Это было, наверное, забавно — наблюдать со стороны за реакцией Барга, и Бершадов достаточно откровенно демонстрировал, что очень доволен зрелищем. От лица Игоря отхлынула кровь. Можно было подумать, что оно вдруг вот так сразу покрылось этим гримом — эмоций не осталось, была маска.

Руки Барга, уж какие-то слишком нежные и ухоженные как для его коренастой фигуры, вдруг затряслись, как в припадке падучей. И он срочно спрятал их за спину, чтобы скрыть это.

Если бы в комнате вдруг появился кто-то посторонний, он никогда бы в жизни не понял, почему обыкновенная баночка с белым содержимым может вызвать такой ужас у взрослого человека. Но Бершадов это знал, и Барг — знал… А потому в памяти Игоря, как и в памяти Бершадова, который значительно лучше умел скрывать свои эмоции, сразу выплыла отвратительная сцена, где не последнюю роль играла такая же баночка, о чем было достаточно неприятно вспоминать.

Бершадов первым пришел в себя и с презрительной ухмылкой поставил стеклянную баночку на стол.

— Слизняк! Возьми себя в руки, — хмыкнул он.

Зина Крестовская провела по волосам щеткой, повернула голову так, чтобы локоны освещал солнечный закатный свет, и старательно улыбнулась. Несмотря на то, что это было не очень естественно, получилось даже неплохо. С серыми мышиными космами было покончено. Теперь в светлых прядях пышных волос роскошно золотилось солнце, даже в самом конце дня.

Волосы были в порядке. Зина провела по губам яркой розовой помадой. Она тут же показалась ей пошлой. Зина поморщилась, но вытирать не стала. Пошлая? Ну и ладно! Крестовской было на это плевать. В этот день, вернее, вечер Зине хотелось быть легкомысленной, веселой, даже пошлой… Какой угодно — дурочкой, хохотушкой, кокеткой, но только не женщиной с пистолетом у пояса. Не сотрудницей НКВД.

В этот вечер у нее было свидание — впервые за столько месяцев. И она хотела насладиться этим сполна.

После завершения дела о Змее Сварога — Зина называла про себя это «Делом о змеях» — на нее просто обрушилась новая жизнь. И с такой силой, что у Крестовской просто перехватило дух. И на фоне всех этих событий Зина почти сумела пережить мучительный уход Виктора Барга. А ведь в самом начале, даже несмотря на дружеское участие Бершадова, она думала, что будет мучительно страдать по ночам.

Но новая жизнь была такой, что на страдания просто не оставалось времени. Да Зина и не хотела их.

Сразу после завершения «Дела о змеях» Крестовская стала уже официальным сотрудником НКВД. Бершадов вызвал ее в управление, где в отделе кадров она подписала все необходимые документы, потом получила новую форму. Синяя, с иголочки, она очень шла Зине. Но носить ее было почему-то стыдно. Крестовская испытывала какие-то странные чувства, глядя на нашивки формы. Они вызывали у нее несколько двойственные ощущения: с одной стороны, эта форма была ее гордостью, с другой — словно ее жгла. И Зина пока никак не могла решить, что пере- весит.

А потому, несмотря на то что в этой форме она выглядела настоящей красоткой, Крестовская решила надевать ее только по большим праздникам — когда будет официальная необходимость. К счастью, ходить на работу можно было и в гражданском, и для Зины это был очень большой плюс.

Ей выделили кабинет на самом последнем этаже управления. Это привело ее в полный восторг, несмотря на то что кабинетом это помещение сложно было назвать.

Маленькая, узкая клетушка, почти два на два, под самой крышей, с узеньким, словно выдавленным в потолке окном. В это окно, забранное густой решеткой, как и все окна в главном административном здании НКВД, был виден только крошечный кусочек неба и ничего больше. Даже деревьев не было видно — этаж ведь был самым высоким.

Воздуха и света окошко не давало никакого, поэтому в клетушке должен был все время гореть электрический свет. Но Зина и тому была рада. Смотреть на небо оказалось очень даже не скучно — небо постоянно было в движении, и оно все время менялось. А потому в эту клетушку заглядывала то ослепительно-ясная лазурь, то наползали свинцово-пасмурные облака…

Небо было свободой Зины. И, оторвавшись от работы, глядя на тучи — белые, пушистые или мрачные, серые, словно заполненные слезами, — она испытывала странную смесь спокойствия и умиротворения, особенно странную и необычную здесь, в этих стенах.

В самом же кабинете стоял большой, почти во всю стену, письменный стол, словно состоящий из двух частей — одна часть была отведена под письменные бумаги и папки с документами, другая — занята печатной машинкой. Напротив стола размещался шкаф для папок, тоже почти во всю стену. Две лампы — одна под потолком, другая — на письменном столе — довершали обстановку. Еще, конечно, два стула — один за столом, другой — напротив. Вот, собственно, и все.

Но этот кабинет, эта узкая клетушечка показалась Зине царскими палатами в самый первый момент, как только она сюда вошла. Ведь это был ЕЕ ЛИЧНЫЙ КАБИНЕТ! Для нее одной! Это словно придавало ей определенный статус. Словно все то, чем она занималась раньше по собственному почину, превратилось в настоящее серьезное дело. И Зина как будто выросла в своих собственных глазах.

Едва она вселилась в кабинет, как на нее буквально обрушились папки с делами — почти так же, как когда-то, когда она раньше в морге писала все официальные бумажки. Работа ее заключалась в следующем. Она внимательно просматривала дела, которые либо были закрыты, либо числились вечными «висяками», писала по каждому свои заключения и соображения и тщательно выбирала те дела, в которых было что-то мистическое, необъяснимое — например, как в деле с оборотнем лугару.

Этими делами она заполняла свой шкаф, создавая нечто вроде секретного архива. Остальные, неинтересные, как называла их про себя, Зина возвращала Бершадову.

Так же время от времени она делала вскрытия в морге — в основном по ночам, вдвоем с Кобылянским, с которым продолжала сохранять теплые, дружеские отношения. Реже присутствовала на допросах в кабинете Бершадова или других следователей. Иногда это были допросы с применением методов физического воздействия, пыток, проще говоря. После чего старательно приходила в себя. Присутствие на допросах зависело от заданий, которые ей давал Бершадов. Он был ее непосредственным начальником.

Несмотря на то что официально Крестовская числилась сотрудником медицинской службы, все в управлении знали, что она относится к секретному отделу Бершадова и непосредственно подчиняется только ему.

Для выполнения своей работы Зине пришлось научиться печатать на машинке. Она даже взяла несколько уроков у одной из штатных машинисток управления. Сначала было тяжело, даже болели пальцы. Но очень скоро Зина разобралась что к чему и стала стучать на машинке с приличной скоростью. Это очень помогало ей в работе, так как приходилось печатать очень много — начиная от протоколов вскрытия и медицинских документов с анализами, историями болезней и диагнозами, по которым она давала заключения, и заканчивая другими следственными бумагами, заключения по которым приходилось делать во многих делах.

В первую же неделю работы Зина перезнакомилась почти со всеми сотрудниками управления. Еженедельно по понедельникам в кабинете Бершадова — огромном, торжественном, просторном, с мебелью из красного дерева, с кожаными диванами и портретами вождей в золоченных рамах — Ленина, Сталина и, чуть ниже, Дзержинского — происходили совещания, на которых раздавались поручения и задания сотрудникам, обсуждались дела.

Помимо таких больших, официальных совещаний, были и малые, когда в кабинет вызывались несколько сотрудников. Это происходило почти ежедневно.

Допросы в парадном, начальственном, кабинете Бершадова не проводились. Допрашивали либо в кабинетах других следователей, с мебелью попроще, либо — если планировалось физическое воздействие — в подвалах, где были камеры и где содержались заключенные.

К счастью, в подвалы, в страшные подвалы НКВД, ужас которых Зина теперь смогла полностью оценить, ей пришлось спускаться всего дважды. И обязательным для нее стало вступление в партию — без этого в НКВД не работали. Ей пришлось изучить достаточно много материала по марксизму-ленинизму и даже сдавать экзамен, но для нее Бершадов устроил все по упрощенной и более быстрой процедуре. И очень скоро Крестовская получила новенький, хрустящий, пахнувший типографской краской билет члена партии большевиков.

Но самое настоящее знакомство со всеми сотрудниками произошло в столовой, где Зина ежедневно обедала. Там в обеденный перерыв собирались почти все.

К удивлению Крестовской, в управлении работало достаточно много женщин. Мужчины занимались в основном оперативно-следственной работой, а женщины — дознавательной и административной. Но, верная своим убеждениям никогда и нигде больше не заводить друзей, Зина ни с кем не сошлась близко. Единственный человек, с которым она общалась более-менее дружески, был Григорий Бершадов.

Они по-прежнему были на «ты», но Зина очень старалась не обращаться так к нему при остальных сотрудниках.

В секретном отделе Бершадова работали в основном мужчины. Женщин было очень мало, всего три, включая ее саму, и Зина лишний раз убедилась, что Бершадов не особенно доверяет женщинам. Встретили они ее очень настороженно.

Первой было лет пятьдесят, она казалась опытной, закаленной в боях, железобетонной большевичкой, почти всегда ходила в форме. Второй была изумительная красотка лет 25-ти — длинноногая блондинка с пышными формами и кукольным личиком, от которого не могли отвести глаз все мужчины. Когда Крестовская впервые ее увидела, то просто поразилась: что делает в НКВД такая красота? Ей бы пойти в артистки и сниматься в кино! Однако она предпочла такой суровый, жестокий мир мужчин.

Красотка-блондинка кокетничала со всеми в отделе и была заметно влюблена в Бершадова. Однако после тщательного изучения его реакции на девицу Зина пришла к выводу, что между ними ничего нет. Бершадов явно был не из тех, кого легко соблазнить пышными формами и смазливенькой мор- дочкой.

Крестовская часто вспоминала тот единственный момент откровенности Бершадова, когда он однажды рассказал ей, что был влюблен в женщину, на которой чуть не женился, а потом стал причиной ее смерти.

И Зина понимала, что та женщина наверняка была какой-то необыкновенной, если стала причиной серьезной сердечной раны для такого человека, как Бершадов.

Но несмотря на все эти перипетии, за которыми Крестовская весьма тщательно наблюдала, красотка отнеслась к ней более доброжелательно, чем железобетонная большевичка, и часто в столовой подсаживалась к Зине поболтать.

Но самые дружеские отношения, конечно, сложились у нее с Бершадовым. Очень часто в конце рабочего дня он заходил к ней в кабинет, и они разговаривали обо всем, как старые друзья. А еще изредка Бершадов на своей служебной машине подвозил Зину домой.

Он перестал относиться к ней с жестокостью и разговаривал без своего обычного ехидства. В первые дни это сильно ее настораживало, она постоянно ждала от него подвоха. Но потом постепенно привыкла и начала понимать, что понемногу, по крохам, сумела завоевать его доверие. И что это доверие очень важно не потерять.

Настоящим знакомством с сотрудниками стала встреча Нового, 1941 года, когда для управления было устроено пышное празднование.

Многие пришли с семьями. Был замечательный концерт. Зину даже уговорили поучаствовать в пирамиде — обязательном спортивном номере, который был на каждом концерте. И она получила просто невероятные впечатления!

В актовом зале были накрыты столики. Зина сидела вместе с Бершадовым и еще с несколькими сотрудниками. И с огромным удивлением увидела, что и Григорий умеет веселиться, пить шампанское и вести себя так же, как и все остальные люди! Более счастливого Нового года в жизни Крестовской еще не было!

Это был самый великолепный праздник за последние годы! Было весело, все пели, танцевали, улыбались друг другу. Шампанское лилось рекой. Зал был украшен разноцветными ватными шариками и ярким серпантином. Раскрасневшаяся от шампанского и от армянского коньяка, который, благодаря Бершадову, появился на их столике, Зина танцевала и пела вместе со всеми и никогда еще не чувствовала себя такой счастливой! Ощущение было просто восхитительно-пьянящим — словно у нее появилась семья.

За всю новогоднюю ночь Зина — о чудо! — ни разу не вспомнила о Викторе Барге, и даже мысленно не произнесла его имя. И это было замечательно!

Бершадов привез ее домой около пяти утра на своей служебной машине. И, распрощавшись у подъезда, тут же вручил ей большой бумажный пакет.

Дома она его раскрыла. На стол высыпались яркие большие ослепительно-оранжевые мандарины. Также в пакете оказались шоколадные конфеты, пачка ароматного бразильского кофе и палка копченой колбасы. Так Бершадов поздравлял ее с Новым годом. Зина даже прослезилась от радости.

А уже ложась спать, все время думала о том, что год, который начался таким чудесным, просто замечательным образом, будет для нее самым счастливым…

Преимущества работы в НКВД, официальной работы, когда соседи увидели ее в форме, Зина ощутила почти сразу.

Во-первых, ее стали бояться. Соседи, которые прежде хамили, лезли на рожон, теперь избегали ее десятой дорогой. Не важно, что оборотной стороной этой медали было то, что с ней перестали и разговаривать — Зина воспринимала это тоже как преимущество.

Во-вторых, был спецпаек. В конце каждой недели сотрудники НКВД получали паек, куда входили самые дефицитные, редкие продукты. Сгущенное молоко, вкуснейшая колбаса и настоящее сливочное масло дорогого стоили! Эти продукты ни за что нельзя было купить в советских магазинах. А когда в спецпайке появились шпроты, Зина просто не поверила своим глазам!

Третьим преимуществом стала сама работа. Зине на самом деле было ужасно интересно то, что она делала. Она буквально с головой погружалась в проходящие перед ней дела как в особую книгу жизни. Ее не смущала даже ужасающая жестокость, которой были наполнены все эти криминальные истории. И чем ужасней, загадочней и запутанней было дело, тем ей казалось оно интересней.

Работа увлекала ее, захватывала с головой, и это было самым ценным, что Крестовская приобрела в жизни. К тому же это отвлекало от всех дурных мыслей, хотя и не избавляло от них полностью.

Дурные мысли начинали лезть по ночам, и случалось это сразу после встречи Нового года. Буквально через две ночи после веселого и счастливого праздника Зине вдруг приснилось, что в постели она не одна. И тогда губами, руками, теплым телом, всем своим измученным сердцем она потянулась к этому фантому, который вдруг заполнил собой весь окружающий ее мир. Резко, сразу проснувшись от того, что рядом был только воздух, Крестовская даже заплакала от самого страшного в мире ощущения — ощущения невозможности счастливых моментов. О том, как могло бы быть и как не будет уже никогда…

Откровение о том, какую жестокую правду принес этот сон, обрушилось на нее со всей силой. И Зина плакала, кривя душой перед самою собой, обманывая себя так, как привыкла обманывать все эти месяцы.

Она лгала себе, что плачет от одиночества, от того, что у нее нет семьи и на всем белом свете нет ни одного близкого человека. Но это было неправдой: Зина плакала по Виктору Баргу. И только по нему одному.

Он пророс не только в ее душу, но и в тело, рос, существовал в движениях ее тела, в бесплодных и напрасных объятиях ее рук… Он был ее отравленным воздухом, который по ночам закрывал легкие плотной подушкой удушья. И он — она это понимала — был тем микроорганизмом, который будет существовать внутри ее тела всегда…

Проснувшись ранним утром, разбитая этим страшным сном, в который раз разбередившим всю ее душу, Зина принялась анализировать.

Какие эмоции испытываешь к человеку, которого никогда в жизни больше не встретишь? К человеку, который никогда больше не позвонит в твою дверь, не напишет тебе письмо, не окликнет по имени? К тому, чье имя ты больше не осмелишься произнести?

Думая о Викторе, Крестовская постоянно задавала себе этоти вопросы. Конечно, такие мысли приходили к ней и раньше, но она отбрасывала их из-за недостатка времени. И вот этот сон наконец-то заставил задуматься об этом всерьез.

Если бы ее спросили, любила ли она Виктора Барга, Зина с возмущением ответила бы: конечно нет! Думая о нем, она испытывала только злость и ненависть. Черная обида и возмущение душили ее. В душе она часто бросала ему оскорбительные, ранящие слова. Но… Почему она вообще думала о нем?

Пусть с ненавистью, возмущением, обидой, злобой… Думала… И этот сон показал, что эти мысли никуда не ушли. Всё получалось слишком печально. Необходимо было срочно отвлечься. Поэтому Зина пошла к Бершадову и сказала, что хочет научиться стрелять. И быстро.

Как сотруднику медицинской службы Крестовской не надо было сдавать нормативы по стрельбе. Но она уже пользовалась оружием. И даже стреляла в людей. И прекрасно понимала, исходя из прошлого, что, научившись, стрелять ей придется еще не один раз.

Бершадов отправил ее на подготовку по стрельбе. Инструктором был совсем молодой паренек. Он пренебрежительно посмотрел на Зину:

— Вам, конечно, еще не доводилось стрелять… Вот, посмотрите сначала…

— Стреляла… — перебила она его, сжимая в руке маленький пистолет вальтер, думая о том, что именно такое оружие выпросит у Бершадова. Пусть будет.

Когда Крестовская сняла пистолет с предохранителя, у паренька округлились глаза. А когда из пяти выстрелов она попала в центр мишени, почти в яблочко, три раза, то за спиной даже услышала аплодисменты…

Аплодировал сотрудник, которого Зина уже видела в общей столовой. Несколько раз в форме и однажды — в штатском. Высокий блондин с коренастой фигурой, какой-то простоватый на вид. Но Зина уже по опыту знала, что простоватых сотрудников НКВД не существует — это просто маскировка. А значит, под простой, располагающей к себе внешностью скрывается весьма опасный тип.

После занятий он подошел к ней:

— Разрешите представиться: Валентин Корниенко. Межведомственная охрана. Мы с вами уже виделись в столовой.

— Верно, — Зина, улыбнувшись, кивнула, — Зинаида Крестовская, 1-е управление НКВД.

— О, как все серьезно… Вижу, вам уже приходилось стрелять?

— Приходилось, — она убрала улыбку с лица.

— Я не буду вас спрашивать об этом, — мгновенно отреагировал ее новый знакомый, в котором Зина недаром сразу угадала проницательность. — Разрешите вас проводить?

Она разрешила. С тех пор они стали общаться. Несколько раз Валентин даже заходил к ней в кабинет. Ее новый знакомый был вдовцом — жена умерла от испанки с осложнениями. Ему было 42 года. Родом он был из Беляевки, но уже давно служил в Одессе.

И где-то через две недели он пригласил ее на самое настоящее свидание, и не просто так, а в Оперный театр!

Отказаться от такого приглашения было невозможно, даже несмотря на то что особого восторга от Валентина Зина не испытывала. Но… свидание! Впервые за все время!

Голубой шифон трепетал на ветру, и Зина с наслаждением ощущала, как легкая ткань обвевает ее ноги. Такое наслаждение — чувствовать себя женщиной, идти на свидание в красивом вечернем платье… Она ведь уже забыла, когда такие платья надевала…

Несмотря на теплую зиму, для легкого шифона все же было холодно, однако Зину это не останавливало. Прикрыв плечи шубкой, она буквально бежала по улицам к месту встречи.

Не само свидание приводило ее в восторг — Крестовская слишком мало знала своего кавалера, чтобы испытывать какой-то подъем чувств. Нет, ее радовали связанные с самим свиданием ожидания. Зина чувствовала себя счастливой, и ей хотелось наслаждаться этим ощущением легкости как можно дольше.

Если уж быть во всем честной перед собой, то этот Валентин Корниенко был довольно посредственным типом, да и внешне, откровенно говоря, не очень… Но для Зины это было не важно. Ей просто хотелось, чтобы кто-то пригласил ее на свидание, хотелось чувствовать себя живой. Она бы к кому угодно побежала на встречу в вечернем платье, хоть к дереву! Зина упивалась самими эмоциями, этими забытыми ощущениями, и хотела как можно дольше насладиться тем, что чувствует себя такой счастливой и свободной.

Платье, кстати, было совсем новым. Зине удалось сэкономить, и она заказала его у дорогой и модной портнихи как раз для встречи Нового года. Так как праздник прошел очень хорошо, Крестовская посчитала это платье счастливым. Как и большинство женщин, в отношении одежды Зина была суеверна — она знала, что есть счастливые вещи, и — стоит их надеть — повезет во всем, а есть вещи, которые приносят несчастье.

Новое вечернее платье стало счастливым. И теперь Зина надела его во второй раз.

Уже когда Крестовская подходила к месту встречи — а встретиться с Валентином она должна была на Дерибасовской, — ее посетила одна беглая, но довольно необычайная мысль: а почему Валентин пригласил ее в Оперный театр? Этот человек совсем не походил на светского театрала, его сложно было даже принять за культурного человека. И вдруг — театр. Это казалось Зине странным. Но, подбегая к месту свидания, она выбросила все дурные мысли из головы и уже издали увидела его коренастую фигуру. И… не поверила своим глазам! Он был в форме! В синей форме офицера НКВД!

Крестовская замедлила шаг, испытывая нечто вроде раздражения. Нельзя сказать, что она совсем уж не любила эту форму, которую теперь вынуждена была носить хоть изредка. Но все-таки подобная столь сомнительная форма, от которой шарахались кучи людей, совсем не вязалась с Оперным театром. Было ясно, что ее кавалер ничего не смыслил в том, как одеться в театр, ну потому и предпочел явиться в том, в чем ходил на службу. Зина остановилась.

В сознании ее тут же промелькнула черная нота ностальгии, словно длинная траурная лента — о том, каким красивым и элегантным был Виктор Барг на их свидании в Оперном театре. Но она тут же отбросила это воспоминание. Не хватало еще испортить себе настроение!

— Добрый вечер! Ух ты какая… — добродушно хохотнул Валентин. — Прямо как настоящая барынька. Никогда бы не подумал, что ты умеешь носить такое…

— Такое? — Настроение Зины стало стремительно портиться, и она уже не пыталась этому сопротивляться. — Какое?

— Старорежимное! — выпалил Корниенко, и Зина просто не нашлась, что ответить, потому как просто растерялась — это он так о вечернем платье, сшитом портнихой, которая одевает жен и дочерей одесской партийной номенклатуры?!

Стараясь не зацикливаться на неприятном, Крестовская пошла по направлению к Оперному театру, пытаясь, сбиваясь, приноровиться к размашистому шагу ее спутника. Это было непросто, так как Зина была на каблуках, а спутник ее совершенно не обращал на это внимания. Зато болтал он без умолку:

— Эх, зря я это согласился! Вот махнуть бы на рыбалку, накопать червячков… — выпалил, когда они уже подходили ко входу. Со всех сторон к театру стекалась нарядная публика, которая, похоже, могла это услышать.

— На рыбалку?.. — машинально переспросила Крестовская, глядя с восторгом на роскошную архитектуру величественного театра. Похоже, он говорил на другом языке.

— Смотри, тут сплошные кривляки! — продолжал Валентин. — Во выделываются! Шо это на них? — хохотнул, когда они уже вошли внутрь, и Зина сдала в гардероб шубку.

— Вечерняя одежда, наверное, — вздохнула она.

— Я ж говорю: пустые кривляки. Развели контрреволюцию! Эх, сели бы сейчас с тобой у реки, выпили бы по сотке самогончика… Эх… — громко сокрушался кавалер. — Страсть как рыбалку люблю. Тут тебе ширь природы, а не такое…

— Я не пью самогон, — машинально отозвалась Зина.

— Как не пьешь? — удивился Валентин. — Ты шо, шутишь?

— Не шучу. Не пила самогон никогда в жизни и уже не собираюсь.

— А шо же ты пьешь?

— Коньяк. Но больше коньяка люблю шампанское, — усмехнулась Крестовская.

— Иди ты! Выходит, ты у нас из этих… Из тех, кого не всех в семнадцатом году постреляли! — хохотнул Валентин, подчеркивая, что это юмор.

Зина вздохнула: было понятно, что со свиданием покончено, и теперь просто надо отбыть отвратительную повинность — высидеть с этим в театре. Впрочем, когда они уже заняли свои места в партере, она все-таки не удержалась:

— А как же ты меня в Оперный театр пригласил, если рыбалку с самогоном любишь?

— Так это не я, — чистосердечно признался ее спутник, — это Бершадов.

— Кто? — Зина задохнулась от удивления. Этот ответ застал ее врасплох.

— Так Бершадов мне два билета в Оперный дал, и еще так, посмеиваясь, говорит: своди, мол, Крестовскую в театр. А то скучает у нас она. Я же знаю, шо вы шуры-муры на стрельбе разводите. А я шо… Я ж с удовольствием. Только вот не знал, какое оно все тут… Страшное…

У Зины просто не нашлось слов, и она, не сдержавшись, просто тихо выругалась сквозь зубы! Теперь все было понятно: свидание оказалось очередным издевательством Бершадова. Это он послал ей этого тупого солдафона… Рыбалка с самогоном!

Зина вцепилась в подлокотники бархатного кресла, чувствуя непреодолимое желание так же вцепиться в рожу Бершадова.

В антракте ее спутник с заметным облегчением вскочил:

— Ну шо, пойдем в буфет? Может, там есть чего приличного выпить!

Не в силах сопротивляться, Зина пошла следом за ним. Выпить ей было просто необходимо — весь первый акт она просидела как на иголках.

В буфете уже была толпа. Ее спутник встал в очередь, а Зина заняла место за столиком на длинной ножке, нервно теребя сумочку. В этот вечер в театре было много иностранцев, и Крестовская уныло рассматривала наряды заграничных женщин, сравнивая их со своим.

Постепенно в буфете становилось тесно. Очередь двигалась медленно. Зина все вертелась и глядела по сторонам.

Дальше все произошло так быстро и неожиданно, что в первые минуты она просто ничего не поняла. Легкая рука скользнула по ее плечу. С удивлением обернувшись, Крестовская увидела пожилую даму в белых кружевах.

— Добрый вечер, моя дорогая! — Дама улыбалась, жемчужное ожерелье на ее шее отражало свет электрических ламп. — Как я рада вас видеть!

Это была Жаннет Барг, французская бабушка Виктора. Спустя мгновение Зина ее узнала. Но не это было самым страшным. Не от вида Жаннет Зина замерла, словно ее подстрелили. Под руку с бабушкой стоял… Виктор.

Он не спускал с нее глаз, лицо его было бледным, словно кусок первосортного сахара. Белоснежным… Как никогда…

Краем сознания, которое все-таки присутствовало в этой страшной сцене, Зина отмечала приземленные житейские мелочи: Виктор похудел и сильно постарел. В длинных волосах проявилась отчетливая седина, а морщины на лице стали более заметными. Кожа обтягивала его скулы, придавая лицу какое-то хищное выражение, и оно выглядело еще более страдальческим. Такое же страдальческое выражение застыло и в глубине бездонных глаз.

Он был элегантен и красив, как всегда, — в дорогом вечернем костюме с бабочкой. Что же касается Жаннет, то на нее оглядывались абсолютно все. Ничего не могло сравниться с ее нарядом из белых кружев и с ее элегантной шляпкой. Роскошь ее удивительного для советской страны нарядп подчеркивали изящная белая сумочка, вышитая бисером, и нитяные перчатки.

— Добрый вечер! — растерянно отозвалась Зина.

— Как я рада вас видеть! Я часто спрашивала Виктора: отчего вы больше к нам не заходите? — восторженно улыбалась Жаннет. Крестовскую покоробило это лицемерие — разумеется, мадам Барг не забыла, как Зина в пьяном виде била им стекла. Но ради внука она старалась изо всех сил.

— Я… была занята. Перешла на новую работу, — пробормотала Зина. — Я тоже рада вас видеть.

— Ах, какая прекрасная опера! Я так благодарна Виктору, что он вывел меня в свет! — Жаннет закатила глаза. — Это для меня такой восторг!

— Мне тоже нравится спектакль, — коротко сказала Крестовская. — А как ваш супруг?

— Благодарю. Несмотря на годы, все так же деятелен и занят делами, — мадам Барг покосилась на Виктора. — Дорогая, позвольте вас пригласить на чашечку чая к нам на Ришельевскую! В любой день, когда сочтете удобным. Я почти всегда дома. Это такое удовольствие — поговорить с образованным, культурным человеком! Буду очень рада вас видеть!

— Благодарю, — отозвалась Зина, не желая уступать мадам Барг по части хороших манер.

За все время этого странного диалога Виктор не проронил ни единого слова.

В этот момент появился спутник Зины, Валентин, чем буквально ее спас. Он нес поднос, на котором были два бокала с коньяком, бутылка сельтерской и тарелочка с двумя пирожными.

При виде офицера НКВД лица Жаннет и Виктора заметно вытянулись. Зина усмехнулась про себя.

— Что ж, не смеем вас больше задерживать, — пробормотала Жаннет, — и помните про мое приглашение! — буквально выдавила она из себя.

— Обязательно! — Крестовская чуть склонила голову, и Жаннет с силой утащила за собой Виктора Барга в толпу. При этом он не сводил глаз с Зины и несколько раз обернулся.

— Кто это такие? — жуя, спросил Валентин.

— Знакомые, — ответила Зина.

— Никогда не видел таких старушенций! Это что-то! — Было видно, что ее спутник действительно удивился.

— Она француженка. Почти… — бросила Крестовская, непонятно зачем, напрочь уже забыв и про Жаннет, и про спектакль, и про Валентина. Перед ней было только лицо Виктора — единственное, что до конца вечера Зина видела перед собой.

Вечер был безнадежно испорчен, и на обратном пути из Оперного театра Крестовская почти не разговаривала со своим кавалером, который, она в точности знала это, теперь навсегда остался в прошлом…

Когда раздался звонок в дверь, Зина поморщилась. Все это время она пролежала в полной фрустрации, почти не вставая с постели. Ничего не ела, только пила коньяк, запивая его ледяной водой. Не включала свет. Не задергивала шторы. Не застилала постели. Ей было так спокойно и хорошо. Выползать наружу было страшно.

Завернувшись с головой в одеяло, Зина представляла, что она спрятана в каком-то коконе, где ее не достанет зло и подлость людей.

А еще она курила, не открывая окна. Все внутри комнаты пропиталось дымом. Он плавал под потолком, закрутившись в фантастические кольца. И казалось, вся комната заполнена сизым туманом, сквозь который ничего нельзя разглядеть.

Звонок был полной неожиданностью. Сначала Зина хотела не открывать, но потом передумала. Это мог быть кто угодно. Это мог быть… Виктор. Она сползла с постели и, накинув халат, кое-как поплелась к двери.

На пороге стоял Бершадов. В руках у него был большой бумажный пакет. Увидев Крестовскую, Бершадов поморщился, вздохнул, покачал головой:

— Так я и думал.

Затем он решительно прошел в комнату. Положил пакет на стол. Включил люстру. Распахнул настежь окно. В комнату сразу ворвался холодный воздух. Зина поморщилась.

— Ты сегодня ела что-нибудь, ну, кроме коньяка? — кивнул он на стол.

— Не помню, — Зина отвела глаза в сторону.

— Значит, так, — Григорий резко повернулся к ней. — Взяла полотенце и быстро пошла в ванную. Пора привести себя в человеческий облик. На тебя страшно смотреть. Ты ведь женщина, в конце концов! Пока ты будешь в ванной, я накрою на стол. Еду я принес. Пить будешь только чай, поняла? Поговорим по-человечески. Не дело вот так себя убивать. И из-за кого?

— Ты знал, — вяло сказала Зина.

— Разумеется. Ты все правильно сделала. А теперь быстро пошла в ванную! Потом поговорим.

Возможно, Крестовская нуждалась в том, чтобы кто-то ее встряхнул, вот так покомандовал. Выйдя из ванной с мокрыми волосами, она почувствовала себя совсем другим человеком. Конечно, это было не уютное спокойствие, в которое она пряталась, а уже некое действие, но оно понравилось ей даже больше. Зине было почти хорошо.

В комнате уже был накрыт стол. Еда разложена по тарелкам, дымился чайник. Все так по-домашнему, уютно.

— Садись, — скомандовал Бершадов, — и ешь.

— Что это? — Крестовская с интересом пододвинула к себе тарелку.

— Тефтели в томате с пшеничной кашей. Между прочим, я сам готовил. Догадывался, в каком ты состоянии, поэтому еду с собой принес.

Из бумажного пакета выглядывала алюминиевая кастрюлька и миска. Зина через силу начала есть. Неожиданно все это оказалась невероятно вкусным, и Крестовская проглотила все с огромным аппетитом. Вкусная еда придала ей сил, даже ее настроение улучшилось. Глядя на нее, Бершадов улыбнулся:

— Ну наконец-то! Добро пожаловать домой.

— Куда? — не поняла она.

— В себя! И долго ты еще будешь убиваться из-за такой мрази, как этот Барг? Я ж тебя предупреждал!

— И долго ты еще будешь за мной следить? — в тон ему ответила Зина.

— Я не следил, — Бершадов стал серьезным, — я знал, что у него есть ребенок. И ждал, когда все это выплывет наружу.

— Откуда ты мог знать, что я с ним помирюсь? Мы расстались с ним еще весной прошлого года! — вскрикнула Зина.

— Это было несложно, — Григорий даже не улыбнулся. — Барг из тех людей, что все время пятятся. Он — ничтожество. Такие все время ползут назад. Пройдет время, и полезет к тебе снова. Это самое мерзкое, что только может быть в мужике. Наплевать в душу женщины, и лезть к ней снова.

— Нет, — Зина решительно мотнула головой, — больше этого не будет. Он никогда больше не появится в моей жизни. Если полезет еще раз, я его застрелю.

— Что? — рассмеялся Бершадов.

— Что слышал! — зло отрезала она. — Я застрелю его. Я ему так и сказала. Появится еще раз — буду стрелять.

— Если ты готова выстрелить в него, значит, ты до сих пор его любишь, — грустно, как-то по-человечески произнес Григорий.

— Ничего это не значит! Тоже мне специалист, — рассердилась Крестовская.

— Одного не могу понять, — Бершадов испытующе смотрел на нее. — Почему это тебя так задело? Ну ребенок и ребенок, тебе-то что? Он ведь не собирается жениться на его матери. Никогда не будет с ней жить. Он хотел жить с тобой. Почему это так задело тебя?

— Ты не понимаешь, — Зина снова почувствовала отчаяние, — это не мой ребенок! Не от меня! От меня он никогда не хотел детей! Размножился с какой-то тупой девкой! Наплодил генетический мусор! И полез ко мне?

— Ты тоже могла бы от него родить, если бы захотела, — пожал плечами Бершадов.

— Нет, — Крестовская отвела глаза в сторону, — я не могу иметь детей.

— Да ладно, — усмехнулся Бершадов, — я видел твою медицинскую карту. Точного заключения врачей нет.

— Ты… ты… — Зине захотелось его ударить.

— Ты сама себе вбила в голову трагедию, — резко произнес он, — но никакой трагедии не происходит. Если ты захочешь, то сможешь иметь детей. И разве ты, врач, сама никогда не думала об этом, о том, что точности в таком диагнозе никто не даст? Ну да, тебе же удобнее страдать и загонять себя в могилу! Хочется в могилу? Вперед!

Крестовская смотрела на него не отрывая глаз. Действительно, простая мысль о том, что состояние ее здоровья могло измениться и даже улучшиться, никогда не приходила ей в голову. А ведь как врач она прекрасно должна была знать о том, что стопроцентное бесплодие существует очень редко, и это не ее случай. Никто не ставил ей такого диагноза. Она сама себе его поставила. А все действительно могло измениться…

Эта простая мысль вдохнула в нее новую жизнь. На щеках Зины выступил румянец. И впервые за эти два дня, благодаря Бершадову, она вздохнула полной грудью.

— Но я не советовал бы тебе иметь детей от такого, как Барг, — хмыкнул Григорий. — Это ничтожество. И он никогда не изменится. Люди вообще не меняются. Но, кажется, я тебе говорил об этом не один раз.

— Ты мой единственный друг, — задумчиво сказала Зина, — оказалось, что это именно так. Как странно…

— Не надо меня идеализировать, — снова усмехнулся Бершадов.

— Я не знаю, с какой целью ты это делаешь, — покачала головой Крестовская, — может, у тебя есть какая-то своя, потаенная цель. Но ты действительно меня спас.

— Спасаться надо самостоятельно, — твердо сказал Григорий, — я лишь подтолкнул тебя в нужном направлении. Теперь остается делать выводы и идти вперед.

В этот вечер они засиделись допоздна. Когда Бершадов ушел, был уже час ночи. И Зина, когда легла спать, чувствовала себя совершенно другим человеком. Ей хотелось жить.

Но уже через месяц согласно заключенному 28 сентября 1939 года договору о дружбе и границе между СССР и Германией Литва была передана в сферу интересов СССР, а польские и украинские земли к западу от рек Западный Буг и к северу, примерно от линии Сокаль — Ярослав, — в сферу интересов Германии.

Реализуя эти договоренности с Германией, осенью 1939 — летом 1940 года СССР значительно расширил свою территорию на западе. Во второй половине сентября 1939 года СССР взял под свой контроль территории Западной Белоруссии с прилегавшим к ней этническим польским районом между Белостоком на востоке и Ломжей на западе. А также почти всю Западную Украину — за исключением Холмщины и части Подляшья на западном берегу Западного Буга и Лемковщины в Прикарпатье.

Проведя с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940-го войну с Финляндией — секретную, мало известную в народе «Зимнюю войну», СССР не смог присоединить к себе всю Финляндию. Также у СССР не получилось привести в Финляндии к власти коммунистическое правительство во главе с Отто Куусиненом, во всем лояльное к СССР.

Однако Советский Союз включил в свой состав стратегически важные территории — Карельский перешеек, а также часть Приладожской, Средней и Северной Карелии и еще цепочку островов в Финском заливе к западу от военно-морской базы Кронштадт. Исходя из государственных интересов СССР, был решен и прибалтийский вопрос.

В октябре 1939 года правительства Литвы, Латвии и Эстонии заключили с СССР договоры о взаимной помощи. По этим договорам на территории всех трех стран были введены крупные контингенты советских войск. А Литва получила еще и город Вильнюс, входивший в состав Польши.

Затем, в июне 1940 года, Советский Союз заставил все три страны сформировать новые правительства из просоветски настроенных деятелей. И допустить на свою территорию дополнительные силы Красной армии.

Сформированные по указке эмиссаров Сталина правительства организовали досрочные выборы в парламенты. Выборы, разумеется, были сфальсифицированы — тут уж вовсю постаралась советская разведка. А после этого избранные парламенты попросили принять их страны в состав СССР. Это и было сделано в начале августа 1940 года, когда были образованы Латвийская, Литовская и Эстонская ССР.

Таким образом, для Советского Союза реализация секретных протоколов позволяла оттянуть время до открытого, конфликтного столкновения с Германией и еще существенно улучшить стратегическое положение.

Западная граница СССР была отодвинута на 400 километров. Присоединение Прибалтики дало Советскому Союзу ряд новых военно-морских баз на побережье Балтики, в том числе и в незамерзающей части Балтийского моря. Это, а также присоединение Карельского перешейка, островов в Финском заливе и долгосрочная аренда у Финляндии военно-морской базы Ханко резко расширило операционную зону советского Балтийского флота, и в случае любой войны, особенно войны с Германией, облегчало воздействие на морские коммуникации, по которым Гитлер получал из Швеции остро необходимую Германии железную руду.

В государственных интересах СССР было также осуществленное в июне 1940 года возвращение аннексированной румынами в 1918 году Бессарабии и присоединение населенной украинцами Северной Буковины, в результате чего стратегически важная железная дорога Одесса — Львов стала проходить полностью по советской территории.

Советский Союз собирался и дальше укреплять свои позиции и расширять границы. Однако все планы смешала начавшаяся в Европе война.

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу. Поводом к войне послужила провокация с германской стороны, устроенная гитлеровскими спецслужбами — инсценировка нападения на немецкую радиостанцию в городе Глейвице. Переодетые в польскую форму эсэсовцы перестреляли весь немецкий персонал. Это стало причиной и поводом для открытия официальных военных действий со стороны нацистской Германии.

17 сентября 1939 года в соответствии с секретным протоколом к советско-германскому пакту о ненападении советские войска перешли польскую границу, в результате чего Западная Украина и Западная Белоруссия были присоединены к СССР.

Была установлена советско-германская граница, линия которой фиксировалась договором о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года. Таким образом, территория Польши была полностью поделена между Германией и СССР, между Гитлером и Сталиным.

Одновременно начался процесс подписания договора о взаимопомощи между СССР и прибалтийскими государствами, которые впоследствии вошли в состав СССР.

На первых порах Советский Союз придерживался политики невмешательства во внутренние дела прибалтийских государств, поскольку последние находились в дружественных отношениях с Францией и Великобританией.

Однако летом 1940 года ситуация изменилась. Германская армия с успехом продвигалась по Европе. Были оккупированы Дания, Норвегия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург. Необходимо было позаботиться об укреплении западных оборонительных рубежей. В понимании Сталина это означало присоединение новых территорий и размещение там значительного воинского контингента.

Как уже упоминалось, в результате в начале августа 1940 года Верховный Совет СССР оформил вхождение Латвии, Литвы и Эстонии в состав Советского Союза в качестве союзных республик, а после присоединения к СССР Бессарабии и Северной Буковины советская граница была отодвинута на 200 км к западу: от Днестра на Прут и Дунай.

Выступая на заседании Верховного Совета СССР в конце июля 1940 года, Молотов заявил, что в течение одного года население Советского Союза увеличилось на 23 миллиона человек. Это, однако, совсем не означало автоматического повышения уровня безопасности СССР.

Немаловажной была проблема урегулирования отношений с Японией, особенно после инцидентов 1938–1939 годов, когда произошло два приграничных конфликта — на озере Хасан и на реке Халхин-Гол. 6 августа 1938 года армия Японии вторглась на территорию Советского Союза в районе озера Хасан и захватила две сопки — Заозерную и Безымянную. Незадолго до этого было разгромлено представительство СССР в Токио.

С 6 по 9 августа между частями Красной армии и японцами проходил трехдневный бой, в результате которого две сопки были возвращены СССР, а японские войска были отброшены далеко за советские границы.

Япония испытывала СССР на прочность, и Советский Союз продемонстрировал готовность защитить себя.

В мае 1939 года Япония, ранее оккупировавшая Маньчжурию и Северный Китай, напала на Монгольскую Народную Республику. Поскольку СССР и Монголия были связаны договором о взаимной обороне, Красная армия вступила в бой на стороне монгольской армии. Бои советско-монгольских сил против японцев велись в районе реки Халхин-Гол. В результате четырехмесячной полномасштабной войны, которая велась на территории Монголии, советско-монгольские силы потеряли 18 тысяч убитыми и ранеными, японцы — около 50 тысяч.

17 сентября 1939 года, в день вступления Красной армии на территорию Польши, Япония прекратила боевые действия против советско-монгольской армии. Независимость Монголии была защищена. 25 апреля 1941 года в Москве между СССР и Японией был подписан пакт Молотова — Мацуоки о ненападении.

Этот пакт о нейтралитете с Японией был рассчитан сроком на 5 лет. Подписание этого документа, тем не менее, не делало восточные границы совершенно безопасными. В Маньчжурии находилась японская Квантунская армия, готовая в любой момент начать боевые действия.

В связи с включением значительной части Балканского полуострова в сферу влияния Германии — договоры с Румынией и Болгарией и присоединение этих стран к германо-итало-японскому военному союзу — на сближение с Москвой пошло правительство Югославии. Оно заявило о готовности принять на своей территории советские вооруженные силы. 6 апреля 1941 года в Москве был подписан советско-югославский договор о ненападении. Но в этот же день произошло нападение Германии, оккупировавшей не только Югославию, но и Грецию. Таким образом, на Балканах был создан плацдарм для нападения на СССР.

Настолько напряженная внешняя политика СССР была тяжелым бременем для советских спецслужб. С одной стороны, Сталин давно вынашивал планы о захвате новых территорий, мечтал максимально расширить границы Советского Союза, сделав СССР самой сильной и мощной страной в мире. С другой — прекрасно понимал, что рано или поздно Германия станет очень серьезным противником. И схватка с этим противником может оказаться смертельной.

Уже с 1936 года Советский Союз был буквально наводнен иностранными агентами, среди которых, конечно же, преобладали германские. СССР всегда страшно интересовал западные спецслужбы. И за каждым иностранцем, легально приезжавшим на работу в Советский Союз, всегда стояла разведка какой-то иностранной страны.

На территории СССР действовали диверсионно-разведывательные группы, которые занимались не только тем, что устраивали различные диверсии и провокации против советской власти, но и вербовками новых агентов, и это происходило довольно успешно.

Учитывая карательную деятельность НКВД и массовые репрессии, в СССР существовала довольно большая прослойка людей, которые так и не приняли советскую власть и относились к ней крайне отрицательно. Жесткие нравы и правила рабоче-крестьянского государства многим пришлись не по нраву.

И на фоне вечного страха, недовольства и даже паники пропагандистские речи иностранных агентов звучали более убедительно, чем лозунги партии большевиков. А потому не было никакого недостатка в желающих предложить свои услуги любому иностранному государству.

СССР всегда держало своих граждан за «железным занавесом». Информация поступала очень дозированно, и только та, которая была выгодна партийным органам власти. На этом фоне гитлеровская Германия еще не казалась таким страшным злом. И обиженные советской властью, те, кто не мог принять эти правила, становились агентами разведки почти вражеского государства.

В том, что Германия станет вражеским государством, многие не сомневались. Уж слишком противоположными были цели и методы.

К тому же Сталин почти постоянно получал донесения агентов о том, что Германия готовится к войне с Советским Союзом. Однако он оставлял эти донесения практически без внимания.

А вот поиск иностранных шпионов на родной, советской территории… Этому посвящалось много времени и на это тратились огромные силы.

Этим занималось как раз то ведомство, в котором работал Григорий Бершадов и где был создан его секретный отдел. Люди Бершадова работали, выбиваясь из сил.

В Европе бушевала самая настоящая война, но мало кто знал, что и внутри страны постоянно идет война — не менее кровавая, не менее страшная. Ведомство Бершадова постоянно воевало на этом невидимом фронте. И Зина Крестовская понимала, каково приходится Бершадову на этой войне, как он недосыпает ночами, падает с ног…

Она видела его утомленное лицо. Слышала разговоры коллег о том, что происходит на этом невидимом фронте. И по сравнению с этим ее переживания действительно можно было считать чем-то незначительным, капризом избалованной девчонки, которая от безделья впала в панику по причине, которой вообще не существует.

Обо всем этом думала Зина, глядя на утомленное лицо Бершадова…

Еще вчера днем в столовой во время обеда до нее донеслись какие-то обрывки разговора о страшной перестрелке в Приднестровье, в которую попали люди Бершадова. Один сотрудник НКВД был тяжело ранен и доставлен в больницу в Одессе. За его жизнь боролись врачи. А двое других были убиты.

Зина не знала подробностей, но догадывалась, что речь шла о какой-то сверхсекретной операции, которую люди Бершадова должны были проводить в Кишиневе. Однако до Кишинева вражеские агенты не доехали — они столкнулись с людьми Бершадова на границе, в Приднестровье. И произошел бой, в результате которого погибли люди. И Бершадов был там. Зина краем уха услышала, как об этом говорили его сотрудники. Он не спал как минимум двое суток, это можно было понять по его утомленному лицу. И вернувшись буквально из ада, час спустя он попросил Зину о помощи, передав ей дело, которое действительно было незначительным по сравнению с тем адом, в котором он пребывал каждый день. Бершадов просто не умел отступать, потому и не отступал.

Глядя на его измученное, утомленное, вытянувшееся лицо, на круги под глазами и запавшие щеки, Зина вдруг осознала всю степень собственного чудовищного эгоизма.

— О чем ты так задумалась? — устало улыбнулся он, взглянув на нее.

— Ты хоть эту ночь спал? — вдруг выпалила Зина, сама не понимая, как это у нее вырвалось.

— Нет, — лицо Бершадова стало серьезным. — И сегодня не буду. Ты, наверное, уже слышала о провале нашей группы в Приднестровье?

— Слышала, в столовой, — честно призналась Крестовская.

— Очень хорошо, — Бершадов удовлетворенно кивнул. — Мне и было нужно, чтобы расползлись такие слухи. На самом деле никакого провала не было. И, как ты понимаешь, быть не могло. Даже несмотря на то что погибли люди.

— Ну тогда хорошо, — Зина не спускала с него глаз.

— Есть агент, — продолжал Григорий. — Очень опасный, давно работающий на нашей территории. Подробности тебе знать ни к чему. Я следил за ним очень долго. Охотился, как сторожевая собака. И наконец выследил.

— Поздравляю, — произнесла Крестовская.

— Да, ты можешь меня поздравить, — без тени улыбки ответил Бершадов. — Несколько моих операций по его ликвидации провалились. Но я упорно шел к цели. И под шумок перестрелки в Приднестровье он был моими людьми ликвидирован.

— Как? — Зина затаила дыхание.

— Путем смертельной инъекции. Самоубийство, конечно, — пожал плечами Григорий, — самый эффективный и самый простой способ. Но шел я за ним очень давно. Охота за этим существом и привела меня в Овидиополь. В дом, где я обнаружил первую убитую девочку.

— Ты хочешь сказать, что к этому делу причастна иностранная разведка? — мгновенно насторожилась Крестовская.

— И об этом мне хотелось бы тоже узнать. Будет очень плохо, если твои слова верны, и это очередной иностранный след. Впрочем, как по мне, это самая обыкновенная уголовщина. Речь идет либо о маньяке — это похоже на серийные убийства, либо же о ритуальных убийствах. Если последнее — здесь возможен след иностранного агента. Но мне бы очень хотелось верить в то, что это не так.

— Понимаю, — буркнула Зина, старательно отводя глаза в сторону и зачем-то изучая пятно на ковре возле стола.

— Если вдруг окажется, что это след иностранной разведки, ты получишь более подробную информацию, — как-то устало произнес Бершадов. — Пока же это тебе ни к чему. Ну а теперь я хотел бы услышать твое слово. Окончательное, нормальное и без сопливой истерики.

— Я… — откашлялась Крестовская, — буду заниматься этим делом. — Она решительно подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Можешь на меня рассчитывать. Я буду вести расследование, хоть не совсем умею. И я постараюсь тебе помочь.

— Так я и думал, — кивнул Бершадов, и Зина не поверила своим глазам, когда увидела, что по лицу его расплылась тень облегчения.

— Но, если уж буду заниматься этим делом, я хочу узнать все подробности, — строго проговорила Крестовская. — Все, что ты сможешь рассказать.

— Разумеется, — кивнул Бершадов, — по-другому и быть не может. В процессе будешь учиться.

— Сколько жертв было? Давай начнем с этого, — Зина взяла блокнот, с которым всегда посещала совещания в кабинете Бершадова, раскрыла на чистой странице, приготовила ручку и неожиданно подумала, что для нее вот так же, как в блокноте, все начинается с чистого листа. Что будет написано на этом листке, пока неизвестно. Но как же интригует, как же затягивает и пленит его белая поверхность…

— Три, — Бершадов снова стал серьезным, с его лица исчезла даже тень улыбки, — три убийства. Первое — 26 февраля этого, 1941 года. Жертва была найдена в Овидиополе, это городок под Одессой.

— Я знаю, — кивнула Зина.

— Второе — девочка пропала 11 марта, и, наконец, третье исчезновение — 14 марта.

— Подожди, так исчезновения или убийства? — нахмурила брови Зина. — Можно подробней?

Бершадов достал из ящика стола красную канцелярскую папку и положил перед Крестовской.

— Здесь все подробности — протоколы осмотра места происшествия, допрос свидетелей, схемы расположения трупов, фотографии, протоколы вскрытия. Однако остается большая часть документов, с которыми тебе придется ознакомиться непосредственно у опера, ведущего оперативно-розыскную работу по этому делу. То, что я даю тебе по этому делу, изучишь, как только вернешься в свой кабинет. Пока я расскажу тебе все своими словами.

Он сделал паузу. Зина не торопила, открыла папку, стала смотреть документы. Ей по-прежнему до тошноты не нравилось это дело, она буквально возненавидела его заранее. Но — решение было принято, а Крестовская была не из тех, кто трусливо отступает назад.

— Итак, как я уже сказал, — продолжил Григорий, — первая жертва была найдена 26 февраля 1941 года на окраине Овидиополя, в частном доме, — говорил он четким, ровным голосом. — И обнаружил ее я. Адрес этого дома проходил как явочная квартира одного из иностранных резидентов. Разведка донесла, что вечером 26 февраля там должна была состояться встреча резидента с интересующим меня лицом, это подтвердили информаторы. Возле дома была расставлена засада. Организацией засады и расстановкой агентов занимался человек, который впоследствии оказался предателем. Поэтому информация о том, что мы появимся в доме, была передана интересующему меня лицу. Чтобы отвлечь мое внимание и задержать нас на дороге, резидент поджег конный завод.

— Как это? — не сдержавшись, ахнула Зина. — И лошади погибли?

— Все живы, — буркнул Бершадов, — не перебивай! Лошадей он выпустил, прежде чем поджечь. Не о том думаешь! Когда, потеряв драгоценное время в этой суматохе, мы все-таки прибыли к дому, то увидели, что засада перебита. А в доме горит яркий свет. Внутрь мы вошли втроем — я, предатель и Игорь Барг.

Бершадов снова замолчал, словно вспоминая детали, но Зина прекрасно понимала, что в его фотографической памяти все детали сохраняются с неизменной четкостью и ясностью. А значит, он думает о другом.

— Предателя я покарал, — Бершадов вернулся к рассказу. — Но до этого в сундуке мы нашли труп. Личность убитой девочки была установлена в течение часа. Ею оказалась местная жительница из неблагополучной многодетной семьи, Алевтина Редько. Труп был одет в белое, явно маленькое по размеру платье. На лицо было густо нанесено белое косметическое вещество. Вещей девочки поблизости обнаружено не было.

— Причина смерти? — снова не сдержалась Крестовская, взглянув на него и отставив документы.

— Яд, — коротко ответил Бершадов. — Судя по всему, ребенку дали конфету, начиненную ядом. Каким именно, расскажу тебе после того, как опишу все остальные случаи.

— На лице девочки я вижу раны, словно язвы, — присмотревшись к фотографии, сказала Зина, — белым веществом замазали раны?

— Совершенно верно. Его нанесли уже после смерти ребенка.

— Что это такое?

— Потом расскажу, как и про яд.

— Кем были ее родители? — снова нахмурилась Крестовская.

— Жуткая семья. Отец неизвестно кто. Вроде умер. Мать — алкоголичка и местная шлюха. Все дети были предоставлены сами себе, голодные, оборванные.

— Так на что они жили?

— Выращивали что-то на огороде. Плюс какие-то подачки от мамашиных любовников. Жили впроголодь. Я сразу распорядился, чтобы у нее отобрали детей и отправили их в детдом.

— Очень правильное решение, — соглашаясь, кивнула Зина, и Бершадов посмотрел на нее с интересом.

— Ты правда так думаешь? — усмехнулся он. — А Игорь Барг распустил сопли. А ты… Молодец! Люблю жестких людей.

— Насилие было над девочкой? — Зина поспешила перевести разговор на другую тему.

— Нет, никакого. Следов спермы тоже обнаружено не было.

— А одежда? Это платье было, да? Хоть какие-то следы нашли?

— Никаких. Подобные платья в детских магазинах не продаются. Уж слишком это платье… я бы сказал, странное. Явно было сшито на заказ. Но при этом не профессиональной портнихой. Я потом посмотрел — швы неровные, кривые, один рукав короче другого. Явно шил человек, который не умел этого делать.

— Но для чего-то он же это делал, — задумалась Зина, — для чего-то ее наряжал. Похоже на ритуал…

— Именно! — воскликнул Бершадов. — Ритуал! Тем более, что девочку переодели в белое платье после ее смерти.

— Как странно. Да, очень похоже на ритуальное убийство, — повторила Крестовская.

— Верно, — кивнул Бершадов, — видишь, ты уже мыслишь в правильном направлении. Итак, тут понятно. Перехожу ко второй жертве. Она пропала из детского дома 14 марта, а труп обнаружили только 17 марта, на морском берегу. Это цыганка Рада Ермак, — Бершадов кратко пересказал историю Рады.

— Женщина — это след! — Зина мгновенно отреагировала на его рассказ. — Если, конечно, ее забрала женщина. Девочка ведь могла и соврать. Дети часто врут. Эту женщину кто-то видел?

— Никто. Соврать могла, — кивнул Бершадов, соглашаясь. — Намеренно сочинить ложь, чтобы направить всех по ложному следу. Но ясно одно — эта Рада ушла с кем-то из детского дома.

— Снова неблагополучная семья, — заметила Крестовская, — и признаки те же самые?

— Абсолютно! Яд. Белое платье. И, несмотря на долгое присутствие тела в воде, твой друг Кобылянский обнаружил на лице следы белого вещества. Оно впиталось в складки кожи, намазано было густо.

— Так. А третья жертва? — Зина сделала кое-какие поместки в блокноте.

— Вот тут у нас самое интересное… полностью противоположный вариант. Очень богатая семья. Директор овощной базы. Человек, имеющий и деньги, и власть.

И Бершадов достаточно подробно рассказал о ссорах в семье Раевских и о том, как исчезла девочка.

— Снова женщина, — Зина мгновенно заметила эту деталь, — и еще мужчина. И район… Район, в котором жили Раевские. Подвал. Кто-то точно знал, что этот подвал всегда открыт… Когда нашли девочку?

— 16 марта, — сказал Бершадов, — и снова поблизости была квартира резидента, которая меня очень интересовала. И упустил его Игорь Барг.

— Как странно — снова Игорь Барг, — Зина бросила на него взгляд исподлобья, — исчезновение девочки в этом районе… Ты сам как думаешь, — это совпадение или нет? Может, твой шпион быть связан со смертями этих детей?

— Я не исключаю ни одной возможности, — пожал плечами Бершадов, — вот ты мне и расскажешь об этом.

— Если узнаю, — совсем расстроилась Крестовская. — Как я могу узнать, если ты ничего толком не говоришь?

— Понадобится — сама узнаешь, — усмехнулся Бершадов.

— Мне кажется, воспитательница врет, — задумалась Зина. — Она знала людей, которые пришли за девочкой. Ну не могла она отпустить ее просто так, с чужими! Она точно врет, но по какой-то причине не хочет говорить. Возможно, ее запугали. Это след.

— Снова мыслишь в верном направлении, — улыбнулся Григорий. — И ты еще спрашиваешь, почему я поручил тебе это дело!

— Этот третий случай очень сильно отличается от всех остальных, — продолжала, не слушая его, Зина, — как будто финальный третий аккорд. Богатая семья. Детский сад. Много людей могло видеть убийцу. Например, другие родители. И район… Ее убили практически там, где она жила.

— В Овидиополе это произошло тоже близко к дому, — напомнил Бершадов.

— Да. Но здесь семья другого плана. Оба любящих родителя. Как-то все это и похоже, и не похоже на два остальных случая. Мне кажется, именно с этого дела нужно начинать, — Зина говорила с уверенностью, которая вдруг появилась у нее так неожиданно, как появлялась всегда. Эта уверенность была чем-то сродни интуиции и редко ее обманывала.

— Вот и начинай. Тебе и карты в руки, — внимательно посмотрел на Зину Бершадов с таким выражением глаз, которое она очень бы затруднилась описать.

— Ну хорошо, а теперь расскажи про белое вещество, — напомнила.

— А что рассказывать? Это театральный грим, — вздохнул Бершадов. — Самый обыкновенный театральный грим! Вернее, основа, состоящая из белил и талька.

— Что? — удивилась Крестовская, ожидавшая чего угодно, но только не этого. — Театр тут с какого боку?

— У всех трех убитых девочек на лице было одинаковое по составу белое вещество. Театральный грим.

— Где они его взяли? В Овидиополе, у цыганки и, наконец, в семье Раевских, которые тоже, как я понимаю, не имели никакого отношения к театру? Что за головоломка? — Зина развела руками.

— Твоя головоломка, — Бершадов внимательно смотрел на нее.

— Театры проверили? Откуда пропал грим?

— Нет, театры тут ни при чем. Этот грим есть в свободной продаже, его может купить кто угодно. Есть магазин театрального реквизита, там продается все для сцены, в том числе и такой вот грим. Так что он есть в совершенно свободном доступе, — пояснил Бершадов, — и стоит он недорого, копейки. Любой желающий может купить. И продают его довольно много. Так что проверить покупателей нет никакой возможности.

— Да кто вообще его покупает? — не понимала Зина.

— Любой коллектив детской и взрослой самодеятельности, детские кружки, непрофессиональные актеры и просто модницы, желающие замазать дефекты кожи.

— Белым? — фыркнула Зина.

— Обычно он не наносится так густо. К нему добавляется пудра, и получается вполне красивый, светлый цвет. Ты ведь женщина, должна знать это.

— Я пудрой пользуюсь, — буркнула Зина, — а о таком слышу впервые в жизни. Мне это не интересно, вся эта женская ерунда.

— С чем я тебя и поздравляю, — усмехнулся Бершадов, и было непонятно, шутит он или говорит серьезно.

— Да уж, загадка на загадке, — вздохнула Крестовская. — Убили, чтобы напомнить о каком-то театральном обычае, ритуале? О театральных актерах? А платье что, карнавальный костюм?

— Все может быть, — Бершадов пожал плечами, затем, нагнувшись, порылся в ящике стола и положил перед Зиной стеклянную баночку. — Вот, пожалуйста. Нашли под матрасом в кровати Рады Ермак. Верхний слой явно использован.

— Отпечатки пальцев?

— Только убитой девочки и воспитательницы.

Зина отвинтила крышечку и размазала двумя пальцами немного содержимого. Вещество издавало сладковатый косметический запах и не очень хорошо впитывалось в кожу.

— Понимаю, при свете прожекторов лицо должно смотреться ярко, отчетливо, — задумчиво сказала Зина, — его должно быть видно даже из последнего ряда, и с галерки. Для театра я могу это понять. Но в обычной жизни?

— Это основа, — напомнил Бершадов, — белое вещество не наносится в чистом виде. К нему добавляются примеси разного цвета. Получаются интересные оттенки.

— Но на трупы это вещество нанесли в чистом виде, — тут же ответила Зина, — без всяких оттенков, и густо. Их намазали, как клоунов в цирке.

— Верно, — кивнул Бершадов. — Значит, в этом была какая-то своя цель.

— Это явно ритуал, — Зина больше не сомневалась, — ритуальные убийства. Но какой? И зачем? Что хотели получить?

— Вот это самый важный вопрос. Узнаешь это — узнаешь, кто убийца. Чтобы раскрыть убийство, нужно знать настоящую причину. А это часто бывает тяжелее всего. Истинная причина скрыта под многими слоями шелухи. Снимешь шелуху слой за слоем — узнаешь правду.

— Так, хорошо. А яд? Теперь осталось узнать, что за яд. Валерий определил?

— Абсолютно точно. Это иприт.

Иприт? Для Зины это тоже было полной неожиданностью. Такого она точно не ожидала.

Иприт, или, как еще его называли горчичный газ, относился к военным ядам, которые использовались для химических атак. Это было боевое отравляющее вещество кожно-нарывного действия. От воздействия иприта на коже появлялись язвы и раны — теперь для Зины вполне понятны были раны на лицах убитых девочек.

Впервые иприт был синтезирован Сезаром Депре в 1822 году, позже британским ученым Фредериком Гутри в 1860-м. Первоначально это вещество называлось Lost. Оно представляло из себя бесцветную жидкость с запахом чеснока или горчицы, легко растворялось в органических растворителях и животных жирах. А вот растворимость в воде составляла 0, 05 %.

В 1916 году в Германии началась промышленная выработка иприта в огромных масштабах для Германской имперской армии.

Первые газовые бомбы с ипритом взорвались на полях сражений Первой мировой войны. Газ оказался смертоносным, действовал быстро, а поражения от применения такого оружия оказывались катастрофическими.

Позже иприт применялся в итало-эфиопской войне 1935—36 годов.

Учитывая, что иприт — это жидкость, подмешать его в жирную конфету было довольно неплохим решением, несмотря на то что сильный запах чеснока все равно должен был остаться. Однако вкусные конфеты были редкостью. Поэтому дети могли съесть такую конфету достаточно быстро и не среагировать на острый запах, особенно если это был ребенок из нищей многодетной семьи или из детского дома. Наверняка конфеты они ели всего несколько раз в жизни, если вообще ели их.

А вот почему этот же номер прошел с девочкой из богатой семьи? Зина подумала, что тут может быть другая причина. Как вариант: девочка уже ела такие конфеты, знала, что это очень вкусно, поэтому и проглотила не глядя. К тому же, последняя жертва была младше остальных, ей исполнилось всего четыре года.

В человеческом организме этот яд действовал достаточно быстро. При поражении жидкокапельным ипритом возникали кожные проявления: язвы, нарывы, некрозы. Иприт вообще обладал сильным поражающим действием при любых путях проникновения в организм, общее отравление происходило быстро.

Самым интересным было то, что в момент контакта с ядом болевые эффекты у человека отсутствовали полностью. То есть смерть от иприта была щадящей и совсем не болезненной, а наступала она при дозе 0, 015 мг.

Иприт использовался в качестве военного яда и в Красной армии. Там он проходил под шифром «вещество № 6702».

Все это мгновенно промелькнуло в голове Крестовской, когда Бершадов лишь произнес название яда. Зина задумалась настолько сильно, что даже не заметила, как в их разговоре наступила довольно долгая пуза.

— Думаешь о том, кто мог достать военный яд? — улыбнулся Бершадов. — Не утруждай себя понапрасну. Как и с театральным гримом, это мог быть кто угодно.

— Ну уж нет, — Зина смело встретила его взгляд, — тут я не соглашусь. Вещество № 6702 знает только тот, кого интересуют военные секреты. И доступ к иприту скорей получит шпион, а не простой человек. Ну или кто связан с армией.

— Или имеет деньги, — продолжил Бершадов. — Купить ведь можно все, что угодно. Не забывай об этом.

Вернувшись к себе в кабинет, Зина отодвинула в сторону пишущую машинку и разложила на столе все бумаги из красной папки. Вечер прошел в изучении документов.

Вышла она с работы намного позже, чем обычно — около семи часов. Новое дело неожиданно увлекло Крестовскую, и она уже не думала о нем с таким отвращением и ненавистью. Здесь была настоящая пища для ума, и Зина даже чувствовала прилив сил.

Поэтому, выйдя из управления, она пошла не домой, а повернула в совершенно противоположную сторону. Ноги сами понесли ее к остановке автобуса.

Через полчаса Зина вышла в районе, где жила София Раевская с родителями. А еще минут через десять оказалась во дворе, в котором находился подвал, где нашли тело.

Крестовская решила кое-что проверить. Ее очень интересовало, какие еще подвалы открыты. Почему убийца бросил труп именно в этом подвале? А если он досконально знал о том, что подвал не закрывается, значит, интересовался информацией о том, где можно что-то спрятать. И тут уже могли возникнуть следы иностранного агента Бершадова, хоть Зина ничего и не знала о нем.

Двор представлял собой широкий прямоугольник с детскими качелями и скамейками внутри, на которых, судя по всему, собирались общительные жильцы. Но Зине повезло: когда она добралась до двора, начал накрапывать дождь, который разогнал со скамеек абсолютно всех, так что поиски можно было провести почти незаметно.

Рассудив, что подвал есть в каждом доме из этих четырех, Зина вошла в парадную первого дома.

Лестницу вниз она увидела сразу. Несколько ступенек — и перед Крестовской открылась металлическая дверь, на которой висел большой амбарный замок. Подвал был не просто заперт — почти запечатан.

Тогда она вошла во второй дом. Там дверь в подвал была деревянной, но и она оказалась запертой. Да так надежно, что не открыть.

Третий дом — повторилась та же история: на деревянной двери висел мощный амбарный замок.

Четвертый — и Зина наконец сразу поняла, что попала в нужное место: дверь в подвал была открыта.

Более того — когда она достала из сумки маленький фонарик и внимательно изучила замок, то увидела, что он сломан. И, судя по пыли внутри скважины, довольно давно. Убийца точно знал о единственном подвале во дворе, который был открыт. Смешно было думать, что он бегал по всем остальным подвалам с ребенком за руку. Это доказывало две вещи: первое — убийство планировалось заранее, и место, где найдут труп, было не принципиальным, не играло никакой роли, и второе — убийца был местным жителем…

На фотографиях из дела Зина видела место в подвале, где нашли тело Софии Раевской — в глубине, возле разбитого окна. Но сейчас ориентироваться здесь было тяжело: стремительно стемнело, и тоненький лучик фонарика стал бесполезным, он просто терялся среди груд многолетнего мусора и густой темноты.

Между тем запах в подвале был ужасный: пахло кошачьей мочой, крысами, канализацией, какой-то гнилью… Да чем только ни пахло в этой омерзительной клоаке!

Крестовская подумала, что это сточный подвал делает аварийным целый дом. По-хорошему его должны были бы давно почистить, привести в порядок, устранить течь из трубы… Если через подвал шли стоки, то они размывали фундамент дома. Стены разбухали и оседали вниз. Гнилой дом. Вполне подходящий быть местом жуткого убийства. Так что неудивительно, что тело несчастной Софии нашли именно здесь.

Зина двинулась вперед, подсвечивая себе фонариком на каких-то два шага, стараясь идти очень аккуратно. Интересно, что она хотела здесь найти? Рассуждая здраво, она понимала, что в этом месте больше нельзя было найти ни одной улики, тут днем поработали криминалисты и собрали все, что можно было собрать.

Тогда что она забыла, в этом мрачном, жутком месте, среди груд мусора? Зина понятия не имела. Но, между тем, упорно двигалась вперед.

Ей сразу стало понятно, что пройти по подвалу без подготовки, да еще и добраться до окна, невозможно. Определенно убийца не раз бывал здесь, если уж выбрал такое место в глубине, под окном.

Зина несколько раз ступила ногой в какие-то зловонные лужи, больно ударилась о какой-то камень и в конце концов поняла, что дошла даже не до середины, а всего лишь сделала несколько шагов.

Впереди виднелись разбитые окна. Сквозь них пробивался свет уличных фонарей, зажженных возле дома, дававший хоть какой-то отблеск вниз.

Вдруг послышался шорох. Тихий, какой-то невыразительный — возможно, это пробежала крыса. Но Крестовская замерла. Пришло ощущение ужаса, и Зина пожалела, что не взяла у Бершадова служебный пистолет. Зачем он здесь понадобился бы, она слабо отдавала себе отчет. Просто в этом месте Зина особо остро ощутила чувство опасности, тревоги. Все, что исключает разум и здравый смысл.

За спиной снова послышался шум, в этот раз более отчетливо, и Крестовская замерла, прислушиваясь. Нет, не крыса. Это были явно шаги. Зина тут же представила себе, как сталкивается лицом к лицу с убийцей, и у нее даже руки задрожали от ужаса. И эту дрожь невозможно было просто так взять и унять. Тем более, что интуиция подсказывала: кроме нее в подвале действительно кто-то ходит.

Шум раздался снова, скрипнула какая-то доска, и Зина резко обернулась. Сзади виднелся человеческий силуэт. Крестовская прищурилась, пытаясь в очертаниях человеческой фигуры увидеть самого человека, но в этот момент прямо в глаза ей ударил свет электрического фонарика.

— Стоять на месте! Что вы здесь делаете? — услышала она резкий женский голос. Женщина! Это была женщина, к тому же, так же, как и она, Зина, дрожащая от страха. — Крестовская поняла это по тому, как этот голос дрогнул. Тогда она немного расслабилась.

— Осматриваю территорию, — спокойно ответила Зина. — Опустите фонарь — в глаза бьет.

Она не рассчитывала, что это сработает, однако женщина действительно отвела фонарик в сторону и стремительно двинулась к Зине. Очень скоро Крестовская разглядела высокую, статную женщину лет 30–35, с ярко-рыжими короткими волосами и модной шестимесячной завивкой. Даже такой слабый фонарик в руке Зины позволил разглядеть ей все эти подробности.

К удивлению Крестовской, женщина выглядела достаточно элегантно: на ней было темное драповое пальто и модные ботинки на каблуке. Зина нахмурилась — не такую обитательницу подвала она готова была увидеть.

Это было странно, но несмотря на свой элегантный внешний вид, женщина, судя по ее поведению, ориентировалась в подвале достаточно хорошо.

— Зачем вы полезли сюда?! Я вас спрашиваю! Кто вы такая, что здесь делаете? — В голосе женщины звучала сильная агрессивность, и Крестовская поняла, что это от страха. Незнакомка боялась не меньше нее.

— Дверь была открыта, вот я и вошла, — спокойно сказала Зина.

— Здесь нельзя находиться! Покиньте подвал немедленно! Это служебная территория, запрещено! — Голос женщины дрожал, но тем не менее был требовательным.

Зина открыла сумку и достала небольшую красную книжечку, которой снабдил ее Бершадов. Сунула буквально под нос подошедшей незнакомке.

— Первый отдел, следственное управление НКВД, — прокомментировала Крестовская. — А кто вы, позвольте узнать?

— Ох, хорошо-то как… — Реакция женщины очень удивила Зинаиду. — А я-то думала, что опять… — она с облегчением рассмеялась. — Я начальница жилконторы по этому дому. Катерина Громовская меня зовут.

— Зачем же вы полезли в подвал? — искренне удивилась Зина.

— Так я мимо проходила и через окно подвала увидела ваш фонарик, — воскликнула женщина, — свет, в смысле. А здесь подвал не запирается, это такая моя головная боль! Ну, я и побежала. В последние дни с этим подвалом столько всего происходит. Труп ведь нашли… Вы знаете? Ужас-то какой! Милиция здесь постоянно, и зеваки шастают. Так я сама лично за всем и слежу. Но ночью еще никто не приходил. Вот я и подумала — мало ли что! Лучше проверить…

— Не боялись — вот так, ночью, одна? — улыбнулась Зина.

— Страшно боялась, — выдохнула начальница жилконторы. — Знаете, я этого подвала страсть как боюсь! Особенно теперь.

— Вас, конечно, допрашивали, — не спросила, а утверждающе произнесла Крестовская.

— Ну да! Конечно! А что я могла сказать? Что я знаю? Ничего не знаю. Я и понятия не имела, что такое может быть… А скажите… Вот вы сейчас зачем сюда пришли? Из-за собаки или из-за Белой девочки?

— Белой девочки? А, вы имеете в виду убийство, — поняла Зина. — Подождите, а собака тут при чем?

— Как при чем? — Женщина нервно огляделась по сторонам и понизила голос: — Собака, которая труп нашла… Ее ж отравили!

— Что? — выдохнула Зина.

— Вчера утром умерла. Я даже подумала, что вы из ветеринарки, когда разглядела, что вы женщина… Хозяин уверен, что собака съела что-то здесь, в подвале, когда труп нашла. На полу, наверное, яд разбросан был. Сегодня утром и умерла… Хозяин такой скандал устроил… Я пообещала, что подвал уберут, замоют, чтоб никакого яда не было. Но так все это неприятно…

— А хозяина собаки вы хорошо знаете? — поинтересовалась Зина.

— Ну как хорошо? Он в этом дворе уже лет десять живет. Отставной военный, кажется. Я многих жильцов знаю, особенно тех, кто приходит ко мне скандалить — крыша, там, течет, в подвале не убрано, трубы прохудились… Вот таких хорошо знаю, — она вздохнула. — А что я? Город денег не дает, вот и не делается ничего. А этот тихий был, спокойный вроде. Никогда не скандалил, жаловаться не приходил. Только вот как пес его умер, совсем разбушевался. Ну тут я его понимаю, конечно…

— Хозяин собаки в этом доме живет?

— Нет, дом напротив, он там на втором этаже.

— А вы?

Женщина назвала адрес, и Зина удивилась — это был тот самый дом, в котором проживали супруги Раевские.

— А он отнес труп собаки в ветеринарную больницу, чтобы определить, от чего собака умерла? — продолжила Крестовская.

— Отнес, — кивнула женщина. — Но результатов пока нет. Сказали, завтра или послезавтра будут.

Зина достала из записной книжки листок, написала номер и дала ей:

— Это мой служебный номер. Как только хозяин узнает результаты и придет к вам, позвоните мне.

— Да, конечно позвоню, — женщина спрятала записку с телефоном в сумку и уже собиралась было уходить.

— А скажите, — вдруг остановила ее Крестовская, — местная шпана, любители выпить, в этот подвал никогда не залазят?

— Нет, что вы, — покачала головой начальница жилконторы. — Они собираются на спортплощадке неподалеку отсюда. Этот подвал дурной славой пользуется. Все жильцы его боятся. По доброй воле никто не заходит. Ну а теперь и подавно заходить не будут.

— Почему? — удивилась Зина.

— Так два года назад повесился в нем один жилец. Вот прямо на трубе — видите? — посередине. И вы не поверите — с тех пор дверь в этом подвале просто невозможно починить, все замки ломаются! Прямо как заколдовано. Ставим замок, он проработает два-три дня — и все, полностью выходит из строя, рассыпается, ничего нельзя сделать. Мы два года с этой дверью бьемся, и все бесполезно. Все жильцы об этом знают и проклятое место обходят стороной.

— А вы работали тогда, когда он повесился? — Крестовская буквально вцепилась в начальницу.

— Да, — кивнула та. — Я только пришла на это место. Помню, неделю проработала, и вдруг такое… Шуму было! Скандал… И ощущения страшные…

— А отчего повесился, расследовали?

— Да кто ж его знает! Одни говорили, что с работы его уволили. Другие — что жена ушла. Да кто ж знает в точности, что там произошло? Он записку оставил, милиция потому и не расследовала. Ведь это же самоубийство. А разговоры ходили разные.

— Интересно, — задумалась Зина. — А хозяин собаки уже тогда в доме жил? — вдруг спросила.

— Так он давно здесь живет.

— А собак, кошек у вас в подвалах не травят? — продолжала Крестовская.

— Нет, что вы. Я такого не позволяю! — возмутилась начальница.

— Ну а девочку погибшую вы знали?

— Хорошо знала, — кивнула, вздохнув, Громовская, — мы ведь соседи. В соседних подъездах живем. Такая девочка была хорошая! И семья порядочная. Мама очень приветливая. О них никто дурного слова не мог сказать. Горе-то какое… Даже подумать страшно.

— Что ж, пойдемте, я вас немного провожу, — предложила Зина. — Я все равно иду к вашему дому.

Женщины пошли к выходу. В этот раз Крестовская шла уверенней, поскольку следовала за начальницей. И уже на улице, под огромным ярким фонарем, смогла как следует ее рассмотреть.

К удивлению Зины, Громовская оказалась гораздо красивее, чем ей показалось в подвале. Особенно хороши были пышные рыжие волосы и зеленые, выразительные глаза. Эти рыжие волосы напомнили Крестовской Лору Барг, и для нее было очень неприятным это сравнение, похоже, Барги мерещились Зине буквально на каждом шагу.

Они шли быстро, сохраняя напряженное молчание. Было видно, что Громовская думает о чем-то своем. Возле подъезда распрощались. Зина повторила, что ждет ее звонка, и женщина пообещала позвонить. Затем быстро скрылась в подъезде, и было слышано, как цокают ее каблуки по ступенькам лестницы.

Сама Крестовская решила воспользоваться случаем и, если уж оказалась здесь, зайти побеседовать с семьей Раевских, с родителями убитой девочки.

По дороге к их подъезду Зина думала о собаке. Ее отправили сразу после того, как она нашла труп — но с какой целью? Ответ был только один — собака могла унюхать знакомый по подвалу запах от кого-то из жильцов двора и так привести к убийце. Убийца понимал это и решил не рисковать… Дело становилось еще более интересным, и сужалось, как горлышко от бутылки.

Крестовская решительно вошла в подъезд. За дверью Раевских слышались возбужденные голоса — похоже, супруги ссорились. Зина нахмурилась — как можно громко ссориться, когда они только потеряли дочь? Эгоизм, во главе угла собственные интересы… Зина вспомнила слова Бершадова о конфликтах в семье. Похоже, смерть маленькой дочери ничего не изменила, и супруги Раевские были неисправимы. Голоса стали звучать еще громче, и Зина решительно позвонила.

За дверью смолкли. А минуты через две ее отворила молодая женщина с растрепанными волосами и заметными следами слез на распухшем лице, одетая в оранжевый джемпер и черную юбку. Было видно, что она только что откуда-то возвратилась.

— Добрый вечер. Первый отдел, следственное управление НКВД, — Крестовская показала книжечку. — Вы мать Софии Раевской?

Женщина не успела ответить — из-за ее спины вырос супруг и решительно направился к Зине. Он встал в дверях, намеренно не пуская ее в квартиру, перегораживая проход.

— Борис Раевский. С кем имею честь?

Зина повторила, внимательно разглядывая отца убитой девочки. Он был красив и выглядел отлично, гораздо моложе своих лет. Высокий, статный, с копной черных волос без признаков седины, подтянутый и элегантный. А на лице его совсем не было и следа удручающей скорби, как у его жены. Казалось, он лишь пошатнулся под ударом — и только. Это было странно, так как Зина помнила рассказ Бершадова о том, что отец души не чаял в ребенке.

— Что вам нужно? — В голосе Раевского сквозило презрительное высокомерие.

— Я занимаюсь расследованием убийства вашей дочери и хотела бы задать вам обоим несколько вопросов, — спокойно произнесла Крестовская.

— Сколько можно? — Голос Бориса Раевского взвился на крик. — Когда вы все оставите нас в покое?!

При этом женщина вдруг закрыла лицо руками и зарыдала, потом убежала в глубь квартиры. После ее ухода, вернее бегства, супруг еще решительнее перегородил Зине проход.

— Простите? — Крестовскую страшно заинтересовала его реакция — уж слишком не типичная для человека, пережившего тяжелую утрату.

— Вы все ходите и ходите, а толку никакого! Задаете вопросы, бередите рану! Сколько вас еще сюда придет?

— Произошло убийство. Идет расследование, — веско произнесла Зина, — и вполне естественно, что вам задают вопросы. Необходимо все выяснить.

— Мы бесконечно говорим и говорим, а до сих пор никто не арестован! — Раевский снова почти кричал.

— Прошло всего несколько дней. Ведется следствие, — Крестовская с интересом наблюдала за ним.

— Нам нечего больше сказать! Убирайтесь и оставьте нас в покое! Разговаривать с вами никто не будет!

— Вы ведете себя очень странно, — едко произнесла Зина, не спуская с него глаз. — Разве вы не заинтересованы в том, чтобы убийцу вашей дочери арестовали? Вы не хотите справедливого возмездия?

— С такими темпами вы в жизни никого не поймаете! Свора идиотов! — бросил Раевский.

— Вы отказываетесь говорить и еще в чем-то обвиняете нас? — Крестовская холодно смотрела на него. — Я ведь хотела задать вам несколько вопросов о вашей дочери.

— Что вам от нас надо? Мы потеряли единственную дочь! Никто не вернет ее нам! — бушевал Борис.

— Не вернет. Но можно предотвратить преступления и спасти других детей, — начала было Зина, но Раевский ее перебил:

— Плевать мне на других детей! Пусть они все передохнут! Они живут, а моя девочка умерла!

— Я понимаю вашу боль, — кивнула Зина.

— Нет, вы ничего не понимаете! Что вам надо здесь? Оставьте нас в покое! Убирайтесь отсюда! Вон! Вон! — Раевский покраснел, сжал кулаки, брызгал слюной… Говорить с ним было абсолютно бессмысленно. Он впал в дикую ярость, не поддавался контролю, и любые слова прозвучали бы бесполезно.

Поняв это, Зина развернулась и пошла прочь, а Раевский все продолжал кричать ей вслед проклятия и оскорбления.

На улицу Крестовская вышла с тяжелым чувством. Но, немного пройдя и успокоившись, сделала вывод, что яростная атака отца была наигранной и искусственной. Он специально разыграл перед ней такую сцену!

Человек, потерявший дочь, должен быть заинтересован в расследовании и больше всего на свете хотеть, чтобы поймали убийцу. Однако здесь все было совершенно иначе.

Поразмыслив еще немного, Зина пришла к выводу, что по какой-то причине Раевский не хочет, чтобы убийца Софии был арестован. И еще: его явно испугало ее появление — нового человека. Поэтому он и изобразил такую истерику.

Почему же он не хочет ареста убийцы? Крестовская вспомнила бледное, заплаканное лицо женщины. Похоже, его жена в курсе этой ситуации, она определенно что-то знает. Поэтому и предпочла скрыться, боясь себя выдать.

В этой семье все не так просто, как кажется на первый взгляд. Зина задумалась о том, как важно было бы узнать причину их ссоры — из-за чего они ссорились перед самым ее приходом. Это открыло бы глаза на многое.

Странное поведение Бориса Раевского не укладывалось в ее голове. Не так представляла себе Зина убитого горем отца. Этот человек явно знал намного больше, чем показывал. И по какой-то причине не хотел ареста убийцы.

Крестовская снова и снова возвращалась к этой мысли. Что-то здесь было не так. А значит, ей предстояло гораздо больше работы, чем она думала.

А еще ее мучила мысль о собаке. То, что ее отравили, тоже не вписывалось ни в какие рамки и выглядело очень странно. Интересно и то, что Зина случайно наткнулась на эту информацию. А Бершадов даже не знает об этом… Если бы не случайность… Что ж, ей повезло. Это, похоже, было хорошим предзнаменованием.

Со следующего утра день Крестовской пошел не по привычному руслу: вместо того, чтобы пойти на службу в управление, она поехала в библиотеку.

Зина собиралась внимательно изучить все, что было связано с ритуальными убийствами. У нее не было абсолютно никаких сомнений в том, что убийства девочек были ритуальными. Об этом свидетельствовали белое платье и театральный грим, густо нанесенный на лицо жертв. Убийца совершал какой-то странный ритуал, выбирая жертвы по одному ему понятному признаку. А значит, нужно было более подробно узнать о том, что представляют из себя ритуальные убийства.

Ритуальными убийствами назвал эти смерти и сам Бершадов, словно давая Зине подсказку. Она попыталась вспомнить все, что когда-то слышала об этом, исходя из собственного опыта — надо сказать, довольно скромного, потому что даже во время ее работы в морге таких трупов практически не было…

Таким образом, как Крестовская поняла, ритуальное убийство — это система обрядовых действий, направленных на насильственное умерщвление человека, целью которого является причинение этому человеку смерти в рамках исполнения ритуала религиозного характера, основанного на выполнении определенных, ритуально-магических правил — в зависимости от вида исполняемого ритуала.

Конечно, тема эта была очень сложной, но Зина пыталась ее понять.

Прежде чем рассматривать содержание ритуальных убийств, необходимо решить вопрос: следует ли сатанинские культы, культ Сатаны и организации, исповедующие прочие оккультные учения, признать религиозными и относить подобные убийства к разряду религиозных преступлений?

Сатанинские культы основаны на вере в Сатану, или дьявола — повелителя злых сил в христианском мировоззрении. То есть предметом поклонения является зло. Отсюда и название: культы зла. Поклонение Сатане или другому «темному» божеству происходит посредством отправления связанных с этим ритуалов, искажающих христианские ритуалы. К примеру, черная месса есть искаженная католическая месса.

Тем не менее нельзя говорить, что сатанизм является религией. Скорее, его следует рассматривать как религиозный культ в рамках христианской религии. Исследуемые убийства происходят в процессе совершения религиозного действа, именуемого ритуалом.

Исполнение определенного религиозного ритуала является ключевым элементом ритуальных убийств. Именно в совершении религиозного ритуала как строго предписанной, определенной последовательности действий присутствуют такие криминалистические элементы, как способ подготовки, совершения и сокрытия убийства, место, время, орудия и средства, а также мотив и цель преступления.

Поэтому одно из основных условий успешного расследования ритуального убийства — знание сущности и содержания различных ритуалов.

Существует множество религиозных ритуалов, направленных на умерщвление живого существа. На первый взгляд, все эти ритуалы можно отнести к так называемым жертвоприношениям. Но это было бы в корне неправильно, поскольку умерщвление живого существа как неотъемлемая часть ритуала может носить различный смысл и совершаться с различными целями.

В этой связи ритуальные убийства необходимо исследовать по видам, так как сущность и содержание требований различных религиозных ритуалов, направленных на умерщвление человека, могут быть совершенно разными, и это влияет на формирование понимания обстановки на месте преступления, также на выбор преступником способа подготовки и совершения преступления.

Ритуал — это совершение определенной последовательности целенаправленных обрядовых действий. У всех этих действий есть конкретная цель, и совершение убийства как части религиозного ритуала тем более несет в себе определенную цель. С этой целью связаны и место, и время, и орудия преступления, и средства, которыми пользуется убийца.

Ритуальные убийства классифицируются по содержанию и цели религиозного ритуала. Так, это может быть убийство, направленное на совершение человеческого жертвоприношения.

В словаре Ожегова о жертвоприношении говорится следующее: это обряд принесения жертвы божеству. Главенствующая роль в жертвоприношении всегда отводится жертве. Весь ритуал сосредоточен именно на ней как на объекте, при помощи которого будет достигнута определенная цель, заложенная в сущности принесения жертвы.

Даль в Толковом словаре определяет жертву как «пожираемое, уничтожаемое, гибнущее. Приношение от усердия божеству: животных, плодов или чего-то иного, обычно с сжиганием».

Сущность жертвоприношения заключается в том, что божество потребляет именно те предметы, которые приносятся ему в жертву. Такое потребление происходило либо непосредственно — жертвоприношение таким элементам, как вода, земля, воздух и прочее, либо через посредство огня — сжиганием жертв. В качестве жертв могли выступать священные птицы, животные.

Предметом жертвоприношения может быть также всякая ценная вещь, но особенно распространены жертвы, которые можно съесть или выпить — хлеб, зерна, напитки и всякого рода животные и птицы, вплоть до человеческих жертвоприношений. Согласно позднейшим представлениям, до божества доходит только субстанция жертвы, ее душа, внешняя оболочка потребляется либо самими жертвователями, либо достается жрецам.

Существует и ритуальное убийство, направленное на совершение религиозного ритуала мести. Подобного рода убийства встречаются в различных сектах, это является своего рода неизбежным наказанием за вину, провинность последователя религиозного культа.

Подвергнуться ритуальному убийству, основанному на совершении ритуала мести, может, например, человек, являвшийся членом какой-либо секты и решивший выйти из нее. Вступая в подобного рода секты, последователь приносит клятву, где обязуется все свои провинности искупить кровью. Это означает, что выход из секты возможен только через физическую смерть. К этим убийствам можно отнести убийства, совершаемые в так называемых религиозных войнах между сатанинскими сектами.

Еще один вид — это совершение ритуального убийства как необходимое испытание для вступления в секту — или убийство как часть обряда посвящения в члены секты.

Есть и ритуальное убийство, совершаемое с целью использования человеческих органов и тканей в ритуально-магических целях.

Практически во всех ритуалах, связанных с умерщвлением жертвы, используется кровь. Кроме того, в ритуально-магических целях может использоваться сердце, печень, половые органы, жир и другие органы.

Еще один вариант — совершение ритуального убийства с целью приобретения каких-либо магических способностей. Подобный вид ритуального убийства может быть сопряжен с совершением ритуала как необходимого испытания для получения более высокого положения в секте, то есть для продвижения по иерархической лестнице.

Известно и такое совершение ритуального убийства, когда умерщвление жертвы направлено на так называемое вызывание демонов. В данном случае ритуал сходен с ритуалом человеческого жертвоприношения.

Ритуальное убийство по мотивам религиозной ненависти может совершаться так же, как ритуал жертвоприношения. Это может быть ритуальное самоубийство, когда человек сам себя приносит в жертву, к примеру, Сатане, или же для достижения высшей степени посвящения.

Самые опасные ритуальные убийства совершаются, как правило, посвященными в сектах «четвертого уровня», их еще называют «черными сатанистами». Они представляют из себя группы, которые всегда действуют тайно. В практике подобных сект всегда существует ритуальное насилие. Они действуют чрезвычайно утонченными методами и состоят преимущественно из потомственных адептов Сатаны, серьезно занимающихся самыми отталкивающими формами оккультизма.

В большей части случаев это потомственные сатанисты, совершенно не афиширующие своей деятельности. О существовании таких групп имеется крайне мало данных.

Другое встречающееся название подобного типа сатанинских организаций — «черный ряд». Это потомственные последователи, то есть семьи, которые на протяжении многих поколений отправляют и исповедуют религиозный культ Сатаны.

Среди сект, групп, организаций, отправляющих культ зла, можно выделить не только сатанинские секты. Так, одним из таких культов зла, где также могут встречаться случаи совершения ритуальных убийств, являются группы, отправляющие культ вуду, а еще культ поклонения кровавой богине Кали. Ритуальные убийства были известны даже в религиозных сектах, не отправляющих культы зла, таких, как секта пятидесятников и кришнаитов.

Очень важным для начала расследования ритуальных убийств является их криминалистическая характеристика, особенности личности потерпевшего, преступника, мотивы и цели совершения ритуальных убийств. Но больше всего важной информации кроется именно в личности потерпевшего, это имеет большое значение в расследовании убийств вообще, и с признаками исполнения религиозного ритуала в частности. Именно данные о личности потерпевшего позволяют во многом определить мотив и цель совершенного преступления. А следовательно, определить и установить круг подозреваемых лиц, что в целом позволяет выдвигать и рассматривать более детально версии о совершенном преступлении.

Анализ практики расследования уголовных дел об убийствах ритуального характера позволяет классифицировать потерпевших.

Так, это могут быть лица, имеющие отношения к членам секты или к организациям сатанинского рода.

Иногда некоторых людей принимают и посвящают в члены секты для дальнейшего использования их в качестве жертвы совершения убийства ритуального характера. Причем принимаемый человек пребывает в полном неведении относительно своего предназначения в секте.

Если же человек уже состоит в оккультной организации достаточно долгое время и желает покинуть организацию, в этом случае убийство его происходит путем совершения ритуала мести или наказания.

Бывает, что лиц, являющихся знакомыми, друзьями членов организаций сатанинского толка заманивают обманным путем на место совершения ритуального убийства, иногда используя предлог поучаствовать или посмотреть на исполнение «безобидного» сатанинского ритуала.

А бывает, что человек вообще не имеет никакого отношения к членам секты и организациям сатанинского толка и тем не менее его убивают. Это могут быть православные священнослужители, а также священники католической и других церквей.

В категории лиц, похищенных для совершения ритуала религиозного характера по умерщвлению жертвы, нужно выделить несовершеннолетних, в частности, малолетних детей. Определенный пол и возраст жертвы могут придавать ритуалу особый магический смысл.

Также интерес могут представлять лица без определенного места жительства, алкозависимые или употребляющие наркотики, недавно освободившиеся из мест лишения свободы.

Следующий важный момент в расследовании — это определение личности преступника. При расследовании убийств с признаками совершения ритуала необходимо иметь в виду, что преступление может быть совершено одним лицом, группой лиц или организованной группой — сектой.

То есть ритуальные убийства могут совершаться как кем-то одним, так и коллективом.

Группа лиц — это объединение (как правило, несовершеннолетних или в возрасте от 18 до 25 лет) по общим интересам, то есть на основе увлечения учением культа Сатаны, без лидера и иерархии, но при совершении ритуального убийства может наблюдаться распределение ролей.

Подобного рода группы объединяются для совершения одного ритуального убийства.

Организованная же группа представляет собой устойчивую группу лиц, придерживающихся единой идеологии, присущей учению культа, и объединившихся для совершения одного или нескольких преступлений. В данной организованной группе может быть лидер, организатор и строгая внутренняя иерархия.

Преступное сообщество, организация или секта — это сплоченная организованная группа либо объединение нескольких организованных групп, образовавшихся на основе исповедования участниками группы единой идеологии определенного культа, имеющая лидера или группу лидеров, строгую внутреннюю иерархию, с распределением ролей в преступной деятельности. Подобные сообщества всегда отличаются высокой степенью конспиративности, что предполагает заранее спланированную деятельность по сокрытию следов преступления.

В данном случае важно уяснить и определить сразу, что преступление совершено группой, объединением лиц, цель которых — совершать убийства, носящие ритуальный характер. При этом такая группа всегда характеризуется сплоченностью, устойчивостью, целенаправленностью и последовательностью действий.

Большую опасность представляет изучение оккультных наук, включая древнеиудейскую каббалу, а также так называемую оккультную, мистическую анатомию человека, приписывающую человеческим органам и тканям определенного рода свойства религиозно-мистического характера и способствующую их использованию в ритуальных, магических целях.

В закрытых организациях оккультного толка обязательно изучение таких наук, как психология — в особенности техника гипноза, психиатрия, анатомия человека, медицина, биология, химия. Это обуславливает выбор места работы или учебы члена организации, например, санитар в больнице, работник морга, студент медицинского вуза…

К отличительным внешним проявлениям личности преступника, совершившего убийство ритуального характера и являющегося приверженцем определенного культа, следует отнести наличие различных знаков и символов ритуально-магического и оккультного характера — татуировки, шрамы в виде подобных знаков, медальоны, перстни… Типичной чертой личности такого преступника также является манера одеваться. Часто склонность к оккультизму выражается в том, что человек носит одежду черного цвета, во многих случаях имеющую соответствующие знаки и символы, и вообще это может быть очень странная одежда, несвойственная обычной, повседневной жизни.

Исследование таких знаков и символов может дать следствию информацию о характере культа или религиозного учения, к которому принадлежит преступник, об уровне знаний об учении определенного культа, а также о положении, занимаемом преступником в иерархической структуре организации и о характере самой организации.

Ведь он влияет на выбор преступником того или иного способа совершения или сокрытия преступления. А следовательно, и на механизм следообразования.

При определении мотива следует исходить из вида исполняемого ритуала религиозного характера. Например, можно выделить один из видов ритуальных убийств, заключающийся в убийстве православных священнослужителей сторонниками культа Сатаны на почве религиозной ненависти. Также это касается жертвоприношения маленьких детей в культах зла, поскольку они символизируют невинность и чистоту, вызывая этим ненависть.

Однако во всех остальных видах ритуальных убийств чувство ненависти отсутствует, поэтому нельзя считать, что все случаи ритуальных убийств совершаются из-за религиозной ненависти. Основу мотивации действий преступника составляют религиозные убеждения и догмы, обуславливающие фанатичную веру, которая двигает на совершение преступления.

Культы, практикующие ритуальные убийства, невозможно рассматривать вне сферы религии. Фанатичная, слепая вера в свой культ… Наиболее точно содержание мотива ритуальных убийств отражает понятие «религиозный фанатизм». Это самый верный побуждающий фактор совершения преступлений, в том числе и убийств.

Цели совершения ритуальных убийств важны так же, как и мотивация. Учитывая виды ритуалов, направленных на умерщвление жертвы, среди целей такого преступления прежде всего нужно назвать следующие: причинение жертве мучительных страданий, достигаемых особо жестокими действиями в ходе совершения ритуала жертвоприношения, смерть жертвы; возможное использование органов и тканей жертвы в ритуально-магических целях. Однако последнее является не обязательным, так как не всегда ритуальные убийства сопровождаются извлечением из тела жертвы внутренних органов.

Крестовская закрыла книгу. Долго сидела, переваривая прочитанное. Конечно, эта информация для нее была очень важна, но окунуться в нее было для Зины настоящим шоком… Бедные, несчастные девочки, вызвавшие ненависть какого-то монстра своим существованием… Или причина была другая? Крестовская тяжело вздохнула. Как же ей не хватало опыта Бершадова, чтобы во всем этом разобраться!..

В уголовном розыске было накурено, душно, людно. Все помещение, в которое впускали по специальным пропускам, оказалось забитым людьми.

Зина, с трудом протискиваясь между мужских спин, тронула кого-то ближайшего за плечо:

— Товарищ, не подскажете, как найти старшего лейтенанта… — тут простая фамилия опера полностью вылетела у нее из головы, и она, взглянув на бумажку, которую ей дал Бершадов, просто прочитала: — Сидорова.

— Вторая дверь налево, — буркнуло какое-то бородатое, лохматое существо прокуренным голосом. Сотрудника уголовного розыска угадать в нем было сложно. Поначалу это существо бросило на нее заинтересованный взгляд, но потом быстро срисовало нечто странное в ее облике — официальную принадлежность к обществу гораздо более страшному, чем его собственное. Тогда заинтересованность сменилась испугом, затем — раздражением и, наконец, неприкрытой враждебностью. И все это за долю секунды.

Раньше Крестовская просто не обратила бы внимания на такую смену настроений. Но теперь новая работа быстро обучала ее всему, в том числе — быть физиономистом. Поэтому за сменой выражений лица сотрудника уголовного розыска она следила даже с интересом.

Сообщив ей нужную информацию, существо поспешило скрыться, буквально раствориться за чужими спинами. И Зина с трудом разглядела дверь в конце комнаты — очевидно, ведущую в нужные ей коридоры.

Повидаться с оперуполномоченным районного отделения уголовного розыска, ведущим дело об убийстве Софии Раевской, было идеей Бершадова. Сам он, когда сообщил Крестовской эту идею, подчеркнул, что уже беседовал с этим опером — еще раньше даже, чем нашли труп, когда только стало известно об исчезновении девочки.

— Нормальный парень. Служака. Карьерист, — хмыкнул Бершадов, — со мной заискивал. Тебе будет хамить, готовься, но повидаться с ним стоит. Нормальный. Хоть и туповат…

— Зачем мне с ним видеться, если он туповат и будет хамить? — удивилась Зина.

— У него все документы по делу, — уточнил Бершадов и добавил не без ехидства: — И опыт, которого у тебя нет.

В глубине души Крестовская была согласна: встретиться стоило. И, пофыркав для приличия, она взяла у Бершадова приказ о передаче документов и пропуск на вход. И вот теперь оказалась на месте, горя желанием этой встречи больше, чем ей самой себе хотелось бы в этом признаться.

Дело в том, что после прочтения учебника по криминалистике про ритуальные убийства в голове Зины образовалась сплошная каша. И ей было очень трудно разобраться в этой абсолютно новой для нее информации.

На Зину обрушилось огромное количество сведений, которые были вне сферы ее компетентности до этого дня. И ей было трудно, по-настоящему трудно плавать в этом море, не умея различить, где берег, а где — айсберг.

Хотелось побеседовать с кем-то знающим, тем, кто помог бы расставить все это по полочкам. Хорошо было бы с Бершадовым, но из-за своей занятости он исключался. Поэтому приходилось с кем-то другим.

Крестовская отворила дверь и оказалась в небольшом холле, из которого шла развилка на два коридора. Помня слова неприветливого лохматого сотрудника, свернула налево. Быстро нашла нужную дверь и вошла.

В кабинете возле письменного стола, заваленного папками с делами, стояли двое мужчин и разговаривали на слишком повышенных тонах.

При виде Крестовской мужчина, который был ниже ростом, заорал как ненормальный:

— Вас что, стучаться не учили?

— Простите, — смутилась Крестовская, — не подумала. Я ищу старшего лейтенанта Сидорова.

— Подождите за дверью! — рявкнул он с плохо скрытой яростью.

Вздохнув, Зина вышла в коридор. Все происходящее нравилось ей все меньше и меньше.

Прошло минут десять. За это время голоса за дверью постепенно становились тише и наконец стихли совсем. Еще минут через десять собеседник хамовитого вылетел в коридор с красным лицом, на ходу сжимая в руках какие-то папки.

— Войдите! — крикнули из-за двери.

Крестовская вошла в кабинет. Низкорослый сидел за столом.

— Что вам надо? — бросил неприязненно.

— Первый отдел, следственное управление НКВД, — Зина протянула напечатанный приказ Бершадова. Притихнув, опер принялся внимательно читать бумагу. Закончив, поднял на нее злые глаза:

— И почему вдруг я должен отдать все документы по моему делу?

— Не отдать, — поправила его Крестовская, — дать на время ознакомиться. На несколько суток. Оперативная работа по-прежнему на вас. Я в этом деле занимаюсь аналитикой.

— Ну спасибо! — фыркнул Сидоров. — До этого дня я прекрасно справлялся без всяких аналитиков! Кто вы такая? Следователь, дознаватель?

— Нет, — Зина покачала головой и села напротив стола на шаткий стул, хоть ей никто и не предлагал, — юридического образования у меня нет.

— Тогда какого черта вы суетесь в то, в чем явно ничего не смыслите?

— Я сотрудник особого отдела Первого управления, — нахмурившись, повторила Зина. — Попрошу вас выбирать выражения!

— Серьезно? — На лице Сидорова читались неприкрытая злость и раздражение. — И что вы пытаетесь найти там, где даже сотрудники с опытом мало что нашли?

— След, — веско произнесла Крестовская.

— Понятно, — презрительно хмыкнул опер.

Бершадов оказался полностью прав. Этот человек был карьеристом. Поэтому с ним держался заискивающе, а Зине хамил, даже не пытаясь сдержаться, демонстрируя полное над ней превосходство.

— Также попрошу вас передать все документы по двум похожим делам, — холодно произнесла Зина, решив несколько осадить его пыл. — Я знаю, что вы их затребовали.

— А кто вам сказал, что эти дела похожи? — прищурился Сидоров.

— Бершадов, — не скрыв мстительности в голосе, ответила Крестовская.

— Ну… да. В общем… — При имени Бершадова опер не решился хамить. — Но это очень тяжелый случай…

— Вот поэтому я к вам и пришла, — сказала Зина, — поговорить с человеком вашего опыта.

— А с чего это я буду с вами откровенничать? — заносчивость вдруг вернулась к Сидорову, и Зина поняла, что с ее стороны это было ошибкой — признавать, что он опытнее. — Мой опыт и решения — это мое дело! Тем более, что я не первый год занимаюсь оперативной работой! И такое видел, что вам и не снилось!..

— Я понимаю, — спокойно кивнула Крестовская, — и наверняка вы уже расследовали ритуальные убийства.

— Какие… расследовал? — В глазах опера появилось странное выражение, какое-то легкое изумление.

— Ритуальные убийства, — повторила Крестовская, вспомнив учебник криминалистики.

Все ее мечты посоветоваться с опытным человеком разлетелись в прах, она уже это поняла.

— Откуда вы взяли эту чушь? Какие-такие ритуальные убийства? — Глаза Сидорова округлились.

— Разве в результате этих убийств не был проведен некий ритуал? Все три похожи как капли воды. Плюс возраст жертв. Малолетних детей не убивают просто так. Из всего следует, что это — ритуальные убийства.

— Невероятно! — Опер развел руками. — И эту чушь вы внушили Бершадову, так что он послал вас забрать у меня все документы?

— Простите? — опешила Зина.

— Я в жизни не слышал большей чуши! — воскликнул Сидоров. — Я изучил все документы по делу, был на месте преступления, опрашивал свидетелей и потерпевших! И я могу вам точно, с уверенностью сказать: это не ритуальные убийства! Ничего общего с проведением какого-то ритуала там нет! Просто невероятно! — Он все не мог успокоиться.

— Я с вами не согласна, — твердо произнесла Крестовская. — Признаки ритуала прослеживаются. Взять хотя бы белый грим.

— Эти убийства просто серийные, их совершил психически больной человек без всякой цели. Да, серийность есть. И да, я думаю, будут еще жертвы. Это псих. Но нет никакого ритуала! Нет, и быть не может!

— Я читала учебник по криминалистике про ритуальные убийства, — не выдержала Зина, — и…

— Ах вы читали! Мало ли что вы читали! Зачем вообще вас научили читать? Вы не поняли ни строки из того, что прочитали! К этим убийствам всякие ритуалы не имеют никакого отношения!

— Но я читала, что… — снова начала Крестовская, без всякой надежды договорить. Так и произошло — ее перебили незамедлительно:

— Это абсолютная безграмотность — пихать подобную чушь к таким преступлениям! Запомните раз и навсегда, больше повторять не буду. Утверждать, что это ритуальные убийства, абсолютно безграмотно и нелепо. Это полная чушь! Этого нет, и просто не может быть. Если вы и дальше будете утверждать подобное, вы заведете расследование в тупик. А это тоже преступление — повести всех по ложному пути. Из-за вас под угрозой люди, которые могут стать жертвами. Поэтому просто забудьте о том, что вы себе нафантазировали. Когда я поймаю настоящего убийцу, вы увидите, что я прав!

Из уголовного розыска Зина вылетела в состоянии такой бешеной ярости, что с трудом могла себя контролировать. Ее просто трясло! Так, как этот паршивый мальчишка, с ней давно уже никто не разговаривал.

Как будто нашел тупую, несмышленую девчонку, всю жизнь под боком Бершадова занимавшуюся пустой канцелярской работой! Неужели можно быть настолько недальновидным, чтобы не заметить вещей, которые просто бросаются в глаза? Безапелляционная глупость, которую он утверждал таким уверенным тоном, взбесила Крестовскую даже больше, чем тон, которым он разговаривал с ней.

Несмотря на то что после хамских нотаций Сидоров все-таки выдал Зине все положенные документы, она все равно пребывала в состоянии дикого бешенства. Так, злая, взбешенная, с руками, отягощенными папками, Крестовская ворвалась в свой рабочий кабинет с твердым намерением доказать Бершадову, что она не ошиблась и понимает больше тупого опера!

В кабинете ее гнев постепенно остыл. Зина села за стол, открыла первую папку — и забыла обо всем на свете.

Но в официальных документах не было никакой интересной информации. Просто протоколы осмотра места происшествия, опрос свидетелей. И все же Крестовская обратила внимание на одну интересную деталь.

Борис Раевский, отец убитой девочки, весьма охотно пошел на контакт со следователем. Наговорил очень много всего, описывал каких-то дальних родственников, знакомых, имевших контакт с ребенком, в общем, всего, что совершенно не относилось к делу. То есть продемонстрировал поведение, полностью противоположное тому, что увидела Зина.

При этом опытный сотрудник с юридическим образованием даже не задал ему вопрос о том, как часто он приходил забирать дочь в детский сад, насколько хорошо был знаком с воспитательницей. И, наконец, самое важное — не спросил о причинах постоянных ссор с женой, о которых говорили все остальные свидетели. Зина убедилась в том, что и здесь Бершадов оказался прав: Сидоров был туповат, и из-за своей тупости не задал самые важные вопросы.

Когда Крестовская заперла дела в сейф и вышла из управления, было уже четверть восьмого вечера. Погрузившись в изучение документов, она даже не заметила, что так задержалась на работе.

Протоколы вскрытия, проведенного Кобылянским, были написаны весьма профессионально. Опытный паталогоанатом сразу определил иприт и подтвердил то, что сказал Бершадов, — следов насилия на жертвах обнаружено не было. Изнасилования не было. Эта важная деталь тоже подчеркивала теорию Зины о проведении ритуального убийства. Псих мог вести себя совершенно иначе.

Дома, кое-как поужинав, она включила настольную лампу и села к письменному столу. Положила перед собой листок бумаги. Зина собиралась еще раз обдумать, хорошо проанализировать и сравнить то, что вычитала в учебнике, с тем, что узнала сегодня из официальных документов. Теперь предстояло думать, делать определенные выводы. Крестовская уже догадывалась, что это самая сложная часть работы.

Она взяла ручку и написала первое слово: КУЛЬТ. Определенный грим на жертвах был первой и самой важной деталью, которая показывала, что для убийцы было важно, чтобы лицо выглядело именно таким образом.

Малолетний возраст жертв тоже указывал на какой-то культ. Все убийства проходили по одному сценарию, от которого не было никаких отступлений.

Ребенок получал лакомство — сладкую конфету, начиненную ядом ипритом. Возможно, девочка была перепугана, находясь среди чужих, незнакомых людей. Хотя вот это обстоятельство было спорным. Убийца втирался к ней в доверие, обманывал ее и уводил с собой. Так как они были знакомы, она шла добровольно, без принуждения.

Потом, возможно, и возникала какая-то тревога — к примеру, почему увели так далеко от дома. Но убийца тут же развеивал это чувство тревоги, предлагая ребенку сладкое, очень вкусное лакомство — конфеты.

Девочка хватала конфету, тут же засовывала ее в рот… Что происходило дальше, Зине думать не хотелось.

Интересно было то, что убийца убивал свои жертвы таким «гуманным», бескровным способом. Смерть от иприта не несет болезненных ощущений. Конфета всегда вкусная. Убийца хотел подарить сладкую смерть! Она должна была быть без боли, счастливой и сладкой. После смерти убийца раздевал девочку, забирал с собой всю одежду и наряжал в белое платье из шелка, которое всегда было меньше размером. Что же это за культ такой? Культ, дарующий сладкую, почти счастливую смерть без боли?

Дальше Крестовская написала на листке то, что волновало ее больше всего: БЕЛЫЙ ЦВЕТ. Белый театральный грим, белое платье… Акцент на БЕЛЫЙ ЦВЕТ. Это почему-то больше всего смущало Зину.

Почему именно этот цвет? Первый вывод, который из этого следовал, — значит, культ не сатанинский. Эта религия, этот культ или что-то там еще не было связано с дьяволом. Однако оно было связано со злом, потому что ради служения этому культу требовалась смерть.

Сатанисты предпочитают черный антураж своих служений. В культах вуду и Кали обязательна кровь. Не известно ни одного культа зла, где преобладающим, доминирующим цветом мог быть белый. Даже в гриме.

Что вообще означает белый цвет? Это цвет невинности. Цвет деревьев весной — пробуждение жизни. Подвенечное платье невесты по древней традиции белое. Однако речь не шла о свадьбе. В этих убийствах не было никакого сексуального подтекста. Белый цвет означал невинность, надежду. Но не секс.

Зина вдруг вспомнила, что в некоторых религиях цветом траура как раз является белый. В индуизме, буддизме белые одежды надевают в знак скорби. Могло ли это иметь здесь какое-то значение?

А что, если ключевым является не только белый цвет, но и молодость жертв? Юный, совсем невинный возраст убитых детей? Если молодой возраст жертв — это попытка подарить «богине» или убийце вечную молодость? Если культ связан с каким-то ритуалом продления молодости и физической красоты?

Как сохранить молодость, людей волновало издавна, причем и мужчин, и женщин в равной мере. Люди так устроены, что не хотят стареть. С древних времен известна куча магических ритуалов, направленных на сохранение молодости и красоты. В большинстве таких ритуалов фигурировали убитые дети.

Зина сама читала какой-то средневековый роман о знатном вельможе, который поставлял детей из бедных семей знаменитому алхимику, а тот из них изготавливал эликсир вечной молодости, который продлевал вельможе его красоту. А что, если и здесь происходило нечто подобное?

Следующим словом, которое написала Крестовская, было ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ. Да, судя по всему, идея о жертвоприношении, которую Зина вычитала в учебнике, здесь была наиболее близка. Возможно, смерть девочек являлась жертвоприношением, жертвой, которую подносили неким высшим темным силам. И эти силы требовали, чтобы жертва умирала красиво — то есть безболезненно, не в муках, а в радости. Полная противоположность сатанизму, где чем больше мук, крови и страданий, тем лучше.

Что же это за милосердное божество? А что, если белый цвет символизировал весну, после которой идет лето, жатва? То есть опять жертвоприношение… Может, жатва — это три «счастливых» трупа, обеспечивающих хорошее лето — июнь, июль, август?

Тут Зина затаила дыхание. Если три жертвы действительно были как-то связаны с летними месяцами, то трупов больше не будет. А это уже немаловажная догадка.

Она еще раз взглянула на свой список: КУЛЬТ, БЕЛЫЙ ЦВЕТ, ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ. И тут только поняла, что упустила самый важный момент!

Да, было проведено вскрытие, чтобы определить причину смерти. Но о знаках, рисунках, может, синяках на теле жертв не было сказано ни слова! А какие-то следы все равно должны были остаться. Более того, если это было жертвоприношение какому-то темному божеству — обязательно должны быть знаки! Кобылянский просто не догадывался о том, что такие знаки нужно искать.

Значит, нужно еще раз провести вскрытие. Наверняка девочек еще не похоронили. И Крестовская сама, лично займется их телами. Бершадов дал ей зеленый свет во всех направлениях. Очередная ступень — повторное вскрытие. Значит, завтра утром ее ждет родной морг.

Внешне все обстояло солидно — прочная железная калитка, закрытая на большой замок, ночная лампочка, горевшая над входом, — столько воспоминаний она оставила! Но Зина знала, как открывается эта с виду неприступная дверь.

Она пришла слишком рано, потому что не спала всю ночь. И было ровно 5.15, когда Крестовская вошла в Валиховский переулок. Ночью она честно пыталась прилечь, но как только это делала, начинали мерещиться кошмары. В этих кошмарах маленькие девочки танцевали в белых платьях. Пышные юбки развевались, словно лепестки большого цветка. И Зи-не так хотелось присоединиться к ним…

По большому счету, кошмаром это назвать было нельзя. Ну подумаешь, танец в белых платьях, что тут такого. Но психологически это означало, что Зина уже впустила это дело слишком глубоко в свою душу. Так глубоко, что спит и просыпается с ним. И ей становилось страшно. Так бывает в предвкушении чего-то ужасного, что обязательно должно случиться. И вот если случится, то как со всем этим потом жить? Зина ни за что бы не объяснила, что такого страшного могло произойти в ее жизни. Но во сне это казалось неотвратимым, очевидным…

Крестовская решительно шагала по Валиховскому переулку. Подойдя к калитке, просунула руку в отверстие забора и нажала тайную небольшую задвижку, о которой знали только сотрудники морга. Калитка распахнулась, Зина вошла внутрь. Постучала костяшками пальцев в металлическое заграждение. Возникший на пороге санитар почему-то совершенно не удивился и как свою, родную, впустил ее внутрь.

Кобылянского еще не было. Зина осталась ждать в комнате, в которой провела столько часов прежде, заполняя бесконечные формуляры. От всего здесь веяло теплом. Ей казалось, что она вернулась домой, как ни странно было испытывать подобное определение по отношению к моргу. Но она действительно ощущала себя так, как дома.

На пороге возник знакомый санитар. Он всегда подготавливал все для вскрытий, которые они проводили с Кобылянским.

— Зинаида, чаю? — прищурился.

— Шутить изволите? — усмехнулась Крестовская. Иронию этого ответа могли понять только те люди, которые долгое время работали в морге.

— По пятьдесят? — Лицо санитара расплылось в понимающей, довольной улыбке.

— По сто, — тряхнула головой Зина.

К сожалению, коньяка у него не было. Вообще-то санитары в морге зарабатывали хорошо, больше всех остальных служащих, но денег на то, чтобы пить коньяк, все-таки не хватало.

Однако санитар принес не какую-то там бурду, не самогон, от которого у Зины выворачивало всю душу, а бутылку «Столичной» — водки, приличной по всем временам. Разлил по стаканам. Выпили. В морге закуски не было. Да Крестовской и не нужно было закусывать, она привыкла к тому, чтобы всегда держать себя в руках. Только приятное тепло разлилось по телу, поднимаясь выше и выше. И это было просто необходимо перед тем, что предстояло ей делать.

Кобылянский возник на пороге около семи утра и совсем не удивился, увидев Зину.

— С утра пьете? Без меня? — Он бодро вошел в комнату и словно заполнил ее до краев — столько энергии било из этого человека. — Ждал тебя, Зинаида, еще вчера.

— Это по какому такому случаю? — прищурилась Крестовская.

— А разве ты не из-за того типа, которого расплющило поездом? Вскрытие его я пока не проводил. Зато еще вчера получил спецпредписание, через час после того, как отправил тело в холодильник. Так что…

— Нет, — Крестовская попыталась улыбнуться, но губы ее мучительно искривились в какую-то бесформенную гримасу. — Ты ни за что не догадаешься, зачем я здесь. И я бы не хотела быть здесь, правда. Так что…

Уже втроем выпили еще по одной. После чего санитар поспешил оставить их наедине — в морге всегда хватало работы, особенно при начальстве. Кобылянский предложил пойти к нему в кабинет, и Зина с радостью согласилась. Ей было неприятно говорить о том, с чем она пришла, в месте, где это мог услышать любой.

Выслушав ее, Кобылянский безмерно удивился:

— Вскрытие я проводил сам. Сам! И разве это был не иприт? Я не понимаю, какие проблемы? Да и где ты теперь найдешь эти тела?

— Разве они не хранятся здесь? — Крестовская посмотрела на него в упор. — Тела захоронены не были. Это спецпредписание. И я знаю, что разрешение на захоронение никто не давал.

— Ну да, все верно, — кивнул Кобылянский, соглашаясь, — тела здесь. Но я не понимаю, к чему ты ведешь разговор. Ты сомневаешься в моей компетентности?

— Ни в коем случае! — решительно возразила Зинаида. — Просто я хочу найти то, чего ты не искал. Не знал, что это надо искать. Я — знаю.

— Но после вскрытия на телах остались порезы — брались анализы тканей, ты сама знаешь, — пожал плечами патологоанатом.

— Знаю, — кивнула Зина, — но это не то, что я ищу. Если я найду то, что нужно, — значит, все четко. Объяснить сейчас не могу. А без объяснения ты не поймешь.

— Хорошо, — Кобылянский вздохнул с уны-лым видом. — Ты справишься сама, без меня? Мне еще надо подготовить документы по этому уроду, столкнувшемуся с поездом. Там тоже спецпредписание, хотя совсем не понятно с чего вдруг. Так что ты уж сама.

— В дальнем холодильнике? — уточнила Зина, вставая.

— Да ты и сама знаешь, — хмыкнул Кобылянский, — все там. Готовься. Я тебя прикрою, если что.

Странное чувство испытывала Зина, стоя в одиночестве в этой холодной, огромной комнате под слепящими белыми лампами, под которыми провела столько страшных и… все же счастливых часов. Теперь-то она это понимала.

Несмотря на уродливые шрамы, оставшиеся после вскрытия, маленькие тела напоминали сломанных кукол. И против своей воли Зина почувствовала, как к горлу подступила страшная горечь.

Девочки… Маленькие девочки — как разломанные, изувеченные фарфоровые куклы… Где-то на горизонте с ее извечной трагедией замаячил Виктор Барг… Зина усилием воли пыталась прогнать его прочь. Но видение как будто было оснащено острыми шипами, оно не сдавалось, ранило душу… Там тоже была девочка, и она будет жить. Будет расти, смеяться, радоваться первому снегу, первым лужам… И глаза ее, колючие терновые бусины, будут все больше и больше напоминать глаза Виктора Барга…

Зина вдруг страшно пожалела, что никого не позвала с собой, что Кобылянский оставил ее в одиночестве. Впервые за многие годы, находясь на вскрытии, Крестовская испытывала нечто вроде страха. Некому было диктовать протокол, давать распоряжения о подготовке. Вздохнув, она взялась за инструмент…

Тело девочки из Овидиополя было повреждено вскрытием меньше, чем все остальные. Сразу было понятно, что работу Кобылянский провел почти безупречную. С тела жертвы было считано абсолютно всё. Все нужные образцы тканей — отправлены на анализ.

Закончив повторную процедуру вскрытия, Крестовская задумалась. Ничего — ни татуировки, ни какого-то неопознанного знака, ни синяка. Тело физически не было повреждено. Половые органы, внутренние органы — все в норме. Но что-то же должно было быть!

Она еще раз осмотрела ноги, лодыжки, внутреннюю поверхность бедер, предплечья…

Ничего! Все выглядело так, словно на тело ничего не наносили.

Может, действительно не наносили? Но это полностью противоречило теории о культах, которые практикуют ритуальные убийства! Зина просто не понимала, где искать.

Закурив, она села на табуретку рядом с телом. Курить в прозекторской строго запрещалось, но теперь ей было все равно. Зина курила, пуская кольцами дым, и задумчиво смотрела на тело ребенка.

Вдруг маленькая рука упала вниз, свесившись с металлического стола. Крестовская приподнялась с табуретки, потянулась, чтобы поправить положение тела — и вдруг застыла.

Затвердевшие ногти на руке ребенка были похожи на белесоватые горошины. И на одном из пальцев, прямо под ногтем, Зина увидела что-то необычное — там виднелась еле уловимая красноватая полоса.

Быстро затушив папиросу, Зина бросилась к столу. Под ногтем было некое вещество красноватого оттенка. Что это такое? Она сняла ноготь. Да, действительно, застывшая полоса, тоньше нити… Крестовская взяла мощную лупу, присмотрелась — подобные полосы виднелись и под другими ногтями. Какое-то красноватое вещество.

Зинаида нахмурилась. Как, как Кобылянский этого не заметил? Впрочем, и сама бы она не заметила, не помоги ей простая случайность. Достав пробирку, Зина быстро взяла вещество на анализ.

Следующим она осматривала труп маленькой Софии Раевской. Не проводя других операций, сразу бросилась к пальцам. Сомнений никаких не было — под ногтями девочки было такое же красноватое вещество. Теперь она увидела его даже невооруженным взглядом.

Взяв анализ ткани, Зина задумалась. Все же было одно отличие — в случае девочки из Овидиополя красноватые следы нашлись только на одной руке, на второй их не было, а в случае с Софией Раевской эти следы были на обеих руках.

Как такое могло произойти? Крестовская задумалась. Понятно, что это не случайность. Видимо, проводился определенный ритуал. Девочка со следами на одной руке была первой. А вот у последней, третьей жертвы это вещество было на обеих руках почти на всех пальцах, за исключением больших. Зина прекрасно понимала, что это не может быть случайностью.

Вообще третий труп — тело несчастной цыганки — был просто в ужасном состоянии. Зина решила вскрывать его последним. Несмотря на то что тело находилось в морозильнике, а во время вскрытия Кобылянский обработал его формальдегидом, оно все равно словно продолжало разлагаться.

Тело слишком долго находилось в морской воде, распухло. Стоило чуть надавить на кожу, и оттуда брызгала зловонная жижа черноватого цвета. Полная трупного яда разлагающихся тканей, эта жидкость была кладезем всевозможных инфекций. Крестовской не хотелось даже думать об этом. Но взять образцы тканей было необходимо. Она старалась изо всех сил, пытаясь выделить образцы. И в конце концов ей это удалось.

Что же касалось других повреждений, то определить, как было повреждено тело, вырезались ли на нем знаки, делались ли татуировки, было невозможно. Поэтому, взяв ткани на анализ, Зина не стала что-либо делать, прекрасно понимая, что Кобылянский сделал уже все, что возможно.

Она проводила вскрытия так долго и так тщательно, что закончила только около четырех часов дня. Кобылянский ждал ее в кабинете.

Едва обнаружив свою странную находку, Крестовская сразу же приняла решение ничего о ней Кобылянскому не говорить. Эта информация была слишком уж скрытой. Зина и сама не знала, что это такое, но каким-то инстинктом понимала, что это очень важно.

— Ты сделал все, что мог. Ничего после тебя не нашла, — сказала она, удивляясь тому, с какой легкостью люди глотают лесть.

— А я говорил! — просиял Кобылянский.

— Бессмысленно потратила время, — искусственно поморщилась Зина. Патологоанатом не моргнул и глазом, воспринимая все это как должное.

— Ты не знаешь, когда их позволят уже похоронить? — спросил он. — Место занимают, а толку никакого.

— Думаю, не скоро, — тут уж честно ответила Крестовская, вспомнив о полосках красноватого вещества под ногтями. В сумке ее лежали пробирки с образцами тканей. Зина поспешила покинуть морг.

Достав блокнот, Зина старательно записывала слова Тараса. Обладая многообразием различных знаний, он сыпал ими всегда без разбору. Но Крестовская уже не раз убеждалась, что его рассказы полезны. А потому слушала внимательно, делая пометки в блокноте.

— Этот перец обладает истинно полезными свойствами, но в СССР его очень трудно достать, — вздохнул Тарас.

— Ты пробовал его хотя бы раз? — улыбнулась Зина.

— Пробовал, — лицо Тараса стало мрачным, — один мой друг привозил его мне. Вкус действительно необычный. Это вкусно. Но это не та еда, которую станешь употреблять каждый день.

— Почему в СССР его трудно достать? — не поняла Крестовская.

— Где Мексика, а где мы? Но в магазинах партийной элиты он наверняка есть. Но не у нас. Где-то там, в Москве.

Зина сделала пометку в блокноте — МЕКСИКА. Написала большими буквами, жирно, и подчеркнула. Потом задумалась — муть какая-то. Ведь действительно: где Мексика, а где мы? Странная нестыковка. Но… Жизнь приучила ее к тому, что возможны самые невероятные вещи. А потому Крестовская продолжала внимательно слушать дальше Тараса, который снова вошел во вкус, рассказывал о полезных свойствах перца халапеньо.

Этот перец считался весьма эффективным при профилактике сердечно-сосудистых заболеваний, способствовал обмену веществ, был полезен для пищеварительной системы. В небольших дозах рекомендовался для поднятия настроения. Также улучшал зрение, состояние кожи и волос. Считалось, что халапеньо помогает при бессоннице, понижает давление.

Основная горечь этого перца содержится в семенах. Поэтому, если нужно уменьшить горечь, сначала удаляют все семена. А самое основное применение этого перца — все-таки кулинария.

Однако халапеньо нельзя употреблять в больших количествах. Его жгучесть может нанести вред слизистой желудка. Вообще его могут употреблять только люди, у которых все в порядке с пищеварением, почками и печенью. Но в Мексике с этим перцем готовится вся еда — мясные, рыбные, овощные блюда, даже яичница. Без него не обходится ни одно мексиканское торжество. Тем более — почетная встреча важных гостей. Из этого перца готовится и самая известная мексиканская закуска — начос. Но об этом советские люди, конечно, не слышали.

Как и об еще одном знаменитом мексиканском лакомстве, гордости национальной кухни — чипотле. Для его приготовления халапеньо коптят при помощи древесного дыма. Благодаря этому он начинает благоухать ароматом шоколада с примесью табака, но по вкусу напоминает чернослив.

Как ни странно, но из халапеньо готовят также различные варенья и желе. А некоторые мексиканские кулинары добавляют этот перец даже в шоколад. В общем, в Мексике перец халапеньо — главный продукт. Оттуда он и пришел в Европу. Однако из-за своего специфического вкуса популярен не в каждой стране. В СССР вообще считается экзотикой и доступен только богатым людям и партийной элите.

Еще одно знаменитое блюдо мексиканской кухни — это гуакамоле. В СССР почти все продукты из набора для приготовления этого блюда считались не просто редкими, экзотическими — авокадо, лайм, халапеньо… А ведь из всего этого получается соус с очень нежным вкусом — отличная приправа к мясным и рыбным блюдам, а также к жареному картофелю…

— Значит, кулинария, — Зина закрыла блокнот. — Из него готовят еду.

— Только не в СССР! — вздохнул Тарас. — Для нас это роскошь бóльшая, чем семга, икра, балык, шпроты…

— Но ты все-таки его пробовал, — улыбнулась Крестовская.

— Это случайность. Таких, как я, в этой стране мало.

— А как ты думаешь… — В голову Зины неожиданно пришла одна мысль. — У нас в Одессе есть мексиканские рестораны?

— Нет, конечно! Что за идеи? — пожал плечами Тарас.

— А подпольные? — она вспомнила ресторан, где готовили змей.

— Нет. Это же не деликатес. Смысла нет готовить мексиканские блюда подпольно. Но их вполне можно приготовить на кухне, в домашних условиях.

— Их, к примеру, может приготовить женщина, желающая произвести впечатление на мужчину, — с улыбкой сказала Зина.

— Или наоборот — если мужчина хочет произвести впечатление на женщину, — улыбнулся в ответ Тарас.

— Понятно, — Крестовская закрыла блокнот, — но на самом деле ничего не понятно.

— А в чем сложность? — Тарас внимательно смотрел на нее. — Ты можешь объяснить?

— Могу, — кивнула Зина. — А вот ты сможешь мне объяснить, как остатки этого перца оказались под ногтями трех маленьких девочек?

— Ты шутишь? — Тарас уставился на нее.

— Это похоже на шутку, по-твоему?

— Ну… я даже не знаю, что тебе сказать, — он непроизвольно развел руками. — Ну, может, на кухне у их родителей был такой перец, и они случайно засунули руку в банку, испачкались…

— Две девочки были очень бедными. Одна — вообще цыганка из детского дома. Они о таком и слыхом не слыхивали. А вот третья… — Зина задумалась.

— Богатая семья, так?

— Да, богатая, — кивнула Крестовская.

— А значит, у них есть доступ к деликатесам, изысканным продуктам. И еще — у богатых людей много врагов. Ты думала об этом?

Зина думала. Она вообще думала обо всем, о чем угодно. Но… этот перец сбивал все ее мысли. Что ж, придется снова наведаться в семью Раевских.

Крестовская поблагодарила Тараса за действительно неоценимую помощь и вышла с мучительной головной болью. Столько свалилось всего — просто не переварить!

По дороге на работу она размышляла о том, могли ли Раевские быть знакомы с мамашей-алкоголичкой из Овидиополя и… с цыганским табором с Привоза. Нет, это было исключено. Словом, головоломка все ширилась и с каждым новым фактом выглядела все менее привлекательно.

Крестовская сидела в своем кабинете и листала бумаги, полученные от опера, когда на пороге возник довольный Бершадов, потирающий руки.

— Поздравляю! — он просиял. — Наш оперативник арестовал убийцу девочек!

— Что? — Зина чуть не свалилась со стула.

— В соседнем с Раевскими доме жил трижды судимый уголовник, который в последний раз сидел за то, что изнасиловал и задушил маленькую девочку, свою племянницу. Наш красавец вышел на его след и почетно арестовал!

— Ты шутишь? — Зина повторила фразу Тараса и смотрела в точности, как Тарас — во все глаза.

— Нисколько! Убийца девочек арестован, и дело собираются закрывать.

— Как это — закрывать? Но это невозможно! У него в квартире что-то нашли?

— А что там искать? Он признался.

— Ну, признание в наше время ничего не значит, — Крестовская вспомнила допросы, на которых присутствовала, уже работая в НКВД, да и два собственных посещения страшных застенков. Хорошо помнила… — У нас признался бы кто угодно! А что-то реальное нашли — ну, белые платья, например. Или…

Зина вспомнила о мексиканском перце, но в последний момент прикусила язык и решила ничего не говорить.

— Вот сходи и сама узнай. Заодно и документы отдашь. Они теперь им понадобятся.

— Значит, мое расследование прекращено?

— Ты шутишь? — передразнил ее Бершадов, и она рассмеялась. Он всегда умел читать ее мысли.

Крестовская осторожно постучала в дверь уже знакомого кабинета и, услышав отклик, вошла. Сияющий опер Сидоров сидел за столом. Он был таким самодовольным, что даже вел себя вежливо — по крайней мере пытался не хамить.

— Пришла вас поздравить, — сказала Зина. — Слышала, что вы поймали убийцу. Браво! Хотелось бы узнать подробности.

— Спасибо! — Сидоров просиял. — Видите, как я был прав? Никаких ритуальных убийств! Это была просто фантазия, которая взбрела в женскую голову. А на самом деле — уголовник.

— Расскажите подробнее, — Крестовская снова без приглашения присела к столу.

— Вот, смотрите, — опер подтолкнул к ней раскрытую папку, — некий Виталий Тарасюк, уголовник со стажем. 53 года. Вышел из тюрьмы два года назад, в 1939-м. Отсидел десять лет из двенадцати и вышел досрочно по амнистии.

— За что ему дали срок? — нахмурилась Зина.

— Изнасилование и причинение тяжких телесных повреждений жертве, в результате которых она скончалась. Тяжелое изнасилование, по-простому. Причем, он изнасиловал и придушил свою родную племянницу. А ей, между прочим, было пять лет!

— Да уж… — искоса посмотрела на него Зина.

— И, между прочим, это была его третья судимость! Первая — кража, вторая — причинение тяжких телесных повреждений. Провел в тюрьме бóльшую часть жизни. После освобождения был трудоустроен рабочим в котельной. И получил однокомнатную квартиру в этом доме.

— Каким образом? — спросила Крестовская.

— Начальница местной жилконторы помогла. Спутался с ней, наверное.

Зина вспомнила изысканную женщину, которую видела в подвале. Путалась с уголовником? Невероятно! Опер словно прочитал ее мысли.

— Но она его бросила. Где-то через полгода после того, как он получил квартиру. Видно, разобралась, что к чему. И последние полтора года он жил один.

— Как вы вышли на его след?

— Знаете, как я действовал? — оживился Сидоров. — Я решил проверить списки жильцов всех домов во дворе, особенно тех, кто уже был судим и по какой статье. Судимых, надо сказать, в этих домах было не очень много. А тут такой подарок! Да еще по подходящей статье!

— Но ведь девочки не были изнасилованы! — не удержалась Крестовская.

— Ну значит, либо не успел, либо не смог. Все-таки 53 года, не забывайте. Все могло пойти не так, как он хотел.

Крестовская внимательно листала дело, пристально вглядывалась в фотографию самого обыкновенного мужчины, совсем не похожего ни на преступника, ни на насильника. Ничего во внешности угрожающего не было, ну совсем. А вот слабый характер, некая безвольность бросались в глаза. Сломать такого человека было очень просто. Зина прекрасно понимала, что его сломали.

— К тому же он признался, — просиял оперативник, — сам, добровольно!

— Тогда все ясно, — сказала Зина. — Дело закрыто?

— Да, можно сказать, на этом все.

— Что ж, поздравляю, — Крестовская положила принесенные документы на стол и постаралась как можно скорее покинуть кабинет.

Она была просто вне себя! От тупости, лицемерия и такого вот фарисейства. В преступлении, за которое был осужден Виталий Тарасюк, не было ничего общего с убийствами девочек! Ничего, ни единого следа! Это было просто невероятно. Зина прекрасно знала, как работает система, но никогда не видела ее вблизи, в таком вот действии.

Доказывать, спорить было бессмысленно. Крестовская прекрасно понимала, что этого несчастного уголовника уже не спасти. Он будет осужден и расстрелян за преступление, которого не совершал. И весь сверхсекретный отдел Бершадова при этом не сделает ничего.

Однако убедиться в том, что она права, все-таки следовало. Недолгий опыт работы научил Зину тому, что возможны любые неожиданности. Она недаром листала дело с документами задержанного — Зина запомнила адрес и теперь поехала в этот двор.

Универсальная отмычка, — память, — всегда висела на связке ее ключей. Теперь оставалось только одно — попасть в квартиру Тарасюка.

Крестовская бесшумно поднялась на последний этаж. Несмотря на то что квартира уголовника была отдельной, она находилась под самой крышей. На узкой лестничной клетке никого не было. Зина аккуратно открыла отмычкой дверь.

В нос сразу ударила вонь — Крестовская очутилась в невероятно грязной прихожей, заваленной пустыми бутылками. Было понятно, что уголовник пил. Возможно, и свое последнее преступление он совершил в состоянии алкогольного опьянения.

Темно, грязно, лампочка в прихожей перегорела, и никто не стал ее менять. Зина двинулась в кухню.

Кухня представляла собой сплошной ад. В ней вообще не было чистой посуды — груды грязных мисок, тарелок, стаканов покрывала плесень. Плита была черной от грязи и жира. Вместо скатерти стол был накрыт рваной, засаленной газетой. На этом столе лежали остатки копченой рыбы, которые просто невероятно воняли…

Преодолевая отвращение и тошноту, Зина принялась делать обыск во всех шкафчиках, шкафах, на полках. Какой там редкий мексиканский перец! Здесь вообще не было никакой еды! И, судя по всему, уголовник питался одной водкой.

Ничего, наталкивающего на мысль о преступлениях, здесь не было. Крестовская пошла в комнату.

Там было очень мало мебели. У стены стояла раскладушка, накрытая пледом. Шкаф с поломанной дверцей — у противоположной стены. Один стул. И все. В этом убожестве ничего даже спрятать было негде! Зина принялась осматривать кровать.

Белье, наверное, не меняли полгода минимум, от кровати шла просто жуткая вонь. Но там ничего не было. Крестовская не нашла никаких следов, пусть даже отдаленно наталкивающих на мысль об убийствах.

В шкафу на гвоздях, просто вбитых в стенку, висело несколько очень старых, грязных вещей. Валявшиеся внизу стоптанные ботинки были завернуты в рваные газеты. И больше ничего.

Зина опустилась на единственный стул. В попытке закрыть непонятное дело в милиции были готовы списать его на кого угодно. Нашли какого-то уголовника, человека с преступным прошлым. Было ясно, что его уже не спасти. Да и стоило ли спасать? Судя по тому, как он жил, этот тип был абсолютно конченым типом.

Но ясно было и другое: никаких девочек Виталий Тарасюк не убивал! Он не видел их в глаза! Интересно, каким образом оперативник объяснил, как этот конченый алкаш доехал до Овидиополя и там выбрал себе жертву?..

Крестовской было страшно, печально, но ничего сделать она не могла. Кроме одного — продолжать свое расследование. Бершадов хотел, чтобы оно продолжилось. Он ясно дал ей это понять. А значит, нужно идти дальше.

Зина медленно вошла в соседний дом. Никто из следователей не пошел бы снова в квартиру Раевских после хамства отца погибшей девочки, посчитав, что это бессмысленно. Никто. Но только не она. Идти к Раевским еще раз было просто необходимо — Крестовская это знала точно.

Во-первых, для того, чтобы снова понаблюдать за реакцией отца, во-вторых, чтобы задать вопрос, который ее мучил. И ответ на этот вопрос она хотела получить.

Но дверь открыл не Раевский, а заплаканная женщина. Она взглянула на Зину, и по выражению этих глаз та поняла, что женщина мертва.

Крестовская снова представилась — она понимала, что Раевская ее не запомнила. Женщина провела гостью в гостиную. К сожалению Зины, отца дома не было. Они сели.

— Экзотические блюда? — Женщина посмотрела на Крестовскую как на сумасшедшую, как только та задала вопрос о специях и приправах, которые хранятся в их кухне. — Какие блюда? — пожала она плечами. — После смерти Сонечки я больше не готовлю дома.

— А раньше? — Зина не спускала с нее глаз.

— Раньше старалась… готовила полезную, здоровую еду… для ребенка… — еле слышным голосом женщина произнесла конец фразы.

— Вы позволите посмотреть? — Крестовская поднялась с места. — Это действительно очень важно. Проведите меня на кухню.

Конечно, с ее стороны это было наглостью. Раевская могла сказать, что осмотр кухни — только с ордером прокурора. Но вместо этого она тоже поднялась и повела ее за собой.

На кухне было заброшено и пусто. Было ясно, что здесь давно уже не готовят, не пьют чай по вечерам. Сердце этого дома умерло, и несчастная мать умерла вслед за ним.

Зина заглянула почти во все шкафы. Раевская следила за ней безучастным взглядом. Везде царило запустение. Не было ничего, даже отдаленно напоминающего перец. И было понятно, что на этой кухне давно не убирали. Пыль покрывала все.

— Что вы ищите? — наконец спросила она.

— Это для расследования. Необходимо, — Крестовская отвела глаза в сторону.

— Я не готовлю, — мертвыми глазами женщина смотрела в окно.

— Даже для мужа? — не выдержала Зина.

— Мне все равно, что он ест.

Вдруг, закрыв лицо, Раевская зарыдала. Крестовская переждала, пока первый приступ плача пройдет, затем спросила:

— Расскажите мне о женщине, к которой хочет уйти ваш муж. Кстати, он живет дома?

— Да, дома. И я ничего не знаю о ней.

— Это неправда, — Зина говорила твердым тоном. — Каждая женщина будет выяснять все о сопернице. И вы не исключение. Почему же вы не хотите со мной говорить?

— Я не выясняла, — Раевская пожала плечами. — Их было много. Нельзя же выяснить обо всех.

Было понятно, что она лжет.

— Уходите, — внезапно сказала Раевская. — Дело не в вас. Мне просто невыносимы люди. Вам лучше уйти.

И Зина ушла, аккуратно притворив за собой дверь.

Когда порыв ветра захлопнул форточку во второй раз, Галина Петровна Ветрова, директор детского дома, встала и, резко закрыв все, полностью, окно, рявкнула на завхоза:

— Долго еще будет продолжаться это безобразие? Три человека одновременно! Вы в своем уме?

Завхоз сжалась в своем кресле. В детском доме она работала всего полгода, но было уже ясно, что с директрисой вряд ли сработается. Уж слишком жестким был характер старой большевички, закаленной в боях гражданской войны. «Компромисс» и «способность договариваться» были словами, которые никогда не употреблялись в детском доме. И сейчас Ветрова просто не могла скрыть своего раздражения!

Ну еще бы — целых три человека, работницы кухни, уволились из детского дома в течение одного дня по совершенно непонятной причине! А воспитанников дома нужно было кормить три раза в день. И посуду мыть после этих кормлений. И еду готовить — пусть самую простую, но все же…

Избалованная повариха Семеновна тут же стала в позу и заявила, что мыть посуду не будет, да и прочей технической работой заниматься не будет — не для того, мол, она училась и на кухне столько лет работала! Пусть завхоз сама становится и посуду моет.

Остальные кухонные работницы тоже отвели глаза. Рук не хватало. И обед, и ужин опоздали почти на час. Ветрова была в ярости! Завхоз ходила с заплаканными глазами. Над детским домом сгустились нешуточные тучи. А бури, надо сказать, в последнее время становились все страшней и страшней.

Характер Галины Петровны, и без того сложный, еще больше испортился после происшествия с маленькой цыганкой, которая сбежала из детдома. А потом, по слухам, ее нашли убитой. Впрочем, подробностей никто толком не знал.

Но у Ветровой однозначно были неприятности. Недаром к ней все время из НКВД ходили. И, по слухам, очень даже высокие чины.

Мало было неприятностей — и вот тут такое происшествие с кухней! Директриса орала на завхоза, как на девчонку, целых полчаса. Припомнила все — от рухнувшего под окнами тополя до трещин в туалете. И пригрозила, что если узнает, что кухня осталась без работников из-за плохого характера завхоза, то отдаст ее под суд. Словом, экзекуция была долгой и безжалостной, и на кухню завхоз зашла с распухшим носом и красными глазами — начать готовить завтрак нужно было в семь утра, и всё надо было как-то организовать.

Но на кухне ее ждал сюрприз. Вместе с поварихой Семеновной ей навстречу поспешила какая-то молодая женщина.

— Вот это Катя, — сказала повариха, — она хочет работать на кухне. Чудом ее нашла, когда вышла в магазин рядом!

Завхоз критичным взглядом оглядела женщину. Была она молодой, высокой, светловолосой. Крашеные, совсем светлые волосы были аккуратно собраны под чистым белым платком. Несмотря на то что она была одета очень просто, совсем не выглядела простоватой. Впрочем, ни потрепанная юбка, ни старая, вытянутая кофта крупной вязки не портили впечатления. Новенькая, в целом, завхозу понравилась, но она не хотела показывать это сразу.

— А что ты умеешь делать? — строго спросила, глядя исподлобья.

— Да все что угодно! — с жаром ответила Катя. — Что скажете, то и сделаю. Мне очень работа нужна. Любая.

Говор у нее был простоватый, как у сельской жительницы, и завхоза это окончательно успокоило. К таким женщинам, истощенным, голодным, бегущим в город из изничтоженного, обескровленного коллективизацией и голодом села, она давно привыкла. Среди работниц детского дома таких было много. Город еще не успел их развратить. Работу свою они выполняли добросовестно, и им можно было доверять.

— Откуда ты родом? — спросила завхоз с большей теплотой в голосе.

— Село Краснознаменка, Беляевский район, — женщина потупила глаза.

— Ну, хорошо. Оставайся, — решилась завхоз и повернулась к Семеновне: — Ты тут ей все покажи. И насчет посуды тоже. Утром и оформим.

Повариха была на седьмом небе от счастья, а когда завхоз ушла, от полноты чувств даже стала напевать себе под нос. Страшный вопрос с посудой решился! Это радовало ее больше всего остального.

— Значит, так, Катя, покажу, что надо подготовить к завтраку, — и Семеновна принялась перечислять. Во время этой длинной тирады женщина переминалась с ноги на ногу, довольно нетерпеливо. А когда повариха закончила, вдруг сказала:

— А можно, я прямо здесь, на кухне переночую? Мне просто некуда идти!

Это обрадовало Семеновну еще больше, и она воскликнула:

— Конечно оставайся! Так даже лучше. Прямо в шесть утра и начнешь.

Слово за слово — Катя сбегала за своей сумкой и к полному восторгу поварихи извлекла из нее бутылку деревенского самогона. Этим жестом, от которого Семеновна окончательно растаяла, она покорила ее сердце.

На столе тут же появились остатки позднего ужина, и пошло застолье. Когда самогона оставалось в бутылке меньше чем наполовину, а женщины давно перешли на «ты», новая работница вдруг спросила:

— А правду говорят, что у вас девчонку убили?

— Ой, да не так-то было совсем, — повариха замахала руками и принялась пересказывать историю несчастной цыганки.

— Да как же она из запертого дома могла уйти? — у Кати округлились глаза.

— Да какой он запертый! — хохотнула Семеновна. — Ночью он еще более открытый, чем днем.

— Как это? — не поняла Катя.

— А вот так! Хочешь, чего покажу? — и повариха повела новую работницу кухни за собой.

Женщины вышли со служебного входа в сад, обогнули каменный корпус, прошли немного вглубину и наконец вышли к забору, который длинной цепью огораживал всю территорию детского дома.

Стоило им подойти к забору, как оттуда сразу послышались громкие голоса.

— Людно, как днем! — прокомментировала Семеновна и вывела к самому забору, в котором был довольно большой лаз. Со стены сбили камни, рядом вытоптали траву, расширили решетки — и в детский дом теперь мог проникнуть кто угодно и когда угодно!

За забором, между тем, на полянке толпились люди. Повариха и Катя вылезли через лаз. К огромному удивлению новой сотрудницы, снаружи вовсю кипела жизнь и шла своеобразная торговля.

Стояли какие-то женщины, торговавшиеся со старшими воспитанницами, кое-где виднелись парочки. К поварихе тут же подбежала одна из женщин:

— Семеновна, что вынесла?

— Ничего нет сегодня, отстань, — довольно грубо ответила та.

Вдалеке стояла цыганка, бойко гадавшая по руке какой-то молоденькой девчонке.

— И цыгане даже здесь есть? — удивилась Катя.

— А то! Знаешь, сколько ихних детей в этом доме содержится? Они все сюда ходют и ходют. Сигаретами торгуют, тряпками всякими. А когда и водкой.

— А директриса разве не знает? — спросила Катя. — Ты ж говорила, что она вроде суровая.

— Да кто ж ей скажет? Эта торговля всем выгодна! А старшеклассники на свиданки бегают. Девчонки приманивают богатых кавалеров из города. Сама увидишь, какая голодуха в детдоме. За жрачку они готовы на что угодно.

— Да, это ужасно, — передернула плечами новая работница. — И долго они тут толпятся?

— Да после полуночи точно останутся. К ним не только из детдома лазят. Здесь частных домов много поблизости. Есть еще санаторий. Так что это место как-то хорошо срослось.

— Да уж… на таком фоне девчонка могла сбежать точно, — вздохнула Катя.

— И сбежала. Чего ей-то стоило, если все старшеклассники сюда лазят? С кем-то и увязалась потихоньку. Как только отбой у нас, очень многие прямо сюда.

— А ты тоже в детдоме живешь? — поинтересовалась женщина.

— Нет, я тут недалеко комнату с мужем снимаю. Дети в селе остались, у моих родителей. Четверо их у меня. А мы на заработках.

— Многие в детдоме ночуют? В смысле, не страшно будет, если я пару ночей останусь?

— Да живи сколько хочешь! Всем это без разницы. Поставлю тебе раскладушку в кладовке, и живи себе. Ты не одна такая. И подсобные рабочие здесь живут, и некоторые воспитатели. Да кто угодно!

— А директриса не возражает?

— Да кто ж ей скажет! — повторила Семеновна. Она в 11 ночи как уходит, так все и на места свои идут. Здесь все живут своей жизнью. Директриса, конечно, старается, всех в ежовых рукавицах держит. Но уследить за всеми невозможно. Ну, пошли допивать.

Остатки самогона исчезли быстро. Откуда-то из подсобки повариха притащила старую, расхлябанную раскладушку. Установила в кладовке, где держали продукты.

— Ты только дверь не захлопывай, — посоветовала она, — а то тут замок поломан. Дверь пока откроешь…

Катя пообещала не закрываться. Взяв с новой сотрудницы слово начать в шесть утра, Семеновна пошла к мужу. Новая же работница, вместо того чтобы лечь спать, вдруг занялась очень странным и непонятным делом: принялась открывать все крупы, все банки с провизией, особенное внимание уделяя маленьким баночкам, в которых должны были содержаться специи.

Но специй в детдоме не было. Дети жили почти впроголодь, и единственной специи, которой вдоволь содержалось на кухне, была обыкновенная белая соль.

В семь утра, когда повариха только пришла на работу, новая работница уже вовсю хозяйничала на кухне, мыла, убирала. Они начали варить овсянку к завтраку, нарезать хлеб. С хлебом Катя справлялась плохо. Чертыхаясь, Семеновна показывала ей несколько раз, как надо делать, но все равно толку не было. Хлеб Катя нарезала криво, разными кусками. В конце концов совместными усилиями кое-как удалось справиться.

После завтрака повариха разложила по мискам остатки овсянки и для своих, с кухни, добавила колбасу. Новая работница ела с заметным отвращением.

Семеновна это заметила и хмыкнула: — Не знаю, шо ты ела в своей деревне, но нос тут воротить точно не будешь! Не дам, — хохотнула.

— С детства ненавижу овсянку, — вздохнула Катя.

После завтрака зашел разговор о разных блюдах, и Катя вдруг спросила:

— А специи какие-то здесь есть? Перец там, разные травы…

— Шутишь? — засмеялась Семеновна. — Тут тебе не ресторан!

— А что такого? Я вот читала, есть такой перец. Называется чили. Неужели ничего такого здесь никогда не было?

— Да ты что, дурочка! — Вопрос Кати повариху страшно рассмешил. — Это тебе детдом! А детдом все равно что тюрьма! Здесь все живут впроголодь. А чего остается, я вынесу. Ты ж не думаешь, что все здесь живут на одну зарплату? Когда чего хорошего пришлют, молоко, например, или сливочное масло, я большую часть продаю. А что делать? Зарабатывать надо. Даром, что ли, я сюда приехала? Дома дети малые. А ты специи, говоришь…

Перед приготовлением обеда новая работница сказала, что ей нужно выйти за ворота на десять минут — письмо в магазине в ящик бросить. И… больше не вернулась. У поварихи Семеновны едва не вычли половину зарплаты, а еще директриса предупредила ее об увольнении.

Когда Катю искали, первым делом заглянули в кладовку. Сразу обнаружили ее сумку. Она была набита не вещами, а какими-то старыми тряпками.

Но самое большое потрясение обитателей детского дома ожидало впереди. Ночью, после 11, к лазу в стене подъехали два грузовика, забитые солдатами в форме НКВД, которые арестовали всех, кто находился на злополучной полянке.

Поварихе, можно сказать, чудом удалось не попасть в эту облаву — с горя от ужасной ситуации с новой девицей она напилась вместе с завхозом и своей помощницей в кладовке и когда происходило задержание, была на своем рабочем месте.

Скандал получился страшный. Директрису детского дома не арестовали только из уважения к ее боевым заслугам. А подумав, даже не сняли с должности. Все равно детским домом некому было руководить.

Но большую часть воспитателей арестовали и полностью поменяли весь персонал. Повариха, завхоз и все работницы кухни лишились работы и растворились в большом городе в поисках лучшей судьбы…

— Ее допрашивали, — Бершадов глубоко затянулся папиросой и выдохнул густое облако табачного дыма, — ее допрашивали. Это пустая идея. Ничего.

Крестовская тоже курила папиросу за папиросой, короткими затяжками, стараясь, чтобы не сильно дрожали пальцы. В последние дни ее нервировало абсолютно всё: тупик в делах, издевательство Сидорова, готовившегося отдать ханыгу-уголовника под суд, архивные дела, которые продолжал подкидывать ей Бершадов, несмотря на проводимое ею расследование… Да и все остальное тоже.

Зина прекрасно понимала, что нервное раздражение, это неприятное, упадническое состояние было вызвано усталостью. А также — неопределенностью ее положения, ведь даже если она поймает настоящего убийцу, существует слишком большая вероятность, что все это сойдет ему с рук.

Бершадов, тем не менее, всячески поощрял ее продолжать расследование и вовсю помогал, когда она решилась пойти на уловки. Это было нарушением закона — они оба об этом знали. Но какой смысл был во всем этом, если Зина так ничего и не добилась, и ничего не узнала?

Все это сильно портило ей настроение. Крестовская не привыкла отступать. Иногда ей казалось, что именно про нее придумали пословицу: «Вижу цель, не вижу препятствий». Но в этом случае препятствия были, да еще какие! И Зина не знала, как их обойти. А тормозить было не в ее правилах.

— Кто допрашивал? — Крестовская снова выдохнула дым. — Игорь Барг?

Никогда прежде она не вкладывала столько злой иронии в два слова, и ни за что на свете не поверила бы в то, что сумеет это сделать! А между тем — сделала, да еще как.

— Не только, — Бершадов едва усмехнулся, прекрасно понимая ее состояние, — Игорь Барг тоже. И я.

— Ты допрашивал? — удивилась Зина.

Такой информации у нее не было. Вот уже четыре дня цыганка Аза, задержанная на Привозе, находилась в подвалах Главного следственного управления НКВД. Одна в камере, фигурируя совсем не по уголовному делу.

Крестовская присутствовала на самом первом допросе, сразу после задержания. Цыганка хамила, скандалила, вела себя нагло, и у Зины не получилось ее допросить. Наверное, потому что она не умела проводить допросы и не сумела бы разговорить даже мямлю, с готовностью идущего на сотрудничество со следствием. Что уж говорить о таком сложном случае, как эта цыганка!

— А чему ты удивляешься? — пожал плечами Бершадов. — Я хочу тебе помочь. Но и мне, с моим опытом, уже ясно, что это тяжелая история. Она не заговорит.

— Не заговорит, — согласилась Зина, взяв новую папиросу из лежащей на столе пачки. И для чего-то уставилась в окно.

Там, в распахнутом ночном окне, под ярким уличным фонарем на ветру дрожала тоненькая зеленая веточка. И эта мирная картина совсем не вязалась с их разговором, в котором не было ничего мирного и спокойного.

Они сидели в кабинете Бершадова. Было уже около 11 вечера, но оба не спешили идти домой. Весь вечер Зина мучилась над этим делом — до тех пор, пока не составила план. На это у нее ушло несколько часов. А когда составила, решила сразу отправиться к Бершадову.

Позднее время не было помехой. В последние дни Григорий уходил из управления очень поздно, иногда даже ночевал в своем кабинете, на работе. Поэтому в девять вечера застать на работе Бершадова можно было всегда.

Но сразу попасть к нему в кабинет не удалось, он был внизу, в подвалах, на каком-то очень важном допросе. Без специально выписанного пропуска Зину никто не пропустил бы в подвал. Поэтому пришлось ждать, пока Бершадов появится в своем кабинете.

Крестовская присела в коридоре. Он появился только через полтора часа — в половине одиннадцатого ночи. Выглядел измученным, под глазами пролегли темные тени. Но в глазах горел яркий огонек.

В кабинет Бершадов велел принести чай и настежь распахнул окна. Внутрь ворвался свежий, ароматный воздух, выветривая все.

Стоял конец мая — удивительное время с прекрасной, мягкой погодой. Время цветения акации. И от этого воздух напоминал духи.

Зину всегда удивляло, почему парфюмеры не сделают духи с запахом одесских акаций. Этот запах, который вливался в раскрытые настежь окна, пьянил и кружил голову, как молодое вино. В нем смешались нотки радости и грусти, поздних закатов и ранних рассветов, ошибок, которые еще можно было исправить, и доброе прощение в человечьих глазах.

В конце мая, каждый год, когда зацветали акации, Крестовская специально бродила по городу, чтобы насладиться этой роскошью аромата белых цветов, укутать себя в него с головой.

Это можно было сделать только раз в году — окунуть в аромат цветущих акаций свою душу, чтобы это благоухающее масло заполнило каждую трещинку, каждый шрамик и на протяжении всего года хранилось тонкой вуалью, первоначальная свежесть которой не будет потеряна никогда.

И теперь эта роскошь вливалась в раскрытые окна кабинета Бершадова. Ночью акации благоухали сильнее всего. И один только этот запах поддерживал дух Зины.

В этот год весна выдалась удивительной! И акации зацвели раньше срока. Просто обычным майским утром город открыл окна и окунулся в запах распустившихся белых цветов. Множество акаций, растущих по всему городу, давно уже стали символом Одессы, окуная город в такое царство ароматов, по сравнению с которым меркли все самые дорогие духи.

Крестовская буквально наслаждалась этим воздухом. И верила, что и лето будет таким же прекрасным, как конец мая. Особенно, если ей удастся поймать настоящего убийцу и больше не допустить других смертей.

— Цыганка знает, где Василий Ермак, — Зина опустила глаза в пол.

— Не знает, — спокойно возразил Бершадов.

— Не может не знать! — Крестовская повысила голос. — Она врет! Я вычислила ее достаточно точно! Ошибки быть просто не может!

— Ну и что ты сделаешь, если она не заговорит? — спросил Григорий.

Спокойствие, звучавшее в его голосе, окончательно выбило Зину из колеи. Ей даже захотелось плакать. Чтобы скрыть это, Зина отвернулась к окну.

Разработка цыганки Азы была исключительно идеей Крестовской. И ее нелегкой работой. Идея пойти по следу отца одной из девочек — уголовника, сидевшего в тюрьме, появилась довольно давно. Зина начала с того, что затребовала все материалы дела по Василию Ермаку, отцу убитой девочки из детского дома, Рады Ермак.

Василий Ермак был вором. Срок, который он получил в 1938 году, был третьим. За участие в групповой краже его осудили на шесть лет. Вместе с двумя подельниками Ермак ограбил квартиру подпольного ювелира и вынес довольно много золота и антикварных ценностей. После ювелира с этими же подельниками он ограбил еще четыре квартиры.

Оперативники брали Ермака тяжело, с перестрелкой, на одной из подпольных малин в центре Одессы, в районе Привоза. Несмотря на то что постоянно, в то время, когда не был в тюрьме, Василий проживал в цыганском таборе в селе Нерубайском, очень часто он гулял в городских малинах.

Единственная законная жена Ермака, мать Рады, умерла от туберкулеза. Страшное заболевание прогрессировало из-за скученности и антисанитарии в таборе. Она умерла в областном туберкулезном диспансере, о чем была сделана соответствующая запись в документах. Ермак в то время второй раз сидел в тюрьме.

Во время перестрелки, когда его задерживали, один из подельников был убит, а Ермак и второй вор были арестованы.

На суде Василия признали организатором, поэтому он получил шесть лет, а его напарник — пять. А дальше началось самое интересное. В январе 1941 года Ермака вместе с подельником отправили в тюремную больницу. И оттуда оба сбежали, оглушив и связав охранника.

Их не нашли, хотя оперативники перерыли небо и землю, растрясли и разобрали по косточкам весь цыганский табор в Нерубайском и все малины возле Привоза. Но Ермака и след простыл.

И до марта, когда из детского дома исчезла его дочь, сбежавшего не нашли. Но тут появилось одно интересное обстоятельство.

Одна цыганка из табора, которую допрашивали наряду со всеми остальными сразу после исчезновения Рады из детдома, показала, что видела Ермака в районе Привоза с маленькой девочкой. Так у следствия появилась версия, что к исчезновению девочки мог быть причастен ее отец.

Когда же девочку нашли мертвой, участие отца в убийстве показалось маловероятным: Ермак был профессиональным вором, а не убийцей. К тому же, по свидетельству очевидцев, он очень сильно любил всех своих детей.

Крестовская принялась изучать все документы. И тут обнаружила два очень интересных обстоятельства.

Первое: следователю, который вел дело о кражах, так и не удалось обнаружить ценности, которые Ермак украл из квартиры подпольного ювелира. Это означало, что у Василия был тайник, о котором никто не знал, и этот тайник он не выдал.

Следовательно, когда Ермак и его подельник сбежали, они намеревались забрать из тайника припрятанное золото. Им было ради чего бежать.

И второе обстоятельство — еще более важное, чем первое. Сначала Зина не обратила на него внимания, подумав, что это случайное совпадение. Но потом задумалась.

Цыганку, которая дала показания о том, что видела Ермака с девочкой, звали Аза Голубова. А у подельника Ермака до ареста была гражданская сожительница, которую звали… Аза Голубова! После побега воров из тюрьмы эту Голубову не только допрашивали, но и установили в ее доме в Нерубайском засаду. Но женщина убежденно говорила, что рассталась со сбежавшим вором еще до его ареста, по настоянию своей семьи, и не самым лучшим образом. Бывший сожитель угрожал, преследовал ее, а однажды даже разбил дверь. Поэтому он не придет к ней, если сбежал.

Голубовой не поверили, за ней следили некоторое время, но это ничего не дало. Бежавший бандит не появился. Наблюдение и засаду сняли.

Крестовской стало понятно, что цыганка, показавшая про девочку, и бывшая подруга бандита, — один и тот же человек. Ее обязательно надо было арестовать и допросить. Зина ни на секунду не поверила в то, что женщина не знает, где прячется ее сожитель. Разумеется, она лгала. Арестовать ее сейчас?.. Но как?

Крестовская посоветовалась с Бершадовым и по- лучила исчерпывающий ответ: делай все сама, как ты хочешь. Я не вмешиваюсь. Но что делать, Зина не знала.

Ей пришла в голову мысль, что если в деле начала фигурировать женщина, то, возможно, это та самая, которая увела девочек из детдома и из детского садика?

С детдомом сходилось — было установлено, что за Радой пришла цыганка. С садиком — нет. Какой бы невнимательной ни была воспитательница, она не отпустила бы девочку с цыганкой.

Однако, немного подумав, Крестовская поняла, что и с садиком сходится тоже. Стоило цыганке снять свой наряд, переодеться в обычную одежду, нанести на лицо косметику и спрятать черные волосы под шляпой — и она автоматически превращалась в обычную женщину. Если цыганка проделала все это, то она вполне могла забрать из детского садика Софию Раевскую.

Зина стала собирать информацию об этой Азе. Выяснилось, что Голубова «работает» на Привозе, скупает золото. И считается одной из лучших в своем деле.

Но нельзя же, в самом деле, явиться на Привоз и арестовать ее просто так, посреди белого дня! Это моментально насторожит и Ермака, и его подельника. Зина ни секунды не сомневалась, что женщина поддерживает с ними связь. Значит, надо придумать что-то другое…

Крестовская явилась к Бершадову с просьбой одолжить ей какое-нибудь золотое кольцо, которое было бы связано с каким-то налетом. Ей повезло — у него действительно было в работе дело о спекулянтах. У одного из таких спекулянтов, скупщика краденого, нашли перстень, который фигурировал в деле о краже в ювелирном магазине. Бершадов согласился дать его Зине.

Несмотря на то что жизненный опыт Крестовской был достаточно большим, она прекрасно осознавала одно: на свете существует еще множество того, о чем она не имеет ни малейшего представления.

Но Зина твердо знала одно — самый страшный звук на свете, страшнее которого просто ничего не может быть, это звук, когда за твоей спиной захлопываются двери тюремной камеры…

Крестовская с очень тяжелым чувством спускалась в тюремный подвал, коря саму себя за излишнюю нерешительность, можно сказать, трусость.

Конечно, подвалы следственного управления не были настоящей тюрьмой. Это был перевалочный пункт, в котором задержанные содержались лишь временно. Дальше они отправлялись в СИЗО, а оттуда уже — в тюрьму, лагеря или на тот свет. Поэтому заключенные в этих подвалах находились лишь временно…

Конечно, здесь пытали. В этом и был смысл — получить нужные показания за короткий срок, а потом избавиться от арестованного, передать его дальше. До сих пор Зина не могла привыкнуть к методам физического воздействия, к тому, что здесь пытают людей. И думала, что никогда не привыкнет.

Однако со временем часть ее души притупилась, стала более шершавой, чем прежде, и она уже выносила то, чего раньше ни за что бы не смогла. Ей очень хотелось стать абсолютно бесчувственной, и она пыталась воспитывать в себе это качество. Жизненный опыт подсказывал: хуже всего живут люди с чувствительным, неравнодушным сердцем. Добрая душа и ранимость — залог страданий.

Умом Крестовская понимала это, но сделать ничего с собой не могла. И время от времени ей достаточно много горя причиняло такое неравнодушное сердце. Да она вообще не знала, как сделать равнодушным свое сердце, этот секрет существовал вне ее понимания.

Но теперь пришло время немного изменить своим правилам. Тут уже была борьба не на жизнь, а на смерть.

Зина упустила тот момент, когда дело убитых девочек стало ее личным делом. Вызовом. Но теперь она обязательно должна была доказать, что права. И в первую очередь доказать себе. А сделать это можно было только одним способом — найти убийцу и узнать, что это за ритуальные убийства. Но для этого надо было действовать. Идти вперед. И Зина готова была идти вперед любой ценой. Другого выбора у нее не было.

А идти вперед означало продвигаться в расследовании — в том самом расследовании, которое зашло в тупик. Это расследование буксовало, как старый грузовик на разжиженной, болотной дороге. Единственным способом сдвинуть его с места был допрос цыганки, новая информация, которую во что бы то ни стало надо было получить от нее, понять, был ли причастен Василий Ермак к убийствам девочек.

Логически Зина выстроила достаточно связную теорию. Да, отец второй жертвы был вором, но не убийцей. Уголовники редко меняют свою квалификацию. Вор унесет из дома последнее, но он не убьет. В порыве страха он способен ударить по голове, пырнуть ножом, даже выстрелить. Но не продумывать убийство с особой жестокостью.

Однако тут существовал очень тонкий момент. Дело в том, что психика людей, которые долгое время пробыли в тюрьме, претерпевала существенные изменения. К сожалению, истина проста: из тюрьмы выходит совсем не тот человек, который в нее входил.

Люди, прожившие долгое время в тюремных застенках, теряют качества, приемлемые для обычной, повседневной жизни, и заменяют их другими. Психика таких людей претерпевает необратимые изменения. Поэтому вполне можно допустить, что изломанный жизнью Ермак настолько переродился, что он стал способен на убийства.

Для того, чтобы в этом разобраться, была необходима информация. А ее-то у Зины как раз и не было. И тогда она придумала только один способ, как ее получить. Когда же утвердилась в своем решении, поняла, что и ее психика претерпела необратимые изменения.

Крестовская тщательно готовилась к допросу цыганки. Переговорила с Бершадовым, который позволил ей делать все, а затем поехала к Тарасу. Опыт его был неоценим, и Зина с тоской думала о том, что он уедет из Одессы. Но пока Тарас был рядом, и он был единственным, кто мог помочь.

Выслушав ее просьбу, Тарас нахмурился:

— Ты уверена? Это слишком жестоко. Кто?

— Воровка. Воровала золото у людей. Тварь. Представляешь, сколько горя она причинила за всю свою жизнь? Вот, допустим, живет семья. Мать откладывает каждую копеечку, чтобы подарить любимой дочери золотое колечко на память. А тут появляется эта тварь и ворует подарок мамы у дочери…

— Ты рассуждаешь очень нестандартно. Я никогда не слышал, чтобы кто-то думал так, как ты.

— Я просто смотрю на ситуацию с другой стороны. Я ненавижу воров. Они причиняют слишком много горя. А самое главное — если человек вор, то жить по-другому он не будет. Он всегда будет воровать. И нечего их жалеть.

Зина говорила то, что думала. Она почти всегда говорила то, что думала. Но, убеждая Тараса, она убеждала себя. И Тарас помог.

Крестовская попросила Бершадова, чтобы он позволил ей допросить цыганку вечером.

Около восьми Зина стала спускаться в подвал. Вместе с ней шел только один из сотрудников — доверенное лицо Бершадова. Он должен был вести протокол допроса, стенографировать ответы цыганки. Без записи ее ответов никакого смысла в допросе не было.

Дрогнули металлические засовы, и Крестовская и офицер вступили в длинный темноватый коридор подземелья, находящегося под тщательной охраной. В ноздри Зины сразу ударил терпкий запах подвала — плесень, сырость и что-то еще, тягуче-металлический привкус, оседающий на губах. Узнав его, Крестовская содрогнулась: это был привкус крови.

Охранник провел их в конец коридора и отвел в специальную комнату для допросов. Зине уже доводилось бывать в ней.

Комната была без окон, с искусственным светом. Абсолютно звукоизолирована. Стены обшиты железом. Металлическая бронированная дверь. Посреди комнаты — железный стол, привинченный к полу. Лампа на столе, регулируемая так, чтобы можно было направить свет в глаза допрашиваемому. В углу — небольшой столик со стулом для стенографиста. Все железное, привинченное к полу, страшное. Настоящая камера пыток.

Офицер занял место за столиком в углу. Достал ручку, блокнот. Крестовская принялась расхаживать по камере, хрустя костяшками пальцев. Нервное напряжение ее было страшным. Сесть она не могла.

Скрипнула дверь. Охранник ввел в камеру цыганку. Руки ее были скованы наручниками за спиной. Машинально охранник потянулся к рукам арестованной, чтобы их снять — женщин принято было расковывать, но Зина опередила его, крикнув:

— Не снимать!

Вздрогнув, охранник вышел. Крестовская уставилась в лицо цыганке. Аза Голубова, попав в тюрьму, мгновенно подурнела. Раньше она была дородная, яркая, теперь же, облаченная в серый халат, она поблекла, побледнела и потерла всю свою привлекательность. Она сильно похудела, под глазами были синяки, лицо было разбито довольно сильно — рассеченная щека, на губах запеклась кровавая корка. На шее остались фиолетовые следы, словно ее душили. Зина вспомнила слова Бершадова о том, что с цыганкой уже проводили допросы.

— Сесть, — скомандовала Зина.

К ее удивлению, цыганка сразу же послушалась и опустилась на стул. Рывком схватив ее скованные руки, Крестовская зацепила их за спинку стула. Цыганка вскрикнула.

— Что, бить будешь, ты, сука… — Мат, вырвавшийся потоком из уст Азы, оставил Зину совершенно равнодушной. К ее удивлению, наглая цыганка не утратила своего боевого задора, наоборот, казалось, что побои и тюрьма не сломили ее, а лишь укрепили. Зина любила таких людей, но только не в этом случае.

— Ты знаешь, почему ты здесь? — спокойно спросила она.

Аза разразилась визгливым смехом, перемежая его грязной, площадной бранью. Упираясь руками о стол и словно нависая над ней, Крестовская задала вопрос:

— Где Василий Ермак?

Вместо ответа цыганка попыталась плюнуть ей в лицо. Было ясно, что говорить она не будет. Ее можно превратить в кровавое месиво, изувечить до неузнаваемости, но все равно она не будет говорить. Зина вспомнила слова Бершадова о тяжелом случае. Это был он, тот самый тяжелый случай: Аза была безнадежна. Значит, Крестовская действовала правильно.

Она взяла со стула свою сумочку, достала шприц. Затем, обойдя цыганку со спины, вывернула ей руки, вонзила иголку в локтевой сгиб, стараясь попасть в вену, и выдавила все содержимое.

Аза издала какой-то странный звук, глаза ее закатились, на губах выступила кровавая пена, по телу пошли судороги. Зина невозмутимо села напротив, к столу.

— Ты видела Ермака вдвоем с девочкой, на Привозе? — Крестовская сделала знак офицеру, чтобы тот записывал все ответы.

— Нет. Больно, жжет… Больно… — Цыганка корчилась в судорогах. Зина прекрасно знала, что она испытывает страшную боль, но не собиралась ее жалеть.

— Где Василий Ермак?

— Он умер… Мертв…

— Когда?

— Был январь… Этот год… Кажется, Рождество… Нет… День после… 8 января…

— Кто его убил?

— Не могу говорить… больно…

— Кто убил Василия Ермака?!

— Родион, — Зина прекрасно помнила, что так звали, подельника Ермака, — и я.

— Вы оба убили Василия Ермака? За что?

— Золото забрали…

— То самое, которое он взял из тайника?

— Да… Из-за золота… Он вместе с Родионом пришел в наш дом. Мы договорились с Родионом заранее, что он его приведет…

— Как вы его убили?

— Родион ударил его топором по голове, сзади, когда Васька сидел за столом… Но он сразу не умер. Потом мы вдвоем пытались придушить веревкой. Придушили…

— Куда дели тело?

— Родион закопал в саду.

— Где находится сад?

— Дом на Слободке… — Цыганка с трудом назвала адрес.

— Что произошло дальше?

— Родион забрал золото. Мы пили. А потом… Я ударила Родиона топором по голове. Он умер сразу…

— Чтобы забрать все золото?

— Да.

— Куда ты дела его труп?

— Выбросила в колодец… И топор туда же… Потом уехала из дома… Вернулась в табор. Их никто не искал…

— Значит, Ермак не мог ходить в марте с дочерью по Привозу?

— Не мог… Он мертвый был.

— Зачем ты солгала?

— Чтобы подумали, что он живой… А… — Жуткий вопль, вырвавшийся из груди Азы, прервал ее на полуслове.

Тело ее вдруг изогнулось в жутких конвульсиях, из носа и ушей хлынула алая кровь, глаза закатились. Цыганка стала биться в судорогах. Наручники жутко клацали по железу стула. Потом она обмякла, потеряла сознание. Достав еще один шприц, Зина сделала ей укол в бедро. Офицер смотрел на все происходящее с ужасом, широко раскрытыми глазами.

— Не бойтесь, жить будет, — горько усмехнулась Крестовская. — Хотя и не очень комфортно. Препарат, знаете, уж сильно вредный.

— Ничего ж себе… Что вы ей вкололи?

— Сыворотку правды. По рецепту спецслужб. Немного усиленную.

— Бершадов знает?

— Разумеется! А как иначе мы бы получили все это? Теперь есть признание в двойном убийстве!

— Тянет на расстрел.

— Когда она придет в себя, надо только подсунуть ей под нос протокол и заставить все это подписать. Когда прочтет, чего наговорила, — думаю, подпишет, — снова усмехнулась Зина.

— А это… больно? — Офицер с ужасом смотрел на нее, словно видел в первый раз.

— Очень. Несколько минут она испытывала страшные муки, но это того стоило, правда?

На лице офицера отчетливо проявлялось только одно чувство — страх.

После того как допрос был окончен, вместе с офицером они поднялись наверх, в кабинет Зины, где офицер быстро перепечатал протокол допроса на машинке. Потом Крестовская пошла к Бершадову и протянула ему напечатанные листы.

Григорий прочитал очень внимательно. Не задал ни одного вопроса. Посмотрел на Зину. Губы его дрогнули:

— Иди домой.

— Надо ехать в этот дом на Слободку, — голос Зины звучал непривычно тихо, — делать эксгумацию тел.

— Не эксгумацию, — мягко поправил ее Бершадов, — они не были похоронены. Просто найти трупы. Тогда все это будет подтверждено.

— Это если новые жильцы дома не перекопали огород и не решили залить колодец водой, — пожала плечами Крестовская.

— Перестань — целых два трупа никто не стал бы скрывать. А раз сообщений о такой находке не поступало, значит, с января по май в этом доме никто не жил.

— Наверное… — Бесконечная усталость навалилась на Зину с такой силой, что она чувствовала себя мертвой.

— Иди домой, — мягко повторил Бершадов, — и будь здесь к семи утра. Поедем вместе.

И она пошла домой — вернее поплелась, не разбирая дороги. Ей казалось, что, едва она положит голову на подушку, то провалится в черную пропасть сна и забудет обо всем. Но заснуть Зина не смогла. Прометавшись по постели в какой-то странной лихорадке сознания, она вскочила с постели, залпом выпила несколько рюмок коньяка, а потом до самого рассвета сидела на постели, обхватив колени руками и тупо глядя в распахнутое настежь окно.

В половине седьмого Крестовская уже была на работе, совершенно не чувствуя усталости после бессонной ночи. Бершадов уже был на месте. У нее создалось впечатление, что он ночевал в своем кабинете.

Выехали ровно в семь. В тесном автомобиле было слишком много людей. Было душно, несмотря на раскрытые окна. Когда автомобиль, урча и чихая старым двигателем, въехал в узенькие улочки Слободки, Зина почувствовала нечто вроде ностальгии.

Неподалеку отсюда была поликлиника, в которой она работала детским врачом… Казалось, все это было с ней в другой жизни! Сколько времени прошло с тех пор? Всего пять лет! А между той Зиной-педиатром, которая тогда жалела и спасала маленьких детей, и Зинаидой Крестовской, пытавшей в кабинете задержанную, пролегла пропасть. Неужели все это было с ней?

Почему так страшно изменилась ее жизнь? Зина вспомнила Фаину Романовну, своего близкого друга. Что сказала бы та, увидев ее теперь? От той Зиночки, которая мечтала служить медицине и была безумно влюблена в Андрея Угарова, почти ничего не осталось. Теперь это был совершенно другой человек.

Но прошлое не хотело покидать ее. И более того, она очень скучала по тому прошлому. По невинности, по невежеству той юной Зиночки, которая когда-то так верила в людей, что мечтала их всех спасти…

Прошлое вернуть невозможно. Зина знала об этом лучше, чем кто бы то ни было. Но ностальгия о детской поликлинике все-таки была достаточно острой. Хотя она ни за что не хотела бы вернуться туда, назад.

Нужный дом находился самым последним на дальней улице, почти в самом конце Слободки. Он был явно заброшен, и сразу становилось понятно, что там никто не живет. Одноэтажный, покосившийся, покрытый серой штукатуркой, он вызывал какое-то мрачное, тревожное ощущение. И нельзя было придумать более точных, более ярких декораций для места, в котором произошло что-то страшное.

Калитка была сломана, и зайти в нее можно было свободно. Заброшенный огород был завален строительным мусором. Вовсю пробивался бурьян. Окинув все вокруг цепким, внимательным взглядом, Бершадов скомандовал:

— Начинайте.

В руках сотрудников появились лопаты, и они принялись копать огород. Бершадов, Зина и еще один офицер подошли к дверям дома. Эксперты пока отдыхали в сторонке.

Остальные сотрудники направились к колодцу. Достав из кармана отмычку, Бершадов вскрыл замок.

— И документы есть, ордер? — прищурилась Крестовская.

— Конечно. Вчера вечером получил, после того, как ты ушла. Не бойся, все законно.

В доме воняло сыростью и плесенью. Все было очень сильно запущено. Ветхая мебель покрылась пылью, грязью, местами была поломана. В доме было всего две комнатки, и мебели оказалось очень мало.

В первой комнате посередине стоял стол, четыре стула. У окна — какая-то лавка. Во второй — была железная кровать без матраса, поломанный стул — и всё. В доме явно никто не жил, и Зина догадалась, что его сняли только для того, чтобы совершить убийство. Сняли или заняли — в этом еще предстояло разобраться.

— Нашли! — Крик, раздавшийся со двора, заставил их поспешить на крыльцо.

Из колодца длинным крюком вытаскивали что-то мокрое, черное. Эксперты поспешили к находке. Крестовская пошла следом за ними. От вида таких ужасных трупов она уже успела отвыкнуть. В морге его бы моментально поместили в «гнилой» отсек, а большинство санитаров упали бы в обморок. Особенно плохо стало бы студентам медицинского вуза.

Тело пролежало в колодце четыре месяца и было на последней стадии разложения. К тому же сильно распухло от воды. Распад тканей шел с катастрофической скоростью. Теперь определить многие вещи можно было только с помощью анализов тканей.

Но, осматривая тело, Зина все-таки увидела, что череп был раскроен. Это доказывало, что сожительница с огромной силой стукнула его топором.

— Подельник Ермака, — поджал губы Бершадов, — собаке собачья смерть. Вляпалась дамочка по полной!

— Нашли второй! — раздались голоса сзади.

В огороде за домом в яме нашли тело Василия Ермака. Состояние трупа было таким же ужасным, как и предыдущего. Тело почти разложилось. С черепа уже слазили ткани. Лицо было невозможно опознать. Но на руках еще оставались фрагменты кожи. А это означало, что после анализов можно будет восстановить отпечатки пальцев и опознать Ермака, ведь он был судим и дактилоскопирован. Судя по состоянию этого трупа, он провел в земле не меньше четырех месяцев.

Когда Зина осмотрела тело, она следом за Бершадовым вернулась в дом.

— Вещи все вывезла и оставила дом пустовать, чтобы трупы не нашли, — прокомментировал Григорий такое отсутствие мебели.

— Интересно, кому принадлежит этот дом? — вслух задумалась Крестовская.

— Азе Голубовой. Я проверил, — ответил Бершадов. — Интересно то, что она купила этот дом 2 января 1941 года, сразу после побега сожителя. И явно на его деньги.

— Они готовились к убийству Ермака, — поняла Зина.

— А после убийств Аза заколотила дом и сбежала восвояси, — сказал Бершадов. — Дура! Столько следов оставила!

— Которых, между тем, никто не нашел, — не удержалась Крестовская.

— Может быть, — Бершадов пожал плечами. — Ты хоть понимаешь, что это тупик?

— В каком смысле? — растерялась Зина.

— В прямом. Твой след оказался ложным. Да, ты раскрыла двойное убийство, но это не убийства девочек. Если Василий Ермак был убит 8 января 1941 года, то он никак не мог быть причастен к убийству своей дочери и остальных девочек. А наша красотка Аза Голубова не могла быть той женщиной, которая появлялась в детдоме и увела девочку из детского сада.

— Я понимаю, — Крестовская поджала губы.

— Что ж, одна версия мимо — так бывает, в этом нет ничего страшного.

— У меня есть план, — Зина спокойно встретила его взгляд.

— И не сомневался даже! — усмехнулся Бершадов, и у нее вдруг потеплело на душе. Она поняла, что он ничуть не расстроен этой неудачей и по-прежнему в нее верит.

— Нам тут больше нечего делать, — произнес он, — пора возвращаться в город.

В камере было узко, тесно. И постоянно стоял плохой запах, исходящий из осклизлой дырки в полу. Было так странно — в переполненной тюрьме оказалась пустая камера, пусть и крошечная, но одиночная. И Людмила Сергеевна, воспитательница детского садика, достаточно интеллигентная женщина, воспряла духом впервые за все то время, что оказалась в тюрьме.

На самом деле заключение в общей камере превратилось для нее в ад, но она осознала это не сразу. Первые сутки она находилась в сплошном ступоре, не различая лиц, стен, предметов обстановки, почти не слыша обращенных к ней голосов. Поначалу ее даже хотели поместить в лазарет, но потом передумали. Ее тюремщики были опытными психологами и прекрасно знали, что подобная реакция — отстраненность, отчуждение, словно выключение сознания — всегда наступает у слабых людей. У тех, кто не готов столкнуться лицом к лицу с тяжелыми обстоятельствами. Они словно уходят в себя, в самую глубину. Но рано или поздно возвращаются обратно. А если не возвращаются — ну так и лучше, психическая болезнь защищает их от страданий.

Людмила Сергеевна была слабой. С самого начала она не понимала, в чем ее вина. Первый допрос, на который она шла довольно уверенно, обернулся кошмаром. Она даже не представляла, что так может произойти.

После того, как нашли труп Софии, ее допрашивали несколько раз. Честно говоря, Людмила Сергеевна не любила семью Раевских — отец был самовлюбленным эгоистом, а мать казалась слишком слабой и истеричной, устраивала разборки по любому поводу.

Воспитательница же была глуповата и не понимала простой жизненной истины: счастливые женщины не скандалят и не устраивают истерик. Если женщина истерит — значит, она несчастна, страдает. Все просто. Как дважды два.

Людмила Сергеевна была вдовой. Ее муж умер от воспаления легких. Она воспитывала десятилетнего сына и даже не думала заводить новый роман. Однако когда она видела счастливые семьи, это всегда ее раздражало. Она не отказалась бы от того, чтобы кто-то ее содержал.

Когда в садике появился отец Софии (а Борис Раевский довольно часто забирал девочку, он души в ней не чаял), Людмила Сергеевна сразу положила на него глаз.

Он был красив, ухожен, от него приятно пахло, и было понятно, что у него водятся деньги, хорошие деньги. Воспитательница безбожно кокетничала и флиртовала с ним, и однажды Раевский даже пригласил ее в ресторан.

Однако там, в ресторане, когда он начал считать каждую копейку и трястись над мелочью, заказав всего лишь кофе с пирожными вместо ужина, пусть даже скромного, Людмила Сергеевна поняла, что этот красавец не только безбожно скупой и жадный, но и крайне эгоистично относится к женщинам. Женщина является для него пустым местом, просто средством для удовлетворения физических потребностей, не больше. Как животное, которое можно погладить по голове, а затем пнуть ногой. Он не только не собирался прислушаться к женщине, заглянуть в ее внутренний мир, но и просто не признавал того факта, что подобный мир у нее есть.

По сравнению с покойным мужем, с которым было так интересно беседовать за чашечкой чая и который о ней заботился, Раевский представлял такой жуткий контраст, что Людмила Сергеевна буквально сбежала из ресторана. И больше даже не смотрела в сторону Бориса.

Тот, кажется, был немного обижен, попытался что-то объяснить, но у нее он вызывал дикое отвращение на каком-то физическом уровне. Поэтому она предпочитала держаться очень холодно.

При этом Людмила Сергеевна совершенно не оправдывала его жену. Если женщина живет с таким — значит, есть ради чего. А если ее что-то не устраивает, нельзя быть такой безвольной амебой. Чем устраивать постоянные скандалы, лучше собрать свои вещи и уйти.

Когда стало известно, что девочку убили, Людмила Сергеевна, честно говоря, ни капли не расстроилась — отвращение к Борису Раевскому она перенесла на его дочь. К тому же девчонка была страшно избалована, все время капризничала. В глубине души воспитательница даже радовалась, что избавилась от такого трудного ребенка в группе. Да, она понимала — это были отрицательные чувства. Но положа руку на сердце — много ли существует людей, которые в реальности испытывают все те чувства, о которых громогласно заявляют? Принято демонстрировать любовь к детям, но на самом деле из десятка таких громогласных крикунов попробуй найти хоть одного, кто действительно любит чужих детей. Наедине с собой Людмила Сергеевна предпочитала не лицемерить.

Однако она не представляла, что убийство Софии станет ее личным кошмаром. Поначалу воспитательница даже не поняла, какое все это может иметь к ней отношение. Она ведь никак не связана с этим убийством и с происходящими событиями. А значит, нечего и переживать. У нее и своих проблем хватает, чтобы думать о чужих.

Поэтому она держалась нагло, вызывающе и почти откровенно хамила сотрудникам милиции. Те мгновенно стушевались и в ответ старались молчать.

Потом Людмилу Сергеевну снова допрашивали, приходили в садик и держались уже более уверенно, немного осадили ее пыл, однако откровенно все же не угрожали. Поэтому, когда повесткой Людмилу Сергеевну вызвали на допрос в помещение милиции, она сильно не волновалась.

Отвезла сына к матери, спокойно закончила все свои домашние дела и поехала. А вот там, в кабинете следователя, она поняла в полной мере, что попала в самый настоящий кошмар. И, похоже, нескоро из этого кошмара выберется.

Допрос начался с того, что следователь… ударил ее по лицу. До этого момента Людмилу Сергеевну никто никогда не бил. Она хотела было возмутиться, но на нее снова посыпался град ударов. Избитая, она потеряла сознание…

Пришла в себя от ведра холодной воды, которое вылили ей на голову. Она лежала на бетонном полу специального кабинета для допросов. Следователь стал кричать. Плача, дрожа, боясь, что ее снова будут бить, изо всех сил воспитательница пыталась сказать то, что он от нее хотел услышать, но говорить было нечего, она ничего не понимала.

Тогда-то следователь и сообщил ей, что люди и за меньшие проступки попадают в тюрьму. И теперь из тюрьмы она уже не выйдет.

Людмилу Сергеевну поместили в камеру с уголовницами. Испитые проститутки, бывалые воровки, торговки наркотиками, воровки — цыганки с вокзала и Привоза — вся камера была забита ими. Таких было восемнадцать. Она стала девятнадцатой. И не прошло и часа, как в камеру втолкнули двадцатую — как она поняла, убийцу. До этого момента настоящих убийц, тех, кто намеренно лишил жизни человека, Людмила Сергеевна видела только в кино, но прекрасно понимала, что и то не убийцы, а просто актеры.

Эта же убийца была настоящей. Матерая уголовница, лишившая жизни ухажера вместе со своим любовником, криминальным авторитетом, убившая из-за денег, страшно негодовала и материлась. Но не потому, что убила, а потому, что ее поймали. И все в камере воспринимали это как должное. Это был страшно.

В женских камерах нет такого четкого иерархического разделения, как в мужских. Однако и в жен-ской зоне всегда существовала скрытая вражда между уголовницами и политическими. Воспитательницу посчитали политической.

Нет, ее никто не бил. Однако ее загнали на нары на третий этаж, последний. И все стали относиться к ней со скрытым пренебрежением и презрением.

В женской зоне существуют те же правила, что и в мужской: нельзя стучать, нельзя воровать у соседок по камере, нельзя выпячивать свое мнение, нельзя хамить, нельзя материться и нельзя лезть, когда тебя не спрашивают. Но здесь есть еще одно правило, которого нет у мужчин: нельзя плакать. Нельзя разводить сопли и все время ныть, жаловаться на судьбу. Тех, кто так себя ведет, не уважают, с ними не считаются. Тюрьма — это такое место, где тяжело всем. А если распустишь слюни, легче не будет, ничего не изменится. Поэтому надо просто стараться здесь выживать и не мешать жить всем остальным.

И вот это правило Людмила Сергеевна как раз и нарушила. Она постоянно плакала и жаловалась на судьбу. Все это продолжалось до тех пор, пока сокамерницы ее серьезно не предупредили, что из-за этого у нее могут возникнуть проблемы. Воспитательница испугалась, плакать перестала. Но хоть какое-то уважение к ней уже оказалось потерянным.

Ко всему прочему, Людмила Сергеевна очень сильно отличалась от своих сокамерниц. В основном это были простые, грубые женщины с криминальным прошлым, без образования, кое-кто вообще не умел читать. Грубые словечки, отсутствие всяческих манеры — воспитательницу безумно раздражало и пугало это. Пугало потому, что отныне ее жизнь должна была проходить среди таких вот людей. И это было самое страшное из всего, что только могло с ней произойти. Поведение, культурная и грамотная речь Людмилы Сергеевны раздражали ее сокамерниц не меньше. В ней они видели воплощение той женщины, какой сами они могли бы стать, но никогда не станут.

Поэтому сокамерницы начали гнобить Людмилу Сергеевну, издеваться над ней со страшной силой. Тем более, что унизить и изничтожить в таких условиях было легко.

В камере не было никакого ограждения для туалета — просто осклизлая дырка в полу. Нужно в туалет — женщина шла и делала свое дело. Остальные и не смотрели — из той, возможно, врожденной деликатности, которая свойствена даже самым опустившимся человеческим существам и разумным животным.

Когда же в туалет ходила Людмила Сергеевна, некоторые сокамерницы специально становились напротив посмотреть и отпускали сальные, непристойные шуточки. Это было буквальным убийством для ее деликатной натуры — в полном смысле слова. Еще они разбрасывали и пачкали ее вещи, заставляли чаще остальных убирать камеру, злословили, высмеивали — да мало ли что могут придумать женщины, у которых есть очень много свободного времени и которые кого-то невзлюбили.

Жизнь Людмилы Сергеевны превратилась в кошмар. И длился этот кошмар и днем, и ночью. Поэтому, когда ее однажды вечером вывели из камеры, она восприняла это как освобождение. Просто повели на очередной допрос, и всё, потом отпустят.

Однако никакого допроса не было.

Воспитательница больше не вернулась в камеру с уголовницами — ее перевели в тесную, узкую клетушку, где она могла находиться одна. Атеистка, живущая по правилам Советского Союза, она впервые в жизни поверила в Бога.

Первые дни казались Людмиле Сергеевне счастьем! Однако потом она начала тосковать. На допросы ее почему-то тоже уже не водили. Хотя больше и не били. После того, первого раза, она боялась допросов, они часто ей снились, но когда прекратились, наступила пустота. Допросы все-таки были каким-то движением, возможностью хоть что-то узнать или попытаться узнать… А без них ей стало казаться, что ее закупорили в бутылку.

Так продолжалось какое-то время. Но вдруг… Это произошло ночью. Людмила Сергеевна спала и даже умудрилась видеть какой-то сон, когда скрежет металлической двери вырвал ее из этого счастливого забвения.

Два солдата втолкнули в камеру высокую светловолосую женщину. Та была так слаба, что, едва они ее отпустили, без сил опустилась на пол.

— Принимай товарку! — крикнул, выходя, один из конвойных.

— Но здесь же одна кровать! — не поняла Людмила Сергеевна.

— Помéститесь! — с хохотом ответил конвойный. — Здесь тебе не санаторий! Тюрьма всякой швалью переполнена — хочешь сама сидеть?

Дверь захлопнулась. В общем-то, конвоир была прав — сидеть в одиночке было слишком большой роскошью, в тюрьме действительно находилось много людей. И с каждым днем их становилось все больше.

Людмила Сергеевна растерялась. С одной стороны, хорошо было бы с кем-то поговорить, чтобы не сойти с ума, а с другой — она страшно боялась оказаться рядом с убийцей или воровкой, как в той камере, где она уже сидела. Кто знает, кого ей подсунули…

Женщина, которую просто вбросили в камеру, так и полулежала на полу, прислонившись к стене. Она была очень бледна. На светлых волосах запеклась кровь. Было понятно, что ее били.

Людмила Сергеевна подошла к женщине, внимательно присмотрелась. Тронула за плечо. Женщина тут же жалобно застонала и совсем распласталась. В ужасе воспитательница кое-как приподняла ее за плечи, с трудом перетащила на железные нары и уложила лицом к стене. К ее удивлению, места осталось достаточно, чтобы и она поместилась.

Поначалу Людмила Сергеевна страшно боялась, что женщина потеряет сознание и скоро умрет. Однако вскоре послышалось тихое, спокойное дыхание — несчастная заснула. Воспитательнице ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и уснуть самой.

Ранним утром она проснулась от того, что кто-то очень осторожно тронул ее за руку. Вздрогнув, она проснулась и сразу увидела совсем рядом чьи-то глаза. Вчерашняя неожиданная соседка проснулась и теперь сидела на койке, прижав к груди колени. У нее было довольно приятное лицо, в котором не было ничего грубого и вульгарного.

— Доброе утро, — улыбнувшись, произнесла она. — Благодарю вас за то, что вы перенесли меня на кровать. Я вам очень благодарна. Господи, я так долго не спала… — Голос женщины был тихим, мелодичным, а грамотная речь — без мата — заставила воспитательницу удивленно взглянуть на нее. К подобному обращению в тюрьме она не привыкла.

— Пожалуйста, — ответила осторожно, — мне показалось, что вы плохо себя чувствовали.

— Да, вы правы, — охотно откликнулась женщина. — Мне было действительно очень плохо, мне спать не давали, а вы ведь знаете, какая это мука. Но вы мне помогли, и уже все прошло… Меня Наташа зовут.

Воспитательница назвала свое имя. Женщина улыбнулась:

— Вас, наверное, интересует, за что я попала сюда? Я не уголовница, никогда не сидела в тюрьме, и попала сюда по ошибке. Я врач.

— Врач? — Удивлению Людмилы Сергеевны не было предела.

— Врач-педиатр, работала в детской поликлинике.

— Быть того не может! А я в детском садике работала… — вырвалось у воспитательницы. Она вдруг почувствовала себя так, словно с ее плеч свалился огромный груз. — Почему же вы здесь оказались?

Наташа печальным голосом принялась рассказывать свою историю. Она работала участковым педиатром. И однажды на ее участке умер ребенок. По ее словам, мать слишком поздно обратилась за медицинской помощью — когда бронхит перешел уже в запущенное воспаление легких. До этого она лечила мальчика народными, деревенскими средствами, от которых тому становилось только хуже. Когда ребенок умер, его уже нельзя было спасти, одна из коллег, всегда завидовавшая Наташе, науськала мать мальчика написать заявление в милицию. Сама же коллега написала на Наташу донос. И ее арестовали.

По словам Наташи, ее били и заставляли признаться в непреднамеренном убийстве. Но она ни в чем не была виновата и была твердо уверена, что лечила правильно, и экспертиза все это покажет. А тогда ее выпустят.

История тронула Людмилу Сергеевну до глубины души! Ведь и она сама сидела за то, чего не совершала, ведь к убийству сокамерницы она не имела никакого отношения! И воспитательница принялась рассказывать Наташе свою историю.

Через пару часов они уже болтали, как близкие подруги. Общение с Наташей было настоящим наслаждением. Умная, начитанная, тонкая, интеллигентная, она была прекрасным собеседником. И Людмила Сергеевна прекрасно понимала ее состояние — ведь Наташа переживала то же самое!

В свою очередь история воспитательницы очень растрогала Наташу.

— Тебя выпустят, тебя обязательно выпустят! — убежденно говорила она. — Они поймут, что ты вообще тут ни при чем. Ну как можно арестовывать за такое? Это же просто глупость!

— Конечно, — сокрушенно вздыхала Людмила Сергеевна. — Но видишь, какие муки я терплю!

— Уверяю тебя, без родителей этой девчонки не обошлось! — вдруг твердо произнесла Наташа. — Знаешь, я вот просто уверена, что ее родители написали на тебя донос! А ты хорошо их знаешь?

И Людмила Сергеевна принялась рассказывать историю своего неудавшегося романа с Борисом Раевским.

— Вот сволочь! — в сердцах бросила Наташа, когда та закончила свой рассказ. — Ну какая же конченая сволочь! Просто подлец. Все они подлецы, эти мужики богатые! Вот и у меня был такой ухажер!

Наташа рассказала историю про своего бывшего ухажера. А потом вдруг неожиданно сказала:

— Знаешь, я не удивлюсь, если у этого Раевского куча баб. Наверняка он жуткий бабник. Я даже думаю, что когда он ходил в ресторан с тобой, у него уже был кто-то еще. Я не про жену говорю, я имею в виду любовницу.

— Точно был, — кивнула воспитательница. — Он же с этой бабой в садик несколько раз за девчонкой приходил. Я никому не рассказывала…

— Да ты что? Вот гад! А какая она?

— Красивая, ухоженная. Не простая баба. Внешне лучше его жены. И взялась за него крепко… — Но вместо того, чтобы продолжить, Людмила Сергеевна перевела разговор на другое.

Ночью она проснулась от того, что Наташа трясла ее изо всех сил, повторяя одно только слово:

— Проснись! Проснись!

Она очнулась, села на кровати. Наташа выглядела испуганной.

— Ты так страшно кричала! Тебе что, снится кошмар? Извини, что разбудила! Я просто не могла всего этого слышать. Сердце разрывалось, мне стало так тебя жалко…

— Это из-за всего этого… — Глаза Людмилы Сергеевны наполнились слезами, — из-за того, что я вспомнила Раевского. Так было ужасно… Я ведь все время живу в этом кошмаре. Самое удивительное, что я совсем не помню, что мне снилось. Вроде ничего особенного и не снилось. А видишь, как на самом деле все плохо…

После этого она по своему обыкновению залилась слезами. Но Наташа не стала ее упрекать или высмеивать, как сделали бы уголовницы. Вместо этого она крепко обняла ее и стала гладить по голове, так, как когда-то давно ее гладила мама…

— Но я одного не понимаю — почему ты связываешь этот кошмар с собой, — сказала Наташа, когда Людмила Сергеевна успокоилась. — Почему ты живешь в кошмаре? Я сейчас не про тюрьму говорю. Как это все касается тебя?

— Видишь ли… — внезапно решилась воспитательница, слишком уж участливые были у Наташи глаза, да и очень тяжело было нести в себе это бремя, — есть одна вещь… Я не все тебе сказала.

— Чего ты не сказала? — Глаза Наташи выражали только глубокое участие.

— Правду, — горько вздохнув, Людмила Сергеевна опасливо покосилась на дверь камеры, — я правду не сказала… Я ведь знаю, кто забрал ребенка из садика. Не знаю… правда…

— Ну если не хочешь, не говори, — убежденно посоветовала Наташа, когда в разговоре наступила пауза.

— Нет, почему. Я не могу больше все это в себе держать. Ты ведь никак не связана со всем этим… И ты моя подруга…

— Конечно, я твоя подруга, — Наташа ласково пригладила ее волосы.

— Это ведь Борис Раевский за девочкой пришел, папаша Софии. Вместе со своей любовницей был… Они не раз так приходили, девчонку забирать… Поэтому я и отпустила ее, с родным-то отцом!

— Но я не понимаю, почему ты не сказала! — воскликнула Наташа. — Ты обязательно должна об этом сказать. Пусть они разберутся! Ведь выходит, что ты сидишь в тюрьме совсем ни за что! Родной отец…

— Я тебе сразу сказала, что я ни в чем не виновата! Я уже хотела сказать, но… Они мне пригрозили.

— Кто? — не поняла Наташа.

— Кто-кто?! Его любовница! Она заявилась ко мне домой с двумя жуткими хмырями. Я не хотела их пускать, но они вломились в квартиру. Она сказала, что если я скажу кому-то хоть слово о том, что они с Борисом забрали девчонку, она убьет моего сына! И у нее были фотографии! Моего сына, моей мамы… Она все, все о нас знала! В какую школу он ходит, адрес мамы, даже какое у сына любимое блюдо! Она сказала, что знает, кто убивает детей. Что этим людям все равно, кого убивать. И если я скажу хоть слово, она отдаст этим людям моего сына!..

— Кошмар какой! Ну а вдруг это пустые угрозы? А если она блефует? — Наташа не могла успокоиться.

— А если нет? На следующий день ко мне на работу явился Раевский. И повторил то же самое, понимаешь, слово в слово! Он сказал, что у него деньги, связи. Его никто ни в чем не обвинит. А моего сына просто раздавят. И еще будут мучить перед смертью! Он меня так напугал… Про деньги и связи — это правда, я ведь все это знаю. Раевский действительно серьезный человек. У него и партийные бонзы, и спецверхушка НКВД в кулаке. На всех есть рычаги. Наверное, компромат. И он все что угодно может сделать!

— Подожди… — Наташа схватилась за голову. — Выходит, Борис Раевский может быть причастен к убийству дочери?

— Не знаю, насколько причастен, но кто убил, знает точно.

— А эта любовница приходила в садик после того, как он пригласил тебя в ресторан?

— Конечно приходила — потом! Появись она раньше, я бы никогда не согласилась бы на его приглашение!

— Значит, перестал прятаться… — задумчиво произнесла Наташа. — Подозреваю, что и к тебе он подкатывал не просто так. Возможно, у них были планы убийства. И они пытались тебя впутать, чтобы ты тоже была замешана и молчала.

— Да, теперь я тоже так думаю! — горячо подтвердила воспитательница.

— Хорошо, но почему ты так уверена, что его любовница тоже серьезный человек? Раевский — да, может быть. Но она?

— Она еще хуже, — Людмила Сергеевна понизила голос до шепота. — Она сотрудница Первого отдела НКВД! Знаешь, что такое первый отдел? Это разведка! Серьезней людей просто не существует!

— Ну откуда ты знаешь? Наболтать можно что угодно, — хмыкнула Наташа.

— Она мне свое удостоверение показала! Я видела его своими глазами!

— Ты запомнила ее имя?

— Конечно. Ее зовут Зинаида Крестовская.

— Так… — На лице Наташи не дрогнул ни один мускул. — Это хорошо, что ты запомнила имя. А двое мужчин, которые были с ней, удостоверения показывали?

— Нет. Они вообще не говорили. Только угрожающе смотрели — и все!

— Знаешь, я считаю, что ты все-таки должна рассказать об этом.

— Ни за что! Лучше умру! — В голосе воспитательницы было отчаяние.

— Хорошо, не нервничай так! А описать эту любовницу ты можешь?

— Высокая, длинные волосы, темно-каштанового цвета, карие глаза… Очень хорошая фигура, с формами. И еще одевается всегда очень элегантно.

Наташа задумалась. Потом произнесла:

— Ладно, давай больше не будем говорить об этом. Я вижу, как ты нервничаешь. Все забудь, давай спать…

Медленно, словно ему было сто лет, не меньше, поднимался Борис Раевский по знакомой до боли лестнице своего дома. За эти несколько месяцев из цветущего, пышущего здоровьем красавца-плейбоя он превратился в глубокого старика.

Впервые в жизни у него болело сердце, по ночам его преследовало удушье. От его жизни остались только эти бессонные ночи, в которых черная пустыня тьмы поглощала его с головой.

Все это отразилось и на его внешности. Разбитый, седой, с трясущимися руками, он не смотрел в зеркало — боялся видеть себя. Все мысли исчезли, кроме одной — искупить, хоть как-то искупить свою роковую ошибку, вымолить прощение у одной женщины, которая теперь, по его вине, тоже была мертва, хотя ходила, нет, не ходила — передвигалась по их квартире. Он это видел, когда часами стоял под окнами своего дома. Бывшего дома…. Он хотел лишь одного: вымолить прощение у своей жены, произнести простые слова: виновен, виновен…

Но просить прощения за свою ошибку, за свою роковую вину способен только очень сильный человек, а Борис Раевский никогда не был сильным. Вся его жизнь прошла как пустое марево и сгорела…

Зависимость от чужого мнения, зависимость от лжи, которой покрыл себя, устраивая подлоги и воруя на своей овощной базе, зависимость от женского тела, все равно какого. Зависимость ставить на первый план себя и только себя… Их было так много, этих зависимостей, что постепенно они превратили его в животное. В животное с абсолютно звериными потребностями, среди которых не было места чувствам, которые присущи человеку, — таким чувствам, как внимание, забота, любовь…

Это была его вина. Когда Раевский это понял, то осознал, что отмолить эту вину не хватит никакой жизни. Но он даже не пытался попробовать. Его самоедства и совести так и не хватило на произнесение короткого человеческого слова: «Прости».

Вместо того чтобы попросить прощения, Борис Раевский стал пить. По-черному, выпивал в день бутылку водки. И очень скоро на работе его отправили в отпуск за свой счет.

В пьяном виде Раевский был абсолютно невыносим и неуправляем. Но если раньше он никогда не поднимал руку на свою жену, то теперь он стал ее бить.

Когда в первый раз Борис поднял руку и ударил ее по спине, а потом в плечо, ударил с такой силой, что, не удержавшись на ногах, она упала, он испытал такой приступ отвращения к самому себе и такое отчаяние, что его вырвало прямо на пол в прихожей. Он лежал на полу, лицом вниз, в луже собственной блевотины, и слушал тот вой, который издают уже не человеческие существа, а только попавшие в ад грешники. Этот вой разносился по всей квартире и обрушивался на него, как на плаху топор. И он понял, что его жена больше не была человеком.

С тех пор все это стало повторяться вновь и вновь, и постепенно он потерял возможность видеть лицо жены. Тогда он стал пропадать, на сутки уходить из дома. А когда возвращался, то видел самое страшное: его жене было все равно.

Она больше не тревожилась. Не заботилась о нем. И хуже этого ничего не могло быть. Ничего, кроме муки бессонных ночей, которые все еще терзали его, и, он знал, будут терзать до смерти.

В этот раз Раевский отсутствовал дома два дня. Он сам с трудом помнил, как и где их провел. Кажется, был на вокзале. Потом пил в какой-то бодеге. Потом было над головой большое, просто бесконечное небо, он не мог вспомнить — то ли на земле ночевал, то ли в открытом поле. Одежда его была разорвана, а каблук от одного ботинка отвалился. К щеке прилипла грязная яичная скорлупа, а руки были расцарапаны… Дышать ему было сложно, поэтому каждую ступеньку он преодолевал с огромным трудом. Его все время бросало в пот. Но не от жары — от того, что алкоголем было отравлено все его тело. В этом теле больше не было ни одной целой, здоровой клетки. И он буквально разлагался заживо.

Самое интересное — в этот раз Раевский был абсолютно трезв. Когда он проспался в какой-то канаве, пары спиртного уже выветрились.

Он поднимался по лестнице с трудом, тяжело преодолевая каждый лестничный пролет. Но отрезвел только мозг, не тело — он останавливался на лестничных клетках, хватаясь за сердце.

Так, с большими остановками, Раевский почти добрался до своей квартиры. До его дверей оставалось всего два лестничных пролета. И вдруг он почувствовал страшный запах гари, было похоже, словно что-то жгли.

Это был не запах еды, Раевский мог различить. Гарь заполнила весь подъезд, забивалась в ноздри, в глаза… Страшное подозрение кольнуло Бориса прямо в сердце — гарь идет из его квартиры. Очевидно, его жена что-то жжет.

Из последних сил Раевский преодолел два лестничных пролета. Да, он не ошибся — дверь его квартиры были приоткрыта, и оттуда шел густой дым.

Борис вбежал внутрь. Дым шел из кухни. Передвигаясь на негнущихся ногах, он бросился туда — и застыл. Над кухонной мойкой поднималось пламя, а его жена помешивала горящую кучу бумаги какой-то огромной, металлической кочергой.

— Что ты делаешь? — Раевский, не помня себя, рванулся вперед, и тут только разглядел, что она жжет. Это были фотографии и детские книги…

Оттолкнув ее в сторону, Борис выхватил из этой груды обугленное фото. Это была фотография их свадьбы из семейного альбома, которой он очень сильно дорожил.

Жена попыталась подойти и помешать ему рыться в этом пепелище. Но он снова оттолкнул ее в сторону. Включил воду над мойкой, быстро залил огонь.

Огонь погас, но спасти фото и остальные бумаги было уже нельзя. От обгоревшей груды шел ужасающе мерзкий запах.

— Что ты наделала? — дрожащими руками Раевский рылся в этой груде, едва не плача, — ты все сожгла, все…

Этот удар, самый последний и самый неожиданный, буквально убил его, растоптал еще какое-то сопротивление жизни, тот крохотный росток, который позволял ему открывать глаза по утрам и окончательно не сойти с ума.

— Что же ты наделала…

Все их свадебные фото, все фотографии из семейного альбома, все детские книжки и рисунки Софии были уничтожены огнем. Борис чувствовал себя так, словно у него вырвали сердце. Пусть порочное, виновное, плохое — но это было его сердце.

— Зачем ты это сделала? Ты… Ты… — он хотел что-то еще произнести, но впервые в жизни не нашел слов. Все рылся и рылся в памяти… А потом обернулся…

То, что Раевский увидел, заставило его отшатнуться к кухонному столу, буквально отпрянуть назад. Жена шла к нему, зажимая в руке самый большой кухонный нож.

— Ты знал, — зрачки ее глаз были расширены, и это придавало ей такой страшный вид, что он почувствовал ледяной пот вдоль спины, хотя еще совсем недавно думал, что испугать его больше ничто не может.

— Ты знал… — Ему казалось, что из обескровленных губ жены вырываются не слова, а шипение, — ты все знал… Это ты убил нашу девочку…

— О чем ты говоришь… что… — Язык его стал отниматься, он почувствовал, что теряет над собой контроль.

Вместо ответа жена протянула вперед левую руку и разжала ладонь.

На ней, сбившись в складки, лежал порошок красноватого цвета. Раевский знал, что это… Перец… Из его горла вырвался страшный крик. Вцепившись в кухонный стол так, что у него стали ломаться ногти, он попытался сказать:

— Я все объясню… Дай сказать… Я объясню…

— Это ты убил нашу девочку, — хрипела жена.

— Нет! Нет, это неправда! Я любил Софию, она была моим сердцем! — закричал он.

Вырвавшись из самых глубин, крик потряс его и буквально разорвал пополам, заставив корчиться от муки.

Вместо ответа жена швырнула перец ему в глаза, он тут же почувствовал жгучую боль, а затем она бросилась на него с ножом.

Раевский сопротивлялся изо всех сил, длинное лезвие ножа резало его ладони. Но в какой-то момент ему удалось выбить нож из ее рук. И тут же его пальцы сомкнулись на ее шее.

Воздуха не хватало, в пекущих глазах было черно, но он все сжимал и сжимал эту тонкую шею, слыша безудержный хрип, и под его пальцами она казалась влажной и скользкой…

Наконец тело жены обмякло. Раевский разжал ладони, и женщина осунулась на пол, прямо к его ногам. На ее шее отчетливо проступали черно-багровые следы его пальцев.

— Поднимайся, — он вытер пот со лба и пнул ее ногой. — Что за цирк ты тут устроила?

Но она не двигалась. Борис опустился на колени рядом с ней. Жена была мертва. Он ее задушил… Борис молча закрыл лицо руками.

Раевскому хотелось только одного — лечь рядом с ней на пол и лежать вот так, без движения, долго-долго, пока он сам не станет холодным, бездыханным трупом. И он действительно лег, обнимая жену, целуя ее еще теплые плечи… Но затем резко поднялся на ноги. Над раковиной промыл глаза. Теперь он точно знал, что должен сделать. Да, это было правильно, и сделать это нужно было давно — с самого начала, как только умерла София. Но он струсил, как последний подлец. Впрочем, он и был подлецом… Для всех… Но теперь он точно знал, каким будет его конец — единственным правильным и справедливым поступком в его жизни.

Способность соображать вернулась внезапно, и Раевский вдруг задумался: да, он готов к этому поступку, но как обо всем узнала его жена? И откуда у нее этот перец халапеньо?

Борис давно уже возненавидел вкус этого перца, потому, что для него он был страшным напоминанием его поступков. Но как узнала жена?!

Раевский принялся внимательно осматривать кухню. Затем взгляд его упал на тело жены, и он увидел, что из кармана ее юбки выглядывает что-то белое, похожее на платок. Борис машинально протянул руку, чтобы поправить его, затолкать платок назад. Но… Это была бумага.

Он вытащил белый распечатанный конверт. Обратного адреса не было — лишь их домашний адрес, выведенный довольно четкой рукой. Открыл. В конверте был бумажный сверток, на нем — остатки перца… И записка, где был указан адрес: Черноморка, Зеленая улица, 10. Раевский онемел. Как, кто узнал? Мысли разорвали голову… И вдруг он понял. У сестры жены всегда было много сомнительных знакомых, каких-то уголовных элементов. Очевидно, она и наняла кого-то залезть в дом и найти перец.

Жена сохранила записку и остатки перца явно для того, чтобы передать все это в милицию. Вот и очень хорошо, и правильно! Пусть и милиция узнает этот адрес! Раевский не сомневался, что кто-то из оперов обязательно явится сюда снова. Вспомнить хотя бы ту тетку, которая довела его до белого каления! Настырная была тварь, все уходить не хотела, а раз так, то обязательно явится сюда снова.

Борис аккуратно вложил конверт в руку мертвой жены, подвинул ее. Теперь конверт не могли не заметить.

Обернулся в дверях кухни, посмотрел еще раз на мертвое лицо женщины, с которой жил столько лет, с которой зачал и родил ребенка и которую задушил своими собственными руками. Простит ли она его когда-нибудь, там? Ему вдруг показалось, что она просто спит в такой неудачной, нелепой позе. Но она не спала. И ему вдруг подумалось, что это более неразрывная связь, чем муж и жена, — убийца и его жертва всегда будут вместе. Эту связь точно нельзя будет разорвать. А раз так, то в аду он не будет испытывать одиночества, его семья навсегда останется с ним… Раевский развернулся и быстро вышел из квартиры. Двери он лишь немного прикрыл, а не запер…

До бывшей немецкой колонии Люстдорф, получившей в советские времена название Черноморка, его бесплатно довез водитель хлебного фургона, поняв, что у бедолаги нет денег. Он просто сжалился, когда видел путника, который шел, осторожно ступая, похоже, стертыми в кровь ногами. Уже стемнело, и в темноте одинокая сгорбленная фигура на проселочной дороге смотрелась невероятно жалко.

Здесь была глушь, — глухое село. В убогих домишках давным-давно спали. Только громкий собачий лай оглашал воздух, тревожа и без того заблудшую душу Раевского.

Водитель хлебного фургона высадил Бориса в самом начале Зеленой улицы. Потом он без труда нашел нужный дом, который оставил в нем когда-то столько тяжелых воспоминаний. Света в окнах дома не было. Похоже, в нем давно никто не жил. Но Борис прекрасно знал, где находится ключ. Перемахнув через невысокий забор, он подошел к крыльцу и уверенно заглянул под нижнюю ступеньку. Ключ был там. Раевский открыл дверь, вошел внутрь и зажег свет.

Убранство этого дома разительно отличалось от того, как он выглядит снаружи. Находясь внутри, нельзя было представить, что это обыкновенный сельский дом, такой убогий на вид. Внутри обстановка была изысканной, даже богатой.

Здесь были две уютные комнаты — гостиная и спальня, а кроме того — небольшая кухня. Гостиная была убрана с элегантной роскошью — бархатные диван и кресла, персидский ковер на полу, напольные вазы, торшеры, в старинном буфете красного дерева — хрусталь и цветное стекло. Бархатные портьеры закрывали окна, хотя снаружи их подпирали достаточно старые обычные деревянные ставни.

Когда Раевский увидел эту комнату в первый раз, он был просто поражен этим великолепием. В обстановке ее чувствовались и элегантность, и красота.

В спальне, кроме огромной кровати, были резной шифоньер и трюмо, в гостиной — персидский ковер и такая же элегантная мебель. Борису всегда нравилось спать в этой огромной кровати. Окно спальни выходило в сад, и когда Раевский впервые проснулся под щебетанье птиц, ему показалось, что он находится в раю…

Но сейчас любоваться всей этой обстановкой, уже знакомой до боли, у него не было ни времени, ни желания. Он быстро заглянул в темную гостиную, зашел на кухню, включил свет, открыл кухонный шкафчик и сразу увидел раскрытую хрустальную баночку, из которой брали перец. Шкаф был полон специй, и, едва он раскрыл дверцу, в воздухе разлилось привычное и знакомое благоухание.

Но теперь его тошнило от специй. Он с раздражением захлопнул дверцу. Все было понятно. Кто-то по поручению его жены влез в дом и добыл это страшное вещественное доказательство.

Выйдя из кухни, Раевский двинулся в спальню. Воздух в доме был спертый. Это означало, что его давно не проветривали. Значит, вот уже несколько дней в нем никого не было. Очень плохо. Где искать дальше, он не знал. Отправляясь сюда, он даже не думал о том, что отсутствие нужного человека разрушит все его планы.

Борис вошел в спальню, щелкнул выключателем. Загорелась яркая лампочка под цветастым абажуром. И тут он застыл. То, что он увидел, заставило его замереть на месте, словно его прибили к полу. Кровать была отодвинута в сторону, а на том месте, где она стояла, в полу был люк. Крышка его была откинута…

Выйдя из ступора, Раевский подошел к люку и глянул вниз. Там были видны ступеньки, ведущие явно в какой-то подвал. И там, очень глубоко, горел свет. Значит, в подвале кто-то был.

Руки Раевского дрожали, но он все-таки вынул из кармана то, что принес. Это был тот самый острый и длинный нож, с которым кинулась на него жена. Крепко сжав деревянную рукоятку, Борис стал спускаться по ступенькам.

Они все не кончались — подвал был действительно глубоким.

Внизу он наткнулся на дверь. Она была приоткрыта, из щели пробивалась полоска света. Раевский толкнул ее, вошел внутрь и… едва не выронил нож. Чтобы удержаться на ногах, Борис прислонился к стене. То, что он увидел, его потрясло. Это было овальное небольшое помещение без окон, но тем не менее ярко освещенное. Кроме расположенных там и сям электрических лампочек, яркий свет давали и зажженные огненные факелы, вдетые в металлические закрепы на стенах. В самом центре этого жуткого помещения находилось возвышение, похожее на алтарь. Но что это был за алтарь!

На постаменте, украшенном вырезанными из дерева черепами, стояла деревянная женская фигура, одетая в пышное белое платье, точь-в-точь такое, какое было на его убитой дочери и на других девочках — нелепое, словно карнавальное. Оно могло показаться необычайно смешным, даже уродливым, если бы не производило какое-то жуткое впечатление.

На голову статуи была накинута кружевная вуаль, напоминающая подвенечную фату. Лицо ее было раскрашено гротескно: ярко-красные губы, малиновые щеки, синие веки… От одного взгляда на это лицо кровь застыла в жилах Раевского! Эта жуткая маска словно насмехалась над всем миром и одновременно кокетничала, как будто пыталась понравиться — как настоящая женщина.

В ногах этой зловещей фигуры были сложены живые розы. Красные, белые, розовые, желтые, оранжевые, почти черные… Они издавали пьянящий аромат. Цветы были совсем свежими, Борис обратил на это внимание. Несмотря на красоту этих цветов, ни за что на свете он не заставил бы себя прикоснуться к ним.

Раевский был человеком неверующим, из детства не помнил ни одной молитвы. Но впервые в жизни ему захотелось осенить себя крестом, он даже нелепо, суетливо замахал рукой, не понимая как, в какую сторону двигать… Было страшно, было ужасающе, до одурения страшно, и он ничего не мог с этим поделать.

Что это за божество такое? Раевский не сомневался ни секунды, что это божество. Страшное, кровожадное, несмотря на яркую раскраску и белые одежды. Это божество наводило ужас. И вдруг он понял, для чего убили этих детей — их принесли в жертву непонятной богине, любящей цветы и людские жизни.

Внезапно Раевский заметил, что платье на груди статуи немного перекошено. Он подошел совсем близко и увидел, что на том месте, где у человека должно быть сердце, было что-то прикреплено. Наклонившись, Борис разглядел, что это круг из бумаги, приколотый к платью обычной швейной булавкой. А на нем были написаны три слова: ИЮНЬ, ИЮЛЬ, АВГУСТ.

При этом слово ИЮНЬ было подчеркнуто и написано черным карандашом, а ИЮЛЬ и АВГУСТ — красным.

Раевский был так поглощен рассматриванием этой странной записки, что совсем не услышал шороха, раздавшегося у него за спиной. Он шел сюда мстить сумасшедшему человеку, психопату-убийце, лишенному рассудка. А вместо этого перед ним вдруг открылось нечто совершенно другое. И то, что открылось, ужаснуло своей глубиной.

Поэтому тот момент, когда веревка обвилась вокруг его шеи, застал Бориса врасплох. Он хрипел и сопротивлялся изо всех сил. Однако никто не собирался его душить — его просто придерживали за шею.

Потом он почувствовал, как в руку впилась игла шприца. Краем угасающего сознания Раевский понял, что его придерживали только для того, чтобы сделать укол. Он совсем не чувствовал боли. Только все вокруг стало расплываться, затягиваться дымкой. И кружиться, кружиться в необычном танце… Последнее, что Борис увидел, прежде чем погрузиться в бездну, было белое платье богини, развевающееся в танце…

Когда Зина вошла в кабинет, Бершадов сидел за столом, мрачно глядя прямо перед собой, и курил. Никогда еще она не видела у него такого тяжелого взгляда. Это был взгляд человека, которого что-то мучительно гложет изнутри, и он никак не может справиться с этой болью.

Окна в кабинете были закрыты, и густой сизый дым плотным облаком висел под потолком. Казалось, кто-то специально поставил в помещении дымовую завесу.

Когда Крестовская появилась в дверях, он даже не повернул в ее сторону голову. Однако через пару секунд все же среагировал:

— Я сейчас занят, но ты садись здесь, по- дожди.

Только подойдя ближе к столу, Зина увидела, что на столе перед Бершадовым разложена карта. И, поглядывая на эту карту, он быстро пишет что-то от руки.

Крестовская осторожно опустилась на стул возле стены. Хоть он и стоял достаточно далеко от стола, но с этого места ей отлично было видно лицо Бершадова.

Никогда еще Зина не видела его таким. На этом лице мрачная сосредоточенность соседствовала с отчаянием, а выражение решимости, время от времени появляющееся в его глазах, сменялось глубокой скорбью.

Крестовская перепугалась. Что такого могло произойти за эти пару дней, что Бершадов впал в такое ужасное состояние? Что случилось? Днем Зина уже успела пообщаться с коллегами, узнать все местные новости. Она прекрасно знала, что ничего страшного, ничего выдающегося не произошло, все как всегда. Почему же лицо у Григория такое, что на него страшно смотреть?

Очень скоро она поняла: Бершадов мрачен потому, что знает что-то такое, чего не знает она, Зина, да и никто из управления. Подумав об этом несколько минут, Крестовская согласно кивнула самой себе — да, это было похоже на правду.

Никто в управлении не знал тайных связей Бершадова и место, которое он занимает в НКВД. Его могущество всегда было впечатляющим. В Одессе его боялись больше всех, он был одним из первых людей в городе. Да и сам он, хоть и не подчеркивал, но и никогда и не скрывал, что приближен к Сталину и к Берии. А эти фамилии никто вслух не произносил.

Значит, решила Зина, появились какие-то новые факты или обстоятельства, о которых стало известно Бершадову. И эти факты не из приятных — иначе не было бы у него такого выражения лица. Что же произошло? Что?..

Внезапно Крестовская неожиданно поймала себя на мысли, что не может оторвать глаз от этого лица. Она все смотрела и смотрела на него и не могла отвести глаза в сторону. Каждую тень, пробегавшую по его лицу, она предчувствовала раньше, чем та появлялась, и каждую могла объяснить. А выражение глаз, меняющееся каждую секунду, расшифровывала с безупречной точностью.

Этот человек, ее странный и таинственный друг, всегда поддерживающий во всем, был Зине ближе и дороже всех остальных людей, особенно в последнее время. Он занимал особенное место в ее жизни, и она уже не могла представить своего существования без него — без их острых пикировок, ехидных насмешек и доверительных, откровенных бесед. Его поведение, его знание людей, сила характера и изворотливый, какой-то изощренный ум и пугали ее, и восхищали одновременно. А взгляд завораживал, проникал до самых глубинных нервных окончаний, до позвонков, и Зина всегда чувствовала себя перед ним, как кролик перед удавом.

Мысль, пришедшая в голову сразу за первой, была настолько странной и неожиданной, что Крестовская растерялась. Да ведь она… Она влюбилась в Бершадова!.. Она безумно влюблена в Григория Бершадова — своего начальника и палача, своего врага и… друга!

И чтобы не застонать от ужаса, Зина прикусила губу. Когда она назвала все вещи своими именами, с ее глаз словно спала застилавшая их пелена. Теперь многие факты получили свое логическое объяснение, а белые пятна перестали быть белыми. Она любит Григория. Это правда. Вот уже сколько времени она не думает о Викторе Барге, потому, что Бершадов занимает все ее мысли и заслонил от нее целый мир… Это правда. Но как жить с этой правдой дальше? Как жить, если правда настолько ужасна?

Но следом за этой первой мыслью пришла более трезвая: а любит ли ее Бершадов? Факты неумолимо указывали только на одно: неизвестно, любит или нет, но то, что не равнодушен к ней, это точно. В его отношении было абсолютно все, кроме равнодушия. А ведь отсутствие равнодушия — это первый признак любви мужчины. Когда любят — НЕ ВСЕ РАВНО.

Бершадов никогда не был безразличен к тому, что с ней происходило. Он всегда был рядом. Значит…

Зина резко оборвала свою мысль. Нет, об этом пока нельзя думать. Сейчас не время и не место. И одно точно: о любви не думают с таким лицом, как у Бершадова. Когда глаза с трагическим потрясением застывают в одной точке — не до любви.

Крестовская тихонько вздохнула — его мука разрывала ей сердце. Ей бы очень хотелось помочь ему, как-то поднять настроение — но она не знала как. Ведь для того, чтобы помочь, нужно хотя бы знать, что произошло. Зина поерзала на стуле — тяжело было сидеть ровно на одном месте, когда на нее обрушилось столько открытий. И тут же раздался спокойный, ровный голос Бершадова:

— Какое сегодня число?

— 19 июня 1941 года, — машинально ответила она.

— Хорошо, — Григорий подписал документ и отложил его в сторону. — Теперь можем и поговорить. Садись поближе.

Крестовскую не надо было упрашивать дважды, она моментально оказалась у его стола. Бершадов подтолкнул к ней пачку папирос «Герцоговина Флор» и свернул лежащую на столе карту.

— Кури, — тихо сказал.

Зина закурила. Папиросный дым был именно тем, что ей просто необходимо было в этот момент. Он позволял ей успокоиться.

— Я читал твою докладную записку, — сказал Григорий, — очень внимательно. Страшно было в тюрьме?

— Нет, — Крестовская пожала плечами, — совсем не страшно.

— Удачная мысль была представиться врачом, — продолжал Бершадов, — с уголовницей она бы не заговорила, а с равной — пожалуйста.

— Эта женщина назвала себя моим именем, — Зина озвучила то, что мучило ее больше всего. — Женщина, причастная к убийствам! И Борис Раевский. Он все знал. Он соучастник. Его надо арестовать. Прямо сейчас!

— Не спеши, — спокойно возразил Бершадов, — арестуем. Утром.

— Ты не понимаешь! — Крестовская сжала руки в кулаки. — Этот человек причастен к убийствам маленьких девочек! Он знает кто и знает почему убивали. Его надо схватить и как следует допросить, чтобы заговорил.

— Допросим… Утром. Сейчас для этого не самое подходящее время, — Бершадов отвел глаза в сторону. — Мои мысли заняты другим.

— Что-то случилось? — Тут только Зина решилась об этом спросить. — Что-то произошло, пока я была в тюрьме?

— Да. Произошло. Вернее, произойдет. Очень скоро произойдет… — Внезапно в голосе Бершадова прозвучала такая горечь, такое отчаяние, что у Крестовской буквально перехватило дух. — Но я пока не могу говорить об этом.

— Почему? — От страха Зина заговорила шепотом.

— Государственная тайна, — ответил Бершадов. — Все. Я пока не могу говорить об этом, — повторил. — Но поверь мне — все, что произойдет, будет очень серьезно.

— Мне страшно, — Крестовская боялась смотреть в его глаза.

— Мне тоже страшно, — признался Бершадов. — И знаешь, ты единственный человек, которому я могу сказать об этом.

— Что я могу сделать, как тебе помочь? — вырвалось у Зины, и она прикусила губу: все-таки это была фамильярность. Однако Бершадов воспринял это нормально и даже улыбнулся:

— Просто будь рядом.

Крестовская боялась вздохнуть. Казалось, само небо посылает ей ответы на мучающие ее вопросы. Бершадов между тем достал из ящика стола бутылку армянского коньяка, две рюмки. Налил. Протянул Зине:

— Давай молча.

Они выпили. Григорий налил снова и, не говоря ни слова, залпом опрокинул рюмку в себя. Не поморщился.

— 19 июня, говоришь? А завтра 20?

— Ну да, — Крестовская смотрела на него во все глаза.

— Знаешь, это самое ужасное состояние — когда ты знаешь что-то очень важное, настолько важное, что это разрывает тебе душу, но ты ничего не можешь об этом рассказать. И смириться, жить дальше тоже не сможешь, — горько усмехнулся Бершадов.

— Придется, — жестко ответила Зина. — Мне не известно, что ты узнал, но жить тебе с этим придется. Другого выхода нет.

Григорий снова наполнил рюмки, выпили. Зина вдруг отметила про себя, что совсем не чувствует вкуса коньяка — очевидно, из-за того, что так нервничает.

— Ты молодец, — внезапно произнес Бершадов, — ты просто отлично справилась с этой воспитательницей. Только… только, к сожалению, это уже не имеет никакого значения.

— Почему?! — непроизвольно воскликнула Зина. — Почему? Ты узнал что-то связанное с этим делом? C моим делом?

— Нет, — Бершадов медленно покачал головой, — нет, это… другое. Совсем другое. Скажи, — вдруг взглянул он на нее, — можно задать тебе один очень важный вопрос?

— Да, конечно, — растерялась Крестовская.

— Ответь, только честно — у тебя есть какие-то родственники в другом месте, в селе или в городе, куда бы в случае необходимости ты могла уехать из Одессы? Очень быстро, если понадобится?

— Быстро уехать из Одессы, если понадобится? Но почему, зачем? Я никуда не хочу уезжать! — Зина была сбита с толку.

— Просто ответь на вопрос! Есть родственники? Можешь уехать?

— Нет, — Крестовская покачала головой, — во всем мире у меня никого нет. Родители умерли. У них не было ни сестер, ни братьев. Нет у меня родственников. Некуда мне уезжать из Одессы.

— Так я и думал! — Бершадов вскочил из-за стола и нервно заходил по кабинету, сжимая кулаки. — Тебе некуда уезжать! Никуда не сможешь уехать! Ну хорошо, а в эвакуацию? Уедешь в эвакуацию, если я добьюсь?

Зина онемела. Ей вдруг стало так страшно, что у нее потемнело в глазах. Воздуха стремительно стало не хватать, и она едва не свалилась со стула в черную пропасть. Крестовская мгновенно все поняла — наверное, потому, что научилась читать мысли Бершадова.

— Война? — Глаза ее наполнились слезами. — Будет война?

— Нет! — почти истерически выкрикнул Бершадов. — Нет, я не говорил ничего подобного! Не выдумывай!

— Я никуда не уеду, — Зина колоссальным усилием воли взяла себя в руки. — Я никуда не уеду. Без тебя.

Ее слова буквально пригвоздили его к полу. Григорий остановился. Повернулся к ней. И Зина вдруг поняла, что сказала только что, и от этого ей стало страшно, стыдно и невероятно… легко одновременно.

— Так я и думал, — голос его прозвучал глухо. — …Забудь. Я тебя не оставлю. Что бы ни произошло. Помни об этом.

Он подошел к столу, снова разлил коньяк. В этот раз они тоже выпили молча.

— В семь утра поедешь на квартиру Раевских, — через мгновение уже другим тоном произнес Бершадов. — Поедешь с Игорем Баргом и еще двумя моими людьми. Возьмете Раевского и его жену, тихонько привезете сюда. Без лишнего шума. У моих людей будет приказ: если Раевский начнет шуметь — заткнуть. Ты не вмешивайся.

— Я поняла, — четко ответила Крестовская. — Насчет жены ты прав. Она тоже знает. Всегда знала. Все скажет.

— Оба заговорят, разумеется, — Бершадов пожал плечами, — а теперь иди. Оставь меня одного.

— Я могу побыть еще, если ты хочешь, — робко произнесла Зина.

— Я сказал: иди! — В голосе Бершадова прозвучала резкость, и Крестовская ушла. Когда она аккуратно закрыла дверь, Григорий стоял, отвернувшись к окну.

Всю ночь Зина не спала, страшно мучаясь от того, что она совершила. Фактически она призналась в любви Бершадову. Самым интересным было то, что и он признался ей в ответ. Но каким же странным и страшным было это признание! Почему оно прозвучало совсем не так, как должно быть?

Крестовская задумалась: а как должно быть? Разве существуют какие-то единые схемы и правила? Разве прописан свод законов по поводу того, как люди должны признаваться друг другу в любви? Глупость какая… Она даже хихикнула от нелепости этой мысли. Но очень быстро смех перешел в рыдание.

Всю ночь Зина думала только об одном — о Бершадове и о своей любви. Она почти забыла страшное его признание о грядущей войне.

Честно сказать, Зина не боялась войны. Это там, в кабинете Бершадова, все казалось таким трагичным. Ну подумаешь — война и война! Мало ли войн вел СССР? Крестовская, в отличие от других граждан страны, прекрасно знала секретную информацию о «зимней войне» с Финляндией, о том, что произошло с Бессарабией. Бессарабию СССР фактически захватил у Румынии. А ведь это здесь, под боком, совсем рядом с Одессой. Если будущая война будет такой же — ее вполне можно пережить.

Да, страшно, ужасно — но… пережить же можно! Зина даже не сомневалась, что если начнется война с Германией — конечно, с Германией, с кем же еще, — СССР разобьет Гитлера в два счета! Что той Германии — крошечная точка на карте, а какая огромная, сильная страна СССР!

Поразмыслив немного, Крестовская практически перестала беспокоиться — подумаешь, война! Не о чем тревожиться! А вот ее отношения с Бершадовым — это совершенно другое, тут стоит поволноваться, нужно ведь все сделать правильно. И всю ночь она думала не о войне, а о своей любви.

Ровно в семь утра она сидела в машине, которая стояла возле входа в управление. Это был небольшой фургончик, в который помещалось людей больше, чем в обычный легковой автомобиль. До последнего момента Крестовская очень надеялась, что Бершадов поедет с ними. Нет, он так и не появился. Зина не видела его после прошедшей ночи, а ей так хотелось на него взглянуть. Правда, она с трудом, смутно представляла, как они встретятся…

Ехали довольно быстро. Все сидящие в машине сохраняли молчание. В самом углу зевал заспанный Игорь Барг. Зина даже не смотрела в его сторону, он был ей по-прежнему неприятен. Все вместе они вошли в подъезд. Зина, не сдержавшись, поморщилась:

— Какой странный здесь запах. Похоже, где-то был пожар.

На лестничной клетке остановились. Приоткрытую дверь заметили все. В руках двоих сотрудников тут же появилось оружие. Они, выдвинувшись вперед, велели Зине и Баргу оставаться на лестничной площадке.

Но все произошло на удивление очень быстро. Идущие впереди ворвались в квартиру, никакого шума не последовало. Один из сотрудников тут же выглянул в коридор:

— Заходите. Там, в кухне.

Еще на лестничной клетке Крестовская все поняла. Поэтому она не удивилась, увидев мертвую жену Раевского, лежащую в кухне на полу.

— Нужно эксперта вызвать, пусть осмотрит тело, — бросил Барг.

— Можно и вызвать. Ну так и я эксперт, могу осмотреть тело, — ухмыльнувшись, ответила Зина, бросив на Барга презрительный взгляд.

Игорь трусливо сбежал в комнаты. Ну а Крестовская занялась женщиной. И почти сразу увидела конверт, сжатый в ее руке. Не без труда она вынула его из окоченевших пальцев. И тут же ее ждал сюрприз — там были остатки перца, завернутые в бумагу. И адрес: Черноморка, Зеленая улица, 10…

— А мне ваши указы не писаны! — Водитель служебной машины злобно смотрел на Крестовскую. — На бензин мне кто разнарядку даст? Где та Черноморка? У черта на рогах Черноморка! Сколько километров от города! Вам надо — таксомотор вызовете. А я в вашу дыру не поеду!

В первые несколько секунд Зина растерялась. Она еще не была готова к тому, что ее долго будут не воспринимать всерьез — как неопытного сотрудника и как женщину. Работая в управлении НКВД совсем недолго, особенно в таком страшном отделе, как Первый отдел разведки, Зина еще не приобрела ни начальственно-командного тона, ни умения манипулировать людьми, ни понимания причины того страха, который у обычных людей вызывает мундир сотрудника НКВД.

А потому отказ шофера служебной машины ехать в Черноморку — туда, куда ехать очень было нужно, — застал ее врасплох. Не соображая, что делает, она непонимающе обернулась к Игорю Баргу.

— Нам лучше поехать в управление, — пожал плечами тот, — взять ордер. И тогда, с новой следственной группой, выписать у Бершадова наряд для того, чтобы поехать в Черноморку по указанному адресу…

— Вы шутите? — Крестовская смотрела на него во все глаза.

Этой вроде бы простой фразой заразил ее Тарас, и она сейчас не собиралась анализировать, почему так неожиданно, так не к месту она возникла.

— Вы шутите? — повторила Зина.

— Есть специальные распоряжения… — снова начал было Барг, но Крестовская резко прервала его:

— Там убийца! Вы понимаете? Борис Раевский поехал в Черноморку ловить убийцу! Он понял, кто убил его дочь! Время идет на секунды!

— Но что я могу сделать, если есть инструкции… — снова начал бубнить Барг.

— Никуда не поеду! — услышав их, выступил и шофер служебной машины.

Остальные участники следственной группы с явным презрением наблюдали за этой словесной перепалкой, в душе издеваясь над Зиной и считая ее нелепой выскочкой, дамочкой начальника. Это отчетливо читалось по их лицам.

У Крестовской не было времени приходить в отчаяние. И отступать тоже. Она мрачно посмотрела на Игоря Барга. Мертвым голосом бросила:

— Ты трус и подлец. Точно такой, как и брат. Всегда готов в решительный момент сдаться, сложить лапки.

— Простите? — Лицо Игоря вытянулось.

— Мне прощать нечего, — продолжала она. Потом достала из сумочки пистолет и направила в грудь шоферу:

— Быстро все в машину! Заводи мотор! Если не поедешь, я тебя арестую за контрреволюционный саботаж. В управление вернешься под конвоем. Ты знаешь, у меня есть такие полномочия.

— Что… да я… да как это… — начал заикаться шофер. Крестовская сняла пистолет с предохранителя:

— Ну, смотри, ведь до этого я тебя, может быть, пристрелю во время попытки к бегству. Как думаешь?

То, что она все так и сделает, было написано на лице Зины, поэтому шофер быстро юркнул в кабину, завел двигатель. Она обернулась к Баргу:

— А ты вон отсюда! Никуда со мной не поедешь. Отправляйся к Бершадову, скажешь, пусть по этому адресу пришлет подмогу! — Обернулась к остальным: — Чего ждем?! В машину, быстро!

Захлопали двери, взревел двигатель, старый автомобиль газанул слишком резко — заскрипели шины по асфальту. Игорь Барг растерянно проводил машину глазами. Ну а Зине больше не хотелось на него смотреть — Барги остались позади, ушли из ее жизни…

Ехали долго. В салоне автомобиля повисло напряженное молчание. Изредка спутники время от времени переговаривались приглушенными голосами — теперь Крестовская внушала им опасение.

Унылая бесконечная дорога тянулась не прерываясь, и у Зины было время подумать. Мысли были разные, и прежде всего о том, что уже наступил конец месяца, сегодня 20 июня, а новых убийств больше не произошло. Похоже, убийца действительно убивал только в летние месяцы — но почему?

А еще она думала о том, что, по всей видимости, на след убийцы жену Раевского натолкнули ее вопросы. Во всяком случае врос об экзотических приправах. После этого мать убитой девочки обо всем догадалась и бросила в лицо своему мужу обвинение. Раевский же впал в ярость и задушил жену. А после этого отправился в Черноморку, чтобы самостоятельно расправиться с убийцей. Крестовская убеждала себя, что именно так все и было, а еще представляла себе ужасные картины — одну ужаснее другой.

Ей правда страшно. Оставалось, отбросив свои страхи, надеяться, что они все-таки приедут вовремя.

Думала она еще об одном. В Черноморку они едут к женщине. И она, эта женщина, любовница Бориса Раевского, либо сама могла убить детей, либо была связана с убийцей. По всей видимости, Раевский встречался с этой женщиной долгое время и ради нее хотел оставить семью. А маленькая София была препятствием — Раевский безумно ее любил.

Может, именно поэтому женщина и решила избавиться от Софии — чтобы Борис Раевский ушел из семьи? А две предыдущие девочки были либо репетицией, подготовкой к единственному нужному убийству, либо частью мистического ритуала?..

У этой женщины, любовницы Раевского, были высокие доходы, поэтому и вкусы весьма непростые. Она могла готовить ему блюда с редкими, экзотическими приправами. Конечно же, жена Раевского не могла не знать об этом качестве его любовницы. Поэтому, когда Зина заговорила о редких специях и приправах, она сразу поняла, в чем дело.

Было очень похоже на то, что жена Раевского провела свое собственное расследование и получила перец в качестве вещественного доказательства. Что собиралась она сделать с ним? Зина прекрасно понимала, что об этом уже никто не узнает. Но догадливость этой несчастной женщины стала причиной ее смерти.

Крестовская не думала о том, что будет, если там, по адресу в Черноморке, окажется засада и начнется перестрелка. Она и в этот раз действовала на свой страх и риск, понимая, что останавливаться слишком поздно.

— Здесь, — шофер резко затормозил возле одноэтажного домика, скрытого за глухим каменным забором. — В общем, вы как хотите, а я туда не попрусь! Второй шкуры у меня нет. Арестовывайте, не арестовывайте — не моя это работа!

Вместо ответа Зина просто сплюнула на пол. Все подобные разговоры вызывали у нее дикое омерзение. Но другого выхода не было. И она первой выпрыгнула из машины, доставая на ходу пистолет.

— Стойте! Сначала в дом войдем мы! Опасно! — один из офицеров притормозил Крестовскую.

Тут она не возражала — в его словах был смысл, им такие вещи явно привычнее. Зина подошла к дому, но вдруг вцепилась в рукав офицера, идущего перед ней:

— Смотрите! Калитка открыта!

Действительно, калитка в воротах была приоткрыта. И достаточно широко. Крестовская напряглась — она поняла, что ее подозрения подтвердились.

— Не нужны пистолеты! — бросила она, отправляя свой обратно в сумку.

Запущенный маленький сад был каким-то пустым. Вообще вся эта местность была достаточно странной: не лаяли собаки, не плакали дети, не слышалось человеческих голосов. Какое-то отстраненное место… Зина слышала, что где-то в Черноморке должно быть море, хоть никогда в этих краях не была. Но морем здесь не пахло, неповторимого морского запаха не чувствовалось нигде. Может, потому, что дом стоял у самой дороги?..

Входная дверь была приоткрыта точно так же, как и калитка. Один за другим все вошли внутрь, огляделись. Ни души. Увидев обстановку гостиной, Зина несколько удивилась: совсем не похоже на неказистый сельский домик! Очевидно, у любовницы Раевского были очень нестандартные вкусы.

На кухне она обнаружила целый шкаф с набором всевозможных специй. По всей видимости, коллекционирование специй было увлечением хозяйки этого дома.

— Крестовская, идите сюда! — Пока Зина занималась специями в кухне, из глубин дома раздался окрик одного из офицеров. Она поспешила на зов.

Борис Раевский лежал в спальне, на кровати, накрытый до подбородка шелковой простыней. Крестовская сразу поняла, что он мертв — на его лице выступали раны, язвы, щеки глубоко запали.

Она осторожно отдернула простыню. На Раевском была мужская пижама из черного шелка, ноги были босыми. Домашние тапочки стояли возле кровати.

На первый взгляд все выглядело так, словно Борис переоделся в пижаму и лег спать в кровать. Так, как будто он всегда так делал. Его уличная одежда — серые брюки и черная рубашка с коротким рукавом — была аккуратно развешана на стуле. Жил ли в этом доме Раевский? Судя по всему, да. И, судя по пижаме, возможно, даже семейной жизнью.

Крестовская принялась расстегивать пижаму.

— Что вы делаете? — попытался остановить ее один из офицеров. — Надо дождаться экспертов. Нельзя прикасаться!

— Я сама эксперт, — буркнула она, продолжая осмотр. Через полчаса ей все стало ясно.

Конечно, это была не естественная смерть, не спокойная смерть во сне. Борис Раевский умер от инъекции иприта. След от укола Зина обнаружила сзади, на предплечье. Раны и язвы на лице были не экземой, не аллергической реакцией, а следствием воздействия на организм иприта. Раевского убили тем же самым ядом, которым убили девочек. Только конфеты в его случае оказались не нужны.

Закончив с осмотром тела, Крестовская принялась осматривать комнату. В ней были женские вещи, и достаточно много. Все эти вещи были красивыми, дорогими, явно контрабандными и стоили немалых денег. Изысканное белье, золотые украшения, французские духи, хорошая косметика — все это было рассовано по ящикам небольшого комода, стоящего в спальне. Однако самую интересную находку Зина обнаружила внизу в последнем ящике. Под ворохом чулков и шарфиков пряталась старинная шкатулка черного цвета, запертая на замок.

Открыть без ключа ее было нельзя. Зина потрясла шкатулку — внутри было явно что-то тяжелое, металлическое. Обыскала комод снова, трюмо тоже — ключа нигде не было. Она задумалась.

Как же открыть? Крестовская пошла на кухню за ножом и в коридоре столкнулась с Бершадовым, который подъехал вместе с экспертами.

— Зинаида, ты у меня пойдешь под суд! — еле сдерживая смех, произнес он. — Что я из тебя вырастил? Работников управления НКВД строишь?

— Борис Раевский мертв, — мрачно сказала Зина, не обращая внимания на его шуточки. — Он умер от укола иприта.

— Что у тебя в руках? — Бершадов не открывал от шкатулки глаз.

— Не могу открыть, ключа нет! — Зина тряхнула шкатулкой, снова раздался металлический стук. — Я шла на кухню за ножом.

— Дай-ка мне, — Бершадов зашел следом за Крестовской на кухню и достал из кармана небольшой перочинный ножик. — Сейчас попробую…

Через минуту раздался скрежет, крышка шкатулки откинулась наверх — взору предстали царские червонцы. Бершадов высыпал их на стол.

— Так… Я знаю, откуда она. Вот с кем связана эта птичка! — хмыкнул довольно Григорий.

— Контрабандисты? — догадалась Зина.

— Именно! Ну, сегодня мы ее возьмем. Эти ребята собираются ночью переправиться в Румынию возле Ильичевского порта. Нам остается только их встретить. Скажу тебе по секрету: у меня и без всего этого была запланирована сегодня операция по перехвату.

— Она там! — в запале выкрикнула Крестовская. — Эта женщина там! Она вместе с ними хочет переправиться за границу, поэтому убила Раевского!

— Ты знаешь, кто она, так? — Бершадов тяжело посмотрел на нее.

— Да, знаю, — Зина смело выдержала его взгляд. — Это единственная женщина, которой я показывала свое удостоверение. И она запомнила мое имя. Я знаю, кто она.

Она смело рассказала Бершадову о своей догадке.

— Хорошо, — нахмурился Григорий, — допустим. А причина всех убийств?

— Я не знаю, — Зина развела руками, — не имею ни малейшего представления. Но я пойму. Обещаю это.

— Ладно, — Бершадов вздохнул. — Сделаем так. Если она не попадется сегодня ночью, тогда двадцать третьего июня сделаем специальную операцию по перехвату.

— Почему двадцать третьего? Нужно прямо завтра, двадцать первого! — запротестовала Зина.

— Нет, — отрезал Бершадов, — у меня и без того хватает своих дел. Один день роли не играет. Ничего не случится за один день.

Самый сладкий сон был под утро. Зине снилось, что она идет по безбрежному морю, прямо по поверхности воды. Все вокруг залито солнечным светом. Мучающая ее тревога, та отчаянная тревога, которая терзала ее все эти несколько дней, ушла в никуда. Безбрежное море вокруг дарило сладостное, спасительное и очищающее чувство покоя, равное которому Зина не испытывала никогда.

И ей не хотелось уходить. Не хотелось просыпаться, потому что она прекрасно понимала — это сон. А сон имеет очень мало общего с реальной жизнью.

Во сне Зина была счастливой — когда шла прямо по теплому морю. А это означало — она выживет. Все наладится, и обязательно будет такое вот ощущение счастья. Она ведь это заслужила!..

Так, с этим ощущением света Крестовская открыла глаза. Потянулась в постели — сладко-сладко, как вытягивалась еще в детстве. Радостно улыбнулась солнечному свету и тишине.

Было воскресное утро, а в воскресенье на Соборной площади всегда было гораздо тише, чем обычно. Люди отсыпались за целую неделю. Каждому хотелось поваляться в постели подольше. Зина не была исключением.

Ей хотелось лежать так целый день. Тем более, что Бершадов сам велел ей выспаться. Никуда не хотелось спешить.

Крестовская лежала и думала о том, чем займется в первую очередь. У нее накопилось немало домашних дел, отложенных на потом. Сначала она сделает то, потом это… Резкий стук в дверь прервал ее удивительное ощущение покоя и бытовые размышления. В дверь ее комнаты просто тарабанили — бесцеремонно, кулаком. Поморщившись, Зина накинула поверх ночной рубашки халат и пошла открывать.

В комнату буквально ворвалась ее соседка тетя Валя. Лицо ее раскраснелось, и была она непривычно взволнована. С порога напустилась на Зину:

— Шо ты спишь, как из ведра! День на дворе! Важное сообщение — за радио сказали, еще с час назад! Тот еще гембель за собачий хвост! Посмотри за Соборку, какой хипиш творится! А ты спишь…

— Тихо, тетя Валя! Что случилось? — спросонья Зина не совсем понимала, что та говорит.

— Важное сообщение в 12.00! По радио сказали! За Соборку смотри! Ну? Засмотри, до кого сказала!

Зина подошла к окну, выглянула — и не поверила своим глазам. На Соборной площади устанавливали громкоговорители. Два больших квадратных громкоговорителя… Вокруг толпились взволнованные, испуганные люди.

— Что это такое? — она почувствовала странную слабость.

— Это ты мне скажи! Ты же у нас работаешь в ГПУ!

Тетя Валя все по-старинке называла внутренние органы госбезопасности то ГПУ, то ЧК.

— Не в ГПУ, а в НКВД, тетя Валя! — дернулась Зина. — И я не была вчера на службе! У меня выходной! Не больше вас знаю…

— Та я ж ничего! Одевайся, тю! А то так и пойдешь, лахудра нечесаная!

— А который час? — Зина взглянула на наручные часики. Они показывали половину двенадцатого.

— Вы идите на Соборку, я сейчас тоже спущусь.

Раскрасневшаяся тетя Валя заспешила вниз. Зина быстро привела себя в порядок, переоделась и поспешила на Соборную площадь.

Там было уже много людей — жители окрестных домов, проходящие мимо прохожие.

— Очередное распоряжение правительства… Резолюция съезда… Решение какое-то… — проносилось в толпе.

— Лишь бы людей пугать! Воскресное же утро! Люди хотят высыпаться за всю неделю… — звучало в ответ.

Были и те, кто громко обсуждал прошедший накануне выпускной: 21 и 22 июня были днями выпускных вечеров, и выпускники школ праздновали свой первый, очень важный в жизни праздник. Накануне вечером Крестовская шла по центру и сама видела молодых девчушек в белых платьях и парней в выглаженных брюках и белых рубашках с настоящими галстуками. Она еще подумала: такие юные и светлые, они только-только входят во взрослую жизнь… Наивные, светлые, чистые… Зина даже почувствовала какой-то укол зависти, ведь она никогда больше такой не будет… Но долго завидовать не пришлось — нельзя было без улыбки смотреть на них — прекрасных, стремящихся во взрослую жизнь.

Толпа постепенно угомонилась. Люди начали говорить о своих обычных делах. Обсуждали выпускные детей, проблемы на работе, погоду, цены, рецепты блюд… Вокруг шла жизнь, и Зина вдруг почувствовала себя уверенней — ну в самом деле, что такого страшного может случиться? Вокруг по-прежнему был целый мир, во всех его проявлениях.

Без пяти двенадцать громкоговоритель захрипел, потом снова замолчал. Толпа смолкла. Снова скрип, потом звуки, словно кто-то чихал. В толпе послышались смешки. И вдруг уже в начале первого раздался громовой голос: «Передаем срочное сообщение наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова»… Толпа замерла. Тишина была плотной, как облако, ее даже не прерывало дыхание собравшихся на площади людей.

«Обращение к гражданам Советского Союза. Сегодня в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территорий… Теперь, когда нападение на Советский Союз уже свершилось, советским правительством дан нашим войскам приказ — отбить разбойничье нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины… Правительство призывает вас, граждане и гражданки Советского Союза, еще теснее сплотить свои ряды вокруг нашей славной большевистской партии, вокруг нашего советского правительства, вокруг нашего великого вождя товарища Сталина. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»…

Громкоговоритель замолчал. И наступила тишина — словно люди враз прекратили дышать. Потом раздался общий выдох… Кто-то закричал, кто-то заплакал…

— Ой, лышенько… Горе-то какое… — слышался женский плач. Мужчины переговаривались приглушенными голосами, и над всей площадью висело тяжелым грузом только одно слово, повторяющееся бесконечно: война, война… Война!

Стоящая рядом с Зиной старая женщина в платочке закрыла ладонями лицо и завыла, глядя в бездонное небо:

— Ой, горе-то какое… Боженька милосердный… что ж то будет, Господи… Горе-то какое…

— Это катастрофа, — наперебой загомонила какие-то мужики, перебивая друг друга, — армия к войне не готова, нас всех перебьют… Немец придет…

Зина не выдержала. Сжав кулаки, она крикнула прямо в лицо говорунам:

— Отставить провокации! Молчать! Слышали, что сказал товарищ Молотов? Победа будет за нами! Не сметь тут… со своим упадническим настроением!

Неожиданно ее поддержали.

— Тю! Дамочка! Шо вы кричите так? Та мы того немца так погоним, шо у него пятки сверкать будут! Так получит! — засмеялся какой-то пожилой мужчина рядом. — Раскудахтались, как бабы! Ну война! Так выиграем мы эту войну! Всех гадов перебьем!

— Еще и как! — раздались и другие голоса. — С нами точно немец не справится! Разобьем и по шее так накостыляем, шо не повадно будет! Подумаешь, война! Хипиш на постном масле! Та через месяц он у нас так драпать будет…

Обернувшись, Зина неожиданно увидела тетю Валю, увидела ее глубокие, бездонные глаза очень мудрого и старого человека…

— Тетя Валя! И вы? — Крестовская шагнула к ней. Покачав головой, тетя Валя смахнула слезу и слишком быстро как для ее дородной комплекции двинулась к дому. А люди на Соборной площади все продолжали говорить.

Задыхаясь, прижимая руки к груди, Крестовская бежала в управление. Ей хотелось увидеть Бершадова, хотелось быть вместе со всеми. Она смутно представляла себе, что теперь будет. Как это — война?

Несмотря на то что ей очень хотелось заткнуть рот трусам и крикунам, Зина не знала, что сказать им в ответ. Она вспоминала страшные глаза Бершадова — он знал то, о чем не знала она, он знал о войне, и ему было страшно. Это означает, что вряд ли эта война кончится за месяц.

Внутри управления было полно людей. Все сотрудники слышали выступление Молотова и поспешили к месту службы. Несмотря на тревогу, которая расползалась по городу, у сотрудников паники не было. Но появилась некая собранность, которой раньше не было.

Крестовская без стука ворвалась в кабинет Бершадова, с порога выкрикнула;

— Война!

Григорий разговаривал по телефону, но, увидев Зину, положил трубку.

— Я тебе говорил, — спокойно сказал он.

— Ты знал? — задыхаясь, Крестовская схватилась за сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

— Знал. Были данные разведки. Наши разведчики называли разные даты начала войны. В том числе и 21 июня. Тот резидент, за которым я охотился, тоже называл эту дату — 21 июня 1941 года. Вернее, ночь с 21-го на 22-е.

— Но почему на это никто не отреагировал? — не выдержала Зина. — Почему немцы бомбили наши города, почему они подошли так близко?

Бершадов резко вскочил из-за стола, подошел к ней, больно схватил ее за руку и прошипел:

— Молчи! Молчи, если тебе дорога жизнь! Нельзя так говорить!

— Но если были бомбежки… И Киев… Совсем близко… значит, армия не готова? Значит, скоро они будут здесь, в Одессе, да?

— Я не знаю, — Бершадов выпустил ее руку и вздохнул: — Я тебя очень прошу… Молчи! — повторил он.

— Что теперь будет? — От одной только мысли о том, что враг придет в Одессу, глаза Крестовской наполнились слезами.

— Будем воевать. И нам, чекистам, придется хуже всего. Нам придется справляться с паникой, той диверсионной работой, которую враг вел глубоко в тылу.

— Я понимаю, — тихо сказала она.

— С завтрашнего дня начнется призыв, мобилизация. Мужчины пойдут на фронт.

— А ты? — Сердце Зины чуть не остановилось.

— Я буду там, куда меня отправят, где я буду нужнее всего. За Родину я положу свою жизнь.

Она плохо соображала, что делает. Резко, стремительно подбежала к Бершадову и крепко обняла его. Обняла так, словно хотела вобрать в себя — или раствориться в нем. Он стиснул ее в объятиях с такой же силой и так же неожиданно и резко припал к ее губам. У Зины закружилась голова. В ее жизни ничего не было, равного этому поцелую. Он буквально выбил всю почву из-под ее ног. Казалось, они не целуют друг друга, а выпивают всю кровь, всю жажду жизни, но словно приникая при этом к животворящему источнику, к дыханию друг друга…

В голове Зины мелькнула мысль: каким бы огромным, всеобъемлющим могло бы быть это счастье, если бы… если бы…

Когда, наконец, они выпустили друг друга, из глаз Зины хлынули слезы, и она уже не могла их сдержать.

— Я тоже тебя люблю, — спокойно сказал Бершадов, как будто ничего не произошло, и, обойдя Зину, сел за стол. — Очень сильно люблю. Но об этом мы поговорим потом.

— Когда потом? — сквозь слезы прошептала она.

— После победы, — ответил он.

— Пошлость! — выкрикнула Зина, уже не держа себя в руках. — Какая же эта пошлость, твои пропагандистские лозунги! Где победа — а где мы? При чем тут это?

— Успокойся, — так же спокойно и ровно сказал Бершадов. — Наступает очень тяжелое время. Просто будь рядом…

Сталин тяжело дышал в трубку и после длинной паузы велел Жукову и наркому обороны Семену Тимошенко ехать на срочное совещание в Кремль.

Позже Жуков пытался говорить о том, что на секретном совещании Сталин запретил открывать огонь по неприятелю.

Однако еще в мае и июне Сталин тайно перебросил к западной границе 939 эшелонов с войсками и техникой, под видом учебных сборов призвал из запаса 801 тысячу резервистов. А 19 июня секретным приказом реорганизовал приграничные военные округа во фронты. Подобное происходило исключительно за несколько дней до начала боевых действий.

Позже многие говорили о том, что беда заключалась не в отсутствии планов — планы были, а в том, что внезапно изменившаяся обстановка не позволила их выполнять.

Однако это было не совсем верно. Если бы планы обороны были, то совсем по-другому располагались бы группировки сил и средств, иначе строилось бы управление и организация материальных запасов. Но в приграничных военных округах ничего не было сделано.

Основной просчет Сталина и его вина заключались не в том, что страна не подготовилась к обороне — собственно, она к ней и не готовилась, — а в том, что не удалось точно определить момента нападения. Подобный упреждающий удар спас бы миллионы жизней и намного раньше привел бы к тем результатам, к которым страна пришла.

Однако, ясно осознавая неизбежность военного столкновения с Германией, руководство СССР не видело себя в роли жертвы, не гадало — нападут или нет, а напряженно работало над тем, чтобы начать войну в благоприятный момент и провести ее малой кровью на чужой территории.

По вечерам было ощущение, что вся Одесса занавешивается окнами и превращается в мертвый город… Зине больно было видеть ее такой.

Каждый день она вставала еще до рассвета. Дел хватало: Одесса была мобилизована полностью — подготовка к обороне и нехватка продовольствия — две эти беды контролировали усиленные отряды НКВД.

Все сотрудники были распределены на дежурства в таких отрядах. Дежурства часто длились круглосуточно. Необходимость ликвидировать провокации и панические настроения среди гражданского населения были самой страшной частью этой работы. Но, несмотря на тяжелые ситуации, в которые приходилось попадать, Зина ни разу не хваталась за винтовку.

Каждый день проводились учения по гражданской обороне среди мирного населения. Военнообязанные призывались в военкоматы. На заводах, фабриках ужесточили трудовую дисциплину. За опоздание или прогул отдавали под суд. Предприятия оборонного значения работали круглосуточно.

С продовольствием стало совсем плохо. Остатки предприятий НЭПа были ликвидированы уже давно. Спасали базары. Появился так называемый «натуральный» обмен, теперь продукты можно было выменять на вещи — серебро, золото ценились особенно. Многие люди были вынуждены отдавать последнее, чтобы прокормить семью.

Зина пока не ощущала голода — сотрудники НКВД по-прежнему получали спецпаек. Однако своим пайком она делилась с тетей Валей и еще с одной соседской семьей, у которой были маленькие дети. Скудных порций еды еле хватало на всех.

Каждый день проводились учения по затемнению: все были обязаны по сигналу учебной воздушной тревоги занавешивать окна плотной тканью, непроницаемой для света. Нарушителей ждало наказание — за этим строго следили спецотряды НКВД.

У военкоматов толпились призывники и провожающие. Мужчины массово отправлялись на фронт. Младший брат тети Вали, Василий, которому в апреле исполнилось 52 года, пошел в военкомат одним из первых. Тетя Валя, плача и причитая, бежала за ним. Куда отправляли мужчин, в каком направлении, никто не знал.

Постепенно в городе началась продовольственная паника — люди стали массово запасаться спичками, солью, мукой, сушили сухари. Зина не делала никаких запасов. Она знала за собой это — никогда не была практичной, да и не видела смысла в этом. Никто не знал, что будет завтра.

В каждом доме ввели обязательное дежурство, за этим следили дворники. Дежурили все жильцы, без исключения. Зина тоже отдежурила два раза — по ночам.

В городе был объявлен комендантский час — с полуночи до 4.30 утра. По ночам Одесса погружалась в полную темноту. Окна занавешивались, и даже небольшая полоска света жестко пресекалась дежурными по дому и милицией.

И тем не менее большинство жизнерадостных, оптимистичных одесситов были уверены, что Красная армия разобьет фашистов за несколько месяцев, надо только потерпеть.

По городу ходили слухи о том, что части Одесского военного округа перешли реку Дунай и захватили несколько важных плацдармов на румынской территории. Бершадов сказал Зине, что это правда. Но не сказал главного: в первые дни войны это был единственный случай, когда Красная армия захватила часть вражеской территории, к тому же очень скоро эта территория была потеряна — ее вернули части румынской армии.

Скоро иллюзия о быстрой победе в войне исчезла. Война стала показывать свое смертельное лицо. В Одессу потекла река раненых в боях. В госпитале и больницах не хватало перевязочного материала, лекарств и медицинского персонала. Появились слухи о близких бомбардировках. По всей Одессе — в парках, скверах, на крышах домов были расставлены зенитные установки и прожектора для обнаружения вражеских самолетов. На крышах домов дежурили бригады самообороны для тушения зажигательных бомб.

В эти бригады входили, в основном, подростки и женщины, так как большинство мужчин ушло на фронт.

Румынские и немецкие войска все ближе подходили к Одессе. Зина хорошо запомнила самый страшный день в городе — вторник, 22 июля. В этот день она дежурила в отряде в районе Приморского бульвара. Утром появились слухи, что в Малом переулке взорвался дворовой флигель дома. Но что произошло, никто толком не знал.

Было около шести вечера, когда Зина вместе с двумя офицерами патруля поравнялись с Дворцом моряков на Приморском бульваре. В этот час на бульваре, как правило, бывало многолюдно — люди устали сидеть по домам в бесконечном страхе и после рабочего дня выходили подышать свежим воздухом.

Зина и ее спутники были вооружены винтовками, но применять их необходимости не было. Все, как обычно, было тихо, мирно. Одесситы смеялись, радовались жизни. Где-то вдалеке играл аккордеон. Зайдя на этот островок яркой, довоенной жизни, Зина тоже расслабилась, наслаждаясь теплой прохладой, идущей с моря. Словно вернулась счастливая, прежняя жизнь…

Именно в этот самый момент из громкоговорителей, установленных на столбах, вместо очередных сводок внезапно раздался громовой голос: «ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА! ВОЗДУШАЯ ТРЕВОГА!» Люди, паникуя, бросились врассыпную кто куда мог.

С неба посыпались зажигательные бомбы. Ужасней этого зрелища Зина не видела ничего в жизни. Словно яркие огненные цветы расцветали среди фейерверков камней. Люди, похожие на перепуганное стадо, метались в панике. Остановить их, организовать хоть как-то, отправить в убежище было невозможно… Над криками, воплями, стонами, с грохотом расцветала раскаленная смерть…

Город был охвачен пламенем. Горело все — Дерибасовская, Щепкина, Новый базар… А затем началась бомбардировка фугасными бомбами, которые, взрываясь, превращали все дома в руины.

На Приморском бульваре одна из таких бомб попала в здание Дворца моряков. Целым остался лишь малый зал и фасад, все остальное — центральная лестница, большой зал, другие помещения — были разрушены.

В центральной части Одессы пострадало особенно много домов. Под обломками дома, разбитого бомбой на Греческой, напротив Русского театра, погибли люди, прятавшиеся в подвале. Был полностью разрушен магазин меха на Дерибасовской, здание городской телефонной станции на Греческой площади… В начале Ришельевской было разрушено два дома — № 1 и № 2.

С этого дня Одессу стали бомбить регулярно. Уже на следующее утро, 23 июля, председателем областной комиссии по эвакуации было подписано распоряжение об эвакуации Оперного театра. 150 артистов с семьями в сопровождении трех подвод пешком двинулись в Николаев. Оттуда по железной дороге их отправили в Харьков, а затем — в Алма-Ату.

Тогда же, утром 22 июля, на судне «Новороссийск» на фронт были отправлены новобранцы из центрального района. Планировалось, что по прибытии в Херсон они будут направлены сразу на Южный фронт. Но уже через час после отплытия судно атаковала немецкая авиация. На бреющем полете самолеты сбивали верхушки мачт, с 20-метровой высоты сбрасывали бомбы. В неравной борьбе старшему краснофлотцу удалось из ручного пулемета сбить вражеский «юнкерс». «Новороссийск» благополучно пришвартовался в Очакове. И только тогда пассажиры корабля узнали, что в трюме в Херсон везли авиабомбы. Если бы корабль был взорван, в воздух взлетела бы половина Одессы… Тот рейс впоследствии получил название «огненного»…

Но и от морских мин, сброшенных на город, было очень много разрушений. Порт охраняли не только зенитчики кораблей Черноморского флота, но и береговые зенитные батареи.

Одна из таких мин упала на Греческую площадь, и несколько жилых домов были превращены в руины. Наутро прибыли пожарные, им стали помогать разбирать завалы жители близлежащих домов. Был слышен стук — это давали знать о себе заживо погребенные люди, которые пытались сообщить, что они еще живы. Только на вторые сутки их удалось спасти. Однако живыми остались не все…

А в середине июля в Одессе сбили первый фашистский самолет. Это было днем, и одесситы с интересом смотрели, как немецкий летчик спускается на парашюте. Добрые женщины принесли раненому воды и даже перевязали раны, пока не появился патруль.

Но так было только раз. Потом на город стали сбрасывать каждую ночь сотни бомб. И если бы одесситы увидели живого немца, то разорвали бы его на месте — слишком страшно стало в городе. Страх и неизвестность калечили сердца людей…

Одесса горела. Каждую ночь в разных местах вспыхивали пожары из-за не прекращающихся бомбежек. Трупы никто не убирал — и тут, и там на тротуарах лежали мертвые люди. А еще лошади… Груды вещей — старого, изношенного рванья — ветер разносил по мостовым. Страх висел в воздухе как что-то реальное, осязаемое — как топор, подвешенный над головами. Никто не знал, как дальше жить…

В начале октября Зину разбудили страшные взрывы. Таких она не слышала в последнее время. Кое-как, наспех одевшись, вместе с остальными жильцами она выбежала на улицу. Казалось, еще немного, и их дом тоже взлетит на воздух…

Над Одессой стояло марево пожарищ, Зина отчетливо запомнила тот момент, когда ночное небо из черного вдруг стало огненно-алым. Словно их всех, стоящих и видящих, как горит их дом, живьем поглотил ад…

— Румыны на подходе, — вдруг услышала она. Один из соседей, пожилой мужчина, работавший в военкомате, повернулся к Зине, и ее напугало жуткое выражение его лица. — Со дня на день займут город. И нам всем конец…

— Не сметь… — попыталась было остановить его Крестовская, но тут же осеклась: поняла, почувствовала, что уж слишком нелепыми выглядят любые пропагандистские лозунги. Вот теперь, именно теперь они полностью исчезли, были стерты с лица земли под напором подступающей к ним бездны правды…

— Перестаньте, Зина, — даже не услышав, а увидев движение ее губ, усмехнулся сосед. — Нам с вами в первую очередь конец. Мне — как большевику, а вам — как сотруднице НКВД. Выбирайте — расстреляют или повесят?

— Что это жгут? — Зина сделала вид, что не слышит. Она не могла оторвать глаз от страшного марева, внушавшего ей просто непреодолимый ужас.

— Склады палят, — ответил сосед. — Чтобы не сдавать врагу. Здесь, в центре города, на Слободке и Пересыпи. Это наши… Все сожгут… Говорят, приказ…

— Не может быть… — снова попыталась возразить ему Зина, но тут же опять умолкла.

— Правда, — зло бросил сосед. — Вы что, не понимаете? Нас уже нет! Нас кинули на произвол судьбы! Вы знаете, какая в городе паника? Катастрофа уже случилась. Если будет хуже — это никого больше не удивит.

Крестовскую как камнем по голове ударили: этот малознакомый человек словно показал ей то, что ее ждет…

В ночь на 16 октября в Одессе вовсю свирепствовала паника. Потерявшие человеческое достоинство люди грабили магазины, тут и сям начиная драки. Трупы валялись прямо на улицах, и над всем этим раздавался несмолкаемый грохот бесконечной бомбежки… выстрелы… крики… И гул самолетов — гудящей смерти.

Окна комнаты Крестовской выходили во двор, поэтому крики соседок моментально донеслись до ее комнаты. Накинув старенькое пальто, Зина выскочила во двор.

— Румыны! Румыны входят! Уже в городе! Скоро будут на Ришельевской! — звучало со всех сторон.

Толстая соседка с первого этажа, торгующая самогоном, тут же потащила какой-то мешок в подвал. Начался хаос — люди то выскакивали из квартир, то снова туда забегали.

Зина ринулась на Ришельевскую. В центре города творилось что-то ужасное. На Ришельевской уже была огромная толпа, раздавался звук выстрелов, похоже, из винтовок. Давка стояла ужасная, и над всем звенел, не прекращаясь, крик, превратившись в какое-то гудящее облако. Не обращая внимания ни на что, раздирая толпу руками и коленями, Зина пробилась в первые ряды.

То, что она увидела, потом долго не давало ей заснуть: совсем низко, просто над землей, летали румынские самолеты. А по улице тянулась вереница грузовиков, колонны различных машин. В них сидели румынские и немецкие солдаты. Впервые в жизни Зина видела так близко фашистскую форму…

Но самым страшным было другое: толпа, которая приветствовала врагов… Женщины кричали «ура» и бросали под колеса грузовиков цветы. Мужчины, в радостном порыве размахивали головными уборами. Какие-то старики и старухи, вытащив из дома старинные иконы (когда только успели?!), протягивали их навстречу колоннам… И — заискивание на лицах, угодничество, лицемерная подлость… Зина не верила своим глазам… Как такое могло быть?!

Машины часто останавливались, и женщины буквально облепляли их. Многие из них, бросившись со всех ног, протягивали румынам папиросы, табак, печенье… Еще совсем недавно эти самые люди ходили на праздничные демонстрации под красным флагом, боялись друг друга и писали доносы на тех, кто критикует советскую власть. И эта же самая толпа начала распинаться перед врагами, перед теми, кто пришел с войной на их землю… Зина стояла в первых рядах, испытывая мучительный стыд. Глаза ее сами по себе наполнялись слезами, и очень скоро одна слезинка покатилась по ее щеке. Затем — еще и еще. Она смахивала их рукой…

Ей хотелось кричать, забраться в самую середину этой толпы и кричать: вы что, думаете, униженное заискивание перед фашистами спасет вас от смерти, от страха, от мук? Чьи руки вы лижете — руки, которые пришли за вашей жизнью? Псы! Жалкие, униженные, раболепные псы! Не спасет вас это! Не спасет!

Но она молчала. Она понимала: здесь уже ничего нельзя сделать. И еще — она нужна Бершадову. Теперь Крестовская поняла: она среди тех, кто будет уничтожать этих тварей до последней капли крови. Свою жизнь положит на это, если потребуется. И не за красный флаг, не за Советский Союз. А потому, что эти твари с ненавистью и злом пришли на ее землю, навязав унижения и мучительный страх. Предать себя — означало предать Одессу, ту Одессу, с которой ее душа срослась каждой своей клеткой, которая была не просто городом, а любимым, близким, живым и родным существом! За нее, за эту Одессу, на лице которой остались кровоточащие шрамы разрушенных, исковерканных домов. За траншеи с трупами, где в этих траншеях были они, уничтоженные дети Одессы, погибшие на своей собственной земле. И Зина знала, что отдаст свою душу за это — чтобы отомстить за страх, кровь и боль. Чтобы город ее, самый светлый и прекрасный, город ее сердца, был свободным. Она не струсит, не сдастся. И ни при каких обстоятельствах не отступит. А пока, стиснув зубы и вытирая бегущие слезы, Зина стояла и смотрела, как на землю ее надвигается смерть…

Каждый день начинался с чувства голода. Это было самым мучительным, кошмарным ужасом — желудок, который сжимался от голодных спазмов. Не спасал и сон в холодной постели — Зина спала под тремя одеялами и в одежде, потому что уже наступили холода, а никакого отопления в доме не было.

Теоретически можно было поставить буржуйку, но ее нечем было топить. Уголь и дрова стоили дороже любой еды и достать их было гораздо тяжелей. А топить обломками мебели и старыми газетами было невыгодно. Запасов хватило бы на 2–3 дня. А потом — что?

Поэтому каждую ночь, отправляясь в ледяную постель, вечно голодная Зина испытывала страшную пытку. Перед ее глазами вереницей шли все те вкусные блюда, которые она ела раньше. И не только деликатесы, а и обычная еда — хрустящая, с золотистой корочкой жареная картошка, свиная отбивная, нежные телячьи котлеты, биточки из тюлечки, аппетитно поджаренные синие с чесночком… Все это, мучая и дразня, возникало в памяти, вызывая голодные спазмы желудка. А потом на смену им приходило то, что ели теперь — глинистый, зеленоватый хлеб с опилками, жидкое варево из пшена или гороха, картофельные очистки…

Голод, пожалуй, был самым страшным испытанием. Хотя Зина была в положении лучшем, чем все остальные жители города.

Бершадов изменил легенду про учительницу — она стала слишком опасной. Теперь Зина была бывшим бухгалтером по имени Вера Петровна Карелина. И работала она в том самом кафе «Луч» на Староконке, куда пришла в самый первый раз. С тех пор это кафе стало постоянной явкой.

Крестовская работала помощником повара. В ее обязанности входило чистить овощи, мыть посуду — тарелки, чашки, огромные кастрюли, сковородки… А также готовить самые простые блюда, такие, как картофельное пюре, гречневая и пшеничная каша…

Главным поваром в кафе был Михалыч — тот самый старик, к которому Зина шла в первый раз. Ему было 67 лет, но выглядел он лучше многих сорокалетних. Он был связным Бершадова. Звали его Николаем Михайловичем, но никто и никогда не обращался к нему по имени-отчеству, только Михалыч.

Управлял кафе толстый полицай на службе у румын — Матвей Григоренко, родом из Любашовки. Когда в Одессе начали уничтожать евреев, он сразу предложил свои услуги и пошел служить в полицию. Потом занял большую 4-х комнатную квартиру на Старопортофранковской, в которой раньше проживала еврейская семья, и перевез из Любашовки всех своих родственников.

Григоренко присутствовал на всех казнях. За заслуги в проведении карательных операций румыны и подарили ему кафе «Луч», переименованное ими в «Raza». Там кормили немецких и румынских офицеров.

В кафе работало всего три человека: Михалыч — повар, Зина — его помощница по кухне и по совместительству официантка и еще одна пожилая женщина — уборщица.

С первого взгляда Григоренко страшно невзлюбил Зину, но из-за Михалыча ее терпел. Михалыч был поваром от Бога, он умел готовить вкусно даже из того скудного набора продуктов, который поступал в кафе.

Готовил он блюда простые, но сытные: овощные супы и борщ, блинчики, картофельное пюре и каши, котлеты. Григоренко был очень жадным и старательно следил за продуктами. Но все равно Михалыч тайком от него умудрялся сунуть Зине и уборщице картофельные очистки, крупы.

В обязанности Зины входило подавать еду на стол офицерам. С немцами и румынами она держалась вежливо и доброжелательно. Немцы были надменны, грубы и обращались с ней с брезгливостью, а вот румыны были совсем другими — шутили, заигрывали с Зиной, совали ей небольшие подарки — пачку табака, печенье, цветную ленту, леденцы… Они не стреляли и не участвовали в расстрелах, а вот грабежи, воровство — в этом как раз румыны и отличались.

Как-то Зина стала свидетельницей такой сцены. Когда военных в кафе не было, разрешили обслуживать обычных посетителей. Впрочем, местные заходили мало — у них не было денег.

Однажды появилась пожилая пара. Взяли одну тарелку борща на двоих. И не успели начать есть, как появился патруль — двое румын вошли в кафе и стали проверять документы.

— Жиды? — спросил один из них, держа в руках паспорта супругов. В глазах обоих было страшное отчаяние. Но румын швырнул паспорта на стол и на ломаном русском произнес:

— Ну, быстро уходить отсюда, я вас не видеть…

Супругам не нужно было повторять дважды, они буквально вылетели из кафе и растворились в дебрях рынка. А румыны сели за столик, взяли борщ и потребовали маленький графинчик водки. Ели, пили, смеялись… Злобы в них не было…

Перемены в жизни Крестовской касались не только кафе. Она переехала на новое место — в двухэтажный флигель на Ленинградской улице, 1. Бершадов велел ей уйти с Градоначальницкой и поселиться в отдельной квартире на первом этаже. Под квартирой был подвал, из которого шел вход в катакомбы.

По ночам Зина носила в катакомбы еду партизанам, которые там прятались. Еду Михалыч готовил заранее. Изредка к ней приходил Бершадов.

Их роман развивался со стремительной скоростью. Иногда Григорий оставался ночевать в квартире, но постоянно находился в катакомбах. Взрыв комендатуры на Маразлиевской был делом рук его людей.

Однажды ночью, когда, насытившись любовью и друг другом, они лежали, прижавшись, в полной темноте, Бершадов вдруг произнес, улыбаясь:

— А знаешь, кто твой Михалыч? Он вор.

— Как это — вор? — удивилась Зина.

— А вот так. Вор. Самый настоящий. Четыре раза сидел в тюрьме и был в серьезном авторитете. Но когда началась война, предложил мне свои услуги — воевать с фашистами. А конспирация у воров в крови. Да, эта война изменила всех. Воры, по своим законам, не должны сотрудничать с государством, но эта война стала и их личным делом. И некоторые уголовники оказались порядочнее и благороднее, чем такой вот Григоренко…

В тот день, 26 октября, Григоренко приехал в кафе под вечер на автомобиле. За рулем сидела женщина в военной немецкой форме.

Пока Матвей решал вопросы с Михалычем — вернее ругал его за то, что тот израсходовал много продуктов, женщина вышла из автомобиля и закурила папиросу. Когда Зина увидела ее лицо, она чуть не упала. Это была та самая женщина, которую они с Бершадовым готовились арестовать 23 июня! Виновная в смертях маленьких девочек! Теперь она работала на немцев. И она знала Зину в лицо! Крестовская спряталась в подсобке и вышла только тогда, когда Григоренко уехал. Михалыч был мрачен как туча.

— Видела суку за рулем? — прямо спросил он — Немецкая шпионка! Внедрилась в НКВД. Считалась одним из лучших агентов еще со времен Мексики. А потом всех сдала немчуре и теперь среди своих.

— Мексики? А при чем тут Мексика к НКВД? — не поняла Зина.

— Ну ты даешь! — Михалыч удивленно вскинул на нее глаза. — А кто Троцкого убил? Агенты НКВД действовали повсюду, по всему миру. Эта дамочка и была в Мексике.

До конца дня все валилось у Крестовской из рук. Она и думать забыла о тех убийствах! И вот, пожалуйста, — судьба подвернула разгадку этой истории в самый неподходящий момент! Ну конечно же Мексика!

Дома она тщательно закрыла ставнями окна, занавесила светомаскировкой и достала свои книги из тайника. Этот вечер был у нее абсолютно свободен, и она решила потратить его на поиск ответов. Теперь вся история была ей более или менее ясна.