У этой женщины было несколько имен. Множество фамилий. До сих пор точно не известны ее национальность, год рождения, родители. Обстоятельства же смерти зафиксированы по минутам. Ее погребение ознаменовалось такими же почестями, как и похороны основателя Санкт-Петербурга императора Петра Великого.

Об этой женщине писали многие ученые и послы, историки и романисты. Их удивляла, восхищала, потрясала ее фантастическая судьба. И при жизни, и после смерти она вызывала откровенную острую зависть.

Посмотрим на ее портреты. Они противоречивы, как и ее жизнь.

На одних — пышная, бело-розовая красавица с искрящимися глазами, приподнятыми уголками крошечного рта, с темными вьющимися локонами, перевитыми нитками жемчуга.

На других — раскормленная полусонная маркитантка с толстыми щеками, потрепанная бурной жизнью.

На третьих — злое, хитрое существо с закушенной верхней губой. Взгляд искоса. Испытующий, цепкий. Точно проверяет, кого и за сколько можно купить в союзники.

Историки практически единодушно воспринимают ее со знаком «минус». «В истории всех человеческих обществ мало остается личностей с такой странной судьбой, каковой была судьба нашей Екатерины I, второй супруги Петра Великого, — писал Н. Костомаров в XIX веке. И добавлял: — Без всякого собственного стремления к самовозвышению, не одаренная от природы блестящими, из ряда выдающимися способностями, не получив не только образования, но даже поверхностного воспитания, эта девушка из звания крепостной девушки была вознесена судьбой в сан самодержавной обладательницы одного из пространнейших и могущественных государств мира».

Оно и сегодня неопределенно. Виднейшие историки прошлого — Соловьев, Костомаров, Ключевский, Семевский и Арсеньев, авторы специальных книг о судьбе Екатерины I, — полагались, главным образом, на донесения послов, на мемуары свидетелей-современников.

Итак, слово Веберу, ганноверскому посланнику: «Мать Екатерины была крепостной помещика Розена, в имении Ринген Дерптского округа. Девица родила дочь и умерла. Помещик взял ребенка на воспитание, его стали подозревать в отцовстве. Вскоре он умер, ее принял местный пастор. От него ее взял суперинтендант лифляндских приходов пастор Эрнест Глюк».

Рабутич, австрийский посол, писал, что «Екатерина была дочерью крепостной девушки лифляндского помещика Альфенделя, позже он вынудил жениться на ней богатого крестьянина».

Шведский военный комиссар фон Сет доказывал, что Екатерина дочь шведского подполковника Рабе и его жены, урожденной Мориц. Рано потеряв родителей, девочка попала в сиротский приют в Риге, откуда ее взял пастор Глюк.

Тайный советник при саксонском дворе Гельбиг приводит версию, которую чаще других признают историки XIX века: «Отец Марты Скавронской был литовский крестьянин Самуил Скавронский… Вся семья была католической… По смерти Самуила семейство переехало в Рижский округ… Марта родилась, как уверяют иноземцы, 18 (6) апреля 1686 года и лишь только подросла, была отдана матерью, не имевшей средств поддерживать большую семью, в услужение к пастору… в том же округе, в Роопский приход. Марта из католичек преобразилась в лютеранку и скоро ушла в Мариенбург… в услужение к пастору Глюку».

Сведения эти попали и в словарь Брокгауза и Ефрона.

Дипломаты обычно ссылаются на информированного «очевидца», подчеркивая, что все сведения получены из «первых рук».

Ганноверский посланник Вебер опирался на рассказ Вурма, учителя детей пастора Глюка. Но француз Вильбуа, женатый на дочери Глюка, давал сведения, которые противоречили тому, что писал Вебер. Внук пастора Глюка Коскуль возмущался, когда ее называли дворянкой, дочерью шведа Рабе. А один его современник якобы выяснил, что она дочь рижского бюргера Петра Бенендика, родившаяся 5 февраля 1679 года.

Почему бы не предположить, что смешались сведения о нескольких девочках Мартах-Катеринах, живших в разных городах, но близких по возрасту?

Изыскания эти объясняются вовсе не любознательностью послов. Их усилия были направлены на то, чтобы, исходя из происхождения Екатерины I, определить ориентацию влиятельной императрицы в политике, найти возможность воздействовать на нее. Тем более что Петр Великий обычно обходил вопрос происхождения жены. Разве что в их переписке упоминается о ее шведском происхождении и подданстве. При подписании мира со Швецией император дал обязательство вернуть пленных и пошучивал, «угрожая» отдать и жену…

В 1718 году Петру Бестужеву было указано Петром I выяснить все о родных императрицы.

После тщательных поисков царю сообщили: «Вильгельм Ган — курляндец, у него было четыре сестры: первая, Катерина-Лиза, была замужем в Крейбурхе за Яном Веселовским. Вторая сестра, Дорота, была за Сковородским, имела два сына и четыре дочери, была лютеранского закону… Третья, Катерина, жила в Крейсбурхе у своей тетки Марии-Анны Веселовской… Родилась в 1683 году…»

При этом ничего не говорилось о родителях Марты. XVIII век подвел итог всем этим розыскам фразой одного дипломата: «Все, что историки утверждали о происхождении Екатерины I, — все ложь».

На такой зыбкой основе смело строили свои версии российские историки XIX века! Каждый выбирал сведения сообразно собственному вкусу и концепции. И Соловьев, и Костомаров, и другие старались доказать, что их предшественники ошибались… Они использовали немецкие, польские, шведские источники, где появились новые данные о родных Екатерины.

Русские писатели не проявили особой оригинальности в отборе версий о происхождении первой российской императрицы. Лажечников в «Последнем Новике» доказывал, что Екатерина Рабе была воспитанницей, а не прислугой пастора, что от него выучила русский язык и всегда ценила своего благодетеля. Он прибегнул к версии фон Сета. Мережковский, как и Алексей Толстой, признавал вариант Гельбига, в чем их поддержали современные историки — Павленко и Семанова. Последняя, правда, предполагала, что Марта, попав в плен, назвалась Веселовской, так как слыть горожанкой было престижнее, чем крестьянкой.

К сожалению, полной достоверности нет ни в одной из версий. Нет подлинных документов.

Я случайно нашла одно свидетельство — Миниха, никем до сих пор не использованное в полемике о происхождении Екатерины I.

«Екатерина родилась в Якобштадте, небольшом городке в Курляндии, принадлежащем в прежние времена одному командору Тевтонского ордена… Отец ее, бывший учителем при школе в Якобштадте, имея многочисленное семейство, нуждался в содержании его. Глюк, лютеранский пастор в Мариенбурге (Лифляндской губернии), с которым отец Екатерины находился в дружеских связях, изъявил желание взять к себе одну из дочерей последнего и пристроить ее: жребий пал на Екатерину. Пастор принял девицу в свой дом, имел попечение о воспитании ее».

Если допустить, что сведения Миниха верны (а они также недоказуемы), то многое выстраивается в биографии первой русской императрицы более логично. Мне представляется, что в семье Скавронских эта дочь родилась не от мужа. Либо жена согрешила с помещиком, либо со шведским военным… Тогда оправдан и переезд семьи, и равнодушие Екатерины в течение многих лет к своим родственникам.

Сколько ей было лет, когда она попала к пастору Глюку? Восемь, двенадцать, четырнадцать? Дата ее рождения колеблется в воспоминаниях от 1679 до 1686 года. Получается, что в год сдачи Мариенбурга ей могло быть и 16, и 23 года. В любом случае в так называемой родной семье она жила мало. Лишь в раннем детстве. И дом пастора Глюка, где с ней обращались ласково, стал ей ближе, чем тот, где она, видимо, считалась «нагуленной» и была позором семьи.

После смерти мужа Екатерина велела разыскать своих родственников и привезти их во дворец. Зачем? Скорее всего, чтобы тем самым представить доказательства своего рождения в законном браке. Числиться незаконнорожденной при ее шатких правах на престол было опасно. В русское дворянство по прибытии родственников влились три семьи: Скавронские, Гендриковы, Ефимовские. Двум последним фамилии были сочинены по прозвищам глав семейств. Родственники не отличались культурой, образованностью, «не тихим» был нрав сестры Екатерины — Христины. Грубоватой, хотя и неглупой оказалась племянница, которую она потом выдала замуж за графа Сапегу, своего последнего возлюбленного.

Признанием этих родственников Екатерина упрочила свое положение, но запретила в 1727 году специальным указом под страхом смерти вести дальнейшее расследование своей генеалогии. Почему — загадка. Ведь очевидно, что обнаруженные факты не вступали в противоречие с уже признанной официальной версией ее происхождения.

Переженив своих родственников со старой знатью, Екатерина получила ощутимую поддержку. Лагерь союзников расширялся, родством даже с такой императрицей никто не пренебрегал.

Что касается ее воспитания в доме пастора Глюка, то и здесь существуют неточности. Она была и прислугой, и воспитанницей. Своим детям пастор нанимал учителей, и у него, видимо, будущая императрица выучила русский, шведский, немецкий, польский, французский. Мне представляется, что в доме пастора к Екатерине относились как к существу равному, имеющему право на чувство собственного достоинства. Известно, что, став императрицей, Екатерина взяла к себе фрейлинами дочерей пастора и выдала замуж за Вильбуа и Шепелева, близких Петру людей, делавших при дворе отличную карьеру. Могла ли унижаемая, угнетаемая прислуга так блестяще устроить жизнь тех, кто ее оскорблял в юности? Вряд ли. Правда, могут возразить, что Екатерина прекрасно умела делать все, что положено прислуге, — стирать, готовить, вышивать. Но это же умели делать дочери пастора Глюка, как и девочки в большинстве лютеранских семей того времени.

Пастор Глюк значительно отличался от большинства своих современников, был человеком незаурядным, смотрящим на многое, в том числе и на воспитание детей, весьма прогрессивно. Известно, что в плен Екатерина попала вместе с семьей пастора. С ним были его дети — три дочери и два сына, а также гувернер и нянька. Пастор говорил по-русски, дружил с Паткулем, разделял его взгляды на необходимость освобождения Ливонии от шведов и поляков.

Он родился в Саксонии в 1652 году, приехал в Ливонию в 1673-м, стал пастором в 1680 году. О нем существуют разные отзывы: некоторые немецкие авторы доказывали, что он был невежественным, как и весь народ Лифляндии, другие утверждали, что он был человеком образованным, знал физику, математику и даже спорил в печати с Ньютоном.

Известно, что пастор Глюк увлекался просветительством. Выучил латышский и русский языки, переводил с немецкого на латышский Библию. В 1684 году Глюк послал шведскому королю детально разработанный проект школы для латышей и русских, но так и не получил ответа. По поводу перевода Библии на русский язык пастор переписывался с Головиным, ближайшим сподвижником Петра.

Попав в плен, пастор не пострадал. Его доставили в Москву, к наместнику Стрешневу. 4 марта 1703 года Петр пожаловал Глюку 3000 рублей. Деньги для того времени огромные. Ему было велено открыть школу для купеческого сословия в Немецкой слободе. Пастор Глюк нанял шесть учителей-иностранцев, перевел на русский язык катехизис, словарь и молитвенник, но вскоре, в 1705 году, умер и был похоронен на немецком кладбище, рядом с Марьиной рощей.

Дождливое утро. Петра знобило. Ему казалось, что беловато-серое, цвета свернувшегося молока низкое небо придавило его свинцовой тяжестью.

Он сутулился больше обычного. Плащ оттягивал плечи, точно чугунный, по щеке пробегала судорога. Глухое темное беспокойство вызывало привычную и ненавистную тревогу в душе, и он боялся ненароком сорваться. Голова была затуманена, как после долгой кабацкой попойки.

Решение навестить Даниловича пришло внезапно.

Петр тяжело спрыгнул с лошади, ногой открыл дверь, и ее звук отозвался в ушах, словно пушечный выстрел. Он вошел, пошатываясь. Все плыло перед ним, пол поднимался и опускался, будто морские волны. Вначале, пока глаза его привыкали к темноте, он не заметил никого. Свет из окон падал на пол ровными квадратиками, а углы застилал полумрак.

Но вот Петр рассмотрел женскую фигурку. Она как раз перепрыгнула с одного обитого вишневой тисненой кожей табурета на другой.

Он не сразу понял, что делает эта женщина, пока не заметил у нее в руках тряпку. Она протирала окно, каждый квадрат отдельно, и напевала, звонко и весело, как щегол. Время от времени она гляделась в чистое стекло, точно в зеркало, чуть отгибаясь в сторону, не покидая табуретов, которые выстроила вдоль стены, как солдат на плацу.

Он кашлянул, и она удивленно оглянулась, широко раскрыв небольшие угольно-черные глаза с нерусским разрезом. Татарка? Не похожа, хотя и скуластенькая. Она его, видимо, не знала, потому накрутила на палец прядь льняных вьющихся волос и беспечно улыбнулась, показав ямочки на щеках. Секунду помедлив, спрыгнула на пол, точно решив, что гостя надо принять. Когда она оказалась перед ним, он понял, что она довольно высока для женщины и сложена очень ладно. Наряд же ее был ему знаком по путешествиям за границу: недлинная синяя юбка, красный корсаж, белая блуза с широкими пышными рукавами. Недорогой костюм сидел на ней славно и опрятно, как на голландских молочницах.

Она сделала ему книксен, поднимая высоко голову, чтобы разглядеть его лицо, и в этот момент он услышал пронзительный свист в ушах. Какая-то сила выгнула его назад, ударила в затылок. Ужас сделал кожу влажной. Он заскрипел зубами, пытаясь удержаться, не упасть именно сейчас, на этот чисто выскобленный, облитый солнцем пол, перед этой молодой, незнакомой женщиной. Потом из его рта вырвался стон, он успел его еще услышать и даже подумал, что кому-то рядом тоже плохо. И повалился назад, сбивая своей огромной фигурой что-то звенящее и хрупкое, стоящее за спиной…

Очнулся он без обычной головной боли, странно легкий и спокойный, хотя и не мог сразу понять, где он и что с ним произошло. Потом почувствовал под затылком что-то мягкое, родное и теплое, напоминающее детство. Ему не хотелось шевелиться. Казалось, он плавает легко и свободно в солнечных лучах, а ласточка пушистым крылом поглаживает его по волосам, дотрагиваясь до лба и век. Пришлось сделать усилие, чтобы открыть глаза.

Тогда он обнаружил, что лежит на полу, а голова его покоится на груди той самой незнакомки, что делала ему книксен, и это ее рука ласково и бережно поглаживает его по голове. Ладошка у нее была жесткая, твердая и сильная.

Он ненавидел всех, кто наблюдал его в такие минуты, ненавидел и себя за слабость, жалкость, беспомощность, но сейчас у него было удивительно легко на душе. Чуть прикрыв глаза, он рассматривал ее лицо, румяное, загорелое, с чистой тонкой кожей, как у первого летнего яблока. И губы ее цвели ярко, точно земляника. Смотрела она на него без всякого страха, а скорее с любопытством. Небольшие искрящиеся глаза ее выражали сочувствие простого, доброго существа к человеку, которому плохо.

Еще не зная, кто эта женщина, в каких она отношениях с Данилычем, что здесь делает, Петр вдруг проникся к ней симпатией. Эта женщина источала ровное мягкое тепло, от которого его перестал бить озноб. Он не сразу выплыл из своего убаюканного состояния, поэтому не сразу услышал громкие повелительные восклицания Меншикова, вбежавшего в комнату и принявшегося суетливо поднимать его. И, отодвинувшись от той, что держала его голову на своей груди, почувствовал, как холодно и сиротливо ему стало.

Потом он окончательно очнулся, повеселел, пошутил с Данилычем, сказал, что решил дать роздых своим костям, что денек выдался нынче холодным и что заночует у него — да и стемнело уже. А потом отказался от ужина, потребовал романеи. Он лежал в парадной горнице, на широкой теплой кровати и, затаив дыхание, ждал: он загадал, что если она сама к нему придет, без просьб и понуждений, то это — судьба; ведь днем она ласкала его, спасала своей лаской, не зная, кто он…

Шагов Петр не услышал, только мелькнул огонек свечи. Она ступала легко, точно плыла. Держала в одной руке подсвечник, в другой — парадный кубок Меншикова. Заметив, что он лежит неподвижно, она на секунду заколебалась, но потом прерывисто вздохнула, поставила подсвечник на стол и наклонилась над ним, обдав его запахом чистого здорового женского тела. Потом бережно подняла его голову и поднесла к губам кубок с чем-то теплым и пряным. Он глотнул — это было горяче молоко с медом и какой-то ароматной травой.

Почему-то ему стало смешно, он попробовал высвободить голову, но она держала его крепко, он даже удивился, что такая сила может быть в женских руках. Посмеиваясь, он допил ее зелье, но она не ответила на его улыбку. Ее лицо оставалось грустным и серьезным.

Петр ждал, чтобы она заговорила. Ему вновь хотелось услышать ее веселый бархатный голос, а она стояла задумчивая, точно ждала какого-то знака. Несколько секунд они изучающе смотрели друг другу в глаза; в его глазах, выпуклых, блестящих, как каштаны, играли веселые искорки, а она все не решалась улыбнуться.

Тишина плыла вокруг, дом точно замер между небом и землей. Ни скрипа, ни потрескивания.

И тогда она осторожно прилегла рядом, положила ему руку под голову, притянула к своему плечу. И он вновь окунулся в легкий сон, удивляясь и себе, и ей, и тому, как покойно и счастливо ему лежать рядом, даже еще не зная, какова она на вкус, эта пахнущая антоновскими яблоками Евина дочка…

Не меньше разночтений, секретов и даже тайн в истории первого и второго браков Екатерины.

Датский посланник Юстюль писал в своих «Записках», что Екатерина I попала в плен к русским после свадьбы со шведским капралом Мейером.

«Вышла замуж за шведского драбанта, его отправили в Польшу, попала потом к Шереметеву, Меньшикову, Петру», — вспоминал Вильбуа, женатый на дочери пастора Глюка.

Костомаров выразился поэтически: «Когда ей было 18 лет, ее увидел шведский драгун Иоанн Рабе, 22 лет. И пастор, и майор поняли, что красота солдата защемила сердце девушки».

Приводились слухи, будто был у нее жених Иоанн Крузе, будто бы она успела стать вдовой полковника Тизенгаузена, будто повенчалась она с драгуном в польском Фрауштадте и якобы однажды спросила Шлиппенбаха: «Храбр ли был мой жених?»

Говорили еще, что первым мужем Екатерины был трубач, поэтому якобы Меншиков называл ее Трубачевой.

Учитель детей пастора Глюка Вурм сообщил о неком Иоганне Крузе, который хотел вступить в 1708 году в новый брак, потому, что «его первая жена, родом из Польши, дочь купца, звалась Екатериной», попала в плен в Нарве и к нему возвращаться отказывается, «так как в настоящее время обладает всем, что только княгиня может пожелать…». Вурм рассказывал, что Екатерина платила ему по 10 рублей в месяц, чтобы он помогал ее первому мужу.

Хватает путаницы и в сведениях о том, как был заключен брак Екатерины с Петром. Множество свидетельств только усиливает неразбериху.

Смотритель работ в Кронштадте комиссар Петр Крекшин донес в 1750 году в Тайную канцелярию, что секретный брак царя был совершен 19 февраля 1707 года в Польше, в местечке Жолква. Правда, историк Татищев называл этого человека «баснословцем».

Ссылаясь на материалы Брюса, Фаддей Булгарин в 1824 году писал, что брак был заключен в мае 1708 года в Польше, в местечке Яворин.

По указу от 31 мая 1708 года Царское Село (Мызу и пять других) царь «приписал Ея величеству». Таким образом мы имеем прямое указание, что Екатерина уже жена.

Библиофил Федоров в «Отечественных записках», познакомившись с этими свидетельствами, доказывал, что венчание произошло зимой возле Екатерингофа: «Совершалось бракосочетание российского монарха без света, без пышности». И добавлял, что это событие было отражено в Поденной записке и запись была правлена рукой Петра.

По воспоминаниям Миниха, Петр перед Прутским походом представлял Екатерину как императрицу своим родным. И у Соловьева написано, что Петр дал в это время Екатерине «пароль».

Официальная свадьба состоялась 12 февраля 1712 года. На гравюре, запечатлевшей празднество, царица Прасковья — посаженная мать Екатерины, а царевич Алексей (он значился ее крестным отцом, когда она перешла из лютеранства в православие) склоняется перед ней, еще не зная, что она станет его заступницей перед отцом.

Итак, от воспитанницы-служанки — к жене сержанта или полковника, из этого кратковременного состояния — до законной жены русского царя… И все за неполные десять лет! Могла закружиться голова?! Но выскочка Екатерина оказалась поразительного душевного здоровья…

Что же представлял собой русский царь, женившийся на простой женщине темного происхождения, не разведенной со своим первым мужем?!

О характере человека в какой-то мере можно судить по его внешнему облику.

Петра, имевшего рост выше двух метров, в XVIII веке воспринимали как настоящего великана. Маленькая голова, в юности — мягкие черты лица, тонкие, точно акварелью намеченные усики, огромные глаза, пышные волосы, застенчивая улыбка.

А вот его словесный портрет почти через двадцать лет, оставленный герцогом Сен-Симоном, который видел царя в Париже в 1717 году: «Петр был мужчина очень высокого роста, весьма строен, довольно худощав. Лицо имел круглое, большой лоб, красивые брови, нос довольно короткий, но не слишком и на конце кругловатый, губы толстоватые; цвет лица красноватый и смуглый, прекрасные черные глаза… взор величественный и приятный, когда владел собой, в противном случае — строгий и суровый, сопровождающийся конвульсивным подергиванием, которое искажало его глаза и всю физиономию и придавало грозный вид. Это повторялось, впрочем, не часто, притом блуждающий и страшный взгляд царя длился одно мгновенье, он тотчас же приходил в себя.

Вся его наружность обличала в нем ум, глубокомыслие, величие и не была лишена грации. Он носил круглый темно-каштановый парик без пудры, не достававший до плеч, темный камзол в обтяжку, гладкий, с золотыми пуговицами, чулки того же цвета, но не носил ни перчаток, ни манжет, — на груди поверх платья была орденская звезда, а под платьем — лента. Платье часто бывало совсем расстегнуто. При всей этой простоте, иногда в дурной карете и почти без провожатого, нельзя было его не узнать, по величественному виду, который был ему свойственен…»

Пышные усы и круглые гневные глаза на последних портретах Петра I придавали ему злой и хищный вид. Добавим к ним одутловатое лицо… Тут художникам не до романтических поз. Император мало внимания уделял своей внешности.

«Петр был очень умерен в одежде… — писал историк Пыляев. — Летом ходил в кафтане из толстого темного сукна фабрики купца Серикова; тафтяной камзол, цветные шерстяные чулки, башмаки на толстых подошвах и высоких каблуках с медными или бальными пряжками, на голове треугольная поярковая шляпа или черный бархатный картуз. Зимой — шапка из калмыцких барашков. Вместо суконного — кафтан из красной материи, полы его были подбиты соболями, а спинка и рукава — беличьим мехом. Вместо сапог носил мехом внутрь мягкие, шитые из северного оленя ищаки…»

Манифест Петра I о коронации Екатерины I в 1724 году мотивирован ее помощью мужу и Отечеству в Прутском походе 1711 года. Над этой «выдумкой» посмеивались современники, потом — историки. Все были, однако, убеждены, что ее роль выдумана и приукрашена в целях престолонаследия. Император надеялся, что она с «птенцами его гнезда» выполнит после него все задуманные деяния, не позволит повернуть Россию вспять к прошлому…

Недавно появилась еще одна версия. Якобы визирь попросил царя уступить ему на ночь жену, ибо много слышал о ее неподражаемых достоинствах. И Екатерина согласилась, пожертвовав честью ради спасения мужа и армии, как Юдифь, — не отрубив, правда, турку голову. Эти материалы будто бы найдены в Турции.

Известно, что ошибки Петра в этом походе поставили русскую армию на грань гибели. Он проявил легкомыслие и доверчивость, Шереметев — обычную медлительность, а Шафиров был обманут предателем Бранковичем… Армию окружили турки. Но она мужественно оборонялась. Капитан Перри, военный инженер, писал: «Турки, появившиеся с утра небольшими отрядами, сосредоточились в этом месте после полудня в значительном количестве и произвели нападение всеми своими силами. Царь, расположив свои войска за чертой рогаток, окованных железом, поддерживал постоянный и сильный огонь, так что неприятель со всем своим преимуществом силы не мог пробиться в ряды русских, а вечером того же дня, после трех- или четырехчасовой перестрелки, отступил за пределы пушечных выстрелов, унося с собой раненых и убитых и сильно потерпев от неприятельского огня…

Так тянулось несколько дней, войско пыталось отступать, снова и снова устанавливаются рогатки, опять отбивались в чистом поле. Помощи ждать было неоткуда, но дисциплина и упорство не падали…»

Капитан Перри подчеркивал, что Петр, «полагаясь на помощь валахов и молдаван и удалившись на такое большое расстояние от своей родины, не упрочил за собой ни одного укрепления, в котором мог бы укрыться в случае нужды, и тем самым впал в ту же ошибку, которая два года тому назад была причиной гибели шведской армии».

Какую же помощь могла оказать Екатерина своему мужу в этом практически обреченном на гибель походе? По многочисленным отрывочным сведениям из исторических хроник я попыталась представить себе реальную картину происходящего…

Его письма жене не предназначались для посторонних. Они откровенны, интимны. Но в каждой строке — уважение, нежность к жене. Ни разу не одернул, не обидел, не приказал.

Вначале, в первых посланиях, он по-мальчишески хвастает военными успехами, снисходительно извещая молодую женщину о своих делах. Радуется рождению дочери и тому, что это не отразилось на здоровье матери. Он пишет открыто: «Гораздо без вас скучаю. Еще и объявляю свою нужду здешнюю: обшить и обмыть некому, а вам ныне вскоре быть, сами знаете, что нельзя…» (1707 год).

«Уже с три недели, как от вас ведомости не имею… Для Бога приезжайте скорей… А с сим письмом послан к вам башмачник ваш, понеже чаю, что вы уже в дороге. Дай Боже, чтоб видеть вас в радости скорей» (1708 год).

«А что пишете, что некому чесать гладко, приезжайте скорей, старый гребишко сыщем» (1708 год).

«Матка, здравствуй! Объявляю вам, что всемилостивейший Господь неописанную победу над неприятелем нам сего дня даровать изволил, единым словом сказать, что вся неприятельская сила наголову побита, о чем сами от нас услышите: и для поздравления приезжайте сюда сами». (После победы под Полтавой, 27 июня 1709 года.)

«Матка, здравствуй! Объявляю вам, что вчерашнего дня город Выборх сдался, и сей доброй ведомостью, что уже крепкая подушка СПб устроена через Божью помощь» (Выборг, 14 июня 1710 года).

«Место здешнее так весело, что можно честной тюрьмой назваться понеже между таких гор. Сидит, что солнце, почитай, не видать, всего пуще, что доброго пива нет… Посылаю при сем презент тебе: часы новой модели, для пыли — внутри стекло» (1711 год).

С 1712 года на пакете стала появляться надпись: «Государыне — царице Екатерине Алексеевне».

«Я слышу, что ты скучаешь, а мне не бескучно ж, однако можем рассудить, что дело на скуку менять не надобно… Ежели лошади твои пришли, то поезжай с тремя батальоны, которым велено идтить в Анклам, только для Бога бережно поезжай и от батальонов ни на сто саженей не отъезжай» (1712 год).

Постепенно Петр начинает выполнять ее просьбы, поручения, желания: присылает «устерсы», платья. Он постепенно продумывает ее маршруты, то ускоряя ее приезд («приезжай сюда налегке»), то желая, чтобы она не растеряла свои подводы, то сообщает, что у него собрались друзья и пили «здоровье именинницыно» (4 февраля 1713 года). В другом месте дописал, что тому, кто отказывался это сделать, положен был большой штраф…

«Объявляю вам, что господа шведы нас зело стыдятся, ибо нигде своего лица нам показать не изволят» (1713 год).

«При сем объявляю, что в 6-й день сих месяца г. адмирал объявил мне милость государя нашего — чин генерала полного, чем вас, яко госпожу генеральшу, поздравляю» (1713 год). Всерьез радовался новому званию, хотя это делалось по им же утвержденным правилам игры. Никаких прыжков через положенные ступени — даже ему, царю, надо честно заслужить повышение, за настоящее дело.

И снова сообщения о битве при Гангуте, о занятии острова Аланд, а потом ответственное поручение: «Ежели еще не проехали Нарву, поезжайте вниз Луги в наши деревни и там посмотрите место, где заводу стеклянному и двору для проезда удобно быть» (Ревель, 1715 год).

А после двух писем о болезнях просьба: «Приезжай, друг мой сердешненький, ко мне скорея, чтоб не так скучно было» (1716 года).

И новое послание, с некоторой иронией: «Дай Боже, чтоб до места уехать и вас околя увидеть: веревочка покоя не дает. P.S. Король одарил меня изрядным презентом — яхтою, которая в Потсдаме зело уборная, и кабинетом янтарным, о чем давно желали».

И снова грусть, тоска по Екатерине. Петр отправляет жене на память остриженные после болезни волосы; поздравляет ее с годовщиной Полтавской битвы; интересуется сыном; поручает взять чертежи корабля и привезти с собой; посылает ей дыни и цветы из Ревеля. В 1719 году в одном из его писем появляются такие строки: «Только молю Бога, чтобы сие лето было последним в разлучении, а впредь бы быть вместе». Это же в 1723 году: «А без вас очень скучаю. Дай Боже! Чтоб вас видеть в радости скорее».

И последнее письмо его жене:

«Катеринушка, друг мой сердешный, здравствуй! Понеже ветер стоит противный, не можем доехать до Петергофа. Того для, ежели и завтра будет такая ж погода, пришли баржу да верейку в Лахту за заводов. Петр». Письмо датировано 31 октября 1724 года; оно послано за несколько дней до того, как к нему поступил донос на Екатерину, сломавший его и ее жизнь…

Она часто не спала от предчувствий, даже задыхалась. Петруша лежал тихо, не дергаясь, положив тяжелую голову ей на плечо, а руку, горячую, расслабленную, — на ее живот, точно охранял забившуюся в ней новую жизнь. Ей было так хорошо, что она начала бояться судьбы, сглаза, наговора. Хотя и улыбалась, вспоминая суматошный веселый день.

Снова ощутила его восхищение, когда позволила быть себе простой, легкомысленной, как девчонка, хотя груз короны делал ее отныне на людях степенной и вальяжной. Только в танцах она позволяла себе сбросить невидимую трудную ношу, что-то вспыхивало, зажигалось в крови, каждая жилка тонко играла, ноздри подрагивали, трепетали, даже Петруша это замечал, посмеивался, довольный, что не знает она усталости, что может переплясать любого танцора, даже молодого Ягужинского…

Вчера в ратуше она вдруг упрямо тряхнула головой, услышав слова бургомистра, что лестница в башне крутая, ступенек больше трехсот, немногие гости добираются до верха…

Петруша поплотнее натянул парик и оглядел свиту смеющимися, диковатыми глазами. Она сразу поняла, что муж полезет на эту башню, и ей тоже отчаянно захотелось туда, наверх, где останутся они вдвоем, азартные и молодые. Она торопливо, неуловимо гибким движением проскользнула в низкую железную дверцу, и зазвенели ее серебряные каблучки. Пролетела несколько винтовых кругов, почти не ощущая подъема. Так захотелось ей вдруг вырваться на волю, ввысь, вздохнуть полной грудью, изумить поднебесье своей удивительной судьбой.

Его шаги, торопливые, тяжелые, начали настигать, он перепрыгивал, перескакивал крутые, вьющиеся лентой ступени.

Тогда она сбросила драгоценные парижские туфли и босиком, как в юности, полетела вверх, ласточкой.

Она не считала ступеней, боясь, что закружится голова от бесконечных кругов винтовой лестницы, лишь на секунду мелькнула тщеславная мысль, что по этим звонким истертым жердочкам поднималось множество мужчин: воины, студиозусы, посланники, а из монархинь — лишь она. Но здесь она не была царицей, она забыла об этикете, о драгоценных юбках, которые шуршали, цепляясь за шершавые каменные стены, о жемчугах в волосах, соскользнувших и упавших вниз…

Он настигал, дышал тяжело, и она поняла, что не смеет вырваться вперед, что ей пора смириться, дать себя поймать, выказать слабость. Да и сердце начало постукивать в горле. И тут горячая сухая рука схватила ее сквозь пролет за пятку, она потеряла равновесие, голова ее закружилась, и, не подхвати ее Петр, Екатерина упала бы навзничь. Он захохотал и, не выпуская из объятий, стал медленно подниматься. Она слышала его дыхание — несмотря на ношу, оно выровнялось, стало спокойнее, как всегда, когда он ощущал ее рядом, и ей хотелось, чтобы их подъем никогда не кончался, чтобы целую вечность они поднимались все выше и выше, оторвавшись от всех…

Перед выходом на площадку он опустил ее на пол и звонко хлопнул пониже спины:

— Ну, Катеринушка, лети!

И она скользнула на балкон, венчающий башню, и солнце сразу плеснуло ей в глаза такие пригоршни света, что она зажмурилась и на секунду ослепла от тепла, радости и нежности к белому свету и к нему, еще нестарому Петруше…

Они долго смотрели вместе на Гданьск, на бесконечные горделивые башни с причудливыми названиями — Лебединая, Фонарная, Пивоваренная, Якорных Кузнецов. Они рассматривали множество ворот, тоже с забавными названиями — Ворота Коров, Хлебников, Рыбацкие, Зеленые, Багров. Как радовали глаз каменные, разноцветные, высокие дома в пять этажей, но в два окна, аккуратными линеечками прочертившие город, радужный, нарядный, пряничный. Но дольше всего они смотрели на залив с пестрыми корабликами, чьи мачты казались отсюда диковинной рощей. Они любовались мягкими холмами в весенней зелени, умытой недавними дождями. На мгновение она позавидовала птицам. Ей захотелось полетать, как в детстве во сне, и таким невыносимо тяжелым показалось парадное платье, надетое для приема в ратуше, украшенное сверху донизу драгоценными камнями.

Она тряхнула головой, ее черные, крашеные, вьющиеся волосы шевельнулись и начали потихоньку сползать вниз, на шею и плечи. Петр ласково погрузил в них руки, точно грел ладони, и она увидела на его лице успокоение и торжество. Он знал, верил, что и его любимый город станет не хуже этого города, богатого и вольного, хотя сей город создавался веками, а он, дерзновенный, вознамерился свой построить на болоте, по-сказочному быстро, в одну человеческую жизнь…

Он цепко, задумчиво вглядывался, снова и снова обходя балкон по кругу, а она поворачивалась за ним, как подсолнух за солнцем, и не разумом, а сердцем понимала, что ноша, добровольно поднятая им, никому другому не посильна. И хоть так хорошо, как здесь, на ветру и солнце, ей давно не было, она взмолилась, чтобы Петруша оставался всегда таким, как сейчас, — повелителем-ребенком, чтобы не коснулись его темные тучи, собирающиеся на горизонте, чтобы она всегда была ему нужна, как сегодня, и чтобы никто не становился между ними…

Земля плыла, облака приспускались, здороваясь, ветер не рвал, лишь гладил волосы, даже ее босые ноги согрелись на деревянном, прогретом солнцем полу балкона.

И она вдруг решила, что завтра, рано утром, когда все будут спать, сбегает в лютеранскую кирху святой Катарины и попросит, помолится, чтобы сегодняшнее сиюминутное счастье не уходило, не таяло, чтобы они жили вместе и умерли в один день…

Долгое время эта простолюдинка, полонянка, сначала любовница, потом тайная жена, наконец, царица, казалась окружающим лишь покорной подругой Петра Великого. Ее личность сама по себе казалась им малоинтересной, малозначительной — ее откровенно называли темной и невежественной, не знающей простой грамоты, даже Пушкин упоминал о «царствовании безграмотной Екатерины».

Так ли это было?

Немецкий и латышский язык были для нее родными с детства, но удивляет ее великолепное знание русского языка: ни в одном документе нет упоминания об иностранном акценте, неужели она так хорошо освоила этот язык в доме пастора? Есть упоминания, что иногда она говорила по-шведски, чтобы не понимали придворные. Знала польский — по-польски ей писала сестра. Иногда Петр даже приглашал ее в качестве толмача с французского, когда не хотел, чтобы его конфиденциальная беседа с послом становилась известной даже ближайшим соратникам.

Подлинников ее писем сохранилось немного, большинство — дубликаты. Ее почерк никогда не сопоставляли с подписью в конце писем. Есть упоминание, что первые письма она писала по-немецки, но они не сохранились, да и вряд ли Петр в начале их близости придавал большое значение ее «цидулькам». Чего нельзя сказать о ней. Для Екатерины всякое послание Петра было «охранной грамотой», и она их собирала, сохраняла старательно и педантично.

Заметно, что стилистика писем и постскриптума разная. Если первые были витиеваты и многосложны, то приписки — живые, откровенные, трогающие своей безыскусностью и искренностью. Лексика близка к современному русскому языку, хотя часты ошибки в падежах.

Семевский в своей книге укорял Екатерину в цинизме, откровенности, приводя множество интимных фраз и выражений из писем императрицы. Но вряд ли простодушные шутки в переписке Петра и Екатерины так уж осуждались их современниками, жившими в раскованный и жизнерадостно-эротичный XVIII век. При чтении ее писем для нас становятся намного понятнее характер этой женщины, особенности ее личности.

«Друг мой сердешный Господин контр Адмирал здравствуй во множество лет, доношу до вашей милости, что я приехала сюда по письму вашему. При сем прошу вашей милости, дабы изволил уведомить меня своим писанием о состоянии своего дражайшего здоровья и о счастливом прибытии своем к Ревелю, что дажь Боже. Засим здравие вашей милости предав в Сохранение Боже, остаюсь жена твоя Екатерина. Из Сантпетербурга мая 23 1714 г.

P.S. Вчерашнего дня я была в Питер Гофе, где обедали со мной 4 кавалера, которые по 29 лет… И для того вашей милости объявляю, чтоб вы не изволили приревновать…»

«Посылаю к вашей милости полпива и свеже-просоленных огурцов: дай Боже вам оное употреблять во здравие…

P.S. Против 27 числа сего месяца довольно слышно здесь было пушечной стрельбы. А где оная была, у вас или где инде, о том мы не известны; прошу с сим посланным куриером Кишкиным уведомить нас о сем, чтоб мы без сомнения были» (30 июля 1714 года).

После победы над шведским флотом она писала Петру: «Я сердечно желаю счастливого вашего прибытия сюда. Но ведаю, что ваша милость дело свое на жену променять не изволите…

P.S. Прошу должный мой поклон передать и поздравить от меня нынешнюю викторию Господина Князь-Баса, тако ж извольте у него спросить ныне найденыши, кака он пожалует, детьми или пасынками? Тако ж прошу вас, батюшка мой, ежели не надеетесь вскоре к нам быть, извольте писать почаще мне, что мне в немалое порадение будет» (1716 год).

«Огород наш раскинулся изрядно и лучше прошлогоднего, дорога, что от палат, кленом и дубом едва не вся закрылась и, когда не выйду, часто сожалею, друг мой сердешненький, что не вместе с вами гуляю…»

О детях она пишет мало, только о сыне: «…Оный дорогой наш Шышечка часто своего дрожайшего папа упоминает и, при помощи Божьей… непрестанно веселится муштрованием солдат и пушечной стрельбой» (1717 год).

Спокойно-объективные воспоминания о Екатерине — редкость. В их числе записки голландца Номена из Заандама о приезде Петра Первого в Голландию. Это было второе посещение императором столь любимой им страны; на этот раз он совершил поездку в сопровождении жены.

Екатерина была любимой женой, хозяйкой, матерью и уже пять лет — императрицей. Она пошучивала над боярами, а те терпели. Приказывала знатным дамам, а те подчинялись. Распекала офицеров, а те молчали. Русские послы охотно выполняли ее поручения и просьбы. Никто не смел прекословить. Вначале рабство людских душ ее удивляло. Ей казалось, что там, дома, в Мариенбурге, жили другие люди — достойные, уверенные, независимые. Но потом она вспоминала, что и они низко кланялись знатным особам, наезжавшим на праздники, терпели наглость шведов, пренебрежение иноземных солдат; стычки бывали только среди равных — ремесленников, пахарей, рыбаков… Над всеми властвовало тщеславие, жажда почестей, богатства — для себя, а не ради великих целей, что брезжили Петру в мечтах.

Первые годы она млела, говоря с царем, вслушиваясь, вживаясь в его надежды и мечты. Перед ней он ничего не таил из того огненного, чем полнилась его кипящая нетерпеливая душа. И когда Петр рассказывал ей, какой Парадиз построит на берегах Балтики, какие будут у него дворцы, улицы, каналы, — гордость затопляла ее сердце, счастлива была она, что необходима такому исполину. Ее восхищало, что император не жалел ни сил, ни здоровья, иной раз он казался ей равным Богу…

Ее осторожные реплики не злили, не раздражали, не возмущали Петра. Он ощущал ее любовь, восхищение, преклонение. Она умела растворяться в его мечтах, а случалось, давала ему полезные советы. Екатерина просила, чтобы прошпекты были просторными, как поля, а парки казались вольными лесами и чтобы дома были в два-три этажа, как в ее Мариенбурге, разноцветные, с красными черепичными крышами, похожими на шапочки гномов…

Иногда Петр думал, что его счастье с этой женщиной должно соответствовать пережитым прежде несчастьям. Ибо только она сумела внести в его жизнь покой и нежность, каких он был лишен с детства. Ему начинало казаться, что комната светлеет, когда входит его жена; ее веселость радовала, умиляла…

Современники совершенно по-разному описывали внешность первой российской императрицы.

В 1715 году один дипломат писал: «В настоящую минуту она имеет приятную полноту; цвет лица ее весьма бел с примесью природного, несколько яркого румянца, глаза у нее черные, маленькие, волосы такого же цвета длинные и густые, шея и руки красивы, выражение лица кроткое и весьма приятное».

В 1717 году прусский барон Пельниц отметил, что «царица была в цвете лет и ничто в ней не указывало, что она могла быть когда-нибудь красива. Она была высока ростом и полна, очень смугла и казалась бы еще смуглее, если бы слой румян и белил не скрадывал несколько смуглый цвет ее лица. В ее манерах не было ничего неприятного, и даже можно было бы назвать их хорошими, если принять во внимание происхождение этой государыни. Можно сказать, что если эта государыня не обладала прелестью своего пола, то обладала его кротостью…»

Через год владетельная маркграфиня Барейтская, которая принимала Петра I и его жену, описывала Екатерину иначе: «Царица была невысокого роста, плотная, смуглая, не отличалась ни красотой, ни грацией… По странному наряду ее можно было бы принять за немецкую актрису. Ее платье, очевидно, куплено на рынке, оно старомодное и все покрыто серебром и грязью. Весь перед ее платья был убран драгоценными камнями. Они составляли странный рисунок: это был двуглавый орел, все перья которого были зашиты самыми мелкими алмазами в оправе. Вдоль отворотов ее платья была нашита дюжина орденов и столько же образков святых и мощей, так что, когда она шла, можно было бы подумать, что идет навьюченный мул».

Известно, что Екатерина красила свои льняные волосы в черный цвет. По моде или желанию Петра? Кто знает, но очевидно, что она никак не могла быть смугла! Скорее всего, лицо ее потемнело от загара, ведь она часто сопровождала царя в походах верхом и ничем не прикрывала лицо. Подчеркивая в мемуарах ее смуглость, оба автора словно намекали на ее простое происхождение, на то, что она вознеслась на престол не по праву рождения, а по воле случая.

Что касается противоречий при описании ее роста, то в письмах современников можно найти сведения о росте барона и маркграфини. Оказалось, что барон был небольшим, суетливым и юрким, а знатная дама — высокой, костлявой и гренадерски широкой в плечах.

Что касается полноты Екатерины в те годы, то это не согласовывается с ее многоверстными поездками верхом и ее пристрастием к бурным быстрым танцам. Вряд ли грузная и неуклюжая женщина могла бы годами выдерживать такой образ жизни…

Наконец, невозможно представить, что императрица в Европе появилась в «немодном» платье. Известно, как она интересовалась через послов всеми новинками в туалетах, что давала на сей счет поручения самому императору. Скорее всего, по воле Петра она сочинила особый костюм, в котором богатство империи своеобразно сочеталось с национальной символикой. Однако никаких образков и мощей, нашитых на платье, она не могла носить, так как это не свойственно православной религии. Видимо, речь шла об орденах Андрея Первозванного и Святой Екатерины и о миниатюре с портретом императора, с которой Екатерина не расставалась с 1711 года. Других орденов быть не могло, так как в эти годы они еще не существовали в России.

Трудно поверить и в слова маркграфини Барейтской о «грязном» платье императрицы — чистоплотность, аккуратность Екатерине были свойственны по воспитанию, рождению, национальности и не раз отмечались современниками.

Скорее всего, высокородных мемуаристов раздражали непринужденность и естественность Екатерины. В моде был «пасторальный» стиль, который утвердился при дворе Короля-Солнце Людовика XIV: манерность, гривуазность, цинизм и наивность. Но Петр не очень-то любил пасторали, и Екатерина подлаживалась под его вкус. Она умела актерствовать по всем правилам и в этом отношении не уступала своей тезке Екатерине II, которую современники считали одной из самых изощренных актрис XVIII века. Возможно, мемуары тех, кто отмечал «кротость», «простоту», «застенчивость» Екатерины I, лишь констатировали, что маска, которую она носила сознательно перед чужими, не стыдясь своего прошлого и не скрывая его, была для нее самой удачной…

Интересно, что историки также описывали внешность императрицы по-разному, в зависимости от своих симпатий и от тех портретов, которые видели или избирали для подтверждения концепции.

Пыляев отмечал: «Приятные черты лица ее представляли что-то особенное: они были неуловимы для кисти художника и с нее нельзя было снять хорошего портрета. Она была прекрасная наездница и хорошая танцорка. Характер — смесь женственности и мужской отваги».

Семевский был снисходительнее: «Она не красавица, вздернут нос, горящие глаза, бархатные алые губы, круглый подбородок — столько страсти в роскошном бюсте, столько изящества…»

Зато Валишевский упивается своим пренебрежением к ней: «Очень полное лицо, круглое и вульгарное, некрасиво вздернутый нос, глаза навыкате, полная шея, общий вид служанки из гостиницы… Эта неуклюжая женщина мало соблазнительной наружности по силе и выносливости своего темперамента почти не уступала самому Петру, а в нравственном отношении была гораздо уравновешеннее его…»

Кому же верить сегодня? О каких периодах в жизни этой много испытавшей женщины идет речь? О молодости или о зрелых годах, когда бесконечные беременности не могли не сказаться на ее внешности и здоровье? К тому же мастерство художников, рисовавших ее, было весьма разного уровня; часто представить ее реальную внешность довольно сложно.

Но зато в оценке ее характера все современники (и, следом за ними, историки) удивительно единодушны.

Вильбуа писал: «Она проявила способность понимать его замыслы. Именно тогда, слушая рассуждения царя и его министров, она вошла в курс различных интересов виднейших семей России, а также соседних монархов. Так она познакомилась с главными принципами государства и правительства, которые в дальнейшем так хорошо осуществила на практике».

Бассевич, первый министр герцога Голштинского, отмечал в своих «Записках»: «Царь не мог надивиться ее способности и умению превращаться в императрицу, не забывая, что она не родилась ею… Он любил видеть ее всюду. Не было военного смотра, спуска корабля, церемонии или праздника, при котором она не являлась».

Бассевич подчеркивал, что многие ее обвиняли в гибели царевича Алексея, так как она хотела видеть на троне собственного сына, однако императрица была против казни и умоляла мужа постричь Алексея в монахи, чтобы не было пятна на ее детях. Она верила в неотвратимость возмездия за злодеяния.

В своих «Записках» Бассевич неоднократно повторяет, что «Екатерина была второй страстью государя, а первой было государство, и она благоразумно уступала место тому, что предшествовало ей».

Иной акцент придавал ее поведению Соловьев: «У нее хватало ума держать себя на известной высоте, обнаруживая внимание и сочувствие к происходившему возле нее движению… Но вьющееся растение достигало высоты благодаря тому великану лесов, возле которого обвивалось… Катерина сохранила привычку… пробираться между отношениями людей, но у нее не было ни должного внимания к делам, ни способности почина и направления».

Костомаров подчеркивал, что первая российская императрица «умела» похвалить царя «за Полтавскую викторию, поговорить о его корабликах», а Семевский добавлял, что она как никто способна была развлечь императора и «утешить его красивым иноземным нарядом, немецкой и голландской речью, находчивостью, отчаянной неутомимостью в танцах».

Арсеньев, тщательно исследовавший недолгий период царствования Екатерины I, был убежден, что «она устремила все свои старания, чтобы изучить совершенно характер, наклонности и страсть государя, и успела в том с редкой сметливостью, угадывала его желания и с любовью исполняла также прихоти его. Своей кротостью смиряла она строптивость, смирением и покорностью обезоруживала порывы гнева, искренним участием в его заботах облегчала царственные труды его, и своей ангельской добротой рассеивала скорбь и страдания, нередко омрачавшие чело государя».

Наконец, Мордвинов, автор книги об известных русских женщинах, добавлял, что «с Екатериной в семейный быт царя явилось веселье. Она умела перед мужем являть горе его горю, радость к его радости и вообще интерес к его нуждам и заботам. Она была исполнительницей его желаний, угодницей его страстей и привычек».

Последние годы ее внезапно, точно ознобом, охватывал страх. С такой силой, что кожа покрывалась мурашками, а сердце колотилось, будто она убегала от лиходеев. Страх накатывал без при-чипы, и в ясный день, и тихой ночью. Катерина стала думать, что ей отпущен короткий воробьиный век. Она умела наблюдать и помнила, что на такие ужасы жаловались те, кто потом внезапно умирал, схватившись за сердце. Блюментросту она ничего не рассказывала, потому что не верила в его науку. Ни разу он не помог ей спасти умирающих детей. Да и Петруше она сама помогала больше, чем все доктора на свете.

Влияние ее на императора росло. Только ей удавалось либо останавливать, либо облегчать припадки, которые с каждым годом усиливались, учащались…

Его успокаивал один звук ее голоса. Он преображался, как только императрица входила в его покои, где он метался в подступающей тоске и отчаянии. В такие минуты его точно кто-то преследовал, мучил, ломал, лицо менялось ежесекундно, глаза молили о пощаде. И тут же в них вспыхивал бешеный гнев от беспомощности, стыда, униженности. Дыхание, неровное, короткое, все время менялось, оскаливались зубы — он пытался не сдаваться.

Жалость охватывала императрицу. Она подбегала к нему, ласково обнимала, прижималась мягкой пышной плотью. Ее объятия на секунду усмиряли дрожь этого огромного тела. Катерина шептала ему успокоительные слова, точно ребенку, которого что-то ушибло или обожгло. Она укладывала его голову себе на грудь, гладила мягкие, коротко остриженные волосы, тронутые сединой, проводила мягкими пальцами по вискам, чувствуя, как пульсирует, бьется жилка под ее руками. Потом касалась бровей, ресниц… И к Петру приходил сон, дыхание успокаивалось. В эти минуты она была счастлива, ибо чувствовала свою необходимость мужу, ощущала, что жизнь ее не бесполезна, что она дарит себя человеку, ни на кого не похожему и очень несчастному… Его беспомощность вызывала материнскую заботу, ласку, она точно растворялась в его страданиях.

Так она сидела часами, не шевелясь. Потом Петр просыпался спокойным, отдохнувшим, смешливым, с ясной головой…

Раньше, до Екатерины, в такие минуты о царе заботился Меншиков. Он старался сделать так, чтобы никто не видел припадка. Расстегивал ему одежду, следил, чтобы Петр себя не покалечил, чтобы дыхание было свободным… Это была помощь друга, брата, свидетеля. Но после припадков Петр не успокаивался еще несколько дней, чувствовал слабость, рассеянность, беспомощность. Его точно выбивали на полном скаку из седла… Катерина же возвращала здоровье и радость бытия…

Несколько раз в ее присутствии обрывал приступ Ягужинский. У него был свой метод: он смешил императора. Однажды подогнал к окну стадо быков с челобитной на рогах. Четвероногие жаловались, что конюхи воруют и они голодают. Другой раз Ягужинский посоветовал шуту Балакиреву втолкнуть в покои раздраженного Петра страхолюдную стряпуху и предложить царю: «Дам сто рублей, если приголубишь…»

Смех помогал, отвлекал, снимал нервозность, раздражительность императора. Но не всегда рядом бывал и Ягужинский…

Во время допроса 14 июля 1718 года арестованного за клевету голландского резидента в Петербурге де Бово ему был задан вопрос:

— На каком основании мог ты передавать, как будто ведутся переговоры о браке между царевной, дочерью Его величества и герцогом Голштинским, причем будто бы царица настаивала на этом браке перед царем, имея в виду приготовить себе убежище на случай необходимости, как о том выражено в письме.

Ответ был откровенен:

— Мне казалось правдоподобным, что Ее величество царица не будет противиться браку Ее высочества царевны Анны с герцогом Голштинским, и сознаюсь еще раз, имел слабость опасаться того случая, что царевичу Алексею удастся выполнить свои пагубные намерения или же, чего Боже сохрани, внезапно бы скончался Его величество император Петр.

Уже в 1718 году многим было ясно, как шатко положение императрицы, как сплоченно ведут себя ее враги. Неудивительно, что неглупая женщина стала обеспечивать себе будущую безопасность и финансовую независимость.

О том, что она приняла крупный подарок от родственников князя Гагарина, Петру стало известно во время суда над именитым взяточником. Императрица активно воздействовала на одного из судей — князя Волконского, чтобы тот замял дело. Петр приговорил неправедного судью к казни, заявив: «Если бы сразу сказал правду, я бы ее поучил, как муж, а тебя теперь повешу».

В мемуарах одного из дипломатов упоминается, что императрица стала откладывать капиталы за границей на чужое имя. В 1717 году французский резидент де Лави писал: «Его царское величество сам неожиданно арестовал в Амстердаме г. Соловьева и все его счетные книги и выслал его в Петербург под конвоем г. Нарышкина и 25 солдат прусской королевской гвардии; в упомянутых книгах оказалось пять миллионов, похищенных у царя три или четыре года назад, и около тридцати миллионов, которые под именем этого человека были положены некоторыми сановниками в Амстердамский банк…» Не было ли среди тех миллионов денег Екатерины?

Екатерина знала судьбу многих жен коронованных особ. Вокруг них всегда шевелился клубок завистниц, умевших обелить виновного и столкнуть с дороги неподкупного. Со смертью мужей они либо впадали в ничтожество, как Марфа, вдова царя Федора Романова, предшественника Петра на троне, либо теряли свободу, а иногда и жизнь. В монастыре находилась Евдокия, первая жена императора. Екатерина не думала о захвате власти, но вовсю старалась обезопасить свою жизнь. Кто вступит на трон в случае смерти Петра? Этот вопрос не мог не занимать ее ум.

Петр тяжело переживал смерть маленьких сыновей; он уже потерял надежду на появление нового здорового наследника. На дочерей император не надеялся. А во внуке он видел умерщвленного сына — не верил император в доброе семя Лопухиных.

Всю жизнь он старался постичь, приручить, привязать людей, но в душе презирал их, потому что даже самые близкие не ощущали того нетерпения, что пылало в его сердце смолоду. С годами все чаще император испытывал отвращение к недавним друзьям и сподвижникам, к их мелкому предательству, доносам друг на друга. Он оставался одиноким. Кровавые суды чернили его душу, изъедали язвами сомнений и неверия, страхом и отчаянием. Он шел по жизни все равнодушней, видя, как у самых близких высокие чувства сменяются ничтожными, низменными.

Никто никого не стыдился. Страшнее всего в своем высокомерии, жадности, бесстыдстве были безродные, им самим вознесенные на вершину славы и успеха. Развязывались скудоумные языки, обнажались нечистые помыслы, выплескивались обиды и тайные желания. Он не мешал своим верным питомцам ругаться в его присутствии, интриговать, кляузничать друг на друга…

Страна впадала в разруху, а он в апатию.

Польский посол Ле Форт писал 31 декабря 1723 года: «Характер его более и более меняется; постоянно задумчивый, даже меланхолический, очень мало занят чтением и совсем не бывает в Адмиралтействе. Он ищет уединения, так что остерегаются говорить с ним о делах. Только священник, его доктор и несколько шутов могут входить к нему. Замечают, что царь оказывает более привязанности к сыну царевича, чем прежде».

Странная нерешительность сковывала императора, ибо не мог он решить вопрос о престолонаследии. Самым законным претендентом был внук Петр, сын Алексея. Но император не мог заставить себя полюбить его. Ему было стыдно и больно в присутствии замиравшего при нем мальчика. Тоска и укор стискивали душу, и он отправлял внука с глаз особенно резко и грубо, ибо слышались ему невысказанные жалобы царевича, которого он своим повелением лишил отца…

Подрастали три дочери: Анна, Елизавета и Наталья. Но он знал их плохо, видел редко, хотя и требовал постоянных докладов об их обучении. Дочери были полезны для заключения династических браков с иноземными дворами, но не более того. Племянницы, дочери старшего брата Ивана, так и не ставшие достойными принцессами русского двора, тоже не годились для престола.

Зато рядом с ним в самые трудные минуты всегда оказывалась Катерина, друг и помощница, ничего не боявшаяся. Только она одна могла продолжить дело его жизни, повести корабль по начертанному им пути.

Она еще была молода, и Петр мрачнел, когда видел ее в зеркале рядом с собой. Он часто вспоминал судьбу царя Давида. Однажды, лежа высоко на подушке в опочивальне, Петр зажал ее пальцы своей ручищей и прочел наизусть тихим монотонным голосом:

— Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные годы, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться. И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина царя нашего молодую девицу, чтоб предстояла она царю, и ходила за ним, и лежала с ним, — и будет тепло господину нашему царю. И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели ее к царю. Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему: но царь не познал ее…

Екатерина обняла мужа, спрятала лицо на его груди…

Историки выдвинули немало версий. Не отказывались рассматривать любые сплетни и слухи, изучали протоколы врачей и мемуары. Обсуждалось при этом три вопроса.

Своей ли смертью умер император?

Могли ли спасти его врачи?

Кому была выгодна его смерть?

По одной версии, Петра отравили во имя английской политики, потому что он склонялся к союзу с Францией.

По другой — царя никто не травил, но императрица не дала вовремя сделать ему операцию…

Наконец, ряд историков считает, что Екатерина ускорила его смерть, что она плела заговор, желая захватить власть в стране.

28 января 1725 года Екатерину объявили императрицей.

Пока старая знать решала, кому быть на престоле, на площади перед дворцом выстроились два гвардейских полка. Под барабанный бой в Зимний дворец вошли их командиры — Меншиков и Бутурлин.

Репнин, президент военной коллегии, попробовал возмутиться, но Бутурлин заявил, что такова воля императрицы. Апраксин предложил принести присягу Екатерине. Последний ропот был подавлен Меншиковым, который ввел в зал вооруженных офицеров.

Екатерина I выступила с манифестом: «Я посвящу дни мои трудным заботам о государстве… Если великий князь Петр Алексеевич будет пользоваться моими советами, то, может быть, буду иметь в моем печальном вдовстве то утешение, что приготовлю вам императора, достойного по крови и имени того, которого вы только что лишились…»

31 января был издан манифест о присяге новой правительнице.

Ничто более не согревало, не веселило Екатерину. Только теперь она до конца осознала, что жизнь имела смысл, когда рядом был Петр. Лица старых придворных казались ей стертыми, плоскими, выгоревшими. Да и сама себе она казалось выцветшей, словно бумага, надолго оставленная на солнцепеке.

Просыпаясь, она видела плафон над головой с летящим Морфеем, окруженным детьми. Беззаботным, веселым, ярким. Она начинала неспешно перебирать прошлое: вот она, смешливая девица в доме пастора Глюка; вот Петруша, бьющийся в припадке; вот она стоит с мужем на балконе башни в Гданьске… Она оглядывала себя с омерзением, всматриваясь в свое отяжелевшее тело, ненавидя свои поседевшие волосы. Спящий рядом очередной фаворит казался статуей без имени. Она думала о своей настоящей жизни с тоской: она была одинока, совсем одинока…

Бесом обернулся названый брат Алексашка, верный друг, которому не сносить бы головы без ее заступничества перед Петром. Опутал улыбками да поклонами, императрицей сделал, но, как попробовала она править самолично, пригрозил цидулькой, бумажкой, что была для нее страшнее сабли острой.

Это было письмо от ее первого мужа, чье имя и лицо она давно уже позабыла, точно не с ним венчалась когда-то в крепости Мариенбурга, накануне штурма города. Дознался Меншиков, что муж ее жив и поныне, что она — двоемужница. Он выведал это давно, но хранил при себе, она была ему нужна как супруга грозного императора, чтобы править ее, а значит, и его именем.

От Екатерины скрывалось все, что делается в стране и столице, ей внушали, что без Меншикова она пропадет. Он боялся ее отпустить от себя даже на короткий срок. Смотрела ли она стрельбу из мушкетов гвардейских полков, присутствовала ли на богослужении в церкви Святой Троицы или находилась на придворном приеме в Тронном дворце — Меншиков всегда был рядом.

Петр мечтал когда-то, чтобы ценили и почитали его супругу, как могущественную правительницу, продолжательницу дел своего мужа. Он называл ее именем корабли и площади, а когда узнал, как любит жена цветные уральские каменья, то присвоил в 1723 году имя еще не коронованной императрицы новому городу, ставшему по воле его Екатеринбургом. Кончилось же все тем, что она оказалась жалкой игрушкой в руках всесильного светлейшего князя. Меншиков был всюду, тощий, нарядный и злой, неутомимый и самодовольный. На его хрящеватом носу виднелись белые полоски — следы гнева императора за гнилое сукно, которое светлейший поставлял для армии.

Он никого к ней не допускал, даже старинной подруге, Матрене Балк, позволил приблизиться лишь однажды. Екатерина с трудом узнала в сутулой, страдающей от кашля женщине сдобную генеральшу, выдумщицу и хохотушку, так любившую беседы о мужчинах, об острых стрелах Амура, которыми она пронзала их сердца…

Матрена как-то усохла, была жалко суетливой, все пыталась услужливо поцеловать ручку, и Екатерина поняла, что потеряла подругу навеки. Впрочем, потеряла не сейчас, а тогда, когда не смогла избавить брата Матрены, Монса, от казни, а ее саму от плетей. Когда не смогла уберечь Матрену от дополнительного унижения — после смерти брата той пришлось продавать его вещи, чтобы покрыть многочисленные долги.

Все чаще уходила Екатерина в забытье с помощью вина, хотя и пыталась себя сдерживать. Бывали дни, когда она не пила совсем; тогда вызывала к себе маленького Макарова, похожего на деревянного Щелкунчика, что подарили ей в Пруссии для колки орехов, и, лежа в постели под пышным балдахином, слушала его доклады о делах; при этом занавеси опускались, чтобы обер-секретарь Петра не заметил, как измято лицо беспомощной повелительницы, оказавшейся много бесправней, чем при жизни мужа.

Жизнь становилась все менее интересной для нее. Приближенные восхищались ее спокойствием на параде, когда таинственный, невесть откуда раздавшийся выстрел убил гарцевавшего рядом с императрицей офицера, а она при этом не шелохнулась. Но Екатерина знала, что в ней говорила не безрассудная храбрость, а безразличие ко всему, даже к смерти.

Лишь однажды она оживилась, когда ей доложили о приближении к столице неприятельской эскадры. Тайный Совет держался угрюмо, нерешительно, никто не хотел высказываться, и тогда она вскочила с трона и крикнула низким бархатным голосом, что сама возглавит флот, если они все трусят, но не даст уронить славу великого императора. На секунду в ней мелькнула надежда, что еще не все потеряно, что еще окажется она достойной мужа, сподобится истинно царских деяний…

Но увидела усмешки членов Тайного Совета и остыла, криво усмехнулась сама, чтобы не выглядеть смешной и жалкой в их глазах. Как можно воевать, когда на кораблях жалованье не плачено больше года, когда некому командовать матросами…

В 1727 году императрица приняла участие в водоосвящении. Ее карету сопровождали кавалергарды. Командовал ими Ягужинский. «Шли до самой ердани, где оный корпус впервые вывез того корпуса штандарт…» — позже писал в своих «Записках» В.А.Нащокин.

Екатерина смотрела на лед цвета стали, на перламутровое небо и думала, что видит все это в последний раз. Она чувствовала, что смерть подошла совсем близко; у нее не было ни сил, ни желания убегать от нее… И думала, что, когда умрет, будет смута в государстве, и ее правление покажется раем.

Это и в самом деле был ее последний выход. Вскоре начали опухать ноги, она вовсе перестала ходить, но и лежать тоже не могла — стоило лечь, как сразу переставало хватать воздуха; потому спала полусидя, как когда-то Петр…

Меншиков подкупил всех прислужников и держал ее в настоящем плену. Его желаниям никто не смел перечить. А главным желанием было выдать свою дочь Марию за великого князя Петра Алексеевича, наследника русской короны, и так возвести ее на престол, а самому сделаться государевым тестем.

На высоких подушках под нарядным шелковым балдахином умирала первая русская императрица. Ее седые, не крашенные во время болезни, густые волосы были распущены. И графу Сапеге казалось, что они шевелятся от ее лихорадочного дыхания, точно легкие птичьи перья. Лицо государыни словно усыхало от жара, странный свет озарял его изнутри.

Незадолго до смерти ей приснился сон, что она сидит за столом, окруженная придворными. Вдруг появляется тень Петра в одежде римлянина и манит, манит ее. Она уходит за ним, и он уносит ее на небо, за облака. И оттуда она видит внизу, на земле, своих детей, окруженных разными особами, знакомыми и чужими…

Она почти не разговаривала, задумчиво глядела на белый камин с плутоватыми амурами в углу опочивальни, на белую лепную гирлянду на стенах, на светильник, присланный к ее коронации из Сольвычегодска…

В опочивальне было тихо. Дворец замер. Екатерине казалось, что все ждут избавления от нее, никому уже не нужной…

Граф Сапега не отходил от нее, но она вовсе его не замечала. Звуки голосов ее раздражали, отвлекали от мыслей, от внутреннего покаяния перед миром, перед мужем, перед Господом… В иные моменты она металась на ложе, точно искала кого-то, водила рукой, сжимая и разжимая пальцы. Губы беззвучно шевелились, но слов разобрать было нельзя.

Когда ее душил кашель и она захлебывалась мокротой, граф Сапега легко поднимал ее, теперь легкое, как у ребенка, тело и держал на весу, чтобы она могла вдохнуть хотя бы глоток воздуха. Он спорил с врачами, доказывал, что натопленная опочивальня, пропитанная запахами тлеющей мяты и тмина, высасывает последние силы императрицы, и то и дело распахивал окна.