Я заклеиваю Лейле рот двумя слоями клейкой ленты и спускаюсь к детективу, но все равно слышу ее приглушенные крики, пока он усаживается за стол.

У него старый диктофон — как из фильмов восьмидесятых годов. Громоздкое устройство с огромным красным кружком на левой кнопке. Детектив включает запись и кладет диктофон между нами. В кассете начинают вращаться ролики.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя, — начинает он.

Я хрипло отвечаю:

— Лидс Габриэль.

Отсек для батареек прикреплен к устройству полосками старой изоленты. Мне это кажется забавным. Эта древность будет записывать каждое мое слово, и от этого должен быть какой-то толк?

Я уже окончательно сдался. Нет никакого света в конце тоннеля. Я вообще не уверен, что у этого тоннеля есть конец.

Смею ли я надеяться на выход из ситуации, если все вышло из-под контроля? Я разговариваю с детективом, которого нашел в интернете, а наверху моя девушка теряет рассудок.

Она будто знает, что я думаю о ней, и шум наверху становится громче. Деревянное изголовье кровати бьется о стену, отзываясь мрачным эхом в огромном пустом доме.

— Итак, — произносит детектив. — С чего хотите начать? — Похоже, он может вести допрос, не обращая внимания на шум, но сомневаюсь, что смогу я. Мне непросто закрывать глаза на страдания Лейлы по моей вине. Я вздрагиваю от каждого звука наверху. — Почему бы не начать с того, как вы с ней познакомились, — предлагает он.

Я не спешу отвечать на его вопросы, которые все равно ни к чему не приведут, но лучше слышать собственный голос, чем ее приглушенные крики.

— Мы познакомились здесь прошлым летом. Раньше тут была мини-гостиница. Я басист в группе, игравшей на свадьбе ее сестры.

Детектив не отвечает. Откинувшись на спинку стула, он молча смотрит на меня. Я не знаю, что еще сказать. Мне нужно объясняться подробнее?

— Какое отношение мое знакомство с Лейлой имеет к происходящему в доме?

Мотнув головой, детектив подается вперед и скрещивает руки на столе.

— Может, никакого. Но я здесь как раз поэтому, Лидс. Зацепкой может оказаться что угодно. Вы должны вспомнить первый проведенный здесь день. Во что была одета Лейла? Почему вы оба здесь оказались? Что она сказала вам в первую встречу? Не заметили ли вы в ней нечто странное той ночью? Чем больше информации предоставите, тем лучше. Важна каждая деталь.

Я ставлю локти на стол и накрываю уши ладонями, чтобы приглушить звуки, которые издает Лейла. Мне невыносимо слышать ее муки. Я очень сильно ее люблю, но вряд ли вспомню и назову причины этой сильной любви, раз заставляю ее пережить подобное.

Я стараюсь не вспоминать, как идеально все складывалось в самом начале. Ведь тогда не вызывает сомнений, что, скорее всего, именно я виновен в подобном финале.

Закрыв глаза, я вспоминаю ночь нашей первой встречи. Когда жизнь была проще. Когда мое счастье заключалось в неведении.

— Она ужасно танцевала, — говорю я детективу, — первым делом заметил я…

Она ужасно танцует.

Первым делом замечаю я, наблюдая за ней со сцены, на которой играю для редеющей толпы. Она будто понятия не имеет, как совладать со своими длинными руками, и танцует босиком, решительно ступая по траве без намека на изящество, которое предполагает песня. Незнакомка неистово машет головой, как под хеви-метал, и ее непослушные черные кудри подпрыгивают в воздухе.

Но весь смех в том, что мы современная кантри-группа. Современная скучная кантри-группа. И весь сет наших песен мучительно тяжело слушать и еще более невыносимо играть.

Группа Гаррета.

Да, так она и называется. «Группа Гаррета». Ничего лучше Гаррет придумать не смог.

Я примкнул к ним последним и теперь неофициальный четвертый член группы. Я играю на басу. Не на контрабасе, к которому люди относятся с почтением, а на электронной бас-гитаре. На недооцененном, незаметном инструменте, который обычно держит в руках такой же незаметный член группы — тот, что растворяется на фоне каждой песни. Хотя меня это не беспокоит. Может, поэтому я предпочитаю именно электронную бас-гитару.

Отучившись на музыкальном факультете в Белмонте, я стремился стать автором и исполнителем песен, но не помогаю Гаррету с текстами. Ему не нужна помощь. У нас разное восприятие музыки, поэтому я просто пишу песни в стол и откладываю на будущее, когда мне хватит уверенности выпустить сольник.

С годами группа стала популярнее, и, хотя наша возросшая востребованность привела к росту гонораров, я, будучи бас-гитаристом, больше получать не стал. Я подумывал обсудить этот вопрос с другими участниками группы, но сомневаюсь, что оно того стоит, к тому же им деньги нужнее. Да и заикнись я об этом, они могут официально предложить постоянное место в группе, а мне настолько претит эта музыка, что даже стыдно стоять сейчас на сцене.

Каждое выступление терзает мою душу. Отрывает от нее по кусочку. Боюсь, если продолжу этим заниматься, от меня не останется ничего, кроме телесной оболочки.

Признаться честно, я сам не уверен, что меня здесь держит. Я не собирался надолго оставаться в группе, но по какой-то причине никак не могу взять ноги в руки и пойти своим путем. Мой отец умер, когда мне было восемнадцать, посему хлопот с деньгами я не испытывал. Он оставил нам с мамой значительную сумму по страховке и компанию по монтажу интернет-сетей, держащуюся на самоуправлении и сотрудниках, которые предпочитают, чтобы я не вмешивался и не менял эффективные на протяжении многих лет методы работы. Так что мы с мамой держимся на почтительном расстоянии и живем за счет прибыли.

Я, безусловно, благодарен за это, но гордиться тут нечем. Если бы люди знали, как мало от меня требовалось в жизни, я бы не снискал их уважения. Может быть, именно поэтому я остался в группе. С ней много путешествий, работы и долгих ночей. Но так, поддаваясь самобичеванию, я чувствую, что заслуживаю хотя бы кроху того, что хранится на моем банковском счете.

Я наблюдаю со сцены за девушкой и раздумываю, пьяна ли она или под чем-то. А, может, она так танцует, прикалываясь, какая мы отстойная группа. Каким бы ни был повод метаться, как выброшенная из воды рыбина, я ей благодарен. Пока что это самый зрелищный эпизод за время последних выступлений. В какой-то момент я даже ловлю себя на том, что улыбаюсь, чего не делал бог знает сколько. А я еще боялся сюда приезжать.

Быть может, все дело в атмосфере уединенного места вкупе с отголосками прошедшей свадьбы. А может, дело в том, что на нас никто не обращает внимания, и почти все уже разошлись. Или, может быть, причина – травинки в волосах этой девушки и зеленые пятна на ее платье, оставшиеся после того, как она трижды упала на землю за время танца. Или виной тому воздержание длиной в полгода после расставания с бывшей.

А может, сегодня вечером эта девушка стала центром моего внимания из-за всего разом. И неудивительно, потому что даже с размазанной по щекам косметикой и прилипшими к взмокшему лбу волосами она здесь самая симпатичная. Поэтому тем более странно, что никто не обращает на нее внимания. У бассейна собрались новобрачные и немногочисленные оставшиеся гости, а мы доигрываем последнюю песню.

Моя никудышная танцовщица — наша единственная слушательница, когда мы доигрываем композицию и начинаем убирать инструменты.

Уйдя в конец сцены, чтобы спрятать гитару в чехол, я слышу, как девушка кричит: «На бис». Я торопливо застегиваю его, отчаянно надеясь, что смогу отыскать ее, когда мы отнесем все инструменты в фургон.

Мы вчетвером забронировали на ночь два номера в этой гостинице. До Нэшвилла одиннадцать часов пути, и никто не захотел выезжать в полночь.

Жених подходит к Гаррету, запирающему двери фургона, и приглашает нас выпить. При иных обстоятельствах я бы отказался, но надеюсь, что горе-танцовщица слоняется где-то поблизости. А еще мне понравилось, что она не пропела ни одной строчки. Не думаю, что меня бы зацепила девушка, которой нравится музыка Гаррета.

Я обнаруживаю ее в бассейне, где она, в том же кремовом платье подружки невесты, усыпанном пятнами от травы, плавает на спине.

Она плавает одна, так что, прихватив пиво, я подхожу к самой глубокой части бассейна, снимаю ботинки и опускаю ноги в воду прямо в джинсах.

Рябь на потревоженной мной поверхности воды в итоге касается и незнакомки, но она даже не поднимает головы, чтобы увидеть, кто присоединился к ней в бассейне. Девушка все так же неотрывно смотрит в него, молчаливая и неподвижная, как дрейфующее бревно. Полная противоположность нелепому представлению, которое она устроила до этого.

Я наблюдаю за ней несколько минут, а потом ее тело полностью погружается под воду, и она исчезает из виду. Пронзив водную гладь руками и вынырнув на поверхность, девушка смотрит прямо на меня, будто все это время знала о моем присутствии.

Она держится наплаву, медленно болтая ногами и посылая руками волны по воде. Неспешно сократив разделявшее нас расстояние, она оказывается прямо у моих ног и смотрит на меня. За моей спиной светит луна, отражаясь в ее глазах, отчего они становятся похожи на маленькие лампочки.

Со сцены девушка показалась мне симпатичной. Но оказавшись в метре от нее, понимаю, что никого красивее в жизни не видел. Полные розовые губы, изящная линия подбородка, по которой я надеюсь однажды провести ладонью. Ее глаза такие же зеленые, как трава вокруг бассейна. Я хочу опуститься с ней в воду, но у меня в кармане мобильник, а в руке — полувыпитая банка пива.

— Ты когда-нибудь смотрел на ютьюбе видео, где люди умирают со стыда? — спрашивает она.

Я понятия не имею, почему незнакомка задала такой вопрос, но она могла бы сказать что угодно, и это вызвало бы внутри меня такой же мощный отклик, как и эти слова. Ее голос звенит легко и тонко, будто звук беспрепятственно льется из горла.

— Нет, — отвечаю я.

Держась на воде, девушка слегка запыхалась.

— В них нарезка неловких ситуаций, в которые попадают люди. Камера всегда снимает их лица крупным планом в самый неприятный момент. А выражение у них такое, будто им нечего терять. — Она вытирает воду с лица обеими руками. — У тебя сегодня как раз был такой вид. Никакой надежды на светлое будущее.

Не припомню, чтобы она вообще смотрела на сцену и, тем более, внимательно разглядывала меня, но как же точно ей удалось определить, какие чувства я испытываю всякий раз, когда вынужден играть на сцене эти дерьмовые треки.

— Я уже ее потерял. В первый же день, когда начал играть в этой группе.

— Я так и подумала. Тебе понравился мой танец? Я старалась тебя развеселить.

Я киваю и делаю глоток пива.

— У тебя получилось.

Она расплывается в улыбке и погружается под воду на несколько секунд. Вновь вынырнув на поверхность, вытирает воду с лица и волос и спрашивает:

— У тебя есть девушка?

— Нет.

— Парень?

— Нет.

— Жена?

Я отрицательно мотаю головой.

— Ну хотя бы друзья у тебя есть?

— Да не особо, — признаюсь я.

— А братья или сестры?

— Я единственный ребенок в семье.

— Черт. А ты одинокий.

Еще одно точное наблюдение. Хотя в моем случае одиночество — это выбор.

— Кто самый важный человек в твоей жизни? — спрашивает она. — Родители не в счет.

— Прямо сейчас?

Она кивает:

— Да. Прямо сейчас. Кто самый важный человек в твоей жизни?

Мгновение я размышляю над ее вопросом и понимаю, что под пулю бросился бы только ради своей матери. Мне нет дела до ребят из группы. Они для меня скорее коллеги, с которыми у меня нет ничего общего. И раз уж родители не считаются, на ум приходит лишь эта девчонка.

— Думаю, ты, — отвечаю я.

Она наклоняет голову и с прищуром смотрит на меня.

 — А это печально. — Девушка поднимает ноги и, оттолкнувшись от стены бассейна между моих ног, отплывает. — Тогда мне стоит постараться, чтобы эта ночь стала для тебя приятной. — У нее игривая улыбка. Манящая.

Я принимаю ее приглашение, положив телефон на бетонный бордюр рядом с опустевшей пивной банкой. Затем снимаю рубашку и замечаю, что девушка следит за тем, как я полностью погружаюсь в воду.

Теперь мы оказываемся напротив друг друга, и, черт меня подери, если она каким-то чудом не стала выглядеть еще красивее.

Мы плаваем, неспешно кружа и старательно избегая прикосновений, хотя совершенно очевидно, что нам обоим этого хочется.

— Кто ты? — спрашивает она.

— Бас-гитарист.

Она хохочет, и ее смех совсем не похож на ее звонкий голос. Он нарочитый и резкий, и нравится мне, возможно, даже больше.

— Как тебя зовут? — поясняет она свой вопрос.

— Лидс Габриэль. — Мы все так же кружим. Склонив голову, она будто обдумывает мое имя.

— Лидс Габриэль — имя как раз для фронтмена. Почему ты играешь в чужой группе? — Она продолжает задавать вопросы, видимо, не особо заинтересованная в ответе. — Тебя назвали в честь города в Англии?

— Ага. А тебя как зовут?

— Лейла, — она отвечает шепотом, будто открывает мне тайну.

Прекрасное имя. Уверен, единственное имя, которое ей бы подошло.

— Лейла, — зовет кто-то у меня за спиной. — Открывай. — Оглянувшись, я вижу, что сзади меня стоит невеста и протягивает что-то Лейле. Та подплывает к ней, высовывает язык, а невеста кладет маленькую белую таблетку прямо по центру ее языка. Лейла проглатывает, и я понятия не имею, что это было, но выглядело чертовски сексуально.

Она видит, что мой взгляд прикован к ее рту.

— Лидс тоже хочет, — говорит Лейла, протягивая руку за второй таблеткой. Невеста отдает ей еще одну и уходит. Я не спрашиваю, что это. Мне все равно. Я так сильно ее хочу, что стану Ромео для этой Джульетты и приму любой яд, который она пожелает мне дать.

Я открываю рот. У нее мокрые пальцы, и часть таблетки растворилась, не успев коснуться моего языка. На вкус она горькая, и ее сложно проглотить, не запивая, но я справляюсь. Часть разгрызаю зубами.

— Кто был самым важным человеком в твоей жизни вчера? — спрашивает Лейла. — Пока не повстречалась я?

— Я сам.

— Я сбросила тебя с пьедестала?

— Похоже на то.

Легко и плавно она ложится на спину, будто в воде быть для нее привычнее, чем на суше. Затем вновь устремляет взгляд в небо, раскинув руки в стороны и делая вдох полной грудью.

Я прислоняюсь к стенке бассейна и хватаюсь руками за бетонный бордюр. Сердце колотится в груди, а кровь словно загустела.

Не знаю, что за наркотик она мне дала — может быть, экстази или какой-то другой стимулятор, потому что эффект от него мгновенный. Ощущения в груди сейчас кажутся мне гораздо отчетливее, чем в любой другой части тела. Сердце будто распухло и не помещается в грудной клетке.

Лейла так и лежит на воде, а ее лицо оказывается возле моей груди. Девушка прямо передо мной. Стоит мне чуть-чуть наклониться, и она уже не будет смотреть в небо. Она будет смотреть на меня.

Черт, отличная дурь.

Мне хорошо. Я чувствую себя уверенно.

Вода вокруг нас так спокойна, что кажется, будто Лейла парит в воздухе. Глаза у нее закрыты, но, когда ее макушка врезается мне в грудь, она распахивает их и смотрит так, словно ждет от меня каких-то действий.

И я действую.

Наклонившись, нежно касаюсь губами ее губ. Затем сжимаю нижнюю в перевернутом поцелуе. Прикосновение ее губ как легкий взрыв, пробуждающий скрытые под каждым сантиметром кожи минные поля. Это странно и удивительно, потому что она все так же лежит на поверхности воды. Я погружаю язык в ее рот, но не убираю руки с бетонного парапета, потому что по какой-то непонятной причине чувствую себя недостойным прикасаться к ней.

Она лежит неподвижно, раскинув руки в стороны, и шевелит одними лишь губами. Я даже рад, что наш первый поцелуй был в перевернутом положении, ведь теперь я могу с наслаждением предвкушать наш первый нормальный поцелуй лицом к лицу. Теперь мне больше никогда не захочется целоваться с девушкой без волшебного эффекта от таблеток, которые нам дала невеста. У меня такое ощущение, будто с каждым ударом мое сердце становится не больше монетки, а потом раздувается до размеров барабана.

Оно стучит не так, как положено. Больше не слышно тихого бум-бум, бум-бум, бум-бум. Теперь раздается дзынь, а потом БУМ.

Дзынь-БУМ, дзынь-БУМ, дзынь-БУМ.

Я больше не могу целоваться вверх ногами. Так у меня возникает ощущение, что мы не можем приладиться друг к другу, и это сводит меня с ума, потому что я хочу, чтобы мои губы идеально сочетались с ее губами. Я разворачиваю ее лицом к себе, обняв за талию, и прижимаю к своему телу. Обхватив мою поясницу ногами и крепко сжав руками затылок, Лейла слегка погружается под воду, ведь теперь лишь я удерживаю ее на плаву. Но я сам слишком увлечен, блуждая ладонями по ее спине, и мы начинаем идти ко дну, даже не пытаясь что-то предпринять. И не успев оказаться под водой, мы соединяемся в поцелуе. Ни одна капля не успевает просочиться меж наших губ.

Не отрываясь друг от друга, мы погружаемся на самое дно бассейна. И едва коснувшись его, одновременно открываем глаза и разрываем поцелуй, чтобы посмотреть друг на друга. Волосы Лейлы ореолом струятся в толще воды, и она становится похожа на утонувшего ангела.

Как жаль, что я не могу ее сфотографировать.

Разделяющее нас пространство заполняют пузырьки воздуха, и, оттолкнувшись от дна, мы выныриваем на поверхность.

Я опережаю ее на пару секунд. Мы смотрим друг на друга, в нетерпении возобновить поцелуй. И вновь сливаемся в прежнем положении, жадно ища друг друга губами. Но едва я ощущаю вкус хлорки на ее губах, нас прерывают одобрительные выкрики.

Слышны голоса Гаррета и других гостей, поощряющих наш поцелуй аплодисментами. Лейла бросает на них взгляд через плечо и показывает им средний палец.

Отодвинувшись от меня, она отплывает к краю бассейна.

— Пойдем, — зовет Лейла, неуклюже вылезая из воды. Она отталкивается от бордюра в самой глубокой части бассейна в полутора метрах от лестницы, поэтому ей приходится навалиться телом на край, чтобы вылезти. Выглядит это неловко и вместе с тем прекрасно. Я выбираюсь следом за ней, и мы огибаем дом в поисках более темного и уединенного места. Трава под ногами кажется холодной и вместе с тем мягкой на ощупь. Как лед… только растаявший.

Наверное, по сути, он просто становится водой. Но он не похож на воду. По ощущениям это именно растаявший лед. Под наркотой очень сложно объясняться.

Схватив меня за руку, Лейла падает на покрытую растаявшим льдом траву и тянет за собой. Я нависаю над ней, упираясь на локти, чтобы она могла дышать, и с минуту просто разглядываю ее. У нее веснушки. Их совсем немного, и они рассыпаны только вдоль ее переносицы. Еще немного на щеках. Я прикасаюсь к ним пальцами.

— Почему ты такая красивая?

Она смеется, имея на то все основания. Комплимент очень банальный.

Лейла опрокидывает меня на спину и, задрав подол платья, садится верхом. Ее бедра липнут к моим бокам, потому что мы промокли насквозь. Опустив ладони на ее ноги, я наслаждаюсь силой этих невероятных ощущений.

— Знаешь, почему это место называется Corazón del País? — спрашивает Лейла.

Я не знаю и просто мотаю головой в надежде, что история этого названия достаточно длинная, чтобы успеть насладиться. Я мог бы слушать ее голос всю ночь напролет. В гостинице есть комната, которую называют Большим Залом, где каждая стена заставлена сотнями книг. Лейла могла бы читать мне всю ночь.

— Оно переводился как «Сердце Страны», — поясняет она. В ее голосе слышится то же радостное волнение, что отражается в глазах. — Это место, вся эта территория — самая центральная точка смежных Соединенных Штатов.

Я ничего не понимаю, но, возможно, потому что сейчас полностью сосредоточен на собственном сердцебиении.

— Зачем же они его так назвали? Ведь центральная часть тела вовсе не сердце. Это живот.

Она вновь отвечает мне резким смешком.

— Это верно. Но Estomago del País звучит неблагозвучно.

Черт.

— Ты говоришь по-французски?

— Это же испанский.

— Это в любом случае прозвучало сексуально.

— Я всего лишь год учила его в старшей школе, — говорит она. — У меня нет скрытых талантов. Что есть, то есть.

— Сомневаюсь в этом. — Я перекатываю ее на землю и наваливаюсь сверху, прижимая ее запястья к траве. — Ты талантливо танцуешь.

Она смеется. Я целую ее.

Мы целуемся еще несколько минут.

И не просто целуемся. Мы касаемся друг друга. Мы движемся. Мы стонем.

Ощущения зашкаливают, будто я повис на волоске от смерти. Сердце буквально готово разорваться в груди. Я задумываюсь, стоит ли нам продолжать. Страстные объятья и поцелуи с Лейлой вкупе с наркотиками дают слишком мощный эффект. Еще один миг таких объятий, и я потеряю сознание от переизбытка чувств. Кажется, словно на каждом нервном окончании выросло по нервному окончанию, и я ощущаю все с удвоенной силой.

— Нужно остановиться, — произношу я шепотом, разделяя сплетенье наших ног. — Что мы приняли, черт побери? Я дышать не могу. — Я переворачиваюсь на спину, жадно хватая ртом воздух.

— Ты о том, что дала нам моя сестра?

— Невеста — твоя сестра?

— Да, ее зовут Аспен. Она на три года меня старше, — Лейла приподнимается на локте. — А что? Тебе нравится?

— Да, очень, — киваю я.

— Сильная штука, да?

— Черт, да.

— Аспен дает их мне всякий раз, когда я перепью. — Лейла наклоняется ко мне, пока не касается губами моего уха. —  Аспирин называется. — Она отстраняется и расплывается в широкой улыбке при виде моего озадаченного лица. — Ты что, думал, мы под наркотой?

А с чего еще я так себя чувствую?

Я резко сажусь.

— Это был не аспирин.

Лейла в приступе хохота падает на спину и перекрещивается.

— Богом клянусь. Ты принял аспирин. — У нее даже дыхание перехватило, до того заливисто она смеется. Совладав наконец с дыханием, Лейла издает восхитительный вздох, и черт, я что, сказал «восхитительный»?

Она смотрит на меня с легкой улыбкой и качает головой.

— Ты не из-за наркотиков так себя чувствуешь, Лидс. — Лейла встает и направляется ко входу в здание. А я снова иду за ней, ведь если это, в самом деле, был аспирин, то я в заднице.

Так и есть, я в заднице.

Я и подумать не мог, что мне может быть так хорошо с другим человеком безо всяких стимулирующих веществ, гулящих по моим венам.

Мы заходим в дом, но Лейла не поднимается в комнату. Она направляется в Большой Зал, где стоит кабинетный рояль, а все стены заставлены книгами. По полу за нами тянется след со стекающей с нашей одежды воды.

Обернувшись, я вижу, как Лейла изучает взглядом лужу, собравшуюся у моих ног.

— Тут старинные полы, — говорит она. — Нужно относиться к ним с уважением. — Она снимает платье через голову и теперь стоит в паре метров от меня посреди слабо освещенной комнаты в одном нижнем белье. Верх не сочетается с низом. Лейла надела белый лифчик с трусиками в черно-зеленую клетку, но мне даже нравится, что она не задумывалась о том, что надеть под платье. Пару мгновений я просто любуюсь изгибами ее тела и тем, что она не пытается прикрыться.

Моя последняя девушка красотой своего тела могла состязаться с супермоделями, но она всегда была собой недовольна. Вскоре это стало меня раздражать, потому что ее неуверенность в себе затмевала всю красоту.

Уверенность Лейлы, напротив, делала ее настолько привлекательной, что даже внешняя красота переставала иметь значение.

Я послушно снимаю джинсы и остаюсь в одних боксерах. Собрав наши вещи, Лейла кладет их на ковер, который наверняка стоит дороже всех полов, но пусть делает, как ей нравится.

Обведя комнату взглядом, у стены возле рояля я замечаю диван, обтянутый коричневой потертой кожей. Мне хочется бросить Лейлу на этот диван и утонуть в ней, но у нее другие планы.

Она выдвигает банкетку и садится.

— Ты умеешь петь? — спрашивает Лейла, нажав на несколько клавиш.

— Да.

— Почему тогда не поешь на сцене?

— Это группа Гаррета. Он не просил меня петь.

— Гаррета? Так зовут солиста?

— Именно.

— Он так же отвратителен, как его песни?

Ее вопрос вызывает у меня смешок. Я отрицательно мотаю головой, усаживаясь рядом с ней на банкетке.

— Он довольно противный, но не настолько, как его песни.

Лейла играет ноту «до».

— Он тебе завидует? — интересуется она.

— С чего ему мне завидовать? Я простой басист.

— Он не подходит на роль солиста. А ты — да.

— Серьезное заявление. А ты даже не слышала, как я пою.

— Это неважно. Петь ты можешь ужасно, но все это отходит на второй план, когда ты на сцене.

— Точно так же, как отходит на второй план толпа, когда ты танцуешь?

— Я единственная танцевала.

— Вот видишь. Я даже не заметил.

Когда я произношу эти слова, Лейла наклоняется, и я жду, что она поцелует меня, но вместо того лишь шепчет мне в губы:

— Сыграй что-нибудь. — Она отходит к дивану и ложится на него. — Что-то достойное этого рояля, — уточняет она.

Лейла устраивается, скрестив ноги в щиколотках и свесив руку с края дивана. И ждет, когда я начну играть, водя пальчиками по паркетному полу. Я не могу оторвать от нее взгляд. Не думаю, что на свете найдется еще одна женщина, способная пробудить во мне желание смотреть на нее не моргая, пока не высохнут глаза, но Лейла выжидательно смотрит.

— А если тебе не понравится моя музыка? — спрашиваю я. — Ты все равно позволишь тебя поцеловать?

Она отвечает легкой улыбкой.

— Эта песня что-то значит для тебя?

— Я вложил в нее частички своей души.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, — тихо отвечает она.

Я сажусь лицом к роялю и опускаю руки на клавиши. Замешкавшись на мгновение, начинаю играть. Я никогда раньше не исполнял эту песню перед зрителями. Единственным человеком, которому хотел бы ее спеть, был мой отец, но его больше нет с нами. Именно его смерть сподвигла меня написать ее.

Я ни разу не волновался, выступая на сцене с группой Гаррета, но сейчас испытываю другие ощущения. Эта песня для меня очень личная, и даже несмотря на то, что у меня сейчас всего одна слушательница, я чувствую, будто она — самая восприимчивая публика из тех, перед которой я выступал.

Набрав полные легкие воздуха, я медленно выдыхаю и начинаю играть.

Той ночью я перестал верить в рай.

Я не могу верить в бога, который жесток.

А ты?

Той ночью я перестал молиться на коленях,

Но и стоя на ногах больше не молюсь.

А ты?

Той ночью я закрыл окно и захлопнул дверь,

Я сидел в темноте.

А ты?

Той ночью я узнал, что счастье — это сказка

На тысяче страниц, прочитанных вслух

Тобой.

Той ночью я перестал верить в Бога.

Ты был нашим, но он равнодушно

Забрал тебя

И той ночью я перестал…

Я перестал…

Просто

Перестал.

Той ночью я перестал.

Я перестал.

Я просто перестал.

Той ночью я перестал.

Я…

Если бы я не стремился стать музыкантом, стал бы шеф-поваром.

Готовка по-своему успокаивает. Я редко этим занимался, пока Лейла не оказалась на операционном столе. Когда мы съехались, она кое-чему меня научила, но после ранения я взял готовку на себя, чтобы поберечь ее силы. И научился варить супы, потому что ничего другого во время выздоровления она есть не желала.

Сейчас Лейла разбирает вещи наверху. Я заранее разобрал свои и спрятал кроссовки в шкаф, чтобы она не нашла кольцо. Спустившись вниз, начал готовить ужин. Мне хотелось начать наше путешествие на правильной ноте, поэтому я готовлю пасту фаджоли. Ее любимый густой суп с пастой и фасолью.

Я многому научился с тех пор, как Лейла вернулась домой из больницы. В основном от Гейл, матери Лейлы. Она прожила с нами первые несколько недель после выписки дочери. Гейл хотела забрать ее домой в Чикаго, но, к счастью, Лейла отказалась ехать. Я не хотел, чтобы она уезжала. Чувствовал, что именно я должен помочь ей поправиться, потому что всего этого не случилось бы, будь я более внимателен.

Но должен признать, что мне пришлось приспособиться. Мы были знакомы всего два месяца, когда Лейла попала в больницу. И вскоре после этого ее мать временно переехала в нашу новую тесную квартирку. За какие-то три месяца я, привыкший жить один, оказался в одной квартире со своей девушкой, ее матерью, а иногда и с сестрой, Аспен. У нас была только одна спальня, поэтому диван в гостиной был всегда занят, а оставшееся пространство загромождал надувной матрас.

Я был рад, когда ее мать наконец вернулась в Чикаго. Но вовсе не потому, что она мне не нравилась. Просто все это было слишком. После всего, что нам пришлось пережить, мы оказались практически лишены личного пространства, и в довершение ко всему, насмотревшись на долгие попытки Лейлы встать на ноги, я отчаянно жаждал вернуться к нормальной жизни. Мы оба жаждали.

Но все было не так уж плохо. Я познакомился с семьей Лейлы и вскоре понял, почему влюбился в нее. Все члены ее семьи обаятельные, открытые люди. Черт, даже Чед Кайл мне понравился. Я виделся с ним всего лишь раз после свадьбы. Он, как и говорила Лейла, оказался придурковатым, но веселым парнем.

Мне даже не терпится увидеться с ними в пятницу.

Сложив все ингредиенты в кастрюлю, я вытираю руки кухонным полотенцем и спешу наверх проведать Лейлу. Она разбирала вещи, когда я взялся за приготовление ужина, но с тех пор прошел уже час, и со второго этажа не было слышно ни звука. Я не слышал ее шагов.

Распахнув дверь спальни, я обнаруживаю Лейлу спящей на кровати. Чемодан так и стоит открытым, а она тихо посапывает.

День был долгим. Она впервые отправилась в такую длинную поездку после выписки. Могу представить, как ее вымотала долгая дорога. Начинаю тихо разбирать чемоданы, пока она спит.

Я то и дело поглядываю на нее и вспоминаю первые проведенные здесь дни. Каждая секунда с ней словно пробуждала мое сознание. После встречи с Лейлой у меня будто впервые открылись глаза.

Я был слеп, но прозрел.

Вот, какие чувства вызывала во мне Лейла. Словно моя жизнь вновь наполнилась воздухом, а я даже не понимал, что задыхаюсь.

Я бы отдал все на свете, чтобы вновь возродить это несправедливо отнятое у нас чувство. Нам было хорошо в моей квартире во Франклине. Лейлу не мучила бессонница. Она не озиралась по сторонам в общественных местах.

Подойдя к ней, я касаюсь ее волос и нежно заправляю прядь за ухо. Ей сбрили часть волос перед операцией, и теперь она делает прямой пробор, чтобы спрятать отрастающие волосы. Смахнув их, я рассматриваю ее шрам.

Я благодарен за него.

Знаю, что она ненавидит эту отметину и пытается спрятать ее всеми возможными способами, но я порой рассматриваю его, пока она спит. Потому что шрам напоминает мне о том, чего я едва не лишился.

Лейла вздрагивает во сне, и я убираю руку, внезапно ощутив в комнате резкий запах гари. Я озадаченно смотрю на дверь, ведь суп не мог выкипеть так быстро. Он стоит на плите от силы минут десять.

Я выхожу на лестницу и вижу облако черного дыма, плывущее из кухни.

Едва начав спускаться, я слышу грохот на кухне.

Он настолько громкий, что пробирает до нутра.

Мчусь вниз и, войдя на кухню, вижу, что суп теперь повсюду. На плите, на полу, на стенах. Я разгоняю рукой дым, не зная, за что хвататься.

Но пожара нет. Лишь небольшое облако дыма и необъятный бардак.

Когда Лейла спешит вниз, я в потрясении оглядываю кухню.

Она останавливается в дверях и осматривает беспорядок.

— Что случилось?

Я иду выключить конфорку, но схватившись за ручку, обнаруживаю, что она не включена.

Беспомощно опускаю руки по бокам и перевожу взгляд с конфорки на кастрюлю, валяющуюся в дальнем конце кухни.

— А почему вода бежит? — спрашивает Лейла.

Из крана в раковину течет струя воды. Не припомню, чтобы оставлял воду включенной. Я иду закрыть кран и замечаю кое-что на дне раковины.

Сгоревшее полотенце.

То самое полотенце, которым я вытер руки, когда собрался проведать Лейлу.

И оно вспыхнуло, судя по тому, что сгорело в угли. Но как оно оказалось в раковине? Почему открыт кран? Кто выключил плиту?

Кто опрокинул кастрюлю с супом?

Я мчусь к парадной двери, но она заперта изнутри.

Лейла спешит следом:

— Что ты делаешь?

В доме есть задняя дверь, но если бы кто-то опрокинул кастрюлю, пока я спускался вниз, я бы увидел, как он бежит к черному ходу. Другого выхода из кухни нет.

Вернувшись на кухню, я осматриваю окно. Оно тоже заперто изнутри.

— Лидс, ты меня пугаешь.

— Все хорошо, Лейла, — успокаиваю я, мотая головой. Не хочу, чтобы она волновалась. Если буду вести себя так, будто не понимаю, что происходит, это вызовет лишнее беспокойство. — Спалил полотенце. Случайно опрокинул кастрюлю, когда пытался снять ее с плиты. — Я глажу ее руки ладонями. — Извини. Я все уберу.

— Я помогу тебе, — говорит она.

И я принимаю ее помощь. Пусть лучше она будет рядом со мной, потому что мне не понять, что за чертовщина только что произошла.

В Небраске вариантов оказалось больше, чем во всей округе канзасского Ливана, и, преодолев границу штата, мы отправились в городок под названием Хейстингс.

К тому времени, как мы въехали в город, я уже умирал с голоду, но Лейла захотела сперва пройтись по магазинам, так что мы заглянули в несколько бутиков, а потом отправились в ресторан. Это решение оказалось разумным, потому что, съев всего один тако и выпив четыре маргариты, к концу ужина она едва стояла на ногах.

Но была недостаточно пьяна, чтобы оставить без внимания купленные на вынос тако. Я ответил, что купил их потому, что Лейла слишком мало ела за ужином, и мне захотелось взять еды домой на случай, если она проголодается.

Она расплылась в улыбке от моих слов и потянулась поцеловать меня через стол, попутно опрокинув бокал с маргаритой. Упав на пол, он разлетелся на осколки, а Лейла от безграничного смущения принялась извиняться перед убиравшими за ней сотрудниками. Она даже извинилась перед разбитым бокалом. Тогда я понял, что ей уже достаточно.

До дома предстоял всего лишь час пути, но из-за выпитых коктейлей Лейла дважды просила остановить машину, чтобы сходить в туалет. Всю дорогу я разговаривал с ней, чтобы она не заснула. Был еще ранний вечер, и я не хотел, чтобы она спала в машине, а потом дома не могла уснуть допоздна.

Я испытал укол вины от того, с каким нетерпением хотел, чтобы по приезду домой Лейла поскорее заснула и дала Уиллоу возможность вселиться в ее тело.

Но укол этот оказался недостаточно сильным, чтобы я прекратил усердно вовлекать ее в разговор.

Домой мы вернулись к закату. Лейла захотела посидеть на улице и полюбоваться им. Этим мы сейчас и заняты. Сидим на траве возле пекана и наблюдаем, как земля поглощает солнце.

Процесс мучительно медленный.

Я то и дело смотрю на часы в телефоне, будто куда-то опаздываю. Спешить мне некуда, но еще я еще никогда так сильно не хотел, чтобы Лейла пошла спать, как жажду этого сейчас. Но она все еще пьяна. Смеется по поводу и без.

У меня масса вопросов к Уиллоу и не терпится пойти в дом, но у Лейлы другие планы.

Едва за горизонтом скрывается последний луч солнца, она опускает ладонь мне на грудь и толкает на спину. Нависнув сверху, она тянется рукой к застежке моих джинсов и накрывает мои губы своими. На ее языке все еще ощущается кислый привкус лайма.

Я отвечаю на ее поцелуй, потому что именно этого и должен хотеть. Должен жаждать ее саму и ее язык у себя во рту, изучить руками ее тело и войти в нее. Но сейчас я хочу не этого. В этот миг я ощущаю лишь всеобъемлющее нетерпение.

Сам не пойму, как разделить собственные желания. Я приехал сюда, чтобы мы с Лейлой смогли вновь встать на ноги, но меня не покидает чувство, что чем дольше мы здесь пробудем, тем больше отдалимся друг от друга. Меня все сильнее завлекает другой мир, и это в итоге повлияет на нас. Так или иначе. Пока мне неясно, как именно, но я понимаю, что поступаю неправильно. Позволяя Уиллоу использовать тело Лейлы, я совершаю чудовищный обман. Обман, которому я всякий раз нахожу оправдание в минуты сомнений.

Лейла запускает ладонь под пояс моих джинсов. И чувствую ее разочарование, когда она, сжав меня рукой, понимает, что я отнюдь не заинтересован в происходящем, как она.

— С тобой все в порядке? — спрашивает она.

Обычно такого не случается. Когда она хочет меня, ей достаточно одного поцелуя, чтобы я возбудился. Но сейчас этого недостаточно. Мои мысли витают где угодно, но только не здесь. По ее глазам я вижу, что она считает отсутствие реакции отражением моих чувств к ней. Но это не так. Просто сейчас я слишком погружен в мысли.

Я касаюсь ее щеки ладонью.

— Все хорошо, — отвечаю я, проведя по ее губам подушечкой большого пальца. — Просто что-то впивается в спину. — Перевернув ее, теперь я смотрю на нее сверху вниз. — Может, продолжим позже вечером. В нашей постели.

— Или прямо сейчас в нашей постели, — улыбается она и, оттолкнув меня, встает. Она плохо стоит на ногах, и, подскочив, я помогаю ей держать равновесие. Лейла прижимает ладонь ко лбу. — Ух ты. Какая я пьяная.

Я отвожу ее в дом, надеясь, что она слишком пьяна и не захочет продолжать начатое наверху.

Однако она не забывает.

Едва мы заходим в дом, она набрасывается на меня с поцелуями. Запустив руки мне в джинсы, тащит меня в сторону Большого Зала.

— Давай сделаем это на диване, — предлагает она.

Я замираю, размышляя, где сейчас Уиллоу. Мысль о том, что она может видеть нас, вызывает странные ощущения.

Я не хочу трахать Лейлу в Большом Зале. Я вообще не хочу ее сейчас трахать. Мне некомфортно оттого, что в доме есть кто-то, кроме нас. Лейла громко ведет себя во время секса, когда думает, что мы одни. И строго говоря, мы сейчас одни, но вместе с тем это не так.

Но наш отпуск еще не закончился, и я не смогу избегать секса с ней все оставшееся время. Лейла поймет, что что-то не так. Примет на свой счет. А мне меньше всего хочется, чтобы она вновь почувствовала себя как в тот раз в туалете самолета.

— Пойдем наверх, — говорю я, уводя ее прочь от Большого Зала в сторону лестницы. Она надувает губы, но все же позволяет взять себя за руку. Весь путь на второй этаж она держится за перила, и я придерживаю ее, чтобы не упала.

Когда мы входим в спальню, я запираю за нами дверь, уверенный, что Уиллоу осталась внизу.

Сняв джинсы, Лейла швыряет их в сторону кровати. Снимает рубашку, но путается в вороте и почти падает на пол. Я помогаю ей раздеться, а она смеется, когда я бросаю ее кофту на пол.

Вот тогда она полностью завладевает моим вниманием. У нее хорошее настроение. Она смеется.

В это мгновение она пьяна и беззаботна. Теперь Лейла редко так расслабляется. Я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз она хихикала с тех пор, как перенесла операцию.

Мне нравится. Очень этого не хватало.

Может быть, этот дом и отпуск на самом деле нам помогают.

На сей раз я целую ее первым и тотчас испытываю облегчение, потому что во мне вновь проснулось желание. Я заставляю себя выбросить Уиллоу из головы и сосредоточиться на Лейле. Мы уже возле кровати, когда она стаскивает с меня футболку, а я расстегиваю ее лифчик. Она прижимается ко мне всем телом, и мы целуемся, пока я не ощущаю, что она теряет равновесие, склоняясь направо.

Она вскрикивает, когда я разворачиваю ее кругом и нагибаю над матрасом. За вскриком следует смешок. Боже мой, как же мне нравится этот звук. Я даже не утруждаюсь снимать с нее трусики. Лишь сдвигаю их в сторону и врываюсь в ее тело, будто боюсь, что это чувство развеется, если я не поспешу.

Лейла издает громкий стон, но сегодня я не хочу, чтобы она шумела. Потянувшись, я зажимаю ей рот рукой, пока трахаю ее. Все издаваемые ей звуки приглушает моя ладонь.

Кончив, я не издаю ни звука.

А опрокинув ее на спину и лаская рукой между ног, я не отрываю от нее губ в поцелуе.

Возможно, Уиллоу и оказалась сейчас на задворках моего сознания, но это означает, что она по-прежнему в моей голове, и по какой-то неясной причине я не хочу, чтобы она нас сейчас услышала.

Закончив, я падаю на нее, тяжело дыша. Лейла водит пальчиками по моей спине, но я лежу, уткнувшись лицом в матрас и не открывая глаз.

Я должен испытывать удовлетворение, но меня все равно переполняет нетерпение.

Мне хочется пойти вниз и поговорить с Уиллоу.

Я думаю о том, что вновь привез Лейлу сюда, чтобы сосредоточить на ней все свое внимание, но фокус его начинает размываться.

Лейла вправе знать, что творится в доме. Она не знает о присутствии Уиллоу. Не знает, что та по ночам использует ее тело. И не знает, что я несу за это ответственность.

И все же я ничего не предпринимаю, чтобы изменить ситуацию.

Лейла толкает меня в грудь, чтобы я перевернулся на спину, и идет в ванную ополоснуться. Я лежу, глядя в потолок, и думаю, сколько еще ждать, когда Лейла заснет. Сейчас еще не поздно. При обычных обстоятельствах четырех коктейлей было бы достаточно, чтобы она пораньше отправилась спать, но сегодня она проспала до одиннадцати утра.

Я слышу, как включается душ, и издаю стон. Когда она пьяна, душ ее только бодрит. Будто вдыхает в нее новую жизнь. Лейла наверняка сейчас выйдет из ванной и захочет посмотреть целый сезон какого-нибудь сериала на нетфликс. Теперь она еще несколько часов спать не захочет.

Я застегиваю штаны и иду к шкафу. Внимательно изучаю банки с выписанными ей лекарствами в поисках того, что она принимает перед сном.

Через пару дней мы должны покинуть гостиницу и вернуться в Теннесси. Чему Лейла безмерно рада.

А я нет.

Я сижу за роялем и вожу пальцами по клавишам. Весь день я кисну, как ребенок, которого заставляют выбросить любимую игрушку.

Мы с Уиллоу почти не разговаривали с прошлой ночи, когда засиделись допоздна за просмотром очередного фильма. За последние несколько ночей я уже заметил повторяющуюся тему. Мы смотрим кино о призраках, жизни после смерти и обо всем паранормальном. После каждого фильма Уиллоу задает вопросы, будто пытается понять, в какую интерпретацию этого мира хочет верить. Вчера мы смотрели «Куда приводят мечты». Она плакала.

Когда фильм закончился, Уиллоу не задала ни одного вопроса. Лишь повернулась набок и печально на меня посмотрела. Я спросил у нее, в чем дело, а она ответила:

— Я не хочу возвращаться.

— Куда? — спросил я.

— В пустоту. Мне нравится быть в Лейле. Нравится проводить с тобой время. С каждым разом мне все труднее покидать ее тело.

Я не знал, что сказать, потому что сам испытывал подобные чувства, поэтому лишь взял ее за руку и держал в своей, пока мы оба не уснули.

Мне становится все труднее наблюдать по ночам, как она вынужденно покидает тело Лейлы, и знать, что она вновь обратится малейшим отголоском существования в огромном пустом доме. И чем ближе день нашего с Лейлой отъезда, с тем более мрачным настроением мы с Уиллоу проводим время вместе.

Я играю низкую ноту на рояле, вновь и вновь нажимаю по клавише пальцем, как вдруг сама собой играет высокая нота. Резко оборачиваюсь, но Лейла все еще наверху.

Должно быть, Уиллоу пытается привлечь мое внимание.

Я направляюсь на кухню и открываю ноутбук, и она тут же начинает набирать текст.

У меня плохие новости.

— Что такое?

Лейла нашла кольцо.

Мой взгляд мигом устремляется в направлении спальни на втором этаже.

— Она копается в моих вещах?

Да.

— А что она сделала, когда нашла его?

Ахнула. А потом спрятала обратно и сразу же написала Аспен, и рассказала ей о нем. 

— Черт, — бормочу я с тяжелым вздохом.

Я был к этому не готов. В особенности после того, как использовал Лейлу на протяжении двух с половиной недель. Было непорядочно сделать ей предложение в такой момент.

Сажусь за стол и опускаю голову на руки. Уиллоу снова что-то печатает в файле.

Она не знает, в какой день ты сделаешь предложение, так что еще остается элемент неожиданности. Не стоит тебе из-за этого расстраиваться.

— Дело не в этом, — отвечаю я. — Просто я не уверен, что готов, а теперь она только об этом и будет думать.

Зачем же ты взял с собой кольцо, если не уверен?

— Я взял его с собой, потому что эта поездка… — Я облокачиваюсь на спинку стула. — Эта поезда должна была сблизить нас. Но я чувствую, что с нашего приезда лишь отдалился еще больше.

Это из-за меня?

— Нет. То, что мы с тобой делаем, вряд ли пошло на пользу, но здесь нет твоей вины.

Я не знала, что вы приехали по этой причине. Теперь я чувствую себя виноватой за то, что вторглась в вашу историю. Я могу перестать. Если хочешь провести оставшиеся два дня с Лейлой… я могу исчезнуть, и вы даже не узнаете, что я здесь.

У меня щемит в груди от этой мысли. Я не хочу проводить оставшиеся два дня без Уиллоу.

— Я боялся, что ты так и сделаешь, Уиллоу. Мне совсем этого не хочется. — Я закрываю ноутбук, потому что не хочу продолжать этот разговор. Во всяком случае, через компьютер. Мне нужно поговорить с Лейлой. Выяснить, какое у нее настроение. Может, кольцо ее напугало. Может быть, она тоже не готова. Возможно, нас ждет разговор, который уже давно должен был состояться.

Я поднимаюсь наверх и слышу, как шумит вода в душе. Захожу в ванную, где Лейла чистит зубы. Она всегда так делает. Включает душ, чтобы вода нагрелась, и по десять минут стоит у раковины, занимаясь вечерними ритуалами: чистит зубы, умывается, выщипывает брови. В итоге горячей воды едва хватает, чтобы принять душ.

Она широко улыбается, едва я захожу в ванную. Выплевывает пасту в раковину и полощет рот. Затем подходит ко мне и, обняв, приникает к моим губам. Сейчас она разительно отличается от той уставшей Лейлы, блуждавшей по дому днем. Она явно пребывает в радостном предвкушении предложения. Оно будто вдохнуло в нее новую жизнь.

— Чем занят? — спрашивает она раздражающе радостным голосом.

— Работаю.

Она проводит ладонями по моей груди.

— Сделай перерыв. Прими со мной душ.

Я оглядываюсь через плечо, будто мне нужно куда-то идти.

— Я принимал душ утром.

Когда я вновь перевожу на нее взгляд, она закатывает глаза и опускает руки к моим штанам.

— Ну тогда я приму душ. — Едва касаясь губами моего подбородка, она лезет мне в штаны. — Когда закончу с тобой.

Прежде чем я успеваю ее остановить, Лейла прижимает меня к двери ванной и опускается на колени. Мы три дня не занимались сексом. Сомневаюсь, что смогу придумать вескую причину отказаться от минета, не ранив при этом ее чувства.

Лейла пребывает в эйфории, решив, что поездка закончится предложением. Думает, что мы до конца дней будем вместе: я и Лейла против всего мира.

Возможно, так и будет. Я и сам не знаю. Но она не в том положении, чтобы мы могли обсудить этот вопрос, потому что берет меня в рот, хотя я еще даже не возбудился. Я опускаю на нее взгляд, и пусть бардак в голове мешает мне мигом возбудиться от представшего передо мной вида, я не могу не думать о Уиллоу, глядя на Лейлу.

Порой я смотрю на нее и жалею, что она не Уиллоу. За завтраком я ловлю себя на мысли, что мне хотелось бы болтать с веселой Уиллоу за чашкой кофе, а не с вечно жалующейся на головную боль Лейлой. Общаясь с Уиллоу при помощи компьютера в течение дня, я сожалею, что она не может завладеть телом Лейлы, чтобы я смог поговорить с ней лично.

А сейчас… когда Лейла проводит языком по всей длине моего достоинства, мне в какой-то мере хочется, чтобы это делала Уиллоу.

Я возбуждаюсь от этой мысли.

Несложно вообразить, что Лейла — это Уиллоу, потому что, думая об Уиллоу, я могу представить ее только с лицом Лейлы. Сжав рукой волосы Лейлы, я с мгновение рассматриваю ее… размышляя, какими были бы ощущения, если бы Уиллоу была сейчас в ней. Стала бы Уиллоу точно также использовать язык? Издавала ли бы те же звуки, что и Лейла?

Она обхватывает меня губами и берет в рот так глубоко, как может. Я запрокидываю голову назад и стону, надавливая ей на затылок, потому что теперь не хочу, чтобы она останавливалась.

Одной рукой Лейла двигается во всей длине в такт движениям губ. Другой рукой она проводит по моему животу. Я хватаю ее ладонь, стискиваю и прижимаю к груди, думая о Уиллоу.

Я представляю, каково было бы ощущать поцелуи Уиллоу. Были бы ощущения такими же, как от поцелуя Лейлы?

Был бы секс с Уиллоу не таким как с Лейлой?

Стала бы она так же выгибать спину, как выгибает Лейла, когда я врываюсь в нее?

— Черт. — Я отпускаю ее ладонь и сжимаю ее голову обеими руками. — Я сейчас кончу, — предупреждаю я. Она всегда останавливается, чтобы завершить все рукой.

Лейла отстраняется, запыхавшись, и говорит еле слышно:

— В этот раз можешь кончить мне в рот.

Она вновь берет меня в рот и ее глаза искрятся радостным возбуждением, и я понимаю, что таков ее способ отблагодарить меня за предложение, которое я ей еще не сделал. Не будь я на грани бурного финиша, то, надо думать, все бы прекратил, потому что понимаю, о чем она сейчас думает.

В этом моменте все ненормально. Лейла думает, что ублажает своего будущего жениха, а я тем временем представляю на ее месте призрака, в которого потихоньку влюбляюсь.

В жизни не испытывал такого странного оргазма.

Я даже не получаю от него удовольствия.

У меня дрожат ноги, а она держит меня во рту, до капли проглатывая всю ложь, что я ей преподношу. Я не издаю ни звука. Просто закрываю глаза и жду, когда она прекратит.

Когда она наконец отпускает меня, я даже не решаюсь на нее посмотреть.

В голове лишь слова, сказанные ей в ночь нашей первой встречи после того, как я признался, что с ней у меня был лучшей секс в жизни. «В моменте всегда так кажется. Но потом встречается кто-то еще, и мы забываем, как хорошо нам вроде было, а потом все повторяется снова».

И это все, кем была для меня Лейла? Частью бесконечного цикла отношений?

Я был уверен, что она та самая. Чувствовал всем своим существом.

А сейчас чувствую лишь раскаяние, потому что десять секунд назад осознал, что уже переключился на новый виток цикла.

Я переключился на Уиллоу.

Именно с Уиллоу я хочу говорить, проснувшись утром. Ее хочу видеть перед тем, как закрою глаза. С Уиллоу хочу проводить все свое время.

Осознание, что теперь я предпочитаю Уиллоу Лейле почти во всех отношениях, оказывается тяжким, ужасающим и постыдным.

Я слышу, как в раковину бежит вода. Открываю глаза и вижу, что Лейла снова чистит зубы. Полощет рот и выплевывает воду в раковину. Затем вытирает его тыльной стороной ладони и с гордостью улыбается.

— Что, повергла тебя в шок?  — спрашивает она, смеясь.

Не знаю, что сказать. Извиниться было бы неуместно.

— Было впечатляюще. — Это правда. Это слово не всегда имеет позитивное значение, а врать Лейле я больше не хочу. Это неприятно.

Неспешно подойдя ко мне, она прячет мое достоинство обратно в штаны. Тянется ко мне и нежно целует в щеку, а затем говорит, касаясь губами моей кожи:

— Возвращайся к работе. Можешь вернуть должок завтра вечером. — Она отступает назад и, сняв майку с довольной улыбкой, наконец отправляется в душ.

Все это время вода бежала впустую.

Я выхожу в спальню и смотрю на нашу кровать. Ту самую кровать, на которой я начал влюбляться в Лейлу.

Влюбиться в нее было легко, словно воздух наполнил все мое нутро.

А разлюбить ее тяжко, будто мои легкие выкованы из железа.

Я подхожу к кровати и падаю на нее. Больше я не возвращаюсь вниз. Не могу видеться сегодня с Уиллоу. Даже с Лейлой видеться не хочу.

Я просто хочу спать.

Не знаю, как ее теперь называть. Уиллоу или Сейбл.

Сейбл звучит как оскорбление. Мне сложно даже мысленно произнести это имя, не поддавшись при этом наплыву негативных эмоций.

Даже теперь, учитывая, что мне известно, Сейбл, которую я знал, и Уиллоу, которую знаю сейчас, кажутся мне двумя разными людьми. Возможно, Уиллоу права, и в этой реальности она просто Уиллоу. Она не та, кем была в прошлой жизни.

Буду и впредь называть ее Уиллоу, потому что не могу заставить себя обращаться к ней как к Сейбл.

Когда мы сегодня вернулись в дом, я устремился прямиком к ноутбуку и открыл переписку на форуме. Написал: «Нам нужна ваша помощь».

Больше я ничего писать не стал. Этот человек уже откуда-то знает, где мы находимся, поэтому приедет, если будет возможность. А если ему потребуется больше информации, спросит сам. Не хочу давать ему лишние подробности.

— Она будет в панике, когда проснется, — замечает Уиллоу. — Тебе, наверное, лучше принести ее лекарства из машины на всякий случай.

— Отличная мысль. — Я возвращаюсь к машине и забираю оба чемодана. Захлопнув крышку багажника, я смотрю на дом. Вижу Уиллоу через огромные окна эркера на кухне. Она мечется туда-сюда, нервно покусывая ноготь на большом пальце. Я наблюдаю за ней с минуту, размышляя о том, что будет, когда Лейла проснется.

Как я ей все объясню?

Стоит ли рассказать ей правду?

Сомневаюсь, что смогу убедить ее, будто все случившейся этой ночью ей приснилось, да и говорить ей, что намерен остаться здесь еще дольше, я не испытываю большого желания. Буду решать по ситуации. Это все, что я могу сейчас сделать. Не могу же я обзвонить знакомых и спросить совета, как лучше удерживать мою девушку против ее воли, чтобы моя подруга-призрак могла использовать ее тело.

В этой ситуации придется действовать по обстоятельствам.

Вернувшись в дом с чемоданами, я включаю систему безопасности. Потом в сопровождении Уиллоу поднимаюсь на второй этаж. Мы разбираем чемоданы и стараемся разложить вещи в точности так, как они лежали до сборов. Если уж я собираюсь убеждать Лейлу, что недавние события ей приснились, нужно, чтобы все выглядело так, будто мы вообще не собирались уезжать.

Когда я возвращаюсь в спальню, расставив туалетные принадлежности Лейлы на столике в ванной, Уиллоу сидит на кровати. Она прислонилась спиной к изголовью, подтянув колени к груди и обхватив их руками.

— Что ты ей скажешь, когда она проснется? — спрашивает Уиллоу.

— Пока не знаю.

Она кивает, плотно поджав губы. Я подхожу к кровати и сажусь. Она опускает голову на колени и смотрит на меня. Свернувшись калачиком, она выглядит такой маленькой. Такой хрупкой.

Может быть, я и решил остаться и помочь ей по той причине, что никогда не ощущал в ней угрозы. По крайней мере, в этом доме. Даже несмотря на то, что мне стало известно, я не могу заставить себя ее ненавидеть. Не могу даже сожалеть о чем-то из случившегося. Мне нравилось проводить здесь с ней время, кем бы она ни была в прошлом. Я по-прежнему чувствую, что меня тянет к ней.

Я по-прежнему предпочитаю Уиллоу Лейле, и даже осознавая, насколько это ненормально, ничего не могу поделать со своими чувствами, сколь бы сильно мне ни претило их испытывать.

— Мне лучше не спать, пока спишь ты? — спрашиваю я.

— Не думаю, что это необходимо. Лучше тебе тоже постараться поспать.

— А если она проснется, пока я еще сплю?

— Я не засну, даже если заснет Лейла. Если она проснется, я дам тебе знать. Если будет нужно, я вновь вторгнусь в ее тело, но только если придется.

Мы ложимся и накрываемся одеялом.

Мне хочется обнять ее, потому что у нее испуганный вид. Но слишком многое между нами произошло, чтобы я мог это сделать. Сколь бы сильно ни было мое иррациональное влечение к ней, из-за того, что стало мне известно, я не могу поцеловать ее, как сделал это вчера.

Уиллоу будто и не ждет этого от меня и закрывает глаза.

— Доброй ночи, Лидс, — говорит она чуть слышно.