«КНИГИ ПОЛИТЕХА» — партнерский проект ПОЛИТЕХНИЧЕСКОГО МУЗЕЯ, издательств CORPUS, «АЛЬПИНА НОН-ФИКШН» и «БОМБОРА».

В серии выходят лучшие современные и классические книги о науке и технологиях — все они отобраны и проверены учеными и отраслевыми специалистами.

Серия «Книги Политеха» — это пять коллекций, связанных с темами постоянной экспозиции Политехнического музея:

«Человек и жизнь» — мир живого, от устройства мозга до биотехнологий.

«Цифры и алгоритмы» — математика, искусственный интеллект и цифровые технологии.

«Земля и Вселенная» — происхождение мира, небесные тела, освоение космоса, науки о Земле.

«Материя и материалы» — устройство мира с точки зрения физики и химии.

«Идеи и технологии» — наука и технологии, их прошлое и будущее.

Политехнический музей представляет новый взгляд на экспозицию, посвященную науке и технологиям. Спустя столетие для музея вновь становятся важными мысль и идея, а не предмет, ими созданный.

Научная часть постоянной экспозиции впервые визуализирует устройство мира с точки зрения современной науки — от орбиталей электрона до черной дыры, от структуры ДНК до нейронных сетей.

Историческая часть постоянной экспозиции рассказывает о достижениях российских инженеров и изобретателей как части мировой технологической культуры — от самоходного судна Ивана Кулибина до экспериментов по термоядерному синтезу и компьютера на основе троичной логики.

Политех делает все, чтобы встреча человека и науки состоялась. Чтобы наука осталась в жизни человека навсегда. Чтобы просвещение стало нашим общим будущим.

Подробнее о Политехе и его проектах — на polytech.one

Эта книга об отношении к смерти в западной культуре, которое разительно отличается от нашего.

Смерть — одна из самых табуируемых тем в России.

У нас полностью запрещена эвтаназия. За беседу о самоубийстве можно оказаться за решеткой. Врач может туда отправиться за минимальные нарушения при назначении наркотических препаратов даже смертельно больным пациентам. В отличие от рассмотренной в книге западной традиции, наших врачей в вузах практически не учат разговаривать с больными о смерти и уж тем более обсуждать их духовные и религиозные нужды.

Родственники взрослого пациента, который находится в коме, в вегетативном состоянии, по закону вообще никак не могут повилять на его судьбу. Жена, муж, кровные родственники совершеннолетнего гражданина, кроме редких случаев, когда, например, судом признана недееспособность, не являются его законными представителями. Все решения в таких случаях принимает лечащий врач или медицинский консилиум. К сожалению, они далеко не всегда действуют в интересах пациента и его родственников.

Отсутствие общественного диалога о смерти приумножает катастрофически неэтичные «теневые» подходы к умиранию, о которых все предпочитают молчать.

Наша страна — один из мировых лидеров по числу суицидов.

Иногда первым человеком, который узнает о смерти богатого больного, является похоронный агент, приехавший в карете скорой помощи вместе с врачами.

Многие врачи «бьются» за больных до последнего, когда это уже не имеет никакого смысла и лишь множит страдания. Врачи частных клиник порой имеют главной целью опустошение карманов родственников изначально обреченных больных. Некоторые анестезиологи самостоятельно, ни с кем не посоветовавшись, не принимая во внимание желания родственников и духовные нужды пациента, принимают решение о прекращении помощи, которое ведет к смерти. «Отпусти уже дедушку», — говорил мне один из заведующих реанимацией на стажировке.

С моей точки зрения, именно распространенность такой практики обусловливает то, что мы практически не слышим голосов врачей в защиту эвтаназии. Зачем привлекать к запретной теме лишнее внимание, когда все и так легко осуществимо на практике?

Люди не хотят слышать и про жуткие страдания умирающих онкологических больных, которые порой не получают наркотические анальгетики из-за бюрократических барьеров.

Руководя стационаром, в котором умирали терминальные онкологические пациенты, я не раз отмечал, что у нас в стране люди часто совершенно не готовы к диалогу о смерти. Честный, как это принято в США, разговор оказывается недоступен лучшим врачам-коммуникаторам, так как родственники и сами пациенты отвергают даже самые осторожные попытки заговорить о завершении жизненного пути.

Книга «Современная смерть: Как медицина изменила уход из жизни» исключительно корректно, глубоко и очень откровенно освещает широчайший спектр вопросов человеческой смерти. Я призываю освоить ее всем, кто когда-либо собирается умереть. Если вы думаете, что с вами этого не случится, или уж очень сильно боитесь смерти, то вначале можете прочитать довольно веселую книгу Джулиана Барнса «Нечего бояться», но потом непременно вернитесь к этой работе.

Эта мудрая книга призвана положить начало просвещенной общественной дискуссии, результатом которой должно стать появление у наших соотечественников права решать, каким они хотят видеть завершение своей жизни.

Я стоял в палате, а на койке умирал пациент, окруженный членами своей семьи. Я был тут моложе всех, однако все ждали ответов именно от меня. Это было похоже на то, что мы в ресторане, а они не могут прочитать меню и незнакомы с местной кухней. Каждый из них знал о жизни гораздо больше меня, но о смерти — почти ничего. Именно в тот момент я решил написать эту книгу: для них и для тех бесчисленных прочих, кто доверялся мне в самые сложные моменты своей жизни. Я также написал ее для себя и для других специалистов в области охраны здоровья, чтобы мы были лучше готовы к тому, чтобы помогать.

Одним из источников вдохновения для меня стал мой госпиталь, медицинский центр Бет-Изрейел (Beth Israel Deaconess Medical Center) в Бостоне, штат Массачусетс, где я работал во время написания этой книги и где освоил приемы гуманной медицинской помощи. Во многом именно там я почерпнул свои нынешние представления о том, что на самом деле значит быть врачом. Эйлин Рейнолдс поверила в меня, предложив мне место в одной из самых престижных ординатур во всей стране. После тщательного отбора я получил годовую стипендию имени Кэтрин Суон Гинзбург, предназначенную для поддержки научных исследований, связанных с темой гуманизма в медицине (Katherine Swan Ginsburg Fellowship in Humanism in Medicine). Она была учреждена в память о Кэтрин Свон, удивительном враче, чья жизнь внезапно оборвалась на тридцать четвертом году из-за рака шейки матки. Я не был знаком с Кэтрин, но почувствовал ее человечность благодаря ее прекрасной семье, которая решила продолжить ее дело, учредив такую стипендию. Именно в это время я начал регулярно писать для газеты The New York Times, где мои редакторы, включая Тоби Биланоу и Клэя Ризена, помогли мне отточить мастерство и охватить такую аудиторию, о которой я и не мечтал.

Но в медицине в одиночку ничего не добиться. Эта книга не стала исключением. Я поделился своей идеей с женой, которая сначала отнеслась к ней скептически. Даже думать о написании книги, разрываясь между плотным графиком ординатуры и моими исследованиями, было немного нелепо. Тем не менее, по мере того как слова находились, а истории принимали законченную форму, жена помогла мне и найти время для книги, и обрести уверенность, чтобы двигаться вперед. Я приходил с работы домой и садился писать за обеденный стол на две персоны в нашей квартире в Бостоне. Без моей жены не было бы ни слов, ни страниц, ни глав — никакой книги.

Завершив книгу, я начал искать агента, который был бы готов поработать с начинающим автором. Посмотрев на его предыдущие проекты, я обратился к Дону Феру, и, хотя мы не были до этого знакомы, он ответил мне через несколько дней. Ему понравилась рукопись, и я понял, что мои недолгие поиски окончены.

Я не мог бы надеяться на лучшего редактора, чем Даниэла Рапп из издательства St Martin’s Press. Ей не просто понравился мой материал — она всю душу вложила, чтобы рассказать эту историю, что значило для меня очень много. Еще до того, как мы приступили к поискам издателя, Дон дал мне понять, что Даниэла была бы для меня отличным редактором, и он не мог быть ближе к истине. Вся команда из St Martin’s Press сделала весь процесс подготовки книги настолько слаженным и приятным, насколько это было возможно. Я также крайне благодарен всем великолепным авторам, которые не только прочитали книгу, но и согласились рекомендовать ее публике.

Хотя я писал эту книгу в Бостоне, Университет Дьюка в Дареме (штат Северная Каролина), ставший моим новым местом работы, оказал мне как автору громадную поддержку. И преподаватели кафедры кардиологии и всего медицинского факультета, и сотрудники университетской службы по связям с общественностью продемонстрировали мне массу примеров свойственного южанам радушия. Все вышеперечисленные, однако, лишь некоторые из тех, кто внес вклад в превращение идеи, пришедшей мне в голову одним печальным днем в больнице, в книгу, которая, я надеюсь, поведает одну из самых важных историй нашего времени.

Этот месяц был самым длинным в моей жизни, как в хорошем, так и в плохом смысле. Броктон — небольшой городок, расположенный лишь в получасе езды к югу от Бостона, но во многих отношениях он кажется находящимся в параллельной вселенной. Пока вы едете туда из Бостона, вы реально видите, как на мостах, дорожных указателях и пожарных гидрантах появляется все больше ржавчины. Для Бостона характерна в некоторой степени стильная, подобно легкой седине, старина. Кирпичные жилые дома района Бэк-Бэй в федералистском стиле, многие из которых были построены еще в колониальную эпоху, обветшали как раз настолько, чтобы обладать глубокой и богатой фактурой. Смесь историзма и георгианской архитектуры безвкусна именно в той минимальной мере, чтобы быть фотогеничной. Броктон же — это просто город, который разрушается на глазах. Кривые футбольные ворота стоят, покосившись, на полях с некошеной травой, не видевших ни единого матча за несколько десятилетий. Это царство насильственной преступности и наркомании.

Жителей Броктона обслуживает городская больница, которая является отражением многих особенностей самого города. Ординаторы, участвовавшие в моей бостонской программе, по очереди проходили практику в отделении интенсивной терапии этой больницы, и это был для них опыт поистине вселенских масштабов. В отличие от привычного для нас крупного научно-медицинского центра с огромным количеством медсестер и врачей, в реанимационном отделении броктонской больницы заправляли в основном ординаторы, хотя им и приходилось иметь дело с больными в гораздо более тяжелом состоянии. В крупной больнице, где базировалась моя программа, имелись отделения интенсивной терапии по хирургическому, неврологическому, кардиологическому, травматологическому и многим другим профилям, но в Броктоне оно было единственным, и уход за пациентами с самыми разными серьезными заболеваниями ложился на плечи ординаторов и одного врача-куратора.

Моим последним днем в Броктоне было воскресенье — ни много ни мало день Супербоула. «Патриоты» проиграли еще на прошлой неделе, поэтому я не особенно интересовался предстоящей игрой. Тем не менее это было воскресенье Супербоула. По расписанию я должен был находиться в больнице до семи вечера, дорога до Бостона с учетом пробок заняла бы еще час, а значит, я пропустил бы почти всю игру. Но это воскресенье было на удивление спокойным. Моя команда к полудню уже закончила обход, и после этого новых пациентов не поступало. Обстановка была настолько расслабленной, что я совершил немыслимое: спросил у коллег, которые оставались на ночное дежурство, не могу ли я вызвать автомобиль на более раннее время, если день и дальше будет таким спокойным. Никто не возражал. К трем часам из приемного отделения по-прежнему не поступало вызовов, наши пациенты держались молодцом, и в других отделениях тоже было тихо, поэтому я еще раз напомнил о нашем уговоре коллегам и позвонил водителю, чтобы он забрал меня в пять. После этого, в полном восторге от того, что освобожусь пораньше, я набрал жене и попросил ее созвониться с нашими друзьями, чтобы устроить по случаю Супербоула настоящую вечеринку, о которой она так мечтала.

С окончания нашего разговора прошло совсем немного времени, когда мой пейджер завибрировал. В одном из отделений требовалась неотложная помощь. Я схватил стетоскоп и рванул туда. Когда я добрался до места, там всюду стоял запах человеческих экскрементов. Одна из медсестер направила меня к палате, перед которой собралась целая толпа. Я протиснулся к двери и обнаружил в уборной трех медсестер, пытающихся справиться с полностью обнаженным пациентом, который, судя по всему, находился в полубессознательном состоянии. Он сидел, сгорбившись, на сидении унитаза, а весь пол вокруг был покрыт черными испражнениями с кровью. Помещение уборной было небольшим, а рост пациента — под два метра, и весил он, должно быть, не меньше 130 килограммов. Три медсестры безуспешно пытались поднять его, пока их коллеги предпринимали тщетные попытки подкатить его койку к уборной. Царил полный хаос, и ни у кого не было ни малейшего понимания, что вообще происходит.

Мужчина едва дышал, но пульс у него был. Я быстро понял две вещи: нет никаких шансов вкатить его койку в уборную, а мы, в свою очередь, никак не сможем дотащить его до кровати. Я попросил одного из фельдшеров найти кресло-каталку. Он вкатил его прямиком в дверь уборной, и нам удалось донести больного от унитаза до кресла. Учитывая тяжесть его состояния, я понимал, что у меня нет времени на полный осмотр. Я попросил освободить помещение, чтобы мы могли выехать из уборной и попасть в коридор. Одна из медсестер набросила простыню на голое тело пациента, и мы покатили его, со свисающей на грудь головой, в отделение интенсивной терапии. Из уголка его рта на грудь стекала слюна; он едва дышал и оставлял за собой на полу след кровавого кала. Оказавшийся рядом ординатор сделал фотографию коридора на свой смартфон. Никто из нас никогда не видел ничего подобного.

В реанимации нам потребовалась помощь шести человек, чтобы переложить мужчину из кресла на койку. Одна из медсестер, которая начала оказывать ему помощь еще в отделении и пришла с нами оттуда, сказала, что ему около сорока лет и что накануне он жаловался на кровотечение из прямой кишки, но оно было слабым и никогда до этого у него не наблюдалось. Его планировали выписать позже в этот же день. Медсестра уже позвонила его жене, которая сейчас ехала в больницу, думая, что отправится домой вместе с мужем.

Мужчина, который все это время находился в полубессознательном состоянии, начал приходить в себя. Но в этом не было ничего хорошего. Он пребывал в состоянии шока и неудержимо бредил. Он начал разбрасывать окружающие его предметы и вырывать катетеры из вен руки. Он был невероятно силен, и для того, чтобы удержать его, на каждую из его конечностей требовалось по одному человеку. Нам быстро стало понятно, что для пациента велик риск удушья и что мы не можем гарантировать проходимость его дыхательных путей без проведения интубации и подключения к аппарату искусственной вентиляции легких.

Я пробрался к изголовью кровати и одной рукой зафиксировал его голову. Он смотрел мне прямо в глаза, недовольно кряхтя через полотенце во рту, которое не давало ему прикусить язык. Артериальное давление падало — он потерял почти половину общего объема крови. Он был в очень большой беде. Я быстро отвел взгляд от пациента в поисках оборудования, необходимого для проведения интубации. Медсестра на другом конце комнаты держала огромный зеленый ящик, настолько прочный, что он смотрелся бы уместно в каком-то бомбоубежище. Там лежало все необходимое. Под контролем стоящего рядом со мной врача-куратора я выбрал подходящий по размеру ларингоскоп, который, по сути, является большим металлическим шпателем для удержания языка, и раскрыл его, придав ему рабочую Г-образную форму. Все это время я прокручивал в голове свои дальнейшие действия. Я уже проводил пациентам интубацию, но никогда не делал этого в настолько нервной обстановке. Мой куратор, анестезиолог с повадками магистра-джедая, встал рядом, без малейших колебаний уступив мне ларингоскоп. Почти любой на его месте засомневался бы и сделал интубацию сам, вместо того чтобы ждать, пока ученик наломает дров, — но только не он.

Вставить трубку в горло другого человека — это гораздо сложнее, чем может показаться со стороны. Меньше всего вы бы хотели (хотя это происходит достаточно часто) пройти через пищевод пациента в его желудок, вместо того чтобы попасть в трахею, которая ведет к легким. Путь вам будет преграждать язык, корень которого располагается гораздо глубже, чем вы думаете. Затем вы столкнетесь с небольшой проблемой в виде надгортанника — напоминающей крышку люка мембраны, которая закрывает трахею и не дает пище попадать в дыхательные пути, когда мы разговариваем или дышим. А после того как вы преодолели надгортанник, вам еще нужно миновать голосовые связки, которые колышутся, подобно занавесу, прямо на самом верху трахеи.

Стоя у изголовья пациента и глядя на его перевернутое лицо, я подал знак медсестре, которая держала шприц, полный похожей на молоко эмульсии пропофола, чтобы она начинала введение препарата для анестезии. Даже в разгар всей этой неразберихи она действовала безупречно аккуратно, сначала промыв катетер физиологическим раствором, затем введя анестетик и вновь промыв катетер. После пропофола мы продолжили удерживать пациента, ожидая того момента, когда его мышцы расслабятся. Через две минуты мы поняли, что тут потребуется более сильнодействующее вещество, и поэтому ввели расслабляющий мышцы миорелаксант. Голова мужчины, дергавшаяся под моей рукой, наконец свободно откинулась; его глаза, которые с невыразимым вызовом были направлены прямо на меня, теперь смотрели в потолок. Все отпустили пациента; он обмяк и перестал дышать, так что специалист по респираторной поддержке начал подавать ему кислород через маску. Как только уровень кислорода в крови пациента достиг отметки в 100 %, началась гонка: у меня были лишь секунды, чтобы провести интубацию до того, как содержание кислорода начнет опасно снижаться.

Я продвинул ларингоскоп вдоль языка, затем использовал его, чтобы надавить на язык, и поднял подбородок в надежде, что увижу свою цель — голосовые связки. Но язык пациента опух, и, даже когда вывернул свою кисть до предела, я едва мог их разглядеть. Я не хотел вслепую проталкивать трубку, которую нервно сжимал в другой руке. Мой куратор уже подавал признаки нетерпения. Он сказал, что я недостаточно работаю кистью. Глянув через плечо, я увидел, что уровень кислорода упал до 80 %. Я осторожно продвинул шпатель ларингоскопа дальше в горло, почти оторвав голову мужчины от койки, и вот показался он — толстый край голосовых связок, бледный, словно пересохшие губы, окруженный пронизанными мелкими капиллярами мембранами. Я перехватил изогнутую интубационную трубку, ввел ее в горло и протолкнул мимо связок в темное пространство за ними. Потом я снял проволочный каркас, который помогал трубке держать форму, а специалист по респираторной поддержке подключил к трубке дыхательный мешок и надул на трубке манжету, которая предотвращает утечку кислорода. Затем все мы стали отслеживать появление верных признаков того, что трубка попала в пищевод вместо трахеи. Специалист по респираторной поддержке сжал мешок и, слава богу, вздулись именно легкие, а не живот. Медсестра прослушала стетоскопом брюшную область и сказала, что не слышит там никаких звуков, связанных с подачей кислорода. Этот мужчина еще не выкарабкался, ему предстоял долгий путь, но я уже мог поднять голову; моя защитная маска начала затуманиваться, а шапочка была мокрой от пота. Я испытывал облегчение: по крайней мере, мы обеспечили защиту его дыхательных путей. Сняв перчатки, я увидел за дверью палаты ассистентов, ожидавших своей очереди, держа множество пакетов с кровью, тромбоцитарной массой и фактором свертывания.

Я даже не успел выйти из палаты, как мой пейджер вновь завибрировал, но еще до того как я посмотрел на него, по громкой связи объявили: «Код синий в вестибюле».

В нерешительности я поймал взгляд другого ординатора, который сказал мне бежать вниз, в то время как сам он будет держать оборону в реанимации.

Для бега по больнице существуют определенные правила. Я стараюсь бегать только в самых крайних случаях, поскольку это может вызвать панику у других и нарушить твое собственное самообладание. Мое личное правило состоит в том, что я могу бежать по лестницам, где нет пациентов и членов их семей, но не по коридорам. Именно поэтому я направился прямиком к ближайшей лестничной клетке, чтобы там уже припустить бегом.

Я вылетел в вестибюль в дальнем его конце и пошел в сторону входа, где уже собралась большая толпа. Скорее всего, это были посетители, которые навещали своих больных родственников, но сейчас их внимание привлекла какая-то сутолока. Когда я подошел поближе, услышал женские рыдания и вой. Происходящее скрывала от меня стена, и я чувствовал нарастающий страх от того, что мне предстояло увидеть. Прямо перед тем, как картина открылась моим глазам, я услышал детский крик: «Мамочка умрет?»

На полу перед ведущими в больницу дверями лежала молодая женщина, по всей видимости без сознания. Над ней склонился сотрудник бригады скорой помощи, который, увидев меня, доложил, что у нее еще сохраняется пульс, но она только что пережила судорожный припадок. Женщина, лежавшая на боку, была, без сомнений, беременна. Должно быть, это был припадок из-за эклампсии. Я перевернул ее на спину и убедился в том, что дыхание в норме. Но суматоха все еще продолжалась. Ее собственная мать впала в полное безумие: она рвала волосы на голове, кричала и, конечно, пугала окружающих. Толпа, которая становилась только больше за счет прибывавших врачей и ассистентов, скорее была занята матерью, чем самóй больной, чье состояние было на удивление стабильным. Старшая женщина даже отвлекла на себя внимание фельдшеров из отделения неотложной помощи, которые пришли помочь младшей, пока один из ассистентов не сказал ей куда строже, чем это бы вышло у меня: «Дама, держите себя в руках».

Я забрал девушку в приемный покой и убедился, что она будет находиться под присмотром, тем самым выполнив свою функцию дежурного. Уладив этот вопрос, я понял, что сейчас самое время проверить обстановку в реанимации. Экран моего телефона был переполнен уведомлениями о неотвеченных сообщениях и звонках. На обратном пути в отделение я позвонил водителю, который ждал меня снаружи, и извинился, объяснив, что оказываю помощь пациенту, находящемуся в критическом состоянии, и было бы хорошо, если бы он смог довезти меня до дома, когда состояние больного стабилизируется.

Едва добравшись до реанимации, я прошел прямиком в палату пациента, которого пятнадцать минут назад подключил к аппарату искусственной вентиляции легких. Медсестра сразу же протянула мне набор для постановки центрального катетера, поскольку возможностей периферических венозных катетеров для введения всех необходимых компонентов крови было уже недостаточно. Другой ординатор был занят с остальными пациентами, поэтому я схватил упаковку и с головой погрузился в работу. Мы начали с установки катетера большого диаметра в бедренную вену в паху, а затем установили еще один в районе грудной клетки, а также внутриартериальный катетер на запястье. Казалось, мне было суждено выполнить все действия, которые я освоил за время обучения, в один день и с одним пациентом. К тому моменту, когда я закончил, было очевидно, что вероятность возвращения этого мужчины в сознание невелика. Несмотря на то что он дышал при помощи аппарата ИВЛ, а его сердце билось, мы не были уверены, жив ли он, или его мозг уже умер, или же его состояние было чем-то промежуточным.

Когда я только пришел в ординатуру, конец смены давался мне нелегко. Мне было трудно передавать пациента, о котором я заботился, тем, кто оставался на ночное дежурство. Никакие подробные устные комментарии и письма по электронной почте не помогали избавиться от ощущения, что я бросал больного в беде. Когда вы кого-то ведете, кажется, что никто другой не может помочь ему так, как вы, поскольку вы лучше всех знаете этого больного.

Но теперь, на третий год, я уже приобрел достаточно опыта, чтобы понимать, когда нужно отпустить ситуацию. Я мог бы оставаться в палате того больного так долго, как пожелал бы, но это, вероятно, не изменило бы конечного исхода. Эта история была, однако, очень поучительной: еще вчера его жизнь была совершенно нормальной, а сегодня в его теле уже сделано десять новых отверстий и его способность дожить до утра находится под большим вопросом. По сравнению с этим мои собственные переживания выглядели смехотворными. Мне пришлось пропустить Супербоул, но, когда на выходе из госпиталя я увидел жену этого пациента в зале ожидания, мне стало предельно ясно: очень многие люди на свете столкнулись этим вечером с гораздо более серьезными трудностями.

Я прошел через вестибюль, в котором было намного тише, чем когда я был там в последний раз, и увидел автомобиль, черный седан «линкольн», ожидавший меня снаружи.

«Он выжил?» — спросил водитель, как только я сел сзади и начал есть салат, который захватил по пути в столовой.

В зеркале заднего вида я поймал взгляд, направленный прямо на меня. Я был немного удивлен, но в хорошем смысле:

— Кто выжил?

— Парень, о котором вы говорили по телефону, который умирал.

Я вспомнил, как предупреждал водителя, что задерживаюсь.

— Так наверняка не скажешь.

Он перевел взгляд с моего отражения в зеркале обратно на дорогу и сказал:

— Все-таки смерть — очень примитивная концепция.

Врачи становятся свидетелями смерти чаще, чем люди любой другой профессии, — чаще пожарных, полицейских или военных, — и тем не менее мы всегда думаем о ней как о чем-то очень конкретном. Это квадратик для галочки в формуляре, красная черта на графике или результат в статистике клинических испытаний. У такой смерти светский характер, она стерильна и единична. В отличие от многого другого в медицине, она обладает всего двумя состояниями — да или нет. Именно поэтому мне показалась очень интересной идея подумать о смерти как о концепции и процессе, а не как о факте и финальной точке.

Оглядываясь назад, я могу сказать, что водитель был во многом прав. Пожалуй, самым примитивным аспектом смерти является наша реакция на нее, то, как мы проживаем почти всю жизнь, воображая, что смерть где-то далеко, то, до какой степени мы боимся ее как своего рода противоестественного разрыва в пространстве-времени. Всякий раз, когда мы говорим о смерти, еда делается невкусной, погода кажется плохой, настроение становится мрачным. Всякий раз, когда думаем о смерти, мы приходим в такое подавленное состояние, что толком не можем ничего проанализировать. Во многих семьях говорить о смерти начинают, только когда кто-то из близких лежит в реанимации и подключен там к большему числу приборов, чем Железный человек.

Когда меня впервые посетила мысль написать книгу о смерти, я рассказал об этом своей жене, которая не имеет отношения к медицине. Ее эта идея ошарашила. Одно лишь упоминание слова на букву С заставляло ее чувствовать себя ужасно. Тогда я удивился ее реакции, но с тех пор отчасти привык видеть такое отношение других людей.

Существует много тем, которые в тот или иной момент воспринимаются в обществе как запретные. Первой приходит на ум тема секса. По крайней мере в некоторых кругах так же не принято обсуждать деньги. Но даже для этих двух тем степень табуированности может варьировать в различных культурах и в различные исторические эпохи. Однако разговоры о смерти всегда даются людям тяжелее всего.

Почему нам так трудно обсуждать смерть? Это отчасти связано с общественными нормами, а отчасти с традицией. Сама природа смерти, тайна, которая ее окружает, приводит к неуверенности, а неуверенность порождает страх. Вопреки распространенному мнению, никогда еще люди не боялись смерти так сильно, как в наше время. Чем больше смерть «медикализируется», чем дольше люди пребывают в ослабленном состоянии перед кончиной, чем полнее умирающие изолируются от общества, тем более пугающей становится смерть. Прошедшее столетие подарило большинству людей куда большую продолжительность жизни, однако возросшие ожидания долголетия сделали неожиданный конец более тяжелым для восприятия. Те, кто вдруг понимают, что умрут молодыми, чувствуют себя обманутыми, поскольку им как бы обещали возможность дожить до преклонных лет. Единственный способ что-то по-настоящему изменить — это порвать все те лианы страха, которые начинают опутывать наши ноги, едва речь заходит о смерти и умирании.

Разговоры о смерти стали более бесполезными и оторванными от реальности. Смерть чаще используется в качестве политического оружия с целью вызвать страх у избирателей, чем принимается как неизбежная участь всех живых организмов. С помощью страха смерти развязывались войны и возникали религии, а некоторые слои населения обогащались свыше всяких мечтаний, однако до этого столетия у нас не было практически никакого понимания процесса умирания. Такая загадочность тем не менее никогда не мешала смерти вызывать множество разногласий — да и на сегодняшний день наше представление о смерти остается очень приблизительным.

С другой стороны, мой водитель был очень неправ. Смерть является настолько же древней, как и жизнь, и, наверное, даже можно считать, что она предшествует жизни — ведь ничего другого до жизни не могло и существовать. Однако последнее столетие стало свидетелем более резкого развития и видоизменения смерти, чем какой-либо другой период в истории человечества. Мало того что прогресс в области биомедицинских технологий привел к переменам в экологии, эпидемиологии и экономике смерти — сам этос смерти, в наиболее абстрактном смысле этого слова, стал иным. Вместо того чтобы приобрести большую четкость, грань между жизнью и смертью еще больше смазалась. Сегодня без целого набора лабораторных исследований мы зачастую не можем с уверенностью сказать, жив человек или мертв. Хотя смерть, возможно, и является примитивной концепцией, большинство из нас едва ли понимают, что представляет собой современная смерть. В общем, мне было что ответить водителю, но в тот вечер я решил просто расслабиться и послушать.

Прежде чем стать первым исследователем причин смертности в Лондоне XVII века, Джон Граунт, родившийся в 1620 году, успел прожить множество жизней, в том числе галантерейщика, солдата и члена городского совета[38]. Лондон, в котором он появился на свет, не особенно отличался от того, каким мы видим его сегодня: он был перенаселен, полон мигрантов и вечно стоял в пробках. Те же экономические причины, которые делали необходимым изучение демографической статистики живых людей, лежали и в основе стремления понять процесс умирания. Когда Господь повелел Моисею провести перепись всех взрослых израильтян мужского пола (Книга Чисел 1: 1–3), это было нужно для сбора пожертвований на постройку скинии — переносного жилища Бога, которое евреи взяли с собой при исходе из Египта. Кроме того, перепись требовалась для оценки численности вооруженных отрядов, которые евреи могли бы выставить, если бы битва стала неизбежной. Похожим образом, когда генеральный викарий Генриха VIII Томас Кромвель ввел приходские книги записи рождений и смертей, он сделал это для информирования торговцев, которым было очень важно знать, росло ли число потенциальных покупателей в том или ином регионе, или же они массово умирали от чумы.

Лишь в 1661 году, спустя более 120 лет после введения приходских книг, Джон Граунт систематически проанализировал эти общедоступные записи и опубликовал собранные им результаты[39]. В своей книге «Наблюдения, сделанные над бюллетенями смертности» (Observations on the Bills of Mortality) он собрал данные приходских книг об умерших за несколько десятилетий. Граунт, будучи не более чем «практичным интуитивистом» и почти не обладая математическими познаниями, составил первую современную базу данных о смертности, охватывавшую разные слои населения. Его называли отцом и Колумбом статистики; он оказался первым и единственным стихийным статистиком, который стал членом Лондонского королевского общества[40].

Описание состояния смерти в Лондоне XVII века, одновременно и наглядное, и загадочное, было составлено Граунтом в тот период, когда научный метод только вступал в свои права. Причины смертей, указанные в «Наблюдениях», охватывают весь диапазон от ужасных и отвратительных до трагикомических. Людей съедали волки и черви, их жизни внезапно прерывались в страхе и горе. Некоторых «находили мертвыми на улицах», в то время как другие «умирали от голода», «были застрелены» и «падали в обморок в бане». В наше время некоторые болезни, упомянутые Граунтом, представляют собой не более чем исторический интерес. «Королевской напастью» называли туберкулез лимфатических узлов шеи, часто проявляющийся в виде гноящихся свищей, вылечить которые якобы мог лишь король Англии. Говорят, что число больных «королевской напастью», к которым прикасался Генрих VIII, составляло до 4000 в год. «Смятие головы» происходило, когда кости черепа новорожденных смещались, частично наезжая друг на друга, что часто приводило к судорогам и смерти. Многие из указанных Граунтом причин смерти — нарыв, отек печени, водянка, молочница — были лишь симптомами других неустановленных заболеваний.

Некоторые болезни имели в то время другие названия: туберкулез назывался чахоткой, эпилепсия — падучей, сифилис — французской болезнью, психоз — лунатизмом, а инсульт с параличом — апоплексическим ударом[41]. Что же касается иных распространенных причин смерти вроде «прорезывания зубов» или «остановки желудка» — кто знает, чем болели эти несчастные. К счастью от многих заболеваний, среди которых оспа и чума, с тех пор удалось полностью избавиться, а другие (например, цинга, рахит и маразм) были побеждены в развитых странах благодаря улучшившемуся питанию.

В своей работе Граунт доказал, что женщины в среднем живут дольше мужчин и что основной риск смерти приходился на ранние годы жизни. Он сделал интересное наблюдение: смертность выравнивалась с достижением взрослого возраста, так что доля двадцатилетних и пятидесятилетних, умиравших в тот или иной год, была одинаковой. Риск смерти, таким образом, не возрастал при старении, из чего можно сделать вывод, что люди не умирали от возрастных болезней.

В это же самое время по другую сторону Атлантического океана, в Северной Америке, новоприбывшие европейские колонисты чувствовали себя не лучше[42]. Они падали как подкошенные от недуга, который называли «акклиматизацией». До трети прибывавших в Новый Свет страдали от него в начальный период после переезда, в процессе адаптации к новым условиям. Болезнь могла длиться до года, а многие пациенты продолжали ощущать ее последствия в течение еще многих лет. В настоящее время принято считать, что «акклиматизацией» в действительности могла быть малярия, которая имеет самые разнообразные проявления. Колонисты страдали и множеством других заболеваний, например «истечением крови» (кровавой диареей), которое, вероятно, было одним из проявлений брюшного тифа в результате заражения бактериями из рода Salmonella. В Северной Америке ожидаемая продолжительность жизни европейца XVII века была гораздо ниже, чем у его сверстника, оставшегося дома. Такова была ужасная цена свободы. Впрочем, не слаще приходилось и африканским рабам, которых колонисты привозили с собой.

Несмотря на то что XVIII век стал периодом великих перемен, особенно в Северной Америке, создается впечатление, что медицина и понимание причин смерти не продвинулись за эти сто лет ни на шаг. В 1812 году в одном из самых первых номеров The New England Journal of Medicine («Медицинского журнала Новой Англии», хотя в то время он носил название «Медицинский и хирургический журнал Новой Англии», The New England Journal of Medicine and Surgery) была опубликована годовая статистика смертности для города Бостона[43], который только формировался как центр науки и интеллектуальной жизни, выходя из долгого периода застоя. Как писал Ральф Уолдо Эмерсон, «между 1790-м и 1820-м годом в штате Массачусетс не знали ни книг, ни речей, ни разговоров, ни мыслей»[44]. Бостон, где тогда жило всего около 33 250 человек, был небольшим городом с большим будущим.

Читая список причин смерти жителей Бостона в 1812 году, я обнаружил многие из так полюбившихся мне заболеваний XVII века. Туманные диагнозы вроде гниения, немощи, невоздержанности и судорог указывались как причины смерти значительного числа людей. Среди 942 летальных исходов самый страшный ущерб нанесла чахотка (221), за которой следовали «детский понос», то есть детская дизентерия (57), и мертворождение (49). Люди продолжали умирать от молнии, в родах, выпив холодной воды, от сумасшествия, червей, омертвления и таинственного «белого отека». Менее 3 % бостонцев скончались от «старости», и лишь 0,5 % умерли от рака — вероятно из-за того, что люди не успевали достичь достаточно преклонного для опухолей возраста. При рождении ожидаемая продолжительность жизни составляла 28 лет для мужчин и 25 для женщин. Даже если человек достигал пятилетнего возраста, его ожидаемая продолжительность жизни все равно равнялась 42 годам, увеличиваясь всего до 45 при условии, что он доживал до третьего десятка. Смерть оставалась чем-то внезапным и окруженным множеством суеверий.

Но если перенестись еще на столетие вперед, начинает создаваться впечатление, что заря Просвещения, наконец, занялась и в медицине. Исчезли неясные синдромы и симптомы прежних отчетов. Согласно опубликованным в январском выпуске The New England Journal of Medicine (который тогда назывался «Бостонский медицинский и хирургический журнал», The Boston Medical and Surgical Journal) данным за 1912 год, уровень смертности в США за сто лет снизился почти вдвое и достиг примерно 14 на 1000 человек[45]. Теперь люди умирали от заболеваний, а не от симптомов — то есть от пневмонии, а не кашля, от тифа, а не кровавого поноса, от туберкулеза, а не королевской напасти или чахотки. Самые распространенные современные диагнозы вроде рака и cердечно-сосудистых заболеваний уже начинают встречаться, но пока достаточно редки. В посвященной этой теме статье, озаглавленной «Прошлое, настоящее и будущее», прежние данные о невоздержанности и прорезывании зубов рассматриваются с иронией: в частности, автор отмечает, что всего три поколения назад медицина «еще не вышла из пеленок». За этим, однако, следует смелое и тревожное, на наш взгляд, заявление:

Марта рассказала пастору, что прожила прекрасную жизнь. Это была долгая жизнь, в течение которой она знала и бедность, и достаток. У нее было пятеро детей, у которых сейчас свои семьи. Как и многие другие женщины, она пережила своего мужа, но никогда не переставала жить. Ее история болезни была длинной и полной мучений: она пережила рак толстой кишки и инсульт. У нее были почти все хронические заболевания, какие только можно представить: хроническая почечная недостаточность, поражение периферических артерий, диабет, гипертония, ишемическая болезнь сердца и тяжелая сердечная недостаточность. Но она не позволила ничему из этого списка снизить темп ее жизни. По крайней мере до сих пор.

Сыпь, которую она заметила несколько месяцев назад, выглядела безобидной. Она началась вокруг шеи и под нижним бельем. Марта обратилась к своему терапевту, который решил, что у нее обычная экзема, и назначил крем со стероидами. После нескольких месяцев использования крема улучшения не наблюдалось: сыпь только усилилась и распространилась на область груди и живота. Зуд, не дававший женщине спать по ночам, не отступал под действием стероидов, которые, как правило, отлично помогают от различного рода высыпаний. В отчаянии, она обратилась к дерматологу, который предположил, что сыпь была реакцией на снижающие холестерин статины^{1}, и посоветовал ей немедленно прекратить принимать эти препараты. Но сыпь продолжила распространяться, перейдя уже и на лицо. Марта вновь посетила дерматолога, которого встревожили новые симптомы. Он взял биопсию кожи и, опасаясь, что это инфекция, прописал пациентке недельный курс антибиотиков. Как ни в чем не бывало сыпь распространилась по всему телу, включая руки и бедра.

Когда сын зашел к ней домой через неделю после начала приема антибиотиков, он нашел ее лежащей на полу. Она сказала, что сидела в кресле, но упала с него и была настолько слаба, что не смогла подняться. Сын вызвал бригаду скорой помощи, которая отвезла Марту к ее терапевту. Верно оценив ситуацию, он сделал ей электрокардиограмму, показавшую обширный инфаркт миокарда.

В приемном покое диагноз был подтвержден. Ее направили в отделение кардиологии. Пока мы обсуждали, что лучше предпринять в связи с ее инфарктом — назначить лекарства или сразу направить на катетеризацию сердца, дерматологи выяснили причину этой ужасной сыпи. Их диагноз, мягко говоря, потряс всю нашу команду: у Марты была редкая форма рака крови.

Лечение было начато немедленно, однако в больнице Марту поджидали все новые трудности. Однажды ночью, после того как я уехал домой, дежурного интерна вызвали проверить ее состояние. Марта была самой разговорчивой пациенткой на этаже, но внезапно будто онемела. Интерн назначил томографию мозга, которая показала, что пациентка перенесла обширный инсульт. Когда утром я узнал о происшедшем, принимая работу у ночной смены, я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. Марту направили в нейрохирургическое отделение интенсивной терапии, однако через несколько дней она вернулась обратно в отделение кардиологии с частично восстановившимися функциями, но уже лишившись своей жизненной энергии.

Общение с ее семьей всегда было в радость. В первый раз пятеро детей со своими супругами, все в ярко-желтых медицинских халатах, пришли в больницу познакомиться с врачами и обсудить план действий. Главный для нас вопрос заключался в том, насколько интенсивным должно быть ее лечение. Стоит ли нам делать все, что в человеческих силах, включая катетеризацию сердца, или же лучше сосредоточиться на смягчении симптомов? Во время каждой нашей встречи Марта спрашивала: «Доктор, когда меня отпустят домой?»

Конечно, я не оракул. У меня имелись свои догадки о том, какая из артерий ее сердца была заблокирована, что способствовало накоплению жидкости в ее легких и что делало ее настолько слабой, что она даже не могла подняться. Я был готов к откровенному обсуждению всех ее недугов, но мне не хватало смелости сказать ей, что в тот момент, когда она попала в машину скорой помощи, она отправилась в поездку в один конец без особых шансов вернуться обратно.

Научные достижения сделали опыт умирания, прежде довольно единообразный, совершенно отличным от того, каким он был на протяжении всей истории. Многие из наших ожиданий того, как должна выглядеть смерть, сформировались в нашем сознании на протяжении сотен и тысяч лет эволюционного развития. Именно поэтому современная смерть представляется нам таким отталкивающим и разобщающим переживанием. В очень многих отношениях медицина сделала нашу жизнь лучше, не говоря уже о том, что более долгой. Однако сама смерть теперь гораздо более мучительна и продолжительна, чем когда-либо в прошлом.

Моя бабушка по материнской линии, которую мы звали наной, была женщиной удивительной силы духа и невероятной выносливости, однако уже на пороге седьмого десятка она считалась древней старухой. Выйдя замуж еще подростком, нана родила восемь детей. За пределами Пакистана она была единственный раз в жизни, когда отправилась в хадж в Саудовскую Аравию. Не так давно в гостях у моего дяди она почувствовала жжение в груди. Нана подумала, что это, наверное, кислотный рефлюкс, и постаралась перетерпеть боль. Ее начало тошнить, а потом вырвало, но жжение при этом не стало слабее. Мой дядя начал беспокоиться и быстро посадил ее на заднее сидение своей машины. К тому моменту, как они добрались до больницы, она уже едва могла стоять, поэтому ему пришлось внести ее в приемный покой на руках. Через несколько минут нана умерла.

Ее смерть, которая случилась, когда я писал эту книгу, стала для меня сильнейшим ударом. Я не имел ни малейшего представления, что она была очень больна и находилась настолько близко к смерти. На самом деле никто в точности не понимал, как и от чего она умерла. Это верно почти для всех, кто умирает в тех краях. По современным меркам самым поразительным в ее кончине было, видимо, то, что ее первый день в больнице оказался последним.

В странах третьего мира люди сегодня умирают так, как это происходило в развитых странах до появления современных медицинских технологий. Становясь в детстве свидетелем смерти в Пакистане, я как будто отправлялся на машине времени в прежние времена, когда смерть была еще чем-то таинственным. Болезни тогда определялись верованиями и историями, а не диагностическими кодами. Шкафчики в домах были забиты талисманами, молитвенниками и травами, а не рецептурными лекарствами и медицинскими устройствами. Те немногие, кто испытывал боль, боролись с ней при помощи веры, а не опиатов.

Мало того что медицина в богатых странах в прошлом отличалась от современной — другими были и образ жизни, и структура семьи. Поскольку никаких методов поддержания жизни больного не существовало, почти все получали уход у себя дома. Семьи были географически более компактными, а менее напряженный характер работы и большая доля молодых людей в населении облегчали оказание помощи старикам. В развивающихся странах все во многом обстоит так же и по сей день, поэтому там почти не знакомы с такими реалиями, как дом престарелых и реабилитационный центр.

Хотя то, как происходит смерть в странах третьего мира, легко описывать в романтическом духе, это является лишь одной стороной медали. Несмотря на то что даже в процессе написания этой книги я успел потерять немало близких, огромное влияние на всю мою жизнь оказала смерть человека, с которым я не был знаком и которого даже никогда не видел. Абдулла, будь он жив, был бы моим старшим братом. Моей маме едва исполнилось двадцать, когда она им забеременела, и, казалось, все шло хорошо. У нее было семь братьев и сестер, которые все как один ждали появления первого малыша в новом поколении их семьи. Спустя считаные мгновения после рождения, еще до того, как кто-то успел его сфотографировать, Абдулла перестал дышать, и его дыхание так и не возобновилось. До сих пор я часто представляю, что было бы, если бы мы росли вместе.

Смерть, которой умер Абдулла, распространена сегодня в бедных странах и не была редкостью в США и Европе на рубеже XX века. Именно эти непрожитые жизни и предотвратимые смерти являются самым ярким напоминанием о том, как многим мы обязаны врачам, ученым и специалистам в области общественного здоровья, которые обеспечили нас столькими методами лечения, что мы теперь не знаем, что с ними делать.

Еще одной важной причиной изменений в окружающих умирание культурных моделях стало появление в большинстве развитых стран медицинского страхования. Не так давно все медицинские услуги были там платными. Это означало, что госпитализация напоминала пребывание в гостинице. Чем на больший срок вы остаетесь, тем больше себя балуете и тем больше платите. Иногда это вело к необходимости делать трагический выбор. Еще в Пакистане мне однажды пришлось иметь дело с мальчиком, которого лечили от алиментарной дистрофии в отделении интенсивной терапии. Отец ребенка был малоимущим поденным работником. По мере того как росло количество дней, проведенных пациентом в больнице, отец все больше переживал о своих здоровых детях. Из-за постоянно растущего счета за лечение, он стоял перед выбором: обречь на голод других детей или бросить попытки спасти больного ребенка. В итоге он решил прекратить лечение, и мальчик скончался почти сразу после этого.

Медицинская страховка позволяет пациентам получать в больнице лечение и поддерживающую жизнь терапию, не беспокоясь при этом о сумме, которая будет стоять в предъявленном им счете. Это нововведение является основной причиной, по которой у нас сейчас есть возможность вести описанные выше разговоры о том, где именно мы умрем, и по которой вообще возникли многие из этих проблем.

Хорошо это или плохо, но смерть радикальным образом изменилась. Мы многое приобрели и многое потеряли. Мы смогли ее отсрочить, но одновременно сделали ее более трудной. Ничто не отражает все эти противоречивые тенденции лучше, чем непростая история сердечно-легочной реанимации (СЛР). Став чем-то вроде главного отрицательного героя современной медицины, СЛР напоминает нам и о том, как далеко мы продвинулись, и о том, как многое мы потеряли по пути.

Медицина — это по большей части распознавание закономерностей и признаков. Врачи-рентгенологи смотрят на результаты компьютерной томографии и рентгеновские снимки, как будто это показывающая будущее кофейная гуща. Патоморфологи разглядывают в микроскоп ликующие толпы клеток, высматривая среди нормальных слишком пьяные или чересчур распоясавшиеся. В медицине пациент — это шифр, который должен разгадать врач. Мы усваиваем информацию, которую получаем в результате лабораторных анализов, диагностических исследований, внешнего осмотра и, самое главное, беседы с пациентом (врачи называют это анамнезом), после чего делаем наиболее точное, на наш взгляд, предположение о диагнозе. Однако единственный вариант диагноза редко служит надежной отправной точкой, поскольку слишком часто врач держится за свою первую догадку, и последующие противоречащие ей данные уже не могут убедить его выдвинуть другой вариант. Но в этом случае не сделать поспешных выводов было трудно: из текстового сообщения, пришедшего мне на пейджер из отделения неотложной помощи, я узнал только то, что у 32-летнего мужчины произошла остановка сердца. В эти долгие, темные зимние месяцы молодой мужчина мог оказаться в больнице с остановкой сердца только по одной причине.

Героиновые наркоманы по-разному называют гибельный источник своего вдохновения: «белый», «хмурый», «темный», — но в то утро самым подходящим названием было бы «мертвый по прибытии». Всегда сложно судить о росте человека, когда вы впервые видите его лежащим на больничной койке. Однако этот пациент определенно был очень высоким и очень худым. Просто оглядеть пациента — наверняка самый недооцененный этап врачебного осмотра. Этот был долговязым, однако не настолько, чтобы можно было предположить у него что-то вроде синдрома Марфана — заболевания, при котором аорта так расширена, что легко может прорваться. Часто я начинаю осмотр с того, что ощупываю стопы пациента. Это неплохая возможность завязать отношения, а также получить бесценную информацию о состоянии очень далекого от стоп органа — сердца. Отекшие ноги — распространенный признак сердечной недостаточности, в то время как холодные ступни могут указывать на то, что сердце не очень хорошо справляется с перекачиванием крови к тканям. Ступни молодого человека были холодными, однако это, скорее, было связано с тем, что мы подключили его к аппарату, который охлаждал его тело. Я не заметил следов инъекций на его руках и ногах, что говорило в пользу того, что это не наркоман. Он был аккуратно подстрижен и чисто выбрит, а все его татуировки были сделаны много лет назад.

Около койки стояла его девушка. Ее светлые волосы были растрепаны. Она выглядела изможденной, а в блестящей надписи на ее футболке не хватало половины букв. Едва взглянув на нее, я уже знал половину истории. Их отношения складывались непросто. После рождения ребенка все стало еще хуже. Он был безработным, а героиновая зависимость высасывала из него все жизненные силы. Она выгнала его из дома, но ему, видимо, и требовалась такая встряска, потому что он нашел работу и перестал колоться. Год воздержания позволил ему вернуть жизнь в нормальную колею, и девушка пустила его обратно. «Больше года никакого героина. У него была хорошая работа, стабильные отношения», — говорила она мне, но ее речь становилась все более приглушенной и неразборчивой.

Только что она пережила самое ужасное утро в своей жизни. Она проснулась и обнаружила своего парня, человека, который явно находился на верном пути, лежащим без сознания на полу в ванной, бездыханного, окруженного характерными атрибутами героиновой инъекции. Она позвонила в службу спасения 911, которая сразу выслала к ней бригаду скорой помощи. Все это время она безуспешно делала ему дыхание рот в рот, а также вполне адекватный, но не давший никакого эффекта непрямой массаж сердца. По прибытии фельдшеры обнаружили у мужчины фибрилляцию желудочков; после нескольких ударов током у них получилось восстановить нормальный ритм сердца. Они закрепили на его лице кислородную маску и помчались в ближайшую больницу.

В приемном покое ему провели интубацию и подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, а также использовали специальное устройство, понижающее температуру тела до значений, гораздо ниже нормальных. Исследования показали, что у пациентов, переживших остановку сердца, восстановление работы мозга проходит успешнее, если понизить их температуру до очень низких значений[191]. Это делается при помощи специальных подушек, наполненных холодной водой, которые обертывают вокруг грудной клетки и конечностей. Вместо нормального значения в 37 °C некоторым пациентам с остановкой сердца идет на пользу понижение температуры даже до 33 °C. Замедление всех метаболических процессов дает организму время восстановить некоторые из жизненно важных функций. После охлаждения пациента перевели в отделение интенсивной терапии, где мы с ним и встретились.

Его девушка спросила, какие у него перспективы. Я ответил, что не знаю, и это было правдой. Процедура охлаждения рассчитана на 48 часов: мы собирались сутки понижать температуру тела, а потом медленно ее поднимать. В течение всего этого времени электроды, подключенные к его голове, регистрировали активность его мозга. В эти первые двое суток было крайне важно, чтобы он ничего не чувствовал, поскольку тот холод, в который мы его погрузили, был бы просто невыносимым. Из-за этого сознание таких пациентов обычно отключают лекарственными препаратами. Это делает проведение ключевого для оценки вероятности восстановления работы мозга неврологического обследования невозможным — на фоне паралитиков реальная картина просто не видна.

Все это я и сообщил девушке и отцу пациента — единственным членам семьи, пришедшим его навестить. Однако я предостерег их от оптимизма: его сердце не работало бог знает как долго, а мозг очень любит кислород. Это будут самые долгие 48 часов в их жизни. Со своей стороны, мы пытались выяснить, что еще могло послужить причиной для остановки сердца. Ультразвуковое обследование показало, что его сердце было на удивление здоровым, почки и печень практически не пострадали и нигде не наблюдалось признаков инфекции.

На следующее утро к обходу присоединилась команда неврологов. Это был скорее дуэт, чем команда — невролог и его студент. Первый, со стажем в три десятка лет, был одним из самых опытных специалистов нашей больницы, и только его старый портфель выглядел так, будто ему пора на пенсию. Долговязый студент, напротив, был одет с иголочки. Когда их головы показались в дверях ординаторской, наша команда отделения интенсивной терапии как раз обсуждала обходы. Мало кому позволялось отвлекать нас в такие минуты, однако этот невролог был исключением. Уважая нашу занятость, он был лаконичен в своем заключении: «Этот человек мертв».

— Что вы имеете в виду?

— Его мозг умер.

Несмотря на то что сказал невролог, мы пока не были готовы констатировать смерть мозга у нашего пациента, однако меня делегировали к его койке. Я зашел в палату: его грудная клетка ритмично поднималась под действием дыхательного аппарата, а сердце билось без перебоев, выдавая четкий ритм на кардиомониторе. На его щеках играл румянец. Он выглядел так же, как и многие другие пациенты, подключенные под наркозом к аппарату искусственной вентиляции легких в отделении интенсивной терапии, — может, даже лучше, поскольку он был моложе и до этого случая ни дня не провел в больнице. Однако имелось одно отличие: хотя по нему и сложно было это сказать, он был мертвее других.

Я видел много мертвых людей. Никто из них не походил на этого мужчину. Его девушка с тревогой спросила меня: «Он мертв?»

Ее ничем не спровоцированный вопрос застал меня врасплох. В медицинской школе и в ординатуре нас учат диагностировать болезни, но не объясняют, как диагностировать жизнь или ее отсутствие. За последние полвека сам факт смерти был разобран на составляющие и точно определен, а затем подвергнут осуждению и, возможно, развенчан.

Я все еще обдумывал то, что видел перед собой. За время ординатуры я констатировал смерть бесчисленного множества пациентов. Мне сказали, что этот парень мертв, но в моем распоряжении не было инструментов, чтобы подтвердить этот факт. Его сердце билось, на запястье прощупывался пульс. Я посмотрел на девушку и сказал: «Я не знаю».

Ни один наш орган не связан с жизнью так, как сердце — ни буквально, ни метафорически. У сердца всегда были особые отношения с эмоциями и чувствами, которые приписываются ему и по сей день. Кто знает, когда это началось: когда сердце поэта сильнее забилось при взгляде на возлюбленную, когда охотники убегали от хищного зверя, чтобы самим не стать жертвами, или в миг полной тишины, когда раздавалось только подобное тиканью часов биение сердца.

В древние времена сердце не просто считалось средоточием эмоций; оно также воспринималось как орган, наиболее важный для жизни. Согласно папирусу Эберса, созданному около 1500 года до н. э., сердце не только способствует циркуляции жидкостей вроде крови, пота и семени, но и наполняет человеческое тело «витальным духом», сущностью жизни. В текстах папируса также содержалось, вероятно, самое первое клиническое описание сердечной недостаточности[234]. Знания, собранные древними египтянами, распространились по миру, и эстафетная палочка перешла к Древней Греции[235].

Считается, что древнегреческая медицина началась с Асклепия[236]. Его посох, обвитый змеей, и в наши дни остается повсеместно принятым символом медицины и здравоохранения. По распространенной версии, это память о неядовитых змеях, в огромном количестве водившихся в его храме: они были одним из многих предполагаемых целебных средств, ради которых паломники шли туда из самых дальних уголков Греции.

Главным среди последователей Асклепия был Гиппократ, называемый отцом медицины. Он родился на острове Кос в 460 году до н. э. и стал первым, кто отделил медицину от до того тесно связанных с ней областей — магии, религии и философии[237]. Сердце привлекало особенное внимание Гиппократа, но даже он не мог точно определить, где скрыта жизнь человека: некоторые приписываемые ему труды указывают, что сознание является порождением мозга, а в других предполагается, что дух и эмоции сосредоточены в сердце. Именно поэтому до середины XVIII столетия остановка кровообращения считалась единственным верным признаком смерти[238].

По мере того как в XVII и XVIII веках медицина становилась более объективной, для постановки диагноза отсутствия жизни начали использоваться физиологические признаки, в том числе остановка дыхания и кровообращения, развитие трупного окоченения, падение температуры тела, расширение зрачков и расслабление ануса[239]. Тем не менее некоторые из этих признаков оказались весьма ненадежными. Низкое кровяное давление и шок часто приводят к тому, что пульс почти не прощупывается. Состояния вроде инсульта могут вызывать расширение зрачков. Мышечный спазм и кататонический синдром часто походят на трупное окоченение. Пациенты, которые едва не утонули или долгое время провели на холоде, часто имеют пониженный ритм сердцебиения и низкую температуру тела, а сами они могут окоченеть от холода — все это повышает для них вероятность оказаться «мнимоумершими». Подобные изъяны дали авторам The British Medical Journal основание сделать в 1885 году следующее утверждение: «Правда состоит в том, что едва ли на какой-нибудь один признак наступления смерти, за исключением гнилостного разложения, можно полагаться как на надежный и безошибочный»[240]. Таким образом, именно посмертное разложение тела стало в XVII и XVIII веках «золотым стандартом» абсолютно уверенной диагностики смерти, хотя большинство смертей и констатировалось до начала этого процесса.

В XIX столетии люди были больше, чем когда-либо прежде, одержимы идеей так называемого преждевременного погребения, когда того, кто все еще был жив, ошибочно признавали мертвым и, следовательно, хоронили заживо. Понятие «мнимой смерти» стало привлекать пристальное внимание общества. Даже Эдгар Аллан По считал эту тему «слишком ужасной, чтобы служить предметом вымысла»^{2}. В рассказе «Преждевременное погребение», опубликованном в 1844 году, он описывает такие случаи, которые встречались «не раз» и даже в жуткой вселенной По были «одной из ужаснейших пыток, какие когда-либо приходилось испытывать смертному»[241]. В нескольких сюжетах этого рассказа люди — обычно молодые красавицы — оказываются похороненными, впав в бесчувственное состояние временного прекращения обычных жизненных функций.

В ведущих медицинских журналах того времени, таких как The Lancet и The British Medical Journal, часто размещались сообщения о пациентах, которые были объявлены мертвыми c последующим опровержением этого диагноза. В основном это происходило с больными, которые входили в состояние «истерического транса» или «летаргического сна»[242]. В письме редактору журнала Scientific American некий мистер Уильямсон из Лондона делился в 1896 году своими наблюдениями за «несколькими подтвержденными случаями» мнимой смерти — «состояния, которое настолько напоминает настоящую смерть, что даже наиболее искушенный специалист поверит, что этот человек действительно мертв»[243]. Это состояние настолько глубоко, что «даже самый опытный врач, судебно-медицинский эксперт или гробовщик не сможет отличить мнимую смерть от настоящей ни по внешним признакам, ни с использованием стетоскопа, ни при помощи какого-либо другого предлагаемого в литературе метода».

Повсеместно продвигались сложные и детально описанные, но почти не имевшие под собой научной основы методики, которые были призваны определить, действительно ли мертв тот или иной человек[244]. Высказывалось предположение, что находящиеся в состоянии мнимой смерти люди впадали в так называемый анабиоз, когда «жизнь существует только в качестве возможности своего возрождения». Большинство сообщений о случаях преждевременного диагностирования смерти были сомнительными: ни в одном из них не было документального подтверждения осмотра пациента квалифицированным медиком. Более того, когда некий врач занялся в 1896 году изучением случая воскрешения одного местного мальчика, он выяснил, что вся история о ребенке, который страдал от хронического заболевания, был объявлен умершим, а затем очнулся непосредственно перед тем, как его положили в гроб, была выдумкой[245].

Для более длительного наблюдения за трупами в моргах принимались специальные законы[246]; также разрабатывались «безопасные гробы» и склепы, из которых можно было выбраться. Новые, подтверждающие смерть тесты охватывали круг признаков, куда более широкий чем тот, что использовался со времен Гиппократа. Подобные методы были гораздо более инвазивными и весьма гротескными: тела окатывали кипятком, кололи острыми предметами или стимулировали веществами вроде горчицы, которую пихали умершим в нос с целью вызвать какую-либо реакцию. Их погружали в воду, чтобы проверить наличие пузырьков, подтверждающих дыхание[247]. Под кожу вводился нашатырный спирт с последующим наблюдением за появлением признаков воспаления. Выдвигалась идея до самого сердца протыкать тело специальной булавкой с закрепленным на противоположном конце флажком, который, в случае движения, свидетельствовал бы о том, что сердце все еще бьется. «Тест Фубера» вообще предусматривал вскрытие грудной клетки скальпелем, после чего в разрез вводился палец, которым прощупывалось возможное биение сердца.

Даже несмотря на то, что смерть всегда была нашим спутником, битва вокруг ее диагностирования не стихла и с появлением передовых диагностических технологий. Если судить по случаю с Джахи Макмат, диагностика смерти (или жизни — в зависимости от вашей точки зрения) остается таким же мучительным процессом, как и в рассказах Эдгара Аллана По.

Появление стетоскопов и ЭКГ в огромной мере упростило регистрацию работы сердца. Однако полагаться на остановку сердца при констатации смерти мы перестали в 1960-е годы, после публикации гарвардских критериев, когда новые достижения медицины побудили, наконец, врачей серьезно отнестись к принятию решения о наступлении смерти. Аристотель и многие другие мыслители прошлого считали, что переход от жизни к смерти является размытым и постепенным. Эту точку зрения разделяли и некоторые наши современники, например Томас Старзл, первым выполнивший в 1963 году пересадку печени. Он описывал жизнь как «ниспадающую кривую»[248] и полагал, что жизнь постепенно покидает человека по мере его приближения к смерти. Возникновение возможности пересадки органов не просто привело к отказу от устаревших представлений о смерти, но и заставило врачей полностью осознать этические и юридические последствия объективного определения момента, когда человек уже фактически не является человеком. Спустя всего год после первой пересадки человеческого сердца, выполненной Кристианом Барнардом в 1967 году, The Journal of the American Medical Association уже писал в редакционной статье, что «устанавливать правила диагностики смерти должны врачи, а не юристы»[249].

Возможно, ни один сын не подвергал любовь матери таким испытаниям, как Дэвид. Будучи мужчиной уже вполне зрелого возраста, он никогда не состоял в браке, имел несколько детей, ни дня не работал, провел несколько лет в тюрьме и продолжал жить с мамой. Он был зависим от героина с двадцати с небольшим лет и, до того момента, как попал в больницу, употреблял около 50 миллиграммов в день. Когда соцработники и врачи спрашивали его, почему он продолжает употреблять наркотики, тот отвечал, что «после героина ощущает себя самим собой». Одна из его дочерей однажды рассказала мне, как нашла его дома после передозировки и подумала, что он умер. Она любила его больше всего на свете.

Годы злоупотребления героином не прошли бесследно для организма Дэвида. Бесконечные внутривенные инъекции привели к тому, что он заразился ВИЧ и гепатитом С. У него уже давно развилась почечная недостаточность, и трижды в неделю ему был необходим диализ. Его сердцу тоже пришлось непросто: оно было дряблым, раздувшимся и слишком слабым, чтобы обеспечивать кровоток. Его артериальное давление так плохо контролировалось организмом, что, несмотря на прием шести соответствующих лекарств, оно все равно оставалось за пределами нормы. Кто-то сказал бы, что самое худшее с ним уже произошло, однако многолетний опыт в медицине убедил меня, что так не бывает. Ситуация всегда может стать гораздо хуже.

Он поступил в больницу с болями в области живота — такое с ним случалось уже десятки раз, но их причина так и не была обнаружена. Однако на этот раз дела приняли другой оборот. К тому моменту, как Дэвид добрался из приемного покоя до терапевтического отделения, у него появилась одышка. Он задыхался и пыхтел, а его кровяное давление в два раза превышало норму. Его и без того слабое сердце не могло преодолевать такое сопротивление, и в легких начала скапливаться жидкость. Наша команда бросилась ему помогать: ему немедленно сделали рентген и начали вводить максимальные дозы препаратов для снижения давления, однако за ухудшением его состояния было не угнаться. Чувствуя надвигающуюся катастрофу, врачи объявили по громкой связи синий код, чтобы срочно вызвать в его палату реаниматологов, которые должны были подключить его к аппарату искусственной вентиляции легких. Конечно, их худшие опасения вскоре оправдались — у Дэвида пропал пульс. Была начата процедура сердечно-легочной реанимации.

В течение следующих пяти минут — пожалуй, самых важных минут во всей его жизни — врачи и медсестры вводили ему все положенные лекарства и давили ему на грудь. Поразительным образом, учитывая плохое общее состояние пациента, команде удалось восстановить сердцебиение. Как только это произошло, врачи поспешили перевести его в отделение интенсивной терапии. Пока Дэвиду не ввели миорелаксанты и не подключили его к охлаждающей системе, у него были непрерывные судороги. Тело Дэвида охлаждали до осмотра неврологами в течение стандартных 48 часов. Когда действие миорелаксантов и седативных веществ прекратилось, у Дэвида оставались лишь некоторые самые базовые рефлексы вроде сужения зрачков в ответ на свет, что свидетельствовало об активности мозгового ствола. Однако у него не наблюдалось никаких других реакций, что, вероятнее всего, означало нарушение всех функций более высоких отделов мозга. На основании только этой информации у него было девять из десяти шансов навсегда остаться в вегетативном состоянии или стать тяжелым инвалидом[268]. Но, когда неврологи учли, что сразу после остановки сердца у него начались судороги, которые продолжались даже после снижения температуры тела, они написали в своем заключении, что вероятность неутешительного исхода составляет 100 %[269]. Все это происходило на глазах ближайших родственников пациента, а также других членов семьи, которые специально прилетели в Бостон, чтобы быть рядом с ним.

Мать пациента и остальные его близкие оказались набожными христианами, так что палата Дэвида была украшена предметами культа. Эти люди как в прямом, так и в переносном смысле цеплялись за свою веру в надежде, что кресты и фигурки придадут им сил. Сопровождаемая соцработником отделения интенсивной терапии и капелланом больницы, мать Дэвида задавала вопросы, на которые никто из нас не знал ответов. Чувствует ли он что-либо? Слышит ли он? Осознает ли хоть что-то? Знает ли о нашем присутствии?

Врачи встретились с семьей и высказали свое мнение, что повторная остановка сердца в нынешнем состоянии Дэвида почти наверняка будет означать конец и что проведение сердечно-легочной реанимации в этих обстоятельствах было бы совершенно бесполезным и потенциально вредным. Родственники согласились, что СЛР проводить нельзя. С их точки зрения, еще одна остановка сердца стала бы выражением Божьего промысла и поспособствовала бы переходу Дэвида в Царствие Небесное.

Однако, за исключением СЛР, семья хотела, чтобы были предприняты все остальные меры. Даже не надеясь на полное выздоровление, близкие Дэвида стремились сделать все возможное для поддержания его жизни. Они потребовали от врачей проделать отверстие в его шее и ввести в легкие интубационную трубку; еще одна трубка, для искусственного питания, вела к его животу.

Разумеется, учитывая неспособность Дэвида общаться, мы полагались на то, что его желания будут выражаться родственниками, однако зачастую им было непросто отделять его мнение от своего. Его мать рассказала, что ему не нравилась даже процедура диализа и что его бы очень расстроило подключение к аппарату ИВЛ. Но она не могла найти в себе сил прервать какие-либо из введенных нами мер, поскольку это означало бы «убить» его. Его близкие понемногу осознавали тяжесть сложившегося положения и уже говорили о Дэвиде в прошедшем времени. Его мать часто упоминала, что молит Бога разрешить ей поменяться местами с сыном. Тем не менее однажды она призналась соцработнику, что ожидаемым ею чудом стала бы смерть Дэвида, кладущая конец всем его страданиям.

С того момента, как Дэвид поступил в наше отделение, а я стал его лечащим врачом, члены его семьи выработали целый ритуал: они непрерывно сменяли друг друга на стуле у его постели, смачивали его губы специальной губкой и читали ему Библию, пока его совершенно отсутствующий взгляд был направлен в никуда. Он находился в устойчивом вегетативном состоянии, и, по мере того как неделя следовала за неделей, у него начинали накапливаться осложнения. На его спине образовалась огромная зияющая язва диаметром с футбольный мяч, которая доходила до самого таза. Его костный мозг полностью утратил способность к кроветворению, так что Дэвиду требовались практически ежедневные переливания крови.

Шли недели; каждый день поутру мой интерн заходил к нему в палату, прикладывал к его груди стетоскоп, надавливал на живот, светил в глаза, громко произносил его имя и растирал ему грудь. Все это делалось без каких-либо надежд на то, что это имеет хоть какой-то смысл или будет хоть чем-то отличаться от бесчисленных осмотров, проведенных ранее. Интерн делал запись в медицинской карте, обновлял результаты анализов и доливал электролитный раствор.

Наконец наши последующие шаги в отношении Дэвида стали темой одного из еженедельных собраний по вопросам смертности, где обычно обсуждались лишь самые трагичные истории и самые ужасные исходы. Идея перевести его в реабилитационный центр оказалась трудноосуществимой. Начнем с того, что подобные учреждения требовали, чтобы у пациента был законный опекун. Хотя в этом случае никто особенно не спорил, что им должна стать его мать, это предполагало составление массы документов, бесконечный обмен электронными письмами и долгое ожидание судебного заседания. В итоге суд принял решение назначить опекуном мать, и мы начали готовить его к переводу в реабилитационный центр, где он, скорее всего, провел бы всю оставшуюся жизнь.

В тот же самый день, когда мы заканчивали работу и ожидали окончания смены, мой интерн подошел ко мне в довольно растрепанном виде и сказал:

— Вы не поверите, что сейчас произошло.

— Что? — спросил я.

— Дэвид только что сказал мне: «Здравствуйте, доктор!»

Я снисходительно посмотрел на интерна, но выражение его лица свидетельствовало, что это была не шутка. Через несколько мгновений я уже стоял у дверей в палату Дэвида, натягивая желтый комбинезон. Дэвид был окружен членами его семьи, которые хором молились. Его лицо было повернуто к двери, и он смотрел в моем направлении пустым взглядом, когда снова произнес: «Здравствуйте, доктор».

Его состояние нельзя было назвать полностью нормальным. Его реакции были непредсказуемыми и не более чем эпизодическими; временами он повторял одно и то же; он был способен выполнять лишь самые простые команды. У него было мало общего с тем человеком, который обратился в больницу много недель назад.

Однако для родных Дэвида происходящее стало результатом многих проведенных ими в молитве дней. Они считали, что с него спало бремя грехов и что это чудо изменит жизнь всех, кто стал его свидетелем. Их вера дала им силы пройти это испытание как обряд посвящения, и теперь им было ясно, что все принимаемые ими решения должны получать одобрение свыше.

Религия и духовность предлагают нам альтернативную оптику, благодаря которой реальность принимает очертания, видимые лишь глубоко религиозными людьми. Для матери Дэвида его по-прежнему случавшиеся судороги были чем-то вроде сотрясавших его тело всхлипов, которые случались у него в детстве после того, как он долго плакал. Решив поначалу, что проведение сердечно-легочной реанимации лишит Дэвида возможности умереть своей смертью, теперь она воспринимала СЛР как часть Божьего промысла: СЛР не всегда завершаются успехом, так что безуспешность этой процедуры сама по себе станет проявлением воли Бога. Женщина осознавала, что Дэвид, вероятно, будет прикован к постели всю оставшуюся жизнь, однако была уверена, что ему нравится его текущее состояние. «Бог заберет его, когда придет время», — настаивала она.

Несмотря на то что религия не пронизывает все стороны американской жизни, она остается неотделимой от смерти и умирания. По мере того как медицина становится все более светской, пациенты все чаще ищут поддержки за пределами зримого мира, особенно в случае тяжелых заболеваний.

Мы много раз слышали преждевременные заявления об упадке религии. Хотя последние пятьдесят с лишним лет религия переживала беспрецедентное возрождение, медицинский мир только сейчас начинает осознавать все возрастающую роль религии и духовности в том, как люди воспринимают жизнь, старение и смерть.

Смерть всегда была семейным делом. Однако произошедшая со смертью метаморфоза изменила и роль семьи в судьбе медленно умирающего человека. Учитывая увеличение продолжительности жизни, в наше время люди часто становятся основными опекунами^{3} своих родителей, когда сами готовятся выйти на пенсию. Несмотря на огромные изменения, смерть по-прежнему редко происходит в изоляции, а значит, затрагивает и множество людей, которые окружают умирающего.

На первый взгляд все больничные палаты выглядят одинаково. Те же белые простыни и полотенца, анонимные фотографии и мягкая обивка на стенах, пакеты с физиологическим раствором и свисающие катетеры. Пациенты тоже в конечном итоге похожи один на другого в своих светло-голубых больничных сорочках, тапочках на нескользящей подошве и с «больничной» прической, когда волосы стоят вертикально из-за того, что человек так долго прикован к постели. То же относится и к докторам с их пейджерами и медицинскими халатами, карманы которых набиты ручками и бланками, так что больным остается только гадать, каким человеком является тот или иной специалист. Однако если приглядеться повнимательнее, можно немало узнать о пациентах просто по тому, как выглядит их палата.

Некоторые не приносят с собой почти ничего. Обычно это означает одно из двух: либо пациент был госпитализирован в срочном порядке, либо это его первая госпитализация. Я знаю это только лишь потому, что видел, как хорошо подготовлены пациенты, часто лежащие в больницах. Едва оглядев палату такого больного — все эти запасные пижамы, хорошо хранящиеся лакомства и пузырьки с шампунями, — можно сказать, что патология сделала из него «профессионального пациента». Некоторые из них ведут дневники, в которых подробно фиксируют все аспекты своего здоровья, делая пометки о ежедневном объеме мочи, походах в туалет, кровяном давлении, уровне сахара и прочих важных параметрах.

Мне регулярно бросается в глаза такая деталь: некоторые взрослые пациенты берут с собой в больницу крупные мягкие игрушки. У таких людей, как правило, имеется и пушистое покрывало с изображением единорога или чего-то подобного. Наличие этих игрушек обычно означает какое-то тяжелое заболевание. Часто это пациенты с безнадежной зависимостью от обезболивающих препаратов и явными признаками психиатрической и психологической нестабильности. Как выяснилось, я не одинок в своих наблюдениях: по результатам исследования, проведенного в 1990-е годы Национальным военно-медицинским центром имени Уолтера Рида, наличие мягких игрушек у кровати больного является четким признаком пограничного расстройства личности[392]. В другой работе было показано, что судороги психиатрической природы встречаются у взрослых людей «с синдромом плюшевого мишки» в три раза чаще, чем настоящие эпилептические припадки[393]. В литературе описан случай тридцатилетней женщины, которая при поступлении в больницу привезла с собой семнадцать плюшевых коал, каждая из которых олицетворяла одного из ее бывших психотерапевтов[394].

На прикроватных тумбочках тоже разбросано много подсказок. Религиозные символы, вроде фигурок младенца Иисуса или миниатюрных семисвечников, дают представление о духовной жизни пациента. Книги, которые люди берут с собой в больницу, также могут немало объяснить — многие больные раком читают книги, написанные теми, кто победил эту болезнь. Если книга мне знакома, я часто обсуждаю ее с пациентами. На стенах или на мягкой обивке можно найти другие зацепки. Открытки от друзей и родственников способны стать ключом к пониманию круга общения пациента. Фотокарточки — окно в какой-то день его жизни, где он обычно счастлив, улыбается и окружен своими близкими.

Когда я зашел в палату Кристины, мой взгляд сразу упал на стоящую около ее кровати рамку со свадебной фотографией. Проработав всю жизнь в правительственных учреждениях, она только ближе к сорока годам встретила и полюбила своего теперь уже мужа. Спустя еще немало лет они решили пожениться, но вскоре после свадьбы Кристина начала быстро терять вес. МРТ выявила опухоль в яичниках. Кристине удалили матку, фаллопиевы трубы и яичники, однако фрагменты опухоли остались в ее теле и продолжили расти. После того как первая химиотерапия была признана безуспешной, опухоль начала препятствовать проходимости ее кишечника. Сейчас Кристина лежала в больнице, проходя терапию второй линии: совсем недавно став женой, она боролась за свою жизнь.

Однако, глядя на нее, вы не смогли бы и вообразить, через что она прошла. Это был самый светлый человек из всех вокруг, всегда оптимистично настроенный и никогда не высказывающий жалоб. Врачам и медсестрам даже приходилось уговаривать ее признаваться, когда она испытывает боль. Она говорила, что не хочет быть ни для кого в тягость. Ее улыбка в палате ничем не отличалась от той, что была запечатлена на свадебной фотографии, сделанной меньше года назад. Но Кристина была лишь одной половиной этой фотографии. Вторая половина, которая становилась все более важной, сидела на стуле у ее кровати или в комнате ожидания, а иногда в тревоге ходила по коридорам, пытаясь получить ответы на свои вопросы. Этой второй половиной был муж пациентки, основной представитель ее большой семьи. Бесстрашные опекуны, постоянно находящиеся при пациентах, могут рассказать вам о них гораздо больше, чем любой предмет в палате.

Если сама Кристина — вероятно, благодаря исключительным личным качествам — не падала во время этого испытания духом, даже несмотря на выпадающие клоками волосы и усиливающиеся запоры, ее муж был не настолько непоколебим. Он выглядел так, будто его одолевали страхи, но в то же время изо всех сил старался поддерживать свою жену на этом трудном и в конечном счете обреченном на трагический финал пути.

Итак, если вы достаточно внимательно осматриваете палаты пациентов, вы многое узнаете, но если вы следите за родственниками и друзьями в их палатах, история каждого больного становится совершенно особенной. Во время пребывания Кристины в больнице мне пришлось лечить и пожилого джентльмена с болезнью Альцгеймера, который накануне ночью сбежал из своего дома престарелых на инвалидном кресле с мотором и был обнаружен на автостраде после того, как у него кончилось топливо. Когда я встретил его утром, он был очень мрачен — настолько, что практически не проронил ни слова. Однако едва к нему в палату вошли ярко одетые внуки в сопровождении родителей, его лицо просветлело. Оказалось, что прошлой ночью он так сильно хотел их увидеть, что в припадке вызванного деменцией бреда сел на свое транспортное средство в надежде добраться до семейного дома.

С первобытных времен семья служила источником заботы и комфорта для больных и увечных людей. Однако современный медицинский уход имеет мало общего с той заботой, которую семьи прошлого обеспечивали своим больным. В наше время к уходу предъявляются гораздо более высокие требования, что привело к появлению второй жертвы таких обстоятельств — того члена семьи, который проводит дни и ночи, вкалывая антибиотики, закрепляя пакеты на капельницах, меняя подгузники и покупая медицинское оборудование, иногда не видя конца всем этим занятиям. Очень мало людей за всю историю человечества встречали смерть в полном одиночестве, однако сегодня она более чем когда-либо затрагивает всех, кто окружает умирающего.

Свен был студентом-медиком из Германии, который проходил у меня в больнице факультативную практику. Он был высок и худ, носил рубашки в клетку и безупречно чистые замшевые туфли, и его ни разу не видели с поясом. В дополнение к обычным атрибутам студента-медика (стетоскоп, блокнот, неврологический молоточек, камертон и т. д.) он всегда имел при себе небольшую толстую книжку, к которой часто обращался. Это был англо-немецкий медицинский словарь.

Свен приехал из самого Франкфурта-на-Майне, и я очень хотел показать ему что-то особенное в американской медицине. Германия, конечно, обладает всеми нашими блестящими игрушками — самыми современными сердечными катетерами и устройствами, самыми изощренными роботизированными операционными, сверкающими больницами, белоснежными халатами и всем остальным. Если уж на то пошло, в области здравоохранения Германия значительно опережает США, демонстрируя на общенациональном уровне гораздо более высокий процент положительных медицинских исходов. После долгих раздумий я понял, что не могу лишить его главного специфически американского опыта, — и взял его на встречу с семьей.

Пациентом была пожилая женщина, которая приехала из штата Нью-Гэмпшир. Все началось с того, что у нее случился инфаркт миокарда. Она сама добралась до больницы, но тут у нее обнаружили полиорганную недостаточность. Поскольку состояние ее здоровья не позволяло провести катетеризацию, ее стабилизировали в отделении интенсивной терапии. Ее сердце так ослабло, что едва билось — скорее вздрагивало, едва проталкивая минимальный необходимый телу объем крови. Ее почки к этому моменту тоже почти не функционировали и не справлялись с выводом токсинов из крови. Команда нашего отделения немедленно начала диализ, чтобы помочь умирающим почкам. Мы надеялись, что неизвестная нам причина, по которой работа почек прекратилась, со временем отпадет и пациентке не будет требоваться постоянный диализ. Но дни превращались в недели, и мы начали склоняться к выводу, что ситуация с ее почками безнадежна. Диализ оказался мостом в никуда.

Ее клиническое состояние все больше свидетельствовало, что мы в лучшем случае предпринимаем лишь временные меры. Поскольку ее сердце было таким слабым, каждый раз во время диализа ее кровяное давление падало до опасно низкого уровня. Дело дошло до того, что специалисты по диализу утратили какую-либо уверенность, что эта процедура имеет смысл, учитывая, как плохо женщина ее переносит. Положение стало очень неопределенным, и я почувствовал, что настало время встретиться с семьей и обсудить план дальнейших действий.

Когда пациентка только поступила в больницу, ее муж принес мятый лист бумаги — это было ее завещание о жизни. На нем женщина поставила галочку в квадрате, соответствующем отказу от проведения сердечно-легочной реанимации и подключения к аппарату искусственной вентиляции легких. Нам такой документ едва ли мог чем-то помочь. В нем не было указано, при каких обстоятельствах он был составлен, что она знала о вышеупомянутых процедурах и что считала подходящей для себя смертью. Мы взвешивали конкурирующие риски кислородного голодания ее мозга во время диализа и накопления неотфильтрованных токсинов в ее организме, не имея никакой информации о том, чего бы она хотела в таких обстоятельствах.

Это была как раз та ситуация, для которой общество, судебная система и медицина нашли специальное решение: пациент, в дополнение к документу, где указаны его предпочтения на случай недееспособности, также назначает человека, который будет принимать решения от его лица, если он будет не в состоянии полностью осознавать сложившееся положение или осмысленно участвовать в его обсуждении. Такой человек (его называют представителем в области медицинского ухода) должен не только в максимальной мере учитывать интересы пациента — от него требуется формулировать те решения, которые сам пациент принял бы в тот или иной момент. К счастью, моя пациентка заранее назначила таким представителем своего мужа, поэтому я позвонил ему и сообщил, что наша команда хочет с ним встретиться. Он сказал, что на встречу также приедут две их дочери.

Я попросил Свена уведомить всех, кто был нужен на этой встрече: кардиолога, который мог бы рассказать о сердечной недостаточности; нефролога, который обсудил бы с близкими диализ; социального работника, уже хорошо знакомого с семьей; и, конечно, других членов нашей команды, осуществлявших ежедневный уход за пациенткой. Когда мы вошли в палату, она смотрела в потолок. Ее рот был широко открыт, но из него не доносилось ни звука. Я огляделся и увидел, что младшая дочь склонилась над матерью и плачет, ее сестра смотрит в окно, а отец сидит на стуле и мнет в руках свою кепку.

После необходимых представлений я попробовал организовать дело так, чтобы члены семьи в полной мере осознали ситуацию. Первым заговорил кардиолог, который сообщил им, что ее сердце все еще очень слабо и мы мало что можем с этим поделать, а последним — нефролог, который высказал мнение, что на данном этапе продолжение диализа принесет больше вреда, чем пользы, и закончил рекомендацией отказаться от проведения диализа.

Старшая дочь, которая несколько раз назвала себя «семейной врединой», была настроена пессимистично и, похоже, соглашалась с нашими рекомендациями. Она повторяла, что, по ее мнению, любые дополнительные действия могут только навредить матери. Но и ее одолевали сомнения: «Иногда я просыпаюсь среди ночи и думаю, что ничего не предпринимать равносильно тому, чтобы ее убить». Все это время младшая дочь не отходила от матери; она явно была раздавлена ситуацией. Она то плакала, то смеялась, то пыталась говорить с пациенткой. Время от времени она прерывала наш разговор в ошибочном убеждении, что мать пришла в сознание и понимает, где находится. Она толком никого не слушала, но часто сообщала нам, что мы все ненавидим ее мать, что нам надоело за ней ухаживать и что мы хотим лишь «избавиться от нее». Она заявила, что всегда была любимицей матери, и, хотя она понимала, что не является ее представителем, была убеждена, что именно она любит пациентку больше всех.

На улице, откуда ни возьмись, началась метель. Я отчетливо помню ветер, несущий снег во всех направлениях, кроме как вниз. Я видел, как на блеклом сером фоне снежные вихри взбираются на бордовые стены. Представителем в области медицинского ухода был отец, и его практически колотила дрожь. Его не просто тяготила обязанность принять окончательное решение — вся ситуация была для него невыносимой. «Как будто мое сердце борется с разумом», — сказал он. «Разумом я понимаю, что все бесполезно, но сердце не хочет, чтобы она умерла и покинула нас».

Я окинул палату взглядом и осознал, что напряжение висит в воздухе подобно фабричному смогу. Свен был красным, как свекла: было понятно, что в Германии он ни с чем подобным не сталкивался. Казалось, что, если атмосфера еще немного накалится, у него из глаз хлынет кровь. Конечно, то, что испытывали мы, не шло ни в какое сравнение с тем, что чувствовали члены семьи. Они заботились о своей слабеющей матери много лет, но то, что происходило сейчас, было не изменением в правилах игры, а совершенно иным видом спорта. «У меня просто нет сил все взять и остановить», — сказал отец.

Быть представителем в области медицинского ухода чуть ли не самая трудная роль, которую один человек может поручить другому. В медицине, независимо от совершаемых действий, болезнь в итоге побеждает, и аналогичный парадокс верен и в случае представителей. В лучшем случае такому человеку удастся добиться, чтобы его близкий умер приемлемой смертью, и только после этого он сможет посчитать свою функцию выполненной. Представитель больного никогда не решает простых вопросов: когда у врачей есть хорошее решение, роль представителя очевидна и несущественна. Решающий голос представителя требуется только в том случае, когда в нашем распоряжении есть лишь два плохих варианта. На основании собственного опыта я могу сказать, что практически ни один из тех, кто соглашается быть представителем своего друга или родственника в области медицинского ухода, не имеет ни малейшего представления, во что он ввязывается.

Когда в больницу поступает пожилой пациент, он или она оставляет позади неполную семью. Во многих случаях семья теряет члена, который говорил от ее лица и занимал в ней главенствующее место. Однако лишившись матриарха или патриарха, семья обычно смыкает ряды, причем часто это происходит у постели больного. Мало что может наполнить семейный клан такой энергией, как приближение трагического исхода. А трагические исходы, по крайней мере в последние несколько десятилетий, чаще всего настигают нас в больнице.

Когда я вхожу в палату пациента и вижу собравшуюся там толпу, начинаю со знакомства. Я представляюсь сам, даю возможность представиться членам команды, а затем семья делает то же самое. Мне сложно запоминать имена, но я всегда стараюсь определить, кто есть кто в семье. Даже при знакомстве я уже могу сказать, что именно этот родственник коротает ночи у постели больного, меняет подгузники, дает лекарства и помнит о визитах к врачу. Для пожилых пациентов основным опекуном, как правило, становится супруг, который тоже уже немолод и имеет собственные проблемы со здоровьем. Несмотря на то что опекун может иметь наготове ежедневник, где он фиксирует уровень сахара в крови, давление и другие параметры, он не обязательно будет тем, кто лучше всего представляет, чего именно хочет его подопечный. Тем не менее многие опекуны настолько поглощены ежедневным уходом за пациентом, что испытывают трудности с делегированием своих обязанностей персоналу больницы. Но лично я считаю их прежде всего бесценным источником информации, который позволяет нам выяснить недоступные никаким иным образом нюансы ухода за конкретным больным.

Хотя представитель в области медицинского ухода по закону является единственным лицом, принимающим все решения, разные представители делают это очень по-разному. Одни насаждают тоталитаризм, другие — популисты; одни — решительны, а другие колеблются при принятии любого решения; одни готовы действовать сообща, а другие — прирожденные одиночки. Некоторые теряют от ощущения власти разум, а некоторые падают духом под давлением обстоятельств. Некоторые не выпускают из рук метафорический микрофон, а некоторые охотно уступают его другим. Врачу важно понять, кто является, так сказать, пресс-секретарем семьи, поскольку часто это совсем не представитель в области медицинского ухода. Иногда другой человек берет на себя эту роль в силу своей общительности, иногда из-за наличия времени, а иногда тот, кто принимает в семье все решения, разговаривает на другом языке и потому поручает ведение переговоров родственнику, который лучше всех владеет английским.

Такой пресс-секретарь является очень важным членом семьи пациента. В некоторых отделениях интенсивной терапии от близких даже требуется назвать единственного человека, с которым будет происходить все общение и кто затем будет распространять основные тезисы среди вовлеченных в ситуацию друзей и родственников. Мне это правило кажется оторванным от реальности: общение только через пресс-секретаря — это звучит здорово, однако никто не может находиться у кровати больного круглые сутки. Члены семьи делают перерывы и сменяют друг друга, поэтому лично я разговариваю с любым, кто готов меня выслушать и получил на то одобрение пациента.

Каждый член семьи состоит с пациентом в уникальных отношениях, и этот факт приобретает все большее значение по мере того, как человеческая жизнь катится к финалу. За долгие десятилетия совместного существования любовь, обида, вина и множество других чувств наслаиваются друг на друга, образуя месиво мыслей и желаний, которые определяют отношения между одним членом семьи и другим. Самая яркая иллюстрация этого принципа — человек, которого можно назвать чайкой. Чайка — это далеко живущий и мало вовлеченный в дела семьи родственник, который появляется, когда ситуация входит в наиболее острую фазу, и часто привносит совершенно новый взгляд на нее. Как сформулировал автор блога crashingpatient.com, «чайки прилетают, гадят на все и улетают».

Чайки на удивление часто встречались в тех семьях, с которыми мне довелось работать, причем их географическая удаленность добавляет сложности их отношениям не только с пациентом, но и с остальным семейством, и с врачами. Ими часто движет чувство вины, что их нет рядом, когда нужно заботиться о пациенте. Оно, однако, сплошь и рядом переходит в чрезмерное желание стать «спасителем». Это замечают даже родственники. Один брат описывал свою сестру так:

Наша встреча продолжалась уже несколько часов, когда Рафаэль начал читать вслух эту статью. Нам всем раздали ксерокопии одностраничного эссе из номера The Journal of the American Medical Association (JAMA) за 1988 год. Поэт и врач Рафаэль Кампо пригласил меня и нескольких других ординаторов к себе домой, чтобы провести семинар по навыкам литературного письма. Мы хотели научиться писать сильные, проникновенные тексты, и Рафаэль выбрал текст, который он считал особенно убедительным. Самым интригующим и необычным в эссе под названием «Все кончилось, Дебби» (It’s Over, Debbie) нам казалось то, что имя автора было «сохранено в тайне по его просьбе»[498]. Однако это было до того, как мы узнали финал этой истории.

Эссе начиналось так же, как и многие другие истории из жизни, которые регулярно публикуются врачами в медицинских журналах: посреди ночи страдающий от хронического недосыпания ординатор получает сообщение на пейджер. Автор, осваивающий специальность гинеколога, узнает во время ночной смены, что одной из пациенток «трудно успокоиться». Решив проверить, что происходит, он, вопреки своим ожиданиям, видит не пожилую женщину, а девушку двадцати лет по имени Дебби. Молодая пациентка страдает от терминального рака яичников, который сопровождается «неослабевающей рвотой» и «затрудненным дыханием». Темноволосая медсестра стоит рядом, держа ее за руку и успокаивая до прихода дежурного врача. «„Ох, — подумал я, — как это грустно“», — пишет автор.

Затем он переходит к описанию сцен, которые любой врач онкологического отделения видел бесчисленное множество раз: «Казалось, палата была наполнена отчаянным усилием пациентки выжить… Это была сцена казни, жесткого издевательства над ее юностью и нереализованными возможностями». Однако от того, что случилось дальше, мурашки побежали у меня по всей спине и ниже, до самых пальцев ног.

«Ее единственными обращенными ко мне словами были: „Давайте покончим с этим“». Автор возвращается на сестринский пост, в его голове роятся разные мысли. «Я не мог дать ей здоровье, но мог дать ей покой», — пишет он. Затем он набирает в шприц 20 миллиграммов морфина, возвращается в палату пациентки и делает ей укол в вену. «Ровно через четыре минуты, как по часам, ее дыхание начало замедляться, стало прерывистым и затем прекратилось», — пишет автор.

Статья была короткой — чуть больше пяти сотен слов. Рафаэлю было явно непросто ее читать, однако ничто не могло сравниться с ее последними тремя словами: «Все кончилось, Дебби».

Мало что в жизни опустошало меня так, как эти три слова. Позже я узнал, что был далеко не единственным, кого эта статья потрясла до глубины души. Она вызвала бурную дискуссию на страницах JAMA. В ответ на нее редакция получила больше писем, чем после любой другой статьи, напечатанной в журнале за всю его более чем вековую историю[499]. В подавляющем своем большинстве врачи выступали против этой статьи и того, что она предположительно предлагала. Один из опубликованных в JAMA комментариев был, пожалуй, самым резким:

Головные боли начались у жившей в пригороде Сан-Франциско Бриттани Мейнард вскоре после свадьбы. Головная боль — это чрезвычайно распространенный симптом: нам редко удается прожить без нее хоть сколько-то времени, иногда даже один день без доступа к кофе. У многих из нас за всю нашу долгую жизнь не случается сердечного приступа, инсульта или даже инфекции мочевыводящих путей (особенно у мужчин), но почти у каждого в тот или иной момент болит голова. Из почти 40 миллионов американских пациентов, которые жалуются в течение года на повторяющиеся головные боли, лишь совсем у немногих это связано с угрожающим жизни онкологическим заболеванием. После тщательного обследования, включавшего МРТ головного мозга, оказалось, что Бриттани попала в их число.

Она поступила так, как поступил бы на ее месте любой другой больной с потенциально излечимой формой рака, — она легла на нейрохирургическую операцию, которая подразумевала удаление части костей ее черепа. Тем не менее у женщины случился рецидив, и на этот раз была уже неизлечимая четвертая стадия. С лечением или без него, пациенты с таким диагнозом живут менее года. «После нескольких месяцев в поиске решения мы с моей семьей пришли к тяжелому выводу», — написала она. — «Лечения, способного сохранить мне жизнь, не существует, а рекомендуемые методы сделают оставшиеся мне месяцы невыносимыми»[565]. Она обдумала возможность традиционного паллиативного ухода в хосписе, но посчитала, что у нее «могут развиться боли, устойчивые к морфину, а также изменения в личности, вербальные, когнитивные и моторные нарушения практически любого рода». В итоге она приняла решение не уступать контроль за своим уходом из жизни ни болезни, ни врачам. Бриттани и ее близкие собрали чемоданы и отправились в Орегон.

— Я хочу умереть на своих условиях.

Одиночество чуть ли не самая характерная черта современной смерти. Старея, мы как будто поднимаемся по ступеням пирамиды. По мере набора высоты воздух понемногу становится все более разреженным, а с уменьшением размера площадок то же самое происходит и с нашим кругом друзей и родственников. Роджер Энджелл, которому сейчас за 90, писал в газете The New York Times:

Препараты, снижающие холестерин, применяемые с целью профилактики инсульта и инфаркта. — Прим. науч. ред.

Пер. М. А. Энгельгардта.

Русское слово «опекун», за неимением лучшего, используется в этой главе не в юридическом смысле, а в значении «близкий человек, несущий бремя ухода за больным». — Прим. ред.

Пер. В. Н. Терновского.

Пер. А. Н. Маркина.

Пер. С. А. Ошерова.

Пер. А. И. Малеина и Ф. А. Петровского.

Здесь и далее пер. С. М. Роговина.

Пер. Ю. В. Семенова.

Пер. под ред. Е. Н. Павловского.

Wenner M. Humans carry more bacterial cells than human ones. Scientific American. 2007.

Salzberg SL, White O, Peterson J, Eisen JA. Microbial genes in the human genome: lateral transfer or gene loss? Science. 2001; 292 (5523): 1903–6.

Everson T. The Gene: A Historical Perspective. Greenwood Publishing Group; 2007.

Tuck S. The control of cell growth and body size in Caenorhabditis elegans. Exp Cell Res. 2014; 321 (1): 71–76.

Kramer M. How worms survived NASA’s Columbia shuttle disaster. Space.com, www.space.com/19538-columbia-shuttle-disaster-worms-survive.html. 2013.

Sulston JE, Brenner S. The DNA of Caenorhabditis elegans. Genetics. 1974; 77 (1): 95–104.

Kerr JF, Wyllie AH, Currie AR. Apoptosis: a basic biological phenomenon with wide-ranging implications in tissue kinetics. Br J Cancer. 1972; 26 (4): 239–57.

Hotchkiss RS, Strasser A, McDunn JE, Swanson PE. Cell death. N Engl J Med. 2009; 361 (16): 1570–83.

Lotze MT, Tracey KJ. High-mobility group box 1 protein (HMGB1): nuclear weapon in the immune arsenal. Nat Rev Immunol. 2005; 5 (4): 331–42.

Festjens N, Vanden Berghe T, Vandenabeele P. Necrosis, a well-orchestrated form of cell demise: signalling cascades, important mediators and concomitant immune response. Biochim Biophys Acta. 2006; 1757 (9–10): 1371–87.

Taylor RC, Cullen SP, Martin SJ. Apoptosis: controlled demolition at the cellular level. Nat Rev Mol Cell Biol. 2008; 9 (3): 231–41.

Narula J, Arbustini E, Chandrashekhar Y, Schwaiger M. Apoptosis and the systolic dysfunction in congestive heart failure. Story of apoptosis interruptus and zombie myocytes. Cardiol Clin. 2001; 19 (1): 113–26.

Melino G. The sirens’ song. Nature. 2001; 412 (6842): 23.

Horvitz R. Worms, life and death. In: Frängsmyr T, ed. Les Prix Nobel. Stockholm; 2003.

Gompertz B. On the nature of the function expressive of the law of human mortality, and on a new mode of determining the value of life contingencies. In: Philosophical Transactions of the Royal Society of London. 1825; 115: 513–83.

Caserio at the guillotine. New York Times. August 16, 1894.

Comroe JH Jr. Who was Alexis who? Cardiovasc Dis. 1979; 6 (3): 251–70.

Moseley J. Alexis Carrel, the man unknown: journey of an idea. JAMA. 1980; 244 (10): 1119–21.

Moseley, Alexis Carrel.

Weismann A. Essays upon Heredity and Kindred Biological Problems. Poulton EB, Schönland S, Shipley AE, eds. 2nd ed. Oxford: Clarendon Press; 1891–92.

Carrel A. On the permanent life of tissues outside of the organism. J Exp Med. 1912; 15 (5): 516–28.

Friedman DM. The Immortalists: Charles Lindbergh, Dr. Alexis Carrel, and Their Daring Quest to Live Forever. Ecco; 2007.

Carrel A. Man, the Unknown. Halcyon House; 1938.

Witkowski JA. Dr. Carrel’s immortal cells. Med Hist. 1980; 24 (2): 129–42.

Hayflick L. The limited in vitro lifetime of human diploid cell strains. Exp Cell Res. 1965; 37: 614–36.

Shay JW, Wright WE. Hayflick, his limit, and cellular ageing. Nat Rev Mol Cell Biol. 2000; 1 (1): 72–76.

Carrel, Man, the Unknown.

Watson JD. Origin of concatemeric T7 DNA. Nat New Biol. 1972; 239 (94): 197–201.

Blackburn EH, Gall JG. A tandemly repeated sequence at the termini of the extrachromosomal ribosomal RNA genes in Tetrahymena. J Mol Biol. 1978; 120 (1): 33–53.

Cooke HJ, Smith, BA. Variability at the telomeres of the human X/Y pseudoautosomal region. Cold Spring Harb Symp Quant Biol. 1986; 51: 213–19.

Moyzis RK, Buckingham JM, Cram LS, Dani M, Deaven LL, Jones MD, et al. A highly conserved repetitive DNA sequence, (TTAGGG) n, present at the telomeres of human chromosomes. Proc Natl Acad Sci USA. 1988; 85 (18): 6622–26.

Harley CB, Futcher AB, Greider CW. Telomeres shorten during ageing of human fibroblasts Nature. 1990; 345 (6274): 458–60.

Greider CW, Blackburn EH. Identification of a specific telomere terminal transferase activity in Tetrahymena extracts. Cell. 1985; 43 (2 Pt 1): 405–13.

Bodnar AG, Ouellette M, Frolkis M, Holt SE, Chiu CP, Morin GB, et al. Extension of life span by introduction of telomerase into normal human cells. Science. 1998; 279 (5349): 349–52.

Jaskelioff M, Muller FL, Paik JH, Thomas E, Jiang S, Adams AC, et al. Telomerase reactivation reverses tissue degeneration in aged telomerase-deficient mice. Nature. 2011; 469 (7328): 102–6.

Lopez-Otin C, Blasco MA, Partridge L, Serrano M, Kroemer G. The hallmarks of aging. Cell. 2013; 153 (6): 1194–217.

Kim NW, Piatyszek MA, Prowse KR, Harley CB, West MD, Ho PL, et al. Specific association of human telomerase activity with immortal cells and cancer. Science. 1994; 266 (5193): 2011–15.

Clark A, ed. Aubrey’s Life of John Graunt (1620–1674). Oxford at the Clarendon Press; 1898.

Jones HW. John Graunt and His Bills of Mortality. Bull Med Libr Assoc. 1945; 33 (1): 3–4.

Smith R, lecturer. John Graunt, the law of natural decline and the origins of urban historical demography. Part of conference: Mortality Past and Present: John Graunt’s Bills of Mortality — Part One. Barnard’s Inn Hall, London. November 29, 2012.

«Old Medical Terminology.» www.rootsweb.ancestry.com/~usgwkidz/oldmedterm.htm.

King JA, Ubelaker DH, eds. Living and Dying on the 17th Century Patuxent Frontier. Crownsville, MD: The Maryland Historical Trust Press. www.jefpat.org/Documents/King, Julia A. & Douglas H. Ubelaker-Living and Dying on the 17th Century Patuxent Frontier.pdf.

Abstract of the Bill of Mortality for the Town of Boston. N Engl J Med Surg. 1812: 1: 320–21.

Howe HF. Boston and New England in 1812. N Engl J Med. 1962; 266: 20–22.

Death-rates for 1911 in the United States and its large cities. Boston Medical and Surgical Journal. 1912; CLXVI (2): 63–64.

The state of US health, 1990–2010: burden of diseases, injuries, and risk factors. JAMA. 2013; 310 (6): 591–608.

Hsiang-Ching Kung DLH, Xu J, Murphy SL. Deaths: Final Data for 2005. National Vital Statistics Report. Centers for Disease Control and Prevention; 2008.

Bodenheimer T, Chen E, Bennett HD. Confronting the growing burden of chronic disease: can the U. S. health care workforce do the job? Health Aff (Millwood). 2009; 28 (1): 64–74.

Narayan KM, Boyle JP, Thompson TJ, Sorensen SW, Williamson DF. Lifetime risk for diabetes mellitus in the United States. JAMA. 2003; 290 (14): 1884–90.

Jones DS, Podolsky SH, Greene JA. The burden of disease and the changing task of medicine N Engl J Med. 2012; 366 (25): 2333–38.

Ziv S. President Harding’s mysterious S. F. death. San Francisco Chronicle. December 9, 2012.

Gladwell M. Blink: The Power of Thinking Without Thinking. Back Bay Books; 2007: 72–75.

Stewart J. America (The Book): A Citizen’s Guide to Democracy Inaction. Grand Central Publishing; 2004: 378–84.

Voo J. America’s 10 unhealthiest presidents. Fitness Magazine. January 2009.

Taylor M. A mystery of presidential proportions; new book analyzes Warren G. Harding’s death in S. F. San Francisco Chronicle. August 1, 1998.

Wilbur RL, ed. The Memoirs of Ray Lyman Wilbur 1875–1949. Stanford University Press; 1960.

Ford ES, Ajani UA, Croft JB, Critchley JA, Labarthe DR, Kottke TE, et al. Explaining the decrease in U. S. deaths from coronary disease, 1980–2000. N Engl J Med. 2007; 356 (23): 2388–98.

Rago J. The story of Dick Cheney’s heart. Wall Street Journal. July 11, 2011.

Shane S. For Cheney, 71, new heart ends 20-month wait. New York Times. March 24, 2012.

Go AS, Mozaffarian D, Roger VL, Benjamin EJ, Berry JD, Blaha MJ, et al. Executive summary: heart disease and stroke statistics — 2014 update: a report from the American Heart Association. Circulation. 2014; 129 (3): 399–410.

National Cancer Institute, National Center for Health Statistics, Centers for Dis-ease Control and Prevention. SEER Cancer Statistics Review 1975–2005. 2008.

Marelli AJ, Mackie AS, IonescuIttu R, Rahme E, Pilote L. Congenital heart disease in the general population: changing prevalence and age distribution. Circulation. 2007; 115 (2): 163–72.

Isaacs B, Gunn J, McKechan A, McMillan I, Neville Y. The concept of pre-death. Lancet. 1971; 1 (7709): 1115-18.

Whitney CR. Jeanne Calment, world’s elder, dies at 122. New York Times. August 5, 1997.

Genesis 5: 27.

Burger O, Baudisch A, Vaupel JW. Human mortality improvement in evolutionary context. Proc Natl Acad Sci USA. 2012; 109 (44): 18210-14.

Ruse M, ed. Evolution: The first Four Billion Years. The Belknap Press of Harvard University Press; 2009.

Schwartz L. 17th-century childbirth: «exquisite torment and infinite grace.» Lancet. 2011; 377 (9776): 1486-87.

Gurven M, Kaplan, H. Longevity among hunter-gatherers: a cross-cultural examination. Population and Development Review. 2007; 33 (2): 321-65.

Griffin JP. Changing life expectancy throughout history. J R Soc Med. 2008; 101 (12): 577.

Riley JC. Low Income, Social Growth, and Good Health. University of California Press; 2007.

Oeppen J, Vaupel JW. Demography. Broken limits to life expectancy. Science. 2002; 296 (5570): 1029-31.

Wilmoth JR, Deegan LJ, Lundstrom H, Horiuchi S. Increase of maximum life span in Sweden, 1861–1999. Science. 2000; 289 (5488): 2366-68.

Olshansky SJ, Carnes BA, Cassel C. In search of Methuselah: estimating the upper limits to human longevity. Science. 1990; 250 (4981): 634-40.

Wilmoth et al., Increase.

Hayflick L. «Anti-aging» is an oxymoron. J Gerontol A Biol Sci Med Sci. 2004; 59 (6): B573-78.

Olshansky et al., In search of Methuselah.

Hutchison ED. Dimensions of Human Behavior: The Changing Life Course. 4th ed. Sage Publications; 2010.

Weon BM, Je JH. Theoretical estimation of maximum human lifespan. Biogerontology. 2009; 10 (1): 65–71.

Ageing in the Twenty-first Century: A Celebration and a Challenge. United Nations Population Fund (UNFPA), New York and HelpAge International, London; 2012.

Burger et al., Human mortality improvement.

Cohen AA. Female post-reproductive lifespan: a general mammalian trait. Biol Rev Camb Philos Soc. 2004; 79 (4): 733-50.

Jones OR, Scheuerlein A, Salguero-Gomez R, Camarda CG, Schaible R, Casper BB, et al. Diversity of ageing across the tree of life. Nature. 2014; 505 (7482): 169-73.

Validated Living Supercentenarians Super Centenarian Research Foundation: Gerontology Research Group; 2014. www.supercentenarian-research-foundation.org/TableE.aspx.

Hamilton WD. The moulding of senescence by natural selection. J Theor Biol. 1966; 12 (1): 12–45.

Kim PS, Coxworth JE, Hawkes K. Increased longevity evolves from grandmothering. Proc Biol Sci. 2012; 279 (1749): 4880-84.

Johnstone RA, Cant MA. The evolution of menopause in cetaceans and humans: the role of demography. Proc Biol Sci. 2010; 277 (1701): 3765-71.

Outhwaite RB. Population change, family structure and the good of counting. The Historical Journal. 1979; 22 (1): 229-37.

Bird DW, Bird BB. Children on the reef. Human Nature. 2002; 13 (2): 269-97.

Jones BJ, Marlowe FW. Selection for delayed maturity. Human Nature. 2002; 13 (2): 199–238.

Institute for Health Metrics and Evaluation. The State of US Health: Innovations, Insights, and Recommendations from the Global Burden of Disease Study. Seattle, WA: Institute for Health Metrics and Evaluation, University of Washington; 2013.

Whelan D. Cranking up the volume. Forbes. February 8, 2008. www.forbes.com/forbes/2008/0225/032.html.

United States Census Bureau. Fairfax County, Virginia. quickfacts.census.gov/qfd/states/51/51059.html. 2013.

United States Census Bureau. McDowell County, West Virginia. quickfacts.census.gov/qfd/states/54/54047.html. 2013.

Kochanek KD, Arias E, Anderson RN. How Did Cause of Death Contribute to Racial Differences in Life Expectancy in the United States in 2010? NCHS data brief, no. 125. Hyattsville, MD: National Center for Health Statistics; 2013.

Riley, Low Income.

Ariès P. Western Attitudes toward Death: From the Middle Ages to the Present. Johns Hopkins University Press; 1975.

Boston Mortality Statistics. Boston Med Surg J. 1912; CLXVI (2): 66.

Hunt RW, Bond MJ, Groth RK, King PM. Place of death in South Australia. Patterns from 1910 to 1987. Med J Aust. 1991; 155 (8): 549-53.

Katz BP, Zdeb MS, Therriault GD. Where people die. Public Health Rep. 1979; 94 (6): 522-27.

Brock DB, Foley DJ. Demography and epidemiology of dying in the U. S. with emphasis on deaths of older persons. Hosp J. 1998; 13 (1–2): 49–60.

Flynn A, Stewart DE. Where do cancer patients die? A review of cancer deaths in Cuyahoga County, Ohio, 1957–1974. J Community Health. 1979; 5 (2): 126-30.

Cartwright A. Changes in life and care in the year before death 1969–1987. J Public Health Med. 1991; 13 (2): 81–87.

Zander L, Chamberlain G. ABC of labour care: place of birth. BMJ. 1999; 318 (7185): 721-23.

Illich I. Medical Nemesis: The Expropriation of Health. Pantheon Books; 1976.

Distress of dying. BMJ. 1972; 3 (5820): 231.

Brock and Foley, Demography.

Where do people die? J Coll Gen Pract. 1960; 3 (4): 393-94.

Broad JB, Gott M, Kim H, Boyd M, Chen H, Connolly MJ. Where do people die? An international comparison of the percentage of deaths occurring in hospital and residential aged care settings in 45 populations, using published and available statistics. Int J Public Health. 2013; 58 (2): 257-67.

Decker SL, Higginson IJ. A tale of two cities: factors affecting place of cancer death in London and New York. Eur J Public Health. 2007; 17 (3): 285-90.

Gomes B, Higginson IJ. Where people die (1974–2030): past trends, future projections and implications for care. Palliat Med. 2008; 22 (1): 33–41.

Higginson IJ, Sen-Gupta GJ. Place of care in advanced cancer: a qualitative systematic literature review of patient preferences. J Palliat Med. 2000; 3 (3): 287–300.

Solloway M, LaFrance S, Bakitas M, Gerken M. A chart review of seven hundred eighty-two deaths in hospitals, nursing homes, and hospice/home care. J Palliat Med. 2005; 8 (4): 789-96.

Gruneir A, Mor V, Weitzen S, Truchil R, Teno J, Roy J. Where people die: a multilevel approach to understanding influences on site of death in America. Med Care Res Rev. 2007; 64 (4): 351-78.

Weitzen S, Teno JM, Fennell M, Mor V. Factors associated with site of death: a national study of where people die. Med Care. 2003; 41 (2): 323-35.

Gomes B, Higginson IJ. Factors influencing death at home in terminally ill patients with cancer: systematic review. BMJ. 2006; 332 (7540): 515-21.

Bell CL, Somogyi-Zalud E, Masaki KH. Factors associated with congruence between preferred and actual place of death. J Pain Symptom Manage. 2010; 39 (3): 591–604.

Fischer CS, Hout M. Century of Difference: How America Changed in the Last One Hundred Years. Russell Sage Foundation; 2008.

Silverstein M, Bengtson VL. Intergenerational solidarity and the structure of adult child — parent relationships in American families. Am J Sociology. 1997; 103 (2): 429-60.

Bianchi S, McGarry K, Seltzer J. Geographic Dispersion and the Well-Being of the Elderly. Michigan Retirement Research Center, University of Michigan; 2010.

Moinpour CM, Polissar L. Factors affecting place of death of hospice and non-hospice cancer patients. Am J Public Health. 1989; 79 (11): 1549-51.

Gooch RA, Kahn JM. ICU bed supply, utilization, and health care spending: an example of demand elasticity. JAMA. 2014; 311 (6): 567-68.

Broad et al., Where do people die?

Munday D, Petrova M, Dale J. Exploring preferences for place of death with terminally ill patients: qualitative study of experiences of general practitioners and community nurses in England. BMJ. 2009; 339: b2391.

Finkelstein A. The aggregate effects of health insurance: evidence from the introduction of medicare. Q J Econ. 2005; 122 (3): 1-37.

Sampson WI. Dying at home [letter]. JAMA. 1976; 235 (17): 1840.

Flory J, Yinong YX, Gurol I, Levinsky N, Ash A, Emanuel E. Place of death: U. S. trends since 1980. Health Aff (Millwood). 2004; 23 (3): 194–200.

National Center for Health Statistics. Health, United States, 2010: With Special Feature on Death and Dying. Hyattsville, MD: National Center for Health Statistics; 2011.

Flory et al., Place of death.

Hanchate A, Kronman AC, Young-Xu Y, Ash AS, Emanuel E. Racial and ethnic differences in end-of-life costs: why do minorities cost more than whites? Arch Intern Med. 2009; 169 (5): 493–501.

Smallwood N. Poorest people are more likely to die in hospital. BMJ. 2010; 341: c4518.

Bigger than Marx, Economist. May 3, 2014.

McEwan I. The Cement Garden. Anchor; 1994.

Smithers D. Where to die. BMJ. January 6, 1973; 1 (5844): 34–35.

Mills J, ed. Body Mechanics and Transfer Techniques. 4th ed. Philadelphia, PA: Lippincott Williams & Wilkins; 2004.

Turk LN III, Glenn WW. Cardiac arrest; results of attempted cardiac resuscitation in 42 cases. N Engl J Med. 1954; 251 (20): 795–803.

2 Kings 4: 34 (KJV).

Mitka M. Peter J. Safar, MD: «father of CPR», innovator, teacher, humanist. JAMA. 2003; 289 (19): 2485-86.

Kacmarek RM. The mechanical ventilator: past, present, and future. Respir Care. 2011; 56 (8): 1170-80.

Perman E. Successful cardiac resuscitation with electricity in the 18th century? BMJ. 1978; 2 (6154): 1770-71.

Delgado H, Toquero J, Mitroi C, Castro V, Lozano IF. Principles of external defibrillators. In: Erkapic D, Bauernfeind T, eds. Cardiac Defibrillation. InTech; 2013.

Beck CS, Pritchard WH, Feil HS. Ventricular fibrillation of long duration abolished by electric shock. JAMA. 1947; 135 (15): 985.

Cohen SI. Resuscitation great. Paul M. Zoll, M. D. — the father of «modern» electrotherapy and innovator of pharmacotherapy for life-threatening cardiac arrhythmias. Resuscitation. 2007; 73 (2): 178-85.

Zoll PM, Linenthal AJ, Gibson W, Paul MH, Norman LR. Termination of ventricular fibrillation in man by externally applied electric countershock. N Engl J Med. 1956; 254 (16): 727-32.

Nadkarni VM, Larkin GL, Peberdy MA, Carey SM, Kaye W, Mancini ME, et al. first documented rhythm and clinical outcome from in-hospital cardiac arrest among children and adults. JAMA. 2006; 295 (1): 50–57.

Vallejo-Manzur F, Varon J, Fromm R Jr, Baskett P. Moritz Schiff and the history of open-chest cardiac massage. Resuscitation. 2002; 53 (1): 3–5.

Hake T. Studies on ether and chloroform, from Prof. Schiff’s physiological laboratory. In: Anstie F, ed. The Practitioner: A Journal of Therapeutics and Public Health. London, UK: Macmillan and Co; 1874.

Eisenberg MS. Life in the Balance: Emergency Medicine and the Quest to Reverse Sudden Death. Oxford University Press; 1997: 110.

American Medical Association. Section on Surgery and Anatomy. Transactions of the Section on Surgery and Anatomy of the American Medical Association at the 57th Annual Session. American Medical Association Press; 1906: 518.

Kouwenhoven WB, Jude JR, Knickerbocker GG. Closed-chest cardiac massage. JAMA. 1960; 173: 1064-67.

Lawrence G. Tobacco smoke enemas. Lancet. 2002; 359 (9315): 1442.

Satya-Murti S. Rectal fumigation. A core rewarming practice from the past. Pharos Alpha Omega Alpha Honor Med Soc. 2005; 68 (1): 35–38.

Relman AS. The new medical-industrial complex. N Engl J Med. 1980; 303 (17): 963-70.

Tracking progress toward global polio eradication — worldwide, 2009–2010. MMWR. 2011; 60 (14): 441-45.

Drinker P, Shaw LA. An apparatus for the prolonged administration of artificial respiration, I: a design for adults and children. J Clin Invest. 1929; 7 (2): 229-47.

Lassen HC. A preliminary report on the 1952 epidemic of poliomyelitis in Copenhagen with special reference to the treatment of acute respiratory insufficiency. Lancet. 1953; 1 (6749): 37–41.

Andersen EW, Ibsen B. The anaesthetic management of patients with poliomyelitis and respiratory paralysis. BMJ. 1954; 1 (4865): 786-88.

Watson JD, Crick FH. Molecular structure of nucleic acids; a structure for deoxyribose nucleic acid. Nature. 1953; 171 (4356): 737-38.

Symmers WS Sr. Not allowed to die. BMJ. 1968; 1 (5589): 442.

Emrys-Roberts M. Death and resuscitation. BMJ. 1969; 4 (5679): 364-65.

Oken D. What to tell cancer patients. A study of medical attitudes. JAMA. 1961; 175: 1120-28.

Fitts WT Jr, Ravdin IS. What Philadelphia physicians tell patients with cancer. JAMA. 1953; 153 (10): 901-4.

Kelly WD, Friesen SR. Do cancer patients want to be told? Surgery. 1950; 27 (6): 822-26.

Is the medical profession inevitably patriarchal? Lancet. 1977; 2 (8039): 647.

Curtis JR, Rubenfeld GD. Managing Death in the Intensive Care Unit: The Transition from Cure to Comfort. Oxford University Press; 2000: 11.

Gazelle G. The slow code — should anyone rush to its defense? N Engl J Med. 1998; 338 (7): 467-69.

McFadden RD. Karen Ann Quinlan, 31, dies; focus of ’76 right to die case. New York Times. June 12, 1985.

Kennedy IM. The Karen Quinlan case: problems and proposals. J Med Ethics. 1976; 2 (1): 3–7.

Testimony begins in Karen Quinlan case. Observer Reporter. October 21, 1975.

Lepore J. The Mansion of Happiness: A History of Life and Death. Alfred A Knopf; 2012: 153.

Pope Pius XII. The Prolongation of Life. November 24, 1957.

In the Matter of Karen Quinlan, an Alleged Incompetent. 137 N. J. Super. 227 (1975) 348 A.2d 801.

Lepore, Mansion.

Duff RS, Campbell AG. Moral and ethical dilemmas in the special-care nursery. N Engl J Med. 1973; 289 (17): 890-94.

A right to die? Karen Ann Quinlan. Newsweek. November 3, 1975.

Powledge TM, Steinfels P. Following the news on Karen Quinlan. Hastings Cent Rep. 1975; 5 (6): 5–6, 28.

Powledge and Steinfels, Following.

Rachels J. Active and passive euthanasia. In: Humber JM, Almeder RF, eds. Biomedical Ethics and the Law. Springer US; 1979: 511-16.

McFadden RD. Kenneth C. Edelin, doctor at center of landmark abortion case, dies at 74. New York Times. December 30, 2013.

Commonwealth v. Kenneth Edelin. 371 Mass. 497. Suffolk County; 1976.

In the Matter of Karen Quinlan, an Alleged Incompetent.

Beresford HR. The Quinlan decision: problems and legislative alternatives. Ann Neurol. 1977; 2 (1): 74–81.

Cohn J. Sick. New Republic. May 28, 2001.

Palmer T. Patients’ rights: hospitals finding it’s more than bedside manner. Chicago Tribune. March 10, 1985.

Rabkin MT, Gillerman G, Rice NR. Orders not to resuscitate. N Engl J Med. 1976; 295 (7): 364-66.

Optimum care for hopelessly ill patients. A report of the Clinical Care Committee of the Massachusetts General Hospital. N Engl J Med. 1976; 295 (7): 362-64.

Puchalski CM, Vitillo R, Hull SK, Reller N. Improving the spiritual dimension of whole person care: reaching national and international consensus. J Palliat Med. 2014; 17 (6): 642-56.

Jabre P, Belpomme V, Azoulay E, Jacob L, Bertrand L, Lapostolle F, et al. Family presence during cardiopulmonary resuscitation. N Engl J Med. 2013; 368 (11): 1008-18.

Stapleton RD, Ehlenbach WJ, Deyo RA, Curtis JR. Long-term outcomes after in-hospital CPR in older adults with chronic illness. Chest. 2014; 146 (5): 1214-25.

Ehlenbach WJ, Barnato AE, Curtis JR, Kreuter W, Koepsell TD, Deyo RA, et al. Epidemiologic study of in-hospital cardiopulmonary resuscitation in the elderly. N Engl J Med. 2009; 361 (1): 22–31.

Nolan JP, Morley PT, Vanden Hoek TL, Hickey RW, Kloeck WG, Billi J, et al. Therapeutic hypothermia after cardiac arrest: an advisory statement by the advanced life support task force of the International Liaison Committee on Resuscitation. Circulation. 2003; 108 (1): 118-21.

Fernandez L. Friends believe Jahi McMath, «quiet leader», is alive. NBC Bay Area. www.nbcbayarea.com/news/local/Jahi-McMath-Brain-Death-Tonsillectomy-EC-Reems-Academy-Friends-Believe-Alive-239629891.html. 2014.

Narang I, Mathew JL. Childhood obesity and obstructive sleep apnea. J Nutr Metab. 2012; 2012: 134202.

Fernandez L. Catholic organization says Jahi McMath «with Jesus Christ.» NBC Bay Area. www.nbcbayarea.com/news/local/Catholic-Organization-Says-Jahi-McMath-With-Jesus-Christ-239314591.html. 2014.

Klingensmith SW. Child animism; what the child means by alive. Child Dev. 1953; 24 (1): 51–61.

Driver R, Squires A, Rushworth P, Wood-Robinson V. Making Sense of Secondary Science: Research into Children’s Ideas. Routledge; 1993.

Sheehan NW, Papalia-Finlay DE, Hooper FH. The nature of the life concept across the life span. Int J Aging Hum Dev. 1980; 12 (1): 1-13.

Anderson N. Living nonliving things: 4th grade. Pages accessed at Ohio State University and the National Science Foundation at gk-12.osu.edu/Lessons/02-03/LivingNonliving_Web.pdf.

Benner SA. Defining life. Astrobiology. 2010; 10 (10): 1021-30.

Deamer D. First Life: Discovering the Connections between Stars, Cells, and How Life Began. Berkeley, CA: Reports of the National Center for Science Education; 2011.

Oparin A. Origin of Life. Macmillan; 1938.

Benner, Defining life.

Deamer D. Origins of Life: The Central Concepts. Jones & Bartlett Publishers; 1994.

Jabr F. Why nothing is truly alive. New York Times. March 12, 2014.

Mullen L. Forming a definition for life: interview with Gerald Joyce. Astrobiology. July 25, 2013.

Hamlin H. Life or death by EEG. JAMA. 1964; 190: 112-14.

Seeley LJ. Electroencephalographic recording of a death due to nontoxic causes. JAMA. 1954; 156 (17): 1580.

Wertheimer P, Jouvet M, Descotes J. Diagnosis of death of the nervous system in comas with respiratory arrest treated by artificial respiration [in French]. Presse Med. 1959; 67 (3): 87–88.

Matis G, Chrysou O, Silva D, Birblis T. Brain death: history, updated guidelines and unanswered questions. Internet Journal of Neurosurgery. 2012; 8 (1).

Tentler RL, Sadove M, Becka DR, Taylor RC. Electroencephalographic evidence of cortical death followed by full recovery; protective action of hypothermia. JAMA. 1957; 164 (15): 1667-70.

Hamlin, Life or death.

Löfstedt S, von Reis, G. Intrakraniella lesioner med bilateralt upphävd contrast-passage i a. carotis interna [Intracranial lesions with abolished passage of x-ray contrast through the internal carotid arteries]. Opusc Med. 1956; 202: 1199-202.

Kinnaert P. Some historical notes on the diagnosis of death — the emergence of the brain death concept. Acta Chir Belg. 2009; 109 (3): 421-28.

Haas LF. Hans Berger (1873–1941), Richard Caton (1842–1926), and electroen-cephalography. J Neurol Neurosurg Psychiatry. 2003; 74 (1): 9.

Beecher HK. Experimentation in man. JAMA. 1959; 169 (5): 461-78.

Harkness J, Lederer SE, Wikler D. Laying ethical foundations for clinical research. Bull World Health Organ. 2001; 79 (4): 365-66.

Beecher HK. Ethics and clinical research. N Engl J Med. 1966; 274 (24): 1354-60.

Beecher HK. Ethical problems created by the hopelessly unconscious patient. N Engl J Med. 1968; 278 (26): 1425-30.

A definition of irreversible coma. Report of the ad hoc committee of the Harvard Medical School to examine the definition of brain death. JAMA. 1968; 205 (6): 337-40.

McCoy AW. Science in Dachau’s shadow: Hebb, Beecher, and the development of CIA psychological torture and modern medical ethics. J Hist Behav Sci. 2007; 43 (4): 401-17.

Giacomini M. A change of heart and a change of mind? Technology and the redefinition of death in 1968. Soc Sci Med. 1997; 44 (10): 1465-82.

Vovelle M. Rediscovery of death since 1960. Ann Am Acad Pol Soc Sci. 1980; 447: 89–99.

Black’s Law Dictionary. 488. (4th ed. 1968).

In Re Estate of Pyke. 427 P.2d 67 (Kan. 1967).

Kennedy IM. The Kansas statute on death — an appraisal. N Engl J Med. 1971; 285 (17): 946-50.

Mills DH. The Kansas death statute: bold and innovative. N Engl J Med. 1971; 285 (17): 968-69.

United States President’s Commission for the Study of Ethical Problems in Medicine and Biomedical and Behavioral Research. Defining Death: A Report on the Medical, Legal and Ethical Issues in the Determination of Death. 1981.

Charron W. Death: a philosophical perspective on the legal definitions. Washington University Law Review. 1975; 1975 (4).

Veatch R, Ross LF. Part One: Defining Death. In: Transplantation Ethics. 2nd ed. Georgetown University Press; 2000.

United States President’s Commission, Defining Death. 1981.

Youngner SJ, Landefeld CS, Coulton CJ, Juknialis BW, Leary M. «Brain death» and organ retrieval. A cross-sectional survey of knowledge and concepts among health professionals. JAMA. 1989; 261 (15): 2205-10.

Kramer AH, Zygun DA, Doig CJ, Zuege DJ. Incidence of neurologic death among patients with brain injury: a cohort study in a Canadian health region. CMAJ. 2013; 185 (18): E838-45.

Smith M. Brain death: time for an international consensus. Br J Anaesth. 2012; 108 (suppl 1): i6-9.

Saba MM, Ventura HO, Saleh M, Mehra MR. Ancient Egyptian medicine and the concept of heart failure. J Card Fail. 2006; 12 (6): 416-21.

Serageldin I. Ancient Alexandria and the dawn of medical science. Global Cardiology Science and Practice. 2013; 4 (47).

Stanton JA. Aesculapius: a modern tale. JAMA. 1999; 281 (5): 476-77.

Cheng TO. Hippocrates and cardiology. JAMA. 2001; 141 (2): 173-83.

Quinsy J. The American Medical Lexicon, on the Plan of Quincy’s Lexicon Physico-Medicum, with Many Retrenchments, Additions, and Improvements; Comprising an Explanation of the Etymology and Signification of the Terms Used in Anatomy, Physiology, Surgery, Materia. Reprint ed. Forgotten Books; 2013.

Powner DJ, Ackerman BM, Grenvik A. Medical diagnosis of death in adults: historical contributions to current controversies. Lancet. 1996; 348 (9036): 1219-23.

Death or coma? BMJ. 1885; 2 (1296): 841-42.

Poe EA. The Premature Burial. Reprint ed. Quill Pen Classics; 2008.

Gairdner W. Case of lethargic stupor or trance. Lancet. 1884; 123 (3150): 56–58.

Williamson J. Premature burial. Scientific American. May 9, 1896.

Anabiosis — life in death. Literary Digest. August 22, 1914: 304.

Baldwin JF. Premature burial. Scientific American. October 24, 1896: 315.

To stop premature burial; bill introduced yesterday in the assembly by Mr. Redington of New York. New York Times. January 19, 1899.

Alexander M. «The Rigid Embrace of the Narrow House»: premature burial & the signs of death. Hastings Cent Rep. 1980; 10 (3): 25–31.

Beecher, Ethical problems [См. «Как изменилось определение смерти», прим. 28].

What and when is death? JAMA. 1968; 204 (6): 539-40.

Watson CJ, Dark JH. Organ transplantation: historical perspective and current practice. Br J Anaesth. 2012; 108 (suppl 1): i29-42.

Merrill JP, Murray JE, Harrison JH, Guild WR. Successful homotransplantation of the human kidney between identical twins. JAMA. 1956; 160 (4): 277-82.

Machado C. The first organ transplant from a brain-dead donor. Neurology. 2005; 64 (11): 1938-42.

Powner et al., Medical diagnosis.

Iltis AS, Cherry MJ. Death revisited: rethinking death and the dead donor rule. J Med Philos. 2010; 35 (3): 223-41.

DeVita MA, Snyder JV. Development of the University of Pittsburgh Medical Center policy for the care of terminally ill patients who may become organ donors after death following the removal of life support. Kennedy Inst Ethics J. 1993; 3 (2): 131-43.

Institute of Medicine. Non-Heart-Beating Organ Transplantation. Practice and Protocols. Committee on Non-Heart-Beating Transplantation II: The Scientific and Ethical Basis for Practice and Protocols. Washington, DC: Institute of Medicine; 2000.

Halazun KJ, Al-Mukhtar A, Aldouri A, Willis S, Ahmad N. Warm ischemia in transplantation: search for a consensus definition. Transplant Proc. 2007; 39 (5): 1329-31.

Institute for Health Metrics and Evaluation, The state of US health [see «How Life (and Death) Were Prolonged», note 9].

John 11: 1-45.

Sheth KN, Nutter T, Stein DM, Scalea TM, Bernat JL. Autoresuscitation after asystole in patients being considered for organ donation. Crit Care Med. 2012; 40 (1): 158-61.

Krarup NH, Kaltoft A, Lenler-Petersen P. Risen from the dead: a case of the Lazarus phenomenon — with considerations on the termination of treatment following cardiac arrest in a prehospital setting. Resuscitation. 2010; 81 (11): 1598-99.

Shewmon DA. Mental Disconnect: «Physiological Decapitation» as a Heuristic For Understanding Brain Death. Scripta Varia 110. Vatican City: Pontifical Academy of Sciences; 2007.

White RJ, Wolin LR, Massopust LC Jr, Taslitz N, Verdura J. Cephalic exchange transplantation in the monkey. Surgery. 1971; 70 (1): 135-99.

Lizza JP. Where’s Waldo? The «decapitation gambit» and the definition of death. J Med Ethics. 2011; 37 (12): 743-46.

www.neurology.org/content/82/10_Supplement/P4.285.

www.washingtontimes.com/news/2015/may/10/jury-doctor-who-had-affair-with-patient-must-pay-h/.

United States President’s Commission for the Study of Ethical Problems in Medicine and Biomedical and Behavioral Research. Defining Death: A Report on the Medical, Legal and Ethical Issues in the Determination of Death. 1981.

Levy DE, Caronna JJ, Singer BH, Lapinski RH, Frydman H, Plum F. Predicting outcome from hypoxic-ischemic coma. JAMA. 1985; 253 (10): 1420-26.

Wijdicks EF, Hijdra A, Young GB, Bassetti CL, Wiebe S. Practice parameter: prediction of outcome in comatose survivors after cardiopulmonary resuscitation (an evidence-based review): report of the Quality Standards Subcommittee of the American Academy of Neurology. Neurology. 2006; 67 (2): 203-10.

Culotta E. On the origin of religion. Science. 2009; 326 (5954): 784-87.

Henshilwood CS, d’Errico F, Watts I. Engraved ochres from the Middle Stone Age levels at Blombos Cave, South Africa. J Hum Evol. 2009; 57 (1): 27–47.

Vandermeersch B. The excavation of Qafzeh. Bulletin du Centre de recherche français à Jérusalem. 2002; 10: 65–70.

Culotta, On the origin of religion.

Barrett JL. Exploring the natural foundations of religion. Trends Cogn Sci. 2000; 4 (1): 29–34.

Povinelli DJ, Preuss TM. Theory of mind: evolutionary history of a cognitive specialization. Trends Neurosci. 1995; 18 (9): 418-24.

Kelemen D. Why are rocks pointy? Children’s preference for teleological explanations of the natural world. Dev Psychol. 1999; 35 (6): 1440-52.

Kelemen D, Rosset E. The human function compunction: teleological explanation in adults. Cognition. 2009; 111 (1): 138-43.

Harris P. On not falling down to earth: children’s metaphysical questions. In: Rosegren K, Johnson C, Harris P, eds. Imagining the Impossible: Magical, Scientific, and Religious Thinking in Children. Cambridge University Press; 2000.

Sosis R. Religious behaviors, badges, and bans: signaling theory and the evolution of religion. In: McNamara P, ed. Where God and Science Meet: How Brain and Evolutionary Studies Alter Our Understanding of Religion. Vol 1. Praeger; 2006: 61–86.

Sosis R, Bressler, ER. Cooperation and commune longevity: a test of the costly signaling theory of religion. Cross Cultural Research. 2003; 37: 211-39.

Bering JM, Blasi CH, Bjorklund DF. The development of afterlife beliefs in religiously and secularly schooled children. Br J Dev Psychol. 2005; 23 (4): 587–607.

Becker E. The Denial of Death. Reprint ed. Free Press; 1987.

Rosenblatt A, Greenberg J, Solomon S, Pyszczynski T, Lyon D. Evidence for terror management theory, I: the effects of mortality salience on reactions to those who violate or uphold cultural values. J Pers Soc Psychol. 1989; 57 (4): 681-90.

Rosenblatt et al., Evidence.

Pyszczynski T, Abdollahi A, Solomon S, Greenberg J, Cohen F, Weise D. Mortality salience, martyrdom, and military might: the great satan versus the axis of evil. Pers Soc Psychol Bull. 2006; 32 (4): 525-37.

Landau MJ, Solomon S, Greenberg J, Cohen F, Pyszczynski T, Arndt J, et al. Deliver us from evil: the effects of mortality salience and reminders of 9/11 on support for President George W. Bush. Pers Soc Psychol Bull. 2004; 30 (9): 1136-50.

Yum YO, Schenck-Hamlin W. Reactions to 9/11 as a function of terror management and perspective taking. J Soc Psychol. 2005; 145 (3): 265-86.

Jong J, Halberstadt J, Bluemke M. Foxhole atheism, revisited: the effects of mortality salience on explicit and implicit religious belief. J Exp. Med. 2012; 48 (5): 983-89.

Dezutter J, Soenens B, Luyckx K, Bruyneel S, Vansteenkiste M, Duriez B, et al. The role of religion in death attitudes: distinguishing between religious belief and style of processing religious contents. Death Studies. 2009; 33 (1): 73–92.

Pyne D. A model of religion and death. J Exp. Med. 2010; 39 (1): 46.

Kübler-Ross E. On Death and Dying. Simon and Schuster; 1969: 479-83.

Branson R. The secularization of American medicine. Stud Hastings Cent. 1973; 1 (2): 17–28.

Gallup. Religion. 2014. www.gallup.com/poll/1690/religion.aspx.

Koenig HG. Religious attitudes and practices of hospitalized medically ill older adults. Int J Geriatr Psychiatry. 1998; 13 (4): 213-24.

Roberts JA, Brown D, Elkins T, Larson DB. Factors influencing views of patients with gynecologic cancer about end-of-life decisions. Am J Obstet Gynecol. 1997; 176 (1 Pt 1): 166-72.

Breitbart W, Gibson C, Poppito SR, Berg A. Psychotherapeutic interventions at the end of life: a focus on meaning and spirituality. Can J Psychiatry. 2004; 49 (6): 366-72.

Vachon M, Fillion L, Achille M. A conceptual analysis of spirituality at the end of life. J Palliat Med. 2009; 12 (1): 53–59.

Shahabi L, Powell LH, Musick MA, Pargament KI, Thoresen CE, Williams D, et al. Correlates of self-perceptions of spirituality in American adults. Ann Behav Med. 2002; 24 (1): 59–68.

Halstead MT, Fernsler JI. Coping strategies of long-term cancer survivors. Cancer Nurs. 1994; 17 (2): 94-100; Gall TL. The role of religious coping in adjustment to prostate cancer. Cancer Nurs. 2004; 27 (6): 454-61; VandeCreek L, Rogers E, Lester J. Use of alternative therapies among breast cancer outpatients compared with the general population. Altern Ther Health Med. 1999; 5 (1): 71–76.

Yates JW, Chalmer BJ, St James P, Follansbee M, McKegney FP. Religion in patients with advanced cancer. Med Pediatr Oncol. 1981; 9 (2): 121-28.

Smith TB, McCullough ME, Poll J. Religiousness and depression: evidence for a main effect and the moderating influence of stressful life events. Psychol Bull. 2003; 129 (4): 614-36.

McClain CS, Rosenfeld B, Breitbart W. Effect of spiritual well-being on end-of-life despair in terminally-ill cancer patients. Lancet. 2003; 361 (9369): 1603-7.

Koffman J, Morgan M, Edmonds P, Speck P, Higginson IJ. «I know he controls cancer»: the meanings of religion among Black Caribbean and White British patients with advanced cancer. Soc Sci Med. 2008; 67 (5): 780-89.

Morgan PD, Fogel J, Rose L, Barnett K, Mock V, Davis BL, et al. African American couples merging strengths to successfully cope with breast cancer. Oncol Nurs Forum. 2005; 32 (5): 979-87.

Okon TR. Spiritual, religious, and existential aspects of palliative care. J Palliat Med. 2005; 8 (2): 392–414.

Balboni TA, Vanderwerker LC, Block SD, Paulk ME, Lathan CS, Peteet JR, et al. Religiousness and spiritual support among advanced cancer patients and associations with end-of-life treatment preferences and quality of life. J Clin Oncol. 2007; 25 (5): 555-60; True G, Phipps EJ, Braitman LE, Harralson T, Harris D, Tester W. Treatment preferences and advance care planning at end of life: the role of ethnicity and spiritual coping in cancer patients. Ann Behav Med. 2005; 30 (2): 174-79; Johnson KS, Elbert-Avila KI, Tulsky JA. The influence of spiritual beliefs and practices on the treatment preferences of African Americans: a review of the literature. J Am Geriatr Soc. 2005; 53 (4): 711-19.

Phelps AC, Maciejewski PK, Nilsson M, Balboni TA, Wright AA, Paulk ME, et al. Religious coping and use of intensive life-prolonging care near death in patients with advanced cancer. JAMA. 2009; 301 (11): 1140-47.

Powell LH, Shahabi L, Thoresen CE. Religion and spirituality. linkgges to physical health. Am Psychol. 2003; 58 (1): 36–52.

PRRI, Pre-Election American Values Survey. publicreligion.org/research/2012/10/american-values-survey-2012/. 2012.

Phelps et al., Religious coping.

Jacobs LM, Burns K, Bennett Jacobs B. Trauma death: views of the public and trauma professionals on death and dying from injuries. Arch Surg. 2008; 143 (8): 730-35.

Silvestri GA, Knittig S, Zoller JS, Nietert PJ. Importance of faith on medical decisions regarding cancer care. J Clin Oncol. 2003; 21 (7): 1379-82.

BBC. Mother dies after refusing blood. news.bbc.co.uk/2/hi/uk_news/england/shropshire/7078455.stm. 2007.

Tulsky JA, Chesney MA, Lo B. How do medical residents discuss resuscitation with patients? J Gen Intern Med. 1995; 10 (8): 436-42.

Engelhardt HT Jr, Iltis AS. End-of-life: the traditional Christian view. Lancet. 2005; 366 (9490): 1045-49.

Pope Pius XII, The Prolongation of Life [see «How We Learned Not to Resuscitate», note 39].

Pope John Paul II (1995) Evangelium Vitae, March 25, www.vatican.va.

Unitarian Universalist Association. The Right to Die with Dignity. 1988 General Resolution. www.uua.org/statements/statements/14486.shtml.

The Holy Synod of the Church of Greece, Bioethics Committee (2000) Press release, August 17. Basic positions on the ethics of transplantation and euthanasia. www.bioethics.org.gr.

Steinberg A, Sprung CL. The dying patient: new Israeli legislation. Intensive Care Med. 2006; 32 (8): 1234-7; Weiss RB. Pain management at the end of life and the principle of double effect: a Jewish perspective. Cancer Invest. 2007; 25 (4): 274-47.

Rappaport ZH, Rappaport IT. Brain death and organ transplantation: concepts and principles in Judaism. Adv Exp Med Biol. 2004; 550: 133-37.

Dorff EN. End-of-life: Jewish perspectives. Lancet. 2005; 366 (9488): 862-65.

Dorff, End-of-life.

Dorff, End-of-life.

Foreign Policy. The List: The world’s fastest growing religions. www.foreignpolicy.com/articles/2007/05/13/the_list_the_worlds_fastest_growing_religions. May 2007.

Crabtree S. Gallup World. Religiosity highest in world’s poorest nations. www.gallup.com/poll/142727/religiosity-highest-world-poorest-nations.aspx-1. August 31, 2010.

Padela AI, Arozullah A, Moosa E. Brain death in Islamic ethico-legal deliberation: challenges for applied Islamic bioethics. Bioethics. 2013; 27 (3): 132-39.

Baeke G, Wils JP, Broeckaert B. «Be patient and grateful» — elderly Muslim women’s responses to illness and suffering. J Pastoral Care Counsel. 2012; 66 (3–4): 5.

Banning M, Hafeez H, Faisal S, Hassan M, Zafar A. The impact of culture and sociological and psychological issues on Muslim patients with breast cancer in Pakistan. Cancer Nurs. 2009; 32 (4): 317-24.

Dein S, Swinton J, Abbas SQ. Theodicy and end-of-life care. J Soc Work End Life Palliat Care. 2013; 9 (2–3): 191–208.

Pew Research Center. Religious groups’ views on end-of-life issues. November 2013.

da Costa DE, Ghazal H, Al Khusaiby S. Do Not Resuscitate orders and ethical decisions in a neonatal intensive care unit in a Muslim community. Arch Dis Child Fetal Neonatal Ed. 2002; 86 (2): F115-9; Ebrahim AF. The living will (Wasiyat Al-Hayy): a study of its legality in the light of Islamic jurisprudence. Med Law. 2000; 19 (1): 147-60.

Gupta R. Death beliefs and practices from an Asian Indian American Hindu perspective. Death Stud. 2011; 35 (3): 244-66.

Firth S. End-of-life: a Hindu view. Lancet. 2005; 366 (9486): 682-86.

Desai PN. Medical ethics in India. J Med Philos. 1988; 13 (3): 231-55.

McClain-Jacobson C, Rosenfeld B, Kosinski A, Pessin H, Cimino JE, Breitbart W. Belief in an afterlife, spiritual well-being and end-of-life despair in patients with advanced cancer. Gen Hosp Psychiatry. 2004; 26 (6): 484-86.

Matsumura S, Bito S, Liu H, Kahn K, Fukuhara S, Kagawa-Singer M, et al. Acculturation of attitudes toward end-of-life care: a cross-cultural survey of Japanese Americans and Japanese. J Gen Intern Med. 2002; 17 (7): 531-39.

Pirutinsky S, Rosmarin DH, Pargament KI, Midlarsky E. Does negative religious coping accompany, precede, or follow depression among Orthodox Jews? J Affect Disord. 2011; 132 (3): 401-5.

Pearson SD, Goldman L, Orav EJ, Guadagnoli E, Garcia TB, Johnson PA, et al. Triage decisions for emergency department patients with chest pain: do physicians’ risk attitudes make the difference? J Gen Intern Med. 1995; 10 (10): 557-64.

Pines JM, Hollander JE, Isserman JA, Chen EH, Dean AJ, Shofer FS, et al. The association between physician risk tolerance and imaging use in abdominal pain. Am J Emerg Med. 2009; 27 (5): 552-7.

Bensing J, Schreurs K, De Rijk AD. The role of the general practitioner’s affective behaviour in medical encounters. Psychology and Health. 1996; 11 (6): 825-38.

Geller SE, Burns LR, Brailer DJ. The impact of nonclinical factors on practice variations: the case of hysterectomies. Health Serv Res. 1996; 30 (6): 729-50.

Curlin FA, Lantos JD, Roach CJ, Sellergren SA, Chin MH. Religious characteristics of U. S. physicians: a national survey. J Gen Intern Med. 2005; 20 (7): 629-34.

Curlin FA, Sellergren SA, Lantos JD, Chin MH. Physicians’ observations and interpretations of the influence of religion and spirituality on health. Arch Intern Med. 2007; 167 (7): 649-54.

Curlin FA, Chin MH, Sellergren SA, Roach CJ, Lantos JD. The association of physicians’ religious characteristics with their attitudes and self-reported behaviors regarding religion and spirituality in the clinical encounter. Med Care. 2006; 44 (5): 446-53.

Curlin et al., Physicians’ observations.

Wenger NS, Carmel S. Physicians’ religiosity and end-of-life care attitudes and behaviors. Mt Sinai J Med. 2004; 71 (5): 335-43.

Curlin FA, Nwodim C, Vance JL, Chin MH, Lantos JD. To die, to sleep: US physicians’ religious and other objections to physician-assisted suicide, terminal sedation, and withdrawal of life support. Am J Hosp Palliat Care. 2008; 25 (2): 112-20.

Cohen J, van Delden J, Mortier F, Lofmark R, Norup M, Cartwright C, et al. Influence of physicians’ life stances on attitudes to end-of-life decisions and actual end-of-life decision-making in six countries. J Med Ethics. 2008; 34 (4): 247-53.

Asch DA, DeKay ML. Euthanasia among US critical care nurses. Practices, attitudes, and social and professional correlates. Med Care. 1997; 35 (9): 890–900.

Sprung CL, Maia P, Bulow HH, Ricou B, Armaganidis A, Baras M, et al. The importance of religious affiliation and culture on end-of-life decisions in European intensive care units. Intensive Care Med. 2007; 33 (10): 1732-39.

Romain M, Sprung CL. End-of-life practices in the intensive care unit: the importance of geography, religion, religious affiliation, and culture. Rambam Maimonides Med J. 2014; 5 (1): e0003.

Tierney E, Kauts V. «Do Not Resuscitate» (DNR) policies in the ICU — the time has come for openness and change. Bahrain Medical Bulletin. 2014; 36 (2).

Saeed F, Kousar N, Aleem S, Khawaja O, Javaid A, Siddiqui MF, et al. End-of-life care beliefs among Muslim physicians. Am J Hosp Palliat Care. 2014.

MacLean CD, Susi B, Phifer N, Schultz L, Bynum D, Franco M, et al. Patient preference for physician discussion and practice of spirituality. J Gen Intern Med. 2003; 18 (1): 38–43.

Monroe MH, Bynum D, Susi B, Phifer N, Schultz L, Franco M, et al. Primary care physician preferences regarding spiritual behavior in medical practice. Arch Intern Med. 2003; 163 (22): 2751-56.

MacLean et al., Patient preference.

Ellis MR, Vinson DC, Ewigman B. Addressing spiritual concerns of patients: family physicians’ attitudes and practices. J Fam Pract. 1999; 48 (2): 105-9.

Luckhaupt SE, Yi MS, Mueller CV, Mrus JM, Peterman AH, Puchalski CM, et al. Beliefs of primary care residents regarding spirituality and religion in clinical encounters with patients: a study at a midwestern U. S. teaching institution. Acad Med. 2005; 80 (6): 560-70.

Balboni TA, Paulk ME, Balboni MJ, Phelps AC, Loggers ET, Wright AA, et al. Provision of spiritual care to patients with advanced cancer: associations with medical care and quality of life near death. J Clin Oncol. 2010; 28 (3): 445-52.

Balboni TA, Balboni M, Enzinger AC, Gallivan K, Paulk ME, Wright A, et al. Provision of spiritual support to patients with advanced cancer by religious communities and associations with medical care at the end of life. JAMA. Intern Med. 2013; 173 (12): 1109-17.

Puchalski C, Romer AL. Taking a spiritual history allows clinicians to understand patients more fully. J Palliat Med. 2000; 3 (1): 129-37.

Lo B, Kates LW, Ruston D, Arnold RM, Cohen CB, Puchalski CM, et al. Responding to requests regarding prayer and religious ceremonies by patients near the end of life and their families. J Palliat Med. 2003; 6 (3): 409-15.

Sinclair S, Pereira J, Raffin S. A thematic review of the spirituality literature within palliative care. J Palliat Med. 2006; 9 (2): 464-79.

PRRI, Pre-Election American Values Survey.

Norenzayan A, Gervais WM. The origins of religious disbelief. Trends Cogn Sci. 2013; 17 (1): 20–25. 2012.

Zuckerman P. Society without God. New York University Press; 2008.

Norenzayan A, Gervais WM, Trzesniewski KH. Mentalizing deficits constrain belief in a personal God. PLoS ONE. 2012; 7 (5): e36880.

Paul GS. Religiosity tied to socioeconomic status. Science. 2010; 327 (5966): 642.

Bulow HH, Sprung CL, Baras M, Carmel S, Svantesson M, Benbenishty J, et al. Are religion and religiosity important to end-of-life decisions and patient autonomy in the ICU? The Ethicatt study. Intensive Care Med. 2012; 38 (7): 1126-33.

Curlin et al., Religious characteristics.

Smith-Stoner M. End-of-life preferences for atheists. J Palliat Med. 2007; 10 (4): 923-28.

Dennett D. The bright stuff. New York Times. July 12, 2003.

Pew Research Center. How Americans Feel About Religious Groups. www.pewforum.org/2014/07/16/how-americans-feel-about-religious-groups/. July 16, 2014.

Jones JM. Some Americans reluctant to vote for Mormon, 72-year-old presidential candidates: Based on February 9-11, 2007, Gallup poll. Gallup News Service. www.gallup.com/poll/26611/some-americans-reluctant-vote-mormon-72yearold-presidential-candidates.aspx. 2007.

Edgell P, Gerteis J, Hartmann D. Atheists as «other»: moral boundaries and cultural membership in American society. ASR. 2006: 71 (2): 211-34.

Gervais WM, Shariff AF, Norenzayan A. Do you believe in atheists? Distrust is central to anti-atheist prejudice. J Pers Soc Psychol. 2011; 101 (6): 1189-206.

Swan LK, Heesacker M. Anti-atheist bias in the United States: testing two critical assumptions. Secularism and Nonreligion. 2012; 1: 32–42.

Gervais WM. Everything is permitted? People intuitively judge immorality as representative of atheists. PLoS ONE. 2014; 9 (4): e92302.

Charles et al., Insights from studying prejudice [see «How We Learned Not to Resuscitate», note 37].

Zuckerman et al., Atheism [see «How We Learned Not to Resuscitate», note 38].

Shahabi et al., Correlates of self-perceptions.

Roberts et al., Factors influencing views of patients.

Collin M. The search for a higher power among terminally ill people with no previous religion or belief. Int J Palliat Nurs. 2012; 18 (8): 384-89.

Smith-Stoner, End-of-life preferences.

Smith-Stoner, End-of-life preferences.

Baggini J, Pym M. End of life: the humanist view. Lancet. 2005; 366 (9492): 1235-37.

Smith-Stoner, End-of-life preferences.

Wenger and Carmel, Physicians’ religiosity; Cohen et al., Influence of physicians’ life stances; Bulow et al., Are religion and religiosity important.

Vail KE III, Arndt J, Abdollahi A. Exploring the existential function of religion and supernatural agent beliefs among Christians, Muslims, atheists, and agnostics. Pers Soc Psychol Bull. 2012; 38 (10): 1288-300.

The World Health Organization Quality of Life assessment (WHOQOL): position paper from the World Health Organization. Soc Sci Med. 1995; 41 (10): 1403-9; JCAHO. Joint Commission on Accreditation of Healthcare Organizations. CAMH Refreshed Core, January, 1998.

Labbate LA, Benedek DM. Bedside stuffed animals and borderline personality. Psychol Rep. 1996; 79 (2): 624-26.

Cervenka MC, Lesser R, Tran TT, Fortune T, Muthugovindan D, Miglioretti DL. Does the teddy bear sign predict psychogenic nonepileptic seizures? Epilepsy Behav. 2013; 28 (2): 217-20; Schmaling KB, DiClementi JD, Hammerly J. The positive teddy bear sign: transitional objects in the medical setting. J Nerv Ment Dis. 1994; 182 (12): 725.

Stern TA, Glick RL. Significance of stuffed animals at the bedside and what they can reveal about patients. Psychosomatics. 1993; 34 (6): 519-21.

Adelman RD, Tmanova LL, Delgado D, Dion S, Lachs MS. Caregiver burden: a clinical review. JAMA. 2014; 311 (10): 1052-60.

Liu Y, Kim K, Almeida DM, Zarit SH. Daily fluctuation in negative affect for family caregivers of individuals with dementia. Health Psychol. 2014.

Rabow MW, Hauser JM, Adams J. Supporting family caregivers at the end of life: «they don’t know what they don’t know.» JAMA. 2004; 291 (4): 483-91.

Lynn Feinberg SCR, Ari Houser, and Rita Choula. Valuing the Invaluable: 2011 Update. The Growing Contributions and Costs of Family Caregiving. AARP Public Policy Institute; 2011.

Feinberg et al., Valuing.

National Alliance for Caregiving and AARP. Caregiving in the U. S. www.caregiving.org/wp-content/uploads/2015/05/2015_CaregivingintheUS_Final-Report-June-4_WEB.pdf. 2015.

National Alliance for Caregiving and AARP, Caregiving.

National Alliance for Caregiving and AARP, Caregiving.

Feinberg et al., Valuing.

Hurd MD, Martorell P, Delavande A, Mullen KJ, Langa KM. Monetary costs of dementia in the United States. N Engl J Med. 2013; 368 (14): 1326-34.

Hurd et al., Monetary costs.

Schulz R, Beach SR. Caregiving as a risk factor for mortality: the Caregiver Health Effects Study. JAMA. 1999; 282 (23): 2215-19.

Pochard F, Azoulay E, Chevret S, Lemaire F, Hubert P, Canoui P, et al. Symptoms of anxiety and depression in family members of intensive care unit patients: ethical hypothesis regarding decision-making capacity. Crit Care Med. 2001; 29 (10): 1893-97.

Cochrane JJ, Goering PN, Rogers JM. The mental health of informal caregivers in Ontario: an epidemiological survey. Am J Public Health. 1997; 87 (12): 2002-7.

Prigerson HG, Jacobs SC. Perspectives on care at the close of life. Caring for bereaved patients: «all the doctors just suddenly go.» JAMA. 2001; 286 (11): 1369-76.

Christakis NA, Allison PD. Mortality after the hospitalization of a spouse. N Engl J Med. 2006; 354 (7): 719-30.

Emanuel EJ, Fairclough DL, Slutsman J, Alpert H, Baldwin D, Emanuel LL. Assistance from family members, friends, paid care givers, and volunteers in the care of terminally ill patients. N Engl J Med. 1999; 341 (13): 956-63.

Gallicchio L, Siddiqi N, Langenberg P, Baumgarten M. Gender differences in burden and depression among informal caregivers of demented elders in the community. Int J Geriatr Psychiatry. 2002; 17 (2): 154-63.

Vincent C, Desrosiers J, Landreville P, Demers L, group B. Burden of caregivers of people with stroke: evolution and predictors. Cerebrovasc Dis. 2009; 27 (5): 456-64; Salmon JR, Kwak J, Acquaviva KD, Brandt K, Egan KA. Transformative aspects of caregiving at life’s end. J Pain Symptom Manage. 2005; 29 (2): 121-29.

Steadman PL, Tremont G, Davis JD. Premorbid relationship satisfaction and care-giver burden in dementia caregivers. J Geriatr Psychiatry Neurol. 2007; 20 (2): 115-19.

Burton AM, Sautter JM, Tulsky JA, Lindquist JH, Hays JC, Olsen MK, et al. Burden and well-being among a diverse sample of cancer, congestive heart failure, and chronic obstructive pulmonary disease caregivers. J Pain Symptom Manage. 2012; 44 (3): 410-20.

van Exel J, Bobinac A, Koopmanschap M, Brouwer W. The invisible hands made visible: recognizing the value of informal care in healthcare decision-making. Expert Rev Pharmacoecon Outcomes Res. 2008; 8 (6): 557-61.

Kelton Global. The Conversation Project National Survey.theconversationproject.org/wp-content/uploads/2013/09/TCP-Survey-Release_FINAL-9-18-13.pdf. 2013.

Daitz B. With poem, broaching the topic of death. New York Times. January 24, 2011.

Dying Matters Coalition Survey. comres.co.uk/poll/669/dying-matters-coalition-survey-of-gps-and-the-public.htm. 2012.

Forrow L. The «4 R’s» of respecting patients’ preferences. www.boston.com/lifestyle/health/mortalmatters/2013/09/the_4_rs_of_respecting_patients_preferences.html. 2013.

Kutner L. Due process of euthanasia: the living will, a proposal. Indiana Law Journal. 1969; 44 (4): 539-54.

Annas GJ. The health care proxy and the living will. N Engl J Med. 1991; 324 (17): 1210-13.

La Puma J, Orentlicher D, Moss RJ. Advance directives on admission. Clinical implications and analysis of the Patient Self-Determination Act of 1990. JAMA. 1991; 266 (3): 402-5.

Butler M, Ratner E, McCreedy E, Shippee N, Kane RL. Decision aids for advance care planning: an overview of the state of the science. Ann Intern Med. 2014; 161 (6): 408-18.

In re Martin. 538 NW2d 399; Mich. 1995.

Emanuel LL, Barry MJ, Stoeckle JD, Ettelson LM, Emanuel EJ. Advance directives for medical care — a case for greater use. N Engl J Med. 1991; 324 (13): 889-95.

Holley JL, Stackiewicz L, Dacko C, Rault R. Factors influencing dialysis patients’ completion of advance directives. Am J Kidney Dis. 1997; 30 (3): 356-60.

Morrison RS, Olson E, Mertz KR, Meier DE. The inaccessibility of advance directives on transfer from ambulatory to acute care settings. JAMA. 1995; 274 (6): 478-82.

Morrison et al., The inaccessibility of advance directives.

Omer ZB, Hwang ES, Esserman LJ, Howe R, Ozanne EM. Impact of ductal carcinoma in situ terminology on patient treatment preferences. JAMA. Intern Med. 2013; 173 (19): 1830-31.

Ott BB. Advance directives: the emerging body of research. Am J Crit Care. 1999; 8 (1): 514-19.

Danis M, Garrett J, Harris R, Patrick DL. Stability of choices about life-sustaining treatments. Ann Intern Med. 1994; 120 (7): 567-73.

New York Bar Association. New York Living Will. www.nysba.org/WorkArea/DownloadAsset.aspx?id=26506. 2014.

Brett AS. Limitations of listing specific medical interventions in advance directives. JAMA. 1991; 266 (6): 825-28.

NPR. Episode 521: The Town That Loves Death. Planet Money. www.npr.org/blogs/money/2014/02/28/283444163/episode-521-the-town-that-loves-death. 2014.

Hammes BJ, Rooney BL. Death and end-of-life planning in one midwestern community. Arch Intern Med. 1998; 158 (4): 383-90.

United States Census Bureau. QuicksFacts: La Crosse County, Wisconsin. quickfacts.census.gov/qfd/states/55/55063.html. 2014.

Puchalski CM, Zhong Z, Jacobs MM, Fox E, Lynn J, Harrold J, et al. Patients who want their family and physician to make resuscitation decisions for them: observations from SUPPORT and HELP. Study to Understand Prognoses and Preferences for Outcomes and Risks of Treatment. Hospitalized Elderly Longitudinal Project. J Am Geriatr Soc. 2000; 48 (5 suppl): S84-90.

Kumar A, Aronow WS, Alexa M, Gothwal R, Jesmajian S, Bhushan B, et al. Prevalence of use of advance directives, health care proxy, legal guardian, and living will in 512 patients hospitalized in a cardiac care unit/intensive care unit in 2 community hospitals. Arch Med Sci. 2010; 6 (2): 188-91.

Kirkpatrick JN, Guger CJ, Arnsdorf MF, Fedson SE. Advance directives in the cardiac care unit. Am Heart J. 2007; 154 (3): 477-81.

Escher M, Perrier A, Rudaz S, Dayer P, Perneger TV. Doctors’ decisions when faced with contradictory patient advance directives and health care proxy opinion: a randomized vignette-based study. J Pain Symptom Manage. 2014.

Escher et al., Doctors’ decisions.

Diekema DS. Revisiting the best interest standard: uses and misuses. J Clin Ethics. 2011; 22 (2): 128-33.

Himmelstein DU, Thorne D, Warren E, Woolhandler S. Medical bankruptcy in the United States, 2007: results of a national study. Am J Med. 2009; 122 (8): 741-46.

Senelick R. Get your doctor to stop using medical jargon. Huffington Post. www.huffingtonpost.com/richard-c-senelick-md/medical-jargon_b_1450797.html. 2012.

Fagerlin A, Schneider CE. Enough. The failure of the living will. Hastings Cent Rep. 2004; 34 (2): 30–42.

Brickman P, Coates D, Janoff-Bulman R. Lottery winners and accident victims: is happiness relative? J Pers Soc Psychol. 1978; 36 (8): 917-27.

Silver RL. Coping with an Undesirable Life Event: A Study of Early Reactions to Physical Disability [dissertation]. Northwestern University; 1982.

Schkade DA, Kahneman, D. Does living in California make people happy? A focusing illusion in judgments of life satisfaction. Psychological Science. 1998; 9 (5): 340-46.

Shalowitz DI, Garrett-Mayer E, Wendler D. The accuracy of surrogate decision makers: a systematic review. Arch Intern Med. 2006; 166 (5): 493-97.

Danis et al., Stability of choices [см. «Когда бремя несут опекуны», прим. 41].

Suhl J, Simons P, Reedy T, Garrick T. Myth of substituted judgment. Surrogate decision making regarding life support is unreliable. Arch Intern Med. 1994; 154 (1): 90–96.

Coppola KM, Ditto PH, Danks JH, Smucker WD. Accuracy of primary care and hospital-based physicians’ predictions of elderly outpatients’ treatment preferences with and without advance directives. Arch Intern Med. 2001; 161 (3): 431-40.

Vig EK, Starks H, Taylor JS, Hopley EK, Fryer-Edwards K. Surviving surrogate decision-making: what helps and hampers the experience of making medical decisions for others. J Gen Intern Med. 2007; 22 (9): 1274-79.

Watson A, Sheridan B, Rodriguez M, Seifi A. Biologically-related or emotionally-connected: who would be the better surrogate decision-maker? Med Health Care Philos. 2014.

Emanuel EJ. Living wills: are durable powers of attorney better? Hastings Cent Rep. 2004; 34 (6): 5–6; author reply 7.

Wastila LJ, Farber NJ. Residents’ perceptions about surrogate decision makers’ financial conflicts of interest in ventilator withdrawal. J Palliat Med. 2014; 17 (5): 533-39.

Rodriguez RM, Navarrete E, Schwaber J, McKleroy W, Clouse A, Kerrigan SF, et al. A prospective study of primary surrogate decision makers’ knowledge of intensive care, Crit Care Med. 2008; 36 (5): 1633-6; Azoulay E, Chevret S, Leleu G, Pochard F, Barboteu M, Adrie C, et al. Half the families of intensive care unit patients experience inadequate communication with physicians. Crit Care Med. 2000; 28 (8): 3044-49.

Quinn JR, Schmitt M, Baggs JG, Norton SA, Dombeck MT, Sellers CR. Family members’ informal roles in end-of-life decision making in adult intensive care units. Am J Crit Care. 2012; 21 (1): 43–51.

Hawkins NA, Ditto PH, Danks JH, Smucker WD. Micromanaging death: process preferences, values, and goals in end-of-life medical decision making. Gerontologist. 2005; 45 (1): 107-17.

Puchalski et al., Patients who want [см. «Когда бремя несут опекуны», прим. 47].

Long AC, Curtis JR. The epidemic of physician-family conflict in the ICU and what we should do about it. Crit Care Med. 2014; 42 (2): 461-62.

Beam C. Under the knife. New Yorker. August 25, 2014.

Warraich H. Pakistan: the final frontier for a polio-free world. Lancet. 2011; 377 (9761): 207-8; Warraich HJ. Religious opposition to polio vaccination. Emerg Infect Dis. 2009; 15 (6): 978.

Studdert DM, Mello MM, Burns JP, Puopolo AL, Galper BZ, Truog RD, et al. Conflict in the care of patients with prolonged stay in the ICU: types, sources, and predictors. Intensive Care Med. 2003; 29 (9): 1489-97.

Schuster RA, Hong SY, Arnold RM, White DB. Investigating conflict in ICUs— is the clinicians’ perspective enough? Crit Care Med. 2014; 42 (2): 328-35.

Breen CM, Abernethy AP, Abbott KH, Tulsky JA. Conflict associated with decisions to limit life-sustaining treatment in intensive care units. J Gen Intern Med. 2001; 16 (5): 283-89.

Studdert et al., Conflict.

Silveira MJ, Kim SY, Langa KM. Advance directives and outcomes of surrogate decision making before death. N Engl J Med. 2010; 362 (13): 1211-18.

Majesko A, Hong SY, Weissfeld L, White DB. Identifying family members who may struggle in the role of surrogate decision maker. Crit Care Med. 2012; 40 (8): 2281-86.

Marks MA, Arkes HR. Patient and surrogate disagreement in end-of-life decisions: can surrogates accurately predict patients’ preferences? Med Decis Making. 2008; 28 (4): 524-31.

Schenker Y, Crowley-Matoka M, Dohan D, Tiver GA, Arnold RM, White DB. I don’t want to be the one saying «we should just let him die»: intrapersonal tensions experienced by surrogate decision makers in the ICU. J Gen Intern Med. 2012; 27 (12): 1657-65.

Parks SM, Winter L, Santana AJ, Parker B, Diamond JJ, Rose M, et al. Family factors in end-of-life decision-making: family conflict and proxy relationship. J Palliat Med. 2011; 14 (2): 179-84.

Studdert et al., Conflict.

Breen et al., Conflict.

Salam R. How La Crosse, Wisconsin slashed end-of-life medical expenditures. National Review. www.nationalreview.com/agenda/372501/how-la-crosse-wisconsin-slashed-end-life-medical-expenditures-reihan-salam. 2014.

Fritsch J, Petronio S, Helft PR, Torke AM. Making decisions for hospitalized older adults: ethical factors considered by family surrogates. J Clin Ethics. 2013; 24 (2): 125-34.

Knickle K, McNaughton N, Downar J. Beyond winning: mediation, conflict resolution, and non-rational sources of conflict in the ICU. Crit Care. 2012; 16 (3): 308.

Kramer BJ, Kavanaugh M, Trentham-Dietz A, Walsh M, Yonker JA. Predictors of family conflict at the end of life: the experience of spouses and adult children of persons with lung cancer. Gerontologist. 2010; 50 (2): 215-25.

Sherer RA. Who will care for elder orphans. Geriatric Times. 2004; 5 (1). Available at www.cmellc.com/geriatrictimes/g040203.html.

McPherson M, Lynn, S., Brashears, M. Social isolation in America: changes in core discussion networks over two decades. ASR. 2006; 71 (3): 353-75.

Sessums LL, Zembrzuska H, Jackson JL. Does this patient have medical decision-making capacity? JAMA. 2011; 306 (4): 420-27.

Holt-Lunstad J, Smith TB, Layton JB. Social relationships and mortality risk: a meta-analytic review. PLoS Med. 2010; 7 (7): e1000316.

Ettema EJ, Derksen LD, van Leeuwen E. Existential loneliness and end-of-life care: a systematic review. Theor Med Bioeth. 2010; 31 (2): 141-69.

Meisel A, Jennings B., Ethics, end-of-life care, and the law: overview. In: Doka KJ, ed. Living with Grief: Ethical Dilemmas at the End of Life. Hospice Foundation of America; 2005: 63–79.

Hornung CA, Eleazer GP, Strothers HS III, Wieland GD, Eng C, McCann R, et al. Ethnicity and decision-makers in a group of frail older people. J Am Geriatr Soc. 1998; 46 (3): 280-86.

Meisel and Jennings, Ethics.

White DB, Curtis JR, Wolf LE, Prendergast TJ, Taichman DB, Kuniyoshi G, et al. Life support for patients without a surrogate decision maker: who decides? Ann Intern Med. 2007; 147 (1): 34–40.

Norris WM, Nielsen EL, Engelberg RA, Curtis JR. Treatment preferences for resuscitation and critical care among homeless persons. Chest. 2005; 127 (6): 2180-87.

Chawla N, Arora NK. Why do some patients prefer to leave decisions up to the doctor: lack of self-efficacy or a matter of trust? J Cancer Surviv. 2013; 7 (4): 592–601.

Alemayehu E, Molloy DW, Guyatt GH, Singer J, Penington G, Basile J, et al. Variability in physicians’ decisions on caring for chronically ill elderly patients: an international study. CMAJ. 1991; 144 (9): 1133-38.

Phillips C, O’Hagan M, Mayo J. Secrecy hides cozy ties in guardianship cases. Seattle Times. April 21, 2010.

Colbert JA, Adler JN. Clinical decisions. Family presence during cardiopulmonary resuscitation — polling results. N Engl J Med. 2013; 368 (26): e38.

Jabre et al., Family presence [see «How We Learned Not to Resuscitate», note 56].

Kramer DB, Mitchell SL. Weighing the benefits and burdens of witnessed resuscitation. N Engl J Med. 2013; 368 (11): 1058-59.

Hafner JW, Sturgell JL, Matlock DL, Bockewitz EG, Barker LT. «Stayin’ Alive»: a novel mental metronome to maintain compression rates in simulated cardiac arrests. J Emerg Med. 2012; 43 (5): e373-77.

Idris AH, Guffey D, Aufderheide TP, Brown S, Morrison LJ, Nichols P, et al. Relationship between chest compression rates and outcomes from cardiac arrest. Circulation. 2012; 125 (24): 3004-12.

A piece of my mind. It’s over, Debbie. JAMA. 1988; 259 (2): 272.

It’s almost over — more letters on Debbie. JAMA. 1988; 260 (6): 787-89.

Gaylin W, Kass LR, Pellegrino ED, Siegler M. «Doctors must not kill.» JAMA. 1988; 259 (14): 2139-40.

Parachini A. AMA journal death essay triggers flood of controversy. Los Angeles Times. February 19, 1988.

Wilkerson I. Essay on mercy killing reflects conflict on ethics for physicians and journalists. New York Times. February 23, 1988.

It’s almost over — more letters on Debbie.

It’s almost over — more letters on Debbie.

Lundberg GD. «It’s over, Debbie» and the euthanasia debate. JAMA. 1988; 259 (14): 2142-43.

Lundberg G. Severed Trust: Why American Medicine Hasn’t Been Fixed. Basic Books; 2002: 228.

Lundberg, «It’s over, Debbie» and the euthanasia debate.

Van Guilder S. My right to die: a cancer patient argues for voluntary euthanasia. Los Angeles Times. June 26, 1988.

Lombardo PA. Eugenics at the movies. Hastings Cent Rep. 1997; 27 (2): 43; Surgeon lets baby, born to idiocy, die. New York Times. July 25, 1917: 11.

Vote to oust Haiselden; medical society’s committee against Bollinger baby’s physician. New York Times. December 15, 1915: 9.

Vijayakumar L. Altruistic suicide in India. Arch Suicide Res. 2004; 8 (1): 73–80.

A Divya. Why sati is still a burning issue. Times of India. timesofindia.indiatimes.com/Why-sati-is-still-a-burning-issue/articleshow/4897797.cms. August 16, 2009.

Judges 16: 28–30 (NASB).

Crone DM. Historical attitudes toward suicide. Duquesne Law Rev. 1996; 35 (1): 7-42.

Celsus. De Medicina. Book 5. 26: 1. first century BC.

Pliny the Elder. The Natural History. Bostock J and Riley HT, trans. Book 7: Man, His Birth, His Organization, and the Invention of the Arts. Chapter 50. 1855.

Hippocrates. Oath of Hippocrates. In: Chadwick J, Mann WN, trans. Hippocratic Writings. Penguin Books; 1950.

Papadimitriou JD, Skiadas P, Mavrantonis CS, Polimeropoulos V, Papadimitriou DJ, Papacostas KJ. Euthanasia and suicide in antiquity: viewpoint of the dramatists and philosophers. J R Soc Med. 2007; 100 (1): 25–28.

Koop CE. Introduction (to a symposium on assisted suicide). Duquesne Law Rev. 1996; 35 (1): 1–5.

Frum D. Who was the real Cato? Daily Beast. December 20, 2012.

Thorne MA. Lucan’s Cato, the Defeat of Victory, the Triumph of Memory [dissertation]. University of Iowa. ir.uiowa.edu/etd/749. 2010.

Kaplan KJ, Schwartz MB. Zeno vs. Job: The Biblical Case against «Rational Suicide.» In: A Psychology of Hope: A Biblical Response to Tragedy and Suicide. Revised and expanded ed. Wm B Eerdmans Publishing Co; 2008.

Crone, Historical attitudes.

Eberl JT. Aquinas on euthanasia, suffering, and palliative care. Natl Cathol Bioeth Q. 2003; 3 (2): 331-54.

More T. Utopia and Other Writings. New American Library; 1984.

Baker R, reviewer. Bulletin of the History of Medicine. 2006; 80 (4): 789-90. Review of: Dowbiggin I. A Concise History of Euthanasia: Life, Death, God, and Medicine.

Hume D. Essays on Suicide and the Immortality of the Soul: The Complete Unauthorized Edition. 1783.

Paterson C. Assisted Suicide and Euthanasia: A Natural Law Ethics Approach. Ashgate Publishing; 2012: 23.

Locke J. Two Treatises of Government. Book II, chapter IV, section 23. 1689.

Brassington I. Killing people: what Kant could have said about suicide and euthanasia but did not. J Med Ethics. 2006; 32 (10): 571-74.

Genesis 3: 16 (KJV, Cambridge Edition).

Warren JC. Etherization with Surgical Remarks. William D Ticknor & Co; 1848: 36, 69–71.

Warren, Etherization.

Euthanasia. Popular Science Monthly. 1873; 3: 90–96.

Emmanuel L. Regulating How We Die: The Ethical, Medical, and Legal Issues Surrounding Physician-Assisted Suicide. Harvard University Press; 1998: 185.

The moral side of euthanasia. Journal of the American Medical Association. 1885; 5: 382-83; Euthanasia. Br Med J. 1906; 1: 638-39.

Darwin C. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex. Volume 1, chapter 5, part 1. D Appleton; 1872: 162.

Sofair AN, Kaldjian LC. Eugenic sterilization and a qualified Nazi analogy: the United States and Germany, 1930–1945. Ann Intern Med. 2000; 132 (4): 312-19.

Gauvey SK, Shuger NB. The permissibility of involuntary sterilization under the parens patriae and police power authority of the state: In re Sterilization of Moore. Univ Md Law Forum. 1976; 6 (3): 109-28.

Spriggs EJ. Involuntary sterilization: an unconstitutional menace to minorities and the poor. Rev Law Soc Change. 1974; 4 (2): 127-51.

Sofair and Kaldjian, Eugenic sterilization.

Feeble-mindedness and the future [editorial]. N Engl J Med. 1933; 208: 852-53.

Sterilization and its possible accomplishments [editorial]. N Engl J Med. 1934; 211: 379-80.

Carrie Buck v. John Hendren Bell, Superintendent of State Colony for Epileptics and Feeble Minded. 274 US 200. 1927.

Carrie Buck v. John Hendren Bell.

Marker RL, Smith WJ. The art of verbal engineering. Duquesne Law Rev. 1996; 35 (1): 81-107.

Humphry D. What’s in a Word? The Results of a Roper Poll of Americans on How They View the Importance of Language in the Debate Over the Right to Choose to Die. Junction City, OR: Euthanasia Research and Guidance Organization; 1993: 1–3.

Marker and Smith, The art of verbal engineering.

Davis A. Jack Kevorkian: a medical hero? His actions are the antithesis of heroism. BMJ. 1996; 313 (7051): 228.

Roberts J, Kjellstrand C. Jack Kevorkian: a medical hero. BMJ. 1996; 312 (7044): 1434.

Vacco, Attorney General of New York, et al. v. Quill et al. 521 US 793. 1997.

Washington, et al., Petitioners v. Harold Glucksberg, et al. 521 US 702. 1997.

Simons M. Between Life and Death. The Age; 2013.

Kissane DW, Street A, Nitschke P. Seven deaths in Darwin: case studies under the Rights of the Terminally Ill Act, Northern Territory, Australia. Lancet. 1998; 352 (9134): 1097-102.

Kissane DW. Case presentation: a case of euthanasia, the Northern Territory, Australia. J Pain Symptom Manage. 2000; 19 (6): 472-73.

Sheldon T. Obituary: Andries Postma. Br Med J. 2007; 334: 320.

Van Der Maas PJ, Van Delden JJ, Pijnenborg L, Looman CW. Euthanasia and other medical decisions concerning the end of life. Lancet. 1991; 338 (8768): 669-74.

Green K. Physician-assisted suicide and euthanasia: safeguarding against the «slippery slope» — The Netherlands versus the United States. Indiana Int Comp Law Rev. 2003; 13 (2): 639-81.

Glick S. Euthanasia in The Netherlands. J Med Ethics. 1999; 25 (1): 60.

van der Maas PJ, van der Wal G, Haverkate I, de Graaff CL, Kester JG, Onwuteaka-Philipsen BD, et al. Euthanasia, physician-assisted suicide, and other medical practices involving the end of life in the Netherlands, 1990–1995. N Engl J Med. 1996; 335 (22): 1699-705.

Onwuteaka-Philipsen BD, van der Heide A, Koper D, Keij-Deerenberg I, Rietjens JA, Rurup ML, et al. Euthanasia and other end-of-life decisions in the Netherlands in 1990, 1995, and 2001. Lancet. 2003; 362 (9381): 395-99.

Bilsen J, Cohen J, Chambaere K, Pousset G, Onwuteaka-Philipsen BD, Mortier F, et al. Medical end-of-life practices under the euthanasia law in Belgium. N Engl J Med. 2009; 361 (11): 1119-21.

Watson R. Luxembourg is to allow euthanasia from 1 April. BMJ. 2009; 338: b1248.

Steck N, Egger M, Maessen M, Reisch T, Zwahlen M. Euthanasia and assisted suicide in selected European countries and US states: systematic literature review. Med Care. 2013; 51 (10): 938-44.

Maynard B. My right to death with dignity at 29. CNN.com. www.cnn.com/2014/10/07/opinion/maynard-assisted-suicide-cancer-dignity/. 2014.

Willems DL, Daniels ER, van der Wal G, van der Maas PJ, Emanuel EJ. Attitudes and practices concerning the end of life: a comparison between physicians from the United States and from The Netherlands. Arch Intern Med. 2000; 160 (1): 63-8; Meier DE, Emmons CA, Wallenstein S, Quill T, Morrison RS, Cassel CK. A national survey of physician-assisted suicide and euthanasia in the United States. N Engl J Med. 1998; 338 (17): 1193-201.

Meier et al., A national survey of physician-assisted suicide and euthanasia in the United States. N Engl J Med. 1998; 338 (17): 1193-201.

Lee MA, Nelson HD, Tilden VP, Ganzini L, Schmidt TA, Tolle SW. Legalizing assisted suicide — views of physicians in Oregon. N Engl J Med. 1996; 334 (5): 310-15.

Meier et al., A national survey.

Asch DA. The role of critical care nurses in euthanasia and assisted suicide. N Engl J Med. 1996; 334 (21): 1374-79.

Kolata G. 1 in 5 nurses tell survey they helped patients die. New York Times. May 23, 1996.

Emanuel EJ, Fairclough DL, Daniels ER, Clarridge BR. Euthanasia and physician-assisted suicide: attitudes and experiences of oncology patients, oncologists, and the public. Lancet. 1996; 347 (9018): 1805-10.

Wilson KG, Scott JF, Graham ID, Kozak JF, Chater S, Viola RA, et al. Attitudes of terminally ill patients toward euthanasia and physician-assisted suicide. Arch Intern Med. 2000; 160 (16): 2454-60.

Oregon Public Health Division, Death with Dignity Annual Report — 2013. public.health.oregon.gov/ProviderPartnerResources/EvaluationResearch/DeathwithDignityAct/Documents/year16.pdf. January 28, 2014.

Battin MP, van der Heide A, Ganzini L, van der Wal G, Onwuteaka-Philipsen BD. Legal physician-assisted dying in Oregon and the Netherlands: evidence concerning the impact on patients in «vulnerable» groups. J Med Ethics. 2007; 33 (10): 591-97.

Levy MH. Pharmacologic treatment of cancer pain. N Engl J Med. 1996; 335 (15): 1124-32.

Marquet RL, Bartelds A, Visser GJ, Spreeuwenberg P, Peters L. Twenty five years of requests for euthanasia and physician assisted suicide in Dutch general practice: trend analysis. BMJ. 2003; 327 (7408): 201-2.

Ganzini L, Goy ER, Dobscha SK. Why Oregon patients request assisted death: family members’ views. J Gen Intern Med. 2008; 23 (2): 154-57.

Maynard, My right.

Oregon Public Health Division, Death with Dignity Annual Report.

Tucker KL. State of Washington, third state to permit aid in dying. J Palliat Med. 2009; 12 (7): 583-4; discussion 5.

Rich BA. Baxter v. Montana: what the Montana Supreme Court said about dying, dignity, and palliative options of last resort. Palliat Support Care. 2011; 9 (3): 233-37.

McCarthy M. Vermont governor agrees to sign bill on physician assisted suicide. BMJ. 2013; 346: f3210.

Angell M. The Brittany Maynard effect: how she is changing the debate on assisted dying. Washington Post. October 31, 2014.

Bever L. Brittany Maynard, as promised, ends her life at 29. Washington Post. November 2, 2014.

Glass RM. AIDS and suicide. JAMA. 1988; 259 (9): 1369-70.

Campo R. The Final Show: What the Body Told. Duke University Press; 1996.

Hermann C, Looney S. The effectiveness of symptom management in hospice patients during the last seven days of life. J Hosp Palliat Nurs. 2001; 3 (3); Georges JJ, Onwuteaka-Philipsen BD, van der Heide A, van der Wal G, van der Maas PJ. Symptoms, treatment and «dying peacefully» in terminally ill cancer patients: a prospective study. Support Care Cancer. 2005; 13 (3): 160-68.

Morita T, Inoue S, Chihara S. Sedation for symptom control in Japan: the importance of intermittent use and communication with family members. J Pain Symptom Manage. 1996; 12 (1): 32–38.

Mangan JT. An historical analysis of the principle of double effect. Theol Studies. 1949; 10: 41–61; Quill TE, Dresser R, Brock DW. The rule of double effect — a critique of its role in end-of-life decision making N Engl J Med. 1997; 337 (24): 1768-71.

Vacco, Attorney General of New York, et al. v. Quill et al. 521 US 793. 1997; Washington, et al., Petitioners v. Harold Glucksberg, et al. 521 US 702. 1997.

Brief of the American Medical Association, et al., as amici curiae in support of petitioners, at 6, Washington v. Glucksberg, 117 S. Ct. 2258 (No. 96-110). 1997.

Billings JA, Block SD. Slow euthanasia. J Palliat Care. 1996; 12 (4): 21–30.

Quill, TE. Death and dignity. A case of individualized decision making N Engl J Med. 1991; 324 (10): 691-94.

Quill TE. The ambiguity of clinical intentions. N Engl J Med. 1993; 329 (14): 1039-40.

Orentlicher D. The Supreme Court and terminal sedation: rejecting assisted suicide, embracing euthanasia. Hastings Constit Law Q. 1997; 24 (4): 947-68.

Bruce A, Boston P. Relieving existential suffering through palliative sedation: discussion of an uneasy practice. J Adv Nurs. 2011; 67 (12): 2732-40.

AMA. Opinion 2.201 — Sedation to Unconsciousness in End-of-Life Care. 2008.

Sykes N, Thorns A. Sedative use in the last week of life and the implications for end-of-life decision making. Arch Intern Med. 2003; 163 (3): 341-4; Thorns A, Sykes N. Opioid use in last week of life and implications for end-of-life decision making. Lancet. 2000; 356 (9227): 398-99.

Claessens P, Menten J, Schotsmans P, Broeckaert B. Palliative sedation: a review of the research literature. J Pain Symptom Manage. 2008; 36 (3): 310-33.

Patterson JR, Hodges MO. The rule of double effect. N Engl J Med. 1998; 338 (19): 1389; author reply 90.

Lo B, Rubenfeld G. Palliative sedation in dying patients: «we turn to it when everything else hasn’t worked.» JAMA. 2005; 294 (14): 1810-16.

Johnson D. Questions of law live on after father helps son die. New York Times. May 7, 1989.

Johnson, Questions of law.

Mitchell C. On heroes and villains in the Linares drama. Law Med Health Care. 1989; 17 (4): 339-46.

Man who unplugged son takes PCP. Los Angeles Times. June 2, 1989.

Fairman RP. Withdrawing life-sustaining treatment. Lessons from Nancy Cruzan. Arch Intern Med. 1992; 152 (1): 25–27.

Busalacchi P. Cruzan: clear and convincing? How can they? Hastings Cent Rep. 1990; 20 (5): 6–7.

Lewin T. Nancy Cruzan dies, outlived by a debate over the right to die. New York Times. December 27, 1990.

Prendergast TJ, Luce JM. Increasing incidence of withholding and withdrawal of life support from the critically ill. Am J Respir Crit Care Med. 1997; 155 (1): 15–20.

Eddy DM. A piece of my mind. A conversation with my mother. JAMA. 1994; 272 (3): 179-81.

Miller FG, Meier DE. Voluntary death: a comparison of terminal dehydration and physician-assisted suicide. Ann Intern Med. 1998; 128 (7): 559-62.

Orentlicher D. The alleged distinction between euthanasia and the withdrawal of life-sustaining treatment: conceptually incoherent and impossible to maintain. Univ Ill Law Rev. 1998; 1998 (3): 837-59.

Sontheimer D. Suicide by advance directive? J Med Ethics. 2008; 34 (9): e4.

Kwok AC, Semel ME, Lipsitz SR, Bader AM, Barnato AE, Gawande AA, et al. The intensity and variation of surgical care at the end of life: a retrospective cohort study. Lancet. 2011; 378 (9800): 1408-13.

Tschirhart EC, Du Q, Kelley AS. Factors influencing the use of intensive procedures at the end of life. J Am Geriatr Soc. 2014; 62 (11): 2088-94.

Battin MP. Terminal sedation: pulling the sheet over our eyes. Hastings Cent Rep. 2008; 38 (5): 27–30.

Bernstein N. A father’s last wish, and a daughter’s anguish. New York Times. September 25, 2014.

Angell R. The old man. New Yorker. February 17 & 24, 2014.

Chabra S. The diary of another nobody. Oblomov’s Sofa. September 2014.

Erlanger S. A writer whose pen never rests, even facing death. New York Times. October 31, 2014.

Warraich H. The rituals of modern death. New York Times. September 16, 2015.

Lowney AC, O’Brien T. The landscape of blogging in palliative care. Palliat Med. 2012; 26 (6): 858-59.

Smith B. Dying in the social media: when palliative care meets Facebook. Palliat Support Care. 2011; 9 (4): 429-30.

Cha AE. Crowdsourcing medical decisions: ethicists worry Josh Hardy case may set bad precedent. Washington Post. March 23, 2014.

Wernick A. Social media is transforming the way we view death and grieving. PRI.org. www.pri.org/stories/2014-12-11/social-media-transforming-way-we-view-death-and-grieving. December 2014.

Miller D. Hospices — the potential for new media. www.ucl.ac.uk/anthropology/people/academic_staff/d_miller/mil-28. 2015.

Johnson I. Nobel renews debate on Chinese medicine. New York Times. October 10, 2015.

Borland S. How NHS dehumanises patients, by doctor, 32, who is dying of rare form of cancer. Daily Mail. June 6, 2014.

Miller, Hospices.

Davies C. The death café. Aeon. aeon.co/magazine/philosophy/death-has-become-too-sanitised/. September 11, 2013.

Hayasaki E. Death is having a moment. Atlantic. October 25, 2013.

Reese H. The college course that’s all about death. Atlantic. January 14, 2014.

O’Connor K. The death-positive movement. Pacific Standard Magazine. May 16, 2013.

Blackie LE, Cozzolino PJ. Of blood and death: a test of dual-existential systems in the context of prosocial intentions. Psychol Sci. 2011; 22 (8): 998-1000.

Vail KE III, Juhl J, Arndt J, Vess M, Routledge C, Rutjens BT. When death is good for life: considering the positive trajectories of terror management. Pers Soc Psychol Rev. 2012; 16 (4): 303-29.

Aldwin CM, Molitor NT, Avron S III, Levenson MR, Molitor J, Igarashi H. Do stress trajectories predict mortality in older men? Longitudinal findings from the VA Normative Aging Study. J Aging Res. 2011; 2011: 896109.

Periyakoil VS, Neri E, Fong A, Kraemer H. Do unto others: doctors’ personal end-of-life resuscitation preferences and their attitudes toward advance directives. PLoS ONE. 2014; 9 (5): e98246.

Gallo JJ, Straton JB, Klag MJ, Meoni LA, Sulmasy DP, Wang NY, et al. Life-sustaining treatments: what do physicians want and do they express their wishes to others? J Am Geriatr Soc. 2003; 51 (7): 961-69.