Наш «москвич» бежал по пыльной, тряской дороге. Позади временная пристань, плавучие краны и нагромождения грузов, впереди неровное поле и в пылевой дымке очертания каких-то распластанных строений и заборов. В стороне, на высокой насыпи, приземистое здание с высокой дымящейся трубой — водоносная станция. Зачем труба? Это местная специфика: воду надо подогревать, поскольку водопроводные трубы проложены в мерзлых грунтах.

Деревянные почерневшие домики и покосившиеся заборы; рядом большое из красного кирпича здание кожевенно-обувного комбината, непривычно приподнятое над землей на тонких столбиках. И это опять виновата она, вечная мерзлота. На берегу речной протоки здание электростанции, напоминающее устаревший неуклюжий пароход. Это первое в мире крупное промышленное здание, построенное на вечной мерзлоте, успешно эксплуатируемое уже больше четверти века.

На фоне деревянных строений города резко выделяется широкая, покрытая асфальтом улица — проспект Ленина. Трех-, пятиэтажные жилые дома, гостиница, театр придают проспекту стройность современного города. На краю площади, перед зданием филиала Академии наук, старинная деревянная башня, одна из сторожевых башен крепости, возведенной в XVII веке. Проспект Ленина по мосту пересекает искусственный канал, на котором якутяне катаются летом на лодках, а зимой на коньках. Канал широкой дугой прорезает город, а на его берегу также в виде дуги протянулся проспект Мира — вотчина студентов. Здесь возвышаются белое здание технического факультета и стены строящегося главного корпуса Якутского университета. На проспекте можно увидеть цепочку ивовых кустов — первая попытка озеленить город.

К проспекту Ленина примыкают благоустроенные кварталы, за ними тянутся улицы без покрытия с деревянными домами. Якутск разбросан, и каменные здания выделяются на фоне деревянных домишек, как пришельцы из другого мира. Многие старые дома перекосились, заборы изогнулись, ворота накренились. Виновница этого все та же вечная мерзлота, которая долгие годы не покорялась строителям, разрушала знания и дороги.

Некоторые улицы замощены брусчаткой — деревянными чурками из лиственницы, уложенными торцом. Еще в 1960 году все центральные улицы имели такое покрытие, но теперь они заасфальтированы, и через несколько лет брусчатка, видимо, станет музейной редкостью. Тем не менее дорожники не успевают за темпами развития города и не в состоянии заасфальтировать все улицы.

Пыль остается одним из самых неприятных сюрпризов Якутска. Первое, что чувствует человек, попавший в Якутск летом, — это запах пыли, едкий, удушливый. Очень жаркое и сухое лето высушивает верхний слой пылеватых суглинков. Проходящие машины постоянно поднимают клубы пыли. От этого город кажется серым. Этот цвет особенно стоек потому, что на улицах нет ласкающей глаз зелени. Мерзлота здесь служит козлом отпущения: все сваливают на нее, хотя вокруг Якутска много деревьев.

Но недолго осталось ей властвовать, пыль вынуждена с каждым годом сдавать позиции. Якутяне ведут широкое наступление и верят, что в ближайшие годы они победят пыль, исчезнут покосившиеся заборы и домики, зазеленеют вдоль улиц деревья.

Якутску более трехсот лет. Он был основан в 1632 году отрядом енисейского казацкого сотника Петра Бекетова, заложившего острог, который стал ядром города. В дореволюционное время Якутск был военно-административным и торговым центром Северо-Восточной Сибири, оставаясь при этом небольшим деревянным городком. Известность получил как одно из самых отдаленных мест ссылки политических заключенных. Здесь отбывали ссылку или ожидали отправления в еще более глухие места Н. Г. Чернышевский, В. Г. Короленко, Г. К. Орджоникидзе, Г. И. Петровский, Е. М. Ярославский. Их именами названы главные улицы.

Бурный рост города начался лишь в пятидесятых годах нынешнего столетия, особенно после открытия в Якутии богатейших залежей алмазов. Город растет на глазах, меняет очертания с каждым годом. Уже освоены методы строительства на вечной мерзлоте многоэтажных каменных домов, созданы заводы, научно-исследовательские институты, открыт университет — самый северный в нашей стране.

За городом на фоне леса контрастно выделяется белое трехэтажное здание Института мерзлотоведения. Немного в стороне старое одноэтажное здание института, далее — наполовину спрятавшийся в зелени домик. На его пороге нас встретила жена Кирилла Елена с сыном Валей. Они активные помощники нашего автопробега. Георгий удивился: около дома пышные заросли боярышника, березки, сосны, полевые цветы, совсем как в Подмосковье. Где же вечная мерзлота? Или на территории института ее нет? «Мерзлота есть, и завтра сможешь не только посмотреть на неё, но и потрогать руками», — заявил Кирилл.

Жарко, термометр показывал в тени 26°. Сухой, знойный воздух без дуновения ветерка. Климат в Центральной Якутии резко континентальный. Годовая сумма осадков здесь около 200 миллиметров, в три раза меньше, чем в Москве. И если бы не мерзлота, здесь была бы засушливая зона. Только многометровая толща мерзлых грунтов удерживает влагу в верхнем оттаивающем слое, не давая ей возможности проникнуть глубже и уменьшая испарение (чем холоднее поверхность земли, тем медленнее происходит испарение!). Это и позволяет зеленеть лесам и лугам.

Изнывая от жары, трудно поверить, что зимой в Якутске бывают жестокие морозы. Но факты — вещь упрямая. Кто не знает, что Якутск — одно из самых холодных мест в СССР! Долгие годы считалось, что полюс холода находится недалеко от Якутска, в Оймяконе. И хотя позже было доказано, что в действительности полюс холода находится в Антарктиде, упоминание о якутских морозах вызывает у многих дрожь. Подумать только: в Якутске мороз достигал 64°, в Верхоянске — 68, а в Оймяконе; аж — 71°. Но такие морозы пугают обычно лишь жителей Европейской части Союза. «Как вы там живете, бедные!» — часто говорят они при встрече с якутянами.

Нельзя сказать, чтобы якутянам особенно нравились морозы, но они их не боятся и считают свою суровую зиму приятнее московской с оттепелями. Морозы в Якутии переносятся легко: якутский пятидесятиградусный мороз можно приравнять к московскому двадцатипятиградусному. Школьники и при таком холоде устраивают игры на переменах. Когда Валя начал ходить в первый класс местной школы, до которой было полтора километра, его одевали в ватные брюки и кутали во множество шарфов. Но вскоре он запротестовал: «Так здесь никто не ходит» — и от ватных брюк отказался. И, несмотря на уговоры, выскакивал во время перемен на улицу без пальто. От занятий при температуре ниже 52° освобождаются лишь ученики начальной школы; начиная с пятого класса ребята бегают в школу при любом сильном морозе.

В чем же причина того, что якутские морозы переносятся легко? Прежде всего в том, что при сильных морозах, как правило, нет даже малейшего дуновения ветра. Кроме этого, в течение значительной части зимы влажность воздуха небольшая, а, как известно, сухой воздух хороший теплоизолятор. Поэтому в самый сильный мороз можно выйти на улицу в одной рубашке и в течение одной-двух минут не ощущать особенного холода. Неприятности зимой доставляют лишь туманы, которые бывают часто в декабре — январе при морозах ниже 50°. Туманы особенно густы в городе, где частицы пыли и дыма становятся дополнительными центрами кристаллизации переохлажденной влаги. Из-за тумана не видно противоположной стороны улицы, и машины движутся днем с зажженными фарами. При сильных морозах почти вся влага в воздухе вымерзает и выпадает в виде инея. Поэтому, когда уменьшается мороз и исчезает туман, кажется, что стало тепло.

В Якутске очень много солнечных дней и летом, и зимой. А когда светит солнце, настроение улучшается. Несмотря на мороз, люди выходят на улицы погулять. В феврале, когда температура в дневное время поднимается выше —35°, появляются лыжники. В марте солнце пригревает настолько, что даже в тридцатиградусный мороз снег на крышах подтаивает и образуются сосульки. Основная масса снега под действием солнечных лучей и ветра в марте и апреле испаряется. И только незначительная часть его в конце апреля — начале мая тает.

После разговоров о якутской зиме захотелось полнее насладиться летом и теплом. Решили начать осмотр окрестностей города и искупаться. Поехали по лесной дороге. Кругом виднелись песчаные бугры и холмы, на которых росли приземистые сосны, многие из них причудливо изогнулись. Как будто сосновый лес, но нет, что-то в нем особенное. Стоп, вылезли! Чем же отличается этот лес от сосновых боров Подмосковья? Прежде всего величиной деревьев. Нет великанов-сосен, стволы неуклюжие, изогнутые, как бы придавленные. И кажется, что эти деревья старенькие-престаренькие и им пришлось прожить нелегкую жизнь. В лесу чувствуется сухость. Поблекшая хвоя на ветках, прожухлая хвоя на земле, сухой песок. Душно, нет лесной прохлады.

Между холмами тесно прижались друг к другу тоненькие лиственницы. Их хвоя издали казалась нежнозеленой, но, когда мы подошли ближе, убедились, что тоненькие иголочки блеклые, им не хватает влаги. Под ногами ковер брусничника с жесткими листиками. Через два месяца он покроется яркими ягодами. Лес не сплошной, много полян с начавшей желтеть травой, заболоченных котловин с кочками мха. На опушках леса белели стволы берез, зеленели кусты боярышника. Из-за деревьев выглядывали дачи якутян и арки с надписью: «Добро пожаловать» — пионерские лагеря. Кое-где пейзаж испорчен огромными заборами не в меру ретивых дачевладельцев. Небольшие леса в окрестностях Якутска— излюбленное место отдыха горожан.

В заболоченных озерах барахтались ребятишки, несколько мальчиков удили. За озером виднелись теплицы опытного хозяйства Якутского сельскохозяйственного техникума. Дождевальная установка забирала воду из озера и разбрызгивала ее на саженцы капусты.

В Якутске выращивают капусту, огурцы, помидоры, редиску, лук. Редиска достигает размера кулака и редко бывает деревянистой или пустой внутри. Солнца и тепла хватает для того, чтобы помидоры созрели и покраснели на кусте, что не каждое лето удается даже под Москвой. Но на пути массового развития овощеводства стоят два препятствия: засуха и заморозки в начале и в конце лета. Если с засухой можно справиться относительно легко, применяя искусственное орошение, то борьба с заморозками стоит немалых усилий. Поэтому выращивание огурцов и помидоров удается далеко не всем любителям.

Пыльная грунтовая дорога вилась среди полей. Еще одно поле, засаженное капустой, рядом картофель, далее чахлые ростки кукурузы и пшеницы. Здесь пытались выращивать популярные зерновые культуры, хотя, по заверениям скептиков, стоимость местной пшеницы в несколько раз больше стоимости той, которая завезена из более южных районов Сибири с учетом транспортных издержек. Правда, перед нами расстилались поля опытного хозяйства, поэтому удивляться не приходилось. С научной целью, вероятно, следовало бы сажать в Якутске не только кукурузу, но и виноград. Разве плохо, если удастся вырастить морозоустойчивые сорта? Хуже, когда такие эксперименты производятся на колхозных полях.

Об одном из таких курьезов якутяне вспоминают с иронией до сего времени. В Якутском филиале Академии наук исследовались биологические процессы в растениях, корни которых находятся в мерзлых почвах, что важно для выращивания морозоустойчивых культур. Чтобы во время экспериментов регулировать биологические процессы и рост растений, были сделаны приспособления для охлаждения и подогрева грунта. На таком искусственном участке была выращена прекрасная кукуруза. Кто-то из научных работников решил похвастаться успехами и пригласил гостей. Кукуруза гостям понравилась. Гости расхвалили «достижения» филиала в выращивании кукурузы, и широкая реклама донеслась до колхозов. Там тоже попытались выращивать кукурузу на полях, забыв об электрическом подогреве грунта, и, конечно, потерпели фиаско.

Выехали на шоссе Якутск — Покровск. Под колесами асфальт, нет тряски, нет пыли. Красота! Вот так бы ехать до самой Москвы, но кусочек асфальта быстро кончился, и мы опять попали на грунтовую дорогу. За нами вздымались огромные клубы пыли, и, как только машина немного замедляла бег перед очередной колдобиной, пыль догоняла машину и проникала внутрь.

Недалеко от дороги на равнине одиноко возвышался правильной формы бугор высотой около 10 метров, похожий на древний могильник. Таких холмов в Якутии много, и созданы они не людьми, а природой. Это булгунняхи. Внутри них мерзлое земляное ядро, насыщенное линзами льда, которые бывают иногда очень крупными.

Булгунняхи образуются на месте исчезающих озер и в понижениях, где имеются талые водонасыщенные грунты. При их промерзании зимой с поверхности грунтовая вода в пониженной части котловины оказывается в своеобразном замкнутом сосуде. Она стремится разорвать стенки сосуда так же, как вода, замерзшая в закупоренной бутылке. Наиболее слабое место — в центральной части котловины. Давление воды вспучивает здесь верхний промерзающий слой грунта, и она занимает освободившееся место. При дальнейшем промерзании процесс повторяется, бугор растет, а внутри него накапливается лед, который за лето не успевает растаять. Новая зима, и, если к основанию бугра продолжает поступать вода, бугор увеличивается.

Поднялись на вершину булгунняха. Его склоны покрыты обычной травой, и не верилось, что под ногами упрятан лед. Да и вообще трудно было поверить, что кругом вечная мерзлота. Палило солнце, шумела тайга, скоро должна была заколоситься пшеница, а снизу трехсотметровая толща мерзлых грунтов. Только на какой-нибудь метр-два с поверхности оттаивает почва, питающая корни растений, а ниже царит вечный холод.

Наконец добрались до долгожданной реки и с наслаждением бросились в прохладную воду. Перед нами расстилалась широкая протока с зеленым бордюром ивовых зарослей. Основное русло Лены скрывалось островами. Часть кустов была залита водой. Говорили, что в верховьях реки выпали сильные дожди и вода поднялась непривычно высоко для второй половины июня.

Второй день нашего совместного пребывания в Якутске начался с посещения Института мерзлотоведения Сибирского отделения Академии наук, работники которого изучают мерзлые толщи земной коры, свойства мерзлых грунтов и другие вопросы, связанные с мерзлотой. В кабинете директора института Павла Ивановича Мельникова висит большая карта. Около половины территории Советского Союза на ней покрыто штриховкой — это зоны распространения мерзлоты, они занимают более 10 миллионов квадратных километров.

Павел Иванович рассказал последние новости мерзлотоведения. Еще недавно считалось, что самая большая мощность многолетнемерзлой толщи — около 700 метров — на севере Якутии и на Таймырском полуострове. В последнее же время обнаружены места с еще большей мощностью в северной части Читинской области. В районе хребта Удокан мерзлая толща достигает 900 метров. Получены уникальные данные о глубоком охлаждении земной коры в верховье реки Мархи, южнее Полярного круга. Там горные породы имеют отрицательную температуру до глубины 1500 метров! Предполагается, что такое небывало глубокое охлаждение связано с циркуляцией сильно минерализованных охлажденных подземных вод.

Увеличивается или уменьшается мощность мерзлоты? Точных данных еще нет. Доказано, что в некоторых местах образуются новые толщи мерзлых пород, а в других мерзлые грунты оттаивают. Все зависит от условий теплообмена. Так, например, если на значительном участке заболоченной территории произвести осушительные работы и удалить растительный покров, то условия для прогрева грунтов летом значительно улучшатся и мощность мерзлой толщи постепенно уменьшится. Если осушить глубокое озеро, под дном которого находится талик, то талые грунты начнут интенсивно промерзать. Якутские морозы способны проморозить за зиму слой талых грунтов мощностью до 8 метров, летом же протаивает только верхний двухметровый слой, поэтому в последующие зимы мощность мерзлого слоя увеличивается.

Условия теплообмена на поверхности земли не остаются неизменными. Меняется климат, перемещаются берега рек, растут новые овраги, происходят лесные пожары. Большие изменения в условия теплообмена вносит хозяйственная деятельность человека. Все это меняет температурный режим и мощность многолетнемерзлой толщи.

Летом в институте тихо и пусто. Большинство сотрудников добывает первичные сведения о мерзлоте в труднодоступных таежных дебрях и тундре. Исследования ведутся также на шахтах и стройках. В институте остались лишь те, кому нельзя прерывать экспериментальные работы или надо продолжать теоретические исследования.

Вблизи здания института разместилась подземная лаборатория механики мерзлых грунтов. Вошли в небольшой домик, надели телогрейки и, открыв еще одну дверь, спустились по лестнице. Два поворота — и по бокам увидали белые шапки инея. Еще несколько маршей вниз — и мы попали в длинный коридор, вдоль стен которого стояли полки с глыбами льда и кусками мерзлых грунтов. По бокам коридора небольшие комнатки с приборами. На улице жара, а здесь мороз 3°. Такую температуру имеют окружающие мерзлые грунты, поэтому и в лаборатории она поддерживается без холодильных машин. Температура в подземной лаборатории в течение года почти не меняется, так как сезонные колебания температуры грунтов на глубине 10–15 метров, где размещена лаборатория, практически затухают.

В лаборатории изучается прочность льда и мерзлых грунтов, испытываются модели фундаментов. Вот лежит балка, вырезанная изо льда. Осторожно встаешь на эту балку посередине, она не ломается и не прогибается. Рядом такая же балка, на которой лежат две небольшие гири, сильно изогнулась. Гири, оказывается, находятся на балке уже полгода. За это время лед деформировался. Так же постепенно изгибаются и балки из мерзлого песка и глины. Цилиндрические образцы под действием прессов сплющиваются, превращаясь в своеобразные бочонки и даже лепешки. Лед и мерзлые грунты выдерживают очень большие кратковременные нагрузки, и в то же время они могут медленно «течь» при значительно меньших длительных нагрузках. Этим и объясняется то, что фундаменты на мерзлых грунтах или на льду медленно погружаются.

Нижнее отделение лаборатории — это огромный зал со сверкающими кристалликами льда на стенках и потолке, который не имеет креплений. Кругом натуральная мерзлота, ее можно не только рассматривать, но и трогать руками. Подземный зал площадью более 300 квадратных метров сооружен в мерзлых песках бывшего дна реки. Здесь когда-то протекала Лена и намыла песчаные острова, которые затем промерзли. На стенах видны полоски слоев намыва, вмерзшие кусочки древесной коры и веток.

Подземный зал построен для проверки теоретических расчетов, доказывающих возможность строительства в мерзлых грунтах больших подземных сооружений и складов без искусственного крепления. Такого рода склады применяются в Якутии давно, правда, пока в виде относительно нешироких коридоров и небольших камер. Это естественные холодильники, в которых хранят мясо и рыбу. В ближайшие годы в Якутске будет построен механизированный подземный склад-холодильник.

В углу подземного зала два лаборанта вырезали из кусков мерзлых грунтов образцы для испытаний. Делали они это под музыку: рядом с ними на столике стоял маленький транзисторный радиоприемник. Георгий в недоумении.

— Как, под землей работает приемник? Ведь давно известно, что земля плохо проводит радиоволны. Например, одесские партизаны, скрывавшиеся в катакомбах в годы Великой Отечественной войны, были поэтому лишены связи с внешним миром.

Да, в одесских катакомбах нечего и пытаться слушать радио, не будет работать радиоприемник и в Московском метро. Но там же нет вечной мерзлоты.

В последние годы возникла научно-техническая проблема, связанная с распространением радиоволн в районах вечной мерзлоты. Мерзлые грунты почти не проводят электричества, являясь совершенным диэлектриком, но радиоволны они проводят великолепно. В подземной лаборатории на пятнадцатиметровой глубине радиоприемник звучит почти так же уверенно, как и на поверхности.

То, что мерзлые грунты хорошо проводят радиоволны, приносит много хлопот радистам. Длинные и средние радиоволны в обычных условиях распространяются над земной поверхностью, частично отражаясь от нее. В районах же вечной мерзлоты они как бы проваливаются в мерзлый грунт, образуя плоские волны, отсасывающие энергию вниз. И как результат радиус действия радиостанции уменьшается в три-четыре раза, а это значит, что для устойчивой связи мощность станции необходимо увеличить во много раз.

Но, как говорит пословица, «нет худа без добра». Проводимость радиоволн используется уже для зондирования и определения мощности мерзлых толщ. Появились также идеи использовать эти толщи как естественные подземные волноводы для передачи сигналов. Пока это только идеи, но разве нельзя пофантазировать?

В Ледовитом океане плавает атомная подводная лодка. Она оторвана от внешнего мира и, для того чтобы установить радиосвязь, должна всплыть. Обязательно ли всплывать, если мерзлота обнаружена под дном арктических морей? Лодка опустится на дно, погрузит свои щупальца в мерзлоту, и побегут радиосигналы по мерзлым слоям земной коры.

…Покидали подземный дворец по крутой лесенке мимо огромного рычажного пресса, вдавливающего в мерзлый грунт сваю. В глаза бросился огромный замок на маленькой двери. И тут сопровождающий нас научный сотрудник рассказал нам интересный случай, при этом лицо его расплылось в улыбке. Что здесь смешного?

Среди сотрудников института много молодежи. Молодежь прекрасно работает, но разве можно упустить случай пошутить друг над другом? В институте появился новый сотрудник — высокий неповоротливый парень, назовем его Петей. Он был старательным и способным. Любили его и в компании (он не мешал другим). Одну лишь странность замечали за ним — повышенную мнительность и боязнь заболеть. Достаточно было кому-нибудь чихнуть, как Петя выхватывал платок и прятал в него свой нос.

Однажды Пете поручили работу в подземной лаборатории, вблизи от двери с замком. Что хранилось за нею, он не знал. В конце рабочего дня он зашел в другую лабораторию, где изучались свойства грунтов с помощью гамма-излучения.

— Петя, что это с тобой сегодня? — невинным голосом спросил его друг Иннокентий.

— А что?

— Подойди-ка сюда.

Петя подошел к счетчику радиоактивных излучений. В счетчике загорелись красные лампочки.

— М-м-да, — промычал Иннокентий.

— А в чем дело? — уже. с некоторой тревогой в голосе спросил Петя.

— Где ты сегодня работал?

— В подземной лаборатории.

— Около маленькой двери? Да? Подойди-ка еще раз.

Счетчик снова начал мигать лампочками. Иннокентий повернулся к другому сотруднику, покачал головой и что-то объяснил жестами. Тот тоже кивнул головой и успокаивающим голосом сказал:

— Петя, не волнуйся, это не смертельно!

Петя с недоумением перевел взгляд с прибора на товарищей. Действительно, каждый раз, как только он подносил руку к прибору, счетчик щелкал. Стоило убрать руку, прибор замолкал. Иннокентий пояснил, что Петя вероятно подвергся облучению. Но Петю тут же успокоили: ничего страшного, медицина делает чудеса и его, конечно, спасут. Парень не на шутку разволновался и решил бежать к врачам. Иннокентию понадобилось немало усилий, чтобы убедить Петю в том, что с ним пошутили. А секрет был прост: в тот момент, когда Петя подходил к счетчику, Иннокентий незаметно подносил к чувствительному датчику свои ручные часы со светящимся циферблатом. Радиоактивность их ничтожна, но датчик настолько чувствителен, что ее улавливает.

Теперь Петя делает вид, что вовсе не боится болезней.

После посещения института решили внимательнее осмотреть город, увидеть своими глазами результаты работы мерзлотоведов. Вот знакомый проспект Ленина. Рядом с новыми многоэтажными домами стоят старые двухэтажные кирпичные, где размещаются ректорат университета и республиканская библиотека, одноэтажное здание гастронома. Что в них особенного?

Для большинства жителей — ничего, для немногих — многое! Это дома дореволюционной постройки. Вскоре после окончания строительства они начали разрушаться и были покинуты. Как только прекратилось отопление домов, прекратились и их деформации. После революции было несколько попыток отремонтировать дома, но каждый раз после ремонта они снова начинали разрушаться. Тогда за дело взялись мерзлотоведы, и дома удалось спасти.

Какое же лекарство было применено? Теперь оно известно всем строителям и кажется совсем простым. Дома разрушались потому, что мерзлые грунты под ними оттаивали и фундаменты «тонули». Что нужно было сделать, чтобы дома стояли? Не допускать протаивания грунтов под фундаментами. А как это можно сделать? Надо использовать тот холод, которого в этих краях избыток.

Старые полы в домах разобрали, сделали новые, теплые, приподнятые над землей с таким расчетом, чтобы между поверхностью земли и низом полового перекрытия было свободное пространство. В наружных стенах против этого пространства сделали отверстия, через которые в зимнее время свободно проходит под пол холодный воздух, надежно промораживающий грунты в основании дома. Летом грунт под домом оттаивает мало, фундаменты опираются все время на мерзлый грунт. Проваливаться им некуда, и дом стоит надежно. Теперь по такому принципу строится большинство домов. Он получил название «Метод строительства с сохранением мерзлого состояния грунтов основания».

Внешне дома, построенные по такому принципу, мало чем отличаются от своих собратьев в Москве. В глаза бросается только одна небольшая деталь: дома слегка приподняты над поверхностью земли и стоят на столбах. Люди, не искушенные в вопросах строительства на мерзлых грунтах, попав в Якутск, часто с недоумением спрашивают: «Почему на главной улице под домами какие-то щели?» Что ж, видимо, пора архитекторам подумать над тем, как спрятать от глаз эту деталь.

В Якутске впервые в мировой практике начали строить дома на железобетонных сваях, вмороженных в грунт. Чтобы установить обычный фундамент, надо сначала вырыть котлован. Копать котлован в мерзлом грунте тяжело. Ученые придумали, как установить фундамент без трудоемких земляных работ. От парового котла по шлангам подается горячий пар в специальную иглу (металлическую трубку с наконечником). Мерзлый грунт протаивает, и игла погружается. Через несколько часов образуется своеобразный колодец, заполненный жидким грунтом. В этот колодец с помощью крана опускают железобетонную колонну сваю. Запас холода в окружающем мерзлом грунте большой, поэтому через месяц-два теплый грунт вокруг сваи замерзает и она надежно смерзается с окружающим массивом. Такой фундамент может воспринять огромную нагрузку. Под зданиями установлены сваи, рассчитанные на большую нагрузку.

Осмотрели любопытный исторический памятник. В одном из дворов на проспекте Мира почерневшее от времени бревенчатое здание с мемориальной доской: «Колодец Шергина». Внутри здания деревянный коловорот, двойные крышки, закрывающие сам колодец, на стене схема колодца и описание его истории. Служащий Русско-Американской компании Федор Шергин в 1828 году решил вырыть в Якутске колодец для воды. Копали, копали, а воды в колодце все не появлялось: в боковых стенках и на дне колодца грунт был мерзлым. Сведения об этом дошли до Российской академии наук, которая обратилась к Шергину с просьбой продолжать проходку колодца и проводить замеры температуры грунтов. Проходить колодец было тяжело. Работы можно было выполнять лишь зимой, когда плотность воздуха на поверхности была больше, чем в забое, и поэтому обеспечивалась естественная вентиляция.

Работы по углублению колодца продолжались восемь лет. В 1836 году глубина колодца достигла 116 метров, но воды все не было, не осталось у Шергина и денег для дальнейших экспериментов. Он прекратил рытье, но колодцу суждено было стать знаменитым. В 1842–1845 годах академик А. Ф. Миддендорф провел детальные геотермические наблюдения в колодце Шергина и экспедиционные исследования вечной мерзлоты в различных районах Восточной Сибири, на основании которых были получены первые достоверные сведения о мощности и температурном режиме мерзлых толщ.

Сейчас известно, что под мерзлой толщей в Якутске скрыты неисчерпаемые запасы воды. Эта вода с помощью артезианских скважин используется практически. Шергин мог бы иметь в своем колодце воду, но для этого ему надо было углубить его до 340 метров! Только на этой глубине обнаружен в Якутске верхний водоносный горизонт.

Одна из центральных улиц Якутска, Дзержинского, для проезда закрыта: строится городская канализационная сеть. Построить водопровод и канализацию в условиях мерзлоты — дело не простое. Обычно водопроводные и канализационные трубы зарываются в грунт на глубину, превышающую сезонное промерзание. Этим они полностью предохраняются от замерзания в них жидкости, поэтому вопросы теплового взаимодействия труб с окружающими грунтами никого не интересуют. В Якутске же этот вопрос приобретает первостепенное значение. Налицо диалектическое единство и борьба противоположностей. С одной стороны, чтобы обезопасить трубопроводы от промерзания, приходится водопроводную воду и фекальные жидкости подогревать. Чем больше подогреть, тем, казалось бы, надежнее будут работать водопровод и канализация. Но с другой стороны, подогрев— это лишние затраты, это угроза для устойчивости домов, построенных по принципу сохранности грунтов основания в мерзлом состоянии. Приходится балансировать как на лезвии ножа. Не догреешь — плохо, перегреешь — еще хуже. Канализационные трубы укладываются в специальном подземном тоннеле и надежно теплоизолируются. Сам тоннель охлаждается вентиляцией холодного воздуха. Таким образом, легко регулировать тепловой режим трубопровода, не боясь недогреть или перегреть.

…Из Якутска автомобильные дороги уходят в трех направлениях: на юг идет шоссе Якутск — Покровск, по которому вчера мы ездили купаться, на север — дорога в Намцы и на восток — в Вилюйск. Чтобы получить более полное представление об окрестностях города, надо прокатиться по этим дорогам. Для начала выбрали Вилюйский тракт. Вот и город уже позади. Перед нами расстилалось плато — коренной берег Лены. Влево и вправо уходили цепочки горных склонов. Около дороги, плавно поднимающейся по ущелью, возвышались крутые высотой до 50 метров оголенные склоны. В одном из них будет построен подземный склад-холодильник. Далее виднелись более мягкие склоны, поросшие лесом. Это и излюбленное место лыжников.

С горы Якутск виден как на ладони. Широко раскинулись не всегда правильные кварталы домов, блестели озера, желто-зелеными пятнами на рыжем фоне выделялись леса, расположенные на широкой ленской террасе. За городом испещренная полосами сизая лента — Лена с островами, отмелями и протоками. И совсем на горизонте цепочка возвышенностей — противоположный коренной берег Лены. До него от нас около 30 километров.

Дорога нырнула в тайгу. Океан леса на сотни километров. Деревья резко отличались от тех, которые мы встречали около города. Не видно было сосен, березки, маленькие, тоненькие, одиноко стояли у дороги, царствовала же лиственница. Деревья небольшие, молодая хвоя еще пышная и зеленая. Через месяц она начнет увядать и к началу сентября приобретет золотистый цвет. К этому времени таежные просторы расцвечиваются в золотистые, огненно-рыжие и пурпурные цвета. Дорога плохая, используется она лишь как автозимник, это значит, что ездят по ней только зимой, когда замерзают ручьи и болота. Надо поворачивать назад, так как до ближайшего селения Бердигястяха нам не добраться: до него более ста километров.

Полевыми дорожками вдоль цепочки озер, разместившихся перед коренным берегом, добрались до шоссе Якутск — Намцы. Невдалеке от нас виднелся аэропорт. В небе одновременно кружились три самолета, ожидая очереди на посадку. На огромной территории Якутии, которая занимает седьмую часть территории Советского Союза, дорог еще мало и единственное средство сообщения летом со многими населенными пунктами-самолеты. Они прочно вошли в быт жителей Якутии, стали привычным средством передвижения, пожалуй таким же, как для городских жителей такси. А вот железной дороги многие местные жители еще никогда не видели. Таковы контрасты Якутии.

В 20 километрах от города рабочий поселок судоремонтников Жатай. Здесь ремонтируются суда, плавающие по Лене. Поселок разместился на берегу реки. Вдали на севере виден большой мыс, знаменитый тем, что в нем скрыты залежи бурого угля. Кангаласская шахта снабжает углем жатайский завод, Якутск, Покровск.

За ужином снова возник разговор о якутской зиме. Вспомнили об интереснейшем явлении. Воздух в Якутске, особенно зимой, настолько сух, что совершенно не проводит электричества, и из-за этого происходят любопытные случаи электризации людей. Человек становится наподобие лейденской банки носителем высокого электрического потенциала. Наэлектризовываются и вещи. Сидишь за столом и пишешь, затем приподнимаешь руку, вместе с нею, точно приклеенный, поднимается лист бумаги. Кладешь его, придерживая другой рукой, по он снова поднимается, на этот раз вместе с левой рукой. За счет трения руки по бумаге в человеческом теле и в бумаге возникают противоположные заряды, которые по законам физики притягиваются.

Если пройти по паркетному полу в валенках, чуть волоча ноги для большего трения, и затем протянуть руку к радиатору водяного отопления, то между рукой и радиатором проскакивает видимая искра, слышится треск, а сильный укол в руку, как при прикосновении к оголенным электропроводам, невольно заставляет ее отдернуть. Любопытно, что различным людям свойственны разные потенциалы электризации. В Институте мерзлотоведения есть несколько сотрудников, приобретающих особенно высокий электрический потенциал. В зимнее время они с опаской обходят радиаторы, сейфы и другие металлические предметы. При встречах эти наэлектризованные люди даже избегают подавать руку, так как это сопряжено с малоприятным электрическим разрядом.

Это явление невольно напоминает о теории старения человека, много лет усиленно пропагандируемой академиком А. А. Микулиным, в соответствии с которой накопление электрического потенциала в человеческом теле и отсутствие возможности в городских условиях систематически освобождаться от него являются одной из причин необратимого процесса старения…

За интересной беседой мы даже не заметили, как прошла ночь. Собственно говоря, ночи-то и не было, просто вечерние сумерки сменились утренней зарей. Еще в одиннадцать часов вечера солнце улыбалось нам из-за горизонта, а в два часа ночи снова засияло на небосклоне. Якутские белые ночи значительно светлее ленинградских.

Утро 21 июня. В машину уложили разные мелочи, о которых вспомнили в последнюю минуту. Кирилл распрощался с женой и сыном, еще раз договорились о встрече в Красноярске, куда его семейство намеревалось прилететь на самолете, чтобы участвовать в нашем путешествии. Простились с пришедшими проводить нас сотрудниками Института мерзлотоведения. Рвалась последняя нить, связывавшая нас с привычным оседлым образом жизни. Что ожидает в пути? Провожающие сочувственно смотрели на нас и старались ободрить и вселить боевой дух. Поняли их без слов. Сколько раз за последние полгода мы переживали такие минуты.

Первый этап путешествия очень короткий: через двадцать минут мы достигли Лены и остановились в хвосте машин, ожидавших паром для переезда на противоположный берег. Первое препятствие, первая задержка. Надо сразу привыкнуть к тому, что движение вперед зависит не только от нас… Время по расписанию для отправления парома давно истекло, но он спокойно покачивался на волнах недалеко от берега. Начальник парома исчез.

Лена величаво несла свои воды к Ледовитому океану. В верховьях реки прошли крупные дожди, и ее уровень значительно поднялся. Обычно со стороны Якутска видно не основное русло, а лишь многочисленные острова. Теперь же перед нами открылась необъятная водная гладь. Слегка поднималась длинная полоска дамбы, за которой высились краны Якутского речного порта, а справа виднелось несколько домиков, залитых водой до окон.

Лена — одна из величайших рек Советского Союза, уступающая по длине первенство лишь Енисею: от исто ков до устья 4270 километров. Это важнейшая транспортная артерия Якутии. По Лене и ее притокам перевозятся три четверти всех грузов, поступающих в республику.

Ожидая паром, слушали предание о том, как появилось слово «якут», давшее название целому народу, автономной республике и ее столице. В якутском языке этого слова нет. Якуты всегда называли себя словом «саха». Соответственно «Якутская республика» по-якутски звучит «Саха республика». Из близких по произношению слов есть лишь ничего общего не имеющее с этим попишем слово «кут», обозначающее «налей».

Говорят, что когда-то в эти края забрел один русский землепроходец. Он встретился с местным охотником, который разговаривал на непонятном языке, имел выступающие скулы, раскосые глаза и приплюснутый нос. Универсальный язык жестов помог им объясниться и продолжить путь вместе. Охотник не понимал слов русского, но быстро усвоил местоимение «я», потому что, когда русский показывал жестом на себя, всегда при этом говорил «я». Еще он узнал, что у русского есть «уот уу» (огненная вода), которая «учугей» (хорошая). На очередном привале он уже сам решил попросить налить ему огненной водички, а заодно похвастаться своими познаниями в русском языке. «Налей мне, — хотел он сказать и произнес, показывая на себя рукой, а потом на кружку — Я кут!» Русский обрадовался, что охотник наконец внятно объяснил, кто он, налил охотнику кружку водки, а в своей памяти записал, что здесь живут «якуты».

Мы посмеялись над таким объяснением. Наукой установлено, что слово «якут» заимствовано русскими у эвенков, которые именно так называли сахаляров. Но после задумались, почему эвенки называли сахаляров якутами? Может, в действительности был подобный случай?

Наконец паром подтянули к берегу, на него быстро въехали восемь грузовых машин и наш «москвич». Отчалили. Самоходная баржа уверенно обходила острова и лавировала между движущимися по реке караванами. Ширина русла у Якутска около 10 километров, а наш замысловатый путь через реку составил больше двух десятков километров. Лишь через полтора часа пристали к противоположному берегу близ поселка Бестяха.

Съехав на берег, спросили шоферов встречных машин о состоянии дороги. Первое неприятное известие. В Якутске нас уверяли, что дорога на Томмот построена и по ней можно ехать. Но здесь измученный шофер заявил нам в категорической форме: «На «москвиче» не проедете». — «Почему?» — «Сорок километров песка, с передними ведущими еле вытянул. А через Лютенгу вообще нет проезда».

После продолжительных расспросов выяснилось, что закончен только участок дороги Качикатцы — Томмот, а до поселка Качикатцы, расположенного на берегу Лены в сотне километров от Бестяха, сделана лишь насыпь из песка. Часть этого пути можно проехать окружными дорогами, для этого придется сделать полсотни лишних километров. А вот перебраться через Лютенгу трудно. Маленькая речушка перед Качикатцами «воробью по колено», через нее всегда запросто переезжали вброд недалеко от впадения ее в Лену. Теперь вода в Лене и в этой речушке необычно поднялась и брод стал непроезжим. Строится временный мост, но он не готов, и, когда будет построен, никто не знает. На переправе дежурит трактор, который буксирует машины. Машина при этом уходит под воду, видна только верхушка кабины. После этого надо целый день сушить мотор. Перспективы скучные, но что делать, не возвращаться же назад? Решили ехать в село Майю, находящееся в 30 километрах в стороне от Лены, и искать таежные объезды.

Поселок Вестях состоит из двух частей. Несколько жилых домов, служебных помещений речников, столовая приютились на узкой пойменной террасе у берега, основная же часть поселка находится на верхней террасе. Преодолев крутой подъем, мы попали на длинную улицу верхнего поселка и остановились у магазина, чтобы расспросить, как ехать дальше; заглянули в магазин. Ассортимент посредственный, за исключением рыбных продуктов. Здесь в свежемороженом или копченом виде представлены основные промысловые виды рыбы Лены: муксун, нельма, омуль, ряпушка.

На окраине поселка нас остановил высокий пожилой якут с приветливой улыбкой и попросил подвезти в Майю. Он хромал, и по тому, как он подошел и сел в машину, было видно, что одна нога у него немного короче другой. Лицо его типично якутское — смуглое, с выпирающими скулами, густые, подстриженные под бобрик волосы с сильной проседью, скупые движения. Спросили, почему он хромает.

— Это памятка войны. 13 сентября 1943 года мы шли на штурм города Запорожья, тогда-то и угостили меня фрицы. Осколок снаряда угодил в бедро. Потом долго лежал в госпиталях, ногу мне сохранили, только короче стала.

— А куда теперь едете?

— Навестить родных. Я живу у дочери в Якутске.

Наш попутчик Николай Иванович Находкин оказался приятным собеседником. Говорил он по-русски правильно, но с якутским акцентом, нечетко произнося шипящие звуки. Охотно ответил на наши вопросы и рассказал о себе.

— Родился я в улусе в семье бедняка. Отец с матерью батрачили у тойона, местного богача Свинобоева. Косили сено, ухаживали за скотом, пахали и сеяли для тойона. Впрочем, батрачила главным образом мать, а отец большую часть времени пьянствовал и играл в карты, пропивал каждую копейку. А нас, детей, в семье было восемь. От жизни впроголодь и болезней умерли четверо, так что семья сократилась наполовину. Учиться до революции, конечно, не пришлось. Только в 1923 году, когда мне исполнилось семнадцать лет, впервые сел за парту и узнал премудрость грамоты и счета. После двух лет учебы меня считали в наслеге (сельской общине якутов) самым грамотным человеком и сделали секретарем сельсовета. Но сам-то я понимал, что знаний у меня мало. Очень хотелось учиться.

И я пошел в город Якутск. Двадцати лет стал учащимся городской школы второй ступени. Высокий, нескладный, в торбазах и кожаных штанах мехом внутрь, сидел я на последней парте. А вечерами и ночами отрабатывал хозяину за угол.

В 1928 году вступил в комсомол. После этого большую группу якутской молодежи, и в их числе меня, отправили учиться в Иркутск на рабфак. Постоянно приходилось подрабатывать то в Черемхове на шахтах, то грузчиком на железной дороге. В годы коллективизации раскулачивал в Якутии тойонов, причем довелось рассчитаться и со Свинобоевым.

В 1936 году окончил Иркутский пединститут. Работал учителем, воевал и снова возвратился в школу. Был директором многих школ в разных районах республики. К сожалению, гипертония и военные раны заставили раньше времени уйти на пенсию.

Николай Иванович заинтересовался нашей поездкой. Узнав о том, что мы будем проезжать Томск, сказал, что сейчас там живет его зять, Николай Самсонов, преподаватель Якутского университета. Он направлен в годичную аспирантуру Томского университета.

Ехали по тайге, где преобладала даурская лиственница, реже встречались сосны, березы, ива, ольха. Интересно, что березы растут только в местах, где когда-то бушевали лесные пожары, и на вырубках. Облесение гарей и вырубок обычно начинается с быстрого роста березок, которые обгоняют в росте лиственницу. Но впоследствии лиственничная тайга побеждает и полностью вытесняет березовый лес.

В разговорах с Николаем Ивановичем мы не заметили, как оказались в Майе — центре Заречного района, одного из наиболее обжитых районов Якутии. К северу и востоку от Майи много мелких населенных пунктов, несколько колхозов и совхозов, занимающихся животноводством. Простились с Николаем Ивановичем, пожелали ему добраться до родных мест, вспомнить молодость, пообещали передать привет его зятю в Томске.

В местной столовой к обеду получили по стакану кристально чистой холодной воды. Это достопримечательность Майи. Еще два года назад жители Майи страдали от недостатка воды, как страдают и сейчас жители многих населенных пунктов на Лено-Амгинском междуречье. На первый взгляд парадокс: много озер, как можно говорить о недостатке воды?

Озер много, и воды много, но для питья она малопригодна. Вода большей частью засолена. Люди обычно начинают строить жилища вблизи полноводных озер с чистой водой, но озера быстро мелеют. Основное количество воды в них образуется за счет вытаивания подземных льдов. Дождей почти не бывает, а солнце греет изрядно, и вода испаряется. Концентрация солей увеличивается. Поэтому водоснабжение многих населенных пунктов требует улучшения.

Где взять хорошую воду? Рек вблизи населенных пунктов нет, из колодца воду не достанешь: везде вечная мерзлота.

Мерзлотоведы начали искать воду под многолетнемерзлой толщей. И теперь из недр по скважине, пробуренной на глубину 300 метров, поступает подмерзлотная вода отменного качества — без единого микроба. Вода за время тысячелетнего пребывания под мощнейшим слоем мерзлых пород стала стерильно чистой.

После расспросов о пути в Качикатцы ехали по лабиринту узеньких лесных дорог. Деревья вокруг небольшие, диаметр самого толстого ствола едва достигает 20 сантиметров; между деревьями вполне может проехать машина. Поэтому новые пути прокладываются без особых затруднений: встретилось болото или труднопроходимый участок, и шофер его объезжает.

На таежных дорогах приходится отгадывать множество загадок. Вдруг встречается развилка дорог, а в каком направлении ехать, неизвестно, и спросить некого. Мы попытались пользоваться картой, но она мало помогла. Ехали наугад, придерживаясь направления, которое определили по карте и солнцу. Задача облегчалась тем, что справа от нас Лена и строящаяся дорога. Неоднократно выезжали на насыпь этой дороги, убеждались в невозможности по ней проехать и снова поворачивали в тайгу для поисков объездов. Бывали случаи, когда приходилось следовать два раза по одному и тому же пути десятки километров.

Встречались свободные от леса котловины — аласы, большие и маленькие, с крутыми бортами и еле замет-ними понижениями, круглые и вытянутые, высохшие и с озерами посредине. Между аласами ровные или всхолмленные перемычки, покрытые лесом. Откуда же появились такие причудливые творения природы? Предполагается, что основная причина образования аласов — вытаивание подземных льдов. Обнаружено, что на межаласьях повсеместно встречаются крупные подземные ледяные жилы. Они имеют форму клиньев шириной в верхней части до 5 метров и глубиной до 10 метров. Верхняя часть жил залегает на глубине 2–3 метров, куда не проникает сезонное протаивание. Ледяные жилы образуют неправильную прямоугольную сетку с расстояниями между жилами от 10 до 20 метров.

Жилы образовались вследствие морозного растрескивания грунтов и замерзания в трещинах воды. Зимой во время сильных морозов объем грунтов уменьшается и на их поверхности появляются глубокие трещины. В трещины попадает вода и замерзает. В следующую зиму морозные трещины образуются снова, в них снова замерзает вода, раздвигая и уплотняя соседние слои грунтов. В результате этого многолетнего процесса образуются мощные ледяные жилы. В самих аласах их нет, поверхность аласов понижена по сравнению с межаласьями на несколько метров, что примерно соответствует предполагаемому объему вытаявшего льда.

К вечеру, наездив по тайге две с лишним сотни километров, добрались до злополучной речушки Лютенги. На берегу скопление грузовых машин: сооружался временный мост; на деревянных козлах укреплялись прогоны и настил из бревен. Конец мостика приблизился к нашему берегу. Осталось сделать лишь два пролета. Автомобильный кран, стоящий на мосту, уже достает стрелой до нашего берега и на наших глазах неторопливо переставил автомобиль ГАЗ-69 с моста на наш берег. Автомобиль увяз в прибрежном грунте, но две пары ведущих колес и десяток людей дружно вытолкнули на сухой берег. Переправляться таким путем мы не рискнули и решили ожидать окончания строительства мостика. К нашему счастью, оно подходило к концу.

Среди леса небольшая речушка шириной метров двадцать. Течение совсем незаметно. Над водой склонились ветки деревьев, на берегах наполовину затопленные кусты, сквозь прозрачную воду проглядывало дно, заросшее зеленой травкой: вода залила его недавно. У берега покачивалась лодочка, на которой время от времени кто-нибудь переправлялся через речушку. Подъехал мотоциклист, затащил мотоцикл в лодку, и вот уже машина затарахтела на противоположном берегу.

Мы подумали, что неплохо было бы поступить так же. Увы, если бы две лодки было, еще можно рискнуть.

К противоположному берегу подошла грузовая машина, строители моста спешно в нее погрузились.

— Мост завтра закончим, — сказали нам. — А пока отдыхайте.

С грузовой машиной приехал молодой якут с чемоданчиком.

Он переправился на наш берег и спросил, не едем ли мы в Якутск. Пришлось огорчить его. Молодой человек уселся на чемоданчик и сказал:

— Жаль. Подожду попутную машину. — Потом внимательно посмотрел на Кирилла и спросил:

— Где я вас встречал?

— Вероятно, на каком-нибудь совещании в Якутске.

— По-моему, я видел вас в ресторане.

Кирилл удивленно пожал плечами и улыбнулся.

— Вот уж не думал, что стану популярен в городе по ресторану. Вроде и бывал там считанные разы, и то днем.

И только теперь Кирилл вспомнил, что перед ним единственный мужчина-официант якутского ресторана.

— Откуда едете? — поинтересовались мы.

— Из деревни. Свадьбу справляли, сестру замуж выдали.

Спросили, много ли было гостей и как прошла свадьба. Наш собеседник сказал, что, по якутскому обычаю, на свадьбу приходит «весь колхоз», съезжаются также все родственники, а их много. У него пятеро братьев и три сестры. Выдавали замуж самую младшую, ей девятнадцать лет. Ее избранник — школьный учитель. На свадьбе было сто двадцать человек, обошлась она в шестьсот рублей, гости собрали молодоженам в подарок четыреста пятьдесят рублей, остальное дали жених и его братья. Два дня гуляли все, а на третий остались только близкие родственники, тогда-то братья позволили себе развлечься.

Узнав о том, что мы пересечем Сибирь, официант сказал:

— Сестра скоро поедет в Иркутск учиться иностранным языкам.

— Как же сестра поедет, ведь она вышла замуж?

— Молодой муж дал слово, что отпустит ее учиться. Иначе мы не выдали бы ее замуж.

— Вот как поставлено дело! — удивились мы.

— А как же. Мы за нее отвечаем.

Машины в сторону Якутска все не было, и мы поинтересовались, женат ли он сам.

— Я женат и в то же время холостой, — ответил наш собеседник.

— Как это понять?

— У меня жена и девятилетний сын, но они от меня уехали.

— А сколько же вам лет (на вид ему лет двадцать пять).

— Тридцать два.

Многие якуты выглядят моложе своего возраста. Любопытно и то, что среди якутов не бывает лысых. Жгуче-черные волосы к старости седеют, но не выпадают. И если увидишь у мужчины лысину, можно безошибочно заключить, что это не якут или, во всяком случае, кто-либо из его родителей другой национальности.

И наш знакомый поведал грустную историю. Лет десять назад он полюбил молодую девушку, приехавшую в Якутск с матерью из Западной Украины. Девушка ответила ему взаимностью. Во время отъезда матери в отпуск они поженились. Когда мать об этом узнала, начались неприятности.

Мать — фанатичная католичка. Выйти замуж за некрещеного она считала величайшим грехом и потребовала от дочери, чтобы та отступилась от «антихриста». Любовь оказалась сильнее предрассудков, и молодожены вначале жили счастливо. Когда родился сын, мать как будто смирилась с замужеством дочери. Но это было лишь внешнее примирение. Фактически же она делала все, чтобы поссорить молодых. И в конце концов заставила дочь уехать с ней во Львов.

— Вы видели жену позже?

— Да. Она приезжала ко мне в Ленинград, когда я там учился. Виделись мы и во время отпуска.

— Почему же вы не заберете ее обратно?

Она встречалась со мной тайком от матери.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— А что я могу? Я писал в общественные организации Львова — пока не помогло. Жена ведь тоже верующая, она боится проклятия матери. Но борьба продолжается, и я надеюсь, что скоро восстановлю семью.

Один из грузовиков собирался ехать в сторону Якутска. Мы простились с новым знакомым, пожелали ему счастливого пути и счастья.

Выкупались, смыв с себя дорожную пыль, побродили по тайге. Взобрались на вершину высоченного холма, откуда видна Лена. В лучах заходящего солнца она сверкала, как огромная золотая лента. На противоположном берегу виднелись очертания большого поселка с трубами заводов. Это Покровск. Еще недавно здесь было маленькое село с одноэтажной деревянной больницей; в 1916–1917 годах в ней работал сосланный сюда Серго Орджоникидзе.

Теперь район Покровска стал промышленным центром Центральной Якутии. Здесь находится кирпичный завод, основной поставщик кирпича для якутских строек, возводятся заводы: цементный — первый в республике, железобетонных изделий и шлаковаты.

Покрытые лесом склоны возвышенностей, пересеченные долинами поля, крутые обрывы к реке и, самое главное, чудесный вид с поселка на ленские просторы выгодно отличают место расположения Покровска от унылого однообразия якутских террас. В тридцатые годы были предложения прекратить застройку Якутска и начать строительство нового города в районе Покровска. Эти предложения не были приняты, а жаль… Внешний облик столицы Якутии на новом месте был бы намного привлекательнее, да и строить город здесь легче.

Солнце скрылось за горизонтом. В поселке зажглись огни. Над залитыми водой лугами поднялся туман. Мы нашли среди нагромождений деревьев дорогу к нашей стоянке. Присели к костру, попили чаек с дымком. Откинули спинки сидений, устроили постели. Первая ночевка в пути!

Шум речушки и шелест леса великолепно убаюкивали; лишь комары нарушали наш покой. Несмотря на применение антикомариных средств — «тайги» и диметилфталата, комары нас так замучили, что часов в пять утра мы были уже на ногах.

Не дожидаясь приезда бригады рабочих, принялись строить мост. На установленные накануне козлы уложили две полосы из досок и через два часа с помощью ночевавших рядом с нами шоферов благополучно перебрались на противоположный берег. Через час показались Качикатцы.

Качикатцы — большой поселок на правом берегу Лены, через который проходит Амуро-Якутская магистраль — АЯМ. Она связывает Якутию с железной дорогой. Строительство АЯМа начато в 1926 году. К 1931 году был сооружен участок от железнодорожной станции Большой Невер до города Алдана протяженностью 648 километров, затем дорога была проложена еще на 80 километров до Томмота. От Томмота до Якутска до последнего времени действовал лишь автозимник, который работал не более четырех с половиной месяцев в году. Весной, летом и осенью Якутск не имел автомобильного сообщения с железной дорогой. Грузы, которые по каким-либо причинам не могли быть доставлены в Якутск летом по Лене, застревали в Большом Невере и перевозились, когда на реках и болотах устанавливались ледяные мосты.

К лету 1963 года автозимник на участке Томмот — Качикатцы превращен в круглогодично действующую автомагистраль со щебеночным покрытием, мостами, трубами. Кратчайший путь от Качикатцев до Якутска — переправа через Лену у Покровска и далее по автомагистрали к Якутску. По этому пути и ходили всегда машины зимой. Но в летнее время наладить переправу через Лену между Покровском и Качикатцами трудно, так как река около поселка очень мелеет и построить подъезды к судоходному участку сложно. Поэтому решено продолжить автомагистраль в сторону Якутска по правому берегу. В будущем эта магистраль пойдет на северо-восток, к Хандыге и Усть-Нере, соединится с сетью дорог Магаданской области.

Южная часть Лено-Амгинского междуречья в отличие от ее северной части совершенно не обжита. Здесь самый безлюдный участок АЯМа. Узенькая ленточка дороги, а кругом нехоженая тайга. Даже вдоль дороги поселки встречаются редко. На участке от Лены до Амги протяженностью около 250 километров лишь три небольших промежуточных пункта, в которых живут строители дороги и работники метеостанции.

Местность пересеченная, холмистая. Часто встречаются пологие, длинные спуски и подъемы. Иногда на глаз даже трудно определить, поднимается машина в гору или спускается. Только мотор беспристрастно отмечал эти изменения, то успокаиваясь, то начиная сердиться. Вначале мы подумали, что с мотором творится что-то неладное, и даже пытались его регулировать и только позже сообразили, в чем дело: с горы легко, а в гору тяжело.

У реки Амги раскинулся поселок Буяга. Рядом с новыми домами группа почерневших деревянных домов без крыш. Дожди бывают редко и проходят быстро, поэтому и крыша необязательна. Влага впитывается землей, засыпанной на чердачном перекрытии избы. Раньше таких домиков без крыш было много, даже в Якутске их еще можно найти. Теперь с каждым годом их становится все меньше и меньше.

Амга в районе Буяги неширокая, и к концу лета ее можно переехать вброд. Однако в июне она полноводна, течение ее быстрое, поэтому переправляться приходится на пароме.

Сразу за рекой пейзаж резко изменился. Сначала трасса вилась вдоль речушки Модута, слева нависали скалы и утесы, затем она нырнула в тайгу. Кругом могучие сосны и лиственницы, в несколько раз больше тех, которые встречались нам на Лено-Амгинском междуречье. Здесь особый микроклимат и значительно теплее, чем в других районах Якутии, — средняя годовая температура воздуха около минус 6°, на 5° выше, чем в Якутске.

Местами дорожники достраивали магистраль. Им пришлось преодолеть на этой трассе немало трудностей. Несмотря на то что АЯМ действует давно, освоить магистраль было непросто. Особенно тяжело работать на заболоченных участках, куда пробраться можно лишь зимой. Насыпи расползались, тонули и исчезали в болоте, и в следующую зиму работу приходилось возобновлять чуть ли не сначала. Дорожники приобрели здесь богатый опыт, который позволит ускорить строительство новых дорог в Якутии. Потребность в них очень большая, ведь основными транспортными артериями для снабжения многих населенных пунктов и промышленных предприятий все еще остаются автозимники.

Автозимники в Якутии широко применяются потому, что их легко прокладывают в любом направлении, невзирая на речушки и болота. Пройдет в тайге бульдозер— зимник наполовину готов. Остается лишь машинам накатать колею. Зима длится в Якутии семь месяцев и больше, значит, в течение половины года автозимник вполне обеспечивает автомобильное движение. Все это приводит к тому, что грузооборот автомобильного транспорта зимой намного больше летнего.

Тайга резко оборвалась, прямо у леса начиналась вереница домов. Это Томмот — первый город на нашем пути. Городом, правда, его и назвать трудно: всего несколько улиц, дома деревянные, одноэтажные. В европейской части СССР любой рабочий поселок больше похож на город, но здесь не Европа, кругом тайга. Томмот расположен на ровной террасе левобережья Алдана, а на противоположном берегу раскинулся поселок Укулан, где находятся Управление слюдяной промышленности Якутии, пристань, перевалочные базы. В Укулане ведется основное строительство, а Томмот остался таким, каким он был два десятка лет назад. Попасть в Укулан в этот день нам было не суждено: паром прекратил работу.

Город Томмот основан в 1925 году на левом берегу Алдана, в том месте, где таежная тропа из Якутска достигала золотоносного района, который в двадцатые годы среди таежников и золотоискателей был известен как Томмот — золотой узел. В 1913 году якут В. К. Павлов нашел золото в верховьях Алдана. Амурские золотопромышленники, снарядив несколько экспедиций, обнаружили богатые залежи золота на реке Томмоте. Эта маленькая речушка и дала название золотоносному району. Несмотря на его удаленность и труднодоступность, сюда потянулись золотоискатели. В северо-американских и английских горнопромышленных кругах Томмотский золотоносный район назывался Русским Клондайком.

Империалистическая, а затем гражданская война помешала золотопромышленникам обосноваться в нем и захватить в свои руки его богатства. Лишь небольшие группы старателей проникали в глухую тайгу, чтобы промывать золото.

В 1923 году правительство молодой Якутской республики организовало золотодобывающий трест. Административным центром Томмотского золотоносного района тогда стал прииск Незаметный (теперь город Алдан), расположенный около одноименного ручья.

Добраться до Незаметного и завезти туда продукты питания в те годы было очень сложно. Грузы приходилось доставлять на огромные расстояния через реки, болота и топи, перевалы и осыпи. Основные пути сообщения с Томмотским районом шли со стороны Амура. Самым коротким считался путь от железнодорожной станции Большой Невер через прииск Лебединый — около 800 километров. Он близко прилегал к современной трассе АЯМа, но был гораздо извилистее. Грузы доставляли во вьюках на лошадях и оленях, а люди шли пешком. Летом они утопали в болотах, страдали от комаров, а зимой их подстерегали коварные наледи, незамерзшие речки, якутские морозы.

Не легче были и два других пути. От железнодорожной станции Могоча грузы переправляли по тракту до реки Енюке, где их перегружали на лодки. 700 километров водного пути, новая перегрузка, и еще 300 километров таежными тропами. Второй путь шел из Якутска, отсюда грузы направляли летом вниз по Лене и далее по Алдану до устья Селегдара, затем ожидали там зимы и перевозили по замерзшим таежным болотам. Общая длина последнего пути превышала 2,5 тысячи километров.

Обеспечение золотоискателей продовольствием было огромной проблемой. Тем не менее слухи о Золотом Том-моте распространялись, и начало 1924 года ознаменовалось стихийным движением амурских золотоискателей в алданскую тайгу. К Томмоту потянулись вереницы людей. Продовольствия не всегда хватало до конца дороги. Из-за отсутствия запасов фуража по пути лошади гибли. В заметках тех времен есть рассказы очевидцев, которые насчитали до двухсот лошадиных трупов на протяжении 50 километров. Гибли в тайге и люди.

Наплыв золотоискателей оказался настолько большим, что не было возможности обеспечить их всех работой и продовольствием. Пришлось ограничить стихийный поток золотоискателей и уволить лишних рабочих. Была введена, в частности, система ограничения заработка. Намыв 7,5 фунта золота, рабочий обязан был прекратить работу и предоставить место безработному.

Сейчас, когда в район Томмота можно добраться за один-два дня, когда здесь возникли города и поселки, электростанции и обогатительные фабрики, невозможно представить все трудности, которые встречались на пути рабочих в первые годы освоения района.

Осмотрели город. Главная улица тянется вдоль реки. На берегу большие старые лиственницы. Белые гроздья черемухи видны у многих домиков. Строители города постарались сохранить часть тайги, а жители добавили к тайге черемуху, и получилось просто здорово. Не чувствуешь, что находишься в суровой Якутии.

Кто же позаботился о сохранении тайги в городе? Кто основал город? Получить ответ на эти вопросы оказалось затруднительно. Старожилов, помнящих начало строительства, разыскать мы не смогли. Однако нам повезло. Встретили метеоролога, которого Кирилл знал по Якутску. Вот что он рассказал.

План города был составлен Алексеем Алексеевичем Семеновым, притом за одну ночь. Удивительно то, что Семенов не был строителем, и это его первый дебют в градостроительстве.

Алексей Алексеевич Семенов — интереснейшая личность в истории Якутии. Сын крестьянина из Иркутской губернии, окончив четырехклассное училище, в 1904 году приехал в Якутск. Было ему тогда двадцать два года. Якутия ему понравилась. Свою деятельность в Якутске Семенов начал с организации кружка любителей драматического искусства, издания первой в Якутии газеты «Якутский край» и публикации десятков статей в этой газете и центральной печати о необходимости строительства в Якутии дорог. Затем он организует экспедицию для изучения кратчайшего пути от Якутска к берегам Охотского моря, делает кирпич, закладывает свинцовые рудники, изучает природу Якутии, развивает сельское хозяйство, ведет переговоры с городским головой Петербурга об уступке Якутску старых трамвайных вагонов, которые он намеревался поставить на полозья и использовать для сообщения между Якутском и Иркутском, запрягая в них оленей.

В свободное время Семенов изучает язык эсперанто.

Накопив определенную сумму денег, Семенов, вооруженный только эсперанто, отправился путешествовать по Западной Европе. Он объехал с женой главнейшие города Европы, побывал во многих музеях и заехал на остров Капри, чтобы повидать А. М. Горького. Алексею Максимовичу понравились неистощимая энергия и разносторонние познания Семенова, и между ними завязались дружеские отношения. На протяжении двадцати четырех лет, до самой смерти Горького, Семенов посылал писателю письма с «отчетами» о своей деятельности в Якутии. А деятельность эта была весьма разносторонней. Семенов был «предпринимателем» рудников, первым наркомом финансов Якутской республики, строителем города Томмота, открывателем новых проезжих путей, просветителем и ходатаем якутского народа.

Горький написал о Семенове очерк «О единице», в котором восхищался талантливостью этого самоучки, его обаянием, бескорыстием и влюбленностью в созидательную работу. В качестве одного из штрихов характера Семенова Горький приводит в своем очерке любопытнейший эпизод, как Семенов, будучи наркомом финансов, выпускал деньги, самые оригинальные из когда-либо выпускаемых в Советском Союзе. В 1922 году, когда еще не было общесоюзных денежных знаков, Семенов взял разноцветные этикетки от винных бутылок, своей рукой написал на «мадере» — 1 р., на «кагоре» — 3 р., на «портвейне» — 10, на «хересе» — 25 р., приложил печать Наркомфина, и якуты, тунгусы очень хорошо принимали эти деньги как заработную плату и как плату за продукты…

Во время основания Томмота Семенов был членом правления треста Алданзолото. Он выдвинул свой план строительства города взамен разработанного ранее, не учитывавшего местных условий. Только благодаря его заботам в городе остался прекрасный естественный бульвар из столетних сосен и лиственниц. Жаль, что теперь в Томмоте мало кто знает об этом первом строителе города.

На город мягко опустилась ночь, усилился запах черемухи. По бульвару прогуливались парочки. Мы медленно ехали по главной улице и за городом облюбовали для ночлега местечко на берегу Алдана. Пологий, вымощенный речным булыжником берег с одной стороны плавно уходил под воду, а с другой — был обрамлен трехметровым обрывом с прилепившимися на его откосах кустами. Дальше виднелся лес и громадный темный утес. Предметы постепенно теряли очертания… Противоположный берег скрылся во мраке.

Суровый пейзаж навевал мысли о том, как трудно было добираться сюда и осваивать эти глухие места, когда здесь не было дорог. И вспомнился нам рассказ журналистки Любови Воронцовой о ее поездке на Алданские прииски в 1929 году.

«Недаром ведь говорят: Алдан — место нежилое. Правда, положение сейчас изменилось. По АЯМу ходят автомобили, уже прилетал один самолет, и будет установлен воздушный рейс Добролета. Но все же расстояния остаются расстояниями. А на время распутицы связь с миром прекращается вовсе. Триста километров почтовый транспорт шел 10 суток. Лошади вязли по брюхо в грязи. Тонули во вскрывшихся реках, на которых правление АЯМа «забыло» сделать мосты.

Памятен всем «Николкин ключ». Лед еще покрывал эту речку, но вода уже хлестала поверху, разрывая крепкий покров. Пустить лошадей — значило утопить их и почтовое имущество. Все возчики вооружились топорами и пошли рубить деревья. Рубили и сносили к ключу, мастерили помост. Когда помост был готов, стали переводить лошадей. Нет, не переводить. С гиканьем, нечеловеческими криками их увлекали лихие кучера в бешено несущуюся воду. Так, наверное, воевали дикари. Так кидались в атаку. В одном месте пришлось совсем худо. Это было перед перевалом Эвота, сумасшедшей, открытой для всех ветров сопкой. Там снег и наледи не тают почти до конца июля. Зимой олени стараются проскочить перевал поскорее, чтобы не быть сброшенными пургой под откос.

Мы ехали медленно, минуя болотистые места пути. Колеса тарахтели по наледи. Каждый возчик вел лошадь под уздцы. Как вдруг… что-то треснуло, что-то гулко стукнуло, раздался всплеск воды и… отборнейшая брань кучера Ивана.

Лед провалился, телега опрокинулась в прорубь, и все почтовые баулы оказались под водой»[1].

Мы лежали в машине, смотрели через открытые окна на мрачный силуэт утеса и искаженные в воде отблески звезд, раздумывая о предстоящей завтра поездке в Алдан и втайне радуясь, что Алдан и дорога к нему сейчас не такие, какими их видела Воронцова.

Проснулись от шума моторной лодки. Река бесшумно несла свои воды, окутанная туманом, пригревало солнышко. Искупались, позавтракали. Паром доставил нас в Укулан. Поселок значительно больше Томмота, но здесь не видно ни черемухи, ни столетних лиственниц. Новые улицы и дома безжалостно уничтожили тайгу.

И хотя Укуланскую пристань закладывал тот же энтузиаст и любитель природы, который составил проект Томмота, его стремления сохранить в поселке частичку тайги не были поддержаны.

Прямо вела дорога в город Алдан, налево — в Эмельджак. Остановились в раздумье: перед нами путь большой — надо спешить вперед, но как же не побывать в царстве слюды? Решительно повернули влево.

Кругом, насколько окидывал глаз, невысокие сопки, покрытые лиственницей. Прямая дорога взбиралась на сопки и спускалась. Изредка мимо нас проносились грузовики, груженные ящиками со слюдой. Непривычно выглядел в тайге комфортабельный автобус, совершающий регулярные рейсы между Укуланом, Алданом и слюдяными рудниками.

Спустились в долину реки Ыллымаха. Это не река, а скорее ручей. Но многочисленные крупные валуны на берегу свидетельствовали о том, что во время паводка ручей превращался в грозный, могучий поток. По глубокой долине вдоль излучины реки одноэтажный шахтерский поселок Ыллымах, домики теснятся на берегу, прижимаемые крутым склоном сопок. Отвесная высокая скала на противоположном берегу казалась грозной и величественной, когда из-за нее выползали мохнатые облака.

В 10 километрах от поселка находится сопка, испещренная многочисленными лестницами, выходами штолен, горизонтальными уступами и отвалами породы. Здесь Центральный участок — один из самых крупных и самых старых участков Эмельджакского рудника, разрабатывающего залежи слюды. В штольнях добывают породу, содержащую слюду, там же происходит первичная сортировка породы. У подножья сопки слюду окончательно очищают, сортируют и упаковывают в ящики. В отвалах породы на склоне сопки всеми цветами радуги играют на солнце маленькие блестки слюды. Обломки слюды размером до 25 миллиметров не используются и идут в отвалы.

Фигурки шахтеров на лестницах и уступах издали кажутся совсем крошечными, а лестницы — тоненькими игрушечными змейками. И подняться по ним не представляет особенного труда. По это впечатление меняет ся, когда подходишь к одной из лестниц у подножия сопки. Шеренга крутых ступенек поднимается вверх, и кажется, что ей нет конца-края. Преодолев несколько маршей, чувствуешь себя неуютно. Вершины не видно, лишь бесчисленное множество ступенек перед нами, а смотреть вниз не хочется: без тренировки кружится голова. Да, нелегко шахтерам подниматься до штолен. Недаром у них есть поговорка: «Надеть спецовку и дойти до рабочего места — что полсмены отработать».

Якутская слюда славится давно. Уже в XVII веке она применялась на Руси для застекления окон в царских и боярских хоромах. За границей такое стекло назвали мусковитом, по имени Московии. Это название закрепилось за белой прозрачной слюдой, содержащей алюминиевые соединения. В XVII и XVIII веках мусковит добывался в бассейнах рек Алдана и Олекмы, но после открытия месторождений слюды на Витиме якутские промыслы были заброшены, и теперь точно неизвестно, где они находились.

Открытые после Октябрьской революции в Якутии месторождения мусковита из-за малых запасов промышленного значения не имеют. Гораздо более ценной находкой оказались месторождения темной, богатой магнием слюды — флогопита.

Присутствие флогопита было доказано сначала теоретически. В 1931 году геолог Д. С. Коржинский, основываясь на сходстве геологического строения Алданского нагорья и гор южного побережья Байкала, где давно добывался флогопит, пришел к выводу, что запасы темной слюды есть и в Алданском массиве. И действительно, спустя четыре года геологи обнаружили признаки флогопита вблизи Незаметного.

Эмельджакское месторождение было найдено в 1940 году якутом-охотником В. Н. Захаровым совершенно случайно. Захаров работал лесорубом на прокладке просеки для дороги. После работы он отправился в тайгу поохотиться на белку. Увлекшись охотой, ушел настолько далеко, что пришлось заночевать в тайге. Вместо белки утром обнаружил медвежью берлогу. Пройти мимо такой находки Захаров не мог и вступил в единоборство с медведицей. Вытаскивая из логова свой трофеи, Захаров заметил непривычно блестящие камни, странный блеск камней долго не давал ему покоя, и весной он отправился на розыски запомнившегося места. На этот раз он облазил скалистую гору, набрал блестящих камней и отнес их в Томмот. Там выяснили, что это слюда, и попросили Захарова показать место своей находки геологам. Вскоре было получено известие: найдено крупное месторождение флогопита. В 1942 году Эмельджакский рудник дал стране первую партию слюды. На пространстве между реками Учуром и Олекмой было открыто свыше шестидесяти месторождений флогопита. Теперь якутская слюдяная промышленность дает значительную часть общесоюзной добычи.

Простились с Эмельджаком и повернули обратно к окраине Укулана, оказавшись вскоре снова на трассе АЯМа. Местность стала положе, а тайга гуще. Мелькнули изрытые ручейки. На реках Якокуте и Большом Куранахе мы заметили горы песка и гравия — следы работы драг. Около города Алдана много бесформенных нагромождений гравия. Это старые отвалы на ручье Незаметном, где в 1923 году были обнаружены богатейшие россыпи золота.

Алдан — небольшой городок между двумя холмами. Дома большей частью деревянные, но все крепкие, добротные, утопают в зелени тополей. В этом отношении Алдан — прямая противоположность Якутску, в котором почти нет зелени, если не считать одиноких березок и чахлых кустарников.

Рассказывают, что тополя в Алдане появились неожиданно. Романтически настроенный парень приехал с Украины в Алдан «добывать золото». Начал работать на промывке золотоносных песков, но вскоре разочаровался в этой работе и стал шофером — движение оказалось ближе душе романтика. Но недолго пришлось ездить по якутским дорогам. Произошел несчастный случай, и парень стал инвалидом. Возвращаться на Украину не захотел, вместо баранки автомобиля был вынужден взять бухгалтерские счеты. Неспокойный характер толкнул его на придумывание новых форм бухгалтерского учета, за что новоиспеченный бухгалтер получил выговор. Тогда он взялся за посадку цветов около конторы. Потом подсунул на подпись начальнику бумагу о перечислении денег, предназначенных по смете на покупку мебели для кабинетов руководства одному из украинских лесничеств. Но в этой бумаге речь шла не о мебели, а о саженцах тополей. Начальник подписал документ, не читая. А позже выяснилось, что бухгалтер руководит посадкой тополей на центральной улице города.

— Каких тополей?! — возмутился начальник.

— Да тех, которые вы заказывали, — ответили ему.

Бухгалтера уволили, но тополя остались. Они понравились жителям города и теперь зеленеют на всех улицах Алдана.

Трасса АЯМа вблизи Алдана асфальтировалась. Увы, асфальт скоро кончился. Снова щебеночное покрытие, снова пыль. Снова кругом тайга, не видно ни людей, ни птиц, только изредка дорогу перебежит бурундучок. Зато часты встречные машины. Поднимая клубы пыли, проносились огромные МАЗы, «татры», ЗИЛы. Они везли уголь, машины, оборудование, продовольствие для приисков, рудников и фабрик.

Немного в стороне от трассы поселок Усмун и около него маленькая речушка Томмот. На ее берегах было найдено первое алданское золото. Поселок Усмун новый, и люди в нем новые, и теперь никто уже не помнит, где именно нашли золото: дно и берега речушки дважды перекопаны и перемыты.

Вид тайги с каждым десятком километров изменялся. Исчезли сосны, чахлыми стали лиственницы, наконец и они пропали. По сторонам дороги росла лишь карликовая береза и стланик. Мы достигли одной из наиболее высоких частей Алданского нагорья. Кругом расстилалась заболоченная горная тундра. Суровый пейзаж, и, кажется, солнце не так сильно грело. Вдоль маленьких речушек сверкали белые пятна — остатки наледей, которые еще не растаяли. Вдали виднелись округлые вершины гор. За поселком Малым Нимныром крутой подъем привел нас к подножию горы Эвота. Это самая высокая точка на трассе АЯМа — 1603 метра; она известна всем шоферам. Зимой здесь часто бушуют метели, дорогу заметает снег и каждый шофер старается побыстрее проехать это место. Нам снежные заносы не угрожали, поэтому на перевале сделали остановку.

Гора Эвота внешне ничем не примечательна — серая, лишенная всякой растительности округлая возвышенность. На ее склонах каменные осыпн, остатки снежника. Пейзаж мрачный. Но именно вблизи этой горы в недрах скрыты богатейшие залежи железных руд, запасы которых превышают 2 миллиарда тонн. Значительная часть запасов находится вблизи от поверхности, и разработку руды можно вести открытым способом. Неподалеку разведано более 40 миллиардов тонн высокосортных коксующихся углей. Поэтому в Южной Якутии есть предпосылки для создания металлургической промышленности. Правда, для этого требуются огромные капиталовложения. Необходимо построить сотни километров дорог в тайге, воздвигнуть поселки в совершенно необжитых местах. Но Южноякутский металлургический комбинат будет обязательно построен. Ведь недаром геологи ищут и находят все новые месторождения, ученые спорят, где лучше построить комбинат, а проектировщики уже изыскивают трассы для строительства железной дороги.

Пройдет десять — двадцать лет, и Южная Якутия преобразится.

После длинного спуска с горы Эвота мы опять попали в царство тайги. Во многих местах струились ручейки, у мостов через речки сверкали остатки наледей. Приятно после тряски по пыльной дороге под палящими лучами солнца ощутить прохладу ледяной глыбы!

Климат Южной Якутии резко континентальный и во многом сходен с климатом Центральной Якутии. Однако условия залегания вечной мерзлоты и ее температурный режим здесь совершенно иные. Мерзлые породы в Южной Якутии встречаются преимущественно в заболоченных днищах долин и котловин, в бортах долин северной экспозиции и на вершинах гольцов и горных хребтов. На южных склонах и водоразделах вечной мерзлоты обычно не бывает, и здесь много незамерзающих выходов подземных вод.

Зимой вода этих источников, сбегая по склону, замерзает, образуя большие нагромождения льда — наледи. Мощные наледи возникают также на реках.

Дорожники тратят много усилий и средств на борьбу с наледями. Один из способов борьбы — устройство мерзлотных поясов. На некотором удалении от дороги или моста в начале зимы расчищают от снега полосу грунта. Грунт промерзает здесь более интенсивно, чем на других участках, в результате на пути движения подземных вод возникает препятствие из мерзлых грунтов, которое способствует образованию наледи в неопасном месте перед мерзлотным поясом. Ну а в тех случаях, когда дорожники не приготовились к борьбе с наледями, прибегают к наиболее испытанному методу — выдалбливанию льда.

Спустившись в сторону от основной дороги, мы оказались перед горой угля. За угольным складом на склоне горы сверкала отраженными солнечными лучами темная полоса — угольный пласт, выходивший на поверхность. В глубь пласта уходило несколько штолен, из которых выползали транспортерные ленты, подававшие уголь на склад. Шахта небольшая, рассчитанная на снабжение углем поселка Чульмана и города Алдана, разрабатывает лишь верхние, разрушенные пласты угля. А под ними покоятся богатейшие запасы коксующихся углей, ожидающих времени, когда в этом районе будет построен металлургический комбинат.

В километре от шахты в глубокой ложбине между горами раскинулся поселок шахтеров. Склоны покрыты лесом. Поселок маленький, но в нем созданы необходимые условия для нормальной жизни, работы и отдыха. Народ здесь дружный, веселый.

Около одного из домиков мы увидели забавного медвежонка. Он чинно уселся около крыльца и с любопытством глядел на окружающих. При нашем приближении встал на задние лапы, что-то промычал, как бы приветствуя нас, и вдруг быстро вскарабкался на лиственницу. Оказывается, в этих краях медведи еще не перевелись. Они, правда, в поселок по доброй воле не заглядывают, но в тайге чувствуют себя хозяевами.

Медвежонка поймал шофер на одной из глухих таежных дорог, прокладываемых геологами при поисках новых месторождений железных руд. Шофер увидел, что медвежонок, переваливаясь из стороны в сторону, медленно перебирался через дорогу. Медведицы не было — то ли она отстала, то ли ее убили. Не долго думая, шофер схватил телогрейку, выскочил из кабины, закутал в нее барахтающегося зверька и побежал обратно к машине. Бросил на сиденье живой сверток и нажал на все педали — не дай бог из лесу выскочит разъяренная медведица, с нею шутки плохи. Шофер подарил медвежонка своему другу шахтеру. Так в шахтерском поселке появился новый житель. Он быстро освоился, начал признавать своего хозяина…

Кругом расстилались необъятные таежные дали, где, как волны, вздымались гряды холмов. Никаких признаков близости человеческого жилья, и вдруг за поворотом показался одинокий большой дом — больница. Дорога нырнула резко вниз, больница оказалась значительно выше дороги. Еще один крутой поворот — и перед нами открылась панорама Чульмана. Внизу фермы деревянного моста через реку Чульман, слева отвесные скалы, на противоположном берегу поселок. От реки поднималась длинная прямая улица. Неуклюжим темным пятном выделялась электростанция с дымящими трубами.

В конце поселка белые двухэтажные дома. На стенах одного из них мы увидели затейливые линии трещин, зияющие дыры окон и непонятные темные пояски. Рассмотрели их внимательнее… Дом дышал на ладан, строители пытались спасти его, стягивая стальными поясками, как бочку обручами. Дорого обошлось пренебрежительное отношение к мерзлоте! Фундаменты дома были заложены на мерзлом грунте, который впоследствии протаял.

Вечером мы сидели в компании чульманских мерзлотоведов, делились впечатлениями, расспрашивали об их работе. За последние годы ими подробно изучены мерзлотно-грунтовые условия на месторождениях железа и угля, составлены карты выходов подземных вод и наледей. Мерзлотоведы научились по внешнему виду местности и характеру растительности определять, где находятся мерзлые породы и какова их примерная мощность, где имеются талики.

В открытые окна доносилась танцевальная музыка, и нам скоро надоели научные разговоры. Отправились туда, откуда раздавались эти звуки, и попали в клуб. В большом зале лихо отплясывали пары, среди них преобладали девушки, а вокруг стояли молодые парни с окладистыми бородами. Среди геологов во время полевых работ вошло в традицию отращивать бороду. Бритье в тайге — дело не простое. Ну и, наконец, интересно показаться знакомым с бородой. Чульман-центр геологической экспедиции, ведущей исследования по всей Южной Якутии, поэтому геологи здесь задают тон.

На стене плакат: «Кавалеры, будьте резвы, как тигры, играйте с дамами в разные игры». Видно, у дам были серьезные претензии к кавалерам. Но, несмотря на такой призыв, многие кавалеры предпочитали толпиться у буфетной стойки, где продают пиво, а дамы были вынуждены танцевать одни.

Спать нам не пришлось. На мерзлотной станции нашлись заядлые любители-рыболовы. По их словам, за одну ночь, проведенную с удочкой и спиннингом на Чульмане, можно отдать полжизни. Они так красочно описывали прелести рыбной ловли, волнения при виде вытаскиваемого из воды сверкающего хариуса, что отказаться от предложения порыбачить мы не смогли.

Ночь в Чульмане темнее, чем в Якутске, но достаточно светлая, чтобы различать людей и видеть силуэты гор. Двигались молча, как бы боясь нарушить покой спящего Чульмана. Поселок в сумеречном отсвете будто вымер. Только в одном месте сверкали огоньки, очерчивая контуры электростанции. Ее турбины работают без устали, обеспечивая электроэнергией город Алдан, шахты, прииски, драги.

На реке покачивалась моторная лодка. Заняли в ней места и оттолкнулись от берега. Застучал мотор, исчез поселок. Река извивалась по широкой долине, склоны были покрыты лесом. За очередным поворотом вдруг выросла громадная крепость, вершина которой затерялась в темноте. Мы оказались у подножия стометровой скалы, которая торчала вертикально из воды. Скала не была одинока, за нею тянулись новые каменные громады, образуя величественное обрамление реки по всей излучине, местами отступая от воды и предоставляя место осыпям и заболоченным, покрытым кустарником террасам. А на противоположном берегу, где река меняет направление, виднелось другое скальное ожерелье.

Выключили мотор и отдали лодочку во власть течения, которое понесло нас довольно быстро. Чтобы избежать столкновения со скалами, пришлось работать веслами. Наши спутники орудовали какой-то особой рыболовецкой снастью с множеством лесок, блесн и крючков. Мы же сидели без движения, очарованные величием каменных исполинов и тихим плеском, воды.

Но вот верхушки холмов и скал позолотились солнечными лучами. У нагромождения камней от недавно обрушившегося утеса мы нашли маленькую бухточку с тихой заводью. Причалили к берегу и принялись усердно забрасывать спиннинги, балансируя на каменных глыбах. Увы, нам явно не везло. По заверениям наших спутников, плохой клев был связан с каким-то особенным закатом солнца. Почему, мы так и не поняли. Закат закатом, а раз назвались рыбаками, надо что-то поймать. Вскоре нашим друзьям все-таки удалось вытащить несколько приличных хариусов. Но нас рыба, видимо, не хотела признавать за рыбаков.

Сложили спиннинги и отправились осматривать берега Чульмана.

Пошли вдоль подножия каменной стены. Над нами нависли глыбы гранита. В расщелинах приютились одинокие деревья и кустарники. Вскоре за полосой кустарника и леса потеряли реку из виду. Начался лиственничный лес. Все больше на пути сваленных гниющих деревьев, под ногами не находилось твердой опоры, покрытые мхом камни с шумом соскальзывали вниз. Пахло сыростью.

Каменная гряда кончилась. Вместо нее на крутом откосе среди леса остались одиноко торчащие глыбы гранита. Взбирались долго. Откос стал выполаживаться, лес редеть. Но что это? Деревья неравномерно наклоненные, часть из них повалилась. «Пьяный лес». Оказывается, мы попали на склон, где происходит солифлюкция— течение почвы. Склон обращен к северу, под поверхностным слоем залегают мерзлые льдонасыщенные грунты. При оттаивании образуется переувлажненная прослойка грунта, по которой протаявший слой грунтов скользит вниз по склону. Корни деревьев препятствуют этому скольжению, но они не всегда способны противостоять напору земляных масс. В этих случаях корневая система смещается и деревья наклоняются.

Бессонная ночь, взбирание на гору и длительный поход по заболоченной тайге вызывали большое желание отдохнуть. Но надо было ехать. Решили отдыхать по очереди в машине.

Надо было трогаться в путь, но Кирилл что-то мешкал, прохаживаясь вокруг и с пристрастием оценивая состояние «москвича». Георгий нервничал:

— Скорее, скорее! Не забывай! У меня нет такого четырехмесячного отпуска, как у тебя.

— Ого! — воскликнул Кирилл, взглянув на спидометр, — Надо смазать машину!

— Как? Ты же говорил, что до моего приезда всю машину разбирал по винтикам.

— Да, но мы наездили уже тысячу километров!

— Ну и что же, главное в машине — мотор и надежные тормоза, а со смазкой спешить нечего.

— Да, но…

И разгорелся спор автомобилистов… Это, конечно, не спор охотников, но все же при новой форме много от старого содержания. Один из нас защищал требования «инструкции по уходу за автомобилем». Другой доказывал, что надо следить лишь за тем, чтобы в моторе была смазка, а в тормозах — тормозная жидкость. Остальное неважно. Пока машина бежит вперед, копаться в моторе или что-то регулировать незачем. Держись за баранку и жми на все педали. Вот когда она станет, тогда копайся, регулируй, смазывай. За эту теорию Георгий, правда, был окрещен среди друзей «бараночником», но позиций своих не сдавал. Однако здесь победил Кирилл — взял шприц и полез под машину. Георгию ничего не оставалось, как заняться проверкой тормозов.

Разногласия по автоэксплуатационным вопросам происходили в пути не однажды. Мерзлотовед относился к технике явно с большим уважением, чем теплотехник. Лишь к концу путешествия мы пришли к единому мнению— при езде по сибирским дорогам важно иметь не только исправный мотор и тормоза, надо посматривать еще, как бы не потерять какую-нибудь гаечку или болтик! И такое бывало! Вместе с тем мы убедились, что даже самое тщательное соблюдение инструкции и регулярная смазка не устраняют износа ходовой части, а частое регулирование не всегда приводит к добру.

После смазки машины возникла проблема заправки горючим. Ее разрешили чульманские мерзлотоведы — подарили нам талоны.

Препятствий для выезда не было.

Сразу за поселком началась тайга. Вдоль дороги виднелись заросли молодого леса с белеющими березками: признак того, что здесь бушевали таежные пожары. Через 20–30 километров нам встречались одинокие заброшенные домики — будки, как их называют здесь, с надписями: «Китаянка», «Пролетарка», «Делегатка», «Половинка». Это бывшие будки дорожных обходчиков. Названия их, видимо, не случайны и связаны с интересными историями. Но расспросить о них некого. В домиках никто не живет. С приходом на АЯМ мощной дорожной техники отпала надобность в дорожных обходчиках. Теперь созданы крупные дорожно-строительные базы, откуда рабочие выезжают на машинах и производят требуемый ремонт дороги.

Ярко светило солнце. На небе ни облачка. Но вот в воздухе появилась сизо-голубая дымка. Солнце помутнело и приобрело красноватый оттенок. Мы сначала не поняли, в чем дело, но, ощутив запах дыма, догадались: в тайге пожар. С вершины очередного перевала мы увидели вдали на фоне белесых очертаний возвышенностей темное облако. Хорошо, что пожар был вдали от дороги. Встреча с ним — дело не из приятных.

Лесные пожары, к сожалению, возникают часто. Несмотря на то что тайга как будто бы безлюдна, а все работники геологических партий, охотники и лесники осторожны в обращении с огнем, каждое лето возникают десятки пожаров. Они бич населения тайги. Жители приисков и таежных поселков мужественно борются с огненной стихией.

Миновали поселок Золотинку. Когда-то здесь добывали золото, но теперь о нем напоминают лишь отвалы песков да само название поселка. В Золотинке теперь обосновались дорожники.

Дорога шла на подъем — впереди Становой хребет. Мы ехали на юг, а, судя по растительности, казалось, что мы быстро приближаемся к северу. Исчезли сосны, чахлыми стали лиственницы.

Новый подъем — и остались лишь низкие кустарниковые заросли кедрового стланика, багульник, брусничник, лишайник. Из тайги попали в горную тундру. Впереди цепь гор, большинство вершин округлой формы. Это так называемые гольцы, на лысых макушках совершенно нет древесной растительности. Лишь каменные осыпи покрыты мхами и лишайниками. У вершин сохранился снег.

Дорога извивалась, казалось, мы приблизились к наивысшей точке хребта, но нет, перед нами спуск в долину реки Тимптона, а впереди видна еще гряда. На берегу реки — самый южный в Якутии поселок Нагорный. На притоках Тимптона также найдено много золота. Недалеко от Нагорного находился прииск Лебединый, через который проходил основной путь покорителей Томмотского золотого узла.

В 17 километрах южнее Нагорного, на перевале через Становой хребет, виднелся большой щит с надписью: «Амурская область, до Большого Невера 269 км», а на обратной стороне: «Якутская АССР, до Алдана 379 км». Прощай, Якутия! Несколько белесых облачков над горными хребтами подчеркивало синь неба. Кругом оголенные или поросшие невысокой растительностью холмы. По-разному освещенные солнцем, с тенями и подсветами все эти неровности, зелень и просторы были полны особого очарования и величественного безмолвия. Они завораживали, наводили на философские размышления, навевали грустные мысли о вечности природы и скоротечности человеческой жизни. Двигаться не хотелось. Лечь бы на спину и глядеть в бесконечные просторы неба.

Долго стояли молча, наслаждаясь красотами природы. Вдруг послышался отдаленный рокот. Он усилился. Наконец из-за перевала выползли клубы пыли — в нашу сторону мчался грузовик. Если пропустить его вперед, потом придется или задыхаться в пыли, или медленно ползти, так как обогнать грузовик вряд ли удастся: дорога узкая, обочины плохие, мотор у нашего салатного друга слабенький. Быстро прыгнули в машину и перед самым носом у грузовика дали газ. Тот взволнованно и возмущенно загудел, зашипел тормозами, но дело сделано — мы впереди.

Не верилось, что мы покинули пределы Якутии и находимся в Приамурье, — ландшафт все тот же. Только лес стал несколько гуще и пышнее, все чаще появлялись раскидистые, шумливые березы. Холмы и небольшие горы продолжали, как волны в море, то плавно подкидывать нас вверх, то вдруг бросать вниз.

Покрытие этой дороги тоже не менялось: что-то вроде песочка с глиной и пыль, пыль без конца. Мы люто ненавидели ее. Она отравляла прелесть нашего путешествия. С таким непочтением и пренебрежением мы, наивные люди, относились к пыли в течение нескольких тысяч километров путешествия по Якутии, Амурской области и Забайкалью. И, только попав в Западную Сибирь, где дожди превратили дороги в грязное месиво, мы осознали свое заблуждение и стали вспоминать о пыли с нежностью, ждали и звали ее, как самую дорогую, покинутую по недоразумению любимую, и даже пытались сочинять оды в честь нее!

У подножия горы очередная будка со странным названием Могот, а вокруг нее наконец сугубо местная достопримечательность — олени. И не два-три, как нам встречались раньше, а большое стадо во главе с пастухом. На спинах этих изящных и сильных животных горы поклажи: мешки, тюки, ведра. Олени еще остаются во многих случаях незаменимым средством для перевозки грузов геологоразведочных партий и экспедиций в глухие таежные места.

Слово «могот» и его происхождение, вероятно, для нас и остались бы загадкой, если бы уже после возвращения Кирилла в Якутск он не услышал от старожилов следующую историю.

Начиная с 1925 года до окончания строительства АЯМа значительную часть грузов для Алданских приисков доставляли на верблюдах. Верблюды выносливы, и в таежных условиях корабли пустыни были в те времена и кораблями тайги. Караваны верблюдов доходили даже до Якутска. Как верблюды выдерживали якутские морозы, приходится только удивляться. Говорят, что много их гибло в пути, по все же караваны добирались до места назначения.

На месте будки Могот, перед крутым подъемом на Становой хребет, погонщики верблюдов обычно устраивали привал. Однажды в одном из караванов заболело несколько верблюдов, и их оставили на привале. С ними остался погонщик — пожилой человек с раскосыми глазами и жиденькой бородкой. По-русски говорил он плохо и имел привычку повторять «майн гот», что в его устах звучало как «магот». Он даже не знал, что это значит, и на расспросы отвечал, что так говорил хозяин, которого он когда-то возил на верблюдах по Средней Азии еще до революции. Погонщика прозвали моготом, а вскоре то место, где он выхаживал верблюдов, стали называть так же.

За полную достоверность этой истории мы не ручаемся. То, что возили грузы на верблюдах, — это факт. Нам даже удалось достать подлинную фотографию верблюдов на прииске Незаметном. А вот насчет слова «могот»… Мы обратились за подтверждением услышанной истории к одному из знатоков Амурской области. Выслушав нас, он заявил: «Ерунда! Могот — по-эвенкийски значит завал деревьев. Такое название имеет река, берущая начало на склонах Станового хребта и впадающая в Гилюй».

Остановились у мостика через небольшую речку перед поселком Лапри. Кусты черемухи около речушки сплошь усеяны крупными белыми гроздьями цветов. А рядом лес, большой и густой; стволы деревьев обросли мохом. Лес старый, и так много валежника, что пробираться сквозь него очень трудно. Пахнет гнилью и сыростью.

Миновали будки Цыганка, Ваня, Корейская, Оленья. Названия к каждой из них связаны с какими-то интересными событиями. Здесь жила прекрасная цыганка, которая выманивала золото у возвращавшихся из Алдана старателей, здесь был корм для оленей, здесь Ваня беспробудно пил водку. Мало ли с чем связаны эти названия. Узнать об их происхождении не у кого, будки доживают свой век.

Поселок Тындинский (сокращенно называют Тында, что по-эвенкийски означает туман) раскинулся по берегам небольшой речушки Тынды. Остановились на какое-то мгновение, чтобы забежать в промтоварный магазин. Одежда и обувь соседствуют здесь с книгами. Велико удовольствие для книголюба порыться на книжных полках мало кому известного маленького города. Но, увы, ничего оригинального не оказалось. И здесь, и в Якутске продаются открытки с видами Крыма, Кавказа, Москвы, а вот фотографий Сибири не найдешь.

Сразу за поселком, в лесу, заметили большое кладбище с множеством холмиков и деревянных столбиков, заменявших памятники.

Здесь покоятся многие из тех людей, которые не по собственной воле принимали участие в строительстве железной дороги Бам — Тында. Справа, в долине Тынды, на фоне лесистых холмов, видна разрушающаяся железнодорожная насыпь.

В тридцатые годы в широких масштабах проводились работы по изысканиям и проектированию новой железнодорожной магистрали, которая должна была обойти с севера Байкал и по глухим таежным просторам выйти к устью Амура. Эта трасса получила название Байкало-Амурской магистрали, или сокращенно БАМ. Общая протяженность БАМа превышала 4 тысячи километров, из них большая часть проходила по малоизученным районам распространения вечной мерзлоты. Были развернуты подготовительные работы по строительству БАМа, в частности, начали строить несколько железнодорожных веток, соединяющих основную магистраль с трассой БАМа, в том числе ветку Бам (так была названа маленькая железнодорожная станция около Сковородино) — Тында.

Великая Отечественная война помешала строительству БАМа. А потом появились более важные задачи, на которых требовалось сконцентрировать усилия народа.

Несмотря на то что насыпь заброшена и по новым планам железная дорога в Якутию будет проложена в другом месте, затраченный труд полностью не пропал. Ветка оказалась великолепной школой для строителей железных дорог в районах вечной мерзлоты. Наблюдения за процессами пучения и образованием наледей позволили изучить основные причины разрушения насыпей и разработать надежные способы строительства железных дорог в таких условиях.

Дорога шла по лесному коридору, сквозь стены которого пробивались желто-красные лучи склоняющегося к закату солнца. Чувствовалось, ночь будет не белая, как в Якутске, а настоящая — черная, плотная и долгая.

Временами виднелась заболоченная долина Тынды. Пройдя шагов тридцать — сорок в сторону от дороги, можно провалиться между кочками в моховую подушку, пропитанную водой. Долина была покрыта мощным слоем мха, среди которого там и сям выступали кочки, кустики багульника, одиноко стояли лиственницы, березы и покосившиеся засохшие стволы.

Такого рода формы микрорельефа называются кочковатыми марями. В Амурской области по долинам рек, берегам озер, на надпойменных террасах их бесчисленное множество. Под слоем мха и торфа погребены многолетнемерзлые грунты. Мари доставляют много хлопот строителям дорог. Летом искусственные дорожные насыпи, возведенные на марях, тонут и расползаются, так как увеличивается глубина протаивания мерзлых льдонасыщенных грунтов и из-под насыпи выдавливается жидкий грунт.

На фоне голубого неба выступили очертания хребтов Янкан и Тукурингра, окутанных лесами; их оголенные вершины были покрыты каменистыми россыпями. Тени сгустились. Вокруг стояли леса, дремучие, густые и таинственные. Слабый отсвет заходящего солнца усиливал контрасты.

Вдруг через дорогу пробежало пятнистое животное величиной с теленка. Мы затормозили и выскочили из машины, но зверь бесследно исчез в лесу. Успели заметить, что голова у него чем-то напоминает голову кошки, вероятно торчащими кверху округлыми ушами, а задняя часть туловища намного выше передней. Лишь впоследствии мы узнали, что это была кабарга — небольшое животное из семейства оленей, быстро бегающее и недурно прыгающее. Кабарга живет в горной тайге и на скалах, питается лишайниками и другой растительной пищей. Спасаясь от хищников, она может взбираться на почти отвесную скалу, где застывает в неподвижной позе. Этим пользуются охотники. Кабарга — находка для них. Ее добывают преимущественно ради мускуса, используемого в медицине и парфюмерной промышленности. На брюхе у самцов кабарги мускусная железа величиной всего с куриное яйцо. С помощью пахучего мускуса удается сделать запах духов стойким. Мясо и шкура кабарги также высоко ценятся.

Вообще охотникам Амурской области раздолье. Кроме кабарги к их услугам белка, соболь, лисица, горностай. В реках изобилие сазанов и тайменей, хариусов и сигов. Вот бы куда забраться, хотя бы на месяц, с ружьем и рыболовной снастью!

Из лесного мрака сверкнули два загадочных светящихся глаза — окна будки с романтическим названием Бродяжка.

— Как прекрасно, — восхитился Георгий, — Бродяжка! Помнишь Максимилиана Волошина: «Изгнанники, бродяги и поэты, кто жаждал быть, но стать ничем не смог!» Кем-то она была, эта бродяжка? Откуда появилась? Или их много было — всяких бродяг, и в этот домик они заходили на огонек?

Но в будку мы не зашли, надо было спешить. И мы помчались дальше. Судя по карте, где-то поблизости находился поселок Малый Уркан.

— Куда смотрит Советская власть? Урка же — это жулик, грабитель. Переименовать! — потребовал Георгий.

Несколько домиков, мостик через узкую речушку, низина, туман… Бр-р-р. Повеяло мрачным прошлым, что-то забеспокоилось в душе. Невольно вспомнились герои шишковских повестей: спиртоносы, бродяги, люди удачи и случая, хищники всех рангов и мастей. Но из-за домика показались трактор-тягач, бульдозер и еще какие-то дорожные машины. Название поселка ничего общего с урками не имеет. Многие эвенкийские слова оканчиваются на «кан», что соответствует уменьшительному суффиксу.

В десять часов вечера въехали в Соловьевск. Совсем стемнело, фонарей нет, но центральная улица переполнена гуляющими. Кирилл, напрягая зрение, вглядывался в вывески. Наконец рука его решительно опустилась на руль, за которым сидел Георгий.

— Стой! — скомандовал он.

Георгий затормозил. Кирилл рванулся к домику, где красовалась вывеска «Столовая», но через несколько минут возвратился. По его грустному лицу Георгий заключил, что о горячем ужине сегодня можно лишь помечтать — опоздали.

Решили найти отделение милиции и под крылом этого надежного стража законности переночевать. На всякий случай. Мы еще не избавились от опасений, навеянных книгой В. Урина, который во время своего путешествия во Владивосток устраивал около машины дежурства с заряженными ружьями. Но сколько ни спрашивали местных жителей, сколько ни колесили по поселку, милиции не нашли. Совершенно сбитые с толку, остановились у группы гуляющих девушек.

— Объясните, пожалуйста, где здесь милиция? — взмолились мы.

Девушки, весело зашумев, окружили машину. Одна из них, с русыми косами и ясными насмешливыми глазами, спросила:

— А вы откуда?

— Вообще из Москвы, а сейчас из Якутска.

— Москвичи! Без милиции жить не можете. А у нас ее нет, — чуть скривив в улыбке губы, ответила девушка. Ее подружки громко рассмеялись.

— Как это нет? Нам несколько человек объясняли, как к ней проехать… — допытывался Георгий.

— A-а! Здесь кто-то ходит иногда в милицейской форме, но только он один. Живет вон там, в деревянном домике. Это у него, кажется, коза бодается… — еще более задорно отвечала девушка.

— Но милиционер не может быть сам по себе, а тем более с козой! — уже возмутился Георгий. — У него должен быть какой-то пункт, место, где он работает. Это и называется ми-ли-ция!

— Меня, между прочим, Таней зовут, — ухмыльнулась она. — А вы совсем отстали от жизни. Вон и не бреетесь даже, — она показала на молодую бороду Георгия. — А милиция нам не нужна, — добавила она, — сами у себя порядок обеспечим, обществом.

Девушка была так хороша, что мы молча смотрели на нее, не находя слов для продолжения разговора.

— Что вас еще интересует? — спросила она.

— Все-е-е…

— Ну счастливого пути! — Она помахала рукой и пошла вдоль дороги. Подружки гуськом потянулись за нею. Ясно было, что она вожак. За такой всегда идут и подруги, и друзья.

Место для ночлега выбрали вблизи электростанции, где было освещение — все-таки спокойнее, чем затеряться во тьме незнакомого поселка.

Георгий проснулся первым, приподнял спинку сиденья и, протерев запотевшие стекла, нажал на стартер. Кирилл вздрогнул, приоткрыл глаза… и повернулся на другой бок. Машина тихонечко пошла в обратном направлении. Вчера перед Соловьевском мы издали видели драгу, но в темноте рассмотреть ее как следует не удалось. Как же проехать мимо золотых приисков и не ознакомиться с современным процессом добычи золота?

Поселок еще спал, хотя солнце уже сияло вовсю. На горе сверкало белизной двухэтажное здание больницы. Высоко в синь неба поднимались светлые белесые облака дыма из четырех труб электростанции… Покрытое утренней росой асфальтированное шоссе блестело шелковой лентой. По обеим сторонам его стена леса и кустарника. Сквозь листву просвечивали отвалы гальки.

Через несколько километров просветы стали больше и мелькнула драга. Георгий растормошил Кирилла и пошел отыскивать подходы к ней. Оказалось, что это дело непростое — надо преодолеть довольно глубокую и широкую речушку, а как?

С трудом соорудили жиденький мостик, перебрались на другой берег и, карабкаясь по отвалам, приблизились к многоэтажной махине, плавающей на воде. После долгих объяснений жестами с драгером, который стоял на площадке примерно на высоте четвертого этажа, нам опустили подвесной мостик, и мы поднялись. С непривычки чувствовали себя на драге неважно: грохот, тряска, как на тракторе.

Из воды беспрерывной вереницей поднимаются огромные черпаки с породой и, с грохотом переворачиваясь, высыпают содержимое в бункер. Внутри вокруг громадного вращающегося барабана и целого каскада содрогающихся лотков сложный лабиринт лестниц. В барабане происходит первичная сортировка породы и удаление грубых, незолотоносных фракций. Затем порода попадает на вибрирующие лотки, с которых легкие частицы смываются водой, а золото, как значительно более тяжелый материал, скапливается в специальных углублениях. Таких лотков десятки, и все они находятся в непрерывной дикой пляске. Но где же золото? Нас подвели к железной решетке, за которой плясало несколько лотков, отличающихся по размеру от своих собратьев, танцующих за пределами железной клетки. На лотках мелкий песочек ржавого цвета — вот и весь эффект золотого тельца…

Мы попытались примерно подсчитать, сколько золота может дать в сутки такая драга. Емкость одного черпака на глаз около 200 литров. Несколько секунд — и содержимое черпака высыпается на лотки, значит, драга за каждую минуту перерабатывает несколько кубических метров породы, а в сутках 1440 минут, следовательно, породы будет несколько тысяч кубометров. В голове всплыли некоторые цифры из учебников, справочников и другой литературы. Например, когда открыли золото на ключе Незаметном, где теперь расположен город Алдан, содержание золота в наиболее богатых россыпях достигало 200 граммов на кубометр породы. Но это были уникальные россыпи. А вообще-то и при 2–3 граммах на кубометр россыпи считаются богатыми. При разработке драгами рентабельна добыча россыпей и с меньшим содержанием золота. А если так, то выходит, что суточную добычу золота можно унести в кармане. Мы неприятно удивлены: дорого обходится человеку в середине XX века мешочек золотого песка. Не пора ли его получать методом ядерных превращений из свинца или воды? Ведь эра ядерной «алхимии» уже наступила.

Поднялись на площадку, откуда драгер управляет работой. Здесь относительно тихо и можно разговаривать. Драга плавно поворачивалась вокруг опущенной в воду металлической колонны. Сделав полуоборот, она приостановилась, драгер перевел рычаги управления, металлическая колонна поднялась из воды, в то же время колонна, находящаяся на противоположной стороне, опустилась в воду. Кажется, что огромный слон переступил с ноги на ногу. При каждом повороте драга продвигается вперед, захватывая черпаками новые порции песка и галечника. А позади через длинную трубу она выбрасывает промытый песок, образующий беспорядочные отвалы.

Драгер стоял у пульта управления, широко расставив ноги, как капитан на мостике во время качки. Его поза и внешний облик выдавали в нем моряка. Действительно, он служил во флоте. После демобилизации работал на приисках, учился, стал драгером.

— Самое главное в нашей работе, — сказал драгер, — это хорошо подготовленный дражный полигон, конечно, и драга должна работать, как часы.

Особенность драги в том, что она плавает и черпает песок со дна. А что делать, если в ручье воды мало или продуктивные пески залегают в стороне от современного русла реки?

В таких случаях строят плотины для удержания воды на территории намеченного для разработки полигона, что представляет подчас весьма сложную техническую задачу. Но начатом заботы дражников не кончаются; много хлопот приносит им мерзлота.

Во всех районах Сибири, где добывают золото, зима длительная и суровая. Пески за зиму так глубоко промерзают, что протаивают лишь к середине лета, а местами и вовсе не протаивают. Черпаки драги разрушить мерзлые пески не в состоянии, а ждать середины лета тоже нельзя. Поэтому необходимо каким-то образом уменьшить промерзание песков, ускорить их протаивание, любыми средствами продлить промывочный сезон. И дражники научились преодолевать эти трудности. Драги начинают работать ранней весной, собственно говоря, еще зимой, когда лишь солнышко начинает по-весеннему пригревать, а заканчивают сезон в начале зимы.

К каким только ухищрениям не прибегают! Например, осенью заливают дражный полигон водой, она защищает от промерзания. Весной лед вокруг драги выкалывают, и драга приступает к работе. Если воды не хватает, открытый водоем создают лишь вокруг драги, а участок, необходимый для разработки ранней весной, защищают другими способами. Применяется и такой оригинальный способ: на участке через каждые несколько метров устанавливают колья или деревянные примитивные козлы, и участок к началу зимы затопляют. После того как образуется ледяной покров, воду спускают. Ледяной покров зависает на кольях и козлах, образуя воздушную подушку, которая почти полностью предохраняет пески от промерзания.

После Соловьевска дорога пошла с не-**большими уклонами между лугами, зарослями ивы, кустарниками. Снова березы. Колышутся их легкие кроны, шелестят нежные листочки, сверкают белые, чистые, как будто омытые росой, стволы.

На горизонте появился движущийся волнистый дымок. Он возник перед нами, как парус долгожданного корабля. С ним ассоциируются дороги и дали, порты и станции, неизвестные города и новые люди, горечь расставаний и радость встреч, ощутимый бег времени и особое, острое чувство прелести этого бега.

Мы вылезли из машины и долго смотрели, как дымок таял в воздухе. Позади дикие, пустынные, безлюдные места. Теперь рядом всегда будет железная дорога, а с нею — и большие города.

Большой Невер встретил нас грустной вестью: нет мостов и паромов через реку Ольдой и через несколько мелких речушек на стыке Амурской и Читинской областей. Мы знали об этом, но почему-то теплилась надежда, что переберемся через водные преграды на нашем «москвиче». И теперь эта надежда рухнула. Дальше проезда нет.

— Если бы вы ехали на вездеходе, еще можно попытаться, — «утешали» нас.

Единственная возможность переправиться через злосчастный участок пути в летнее время — на железнодорожной платформе. Автомобилистам не к лицу ездить по железной дороге, но другого выхода нет. Пришлось отправиться на железнодорожную станцию.

Молодой паренек, оказавшийся начальником товарной конторы, принял нас радушно и обещал дать платформу.

— Завтра сделаем заявку, а послезавтра наведайтесь и узнаете, когда подадут платформу.

Нас это явно не устраивало. В ответ на настойчивые просьбы ускорить дело паренек лишь развел руками и добавил, что начальство, распоряжающееся платформами, находится в Сковородине.

Дорога в Сковородино хотя и короткая — 20 километров, но скверная. Вероятно, она годна для проезда в любую погоду, но покрыта крупной щебенкой и глыбами. Даже если ехать со скоростью 15–20 километров в час, можно изуродовать машину.

Справа тянулось полотно железной дороги, а поодаль виднелись высокие, большей частью безлесые, крутые холмы. Рядом лесок. Обширные поляны сплошь заросли крупными белыми цветами, похожими на водяные лилии.

Сковородино увидели издали с горы: особенно приметно здание с колоннами (как мы потом узнали, Дворец культуры железнодорожников).

Направились к железнодорожной станции. Рассказали начальнику товарной конторы о нашем путешествии и стали объяснять, что нам надо через полчаса уже сидеть на платформе, а через сутки быть в Нерчинске. Голубые глаза на светло-коричневом, загорелом лице начальника смотрели внимательно, но в глубине их блуждал иронический огонек. «Знаю я вас, отпускников, — казалось, говорили они, — едете себе, смотрите по сторонам, а треску и шуму от вас, как будто мировой важности событие происходит». Но слова его звучали обнадеживающе, хотя он и сказал, что через полчаса ничего не выйдет, а вот к ночи или к завтрашнему утру, может быть, и удастся погрузиться.

В Сковородине есть вечная мерзлота и мерзлотная станция, основанная еще в 1910 году при постройке Амурской железной дороги. Находится она в самом центре города между клубом железнодорожников и городским садом с танцевальной площадкой.

Въехав во двор станции, мы были приятно удивлены. 1 (осле пыльных улиц перед нами простиралась большая территория, заросшая травой, тенистыми деревьями и кустами.

Станция состоит из двух деревянных одноэтажных домов. Дом побольше разделен на две половины: в одной кабинет начальника и рабочие помещения, в другой жилые комнаты. В маленьком домике живет начальник с многочисленной семьей.

На высоком крыльце, белом и чистом, как в тихих провинциальных домиках средней России, нас чуть не сбила с ног ватага ребятишек, с криком вывалившихся из дверей дома. Мальчишки, увидев чужих дядей, затормозили и разнобойным хором объяснили, что папа в командировке, а все другие сотрудники «в поле».

Мы пошли на лужайку и с удовольствием вытянулись на «вечной мерзлоте». Светило солнышко, букашки жужжали над ухом, душистый аромат свежей травы бил в нос. Ни тряски, ни пыли, ни бросков на поворотах и ухабах. Мы задремали…

Безмятежное блаженство было прервано ребятишками, которые сообщили о возвращении сотрудников станции.

Познакомились с ними и с удовольствием приняли приглашение осмотреть их владения.

По нежной зеленой травке, которую жаль было топтать, направились в глубь территории, туда, где из земли торчали какие-то столбики и большие столбы, похожие на опоры электрифицированных железных дорог. Нам объяснили, что вечная мерзлота здесь не та, что в Якутске. Мерзлые грунты встречаются лишь местами, их мощность несколько десятков метров. Строить в этих местах, пожалуй, труднее, чем в Якутске, так как сохранить мерзлые грунты в основаниях фундаментов не удается. Приходится искать участки, где мерзлых грунтов нет, или строить такие дома, которые не разрушаются при оттаивании под ними мерзлых грунтов и при осадках фундаментов. Особенно много хлопот причиняет пучение.

Любой столб, закопанный на небольшую глубину, ежегодно понемногу вылезает из земли. Зимой грунт промерзает на значительную глубину, при этом он увеличивается в объеме и поверхность земли приподнимается на 10–20 сантиметров. Вместе с поверхностью земли приподнимаются и столбы, а под их торцами образуется пустота. Летом же, когда поверхность земли опускается, столбы стать на свое прежнее место не могут, так как в пустое пространство под ними попадает вода и осыпается грунт. Проходит несколько лет, — и столб может свалиться.

Признаки пучения заметны на многих домах в Сковородине: крылечки и тамбуры задраны кверху. Под домом грунт не промерзает, его фундаменты стоят надежно, а под крылечками и тамбурами они выпучиваются.

Солнце нещадно палило, и мы отправились к реке. Путь до нее оказался неблизким, и мы, отвыкшие от пешего способа передвижения, плелись, обливаясь потом. Мимо пронеслась ватага загорелых девушек на велосипедах! Мы решили: едут купаться — и зашагали бодрее. Но на реке девушек не оказалось. Блаженствовали лишь утки и гуси, да несколько ребятишек бегали по колено в воде, утопая в илистом дне. Широкая речка была очень мелкой и грязной. Нам объяснили, что для купания надо пройти километров пять вниз по ее течению. На такой подвиг мы не решились и поплелись обратно.

От нечего делать поднялись на пешеходный мостик через железнодорожные пути высматривать двухосную платформу. Нам обещали выделить такую платформу, проезд на ней стоит в два раза дешевле, чем на четырехосной. Огромный железнодорожный узел, десятки станционных путей, множество товарных составов, но нужной нам платформы не видно.

Наступил вечер, Кириллу предложили ночлег в общежитии. Молодой заместитель начальника станции объяснил, почему-то улыбаясь, что по субботам и воскресеньям одна кровать обычно пустует. Георгий устроился на раскладушке в кабинете начальника и мгновенно уснул по-домашнему, положив себе на грудь книгу, которую намеревался почитать.

Кирилл постучал в окно необычно рано.

— Вставай, — объявил он, — пошли на станцию, может быть, платформу подали.

— А ты что так рано?

— Да хозяин кровати заявился на рассвете, — нехотя ответил Кирилл.

На станции не оказалось ни начальства, ни платформы.

— Платформу подадут не раньше чем через два часа, — сказал дежурный. Спустя два часа нам повторили то же. И начались многократные хождения. Мы уже всерьез заволновались: так можно проходить неделю. Просили, показывали бумажки, требовали и все больше мрачнели…

Минул день, и вечером мы получили наконец более определенный ответ:

— До утра платформы не будет. Отдыхайте, вам позвонят.

Вернулись на мерзлотную станцию, Кирилл пошел спать в машину, а Георгий снова улегся на раскладушке в кабинете. И только он уснул, как в мозг тонким жалом впился телефонный звонок: платформа подана. Минутное недовольство необходимостью расставания с постелью в ночной час быстро сменилось бурной радостью: закончилось мучительное ожидание. На получение платформы потеряли меньше двух суток, а ведь многие уверяли нас, что, несмотря на все обещания, раньше чем через трое суток нам не уехать.

Грузиться пришлось самим. Это сизифов труд. Проволоки нет, ножниц, чтобы ее резать, тоже нет, а опыта по укреплению машины на платформе — тем более. За качеством нашей работы следила приемщица товарной конторы — требовательная молодая женщина. Просили ее сжалиться над нами и не заставлять проделывать все, что «положено», но она не уступила ни на йоту. Женщина была словно высечена из гранита. Иногда по губам пробегала сдержанная улыбка, но в следующий миг улыбка исчезала, и она, ловко прыгнув на платформу, пробовала натяжение проволоки, которой мы привязывали машину, и снова браковала. Под конец мы ее возненавидели больше, чем дорожную пыль. Злые и измученные забились в машину и мгновенно уснули.

Сквозь сон чувствовалось, как платформа дергается и дрожит. Но когда мы проснулись, оказалось, что она стоит на месте. Вылезли из машины. (Зияло солнце. Рядом селение, впереди большая станция, паутина рельсов и наша платформа, предпоследняя в конце длинного товарного состава. Выяснилось, что это станция Уруша (всего в ста километрах от Сковородина) и торчать тут будем несколько часов. Состав наш сборный, поэтому в пути возможны длительные задержки. После напряженных переговоров с дежурным по станции нашу платформу прицепили к составу цистерн, которому открывалась зеленая улица.

Поезд тронулся. Мы вытащили на платформу раскладушку и улеглись на нее загорать. Сажа тонкими иголками колола тело, но и солнышко палило немилосердно, так что мы блаженствовали и покрывались солнечно-угольным загаром. Мелькавшие группы ремонтных рабочих с удивлением смотрели на двух полуголых мужчин, бродивших по единственной платформе среди длинного состава цистерн.

Помахали на прощание Ерофею Павловичу — последнему городку Амурской области. Впереди огромная Читинская область.

Плыли пологие горы, холмы, леса, поляны в цветочном ковре. Рябило в глазах от ярко-красной саранки. Впервые мы увидели этот крупный цветок еще на юге Якутии, не зная его названия. В Сковородине один из мерзлотоведов преподнес нам большой и красивый экземпляр цветка и отрекомендовал его как саранку. Теперь мы встречали ее как старую и близкую знакомую, попутчицу и друга, сопровождавшую нас и прощавшуюся с нами.

Смотришь на таежные дали, и в голове проносятся мысли: «Как же ты огромна, Россия!» На путевых указателях четырехзначная цифра — расстояние до Москвы, а если повернуть чуть в сторону, пойдут безбрежные дали и шири, без дорог, неведомые и таинственные. Таких просторов нет ни в одной стране.

Станция Могоча. Небольшой городок с несомненным перспективным будущим. Отсюда геологи завозят оборудование в Чарскую котловину, где в недрах Удоканского хребта найдены богатейшие запасы меди. На базе Удоканского месторождения вырастет горнорудное предприятие.

Близится вечер. Мчимся вперед. Мимо проносятся мосты и горы, станции и встречные составы. Не надо нажимать на педали и заботиться о бензине. Путешествие в автомобиле по железной дороге имеет свои прелести. Наслаждаемся предоставленной свободой. Но, как всегда, однообразная свобода надоедает. Начинаем традиционный спор о том, что важнее в науке: широкие научные обобщения и создание на основе их принципиально новых решений или углубленная разработка различных существующих проблем с поисками в их недрах неизведанных физических явлений и закономерностей. Георгий — за первое, Кирилл — сторонник второго.

На этот раз спор шел вяло: красоты окружающего, жара, сажа и избитость темы быстро погасили наш пыл. Поэтому переключились на новую тему: в какой обстановке лучше писать научные работы. Георгий любил работать в домашней тиши за письменным столом, заваленным книгами и журналами. У Кирилла же со студенческих лет выработалась привычка трудиться в шумной обстановке. Теперь на службе у него тихий кабинет, не мешают Кириллу и дома. Это Кирилла не устраивает. Рядом с письменным столом он установил проигрыватель, притащил стопу долгоиграющих пластинок, начиная с фортепианных концертов, симфоний и опер, кончая эстрадными песенками и джазом, и борется с тишиной с помощью музыки. Кирилл даже разработал своеобразную теорию: в каких случаях нужна та или иная музыка. Он считает, что математические вычисления и хорошо продуманную работу, не требующую особых раздумий, легче выполнять под звуки джаза. Когда возникают затруднения и неувязки в работе, лучше слушать симфоническую музыку. А когда работа не клеится, когда старые теории отвергнуты, а новых в голове нет, когда возникают сомнения в возможности решения поставленной задачи, надо слушать траурный марш или лучше всего сонаты Шопена. Траурные звуки заставляют забывать постороннее и унестись далеко от земного. Там полнейшая пустота, а в этой пустоте витает проблема, над которой работаешь. Она извивается, ускользает от тебя. Но вот ты ее ухватил. Ура! Можно заводить джазовую музыку. А вот оперы и вокальная музыка отвлекают от работы…

На следующий день пейзаж изменился. Пошли низкие холмы и горы, странные холмистые степи.

В Чернышевском чуть не задержались. Состав стоял, и мы изнывали от жары. Кирилл увидел неподалеку ледяной склад, пошел туда за льдинкой, а Георгий, растянувшись на раскладушке, загорал… И вдруг сквозь дремоту он услышал, как что-то царапает по борту платформы. Не сообразив сразу, в чем дело, Георгий вскочил лишь тогда, когда таинственное царапанье окончилось и девушка в форменной одежде с мелом в руках уходила…

— Что вы написали? — закричал он.

Она повернулась и, весело смеясь, сказала:

— Билет на пляж выписала, сможете теперь загорать до утра…

— Что-о-о-о? Почему-у-у?!

— Запрещено цеплять к цистернам некондиционный груз. Пойдете сборным завтра…

— Это мы-то некондиционный груз?! Сотрите немедленно!

— Теперь уже поздно: вон маневровый идет за вашей платформой.

Пришлось одеться и бегом нестись к диспетчеру. С трудом удалось спасти положение…

Вскоре состав тронулся. Опять поплыли складчатые холмы и степь без конца и края. Слева от железной дороги мелькала заросшая кустами речка. Обходя холмы, состав почти касался локомотивом своего хвоста. Через полтора часа мы были в Куэнге.

Здесь нашу платформу за одну минуту отцепили и оставили на путях. Мы осмотрелись. Вдали виднелась станция. Наверху несколько домиков, вероятно поселок. Рядом протекала река Куэнга, вдоль которой мы ехали.

Через луга, кустарники, топча ногами цветы и желтую степную травку, пошли к речке. Она небольшая, но, судя по многочисленным купальщикам, глубокая. Мы так черны от сажи и пыли, что постеснялись подойти к ним и расположились у мелководья. Чтобы погрузиться в воду, пришлось ложиться на дно. Мылись неистово, как солдаты, отведенные с передовой на отдых в тыл. После на общем пляже спокойно поплавали среди местных любителей воды.

Маневровый паровоз пришел в сумерки. Разгрузились своими силами. Разгрузочная площадка узенькая и завалена известью. Пришлось съезжать на самом ее конце, при этом помяли низ машины. Первая царапина! Но ни в одном долгом пути, а тем более в таком, без этого не обойдешься.

Утро встретило нас моросящим дождем. Если от Куэнги дороги без покрытия, сидеть нам здесь до окончания дождя и еще потом, пока дорога не просохнет. Но на сей раз пронесло: дождичек поморосил и прекратился. Из-за облаков победоносно вылезло солнце, и мы успокоились.

Поднялись в горку. Кругом холмистая, в траве и цветах, безбрежная, теряющаяся в утренней дымке степь. Но куда ехать? С вечера мы расспрашивали о дороге и все казалось ясным, но теперь перед нами извивалось сразу несколько дорог и все они шли туда, куда нам вчера показывали. Кирилл нажал на газ и помчался по первой попавшейся — она вела на запад (!). Ехали до тех пор, пока дорога не кончилась, перейдя в целинную степь, а «москвич» катил среди травы, в которой скрывались колеса, по кочкам и ямам и наконец остановился. Все дороги, словно сговорившись, одновременно исчезли.

Повернули обратно. К счастью, в росистой траве остался наш еле заметный след. По нему мы возвратились к окраинным домикам Куэнги. Здесь уже стал действовать Георгий: двести метров движения — затем расспросы, опять двести метров вперед — и снова расспросы. Так доползли до дороги, которую уже трудно было спутать с другими: хорошо накатанная, она четко пролегала на запад.

Ехали в созвездии всевозможных цветов: белых, красных, голубых, желтых и розовых. Удивительно красиво! В ложбинах шумели молоденькие березовые рощицы. По склонам холмов паслись стада овец, коров и лошадей. Селений нет, только иногда попадались скотные дворы и огороженные площади загонов или пустые скотоводческие домики.

Наш путь лежал в сторону Нерчинска, старейшего города Забайкалья. В 1652 году енисейский воевода Афанасий Пашков направил отряд казаков для строительства острога около устья Нерчи. Командовал отрядом сотник Петр Бекетов, тот, который основал и Якутск. В следующем году острог был заложен, однако вскоре его разрушили тунгусы, которые вытоптали посевы казаков, заставили их под угрозой голодной смерти уйти на Амур. Острог восстановили в 1658 году. С этого времени Нерчинский острог, а затем просто Нерчинск стал центром огромного края и прославился на весь мир… каторгой. И хотя центром каторжных тюрем был Нерчинский завод, удаленный от Нерчинска на 220 километров, он завоевал мрачную славу «конца света».

От Нерчинска веяло древностью. Разыскали краеведческий музей. После его посещения впечатление старины усилилось. В музее мы изучили план и ознакомились с фотографиями города, сделанными более пятидесяти лет назад, а когда вышли на улицу, то все это оказалось перед нами в натуре. Того же цвета здания гимназии и больницы, белые с зелеными крышами, та же церковь, и та же улица, только посреди нее теперь висит дорожный знак, на котором нарисована грузовая машина. Центр города почти не перестраивался. Расширились окраины, где воздвигнут мясо-молочный комбинат, работают хлебный и ликеро-водочный заводы. Стройки приближаются к неширокой быстрой речке Нерче.

Моста через Перчу нет, надо переправляться на пароме. Противоположный берег крут, и с него хорошо просматривается Нерчинск: и старая «музейная» часть, и новые постройки, убегающие в стороны.

По склону горы проехали не туда, куда надо. Вместо дороги к городу Шилке оказались на дороге, ведущей к переправе через реку Шилку. Подъехали к широкой, бурно несущейся полноводной реке с мутноватой водой. Берега здесь голые и пустынные, довольно пологие. Вдали они делаются круче и переходят постепенно в горы.

Паромом можно переправиться на противоположный берег, где виднелась дорога на Борзю — горнорудный центр. В районе Борзи действует Шерловогорский оловокомбинат; кроме олова там будут извлекать другие цветные и редкие металлы. В тех же местах, ближе к поселку Оловянная, добывается плавиковый шпат.

По этой же дороге путешественник попадает в город Балей, село Нерчинский Завод, поселок Шахтамы и другие места, широко известные. Балей — второй по величине после Читы в Читинской области. Комбинат «Балейзолото» ведет здесь добычу рудного золота. Близ Нерчинского Завода, где когда-то отбывали каторгу многие борцы за свободу народа, в руде высок процент железа и мало вредных примесей, ее можно добывать открытым способом. Возможно, на его базе возникнет металлургический комбинат. Были предложения построить такой комбинат в районе города Нерчинска, где имеются крупные месторождения флюсовых и строительных материалов.

В Шахтаме живут горняки, добывающие молибден — серебристо-белый металл, придающий стали исключительную прочность.

Кирилл предложил ехать через Балей. Там построено интересное с точки зрения инженерного мерзлотоведения сооружение — обогатительный комбинат. Это одно из первых крупных сооружений, созданных по методу предварительного протаивания мерзлоты на строительной площадке. Но Георгий возразил, он все высчитывал, хватит ли у него отпуска, и требовал выбора кратчайшего пути.

Пришлось возвратиться обратно к переправе через Перчу. Оказалось, что нам надо было сразу же на подъеме свернуть на неприметную боковую дорогу. Подъем такой крутой, что «москвичонок» наш еле-еле тянул. Чувствовалось, что дай ему еще несколько градусов покруче, и он остановится. А что тогда? Катиться назад?

Это одна из самых высоких окрестных гор. Свирепо гулял ветер, и солнце почти не грело, но зато видно далеко… Уходящие до самого горизонта холмы, горы, долины, тонкие синие полоски рек, ущелья, кое-где зелень небольших березовых рощ, трепещущих на ветру, и море всевозможных цветов, а иногда безбрежные желтые и коричневые ковры чуть подсушенных трав. И опять вокруг ни души.

Вскоре мы попали в царство степей. Снова понадобилось решать сложнейшую задачу: по какой дороге ехать. Одно ясно: надо двигаться на запад, но вдруг дорога раздваивается, одна как будто более накатана, а на другой видны свежие следы. Куда ехать? Указателей, конечно, и в помине нет. Людей десятками километров не встретишь. Карта тоже ответа не дает. Доходило до того, что мы гадали на орла и решку. Несмотря на такой метод выбора маршрута, мы беспрепятственно добрались до Шилки. Видимо, все пути ведут к ней, если, конечно, не ехать обратно в Нерчинск.

От Нерчинска до Шилки нам встретился лишь один небольшой поселок — Холбон. Близ него дымит электростанция, обслуживающая Шилку и Нерчинск и ближайшие горнорудные предприятия.

Долго ползли в клубах пыли по бесконечной главной улице Шилки мимо серых, покосившихся деревянных домиков. С трудом разыскали телеграф, почту, столовую. В центре Шилки пыли чуть меньше, но зато лужи и грязь, которые, вероятно, никогда не высыхают. По ним бродят гуси и куры, рядом играют ребятишки. Видно, городские власти Шилки не особенно заботятся о том, чтобы привести в порядок свой город.

Следующий пункт нашего маршрута — курорт Дарасун. Чульманские мерзлотоведы нам его так расхвалили, что проехать мимо нельзя. Но какой выбрать путь? Судя по карте, можно переправиться через реку Ингоду и поехать по дороге, ведущей в центр Агинского Бурятского национального округа — село Агинское, откуда показана дорога на Дарасун. Можно также пробираться вдоль реки Ингоды до железнодорожной станции Дарасун, через которую проходит автомагистраль от Читы до курорта. Второй путь показался более надежным. Правда, нас предупредили, что дорога здесь будет сложной: до станции Карымской много речушек, через которые можно переправиться только вброд, крутые подъемы и спуски.

За городом Шилкой сначала ехали по равнине, а затем поднялись на вершину высокого холма. Возвышенности, горы, густые сочные травы и леса, леса… Небо низкое, облака подвешены огромными многорядными занавесами, сливающимися у горизонта. И среди всего этого великолепия извиваются, соединяясь в одной точке, три серебряные ленты — реки Ингода и Онон, дающие начало реке Шилке. С Ингодой мы не расстанемся почти до самой Читы: дорога вьется вдоль нее. Ингода — полноводная, быстрая река с живописными берегами и окрестностями. Ничего ни до, ни после нее до самой Москвы не видели мы более прекрасного и захватывающего. За каждым новым подъемом или поворотом, как в калейдоскопе, открывались совершенно новые картины природы. То скалы, нависающие над водой, то пологие берега с коврами всевозможных цветов и пышными кронами деревьев, то безмолвные дали, растворяющиеся в зыбкой дымке у горизонта. Выбрав удобное место на берегу, остановились искупаться. Кирилл решительно стянул с себя одежду и бросился в воду. Георгий же благоразумно задержался, и не зря. Голова Кирилла, как пустая бутылка в горном потоке, повертелась, закружилась и понеслась вниз по течению. Оно уносило ее все дальше. Георгий забеспокоился и побежал догонять Кирилла вдоль берега. Но куда там! Берег неровный — то овражек, то непролазный кустарник, то болотце…

Кирилл выполз из бурных вод на порядочном расстоянии от места нашей стоянки. «Теперь придется на руках тащить его в машину», — решил Георгий. Но Кирилл вскочил на ноги и с восторженными воплями пробежал мимо Георгия.

— Стой! — закричал Георгий. — До Москвы-то еще далеко, мне одному не доехать!

Пробежав метров пятьсот, Кирилл снова бросился в воду. Тогда и Георгий решил искупаться.

Заходя по пояс, уже чувствуешь могучую силу воды; она почти сбивает с ног. А если зайти поглубже, вода мчит. Ах, как это приятно! Вода нежно охватывает тело и несет плавно, чуть поднимая и опуская, как ребенка на руках матери… Только чуть-чуть шевелишь ногами и руками, чтобы держаться на поверхности, а остальное предоставляешь стихии. Скорость поразительная: не успеешь оглянуться, как наш «москвич» уменьшается и наконец скрывается за далеким поворотом. Чтобы выбраться на берег, изо всех сил работаешь руками и ногами. Это получается не сразу, но все же удается. А потом под солнышком бредешь по берегу — хорошо!

От города Шилки до станции Карымская по карте всего 130 километров, но преодолеть их не так-то просто. Именно преодолеть. Сначала встретилось несколько небольших ручейков, которые мы форсировали легко. Но вот путь преградила речушка метров двадцати шириной. «Не зная броду, не суйся в воду», — вспомнили мы мудрую пословицу и полезли исследовать дно. Оно оказалось гравийным и довольно плотным. Хорошо, что дождей давно не было и нашлось место, где вода доходила лишь до колен. Решили увековечить форсирование водной преграды. Кирилл взял в руки фотоаппарат и подал сигнал; Георгий, разогнавшись, врезался в стену воды, подняв фонтаны брызг. Послышалось бульканье, скорость движения с каждой долей секунды падала, и машина встала… уже на противоположном берегу.

Первый удачный опыт нас ободрил, и мы смело и успешно повторяли его на следующих речушках — притоках Ингоды. Ехали, как на качелях: вверх-вниз, но с каждым часом нами овладевало все большее беспокойство. Подъемы становились круче, попадались уже такие, на которые нашему «москвичу» взбираться было тяжеловато.

Но вот, кажется, конец путешествию… Перед деревней Савино торчала крутая лысая гора, для нас совершенно недоступная! Вылезли, походили, посмотрели и решили, что все-таки надо попробовать, тем более что на наших глазах на нее лихо взобрался грузовик с людьми. Взяли разгон и бросились на гору. «Москвичонок» рычал, пыхтел, замирал, снова рычал и пыхтел, затем начал стонать и заглох на середине подъема…

Тормоза не в силах были выдержать тяжести машины, и она поползла назад… Кирилл выскочил из машины и попытался ценой собственной жизни спасти свою машину. Он упирался в нее сзади, хватался за ручки, царапая ее гладкие бока, ища опоры, но салатный друг тащил его вниз. Георгий только теперь сообразил, что одновременно с тормозной педалью он по привычке нажимал и на педаль сцепления, в то время как у него включена первая передача. Отпустил сцепление, вывернул руль, и машина, накренившись градусов на тридцать, остановилась поперек горы. Георгий старался не смотреть в глаза Кириллу. Его репутация крупного специалиста-водителя была подмочена…

Внизу стоял грузовик и двое людей — единственные свидетели нашего позора. Потихоньку спустились вниз. Они нам сказали, что есть объезд, и удивились, что мы на таком прекрасном автомобиле не смогли подняться. Наивные люди, для них «легковушка» — это чудо техники, недосягаемая скорость, мощь и прочие достоинства. Мы-то знаем, что это такое. Если бы у нас был «москвич» новой модели, мы бы спокойно поднялись на этот холм, а у нашего салатного друга мотор слабоват. Надо искать объезд.

С запада прямо на нас надвинулся мрак. Огромная черная туча закрыла все перед глазами. После яркого солнечного дня наступила ночь. Впереди селение. Хотя бы добраться до него. Жали из последних сил, но, увы, скорость мала. В нескольких сотнях метров от деревни на нас набросился темный, вращающийся столб пыли, уходящий в черную тучу. Об этом мы только читали. Плотно задвинули окна, остановились и приготовились ко всему, даже к полету в этом могучем вихре. Кругом совсем ничего не видно, как на дне мутной реки. Смерч шатал наш автомобиль из стороны в сторону, бросал на него горы пыли, листьев и мелких камешков, рвал брезент на верхнем багажнике и вдруг, обезумев от бессильной ярости, обрушил на нас потоки воды — начался дождь. Но какой! О таком мы тоже только читали. Вода лилась сплошным потоком. Водопад, рев, грохот, гром, тьма. Мы сжались в нашем убежище и замерли, с тревогой думая, как же мы поедем дальше? Если сухие подъемы и спуски мы брали с таким трудом, то как же мы возьмем их теперь? Ноне успели мы как следует продумать решение этой задачи, как тьма рассеялась и сквозь разрывы черных рваных туч выглянуло солнце, а еще через пять — десять минут небо снова было синее и только чернота на горизонте позади нас напоминала о том, что происшедшее не было сном.

Проскочив деревню, оказались на сухой дороге. Выходит, что здесь ни смерча, ни дождя не было. Опять холмы и горы, спуски и подъемы. В одном месте увидели вдали человека. Подъехали поближе: маленькая девочка с букетиком цветов загородила нам дорогу — просит подвезти. Георгий разгреб заднее сиденье, скорчившись, залез туда, а девочку усадили впереди. У нее не по-детски серьезные глаза.

— Куда едешь? — спросили мы.

— Из больницы домой.

— Что у тебя болит?

— Киста в горле… — ответила она, как будто не о себе. Киста прозвучала для нас как рак или что-то подобное, страшное.

— Дышать трудно?

— Нет, есть только мешает…

— Что же сказал врач?

— Будут вырезать.

— А ты не боишься?

— Нет, а что же делать?

И все это спокойно, ровно, даже равнодушно. Ее большие карие глаза с любопытством оглядывали нас, внутренность машины.

— А вы куда едете?

— В Москву.

— Интересно-то как!

— Ничего… А тебе здесь не скучно жить?

Она чуть нахмурилась и с достоинством сказала:

— Что вы, у нас весело. Летом красиво, а зимой… Которые, конечно, в других местах жили, им там лучше кажется, а мне здесь.

— Но зимой-то, наверно, холодно?

— Нет, у нас тепло. Даже в валенках не всегда ходить можно — мокро. Ведь Пушкарево-то наше в ложбине.

И действительно, вскоре глубоко внизу в складке гор показались домики. Мы спустились к ним. Стало влажно и тепло, как в предбаннике. Сумрак уже окутал дома, а на горе еще сияло солнце. Мы высадили нашу пассажирку, и она вприпрыжку побежала к домам. А мы поползли дальше. Некоторое время мы двигались в лучах заходящего солнца по плоскогорью, затем снова начался спуск. За рулем, как на грех, опять был Георгий. Впереди открылся вид такой необыкновенной красоты, что он затормозил и повел машину на самой малой скорости… Темные ущелья с нависшими громадами скал, перламутровый блеск реки, пылающие отблески позднего заката… если бы мы увидели все это на картине художника, то сказали бы, что в природе такого не бывает. И в этот момент Георгий почувствовал, что, несмотря на то, что он жмет на тормозную педаль, машина ускоряет бег. Он надавил на педаль сильнее; она дошла до упора, но торможения не последовало. Стало ясно: тормозная жидкость вытекла. Георгий с опаской посмотрел на товарища. Сейчас будет нагоняй. Кирилл ведь не раз предлагал остановиться, сделать профилактику. Единственный выход — сослаться на то, что, предлагая профилактику, Кирилл не говорил о тормозах. Георгий долго ехал, манипулируя то скоростями, то почти не работавшим ручным тормозом… Кирилл подозрительно посматривал на его непривычные движения… Пришлось набраться смелости и все объяснить. Тень беспокойства пробежала по лицу Кирилла, он сделал порывистое движение, как бы желая схватиться за руль, но тут же, овладев собой, демонстративно отвернулся.

Действительно, могли ли помочь упреки? Ремонтировать тормоза в темноте, да еще на крутом спуске, было неудобно. А впереди ни огонька, ни строения, ни человеческой души. Скорость снизилась до 10–15 километров в час. Дорога путаная, как бы не заехать в сторону. У железной дороги увидали большой дом, а далеко впереди огни — должно быть, Урульга. Стали размышлять, как туда попасть. Одна дорога вьется по склонам гор, без тормозов ее не одолеть. Другая тянется по заболоченной низине вдоль железнодорожного полотна. Решили ехать по ней.

Грязи и мокрых дорог мы боялись больше гор и оврагов, но здесь уже два месяца не было дождей, болотце просохло и стало преодолимым. Пробирались ощупью, через каждые десять — пятнадцать метров останавливаясь и исследуя дорогу. Всякий риск застрять исключался.

В полной темноте въехали в Урульгу. Медленно прокатившись по улице, тянувшейся сквозь все селение, остановились у пустынного вокзала, где и решили переночевать. Принялись за ужин. Не успели проглотить по куску, как на нас налетели ребятишки на велосипедах. Оказывается, они заметили машину еще при въезде в Урульгу и вот наконец нагнали. Щупают, смотрят, расспрашивают. Удовлетворить их любопытство оказалось не так-то просто. От них мы узнали, что где-то в этих краях есть гора Черемховая, или, как ее называют здесь, Дорогой утес, где были найдены уникальные гигантские кристаллы топаза весом более 10 килограммов.

На рассвете следующего дня поехали к видневшейся вдали реке Ингоде. Еще с вечера договорились устроить там остановку для ремонта и смазки машины. Прохладно. Туман. Но для работы свежесть хороша. Вытащили все из машины и поразились, как много вещей в нее вмещается. Площадка, занятая ими, напоминала цыганский табор. Вдруг, как тот пылевой смерч с дождем, налетела веселая компания девушек… Мы растерялись… Глупо улыбались, что-то говорили. А девушки… Одна натянула на голову соломенную шляпу, другая примеряла брюки, третья, хохоча, что-то делала с термосом, четвертая, разбежавшись, прыгала через нашу фототехнику…

— Дяденьки! — кричали они звонко. — Возьмите нас с собой!

— Дяденьки! Ну подвезите хотя бы до того поля! Дяденьки!

Весело было на них смотреть, но непривычно слушать стариковское «дяденьки». И так же, как смерч, они неожиданно исчезли… Мы поглядели с улыбкой друг на друга и, вздохнув, полезли под машину.

Вскоре мы снова ехали над Ингодой. Теперь ее долина напоминала кавказские ущелья. Горы придвинулись к реке настолько близко, что явственно чувствовалось постоянное отсутствие солнца, сырость, прохлада. Над рекой клубился туман.

Проехали большой мост и вдруг вылетели на асфальт! Гладкий, чистый, с блеском наката, долгожданный! А на столбе указатель — второй за всю дорогу от Якутска! Он свидетельствовал о том, что до курорта Дарасун, если ехать налево, ближе, чем до Читы! Свернули без раздумий налево.

Кирилл развеселился. Сел за руль и объявил, что сейчас покажет, на что способен его «москвич». Вцепился в баранку. «Руль не оторви! — кричал Георгий. — До Москвы еще далеко!» Но Кирилл не слушал. Упершись в спинку сиденья, он давил на бедный, ни в чем не повинный акселератор. «Москвич» упрямо катился с прежней скоростью 60 километров в час. Иногда, правда, на спусках стрелка лениво переваливала через 70 и тогда Кирилл орал:

— Смотри, сэр! Смотри!

Но не успевал Георгий повернуть голову, как стрелка возвращалась к 60, и Кирилл со злостью объявлял, что Георгий специально не хочет видеть, как «москвич» выжимает 70.

Мчась по укатанному асфальту, мы и не заметили, как оказались у резных ворот с надписью: «Курорт Дарасун».

Кирилл потащил Георгия к речке: у него припасена парадная одежда и во всех цивилизованных местах он тщательно приводит себя в порядок — бреется и переодевается. Георгий же решил отращивать бороду до Москвы.

Пока Георгий умывался, Кирилл навесил на переднее стекло рекламную надпись: «ЯКУТСК — МОСКВА», а на крыле укрепил голубой флажок.

— Зачем этот балаган? — удивился Георгий.

— А что? — невозмутимо и твердо парировал Кирилл. — Разве это неверно?

— Верно-то верно, но зачем?

— Поедем в эти ворота, пусть устроят нас на ночлег…

— Я не поеду.

— Почему?

— Пока! Встретимся там! — и Георгий, сделав неопределенный жест в сторону курорта, подхватил портфель и отскочил от автомобиля, сделав вид, что ничего общего с машиной не имеет. За его спиной раздался гудок, Кирилл величаво въехал в ворота. Сторож остановил машину, но только на мгновение. Увидев флажок и вывеску, он козырнул, шаркнул ногой и немедленно пропустил.

А Георгий пошел по главной аллее, посыпанной красным песочком. Вокруг медленно гуляли отдыхающие. Из боковой аллеи вышла группа людей в ярких национальных костюмах, а рядом суетились кинооператоры. Оказывается, на курорте отдыхали гости из Монгольской Народной Республики.

Вскоре появился Кирилл с улыбкой победителя.

— Ну что, директор встретил тебя с распростертыми объятиями и отвел палату-люкс? — съязвил Георгий.

— Конечно! Самую шикарную. За тем корпусом, на свежем воздухе. «Москвич» там уже отдыхает.

— Все ясно: фокус не удался.

В газетном киоске лежали книжечки о курорте. Мы купили их и углубились в изучение истории курорта. Начали с названия. Оказывается, «дарасун» по-бурятски— это «красная вода». Почему? Наберите минеральную воду в стакан, и через некоторое время она приобретает красновато-ржавый цвет. Некоторые же считают, что слово «дарасун» в переводе на русский язык означает «дар земли». Замечательная минеральная вода мощных источников Дарасуна действительно является таковым.

Дарасун стал курортом более ста лет назад. Его минеральные воды по своим целебным свойствам не уступают водам Пятигорска. Здесь лечат от расстройств сердечно-сосудистой системы, от гипертонии, желудочных и еще каких-то замысловатых болезней. Мы не стали изучать весь этот грустный перечень, а пошли разыскивать источник. Вода на выбор — холодная и горя чая. Отхлебнули понемногу и той и другой — никакого ощущения, кроме запаха серы. Нет, не научились мы разбираться в минеральных водах.

Осмотрели окрестности курорта, поднялись на Солнечную вершину — верхушку ближайшей к курорту горы, которая господствует над окружающей местностью. Кругом возвышенности и леса, залитые солнечным светом, и чистейший, свежий, ароматный воздух. Действительно солнечная вершина!

Спускались вниз в сумерках. По дороге нам попался клуб. Вечером концерт, но билетов нет; объяснили, кто мы, и нас обещали пропустить. До концерта было свободное время, и мы пошли ужинать. Столовая «для всех» (на уровне неплохого кафе) находилась перед въездом на курорт.

С нами за столом две девушки. Разговорились. Одна техник-лесовод, другая гидролог. Обе из Иркутска. Уже год как после окончания техникума работают в Дарасуне. Мы им завидуем, восторгаясь Дарасуном, и считаем, что при распределении на работу им очень повезло. Девушки возражают: тоска здесь смертная, жизнь дорогая, неинтересная, скорее бы «отработать» положенный срок и в Иркутск, где много народу и кипит жизнь.

Нам стало не по себе, и мы заторопились на концерт. В фойе краем уха поймали разговоры о каких-то московских халтурщиках, которые оставили здесь плохое впечатление; теперь публика не доверяет концертным программам и идет на них неохотно. Однако билетов нет… Еле пробились в зал, сели в последнем ряду, но в мощный бинокль все было видно. Примечателен конферансье. На его плечах держалась добрая половина программы, и, чтобы занять публику, он собрал все, с чем выступали конферансье Союза за последние двадцать лет, — шпарил не краснея. У него лицо профессора пли по крайней мере премьер-министра, а голос почему-то сиплый. В короткие паузы между «работой» ведущего на сцену выходили артисты.

Когда из душного зала вышли на воздух, показалось, что мы не в Дарасуне, а в Арктике. Неожиданно налетевший холодный ветер ударил в лицо, полез под одежду, и зубы стали выбивать чечетку. А спать-то предстояло все-таки не в палате-люкс, а в железном ящике-машине.

Георгий лихорадочно натянул на себя абсолютно весь свой гардероб, а стойкий мерзлотовед Кирилл лег в обычной одежде и моментально заснул. Георгий ворочался с боку на бок и, не выдержав холода, в три часа ночи встал, включил обогреватель и сел за руль. Радио сообщило: в районе Читы, а значит и Дарасуна, температура ночью от —2 до +3°. Это в конце-то июня!

Парадные ворота были закрыты. Георгий пробрался к выходу какими-то тыловыми лесными дорожками. Кругом тьма, туман. С трудом нашел знакомые домики поселка, откуда уже без особых усилий выехал на автомагистраль. Появилась неприятность — перегрев воды. Радиатор начал подтекать давно, но умеренно, а сейчас вдруг прохудился очень быстро, — вероятно, сказалось действие минеральной воды. Пришлось периодически останавливаться у ручьев и доливать воду. Отопитель в машине шпарил вовсю. Становилось жарко, Георгий постепенно снял с себя лишнюю одежду. Новая беда — начало клонить ко сну. Асфальт ровный, ни толчка. Радио безмолвствовало: было еще рано. Глаза слипались. На какое-то время Георгий нашел выход — стал грызть сахар. Сон прошел. Отчего? Действие сахара? Тем временем взошло солнце. Разбудил Кирилла. Тот сел за руль, а Георгий вытянулся на откинутом сиденье, но заснуть так и не мог. Утреннее солнце осветило впереди горы и Даурский хребет.

Миновали небольшую горную реку, бегущую в сторону Ингоды. Дорога делала крутые зигзаги по склону. Круто ввысь шел покрытый лесом откос горы, верхушки которой не было видно. С другой стороны под обрывом шумела речушка. На ее берегах открыто Кручининское месторождение титано-магнетитовых руд. В рудах кроме железа и титана много фосфора, есть ванадий и другие ценные компоненты. Из фосфора будут получать ценнейшие удобрения, которых Сибири не хватает.

Вот и горная речушка Никишиха, в середине огромные глыбы камней. Между ними струятся серебристые потоки. Над речушкой нависли кусты черемухи и ольхи, со всех сторон подступили крутые склоны гор, поросшие пирамидальными даурскими лиственницами, соснами, березами и осиной. Сделали остановку, чтобы вымыть машину. Скачем по камням, как козлы, плескаемся, веселимся— рядом Чита, всего 12 километров! Что ни говорите, а мы все-таки продвигаемся успешно!

Вдоль дороги стройные сосны. У одного из поворотов транспарант: «Чита! Подача звуковых сигналов запрещена». Слова знакомые, но город, лежащий впереди, незнакомый и даже немного таинственный. Здесь когда-то томились в остроге декабристы, жили ссыльные, проходили беглые каторжники, здесь родился и вел революционную работу Емельян Ярославский.

На окраине города деревянные домики, ближе к центру каменные, красивой старинной архитектуры.

Город раскинулся на склонах сопок, сверкал белизной домов, и казалось, что он наполнен до краев солнцем. Недаром местность, в которой расположен город, по ясности погоды, продолжительности солнечного сияния и по прозрачности воздуха превосходит Южный берег Крыма.

После ночевки в Дарасуне Георгий заявил протест: —.Больше в машине в такой холод не ночую.

— Пижон, — констатировал Кирилл. — Изнежился в Москве.

— Изнежился! — недовольно ответил Георгий. — Поэтому давай-ка снимем мне номер в гостинице, а ты будешь спать в машине и покажешь, на что способен настоящий мужчина.

Но дама в окошке мгновенно охладила пыл.

— Какие у вас основания для получения места? — тоном кладбищенского администратора спросила она.

— Как какие! — удивился Георгий. — Я человек и привык спать под крышей, а не на улице.

— Вы куда приехали?

— К вам в гости!

— Мест нет! — объявила дама.

— Как это нет? — возмутился Георгий. — Я знаю, два этажа держите свободными «на всякий случай». Требую места!

Дама равнодушно посмотрела на него и, не удостоив ответом, стала что-то писать.

— Где дир-ректор! — зарычал Георгий.

Она вздрогнула и, очевидно, помимо воли ответила, что директор наверху. Через пять минут Георгий, предъявив администратору клочок бумажки с замысловатой закорючкой, получил кровать в огромной комнате, где уже расположилось около тридцати человек…

Следующая задача — найти вулканизационные мастерские. Таких не оказалось. Есть станция обслуживания легковых машин, но там «сегодня выключено электричество»… Пришлось обращаться за помощью в крупные гаражи. Нам показали таких два. Походили около одного — впустую. Вулканизаторщик куда-то уехал. Пошли ко второму. Здесь сразу попали к нужному человеку. Он свел нас с другим, тот — с третьим. Машина завертелась, и в результате мы оказались перед очами самого директора базы. Молодой еще, крепкий человек с английским пробором на голове и твердым взглядом решительных глаз посмотрел на нас и объявил, что помочь не может. Здесь автобаза грузовых машин, а у нас легковая — это раз, автобаза государственная, а мы «частники» — это два, и вообще, почему он обязан людям из чужого города что-то делать — это три.

Мы выслушали и сказали, что вулканизаторщик стоит за дверью и готов все сделать — это раз, мы платим наличными деньгами — это два, и мы ему не чужие, поскольку все являемся гражданами одной страны и в трудную минуту должны помогать друг другу, — это три. И в подкрепление своих аргументов, не дав директору открыть рта для возражений, пригласили в кабинет мастера и вулканизаторщика. Сопротивление начальства было сломлено, и мы поехали обедать, оставив камеры и покрышки на базе.

По пути купили путеводитель по Чите. Кирилл просверлил его насквозь жадными глазами и предложил катастрофический по затрате времени маршрут осмотра достопримечательностей города (в книжке их перечислялось много). Георгий восстал. Битва была упорной и кровопролитной, но в результате мы сошлись на том, что по желанию Кирилла осматриваем самую выдающуюся достопримечательность Читы — озеро Кенон, а по желанию Георгия — церковь декабристов.

Спустя два часа, забрав свои камеры и покрышки из автобазы, поехали искать церковь декабристов. Исколесили весь город и наконец нашли ее… около той столовой, где недавно обедали. Оказалось, что мы уже несколько раз проезжали мимо исторической церкви, не обращая на нее внимания потому, что на ней нет обязательных принадлежностей церкви — куполов и крестов. Церковь деревянная и плотно заселена, кое-где на фоне старых серых досок белеют свежие: идет ремонт «жилого фонда». Пришлось дополнять впечатление сведениями из путеводителя[2].

«Возведена в 1776 г., т. е. за 50 лет до прибытия в Читу декабристов. Церковь является самой древней из сохранившихся построек города… По своей архитектуре она является обычным русским храмом, состоящим из двух этажей. Стены ее сложены из толстых кондовых лиственничных бревен, потолок поддерживается аркой и деревянными колоннами. Только сто лет спустя под церковь был подведен каменный фундамент. Название «церковь декабристов» появилось потому, что она находилась недалеко от каземата, где в 1827–1830 годах томились декабристы. Имеются сведения о том, что декабристы-художники писали для нее иконы. В этой церкви осенью 1827 года венчалась с декабристом Иваном Александровичем Анненковым Полина Гебль. Она не испугалась соединиться с любимым человеком, стать женой «государственного преступника, каторжника».

От этих слов повеяло духом кристальной чистоты, преданности, благородству и такой истинной романтикой, что серые деревяшки церкви сразу преобразились в сияющий хрустальный замок. Но Кирилл решил позлорадствовать.

— Я же говорил, что это чушь. Дерево и дерево. И вообще, чего ты гоняешься за церквами? Шел бы в попы…

— Ладно. Молчи. Едем на твой Кенон.

Про озеро мы прочитали: «Озеро Кенон — излюбленное место летнего отдыха горожан. Особенно многолюдно бывает на озере в воскресные дни. Чистый воздух, щедрое солнце, прозрачная вода, хороший мелкопесчаный пляж — все это благоприятствует отдыху. К услугам отдыхающих лодочная станция, павильон, буфет. Кенон — глубокое закрытое родниковое озеро. Его длина— 7 км, ширина — до 3 км. Изобилует озеро карасем, окунем, щукой. Весной 1959 г. на озере открылась рыболовецкая станция охотничьего общества. В распоряжении любителей рыболовного спорта имеется 60 лодок».

А вот и озеро. Физиономия у Кирилла вытянулась. Здесь было все, что перечислено в путеводителе… кроме красоты и зелени. Большая продолговатая чаша, наполненная серой водой. Берега без леса и почти без кустов и травы. Под ногами не столько песок, сколько пыль. Народ есть, конечно, и кое-кто машет веслами, но в общем картина унылая. Берега Ингоды и Никишихи нам понравились несравненно больше. Вот где самые живописные читинские окрестности, где красота неописуемая!

Рано утром 2 июля выехали из Читы в Улан-Удэ. Накануне выбрали маршрут — северным путем через Романовку и степи Бурятии. Кирилл, правда, настаивал на южном маршруте — через Ямаровку и Петровск-Забайкальский, в котором находятся самые древние сооружения на вечной мерзлоте и видны самые эффектные следы ее действия. Но результаты расспросов оказались не в пользу южного варианта: на этом пути много болот, солончаков, низких малопроезжих мест. Поэтому решили ехать по проверенной дороге через Романовку, а из Улан-Удэ сделать автопрыжок в Петровск-Забайкальский.

Машина выведена, все проверено, Кирилл за рулем, и мы тронулись. Прощай, Чита! Кирилл уверенно крутил руль то направо, то налево, каким-то чутьем угадывал, куда надо ехать. Он не любил спрашивать дорогу. Георгий рассеянно глядел по сторонам, о чем-то задумавшись, и вдруг заорал: «Паспорт!»

Кирилл с перепугу нажал на тормоза.

— Я забыл в гостинице паспорт!

Возвращались спокойно, ни о чем не жалея. Наоборот, мы радовались?! Хорошо, что Георгий вспомнил о паспорте близ Читы, а ведь мог вспомнить, отъехав от нее несколько сот километров. Вот и возвращайся тогда…

Дорога на Романовку сначала пересекла ровное поле, затем нырнула в лес. Начался плавный подъем: впереди Яблоновый хребет. Звучит это название громко, по вы сота не ощущается, подъем еле заметен.

Кирилл резко затормозил. Перед машиной мелькнул заячий хвостик. Натуральный стопроцентный заяц! Георгий лихорадочно схватил ружье, выскочил из машины и бросился за зайцем в кусты… Но, увы, след косого уже простыл.

Поползли дальше, огорченные неудачей. Незаметно перевалили через Яблоновый хребет. Вокруг бескрайние луга с высокой нетронутой травой, много цветов.

Романовка — большое старинное русское село на берегу Витима. Река здесь не очень широкая, метров сорок, но полноводная. Снуют катера, у причалов грузятся баржи. Кажется немного странным, что мы проехали от Лены более 2 тысяч километров и попали к ее притоку Витиму. Делай плот, садись на него, и течение доставит обратно в Якутск.

Как достопримечательность Романовки отметили обилие коров. Подобно священным коровам Индии они безмятежно бродили по улицам, жевали жвачку, удобно развалившись на проезжей части дороги, и их никто не прогонял. Подъезжали к ним вплотную, гудели, кричали, но в ответ лишь равнодушное моргание глазами. Пришлось объезжать коров, рискуя застрять в грязи.

За Романовкой, свернув резко на юго-запад на Исингу, попали в край озер. Кругом светлые дали, цветистые луга, лесные опушки и множество плоских и круглых, как блюдечки, озер. Некоторые из них очень большие, простираются на несколько километров. Через несколько часов леса, озера исчезли и мы оказались в бурятских степях.

В облике Бурятии есть что-то своеобразное. Часто попадаются стада овец, коров, табуны лошадей, пастухи на лошадях, иногда это женщины. Мы несколько раз пытались запечатлеть степную амазонку, но не тут-то было. Пастушки, завидев фотоаппарат, мгновенно отворачивались, пришпоривали коня и скакали в сторону. Деревни, или, как их здесь называют, аймаки, огорожены плетнями, чтобы скот не убегал. Дома новые, добротные, улицы широкие и хорошо распланированы. Типичных бурятских юрт нет и в помине. Аймаки выгодно отличаются от деревень Читинской области, в которых преобладают беспорядочно разбросанные, потемневшие от времени домики.

О заправочной колонке до Улан-Удэ нечего и думать: по дороге ни одного мало-мальски крупного населенного пункта. Вся надежда на встречные грузовики, но и они попадались редко. Но вот увидели газик, стоящий у мостика через неширокий ручеек. Нас выручили. И пока Кирилл таскал канистры, Георгий узнал, что скоро будет возможность выехать на асфальтированную дорогу. Значит, по бездорожью ехать еще 130 километров.

Георгий сел за руль и решил во что бы то ни стало сегодня быть в Улан-Удэ. Он утаил эту радостную весть, чтобы преподнести товарищу сюрприз… Ехать весело: впереди асфальт! Впереди выполнение дневного плана!

Слева показалась извивающаяся лента реки Уды. Вся речная гладь и берега были забиты сплавным лесом. И так почти до самого Улан-Удэ.

Кирилл мрачнел: он был уверен, что до Улан-Удэ сегодня не добраться. Быть жертвой упрямства товарища ему, конечно, не хотелось. Извечные наши споры не клеились.

А солнце тем временем опускалось к горизонту. Дорога пылилась без конца, без края. Но точно в том месте, о котором говорил водитель газика (об этом свидетельствовал километровый столб) мы увидели асфальт! Физиономия Георгия расплылась в довольную улыбку, и он поведал Кириллу о своей тайне. Тот оживился, а потом даже стал что-то напевать, предвкушая горячий ужин в Улан-Удэ.

Наконец столб с цифрой «0». Ура! Улан-Удэ! Но города не видно, кругом лес, глушь и тьма. Поехали дальше по бесконечному лесу. Неожиданно он оборвался, появилась стена новых домов, широкая площадь, остановка автобуса, гладкий асфальт.

Наконец-то город. Спросили, как проехать в гостиницу. Выяснилось, что это вовсе не Улан-Удэ, а одно из его предместий. До города еще 7 километров! Вот это да! Городские власти отхватили территорию под городскую застройку с запасом на добрую сотню лет.

Снова пошли пустыри и лес. Наконец появился долгожданный город, ярко освещенный, с обилием зелени, напоминающий ласковые южные курортные города. На улицах толпы молодежи. После безмолвных степей странно видеть обилие людей, слышать смех, оживленный говор, песни.

В гостинице без всяких разговоров, бумажек и директорских закорючек нам дали отдельный номер и разрешили поставить машину во двор. Улан-Удэ встретил нас намного гостеприимнее, чем Чита. Мы радовались положительно всему, и прежде всего тому, что за один день проехали почти 600 километров! Для нас это был рекордный дневной пробег!

Пребывание в Улан-Удэ совпало с республиканским фестивалем молодежи. Утром, выйдя на улицу, мы стали участниками демонстрации. По улице Ленина с музыкой и песнями шли физкультурники. Мы пристроились в хвосте колонны, решив, что это самый лучший способ увидеть все интересное. Прошли мимо оригинального здания Бурятского театра оперы и балета: четыре башенки в той части здания, где должна помещаться сцена, и две вздыбленные лошади на портале фасада. Колонна вышла на центральную площадь с монументальными зданиями и большим сквером посредине. В центре сквера среди зелени и цветов установлен каменный обелиск — памятник тем, кто отдал жизнь за власть Советов.

Людской поток внес нас на стадион имени 25-летня Бурятской АССР.

Поле стадиона пестрело яркими праздничными нарядами. После традиционного парада начались состязания. По знаменам и транспарантам, по объявлениям диктора мы составили примерное представление о трудящейся молодежи города.

Вот большая колонна локомотиво-вагоноремонтного завода, самого крупного промышленного предприятия Бурятии. В его цехах построено немало мощных магистральных паровозов СО (Серго Орджоникидзе). В годы Великой Отечественной войны завод выпускал паровозы, запасные части, оборонную продукцию. За успешное выполнение заданий он был удостоен ордена Ленина.

Вот идут студенты педагогического, сельскохозяйственного и библиотечного институтов и техникумов. Шагают ткачихи тонкосуконной фабрики.

За ними движется колонна работников мясоконсервного комбината — самого крупного во всей Сибири. На этом комбинате сейчас вырабатывается около четырехсот наименований мясной продукции, в том числе более сорока видов консервов и восемьдесят пять видов колбасных изделий. Мы вспомнили, что купленная нами в Якутске банка мясной тушенки имела марку именно Улан-Удэнского комбината. Эти же консервы мы встречали, и в Москве.

Начались состязания по национальной борьбе. На площадку вышли обнаженные до пояса борцы с широкими матерчатыми поясами на бедрах. Противники потерли руки, наклонились и схватили друг друга за пояса. Минуту они стояли в страшном напряжении, затем начали бороться. Обманные движения чередовались с замиранием на месте. Молниеносный рывок — и один из противников уже на земле. В бурятской борьбе нет каскадов, головокружительных приемов и выпадов, которые мы наблюдаем в классической борьбе, тем не менее она захватывает.

На одном из кортов соревновались лучники, среди которых было много женщин. Стрелки в ярких национальных костюмах, за спинами колчаны со стрелами, в руках большие изогнутые луки.

Мы планировали утром выехать в Петровск-Забайкальский с таким расчетом, чтобы вечером возвратиться в Улан-Удэ. Фестиваль нарушил планы. Пришлось невольно окунуться в бурный поток веселья, а теперь уже и нечего было спешить, так как вернуться в этот день из Петровска-Забайкальского мы бы не успели.

После фестиваля бродили по городу. Сели наугад в первый попавшийся трамвай, который увез нас на окраину Улан-Удэ. С возвышенности открылась панорама города: между городскими кварталами широкой лентой вьется Селенга, к ней устремляется ленточка поуже — река Уда. Мы различили уже знакомый нам театр оперы и балета и площадь Советов.

Улан-Удэ скоро исполнится 300 лет. В 1666 году русский казачий отряд поставил на высоком скалистом берегу Уды у ее устья зимовье, которое затем превратилось в острог. В 1689 году его назвали Верхнеудинском, и он стал административным и военным центром Забайкалья. Благодаря географическому и стратегическому местонахождению Верхнеудинск быстро развивался, превратившись в один из главных торговых центров России на Востоке.

Этот город был торговым посредником, обеспечивавшим товарами горную промышленность Нерчинского района, а также контролировал всю торговлю России с Монголией и Китаем. Купцы наживали огромные барыши. Они проникали в бурятские улусы, эвенкийские стойбища и русские деревни и за бесценок скупали там меха, скот, кожу, продавая им втридорога различные промышленные, товары широкого потребления. Меха из Верхнеудинска вывозились по Селенге, Байкалу в Иркутск и далее в Европу. Много пушнины вывозилось также через Кяхту в Китай, откуда купцы привозили взамен шелк и чай. Китайским чаем Верхнеудинск снабжал всю Восточную Сибирь.

В годы Советской власти Верхнеудинск стал столицей Бурятской Автономной Республики. В 1935 году он был переименован в Улан-Удэ. Улан значит красный, красивый. Современный облик города полностью оправдывает его название.

Особое удовлетворение испытываешь, когда, находясь в незнакомом ранее городе, начинаешь самостоятельно ориентироваться и без расспросов добираешься до нужного тебе места, хотя бы и сделав при этом порядочный крюк. Так получилось и с нами в Улан-Удэ. Спустившись с горы, мы без посторонней помощи добрались до площади Революции, которая в комплексе с площадью Советов и улицей Ленина образует центральный ансамбль города. На площади Революции привлекают внимание массивные каменные здания с пилонами— бывшие гостиные ряды, где проводились торговые сделки, размещались магазины, хранились товары. Эти когда-то самые внушительные каменные дома в городе теперь потеряли былое величие прежде всего потому, что около них построено красивое трехэтажное здание центрального универмага.

На площади Революции разместился Бурятский комплексный научно-исследовательский институт Сибирского отделения Академии наук СССР — самое крупное в Бурятии научное учреждение. Институт занимается комплексным изучением Бурятии — ее истории, экономики, природных богатств, языка и культуры — и многое сделал для развития производительных сил республики.

Из Улан-Удэ выехали лишь в шесть часов вечера и в Петровск-Забайкальский прибыли почти ночью. На улицах темно; волей-неволей осмотр города пришлось отложить до утра.

Утром в первую очередь осмотрели металлургический завод. Это одно из старейших предприятий Сибири, основанное еще в 1789 году. Существующий завод был построен в 1939–1940 годах рядом со старым Петровским заводом.

На территории завода кипела работа, паровоз тащил груженные металлическим ломом платформы, сновали автомашины со строительными материалами, кран поднимал ферму строящегося цеха. Наше внимание привлек огромный электромагнит. Раскачиваясь на тросе над грудой металлолома, мерно плыла толстая лепешка. Затем лепешка приостановилась и медленно стала опускаться.

Из груды лома выскочили вверх куски металла, а более крупные, исковерканные металлические изделия встали на дыбы. С разгона они прилипали к нижней поверхности лепешки, как мухи к липкой бумаге. Портальный кран легко поднял электромагнит, за ним, как лапша, выползали и раскачивались тонкие изделия и змейки стружки. Более крупные детали отрывались и со скрежетом обрывали стружку. Электромагнит остановился над ковшом механической лопаты, напоминающей протянутую руку с раскрытой ладонью. Еще секунда — и раскачивающаяся металлическая лапша плюхнула в вытянутую «руку», а лепешка уплыла за новой порцией. «Рука» повернулась и высыпала свое содержимое в огнедышащую пасть плавильной печи.

Особенно яркое впечатление оставили огненная стальная река, вытекающая из мартеновской печи, и мощные прокатные станы, где раскаленные слитки на глазах превращались в листы.

Когда-то на заводе переплавлялась железная руда, которую разрабатывали в районе города, но запасы местного сырья оказались небольшими и давно исчерпаны. Новый завод был построен с расчетом того, что его сырьем должен служить лом, которого в Забайкалье набирается большое количество. Из этого лома после плавки в мартеновских печах получают различные сорта стального проката. Скоро в новых цехах завода из этой стали будут изготавливаться также метизные изделия — гайки, болты, шурупы, необходимые для машиностроительных предприятий Забайкалья.

Кирилл рвался в Петровск-Забайкальский из-за своей мерзлоты., Ему хотелось посмотреть на те места, где строители впервые столкнулись с вредным действием вечной мерзлоты и где были заложены основы современного инженерного мерзлотоведения. Именно здесь строители Транссибирской магистрали обнаружили, что построенные ими кирпичные здания депо, мастерских, кузницы начали интенсивно разрушаться по неизвестным причинам. Строители долго не могли найти истинную причину разрушения зданий. Лишь новые неудачи и широкие изыскания, связанные с поисками подземных вод для водоснабжения, вскрыли истинную виновницу бед — вечную мерзлоту.

Мерзлые грунты в районе Петровска-Забайкальского встречаются лишь в виде разрозненных островов, их мощность небольшая — от 10 до 40 метров. Строители научились обходить острова мерзлоты, когда же это не удается, наиболее радикальным является протаивание мерзлых грунтов на строительной площадке.

Город состоит из двух совершенно непохожих частей. С одной стороны новый город — Дом культуры металлургов, ряды многоэтажных жилых домов, живописный парк. И рядом старый город, разбросанный, с множеством деревянных домов и деревянной пожарной каланчой.

Петровск-Забайкальский возник одновременно со строительством Петровского завода. В свое время большое влияние на культурное развитие города оказали декабристы, которые в 1830 году были переведены на Петровский завод из Читы. Но в целом город развивался слабо, он начал быстро расти лишь после строительства нового металлургического завода. Теперь в городе помимо этого завода работают стекольный завод, мясокомбинат.

В окрестностях города холмистая степь, окаймленная невысокими горными хребтами. Склоны гор покрыты лесом. Можно видеть, как в зависимости от высоты горы и ориентации склона лес меняется. На нижней границе преобладают березовые и сосновые рощи, выше по склону они уступают место сосне и лиственнице, а еще выше царствуют кедры. На вершинах хребтов они достигают сорокаметровой высоты.

Кедровых лесов в Забайкалье очень много, они занимают территорию 1,3 миллиона гектаров. Это настоящее богатство. Большую ценность представляет древесина кедра — материал для изготовления мебели, музыкальных инструментов, карандашей. Но гораздо ценнее кедровые орешки. В них содержится около 60 процентов жиров, 16 процентов белка и 12 процентов крахмала. Трудно найти другие плоды, которые могли бы по содержанию питательных средств сравниться с кедровыми орехами. Если бы собрать все орехи забайкальской тайги, то для их перевозки понадобились бы десятки тысяч железнодорожных вагонов. К сожалению, орехами лакомятся преимущественно белки.

Следующим крупным пунктом на нашей маршрутной карте был Иркутск. О возможности проехать на автомашине по южному берегу Байкала мы ничего конкретного узнать в Улан-Удэ так и не смогли. Одни шоферы говорили, что дорога есть, но сами они по ней не ездили, другие же отвечали определенно: «Проехать нельзя». У нас были сведения, что на участке Бабушкин — Слюдянка автодорожные мосты давно разрушены, а паромов через ручейки нет. Но втайне мы надеялись, что это было «раньше», а теперь положение изменилось. Прежде чем пробиваться в сторону Иркутска, решили побывать на известном курорте Горячинске, расположенном на восточном берегу Байкала.

Курорт старинный, его посещали даже декабристы. Ехать надо было к северу, в сторону от нашего основного маршрута, но дорога хорошая, а окрестности живописные и впереди «Славное море, священный Байкал».

Улан-Удэ позади. Дорога вилась по склонам гор. За белыми столбиками под обрывом бурлила Селенга. Временами дорожные столбики исчезали, дорога ненадолго ныряла в дремучий лес.

В 30 километрах от Улан-Удэ встретилась большая деревня Татаурово. Дорога раздвоилась: налево кратчайший путь к Байкалу, параллельно железной дороге, направо дорога к переправе через Селенгу и к Горячинску. Переправились на громадной барже. Тащил ее маленький буксир, похожий на муравья, который волочит соломинку в десять раз большую, чем он сам.

На горизонте виднелись горы, а вокруг расстилалась каменистая с кустиками сухой травы равнина. Изредка дорога приближалась к небольшой речке Итанце, забитой сплавляемым лесом. В долине реки много деревень.

Деревни сохранили старинный первородный вид, как будто сошли с прочитанных нами в разные времена книг о Сибири. Крепкие дома, бревенчатые ограды из шести — восьми рядов уложенных горизонтально бревен, тяжелые, очень высокие резные ворота. Такие ворота — настоящие произведения искусства — мы уже встречали по дороге в Петровск-Забайкальский. Ставни крашеные, чаще белые, но попадались фиолетовые и розовые. Деревьев и садов нет, людей почти не видно. Только изредка на скамеечках у домов сидят женщины.

В 60 километрах от Селенги пошел лес, сразу густой, непроходимый, дремучий, с буреломом. Впечатление глуши усилилось тем, что солнце скрылось за холмами и быстро стемнело. На безлюдной дороге стало даже страшновато. Лучи фар выхватывали из темноты придорожные кусты и стволы деревьев, а за ними двигались тени. Георгий схватился за двустволку.

Взошла луна, полная, круглолицая, и сразу ехать стало веселее. Сквозь деревья блеснула темная вода — Байкал! Вот он перед нами! Вылезли из машины, подошли к берегу. По узкой полосе галечника у наших ног мерно плескались волны — морской прибой. Серебряная дорожка тянулась от луны по водной, чуть рябоватой глади к нашим ногам, как бы приглашая пройтись, а вдали, на противоположном берегу, еле вырисовывались кряжи гор, сливающиеся с темными облаками. Лишь гладь, и ни одной живой души. Не хотелось уходить, но ветер, холодный, пронизывающий, упрямо прогонял нас с принадлежащих ему владений…

Дальше наша дорога шла вдоль берега, отделяясь от него лишь узенькой полоской леса, через которую просвечивали лунные блики. Мы несколько раз останавливались и, каждый раз приближаясь к берегу, находили в окружающем ландшафте что-то новое. Где-то внизу в темноте плескались волны, хотелось спуститься, окунуть руку в воду. Но страшновато. В потемках трудно определить высоту обрыва: а вдруг съедешь вниз. В одном месте все-таки удалось подойти к самой воде. Она оказалась очень холодной. Б-р-р!

По нашим расчетам, мы должны были уже прибыть к реке Турке, где нам предстояло до утра ожидать паромной переправы. Но Турки не ехидно. Вместо нее какой-то деревянный настил и темный лесной коридор. Неожиданно попали на длинную сельскую улицу. Оказалось, что это деревня Турка, расположенная уже на правом берегу реки. Приятный сюрприз. Наши сведения об отсутствии моста устарели. А через 10 километров мы уперлись в забор курорта Горячинска и решили здесь заночевать.

На рассвете, поеживаясь от холода, пошли на территорию курорта разыскивать ванный корпус, чтобы испытать на себе действие целебных горячих вод.

Проникнуть к ваннам оказалось значительно легче, чем мы предполагали. Нас приняли за корреспондентов и, прежде чем мы успели открыть рты, повели осматривать корпус, а затем предложили окунуться в ванны.

После ночевки в холодной машине горячая ванна показалась неземным блаженством. Оно было бы еще большим, если бы нас хоть на минуту покинули тревожные размышления о том, как проехать в Иркутск. Об этом начали расспрашивать соседей, бултыхавшихся рядом с нами в ваннах. Увы, никто ничего определенного не знал. На наше счастье, кто-то вспомнил, что на курорте отдыхает «сам» начальник автотранспортного управления Улан-Удэ. Нашли его в центре небольшого прудика на лодке в клубах густого пара, исходящего от горячей воды. После звуковых сигналов лодка приблизилась к берегу, и ее хозяин пригласил нас попариться в целебной атмосфере. Услышав наш вопрос, он решительно объявил, что на машине вдоль южного берега Байкала не проехать — нет мостов. До войны были и мосты п дорога, а потом паводковые воды разрушили несколько мостов. Восстанавливать же их не сочли целесообразным, поскольку стало известно, что после окончания строительства Иркутской ГЭС уровень Байкала со временем поднимется на метр и дорогу все равно придется переносить.

Итак, наши хрупкие надежды на продолжение автопутешествия на время рухнули, и мы с тяжелым сердцем должны были возвращаться к железной дороге и просить платформу.

Осмотрели выходы горячих источников и большой старинный парк. Это даже скорее не парк, а вековой лес. Отдыхающих мало, заросшие аллеи пусты. У источника деревянная ограда. Нехитрое устройство ограждает выход воды из-под земли. Часть воды по трубам поступает к корпусам санатория, а излишки ее по деревянному лотку стекают в ложбинку, направляющуюся в сторону пруда. Сульфатно-натриевые воды источника, как нас заверяли, обладают высокими целебными свойствами. Это же подтвердил изможденный мужчина лет сорока с немного перекошенной шеей, набиравший в бидон водички. Он поведал нам свою печальную историю. Мужчина этот работал плотником в Иркутской области, но сидеть на одном месте не любил и часто переезжал с места на место. В одном из сел выпил молока и на следующий день почувствовал недомогание. Врачи определили: бруцеллез. Провалялся несколько месяцев в больнице и вышел инвалидом: шея скрючена, руки плохо работают и вообще, как он выразился, «не жилец на этом свете». Никакие средства лечения не помогали, голова у него начала трястись, потерял аппетит, приготовился к смерти. И, только случайно попав в Горячинск, буквально ожил. Возвратившись в родные края, начал даже понемногу плотничать. Правда, целебных свойств горячинской воды хватило ненадолго, к весне следующего года болезнь возвратилась. Теперь он здесь в третий раз. Несколько дней пребывания в Горячинске ему уже помогли, он может поворачивать голову, и руки действуют лучше. Поселился он в деревне и по утрам приходит к источнику за горячей водичкой, которую понемногу пьет весь день.

Кто знает, действительно ли ему помогает минеральная вода, или это только самовнушение. Мы были взволнованы другим: молодой здоровый мужчина превратился в инвалида, а причиной всему какая-то кружка сырого молока.

На развилке дорог на окраине Горячинска встретили группу молодых парней и девушек. Их внешний вид, одежда и, самое главное, огромные рюкзаки безошибочно говорили о том, что это представители самого беспокойного и непоседливого племени туристов. Так и есть, группа студентов путешествует по берегам Байкала. Где были, куда шествуют, что хорошего видели? Были в Баргузинском заповеднике, теперь осматривают Го-рячинск, намереваются попасть на остров Ольхон — самый большой из островов на Байкале.

Мы задумались: а не махнуть ли нам на денек в Баргузинский заповедник, ведь всего 200 километров? Отговаривают. Для этого надо затратить не день, а по крайней мере неделю. На автомашине мы доедем лишь до поселка Усть-Баргузин и, может быть, с трудом — до Баргузина, селения на берегу реки того же названия, в 50 километрах от устья. Дальше добираться надо горными тропами.

Баргузинский заповедник расположен в труднодоступном горном районе и защищен высокой альпийской цепью Баргузинского хребта высотой около 2,5 тысячи метров, преодолеть которую решаются лишь наиболее опытные и смелые туристы. Остальным желающим побывать в заповеднике предлагается лишь водный путь по Байкалу до пристани Давша, где размещаются основная база и управление.

В заповеднике обитают бурый медведь, изюбр, лось, олень, кабарга, лисица, выдра, рысь, горностай, ласка, белка. По берегам Байкала имеются лежбища нерпы. Ученые проводят исследования самобытной природы и обитателей заповедника. Особенно любопытны наблюдения над образом жизни соболей.

У соболя тонкий слух и острое зрение хищника, позволяющее ему первым заметить человека. Зверек очень осторожен, чувствует малейшую опасность и умеет ее избежать. Поэтому даже в заповеднике, где соболь чувствует себя в полной безопасности, увидеть его летом крайне трудно. Это очень осложняет труд исследователей. Намного легче найти соболя зимой по следу, но и тогда трудно его перехитрить. Говорят, что соболю достаточно увидеть человеческий след, тропу или лыжню, как он сразу настораживается. Часто соболь не решается пересечь лыжню и поворачивает назад, а иногда с чрезвычайной осторожностью перепрыгивает через нее. Но он, видимо, не лишен и любопытства. Может возвращаться и перескакивать лыжню по нескольку раз или, выскочив на лыжню, побежать в одном направлении, а затем повернуть обратно.

Исследователям, которые пытаются по следу соболя изучить его привычки, приходится туго. Путь преграждают хаотически наваленный валежник, крутые обрывы скал, каменные осыпи, густые заросли кедрового стланика. Соболь как будто бы нарочно, чтобы помучить исследователей, то поднимается на кручу, то спускается вниз десятки, а может быть, и сотни раз. Он проходит за день до 25 километров.

Баргузинский соболь размером с крупную кошку. Он очень ловкий и сильный хищник, уничтожающий все, что может поймать и победить. Питается грызунами, кедровыми орехами и ягодами. Не прочь полакомиться белкой или колонком. На снегу иногда видны капли крови и кончик беличьего хвоста — это дело зубов соболя: он был голоден. Если же лежит белка или полевка, у которой отъедены только голова и шея, а все остальное не тронуто, — значит, соболь был сыт. Он ограничился лишь самыми питательными частями тела — мозгом и железами внутренней секреции. Интересно, что в любимых соболем лакомствах содержится то же вещество (лецитин), что в ядрах кедровых орехов и в мозгу животных.

Сибирские соболиные меха славятся во всем мире. Есть сведения, что уже в IV веке они вывозились в Пер-сию, а потом в Маньчжурию и Корею, Византию и Западную Европу. В середине XVIII столетия, когда интенсивно осваивалось Забайкалье и восточные районы России, когда строились остроги на берегах Селенги, Шилки, Лены, Амура, когда зарождались многие современные сибирские города, охота на соболей достигала самых больших размеров. Из Сибири в царскую казну поступало до пятисот тысяч штук соболей в год. Но это была не разумная охота, а массовое истребление. Количество соболей быстро уменьшалось. В 1910 году по всей Сибири, Маньчжурии и Китаю было заготовлено всего двадцать семь тысяч шкурок. Нависла угроза полного исчезновения соболя. И только при Советской власти удалось восстановить поголовье этих ценных зверьков. Баргузинский заповедник сыграл в этом главную роль.

Всем известно, как ценились соболиные меха. Цари в качестве высшей награды своим сановникам дарили соболью шубу «с царского плеча». Шуба была признаком особого богатства ее хозяина. Но мы не представляли себе, что и сейчас соболиные шкурки, а особенно черные шкурки баргузинского соболя, ценятся просто баснословно дорого.

— Сколько, по-вашему, стоит соболиное манто? — спросил нас один из туристов.

— Самая дорогая шуба из норки, которую мы видели в магазине, стоит две тысячи рублей. Предположим, что соболиная в два раза дороже, значит, четыре тысячи, — сказали мы.

— Попробуйте купите!

— А сколько же?

— В 1931 году одно соболиное манто наивысшего класса стоило в Америке шестьдесят тысяч долларов!

— Не может быть! — поразились мы.

— Петя, дай-ка Гусева, — сказал наш собеседник товарищу.

Белобрысый конопатый парень с бесцветными волосами и бровями, ухмыляясь, вытащил из кармана рюкзака потрепанную книжечку, развернул перед нами и ткнул пальцем в подчеркнутую карандашом строчку. Да, там было черным по белому написано: «60 000 долларов». Мы еще раз просчитали нули — нет, не ошиблись. А ниже написано: «…на 30-м ленинградском аукционе 1959 г. стоимость баргузинских соболей достигла рекордной цифры — 715 долларов за штуку».

— Что за книжечка? Покажите! — взмолились мы.

Книга называлась «От Баргузинского заповедника до Ушканьих островов»; она издана в Иркутске в 1960 году. Позже мы ее купили и нашли в ней много интересного. Ее автор Олег Кириллович Гусев, зоолог, несколько лет работал в Баргузинском заповеднике. Он прекрасно знает Байкал, всех пернатых и животных забайкальской тайги. Страницы его книги дышат любовью к животным и даже к насекомым.

К примеру, что мы знали о каких-то серо-бурых и коричневых ручейниках? Мы их видели на берегу Байкала. Маленькие насекомые длиной несколько миллиметров с крыльями и тоненькими усиками быстро бегали по земле, иногда летали. Но мы, конечно, не обратили на них особого внимания: всякой мошкары в тайге хватает, а жаль, что мы не разглядели их как следует.

Разве не интересно понаблюдать за насекомыми, которые гибнут во имя продолжения рода? Самцы долгое время повсюду таскают за собой мертвое тело самки, пока не погибнут сами. Порыв ветра подхватывает их тела и уносит в Байкал, в воду, где из яиц развиваются крошечные личинки. Из личинок вырастают куколки. В конце апреля — начале мая, когда под действием весеннего солнца и тепла лед становится пористым, эти куколки вылезают на лед. О. К. Гусев наблюдал неисчислимые вереницы таких живых существ. Все они движутся по направлению к берегу, причем ориентируются безошибочно, как по компасу. Гусев брал куколку и переносил ее в высокие торосы, где не было других куколок и не было видно береговых хребтов. Куколка мгновенно находила нужное направление. Он переворачивал ее карандашом, пытался сбить с правильного направления — все было напрасно. Куколка вела себя как точнейшая машина. С непостижимой точностью куколки стремятся к берегу, уверенно находя нужное направление среди беспорядочных нагромождений ледяных торосов, поднимаясь по отвесным стенкам трещин, переплывая через разводья. Добравшись до берега, куколки превращаются в крылатых ручейников. На берегу их поджидают стаи птиц, чтобы ими выкормить своих птенцов. Бурундуки и белки тоже не прочь полакомиться ручейниками. Даже медведь спускается с гор к побережью, переворачивает камни и слизывает насекомых.

Если захотите подробнее узнать о жизни ручейников, мысленно побывать на четырех маленьких загадочных островах Ушканьего архипелага, познакомиться с зимним Байкалом или узнать, как в Забайкалье охотятся на медведей, прочтите книжку О. К. Гусева. Не пожалеете.

Из Горячинска возвращались к Селенге по знакомой уже дороге. Но те места, которые мы вчера рассматривали при лунном свете, выглядели на солнце по-иному. Прибой утих, контур гор на противоположном берегу стал резким. По дороге проносились лесовозы — МАЗы с прицепами, груженные огромными стволами сосен. Длина стволов достигала 20 метров, и наш «москвич» рядом с ними казался совсем крошечным.

На высоком камне сидел рыболов с собакой. Оказался он токарем одного из заводов Улан-Удэ и здесь проводил свой отпуск. Вышел ловить еще ночью в надежде на дождь и на штормовой ветер баргузин. При таких условиях хорошо клюет хариус. Но пока ни того, ни другого не было, и ловля шла неважно. Он рассказал нам об охоте на медведей, которых много в этих краях, и с жаром утверждал, что отпуск надо проводить обязательно на берегах Байкала — лучше мест на земле нет. Мы согласились с ним.

У Кирилла пристрастие к выискиванию мысов, утесов, обрывов и их фотографированию. Нашелся такой мысок и здесь. Около пего торчал из воды огромный, покрытый плесенью камень. Кирилл передал Георгию фотоаппарат и вскарабкался на верхушку камня. Георгий с веселым злорадством ждал, когда он слетит в воду, чтобы запечатлеть именно этот момент. И действительно, через две секунды Кирилл в полном «обмундировании» барахтался в воде. Но Георгию не повезло: он не успел завести фотоаппарат, и увековечение купания не состоялось.

Стал накрапывать дождик, перешедший в ровный, плотный проливной дождь — первый за все время нашего движения от Якутска, если не считать смерчевого ливня перед Читой. Дорога была хорошей, поэтому дождь оказался не таким уж страшным. Приятно наблюдать через стекла за потоками воды, чувствуя себя надежно защищенным от них.

Эта дорога хороша тем, что по ней в дождь даже лучше ездить, чем в хорошую погоду, — просто нет пыли. Однако часто на дорогах вместе со щебнем попадаются валуны; их здесь порядочно. Машины обычно накатывают две колеи, между которыми образуется своеобразный валик из крупных щебенок и валунов. Грузовые машины, имеющие высокую посадку, свободно проезжают над этим валиком, «москвичу» же это не всегда удается. Так и случилось с нами. Один из валунов оказался роковым. Наш салатный друг получил снизу мощный удар и, взвизгнув, остановился. Мотор завелся легко, но к обычному шуму добавился подозрительный скрежет. Пришлось остановиться и не только подставлять себя потокам дождя, но залезть под машину.

Оказалось, что мы задели о валун картером маховика, который немного прогнулся и стал задевать за зубья. Отсюда и скрежет. На наше счастье дождь кончился, а погнутость картера была небольшой, поэтому меньше чем через час мы снова катились, на сей раз аккуратно объезжая каждый мало-мальски внушительный камень.

В Татаурово погрузка на железнодорожную платформу исключалась: не было даже погрузочной площадки, не говоря уже о трудностях, связанных с тем, что разрешение на погрузку могло дать лишь начальство, находившееся в Улан-Удэ.

И вот снова — уже в третий раз и с третьей стороны — мы въехали в Улан-Удэ. Хороший город, понравился он нам, но выпускать нас не хотел — любовь оказалась взаимной.

В отделение железной дороги мы ворвались бегом в пять часов дня, но, увы, опоздали: никого из начальства на работе уже не оказалось. Спросили, нельзя ли позвонить начальнику на дом, ведь ночью мы могли бы погрузиться. На нас посмотрели с удивлением: дескать, с ума сошли, беспокоить начальство дома! Но ведь железная дорога работает круглосуточно, как же можно лишать пассажиров на шестнадцать часов из двадцати четырех возможных получить разрешение на погрузку?!

Наши возмущения никого не тронули, нам просто советовали прийти завтра. В течение всего «завтра» мы бегали к большим и маленьким железнодорожным начальникам. Нам долго втолковывали, что такое железная дорога и что такое пассажир, какое сложное и ответственное дело представляет собой перевозка грузов, а тем более автомобиля. Но к вечеру над нами все-таки сжалились и разрешили грузиться. Работники станции помогли укрепить автомашину на платформе, и мы отправились во второе железнодорожное путешествие.

С первыми лучами солнца открылась в утренней дымке гладь Байкала. Местами бросались в глаза участки автомобильной дороги, вьющейся вдоль железнодорожного полотна через речушки и разрушенные опоры и фермы мостов.

Триста тридцать шесть рек впадает в Байкал. Среди них такие крупные реки, как Селенга, Верхняя Ангара, Баргузин. Много и маленьких речушек, которые в летнее время имеют совсем безобидный вид. Но нрав у них капризный. Во время весеннего половодья и после того как в горах выпадут дожди скромная речушка разбухает, выходит из берегов и превращается в могучий, сметающий все на своем пути поток. Не удивительно, что перед водной стихией не могут устоять мосты. Триста тридцать шесть рек непрерывно несут свои воды в дар Байкалу, Байкал же отдает избыток воды единственной своей дочери — Ангаре.

Берега в южной части Байкала пологие, и поезд часто полз среди болотистых лугов, рощ и перелесков, удаляясь от берега. Но в районе Танхоя горы подступили к озеру и дорога вилась у самого берега, который во многих местах укреплен бетонной подпорной стенкой и уходящими далеко в море деревянными ряжами. Впечатление такое, как при путешествии по Кавказу, у берегов Черного моря. Сходство усиливалось тем, что солнце палило немилосердно.

Мелькали маленькие разъезды, станции и рыбацкие поселки. На водной глади виднелось много лодочек. Вдали мы заметили плот, на котором, взгромоздившись вместе с велосипедами, два паренька ловили рыбу. Четче вырисовывались в солнечной дымке очертания противоположного берега. Несколько живописных мысов, серия виражей — и мы неожиданно увидели «конец» Байкала. Перед нами открылась долина, окаймленная горными хребтами, в которую большим полукругом врезалась сверкающая поверхность озера.

В долине приютился небольшой городок Слюдянка. Крутые склоны гор прижали его к Байкалу, ему не хватило места на узкой прибрежной полосе, и он, казалось, расползся во все расщелины в горах, поднимаясь и по их склонам. Выше к перевалу велись горные разработки. В недрах гор богатейшие залежи слюды — флогопита и различных видов мрамора — красивого облицовочного камня и сырья для цементного производства. Недалеко от города недавно открыто месторождение графита. В Слюдянке работает Южнобайкальский рыбный завод, на котором засаливается значительная часть рыбы, вылавливаемая в Байкале.

В Горячинске один из отдыхающих посоветовал нам побывать на курорте Аршан, до которого от Слюдянки «всего» 130 километров. «Аршан» по-бурятски означает «целебный источник». Курорт расположен в узком ущелье небольшой незамерзающей речки Кынгарги, привлекающей отдыхающих и туристов красивыми водопадами, быстрым течением, чистейшим горным воздухом и суровыми скалами. Вблизи от Аршана Лебединое озеро ледникового происхождения, кедровые рощи, таинственные пещеры. А если подняться на один из гольцов, стерегущих Аршан, можно любоваться самой высокой вершиной Восточного Саяна — горой Мунку-Сардык, достигающей высоты 3491 метр.

Мы быстро разработали детальный план поездки в Аршан с учетом того, что обедать будем уже на курорте. Одну лишь деталь мы никак не могли согласовать: Кирилл предложил утром следующего дня отправиться в горы, Георгий же считал необходимым пораньше выехать в Иркутск. Увы, мы забыли, что наша машина стоит на железнодорожной платформе, подтягивать которую к разгрузочной площадке, кажется, не спешили. Мы решили погулять.

Перрон буквально завален омулем. И в палатках, и в корзинках, и на лотках — всюду знаменитый байкальский омуль: и жареный, и горячего копчения, и холодного. Мы бросились к торговым точкам: надо же полакомиться деликатесом, надо запастись рыбкой на дорогу да и взять омульков для друзей москвичей… И отскочили от корзинок и лотков… Цены чуть ли не выше московских, и это здесь, у самой байкальской воды, в которой вылавливается более 35 процентов всей рыбы, добываемой в Восточной Сибири.

Осмотрели Слюдянку. Узенькие улицы, домишки жмутся друг к другу. Ощущается недостаток жизненного пространства — горы совсем сдавили город. Казалось бы, надо строить крупные многоэтажные дома, но таких нет, преобладают одноэтажные. Почему же здесь не строят привычные типовые благоустроенные пятиэтажные дома? Оказывается, нельзя. Здесь зона повышенной сейсмичности. В районе Байкала часто случаются землетрясения, особенно много их эпицентров зафиксировано в южной половине впадины озера Байкал и примыкающей к ней части Восточного Саяна. Слюдянка испытывает ощутимые землетрясения по нескольку раз в год. Ученые считают, что в Слюдянке возможны землетрясения силой до десяти баллов. Следами землетрясений являются открытые тектонические трещины в долине реки Слюдянки.

Жители Слюдянки борются и с другими грозными явлениями природы. Безобидная на вид река Слюдянка шириной всего 4–6 метров и глубиной 0,5 метра причинила немало бед. Во время сильных дождей в горах потоки воды, устремляясь вниз по склонам, смывают легко разрушающиеся горные породы, захватывают глину, песок и глыбы и сносят все это в русло речки. Водо-грязе-каменный поток, называемый селевым, мчится с огромной скоростью, разрушая на пути все препятствия, занося камнем и грязью большие участки. В 1915 году такой поток разрушил в Слюдянке железнодорожную станцию и часть поселка. Необычайной силы селевый поток достиг в 1934 году, когда были подмыты устои моста, размыты дамбы, а станционные пути на площади около 10 гектаров были занесены слоем песка мощностью до 1 метра.

Удержать селевый поток невозможно, его лишь можно разбить на части с помощью специальных инженерных сооружений и направить в безопасном направлении. Для защиты мостов, железной дороги и города в Слюдянке были построены специальные дамбы. Река как будто успокоилась, перестали беспокоиться и жители Слюдянки. На окраине города, поближе к слюдяным рудникам, был даже построен поселок Рудоуправления. Но затишье оказалось временным. 20 июня 1960 года река взбесилась, мощный селевый поток разрушил дамбу и ринулся в поселок. За несколько часов камнями было перемолото несколько домов, на месте улицы возникло русло глубиной до 3 метров. О силе потока можно судить по следующим фактам.

В поселке поток промыл селевые русла общим объемом 270 000 кубических метров, около дамбы отложил около 50000 кубических метров валунов. Он волочил валуны диаметром до 3 метров и дорожный каток весом 2,6 тонны на расстояние 1100 метров. Скорость потока достигала 5 метров в секунду.

В чем же причина образования такого мощного селевого паводка? Река Слюдянка берет начало на северном склоне хребта Хамар-Дабан на высоте 1700 метров. Длина реки всего 22 километра, а разница между высшей и низшей точками более 1200 метров. Осадков в верховьях реки очень много — до 1800 миллиметров в год, что в 3,6 раза больше, чем в городе Слюдянке (488 мм). Половина годового количества осадков выпадает в июне — июле. До начала летних дождей в верховьях сохраняется много снегу. Слюдянка течет в глубокой долине с крутыми склонами высотой до 700 метров и крутизной до 45°. В бассейне реки большие запасы валунов, галечников, разрушенных пород. Все эти факторы вместе и создают предпосылки для образования селевых паводков.

За четыре дня до катастрофического паводка в горах выпало 326 миллиметров осадков, в полтора раза больше, чем в Якутске за год. Ливень достиг исключительной силы, только за двенадцать часов в ночь на 20 июня выпало 152 миллиметра. В горах еще было много снегу. Сезонная мерзлота на северных склонах способствовала тому, что все осадки и снег были сброшены в реку. Поток начал интенсивно размывать русловые и пойменные отложения, насыщался валунами и галечниками. Грязе-водо-каменный поток характеризуется тем, что он не имеет склонности к растеканию по плоской поверхности, а активно вырабатывает селевое русло, стремясь сохранить прямолинейное движение. Он набросился на направляющую дамбу, пробил ее и, сотрясая землю, с оглушительным грохотом, перемещая громадную массу камней, понесся по улице поселка. Поток прошел через весь поселок, но в центральную часть города ему попасть не удалось. Мощная дамба с железобетонным покрытием, построенная после селя в 1934 году, выдержала натиск и направила его в основное русло реки, хотя и получила при этом тяжелые повреждения. Паводок продолжался четыре часа. Жители Слюдянки теперь строят более мощные дамбы, сооружают каменные надолбы, спрямляют русло реки, чтобы обезопасить город от подобных неприятностей.

Разгрузились мы лишь к вечеру. Ехать в Аршан было уже поздно, нас предупредили, что дорога сложная и ехать в темноте рискованно. В оставшееся светлое время решили заняться удалением сажи, покрывшей автомобиль и нас с ног до головы. На пути от Улан-Удэ до Слюдянки наша платформа шла за паровозом, который коптил немилосердно. Мойку устроили прямо в городе на берегу Слюдянки. Мы были такими чумазыми, что вокруг собралась толпа любопытных ребятишек и взрослых.

Выехали из Слюдянки затемно. Дорога сразу круто полезла в гору. Серия поворотов и подъемов — и при лунном свете открылись бескрайние просторы Байкала, длинный залив с полукруглым окончанием, огоньки Слюдянки и поселка Култук. Еще поворот — и озеро скрылось. Где-то слева в горах затерялся Тункинский Аршан, в котором побывать нам так и не удалось.

В Иркутск приехали в полночь, а на следующее утро решили еще раз побывать на Байкале — у истоков Ангары, благо туда вела прекрасная асфальтированная дорога. Многие иркутяне проводят свой воскресный отдых на берегу озера.

Справа от дороги временами мелькала Ангара. По существу это было море, образованное плотиной Иркутской ГЭС, сужающееся по мере приближения к Байкалу.

В раздумье останавливались около развилки дорог: куда ехать? Одна дорога идет вниз, вторая поднимается вверх по склону горы. Решили сначала подняться на гору, чтобы лучше осмотреть окрестности. Дорога привела нас к утопающим в зелени домам отдыха. Сквозь листву деревьев разглядели Ангару и то место, где она сливается с водной гладью Байкала. Но определить точно, где кончается Байкал и начинается Ангара не удалось: берега озера изгибаются и, образуя залив, уходят в сторону, становясь берегами реки.

Об Ангаре сложено немало романтических легенд. В одной из них говорится, что прекрасная Ангара, дочь могучего Байкала, услыхала однажды от чаек и горных ручьев о богатыре Енисее и полюбила его. Но суровый Байкал хотел выдать свою дочь Ангару замуж за старого Иркута и засадил ее в темницу. Ангара вырвалась из плена, понеслась к Енисею и соединилась с ним. Рассерженный отец бросил ей вслед громадный камень. Этот камень не причинил вреда беглянке, но закрыл дорогу отцу. Камень, брошенный Байкалом, находится в истоке Ангары и называется Шаманским.

Мы смотрели на Ангару и, вспоминая легенду, пытались представить ее в образе юной девушки. Г1ет, это не юная дева, тайком убегающая от отца. Это гордая, властная красавица, уверенная в том, что каждый, кто ее увидит, пойдет за ней хоть на край света.

Спустились на нижнюю дорогу, проходящую по берегу Ангары. На противоположном берегу виднелся порт Байкал. Дорога резко повернула влево, и мы оказались на берегу озера. И хотя солнце пекло немилосердно, а по дороге к Байкалу мы изнывали от жары, здесь было прохладно. От воды исходил такой холод, что мы чувствовали себя как в погребе. Приятно в жаркий день ощутить прохладу, но здесь ее слишком много. И ни одного купающегося! Это очень странно видеть. Люди сидят на берегу под палящим солнцем, у самой чистейшей и прозрачной воды и только смотрят на нее. Даже шустрых и смелых мальчишек в ней не видно.

У подножия горы виднелось светлое трехэтажное здание Лимнологического института Сибирского отделения Академии наук СССР. На первом этаже имеется знаменитый музей, где собраны экспонаты всех обитателей Байкала. Богат и разнообразен органический мир озера. Его водную толщу населяют около шестисот видов растений и свыше тысячи двухсот видов животных, из которых три четверти живет только в Байкале.

Разнообразные формы диатомовых водорослей, ярко-зеленые ветвистые губки, пестроокрашенные ракообразные гаммариды. Сорок девять видов рыб, начиная от известного байкальского омуля, сигов и хариусов и кончая гольянами, окунями и прожорливыми щуками. Только омулей различают четыре разновидности. В Байкале встречается один из видов тюленей, обитающих в Северном Ледовитом океане, — нерпа. Каким образом этот северный тюлень оказался в Байкале? Некоторые исследователи полагают, что тюлень проник в озеро из Северного Ледовитого океана в четвертичное межледниковое время через Лену и Витим. Другие считают, что тюлень проник в Байкал через Енисей и Ангару. Кто из них прав? Время покажет. Байкал за двадцать миллионов лет своего существования накопил немало загадок, которые раскрыть не так-то просто.

В просторных комнатах на втором и третьем этажах, откуда открывается неповторимая панорама Байкала, трудятся ученые-лимнологи. У них много забот. Им надо выведать тайны у скрытного Байкала, заставить его поделиться богатствами, позаботиться о благополучии его дальнейшей жизни.

В Лимнологическом институте изучают климат бассейна Байкала, гидрохимический состав и тепловой режим вод, биологию промысловых рыб, влияние поднятия уровня Байкала на рост древесной растительности на его берегах и изменение самих берегов. Эти работы помогут увеличить улов рыбы без уменьшения ее запасов, разработать прогнозирование климатического воздействия искусственных водохранилищ на окружающие пространства.

Лимнологический институт расположен около поселка Лиственничное. На картах поселок теперь называется Листвянкой, но его жители, особенно лимнологи, считают это ошибкой и добиваются восстановления старого названия.

В Лиственничном находится крупная судостроительная верфь, где строят и ремонтируют катера, баржи и суда, плавающие по Байкалу, Ангаре, Селенге и другим рекам. Здесь разместились также пристань, хозяйство Лимнологического института и турбаза. В поселке асфальт кончился, дальше путей для автомашины не было, только тропинки для пеших туристов.

Наши попытки прокатиться ро Байкалу не увенчались успехом: нет здесь катеров, речных трамваев, лодок… Давно устаревшее расписание движения теплохода «Иркутск» сиротливо колыхалось на ветру над пустым окошком будки, в которой когда-то продавались билеты… Туристические рейсы теперь совершаются из Иркутска. Поэтому мы проделали лишь пешую прогулку вдоль берега по тропе. Пришлось карабкаться по крутым склонам. В одном месте с трудом сползли к Байкалу. Хорошо проглядывалось каменистое дно. Хотелось искупаться, но нас испугали: вода Байкала имеет температуру не выше 10°. Тем не менее Кирилл начал быстро раздеваться.

— Ты что? — спросил его сочувственно Георгий.

— А ты хочешь, чтобы я был на Байкале и не искупался? Не выйдет!

Он попробовал воду, потом, урча и повизгивая, стал обтирать ею тело, окунулся и замахал руками — поплыл. Но только на несколько секунд. Какая-то могучая сила, как пружиной в спину, выбросила Кирилла на берег, и он заметался из стороны в сторону, стараясь побыстрее согреться.

Георгий пугливо смотрел то на его прыгающую фигуру, то на зеленоватую воду. Голова его все чаще вертелась то туда, то сюда, и наконец он не выдержал. Сбросил одежду и кинулся в воду. Он орал, хохотал, визжал, но дальше чем по пояс зайти так и не смог. Здесь он окунулся и мгновенно вылетел на берег.

— Теперь, как и ты, буду хвастаться, что тоже купался в Байкале! — радостно закричал он Кириллу.

После купания возвратились в Листвянку и решили познакомиться с фауной Байкала поближе — в маленьком ресторанчике, возле которого оставили автомобиль. Там нас угостили местными деликатесами — ухой из хариуса и байкальским омулем.

Наконец в последний раз попрощались со священным Байкалом и поехали обратно в столицу Восточной Сибири, так называют город Иркутск. По пути решили осмотреть Иркутскую ГЭС.

Плотина Иркутской ГЭС органически сливается с пейзажем окраин города. Издали не ощущаешь размаха проведенных здесь работ, не замечаешь того, что человек властно вторгся в природу, изменил ее, заставил служить ему. В этом большое искусство гидростроителей — не противопоставлять свои стройки природе, не гнаться за величием их внешнего вида, а добиться полнейшей гармонии с природой. Кажется, что плотина существовала вечно. Лишь на ее гребне, подойдя к перилам и заглянув вниз, где из скрытых турбин вырываются бурные потоки воды, можно по достоинству оценить титанический труд, затраченный на усмирение непокорной Ангары.

По гребню плотины пролегла широкая асфальтированная дорога. С востока на плотину давит огромное Иркутское море, по которому снуют катера и лодки, рассекая волны, мчится «ракета». С другой стороны видны пролысины отмелей с мачтами высоковольтной сети, различные сооружения ГЭС и вдали городской парк и сам город.

Использование гидроэнергии реки Ангары началось в соответствии с решениями XIX съезда партии по пятому пятилетнему плану. Первенец Ангарского каскада— Иркутская ГЭС в 1956 году дала промышленный ток. Строительство станции было завершено в 1959 году. Ее полная мощность — 660 тысяч киловатт.

Иркутская ГЭС имеет оригинальную конструкцию. Плотина и электростанция — единое монолитное сооружение. Здесь нет обычной водосливной плотины или водосбросов, излишки воды сбрасываются через специальное отверстие в здание ГЭС.

Никто в мире не предполагал, что в сибирские морозы можно укладывать грунт и бетонировать плотину, но советские новаторы разработали технологию строительства при низких температурах. Это позволило не прекращать строительных работ даже в самые лютые морозы.

Иркутская ГЭС была первенцем мощной сибирской гидроэнергетики, школой сибирских гидростроителей. Тех, кто создавал Иркутскую ГЭС, можно встретить на многих стройках, а эти стройки появляются на карте Сибири как грибы в лесу после теплого дождичка. На Ангаре в Братске вырос гигант энергетики, в районе Бодайбо золотодобытчики получили ток Мамаканской ГЭС, построена Новосибирская ГЭС на Оби, завершается строительство Красноярской ГЭС на Енисее мощностью 5 миллионов киловатт, в далекой Якутии в краю алмазов возводится Вилюйская ГЭС, начато строительство Усть-Илимской и Саяно-Шушенской ГЭС.

Проектировщики разрабатывают новые проекты покорения сибирских рек. Составлена схема размещения новых гидростанций Ангарского каскада, они вместе с Иркутской и Братской ГЭС должны дать 14 миллионов киловатт энергии. Разрабатываются планы дальнейшего освоения энергии Оби, Енисея, Лены. Ошеломляющие цифры, фантастические проекты, но если посмотреть на наши успехи за последние годы, то приходится задуматься над тем, что наши представления о фантастическом устарели. Разве не фантастикой покажутся вам проектные показатели Нижнеленской ГЭС? По одному из вариантов намечается строительство ГЭС мощностью 20 миллионов киловатт! Чтобы ощутить эту цифру, надо вспомнить, что мощность всех электростанций Советского Союза в 1950 году составляла 19,6 миллиона киловатт. Для создания такой ГЭС надо будет перегородить Лену плотиной высотой 118 метров, которая создаст искусственное водохранилище площадью 60 000 квадратных километров (в два раза больше площади Байкала!). Водохранилище протянется вдоль Лены на расстояние 1500 километров и затопит современный Якутск. Будет ли построен такой исполин, пока не известно, но проект заставил жителей Якутска со всей серьезностью задуматься над проблемами освоения Лены и судьбой своего города. И если судьба Нижнеленской ГЭС пока витает в дымке неизвестности, то строительство Якутской ГЭС на Лене уже представляется вполне реальным. Скоро завершится строительство Вилюйской ГЭС, и встает вопрос: а не перебазироваться ли вилюйским гидростроителям в Якутск?

Ангара — одна из великих сибирских рек. Она имела огромное значение для освоения территории современной Иркутской области. Прекрасные участки в долинах Ангары и ее притоков и богатая тайга издавна привлекали людей. Еще пятьдесят тысяч лет назад на Ангаре находили себе пристанище люди каменного, а затем бронзового и железного веков. И сейчас археологи обнаруживают следы их существования — могильники, стоянки времен палеолита и неолита. В пещерах и на скалах много наскальных рисунков, начиная от древнекаменного века.

До прихода русских обитателями края были только эвенки, буряты и другие кочевые племена. Освоение территории Прибайкалья Россией происходило в основном по Верхней Тунгуске (так назывался участок Ангары при впадении ее в Енисей). Почти до половины XVIII века Ангара служила единственным путем сообщения между Центральной Россией и Забайкальем, Якутией. Много судов проходило по Ангаре, и немало их гибло на грозных ангарских порогах.

Ангарские пороги препятствовали судоходству особенно у Братска. Их здесь целая серия — Похмельный, Пьяный, Падунский, Долгий, Шаманский. Скорость течения на участках порогов доходила до 4 метров в секунду. Сейчас можно лишь удивляться предприимчивости и бесстрашию наших сибирских предков, проводивших суда через эти пороги. Даже их названия свидетельствуют о тех громадных усилиях, которые должны были прилагать люди, чтобы поднять суда через препятствия. Существует предание, что знаменитый Падунский порог, где сейчас возникла Братская ГЭС, получил свое название потому, что люди, поднимавшие по нему свои суда, падали от усталости. Пьяный порог именуется так потому, что, намучившись до упаду на Падунском пороге и преодолев еще один порог, бурлаки отдыхали, напившись допьяна. Название Похмельный и без пояснения понятно.

Часть грозных ангарских порогов еще существует, но дни их сочтены. Плотина Братской ГЭС похоронила Падунский и заставила скрыться под водой Похмельный и Пьяный пороги. Скоро Ангара превратится в цепь сплошных водохранилищ. Она отдаст людям свою энергию и зажжет огоньки в глухих таежных районах. Подсчитано, что для получения той энергии, которую будут давать все станции этого каскада, надо добывать, перевозить и сжигать не менее 50 миллионов тонн угля в год. Для этого потребовалось бы более пятисот тысяч рабочих, а Ангарский каскад ГЭС будет обслуживать не более одной тысячи человек…

Осмотрев плотину, отправились на прогулку по вечернему Иркутску. На улице Карла Маркса влились в поток празднично одетой молодежи, направлявшейся в сторону парка, рассчитывая, что там происходит массовое гуляние. Но толпа постепенно редела. В парке стало совсем темно и тихо; лишь на лавочках темнели силуэты парочек. Подойдя к парапету набережной, мы долго смотрели на воду, на лодки, на цепочку огоньков, бегущих по сторонам моста через Ангару. Идя обратно, заметили, что людской поток направлен от парка к центру. «Там что-то есть! — решили мы. — Сад! Танцы!» Но, увы, снова ошиблись. Оказалось, молодежь просто гуляла по главной улице.

Утром, ярким и солнечным, город показался нам более веселым. Ласкали глаз желтые и светло-розовые тона домов в обрамлении сочно-зеленой листвы тополей. В облике Иркутска есть что-то истинно сибирское, делающее его не похожим на другие города.

В Иркутске часто случаются землетрясения. Иркутяне в среднем трижды в год ощущают подземные толчки, а в 1959 году отмечалось целых десять землетрясений. Из-за этого не строят высоких домов. Большинство зданий имеют три, четыре и лишь изредка пять этажей. Возможно, именно это в сочетании с местными особенностями архитектуры и большим количеством старинных домов и придает Иркутску особый неповторимый колорит.

Город расположен по обеим сторонам Ангары при впадении в нее Иркута. История города, как и многих других сибирских городов, начинается с острога, заложенного в 1661 году. Вначале это было небольшое поселение, где собирался ясак с кочевавших поблизости бурят. Выгодное расположение поселения на путях к Байкалу и в Забайкалье способствовало его быстрому росту. Уже через двадцать пять лет Иркутск был превращен в административный центр большого воеводства. В настоящее время он один из крупнейших промышленных, транспортных, научных и культурных центров страны, второй по промышленному потенциалу после Красноярска в Восточной Сибири.

Сделав прощальный круг по городу, выехали на шоссе, ведущее в Ангарск.

Сильно мучили жара и пыль. Справа поблескивали манящая прохладой Ангара и небольшие озера. Не устояв от соблазна, нашли подъезд к одному из озер и бросились в воду. Вода грязная, мутная, дно илистое, но кругом много купающихся. Через пятнадцать минут мы, свежие и бодрые, снова пылили по дороге и вскоре заметили далеко в стороне оживленную автомагистраль. Оказывается, мы по ошибке попали на старую дорогу.

Вдали показался лес и на его фоне огромный нефтеперегонный завод. Здесь перерабатывается башкирская нефть, которая поступает сюда по крупнейшему в Союзе нефтепроводу Туймазы — Иркутск. Есть надежда, что в недалеком будущем на заводе будет перерабатываться и сибирская нефть. В 1962 году на севере от Иркутска, около деревни Марково, при бурении нефтепоисковой скважины неожиданно брызнул фонтан нефти такой силы, что усмирить его было нелегко. Появилась даже опасность, что потоки нефти вольются в Лену и отравят там рыбу. Ученые давно предсказывали наличие нефти в Восточной Сибири, но добраться до нее не удавалось. И вот первый крупный успех — громадный фонтан. Первый, но не последний. Геологи продолжают поиски.

Лес приблизился к дороге, дальше мы ехали по широкому лесному коридору, и вдруг пришлось остановиться: через дорогу переползал трамвай. Откуда он в тайге? Мы много читали об Ангарске, и все-таки это было для нас неожиданностью.

Трамвай катился в сторону вырисовывавшихся на фоне тайги многоэтажных зданий, с противоположной стороны рельсы уходили к дымящим за лесом заводским трубам.

Обогнали трамвай, из открытых окон которого высовывались молодые лица, — по-видимому, это рабочие возвращались со смены. Далеко им приходится ездить. Но здесь все тщательно продумано: промышленные предприятия удалены от жилых домов, чтобы избежать задымленности.

А вот и город. Широкие улицы, строгая и вместе с тем колоритная архитектура, благоустроенные жилища, полное отсутствие пыли, копоти и шума, и везде кусочки нетронутой тайги. Рядом с домами высятся пышные сосны, а ближе к окраине одно- и двухэтажные коттеджи совсем утопают в зелени. Ангарск— образец градостроительства.

Еще в 1946 году на месте города шумела тайга, а теперь в Ангарске живет более двухсот тысяч человек. Бросилось в глаза, что в магазинах, трамваях, на улицах видна только молодежь, пожилые же люди попадаются редко. Нам пояснили, что в Ангарске рабочих в возрасте менее тридцати лет насчитывается около 60 процентов. Город и его труженики молодые, но дела у них солидные. Изделия с маркой Ангарского электромеханического завода можно встретить в Индии и других странах. Здесь выпускается широкий ассортимент химических продуктов, включая минеральные удобрения, идущие на поля Сибири и Целинного края. Завод железобетонных изделий поставляет блоки и панели для всей Иркутской области.

Город идеально чист, но, «на наше счастье», на главной улице нашелся гвоздь и угодил прямо в наш баллон. Пришлось в самом центре Ангарска поднимать машину домкратом и менять колесо. Полчаса пропало, а нам была дорога каждая минута, так как мы намеревались к ночи быть в Черемхове.

Асфальт кончился, снова заклубилась дорожная пыль. Ехали по Московскому тракту, который называют также Сибирским. Все зависит от того, в какую сторону ехать. Если на запад — Московский, а на восток— Сибирский. Расстилалась вокруг плоская равнина, без лесов, в деревнях ни деревца. А ведь в прошлом веке здесь была сплошная тайга и люди с трудом отвоевывали себе пространство для жилья и посевов. Тайга сопротивлялась, наступая на отвоеванные участки. И в сознании людей, вероятно, невольно укоренилась привычка корчевать деревья, а не насаждать их.

В 30 километрах от Ангарска попали в старинный центр добычи соли — город Усолье-Сибирское. Разработки соли здесь начались еще в XVIII веке. Сейчас разведанные запасы соли на Усолье-Булайском месторождении составляют свыше 2 миллиардов тонн. Мощность пластов каменной соли достигает сотен метров. Промышленное значение солевых отложений увеличивается потому, что в соли отмечено присутствие калия, магния, брома; в то же время почти нет ненужных примесей.

Соль добывается Усольским солевакуумным заводом путем предварительного растворения на глубине до 700 метров. На поверхность через скважину поднимается насыщенный рассол, который вываривается. Сейчас разрабатываются проекты значительного увеличения добычи соли и использования ее для химической промышленности. Создается мощный Ангаро-Усольский химический комплекс.

Усолье-Сибирское славится не только своей солью, но и спичками. В цветной металлургии, химической и горной промышленности применяются горные машины с маркой Усольского завода. Действует крупный деревообделочный комбинат, строится домостроительный завод. Будущее Усолья-Сибирского прежде всего связано с развитием химической промышленности. Около города известный курорт.

Город расположен на плоской террасе левобережья Ангары. За рекой виднеется крутой обрывистый берег реки. Там проходит дорога, по которой можно попасть в поселок Бохан — центр одного из шести аймаков Усть-Ордынского Бурятского национального округа. Округ производит более 30 процентов пшеницы, более 45 процентов продукции овощеводства, около 35 процентов молока и мяса Иркутской области и снабжает продуктами Иркутск, Черемхово, Усолье-Сибирское. С давних времен в округе живут буряты. До прихода сюда русских их племена кочевали по степям Приангарья и в верховьях Лены, занимаясь в основном скотоводством и охотой. С приходом русских буряты научились земледелию; появились постоянные бурятские поселения. Недалеко от Бохана, у села Осы, в глубоких кембрийских отложениях, найдены нефть и газ. Но промышленные месторождения нефти пока не обнаружены.

За Усольем населенные пункты встречались довольно часто. Сначала мы побывали в большом селе Мальте, известном в Иркутской области своими живописными местами отдыха на реке Белой. Затем посетили поселок Тайтурку. Это уже почти город, здесь живут рабочие, работающие на лесопильных и деревообделочных предприятиях. Проскочили еще несколько деревень и наконец попали в село Михайловское, которое мы хотели осмотреть более детально. Около села работает угольная шахта, добываются каолины для Ацгарского керамического завода, разрабатывается и обжигается известь, но село знаменито не этим. Оно выросло около железнодорожной станции Половина, которая когда-то лежала точно на полпути между Москвой и Владивостоком. Позже железную дорогу на Дальнем Востоке и у Байкала спрямили, и теперь станция находится ближе к Владивостоку, чем к Москве. Значит, название устарело.

Темнело. Мы всматривались вперед, ожидая увидеть огни Черемхова, а они не появлялись, начали волноваться: туда ли мы едем? Шофер встречной машины нас успокоил: на одной-единственной дороге заблудиться трудно. Уже при свете фар различили у дороги какие-то исполинские холмы, напоминающие пейзаж лунной поверхности. Оказывается, мы попали в район, где раньше добывался уголь и остались нагромождения пустой породы.

Более километра ехали среди хаоса этих нагромождений, и вдруг перед нами в ночной тьме где-то высоко вспыхнули гирлянды красно-желтых огней. Казалось, огни висели в воздухе: впереди, справа, слева. Приблизившись к высокой конусообразной тени, догадались, в чем дело: горели отвалы угольных шахт — явление довольно распространенное в угольных районах. При подземной разработке угля на поверхность поднимают не только уголь, но и пустую породу, которую отправляют в отвал. Отвал чаще всего делают в виде высокой конусообразной горы — террикона. Вместе с породой в террикон попадает немало частиц угля, которые при воздействии атмосферной влаги и воздуха самовозгораются. И горят терриконы. Зрелище великолепное, если бы не дым — удушливый, режущий глаза, растекающийся по огромному пространству, настигающий всех и вся… Каково же жителям шахтерских поселков!

В Черемхово въехали глубокой ночью. На окраинах ни огонька, по сторонам узкой дороги глубокие кюветы; мы чуть не свалились в один из них.

Ранним утром совершили традиционные маршруты по городу. Внешний вид города своеобразен: каменные многоэтажные дома чередуются с деревянными. Трудно понять, где центр, а где окраина. Прямая улица с монументальными домами и зелеными насаждениями вдруг кончилась, перейдя в типичную пригородную уличку с разбросанными домиками, а через километр мы снова оказались на главной улице. Объяснилось все просто: Черемхово состоит из группы шахтерских поселков, протянувшихся по сторонам Транссибирской железнодорожной магистрали на десяток километров. Эти поселки, имевшие свои центры, постепенно слились друг с другом и образовали город, в котором проживает более ста двадцати тысяч жителей.

Промышленная добыча угля была начата здесь в 1898 году и через восемь лет достигла огромной по тем временам величины — 1 миллиона тонн в год. Черемховский бассейн занимал тогда первое место в Сибири. Важную роль в обеспечении топливом железнодорожного транспорта и промышленности восточных районов сыграл бассейн в годы Великой Отечественной войны. Но в настоящее время он утратил первенство. Это произошло не потому, что истощились его запасы — их хватит еще не на один десяток лет. Просто в Сибири были открыты и начали давать уголь более крупные угольные базы. Через одну из них — Канско-Ачинский буроугольный бассейн — нам предстояло проехать.

Черемховские угли залегают в виде мощных пластов (до 10 метров и более) на небольшой глубине. Поэтому, удалив слой пустой породы, обнажают угольный пласт. Затем уголь размельчают и мощным экскаватором грузят прямо на железнодорожные платформы. Работы по вскрытию месторождения, добыче и погрузке механизированы. Потому и уголь обходится недорого.

Совсем недавно главным потребителем черемховского угля были паровозы, но теперь на Транссибирской дороге наступила эра электровозов. Поэтому он используется преимущественно электростанциями. Широкое применение угля для энергетики в сочетании с электроэнергией Иркутской и Братской ГЭС вывели Иркутскую область на первое место в Советском Союзе по обеспеченности топливно-энергетическими ресурсами на душу населения. Здесь на одного жителя приходится в семнадцать раз больше энергетических ресурсов, чем в среднем по СССР.

Вокруг слегка всхолмленная местность. Перелески, расположенные между пшеничными нивами и картофельными полями, предохраняют почву от эрозии и способствуют сохранению влаги. Впереди виднелся обширный лесной массив, зеленый луг и за кустиками блестела вода. Мы нашли подъезд к реке и устроили баню в ее быстрых, холодных водах. Веселая речушка текла в зеленых берегах и называлась Окой. В школе пас. учили, что Ока впадает в Волгу, и вот тебе, оказывается, есть еще одна Ока, сибирская.

Река Ока начинается в горах Восточного Саяна и впадает в Ангару около Братска, ее воды помогают крутить турбины Братской ГЭС. В низовьях Оки создается огромное водохранилище, шириной несколько десятков километров.

Отплыв от берега, мы обнаружили вдалеке паромную переправу. Пока купались, паром сделал рейс, и мы нашли его хозяев мирно дремлющими на солнышке. Уговоры переправить нас побыстрее оказались безуспешными. Надо ждать, когда соберется еще несколько машин.

— Спеши не спеши, а в Зиме все равно вам неделю загорать придется, — успокоили они, — дальше ящур.

— Что-о-о? — воскликнули мы. — Неделю?! В Зиме? Да если бы целое стадо ихтиозавров вместе с археоптериксами стало на нашем пути, и то мы не остановились бы. А здесь какой-то ящур. И кстати, что такое ящур?

Паромщики толком ничего объяснить не могли. Впереди, где-то за городом Зимой, ящуром болеют коровы, там и начинается зона карантина, через которую проезда нет.

— Болезнь рогатого скота? Но мы же не коровы и автомобиль наш не рогатый скот! Это к нам не относится! — успокаивали мы себя.

Паромщики вяло кивнули головами в знак согласия с нашими доводами, но сказали, что заразу можно перенести на колесах машины… Вскоре появились сразу две машины и паром отчалил.

Ехали с мрачным настроением. Что же делать, если это правда? Неужели не удастся проскочить? Вот город Зима-центр лесообрабатывающей промышленности. Но нам было не до осмотра города: мы с тревогой ожидали, что нас остановят. Пытались расспросить о дальнейшем пути, но никто ничего определенного не знал. Кто-то неуверенно предупредил, что карантин начинается в Куйтуне. Решили ехать во всеоружии, установив на крыле голубой флажок и вывесив на крыше плакат: «Автопробег Якутск — Москва».

Наконец Куйтун. На улице не видно объявлений и заграждений. Обрадовались: путь свободен и дальше. Но в нескольких километрах от поселка, у переезда через железную дорогу, наткнулись на опущенный шлагбаум с лаконичной надписью: «Проезд закрыт».

У переезда, как положено, будка, а в ней старик сторож. Все убеждения и просьбы пропустить нас оказались безуспешными. Старик непреклонен. Ему приказано никого не пропускать, и точка. Постепенно он смягчился и рассказал, что проезд закрыт давно, но начальство «через границу» ездит, для него существуют специальные пропуска. Если он даже нас и пропустит, то все равно без пропуска мы дальше не проедем, так как там еще штук шесть таких шлагбаумов, где нас обязательно задержат, а сторожу влетит. Другой же дороги нет.

Отправились к куйтунским властям. Трудность положения усугубилась еще тем, что было воскресенье. В дежурной комнате милиции шло сражение в «козла». Никто не хотел нас выслушать. Наконец объявили, что, пока не снимут карантин, не пустят. «А когда снимут карантин?» — «Возможно, через неделю, а может быть, и через две. Езжайте в Зиму и грузитесь на железнодорожную платформу», — посоветовали нам.

Такое предложение нас явно не устраивало. Через два дня во что бы то ни стало мы должны быть в Красноярске. Там встретим жену Кирилла Лену с сынишкой Валей, которые прилетят из Якутска самолетом. Опять иметь дело с железной дорогой не хотелось. Рискнули попытать счастья в Куйтуне.

Решили разыскать райисполком и попробовать там раздобыть пропуск. Старушка сторожиха после долгих уговоров сжалилась, куда-то позвонила, и вскоре пришел сам председатель райисполкома Иван Степанович Волочжин. Рассказали ему о наших планах, о Москве. Иван Степанович сказал, что с ящуром фактически давно покончено. Несколько случаев заболевания коров отмечено более месяца назад. Врачи энергично приняли меры против распространения этой заразной болезни, и с тех пор заболеваний не было. Карантин пора бы снять, но врачи — народ дотошный, все оттягивают этот момент для большей гарантии. Иван Степанович выписал нам пропуск, но предупредил, что автомашине придется пройти санобработку: ее обрызгают особой жидкостью, от которой краска, возможно, немного слезет… Такая перспектива нас огорчила, но скрепя сердце пришлое, согласиться.

Другая неприятность заключалась в том, что пропуск был действителен лишь в Куйтунском районе, а карантин распространялся также на часть Тулунского. По нашей просьбе Волочжин позвонил в Тулун, но там начальства не оказалось — воскресенье. Больше он нам ничем помочь не мог, попрощался и пожелал удачи. Мы с благодарностью пожали руку этому простому и душевному человеку. И вот мы снова у шлагбаума. Лил дождь. Старик забился в будку. Показали ему пропуск. Он вертел его так и сяк, не веря, и стал звонить в Куй-тун. Долго он, бецный, дул и кричал в трубку и наконец махнул рукой — езжайте.

Пропуск оказал положенное действие, и мы беспрепятственно миновали еще несколько заградительных пунктов. Колеса и низ машины у шлагбаумов облили какой-то едкой жидкостью, однако дождь сразу же ее смыл и краска уцелела. Но за пределами Куйтунского района нас остановили. Начались мытарства: пропуск недействителен, местного начальства нет, в районный центр не дозвонишься. Пришлось действовать по-партизански. Выпросили разрешение проехать вперед километра на два до ближайшей дезинфекционной станции, чтобы еще раз побрызгать машину и там ожидать приезда начальства. Но нетерпение победило, и мы устремились вперед. Следующий шлагбаум преодолели по старому пропуску, еще два подняли сами, пользуясь тем, что сторожа, спасаясь от дождя, отсиживались в будках или палатках.

Самым страшным представлялся нам контроль у последнего шлагбаума перед въездом в Тулуп, где кончалась зона карантина и поэтому должны были особенно строго проверять проезжающих. Содрогаясь, мы думали, что почти наверняка придется сидеть до завтрашнего дня в ожидании расплаты за самовольство. Неожиданно на холме за лесочком мелькнул церковный купол и за поворотом дороги открылись мост через реку, а на противоположном берегу окраина какого-то города. Неужели Тулун? Вот у моста нас и остановят! Но нет. Никаких шлагбаумов! Ура! Значит, последний шлагбаум, который мы самовольно подняли под прикрытием сильного дождя, и был последним, пугающим рубежом.

В город въехали с песней. Препятствие, грозившее потерей нескольких дней, было преодолено за считанные часы.

Тулун расположен в своеобразном мешке, образованном руслом реки Ии. Это объясняет название города: Тулун — по-бурятски мешок. Город вырос у пересечения реки Ии с железной дорогой для обслуживания железнодорожного транспорта и обработки древесины. По реке сплавляется лес, заготовляемый в предгорьях Восточного Саяна. В Тулуне часть древесины перерабатывается на лесопильном и гидролизном заводах, частично перегружается на железнодорожный транспорт.

В 10 километрах от Тулуна разведано Азейское угольное месторождение с запасами 770 миллионов тонн и начата его разработка. Высокое качество угля и небольшая мощность покрывающих пород создают очень благоприятные условия для открытых разработок. Годовая производительность Азейского разреза № 1 определена в 6 миллионов тонн. Углем будет питаться большая тепловая электростанция.

Из Тулуна есть дорога в Братск. Когда-то по ней осуществлялась связь среднего Приангарья с железнодорожной магистралью. После проведения железной дороги Тайшет — Лена значение автодороги уменьшилось, и теперь она служит главным образом для связи молодого растущего города Братска с сельскохозяйственными районами. Так как многие участки старой дороги затоплены Братским водохранилищем, тракт Тулун — Братск пришлось на значительной части проложить на новом месте.

Одним из возможных вариантов нашего путешествия из Якутска был путь вверх по Лене на барже до Осетрова и далее через Братск в Тулун. Этот путь намного короче проделанного нами, но мы довольны, что отказались от него. Выбрав сокращенный вариант путешествия, мы были бы лишены возможности ознакомиться с АЯМом, проехать через Забайкалье, побывать на Байкале.

Около Тулуна — большие сельскохозяйственные угодья. Пахотные массивы располагаются лентами по пологим склонам долин и почти все обрамлены лесом. На нашем пути встречалось много полей, засеянных пшеницей и другими зерновыми культурами, и обширных лугов, где паслись стада коров. Тулунский район — основной поставщик мясо-молочных продуктов, зерна и овощей для Братского промышленного комплекса.

Из Тулуна Московский тракт ведет в Нижнеудинск. Мы ехали вдоль полосы Иркутско-Балаганской лесостепи. Несколько веков назад здесь была тайга. Поселенцы, начавшие обживать этот край после прокладки в XVIII веке сухопутной дороги от Томска до Иркутска, начали усиленно раскорчевывать тайгу и распахивать землю. Лес отступил, и возник лесостепной ландшафт, где массивы леса чередуются с обширными степными участками. Ширина полосы Балаганской лесостепи небольшая, всего несколько десятков километров. С южной стороны она переходит в предгорья Восточного Саяна, а к северу сливается со сплошными массивами тайги.

Нижнеудинск мы увидели при свете автомобильных фар. Город старинный, основанный еще в 1668 году, но развивается пока медленно. В гостинице свободных мест не нашлось, мы отправились к берегу протекающей через город быстрой реки Уды, где и облюбовали себе место для отдыха.

Следующим пунктом нашего маршрута был небольшой городок Тайшет — самый западный город Иркутской области. Его иногда называют также воротами Якутии, так как основная часть грузов для республики поступает по железной дороге Тайшет — Лена к пристани Осетрово. Город молодой, возник он на рубеже нашего века во время строительства железной дороги. Застройка города пестрая. Много деревянных домов с большими приусадебными участками и огородами, среди которых возвышаются большие здания. В самом городе крупных промышленных предприятий, кроме комплекса зданий и сооружений железнодорожного узла, не видно. Железная дорога пересекает город по диагонали к сетке кварталов и несколько нарушает четкость ансамбля улиц. Предприятия размещаются в окружающих город поселках — Бирюсинский гидролизный завод, крупный деревообрабатывающий комбинат в поселке Суетиха, завод железобетонных изделий.

Последние годы население города и сам город быстро растут. Тайшет становится одним из ведущих центров Братско-Тайшетского промышленного комплекса. Широкие транспортные связи создают благоприятные условия для развития здесь черной металлургии. Железные дороги связывают Тайшет с районами сырья и потребления металла. По магистрали Тайшет — Лена сюда может поступать руда Коршуновского и других месторождений Ангаро-Илимского железорудного бассейна. Новая линия Тайшет — Абакан и основная Транссибирская магистраль соединяют Тайшет с угольными бассейнами Иркутской и Кемеровской областей и Красноярского края.

Настало время очередного профилактического осмотра машины. В стороне от дороги заметили живописный пруд и вскоре расположились на его берегу. Смазали шарниры, проверили соединения и принялись менять карбюратор. Еще в Улан-Удэ мы купили карбюратор новой конструкции, надеясь, что он заставит бегать нашего салатного друга немного быстрее.

Пока возились с машиной, впервые испили полную чашу мук от беспрестанных укусов насекомых. Чего здесь только не было! Комары всех сортов и видов, слепни различных размеров — от огромных мохнатых, как майские жуки, до маленьких желтеньких мушек, какие-то очень кусачие мухи и т. д. Несмотря на палящее солнце, они работали «не покладая рук». Можно было подумать, что где-то у них спрятаны цистерны, в которые они на зиму сливают тонны крови, выкачиваемой из людей и животных. Не могут же они такое количество сразу переваривать! Мы, конечно, и раньше их чувствовали, но не в такой степени, так как всегда были в одежде и останавливались преимущественно в городах и селениях. Поэтому мы практически так и не пользовались противокомариными средствами — диметилфталатом и «тайгой». Постепенно наше внимание к склянкам с диметилфталатом притупилось, и они скоро были раздавлены в багажнике тяжелыми вещами. Но все же как-то, занимаясь мойкой и смазкой машины по пояс голыми, мы намазались диметилфталатом. Но к нашему удивлению, вся эта мошкара по-прежнему садилась на нас и занималась черным делом. Может быть, потом, напившись крови, она умирала?

Досаждая укусами, мошкара непрерывно «разговаривает» между собой. В ушах не утихает постоянный гул. Ученые ГДР обнаружили, что комары поддерживают между собой связь с помощью, правда, не звуковых, а электромагнитных волн миллиметрового диапазона. При этом у каждого вида мошкары строго ограничена длина волны. Так, горные комары «разговаривают» на волнах длиной 14–17 миллиметров. Болотные и полевые комары пользуются для связи диапазоном волн длиной 13–14 миллиметров. Однако дальность действия комариных радиостанций невелика — всего около 15 метров. Как они устроены и работают, пока не изучено. Однако радисты записали несколько программ комариного «радиовещания». Обнаружилось, что сигналы самцов отличаются от сигналов самок, а «урчание» во время «еды» — от «храпа» во время сна… Так что можно надеяться на постройку в скором времени антикомариных радиостанций, которые будут, вещая комариными голосами, заманивать их в определенные помещения и умерщвлять…

А пока кровососущие насекомые — настоящий бич Сибири. Подсчитано, что на таежных новостройках из-за гнуса производительность труда рабочих снижается на 25 процентов. Они буквально наводняют тайгу и беспокоят людей с самого раннего утра до поздней ночи. Назойливость этих тварей доводит порой до безумия даже крупных лесных зверей — медведей и оленей. Животные в отчаянии трутся о деревья или мчатся по лесу в поисках убежища.

Переправились на пароме через Бирюсу. Невысокие заросшие берега и склонившиеся деревья, в воде отражаются облака, весь пейзаж выписан нежными тонами без резких контрастов. Невольно в памяти всплыли слова популярной песенки: «Там, где речка, речка Бирюса, ломая лед, шумит, поет на голоса, там ждет меня тревожная, таежная краса».

В верховьях Бирюсы добывается золото, ведутся крупные лесозаготовки, бурные воды реки подхватывают огромные стволы деревьев и мчат их к прожорливой пасти Бирюсинского лесокомбината, а здесь Бирюса мерно катит волны, будто дремлет после тяжелой работы. За Бирюсой пришлось преодолеть около 100 километров плохой дороги. Мы без карты безошибочно определили, что где-то здесь проходит граница Иркутской области и Красноярского края. По своему опыту мы уже знали, что на стыке областей дорог или совсем нет, или они в скверном состоянии. Видимо, руководители дорожных управлений смежных областей не могут договориться, кто же обязан ремонтировать дорогу на границе.

Измученные преодолением полосы препятствий добрались до Канска — центра текстильной промышленности Восточной Сибири. Удобного места для отдыха не нашли, двора около гостиницы не оказалось, а спать в машине на оживленной улице неудобно. Кто-то посоветовал нам отправиться на пожарную станцию. Предложение было неожиданным и своеобразным, мы решили последовать совету.

Начальник пожарной станции оказался в своем кабинете. Высокий, подтянутый седеющий человек в форменной одежде со значком заслуженного чекиста окинул нас острым взглядом, на мгновение заколебался, но потом решительно приказал впустить «москвич» на территорию станции. Однако, когда мы въехали на просторный двор, он с каким-то строгим гражданином подошел к нам и попросил предъявить документы. Просмотрев их, разочарованно пожал плечами и молча удалился. Дежурные пожарники оказались более приветливыми, и ночь мы провели без тревог. «Давно уже не было приличных пожаров», — шутили пожарники.

Из Канска выехали пораньше, чтобы успеть в Красноярск к прилету якутского самолета. Вокруг снова лесостепь. Лесов мало, на буграх растут полынь да ковыль, кое-где березки, а в низинах разнотравные луга и кустарники.

Населенные пункты редки, мы проскакивали мимо них, не успев Даже узнать названия. Остановились лишь на развилке дорог к поселку Бородино и железнодорожной станции Ирша. Вспомнили, что вблизи них строится крупнейший в Советском Союзе Ирша-Бородинский угольный разрез. Угольные пласты мощностью до 55 метров залегают близко от поверхности. Это создает идеальные условия для открытой добычи. Производительность труда на этом разрезе уже сейчас самая высокая в стране — свыше 500 тонн в месяц на одного рабочего. Предполагается, что разрез будет давать до 42 миллионов тонн в год при себестоимости 27 копеек за тонну. Для сопоставления можно указать, что перед Великой Октябрьской революцией добыча угля по всей России составляла 29,2 миллиона тонн (1913 г.), а себестоимость угля в таком передовом крупном угольном бассейне, как Кузбасс, в среднем сейчас превышает 3 рубля за тонну.

Местность стала менее пересеченной, лес у дороги исчез. Пошла бескрайняя, заросшая травой и бурьяном степь. Горизонт был застлан белесой дымкой, в которой растворились очертания холмов. Впереди блеснула светлая полоска — Енисей. Значит, скоро Красноярск. Остановились на вершине холма, напрягли зрение и только тогда заметили, что в облаке пыли и дыма вырисовываются очертания крупного промышленного города с многочисленными заводскими трубами.

Красноярск — центр огромного края, простирающегося до берегов Северного Ледовитого океана.

За годы Советской власти Красноярск из маленького грязного городка превратился в крупный благоустроенный город, один из промышленных и культурных центров Сибири, в котором проживает более пятисот тысяч жителей. Он стал важным транспортным узлом, где пересекаются водные, железнодорожные и воздушные пути. В городе насчитывается более сотни фабрик и заводов — машиностроительных, металлообрабатывающих, сельскохозяйственного машиностроения, строительной, химической, легкой и пищевой промышленности. Строится крупный алюминиевый завод.

Первоначально мы попали в новую промышленную часть города, выросшую в послевоенные годы на правом берегу Енисея. В старую левобережную часть переправились по многопролетному мосту. Издали фермы моста казались ажурной кружевной вязью, и только на самом мосту мы ощутили массивность и мощь железобетонных арок.

Разыскали главный почтамт, где должна была лежать телеграмма от Лены с указанием номера рейса и времени прибытия ее в Красноярск. У входа неожиданно встретили Лену. Она, оказывается, прилетела с Валей два часа назад и беспокоилась, что мы их не встретили и не дали знать о своей задержке. Нам оправдываться было нечем, задержка произошла по вине Кирилла, вздумавшего перед въездом в город устроить очередную смазку и мытье машины. Инцидент кое-как сгладили шутками.

— Теперь у нас трое водителей и маленький помощник, — рассудил Георгий. — Но третий водитель — женщина! У моряков это дурная примета: женщина на корабле приносит несчастье. А наш автомобиль для нас что корабль для моряка. Самый тяжелый, малообжитой участок пути мы проехали без единой аварии и без поломок. Что же ждет нас впереди?

И вот началось… Приехали в аэропорт за вещами наших попутчиков, и взору предстали два огромных чемодана и куча всевозможных сумок и сумочек. Куда же все это девать? У нас и так заднее сиденье было забито, теперь его пришлось освобождать. Долго примеряли, раскладывали и укрепляли грузы, потом развязывали и начинали сначала. Наконец с горем пополам уложили пожитки главным образом на верхний багажник. Образовалась египетская пирамида, чуть ли не превышающая по высоте «москвич». Внутри машины также стало тесновато.

— Быть в Красноярске и не увидеть знаменитые Столбы — преступление, — решили мы, с трудом втискиваясь в машину.

Заповедник Столбы расположен в 8 километрах от города, на крайних отрогах Восточного Саяна. Это уникальный уголок восточносибирской тайги, в котором природа сгруппировала грандиозные скалы — столбы из гранитов и розовато-бурых сиенитов. Под действием многовековой разрушительной работы воды и ветра они приобрели причудливые формы. Поднимаясь на 40–90 метров над окружающим плоскогорьем, некоторые столбы достигают абсолютной высоты 600–700 метров.

Проезжей дороги к Столбам нет. Остановились в ущелье, в нескольких километрах от заповедника. Близился вечер, поэтому надо было спешить. Лену с Валей оставили у машины, а сами помчались в темпе спортивной ходьбы.

Вот и ажурные ворота с надписью: «Заповедник Столбы». А где же сами столбы? Нам пояснили, что до первого столба надо идти еще около 5 километров вверх по тропинке. Путь приличный, но шли легко и успокаивали себя тем, что до заката успеем забраться на какой-нибудь «камушек», а обратно спускаться можно и в темноте. Нам казалось, что мы прошли уже больше положенных 5 километров. Но столбов все не было. Указатели отсутствовали, лишь через каждые несколько десятков метров встречались коллекции запрещающих объявлений: нельзя жечь костры, рубить деревья, пить спиртные напитки, ловить рыбу, бросать мусор и т. д. Тем не менее все чаще попадались следы человека: остатки костров, памятные надписи на деревьях и камнях, консервные банки, бутылки, бумага.

Вот наконец и первый столб — огромный гладкий камень, вздымающийся ввысь среди могучих деревьев, и мы сразу были вознаграждены за муки: в вышине на фоне голубого неба ползли фигурки альпинистов, связанных веревкой. Семь девушек под руководством инструктора тянули за один конец веревки, а на другом конце висела восьмая. Они пыжились, хохотали, но вытащить девушку не спешили. Увидев нас, закричали:

— Дяденьки, идите сюда, помогите нам!

— А что нам за это будет? — в тон отвечали им.

— Нас увидите! — смеялись они.

Мы сделали попытку рвануться вперед, но тут же сообразили, что забраться на этот столб нам не под силу. Поэтому ограничились устным подбадриванием девушек.

За первым столбом виднелся второй, еще более грозный. К нашему счастью, третий столб оказался более доступным, и мы, немного «попотев», взобрались на его вершину. Вид изумительный. Лес, как густая трава у наших ног, расстилался до самого горизонта. Вдали были видны холмы, а в стороне величественно возвышались освещенные лучами заходящего солнца другие каменные исполины, похожие на замершие перед прыжком чудовища.

Налюбовавшись зрелищем, отправились бегом обратно. Но не тут-то было: идти вниз оказалось не легче, чем подниматься, тем более что быстро темнело, и последнюю часть пути до машины пришлось добираться буквально на ощупь.

Утром осмотрели Красноярск. Бросилось в глаза, что он расположен на равнине и со всех сторон окружен горами. Широкие, длинные улицы кажутся совершенно ровными, без подъемов и спусков, но в конце улицы, любой улицы, в какую бы сторону ни смотреть, всегда видна гора или возвышенность. Город разрезан Енисеем. В русле реки несколько островов. Самый большой в том месте, где проходит мост, который делится островом фактически на два самостоятельных моста.

Поехали на остров. Зеленая трава, тенистые деревья и естественные пляжы. Недаром называют его островом Отдыха. Купание и отдых совместили с осмотром автомашины. Что-то начал сильно вибрировать передний мост, при быстрой езде впечатление такое, что вот-вот он развалится. Полезли под машину, но никаких повреждений не обнаружили. Вроде все цело, гайки на месте. Решили, что, вероятно, происходит естественный процесс разбалтывания шаровых соединений рулевых тяг, а запасных, к сожалению, у нас нет. В авторемонтных мастерских повреждений также не обнаружили. Подтянули основные соединения, вибрация уменьшилась, но надолго ли? Ведь проехали только половину пути.

Взяли курс на Ачинск с тайной надеждой на следующий день добраться до Томска. Дорога грунтовая, сухая и ровная, на обочинах высокая трава. Несмотря на удвоившуюся нагрузку, машина бежала со скоростью 60–70 километров в час.

Пересекая в одном месте Сибирскую железнодорожную магистраль, увидели издалека черные точки над рельсами. Казалось, что на проводах сидят огромные птицы. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это электромонтажники. Они с непостижимой ловкостью и бесстрашием ползали по проводам высоко над путями и проверяли подвески контактного провода. В 1960 году была завершена электрификация Транссибирской магистрали от Москвы до Иркутска. Еще раньше была электрифицирована линия Иркутск — Слюдянка, построенная взамен участка Иркутск — Байкал, затопленного водохранилищем Иркутской ГЭС. Таким образом, теперь путь от Москвы до самого Байкала длиной более 5 тысяч километров электрифицирован!

Ачинск встретил нас огоньками строящегося глиноземного завода и уютной гостиницей. Вблизи Ачинска алюминиевого сырья нет, но зато возвышаются известняковые горы, а известняк — необходимая добавка при производстве глинозема из нефелиновых сиенитов. Сиениты привезут издалека, из Кемеровской области, где в отрогах Кузнецкого Алатау на месторождении Кия-Шалтырь строится карьер. Металлический алюминий будет выплавляться в Красноярске.

От Ачинска до Боготола дорога сносная, но дальше она испорчена. Мы восприняли это как должное — все-таки граница Красноярского края и Кемеровской области. Доползли до поселка Итата. Он неприметный, этот поселок, но в воображении рисуется его величие: скоро здесь выстроят самый крупный угольный разрез Канско-Ачинского бассейна и, пожалуй, Сибири — на целых 60 миллионов тонн угля в год!

Углубились в Кемеровскую область. Пора бы выехать на хорошую дорогу. Но нет! Дорога с каждым километром все хуже — колдобины, рытвины, лужи. Впервые за всю дорогу взялись за лопату и буксирный трос. Оказывается, накануне прошел дождь, самый заурядный, безобидный и даже приятный для пешехода. Если бы он побрызгал по щебеночно-песочному покрытию, даже хорошо: прибил бы пыль. Но глинистый и солончаковый грунт дождь превратил в месиво.

Периодически мы буксовали и вконец потеряли всякую надежду быть в тот день в Томске. Нас несколько раз вытаскивали из грязи на буксире. На некоторых участках грузовики даже предупредительно сопровождали нас: застрянем, а они тут как тут — пожалуйста, вытаскивают.

Перед Мариинском путь преградила река Кия. Мост через нее только строился, хотя ледоход три месяца как прошел. Мост сезонный. Он нужен осенью, после сбора урожая, поэтому строили его не торопясь. А пока нам предлагалось переправляться на пароме.

Целыми днями простаивают здесь любопытные, наблюдая за погрузкой на паром. Наиболее интересны в этом процессе два этапа. На первом преодолевается водная полоса глубиной более полуметра перед въездом на паром. На втором — колеса автомобилей, телег и ноги лошадей проваливаются между редкими, скользкими и неукрепленными бревнами настила при въезде.

Даже могучим грузовикам не всегда удавалось преодолеть оба препятствия сразу. Как шарики в китайском биллиарде, машины и лошади застревали или в одной или в другой лузе. Мы даже и представить себе не могли, как погрузимся на паром. И единственная подготовка наша состояла в зарядке фотоаппаратов. Сначала за руль сел Кирилл, машина взяла разгон, но через несколько секунд остановилась, окруженная со всех сторон водой, упершись передними колесами в высокие бревна настила. Выйти из машины Кирилл не смог: если открыть дверку вода тотчас залила бы сиденья. Поэтому Кирилл сидел, а машину толкали назад. Наконец вытащили ее на берег, и за руль села Лена. Снова рывок, бросок и тот же результат. Георгий носился с фотоаппаратом. Кирилл почти по пояс в воде ворочал бревна настила, подкладывал доски и чуть не попал под колеса автомобиля, ведомого его женой… Лишь минут через сорок нам наконец удалось заехать на паром с помощью шоферов и грузовика, подтягивавших нашу машину тросом.

На другом берегу реки город Мариинск. Перед нашими глазами появилась вывеска с желтыми, похожими на кренделя буквами, написанная, казалось, лет сто тому назад: «Ресторан Кия». Ни пройти, ни проехать мимо мы не могли и вскоре уже сидели за столиком и, в ожидании натуральных кренделей, обсуждали дневные злоключения.

— Ну что я говорил, — прошипел Георгий, мрачно взглянув на Лену. — Приметы сбываются! Женщина на борту приносит несчастье. Сегодня мы чуть не погибли, а что будет завтра?

Лена невозмутимо изучала меню, а потом молвила ледяным тоном:

— Во-первых, не «мы» чуть не погибли, а Кирилл… а во-вторых, если бы я не ввела машину на паром, ты сейчас бы носился по берегу, а не сидел здесь.

И действительно, пророческие вещания Георгия сбылись. Судьба готовила новое испытание. Километрах в пятидесяти от Мариинска раздался отчаянный крик Лены: она забыла сумочку со всеми документами и всеми нашими деньгами в ресторане.

Возвращаясь в Мариинск, перемывали все косточки Лены. Попутно перебрали в памяти всех наших соседей по ресторану. Слушали периодические всхлипывания Лены, совершенно уверенной, что сумочки не найти. А за окнами смеркалось, день погас, и стало ясно, что дальше Мариинска нам сегодня не уехать… В довершение бед перед городом лопнул баллон, а запасное колесо, как на грех, оказалось не в порядке.

Наконец баллон смонтирован, установлен, и едва мы показались на улицах Мариинска, как из встречного грузовика нам подали знаки руками и замигали фарами. Остановились. К нам приблизился молодой человек в брезентовом плаще и сообщил, что он нашел сумочку на окне и отдал официантке. Мы горячо поблагодарили его и на максимальной скорости помчались к ресторану.

На одной из улиц Мариинска раздалась знакомая милицейская трель. Георгий уничтожающе посмотрел на Лену, она отвернулась, делая вид, что ничто ее не касается. К машине подошел милиционер.

— Здравствуйте, — сказал он, приложив руку к козырьку, — это вы забыли сумочку в ресторане?

От неожиданности мы потеряли дар речи, а милиционер тем временем подробно объяснил, как проехать к отделению милиции, куда сумочка была передана официанткой после закрытия ресторана.

Пока добрались до отделения, нас дважды останавливали работники милиции и любезно справлялись, знаем ли мы, что наша сумочка в милиции… Вот вам честность и культура маленького города!

Когда сумочка была у нас и мы ехали в местную гостиницу ночевать, наступила очередь Лены злорадничать:

— Благодарите меня (не случай, не бога, а ее!), что я еду с вами. Сейчас валялись бы где-нибудь в канаве или вязли в грязи, а теперь будете спать, как люди…

В гостинице повстречали двух шоферов, только что приехавших из Тюменева и Бирикюля, куда нам предстояло двигаться. Они похоронили в нас всякую надежду на возможность быстро пробиться в Томск. По их словам, у Бирикюля прошел дождь и теперь там нашему автомобилю придется туго.

Убедились в их правоте на следующий день. Километров сорок — пятьдесят до Тюменева ехали хорошо. По сторонам высились березы, осины, реже сосны, но мы мало обращали на них внимания. Приходилось следить за дорогой. Вначале скользили и буксовали в неглубоких колеях. Постепенно колеи углублялись, в низинах появились глубокие и широкие лужи. Некоторые из луж удавалось взять с разгона или объехать по травянистой целине в стороне от основной дороги. Там же шли и грузовики. Вероятно, в дождь по дороге вообще никто не ездит. Зная, сколько времени и сил приходится затрачивать на вытаскивание машины из грязи, двигались весьма осторожно, проделывая фактически тройной путь. Сначала кто-нибудь пешком шел вперед и намечал трассу движения — по левой или правой стороне от дороги. Затем он же возвращался к машине, садился за руль и ехал по намеченной трассе, а другой толкал машину в тяжелых местах или просто шагал впереди, чтобы водитель не ошибся и не свернул чуть в сторону. Десять сантиметров неточности порой оказывались роковыми: машина вязла. Даже такая осторожность мало помогала, встречались места, где без буксира было нечего делать. Тогда ждали грузовую машину.

Лена забилась в угол машины и помалкивала. Георгий бросал на нее косые взгляды, и она, не ожидая его слов, начала активно обороняться:

— Ведь не думаешь же ты, что из-за меня и дождь?

— Вот именно, думаю…

— Фу, какая глупость!

— Ничего не глупость, а опыт поколений. Теперь до Томска нам не добраться…

Вот наконец долгожданный Бирикюль… У въезда в деревню вышли из машины и с грустью осмотрелись. Впереди между двумя рядами серых домиков лежала широченная, черная, вся в рытвинах и поразительно глубоких колеях полоса земли. По ней, как мухи на клейкой бумаге, жужжали грузовики… У домиков на лавочках сидели жители, с интересом наблюдая за машинами.

Мы долго раздумывали, потом, как всегда, отправились на разведку. Единственным путем для нас оказался тот, что шел около домиков, — по обочине. Там было очень узко: проезд загораживали дрова, бревна, попадались лужи, но не было колеи и скользкой грязи. Там росла веселенькая зеленая травка.

Долго готовили дорогу: перекладывали бревна, промеряли глубину луж и решились наконец двигаться, ш— представьте себе — проехали! Всю страшную деревню до моста. Но к мосту подъезд общий и другого пути нет. Тут нас выручили ребятишки. Ватага деревенских мальчишек облепила машину и повисла на ней, как гроздья винограда, — всем хотелось покататься. Но когда поняли, что надо помочь, дружно навалились и дотащили до самого мостика…

Впереди село Калаон. Ползли к нему в сопровождении свиты грузовиков, периодически нас вытаскивавших. Грузовики шли за вещами дорожного мастера, который переходил с этого участка на другой. Но до самого Калаона мастер, ехавший на одном из трех грузовиков, скрывался от нашего взора: видно, стыдно было за дорогу.

В Калаон въехали под вечер на буксире. Грузовик бросил нас среди улицы и повез мастера домой. Накрапывал дождик. Около нас остановилась «волга» с цепями на колесах. Ее хозяин — черемховский шахтер — спешил в Мариинск. Он был доволен собой и своей машиной, говорил, что она идет, как трактор, — без буксовки и без буксиров. Георгий немедля предложил трогаться, хотя его душу скребли сомнения: без буксира не управиться.

Послали делегата к дому мастера уговаривать шоферов добуксировать нас за приличную сумму до переправы через реку Яю. После долгих переговоров один из шоферов согласился и надел на колеса грузовика металлические цепи.

Между тем дождь усилился. Укрепив буксирный трос, в сумерках покинули Калаон. Вскоре трос лопнул, а потом отлетел один из крюков.

Машину швыряло из стороны в сторону. Руля она совершенно не слушалась. Дорога была, как будто смазана маслом, а кроме того, встречались препятствия — кучи дерна. «Москвич» преодолевал их с трудом.

За 12 километров до переправы в деревеньке под названием Половинка (почему она так называется, не знали — видимо, половина пути от Мариинска до Томска) уже в полной темноте прочно увязли в глубочайшей колее. Грузовик поднатужился, но машина села по «горло» в густую вязкую грязь, забившуюся и под крылья, так что тащить ее можно было только волоком. Грузовик ревел, рычал, визжал, дергая «москвич» взад и вперед, пока не оборвался трос, отломался второй крюк, отвалился бампер. Теперь, чтобы укрепить трос на полуосях, надо было вычистить из-под машины грязь, что мы сделать были не в состоянии. Кругом темень и мгла. Сумели лишь подцепить трос за рессору, и нашему буксировщику удалось выдернуть «москвич» из грязи задним ходом и подтащить его поближе к домам на травянистую полянку. Здесь мы расстались с шофером-буксировщиком. Он был зол на нас, что потратил столько времени, а мы злы на него за то, что не доехали до переправы и к тому же порядком покорежили машину.

Около нас собрались жители. Сочувствовали, особенно Кириллу, который ползал около машины.

— Сыночка-то вашего жаль, — сказала бородатому Георгию сердобольная женщина, показывая на Кирилла.

Вскоре любопытные разошлись, остались одни ребятишки. Георгий в сопровождении ребятишек отправился в контору совхоза ночевать. Остальные путешественники решили разместиться в машине.

По дороге Георгий расспросил ребят, где они учатся. Оказалось, что четырехлетка здесь, а семилетка в Калаоне, километров за десять. Туда их возят, обратно чаще топают пешком.

Ребята смело проникли в открытую дверь темного домика, Георгий за ними. Он зажег карманный фонарик. В просторной пустой комнате у окна стояла единственная скамейка, на ней сидел старик в стеганке.

— Здравствуйте!

— Вечер добрый! — ответил приветливо старик.

— Где у вас свет зажигается? — И Георгий скользнул лучиком фонарика по стене, не находя выключателя.

— Электричества пока нет…

Старик предложил переночевать в конторке. Георгий принес раскладушку и с удовольствием растянулся на пей. А старик, сутулясь, сидел у окна.

— А где же вы спите?

— Мне, сторожу, не положено.

— А что сторожите? Стены?

— Везде порядок нужен.

— И так каждый день, всегда по ночам?

— А как же, конечно.

— Сколько ж вам лет?

— Да уж под семьдесят.

— Что ж на пенсию не идете?

— Не дают еще. Я был в колхозе, а в совхозе первый год.

— Надо добиваться и дадут.

— Да, это верно.

Постепенно разговор иссяк, и Георгий заснул. Вскочил он рано, часов в пять. Старик по-прежнему сидел у окна, похожий на нахохлившуюся ночную птицу.

Пока все спали, Георгий пошел искать объезд вокруг деревни, вчера нам говорили о нем. Объезд был, но не для нашей слабенькой и уже порядком израненной машины… Видно было, что большую часть дороги она проползет, но болотце и глубокая канава при въезде на дорогу непреодолимы. Надо искать трактор. Он стоял в одном из дворов. Договорился с трактористом и снова к машине. Кирилл еще потягивался. Георгий сообщил ему радостную весть о согласии тракториста подтащить машину несколько километров, за которыми должна быть хорошая дорога. Но Кирилл молча встал и долго в смятении осматривал автомобиль. Да, вид замызганный, обшарпанный, не тот, что был в Якутске… Наконец он произнес:

— Будем ждать, пока просохнет.

— А когда просохнет? — обозлился Георгий.

— Через несколько часов, — безапелляционно заявил Кирилл.

— Эта жидкая масса подсохнет через несколько часов? Чушь! Ну допустим, она подсохнет, а если опять пойдет дождь?

— Будем ждать…

— Сколько?

— Сколько надо…

Вдали послышалось урчание мотора. Трактор возымел свое действие. Кирилл объявил, что, если Георгий настаивает, он предоставляет ему полную свободу действий.

Буксирный трос укрепили за передний мост: оба крюка вырваны. Между колесами и кузовом сплошная масса грязи, колеса не крутились, трактор тянул машину волоком. Но дорога на глазах улучшалась, и вскоре мы оказались на песчаном пространстве среди леса, без луж, грязи и колеи. И это всего в 2–3 километрах от Половинки! Чудеса! Простились с трактористом, очистили колеса от грязи и своим ходом двинулись к Томску.

Лихо подкатили к речушке Яе. Паром с грузовиком застыл у нашего берега. Одно колесо грузовика продавило доски парома и ушло в воду. Несколько человек, подкладывая бревна и действуя домкратами по методу «в час по чайной ложке», пытались восстановить положение грузовика.

Ситуация явно для чистки, мойки и завтрака. С удовольствием разбили на берегу бивак, выкупались, вымыли машину, позавтракали на лужайке, а грузовик все вытаскивался. Вереница машин на берегу терпеливо ждала…

Но всему бывает конец. Кончилось и наше ожидание. Паром двинулся. Съехали на противоположный крутой берег и с ветерком покатились по ровной, сухой дороге. А позади, всего в 12 километрах, остались утопающая в грязи дорога и Половинка. Странно.

В Томске жил двоюродный брат Кирилла. В его доме нас гостеприимно встретили и пригласили несколько дней отдохнуть, ближе ознакомиться с городом. Вечером мы слушали рассказы об истории Томска, а утром отправились осматривать город.

В нем много старинных зданий, подлинных шедевров искусства. Особое впечатление произвел двухэтажный деревянный дом, в котором жил писатель Вячеслав Шишков. Здание покрыто ажурными деревянными резными украшениями и похоже на драгоценную шкатулку. А в соседнем доме с подобными же украшениями, по преданию, жил прототип героя «Угрюм-реки» Прохора Громова. В Томске нас поразило обилие старых деревянных купеческих домов, массивных, неуклюжих, с высокими заборами.

Длинная улица, скрытая зеленью раскидистых деревьев, вывела нас к Лагерному саду, расположенному на берегу Томи. Уселись на скамейку у края высоченного крутого обрыва. Отсюда прекрасный вид: внизу излучина широченной реки, по которой маленькими точками и черточками скользили пловцы и лодки, далее необъятные лесные просторы. В дымке, за еле видной деревушкой, извивался Московский тракт, по которому нам предстояло держать путь, а в другой стороне, почти у самого горизонта, вырисовываются градирни электростанции.

Недалеко от того холма, на котором мы находились, археологи обнаружили стоянку древнекаменного века и могильники. Здесь были поселения древних людей еще за тысячу лет до нашей эры. Холмистая местность, покрытая хвойными и лиственничными лесами, вблизи от большой речки, изобилующей различными видами рыбы, была издревле удобным местом для поселения.

В XVI веке здесь жили обособленные группы охотников и рыболовов — томские татары. Степные кочевники неоднократно вторгались в бассейн Томи и разоряли татар. Чтобы обезопасить себя от набегов, томские татары слали челобитные московскому царю с просьбой принять их в русское подданство и построить в низовьях Томи русский город. Строительство первой крепости на берегу Томи было закончено 7 октября 1604 года, и эта дата считается днем основания города Томска.

Прокладка в тридцатые годы XVIII века Сибирского тракта способствовала развитию города как крупного торгового и транзитного центра Сибири. В 1888 году в Томске был открыт университет — первое высшее учебное заведение в Сибири, а затем в 1900 году — технологический и в 1902 году учительский институты. Благодаря этому Томск из купеческо-мещанского города превратился в крупный культурный и научный центр Сибири. До последних лет он удерживал славу и звание ее первого научного центра, и лишь создание Сибирского отделения Академии наук в Новосибирске лишило Томск этого почетного звания.

В университете разыскали родственника нашего попутчика-якута, с которым мы познакомились у Майи.

Перед нами стоял высокий, несколько аскетического сложения мужчина, с недоумением рассматривавший нас.

— Вы Николай Самсонов!

— Да, я.

— Вам привет из Якутска, — и мы представились.

Николай преподает в Якутском университете старославянский язык и проводит исследования по истории древнерусского языка. Он приехал в Томский университет перенять опыт своих коллег-славистов, поделиться с ними результатами свой научной работы.

— Нравится вам Томск? — спросили мы.

— Я города по-настоящему еще и не видел, все время в университете, — улыбнулся Николай, — но университет, я вам скажу, замечательный. Профессорско-преподавательский состав оказывает большую помощь нашему Якутскому университету.

И Николай рассказал, как это старое учебное заведение шефствует над молодым Якутским университетом, делится с ним оборудованием, оказывает методическую помощь, готовит преподавательские кадры. Вот и он сам приехал сюда на год на стажировку и для работы над диссертацией.

— А где сейчас ваша жена, не в Томске ли случайно? — поинтересовались мы.

— Приезжала, но уехала отдыхать в Румынию, — ответил Николай.

— Как же вы ее одну отпустили за границу? — пошутили мы.

— Я недавно был в Чехословакии, теперь ее очередь, — сказал он.

— И тоже один?

Николай пояснил, что он ездил туда по приглашению университета в Брно. Там у него коллеги-слависты, с которыми он давно переписывается. А вообще-то это было уже его второе посещение Чехословакии, впервые он побывал там в 1945 году как воин Советской Армии, освобождавшей страну. Николай с восторгом рассказал о неузнаваемо изменившейся за послевоенные годы Чехословакии, о ее достопримечательностях, о том гостеприимстве, с которым его там встретили. Теперь ждет ответного визита чешских коллег в Якутск.

После обеда осмотрели старинные церкви, а их в городе немало. Некоторые из церквей можно причислить к памятникам архитектуры. Моросил слабый дождик. Георгий устремил свой взгляд на золотой купол. Растрепанная Города и отрешенный от окружающего взор сделали его, вероятно, похожим на человека, направившего помыслы к богу. К нему подошел мужчина средних лет с острым взглядом глубоко посаженных маленьких глаз и застывшей на лице улыбкой. Он вежливо поздоровался и стал быстро говорить что-то о боге и вере, приобщение к которым открывает перед человеком скрытые до этого радости и дает покой и умиротворение. Георгий пытался уклониться от разговора, но святоша юлил, явно вызывая на спор.

— А зачем мне покой и умиротворение? — спросил Георгий.

— В этом высшее благо…

— Высшее благо в борьбе со злом… Это сказано н Евангелии.

— Борьба ожесточает и делает человека слепым, зло искореняется другими средствами…

— Наоборот, только в борьбе человек и становится зрячим. А что вы можете увидеть, замкнувшись в себе и боге? Кругом бушует огромный мир с его научными открытиями, полетами в космос и осмысливанием жизни человека… Что вы знаете об этом мире? А вы его частица…

— Но благодать господня просветляет каждого, наступит и мое время, если это суждено, а если нет, то, значит, так и должно быть. А вот вы разве знаете истинную радость покоя, когда душа внемлет богу и все в ней находится в равновесии и гармонии, нет зависти и злобы, корысти и тщеславия, а только устремленные в небо чистые помыслы…

— Какие помыслы могут быть в пустой душе? Ведь небо — это просто воздушная атмосфера вокруг земли, и там нет ничего, кроме молекул азота и кислорода. Помыслы могут рождаться лишь в пылающем сердце и развитом мозге, все силы которых направлены на землю, на людей, на их радости и невзгоды. Какими помыслами живете вы?

— Конечно, я человек малообразованный и мне с вами трудно спорить, но, если бы вы захотели понять мои слова, позволили встретиться с вами, я бы мог познакомить вас с сильными знатоками дела божьего… Они…

— Мы завтра уезжаем, — прервали мы его. С увядшей улыбкой он исчез так же неожиданно, как и появился.

Наступило утро 18 июля. Георгий заволновался и стал торопить с выездом, 1 августа ему надо быть на работе в Москве. Остальные члены экипажа, наоборот, не прочь бы погостить в Томске еще несколько дней.

— Сначала отремонтируем машину, — заявил Кирилл.

Станции обслуживания для частных машин не оказалось. Договорились о ремонте с механиком из автобазы, но он подвел. Полезли под машину сами… Ковырялись, ковырялись, но дело не спорилось.

— Мы сегодня должны выехать из Томска, — кипятился Георгий.

— А как же мы поедем? Вдруг опять увязнем, и не за что зацепить трос. Вот сегодня к вечеру сделают болты, завтра мы установим крюки и… — вяло рассуждал Кирилл.

Георгий на этот раз предпочел не спорить, он удалился, чтобы не поссориться.

— Надо действовать, а не спорить. Где-то должны же быть нужные болты, — бормотал он, вышагивая по улицам.

Георгию повезло. Какое-то внутреннее чутье привело его к воротам большого гаража. Он влетел туда так порывисто, что сторож не решился спросить пропуск. За дверью слышался шум станков. Открыл дверь, вошел, и прямо перед ним, на токарном станке, лежала груда болтов с гайками! Они, правда, чуть тоньше, чем требующиеся, но это уже мелочь. Объяснив положение, он начал просить болты, предлагать деньги. Ему без звука дали нужное количество и отказались от вознаграждения. Через пятнадцать минут он был у автомобиля и молча высыпал горсть болтов перед лежащим под машиной Кириллом. В глазах Кирилла появилось удивление и ни искры радости, а, наоборот, тоска. Он понял, что «битва» за день отъезда проиграна. Правда, он продолжал тянуть время, но это уже кроме лишних часа-двух проволочки ничего не дало.

Заскочили еще раз в Лагерный сад и на прощание сели на скамеечке у обрыва. Солнце светило сквозь разрывы между облаками, и внизу серебрилась Томь.

Переправившись по понтонному мосту через Томь, покатили по совершенно плоской местности на юг вдоль Томи. Плотные облака как будто задумались: пролить свою влагу или нет. Дорога сырая, кое-где с порядочными лужами, но вполне проходимая. Все-таки здорово вот так катиться от одного края России к другому, катиться, невзирая ни на что, всегда вперед и всегда по новым местам! Катиться среди лесов, полей и рек, по свежему воздуху, через древние и новые русские города и всякие хорошие и плохие, богатые и бедные деревни. Катиться и о чем-то думать, что-то неожиданно открывать и радоваться этим открытиям, движению и вообще жизни!

Но чем дальше, тем дорога все хуже. Машины шли навстречу по горло в грязи. Начали беспокоиться, тем более что на карте обозначен город Болотное. Мы знали, что названия на Руси так просто не даются, они всегда связаны с реальностью. А вот и Болотное. Ползли по жидкой грязи с величайшей осторожностью, пока не наткнулись на огромную черную лужу среди улицы. Объездов нет: боковые улочки утопают в грязи. Путь один — вперед. Сначала промерили дно лужи. До ее середины добраться не удалось: залило сапоги. Посовещавшись, решили брать ее на абордаж, с разгона. Дали полный газ и… застряли на самой середине. Уровень воды выше глушителя, двери открыть нельзя: грязная жижа затопит кабину. Между тем собралась толпа. Смотрели, веселились, а кое-кто и ругал дорожников. А мы сидели внутри. И вдруг увидали лошадь. При ней возчик и телега, но это неважно! Есть одна верная, прочная и надежная, никогда не буксующая лошадиная сила! Георгий открыл дверцу автомобиля и заорал: «Эй, лошадь! Сюда, пожалуйста, сюда!..» И в тот же момент раздался визг Лены: лужа через открытую дверку проникла в машину. Георгий захлопнул дверь, но поздно. Наши ноги и все, что лежало на дне машины, оказались в жидкой грязи. Телега остановилась около автомобиля. И здесь Кирилл поразил всех «героическим» поступком. Он снял ботинки, носки, засучил выше колен брюки и вылез через окно прямо в лужу.

Тросом подцепили автомобиль к телеге и через две минуты оказались на сухом месте. Лошадь равнодушно смотрела на нас, а мы были готовы расцеловать ее.

Дальше, хотя и с трудом, пробирались без посторонней помощи. Местами застревали и приходилось подталкивать машину. Иногда в лучах наших фар прямо на дороге появлялись столбики — совы.

Местность становилась все более безлесной и равнинной. Вдоль дороги росла такая высокая трава, что ехали, как в коридоре, и ничего за нею не видели. В полной темноте промелькнул Ояш, и вдруг дорога оборвалась перед изрытой землей, как будто здесь взорвалась бомба. Вскоре мы сообразили, что это трасса Сибирского нефтепровода Туймазы — Ангарск. Строители уложили трубы и ушли, оставив укатывать автомашинами разрушенную дорогу.

Заснули в сидячем положении и сквозь сон чувствуя, как в машину проникает холод. А уже в три часа ночи мы шагали при чуть брезжущем рассвете в поисках объезда через лес по целине. Утром всегда хорошо, какая бы ни была погода. Пели птицы, шумел лес, не слышно и не видно было людей. Мы с удовольствием углубились в лес, размешивая ногами грязь, но возможности для самостоятельного проезда так и не нашли.

Послышался отдаленный рокот автомобильного мотора, и вскоре показался грузовик. Договорились о буксировке. Шофер оказался приветливым и предложил сопровождать нас.

Перед нами Новосибирск — самый большой город Сибири, в нем более миллиона жителей. Этому сибирскому гиганту нет еще и семидесяти лет, еще живы старики, которые помнят времена, когда на месте города шумела тайга.

Весной 1891 года вдоль Оби двигалась изыскательская партия, выбиравшая место для строительства железнодорожного моста. Руководил изысканиями известный русский инженер, писатель и путешественник Н. Г. Гарин-Михайловский. Отряд остановился в селе Кривощекове, там, где после Великой Отечественной войны выросли громадные кварталы левобережной части города. Николай Георгиевич долго исследовал берега Оби вблизи от устья речки Каменки и решил: строить мост только здесь! В своем дневнике он писал:

«На 160-верстном протяжении это единственное место, где оба берега и ложе скалистые. И это самое узкое место разлива…»

В 1893 году был заложен мост через Обь, а в 1897 году его построили. Дата открытия движения по мосту и считается днем рождения Новосибирска. Вначале здесь возник поселок Александровский, превратившийся в 1903 году в город Новониколаевск, с 1925 года ставший Новосибирском. Выгодное географическое положение и удобные транспортные связи обеспечили городу быстрый рост. Новосибирск соединился железными дорогами и водными путями с лесным севером и хлебородным степным югом. Непосредственная связь Новосибирска с Кузбассом была использована в годы пятилеток для превращения города в крупнейший в Сибири центр тяжелого машиностроения. В осенние месяцы 1941 года сюда были эвакуированы многие заводы.

Город как бы опоясан кольцом крупных заводов. Тяжелые станки и гидропрессы, мощные турбо- и гидрогенераторы, металлорежущие станки, сельскохозяйственные машины, электросталеплавильные печи, самоходные буровые установки, строительные машины новосибирских предприятий давно широко известны в нашей стране. Они экспонировались на международных выставках и ярмарках в Брюсселе, Лейпциге, Дамаске, Варшаве, Измире, Нью-Йорке.

Въезд в Новосибирск нас разочаровывал: грязь, пыль, вереницы грузовых машин ползут по узкой улице, застроенной унылыми деревянными домишками. Но через несколько сот метров улицы становятся широкими, зелеными, с многоэтажными зданиями.

Первоначальная наша задача — профилактический ремонт машины. Далее осмотр города и покупка билетов на самолет для Лены и Вали — желания продолжать с нами путь они не изъявили. Мы тоже не настаивали: четверо на небольшой машине, да еще в обнимку с чемоданами— все же тесновато.

Поиски станции обслуживания автомобилей были тщетными. Тогда Кирилл предложил изменить план и разыскать своего однокашника Андрея Лейриха, с которым он учился в институте. Он поможет отремонтировать. Но реализовать эту затею мы не успели. На одной из улиц Лена рванулась из машины. Навстречу шагал наш старый московский знакомый Юрий Номикосов. После окончания Академии нефтяной промышленности он получил направление в Новосибирск и уже считает себя коренным жителем города. Юрий пригласил нас к себе, у него четырехкомнатная квартира в центре города около Красного проспекта, и мы могли в ней жить, сколько нам влезет. С удовольствием воспользовались приглашением.

Лена и Валя остались хозяйничать в новом пристанище, а Номикосов повез нас в авторемонтную мастерскую. Там обещали подыскать автослесарей, которые после своего рабочего дня должны были определить объем требуемого ремонта.

А пока решили погулять по Новосибирску. Осмотр начали с центральной площади. Разнообразие архитектурных стилей несколько нарушает единство ансамбля. С одной стороны приземистое кирпичное здание дореволюционного торгового корпуса стоит рядом с простыми строгими зданиями гостиницы и универмага, в которых отражаются тенденции архитектуры двадцатых годов. С другой стороны пятиэтажный дом монументальной архитектуры с «излишествами» и простые бесцветные дома. Но эта пестрота не вредит площади, а, наоборот, придает ей своеобразное очарование. Особую роль в этом играет здание театра оперы и балета. В глаза бросается прежде всего огромный серебристый купол — некоторого рода знаменитость. Под его сводами танцуют и поют артисты одного из лучших в Союзе театров оперы и балета. Приезжие любуются куполом как архитектурным украшением города, а студенты строительных вузов изучают его как образец первого в строительной практике куполообразного тонкостенного железобетонного перекрытия большого помещения.

Центральную площадь пересекает Красный проспект — главная артерия города. Проспект начинается у реки, вблизи от того места, которое Гарин-Михайловский облюбовал для строительства железнодорожного моста. Участок проспекта от реки до центральной площади самый старый в городе. Здесь сохранилось с десяток дореволюционных зданий купеческого пошиба, которые, как бедные родственники, жмутся к богатым крупным собратьям. В архитектурном ансамбле проспекта заметна еще большая пестрота стилей, чем на центральной площади. На зданиях проспекта отпечаток бурного роста Новосибирска, частой смены архитектурных стилей, стремления «угнаться за модой». Дома с прилаженными не к месту колоннами и башенками, с затейливо выпирающими эркерами и лоджиями, а рядом современная скромная практичная конструкция. Привлекает внимание монументальная архитектура здания облисполкома и расположенного рядом с ним жилого дома, проект которого получил Большую золотую медаль на Всемирной выставке в Париже в 1939 году. За центральной площадью тянется более молодая часть проспекта.

Красный проспект, словно стрела, рассекает город с юга на север: его длина 10 километров. Местные жители уверяют, что ни в одной из столиц мира нет подобного проспекта и сравнить его можно разве только с Елисейскими полями Парижа. Мы в Париже не бывали, поэтому возразить что-либо по этому поводу не смогли.

Наступило время навестить авторемонтные мастерские. Нам показывали огромные трещины в рычагах передней подвески и удивлялись, как это передний мост машины еще не рассыпался. Трещины в нем, вероятно, появились после столкновения с булыжниками на забайкальских дорогах. Ремонтировать машину согласились два молоденьких автослесаря. После совместного ползания под машиной мы убедились, что мастера разбираются в конструкции «москвича» не больше нашего, но берутся отремонтировать машину, если мы дадим им новые рычаги, втулки и… те запчасти, потребность в которых обнаружится при разборке переднего моста. Легко сказать, «если дадите», а где их взять? Сели в машину и, с опаской поглядывая, не развалится ли она на ходу, направились в магазин запчастей, а затем совершили объезды гаражей в поисках рычагов. В магазине и в гаражах их не оказалось, а без рычагов затевать ремонт бесполезно. Отправились за помощью к Андрею Лейриху. Андрей восстановил наш боевой дух, уверив, что рычаги для него не проблема. Он завтра найдет таких мастеров, которые не то что рычаги, но и новый автомобиль сделают.

Весь вечер наслаждались душевными беседами. Андрей — патриот Новосибирска и прочит ему великое будущее вплоть до объявления столицей РСФСР. По его словам, Новосибирск занимает площадь 625 квадратных километров, что значительно превышает площадь Москвы в пределах Окружной железной дороги. Темпы развития промышленности и роста Новосибирска также превышают темпы роста Москвы. Москве более восьмисот лет, Новосибирск по сравнению с ней младенец, но он уже по многим статьям соперничает с Белокаменной.

Андрей гордился строительной индустрией города, и особенно железобетонными изделиями, по которым Новосибирск не имеет соперников. Андрей пригласил нас осмотреть хотя бы один из железобетонных заводов.

На следующий день ремонтную проблему решили сравнительно легко. Опытный механик одной из автобаз, быстро осмотрев машину, заверил, что к четырем часам дня все будет сделано. Вот это Новосибирск! А мы-то было приуныли…

На радостях пересели в машину Андрея и помчались в Академический городок — научный центр Сибирского, отделения Академии наук СССР. Широченная бетонная магистраль через 24 километра от центра Новосибирска привела нас к железнодорожному разъезду Сеятель. Отсюда начинались владения научного городка. Улицы городка проложены прямо в сосновом бору. Среди леса разбросаны здания институтов. Каждое из них чем-то отличается от другого и обособлено. В лесу построено также здание Новосибирского университета.

Четырехэтажные дома, расположенные, казалось бы, в беспорядке, образуют на самом деле стройные микрорайоны. Сверкают витрины магазинов. Между домами сохранены большие деревья. Строители старались без надобности не трогать ни одного деревца. Сооружая здания, они даже ограничивали повороты башенных кранов, чтобы не задевать высоких сосен.

Коттеджи ведущих ученых Сибирского научного центра образуют нечто вроде дачного поселка. Их архитектура нам не понравилась. Старомодные очертания, множество ненужных балкончиков, веранд и террас. К тому же лестницы с первого этажа на второй и ко всем этим балкончикам такие крутые, что не мудрено и ноги поломать.

Академгородок расположен совсем близко от Обского моря, образованного Новосибирской ГЭС. На берегу мы заметили песчаный пляж, на нем загорелые тела. По морю сновали яхты.

Академгородок называют городом Большой науки. Его строительство стало своеобразной школой для сибирских строителей. Во всем, что мы видели, чувствовался дальний прицел и широкий размах. Строят навек. И планировка, и дороги, и здания научных учреждений, и жилые дома — все разумно и устремлено вперед, в завтра.

Проехали под железной дорогой и вскоре оказались на плотине ГЭС. По сравнению с плотиной Иркутской ГЭС Новосибирская выглядит скромно, но вот Обское море действительно напоминает море! Противоположного берега почти не видно. На левом безлесном берегу дымили заводы.

Осмотрели обещанный Андреем завод железобетонных изделий. Огромные цеха, хитроумные машины для натяжки арматуры, гидравлические домкраты-колоссы, вибраторы. На наших глазах формировалась огромная железобетонная плита с круглыми пустотелыми каналами, которая служит потолком для одной комнаты и полом для другой.

Возвратились в Новосибирск. У здания облисполкома бросилось в глаза скопление грузовых автомашин. Андрей, усмехнувшись, объяснил: это «персональные» грузовики. После того как персональные легковые машины у многих руководителей были изъяты, те стали ездить на грузовиках. Действительно, в условиях Сибири директору совхоза, колхоза или загородного завода добраться до города без машины нелегко… А вот по самому городу ездить на грузовике, по нашему мнению, неудобно.

Самолет, которым улетали Лена и Валя, отправлялся в пять вечера. Кирилл пошел их провожать. Георгий же заглянул в авторемонтные мастерские. Конечно, к назначенному времени отремонтировать не сумели. Обнаружились новые дефекты при разборке переднего моста. Там оказалась большая трещина. Пришлось ее заваривать, выпрямлять и приваривать рычаги, делать уплотнительные прокладки для шарнирных соединений. Все эти прокладки не гарантировали длительной работы, нужны были новые соединения, которых мы не имели. Самое печальное заключалось в покрышках. В Якутске они были почти новые, а теперь на передних колесах покрышки стерлись до корда. Задние в общем тоже дышали на ладан. В запасе оставалась одна новая покрышка и одна покрышка с трещиной. Хватит ли их до Москвы?

В семь часов утра 21 июля покинули Новосибирск. Сонный Кирилл что-то недовольно бурчал себе под нос, а Георгий, как всегда, торопился. Примерно через сорок минут после отъезда Кирилл, решивший вздремнуть, обнаружил, что забыт матрац с подушкой во дворе, где стояла машина (он лежал на мусорном ящике! Виноват опять Георгий: зачем так торопил?).

Пришлось возвращаться. «Два часа потеряно из-за какой-то тряпки», — подсчитывал Георгий. В это время руль завилял в руках и машину понесло направо. Лопнул баллон. Так. Еще час пропал. Заменили баллон и снова за матрацем. Но, увы, возвратившись, матраца на мусорном ящике не обнаружили.

— Может, он упал в ящик? — с ехидством предположил Георгий. — Посмотри…

Кирилл молча залез в машину.

— Думаешь, мне денег жалко, — сказал он позже, — ведь спать будет теперь не на чем…

— Ничего. Я же сплю без матраца…

Раздался оглушительный хлопок, и мы поняли: лопнул второй баллон. Его поменяли тут же на окраине Новосибирска. Снятые покрышки при ближайшем рассмотрении оказались еще хуже, чем когда мы их разглядывали под машиной.

Километров сорок от Новосибирска тянулся асфальт, а дальше пошла грунтовая дорога с мелкощебеночной отсыпкой, здорово избитая, вся в колдобинах, покрытая толстым слоем пыли. Не дай бог дождь! Пыль превратится в скользкую жижу, и тогда прощай еще несколько дней, крюков, тросов и покрышек. Но пока сухо. И чем дальше, тем дорога лучше. Кругом бескрайняя равнина. Леса вдали, а рядом перелески, высокие травы, посевы, деревни без кустика и деревца. Много лугов и пастбищ, часто встречаются стада коров. Это Барабинская лесостепь, или, как ее еще называют по-местному, Бараба.

В Барабе прекрасные сенокосные угодья, молочный скот, она славится как крупнейший район маслоделия, так как дает почти четвертую часть вырабатываемого в Сибири масла. На юге Барабинской степи сеют пшеницу.

Местность почти совершенно плоская с едва заметными на глаз блюдцеобразными понижениями, где растут небольшие березовые лески — колки. Трудно сказать, чего здесь больше, лесков или безлесных участков. В любом направлении видны, казалось бы, сплошные леса, но, приблизившись, обнаруживаешь лишь колки. Они состоят из пушистых берез, иногда с примесью бородавчатой березы и осиновых кустов.

В Барабе масса озер: буквально десятки тысяч. Много совсем маленьких, но есть и очень крупные. Площадь самого большого озера Чаны более 3 тысяч квадратных километров. Почти все озера непроточные, мелководные, хорошо прогреваемые, с обильной водной и прибрежной растительностью. В озерах Барабы, как правило, много рыбы. Ее добычу ведут крупные рыболовецкие колхозы и рыбозаводы. Озера отличаются повышенной минерализацией.

Город Куйбышев раскинулся по берегам реки Оми. Он возник как крепость Косинский Спас в 1722 году. В 1907–1909 годах здесь отбывал ссылку В. В. Куйбышев.

На комбинатах города вырабатывают масло и сухое молоко, делают мясопродукты. В 12 километрах отсюда другой центр Барабы — город Барабинск, выросший у железнодорожной станции того же названия на Сибирской магистрали.

В Куйбышеве влажно. Покрытие на главной улице сухое и твердое, но по обочинам жидкая грязь. Чувствовалось: недавно прошел дождь. Мы заволновались. Где-то здесь должны быть страшные для автомобилиста солончаковые озера. Страшные потому, что вокруг земля пропитана солью. На этих участках дорога плохо высыхает и становится такой скользкой, что машина буксует на совершенно ровном месте.

Половина пути от Новосибирска до Омска была пройдена быстро и почти без задержек. Также мы были намерены двигаться и до Омска. Почему бы не поставить новый рекорд? Ведь 600 километров от Читы до Улан-Удэ по местности довольно неровной мы проехали за один день, а здесь 690 километров и равнина.

«Прихватим кусочек ночи и к утру будем у цели, успеем еще посмотреть на ночные огни Омска», — думали мы.

Но ни в эту, ни в следующую ночь нам не суждено было увидеть Омск. На западе сгустились и затемнели облака, заморосил еле заметный дождичек. Дорога становилась все более и более скользкой. Она по-прежнему блестела, как асфальт, и казалось, можно ехать не убавляя скорости. Но не тут-то было. «Москвич» не слушался руля и норовил сползти в кювет. Пришлось по очереди вылезать из машины и толкать. Но колеса крутились, а машину преспокойно тянуло в другую сторону. Опять сокрушались об отсутствии цепей на колесах.

Стемнело, дождик продолжал моросить. У обочины скопилась вереница грузовых машин. Какие-то люди оживленно беседовали у костра. Вид у них был подозрительный, и мы подошли к костру с опаской. Но нет, это шоферы; они просто отдыхали после изнурительного пути. О качестве предстоящей нам дороги ничего утешительного сказать шоферы не могли, советовали ехать по обочине, по траве, и догонять «москвич», который недавно проехал мимо них в сторону Омска. Попросили их пополнить наши запасы бензина. Они согласились, но… в обмен на пол-литра. Такого у нас не оказалось.

— Водки нет — бензина нет. Пока! — И шоферы разошлись по своим машинам.

Нам удалось столкнуть машину с дороги на травку. В первый момент она пошла лучше, но через несколько сот метров колеса вновь увязли, на этот раз, кажется, прочно. Фары нашего автомобиля выхватили из темноты очертания «москвича», сильно накренившегося на бок и, казалось, «по уши» погрузившегося в траву. Он стоял неподвижно, указывая нам тот предел, дальше которого не проехать.

Пошли на разведку. Новенький «москвич» увяз основательно. В нем мирно спали трое: мужчина, женщина и мальчик. Номер был якутский, это страшно заинтересовало Кирилла и вселило в него даже некоторое чувство ревности. Как это вдруг из Якутии кто-то тоже решился добираться до Москвы? Будить путешественников было неудобно, и мы побрели вперед, ощупывая путь. Повсюду болотистая зыбкая почва, покрытая слоем воды. Травка на ней — обман. Под травкой зыбкая глинообразная масса. С трудом нащупали более твердую гривку, по которой удалось проехать к сухому месту. Но через несколько километров попалось очередное болото. Боясь в темноте сделать неверный шаг, решили не испытывать судьбу и подождать до утра на сухом месте.

Утро убило у нас всякую надежду на возможность относительно легкого преодоления «полосы препятствий». Кругом сочно-зеленая трава, а под нею трясина. Единственным спасительным мостиком через это вязкое место была дорога, ровная, гладкая, скользкая. Надо бы попытаться выбраться на дорогу, но через кювет не пробраться, а возвращаться назад просто не можем, это было бы похоже на отступление.

Воля к победе у Кирилла оказалась могучей, и он предложил все-таки продвигаться вперед, пока по траве…

— А потом?

— Там видно будет…

Перед этим столь сильным аргументом Георгий не устоял и приготовился толкать автомобиль. Метров двести мы еще продвинулись вперед, а потом «москвич» утонул почти на полное колесо и уже увяз наконец прочно. «Слава богу! — подумал Георгий. — Так надоело толкать».

Вскоре мы увидели трактор. Он полз по другой стороне от дороги через луг и тащил на буксире грузовик с людьми. Георгий почувствовал такой прилив бурной радости, что Кирилл, глядя на трактор и грузовик, спросил:

— Что ты там увидел?

Вскоре мы приятно катились на буксире за работягой вездеходом, который, ровно тарахтя и не разбирая ни дороги, ни трясины, уверенно тащил нас вперед — к Москве.

— Вот так бы до Москвы! — вырвалось мечтательно у Георгия.

— Эх ты, а еще автомобилист.

Вскоре тракторист нас отцепил, объявив, что дальше он идти не может, так как у него колхозные дела, а дорога впереди подходящая, проехать можно. Мы довольно резво на предельной скорости продвинулись несколько километров. Слева на дороге мы увидали следы действия солончаковой почвы: грузовик, «волга», «победа», машина типа ГАЗ-69 прилипли и ни с места! А мы катимся. И вот вылетели на холмик, перед нами открылось поле, сплошь исполосованное колесами автомобилей… На мгновение мы растерялись — куда ехать? Но раздумывать некогда: остановишься и не сдвинешься с места. Сходу бросились налево, и через несколько мгновений, хотя мы еще двигались, стало ясно, что совершена ошибка…

Кругом ни живой души, ни автомобиля. Что делать? Ждать? Но чего и сколько? Решили действовать. Георгий полез за знаменитыми в среде московских автолюбителей полиспастами, которыми снабдил его один приятель. Но к чему их цеплять? Кирилл взял заводную ручку и воткнул в землю. Укрепив полиспасты и перекинув конец веревки через плечо, Георгий начал тащить. Удивительное дело — веревка не рвалась. Георгий согнулся в три погибели, укрывая голову от удара капроновым шнуром. Он смирился с мыслью, что ему достанется шнуром по спине, но веревка не рвалась и автомобиль стоял как вкопанный. Двигались мы: Георгий — туже натягивая веревку, а Кирилл — перемещаясь вместе с заводной ручкой, на которую он сумел как-то даже усесться, чтобы всем весом своего тела удержать ее в земле. Ручка прорезала в земле глубокую борозду, нее приближаясь к машине, а Георгий удалялся, натягивая веревку. Когда нам стало совсем ясно, что с полиспастами надо возить телеграфный столб, мы увидели, как на холмик выскочил шустрый голубой «москвич», которого мы оставили сонным в трясине. Он, ни мгновения не потратив на размышление, прямо бросился к нам. Мы было пытались знаками остановить его, но поздно, он шикарно плюхнулся в трясину и замер рядом с нами. «Теперь не пропадем», — решили мы и пошли знакомиться…

Оказалось, что наш попутчик — бульдозерист из Мирного И. С. Кораблев. С женой и сынишкой он тоже решил добраться до Москвы на машине. Из Мирного он доехал на «москвиче» до Ленска, затем плыл на барже по Лене до Усть-Кута, далее достиг своим ходом Тулуна и следовал по нашей трассе.

Наш новый знакомый — молодой человек (ему не дашь и тридцати лет), худощавый, с лихим взглядом светлых ястребиных глаз. Во всем его облике чувствовались неукротимый темперамент, порывистость, жажда действия. Такому трудно двигаться по этим дорогам — характер не тот. Только жена иногда тушила его задиристый взгляд, и тогда он становился виноватым и покорным, но только на несколько минут….

Кораблев махнул на холмик и авторитетно сообщил:

— Ничего, сейчас нас вытащат. Там идет трактор.

Но пока его нет, устроили перекур. Попросили Кораблева рассказать о новостях в алмазной столице. В городе Мирном заканчивается строительство новой крупной обогатительной фабрики, которая будет перерабатывать кимберлит из алмазной трубки «Мир». Пока большая часть алмазов добывается летом, когда легче разрабатывать россыпные месторождения алмазов на реке Иреляхе, зимой не хватает воды для промывки породы. Построенная временная плотина на Иреляхе не обеспечивает возросших потребностей в воде, пришлось срочно строить другую, большую. Так мы снова перенеслись в далекую уже Якутию.

Кораблев — старожил Мирного. Начинал свою жизнь, когда еще там был палаточный городок. Тяжеловато, конечно, в пятидесятиградусные морозы жить в палатке, но энтузиазм был сильнее якутских морозов. Кораблев с удовольствием вспоминает те романтические времена… Большая армейская палатка на пятьдесят человек, нары в три яруса, докрасна раскаленная железная печка. На первом ярусе немного прохладно, на втором «умеренный пояс», а на третьем «тропики», там такая жара, что можно находиться лишь в трусиках. Каждый мог выбрать климатические условия по желанию. Позже к Кораблеву приехала семья и он переселился в квартиру с центральным отоплением. На его глазах рос город, строились фабрики. Ему пришлось поработать на многих участках. Его бульдозер сгребал алмазосодержащую породу в Логе Хабардина, корчевал пни и готовил площадки для строительства домов, возводил плотину, прокладывал зимние дороги в тайге.

В глухой тайге вырос город. В центре его широкий, длинный Ленинградский проспект, названный так, когда в 1957 году прорубали для него просеку в тайге. Около проспекта возникли кварталы деревянных домов. Немного дальше появились алмазные фабрики, электростанция, заводы строительных материалов. Город настолько молодой, что еще не успел разрастись. И вдруг неожиданно оказалось, что расти Мирному некуда: с одной стороны подходит карьер трубки «Мир», а на той площади, где должен был развиваться город, нашли новые залежи алмазов. Проектировщикам пришлось разрабатывать новые проекты в расчете на строительство города несколько в стороне от существующего, ближе к создаваемому водохранилищу. В новом городе уже не будет деревянных домов, в тайге возникнут каменные здания.

Что такое трубка «Мир»? Это первое крупное в СССР месторождение алмазов, годных для промышленной разработки. Открыто оно в 1955 году. На площади в виде круга диаметром несколько сот метров внутрь земных недр уходит огромный столб голубоватой породы — кимберлита, в которой заключены кристаллики алмазов. Отсюда и название — трубка. Теперь в Сибири найдены уже сотни кимберлитовых трубок, среди них есть и более богатые, чем «Мир», но к ним добраться не так-то легко. Трубка «Мир» и возникший около нее город стали столицей алмазников. Это их база, отсюда ведется наступление на новые трубки.

Наши расспросы о Мирном прервал рокот мотора. Мы направились к нашему спасителю, но на холмике вместо трактора показались два грузовика. В отличие от нашего метода их шоферы применили свой. Остановились, вылезли из кабин и пошли по полю «выстукивая» дорогу и помечая веточками. Мы стали просить дернуть пас, но они наотрез отказались, сославшись на то, что сами увязнут.

Наконец появился трактор и по очереди вытащил нас. Дальше мы двигались осторожнее. Когда кто-нибудь застревал, вытаскивали сообща, и это гарантировало успех. Но вязли мы беспрестанно. Солончаковая почва вроде бы кончилась, но дорога местами была настолько скользкой, что малейшее случайное отклонение в сторону от центральной возвышенной линии несло машину на обочину, откуда выбраться своим ходом она уже не могла. Мы беспрестанно толкали машины, очищали лопатами дорожки для колес и медленно двигались вперед. Вне деревень самыми тяжелыми участками дороги оказывались вновь насыпанные грейдеры, или профили, как их называют в Сибири. Бульдозерами наскабливается гора глинистой земли, кое-как она выравнивается сверху, а дальнейшая работа по созданию дороги ложится на плечи самих автомашин, для которых предназначена дорога и которую последние старательно объезжают… Мягкое, вязкое, липкое покрытие профиля наматывается на колеса машин, как снег на снежную бабу, и даже могучие грузовики не в состоянии по нему двигаться. Мы старались объезжать профили, но в некоторых местах это невозможно: или насыпь велика — на нее не въедешь, или лес подходит вплотную к профилю, или кругом болота.

К ночи измотались настолько, что выбраться из очередной «посадки» не хватило ни сил, ни желания. Машина стояла посредине дороги, точно вклеенная в липкую глинистую массу. Мы откинули сиденья и мгновенно уснули. Пробудившись на рассвете, мы с удивлением обнаружили, что почти впритык стоял грузовик с крепко спавшим шофером. Тут мы смутно вспомнили, что вечером слышали гул мотора где-то впереди и нас тревожила мысль, не столкнуться бы.

В голове сидела только одна идея: к ночи обязательно добраться до Омска. К ночи! Это значит, за восемнадцать — двадцать часов надо преодолеть всего 160 километров, а сколько тысяч — их еще до Москвы!

Времени же осталось всего восемь дней. Не верилось, что в конце этой ближайшей недели мы будем мчаться по комфортабельным шоссе средней полосы России! Вокруг луга, леса, кустарники, целые поля всевозможных цветов. Мы даже позволили себе роскошь останавливаться и собирать их! Аромат чудесный! Но вот грезы улетучились и сознание возвратило к действительности. Мы покорно ползли, моментами совершенно теряя силы. Вперед нас подгоняли комары и мошкара. По дороге и особенно в машине они совсем не чувствовались, но стоило зайти на минуту в лесок или углубиться в цветочный ковер, как тучи отвратительных тварей забирались под одежду, впивались в тело.

Километров через пятьдесят выехали на грейдер, о котором прослышали много хорошего. Но оказалось, что после дождя грейдер почти непреодолим. Наши попутчики отказались ползти дальше, устроили привал в ожидании, пока подсохнет дорога. А мы тащились упрямо вперед. В одном месте путь преградил целый «Кавказский хребет» из жидкой грязи. Стало ясно, что без посторонней помощи даже к подножию его мы не доберемся. Раскинули умом, как бы его объехать, и вдруг услыхали:

— Чего задумался, борода! Крой вперед! Увязнешь — вытащу.

Зеленоглазый крепыш в кожанке с молнией приветливо махнул рукой из газика, набитого до отказа девушками. Мы с недовернем отнеслись к его «технике»: уж очень хлипким и слабым показался газик на фоне этих земельных хребтов и ущелий. Георгий нажал на газ и рванул вперед. Через 10–15 метров мы сели на все четыре колеса… Шустрый газик, как ни в чем не бывало, накрениваясь вперед, назад и в стороны чуть ли не до 45°, подковылял к нам и стал впереди. Девушки хохотали и ободряюще махали нам руками. Веселый шофер в кожаной куртке подошел к нам с тросом.

Не успели мы и ахнуть, как понеслись, будто по волнам морским в штормовую погоду. И, ни разу нигде не сев в грязь, благополучно взяли штурмом все «хребты» и «ущелья». Вот это газик!

— А вы что думали?! — победоносно крикнул нам парень в куртке и умчался с хохочущими пассажирками по жидкому дорожному месиву, словно по асфальтированной дороге…

Еще несколько километров битвы с невзгодами — и показалась более сухая, прилично накатанная трасса. Мы было начали спорить, что раньше делать в Омске, обедать или ехать на почту, как у самого города путь преградила блестевшая на солнце огромная лужа. Собственно, это была не лужа, а тянущееся на несколько километров скопление воды, оставшиеся после того, как вода в ближайшей речушке спала. Поползли за машинами в объезд и въехали в город совершенно обессиленные.

Омск быстро рассеял наше минорное настроение. Очень хорошим он показался. Чистый, весь в асфальте, с широкими красивыми улицами, старинными и новыми домами. Мы и наш салатный друг, сплошь покрытые грязью, выглядели на его фоне совершенно неприлично. И поэтому срочно стали искать дорогу к Иртышу. А тем временем загустели тучки и начал накрапывать дождь. Иртыш — река широкая, красивая, берег песчаный, безлюдье. Довольные и успокоенные, бездумно обозревали бегущие волны… Тело сковала усталость. Оцепенение прервал неожиданно появившийся перед нашими глазами голубенький «москвич» — недавний попутчик. Он шикарно на полном ходу пролетел мимо и с разбегу бултыхнулся в иртышские волны… Мы вытаращили глаза. Из «москвича» лихо выскочил наш старый знакомый с ястребиным взглядом и, окунувшись по колено в воду, стал с довольным видом обходить машину и тереть ее тряпкой.

— Он что, с ума сошел? — спросил Георгий.

Вскоре вокруг голубенького «москвича» собралась группа любопытных, явно ожидавших выезда из воды после мойки. Чувствуя неладное, хозяин «москвича», недомыв его как следует, стал заводить мотор. Но не тут-то было… Стартер ревел, а мотор не желал даже чихать. Лихость Кораблева исчезла. Он вылез из машины и, не глядя на жену, которая смотрела на пего ненавидящими, измученными, полными слез глазами, бросился в город.

Занялись мойкой и мы. Долго скребли и терли машину, а потом начались стирка и купание. Мы уже собирались возвратиться в город, когда на берегу показался самосвал, за ним другой. Грузовики остановились поблизости от накренившегося и почти на половину ушедшего под воду «москвича». Мы, переодетые в «парадные» костюмы, которые выглядели теперь примерно так же, как рабочая одежда в начале путешествия, прилизали шевелюры и, в последний раз осмотрев в зеркало непривычно чистые физиономии, решили взглянуть, как идет работа у нашего коллеги.

Зрелище, прямо скажем, любопытное. Самосвалы боятся подступиться к воде, того и гляди, сами увязнут. Поэтому приходилось одному самосвалу цепляться за другой, а тому уже за «москвича». Тросы нужны длинные, они болтались по земле, и, когда грузовики начинали рычать и выбрасывать из-под колес песок, тросы только натягивались. «Москвич» стоял как вкопанный.

Мы поняли, что нашему беспокойному попутчику даже полезно, что он сел на мель: теперь жене легче уговорить его быть поосторожнее.

Конца этому трагикомическому представлению не предвиделось, и мы, простившись с Кораблевым и пожелав им удачи в нелегком предприятии, договорились встретиться завтра на десятом километре шоссе, ведущего на Тюкалииск, Тюмень, Свердловск.

Познакомились с Омском. Это второй по величине после Новосибирска город в Сибири: населения в нем более семисот тысяч человек. Он стоит у впадения Оми в Иртыш. Почти все магистрали города сбегают к одной из рек. В самом центре, у устья Оми, стоят суда. Впечатление такое, будто находишься в морском порту. Основная часть города, расположенная на правом берегу Иртыша, соединена мостами с его новой частью, выросшей уже после войны на левом берегу.

Омск — центр Большой химии, машиностроения, металлообработки, производства продуктов питания. Пришедшая в начале 1956 года по Сибирскому нефтепроводу башкирская нефть наполнила серебристые высокие колонны — башни первого сибирского нефтеперегонного завода. Омский нефтеперегонный завод вырабатывает различные сорта топлива, начиная от высокосортного бензина и кончая керосином и дизельным топливом, смазочные материалы, синтетические жирные кислоты. Продукты нефтепереработки используются как ценнейшее сырье для химической промышленности. В Омске давно освоены выпуск автомобильных шин и красок, изготовление предметов широкого потребления и строительных материалов, осваивается выпуск синтетических тканей, кожи, мехов, одежды, обуви.

В Омске самый крупный в Сибири завод сельскохозяйственного машиностроения, самый большой не только в Сибири, но даже в Европе и Азии хлебный элеватор, громадный мясокомбинат. Рядом с этими гигантами десятки более скромных фабрик и заводов. Но промышленных предприятий не видно. Их скрывает зелень.

Омичи славно позаботились об озеленении города, превратив его в сад. Почти все омские заводы и фабрики имеют свои оранжереи, теплицы и даже целые питомники растений. Улицы превращены в бульвары и скверы, на них появились тополя, клены и липы, серебристые ивы, ореховые деревья и яблони, сирень, жасмин и гладиолусы. Весной все омичи — от мала до велика — вооружаются лопатами и граблями, выходят на традиционные субботники и воскресники. Сложилась хорошая традиция: каждый рабочий, каждый житель должен посадить и вырастить хотя бы одно дерево. Омск завоевал первое место в соревновании городов Российской Федерации по благоустройству и озеленению. Здесь выведены новые сорта цветов и плодовых деревьев. Омские гладиолусы цветут во многих европейских городах.

В прошлом Омск был столицей степного края и резиденцией генерал-губернатора. На его гербе изображался казахский надмогильник, увенчанный царской короной. Старые времена ушли, позабыт и старый герб Омска. А вот нового не создали. Омичи говорят, что если бы он появился, то в него как в эмблему современного Прииртышья неплохо было бы вплести элеватор-гигант и букет цветов.

Одной из достопримечательностей города оказался ресторан «Иртыш» и его фирменное блюдо котлеты по-омски. Это невероятной величины румяные котлеты со всевозможной начинкой. Исследовав их содержимое, мы нашли в недрах котлет кусочки мяса, печенку, лук, морковку и много всякой всячины. Самое интересное то, что эти котлеты имели какой-то особый аромат и привкус. Прошло много времени с тех памятных дней пребывания в Омске, а воспоминание об омских котлетах до сих пор самое теплое.

Центральная улица Ленина взбегает на взгорье. По бокам каменные двухэтажные здания с пузатыми куполами, лепными украшениями и широкими магазинными витринами. Веет стариной. Это знаменитые московские ряды, построенные в начале нынешнего столетия предприимчивыми московскими купцами. Это единственное место в Омске, где нет новостроек. Проехав улицу из конца в конец, начали медленный объезд магазинов в поисках фляги для термоса. Свою мы накануне раздавили, а Кирилл объявил, что без горячего чая он жить вообще не сможет. Какой-то высокий человек помахал нам рукой. Мы не поняли его знаков и проехали дальше. Но когда Кирилл исчез в большом гастрономе, а Георгий закрывал дверку машины, на его плечо вдруг легла рука.

— Что такое? — недоуменно спросил Георгий, зная, что в Омске у него знакомых нет.

— Пойдемте со мной! — ответил человек в милицейской форме. И Георгий был приведен к коренастому мужчине в штатском, стоявшему недалеко на улице. Тот потребовал документы.

— Нарушаете правила движения, — объявил коренастый.

— Каким же образом? — удивился Георгий.

— Вы два часа стояли на улице Ленина, где стоянка автомашин запрещена, — раздался голос откуда-то сбоку. Георгий повернулся и увидел того самого высокого, который махал нам рукой.

— Да как же вы можете так говорить! Ведь мы стояли у каждого магазина не более чем по две минуты!

Подошли еще два милиционера и человек десять с красными повязками на рукавах. Страсти разгорались, и было бы плохо, если бы вовремя не появился Кирилл и не стал размахивать бумагами об автопробеге… Нас пожурили и пожелали счастливого пути.

Перед выездом из Омска еще раз объехали главные улицы. Долго приспосабливались, чтобы сфотографировать монументальное серое здание с колоннами и статуями. На его фронтоне надпись: «1914–1917 — Управление Омской железной дороги». Здорово! За три года в условиях мировой войны сумели построить такое сооружение.

По прекрасному железобетонному мосту перемахнули через Иртыш и помчались к 10-му километру Тюменского шоссе. Но голубенького «москвича» на условленном месте не оказалось. Решили, что он впереди. На 30-м километре остановились, чтобы отрегулировать тормоза. Провозились минут сорок. За это время остановили несколько машин, ехавших в Омск. Машины сплошь залеплены грязью, шоферы злы и неразговорчивы. Криво скалят зубы, чертыхаются и говорят, что на Тюмень нам не проехать. Кирилл этому не очень-то поверил. Его разобрал бешеный автомобилистский азарт.

— А если нельзя? — сказал Георгий.

— Нельзя, нельзя, — пробурчал недовольно Кирилл. — Ехал бы тогда на поезде. Тоже мне автомобилист, только и смотрит, где бы на платформу погрузиться или за трактор уцепиться…

— Да что ты говоришь! Ведь сам знаешь, как мы вязли?

— Ну и что ж, до Омска все-таки добрались.

В этот момент на горизонте появился знакомый голубой «москвич», разом прекративший наши прения. Следов его вчерашнего купания совсем не осталось. Даже крыша и та в сгустках запекшейся грязи. Он остановился около нас, и мы услышали печальную повесть о десятках машин, увязших на «дороге», и об абсолютной невозможности двигаться вперед, пока она не просохнет. Пытаясь утешить Кирилла, Георгий извлек из кучи наших вещей затрепанную книжку В. Урина и, открыв соответствующие страницы, прочел: «Из Тюмени по отличной дороге мы отправились в Тобольск…» И дальше: «От Ишима до Омска… настоящий грунтовый асфальт…» Кирилл «на тормозах» отступил, но только на мгновение. Перспектива движения на платформе вызвала в нем бешеный прилив творческой энергии, и он, не сходя с места, родил новую идею: пробиваться в Свердловск южным путем — через казахстанские степи, целинные земли, Кокчетав, Челябинск.

Наши попутчики, обессиленные физически и, главное, морально (вероятно, купание в Иртыше добило их), наотрез отказались следовать с нами и поехали в Омск грузиться на платформу… А мы, сделав разворот на 180°, повернули к целинным землям. Кирилл был страшно доволен, и Георгию ничего не оставалось, как согласиться. «Если от Омска до Свердловска шли дожди и дорогу развезло, то почему вдруг на таком же куске на юго-запад от Омска должно быть сухо?» — думал он.

Но под нами пока был чудесный асфальт, и поэтому все «почему» растворились в воздухе, никоим образом не влияя на психику Кирилла, находившуюся целиком во власти целины и асфальта… Тем более что какой-то прохожий, которого мы спросили о дороге, объяснил, что южным путем на Урал мы наверняка проедем, а на протяжении 100 километров — от Омска до села Одесского— будет асфальт. По сторонам от дороги уже потянулись бескрайние степи, покрытые желтоватой травой, — первый признак сухости, появились глиняные мазанки, «шпарило во все лопатки» солнце, и над нами во все горло орали кошачьими голосами ястребы, по которым мы изредка постреливали, но никогда не попадали. Какая логика может преодолеть силу непосредственного воздействия всего этого? Конечно, никакая!

И вот мы катились и сияли от удовольствия. На 82-м километре выяснилось, что Одесское осталось где-то в стороне, а мы попали в Павлоградское. Кирилл, как говорится, и глазом не моргнул: подумаешь, это ведь то же направление! Хотя Павлоградское находится на 50 километров восточнее Одесского! Расспросили о дороге на Кызыл-Ty, через который лежит путь в Кокчетав. И услышали ответы горячие и уверенные, но совершенно противоречивые. Кирилл изучал карту, а Георгий старался опросить побольше людей, чтобы найти хоть какое-то среднестатистическое, но это не удалось. Решили все-таки доехать до Одесского, а там уже разобраться. Вокруг расстилались поля, на которых колыхалась почти созревшая пшеница, жарило солнышко, под колесами автомашины чуть пылилась дорога. Кирилл опять торжествовал, а посрамленный Георгий начал уже забывать о своей железной логике. Факты сильнее всякой логики.

Вот и Одесское — небольшой сельскохозяйственный поселок, районный центр. Снова расспросили о дороге на Кызыл-Ty, и, чем больше консультантов, тем больше противоречий и загадок. Сомнения наши разрешили три встретившихся грузовика. Их водители сообщили, что только вчера они выехали из Кокчетава и что дорога там прекрасная.

Наконец дали старт нашему автопробегу по целинным землям! Уверенно и твердо. Больше уже отступать нельзя! Или поворачивать и ехать в Омск грузиться на платформу, или прорываться на Кызыл-Ty. Кирилл сел за руль, записал в свой путевой талмуд исходные данные этой великой эпопеи, и мы тронулись, взяв предварительно попутчицу, хорошо знающую дорогу до совхоза Бедаикский, расположенного на нашем пути. До Кокчетава меньше 300 километров. Если двигаться так, как мы двигались от Омска до Одесского, то ночью или на худой конец к утру мы будем в Кокчетаве. Невероятно, если судить по темпам движения последних дней, но страшно увлекательно!

Ведь впереди целинные земли Казахстана, на которые по зову Коммунистической партии в 1954–1955 годах прибыло более трехсот тысяч юношей и девушек из городов и сел европейской части Союза. Ими построены в безлюдных до этого степях благоустроенные поселки и проложены дороги. В эти годы в Казахстане были подняты многие миллионы гектаров целинных земель, в основном на территории нынешнего Целинного края.

До Бедаикского 30 километров. Наша попутчица — бойкая женщина средних лет, птичница — рассказывала о совхозе. Он один из самых богатых на целине. В основном сеют пшеницу, но в последнее время уделяют внимание и животноводству.

В названиях мелькающих сел запечатлена чуть ли не вся Украина: и Полтавка, и Черниговка, и Киевка, и просто Украинка. Это результат того, что здесь с давних пор живет много украинских переселенцев.

Но вот и Бедаик, как сокращенно назвала свое селение наша попутчица. Поселок — дома деревянные, но много и мазанок.

В 12 километрах от Бедаика встретился совхоз имени К. Маркса. Холмы, овражки, степь. Дорога была прекрасно накатанной, сухой, мы мчались со скоростью 60–70 километров в час. Трудно только разбираться, по какой из дорог ехать, их очень много, казалось, вся степь исполосована колеями. Мы пристроились в хвосте одного из грузовиков, шедшего по нашему маршруту, и, задыхаясь от пыли, которая выбивалась из-под его колес, старались не отстать от него.

В совхозе имени К. Маркса первое беспокойство в нас вселил маленький мальчишка, который сказал, что впереди в Черниговском (это примерно в 30 километрах от Кызыл-Ty) прошли дожди и нам вряд ли удастся проехать. Мы ему не очень-то поверили. До Черниговского не более 12 километров, а под нашими колесами клубилась пыль! Может ли быть такая резкая перемена?

К сожалению, прогнозы начали сбываться. Через 5–6 километров дорога сделалась сырой, появилась вязкая колея, показались встречные грузовики, обляпанные грязью. Расспросили шоферов. Они заявили, что в Черниговское проехать вряд ли удастся. Кирилл бодрился, Георгий же сразу опустил крылья… Тем не менее двигались вперед. И вот примерно через километр появилась жидкая грязь и мы увидели начало очередного «профиля» и на нем, как на высокой горе, застрявшую «Волгу» песочного цвета.

Подобраться к «Волге» мы не смогли. Пришлось выйти и карабкаться по склону самим. Перед нами стояла новенькая «Волга» с тремя пассажирами — папа, мама и сын. Они рассказали нам ужасное. Едут с курорта Боровое уже три дня. Вон от того сарая — и сын показал на видневшуюся вдали крышу — до этого места ползли весь сегодняшний день. Теперь собираются пить чай и ночевать, а завтра-дальше. Услышав эти удивительные слова Георгий разволновался:

— Вы с ума сошли? Немедленно двигайтесь дальше! На вашей «Волге» через четыре часа будете пить чай в Омске!

Но они наотрез отказались — устали. Георгий долго втолковывал им, на какой риск они идут, оставаясь здесь на ночевку, когда дальше изумительная дорога, дорога, по которой мы проехали только что! Но люди смотрели на него равнодушно-неверящими глазами. Видно, много раз им расхваливали дороги, по которым потом оказывалось невозможно проехать…

— Ну что же будем делать, Кирилл?

— Я считаю, что надо двигаться вперед. Как-нибудь проберемся. Не в Омск же возвращаться?

— Вот именно, надо немедленно возвращаться в Омск, — возразил Георгий. — Теперь ты сам видишь, какая здесь дорога. Мы и так уже еле двигаемся и скоро станем.

После рассказов шоферов и пассажиров «Волги» Кириллу спорить было трудно, но ехать назад еще тяжелее. Конечно, надо было делать одно из двух: или немедленно трогаться вперед или повернуть назад. И мы решили подняться на «профиль» (поскольку дальнейшее движение вперед возможно только по нему) и последовать правилу: «Утро вечера мудренее». Небо чистое, комары и мошки кусали нас страшно, и Кирилл вдруг уверился, что к утру подсохнет и днем мы будем в Кокчетаве.

Георгий проснулся первым и оцепенел: по крыше барабанил уверенный, частый, плотный и, видно, уже давнишний дождь. Выглянул в окошко. «Волга», тяжело переваливаясь, спускалась с «профиля». Им овладела апатия, и, повернувшись на другой бок, он решил еще поспать. Но вскоре его растормошил Кирилл.

— Вставай, сэр, надо ехать.

— Куда ехать?

— Куда, куда… Назад.

Молча сделали разворот и направились по следам «Волги» в сторону Омска. Это был тяжелый удар. И не только для Кирилла. Для Георгия вдвойне.

Итак мы двигались обратно. Не двигались, а ползли. Кирилл не садился в машину, а шел рядом с лопатой, то толкая машину, то подкапывая под колесами, когда мы «садились». А «садились» мы через каждые 100 метров пути. Колеи почти нет, но при малейшем наклоне машина съезжала в кювет. Уже не раз нас вытаскивали грузовики, которые сами-то еле передвигались. Постепенно стало ясно, что мы — даже ползком — по этим дорогам двигаться не можем. Колеса буксовали, и мы не могли взять даже ничтожной горочки.

Остановили очередной грузовик и попросили прицепить. Водитель согласился неохотно. С помощью грузовика через четыре часа добрались до совхоза имени К. Маркса. Грузовичок, воспользовавшись первым удобным случаем, улизнул, а мы беспомощно застряли перед огромной лужей. Дождь усилился. Вокруг собрались мальчишки, спрятавшиеся под одним большим зонтом и глазевшие на диковинное зрелище. Кирилл, весь в грязи, волосы тонкими сосульками висели на лбу, ноги подкашивались, бродил кругом в поисках объезда или помощи, но безрезультатно. Потом сел в машину и, обессиленный, молча закрыл глаза.

Мальчишки сообщили, что где-то вблизи находится автобаза и гараж. Разыскали ее. На большой территории стояло несколько десятков чистеньких, свеженьких грузовиков. В прокуренном помещении конторы сидели люди в телогрейках и «забивали козла». Попросили у них помощи. Нам объяснили, что об этом и речи быть не может, поскольку в такую погоду никуда не выезжают без трактора. А тракторы сейчас в разъезде.

— Идите к директору совхоза, — в конце концов посоветовали нам.

В совхозном управлении был обеденный перерыв. Тщетно прождали директора и после обеда. Пришлось отправиться на поиски. Нашли его в механических мастерских. Он сидел в окружении нескольких механиков и что-то горячо им доказывал. Мастерские еще только строились и оборудовались, но было видно, что размахи в совхозе большие. Здание мастерских походило на цех крупного современного завода. Двусветные окна, высота более десяти метров, портальный кран, огромная площадь. Семен Моисеевич Дымба выслушал нас хмуро и неприветливо. Прочитал, скептически кривя губы в усмешку, бумагу об автопробеге и отрезал:

— Не выйдет, ждите погоды.

— Но у нас автопробег, сроки, время…

— Трактор не дам. Государственные средства на туристов мне не выделяют.

— Да нам не нужны средства, мы сами заплатим.

— Все равно. Тракторы нужны на целине.

— Но…

— Не дам. Вам все равно где загорать, можете и у нас.

— Но…

И он продолжает беседу с механиками, не обращая на нас внимания.

Но мы не уходим. Куда идти? Минут через пять он бросил одному из окружавших его людей:

— Иван, пойди взгляни, Петро не уехал еще?

Молодой паренек в парусиновой куртке стремглав выскочил на улицу.

— Ездят здесь всякие, — недовольно произнес директор, — а работать некому. Ура! Ура! Дескать, на целине были, вроде и сами героями стали, а как работать, так палкой не загонишь, — и, щуря глаза, жестко посмотрел прямо на нас. И мы, и все окружающие поняли, к кому в данном случае относятся эти «всякие».

Пояснили директору, что мы научные сотрудники, работаем по другой специальности. У нас отпуск. Голос и взгляд начальника чуть смягчился. Несколько минут поговорили о том о сем, как вдруг послышалось тарахтение трактора. К директору подошел невысокого роста немолодой человек в телогрейке.

— Отбуксуй туристов до Бедаика, — сказал Семен Моисеевич.

— Но… нам надо дальше…

— Дальше пусть сосед раскошелится, он богатый, а мы бедные.

Спорить не приходится. Поблагодарили и пошли в контору оформлять наряд. В бухгалтерии девушка с золотыми кудряшками уставилась на нас синевой своих глаз и поинтересовалась, зачем мы столько денег платим за буксир, когда можно ездить на поезде. Мы попытались ей объяснить, но безуспешно. Ехать по такой грязи, да еще платить за это деньги!

Небольшой трактор ДТ уже ждал нас. Залезли в его кабину и двинулись к нашей машине. Треск, грохот и качка в тракторе такие, что разговаривать практически невозможно. — Как вы работаете в таком шуме?! Наверное, к вечеру голова гудит, как колокол!

— Нет! Что вы! — закричал в ответ тракторист. — Я привык! Бывает по шестнадцать часов вкалываю, и хоть бы что!

Переползли маленькую плотину. С помощью таких плотин большинство совхозов района решают проблему снабжения питьевой водой. Низина, в которую собирается дождевая вода, или ручей запруживается земляной дамбой; дамба служит одновременно и фильтрующим устройством. Вода, просачиваясь через ее толщу, очищается и попадает в трубку, из которой берется жителями.

Одна беда: почему-то объездов вокруг таких плотин нет и весь поток машин следует через дамбу, которая в периоды дождей превращается в совершенно непроезжий кусок дороги. Дамбы обычно очень узкие, и малейшая неточность водителя или случайная буксовка автомобиля приводят к тому, что он катится вниз… Поэтому, как правило, у большинства таких плотин дежурят тракторы, которые и перетаскивают каждую машину с одной стороны водоема на другую.

Хорошо ездить в автомобиле за «трактором»! Скорость почти «космическая». Сами посудите: за четыре часа утром мы проехали не более 10 километров, то есть со скоростью примерно 2,5 километра в час, а ДТ тащит нас со скоростью 8 километров в час и, говорят, способен развивать до 12! Вот это да! На радостях позавтракали. Завтрак оказался скудным; он состоял из банки сгущенного молока и куска хлеба, но мы и этим были довольны. Интересно одно: никак не узнаем дорогу, по которой ехали вчера вечером. Во что она превратилась!

И вдруг мы заметили рыжую «Волгу». Георгий не упустил случая позлорадствовать. Пассажиры «Волги» бросились к нам, как старые знакомые. Они давно увидели наш трактор, и он им понравился. Сын, быстро поприветствовав нас, бросился к нашему трактористу и, отведя его в сторону, стал что-то шептать. Тут мы про явили нерасторопность: вместо того чтобы вступить за тракториста в бой, остались безучастными к пере говорам.

Но вот и Бедаик с известной далеко за его пределами плотиной. Казалось, что в ней соединились все недостатки других плотин. Она высокая, очень узкая и покрыта глинистой, развороченной на большую глубину почвой. Мы долго стояли, ожидая, пока трактор с той стороны перетащит на нашу несколько грузовиков. Безуспешно уговаривали тракториста добуксировать нас до Одесского, а еще лучше до Павлоградки, поскольку оттуда начинался асфальт. Но он упрямился, и мы вспомнили его таинственные переговоры с пассажирами «Волги».

Опять бросились на поиски местного руководства. Выяснилось, что директор в отъезде, а заместитель его где-то в районе плотины. Заместитель оказался мужчиной лет тридцати — тридцати пяти с гладким, крупным лицом и с густыми, черными бровями. На нем серый плащ и сапоги. Мы представились и изложили свою просьбу. Он молчал Мы уже решили, что он откажет, и начали сразу объяснять, что все расходы берем на себя, нам только технику — трактор. Но тот с досадой бросил:

— Да при чем здесь деньги? Надо помочь — поможем. Вот думаю, кого лучше послать.

И вот нас снова вели на буксире. Впереди со скоростью 20–25 километров в час несся красный трактор «Беларусь» на высоченных колесах. Эдик Крамаренко — водитель трактора — вел его виртуозно и, периодически оборачиваясь к нам, ободряюще улыбался.

Вечерело. По нашим расчетам, мы уже давно должны быть в Павлоградке, а она все не показывалась. Все вокруг погрузилось в чернильную темноту. Эдик через каждые 500 метров останавливался и, ругаясь почем зря, требовал Павлоградку.

Около трех часов ночи наконец мы увидели огни, а вскоре выскочили на асфальт! Начал брезжить рассвет. Кончилась наша целинная эпопея. Мы «пробежали» на двух тракторах 90 километров! Спать не стали, а тут же принялись за предварительную чистку машины от грязи. Генеральная чистка предстояла в Омске, на берегу Иртыша.

Вблизи Омска мы не заметили никаких признаков дождя. Из этого был извлечен один вывод: дорога на Тюмень подсохла и у нас много шансов по ней проехать. Остановившись на короткое время в Омске, искупались на облюбованном ранее месте Иртыша и решительно свернули на Тюменское шоссе.

Это шоссе оказалось грязным, но вполне проходимым, и к концу дня мы добрались до Тюкалинска. Дождей в последние дни здесь не было, и появилось желание ехать без остановки в Ишим, но сказалась бессонная ночь накануне, и мы решили отдохнуть.

Тюкалинск принадлежит к числу старинных сибирских городов. В 1763 году на месте нынешнего города была создана ямская слободка на Московско-Сибирском тракте. Народное предание рассказывает, что в этих местах на берегу безымянной тогда речки под косогором прятались разбойники. Они нападали на торговые обозы, проезжавшие по тракту. Место под косогором пользовалось недоброй славой. Ямщики старались его проскочить побыстрее без остановки и тюкали на лошадей. Так речушку и косогор прозвали Тюкалкой. Это же название получила и новая ямская слободка.

Тюкалинск стоял на бойком торговом месте, здесь собирались шумные ярмарки. Местные купцы торговали мясом, маслом, рыбой, пушниной, рогатым скотом, лошадьми.

Значение Тюкалинска резко упало после проведения Сибирской железной дороги; она прошла южнее города. Бытуют рассказы, что город остался в стороне от железной дороги по вине тюкалинских купцов, которые, боясь конкуренции, дали большую взятку и добились изменения трассы магистрали, которая первоначально проектировалась вдоль тракта через Тюкалинск. Впрочем, такая же версия служит объяснением, почему Транссибирская магистраль прошла в стороне от Томска.

Теперь Тюкалинск — чистый, аккуратный зеленый городок. В светлом каменном здании, переделанном из бывшего тюремного замка, разместился главный корпус сельскохозяйственного техникума. Этот техникум славится во всей Омской области. Он выпустил более четырех тысяч специалистов сельского хозяйства: агрономов-полеводов, плодоовощеводов, техников-механиков, зоотехников, счетных работников. В бывшем здании воинских казарм работает училище механизации сельского хозяйства.

За Тюкалинском пошла всхолмленная широкими волнами увалов равнина. Больше стало березовых колков, местами они сливались, создавая впечатление сплошных березовых лесов. Много озер, густо заросших вдоль берегов камышами, которые скоро будут использованы как ценнейшее сырье для производства бумаги и картона на строящейся в Тюкалинске картонной фабрике. По берегам озер и в низинах между гривами раскинулись разнотравно-злаковые луга и пастбища.

Омская область осталась позади. Дорога ровная, сухая, последствий дождей не видно. Мчимся и наслаждаемся. Та же Западно-Сибирская низменность, на которой перед Омском мы хлебнули столько неприятностей, те же просторы, но теперь не надо копаться в грязи. Мы весело смотрели на заболоченные низинки, нам они теперь не страшны. Луга, леса и озера чередовались в бесчисленном количестве вариантов, уходя к самому горизонту, и кажется, что им не было конца-края. Когда едешь, создается впечатление, что вся лесостепь однообразна и нет в ней никаких примечательных мест. Но достаточно остановиться, выйти из машины и отойти в сторону от дороги, как все меняется, каждый кустик лесостепи имеет свой неповторимый колорит. В одном месте мягкими красками переливаются поля цветов, в другом — шумят березовые рощи, в третьем — вдруг возникает заросшее, полное таинственности лесное озеро с заболоченными берегами. И на многие десятки километров ни одной человеческой души.

На нашем пути небольшой город Ишим. Когда-то это было мрачное место, главной «достопримечательностью» которого служила тюрьма. Еще в 1784 году царское правительство построило здесь трехэтажное здание пересыльной тюрьмы, тюремным замком прозвали его жители. В каменном мешке этого замка томились великий русский писатель Ф. М. Достоевский, поэты-декабристы В. К- Кюхельбекер и А. И. Одоевский.

Чем ближе к Тюмени, тем больше лесов. Осиновые кусты и березовые колки сменялись сосновыми лесами. Над просветленной солнцем порослью березняка высились темно-зеленые сосны, как огромные грибы в траве. Чем дальше, тем нежные пятна березняков сокращались, а высокие меднотелые сосны вставали сплошной стеной. Воздух был наполнен запахом смолы и озона. На многих деревьях висели железные воронки, в которые, как светлый мед, стекает живица. Деревья превратились в своеобразных доноров. Они дают людям свою кровь — ценнейшее сырье для лесохимии. Источаемые соснами солнечные капли живицы идут на изготовление скипидара и канифоли. Без канифоли не может обойтись ни один скрипач: только намазав смычок канифолью, можно добиться чистого нежного звука. Канифоль используется широко и в промышленности — в производстве бумаги, синтетического каучука, мыла. Скипидар же, как известно, основа лакокрасочной промышленности.

Наконец появилась долгожданная Тюмень — последний сибирский город на нашем пути. Прямая как стрела улица Республики со сквериками по бокам уходила на запад, так что опускающееся к горизонту солнце светило нам прямо в глаза.

Тюмень — один из старейших городов Сибири. В XIII веке здесь был татарский городок Тумен, вошедший в состав Золотой орды. В XIV столетии городок был назван Чинги-Тура. В 1581 году отряд донских казаков во главе с атаманом Ермаком разбил татар и захватил Чинги-Туру. В 1586 году здесь был основан город Тюмень.

Тюмень — колыбель судоходства на Оби. Здесь был построен и спущен на воду первый пароход Обь-Иртышского пароходства. В Тюмени рождаются красавцы теплоходы, паромы, баржи, катера, которые уплывают в северные моря и многоводные реки Сибири, разнося славу о тюменских мастерах судостроения. Город расположен на берегах Туры, через которую связан с реками Тоболом и Обью; в нем крупная речная пристань.

Осматривая город, задержались на Водопроводной улице, где нам бросились в глаза украшенные зеленым нарядом четырехэтажные дома с балконами, пилястрами и выступами. Несмотря на архитектурные излишества, дома имели привлекательный вид. Мы подошли к реке и остановились у парапета моста, чтобы осмотреть панораму города. Мимо нас неторопливо шел старичок с палочкой, типичный пенсионер. Ему, видно, захотелось поговорить.

— Хорош вид. Не правда ли?

Мы посмотрели на неказистые заборчики и сарайчики у берега и пожали плечами.

— Нет, нет, вы не смотрите так на них. Постарайтесь представить себе, что здесь будет через несколько лет, — настаивал старичок.

— А что же здесь будет?

— Здесь будет каменная набережная, террасы, парк.

Если не смотреть на захламленную набережную, вид на реку и город и сейчас неплохой. А по мере рассказов старика пенсионера он в наших глазах преобразился. И вот мы уже мысленно увидели широкую набережную с толпами гуляющих горожан, новые железобетонные мосты через Туру, аллеи парка и море огней.

— Приезжайте к нам еще раз и погостите подольше, — предложил старичок выведав предварительно все, что только можно о нас и нашем путешествии.

Что ж, мы согласны. А если не мы, то это сделают другие автотуристы.

Во время ужина за наш столик в ресторане подсели двое мужчин. Один лет сорока, грузный медлительный с обветренным лицом, другой совсем молодой, спортивной выправки. Они приехали из Башкирии. Постарше — буровой мастер, помоложе — недавно демобилизованный солдат. Они решили поработать на новых сибирских нефтяных промыслах.

— Разве плохо было работать в Башкирии? — спросили мы.

— У нас хорошо, — ответил мастер. — Но мы же разведчики. Нам интересно разведать сибирскую нефть.

Наши новые знакомые едут в Сургут — тихий таежный деревянный поселок, который за последние годы превращается в один из центров добычи сибирской нефти. В Тюменской области он не впервые. В пятидесятых годах мастер поработал на севере области три года и открывал первое крупное месторождение природного газа в низовьях Оби в районе Березова. Потом уехал на нефтяные промыслы Башкирии. Он сожалеет, что тюменскую нефть нашли без него, и теперь хочет наверстать упущенное. Молодой его товарищ также горит желанием открыть новые нефтегазовые клады.

Первая нефть в этих краях была получена осенью 1959 года вблизи села Шаима, в верхнем течении реки Конды, около 400 километров к северо-западу от Тюмени. Дебит скважины был небольшой, всего 120 литров в сутки, но сам факт имел огромное значение и оказал решающее влияние на ход дальнейших поисковых работ. В начале 1960 года к небу взмыл фонтан и было окончательно доказано, что здесь обнаружены крупные скопления нефти.

Вслед за Шаимским были открыты и другие месторождения: в 1961 году Усть-Балыкское в 50 километрах к западу от районного центра Сургута, в среднем течении Оби, а позже еще несколько месторождений в районах Сургута и Шаима. В течение 1960–1963 годов в Западной Сибири открыто двенадцать промышленных месторождений нефти. В сочетании с разведанными двумя нефтеносными районами в Иркутской области они уже создают надежную сырьевую базу для развития нефтяной промышленности в Сибири. Геологи уверены, что в Сибири в ближайшие годы будут открыты еще десятки промышленных месторождений. Подсчитано, что прогнозные запасы нефти в Сибири составляют значительную часть прогнозных запасов СССР.

Тюменская область богата и природным газом. Наиболее крупными помимо группы березовских являются Охтеуровское и Тазовское месторождения. На базе газовых месторождений Березовского газоносного района строится газопровод на Урал для обеспечения газом промышленности и бытовых нужд этого крупнейшего индустриального района. Тазовское месторождение с запасами газа до 150 миллиардов кубометров открывает широкие возможности для обеспечения газом Норильска, а Охтеуровское позволяет поставить вопрос о снабжении газом Новосибирска.

Почему долгие годы не удавалось обнаружить сибирскую нефть, несмотря на усиленные ее поиски? Ведь геологи давно установили, что почти на всей территории Западно-Сибирской низменности в пределах Тюменской области распространена толща песчано-глинистых отложений, так называемая тюменская свита, обогащенная нефтяными битумами. Общее геологическое строение территории также давало основание предполагать здесь запасы нефти по аналогии с другими нефтеносными районами. Но потребовалось пробурить десятки глубоких скважин, обследовать сотни обнажений, исходить тысячи километров, прежде чем была найдена первая нефть.

Дело в том, что закономерности размещения нефти в Сибири оказались чуть-чуть отличающимися от тех, к которым привыкли на известных месторождениях. Это «чуть-чуть» и потребовало огромных трудов: ведь вести разведочные работы в царстве дремучих лесов да топких болот чрезвычайно сложно и малейшая неточность в выборе места для скважины обходится очень дорого. Теперь геологи усвоили особенности залегания нефти в Сибири и уверенно открывают новые месторождения.

В чем же все-таки причина этих особенностей? Наука на этот вопрос ответа еще не дала, существуют лишь догадки и гипотезы. Мерзлотоведы высказали свою гипотезу: привычные закономерности расположения нефти в земной коре нарушила вечная мерзлота. Нефть залегает значительно глубже залегания мерзлых толщ земли, по эти толщи оказывают свое влияние на нефтеносные пласты, охлаждая их. Поэтому температура нефтяных пластов в Сибири значительно ниже, чем где-нибудь в районе Краснодара или Баку. А раз температура нефти ниже, то вязкость ее выше, способность перемещения по пластам меньше, что и нарушает привычное расположение нефти в земных недрах.

Вечная мерзлота распространена на большей части территории Тюменской области. Считается, что южная граница мерзлоты проходит примерно на широте Березова и основные месторождения нефти расположены южнее этой границы, то есть вне зоны распространения мерзлых толщ. Однако исследования последних лет показывают, что указанная граница, правильно характеризуя существующие проявления вечной мерзлоты, не отражает должным образом истинной картины и истории формирования мерзлых толщ. Оказалось, что в более южных районах, например в районе Сургутской группы месторождений нефти, где многолетнемерзлые породы у поверхности земли отсутствуют, на глубине 150 метров и более встречаются слои реликтовой мерзлоты. Широко распространены также следы вечной мерзлоты в виде древних термокарстовых котловин. Можно предположить, что граница распространения вечной мерзлоты ранее проходила южнее, чем сейчас, что в северной части Западной Сибири наблюдается потепление климата. А если все это так, то почему бы вечной мерзлоте не оказать влияние на размещение залежей нефти?

Покинули Тюмень и, проехав всего 35 километров, оказались в Свердловской области. Это уже Урал. Сибирь позади. Шел тридцать восьмой день нашей жизни на колесах. Через четыре дня Георгию следовало быть в Москве на работе, а до Москвы еще более 2 тысяч километров.

— Что же делать? — ломал он голову. — Не пересесть ли на самолет?

— Успеем, — успокаивал его Кирилл. — Вот теперь я согласен жать без остановок.

И мы жали с твердым намерением пообедать в Свердловске.

Несмотря на дорожные препоны во втором часу того же дня прибыли в Свердловск. Передний мост в машине гремел еще больше, чем перед ремонтом в Новосибирске, рулевое колесо болталось, а на покрышки просто больно было смотреть, из них торчали кордовые нити, и казалось, что вот-вот вылезут камеры. Необходим был срочный ремонт.

На станции обслуживания автолюбителей нас приняли с распростертыми объятиями, но требуемых запасных деталей и здесь не оказалось. Поэтому эффект от ремонта в основном моральный: кое-где лишь подтянули гайки. Камеры и одну покрышку с большой боковой дырой отдали в вулканизацию. Получив к концу дня покрышку, обнаружили, что и здесь ремонт носил скорее символический характер: нам просто приложили изнутри без клея кусок старой покрышки, по терминологии мастера, — «сухой манжет». Ясно, что такой «манжет» не мог препятствовать дальнейшему разрыву покрышки. Так потом и случилось.

Поиски центрального почтамта, где мы надеялись получить письма от родных и друзей, привели нас на проспект Ленина. Это самый живописный район Свердловска, его центр. Широкий прямой проспект, одетый в зеленый наряд деревьев, прорезал город с востока на запад. В средней части проспект слился с двумя площадями, раскинувшимися по берегам реки Исети, которую он пересекает по плотине, образующей большой городской пруд.

На правом берегу Исети главная площадь города, носящая имя 1905 года, ограниченная массивным зданием городского Совета и гранитными трибунами. На левом берегу, как бы объединяясь с площадью 1905 года, разместилась площадь Труда, где мы и нашли почтамт, а в нем письма и, самое главное, денежный перевод. Это было очень кстати, так как путешествие по целине за трактором подорвало наши финансовые ресурсы.

Плотина, преграждающая Исеть, ровесница города, одно из самых первых его сооружений, сохранившихся до наших дней. Она была построена в 1723 году одновременно с крупнейшим по тем временам металлургическим заводом и крепостью, получившей название Екатеринбург.

Плотина долгие годы обслуживала потребности Екатеринбургского металлургического завода, монетного двора и гранильной фабрики, механизмы которых приводились в движение вододействующими колесами и водными турбинами. В конце прошлого века плотина утратила производственное значение. Теперь она выполняет роль связующего звена между двумя частями города и поддерживает уровень воды в пруду.

На площади Труда наше внимание привлек фонтан «Каменный цветок» в окружении цветочных клумб и сквериков. Сверкающие на солнце водные каскады и тонкие струйки действительно напоминали какой-то причудливый цветок из царства Хозяйки Медной горы. Прохожие останавливались у фонтана и подолгу смотрели на замысловатую игру всех цветов радуги.

К площади примыкает набережная Труда — одно из излюбленных мест отдыха свердловчан.

Особенностью города является обилие художественных деталей из чугуна и кованого железа: чугунные решетки на плотине и на набережной, штакетник тонкого литья на скверах и бульварах проспекта Ленина, чугунные светильники. Кружевной узор чугунных решеток мы увидели и на балконах многих старых домов. В некоторых общественных зданиях литье использовано в виде плит, которыми выстланы вестибюли, сквозных решетчатых ступеней лестниц, художественно выполненных перил. Уральцы и сейчас продолжают замечательную традицию творить из чугуна произведения искусства: во всем мире славится каслинское художественное чугунное литье. На проспекте Ленина мы разыскали магазин «Сувениры». Изделия из чугунного литья — бюсты писателей, статуэтки, стройные лошади и собаки, чертики— заполонили полки магазина.

— Наконец-то, — обрадовался Георгий, — приобрету истинно сибирский, местного производства, сувенир. — И купил чугунного чертика с длинным хвостом. Когда в Москве он торжественно преподнес его жене, она показала ему точно такого же, купленного в столице…

Свердловск начал особенно быстро развиваться с 1927 года, когда было принято решение о строительстве в городе завода тяжелого машиностроения — «Уралмаша». Пущенный в 1933 году «Уралмаш» сыграл огромную роль не только в развитии промышленности Урала, но и в деле индустриализации всей нашей страны. Теперь «Уралмаш» выпускает крупные прокатные станы и целые прокатные цехи, равные по своим размерам средним заводам. Из ворот «Уралмаша» выходят мощные прессы, цементные печи, буровые установки, рассчитанные на бурение нефтяных и газовых скважин на глубину до 4 километров, шагающие экскаваторы, блюминги.

Кроме того, в Свердловске работают «Уралэлектроаппарат», выпускающий мощные трансформаторы, гидрогенераторы, выключатели, выпрямители, Уралхиммашзавод и многие другие заводы.

Когда-то все эти заводы строились в отдалении один от другого, но постепенно, обрастая жилыми кварталами, они стали частями огромного города, раскинувшегося на площади более 400 квадратных километров.

Осмотреть такой город за один день невозможно даже из окна автомашины. Поэтому мы ограничились поездкой в район «Уралмаша», прогулками по проспекту Ленина и осмотром одного из выдающихся памятников архитектуры — здания, в котором размещается дворец пионеров. Главный корпус этого здания был построен в конце XVIII века и выделяется высокой аркадой коринфских колонн с портиком. Вокруг него в едином архитектурном ансамбле пристроенные дома с башнями, куполами, арками и кружевным узором чугунных решеток. Дом этот построен на самом высоком месте в городе на берегу Исети и издали похож на старинный кремль. Перед дворцом привлекательный скверик, также огражденный металлическими решетками и затейливыми чугунными вазами. Среди акаций бьет фонтан, и большие каменные лягушки с любопытством смотрят на его брызги.

Дом строился для екатеринбургского купца-миллионера. В нем было совершено немало темных дел в те времена, когда купцы и владельцы фабрик могли безнаказанно грабить народ. В этом здании был даже настоящий застенок с дыбой, куда привозили и пытали непокорных рабочих с заводов. Теперь дом передан во владение молодых, самых веселых граждан Родины — пионеров.

Сразу же у окраины города начался лес. Могучие сосны обступили дорогу такой плотной стеной, что увидеть хотя бы признаки Уральского хребта не удалось. Да и по характеру дороги не чувствовалось, что мы приблизились к перевалу через хребет: подъем был настолько плавный, что его не замечаешь. Только в одном месте мы увидели возвышенность с развороченной верхушкой. Это Хрустальная гора. В ней находили много замечательных друз горного хрусталя. Теперь вершина горы взорвана, там глубокий карьер по разработке кварца.

Наконец мы увидели долгожданный обелиск — массивный мраморный столб на постаменте. На обелиске с одной стороны начертано «Азия», а с другой — «Европа». Конец нашему путешествию по Азии! Теперь мы «почти» дома — передние колеса нашего салатного друга уже в Европе! Очень хотелось, как Чарли Чаплин в одном из своих фильмов (на границе США с Мексикой), стать одной ногой в Азию, а другой в Европу и пробежаться так хотя бы километр. Шутка ли сказать, у наших ног сомкнулись две части света!

Рассказывают, что в старину на этом месте устраивали привал каторжники, шедшие по этапу в глубину Сибири. Здесь они прощались с Россией, брали горсть родной земли и завязывали ее в узелок, чтобы захватить с собой хотя бы частицу Родины. Ведь дальше им предстояло шатать в чужие, незнакомые края, в суровую Сибирь.

Утром «искали» Урал. Но кругом ни могучих гор, ни хребтов, ни ущелий. Нет Урала. Покатое плоскогорье переходит в более низкую равнину, и все… Места красивые… Вдоль дороги растут могучие березы; таких мы еще не видели.

Погода стояла прекрасная. Солнце щедро поливало своими лучами все окружающее. Ехали весело и бодро с надеждой побывать в Кунгурской пещере.

На пути попадались старинные деревни, ярко окрашенные церкви. Нас заинтересовали дворы с двойными домами. Дом, что побольше, предназначен для жилья; в домике поменьше зимой содержится скот, а летом тоже живут. Оба дома соединены сплошным забором и навесом — получается маленькая, отделенная от всего мира крепость.

Въехав в Кунгур, обнаружили, что отказывает механизм переключения передач. Пришлось остановиться. Обнаружили пропажу упорного винта, удерживающего систему рычагов переключения на рулевой колонке. Долго и безуспешно искали его в пыли, предполагая, что, поскольку без него мы вообще не могли далеко уехать, он должен валяться на дороге. Укрепив веревкой рычаг первой передачи, самым медленным ходом отправились на поиски гаража или мастерских. Вскоре требуемый винт оказался в наших руках, а еще через десять минут неисправность была устранена и мы отправились на розыски пещеры.

В Кунгуре нас вначале не поняли. Какие пещеры? Наконец один прохожий сообразил:

— Ах, пещóра! — воскликнул он радостно. — Это же в Ледяной горе у Филипповки. — И объяснил нам, как туда проехать.

Но мы долго еще колесили по холмам, прежде чем нашли спуск к берегу Сылвы. Ледяной горой, оказывается, называется возвышенный крутой коренной берег Сылвы, переходящий в высокий холм, на склонах которого сотни карстовых воронок. У подножия горы виднелись здания, садик, черная пасть входа в пещеру. Поспели мы точно: как раз в тот момент набралась группа, и мы к ней присоединились. Через пять минут мы пробирались между скользкими влажными стенами в хвосте вереницы экскурсантов.

Кунгурская пещера славится своей красотой и… вечной мерзлотой. Наличие вечной мерзлоты здесь явление весьма необычное, так как среднегодовая температура грунтов в этом районе выше +5^о и южная граница распространения мерзлоты проходит на расстоянии целой тысячи километров к северу от Кунгура. Вечная мерзлота в пещере долго оставалась загадкой. Оказалось, что в скале, где образовалась пещера, имеется ряд трещин и карстовых воронок, по которым в нее может поступать воздух с поверхности. Но это происходит большей частью лишь зимой, когда наружный холодный воздух оказывается тяжелее более теплого в пещере и опускается вниз по трещинам. Холодный воздух поступает в пещеру также через вход. Летом же приток воздуха уменьшается. В результате такого своеобразного теплообмена некоторые гроты зимой охлаждаются настолько, что в них и летом не тает. Особенно холодно в первых гротах пещеры у входа, в которых зимой температура воздуха понижается до —8°, а летом не поднимается выше 0°. Чем дальше от входа в глубь горы, тем теплее.

XX век наложил отпечаток на многовековую работу природы. Груды гипсовых камней, ледяные столбы, подземное озеро ловко подсвечены разноцветными электрическими лампочками. В пещере много гротов, некоторые из них имеют настолько большие размеры, что даже «потолок» нельзя разглядеть, он теряется в темноте. Сильное впечатление оставляет Бриллиантовый грот, где поражают сияние и блеск ледяных кристалликов. В Полярном гроте стены и своды покрыты белыми хлопьями. На полу толстый слой льда. Около прохода огромный ледяной столб, рядом несколько мелких. В стороне поблескивает ледяной водопад, сползающий со скалистых уступов и уходящий в расщелины. Ледяные столбы и ледопады образуются здесь из воды, которая непрерывно поступает через трещины в породе и, попав в грот, замерзает.

Устрашающе выглядит грот Данте, или Дантов ад. Гаснет свет, и из-за мрачной глыбы в красных языках пламени (красной электрической лампочки) показывается какое-то фантастическое животное с огненным глазом. Вспыхивает свет, и на месте чудовища остается хаотическая груда камней.

Самый большой грот в пещере — грот Дружбы народов. Это огромный подземный зал с озером, по которому можно даже плавать на лодке. Правда, воспользоваться этой возможностью нам не разрешили: в план экскурсии катание на лодках не входило. За озером находилось продолжение пещеры, но ее посещение планом также не предусматривалось. Там освещения нет, и туда ходят только сотрудники, изучающие пещеру.

Ученые считают, что на месте пещеры когда-то очень давно протекала подземная река, приток Сылвы. Эта река в течение веков сверлила, растворяла и выносила известняки, гипс и ангидрид, образуя подземные ходы и гроты. Река из пещеры ушла, но о ней напоминают многочисленные подземные озера, которые, по-видимому, имеют связь с Сылвой. Установлено, что, когда Сылва мелеет, понижается уровень воды и в озерах пещеры, и наоборот.

Прохлада в пещере после жары на улице (в тени 25°) приятна, но не надолго… Постепенно холод проник под наши теплые одежды — пиджаки и береты, которые мы предусмотрительно захватили. Появилось желание побыстрее выбраться на свежий воздух, однако назад дороги не оказалось. Лампочки по мере движения экскурсантов гасились, хочешь не хочешь, а должен пробыть под землей ровно столько, сколько положено по расписанию.

После посещения пещеры устроили привал на берегу Сылвы. Смазали машину и отрегулировали тормоза. Смонтировали баллон со свердловским «сухим манжетом» — надо было проверить это новшество. Выкупаться, к сожалению, не смогли: река была забита сплавляемыми бревнами.

Уточнили дальнейший путь. Основная дорога шла на северо-запад, в Пермь, откуда, сделав порядочный круг, мы могли попасть в Ижевск. Кроме этой дороги на карте была показана тоненькая ниточка, которая почти по прямой линии соединяла Кунгур с Ижевском через Осу и Воткинск. Выгода в расстоянии—100 километров. Мы знали по опыту, что такая выгода весьма сомнительна, не известно, что еще нас ожидает на грунтовых деревенских дорогах. Однако погода хорошая, дождя давно не было, поэтому без колебаний выбрали путь на Осу, тем более что он давал нам возможность поколесить по живописным местам.

Первую задачу по выбранному маршруту пришлось решать еще перед выездом из Кунгура. Как ехать в Осу, никто не знал. Лишь когда мы начали расспрашивать о более близком ориентире — деревне Калинино, нам наконец показали направление и мы выбрались из города. Вокруг расстилались золотистые поля пшеницы вперемежку с лесочками. Дорога взбегает на холмик и раздваивается — куда ехать дальше? Началось любимое занятие Кирилла — выбирать наугад путь в лабиринте незнакомых дорог. Временами он по интуиции выбирал правильный путь, но чаще приходилось возвращаться к исходному положению. Места действительно оказались чудесными, погода прекрасная, настроение благодушное, даже Георгий не роптал на бесцельное движение взад и вперед. К тому же надоело расспрашивать прохожих о дальнейшем пути.

Многие люди почему-то часто путают левую и правую стороны. Спросишь кого-нибудь о дальнейшем пути, тот вроде дорогу знает хорошо, уверенно говорит, где повернуть налево, а где — направо, а после оказывается, что поворачивать надо было совсем в противоположную сторону. Такая путаница сквозит чуть ли не в половине ответов. Борясь с нею, мы выработали свою тактику — после расспросов показывать жестами, как мы поняли рекомендуемый маршрут. И тут обнаруживалось, что наш советчик, говоря «налево», сам имел в виду «направо». Странное явление! Возможно, оно вызвано тем, что рассказывающий чаще всего стоит спиной к направлению, о котором идет речь, и с его позиции все выглядит наоборот?

В Калинине нам сказали, что дорога на Осу давно не действует и проехать по ней мы не сумеем: лес заболочен. Посоветовали ехать в деревню Бырму, откуда в Осу есть другая дорога, более надежная. Так и оказалось: лесная дорога от Бырмы до Осы была вполне приличной, правда, местами попадались большие лужи.

Если бы в пути нас захватил дождик, сидеть бы нам в одной из луж долго-долго, тщетно взывая о помощи: на всем пятидесятикилометровом расстоянии мы не встретили ни одной машины.

Оса — маленький, удаленный от железной дороги городок, внешний облик которого вызвал в памяти описания дореволюционных провинциальных городов. На центральной площади возвышалось видное издалека огромное кирпичное здание бывшей церкви. От площади расходились узенькие мощеные улицы с высокими заборами и деревянными особнячками. Для полноты впечатлений не хватало лишь бородатых купцов.

Город расположен около Камы, но переправы через реку здесь нет, ближайшая — в Елово. Туда попали уже в темноте и прямо к переправе. Оказалось, что спешили мы напрасно: переправа работает всего с десяти утра и до пяти дня. Встали в конце хвоста ожидающих машин и разговорились с их водителями. Никто из них не верил, что мы едем из самого Якутска. Один шофер упрямо советовал нам ехать дальше вдоль берега Камы до Чайковского и там у Воткинской ГЭС переправиться, переправа должна работать круглосуточно. Это было логично, но мы уже достаточно хлебнули всяких экспериментов, поэтому остались ночевать в Елове.

Переправившись через широкую и быструю Каму, начали колесить по холмистым дорогам, вдоль деревень со странными названиями вроде Ножевки, Пьянки, Бабки. И совсем неожиданно оказались в центре Воткинска у большого пруда.

От Воткинска до Ижевска протянулось широченное шоссе, щебеночное и хорошо накатанное. Такой роскоши давно не видали. Выжав из салатного друга все, что можно было выжать, уперлись в плакат: «Ижевск приветствует дисциплинированных водителей!» Вот это да! А на обратной стороне написано: «Желаем счастливого пути. Приезжайте еще!»

Георгий помнил Ижевск со времен войны, когда жил там в эвакуации. Но теперь города он не узнал, кругом новое.

В книжном магазине нашли книжку об истории ижевских оружейных заводов. Начало строительства Ижевского оружейного завода относится к 1807 году. В 1867 году на Парижской выставке ижевские винтовки были признаны лучшими и завод наградили серебряной медалью, а в 1887 году — Большой золотой медалью за охотничьи ружья. Завод снабжал оружием Красную Армию во время гражданской войны и первоклассным стрелковым оружием Советскую Армию во время Великой Отечественной войны. После войны ижевские оружейники начали выпускать мирную продукцию — новые модели охотничьих ружей и спортивных пистолетов. За массовый выпуск охотничьих и промысловых ружей «ИЖ-54», «ИЖ-56» («белка»), «ИЖ-58» и новой модели двуствольного ружья «ИЖ-59» с вертикальным расположением стволов Ижевский завод в 1959 году был награжден дипломом I степени на Выставке достижений народного хозяйства.

Этот город стяжал мировую славу не только охотничьими ружьями. Кто не знает о мотоциклах «ИЖ»? В 1962 году с конвейера сошел миллионный мотоцикл такой марки. Теперь их встречают на всех дорогах и во всех колхозах, даже в отдаленных районах Якутии. Благодаря ижевским мотоциклам наши гонщики завоевывают первые места на международных мотогонках. Так, летом 1962 года мастер спорта из Ижевска Георгий Чащипов завоевал золотую медаль на 37-х международных мотоциклетных соревнованиях в ФРГ.

Широкой популярностью в леспромхозах пользуются ижевские электропилы, во многие города идет ижевская высококачественная сталь-серебрянка, обладающая повышенной прочностью, горнякам известны ижевские перфораторы, на прилавках радиомагазинов можно увидеть радиолы «Ижевск» и «Волна».

Из Ижевска направились в Елабугу, но по пути случилась вынужденная остановка — лопнул баллон. При осмотре колес обнаружили, что дыра на баллоне с «сухим манжетом» удвоилась и из нее вылезает камера. Положение стало критическим. Автопокрышки доживали последние дни, мы остались фактически без всякого запаса, и при каждом проколе приходилось демонтировать баллон на месте.

А дорога в Елабугу великолепная — твердое покрытие. И вообще мы убедились, что от Ижевска до Москвы дороги практически проезжие в любую погоду. Асфальт есть далеко не везде, но зато дороги вымощены булыжником и щебнем. Ехать по булыжнику, правда, не особенно приятно, трясет основательно, поэтому в сухую погоду по нему машины ездят мало. Движение происходит по хорошо накатанным объездным дорогам вдоль тракта.

Мы любовались дубовыми рощами и липами вдоль дороги, золотистыми нивами ржи и яровой пшеницы. В деревнях засматривались на девушек в ярких платьях из цветной пестрой ткани. Эти платья напоминали распространенные теперь пестрые рубашки. Девушки украшены бусами, а у одной из них мы увидели ожерелье из монет. Это, оказывается, национальная одежда удмуртов.

Наш путь по этим местам почти полностью совпал с направлением движения главных сил Емельяна Пугачева. Это было в 1774 году. После поражения под Оренбургом в начале 1774 года Пугачев с небольшим отрядом ушел на уральские заводы, где его появление было встречено народом весьма восторженно. Армия Пугачева быстро выросла, и в июне она двинулась на Казань. Отряды Пугачева осаждали Кунгур, побывали в Осе, на Воткинском и Ижевском металлургических заводах и в Елабуге, овладели Казанью.

Татарская республика встретила нас хорошим дождиком. Для нас теперь он нс страшен, дорога хороша, но для уборки пшеницы, которая кое-где уже началась, он оказался явно излишним. Вскоре мы добрались до Елабуги, небольшого городка на берегу Тоймы вблизи от ее впадения в Каму, и сладко заснули под мягкое шуршание капель дождя. А утром засияло солнце, дождя как не бывало и мы отправились осматривать Чертово городище — развалины древней крепости на высоком берегу Камы. Здесь еще в первом веке возникли укрепления первобытных общин, в X–XIV веках существовала крепость волжско-камских болгар. Сейчас от крепости сохранились лишь одна башня, валы и рвы.

Еще один рывок — и мы оказались на берегу Вятки в очереди автомашин, ожидавших парома. После строительства Куйбышевской гидроэлектростанции подпор воды распространился на сотни километров вверх по Волге, Каме, Вятке и другим притокам. Вода широко разлилась, и наш паром потратил на преодоление этого водного пространства около часа, лавируя среди низких островов и ориентируясь на желтую гору, на которой расположился город Мамадыш.

В Мамадыше мы набросились на дешевые фрукты и овощи.

Снова равнина, поля картофеля, овса, пшеницы и ржи. Новая задержка: опять спустил баллон. Забравшись под машину, ахнули: покрышка распалась на две части. Это первый в нашей автомобильной практике случай полного износа покрышки! В запасе у нас оставался лишь баллон с выпучиной, который мы считали уже непригодным. Пришлось пустить его в дело. Дальше вынуждены были ползти с максимальной осторожностью, так как при каждом обороте колеса с выпучиной машина как бы ковыляла.

К четырем часам дня 31 июля въехали в Казань — столицу Татарской АССР. На улицах празднично одетые люди, а мы, пыльные, грязные и расстроенные гибелью покрышек, метались по городу в поисках вулканизационной мастерской.

Горе горем, а город осмотреть надо. Сильное впечатление у нас оставил Казанский кремль. Его белокаменные стены с остроконечными башнями кажутся величественными с противоположного берега Казанки, которая широко разлилась по прежним обширным лугам. Высоко к небу устремилась многоярусная башня Сюмбеки, немного напоминающая Боровицкую башню Московского кремля.

Прекрасны новые набережные с красивыми аллеями и скверами. Величественный вид у построенного в стиле классицизма комплекса зданий университета, в котором учился В. И. Ленин. Перед главным зданием университета возвышается памятник Владимиру Ильичу — студенту.

«Во что бы то ни стало завтра быть в Москве», — твердил Георгий. Поэтому ограничились самым беглым осмотром города и поспешили в Зеленодольск — к переправе через Волгу. К очередному рейсу парома, конечно, опоздали. Пользуясь вынужденной остановкой, прогулялись на пляж. Солнце склонялось уже к горизонту, на пляже пустынно, только несколько небольших групп заканчивали омовение. Мимо нас прошла молодая пара — он в ее платье, а она в его брюках. Им весело, они молоды, довольны собой и, вероятно, влюблены. Позавидовали им, их ничто не тяготит. А вот купается солидное семейство, оно также беззаботно.

Глядя на них, забыли горести последних дней и мы. Здравствуй, Волга, великая русская труженица! Мы бросились в ее объятия. Течение не такое быстрое, как в сибирских реках, но и не очень медленное, одолеть его трудно.

На пароме уже в темноте выехали на противоположный берег Волги. На обочине прикорнули до рассвета и снова в путь.

Вовсю палило солнце. Кругом тянулись необозримые золотые поля ржи. «Татария сдает урожай», — слышали мы по радио и своими глазами увидели, что это прекрасное зрелище. На фоне золотых полей и синего неба ветряные мельницы, их очень много, и они, как сторожевые вышки, расставлены везде и уходят далеко к горизонту. Среди них немало только что построенных. Видно, в наш век электричества эти самые древние машины все еще служат человеку!

В Горький попали в одиннадцать часов дня. Горьковский кремль запущен и с казанским ему, конечно, не сравниться. Сели на лавочке, на знаменитой «Горке» над Волгой. Вид расчудесный! Кораблики и лодочки внизу как игрушечные. Спустились к Волге — мыть машину и купаться. Первое сделали удачно, а вот с купанием как следует ничего не получилось. Вода грязная, рядом с пляжем в Волгу текут ручьи какого-то зеленоватого цвета; здесь неподалеку спускают в реку сточные воды, а суда оставляют широкие круглые маслянистые следы нефти. Купание получилось с «сюрпризами».

Разыскали автомобильный магазин. Запасных деталей для «Волги» много, но для «москвича» ничего не нашли. Покрышек в продаже давно не было. Станцию техобслуживания автомобилей искать не стали: времени мало. А что, если попытаться доехать до Москвы без ремонта? До нее уже рукой подать, всего 416 километров! По установившейся традиции попытались пересечь город вдоль и поперек, но сделать это затруднительно: миллионный город раскинулся очень широко. Недаром он крупнейший по численности населения в Поволжье и пятый в СССР после Москвы, Ленинграда, Киева и Баку.

Полюбовались памятниками Чкалову и молодому Горькому, выехали на шоссе. Начался последний этап нашего многотысячекилометрового пути. Впереди Москва.

От Горького к Москве тянется прекрасное шоссе, какого мы за весь путь не встречали, — двойные полосы бетона для движения в каждом направлении, разделенные газонами. Правда, через 20 километров четыре полосы переходят в одну, да и ту местами с объездами: дорога ремонтируется. Но в целом можно развивать максимальную скорость. Мы же плелись с черепашьей. Выпучина на одном баллоне стала такой огромной, что при каждом повороте колеса машина судорожно вздрагивала и ехать со скоростью более 30 километров в час было просто нельзя. На других баллонах также дыры, через которые выглядывали манжеты, которыми мы защищали камеры. Через каждые несколько десятков километров какая-нибудь из камер протиралась и спускала. Демонтировали баллон и ставили новую камеру, благо у нас их большой запас. Ирония судьбы! Прекрасное шоссе, до Москвы рукой подать, а мы на финише вот-вот сойдем с дистанции.

Было 1 августа, день, когда у Георгия кончился отпуск, поэтому он дал начальству телеграмму с просьбой о дополнительном отпуске за свой счет еще на один день.

При выезде из Горького мы планировали, что будем вечером часов в шесть в Москве. Затем мы перенесли финиш на двенадцать часов ночи. Однако каждый новый выход из строя очередной камеры перечеркивал наши планы. Всю ночь мы или тряслись, или при свете электрического фонаря демонтировали баллон. О сне не могло быть и речи.

Последнюю камеру мы ставили уже на окраине Москвы при лучах восходящего солнца. Утро 2 августа запомнилось нам надолго. Москва еще спала. Мы молча любовались широкими улицами, освещенными нежными утренними лучами солнца и никак не могли свыкнуться с мыслью, что уже в Москве. Прошло сорок два дня, как был покинут Якутск. Все уже позади, и теперь больше некуда спешить.

На площади Ногина мотор вдруг зачихал и заглох. Этого еще не хватало! Подняли капот. По всем признакам отказал один цилиндр, да и другой давал перебои. Смена свечей существенных изменений не принесла. Неужели на буксире подъезжать к дому? С горем пополам мотор завелся, продолжая чихать. Но нас это уже не смущало, можно и на трех цилиндрах доехать на первой скорости. Проехали 11 500 километров, осталось меньше одного. Наконец вкатили во двор дома, где жил Георгий. А вот и его комната. Какой маленькой она показалась после оставшихся позади сибирских просторов, как мал мир радостей и невзгод, втиснутых в ее стены… Мы выпили по рюмке какого-то случайно оказавшегося в доме вина и встали. Путь окончен. Впереди нас ждали другие дела, другие победы и неудачи. Было радостно и одновременно немного грустно.