, азиатская часть Стамбула, Часть очень небольшая, почти всей своей массой Стамбул в Европе. Босфор тут оживленный, кишат катера, буксиры, набитые пассажирами водные трамваи, обшарпанные, видавшие виды.

Столица Византийского царства, древний Царьград, к воротам которого Олег прибил свой щит. Потом главный оплот оттоманских турок. От города Константина Стамбул получил в наследство громаду Софийского собора и, сделав ее мечетью, поставил как бы почетный караул — четыре статных минарета. Теперь мы уже видим это могучее строение. А высокий, из множества арок, виадук, пересекающий город, — водопровод IV века, свершение византийцев. Он заметен издалека, наросты узких старых домов силятся закрыть его, но напрасно!

Город-музей — вот первое впечатление от Стамбула. В наш век тут не создано ничего, что способно было бы затмить творения строителей прошлого. А они потрудились немало. Минареты, минареты, им нет числа, они придают Стамбулу вид лагеря воинов, ощетинившегося острой сталью. Приходят на память слова, которые велел высечь на своей гробнице Селим, один из первых султанов в Стамбуле:

«Здесь лежит тело мое, покрытое ранами, дух мой парит, ища новых битв».

Он живуч, дух Селима, он до сей поры будоражит кое-кого, зовет в поход, лязгает оружием… Но неужели мы не сойдем на берег в Стамбуле?

Турция принимает нас. Флаг вежливости, флаг с полумесяцем, уже плещется на нашей мачте. Теплоход поворачивает влево, он, кажется, намерен вспороть сушу, вонзиться в самую гущу минаретов и крыш. В ту же минуту серо-стальной клинок рассекает город надвое — клинок, имя которому Золотой Рог. Мы подходим к правому берегу этого залива-фиорда и отдаем швартовые.

Прохладный, пасмурный день. На берегу — зябко спешащие пешеходы в блеклых плащах, грузный, темносерый, с подтеками, дом, пристани катеров, пыльная площадь, линялые вывески над захолустными, неказистыми витринами лавок, тесный переулок, заворачивающий куда-то вверх, а над темными крышами — круглая, кирпичная Галатская башня.

Нас, как обычно, ждут автобусы. Что в Турции — политический тайфун или небольшой ветер?

В Стамбуле мы будем всего шесть часов, так ускоряются под конец темпы нашего путешествия.

Да, город-музей, первое впечатление оказалось правильным. Дом в современном стиле — редкость. Город старый, запущенный, бедный. Немытые окна. Облупившиеся стены. Заброшенный, истоптанный газон с чахлым деревцем. Тесный переулок лесенкой идет в гору — он выглядел бы поэтично, если бы не мусор, не грязная, словно закопченная коза, вяло одолевающая ступени. Похоже, с тех пор как столицей стала Анкара, Турции не под силу содержать огромный Стамбул.

Конечно, прежде всего к мечети Айя София. И вот мы у входа в храм. Снаружи он тяжел, громоздок — приплюснутое полушарие накрывает широкий, приземистый куб, изуродованный к тому же аляповатыми кирпичными подпорками. Может быть, они-то и портят вид! Или виноват я сам: не понял, не оценил великое творение зодчества…

Ругая себя на все корки, входишь внутрь — и разочарование тотчас же улетучивается.

Над головой свод гигантской арки высотой в 56 метров. Но это еще не самое замечательное. Дальше — обнесенный стенами простор. Да точно ли есть купол? Возможно ли было вообще перекрыть такое раздолье? Византийские мастера сумели это сделать. Купол — чудо техники, загадка для нынешних архитекторов и инженеров. Купол, который как бы парит в воздухе. От него отбегают, спускаясь к стенам, купола поменьше, все они пронизаны светом дня, сверкают, как люстра, подвешенная титанами.

Ее лучи отсвечивают на позолоченной мозаике, на разноцветных колоннах, поддерживающих галерею. Затейливыми переливами восточного ковра блещет храм. Суровые завоеватели поспешили замазать мозаику и роспись штукатуркой и написали на ней девяносто девять наименований аллаха, которые полагается знать и произносить правоверному. Теперь внутренняя отделка храма расчищена, восстановлена, мечеть стала музеем.

Самой большой не только в Стамбуле, но во всем мире считается мечеть Сулеймана, прозванного Великолепным. И здесь поражает высота и сила свода. Климат не позволял строить открытые мечети, как в Египте, но зато зодчие постарались заключить в пределах постройки как можно больше воздуха.

Еще просторнее и гораздо светлее в Голубой мечети султана Ахмеда, воздвигнутой в XVI веке. Вся она — огромный фонарь со множеством окон. Каскады куполов, голубые фаянсовые плитки на стенах, затейливо узорчатые рамы повествуют о вольнодумстве султана, нарушившего каноны предков. Изнеженный потомок воинов, требовавших у аллаха «чистой воды и тени под деревом», решил затмить великолепием храм Софии. Надо сказать, что султанские зодчие превзошли византийских, мечеть Ахмеда удалась на диво. Окружают здание шесть минаретов, тоже новшество, вызвавшее гнев духовного главы — муфтии. Даже у мечети Пророка в Мекке всего четыре минарета! «Нет, шесть!» — возразил не моргнув глазом султан и немедленно погнал гонца в Мекку с приказом быстро поставить недостающие два минарета.

Пышность мечети Ахмеда, однако, не чрезмерна, ажурно-тонкие минареты перекликаются с башенками на углах основного здания, похожими на маковки русских церквей. Одной стороной мечеть выходит на площадь Атмейдан, или Мясную. Некогда здесь стояли котлы, в них варили плов для янычар — султанской гвардии.

Подслеповатые дома площади взирают на блистательный букет минаретов Голубой мечети робко и как будто со страхом. Так по крайней мере кажется приезжему, когда он вызывает в памяти читанное: кровь, пролитую во имя богов властолюбия и жадности, стоны невольничьего рынка, духоту фанатизма и грубой, награбленной роскоши.

В залах старого дворца султанов — Топ-Капы — искрящиеся горы сокровищ. И хотя рубины, аметисты, топазы на золотых рукоятках сабель, на седлах, на шлемах подлинные, — все это кажется дешевым, театральным реквизитом, такой потерей вкуса и меры страдали деспоты Оттоманской Порты.

Дворец Топ-Капы — в сущности городок. В отдельном здании размещался гарем, тут две сотни комнат, двадцать обширных залов, десятки бассейнов. Султан Ибрагим провел здесь, среди одалисок, почти все свои дни. Он оставил двести детей.

— Единственное, что он сделал для Турции, — с усмешкой говорят стамбульцы.

Вот уже четыре десятилетия, как гарем заполнен многоязычными полчищами туристов. Давно умер последний султанский евнух, автор мемуаров, которые поныне дают доход книжным дельцам. Чередование самодержцев оборвано народом, победные знамена Ататюрка возвестили обновление Турции, торжество прав человека.

Однако этот вешний поток заглох, остановился. Ловкие демагоги и стяжатели, взявшие лозунги демократии для прикрытия, надолго пустили его в узкие, темные каналы. Вот почему в Стамбуле, на его расхлябанных, ухабистых, неметеных улицах, приезжего преследует странное ощущение.

Да точно ли умерла султанская Турция? Вот-вот загрохочет по мостовой кортеж монарха, сопровождаемый янычарами… Видение навязчиво, я стараюсь отделаться от него.

Может быть, всему виной покой Топ-Капы, расшитые самоцветами одежды и парадная сбруя, сияющая под стеклом?

Флаги на фасадах, воинский патруль напоминают о вчерашних событиях, потрясших страну. Вот бы побеседовать с теми дорожными рабочими, которые закусывают на обочине каштанами и хлебом! Но это невозможно.

Бульвар Ататюрка — тощая зелень, два ряда ветхих зданий — сутуло ныряет под горделивую арку византийского виадука. Еще минут десять хода — и мы за стеной Стамбула. Тут чирикают птицы, весело зеленеет трава, белеют ромашки. Город кончился, за свою долгую жизнь он так и не нашел в себе сил перейти рубежи, проведенные еще византийцами.

«Истанбул», — написано на дорожном указателе, у древних ворот, сложенных из многопудовых глыб.

Огибая город, мы едем к Босфору, затем по набережной, а слева тянется, зияя проломами и воронками, византийская стена — работа гигантов. Она так толста, что многие стамбульцы проделали в ней пещеры и поселились в них. Там и тут чернеют окошки врезанных в стену жилищ.

Мы у причала. Программа экскурсии исчерпана.

…Теплоход рассекает свинцовую воду Босфора. На холмистых зеленых берегах — селения, спадающие уступами, нарядные виллы посольств, турецкой чиновной и денежной знати. Кирпичные гаражи, похожие на форты, холеные сады, золотые прожилки дорожек, бегущих к узорчатым беседкам, купальни, яхты.

На вершину холма змейкой вползла старинная стена, прищурилась амбразурами круглая, зубчатая башня, Босфор сузился, вот-вот сомкнутся две части света, разорванные здесь силами земли. Но нет, берега расходятся опять. За мысом вековые деревья парка, теннисный корт, опрятное здание пансиона. В его широких окнах гаснет киноварь заката.

Наконец, берега Босфора, черные в надвинувшихся сумерках, поплыли в стороны, а впереди раскинулась необъятная даль Черного моря.

Последние мили пути.

Сегодня на карте с маршрутом у входа в музыкальный салон нет обычного бюллетеня. Но мы, морские волки, определяем на глаз: ветер четыре балла, волнение— три. Волны мягко шлепают о борт, поздравляя нас с возвращением домой. Ленточкой финиша протянулся на горизонте берег Родины.

Навстречу озабоченно спешит катер. На нем наши паспорта, деньги в обмен на судовые боны, наши билеты, заказанные еще в далеком Индийском океане, по радио.

Пограничники, сотрудники Одесской таможни… Завидев их, никуда не уезжавших, мы ощущаем близость дома как-то осязаемо остро. А они, верно, завидуют, разглядывая туристов, покрытых загаром тропиков, наши чемоданы в экзотическом уборе наклеек, наши авоськи с кокосовыми орехами. Во всяком случае, мне хочется, чтобы завидовали.

Мы спускаемся на берег, замечательно прочный берег, удивительно свой. У тележек с мороженым, как гордые изваяния, в белых халатах стоят продавщицы. Они не зазывают нас ни голосом, ни улыбками, ни звоном колокольчика. Мы идем, улыбаясь красавице Одессе, идем с жадным, мучительным ожиданием расспросов.

Мы немного не те самые люди, которые без малого два месяца назад съехались, слетелись на посадку во Владивосток со всех концов Отечества.

Мы стали богаче: мы встретили множество друзей и отныне будем всегда чувствовать их взгляды из далеких стран, которые теперь и понятнее и ближе.