Это был спокойнейший воскресный день, один из тех, что так нравились Уолдену. Он стоял у распахнутого окна и любовался парком. Среди широких ровных лужаек высились крепкие стволы деревьев: шотландская сосна, пара кряжистых дубов, несколько каштанов и ива с кроной, напоминавшей кудрявую девичью головку. Солнце стояло высоко, и деревья отбрасывали глубокие, полные прохлады тени. Птицы умолкли, зато доносилось довольное жужжание пчел, вившихся вокруг цветущего плюща, прилепившегося к стене рядом с окном. В доме тоже царил покой. Большинство слуг во второй половине выходного дня получили время для отдыха. А единственными гостями были Джордж, брат Уолдена, и его жена Кларисса с детьми. Джордж отправился на прогулку, Кларисса после обеда прилегла, а детей вообще не было видно. Уолден наслаждался комфортом. Само собой, к церковной службе ему пришлось надеть подобающий случаю сюртук, а через пару часов предстояло облачиться к ужину во фрак с белым галстуком, но пока он ощущал себя вполне уютно в простом костюме из твида и рубашке с мягким воротником. «Остается лишь, – подумал он, – чтобы вечером Лидия согласилась сесть за рояль, и можно считать этот день на редкость удачным».

Он повернулся к жене:

– Ты сыграешь нам после ужина?

– Конечно, если тебе этого хочется, – улыбнулась Лидия.

Уолден услышал шум и снова посмотрел в окно. В дальнем конце подъездной дорожки в четверти мили от дома показался автомобиль. Уолден почувствовал легкое раздражение, подобное едва ощутимой ломоте в правой ноге, появлявшейся каждый раз перед грозой. «Почему мне должна досаждать чья-то машина?» – подумал он. Это вовсе не значило, что он был принципиальным противником самодвижущихся экипажей. Ему принадлежал «ланчестер», которым он регулярно пользовался для поездок в Лондон и обратно. Вот только летом в сельской местности авто давали повод для возмущения, поднимая облака пыли на немощеных дорогах. Он уже давно собирался уложить ярдов сто гудрона вдоль деревенской улицы. В ином случае он бы не колеблясь выполнил намеченное, но за дороги теперь отвечали другие с тех пор, как в 1909 году Ллойд Джордж учредил так называемые местные дорожные дирекции. И именно это, как ясно осознавал он, вызывало столь острое раздражение. Типичный образчик либерального законотворчества: они теперь брали с Уолдена деньги якобы за ту работу, которая была бы сделана и без их участия. А в результате не делали ничего. «Скорее всего придется все-таки замостить дорогу самому, – заключил он, – вот только бесит, что заплатить за это придется дважды».

Автомобиль въехал на покрытый гравием двор и с громким хлопком, содрогнувшись, остановился у южных дверей дома. Выхлопные газы постепенно достигли окна, и Уолдену пришлось даже задержать дыхание. Первым наружу выбрался водитель в шлеме, очках-«консервах» и плотном плаще личного шофера. Потом он открыл дверь для своего пассажира. Показался низкорослый мужчина в черном пальто и черной фетровой шляпе. Уолден узнал прибывшего, и сердце заныло: покой дня был безвозвратно потерян.

– Это Уинстон Черчилль, – сказал он.

– Какое бесстыдство! – отозвалась Лидия.

Этот человек попросту отказывался понимать, что им пренебрегают. В четверг он прислал записку, которую Уолден даже не стал читать. В пятницу позвонил Уолдену в лондонский особняк, и ему сказали, что графа нет дома. И вот в воскресенье проделал путь до Норфолка, где ему снова дадут от ворот поворот. «Неужели он думает, что его упрямство может на кого-то произвести впечатление?» – недоумевал Уолден.

Ему не нравилось быть грубым, но Черчилль этого заслуживал. Правительство либералов, в котором Черчилль занимал пост министра, перешло в злонамеренную атаку на незыблемые основы английского общества, обложив налогами крупных землевладельцев, подрывая авторитет палаты лордов, безвольно отдавая Ирландию под власть католикам, ослабляя Королевский военно-морской флот и уступая шантажу со стороны профсоюзов и этих чертовых социалистов. Да Уолден и люди его круга руки не подадут одному из лидеров либеральной партии!

Открылась дверь, и в комнату вошел Притчард. Это был рослый кокни[1] с густо намазанными бриллиантином черными волосами и очень серьезным видом, явно напускным. Еще мальчишкой он сбежал из Англии на корабле, высадившись в восточной Африке. Уолден как раз там охотился и нанял паренька присматривать за носильщиками-туземцами. С тех пор они уже не разлучались. Теперь Притчард заменял Уолдену управляющего, перебираясь вместе с ним из одного дома в другой, и стал ему другом в той степени, в какой это вообще возможно для слуги.

– К нам прибыл первый лорд Адмиралтейства, хозяин, – доложил Притчард.

– Меня нет дома, – сказал Уолден.

Притчард заметно нервничал. У него пока не выработалась привычка выставлять за порог членов кабинета министров. «Дворецкий моего отца сделал бы это и бровью не повел», – подумал Уолден. Но старик Томсон с почетом ушел на покой и теперь выращивал розы в садике при своем небольшом коттедже в деревне, а Притчарду почему-то никак не удавалось перенять столь же величавые, исполненные достоинства манеры.

Вот и сейчас Притчард начал проглатывать гласные в словах, что происходило, когда он либо излишне расслаблялся, либо чрезмерно напрягался.

– Мстер Черчль знал, что вы так скажте, и влел предать вам псьмо, м’лорд.

И протянул руку с подносом, на котором лежал конверт.

Но Уолдену больше всего не нравилось, когда его к чему-то принуждали.

– Верни ему письмо немедленно… – начал он сердито, но осекся, чтобы еще раз, но уже внимательнее всмотреться в почерк на конверте. Было что-то очень знакомое в этих крупных, аккуратно выведенных под правильным наклоном буквах.

– О Господи! – вырвалось у него.

Он взял конверт, вскрыл его и достал сложенный вдвое лист плотной белой бумаги, увенчанный вверху гербом королевского дома, напечатанным красной краской.

Уолден прочитал:

– Это от короля, – сообщил он Лидии.

Уолден так смутился, что густо покраснел. Было чудовищно бестактно втягивать в подобные дела монарха. Он почувствовал себя школьником, которому велели прекратить озорничать и взяться за домашнее задание. На мгновение возникло искушение не подчиниться королю. Да, но если подумать о последствиях… Лидия не сможет больше встречаться с королевой, их перестанут приглашать на приемы, где возможно появление хотя бы одного из членов королевской семьи, и – что хуже всего – дочь Уолдена Шарлотта не будет представлена при дворе в качестве дебютантки сезона. Словом, вся их светская жизнь окажется под угрозой. Нет, о том, чтобы воспротивиться воле короля, и речи быть не могло.

Уолден вздохнул. Черчилль сумел добиться своего. Но в какой-то степени граф даже испытал облегчение, ведь теперь никто не посмеет обвинить его в том, что он нарушил единство в своей партии по собственному почину.

«По письму от самого короля, старина, – объяснит он любому. – С этим ничего не поделаешь, ты же понимаешь!»

– Пригласи мистера Черчилля войти, – отдал он распоряжение Притчарду.

Письмо он передал Лидии. «Либералы совершенно не осознают, как функционирует монархия», – подумал Уолден.

– Король не проявляет к ним достаточной жесткости, – пробормотал он.

– Это становится невыносимо скучно, – отозвалась Лидия.

«На самом деле ей нисколько не скучно, – отметил про себя Уолден. – Напротив, она, вероятно, весьма заинтригована, но вынуждена говорить то, что в таких случаях пристало английской графине, и поскольку она даже не англичанка, а русская, ей вдвойне нравится произносить типично английские реплики подобно тому, как человек, владеющий французским, то и дело уснащает свою речь словечками типа “alors” или “hein”[3]».

Уолден подошел к окну. Машина Черчилля все еще урчала мотором и отравляла воздух в его дворе. Водитель стоял перед ней, положив руку на дверь жестом кучера, сдерживающего лошадь, чтобы она не понесла. Несколько слуг наблюдали за происходящим с почтительной дистанции.

Вернулся Притчард и провозгласил:

– Мистер Уинстон Черчилль!

Сорокалетний министр был ровно десятью годами моложе Уолдена, невысок ростом и строен, а одевался, как показалось хозяину, чуть более элегантно, чем полагалось истинному джентльмену. Он быстро терял волосы – они уже почти отсутствовали за линией лба, но вились кудрями на висках, и это в сочетании с коротким носом и постоянным сардоническим блеском в глазах придавало ему вид весьма лукавый. Понятно, почему карикатуристы так полюбили изображать его этаким злым херувимом.

Черчилль пожал руку Уолдену и дружески приветствовал:

– Добрый день, граф.

Затем поклонился Лидии:

– Здравствуйте, леди Уолден.

Уолден так и не смог понять, почему этот человек столь действовал ему на нервы.

Лидия предложила гостю чаю, а хозяин пригласил присесть. Уолден не собирался попусту тратить время на светские разговоры: ему не терпелось узнать, из-за чего, собственно, разгорелся сыр-бор.

– Прежде всего, – начал Черчилль, – я должен лично и от лица его величества принести извинения за навязчивость в стремлении к этой встрече.

Уолден лишь кивнул. Даже из вежливости он не стал делать вида, будто ничего особенного не случилось.

– Есть ли необходимость объяснять, – продолжал Черчилль, – что я никогда не пошел бы на это, не будь у меня чрезвычайно важного повода?

– Нет, но мне хотелось бы сразу выяснить, в чем он состоит.

– Вы осведомлены о том, что происходит на финансовом рынке?

– Да, если вы имеете в виду рост учетных ставок.

– С одного и трех четвертей почти до трех процентов. Это огромный рост, и он произошел всего за несколько недель.

– Как я полагаю, вам известны причины.

Черчилль кивнул:

– Немецкие компании приступили к широкомасштабной реструктуризации своих финансов – они повсеместно требуют немедленной выплаты им долгов, накапливая наличные и скупая золото. Пройдет еще несколько недель, и Германия соберет все, что ей должны другие государства, а взятые у них кредиты продлит на неопределенный срок – в то время как их золотой запас достигнет невиданных прежде размеров.

– Они готовятся к войне.

– Да, и не только таким путем. Они повысили налогообложение на миллиард марок в сравнении с обычным уровнем, чтобы укрепить свою армию, уже ставшую самой мощной в Европе. А теперь вспомните тысяча девятьсот девятый год, когда Ллойд Джордж увеличил сбор налогов на пятнадцать миллионов фунтов, – у нас в стране едва не произошла революция! Так вот, миллиард марок равен пятидесяти миллионам фунтов. Это самый высокий налог в европейской истории…

– Я все понимаю, – перебил Уолден. Черчилль начинал подпускать в свой голос актерские нотки, а Уолдену вовсе не хотелось давать ему возможность произнести речь. – Мы, консерваторы, уже давно выражали обеспокоенность ростом германского милитаризма. И вот теперь, когда тучи над головой по-настоящему сгустились, вы приехали сообщить, что мы были правы?

Черчилля его реплика нимало не смутила.

– Нет сомнений, что Германия нападет на Францию. Вопрос в том, придем ли мы на помощь французам?

– Разумеется, нет, – не без удивления ответил Уолден. – Министр иностранных дел заверил, что в отношении Франции у нас нет никаких обязательств.

– Сэр Эдвард, без сомнения, говорил искренне, – сказал Черчилль. – Но он ошибается. Между нами и Францией установилось взаимопонимание, так что мы ни в коем случае не останемся в стороне, чтобы позволить немцам победить ее.

Уолден испытал подобие шока. Ведь либералы убедили всех, включая его самого, что ни в коем случае не втянут страну в военные действия; а теперь один из их ведущих министров сообщал ему нечто совершенно противоположное. Двуличность политиков переходила всякие границы, но Уолден на время отстранился от этих мыслей, чтобы вообразить себе последствия, вызванные войной, и представил всех тех известных ему молодых людей, которым придется пойти на поля сражений: трудолюбивых садовников, ухаживающих за его парком, щекастых лакеев, загорелых пареньков-фермеров, веселых и буйных студентов, аполитичных бездельников из клубов Сент-Джеймса… Но на смену этим размышлениям пришли соображения куда более мрачные, и у него вырвалось:

– Но разве мы можем рассчитывать на победу?

– Думаю, что нет, – угрюмо ответил Черчилль.

Уолден уставился на него.

– Боже милостивый, тогда что же вы творите?

Но Черчилль был готов к обвинениям.

– Мы в своей внешней политике всегда стремились избежать войны, а это невозможно сделать, одновременно вооружаясь до зубов.

– Но вы не сумели избежать войны.

– Мы все еще прилагаем усилия.

– И тем не менее заранее знаете, что ваши усилия обречены.

Показалось, что Черчилль готов ввязаться в яростный спор, но он подавил свою гордость и просто признал:

– Да.

– Так что же нас ожидает?

– Если Англия и Франция совместными усилиями не способны нанести Германии поражение, мы обязаны привлечь на свою сторону третью страну – Россию. Если немцам придется разделить свои силы, сражаясь на два фронта, мы сможем одержать верх. Российская армия, конечно, плохо обучена и морально разложена – как и все остальное в этой стране, – но это не имеет значения, если им удастся оттянуть на себя часть германских войск.

Черчилль прекрасно знал, что Лидия – русская, и это была вполне характерная для него бестактность – дурно отозваться о России в ее присутствии, но Уолден пропустил ее мимо ушей, настолько заинтересовали его слова Черчилля.

– Но ведь Россия и так состоит в союзе с Францией, – заметил он.

– Этого недостаточно, – сказал Черчилль. – Россия обязана сражаться на стороне Франции, только если та станет жертвой агрессии. То есть России предоставлено право самой решать, является ли Франция жертвой или выступает в роли агрессора в каждом отдельном случае. Когда разразится война, обе стороны заявят, что первыми подверглись нападению противника. Таким образом, договор с Францией лишь означает, что Россия может вступить в войну, только если сочтет это нужным. А нам необходимо, чтобы Россия твердо и бесповоротно встала на нашу сторону.

– Не могу себе представить, чтобы политики вашего толка объединились с царем.

– Стало быть, вы нас недооцениваете. Чтобы спасти Англию, мы готовы объединиться хоть с самим дьяволом.

– Вашим избирателям это едва ли понравится.

– Им об этом знать ни к чему.

Уолден понимал, куда все идет, и перспектива начала представляться ему многообещающей.

– Так что же вы задумали? Секретный пакт? Или негласное устное соглашение?

– И то и другое.

Уолден, прищурившись, посмотрел на Черчилля. «А ведь у этого молодого демагога могут быть мозги, – подумал он, – и эти мозги не обязательно учитывают мои личные интересы. Либералы стремились заключить тайную сделку с царем, несмотря на ту неприязнь, которую их сторонники в массе своей питали к деспотическому режиму в России. Но к чему сообщать об этом мне? Им зачем-то нужно втянуть в это дело меня – по крайней мере это ясно. С какой же целью? Чтобы в том случае, если все пойдет не так, иметь под рукой консерватора, на которого можно свалить вину за провал? Но им потребуется куда более тонкий интриган, чем Черчилль, чтобы заманить меня в такую ловушку».

Но вслух он лишь сказал:

– Продолжайте, я вас слушаю.

– По моей инициативе были начаты переговоры с Россией по военно-морским проблемам, которые проходят в одном ряду с нашими военными переговорами с Францией. Какое-то время они протекали достаточно вяло, но сейчас предстоит взяться за них со всей серьезностью. В Лондон прибывает молодой российский адмирал. Это князь Алексей Андреевич Орлов.

– Алекс?! – воскликнула Лидия.

Черчилль посмотрел на нее.

– Насколько я понимаю, он ваш родственник, леди Уолден.

– Да, – ответила она, но по непостижимой для Уолдена причине в голосе ее прозвучала некоторая напряженность. – Он сын моей старшей сестры, а мне в таком случае приходится… Кузеном?

– Племянником, – уточнил Уолден.

– А я и не знала, что он теперь адмирал, – продолжала Лидия. – Вероятно, назначение состоялось совсем недавно.

Теперь она выглядела совершенно спокойной, и Уолден решил, что ее мгновенная неловкость ему почудилась. Его обрадовало известие, что Алекс приезжает в Лондон: ему он всегда нравился.

– Но он еще так молод, чтобы получить столь важный чин, – сказала Лидия.

– Ему тридцать лет, – возразил Черчилль, и Уолден невольно подумал, что сорокалетний Черчилль сам еще очень молод, чтобы командовать Королевским военно-морским флотом. При этом выражение лица гостя как бы говорило: «Весь мир принадлежит блестящим молодым людям, подобным мне и Орлову».

«И все же ты почему-то не можешь обойтись без меня», – промелькнула мысль у графа.

– Не забудем также, – добавил Черчилль, – что Орлов к тому же племянник царя по линии своего отца, покойного великого князя, а для нас это еще важнее, ведь он один из немногих людей, помимо Распутина, которых царь любит и кому доверяет. Если среди высокопоставленных российских военных есть человек, способный склонить царя к сближению с нами, то это именно Орлов.

Теперь Уолден не мог не задать вопроса, не дававшего ему покоя:

– Хорошо, но какая роль отводится во всем этом лично мне?

– Я хочу сделать вас главой английской делегации на этих переговорах, чтобы вы передали мне Россию готовой на союз с нами, как блюдо на золоченом подносе.

«Этот тип не может обходиться без мелодраматических оборотов!» – подумал Уолден.

– Значит, ваш план состоит в том, чтобы мы с Алексом подготовили англо-российский военный договор?

– Именно так.

Уолден мгновенно оценил, насколько сложная, но интересная и благородная миссия была ему только что предложена. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выдать волнения и не начать в возбуждении мерить комнату шагами.

Черчилль же не унимался:

– Вы лично знакомы с царем. Вы знаете Россию и свободно говорите по-русски. По линии жены вы для Орлова – дядя. Однажды вам уже удалось уговорить царя встать на сторону Англии, а не Германии, когда в девятьсот шестом году предотвратили ратификацию договора на Бьорко[4].

Черчилль сделал паузу.

– Должен признаться, – сказал он потом, – что вы не были у нас самой популярной кандидатурой на роль представителя Великобритании. Обстановка в Вестминстере сейчас такова…

– Да, догадываюсь, – перебил Уолден, не желавший вдаваться в подробности. – И все же что-то склонило чашу весов в мою пользу.

– Если быть кратким, вас выбрал сам царь. Кажется, вы – единственный англичанин, которому он хотя бы немного верит. И он прислал телеграмму своему кузену, его величеству королю Георгу Пятому с настоятельной просьбой, чтобы Орлов имел дело именно с вами.

Уолден легко мог себе представить недовольство в лагере радикалов, когда им объявили, что в их столь секретный план придется посвятить известного своей реакционностью старого пэра-консерватора.

– Как я догадываюсь, в вашей партии это многих повергло в ужас, – сказал он.

– Вовсе нет. В том, что касается вопросов внешней политики, наши взгляды не так уж разительно отличаются от ваших. А лично я всегда придерживался мнения, что разногласия по внутриполитическим проблемам не причина для того, чтобы ваш дипломатический талант не мог пригодиться правительству его величества.

«Вот и пошла в ход лесть, – отметил про себя Уолден. – Я им нужен позарез». Но вслух спросил:

– Каким образом предполагается сохранить все в тайне?

– Визит Орлова будет обставлен как частный. Если вы не против, Орлов станет вашим гостем на все время лондонского сезона. Вы представите его нашему светскому обществу. Если не ошибаюсь, ваша дочь должна дебютировать в свете?

Он посмотрел на Лидию.

– Вы совершенно правы, – ответила она.

– Стало быть, вы так или иначе будете выезжать достаточно часто. Орлов же, как всем известно, холостяк, и притом весьма завидный жених. А значит, по миру распространится слух, что он ищет себе в Англии жену. И кто знает, быть может, даже найдет, а?

– Превосходная идея! – Уолден внезапно ощутил, что начал получать от разговора удовольствие. Ему доводилось играть роль теневого дипломата при консервативных кабинетах Солсбери и Бальфура, но в последние восемь лет полностью отстранился от участия в международной политической деятельности. Теперь же у него появлялась возможность выйти на авансцену, и им овладела ностальгия по знакомому делу – захватывающему и поглощавшему всю твою энергию: по покрову тайны, по тонкому мастерству игрока, необходимому при переговорах, по столкновению индивидуальностей, по необходимости порой осторожно убеждать, а временами и откровенно угрожать. Он еще помнил, насколько непросто вести дела с русскими – партнерами капризными, упрямыми и самонадеянными. Но Алекс будет управляем. Когда Уолден женился на Лидии, на свадьбе присутствовал ее десятилетний племянник в матросском костюмчике. Позднее, обучаясь два года в Оксфорде, Алекс не раз гостил в Уолден-Холле во время каникул. Отец мальчика умер, и потому Уолден уделял ему куда больше внимания, чем любому другому юноше, и в знак признательности был вознагражден дружеским расположением со стороны наделенного живым умом молодого человека.

Более благоприятной почвы для начала переговоров невозможно себе представить.

«Думаю, мне будет сопутствовать удача, – подумал Уолден. – А это станет победой, настоящим триумфом!»

– Если я правильно понял, вы готовы взяться за эту миссию? – спросил Черчилль.

– Разумеется, – подтвердил Уолден.

Лидия встала.

– Нет-нет, не стоит беспокоиться, – сказала она мужчинам, тоже поднявшимся из кресел. – Я оставлю вас обсуждать политические дела без меня. Не желаете ли отужинать с нами, мистер Черчилль?

– Увы, но мне еще предстоит деловая встреча в Лондоне.

– Тогда, с вашего позволения, я откланяюсь. – И она пожала ему руку.

Затем она вышла из «Октагона» – восьмиугольного зала, где семья обычно пила чай, прошла через большой вестибюль, еще один холл поменьше и оказалась в цветочной комнате. В тот же момент один из подручных главного садовника – она не знала его имени – вошел через дверь из сада с огромной охапкой тюльпанов, розовых и желтых, приготовленных к обеденному столу. Одной из наиболее привлекательных черт Англии в целом и Уолден-Холла в частности она всегда считала изобилие цветов. Для нее каждый день срезали свежие букеты утром и вечером, причем даже зимой, когда растения приносили из парников.

Поскольку цветочная комната считалась как бы продолжением сада, рабочий приветствовал ее лишь легким прикосновением к кепке – он не должен был снимать ее перед хозяйкой, если только она не заговаривала с ним, – положил цветы на мраморный столик и удалился. Лидия села и с удовольствием вдохнула свежий, напитанный ароматами воздух. Эта комната как нельзя лучше подходила, чтобы успокоиться, а разговор о Петербурге ее расстроил. Она тоже запомнила Алексея Андреевича застенчивым маленьким мальчиком на своей свадьбе, но тот день остался в памяти и как самый несчастный в ее жизни.

«Как странно было сделать своим святилищем именно цветочную комнату», – подумала она. В этом доме имелись комнаты для любой цели: они даже завтракали, обедали и ужинали в разных столовых; были помещения для игры на бильярде и хранения оружия; в специально отведенных местах стирали и гладили белье, варили джемы, чистили серебро, вывешивали охотничьи трофеи, держали вино, приводили в порядок костюмы… Только ее собственная часть дома состояла из спальни, гардеробной и гостиной. И все равно, когда ей хотелось покоя, она всегда приходила сюда, чтобы посидеть на жестком стуле, глядя на грубую каменную раковину умывальника и чугунные ножки мраморного столика. Но, как она заметила, у ее мужа тоже было свое заветное место: если Стивена что-то выводило из равновесия, он шел в оружейную комнату и читал книги об охоте.

Итак, Алекс станет ее гостем на весь лондонский сезон. Они будут говорить о доме, о снеге, о балете, но и взрывах бомб тоже. И при виде Алекса она не сможет не вспомнить о другом молодом русском. О том, за кого так и не вышла замуж.

Она не виделась с этим мужчиной девятнадцать лет, и все равно, стоило им сегодня в разговоре упомянуть о Санкт-Петербурге, как в памяти все ожило снова и ее кожа покрылась мурашками под тончайшим шелком надетого к чаю платья. Ему было девятнадцать, как и ей самой. Вечно голодный студент с длинными черными волосами, с лицом волка и глазами спаниеля. Он был тощим, как доска. При совершенно белой коже его тело покрывали мягкие темные волоски, нежные, словно юношеский пушок. А руки… У него были умные, чувственные руки. И сейчас она вдруг покраснела, но не от мыслей о его теле, а о своем, до сих пор выдававшем ее чувства, напоминавшем о пережитом наслаждении, сводившем с ума от желания и стыда. «Я была греховна, – думала она, – но я греховной и осталась, потому что больше всего на свете хотела бы повторить это».

Лидия виновато вспомнила о муже. Она едва ли вообще когда-либо думала о нем, не чувствуя своей вины. Она не любила его, выходя замуж, но научилась любить сейчас. Он обладал стальной волей, но добрым сердцем, а ее просто боготворил. Впрочем, его обожание оставалось хотя и непрестанным, но сдержанным и неназойливым. В нем начисто отсутствовала та отчаянная страсть, которую она познала когда-то. Ей казалось, что он мог быть счастлив с ней только потому, что не догадывался, насколько дикой и безудержной может быть настоящая любовь.

«Но ведь и я больше не стремлюсь к такой любви, – убеждала она сама себя. – Я долго привыкала обходиться без нее, и с годами это становилось все легче. Так и должно быть – мне уже скоро сорок!»

Некоторые из ее подруг все еще подвергались искушениям, и кое-кто по-прежнему поддавался им. Разумеется, они никогда не рассказывали ей о своих интрижках, подспудно понимая, что она едва ли их одобрит. Но зато каждая охотно делилась сплетнями о других, и Лидия знала, что на некоторых вечеринках в загородных домах частенько зарождались… внебрачные отношения, скажем так. Однажды леди Джирард сказала Лидии снисходительным тоном опытной светской львицы, дающей совет молодой хозяйке дома:

– Дорогая моя, если вы пригласили к себе погостить в одно и то же время виконтессу и Чарли Скотта, то просто обязаны поместить их в соседние спальни.

Лидия поместила их в комнаты, находившиеся в противоположных концах дома, и виконтесса с тех пор больше ни разу не приняла приглашения посетить Уолден-Холл.

Молва приписывала вину за подобный разгул аморальности покойному королю, но Лидия не верила этому. Он и вправду заводил подруг среди евреек и певиц, но это еще не означало, что он с ними распутничал. Он дважды гостил в Уолден-Холле – один раз еще будучи принцем Уэльским, а потом уже королем Эдуардом VII, – и его поведение неизменно оставалось безупречным.

«Интересно, – думала она, – почтит ли нас когда-нибудь визитом новый король?» Конечно, принимать у себя монарха – огромная ответственность, но и не меньшее удовольствие сделать так, чтобы их дом выглядел как никогда красивым, подавать к столу самые изысканные блюда, какие только могло нарисовать воображение, и сшить двенадцать новых платьев ради всего лишь двух дней в конце недели. И если король к ним пожалует, он может даровать Уолденам вожделенное право специального доступа в Букингемский дворец в дни больших праздников через садовые ворота, чтобы они могли избегать ожидания в очереди из сотен карет, выстраивавшихся вдоль Мэлл[5].

Потом ее мысли перескочили на гостей, приехавших к ним в этот уик-энд. Джордж приходился Стивену младшим братом и, обладая схожим обаянием, был начисто лишен серьезности Стивена. Его дочери Белинде исполнилось восемнадцать, как и Шарлотте. Обеим девушкам предстоял в этом сезоне светский дебют. Мать Белинды умерла несколько лет назад, и Джордж женился снова, причем довольно поспешно. Его вторая жена Кларисса, будучи намного моложе его, обладала живым и непоседливым характером. Она подарила ему двоих сыновей-близнецов. И одному из них предстояло унаследовать Уолден-Холл, если только Лидия не сможет родить мальчика, пусть и довольно поздно. «Я могла бы, – думала она, – я еще вполне способна на это». Но зачать никак не удавалось.

Приближалось время готовиться к ужину. Лидия вздохнула. Она ощущала себя вполне комфортно в платье, которое надела к чаю, и с волосами, расчесанными довольно-таки небрежно. Но теперь предстояло затянуться в корсет, а одной из горничных соорудить ей на голове высокую прическу. Она слышала, что сейчас многие молодые девушки наотрез отказывались носить корсеты. «Это хорошо, – размышляла она, – если твоя фигура от природы напоминает очертаниями восьмерку». А сама она была излишне худа не там, где нужно.

Лидия встала и вышла наружу. Помощник садовника, стоя у розового куста, разговаривал с одной из горничных. Лидия ее узнала. Это была Энни, хорошенькая, полнотелая, но пустоголовая девушка с вечной улыбкой до ушей. Она стояла, сунув руки в карманы своего фартучка, подставив круглое лицо солнцу и смеясь в ответ на слова рабочего. «Вот вам, пожалуйста, девушка, которой корсет совершенно ни к чему», – подумала Лидия. На Энни сегодня была возложена обязанность присматривать за Шарлоттой и Белиндой, поскольку гувернантка взяла выходной.

– Энни! – обратилась к ней хозяйка довольно резко. – Где наши молодые леди?

Улыбка пропала с лица горничной, и она присела в книксене.

– Никак не могу их найти, миледи.

Помощник садовника постарался тихо улизнуть.

– Мне кажется, ты не слишком усердно их ищешь, – заметила Лидия. – Немедленно займись этим.

– Слушаюсь, миледи. – И Энни проворно направилась в сторону заднего двора. Лидия снова вздохнула. Девушек, конечно же, там нет, но не звать же горничную назад для нового выговора?

И она пошла через лужайку, стараясь думать о вещах знакомых и приятных, чтобы спрятать подальше мысли о Петербурге. Отец Стивена, седьмой граф Уолден, распорядился когда-то посадить в западной части парка рододендроны и азалии. Лидии не довелось встречать старика, умершего до ее знакомства со Стивеном, но, судя по историям о нем, это был один из величайших столпов викторианского общества. И сейчас посаженные им растения расцвели во всем славном великолепии, сияя яркими, совсем не викторианскими красками. «Нужно заказать хорошему художнику пейзаж с домом, – подумала она. – В последний раз его писали, когда деревья в саду еще не успели достигнуть зрелости».

Она оглянулась на Уолден-Холл. Серый камень южной стороны выглядел красиво и величественно под послеполуденным солнцем. По центру виднелся южный портал с отдельным входом. Дальше, в восточном крыле, располагались гостиная и несколько столовых, а позади них тянулись разного рода подсобные помещения: кухни, кладовки, прачечная, уходившие вдаль до самой конюшни. Ближе к ней, на западной стороне, находилась комната для утреннего чая, «Октагон», а в углу – библиотека. На западной стороне были устроены бильярдная, оружейная, ее любимая цветочная комната, курительная и контора управляющего имением. Хозяйские спальни второго этажа почти все выходили окнами на юг, основные спальни для гостей смотрели на запад, а комнаты прислуги, пристроенные над кухней, были ей сейчас не видны. Поверх второго этажа высилось абсолютно нереальное смешение башен, башенок и чердачных окошек. Фасад же представлял собой все буйство фантазии в лучших традициях викторианского рококо с каменными цветами и узорами, скульптурными мотками корабельных канатов, драконами, львами и амурами, с балконами и выступами, с пазами для установки флагов, солнечными часами и горгульями. Лидия обожала этот дом и была признательна Стивену за то, что в отличие от многих других отпрысков аристократических семейств он мог себе позволить содержать его в образцовом порядке.

Она заметила, как Шарлотта и Белинда вышли из-за кустов по другую сторону лужайки. Энни их, разумеется, так и не нашла. На девушках были широкополые шляпы и цветастые летние платьица, но при этом черные школьные чулки и черные же туфли на низком каблуке. Поскольку Шарлотте вскоре предстоял первый выход в свет, Лидия иногда позволяла ей делать сложные прически и нарядно одеваться к ужину, но по большей части по-прежнему обращалась как с ребенком, кем дочь в ее глазах и оставалась, а мать не находила ничего хорошего в чересчур быстром взрослении детей. Кузины были полностью поглощены разговором, и Лидия подумала: «Интересно было бы узнать, что их так занимает?» О чем она сама разговаривала с подругами в восемнадцать лет? – задалась она вопросом, сразу же вспомнила юношу с мягкими волосами и нежными руками, и мысль осталась только одна: «Боже, пусть это навсегда пребудет моей тайной!»

Лондон предстал перед ним невероятно богатым городом. Максиму, конечно же, доводилось сталкиваться с показной роскошью в России, и он видел, насколько процветающей выглядит Европа. Но не до такой степени. Здесь никто не ходил в обносках. Более того, хотя стояла вполне ясная погода, почти каждый носил плотную и теплую одежду. Максим встречал извозчиков, уличных торговцев и уборщиков, рабочих и мальчишек-посыльных – и на всех был добротный, фабричной выделки костюм без прорех и заплат. Дети ходили в обуви. А головы женщин украшали шляпы. И какие это были шляпы! В большинстве своем широкополые, размером чуть ли не с колесо телеги, они несли на себе разнообразнейшие украшения в виде лент, перьев, цветов и даже фруктов. Улицы полнились жизнью. В первые же пять минут он увидел столько автомобилей, сколько не встречал за всю свою жизнь. Ему даже показалось, что машин здесь больше, чем повозок с запряженными в них лошадьми. На колесах или пешком – но все куда-то спешили.

У Пиккадилли-Серкус возник затор по той же причине, по которой они возникают в любом городе. Упала лошадь, а движимый ею фургон перевернулся. Целая толпа мужчин кинулась поднимать животное и повозку, а с тротуара их подбадривали выкриками и шутками цветочницы и какие-то дамы с явно подкрашенными лицами.

Но чем дальше продвигался он к восточной части города, тем больше рассеивалось первоначальное потрясение от неимоверного богатства. Когда же он миновал огромное здание с величественным куполом, которое на карте, купленной на вокзале Виктория, было обозначено как собор Святого Павла, то попал в значительно более бедные с виду кварталы. Как-то совершенно внезапно импозантные фасады банков и контор крупных компаний уступили место рядам скромных домиков, многие из которых в той или иной степени нуждались в ремонте. Машин стало меньше, а лошадей больше. Шикарные магазины сменились установленными на тротуарах лотками. Здесь уже не сновали армии посыльных. И теперь то и дело попадались босые дети, хотя, как ему подумалось, при таком-то климате это не так уж и важно.

Когда же он окончательно углубился в Ист-Энд, все стало еще более убогим. Здесь преобладали запущенные доходные дома с захламленными двориками и переулки, откуда несло вонью. А обитатели самого дна общества, одетые в лохмотья, рылись в помойках, выискивая остатки еды. Стоило же Максиму выйти на Уайтчепел-Хай-стрит, как он увидел знакомые бороды, пейсы и традиционные одежды ортодоксальных евреев. Местные крошечные лавчонки торговали копченой рыбой и кошерным мясом: он словно попал в одно из местечек в пределах российской «черты оседлости», вот только у здешних евреев не замечалось постоянного испуга в глазах.

Максим дошел до дома 165 по Джюбили-стрит – этим адресом его снабдил Ульрих – и оказался перед двухэтажным строением, с виду напоминавшим лютеранскую церковь.

Прикрепленная к двери вывеска гласила, что клуб и институт для рабочих открыты для всех трудящихся независимо от политических взглядов. Но истинный характер этого места выдавала мемориальная доска, на которой значилось, что открыл клуб в 1906 году Петр Кропоткин. И Максим предположил, что в Лондоне удастся, пожалуй, лично встретиться с легендой анархизма.

Он вошел внутрь. В фойе на глаза ему попалась кипа номеров газеты, которая называлась «Друг рабочих», но издавалась на идише как «Der arbeiter Freund». Объявления на стенах рекламировали уроки английского языка, занятия в воскресной школе, поездку в Эппинговский лес и лекцию о «Гамлете». Максим шагнул в главный зал, и его интерьер подтвердил предположение, что некогда здесь располагался неф христианской церкви реформаторского направления. Его, однако, подвергли перестройке, добавив сцену с одной стороны и стойку бара с другой. Группа мужчин и женщин на сцене репетировали какую-то пьесу. Вот, вероятно, чем занимались в Англии анархисты, и Максиму стало понятно, почему здесь им разрешено открыто держать свои клубы. Он приблизился к бару. Никакого алкоголя, зато на стойке стоял поднос с фаршированной рыбой, селедкой и – о радость! – у них был самовар.

Девушка за стойкой подняла на него взгляд и произнесла одно слово:

– Ну?

Максим невольно улыбнулся.

Шарлотта была готова. Платье, с которым они столько мучились, сидело идеально. В дополнение к нему она приколола к корсажу бледно-алую розу, а в руках держала ветку таких же цветов, обернутую шифоном. Ее бриллиантовая диадема превосходно смотрелась на высоко взбитой прическе, обрамленная двумя белыми перьями. Все складывалось как нельзя лучше.

Но при этом ею владел жуткий страх.

– Когда я войду в тронный зал, – говорила она Марии, – у меня отвалится шлейф, тиара сползет на глаза, волосы растреплются, перья растопырятся в стороны, я запутаюсь в подоле платья и со всего размаху шлепнусь на пол. Собравшиеся просто зайдутся от смеха, а громче всех будет хохотать ее величество королева. Я выбегу из дворца в парк и утоплюсь в пруду.

– Ты не должна допускать подобных мыслей, – строго ответила Мария, а потом, смягчившись, добавила: – Ты будешь там самой прелестной из всех.

В спальню вошла мать Шарлотты. Взяв дочь за плечи, она осмотрела ее с расстояния вытянутых рук.

– Как же ты красива, моя дорогая! – сказала она и поцеловала ее.

Шарлотта обняла Лидию за шею и прижалась щекой к ее щеке, как делала в детстве, наслаждаясь бархатистой нежностью маминой кожи. Отстранившись, она с удивлением заметила в глазах матери влагу, подозрительно похожую на слезы.

– Ты тоже очень красива, мама.

На Лидии было платье из тончайшего атласа цвета слоновой кости со шлейфом из парчи в тон, но чуть более темной, отороченной пурпурным шифоном. Как замужней даме, ей полагалось вплести в волосы три пера, на одно больше, чем Шарлотте. Ее букет состоял из цветов душистого горошка и розовых петуний.

– Ты готова? – спросила она.

– Я уже сто лет как готова, – ответила Шарлотта.

– Тогда подбери свой шлейф.

Шарлотта сделала это, как ее учили.

Мать одобрительно кивнула.

– Поехали?

Мария открыла дверь. Шарлотта отступила чуть в сторону, чтобы пропустить вперед Лидию, но та возразила:

– Нет-нет, милая! Сегодняшняя ночь – твоя.

И они прошли по коридору в сторону лестницы, сопровождаемые Марией. Как только Шарлотта показалась на верхней ступеньке, раздались громкие аплодисменты.

Вся прислуга собралась у подножия лестницы: экономка, повариха, лакеи, горничные, уборщицы, конюхи и садовники с мальчиками-подручными. Десятки лиц были устремлены на нее, исполненные радости и гордости. Шарлотту эта сцена тронула до глубины души – она даже не подозревала, что и для этих людей сегодняшний день – особенный.

В центре, возвышаясь над всеми, стоял отец, великолепный в черном бархатном фраке, бриджах до колен, шелковых чулках, со шпагой у пояса и шляпой-треуголкой в руках.

Шарлотта медленно спустилась по лестнице.

Папа поцеловал ее со словами:

– И это моя маленькая девочка!

Кухарка, знавшая ее достаточно давно, чтобы позволить себе некоторую вольность, тронула Шарлотту за рукав платья и прошептала:

– Вы у нас просто загляденье, миледи.

Шарлотта сжала ее руку.

– Спасибо, миссис Хардинг.

Алекс склонил перед ней голову. Он тоже выглядел ослепительно в форме адмирала российского флота. «До чего же красив, – подумала Шарлотта. – Будет странно, если ни одна девушка не влюбится в него уже нынешним вечером».

Двое лакеев распахнули створки парадной двери дома. Отец взял Шарлотту под локоть и мягко направил к выходу. За ними последовала Лидия под руку с Алексом. А у Шарлотты мелькнула мысль: «Нужно постараться ничем не забивать себе сейчас голову, покорно идти туда, куда меня поведут, и все будет хорошо».

Снаружи ждала карета. Кучер Уильям и лакей Чарлз стояли навытяжку по обе стороны двери в ливреях цветов графов Уолденов. Плотного сложения, суть седеющий Уильям казался совершенно спокойным, но Чарлз был явно взволнован. Отец помог Шарлотте подняться в карету, где она грациозно откинулась на подушки сиденья и невольно подумала: «Пока мне удается не спотыкаться».

За ней последовали остальные. Притчард принес корзину с продуктами и поставил на пол кареты, прежде чем закрыть дверь.

Экипаж тронулся в путь.

Шарлотта посмотрела на корзину.

– У нас будет пикник? – спросила она. – Но нам же ехать всего ничего!

– Подожди. Ты еще не представляешь, какая там очередь, – сказал Стивен. – Чтобы попасть во дворец, потребуется не меньше часа.

А до Шарлотты впервые дошло, что чем дальше, тем больше она будет не нервничать, а попросту скучать.

Конечно, отец оказался прав. Их экипажу пришлось остановиться в дальнем конце Мэлл со стороны Адмиралтейства, откуда до Букингемского дворца оставалось еще не менее полумили. Стивен достал бутылку шампанского. В корзине для них были приготовлены сандвичи с курицей, пирожные и парниковые персики.

Шарлотта отпила из своего бокала немного шампанского, но есть ей не хотелось. Она посмотрела в окно. На тротуаре толпились зеваки, пришедшие взглянуть, как выстраиваются в очередь даже сильные мира сего. Она сразу обратила внимание на высокого мужчину с худощавым привлекательным лицом, который стоял, опершись на велосипед, и пристально разглядывал их карету. Что-то в его облике заставило Шарлотту поежиться и отвести взгляд.

После трогательной церемонии отъезда из дома праздное ожидание подействовало на нее успокаивающе. К тому времени, когда их экипаж миновал наконец дворцовые ворота и подкатил к величественному входу, она уже почти полностью стала самой собой – то есть девушкой скептически настроенной, не признающей авторитетов и немного нетерпеливой.

Карета остановилась, дверь открылась. Шарлотта, левой рукой поддерживая шлейф, а правой чуть приподняв нижние юбки, вышла из экипажа и прошествовала внутрь дворца.

Просторный, покрытый красным ковром вестибюль ослеплял ярким светом и игрой красок. Несмотря на весь свой скептицизм, она невольно ощутила прилив волнения при виде целой толпы женщин в белых нарядах и мужчин в сверкающих мундирах. Искрились бриллианты, клацали ножны шпаг, покачивались плюмажи. В углах по стойке смирно стояли одетые в красное бифитеры[10].

Шарлотта и Лидия оставили свои верхние накидки в гардеробной и, сопровождаемые Стивеном и Алексом, снова прошли через вестибюль и поднялись вверх по лестнице, вдоль которой выстроилась йоменская стража[11] с алебардами и были выставлены корзины с неимоверным количеством алых и белых роз. Миновав картинную галерею, они попали в первую из трех дворцовых гостиных с огромными канделябрами и начищенным до зеркального блеска паркетом. Здесь шествие заканчивалось, и гости просто стояли, разбившись на группы, беседуя и не уставая восхищаться нарядами друг друга. Шарлотта сразу заметила свою кузину Белинду рядом с дядей Джорджем и тетей Клариссой. Две семьи обменялись приветствиями.

Дядя Джордж был одет почти в точности как отец, но, будучи тучен и краснолиц, выглядел в своем мундире просто нелепо. Шарлотте стало любопытно, как чувствует себя Кларисса – такая молодая и хорошенькая, – являясь женой этого неуклюжего толстячка.

Папа между тем оглядывал зал, словно кого-то выискивал.

– Ты не видел здесь Черчилля? – спросил он Джорджа.

– Боже милостивый, зачем он тебе понадобился?

Стивен посмотрел на часы.

– Нам пора занять свои места в тронном зале, – сказал он. – С твоего позволения, Кларисса, я оставлю Шарлотту под вашим присмотром.

Затем папа, мама и Алекс удалились.

– У тебя шикарное платье, – шепнула Шарлотте Белинда.

– Только жутко неудобное.

– Так и знала, что ты это скажешь!

– Ты необычайно хороша сегодня.

– Спасибо. – Белинда понизила голос. – Послушай, этот ваш князь Орлов такой импозантный.

– Да, он очень мил.

– Мне кажется, что мил – это не то слово.

– Что за странный блеск я замечаю в твоих глазах?

– Мне нужно с тобой серьезно поговорить, – прошептала Белинда едва слышно.

– О чем?

– Помнишь, что мы обсуждали в твоем убежище, когда взяли те книжки из библиотеки Уолден-Холла?

Шарлотта бросила взгляд в сторону своих дяди и тети, но те даже не смотрели в их сторону, занятые разговором с темнокожим господином в розовом атласном тюрбане.

– Конечно, помню.

– Так вот – об этом же.

Но внезапно наступила полная тишина. Толпа расступилась, образовав в центре гостиной проход. Шарлотта оглянулась и увидела, как в зал вошла королевская чета в сопровождении пажей, нескольких членов монаршей семьи и индийца-телохранителя.

По комнате подобно громкому вздоху пронесся шелест шелка, потому что все женщины одновременно склонились в глубоком реверансе.

Снова закричала женщина, и время остановилось.

Максим узнал этот голос. Его звук был как удар обухом по голове. И шок полностью парализовал его.

Он должен был найти глазами Орлова, прицелиться, спустить курок, добить, если понадобится, второй пулей, а потом развернуться и бежать сквозь заросли…

Но вместо этого он искал глазами ту, что кричала, и увидел ее лицо. Оно выглядело таким знакомым, словно он в последний раз встречался с ней только вчера, а не девятнадцать лет назад. Ее глаза широко распахнулись от страха, маленький рот округлился в крике.

Лидия.

Он стоял перед дверью экипажа с отвисшей, скрытой шарфом челюстью, ствол револьвера был направлен в пустоту, а он мог лишь думать: «Моя Лидия в этой карете… Но как?»

Не сводя с нее глаз, Максим едва ли замечал, как Уолден с коварной медлительностью начал перемещаться, подбираясь к нему слева, а он был охвачен воспоминаниями. «Она выглядела точно так же – с распахнутыми глазами и открытым ртом, когда лежала подо мной обнаженная, обвив мои бедра ногами, готовясь закричать от наслаждения…»

Лишь в последний момент он понял, что Уолден ухитрился вынуть из ножен шпагу.

«Боже, что за ерунда? Всего лишь шпага для приемов…»

Но клинок, сверкнув в свете лампы, нанес удар, а Максим уклонился слишком поздно и слишком медленно. Острие вонзилось в его правую руку, заставив выронить револьвер, который упал на мостовую и от удара выстрелил.

Грохот мгновенно разрушил чары.

И когда Уолден сделал новый выпад, метя Максиму в сердце, тот успел отскочить в сторону. Но все же шпага, пропоров пальто и пиджак, глубоко вошла ему в плечо. Он инстинктивно отпрянул, и лезвие выскользнуло из раны. По рубашке обильно заструилась теплая кровь.

Он посмотрел на мостовую, безрезультатно пытаясь отыскать револьвер. А подняв взгляд, увидел, как Уолден и Орлов, толкая друг друга, стараются одновременно выбраться через узкую дверь кареты. Правая рука Максима беспомощно висела вдоль тела. До него дошло, что он не вооружен и совершенно беспомощен. Не способен больше даже задушить Орлова, лишенный возможности действовать правой рукой. Он потерпел полный провал, и единственной причиной стал голос женщины из прошлого.

«После всего, через что я прошел, – подумал он с горечью. – После всего этого…»

В отчаянии Максим повернулся и бросился бежать.

– Бандит проклятый! – ревел Уолден.

В ране болью отдавался каждый шаг. Максим слышал, что его кто-то преследует, и бег был слишком легким для Уолдена – за ним устремился в погоню Орлов. Это поставило Максима почти на грань истерики. «Немыслимо! Орлов преследует меня, а я вынужден спасаться бегством!»

От дороги он метнулся через кусты. До него донесся голос Уолдена:

– Алекс, вернись! У него пистолет.

«Они не заметили, что я его выронил». Эх, будь в его руках револьвер, он все еще мог бы прикончить Орлова прямо сейчас!

Пробежав еще немного, он остановился и вслушался. Никаких звуков. Орлов прекратил погоню.

Максим прислонился спиной к дереву. Даже от непродолжительного бега он выбился из сил. Восстановив дыхание, он снял пальто и чужую ливрею, осторожно ощупал повреждения. Боль от ран оказалась чертовски острой, но это, возможно, добрый знак. Будь они серьезнее, уже наступило бы онемение. Из плеча продолжала сочиться кровь, пульсируя в такт биению сердца. Шпага глубоко распорола ладонь между большим и указательным пальцами.

Нужно выбраться из парка, прежде чем Уолден поднимет вселенскую шумиху.

Не без труда удалось снова надеть пальто. Ливрею он просто бросил там, где остановился. Зажав правую руку под мышкой левой, удалось немного унять боль и замедлить кровотечение. Едва передвигая ноги, Максим направился в сторону Мэлл.

«Лидия».

Уже второй раз в его жизни она становилась причиной настоящей катастрофы. Впервые это произошло в 1895 году в Петербурге…

Но нет! Сейчас он не мог себе позволить думать о ней. Не время. Необходимо собрать всю свою волю в кулак.

Он с радостью увидел велосипед там, где его оставил, – под низко свисавшими ветвями раскидистого дерева. Взявшись за руль, он выкатил его к опушке парка. Успел ли Уолден поставить на ноги полицию? Ищут ли они уже высокого мужчину в темном пальто? Он оглядел происходящее на Мэлл. Лакеи продолжали бегать, ревели моторы автомобилей, экипажи непрерывно маневрировали. Сколько времени прошло с тех пор, как Максим взобрался на козлы кареты Уолдена? Минут двадцать? Но за это время мир словно перевернулся.

Глубоко вдохнув, он вывел велосипед на мостовую. Все были поглощены своими заботами, и на него никто не обращал внимания. Спрятав правую руку в карман пальто, он сел на велосипед, надавил на педали и поехал, управляя левой. Полицейские попадались на каждом шагу. Сумей Уолден быстро мобилизовать их, они бы уже успели оцепить парк и перегородить все близлежащие улицы. Но, посмотрев в сторону арки Адмиралтейства, Максим там никакого патруля не увидел.

Миновав арку, он окажется в Вест-Энде, где легко собьет преследователей со следа.

Постепенно он привык к езде с помощью одной руки и увеличил скорость.

Но стоило ему приблизиться к арке, как с ним поравнялась машина, а откуда-то из тени на середину дороги вышел полицейский. Максим соскочил с велосипеда, готовый в любой момент бросить его и бежать, но, как оказалось, полисмен всего лишь остановил транспорт, чтобы позволить другому автомобилю, принадлежавшему, по всей видимости, особо знатной персоне, выехать на улицу из ворот. Когда лимузин проехал мимо, полицейский отдал честь и жестом разрешил остальным продолжать движение.

Максим миновал арку и оказался на Трафальгарской площади.

«Слишком нерасторопно, Уолден», – подумал он с облегчением.

Пробило полночь, но Вест-Энд сиял уличными огнями, полнился толпами людей и разнообразным транспортом. По-прежнему часто встречались полицейские, а вот других велосипедистов не наблюдалось – Максим стал слишком приметен. Он подумал, не бросить ли велосипед, чтобы добраться до Камден-тауна пешком, но не был уверен, хватит ли ему на это сил, стремительно покидавших его.

От Трафальгарской площади он поднялся вверх по Сент-Мартин-лейн, свернул налево, ненадолго оказавшись на центральной улице, и покатил переулками вдоль задворков многочисленных здесь театров. В какой-то момент темный проулок вдруг озарился ярким светом, когда отворился служебный вход одного из театров, и на улицу высыпала группа актеров, громко и весело разговаривавших между собой. Чуть дальше он услышал вздохи и стоны, миновав парочку, занимавшуюся любовью прямо в дверном проеме.

Когда Максим въехал в Блумсбери, кругом стало темнее и спокойнее. Он направил велосипед на север по Гоуер-стрит, миновав строгий фасад в стиле классицизма – здание пустовавшего в этот час университета. Крутить педали становилось все тяжелее, а боль теперь ощущалась во всем теле. «Осталась миля или чуть больше», – утешал он себя.

Чтобы пересечь оживленную Юстон-роуд, пришлось слезть с велосипеда. Огни транспорта слепили его, взгляд все труднее на чем-либо фокусировался.

У вокзала Юстон он снова сел в седло и поехал дальше. Но внезапно почувствовал приступ головокружения. Теперь даже свет уличных фонарей казался ослепительно ярким. Ударившись о бордюр тротуара, переднее колесо вывернулось, и Максим упал.

Он лежал на мостовой, стараясь прийти в себя и преодолеть приступ слабости. А открыв глаза, увидел, что к нему приближается полицейский. Превозмогая боль, он поднялся на колени.

– Вы пьяны? – грозно спросил констебль.

– Нет, просто голова закружилась, – выдавил из себя Максим.

Полисмен подхватил его под правый локоть и поставил на ноги. Как ни странно, но от невыносимой боли в плече к Максиму вернулась ясность мыслей. Окровавленную кисть он сумел удержать в кармане.

Полицейский громко принюхался.

– Хм-м, – недоуменно произнес он, но сменил тон на более мягкий, не почувствовав запаха спиртного. – С вами все будет в порядке?

– Да, через минуту.

– Как я понимаю, иностранец? – Акцент уловить было несложно.

– Француз, – ответил Максим. – Работаю в посольстве.

Полицейский стал еще более вежливым.

– Быть может, поймать для вас кеб?

– Нет, спасибо. Мне тут осталось недалеко.

Констебль поднял с мостовой велосипед.

– На вашем месте я бы довел его до дома пешком, – сказал он.

Максим взялся за руль.

– Я так и поступлю.

– Очень хорошо, сэр. Бон нюи.

– Bonne nuit[13], офицер, – отозвался Максим и выдавил из себя подобие улыбки. Толкая велосипед левой рукой, он пошел дальше. «Сразу за углом присяду отдохнуть», – решил он и осторожно оглянулся через плечо – полисмен все еще смотрел ему вслед. Только усилием воли он заставлял себя идти, хотя единственное, чего ему сейчас хотелось, так это лечь на землю. «В следующем переулке», – подумал он. Но, оказавшись в нем, пошел дальше, понукая себя: «Нет, не здесь, в следующем».

И так добрался до дома.

Ему показалось, что путь до здания с высоким передним крыльцом в Камден-тауне занял у него много часов. Сквозь сгустившийся туман он вгляделся в номер на двери, боясь ошибиться адресом.

Чтобы попасть в свою комнату, Максиму нужно было спуститься по длинному пролету каменных ступеней, ведущих в подвал. Открывая замок калитки, он прислонил велосипед к чугунной решетке ограды, но совершил ошибку, попытавшись спустить его вниз. Велосипед выскользнул из руки и рухнул вниз с оглушительным грохотом. Через несколько секунд хозяйка дома Бриджет появилась на пороге, завернувшись в шаль.

– Какого дьявола ты творишь? – окликнула она Максима.

Но тот сидел на ступеньке и не отвечал. «Не двинусь с места, пока не наберусь сил», – решил он.

Бриджет спустилась и помогла ему встать.

– По-моему, ты сильно перебрал, парень, – сказала она и, подставив плечо, довела до комнаты. – Давай сюда свой ключ.

Максиму пришлось левой рукой залезть в правый карман брюк, чтобы достать ключ. Она отперла дверь и вошла вместе с ним внутрь. Максим стоял посреди комнаты, пока она разжигала светильник.

– Давай-ка снимем пальто, – сказала Бриджет.

Он позволил ей себя раздеть, и она увидела пятна крови.

– Ты ввязался в драку?

Максим сделал шаг и рухнул на матрац.

– И похоже, тебя побили, – подытожила Бриджет.

– Да, так уж вышло, – ответил Максим и потерял сознание.

В себя он пришел от невыносимой боли, открыл глаза и увидел, что Бриджет промывает ему раны каким-то раствором, жгучим, как огонь.

– На руку тебе надо бы наложить швы, – сказала она.

– Завтра, – только и смог выдохнуть Максим.

Потом она заставила его выпить содержимое чашки. Это оказалась теплая вода с джином.

– Извини, – сказала она, – бренди у меня не нашлось.

Он откинулся назад и позволил сделать себе перевязку.

– Я могу вызвать врача, но заплатить ему мне нечем.

– Завтра…

Она поднялась с края его постели.

– Я загляну к тебе утром.

– Спасибо.

Она вышла, и Максим разрешил себе отдаться воспоминаниям…

Дебютного бала Белинды Шарлотта ждала со смешанными чувствами. Она еще никогда не бывала на балах в городе, хотя вполне привыкла к ним в загородных имениях – в том же Уолден-Холле. Танцевать ей нравилось, и она знала, что танцует хорошо, но терпеть не могла атмосферу ярмарки скота, когда приходилось сидеть вместе с невостребованными девицами, дожидаясь, пока какой-нибудь юноша не остановит на тебе свой выбор и не пригласит на танец. Ей всегда казалось, что люди из так называемого высшего общества могли бы обставить все это как-то более цивилизованно.

К дому дяди Джорджа и тети Клариссы в Мейфэр они подъехали за полчаса до полуночи, и, если верить маме, являться на бал в Лондоне раньше считалось верхом неприличия. Полосатый навес над красной ковровой дорожкой вел к воротам дома, превращенным на сегодня в род триумфальной арки.

Но даже это не помогло Шарлотте сдержать удивление перед открывшимся ее взору, когда они эту арку миновали. Почти половина сада была декорирована как древнеримский атриум. Она восхищенно осматривалась. Лужайки и цветочные клумбы покрыли для танцев деревянными настилами, покрашенными в черные и белые квадраты, походившие на плиты мрамора. Позади колонн в просторной нише возвели амфитеатр для зрителей и желающих отдохнуть. Посреди танцевального зала, в мраморной чаше фонтана из скульптуры мальчика с дельфином на руках, били струи подсвеченной разноцветными фонарями воды. Расположившийся на террасе одной из спален второго этажа оркестр играл регтайм. Стены увивали гирлянды из сассапареля и роз, с балконов свисали корзины с бегониями. А огромное полотнище, раскрашенное под цвет ослепительно синего неба, накрывало все пространство от крыши дома до ограды.

– Какое чудо! – только и воскликнула Шарлотта.

– Ну и толпу ты собрал, Джордж, – одобрительно заметил папа.

– Вообще-то приглашенных восемьсот человек… Но расскажи-ка мне лучше, что за чертовщина приключилась с вами в парке?

– О, все было не так страшно, как теперь об этом судачат, – ответил Стивен Уолден с несколько принужденной улыбкой. Он взял брата под руку и отвел в сторону, чтобы спокойно поговорить.

Шарлотта тем временем переключила внимание на гостей. Мужчины поголовно оделись в вечерние костюмы – белый галстук, белый жилет и фрак. «Они особенно к лицу молодым людям, – подумала она. – По крайней мере тем из них, кто строен фигурой, – в танце фалды фрака разлетаются, придавая им лихой вид». Приглядевшись к платьям дам, она решила, что, хотя они с мамой и оделись со вкусом, все равно их наряды выглядели несколько старомодно с традиционными осиными талиями, оборками и широкими подолами. Тетя Кларисса, например, была в совершенно прямом платье, стягивавшем ее снизу так, что в нем, вероятно, непросто танцевать. А Белинда так и вообще появилась в шальварах а-ля «гарем султана».

Шарлотта поняла, что никого здесь не знает. «Кто будет танцевать со мной, кроме папы и дяди Джорджа?» – заволновалась было она. Однако ее тут же пригласил на тур вальса Джонатан – младший брат Клариссы, представивший ее затем трем студентам Оксфорда, каждый из которых изъявил желание танцевать с ней. Вот только разговоры с ними оказались на редкость скучными и однообразными – все они хвалили оформление бала, отдавали должное оркестру Готтлиба и на этом выдыхались. Шарлотта попыталась взять инициативу на себя.

– Как вы полагаете, женщинам следует предоставить право голоса? – задавала она вопрос партнерам.

И получила такие ответы: «Разумеется, нет», «Не знаю» и «А вы, случайно, не одна из этих?..»

Последний из партнеров по имени Фредди повел ее к столу. Это был щеголеватый молодой человек, светловолосый, с правильными чертами лица. «Такого, вероятно, можно даже считать красивым», – подумалось ей. Он только что закончил первый год обучения в Оксфорде. «Там очень весело», – заверил он Шарлотту, но тут же признался, что книги наводят на него тоску и он едва ли вернется к учебе в октябре.

Дом тоже был весь в цветах и ярких гирляндах электрических лампочек. К ужину подали горячий и холодный супы, омаров, перепелов, клубнику с мороженым и персики.

– Везде кормят одинаково, – пожаловался Фредди, – потому что пользуются услугами одних и тех же рестораторов.

– Так вы часто бываете на балах? – спросила Шарлотта.

– Боюсь, что да. В сезон не пропускаю почти ни одного.

Шарлотта выпила бокал шампанского в надежде, что вино хоть немного развеселит ее. Фредди она покинула и стала бесцельно бродить по комнатам. В одной из них сразу за несколькими столами играли в бридж. Две престарелые герцогини собрали компанию ровесников в другой. В третьей солидные мужчины сражались на бильярде, а молодые люди курили. Там Шарлотта нашла Белинду с сигаретой в руке. Сама Шарлотта не понимала радостей курения. По ее мнению, многие девушки курили только ради того, чтобы выглядеть утонченными. Видимо, и Белинда добивалась того же эффекта.

– Я без ума от твоего платья, – сказала она.

– Только не надо врать, – оборвала ее Шарлотта. – Вот ты действительно оделась сногсшибательно. Как ты уговорила мачеху разрешить тебе так нарядиться?

– Да она сама была бы не против!

– Чувствуется, что она намного моложе моей мамы.

– И еще разница в том, что она мне не родная. Скажи лучше, что там у вас стряслось после приема во дворце?

– О, это было что-то совершенно невероятное! Представляешь, какой-то сумасшедший прицелился в нас из револьвера?!

– Твоя мама кое-что мне уже рассказала. Ты, должно быть, жутко перепугалась?

– Нет, я была слишком занята, успокаивая маму. Вот потом мне действительно стало страшно. Но во дворце ты говорила, что тебе нужно со мной как следует потолковать. О чем же?

– Ах, ну да! Послушай… – Она отвела Шарлотту в сторону, подальше от молодых людей. – Я выяснила, как они выбираются наружу.

– Кто?

– Да дети же!

– Ух ты! – Шарлотта вся обратилась в слух. – Говори же, как?

– Они выходят между ног, – тихо сказала Белинда. – Из той дырочки, откуда ты мочишься.

– Но она же очень маленькая!

– Она сильно растягивается.

«Какой ужас!» – подумала Шарлотта.

– Но это еще не все, – продолжала Белинда. – Я узнала, как они получаются.

– Как?

Теперь Белинда взяла Шарлотту под локоть и увела в самый дальний угол комнаты. Они встали у зеркала, обрамленного гирляндами из роз. Белинда перешла почти на шепот:

– Когда ты выходишь замуж, тебе полагается спать с мужем в одной постели.

– Неужели?

– Да.

– Но у папы с мамой спальни раздельные.

– Но они совмещены друг с другом, так?

– Верно.

– Это для того, чтобы они могли лечь в одну постель.

– Зачем?

– А затем, что для зачатия ребенка муж должен вставить свой пенис в это самое твое местечко, откуда потом появится младенец.

– А что такое пенис?

– Господи! Да та штука, которая у мужчин между ног. Ты что, никогда не видела статую Давида Микеланджело?

– Нет.

– Так вот, они тоже мочатся из той штуки. Она еще похожа на палец.

– И нужно сделать это, чтобы зачать ребенка?

– Да.

– И все женатые люди должны этим заниматься?

– Да.

– У меня мурашки по коже от страха. Кто тебе рассказал все это?

– Виола Понтадариви. Она побожилась, что это правда!

Но Шарлотта и так понимала, что это правда. Она слушала подругу с ощущением, будто ей напоминали о чем-то забытом. Не в силах объяснить почему, ей сразу показалось: да, это разумное объяснение. И в то же время физически вызывало дурноту. Как иногда во сне, когда ей виделось, что какое-то ее подозрение подтверждается, или, спящая, она боялась упасть и все-таки начинала падать.

– Что ж, я только рада, что ты все выяснила, – сказала она, взяв себя в руки. – Выйти замуж, ничего об этом не зная… Как неловко это должно быть!

– Предполагается, что мама должна рассказать тебе обо всем вечером накануне свадьбы, но если твоя матушка слишком стеснительна… Тогда ты все узнаешь, только когда оно уже начнет происходить.

– Значит, нам надо только благодарить Виолу Понтадариви! – Тут Шарлотту внезапно осенило. – А это как-то связано с… Ну, с кровотечениями, которые у нас теперь каждый месяц?

– Не знаю.

– Думаю, что связано. Мне кажется взаимосвязанным все, о чем взрослые стараются нам не говорить. Теперь хотя бы понятно почему. Звучит настолько неприятно!

– То, что тебе придется делать в постели, называется половым сношением, но, как говорит Виола, обычные люди называют это чуть ли не случкой или еще какими-то совсем вульгарными словами.

– Виола много чего знает.

– Ей повезло. У нее есть братья. Они давно ее просветили.

– А сами откуда узнали?

– От парней постарше в школе. У мальчишек только и разговоров что о таких вещах.

– Что ж, – призналась Шарлотта, – это все отвратительно, но в то же время до странности интригует.

Внезапно в зеркале у себя за спинами девушки увидели тетю Клариссу.

– О чем это вы тут шепчетесь в уголке? – спросила она.

Шарлотта мгновенно покраснела, но Кларисса задала вопрос явно проформы ради, поскольку, ничего не заметив, продолжила:

– Пожалуйста, Белинда, не прячься от гостей. Тебе необходимо как можно больше общаться с ними. Это ведь твой бал!

Она оставила их, и девушки двинулись сквозь череду комнат. Причем помещения для развлечения гостей располагались по кругу, и, пройди их все, можно было оказаться там, откуда начал, – на верхней площадке главной лестницы.

– Едва ли я смогу заставить себя делать все это, – сказала Шарлотта.

– А сумеешь удержаться? – лукаво улыбнулась Белинда.

– Что ты имеешь в виду?

– Точно не скажу, но мне кажется, что это может оказаться довольно приятно.

Шарлотта непонимающе уставилась на подругу, и Белинда вдруг смутилась.

– Прости, но мне надо идти танцевать, – проговорила она. – Еще увидимся сегодня.

И она сбежала вниз по лестнице. А Шарлотта смотрела ей вслед, гадая, сколько еще пугающих тайн предстоит ей узнать в жизни.

Она вернулась в столовую и взяла второй бокал шампанского. «До чего же странным способом, оказывается, воспроизводит себя род человеческий, – подумала она. – Вероятно, у животных это происходит так же. А птицы? Нет, птицы откладывают яйца. И слова-то какие! Пенис и случка… И каждый из сотен окружавших ее сейчас элегантных и образованных людей знал эти слова, но никогда не произносил вслух. И наверное, поэтому слова казались такими неприличными и вызывали неловкость. А поскольку они вызывали неловкость, их и старались избегать. Во всем этом заключалась какая-то нелепица. Если Создателю угодно, чтобы люди вступали друг с другом в случки, то почему же надо делать вид, будто ничего подобного не происходит?

Она допила вино и вышла к танцующим. Отец с матерью как раз танцевали польку, и получалось это у них великолепно. Мама уже полностью оправилась от случая в парке, но папа порой все еще хмурил лоб. Галстук и фрак очень ему шли. Когда нога давала о себе знать, он обычно не танцевал, но сегодня все явно было в полном порядке. Для столь крупного мужчины он двигался с поразительной легкостью. А мама просто чудно проводила время. В танце она всегда позволяла себе немного ослабить самоконтроль. Ее обычная холодная сдержанность пропадала, она сияла улыбкой, кокетливо открывая взорам точеные лодыжки.

Когда музыка смолкла, папа заметил Шарлотту и подошел к ней.

– Могу я осмелиться пригласить на танец леди Шарлотту?

– Конечно, милорд!

Зазвучал вальс. Отец все еще порой погружался в раздумья, но кружил ее в танце опытной рукой. «Интересно, а я умею вся сиять улыбкой, как мама? – подумала Шарлотта. – Вероятно, нет». Ей внезапно представилось, как отец с матерью занимаются этим в постели, и от подобной мысли ее едва не передернуло.

– Надеюсь, тебе доставляет удовольствие твой первый большой бал? – спросил папа.

– Да, спасибо, – дала она ответ, которого он от нее ожидал.

– Ты выглядишь чересчур задумчивой.

– Стараюсь вести себя образцово.

Но внезапно яркие огни и краски поплыли у нее перед глазами, и она с трудом сохранила равновесие. Не хватало только упасть и сделать из себя посмешище! Но отец тонко почувствовал этот момент и крепче обхватил ее за талию. К счастью, через мгновение танец закончился.

Папа проводил ее с танцплощадки.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – озабоченно спросил он.

– Отлично. Просто на секунду голова закружилась.

– Ты, случайно, не курила?

– Конечно же, нет, – засмеялась Шарлотта.

– Я спрашиваю, потому что это самая распространенная причина женских головокружений на балах. Вот тебе мой совет: захочешь попробовать табачного дыма, делай это приватно.

– Не думаю, что мне этого захочется.

Она пропустила следующий танец, но потом снова рядом оказался Фредди. Танцуя с ним, она вдруг подумала, что все эти девушки и молодые люди, включая Фредди и ее саму, в течение сезона должны подыскивать себе будущих жен и мужей. Для чего, в частности, и устраивались вот такие балы. И она впервые взглянула на Фредди как на возможного супруга – нет, это совершенно немыслимо!

«Тогда какого же мужа я для себя хочу?» – задалась она вопросом. И поняла, что не имеет об этом ни малейшего представления.

– Джонатан нас представил друг другу просто как Фредди и Шарлотту, – говорил ей между тем партнер по танцу. – Но насколько мне известно, вы – леди Шарлотта Уолден.

– Да. А вы?

– Я, между прочим, маркиз Чалфонт.

«Стало быть, – подумала Шарлотта, – с точки зрения положения в свете мы друг другу подходим».

Чуть позже они с Фредди присоединились к разговору Белинды и прочих оксфордских юношей. Обсуждали новую пьесу, называвшуюся «Пигмалион», судя по отзывам, очень смешную, но при этом достаточно вульгарную. Затем молодые люди поделились планами посетить матч боксеров. Белинда тут же изъявила желание присоединиться к ним, но они дружно сказали, что об этом не может быть и речи. Потом разговор перескочил на джаз. Один из студентов оказался знатоком предмета, поскольку какое-то время жил в Соединенных Штатах, но Фредди джаз не нравился, и он презрительно назвал его «музыкой для черномазых». Все пили кофе, а Белинда выкурила еще одну сигарету. Шарлотте постепенно начинало здесь нравиться.

Но именно в этот момент появилась мать Шарлотты и прервала их разговор.

– Мы с отцом уезжаем, – сказала она. – Нам прислать за тобой экипаж?

Шарлотта вдруг поняла, что устала.

– Нет, я поеду с вами, – ответила она. – Который теперь час?

– Уже четыре.

Они пошли за своими накидками.

– Надеюсь, у тебя выдался славный вечер? – спросила Лидия.

– Да, спасибо, мама.

– У меня тоже. А кто все эти молодые люди?

– Знакомые Джонатана.

– Они тебе понравились?

– Да, разговор получился довольно интересный, особенно ближе к концу.

Отец уже подозвал карету. Когда они отъезжали от все еще ярко сиявшего огнями дома, где продолжался бал, Шарлотта вспомнила, что произошло при их последней поездке в экипаже, и ей стало страшновато.

Отец держал маму за руку. Оба казались вполне счастливыми. Шарлотта почувствовала себя лишней и стала смотреть в окно. В свете зарождавшегося утра она увидела сначала четверых мужчин в отделанных шелком цилиндрах, шедших по Парк-лейн, возвращаясь, вероятно, из какого-нибудь ночного клуба. Но когда карета обогнула угол Гайд-парка, Шарлотте бросилось в глаза нечто необычное.

– Что это? – спросила она.

Мама тоже выглянула из-за шторки.

– О чем ты, дорогая?

– Что это там, на мостовой? Похоже на людей.

– Это и есть люди.

– А что они делают?

– Они спят.

Шарлотта пришла в ужас от этого зрелища. Их было человек восемь, даже десять, прижавшихся к стене и укрывшихся пальто, одеялами или обыкновенными газетами. Мужчин от женщин она отличить не могла, но некоторые фигурки под жалкими покрывалами явно походили на детские.

– Почему они спят в таком месте? – спросила она.

– Этого я не знаю, милая, – отвечала Лидия.

– Потому, разумеется, что больше им спать негде, – объяснил отец.

– У них нет жилья?

– Нет.

– Я и не подозревала, что есть настолько бедные люди, – сказала Шарлотта. – Но это же чудовищно.

Ей вспомнились анфилады бесчисленных комнат в особняке дяди Джорджа, огромное количество еды, выложенной на столы для восьмисот человек, к тому времени уже успевших плотно поужинать, и дорогие наряды, которые все ее знакомые меняли каждый сезон, в то время как этим людям приходилось спать, накрывшись газетами.

– Мы просто обязаны что-то для них сделать, – заявила Шарлотта.

– Мы? – удивился отец. – Что для них можем сделать мы?

– Построить дома.

– Для всех сразу?

– А сколько их?

Отец пожал плечами.

– Тысячи.

– Тысячи? А я-то подумала, что здесь собрались они все. – Шарлотта была ошеломлена. – Но разве нельзя построить хотя бы небольшие домики?

– Строительство жилья сейчас не приносит дохода, особенно если взять нижний сегмент рынка.

– Вероятно, это все равно следует сделать.

– Почему?

– Потому что сильный должен заботиться о слабом. Я сама слышала, как ты говорил это мистеру Сэмсону.

Сэмсон был управляющим имением при Уолден-Холле и всегда пытался урвать денег, экономя на ремонте коттеджей фермеров-арендаторов.

– Но мы и без того заботимся о достаточно большом числе людей, – начал втолковывать ей отец. – Это и слуги, которым мы платим жалованье, и фермеры, которым мы даем в обработку наши земли и селим в наших коттеджах. А есть еще работники компаний, в которые мы инвестируем средства, да и все государственные служащие содержатся на деньги, поступающие от нас в виде налогов…

– Мне не кажется все это достаточным оправданием для нас, – перебила его Шарлотта. – Я вижу несчастных, спящих прямо на улице. А что они станут делать, когда придет зима?

Здесь резко вмешалась Лидия:

– Твой отец не нуждается в оправданиях. Судьбе было угодно, чтобы он родился аристократом, но он всегда достойно распоряжался своей собственностью. Он заслужил богатство, которое имеет. А эти люди на тротуаре все как один непутевые – бездельники, преступники и пьяницы.

– Даже дети?

– Не дерзи. Помни, что ты еще очень многого не знаешь.

– Я, похоже, только сейчас начинаю понимать насколько многого, – огрызнулась Шарлотта.

Когда их экипаж уже сворачивал к подъездной дорожке дома, она заметила еще одну фигуру, спавшую на тротуаре рядом с оградой, и решила взглянуть на нее поближе.

Карета остановилась у дверей особняка. Чарлз помог выйти сначала Лидии, потом Шарлотте, которая неожиданно для всех бросилась назад через двор. Уильям уже готовился закрыть ворота.

– Подождите минуточку! – крикнула ему Шарлотта.

– Какого дьявола?.. – донесся до нее недовольный голос отца.

Она выбежала на улицу.

Бездомной оказалась женщина. Она лежала, свернувшись в клубок и прижавшись к каменному основанию ограды их особняка. На ней были мужские башмаки, шерстяные чулки, грязное синее пальто и большая, когда-то модная шляпа, украшенная обтрепанным пучком искусственных цветов. Голову она поневоле вывернула, и лицо оказалось обращенным в сторону Шарлотты.

Той сразу показались знакомыми широкие скулы и большой рот. Женщина была совсем молода.

– Энни! – воскликнула Шарлотта.

Бродяжка открыла глаза.

Шарлотта в ужасе разглядывала ее. Еще два месяца назад Энни служила горничной в Уолден-Холле и ходила в накрахмаленном до хруста переднике и маленькой белой шапочке. Это была хорошенькая большегрудая хохотушка.

– Энни, что с тобой стряслось?

Та с трудом поднялась на ноги и изобразила неуклюжий книксен.

– О, леди Шарлотта, я так надеялась увидеть вас еще раз. Вы всегда были очень добры. И мне больше некуда податься…

– Как же ты оказалась в таком жутком состоянии?

– Меня уволили, миледи, и даже рекомедациев не дали, когда узнали, что я жду ребеночка. Я же понимаю, что поступила дурно…

– Но ты же не была замужем!

– Нет, но мы крутили любовь с Джимми, помощником садовника…

Шарлотте вспомнилось все, чем с ней поделилась сегодня Белинда, и если это правда, то девушка вполне могла зачать младенца, даже не будучи официально замужем.

– А где же твой ребенок?

– Я его потеряла.

– Как это потеряла?

– В том смысле, что я его не доносила, миледи, – и он родился мертвенький.

– Какой ужас, – прошептала Шарлотта. Она и не подозревала, что такое возможно. – А почему Джимми не с тобой?

– Он сразу сбежал на флот. Он действительно любил меня, я знаю, но только боялся жениться. Ему-то было всего семнадцать…

Энни заплакала.

– Шарлотта, немедленно вернись домой! – послышался голос отца.

Она повернулась к нему. Он стоял в проеме ворот все еще во фраке, с шелковым цилиндром в руках, и внезапно дочь увидела в нем откормленного, чопорного и жестокого старика.

– Это одна из служанок, о которых ты так заботишься, – сказала она.

Отец посмотрел на девушку.

– Энни? Что все это значит?

– Джимми сбежал, милорд, – забормотала Энни, – и я не могла выйти замуж, а найти другое место не получилось, ведь вы не дали характеристику, и домой мне никак нельзя, потому как стыдно, вот я и приехала в Лондон…

– Приехала в Лондон побираться, – жестко оборвал ее Уолден.

– Папа! – возмутилась Шарлотта.

– Ты не понимаешь, что происходит, дочь…

– Я все прекрасно понимаю…

Появилась Лидия и скомандовала:

– Немедленно отойди от этого создания, Шарлотта!

– Это не какое-то создание. Это же наша Энни!

– Энни – падшая женщина! – взвизгнула мать.

– Довольно! – сказал Стивен. – В нашей семье не принято выяснять отношения посреди улицы. Все в дом – и быстро!

Шарлотта обняла Энни за плечи.

– Ей нужно принять ванну, переодеться и позавтракать.

– Не говори глупостей! – воскликнула мать, у которой один вид бывшей горничной вызывал истерику.

– Хорошо, – сказал Уолден. – Отведи ее в кухню. Младшая прислуга уже должна быть на ногах. Вели им заняться ею. А потом я хочу видеть тебя в гостиной.

– Но это же безумие, Стивен! – пыталась возражать Лидия.

– Давайте зайдем в дом, – отрезал отец.

И все они вошли внутрь.

Шарлотта сразу отвела Энни в кухню. Уборщица терла тряпкой пол, а помощница поварихи нарезала ломтиками бекон к завтраку. Только что пробило пять часов утра. Шарлотта и не догадывалась, что они начинают рабочий день в такую рань. Обе изумленно посмотрели на молодую хозяйку, когда та появилась перед ними в бальном платье, держа за руку Энни.

– Это Энни, – сказала им Шарлотта. – Она раньше работала в Уолден-Холле. Ей не повезло в жизни, но девушка она хорошая. Налейте для нее ванну и найдите какую-нибудь приличную одежду, а эти тряпки сожгите. Потом не забудьте хорошо накормить.

На несколько секунд служанки замерли в недоумении, наконец младшая повариха ответила:

– Сделаем, как вы пожелаете, миледи.

И Шарлотта вышла.

«Теперь у меня будут неприятности», – думала она, поднимаясь по ступенькам с ощущением, что собственные родители ее предали. Чего стоили годы, потраченные на никому не нужную учебу, если за одну ночь она узнала столько важных в этой жизни вещей, о которых ей никто не говорил? Несомненно, они заявят, что пытались защитить ее, но самой Шарлотте все это казалось сейчас одним большим обманом. Понимая, в каком иллюзорном мире она жила до сих пор, Шарлотта чувствовала себя полнейшей дурой, и это распаляло в ней злость.

Она смело вошла в гостиную.

Отец стоял у камина с бокалом в руке. Мама сидела за роялем, наигрывая что-то минорное с мученическим выражением лица. Шторы на окнах они задернули. И вообще, странно было находиться в этой комнате с недокуренными кончиками вчерашних сигар в пепельнице, с холодным утренним светом, смутно обозначавшим очертания предметов. Комната предназначалась для того, чтобы проводить в ней вечера при ярком искусственном свете и тепле очага, в толпе гостей в официальных нарядах, среди которых сновали лакеи, подававшие напитки.

Сегодня все здесь выглядело непривычно.

– Начну с того, Шарлотта, – заговорил Стивен, – что ты не понимаешь, какого рода женщина Энни. Мы, знаешь ли, не увольняем слуг без причины. Она совершила дурной поступок, в детали которого я не могу вдаваться…

– Я прекрасно знаю, что она сделала, – сказала Шарлотта, усаживаясь в кресло. – И знаю с кем. Это был помощник садовника по имени Джимми.

Мама тихо охнула.

– Вряд ли ты имеешь хоть какое-то представление, о чем сейчас говоришь, – сказал отец.

– А если бы и не имела, то по чьей вине? – вспыхнула Шарлотта. – Как получилось, что, дожив до восемнадцати лет, я и не догадывалась, что есть люди, которым из-за бедности приходится спать на улице, горничную, ждущую ребенка, лишают работы, а… мужчины устроены иначе, чем женщины? Поэтому не надо стоять там с надменным видом и заявлять, что я не понимаю простых вещей и мне еще многое предстоит узнать! Я всю свою жизнь училась, а теперь вдруг поняла, что все это была сплошная ложь! Как вы посмели! Как могли так со мной обращаться!

Она разразилась слезами, ненавидя себя за потерю самообладания.

– О, как это все глупо, – донеслась до нее реплика Лидии.

А отец сел рядом и взял ее за руку.

– Мне очень жаль, если ты действительно так думаешь, – сказал он. – Просто есть вещи, о которых девушкам твоего возраста лучше не знать. И если им не говорят о чем-то, то ради их же блага. Но мы никогда не лгали. Мы и в самом деле не спешили открыть тебе глаза на жестокую и неприглядную сторону жизни, но только в стремлении как можно дольше продлить твое безмятежное и полное радостей детство. Возможно, мы совершили ошибку.

Но мать была настроена более решительно:

– Мы стремились уберечь тебя как раз от тех неприятностей, в которые угодила Энни!

– Ну, я бы не стал говорить об этом в таких выражениях, – сказал отец гораздо мягче.

Гнев Шарлотты постепенно улетучился. Она снова почувствовала себя всего лишь ребенком. Ей захотелось положить голову на плечо отцу, но не позволяла гордость.

– Давай же простим друг друга, снова станем друзьями, а? – предложил Стивен.

Идея, уже какое-то время формировавшаяся в сознании Шарлотты, теперь приняла ясные очертания, и она решительно выпалила:

– А вы позволите мне нанять Энни своей личной горничной?

Отец опешил, но за него все сказала мать.

– И не подумаем! – воскликнула она истерично. – Об этом не может быть и речи! Чтобы у восемнадцатилетней дочери графа горничной служила женщина легкого поведения? Нет, нет и еще раз – нет!

– Но что же ей тогда делать? – спросила Шарлотта уже совершенно спокойно.

– Она должна была подумать об этом, когда… Ей следовало задуматься об этом раньше.

– Шарлотта, – кивнул согласный с женой отец, – мы и в самом деле не можем разрешить женщине с дурными наклонностями жить с нами под одной крышей. Даже если бы я смирился с этим, возмутились бы слуги. Половина из них подала бы прошение об увольнении. Уверен, мы уже теперь услышим их ропот только потому, что впустили ее в нашу кухню. Ты должна понять, что таких, как она, считают отверженными не только я и мама, а общество в целом.

– В таком случае я сама куплю ей дом, – заявила Шарлотта, – стану ей другом и помогу деньгами.

– У тебя нет денег, – сказала мать.

– Мой русский дедушка оставил мне наследство.

– Но оно находится под моей опекой до достижения тобой двадцати одного года, а я не позволю расходовать эти средства на подобные цели, – возразил Стивен.

– Но нужно же ей хоть как-то помочь! – Шарлоттой уже овладевало отчаяние.

– На определенных условиях я готов заключить с тобой сделку, – сказал отец. – Я снабжу ее некой суммой, чтобы она смогла снять нормальное жилье, и устрою работать на фабрику.

– А чего ты потребуешь от меня взамен?

– Ты должна дать слово никогда больше не пытаться увидеться с ней. Я подчеркиваю – никогда.

На Шарлотту навалилась смертельная усталость. У отца на все готов ответ. У нее не было больше сил спорить с ним и никаких прав, чтобы настаивать на своем.

– Я согласна, – кивнула она.

– Вот и умница! А теперь можешь сообщить ей новости и попрощайся навсегда.

– Не уверена, что смогу смотреть ей в глаза.

Но папа ласково потрепал ее по руке.

– Она будет тебе очень благодарна, вот увидишь. Сделай это и отправляйся спать. Об остальном позабочусь я сам.

Шарлотта уже не понимала, выиграла она или проиграла, был папа добр или все-таки жесток, спасена Энни или снова брошена на дно жизни.

– Что ж, хорошо, – устало произнесла она. Ей хотелось сказать отцу, что она любит его, но слова не шли с языка. Она просто поднялась и вышла из комнаты.

Бюро работы мастеров времен королевы Анны было для Лидии любимым предметом мебели в их лондонском доме. От почтенного двухсотлетнего возраста нисколько не потускнел черный лак, расписанный золотыми рисунками на китайские мотивы – с пагодами, плакучими ивами, островами и цветами. Передняя крышка опускалась, образуя удобный письменный стол и открывая за собой отделанные красным бархатом отделения для хранения писем и ящички для ручек и флаконов с чернилами. В основании бюро располагались ящики побольше, а верхняя его часть, находившаяся выше уровня глаз сидевшего, представляла собой книжный шкаф за зеркальными дверцами. В старинной блестящей поверхности отражался несколько искаженный интерьер утренней гостиной за спиной у Лидии.

На столе перед ней лежало незаконченное письмо к сестре, матери Алекса, жившей в Санкт-Петербурге. Почерк у Лидии был мелкий и не слишком аккуратный. Она писала по-русски. Начав фразу: «Меня серьезно беспокоит настроение Шарлотты…» – Лидия отложила перо. Она сидела, глядя на затуманенное зеркало, и предавалась раздумьям.

Пока начало сезона выдавалось богатым на события, но далеко не лучшим образом. После выходки суфражистки во дворце и нападения сумасшедшего в парке ей казалось, что больше никаких неприятностей не предвидится. И на несколько дней в жизни действительно воцарился порядок. Представление Шарлотты прошло более чем успешно. Алекса больше не было рядом, чтобы нарушать спокойствие Лидии. Он перебрался в отель «Савой» и перестал выходить в свет. Дебютный бал Белинды произвел самое приятное впечатление. В ту ночь Лидия забыла обо всех проблемах и веселилась от души. Она танцевала вальс, польку, тустеп, танго и даже теркитрот[18]. Ее партнерами успели побывать половина членов палаты лордов, несколько блестящих молодых людей, но лучшим из них все равно остался муж. Конечно, не много шика заключалось в том, чтобы так часто танцевать с собственным супругом, но Стивен выглядел столь ослепительно в белом галстуке и фраке, а танцевал настолько хорошо, что она, презрев условности, целиком отдалась удовольствию движения в такт с ним. Ее семейная жизнь, несомненно, вошла сейчас в одну из самых счастливых фаз. Но теперь, оглядываясь назад, Лидии уже казалось, что в этом нет ничего необычного – так происходило в разгар каждого сезона… А потом объявилась Энни, и все пошло прахом.

Лидия, разумеется, помнила эту девушку как одну из горничных в Уолден-Холле, но лишь в общем ряду и смутно. В поместье таких огромных размеров запомнить каждого слугу практически невозможно: их было пятьдесят человек только непосредственно в доме, не считая многочисленных садовников и конюхов. Занятно, но не вся прислуга знала в лицо своих хозяев. С Лидией, например, случился однажды небольшой казус: в холле она остановила пробегавшую мимо служанку и спросила, у себя ли лорд Уолден. А в ответ услышала: «Сию секунду проверю, мадам. Как вас ему представить?»

Но у Лидии, несомненно, остался в памяти тот день, когда экономка Уолден-Холла миссис Брейтуэйт пришла к ней и сообщила, что Энни придется уволить из-за беременности. Причем сама миссис Брейтуэйт слова «беременность» избегала, заявив просто, что горничная «перешла все границы приличий». И хозяйка поместья, и экономка были смущены, но не шокированы: с прислугой такое случалось прежде и будет случаться впредь. Служанку следовало немедленно изгнать – только так и можно было сохранить незапятнанной репутацию дома, – и, естественно, при подобных обстоятельствах ни о каких рекомендациях не могло быть и речи. Без «карахтеристики» бывшая горничная не могла пойти в услужение к другим людям, но она, как правило, и не нуждалась в работе, поскольку либо выходила замуж за отца ребенка, либо возвращалась домой к матери. Кроме того, по прошествии нескольких лет, поставив дитя на ноги, такая женщина вполне могла тихо вернуться на прежнюю службу, но уже в качестве прачки или судомойки, чтобы не попадаться на глаза хозяевам.

Лидия предполагала, что именно так и сложится дальнейшая судьба Энни. Помнила она и о том, что юный помощник садовника неожиданно бросил свои обязанности и завербовался во флот, но эта информация привлекла ее внимание много позже, когда обнаружилось, как трудно найти мужчин для работы в саду за разумную плату. При этом никто не потрудился сообщить ей о связи между Энни и сбежавшим мальчишкой.

«Нас нельзя назвать жестокими людьми, – думала Лидия. – Напротив, как работодатели мы весьма обходительны с прислугой. И все равно Шарлотта поставила беды, свалившиеся на Энни, в вину именно мне. Где она только всего этого набралась? Как она выразилась? «Я прекрасно знаю, что она сделала. И знаю с кем». Боже милостивый, кто научил ее девочку так разговаривать? Я посвятила всю жизнь, чтобы воспитать ее чистой, невинной, добропорядочной, то есть полной противоположностью себе самой. Но об этом лучше даже не вспоминать…»

Она обмакнула кончик пера в чернильницу. Ей очень хотелось поделиться с сестрой своими переживаниями, но в письме это оказалось невероятно трудно сделать. Было бы трудно даже при разговоре с глазу на глаз, поняла вдруг она. Но больше всего ей хотелось поделиться своими мыслями с Шарлоттой. «Так почему же стоит мне сделать попытку сближения с дочерью, как я чувствую необходимость полностью контролировать ее и распоряжаться ею, словно домашний тиран?» – думала Лидия.

Вошел Притчард.

– К вам мистер Константин Дмитрич Левин, миледи.

Лидия наморщила лоб.

– Что-то не припоминаю такого.

– Джентльмен утверждает, что у него к вам неотложное дело, миледи, и настаивает на знакомстве с вами по Петербургу.

Притчард выглядел при этом не слишком убежденным.

И Лидией тоже овладели сомнения. Впрочем, имя казалось знакомым. Время от времени в Лондоне ей наносили визиты русские, которых она прежде едва знала. Начинали они, как правило, с предложения доставить в Россию корреспонденцию, а заканчивали просьбой одолжить на обратную дорогу денег. Лидия почти никому не отказывала в небольшой помощи.

– Хорошо, – сказала она. – Пригласите его сюда.

Притчард вышел. Лидия еще раз обмакнула перо и написала: «Как поступить, когда твоей дочери всего восемнадцать, а она уже начинает проявлять излишнюю самостоятельность? Стивен говорит, что я чересчур волнуюсь по этому поводу, и мне бы хотелось…»

«Я даже не могу толком обсудить это со Стивеном, – подумала она. – Он лишь бурчит в ответ что-то успокаивающее».

Дверь открылась, и Притчард объявил:

– Мистер Константин Дмитрич Левин!

Лидия бросила через плечо по-английски:

– Я освобожусь через минуту, мистер Левин.

Она слышала, как дворецкий закрыл двери, и дописала: «…ему верить, но…» Она отложила перо и обернулась.

– Как поживаешь, Лидия? – заговорил он по-русски.

– О мой Бог! – прошептала она.

Чувство было такое, словно что-то тяжелое и холодное легло ей на сердце, и стало трудно дышать. Перед ней стоял Максим. Такой же высокий и худощавый, в несвежем плаще и белом шарфе, держа в левой руке нелепую английскую шляпу. Но такой знакомый, словно они виделись только вчера. Его волосы были, как и прежде, длинными и черными, без проблеска седины. Все та же белая кожа, немного крючковатый и острый нос, широкий выразительный рот и мягкие, полные грусти глаза.

– Извини, если напугал тебя, – сказал он.

Лидия все еще не могла вымолвить ни слова. Ее захлестнула буря противоречивых эмоций: удивление, страх, радость, ужас, нежность и сильнейший шок. Она не сводила с него глаз. Он все-таки постарел. На лице появились морщины. Две новые глубокие складки прорезали щеки, устремленные вниз мелкие лучики обозначились в уголках изящно очерченных губ. Казалось, на лице отпечатались все пережитые им тяготы и боль. А вот в выражении лица ей померещилось нечто, чего в нем прежде не было, – намек на безжалостность или даже жестокость. Хотя, быть может, ей это только казалось. К тому же он выглядел крайне утомленным.

Но и Максим внимательно вглядывался в нее.

– Ты смотришься на редкость молодо, – с восхищенным удивлением произнес он.

Она с трудом отвела взгляд. Сердце стучало, как барабан. Страх возобладал над прочими чувствами. «Вдруг Стивен внезапно вернется домой, войдет сюда и взглядом спросит: «Это еще кто такой?» – а я покраснею, смешаюсь, не найду что ответить, начну мямлить…»

– Ну скажи же мне хоть что-нибудь, – услышала она голос Максима.

И снова посмотрела на него.

– Уходи, – сделав над собой усилие, произнесла она.

– Нет.

И Лидия тут же поняла, что у нее не хватит духу выгнать его. Она мельком посмотрела на колокольчик, которым вызывала Притчарда. И Максим улыбнулся, поняв, какая у нее мелькнула мысль.

– Девятнадцать лет минуло, – проговорил он.

– Ты постарел. – Ей хотелось, чтобы это прозвучало резко.

– Да и ты изменилась.

– А чего ты ожидал?

– Сказать тебе, чего я ожидал? – спросил он. – Что ты придешь в ужас и не сразу признаешься самой себе, насколько счастлива вновь увидеть меня.

Удивительным образом он всегда был способен заглянуть своими обманчиво грустными глазами прямо ей в душу. Какой смысл притворяться? Он знал о притворстве все, вспомнила она. И разобрался в ней, едва успев впервые увидеть.

– И что же? – продолжал он. – Ты счастлива?

– Но и напугана тоже, – ответила она, не сразу поняв, что призналась – да, она рада ему. – А ты? – поспешно спросила Лидия. – Что чувствуешь сейчас ты?

– Я теперь вообще немногое способен чувствовать, – ответил он, скривив лицо в странной болезненной улыбке. И это выражение тоже было совершенно незнакомо ей по прежним временам. Но интуиция подсказывала, что он сейчас совершенно искренен.

Он придвинул стул и сел с ней рядом. Конвульсивным движением она отпрянула.

– Не бойся, я не причиню тебе боли, – сказал он.

– Не причинишь боли? – Лидия вдруг рассмеялась, но в ее смехе преобладала горечь. – Да ты можешь запросто разрушить всю мою жизнь!

– Как ты разрушила мою? – отозвался он, но затем нахмурился, словно сказал нечто, чего сам от себя не ожидал.

– О, Макс! Это не была целиком моя вина!

Он внезапно напрягся. В комнате повисло тягостное молчание. Он снова улыбнулся своей кривой улыбкой и спросил:

– Так что же тогда произошло?

Лидия заколебалась, но потом поняла, что все эти годы ей больше всего хотелось объясниться с ним. И она начала:

– Помнишь, тем вечером ты порвал мне платье?..

От Уолдена не укрылось, что и Лидия, и Шарлотта за чаем были как-то необычайно тихи. Да он и сам пребывал в глубокой задумчивости, и разговор за столом почти не клеился. Переодевшись к ужину, он уселся в гостиной, попивая херес в ожидании, когда спустятся жена и дочь. В этот вечер они были приглашены семейством Понтадариви. День выдался теплый, и вообще, это лето отличалось хорошей погодой, хотя едва ли могло считаться удачным во всех прочих отношениях.

Заперев Алекса в стенах «Савоя», он нисколько не ускорил процесса переговоров. Алекс у всех вызывал симпатии как симпатичный котенок, но у этого зверька оказались на удивление острые зубки. Уолден изложил ему свое контрпредложение по поводу свободного выхода из Черного моря в Средиземное для судов под всеми флагами. На что Алекс без обиняков заявил, что этого недостаточно, поскольку во время войны, когда проливы обретут жизненно важное значение, ни Британия, ни Россия при всем желании не смогут помешать туркам перекрыть их. Россия добивалась не только права свободного прохода, но и полномочий применить силу, чтобы это право отстоять.

Между тем, пока Уолден и Алекс вели спор о том, каким образом России получить такие полномочия, Германия завершила работы по расширению Кильского канала – стратегически важный проект, позволявший их военно-морским судам беспрепятственно покидать театр военных действий в Северном море и укрываться в спокойных водах Балтийского. Кроме того, германский золотой запас продолжал увеличиваться за счет тех же самых финансовых операций, о которых Уолдену еще в мае поведал Черчилль. Германия была как никогда хорошо подготовлена к началу войны, и буквально с каждым днем необходимость заключения англо-русского договора становилась все более насущной. Но у Алекса оказались крепкие нервы, и он не торопился идти на уступки.

И по мере того как Уолден получал информацию о Германии – ее промышленности, правительстве, вооруженных силах, природных ресурсах, – его все больше волновало, что эта страна в перспективе вполне способна занять место Великобритании как наиболее могущественной державы. Правда, лично его мало беспокоило, какое место занимает Великобритания в мире: первое, второе или девятое. Важно было лишь сохранить независимость. Он любил свою страну и гордился ею. Английская промышленность давала рабочие места миллионам людей, английская демократия считалась образцом для подражания. Население становилось все более образованным, а в результате все большее число граждан получали право голоса. Даже женщины его рано или поздно получат, особенно если перестанут швырять камни в окна. Он любил английские поля и холмы, оперу и мюзик-холлы, хаотичный блеск столицы и замедленный, расслабленный ритм сельской жизни. Он гордился английскими изобретателями, драматургами, бизнесменами и ремесленниками. В целом Англия была чертовски хорошим местом для жизни, и никакому дубиноголовому пруссаку не позволят его изгадить. По крайней мере сам Уолден сделает для этого все от него зависящее.

Но в последнее время его все больше тревожила мысль, так ли много он может сделать, как ему представлялось прежде. Насколько хорошо понимает он современную Англию, в которой существовали теперь анархисты и суфражистки, которой управляли молодые нахалы вроде Черчилля и Ллойда Джорджа, священные основы которой расшатывали такие нарождавшиеся силы, как лейбористская партия и набиравшие на глазах влияние профсоюзы? Внешне тон вроде бы по-прежнему задавали такие, как Уолден – их жены считались сливками светского общества, а сами они опорой истеблишмента, – но страна все более уходила из-под контроля аристократии. И порой осознание этого вызывало у Уолдена приступы глубокой депрессии.

Вошла Шарлотта, своим появлением словно напоминая ему – политика не единственная сфера, где он утрачивал роль лидера. Она так и не сменила платье, в котором пила чай.

– Нам скоро пора ехать, – напомнил ей отец.

– Я, с твоего позволения, хотела бы остаться дома, – сказала она. – Что-то голова разболелась.

– Но ты останешься на ужин без горячего, если сейчас же не предупредишь повариху.

– Обойдусь. Мне принесут чего-нибудь перекусить прямо в спальню.

– Ты действительно бледненькая. Выпей глоток хереса. Он возбуждает аппетит.

– Пожалуй.

Она села, отец налил ей вино в бокал и подал со словами:

– Между прочим, у Энни теперь есть работа и жилье.

– Рада слышать, – холодно отреагировала дочь.

Он тяжело вздохнул и продолжил:

– Должен признать, что в том случае была большая доля моей вины.

– Правда? – Шарлотта казалась искренне изумленной.

«Неужели же я так редко признаю свою неправоту?» – поразился и он сам.

– Меня оправдывает лишь то, что я действительно не знал о… О том, что ее кавалер сбежал, а она постыдилась возвращаться к матери. Но следовало навести о ней справки. Как ты верно заметила, ответственность за нее лежала на мне.

Шарлотта промолчала, но, сидя рядом с ним на диване, взяла за руку. Это его растрогало.

– У тебя доброе сердце, – сказал он, – и я надеюсь, ты всегда останешься такой. Но все же выскажу просьбу, чтобы впредь ты научилась выражать свои самые лучшие помыслы в более корректной форме.

– Я постараюсь, папочка, – ответила она, подняв на него взгляд.

– В последнее время мне не дает покоя мысль, что мы ошибались, до такой степени оберегая тебя от информации об окружающем мире. Само собой, главные решения о твоем воспитании всегда принимала мама, но не стану отрицать, что я почти во всем был с ней согласен. Есть люди, полагающие, что детей вообще не следует изолировать от, скажем так, негативных сторон действительности. Но таких очень немного, и они, как правило, принадлежат к низшим слоям общества.

Они помолчали. По своему обыкновению, Лидия одевалась к ужину целую вечность. Уолдену еще многое хотелось сказать Шарлотте, но он не был уверен, хватит ли смелости. Мысленно он отрепетировал несколько вариантов вступления к такому разговору, но каждый из них в той или иной степени приводил его в смущение. Она же сидела в тишине и словно чего-то от него дожидалась. «Неужели знает, что у меня на уме?» – подумалось Уолдену.

Лидия могла спуститься в любой момент. Сейчас или никогда. Он откашлялся и начал:

– Однажды ты выйдешь замуж за хорошего мужчину и вместе с ним постигнешь все то, что сейчас тебе кажется тайной и, вероятно, вселяет некоторое беспокойство.

«Может, этим и ограничиться? – трусливо подумал он. – Еще есть возможность отступить и замять эту тему. Нет, надо набраться мужества!»

– Но есть кое-что, о чем тебе нужно знать заранее. На самом деле об этом тебе должна рассказать мама, но, поскольку она пока, кажется, не готова, я решил сделать это сам.

Он раскурил сигару просто потому, что надо было чем-то занять руки. Теперь давать задний ход поздно. Оставалась надежда, что появится Лидия и разговор придется прекратить. Но ее все не было.

– Как ты сказала, тебе известно, что делали Энни и тот садовник. Но они не были мужем и женой и только поэтому поступили плохо. А вот если ты замужем, это становится по-настоящему хорошо.

Он чувствовал, что краснеет. Ему бы не хотелось, чтобы дочь сейчас смотрела на него.

– Это, видишь ли, приятно даже чисто в физиологическом смысле, – вынужден был продолжать он. – Невозможно описать словами, трудно с чем-то сравнить… Это… это как жар от углей в камине… Но здесь гораздо важнее другое, чего ты пока себе не представляешь. В этом есть и чудесная сторона, возвышающая духовно. Именно через это передается вся привязанность, вся нежность и все уважение, которые ты ощущаешь к своему супругу, и… конечно же, в этом в огромной степени проявляется любовь мужчины к своей жене. Такие вещи трудно понять, пока ты еще столь молода. Девушкам особенно свойственно пугаться, так сказать, внешне непристойного аспекта… А ведь есть несчастные люди, которые до конца жизни так и не открывают для себя прекрасное в такого рода отношениях. Но если ты будешь стремиться к этому, если выберешь себе в мужья человека достойного, доброго и чувствительного, у тебя все получится прекрасно. Вот что мне хотелось тебе сказать. Надеюсь, я не слишком смутил твою стыдливость?

К его удивлению, она порывисто повернулась к нему и поцеловала в щеку.

– Смутил, но, по-моему, гораздо больше смутился сам.

Он облегченно рассмеялся.

В этот момент вошел Притчард.

– Карета подана, милорд, и ее светлость дожидаются вас в холле.

Уолден поднялся, прошептав:

– Маме пока ни слова о нашем разговоре.

– Я только сейчас начала по-настоящему понимать, почему все считают тебя таким прекрасным человеком, – призналась Шарлотта. – Доброго тебе вечера.

– До завтра, – сказал Уолден. Выходя в вестибюль к жене, он удовлетворенно подумал: «Все-таки хоть что-то мне удается сделать как нужно».

Уолден осмотрел конверт. Адрес был надписан четким, но лишенным каких-либо особенностей почерком. Очевидно только, что писал иностранец. Англичанин адресовал бы письмо «Князю Орлову» или «Князю Алексею», но никогда «Князю А.А. Орлову». Уолдену и хотелось бы узнать, что внутри, но Алекс тихо уехал из отеля еще ночью, и вскрывать письмо в его отсутствие значило нарушить тайну переписки другого джентльмена.

Он лишь передал конверт Бэзилу Томсону, которому было плевать на подобные предрассудки. Полицейский быстро вскрыл письмо и достал лист бумаги.

– Здесь пусто, – сказал он.

В дверь постучали.

И все тут же заняли свои позиции. Уолден отошел к окну, чтобы быть подальше от двери и уйти с возможной линии огня. Он встал позади дивана, готовый залечь в любую секунду. Два сыщика расположились по сторонам комнаты с пистолетами в руках. Томсон же возвышался во весь рост прямо по центру, лишь частично укрывшись за массивным мягким креслом.

Стук повторился.

– Входите, не заперто! – откликнулся Томсон.

Дверь открылась, и вот убийца появился перед ними.

Уолден невольно вцепился в край дивана. Этот человек действительно выглядел устрашающе.

Высокий мужчина в котелке и черном плаще, застегнутом на все пуговицы до самой шеи. Удлиненной формы изможденное, бледное лицо. В левой руке – большой сосуд из коричневого стекла. Он мгновенно обвел комнату глазами и понял, что это ловушка.

Подняв бутыль, убийца выкрикнул одно слово:

– Нитро!

– Не стрелять! – тут же рявкнул своим детективам Томсон.

Уолден похолодел от страха. Он знал, что такое нитроглицерин. Если сосуд упадет на пол, они все погибнут. Ему так хотелось жить – а теперь он мог в долю секунды превратиться в пепел, сгорев в адском пламени взрыва.

Мертвая тишина затягивалась. Никто не двигался с места. Уолден не сводил глаз с лица преступника. Это было умное, злое, исполненное решимости лицо. В эти жуткие мгновения каждая его черта, казалось, глубоко впечатывалась в память Уолдена: нос с горбинкой, широкий рот, печальные глаза, густые черные волосы, видневшиеся из-под полей шляпы. «Это сумасшедший? – мелькнула мысль у Уолдена. – Или он до такой степени озлоблен? Бессердечен? Или же просто садист?» В лице читалось одно: этому человеку неведом страх.

Молчание нарушил Томсон:

– Сдавайтесь! Поставьте сосуд на пол. Не делайте глупостей.

Уолден же лихорадочно соображал: «Если полицейские откроют огонь и мужчина упадет, успею ли я подхватить бутыль до того, как она коснется пола? Нет, не успею».

Убийца продолжал стоять молча, высоко держа бутыль над головой. «Он смотрит на меня, а не на Томсона, – понял вдруг Уолден. – Он словно изучает меня, впитывает каждую подробность, хочет понять, что я собой представляю. Здесь что-то личное. Я ему интересен так же, как и он мне. Теперь, поняв, что Алекса тут нет, как он поступит?»

Между тем убийца обратился к Уолдену по-русски:

– А вы не такой тупой, как кажетесь на первый взгляд.

«Неужели он готов покончить с собой? – думал Уолден. – Угробит себя, а заодно и всех нас. Надо втянуть его в разговор…»

А потом мужчина пропал из вида.

Из коридора донесся топот ног. Уолден бросился к двери, но остальные трое опередили его.

В коридоре полицейские присели на колено, целясь из пистолетов. Уолден видел, как убегает преступник. Его шаги были неестественно затянутыми и плавными, левую руку он держал вытянутой вдоль тела, чтобы и на бегу бутыль оставалась в максимально статичном положении.

«Если она взорвется сейчас, – прикидывал Уолден, – достанет нас взрыв на таком расстоянии? Вероятно – нет».

Точно так же оценил ситуацию Томсон.

– Огонь! – скомандовал он.

Раздались два выстрела.

Убийца остановился и повернулся к ним.

«Ранен он или нет?»

Но в этот момент, сделав широкий замах, преступник метнул сосуд в их сторону.

Томсон и двое его подчиненных мгновенно растянулись на полу и вжались в него. Но Уолден сразу понял, что если нитроглицерин взорвется рядом с ними, это их не спасет.

Вращаясь в воздухе, бутыль летела к ним. Удариться в пол она должна была всего футах в пяти от Уолдена. Если она разобьется, смертоносного взрыва не избежать!

И Уолден, вытянув вперед руки, бросился навстречу летевшему снаряду, описывавшему пологую дугу. И поймал сосуд. Пальцы скользнули по стеклу. Он запаниковал, чувствуя, что может выронить бомбу, и вцепился в нее крепче.

«Боже милостивый! Не дай ей выскользнуть…»

И как футбольный вратарь, поймавший мяч, прижал бутыль к телу, смягчая грудью удар. Его развернуло в направлении полета бомбы, он потерял равновесие, упал на колени, но выпрямился, держа сосуд и в отчаянии думая: «Сейчас я умру!»

Но ничего не произошло.

Остальные в оцепенении смотрели на него, стоявшего на коленях и бережно державшего в руках бутыль, словно новорожденного младенца.

Один из сыщиков лишился при этом чувств.

– Что-то случилось? – спросила Шарлотта.

– Нет, ничего.

– Но у вас такой вид, словно вам явился призрак.

– Просто вы мне кое-кого напомнили. Расскажите о себе.

Она смотрела на него, нахмурившись. У него словно ком встал поперек горла, и от нее это не укрылось.

– Похоже, у вас начинается сильная простуда, – заметила она.

– У меня не бывает простуд. О чем у вас сохранились самые ранние воспоминания?

Она ненадолго задумалась.

– Я выросла в сельской усадьбе, которая называется Уолден-Холл, в графстве Норфолк. Там очень красивый дом из серого камня и замечательный сад. Летом мы пили чай под большим каштаном. Наверное, годика в четыре мне впервые разрешили пить чай вместе с мамой и папой. Это оказалось очень скучно. На лужайке перед домом не было ничего интересного, и меня всегда тянуло на задний двор, поближе к конюшням. И вот однажды они оседлали ослика и дали мне на нем прокатиться. Я, конечно, много раз видела прежде, как люди ездят верхом, и решила, что тоже умею. Мне велели сидеть смирно, потому что иначе я непременно упаду, но я не послушалась. Поначалу кто-то взял ослика под уздцы и покатал меня туда-сюда. Потом поводья разрешили взять мне самой. Все казалось так легко, что я пришпорила животное, как другие это делали с лошадьми, и заставила поскакать быстрее. Но не успела оглянуться, как уже лежала на земле, захлебываясь от плача. Я просто не могла поверить, что действительно упала!

Воспоминание заставило ее вновь рассмеяться.

– Кажется, у вас было счастливое детство, – заметил Максим.

– Вам бы так не показалось, если бы вы знали мою гувернантку. Ее зовут Мария, и это просто какой-то дракон из России. «У маленькой леди ручки всегда должны быть чистенькими». Она все еще служит у нас, но теперь в роли моей компаньонки.

– И все же вы всегда хорошо питались, носили нарядную одежду, вам не приходилось мерзнуть, а если случалось недомогание, к вашим услугам был домашний врач.

– Вы считаете, что всего этого достаточно для счастья?

– Мне было бы достаточно. А каково ваше наилучшее детское воспоминание?

– Когда папа подарил мне собственного пони, – не раздумывая ответила Шарлотта. – Мне этого очень хотелось, и потому получилось, словно сбылась самая заветная мечта. Я никогда не забуду тот день.

– А какой он?

– Кто именно?

– Лорд Уолден, – пояснил Максим несколько нерешительно.

– Папа? Как вам сказать… – Для нее это был непростой вопрос. «К тому же, – подумала Шарлотта, – для абсолютного незнакомца Максима, пожалуй, чересчур занимают подробности моей жизни». В его расспросах теперь чудилась странная меланхолия, которой она не замечала еще несколько минут назад. «Вероятно, его детство не было столь беззаботным, и он загрустил, слушая мои воспоминания?»

– Мне кажется, папа очень хороший человек, но…

– Все-таки есть «но»?

– Да. Он до сих пор обращается со мной как с ребенком. Я знаю, что бываю ужасающе наивна, но ведь и не смогу измениться, если ничему меня не учить. Он не объясняет мне сути вещей так… Так, как это только что сделали вы. Стоит нам заговорить об отношениях между мужчиной и женщиной, как он начинает жутко смущаться… А если речь заходит о политике, его взгляды мне представляются… Не знаю, как лучше выразиться… Слишком консервативными, что ли.

– Но ведь это совершенно естественно. Всю свою жизнь он привык получать то, что хотел, не прилагая никаких усилий. И потому мир кажется ему прекрасным в его нынешнем виде, за исключением, быть может, некоторых мелких проблем, которые со временем решатся сами собой. Вы любите его?

– Да. Но бывают моменты, когда я его просто ненавижу. – Под пристальным взглядом Максима она вдруг почувствовала себя неуютно. Казалось, он упивается ее словами, запечатлевает в памяти каждое новое выражение лица. – Но вообще-то папочка – само очарование. А почему все это вас так интересует?

Он улыбнулся ей странной, кривой улыбкой.

– Потому что я отдал жизнь борьбе с правящей элитой, но мне редко доводилось прежде беседовать по душам с одной из ее представительниц.

Шарлотта интуитивно поняла, что он не назвал ей истинной причины, хотя она вообразить себе не могла, зачем понадобилась эта ложь. Вероятно, ему тоже было чего стыдиться. Чаще всего люди не говорили ей всей правды именно из-за этого.

– Я принадлежу к правящей элите не больше, чем любимая собака моего отца, – возразила она.

Эта реплика заставила его улыбнуться гораздо искреннее.

– Тогда расскажите о своей матушке.

– У нее сильно расстроены нервы. Иногда она даже принимает лауданум.

– Что это?

– Лекарство на основе опия.

Максим удивленно вскинул брови.

– Это нехорошо.

– Почему?

– Считается, что принимать опий вредно, это ведет к деградации личности.

– Нет, если количество ограничено и служит лечебным целям.

– Вот даже как?

– Я слышу в вашем голосе скепсис.

– И вы не ошиблись.

– Тогда поясните, что вы имеете в виду.

– Если вашей маме необходим опий, то, как я подозреваю, потому, что она несчастна, а не просто больна.

– С чего бы ей быть несчастной?

– Вам виднее. Она ведь ваша мама.

Шарлотта призадумалась. Была ли мама несчастлива? Она, конечно, не выглядела такой довольной жизнью, как папа. Слишком много волновалась и порой срывалась на пустом месте. И все же…

– Она, пожалуй, чересчур склонна все усложнять, – наконец произнесла она. – Но я не вижу причин считать ее несчастной. Быть может, так происходит со всеми, кто вынужден покинуть свою родину?

– Вероятно, – согласился Максим, но его словам недоставало убежденности. – У вас есть братья или сестры?

– Нет. Моя лучшая подруга – двоюродная сестра Белинда. Мы с ней одногодки.

– А просто друзья?

– Друзей нет. Есть только знакомые.

– Быть может, еще кузины или кузены?

– Мальчики-близнецы шести лет от роду. Разумеется, у меня полно родственников моего возраста в России, но я ни с кем из них не встречалась, кроме Алекса. А он как раз намного старше меня.

– И что вы собираетесь делать в будущем?

– Ну и вопросы вы задаете!

– То есть вы сами не знаете?

– Еще не решила.

– А какие у вас есть варианты?

– Это тоже не такой простой вопрос, как кажется. То есть, конечно, предполагается, что я выйду замуж за молодого человека одного со мной круга и буду воспитывать детей. И замужество действительно наиболее вероятная перспектива.

– Почему?

– Потому хотя бы, что Уолден-Холл не перейдет ко мне по наследству после смерти отца.

– Как так?

– Имение передается вместе с титулом, а я, как вы понимаете, не могу стать графом Уолденом. А значит, новым владельцем усадьбы станет Питер – старший из близнецов.

– Понятно.

– К тому же сама я не смогу заработать себе на жизнь.

– Конечно же, сможете!

– Я ничего не умею.

– Так учитесь.

– Чему, например?

Максим пожал плечами:

– Да чему угодно. Вы можете выращивать породистых лошадей, управлять собственным магазином, поступить на государственную службу, стать профессором математики, писать пьесы для театра.

– Вас послушать, у меня получится все, за что бы я ни взялась.

– Я в самом деле так считаю. Но мне в голову пришла одна куда более вероятная возможность. Вы в совершенстве владеете русским – так почему бы не переводить на английский язык романы?

– Вы думаете, мне это по силам?

– Несомненно.

Шарлотта прикусила губу.

– Интересно, почему вы так верите в мои способности, а родители нет?

Немного подумав, он ответил с улыбкой:

– Просто, если бы вас воспитывал я, вы бы сейчас жаловались, что вас все время заставляли серьезно учиться и совсем не пускали на танцульки.

– А у вас есть дети?

Он отвел взгляд в сторону.

– Я не был женат.

Шарлотта оживилась.

– А вы хотели бы иметь семью?

– Да.

Она понимала, что продолжать не следует, но не могла сдержать любопытства: ей было по-настоящему интересно узнать, любил ли когда-нибудь этот странный человек.

– Так что же случилось?

– Моя невеста вышла замуж за другого.

– Как ее звали?

– Лидия.

– В точности как мою маму!

– Неужели?

– В девичестве она была Лидией Шатовой. Если вы какое-то время жили в Петербурге, то, вероятно, слышали о графе Шатове.

– Да, да, слышал. У вас есть часы?

– Часы? Нет.

– И у меня тоже. – Он оглядел зал и увидел часы на стене.

Шарлотта проследила за его взглядом.

– О мой Бог! Уже пять часов. А я-то собиралась вернуться домой, прежде чем мама спустится к чаю.

Она поднялась из-за столика.

– У вас будут проблемы? – спросил он, тоже вставая.

– Боюсь, да. – Она повернулась, чтобы выйти из кафе.

– Шарлотта… – обратился он к ней.

– Да, что такое?

– Не могли бы вы заплатить за чай? Я, видите ли, очень беден.

– Ах, даже не знаю, есть ли у меня с собой деньги. Есть! Смотрите, здесь одиннадцать пенсов. Этого хватит?

– Конечно. – Он взял монеты из ее ладони и отправился к стойке, чтобы расплатиться.

«Занятно, о чем только приходится помнить, когда ты вне своего привычного окружения, – подумала Шарлотта. – Увидеть бы выражение лица Марии, если сказать ей, что я угостила чаем в кафе совершенно незнакомого мужчину! Да ее удар хватит!»

Максим отдал ей сдачу и придержал входную дверь.

– Я могу немного проводить вас.

– Спасибо.

Максим взял ее за руку, и они пошли вдоль тротуара. Солнце все еще припекало. В их сторону двигался полицейский, и Максим заставил Шарлотту остановиться и сделать вид, что они разглядывают витрину магазина, пока тот не прошел мимо.

– Почему вы не хотели, чтобы он обратил на нас внимание? – спросила Шарлотта.

– Они могут до сих пор выискивать участниц демонстрации.

Шарлотта нахмурилась. Объяснение показалось ей неправдоподобным. Впрочем, наверное, ему виднее.

Они пошли дальше.

– Мне всегда нравился июнь, – сказала она.

– Да, погода в Англии просто прекрасная.

– Если вам так кажется, значит, вы не бывали на юге Франции.

– Зато, как я понимаю, там часто бывали вы.

– Мы туда отправляемся каждую зиму. У нас вилла в Монте-Карло. – Ей внезапно стало неловко. – Надеюсь, вы не думаете, что я бахвалюсь этим?

– Разумеется, нет, – улыбнулся он. – В вашем возрасте уже пора понять, что богатства надо стыдиться, а не гордиться им.

– Вероятно, так и есть. Но только я пока этого не поняла. Вы, стало быть, презираете меня?

– Нет. Ведь богатство вам не принадлежит.

– Вы самый интересный человек из всех, кого я когда-либо встречала, – призналась Шарлотта. – Мы можем снова увидеться?

– Конечно, – кивнул он. – У вас есть носовой платок?

Она достала платок из кармана плаща и протянула ему. Он утер себе нос.

– Говорила же, что вы подхватили простуду! – сказала она. – У вас вон и глаза слезятся.

– Должно быть, вы правы, – промокнул он глаза. – Назначим новую встречу в том же кафе?

– Мне это место показалось не слишком уютным, – возразила она. – Давайте подыщем что-нибудь другое. У меня идея! Как насчет Национальной галереи? Там, если я увижу кого-то из знакомых, мы всегда сможем сделать вид, будто не вместе.

– Хорошо.

– Вы любите живопись?

– Надеюсь, вы научите меня любить ее.

– Тогда договорились. Что, если мы встретимся там послезавтра в два?

– Превосходно.

Только сейчас до нее дошло, что ей может оказаться сложно вырваться из дома.

– Если у меня не получится прийти и свидание придется отменить, я могу послать вам записку?

– Э-э… Как же быть? Я, видите ли, почти не сижу на месте…

Но тут ему в голову пришла неожиданная мысль.

– Впрочем, записку всегда можно оставить у миссис Бриджет Каллахан в доме девятнадцать по Корк-стрит в Камден-тауне.

Она повторила адрес.

– Запишу, как только доберусь до дома. Кстати, нам до него осталась всего пара сотен ярдов.

Она замялась.

– Нам лучше расстаться здесь. Надеюсь, вы не обидитесь, но не надо, чтобы кто-то увидел меня с вами.

– Обижусь? – переспросил он со своей странной изломанной улыбкой. – Ни в коем случае.

Она протянула ему руку:

– Тогда до свидания!

– До свидания. – И он крепко сжал ее кисть.

Она повернулась и быстро пошла к дому. «Неприятностей не избежать, – размышляла она. – Там уже обнаружили, что меня нет в спальне, и устроят допрос с пристрастием. Скажу, что просто гуляла в парке, но им это не понравится».

Но на самом деле теперь ей было все равно, что подумают дома. Она обрела настоящего друга. И от этого делалось легко и радостно на душе.

Добравшись до ворот, она обернулась. Он все еще стоял там, где они попрощались, глядя ей вслед. Она чуть заметно махнула ему рукой. Он помахал в ответ. Странно, но, стоя там в одиночестве, он выглядел таким беспомощным и печальным. «Глупости, – отмела эти мысли Шарлотта, вспомнив, как он вытащил ее из бушевавшей толпы. – Он очень сильный мужчина».

Она вошла во двор и поднялась по ступенькам к входной двери.

Когда Максим вышел за утренней газетой, ему показалось, что он видит детей, куда бы ни повернулся. В грязном дворе стайка девочек затеяла игру с танцами и считалками. Мальчишки играли, конечно же, в крикет, нарисовав воротца мелом на стене, а вместо биты используя кусок старой доски. На улице мальчики постарше толкали перед собой ручные тележки. Да и газету ему продала девушка-подросток. А когда он возвращался к себе в комнату, на его пути вдруг возник совершенно голенький карапуз, на четвереньках ползущий вверх по лестнице. Пока он разглядывал дитя, девочка поднялась на ножки, постояла немного, пошатываясь, и стала заваливаться назад. Максим подхватил ее и опустил на лестничную площадку. Из открытой двери показалась мамаша. Это была бледная молодая женщина с сальными волосами, беременная очередным отпрыском. Она подхватила маленькую дочурку с пола и вернулась к себе, окинув Максима подозрительным взглядом.

Каждый раз, стоило ему задуматься, как обманом выведать у Шарлотты местонахождение Орлова, мысли Максима словно натыкались на непроницаемую стену. Он представлял себе, каким образом добывает информацию исподволь и она даже не понимает, что именно его интересует; или придумывает для нее сказочку типа той, что сработала с Лидией; или заявляет напрямую, что хочет убить Орлова… Но воображение неизменно отказывалось дорисовывать такие сцены до конца.

И, только заставляя себя вспоминать, что стояло на карте, он осознавал всю нелепость своих колебаний. У него был шанс спасти миллионы жизней и, вполне вероятно, запалить огонь революции в России, а он волновался, сумеет ли обмануть девчонку из высшего общества! Он ведь не собирался причинить ей вред – а всего лишь использовать, обмануть, предать ее доверие. Предать доверие собственной дочери, которую только что обрел…

Чтобы чем-то занять руки, Максим принялся мастерить из самодельного динамита подобие примитивной бомбы. Пропитанные нитроглицерином и завернутые в газету ошметки ткани он уложил в старую фарфоровую вазу с трещиной сбоку. Потом задумался, как привести устройство в действие. Просто поджечь бумагу могло оказаться недостаточно. Тогда он воткнул в ткань с полдюжины спичек, чтобы наружу торчали только их ярко-красные серные головки. Установить спички вертикально было непросто, потому что делал он это нетвердыми руками.

«У меня никогда прежде не дрожали руки. Да что же со мной творится?»

Из нового листа газеты он свернул конусообразный жгут и острым концом воткнул его между спичечными головками. Затем ниткой стянул спички вместе, причем узел завязал с большим трудом.

В купленной только что «Таймс» Максим прочитал все международные новости, продираясь к смыслу через напыщенный стиль репортеров. Он давно был более или менее уверен, что война неизбежна, но теперь этого оказывалось уже недостаточно. Убить такого бессмысленного паразита, как князь Орлов, а потом узнать, что ничего этим не добился, – подобный вариант нисколько его не пугал. Но разрушить свои отношения с Шарлоттой без всякого смысла…

Отношения? Какие отношения?

«Не обманывай себя: ты знаешь, о чем речь».

От чтения «Таймс» лишь разболелась голова. Шрифт был слишком мелок, а света в его комнате очень мало. И сама газета проповедовала крайне консервативные взгляды. Взорвать бы ее здание к чертовой матери!

Очень хотелось снова увидеться с Шарлоттой.

С лестничной площадки донеслось шарканье ног, и в его дверь постучали.

– Войдите! – откликнулся он, ни о чем не беспокоясь.

На пороге возник управляющий и откашлялся.

– Доброе утро.

– Доброе утро, мистер Прайс. – «Какого еще рожна понадобилось старому дуралею?»

– Что это у вас такое? – спросил Прайс, кивая в сторону бомбы на столе.

– Самодельная свеча, – ответил Максим. – Можно жечь месяцами. С чем пожаловали?

– Хотел спросить, не нужна ли вам пара лишних простынок. Я мог бы достать их для вас по очень низкой…

– Нет, спасибо, – прервал его Максим. – И всего хорошего.

– Что ж, до свидания, – сказал Прайс и удалился.

«А бомбу-то надо было спрятать, – подумал Максим. – Что-то все-таки со мной не то…»

Максима разбудил грохот колес первого утреннего трамвая. Он открыл глаза и посмотрел, как вагон проехал мимо, высекая ярко-голубые искры из протянутых над рельсами проводов. В окнах виднелись угрюмые лица мужчин в рабочих спецовках, которые курили и позевывали, направляясь на работу – подметать улицы, грузить ящики с товарами или чинить мостовые.

Солнце, еще не поднявшись полностью над горизонтом, светило ярко, но его лучи не пробивались в тень моста Ватерлоо, под которым расположился Максим. Он лежал на тротуаре затылком к стене, завернувшись на ночь в «одеяло» из старых газет. Рядом с ним пристроилась краснолицая, дурно пахнувшая алкоголичка. Накануне она показалась ему очень толстой, но теперь между подолом ее чуть задравшейся юбки и высокими мужскими башмаками стала видна грязноватая нога, тонкая как спичка, и Максим понял, что ее странная тучность объяснялась всего лишь многочисленными слоями одежды, которую она вынужденно на себе носила. Максиму она понравилась. Вчера вечером женщина потешала собравшихся здесь бродяг, обучая его неприличным английским названиям разных частей человеческого тела. Максим повторял за ней грубые слова, от чего все просто покатывались со смеху.

По другую сторону от него спал рыжеволосый юноша из Шотландии. Ему ночевка на улице все еще представлялась занятным приключением. Он был силен, вынослив и дружелюбен. Глядя сейчас на его лицо, Максим заметил, что за ночь на нем не появилось щетины. Совсем еще подросток. Что же его ждет, когда придет зима?

Всего здесь ночевали человек тридцать, причем все улеглись головой к стене, а ноги вытянули поперек тротуара, накрывшись драным плащом, какой-то ветошью, а то и просто газетами. Кажется, Максим проснулся первым. Ему подумалось, что кто-то из этих людей вполне мог за ночь отдать Богу душу.

Он поднялся – тело ломило от сна на холодных камнях – и вышел из-под моста на солнечный свет. Сегодня у него назначена встреча с Шарлоттой. Но он, несомненно, и выглядел, как босяк, и источал соответствующий запах. Можно было бы помыться в Темзе, но вода в реке грязнее его самого. И Максим отправился на поиски бани.

Он обнаружил ее на противоположном берегу. Объявление на двери гласило, что работает она с девяти утра. «Как это типично для правительства социал-демократов, – подумал Максим. – Они строят на общественные деньги бани, чтобы рабочий люд мог содержать себя в чистоте, но потом оказывается, что они открыты, только когда все уже на работе. И эти горе-политики еще смеют жаловаться, что пролетариат не ценит и не пользуется благами, которые ему с такой щедростью предоставляют».

У вокзала Ватерлоо с одного из лотков он купил себе завтрак. Как ни соблазнительно выглядел сандвич с яичницей, он решил, что не может себе его позволить, и ограничился обычным чаем с куском хлеба, сэкономив деньги на покупку газеты.

Он чувствовал себя невыносимо грязным после ночи, проведенной с изгоями общества. «Как странно, – подумал он, – скитаясь по Сибири, я не гнушался спать в вагоне со свиньями, лишь бы было тепло». Но его нынешние ощущения тоже легко понять: ведь ему предстояло свидание с дочерью, а она придет вся такая чистая и свежая, пахнущая духами, в шелковом платье, в шляпке и перчатках, да еще, наверное, со специальным зонтиком для защиты от яркого солнца.

Максим зашел в здание вокзала, купил «Таймс», уселся на каменную скамью перед баней и, дожидаясь открытия, стал читать.

Заголовки на первой полосе потрясли его до глубины души.

Максим лишился дара речи. С одной стороны, он не мог не возрадоваться, что уничтожен еще один паразит-аристократ и нанесен новый удар по европейской тирании, хотя и чувствовал стыд: какой-то мальчишка-студент сумел расстрелять наследника престола Австро-Венгрии, в то время как его собственные покушения на жизнь российского князя терпели пока неудачу. Но с другой стороны, его гораздо больше обеспокоили изменения в мировой политике, которые, несомненно, повлекут за собой эти события. Австрия при поддержке Германии захочет свести счеты с Сербией. Россия выступит с протестом. Объявит ли Россия всеобщую мобилизацию? Если будет уверена в поддержке Англии, то скорее всего объявит. А мобилизация российской армии немедленно приведет к мобилизации в Германии, и после этого ничто уже не помешает немецким генералам развязать войну.

Максиму стоило немалых трудов расшифровать смысл словно бы вывернутых наизнанку фраз из прочих материалов на ту же тему, опубликованных в газете. Здесь были еще заголовки: ОФИЦИАЛЬНОЕ СООБЩЕНИЕ ОБ УБИЙСТВЕ, РЕАКЦИЯ АВСТРИЙСКОГО ИМПЕРАТОРА, ТРАГЕДИЯ КОРОЛЕВСКОГО ДОМА и МЕСТО УБИЙСТВА ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦА (ОТ НАШЕГО СПЕЦИАЛЬНОГО КОРРЕСПОНДЕНТА). В статьях хватало сентиментальной чепухи о том, в какую скорбь и печаль повергли новости буквально всех вкупе с многочисленными заверениями, что никаких оснований впадать в панику и бить тревогу нет: события, конечно, весьма трагические, но они ничего не изменят в общей расстановке сил в европейской политике. Впрочем, стиль «Таймс» был Максиму уже хорошо знаком. Эта газета даже четырех всадников Апокалипсиса описала бы «как сильных правителей, которые будут только способствовать стабильности международной ситуации».

О возможных санкциях со стороны Австрии даже не упоминалось, но в том, что они грядут, у Максима не было ни малейших сомнений. И тогда…

Тогда начнется война.

«У России нет ни малейшей причины ввязываться в бойню, – со злостью размышлял Максим. – Как и у Англии. Воинственно настроены только Франция и Германия: французы еще с тысяча восемьсот семьдесят первого года хотели вернуть утраченные территории Эльзаса и Лотарингии, а немецкая военщина стремилась к тому, чтобы Германия показала свою мощь и перестала считаться второразрядной европейской державой.

Что может предотвратить участие России в войне? Раскол с союзниками. А что может поссорить Россию с Англией? Смерть князя Орлова.

И если убийство в Сараево способно развязать войну, то еще одно убийство в Лондоне может ее остановить.

Но для этого нужно, чтобы Шарлотта узнала, где находится Орлов».

И уже в который раз Максим принялся мучительно обдумывать дилемму, преследовавшую его последние сорок восемь часов. Меняло ли что-нибудь в ней убийство эрцгерцога? Давало ли оно ему моральное право манипулировать этой девушкой?

Баня вот-вот должна была открыться. У дверей успела образоваться небольшая толпа женщин с кипами принесенного для стирки белья. Максим сложил газету и поднялся со скамьи.

Он знал, что ему придется использовать Шарлотту. Нет, решения дилеммы он так и не нашел – просто понял, что другого выхода не существует. Казалось, вся его жизнь была лишь подготовкой к убийству Орлова. Инерция судьбы неудержимо влекла его к этой цели, и ничто не могло увести в сторону – даже понимание, что в основе всего лежит совершенная в прошлом непоправимая ошибка.

Бедная, бедная Шарлотта…

Двери открылись, и Максим вошел туда, где мог привести себя в презентабельный вид.

Без четверти три Максим вошел в большое фойе Национальной галереи. Он понимал, что Шарлотта, как и в прошлый раз, скорее всего опоздает, но ему все равно нечем было себя занять.

Им владело нервное беспокойство. Он был измотан ожиданием и необходимостью все время скрываться. Последние две ночи ему снова пришлось спать на улице. Одну из них он провел в Гайд-парке, вторую – на вокзале Чаринг-Кросс. Днем он скрывался в закоулках, в железнодорожных тупиках или на пустырях между домами, выбираясь только для того, чтобы добыть еды. Все это живо напомнило ему бегство из Сибири, и воспоминания отозвались болью. И даже сейчас ему приходилось все время быть в движении, переходя из вестибюля в залы со стеклянными потолками, делая вид, что осматривает экспонаты, и снова возвращаясь в холл в ожидании Шарлотты. За временем он следил по часам на стене. В половине четвертого ее еще не было. Вероятно, ей снова не удалось избавиться от приглашения на какой-то вздорный ленч.

Она наверняка сумеет узнать, где прячут Орлова. В изобретательности ей не откажешь, это Максим уже понял. Если отец не сообщит ей этого напрямую, она найдет способ выяснить все исподволь. Другое дело, согласится ли она поделиться информацией. Она обладала таким же, как его собственный, волевым и упрямым характером.

Как жаль…

А жалел он сейчас о многом. Жалел, что пришлось обмануть ее. Жалел о своей неспособности найти Орлова без ее помощи. Жалел, что человечество создало всех этих князей, графов, кайзеров и царей. Жалел, что не женился на Лидии и не воспитывал Шарлотту с малолетства. Жалел, что она до сих пор не пришла – уже пробило четыре.

Большинство живописных полотен оставляли его совершенно равнодушным: все эти сентиментальные религиозные сюжеты, портреты надменных голландских купцов в их лишенных жизни домах… Впрочем, ему понравилась «Аллегория» Бронзино[29], но только своей безудержной чувственностью. Искусство было сферой человеческой деятельности, оставшейся вне поля его зрения. Возможно, наступит день, когда Шарлотта поведет его в лес и научит любоваться полевыми цветами. Но это представлялось маловероятным. Ему бы суметь выжить в следующие несколько дней и сбежать после убийства Орлова. Но даже в этом не было никакой уверенности. И потом – как ему сохранить привязанность Шарлотты после того, как он откровенно обманет, использует ее и убьет двоюродного брата? Это само по себе почти невозможно, а ведь придется еще найти способ как-то видеться с ней, постоянно скрываясь от полиции… Нет, шансы продолжить общение после убийства близки к нулю. И потому он подумал: «Возьми от встреч с ней сейчас как можно больше».

Половина пятого.

«Она не просто опаздывает, – понял он с тоской, – она не сможет прийти. Надеюсь, у нее не случилось конфликта с Уолденом? Ведь она могла пойти на риск и попасться. Как бы хотелось, чтобы она вот сейчас взбежала вверх по ступенькам, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, со смущенным и взволнованным выражением на милом личике, и сказала: “Прошу прощения, что заставила вас ждать! Но я никак не могла избавиться от приглашения…”».

Галерея на глазах пустела. Максим задумался, как быть дальше. Он вышел наружу и спустился по ступенькам на тротуар. Ее нигде не было видно. Снова поднялся наверх, но путь ему преградил служитель музея:

– Опоздал, приятель. Мы уже закрываемся, – сказал он.

И Максим ушел.

Ему нельзя было даже присесть на ступеньки в надежде, что Шарлотта все-таки сумеет прийти позже, – на опустевшей Трафальгарской площади он будет слишком бросаться в глаза. Да и надежды, собственно, не осталось. Она опаздывала больше чем на два часа, а это означало, что уже не появится.

Она не появится.

«Давай посмотрим правде в глаза, – размышлял он. – Шарлотта вполне могла решить, что ей лучше не связываться со мной, и с ее стороны это было бы вполне разумно. Но тогда она могла прийти хотя бы для того, чтобы сказать мне это в лицо, верно? Или послать записку…

Она могла послать записку!

У нее есть адрес Бриджет. Она обязательно должна была отправить ему письмо!»

И Максим направился на север города.

Он прошел задворками театрального квартала, тихими площадями Блумсбери. Погода стала меняться. Все то время, что он пробыл в Англии, здесь было солнечно и тепло. Дождь не пролился ни разу. Но духота, ощущавшаяся в воздухе последние два дня, служила явной приметой надвигавшихся гроз.

Максим размышлял: «Интересно, каково это – обитать в Блумсбери, в этом уголке благополучия, где у семей среднего класса всегда хватает денег на жизнь и еще остается на покупку книг? Но только после революции мы непременно снимем замки с ворот частных скверов в центре площадей».

У него вдруг разболелась голова. А ведь он с детства ни разу не страдал от головной боли. Он хотел бы отнести это за счет перемены погоды, но гораздо более вероятной причиной были все же непрестанные треволнения. «После революции, – подумал он, – головные боли будут упразднены».

Ждет ли его в доме Бриджет записка? Он попытался представить себе ее содержание.

«Дорогой мистер Петровский! Я крайне огорчена, что не смогла прийти сегодня на встречу с вами. Искренне ваша, леди Шарлотта Уолден».

Нет, она, конечно же, этим не ограничится.

«Дорогой Максим! Князь Орлов остановился в доме российского военно-морского атташе по адресу Уилтон-плейс, дом 25А, на третьем этаже, окна его спальни на фасаде слева. Ваш преданный друг, Шарлотта».

Так это было вероятнее. Или еще того хлеще:

«Дорогой отец! Да, я теперь знаю правду. Но мой так называемый папочка посадил меня под замок. Умоляю, приди и спаси меня! Твоя любящая дочь Шарлотта Петровская».

«О, не будь идиотом!»

Он добрался до Корк-стрит и первым делом осмотрел улицу. К дому не приставили дежурного полицейского, а у порога паба не торчала фигура в штатском, прячущая лицо за развернутой газетой. Вроде бы все тихо. Он немного приободрился. «До чего же чудесно, когда тебе рада женщина, – подумалось ему. – И не важно какая: стройная молодая красавица, как Шарлотта, или пожилая толстушка вроде Бриджет. Наверное, это чувство у меня от того, что я большую часть жизни провел с мужчинами или вообще один».

Он постучал в дверь дома Бриджет. Дожидаясь, бросил взгляд вниз на окно подвальной комнаты, где жил раньше, обратив внимание на новые занавески. Дверь распахнулась.

Бриджет посмотрела на него и расплылась в широченной улыбке.

– А вот и мой любимый международный террорист, благослови тебя Бог! – воскликнула она. – Входи скорей, мой дорогой.

Он прошел в ее гостиную.

– Хочешь чаю? Вода только что вскипела.

– Да, с удовольствием. – Он уселся в кресло. – Полиция доставила вам много неприятностей?

– Меня допрашивал лично старший инспектор. Ты, видать, для них важная птица.

– И что вы ему сказали?

Она презрительно усмехнулась.

– Свою дубинку он дома забыл, а без нее ему ничего из меня не выбить.

Максим улыбнулся и спросил:

– К вам не приносили письма?..

Но она продолжала болтать о своем.

– Хочешь снова занять свою комнату? Я сдала ее другому жильцу, но выставлю его в два счета. Он, видишь ли, носит бакенбарды, а я всегда терпеть не могла мужиков с баками.

– Нет, комната мне не нужна…

– Но ты же ночуешь где придется. У меня глаз на такие вещи наметанный.

– Да, верно.

– Значит, то, для чего ты приехал в Лондон, еще не сделано, как я понимаю.

– Нет.

– Что-то случилось? Ты сам на себя не похож.

– Да.

– Так что же стряслось?

И внезапно Максим понял, что очень рад найти хоть одну живую душу, с которой может этим поделиться.

– Много лет назад у меня был роман с одной женщиной. Я и не подозревал, но она родила от меня ребенка. И вот несколько дней назад… я встретил свою дочь.

– О Господи! – Она посмотрела на него с состраданием. – Бедняга ты, бедняга! Словно мало других проблем на твою головушку. Так это от нее тебе пришла весточка?

Максим чуть не рассмеялся, услышав об этом. Значит, письмо все-таки есть!

– За ним ты, стало быть, и явился. – Она подошла к каминной доске и запустила руку за часы. – И, как я понимаю, твое дитя затесалось среди тиранов и угнетателей?

– Увы, да.

– Я сразу сообразила, увидев герб. Уж не везет, так не везет, верно я говорю?

И она подала ему письмо.

Максим тоже сразу заметил графский герб на задней стороне конверта и поспешно вскрыл его. Внутри он нашел два небольших листка, покрытых аккуратным, хорошо поставленным почерком.

«Если у нее неприятности, то по легкому тону письма этого никак не скажешь», – подумал Максим.

Максим ощутил дикую, всепоглощающую радость.

– Так вот где находится крысиная нора!

– Это дитя помогло тебе? – спросила Бриджет.

– Да. Она была моей единственной надеждой.

– Тогда тебе есть о чем беспокоиться.

– Знаю.

«Раз уж она решила встать на мою сторону, теперь ее ничто не остановит», – подумал Максим.

– Она смелая девушка, – сказал Максим вслух.

Максим откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он так гордился ею и так стыдился себя самого, что готов был заплакать.

Бриджет взяла письмо из его безвольно повисшей руки и начала читать.

– Видать, ей невдомек, что ты ее отец, – сказала она.

– Так и есть.

– Почему же она тогда готова помогать тебе?

– Она верит в справедливость того, что я делаю.

Бриджет только фыркнула в ответ.

– Ладно сказки-то рассказывать. Такие мужчины, как ты, всегда найдут женщину, которая поможет. Мне ли не знать этого, честслово!

Бриджет прочла письмо до конца и заметила:

– У нее почерк школьницы.

– Да.

– Лет-то ей сколько?

– Восемнадцать.

– Уже пора думать своей головой. А за этим Алексом ты и охотишься?

Максим кивнул.

– Кто он?

– Русский князь.

– Тогда заслуживает смерти.

– Он пытается втянуть Россию в войну.

– А ты втягиваешь во все это свою Шарлотту, – заметила Бриджет.

– Вы считаете, что я поступаю плохо?

С несколько раздраженным видом она вернула ему письмо.

– Кто может знать, плохо это или хорошо?

– Такова политика.

– Такова вся наша жизнь.

Максим разорвал конверт пополам и бросил в мусорную корзину. Сначала он хотел порвать и письмо, но не смог себя заставить сделать это. Когда все кончится, размышлял он, письмо, возможно, будет единственным, что останется у него на память о Шарлотте. Он сложил листки и спрятал в карман плаща. Потом поднялся.

– Мне пора на вокзал.

– Хочешь, сделаю тебе бутерброд в дорогу?

– Спасибо, я не голоден, – помотал головой он.

– А на проезд денег хватит?

– Я никогда не плачу за проезд.

Но она сунула руку в карман своего фартука и достала соверен.

– Вот, возьми. Купишь себе еще и чашку чая.

– Это большие деньги.

– На этой неделе могу себе позволить. И убирайся отсюда, пока я не передумала.

Максим взял монету и поцеловал ее на прощание.

– Вы были очень ко мне добры.

– Я это делала не для тебя, а для своего Шона, упокой Господь его веселую душу!

– Прощайте!

– Удачи тебе, сынок.

И Максим ушел.

Уолден похолодел.

Его первая мысль была о Шарлотте. Она там совершенно беззащитна. Охрана целиком сосредоточила внимание на Алексе, а ее безопасность могли обеспечить только слуги. «Как же я допустил такую ошибку?» – корил он себя.

Но почти в той же степени он беспокоился и об Алексе. Для Уолдена тот был почти сыном. Казалось бы, уж в Уолден-Холле ему ничто не угрожало, но теперь выяснялось, что там скоро появится Максим с бомбой или пистолетом, чтобы убить его, как, вероятно, и Шарлотту, сорвав подписание договора.

– Так какого ж дьявола вы не остановили его? – спросил он в ярости.

– Потому что знаю: в одиночку с нашим другом Максимом не справиться. Думаю, с этим вы не станете спорить? Мы с вами видели, на что он способен, когда против него бросают целую группу полицейских. Ему ничего не стоит поставить на карту собственную жизнь. А посему моему человеку даны инструкции всего лишь следить за ним и быть на связи.

– Но этого недостаточно, чтобы…

– Я все отлично понимаю, милорд, – перебил Томсон.

– Давайте сохранять спокойствие, джентльмены, – вмешался Черчилль. – По крайней мере мы знаем, где сейчас находится этот тип. Имея в своем распоряжении все ресурсы правительства его величества, мы сумеем схватить его. Каковы ваши предложения, Томсон?

– С вашего позволения, я уже отдал необходимые указания, сэр. У меня состоялся телефонный разговор с начальником полиции графства. Он направит крупное подразделение своих подчиненных, которые будут ждать на платформе полустанка Уолден-Холл, чтобы арестовать Максима, как только тот сойдет с поезда. А на случай непредвиденных обстоятельств мой агент будет следовать за ним как приклеенный.

– Это никуда не годится! – возмутился Уолден. – Немедленно остановите поезд и схватите преступника, прежде чем он окажется рядом с моей усадьбой!

– Я рассматривал такой план, – отозвался Томсон. – Но это слишком рискованно. Гораздо более разумно позволить ему считать, что он в безопасности, и напасть врасплох.

– Согласен, – кивнул Черчилль.

– Потому что это не ваш дом! – в отчаянии вскричал Уолден.

– Вам лучше довериться профессионалам, – сказал Черчилль.

И Уолден, поняв, что переубедить их не сможет, поднялся.

– Я немедленно отправляюсь на автомобиле в Уолден-Холл. Вы едете со мной, Томсон?

– Не сегодня. Мне необходимо арестовать эту Бриджет Каллахан. После того как мы схватим Максима, нужно будет собрать улики для предъявления обвинения и привлечения его к суду, а она может стать важным свидетелем в этом деле. Я приеду к вам завтра, чтобы допросить Максима.

– Не понимаю, откуда в вас столько самоуверенности? – сердито бросил Уолден.

– На этот раз ему не уйти, – заверил Томсон.

– Как бы мне хотелось, чтобы вы оказались правы!

Шарлотта проснулась в шесть. Она с вечера распахнула портьеры на окнах спальни, чтобы первые яркие лучи утреннего солнца упали ей на лицо и вовремя разбудили. Этот способ был ей знаком еще с детства, когда у нее гостила Белинда и любимым занятием девочек было бродить по дому, пока взрослые еще спали и никто не приставал к ним с советами, как должны себя вести маленькие леди.

Но сегодня она сразу же подумала о Максиме. Они не сумели схватить его! Он для них слишком умен! И нынче-то уж точно будет дожидаться ее в лесу. Вскочив с кровати, она выглянула наружу. Перемена в погоде пока не наступила. Это хорошо. По крайней мере ему не пришлось мокнуть всю ночь под дождем.

Шарлотта умылась холодной водой и быстро облачилась в длинную юбку, сапоги для верховой езды и куртку. На свои утренние прогулки шляп она не надевала никогда.

Она спустилась вниз, никого по пути не встретив. Пара служанок наверняка уже возились в кухне, растапливая плиту, чтобы разогреть на ней воду, но остальная прислуга еще нежилась в постелях. Однако, выходя из дома через южную дверь, она почти налетела на высоченного мужчину в мундире полицейского.

– О Господи! – воскликнула она. – Кто вы такой?

– Констебль Стивенсон, мисс.

Он обращался к ней «мисс», потому что понятия не имел, кто она.

– А я – Шарлотта Уолден, – сказала она.

– Прошу прощения, миледи.

– Ничего страшного. А что вы здесь делаете?

– Охраняю дом, миледи.

– А, поняла! Вы, конечно, имеете в виду, что охраняете князя. Это очень успокаивает. И сколько же вас здесь всего?

– Двое снаружи и четверо внутри. Те, кто дежурит в доме, вооружены. Но скоро прибудет огромное подкрепление.

– Зачем?

– Будет организовано прочесывание местности, миледи. Как я слышал, к девяти часам здесь соберутся сто пятьдесят человек.

– Весьма впечатляет.

– Кажись, вы намереваетесь прокатиться верхом, миледи? На вашем месте я бы воздержался. Хотя бы сегодня.

– Я так и сделаю, – солгала Шарлотта.

Она вернулась и прошла через дом в восточное крыло, где находился черный ход. На конюшне не было ни души. Она вывела свою кобылу по кличке Спатс[30], названную так из-за белых пятен на ногах, похожих на гольфы. Шарлотта не поленилась потратить минуту, нежно разговаривая с лошадью и поглаживая ее. Потом угостила яблоком, поставила ногу в стремя и села в седло.

От дома она отъехала задами, сделав широкий круг, чтобы не попасть на глаза полицейским, а уже на лугу пустила Спатс в галоп и легким прыжком заставила преодолеть невысокую ограду, сразу оказавшись в лесу. Здесь Шарлотта спешилась и провела лошадь сквозь густые заросли, пока не вышла на тропу, где снова села в седло и поехала легкой трусцой.

В лесу было значительно прохладнее. Густая листва дубов и буков почти полностью заслоняла тропу от солнца. А на небольших прогалинах, куда его лучи все же пробивались, стелился легкий туман от испарений росы. Проезжая через них, Шарлотта ощущала жар наступавшего дня. Птицы оглашали окрестности нескончаемыми трелями и свистом.

«Что он может сделать против полутора сотен людей?» – размышляла она. Его план становился неосуществимым. Алекса слишком надежно охраняли, а на Максима устроили хорошо организованную охоту. Но по крайней мере у нее будет шанс предупредить его об опасности.

Шарлотта достигла дальней опушки леса, а он так и не показался. Прежде всего это ее расстроило: она-то пребывала в уверенности, что сегодня непременно увидится с ним. Но еще хуже была невозможность предостеречь Максима. В этом случае, казалось ей, его непременно схватят. Впрочем, еще не было и семи часов. Вполне вероятно, что он даже не начал пока разыскивать ее в лесу. Шарлотта спешилась и пошла обратно, ведя Спатс под уздцы. «Он мог уже заметить меня издали, – пришла ей в голову другая мысль, – а теперь просто проверяет, не следят ли за мной». На одной из полян она остановилась, чтобы посмотреть на белку. Эти зверьки совершенно не боялись людей – их пугали только собаки. И внезапно физически ощутила на себе чей-то взгляд. Повернулась – и точно: он стоял за спиной, глядя на нее своими неподражаемо печальными глазами.

– Здравствуйте, Шарлотта! – сказал он.

И она шагнула к нему, протянув руки. Его борода выглядела уже весьма внушительно. В складках одежды застряли листья и травинки.

– У вас жутко усталый вид, – сказала она по-русски.

– Я голоден. Вы принесли какой-нибудь еды?

– О Боже, мне это и в голову не пришло! – Ей стало невыносимо стыдно – она не забыла яблоко для лошади, но не догадалась взять хоть что-то для Максима.

– Ладно, забудьте. Голод меня сейчас беспокоит меньше всего.

– Послушайте! – горячо заговорила она. – Вам нужно уходить отсюда немедленно. Если поспешите, то еще сможете спастись.

– Я здесь не для того, чтобы спасаться. Мне нужно похитить Орлова.

Она покачала головой.

– Теперь это совершенно нереально. У него вооруженные телохранители, дом патрулируют полицейские, а к девяти часам сразу сто пятьдесят человек отправятся вас искать по округе.

Он только улыбнулся.

– Если я сейчас сбегу, то как же мне жить дальше?

– Но я не стану вам помогать совершить самоубийство!

– Давайте-ка присядем на травку, – предложил он. – Мне нужно кое-что вам объяснить.

Она села, прислонившись спиной к широкому стволу дуба. Максим устроился напротив, по-казачьи скрестив под собой ноги. Пробивавшееся сквозь листву солнце играло на его утомленном лице. Говорил он несколько сухо, рублеными фразами, звучавшими так, словно их отрепетировали заранее.

– Я как-то признался вам, что в свое время был влюблен в женщину по имени Лидия, а вы сказали, что так зовут вашу маму. Помните?

– Я помню все, что вы мне когда-либо говорили, – ответила она, гадая, к чему он затронул эту тему.

– Так вот, это и была ваша мама.

Она удивленно уставилась на него.

– Вы были влюблены в маму?

– Более того. Мы с ней были любовниками. Она приходила в мою квартиру, одна… Понимаете, что я имею в виду?

Шарлотта покрылась румянцем от смущения и изумления одновременно.

– Да, понимаю.

– Ее отец, а ваш дедушка, старый граф, узнал об этом. И по его приказу я был арестован, а вашу мать против воли выдали замуж за Уолдена.

– Но это же просто ужасно… – Голос Шарлотты прозвучал необычайно тихо. Ее явно заранее пугало окончание его истории.

– Вы родились через семь месяцев после их свадьбы.

Ему почему-то казалось это очень важным. Шарлотта нахмурилась.

– Вам известно, сколько времени требуется, чтобы ребенок сформировался в чреве матери и появился на свет? – спросил Максим.

– Нет.

– В большинстве случаев на это уходит девять месяцев, хотя иногда немного меньше.

Сердце Шарлотты зашлось от волнения.

– В чем смысл ваших слов?

– В том, что вы могли быть зачаты до свадьбы.

– И это значит, что вы, вероятно, и есть мой отец? – недоверчиво спросила Шарлотта.

– На это указывает еще кое-что. Вы как две капли воды похожи на мою сестру Наташу.

У нее перехватило дыхание так, что она могла говорить лишь с большим трудом.

– Значит, вы действительно думаете, что вы – мой отец?

– Я в этом уверен.

– О мой Бог! – Шарлотта обхватила голову руками и уставилась в пространство невидящим взглядом. У нее возникло чувство, словно она очнулась ото сна, но пока не может понять, что ей приснилось, а что происходит на самом деле. Она думала о папе, но, как оказалось, он не был ее папой; она думала о маме и ее любовнике; она думала о Максиме – друге, который вдруг так внезапно стал ее отцом…

– Получается, что и в этом они меня обманули.

Она на какое-то время полностью потеряла ориентировку и едва ли смогла бы сейчас удержаться на ногах, попытайся встать. Она, наверное, ощущала бы себя точно так же, если бы ей сообщили, что все географические карты, которые она видела до сих пор, были сплошными подделками и на самом деле она всю жизнь провела в Бразилии. Или если бы настоящим хозяином Уолден-Холла объявили Притчарда. Или если бы она узнала, что лошади умеют разговаривать, но просто не хотят. Однако реальность представлялась куда хуже всего этого.

– Если бы вы сказали мне, что я на самом деле мальчик, но по прихоти мамы хожу в девичьей одежде… Для меня это было бы то же самое, – выдавила она из себя.

Она снова представила себе: мама и… Максим. И при этой мысли невольно покраснела.

Максим же взял ее за руку и стал поглаживать.

Потом сказал:

– Как мне теперь кажется, вся та любовь, вся забота, которую при нормальных обстоятельствах мужчина отдает жене и детям, в моем случае сфокусировалась в политике. Мне необходимо добраться до Орлова, даже если это невозможно, точно так же, как отец бросается в реку, чтобы спасти своего тонущего ребенка, хотя знает, что не умеет плавать.

И только сейчас до Шарлотты дошло, в какое смятение повергнут из-за нее сам Максим. Из-за дочери, которой, если разобраться, у него никогда не было. Ей стали понятны те его странные, исполненные боли взгляды, которые она порой на себе ловила.

– Бедный ты мой, бедный… – покачала она головой.

Он прикусил губу.

– У тебя невероятно доброе сердце.

Она не совсем поняла смысл этих его слов и просто спросила:

– Что же мы будем делать?

Он глубоко вдохнул, прежде чем продолжить.

– Ты сможешь провести меня в дом и спрятать?

Она колебалась лишь мгновение, а потом сказала:

– Да, смогу.

Определенно что-то пошло не так. Максим не видел Шарлотту с полудня, когда она принесла ему таз, кувшин с водой, полотенце и кусок мыла. Скорее всего у нее возникли проблемы, не позволявшие навещать его, – ее могли заставить уехать или же она поняла, что за ней скрытно следят. Ясно только одно: его она не выдала.

Впрочем, в ее помощи он больше и не нуждался.

Он знал, где скрывался Орлов и где взять оружие. Сам он не мог проникнуть в спальню князя, поскольку того слишком надежно охраняли. Значит, придется заставить Орлова покинуть убежище. И Максим уже придумал, как это сделать.

За воду и мыло он взялся не сразу, потому что, во-первых, крошечная комнатушка не позволяла ему даже вытянуться во весь рост, чтобы как следует помыться, и, во-вторых, ему вообще какое-то время было не до наведения чистоты. Но теперь от духоты он буквально пропитался потом, а перед выполнением миссии хотелось ощущения свежести. И потому он перенес умывальные принадлежности в детскую.

Это было странное ощущение – стоять посреди комнаты, где Шарлотта провела столько часов своего детства. Но ему пришлось усилием воли заставить себя не думать об этом. Не самое подходящее время для сантиментов. Он полностью разделся и помылся при свете свечи. Все его существо наполнилось волнующим предвкушением и ожиданием, и, казалось, сама кожа излучает сияние. «Сегодня победа будет за мной, – подумал он яростно. – И не важно, скольких мне придется при этом убить». Максим энергично растерся полотенцем. Его движения были резки, а где-то в гортани возникло ощущение, от которого захотелось орать. «Должно быть, именно это заставляет воинов издавать перед схваткой боевой клич», – заключил он. Бросив взгляд вниз, он обнаружил зарождавшуюся эрекцию.

А затем услышал голос Лидии:

– Надо же! Ты отрастил бороду.

Он порывисто повернулся и ошарашенно уставился в темноту.

Она шагнула к нему и попала в круг света, отбрасываемого свечой. Ее светлые волосы не были заколоты и ниспадали на плечи. На ней была белая длинная ночная рубашка с вышитым лифом и приподнятой талией. Руки обнажены и бледны. На устах играла улыбка.

Они стояли неподвижно, глядя друг на друга. Несколько раз она готова была что-то сказать, но слова не шли. Максим же ощутил, как кровь прилила к его чреслам. «Как давно… Как же давно, – подумал он, – не стоял я обнаженный перед женщиной!»

Лидия подалась вперед, но магия момента ничуть не нарушилась. Она подошла и опустилась перед ним на колени. Закрыла глаза и прижалась к его телу. И когда Максим посмотрел на ее незрячее сейчас лицо, пламя свечи отразилось от слез у нее на щеках.

2 августа 1914 года Германия напала на Бельгию. А через несколько дней немецкая армия вторглась и во Францию. Но ближе к концу месяца, когда падение Парижа казалось неизбежным, германскому командованию пришлось перебросить огромные силы на восток, чтобы остановить наступление русских, и Париж устоял.

В 1915 году Россия официально получила контроль над Константинополем и Босфором.

Многие из тех молодых людей, с которыми Шарлотта вальсировала на балу у Белинды, с войны не вернулись. Фредди Чалфонта убили под Ипром. Только Питер остался в живых, получив сильную контузию. Сама Шарлотта закончила курсы медсестер и отправилась на фронт.

А в 1916 году у Лидии родился мальчик. Из-за возраста матери роды ожидались тяжелые, но все прошло благополучно. Они назвали сына Алексом.

В 1917-м Шарлотта подхватила воспаление легких и была отправлена на родину. От болезни она оправлялась долго, успев за это время перевести на английский «Капитанскую дочку» Пушкина.

После войны британским женщинам было даровано право голоса. Ллойд Джордж стал премьер-министром. Бэзила Томсона король произвел в рыцари.

Шарлотта вышла замуж за молодого офицера, которого выхаживала после ранения во Франции. Война сделала из него убежденного пацифиста и социалиста – позднее он стал одним из первых членов парламента от лейбористской партии. Шарлотта приобрела репутацию лучшего переводчика русской классики XIX века. В 1931 году они с мужем побывали в Москве и по возвращении заявили, что в СССР построен рай для рабочего класса. Свое мнение они изменили только после того, как Сталин заключил печально известный пакт с нацистами. К 1945 году супруг Шарлотты стал одним из второстепенных министров лейбористского правительства.

Шарлотта жива и по сей день. Обитает она в одном из коттеджей, из которых когда-то состояла домашняя ферма, хотя именно этот коттедж ее отец построил специально для управляющего, и потому дом получился просторным и удобным, а новая хозяйка обставила его современной мебелью с красочной обивкой. На месте домашней фермы теперь располагается обычный жилой поселок, но Шарлотте даже нравится жить в окружении людей. Уолден-Холл был заново отстроен по проекту Лаченса[31], и владеет им теперь сын Алекса Уолдена.

Память может иной раз подводить Шарлотту относительно недавнего прошлого, но события лета 1914 года она помнит, словно все случилось только вчера. В такие моменты взгляд ее грустных карих глаз становится особенно выразительным, и она пускается в рассказ, полный неправдоподобно страшных деталей.

Но живет она далеко не одним только прошлым. Она публично обвинила коммунистическую партию СССР в отказе от идеалов социализма, а Маргарет Тэтчер в предательстве дела феминисток. Но если вы вежливо заметите, что Тэтчер феминисткой никогда не была, она бросит в ответ: «Верно, как Брежнев никогда не был коммунистом».

Переводить она больше не в состоянии, но зато в подлиннике читает «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Она считает писателя излишне самодовольным, но полна решимости изучить его труд до конца. Поскольку же врачи разрешают ей читать только полчаса утром и еще полчаса после обеда, по ее расчетам, она закончит роман, когда ей исполнится 99 лет.

Но мне почему-то кажется, что ей это вполне по силам.

Пренебрежительно-насмешливое прозвище уроженца Лондона из средних и низших слоев общества. – Здесь и далее примеч. пер.

R.I. – от латинского Rex et Imperator – король и император, титулы британских монархов.

«Тогда» и «каково» (фр.).

Остров, ныне принадлежащий Швеции, где в 1905 году проходили переговоры о российско-германском соглашении.

Улица в лондонском районе Вестминстер, связывающая Букингемский дворец с Трафальгарской площадью; проложена в начале XX века специально для торжественных церемоний с участием британских монархов.

Привилегированная частная школа, куда до недавнего времени принимали исключительно мальчиков.

Здесь автор привел подлинный материал, опубликованный «Таймс» в июне 1914 года.

Улица в центре Лондона, вдоль которой по традиции до сих пор располагаются ателье самых модных и дорогих портных.

Самый известный и дорогой из лондонских универмагов.

Королевские лейб-гвардейцы, которые в настоящее время в основном составляют охрану Тауэра.

Бывшие личные телохранители королей, которые в наши дни используются только в церемониальных целях.

Уменьшительное от английского имени Эдуард.

Спокойной ночи (фр.).

Одна из петербургских тюрем того времени.

Государство в Полинезии, бывший британский протекторат.

Ныне на территории Польши.

Он же Йом Киппур – один из важнейших праздников в иудаизме.

Танец, появившийся в 1909 году на волне популярности регтайма в США; приобрел много поклонников и по той причине, что блюстителями нравов и Ватиканом был официально признан «неприличным танцем».

Один из крупнейших лондонских универмагов с рестораном.

Сеть благотворительных учреждений, созданных в Англии XIX века для оказания помощи нуждающимся, где предоставляли оплачиваемую работу при условии непременного проживания в доме и подчинения его внутреннему порядку.

Опийная настойка на спирту.

Историческая и географическая область на востоке Балкан; ныне поделена между тремя государствами: Болгарией, Грецией и Турцией.

Популярное английское блюдо конца XIX – начала XX века; окончательно вышло из моды в 1980-х.

Кличка английского полицейского.

Известный пикантный английский сыр с плесенью.

Адрес резиденции британских премьер-министров.

Собирательное название для любого красного сухого вина из региона Бордо.

Возраст юридического совершеннолетия в Великобритании.

Аньоло Бронзино – итальянский художник XVI века, выдающийся мастер маньеризма.

От английского слова «гетры».

Эдвин Лаченс – известный британский архитектор.