Мгновение — и стало ясно: силы не равны.

Сергей перехватил руки незнакомца, протянутые к щиту регулировки режима стеллатора, потом преодолевая слабое сопротивление, схватил человека в охапку и оттащил в сторону. Еще мгновение — и тот оказался в кресле второго диспетчера. Нависая над ним, Сергей Острожко, ответственный дежурный Центральной, заорал:

— Тебе что, жизнь надоела? И как ты сюда пролез?

Пробраться ночью в Центральную Щитовую почти невозможно. Три зоны охраны, и охранники что здесь, что во всех странах, где запущены стеллаторы, не пропускают никого. Вплоть до применения оружия. Слишком дорогая и строгая штука — стеллатор. Несколько _нужных_ — а точнее, ненужных включений, — и он может пойти вразнос, и тогда не выдержит защита, полетит и сам стеллатор, и Установка, и добрая часть грузовой станции. Только поселок останется — до него двенадцать километров.

За годы Сергеевой службы здесь, на Сарыче, никто не пытался проникнуть в диспетчерскую, а тем более в Центральную. Да и зачем?

Сергей спросил еще раз, уже тише:

— Ты понимаешь, куда руки суешь? Мы же все гробанемся…

Человек по-птичьи вывернул голову и виновато сказал:

— Я бы вас предупредил, Сережа. Чтобы все успели уйти. И вас, и остальных. Чтобы успели. Кровь не нужна. Нет-нет.

Что-то странное почудилось в речи незнакомца, одетого — теперь Острожко рассмотрел — в униформу вспомогательного персонала. Но в чем заключалась странность, Сергей не понял. Только спросил, так же переходя на «вы»:

— Вы меня знаете?

— Конечно, Сережа. Я специально выбрал вашу смену и ночь, чтобы успеть, пока вы будете один. Я же знаю, что вы отдыхаете по очереди…

— Подождите, — перебил его Сергей, — что успеть? И откуда вы знаете, что мы…

— Да-да, — торопливо сказал человек в униформе, — я так и решил, что если сам не смогу, вы мне поможете. Вы только выслушайте меня сначала, а потом обязательно поймете…

Он говорил быстро, и в то же время как бы пересиливая себя, и после каждой фразы кивал — будто ставил точку. Не то чтобы это сильно раздражало, но все же отвлекало внимание от смысла. Не о каких-то своих гипотетических обязательствах собирался спросить Острожко, а о том, зачем этот человек пробрался в Центральную и за спиной дежурного бросился к щиту. И черт возьми, если бы не слух и реакция Сергея, сейчас бы могло начаться такое…

— Говорите ясно: кто вы? И что вам нужно? Я сейчас вызываю охрану…

— Вам, конечно, одному не по себе, — торопливо закивал незнакомец, опять же по Инструкции вас должно быть здесь двое, но если бы кто другой _остановил_, то сразу бы к охранникам, а вы сначала послушаете. Я давно заметил, еще когда вы с женой здесь были на стажировке…

Вот тут-то Острожко вспомнил ясно и сразу, и в следующее мгновение уже удивлялся себе, что не узнал сразу дядьку Панаса, завхоза их общаги-малосемейки, где размещались стажеры. Разве что униформа сбила, но лицо-то… Лицо Сергей должен был узнать сразу. Тогда, шесть лет назад, разговаривали, гоняли чаи, да и потом… Нет, позже — не разговаривали, хотя мелькало, право же, заостренное, в ранних морщинах, лицо, сутулая фигура… Не возле Ганнусиного садика ли?

— Чумак? Афанасий Михайлович? — спросил Острожко, уже с полной определенностью признавая человека.

— Да лучше по-старому, дядькой Панасом. Что мне в таком величании? Панасом был и уйду, а отчества и не оставлю, и видать сам того не стою, раз пресеклась…

Нет, странность была не в голосе, а в глазах дядьки Панаса, в том, что во взгляде его плавал какой-то туман; и совершенно непроизвольно появилось в сознании Острожко слово «юродивый», полузабытое, никогда прежде не употребляющееся для определения визави, еще не прилепленное окончательно к дядьке Панасу, но уже приближающееся к некоему порогу сознания.

— Хорошо, пусть будет так, но вы не ответили: что вы здесь делаете? И откуда у вас эта униформа?

Дядька Панас ответил быстро, но первого вопроса будто бы и не слышал:

— А мой комбинезончик, по службе полагается, только не такой, да этот моего размера…

— Вы работаете здесь? На «Чистое небо»?

— Работаю, конечно. Уборщиком. Тоже ведь убирать нужно, пока смена то да се, а людей очень много, не объяснить: совесть-то с одного начинается, когда человек сам перед собой как перед зеркалом…

Сергей понимал все, что говорит Чумак, но чем дальше, тем определеннее замечал: где-то внутри фраз, остро и с усилием высыпаемых дядькой Панасом, проскакивает маленькая логическая подмена. Речь начинается об одном, а потом утверждается другое, не совсем (или совсем не) вытекающее из посыла. Но как расценить эту особенность речи, Острожко не знал.

— Разве по ночам уборкой занимаются? И зачем вас понесло к щиту?

— Да я все хочу объяснить, а вы такой нетерпеливый стали, будто и у вас в горле пересохло. Вы бы водички нацедили, все же уборщики знают, что у вас и термос, и сифончик…

— Сейчас.

Острожко встал, вытащил из шкафа пластмассовую кружку, потянулся за сифоном — и тут краем глаза уловил быстрое движение.

Сергей резко, так что кружка отлетела в сторону, повернулся и крикнул:

— Стой!

Крикнул, через мгновение дотянулся, навалился всем телом, прижал Чумака к пульту и, перехватив поперек туловища, отбросил в кресло. Уже понимая, что _поздно_, что ничего это уже не даст, разжал Чумакову ладонь и отобрал микрофон. Микрофон «токи-воки», переговорника связи с другими помещениями, в том числе с охраной. Выдран, что называется, с мясом — не сразу починишь…

— Вы что?! Что вы наделали? — закричал Сергей на Чумака.

Афанасий Михайлович медленно провел пятерней по лицу и выпрямился:

— Вот и все. Теперь можешь спокойно налить воды. И себе. Несогласованных действий больше не будет.

Сергей как завороженный поднял с пола кружку, нацедил воду и подал Чумаку, а сам обхватил носик сифона губами и сделал несколько глотков, пока рот не переполнился углекислотой.

Перед ним в кресле сидел другой человек.

Цепкий, внимательный и ясный взгляд. Голос твердый, уверенный, будто не говорит, а командует. Спина выпрямилась, движения стали скупыми и точными.

Сергей отставил сифон и сел.

Только что вся ситуация казалась иною. Да, посторонний в Центральной само по себе ЧП, но дядько Панас выглядел таким безобидным, что в его появлении Сергей предполагал не умысел, а какую-то нелепицу, что-то вроде случайных блужданий спросонок или с похмелья по корпусам, безлюдным ночью. Конечно, нарушались серьезные — режим — инструкции, но в этом нарушении не предвиделась опасность; сами операторы и дежурные нарушают почти еженощно, самовольно разделяя смену на _подхваты_, и до сих пор ничего не происходило. Разве что пара необязательных нагоняев, когда начальство застукивало — и все.

Тем более, Острожко — сильнее, а Чумак безоружен, да и напарник явится меньше чем через час.

Теперь же Острожко, потрясенный внезапной переменой, воспринимал все иначе. В приходе Чумака стал очевиден умысел, и не мог Сергей не подумать, что попал в сложную ситуацию. Чумак явно играл, и пока что это была _его_ игра, а действия Сергея, похоже, вполне укладывались в Чумакову тактику.

«Но в чем умысел?» — спросил себя Острожко.

— Теперь мы должны согласовывать наши поступки, — все тем же властным тоном сказал Афанасий Михайлович, — и не слишком уповай на то, что ты физически сильнее. Это далеко не все. Позвать на подмогу или охранников ты не можешь: меня за спиной оставлять нельзя. Я же не хочу избавляться от тебя. Наоборот. Значит, нужен консенсус, нужно координировать действия. Согласен?

— Что все это значит? — спросил Сергей.

Но Афанасий Михайлович пропустил его вопрос:

— У тебя пока что мало оснований мне доверять. У меня больше, но еще недостаточно. Пока. А нужно полное доверие — других отношений с совестью не бывает, нет?

— Да кто вы? — спросил Сергей.

— Ты же меня узнал. Чумак. Дядько Панас. Бывший диспетчер, бывший оператор стеллатора, бывший завхоз, бывший отец… — Чумак судорожно сглотнул, и на миг лицо приобрело недавнее, болезненное выражение; лицо, искаженное болью и непониманием, лицо полу-юродивого.

Показалось — и нет его: опять _второй_, решительный и властный. И в глазах — не муть, а убежденность. Чуть ли не чрезмерная… — но Сергей не успел довести до конца свою мысль, потому что Афанасий Михайлович заговорил вновь:

— И как понимаешь, я не диверсант и не террорист. Иначе ни к чему бы с тобой церемониться. Все необходимые переключения могу сделать сам. И сделал бы давно без твоей помощи. А тебя, чтобы не мешал… Это не сложно. Без шума. Но другого шанса не будет. Ты — подстраховка…

— Что вам нужно? — спросил Сергей.

Нет, он все еще не боялся.

Чумак вел себя в самом деле не как диверсант или террорист. Террористы сначала стреляли и бросали бомбы, а потом уже разговаривали. Или «давали показания». Опасность? Да, но скорее всего не личная.

Теперь Острожко вспомнил твердо: да, говорили, что завхоз дядько Панас прежде не был завхозом, а ушел из операторов по здоровью… Нет, была там какая-то история, семейная, что ли… А если был оператором… Квалификация не исчезает просто так. И оборудование изменилось не настолько, чтобы не разобраться самому. Значит, действительно Сергей нужен для чего-то иного…

— Чего я добиваюсь? — спросил Чумак и чуть прищурился, — теперь скажу… Вопрос по существу. Только сначала отвечу на предыдущий: кто я. Согласен?

Сергей утвердительно кивнул, вновь поражаясь перемене в непрошеном госте.

— Я — твой судья.

— Судья? Да мы едва знакомы. И какие основания…

Чумак резко перебил, почти выкрикнул, наклоняясь к Сергею:

— Ты убил мою дочь!

Мгновение звенящей тишины — и непрошеный, судорожный как всхлип короткий смех вырвался у Сергея. Он тут же зажал рот ладонью, несколько раз тряхнул головой, будто пытаясь разорвать сновидение, и ответил, ясно глядя в глаза:

— Да вы что, Афанасий Михайлович? У меня самого дочка! Что за шутки…

Но Чумак, похоже, не шутил. Если выражение его лица хоть что-то, кроме игры, означало, то был он строг и скорбен. Покачав головой, он произнес:

— Ты убил ее. Она скончалась на рассвете, в такой же час, за неделю до своего девятилетия…

«Он что, ума тронулся?» — спросил себя Острожко, и вдруг будто начал прозревать… И слова, и поведение, все эти неожиданные перемены в Чумаке укладывались в схему, в картину душевной болезни. В то, что мог себе представить Сергей — не врач и вообще человек достаточно далекий от медицины.

Что сия догадка изменяла в ситуации, Острожко еще не знал, и сказал только:

— Да вы с ума сошли, Афанасий Михайлович, — я же…

— Сошел с ума? — с живостью перебил его Чумак. — Это было бы выходом. Лучшим выходом. Выпасть из ежечасного сознания, ежечасной муки — когда не можешь даже позволить себе уйти из жизни…

Такая тоска и боль исказили черты Афанасия Михайловича, что Сергею стало стыдно за свое предположение — и одновременно отодвинулось предчувствие опасности. И не как неправедно обвиненный, не как должностное лицо, вынужденное серьезно нарушать инструкции из-за самого факта пребывания Чумака на Центральной, а просто по-человечески Острожко сказал:

— Конечно, большое несчастье; но может быть, со временем все уляжется…

— Со временем все мы уляжемся, — мгновенно отозвался дядько Панас, жена и месяца не выдержала, руки на себя наложила, а мне вот седьмой год…

И тут Сергей как в озарении вспомнил с непреложной ясностью, что это была за история. Все так: и девочка умерла накануне своего девятилетия, и мать вскоре покончила с собою, и это была семья одного из операторов стеллатора. Шума в свое время — семь лет назад, — было достаточно, потому что у ребенка был один из самых первых в нашей республике случай гемосольвии. Если не самый первый. У самых истоков пандемии… Но мог ли подумать Острожко тогда, он, стажера-выпускника Политеха, впервые в жизни попав на Сарыч через полгода после всех этих печальных событий, что когда-то дождется обвинения в детоубийстве?

— …Мне другое выпало, — продолжил Афанасий Михайлович, вперив жесткий взгляд в Сергея, — и я не могу уйти, не пресекши зло.

Взгляд ли его имел особенную силу, или Сергей окончательно уверился, что перед ним больной человек, искаженно представляющий действительность и способный на любые действия, но напряжение наступило жуткое.

Холодно и скользко стало между лопаток, а ноги наоборот, обдало ватным теплом…

И тут мелодично и отчетливо звякнул таймер-сигнал к очередной фиксации показаний.

Сергей вскинул голову.

Все так. Девочку звали Оксаной. Оксана Чумак. Одно из самых первых заболеваний гемосольвией. Девочка умерла в больнице. Никакой, даже самой косвенной вины у Сергея нет и быть не может: гемосольвией нельзя заразиться. До сих пор никто не знает, отчего возникает и как распространяется эта детская болезнь. Смертельная болезнь, — но может быть, сам Чумак в гораздо большей степени невольная причина — встречал Сергей в прессе предположение о том, что болезнь как-то связана с наследственностью…

— Афанасий Михайлович, — твердо и спокойно, как по его представлению следовало говорить с больным, сказал Острожко и поднялся, — мне пора делать контрольную запись; а вы, пожалуйста, посидите спокойно. А потом, если хотите, еще поговорим. Только сразу предупреждаю: я к детским болезням никогда никакого касательства не имел. А может быть, даже наоборот: я же на «Чистое небо» работаю.

— Я посижу, — кивнул Чумак, вроде как разрешая, и поморщился будто от боли; да наверное и действительно от боли, потому что выловил из упаковки таблетку и быстро проглотил.

Несколько секунд — и отозвался вновь:

— Насчет же «спокойно» — это себе скажи. Ты ведь признался…

Машинально еще Сергей шел вдоль ряда приборов и, казалось, что-то записывал в оперативном журнале и только спустя добрых полминуты остановился:

— Признался? В чем?

— В убийстве. Ты убил мою дочь. Ты убил сто тринадцать тысяч двести… — Афанасий Михайлович быстро взглянул на часы и поправился: — Сто тринадцать тысяч триста детей. А будешь убивать по тысяче каждую неделю, если тебя не остановить.

Несколько секунд Чумак молчал. Казалось, что он борется с какой-то сильной болью. Потом он отозвался негромко и спокойно:

— Все. Теперь ты знаешь. Теперь ничего не изменит моя смерть: ты ничего не сможешь забыть. Совесть не убьешь.

— Дядько Панас! — Сергей, не выдержав, подскочил к Чумаку и схватив его за грудки, — да опомнитесь вы! Нашли виноватого! Гемосольвия же — это болезнь, да, страшная, да, неизлечимая, да, от нее умирают дети во всех странах, и может быть, действительно умерло уже сто тридцать тысяч — но я-то при чем?

— «Чистое небо», — бросил Чумак, и с неожиданной силой сжав Сергеевы запястья, отстранил его от себя. И посмотрел так, что показалось Острожко: все возможно, и как знать, что застанет напарник, когда войдет сюда через полчаса.

Будто убаюкивая, отвлекая, пытаясь разрядить напряжение, Сергей заговорил:

— Но это же программа во спасение человечества. Вы же старше меня, должны хорошо помнить, что творилось два десятилетия назад: кислотные дожди, смог, чудовищные домны, заводы, горы шлаков, карьеры, рудники, шахты — а сейчас? Все сырье дают диализные установки. Это же вековая мечта человечества: получать все сырье из океана. А стеллаторы наконец обеспечили энергией. Последние ТЭЦ закрыты, и уже решено столько проблем: голод победили… «Чистое небо» — это…

— Когда Сатурн начинает пожирать своих детей, Сатурна следует уничтожить, — раздельно произнес Афанасий Михайлович.

— Да с чего вы взяли, что «Чистое небо» имеет какое-то отношение к гемосольвии? — спросил Сергей, внимательно глядя Чумаку в лицо. — Это болезненная странная идея…

— Договаривайте, — бросил Чумак, недобро оскалясь. — Сумасшедшая идея. Бред сумасшедшего. Мне тоже однажды показалось… Показалось, что весь мир сошел с ума, если не хочет замечать очевидного. Но весь мир не может сойти с ума. А вот не замечать — потому что нельзя _такое_ замечать, потому что невыгодно, недопустимо, лишает приятного упования на «авось пронесет» может. Да и сам я не хотел понимать, думал, что все это — расплата за прошлый век… А это мы сами, «кудесники двадцать первого века…»

Чумак засмеялся сухо и зло, как залаял. И тут же, оборвав смех, вперил в Сергея горящие глаза:

— Что ты знаешь о гемосольвии?

Сергей, как впрочем все культурные люди после того, как счет жертв пошел на тысячи, не пропускал статьи в периодичке, и без особого напряжения сказал о том, что это — болезнь крови, вроде как ее разжижение, отсюда и название «гемосольвия». Отказывают кроветворные органы, и не помогают ни пересадка тканей, ни переливания. И что болеют только дети, а причины болезни не установлены.

— Нет никакого лечения, — подтвердил Чумак, — уходят дети. Уходит будущее. А виноваты — вы. Вы, со своим «Чистым небом». И знаете это, обязаны знать — но не хотите даже выслушать…

— Да никто этого не знает я не может знать, потому что…

— Потому что, — резко повысил голос Афанасий Михайлович, — знать страшно. А не знать — удобно. Потому что вы не спасители-альтруисты, вы делаете _чистое небо_ для себя, только для себя, чтобы вам было сытно и приятно, потому что сразу поняли: вас гемосольвия не коснется. После вас ну хоть потоп — вам нужно, чтобы _при вас_ были чистое небо, уютная планета. Вы покупаете комфорт ценою детских жизней — и только поэтому не хотите одновременно посмотреть на формулу морской воды и формулу крови! Только поэтому не хотите сопоставить динамику гемосольвии и прирост мощностей диализаторов! Не хотите понять, что чем больше вы разжижаете море, тем прозрачнее становится кровь детей. Не хотите понять, что вы убийцы. Не хотите даже выслушать, пока вас не заставить, не взять за горло, не положить руку на термоядерный синтезатор, на стеллатор!

Нет, Чумак не попытался встать, не сделал ничего, что напоминало бы попытку перейти к активным действиям. Только говорил убежденно, с напором, и в каждое слово, казалось, вкладывая всю душу.

Но тем не менее это уже был язык логики, фактов и предположений, здесь можно и должно было оперировать категориями разума. Не дикое обвинение лично Сергея, а обвинение системы действий, всего того, что входило в программу «Чистого неба». Того, что составляло, по убеждению Острожко и миллионов землян, выход из экологического тупика. Выход, не затрагивающий достижения и завоевания технической цивилизации.

И хотя Сергей понимал, как неустойчив может быть баланс в сознании одержимого человека, и отметил, что Чумак проговорился-таки о своем намерении «взять за горло, положить руку на стеллатор», сказал он почти ласково:

— Давайте разберемся спокойно, ладно? Разве можно в таком деле эмоциями, криком? Вы говорите — совпадают формула крови и формула морской воды. Точнее, вод пра-океана. Правильно. Жизнь зародилась в океане. Какой же быть крови? Это известно каждому школьнику. Но что с того? Связь-то давно оборвана, миллиарды лет тому, бог весть какие миллиарды! И многие из тех несчастных детей ни моря, ни океана в глаза не видели…

— Да, Сергей, все так, — сказал Афанасий Михайлович ровным, «нормальным» тоном, и в глазах его померк недавний лихорадочный огонек, многие дети на моря, ни океана не видели. Равно как многие взрослые. Но связь существует. Не оборвалась, а продолжается. Ты знаешь, что суточные ритмы активности человека совпадают с ритмами приливов?

— Да, — подтвердил Острожко, — ну и что? Естественно, человек — часть природы.

— Только все время забываем об этом. Ведем себя, как…

— Разве нельзя в ее рамках, — перебил Сергей, — действовать? И если на то пошло, то мы в программе «Чистый воздух» даже не нарушаем глобального равновесия: все, что взято у океана, рано или поздно туда вернется…

Ожил экран: нейрокомпьютер проверял функционирование систем поддержки режима. Сергей, искоса поглядывая на Афанасия Михайловича, проследил за цифрами, высвеченными на экране, и вновь повернулся к собеседнику.

Сколько прошло? Минут пять, не больше. А лицо Чумака заострилось, и когда он заговорил, то вновь почувствовалось, с каким трудом ему даются слова:

— Если бы я знал точно… Хотя и тогда мне пришлось бы _заставлять_ выслушать себя… Но мне кажется, дело не просто в тех тысячах тонн твердого остатка, который извлекается из воды… Изменения концентрации сами по себе, наверное, еще не все… Мы берем у моря живую воду, а возвращаем мертвую.

— Вы вспомнили сказку? — мягко спросил Острожко.

— Нет, не сказку. Ты, возможно, не в курсе… Ионы в морской воде — не просто примесь, а узлы пространственных структур. А сам океан первооснова не потому только, что жизнь вышла из него; он залог, хранилище матриц всего сущего, Голографические матрицы формирования молекул ДНК… И генов… А в диализаторе все матрицы разрушаются…

— Да, да, я слышал об этих теориях, — Сергею хотелось помочь собеседнику в разговоре, который стал казаться слишком тяжелым для Чумака.

— Теория?.. Их много. А пока мы спорим и проверяем, гибнут дети… Как всегда. По зонам, по территориям заболеваемость тем выше, чем больше установок и чем сильнее их влияние на состав воды. Здесь, в Причерноморье, особенно плохо — море застойное… Впрочем, нам всегда с экологическими бедствиями свезло больше всех.

— Может быть, — перебил его Сергей, волнуясь тем больше, чем спокойнее становился Чумак, — действительно существует такая корреляция: чем больше мощности диализаторов, тем больше заболеваний. Может быть, хотя нигде я таких публикаций не встречал… Но почему Зло — обязательно в наших установках? Почему обязательно такая, чуть не мистическая, связь? Почему вдруг такие высокие технологии, как в диализаторах, окажутся опасными? Установки «Чистого неба» — это же образец экологического совершенства! Металлы и соли — из воды, с минимальными тепловыми загрязнениями, безо всяких отходов: воду после диализатора можно пить, она чище водопроводной!

— А вы подумали, — почти радостно вскричал Сергей, сворачивая на торный, на привычный путь рассуждении, — что действительная корреляция происходит вовсе не с мощностями диализаторов, а с общим уровнем промышленного развития? Ведь чем выше развитие страны, тем больше они строят диализаторных установок? Ну почему обязательно такая связь? И кто в нее поверит?

Острожко кричал, и надвигался на неподвижного Афанасия Михайловича, и кажется, готов был наброситься на него, лишь бы заглушить, лишь бы не впустить в сознание правду, лишь бы не услышать то, что ближе, все неотвратимее, что вырвется, обязательно вырвется наружу…

— Я и сегодня был в садике… — тихо выговорил Чумак, — Оксану не вернешь… А как похожи… У твоей Ганнуси брови — точно как у нее… Я всех детей знаю… Всех в нашем поселке…

«Почему? — спросил у себя Сергей, — почему я не могу, не хочу поверить? Почему лишь на мгновение мне стало больно и страшно? На мгновение лишь стало невыносимо от мысли, что я, добросовестно выполняя все инструкции, обрекаю свою дочь — и других — на гибель? Почему в следующее мгновение приказал себе _знать_, что с Ганнусей ничего не произойдет, что непременно все окажется лишь досадным происшествием во время ночной смены? И что если останется хоть один — процент незаболевших — Ганнуся окажется среди них?»

А потом еще спросил у себя:

«Почему действовали по инструкции _исполнители_, почему разрабатывали инструкции те, кто некогда уставлял все страны чудовищными АЭС, кто приказывал лить на поля смертельные яды, кто возводил заводы, отравляющие все живое на тысячи верст окрест? Неужели не знали, что такое радиация, гербициды, кислотные дожди? Знали же — и заставили себя не думать, что придется расплачиваться».

Расплачиваться?

Волна озноба прошла по телу. Сергей качнулся в кресле и тут же выпрямился, пристально глядя на Афанасия Михайловича.

Тот сидел, расслабленно уронив руки, и смотрел с тоскою и мукой. Сергей быстро перехватил сухое запястье — есть пульс. Неровный, слабый — но есть.

— Вы меня слышите, дядько Панас?

— Ты же молчишь, — тихо сказал Чумак, — все вы молчите. И делаете…

— Надо вызвать врача. Вы не двигайтесь…

— Хочешь дешево отделаться? — глаза Чумака по-прежнему были полузакрыты веками, но теперь в них угадывался холодок. А может, злость. Но все равно Сергею стало жаль этого человека, тяжело, быть может — смертельно больного. Одержимого… Конечно, Панасу Михайловичу выпало страшное: потерять единственную дочь и жену. Разве можно удивляться, что он потерял рассудок? Разве можно удивляться, что пришла к нему потребность остановить беду… А беда в его пылающем разуме оказалась связана с Установкой… Разве сам Сергей, случись вдруг такое…

«Нет! — поднялся из глубины сознания протест. — Только не _такое_! Что угодно — стыд, суд, наказание — но только со мною, не с ними… Только ради их благополучия, только — чтобы они поняли и простили…».

— Панас Михайлович, не думайте: я в самом деле хочу вам помочь. Вы серьезно больны…

Афанасий Михайлович кивнул, но тут же, видимо, собравшись с силами, выпрямился и отчеканил:

— Твоя дочь еще не больна. Может быть, еще успеем… Ситуация должна быть еще обратимой. Понял?

— Да, да, понял, — кивнул Сергей, успокаивая Чумака, — но я должен вам помочь…

— Себе помоги, — бросил Афанасий Михайлович и резко высвободился, себе и дочери. Приготовься посмотреть ей в глаза, когда _начнется_…

— Нет! Этого никто не может знать! — закричал Сергей.

— Я знаю, — с пророческой убежденностью сказал Афанасий Михайлович, будто загораясь изнутри. — Я _шестерым_ предсказал. Всем шестерым в нашем поселке.

«Но в поселке было семь случаев гемосольвии!» — хотел крикнуть Сергей, — и вспомнил: _первой_ была Оксана, дочь Панаса Михайловича.

Несколько секунд они молчали, напряженно глядя друг на друга. А за широкими окнами светало, и уже можно было различить скалистый мыс, уходящий в море, белые барашки наката, извечно бьющего у берега. Скоро будут видны ленивые водовороты над водозаборником, далеко слева, и упругий водяной бугор далеко справа, там, где вырывается из невидимого жерла отработанная вода.

— Рано или поздно все вернется в Океан, — сказал Чумак _разумным_ голосом, — только между «рано» и «поздно» лежит смерть.

— Не в этом дело, — отозвался Сергей, и собственные слова показались ему идущими издалека, — мы можем и не знать, _отчего_, за какое действие приходится расплачиваться.

— Те шестеро… Я их предупреждал, — заговорил Чумак, — они поверили, да только что могли поделать? А Ковалев — он мог, он на Установке работает, да не захотел. Было еще не поздно — а не захотел поверить. А обратной дороги нет.

Глаза Чумака вдруг потускнели; он прервал себя на полуслове и забился вглубь кресла, будто старался отодвинуться от какой-то опасности. Воцарилась пауза, и в ней собственные мысли — может, неожиданные, а может, закономерные, — показались Острожко как бы звучащими:

«А с чего вообще я занервничал?»

Сергей внутренне _остыл_, и все мысли стали иными: спокойными, четкими, уравновешенными.

«Разве можно верить сумасшедшему на слово? Сходство формул крови больных с океанскою водою? Но _сходство_ было и раньше, до включения диализаторов. И сходство — не совпадение. Надо проверить. Сличить документально.

Корреляция распространения гемосольвии с мощностями Установок? Но это само по себе ничего еще не доказывает. Мало ли какие процессы укладываются в одинаковые графики. И совсем не исключено, что на самом деле корреляции нет, она существует, только в помутившемся сознании Чумака.

_Шестерым предсказал_? А предсказал ли в самом деле? А может, просто уверил себя, что так и думал, что предчувствовал, что знал заранее, а на самом деле это лишь послечувствие? Так ведь срабатывает зачастую даже здоровое сознание, а уж поврежденное…

Если нет ничего, кроме горячечного бреда, и он, Острожко, станет посмешищем всего мира?

Но если…

Стоп. Можно проверить. Прямо сейчас проверить одно из утверждений Чумака, быть может, самое важное…»

Сергей подошел к пульту и поднял трубку городского телефона. Пробежал по клавишам, набирая запрос в справочной, а затем, считав ответ с мини-экранчика, набрал номер. Краем глаза он следил за Чумаком.

Афанасий Михайлович сидел неподвижно, как бы а беспамятстве. В трубке раздались длинные гудки. Еще не время для телефонных звонков, но Игорь Ковалев, институтский приятель, простит. И если он сейчас скажет, что не приходил к нему никакой дядько Панас, и сынишка здоров, то…

— Женя? — сказал в трубку Сергей, — прости, что не вовремя. Но мне надо срочно переговорить с Игорем, это Сергей Острожко…

…Наверное, пять минут Острожко сидел неподвижно, сжимая трубку во влажной ладони.

Мир рушился, раскалывался, и обломки падали на могилу Игоря Ковалева, покончившего жизнь самоубийством три часа назад, и на будущую могилку их Тарасика. Шестилетнего Тарасика, которому вчера поставили окончательный диагноз. Приговор. Гемосольвия.

«Все действующие знали в глубине души, что расплачиваться придется если придется, — только другим. Что их самих ждут только награды, а все неприятности — другим, дальним. И можно вообще не задумываться, соблюдать Инструкции, не задумываться, прав ли ты и призовут ли когда к ответу тех, кто этим самые инструкции выдумал, кто указал такой путь. Быть исполнителем, быть до конца человеком, останавливать свой разум перед ненужными, невыгодными мыслями и догадками».

— Смерть, смерть, — вдруг забормотал Чумак, бледнея, — роду человеческому погибель… Ты должен… Тебя послушают… У нас только один шанс… Может, простят…

И замолк.

«Не простят», а «простит», — промелькнуло у Сергея. Он встал и, не оглядываясь, подошел к главному пульту управления стеллатора.

Опытный оператор, один из самых лучших здесь, на Сарыче, он _подготовил схему_ всего за десять минут.

Критический режим. Еще одно переключение — и процесс станет необратимым. Только и радости, что всем будет возможность эвакуироваться: мощность нарастает неудержимо, но постепенно, пока наконец рукотворное солнце вырвется из-под земли…

Стоя у пульта, Сергей пообещал:

— Я заставлю себя выслушать. Ради спасения стеллатора мне дадут прямой эфир. Заставлю выслушать, заставлю отключить диализаторы, и если гемосольвия отступит — никто не посмеет…

Афанасий Михайлович сидел совершенно неподвижно, и от пульта, где находился Сергей, трудно было разобрать, он ли это или только пустая оболочка.

А в соседнем пустом зале уже раздались неторопливые шаги напарника.

Его надо остановить в дверях.

Остановить, и потребовать срочно (обязательно срочно — чтобы не успели пробиться к кабелям управления в нижних этажах) — дать _прямой эфир_. И тогда сказать всему миру, что надо немедленно вывести все Установки, потому, что вся жизнь на Земле взаимосвязана, и покушение на Океан оборачивается трагедией…

Выслушают? Исполнят? Может быть. Не исключено. И может быть, все, сказанное Чумаком, — прозрение, догадка, и распространение гемосольвии действительно приостановится…

А если — нет?

А если он, лично он, Сергей Острожко, принесет человечеству потери — и не выявится никакая связь?

Если все взаимосвязано сложнее, намного сложнее, чем привыкли думать до сего времени?

А еще вероятнее — все так, да только не хватит у человечества терпения, и Установки включатся раньше, чем проявится хоть какой-то заметный результат. Спад эпидемии.

И если даже все подтвердится, если во всем окажутся справедливы предвидения — что тогда? Снова заводы, карьеры, рудники, домны, снова кислотные дожди и погибельный дым над городами, снова задыхающиеся старики, больные матери, дети-мутанты?

Снова не будет хватать энергии и сырья, и вернутся голод, нищета, болезни? И быть может, погибнет людей больше, много больше, чем умирает от гемосольвии?

…Шаги раздавались уже у самой двери.

«А если Ганнуся заболеет?

Одна-единственная, и я буду знать, что _виноват_? Виноват в том, что не поверил, не сделал все, что обязан, не использовал единственного шанса?»

…Ручка двери повернулась…

Говорить в пустоту — дело обычное, ничего тревожного. Но если кажется, что Пустота тебя слушает — это уже опасно. А если _отвечает_ — надо срочное врачу.

Пилоты не любят врачей, Олег Рубан отнюдь не составлял исключения. Даже Ли, своего многолетнего спутника, что называется испытанного боевого товарища, он любил только до тех пор, пока Ли выполнял, педантично и точно, функции штурмана, планетолога и собеседника. Но стоило Рубану пожаловаться или просто захандрить, как тут же у верного Ли появлялся профессиональный блеск в раскосых глазах, распахивался медицинский бокс-Диагност, или, в лучшем случае, смачно чавкали присоски стимуляторов, превращая Олега в нечто ежеподобное. Что и говорить, после этого физическое состояние улучшалось, зато надолго портились отношения.

Но жаловаться можно было только на недуги телесные. Что же касается всяких видений и впечатлений — Рубан категорически избегал любых упоминаний. Зарекся. С полгода тому, когда это _началось_ впервые, — он рассказал другу Ли, что посещает его некое странное _ощущение_… - и в награду получил добрый месяц изощренных экзекуций. Хорошо хоть Ли не поделился информацией с кем не следует на Трансплутоне — иначе куковать бы тогда пилоту-разведчику в тихом стационаре далеко от Земли, созерцая ленивые звезды сквозь купол.

Пожалел его Ли. Впрочем, может, и не пожалел, поделикатничал не по врожденной доброте, а потому что коней на переправе не меняют; не хотелось оставаться Второму, штурману, без Первого, когда свалились на бедный «Вайгач» непривычная работа и Паттег.

Впрочем, вернее — в обратном порядке сначала — Паттег, а потом непривычная работа. Патруль.

Паттег — патрульный. Оказалось, что за столетие Всеобщего Мира, когда уже и мальчишки перестала играть в войну, и военные видики превратились а раздел учебной программы, охотничьи инстинкты атрофировались далеко не у всех…

Разведка длилась полтора года. «Вайгач» улетал, когда ничто не предвещало осложнений космической экспансии — а вернулся, когда вовсю уже орудовал Патруль, и добрая половина обитателей Трансплутона щеголяла в красивейшей форме. Так что, не до психоисследований пилота Рубана здесь было тогда. «Вайгач» в пожарной спешке разгружали, заправляли, обвешивали оружием и (кажется, даже не спрашивая согласия экипажа), приписали к Третьей Патрульной эскадре, отправляющейся к Угольному Мешку. Только успевай поворачиваться и на ходу ловить новости, накопившиеся в Системе за месяцы разлуки…

А новости оказались печальными. Нет, на Земле все в порядке, бравые экологи завершали превращение матушки-страдалицы из Промзоны в культурно-аграрно-курортную.

Все в порядке было и в Ближнем Космосе, на лунных верфях, заводах-автоматах Пояса, в Малых Сферах, на Титане и даже Трансплутоне. Но дальше…

Первый тяжелый звездолет с переселенцами, ушедший к системе Бетельгейзе, был внезапно атакован. Мертвый, искореженный, оплавленный кусок металла случайно засекли и опознали Разведчики на баллистической траектории, далеко от Земли и Бетельгейзе… Ракеты ударили по рубке и жилым отсекам — погибли все…

И второй тяжелый звездолет был безжалостно расстрелян, и только спустя три месяца своего времени, вскоре после отлета «Вайгача», дотянул на малом, планетарном ходу до границы устойчивой связи. В живых оставалось только трое — механики, которых ракетная атака застала в кормовом отсеке.

Тогда-то создали Патруль, развернули тщательное прочесывание подозрительных секторов Дальнего Космоса; тогда-то и родилось название: сначала — просто Черный, затем — Черный Ангел.

На Трансплутоне «Вайгач» ожидали — формировалась очередная эскадра, Пятерка, на патрулирование в районе Угольного Мешка.

Ожидал звездолет и старший патрульный, Владимир Паттег, — по уставу он возглавлял теперь борт. Согласие Рубана и Ли, кажется, все-таки опросили, хотя я вопрошающие, и ответствующие знали, что сие лишь формальность. Рубан и Ли согласились — и впряглись в срочную работу: переоборудовать мирный разведчик в Патрульный Борт. Тут не до психологов или психиатров! Некогда разбираться высокоученой братии, с чего вдруг солидному пилоту-разведчику стало казаться, что некто за ним следит. Не на Трансплутоне — в глубине космической ночи. Нет, даже не так: не за ним, не за его действиями, а за мыслями, за тем, что происходит в его душе. Если бы за действиями — то цена сему известна: даже такой неспециалист, как Рубан, поставил бы себе диагноз и сам, добровольно, пал в удушающие объятия врачей, предварительно распростившись с Космосом.

Непривычные то были ощущения, не напоминали они Рубану даже фантазий туманной юности, когда казалось порой, что ты — совсем не ты, а герой некоего видика, и дело происходит не в обычной жизни, а в пространстве никем не виданного еще фильма.

Нет, другое произошло с пилотом, пришло к нему, когда первая седина уже тронула висок: ощущение, что в пространстве, в искривленном пространстве за бортом корабля, тянущегося в Броске, присутствует серебристая туманность, почему-то подобная птице, чайке о распростертыми крыльями, и вслушивается, вчувствывается в его мысли, причем даже не в выстроенные логические цепочки, _внутренний голос_, а в недоступные самому Рубану мыслеобразы, а может быть — в глубинные течения души. И улавливал Рубан иногда — интерес, иногда — разочарование, досаду постороннего слушателя; затем Серебряная Чайка исчезала… Но самое тревожное, что после ее исчезновения, в те короткие минуты, когда не было на срочных дел, ни сна, ни переговоров — накатывало давящее ощущение одиночества…

Ничего подобного не происходило прежде — а у Рубана уже почти двадцать лет стажа. Ничего подобного не было у Ли. А вот у Паттега…

Впрочем, разве можно быть уверенным в том, что происходит с Паттегом? А вот чувствовать себя уверенно рядом а ним — можно.

С самых первых минут, когда на выходе из шлюзовой, на Трансплутоне, старший патрульный встретил Рубана и Ли, усталых и ошарашенных новостями, и до самого последнего часа полета все разворачивалось так, будто жизнь без Паттега была недожизнью или в крайнем случае преджизнью. Конечно, Рубан, крутил ус и ворчал при каждом удобном случае, как положено ворчать штатским, захваченным мобилизацией; конечно, Ли лоснился от чрезмерного удовольствия, когда выяснилось, что Паттег более чем благосклонно относится к возне с Диагностом; но справедливость требовала признать: с Паттегом все оказалось проще и веселее. Все получалось у Паттега, все раскручивалось без суеты и неразберихи; а как уютно становилось по вечерам в кают-компании! Даже заведомо бесстрастный Кок, околдованный старшим патрульным, превосходил сам себя, выжимая из электронной памяти фантастические рецепты; а истории, россказни и байки из только-только нарождающегося фольклора Патруля не истощались и не повторялись.

За неделю до старта прилетели жены Рубана и Ли; сколько там того общения! — но даже они отметили Паттеговское обаяние.

И только в полете, когда «Вайгач» уже шел в искривленном пространстве к Угольному Мешку и вновь явилась Серебряная Чайка — показалось Рубану; что на этот раз «слушала» она (Он? Оно?) не только его, но и Паттега. Так ли? Но прямо спросить у Володи Рубан не решился.

Корабль-разведчик «Вайгач» летит по периферии Угольного Мешка. Далеко-далеко, на пределе связи и чувствительности локаторов, в такой же темноте летят, поддерживая строй, еще четыре корабля. Пятерка, Эскадра… Здесь, в Дальнем Космосе, по-особенному чувствуется, какие же мы одинокие и слабенькие — люди, посланцы Человечества.

Сколько продолжается патрульный рейд, известно. Сколько вообще это будет продолжаться — никто не знает. Как минимум до тех пор, пока не будет уничтожен Черный Ангел, корабль-убийца.

То, что Черный — это именно «Ангел», земной боевой корабль, пропавший без вести столетие назад, можно было только предполагать. Немало кораблей растворилось в Большом Космосе… Иногда срабатывала автоматика, и приходили на ближайшие ретрансляторы аварийные сообщения; иногда внезапная вспышка в вечной ночи и обрыв связи; иногда — просто молчание, молчание, молчание…

Среди пропавших без вести были боевые корабли. Не один и не два. Но ко времени выхода «Вайгача» в Патруль сложилось убеждение: Черный — это «Ангел». Черный Ангел.

Не потому ли, что достоверных сведений об «Ангеле» не осталось? Документацию, едва корабль сошел со стапелей, уничтожили. Всю. Вместе с конструкторами. Дабы избежать утечки информации…

Плохие были времена. Рубану приходило в голову, что наша Земля некогда влетела в облако космической пыли, начиненной вирусами безумия. И вот «восприимчивые к болезни» перепутали добро и зло, свет и тьму, причины и следствия, и ринулись отдавать свою силу, талант, жизнь странным, безумным делам: тому, чтобы с каждым днем становилось опаснее-и страшнее жить. Безумцы отнимали хлеб у голодных, одежду — у иззябшихся, лекарства — у больных. Безумцы истощали недра планеты, отравляли землю, реки и небеса, терзали сушу, и дно морское — и отдавали все, что удалось отнять, могучим заводам, где производились орудия и машины для убийства людей…

Потом, естественно, стало Рубану не до гипотез? Университет, Трансплутон, Академия, семья, работа… Сейчас, кажется, можно вновь помечтать — темнота, ровный гул маршевого двигателя, твердый профиль Паттега, вглядывающегося в экран дальней локации, — но нет, где-то рядом Серебряная Чайка, ощущается ее присутствие, осторожное и чуткое проникновение в сознание…

— Паттег, — неожиданно для самого себя спросил Рубан, — ты ЕЕ чувствуешь?

— Глупости, — бросил Паттег, не отрываясь от экрана, — нет никаких Серебряных Чаек, Штатские сказки.

Несколько мгновений Рубан молчал, воспринимая через ЕЕ реакцию, как нарастает раздражение _проговорившегося_ Паттега.

Потом кивнул:

— Мне пора в двигательный. А потом — отдых, Сейчас придет Ли…

Паттег, не оборачиваясь, бросил:

— Иди. Выспись как следует.

Что-то в голосе патрульного заставило Рубана задержаться:

— Все спокойно? Помощь не нужна?

— Чуть позже…

— Ты заметил? — спросил Рубан, заглядывая через Паттеговское плечо на матово-черный экран.

— Иди. Тебе надо отдохнуть.

…Горело табло связи с остальными кораблями «Пятерки», а на темном поле экрана дальней локации светилось маленькое пятнышко…

Если это — Черный, то эскадре повезло. Повезло, потому что в ней — пять кораблей, и они подготовлены ко всяким сюрпризам, вооружены, мощны и маневренны.

Повезло, потому что первыми _заметили_, выследили, а не подверглись внезапному нападению.

Корабли перестроились, образовав тетраэдр. В центре — «Вайгач» и неизвестный объект. Корабли стремительно сближались, ограничивая возможному противнику пространство маневра. Еще полчаса…

— Почуял, — прошептал Паттег и положил руки на штурвал. Пятнышко-метка на экране локатора еще оставалась неподвижным — глаз не улавливал маневр, — но высветились цифры: изменение курса, относительная скорость… ого! Ускорение — восемь «же»!

— А он и не думает от нас убегать.

Удовлетворение, да что там — торжество послышалось в реплике Паттега…

Патруль. Временная организация… Но случайно ли, что заявления поступили от четверти землян соответствующего возраста? Полмиллиарда заявлений — на семь тысяч штатных мест. Впечатляет, не правда ли?

Можно понять… Схватка, в которой шансы, наверное, равны — это жжет нервы…

Но если… Если это — Чужие?

— Это не наш корабль? — спросил Рубан, ни к кому персонально не обращаясь.

— Не наш. Автоответчик, — легко выговорил неуклюжее слово Ли, — молчит. И не должно быть в этом секторе наших бортов.

— А если это Чужие? Ты-то веришь в Контакт? — теперь вопрос адресован персонально Паттегу.

На экране быстро, все быстрее, сменялись цифры…

— Верить — это не мое ремесло.

Ли осторожно сказал:

— Паттег никогда не утверждал, что Чужих — нет.

Еще бы утверждал! Уж кому-кому, а Патрульным пришлось столкнуться не с одним следом Чужих.

Будто прочитав мысли, Паттег бросил:

— Чужие, конечно, есть. Но Контакта — нет.

— Пока нет.

— Это «пока» — надолго. Я так думаю.

Засветился еще один экран — заработала ближняя, электромагнитная локация.

«Вайгач» сблизился с объектом; скоро можно будет уверенно определить его параметры, а затем — и форму.

Кресла задвигались, вздохнули амортизаторы: Паттег начинал маневр. Кажется, Рубан хотел еще что-то сказать, продолжить мирный разговор, но не успел.

Тройная, а потом — невесть какая, перегрузка втиснула в кресло. Заплясал под неподъемными веками рой разноцветных огней… Сотрясая корабль, надрывались в запредельном режиме двигатели…

Тени и вспышки на экранах, невероятное, небывалое скольжение-мелькание звезд, мгновенно сменяющееся темнотой.

Крики в переговорниках, лицо Паттега, искаженное перегрузкой…

И вдруг все закончилось. Двигатель, успокаиваясь, гудел привычно и мирно. Возвратились нормальные ощущения.

…Общий строй кораблей не нарушился. Объект по-прежнему в центре космического тетраэдра, только «Вайгач» уже не мчится наперехват, а висит — в относительных координатах, — неподвижно, сохраняя неизменное, сравнительно небольшое расстояние.

Паттег заговорил, не отрывая глаз от экрана!

— Я — «Вайгач». Подвергся ракетной атаке со стороны неизвестного объекта. Ракета класса «корабль-корабль», площадь отражения 0,6, скорость 18, самонаведение.

— Какие повреждения? — забилось в интеркоме.

— Повреждений нет, — отозвался Паттег, — на маневре сжег ракету в факеле двигателя. Заряд… — Паттег бросил короткий взгляд на экран спектрографа, — видимо, плутоний.

И взялся за штурвал:

— Начинаю боевой разворот…

Оптическая система уже работала в следящем режиме: серая полоска чужого корабля оставалась в перекрестке координатной сетки, когда «Вайгач» заскользил по траектории боевого разворота.

Рубан смотрел — и через пять секунд после начала маневра увидел вдали слабую вспышку, а затем — стремительную искорку мчащейся наперехват ракеты.

И вновь был вой двигателя, перегрузки, стремительная смена сияния и тьмы, крики — и наконец — нормальный режим, ровный столбик знаков и цифр на экране спектрографа.

Теперь вперебой говорили со всех кораблей, Паттег рявкал в ответ, и монотонно раскатывался разборчивый тенорок штурманской машины. Совещание длилось минут пять — и было решено не дожидаться третьей атаки. «Вайгач» развернется на пятачке, используя малые рулежные, и будет бить по Черному Ангелу из гразеров и ПМП, и если не уничтожит, то ослепит противника пока подтянутся остальные корабли.

Оставалось действовать — и тут Рубан сказал:

— Нет.

И после паузы добавил?

— Мы не имеем права стрелять вслепую.

Молчание, и только Паттег закричал:

— Он что, стреляет «взрячую»? А если нам не уйти от третьей атаки?

Ледяное спокойствие пришло к пилоту. Рубан сказал твердо:

— Пока мы неподвижны относительно Объекта — атаки не будет.

— Это почему же? — одновременно спросили три голоса из интеркома.

— Для автомата неподвижные объекты — не цели.

Все замерли — четыре корабля в вершинах тетраэдра и «Вайгач», отдаленный от опасного объекта всего парой сотен километров.

— И сколько мы так будем висеть? — поинтересовался Паттег.

— Я должен пойти туда, — кивнул на корабль в перекрестье координат Рубан.

И продолжил:

— Если там разумные существа — мы обязаны понять друг друга. Не верю в агрессивных Чужих. Это какое-то недоразумение. Эти ракеты при сближении…

— Не больше чем реакция боевого автомата, — отрезал Паттег, — да, согласен, неподвижное для него — не цель, а так, ориентир…

Ли тоже подал голос:

— Иначе «Ангел» нападал бы на маяки, на ретрансляторы. Да и Трансплутон…

— Возможно, — согласился Рубан, — возможно, что корабль ведет автомат, а экипаж погиб… Или спит… Но у всякого автомата можно попытаться перехватить управление…

— И ты за это возьмешься? — поинтересовался Паттег.

— Возьмусь, — коротко бросил Рубан.

Паттег замолчал.

Молчали на всех кораблях эскадры. Рубана — знали. Если был шанс — то, наверное, лишь у него. Маленький, но шанс: никого так не слушались самые тонкие и точные устройства, как Рубана. Врожденный талант у человека. Давным-давно его сватали на Центральный — но пока не удавалось выманить пилота из Дальнего Космоса.

— Мы еще не знаем, что это на самом деле. А значит — не имеем права уничтожать.

— Боевой автомат, — отозвался чей-то голос в интеркоме, — это опасная вещь. Не больше.

— Нет плохих вещей, — возразил Рубан чуть более резко, чем собирался… Наверное, потому что ощутил присутствие еще одного… слушателя? — есть плохое использование.

Все молчали.

Эскадра не применит наступательного оружия, если хоть один пилот против.

— Подумайте еще раз, — сказал Рубан, — поймите, что действия, принятые нами за враждебные, могут оказаться просто продиктованными иной логикой, совершенно неизвестными нам причинами. А молчание автоответчика — вообще не аргумент. Чего не бывает! Даже если шанс мал — им нельзя пренебречь. Мы здесь, возможно, единственные представители Человечества. И давайте по другой мерке оценивать свои жизни. Есть кое-что поважнее. Риск? Да, риск. Но пока не все шансы исчерпаны — надо пробовать.

— Идем вместе, — решил — как приказал Паттег.

Пилот и Патрульный посмотрели друг на друга.

— Ну что в гляделки играть? — усмехнулся Паттег, — у меня тоже есть кой-какой опыт…

Аварийный модуль может уместить двоих, но конструкторы не предусмотрели, что вторым будет Паттег, и что придет кому-то в голову тащить с собой интраскоп.

Остаток места занимало оружие — лучевое копье. Из Патрульного комплекта.

Модуль разгонялся десять минут. Когда индикатор показал, что израсходована пятая часть горючего, Паттег выключил двигатель. Дрейф.

Чужой темный корабль, тускло поблескивая на фоне пылевой завесы, постепенно приближался. Обводы… Рубан включил монитор, передавая изображение на «Вайгач».

Цилиндры, полусферы, ажурные фермы — да, это не планолет и не корабль-универсал, «вылизанный» конструкторами для облегчения полета в чужих атмосферах. Но конструкция — незнакомая.

— Ты не опознаешь?

— Что — «опознаешь»? — огрызнулся Паттег, — фотографий-то «Ангела» нет!

…Но если это «Ангел», если это боевой автомат, созданный и запрограммированный военными преступниками, то почему он совершенно не реагирует? Модуль по локации особо не отличается от боевой ракеты. А локационная система Черного ведет модуль непрерывно, с того самого момента, как он отчалил от «Вайгача». Вот и сейчас на пульте мигает лампочка — индикация локаторного луча… Но — никакой реакции.

…Теперь уже совсем хорошо видно. Узкая головная часть, бугры и раструбы антенн, решетчатая «талия», тяжелый двигательный отсек, далеко разнесенные пилоны маневровиков…

— Наша работа, — внезапно сказал Паттег, — какие там Чужие, земной корабль. Кое-что не так скомпоновано, но…

Две тусклые прозрачно-голубые звездочки вспыхнули на пилонах. Громадная туша Черного легко и плавно развернулась — и открылось исполинское непроглядно-черное жерло: на модуль уставилась дюза маршевого двигателя.

Сейчас будет вспышка, в иллюминаторы ринется фиолетовый всепожирающий огонь, несколько непереносимых мгновений — и все закончится… Навсегда…

Дважды коротко мигнув, маневровые двигатели Черного погасли. Мгновение… Еще мгновение…

В сознание вплыл звук: Ли кричал в эфир:

— Товарищи, осторожно! Он маневрирует! Сообщите обстановку!

Ответил Паттег:

— Объект отклонился на восемь градусов и развернулся. Дальнейших маневров не совершает. У нас все в порядке.

И повернулся к Рубану:

— Идем следом?

— Нет. Не сейчас. В зоне… Когда пройдем точку максимального сближения?

— Через… восемь минут, — ответил Паттег, поколдовав у компьютера.

И спросил:

— Так что будем делать?

— Ожидать.

Рубан смотрел на огонек индикатора внешней локации. Паттег проследил за его взглядом и, сообразив, спросил:

— Ты думаешь, выйдем из луча?

— Надеюсь. А пока корректировать курс нельзя. Это — реакция гончей, самонаводящейся ракеты. Дли «него» сейчас такой маневр — однозначный сигнал. Нас просто сожгут… — и тут Рубан не удержался, — как ты сжег их ракету.

Паттег довольно хмыкнул.

— Сжег, ясное дело. Не люблю, понимаешь, когда меня рассеивают на атомы.

— Ладно. Надо резко-резко затормозить в мертвой зоне.

— Военная автоматика так просто не выпустит. Да он будет вертеться, как ошпаренный, пока снова не возьмет нас в луч!

— Пусть крутится. Лишь бы маршевый двигатель не включил. А ты держись мертвой зоны…

Одно из трех: либо автоматика действительно «потеряет» модуль в мертвой зоне, и — ничего не произойдет (отсутствие цели — отсутствие опасности); либо — Разумные поймут наш маневр и будут ждать Контакта; либо врубится маршевый двигатель, и — все…

— Приготовься, — предупредил Паттег, — сейчас будет больно. Модуль задрожал — перегрузка, страшная, нестерпимая перегрузка, — и невесомость, как полет, как озарение изнутри воскресающего тела.

Индикатор погас.

Совсем рядом, закрывая половину обзора, чернело круглое жерло.

Потеряла автоматика. И теперь для нее никакого модуля попросту нет. Неважно, куда это он подевался, важно, что выпал из режима непрерывного слежения.

…Когда остались метры, Паттег еще притормозил и подрулил к пилону малого маневровика, чуть-чуть за внешний обрез дюзы. Медленно и плавно, как в невесомости и во сне, модуль подплыл — и сработала магнитная швартовка. Накрепко прилип, прикрепился там, куда не достанет выхлоп двигателя — а магнитная швартовка выдержит перегрузки куда большие, чем слабые людские тела.

— Убедился? — после паузы спросил Паттег. — Земная техника…

Действительно, все выглядело знакомо… А значит, можно попытаться разобраться, можно спокойно выйти на обшивку: локаторы обшаривают пространство вдалеке от корабля.

…Добрые полчаса вытаскивали, опробовали и настраивали интраскоп. Прибор этот из арсенала планетологов, Ли должен был, по идее, оставить его на Трансплутоне. Но как раз сейчас означенный прибор оказался кстати.

Настраивать его пришлось достаточно долго: интраскоп слабо приспособлен для работы в невесомости. Да и глубина разрешения требуется совсем не такая, как при планетарной интраскопии. Хорошо хоть не отказала автономная терморегуляция прибора — и картинка приобрела резкость.

Какое-то время осматривались, плавно наклоняя прибор из стороны в сторону.

Тяги, жгуты кабелей, трубопроводы…

Наконец, ковыляя в башмаках-«прилипалах», добровольцы направились вдоль корабля.

Шаг за шагом, останавливаясь, поглядывая по сторонам, всматриваясь в экран интраскопа, прошли первую сотню метров…

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Паттег. За стеклом шлема едва угадывалось его лицо. Но Рубан понял: Володя растерян.

Они ожидали увидеть характерное для автоматической установки плотное агрегатирование, особо мощные крепежные устройства, способные выдержать перегрузки, недопустимые для человека, узлы телеизмерений без местной индикации… А корабль — оказался созданным для пилотируемых полетов. Ошибиться здесь невозможно: трапы, ходы сообщения, лифты, тамбуры, переговорники, пультики контроля — все это четко просматривалось в интраскоп.

Двигатель такого же типа, плазменно-барионный, как на «Вайгаче», как на всех кораблях Большого Космоса. А считалось аксиомой, что «Ангел» создан именно как автомат-истребитель.

Значит, не «Ангел»?

Пропорции, расположение, конфигурация деталей, шкалы измерительных приборов, рычаги управления, насколько позволял разглядеть интраскоп определенно указывали на земное происхождение; но не было среди пропавших такого корабля…

Техника развивается, по временам — очень бурно, скачкообразно, и все же в ней кое-что остается неизменным со времен первой промышленной революции. Сам фундамент — простейшие детали машин и механизмов, без особых изменений кочующие из одного технического поколения в другое. Нечто привычное и естественное, всякие гаечки, рычажки, шпильки, кронштейны, — то, что никому в голову не приходит отбрасывать и искать принципиально иные решения. Быть может, потому, что прежним остается человек, с теми же пропорциями, теми же органами чувств, с тою же искусной, но слабой рукой?

…Трубопроводы, кабельные каналы, шахты лифтов… Как-то «не так», все это сделано, просто подмывает сказать «не по-людски», хотя чаще всего не по-людски делают именно люди. И все же здесь будто специально чуточку отошли от привычного… Неужели это — лишь следствие _времени_?

Головная часть. Дошли до середины. А дальше… Броня вспучивалась пятью сегментами. Индикаторы показывали слабое излучение…

В свете фонарей можно было разглядеть, что металл здесь образует выпуклую «сеть» с геометрически правильным рисунком, а ячейки заполнены каким-то другим веществом; судя по язвам пылевой эрозии — менее прочным.

Интраскоп показал, что внизу — сплетение металлов, диэлектриков, полупроводников (все это дает разные цвета на экране); не разобраться. Огромная, сложная и совершенно непонятная конструкция…

Инстинкт, наверное, заставил Рубана не подводить интраскоп вплотную к сегментам, а рассматривать незнакомую установку немного со стороны.

Несколько долгих минут добровольцы горбились над экраном; чуть поворачивая верньеры настройки, Рубан шептал:

— Надо разобраться… Надо обязательно разобраться…

— Разобраться? — не выдержал Паттег, — да ты соображаешь, что сейчас происходит? Он же, «Ангел» этот проклятый, в любой момент может рвануться — пикнуть не успеешь, как сгоришь в факеле! А он расстреляет «Вайгач» и уйдет в Мешок — и тогда что? Надо пробиться в рубку, и раздолбать его паршивые мозги. Приколем — а там разбирайся, сколько влезет!

— «Раздолбать мозги»? И с чем же прикажешь разбираться? Что останется? Куча лома? А если и кучи не будет, там же наверняка самоликвидатор!

И тут Рубан вновь явственно ощутил присутствие Серебряной Чайки.

Глаза ничего не видели — лишь темная изъязвленная поверхность брони чужого корабля, «сегменты», преграждающие путь, интраскоп, лучевое копье, скафандр, лицо Паттега за стеклом, — и далекие-далекие звезды над черной гладью Угольного Мешка… Глаза не видели ничего — но разум ощущал присутствие.

— Володя, здесь Серебряная Чайка.

— Знаю, ну и что? — вскинулся Паттег, — не до нее сейчас! Нам сто метров осталось, а там люк будет, не может не быть! Заблокирован — так выжгу замок!

— Да подожди ты! — крикнул Рубан, разом перестав думать не только о Серебряной Чайке, которой, может, и вовсе нет, но и о Ли, замершем у интеркома на «Вайгаче». — Живой там или электронный мозг, но если его уничтожить, что нам останется? Мертвое переплетение материалов? Кто может разобраться в компьютере, если нет никакой программы, если не знаешь, на каком языке, в какой системе он работает? А если вообще не знаешь, компьютер ли это или причуда природы?!

— Не собираюсь спорить. Неважно это, понял? А вот что этот Черный в меня стрелял — важно. И что у него, смотри, еще дюжина ракет в кассетах тоже важно. Молодец, помог добраться до его шкуры — а дальше я сам… Не упущу. Целым — не уйдет!

И Паттег, подхватив невесомое лучевое копье, заковылял по узкой полоске брони между «сегментами».

Помедлив, Рубан толкнул ящик интраскопа и двинулся следом.

Прибор проплыл в метре над «сегментом».

Рубан успел сказать:

— Держи, Володя! — а сделать еще один шаг не успел. Вспыхнуло голубое сияние, вспыхнуло — и людей разделила полупрозрачная завеса.

Отчаянно заверещал счетчик: из «сегментов» вырывались в пространство потоки лучистой энергии, и мириадами голубых искр светились частицы ионизированной космической пыли.

Завесу не преодолеть: какая там лучевая болезнь — мгновенный распад тканей, как в луче гразера…

Сквозь свист в треск донесся слабый радиоголос Паттега:

— Ты живой?

— Живой, живой…

Рубан отступил еще на несколько шагов. Связь с Ли прервалась; естественно, сквозь такой фон не докричишься.

Исчезла и Серебряная Чайка.

Рубан отчетливо понимал, что произошло. Паттег прошел мимо «сегментов» — его _пропустили_. А интраскоп, такую же массу, но неживое — нет.

Пропустили не лично Паттега. Живое. Умеют различать биологическое и технологическое… Далеко в космосе, в кораблях, живое было приманкой — не случайно ракеты били по жилым отсекам. Модуль не обстрелян — наверное, слишком мелкая и тихоходная цель, на еще плывет в общем-то мимо… Стоит ли тратить ракету, если настоящая Цель — совсем недалеко?

Живое на обшивке — это не опасность. А вот неизвестный груз, технологическое — тревога…

Наша техника не умеет это различать. Земные компьютеры запрограммированы иначе. И следовательно — здесь знания, открытия и _умение_, необходимые людям… Их надо сохранить любой ценой!

— Паттег! — закричал Рубан смутной тени, удаляющейся за голубой завесой. — Остановись!

Паттег ковылял все дальше по броне головного отсека.

— Паттег! — крикнул Рубан еще раз, уже не надеясь, что его услышат.

Но патрульный услышал и отозвался, чуть замедлив шаг:

— Чего ты кричишь? Потом поговорим. Лети к модулю.

Неуклюжий ящик интраскопа медленно уплывал в пространство. Голубое сияние окутывало его, и казалось, что прибор истаивает, с каждым мгновением становится все меньше.

— Володя, — Рубан еще раз попытался убедить, понимая, что больше ничего сделать нельзя, шансов преодолеть голубую завесу попросту нет, — нужны серьезные исследования. Мы сейчас должны Его оставить. Уходи в космос. По тебе стрелять не будет. Уходи на ракетном поясе — а я тебя подберу. Или «Вайгач»…

— Вот он, люк, — через минуту заговорил Паттег, — сейчас поговорим…

Короткая вспышка — Паттег выжег замок лучевым копьем. Едва различимо вырисовывалась овальная чернота, и вот Володя, взмахнув рукой, скользнул вглубь.

Еще мгновение Рубан стоял перед голубой полупрозрачной завесой; потом отключил «прилипалы» и заскользил на ракетном поясе над самой обшивкой. Еще минута — и он забрался в модуль.

Колпак. Усилитель. Передатчик — на полную мощность. И — на весь эфир:

— Всем, кто слышит меня! Мы…

Продолжить он не успел: боль и тоска перегрузки прервали дыхание… все залилось багровым пульсирующим светом… Штурвал, курсограф, пульт, биошкаф, будто игроки, перебрасывали друг дружке тело пилота — и вдруг тяжесть и удары сменились невесомостью.

Исчезла голубая завеса.

Рядом с иллюминатором торчал нелепо вывернутый, перекошенный рычаг привода плазменного руля.

Раскаленный край дюзы еще светился.

А впереди…

В свете прожекторов модуля можно было различить на головном отсеке безобразный горб вспученной брони между пилонами носовых маневровиков.

Какое-то время Рубан молчал.

А затем в сознание одновременно вплыли радиоголос Ли и присутствие Серебряной Чайки.

Им обоим он сказал-пожаловался:

— Все погибло…

И впервые услышал отчетливый ответ Серебряной Чайки:

— Теперь нет преграды.

Три мысли промелькнули у Рубана одновременно: — ты все-таки существуешь объективно — преграда только для нас? — сможем ли мы разобраться в «сегментах»?

И тут же Олег воспринял три волны понимания-ответа: — мир един, только сложнее, чем вы можете понять — мы давно с вами — все потери восполнимы, кроме потери Разумного…

— Паттег, — подумал-спросил Рубан, — он погиб?

— Да.

— Что произошло? — билось в переговорнике, — что с Володей?

— Паттег погиб. Здесь взрыв… «Черный» больше не опасен. Подводи «Вайгач»…

Боль и пустота. Но еще и сознание некой перемены, произошедшей… в мире? В душе?

— Теперь люди узнают о вас? Вы раскроетесь?

— Многие знают. Но одни все равно идут напролом, а другие прежде думают…

— Почему? — спросил себя Рубан чуть позже, когда Серебряная Чайка закончила о Гончих и Сторожевых — о психотипах землян, — почему мы разные?

И продолжил, все больше и больше срываясь:

— Уничтожить — но победить? Умереть — уничтожая? Смерть — от неумения жить иначе? Неумение жить — смерть? Смерть — это знак неполноты нашего Разума? И когда мы станем настоящими — смерти не будет? А пока — вечный бой, вечное следование голосу крови?

Серебряная Чайка ответила… И — исчезла.

…Вырастал, приближаясь, конус фиолетового пламени. Ли подводил к мертвому кораблю «Вайгач». Шел по сходящейся спирали, осторожно, чтобы не опалить модуль факелом.

Остались минуты.

Остались минуты, чтобы решить: что сказать людям.

Что меня до сих пор трогает, так это наша внутренняя несоразмерность. Кто угодно давным-давно бы вымер, и может быть, даже имени на память грядущим ученым не оставил, а мы живы, мы ничего себе, мы даже что-то свершаем и на что-то надеемся. Вообще у меня такое подозрение, что наш народ настолько силен некоею тайной силой, что нормально двигаться может, только возложив вериги на плечи, набив карманы мусором потяжелее и напялив ботинки со свинцовыми подошвами. Вот тогда — все устойчиво, не шатко, не валко, а что скорость невелика, так это не беда: глядишь, на чуть-чуть от вериг (скажем, чиновничества) ослобонимся, и сразу же вскачь догоним передовые нации. Чтобы опять обверижиться и топать ни шатко, ни валко. Всю же историю так, ей-богу: даже варягов пригласили не от слабости, а от силы, наняли их, как нынче, бывает, две могучие державы нанимают горстку независимых посредников. Думаю, если _иго_ и вправду было, то потому лишь, что опять-таки верига понадобилась, укротиться немного, а может — и о душе подумать. Когда сила да свобода играют — разве тут до самоусовершенствования? Нет, нам самим Орда понадобилась, обойтись без нее не могли, и бог весть чего бы натворили, если бы не _вериги_ — а это потом уже, позабыв, где причина, а где следствие, заголосили про _иго_. Или вот сейчас: всем же понятно, что с чиновничьим багажом, благонакопленным за полвека с гаком, вскачь ну никак не рванешь, — а осторожненько стаскиваем, разгружаемся, когда уже совсем кислород перекрывается: чтобы не полететь слишком быстро. И так во всем, и в большом, и в малом; и просто поразительно, какие преграды, какие завалы преодолеваются; больше всего мне нравится, что иногда ухитряемся обгонять, не, догоняя… Чтобы потом топтаться на месте, и ждать, пока все остальные не только подтянутся, но и переплюнут. Только на моей памяти у нас в вычислительной технике это происходило трижды — если говорить о серьезных путях, о _принципиальных_ разработках, переворачивающих сложившуюся практику. Был и четвертый раз, но о нем, слава богу, широко не известно. Иначе мои шансы получить хоть какую-то компенсацию за пятилетнюю возню с этим психом испарились бы начисто. А все остальное, что мне удалось за эти годы из Эдика выжать, ни мои нервы, ни мои дипломатические усилия не окупает. А так я все-таки рассчитаюсь. Экспертная комиссия прошла благополучно, и уже начальная цена меня вполне устраивает. Но не надо забегать вперед: некогда не дели шкуру неубитого медведя. Может все сорвать и сам Эдик, хотя, мне кажется, у него теперь совсем другие заботы. Возможно, он и не знает об аукционе, тем более что они давно уже не событие, и кроме «Вечерки» да самих заинтересованных лиц, никто на них не реагирует. То ли было дело в начале девяностых, когда об этом писали все центральные газеты, а телевидение показывало дважды, прямой репортаж и потом _бриф_ в вечерней сводке! Вот тогда, кстати, я Эдика впервые и увидел. Не помню, уж по какому поводу сидел у телевизора — наверное, футбола ожидал, а тут как раз показывали открытие сильно молодежной и очень сильно шумной выставки. И вот среди тех, кто делал там шум и брызги, чуть ли не больше всех жестикулировал и явно набивался в любимцы публики, я узнал своего практиканта, полгода назад спроваженного с оценкой «хорошо» заканчивать диплом.

Не могу до сих пор оказать, что именно меня тогда задело. Не помню? Нет, скорее не формулируется так однозначно. Все понемногу. И то, что как-то не привык еще до тех пор видеть знакомых по телевидению. И то, что появился там тихоня-практикант, парень с несомненными способностями, но и с несомненными мухами в голове, совсем в непривычном виде и вел себя так, как прежде и подумать я никак не мог о нем. И то, что всем своим неокладным, длинным телом, широкими жестами паучьих рук, взглядом из-под путаницы светлых волос, мучительно напоминал кого-то, и сейчас только я начинаю догадываться, кого именно. И то, что его картинки — услужливая камера показала, — странно не соответствовали ни его облику, ни тому уровню, который прорезался в небрежно, легко выполненных заданиях, которые и обеспечили, вопреки «мнению» и даже настоянию и руководства, и соседей из шестой лаборатории, Эдику «четверку» по практике.

Все вместе, всего понемногу. Но будет явным преувеличением сказать, что я так уж решительно обратил на него внимание, прям-таки потерял сон и аппетит. Досмотрел с удовольствием игру на кубок, а назавтра вроде как и думать забыл, и не вспоминал добрые полгода, если не больше, до самой Штатовской компьютерной выставки в Сокольниках.

Что умеют штатники показать товар лицом, это да; а еще больше да, что таки есть что показать. Дело прошлое, скажу, что к тому времени моя «ЭРМИНИ» справлялась почти со всем, обещанным в рекламных проспектах Ай-Би-Эм, но чего это нам все стоило, и насколько она в работе была корявее, и говорить не хочется. И не было у меня никакой уверенности, что штатники показывают действительные возможности своего оборудования. Тем более это подозрение окрепло, когда я попытался переговорить с обслугой. Оказалось, что все они — специалисты по маркетингу, дизайну, рекламе, и владеют — правда, прилично, — только работой на персональных компах; что же касается выставочного оборудования, так ничего особого из них не выжмешь, и не потому, что очень стойкие, а потому, что ничего лишнего (с точки зрения компаний, поставивших оборудование), они и не знают. Возможно, ничего сильно нового и не было, а все-таки подозрительно и любопытно. Вот если бы взломать машину, получить листинг, прочесть матобеопечение, выписать начинку процессоров и расшифровать информационные каналы… Но — нельзя. А кое-что просто невозможно, как по мертвому мозгу не прочесть отлетевшие мысли, не выпотрошить содержание памяти ушедшего человека…

А народищу в Сокольники набежало — не протолпиться, знает народ, что где в мире на каком уровне, да и сходных проблем в последнее время появилось немало. Да, ходят, смотрят, многие уже попробовали поработать на ПК, к вящему удовольствию и обслуги, и собравшейся публики. А пацаны накрепко облепили длинный-длинный ряд игровых компьютеров, занимающий всю торцовую стену большого павильона, и оттуда беспрестанно доносятся сдавленные крики, выстрелы, взрывы и лязганье, а также еще целый ряд звуков, не имеющих названия, но явно милитаристского происхождения. Ну ладно, они-то получат причитающуюся им дозу психической разрядки и сладкой истомы, а мне как? Несолоно хлебавши?

И тут как раз и объявился Эдик в сопровождении еще одного молодого человека, одетого — видимо, для контраста — с подчеркнутой строгостью; это был сволочной тип, сэнсэ из молодых и ранних, лидер группы крикунов и пробивал из Юго-Восточного филиала. Что с ним делает рядом Эдик, как они вообще оказались знакомы, если, по моим расчетам, срок защиты едва минул я не знал, и пока раздумывал, они уже протиснулись к стенду, где располагались периферийные устройства красавицы Ай-Би-Эм. Желание «попробовать» у персонала, видимо, никаких протестов не вызвало, и Эдик забрался в кресло. А пробивала и крикун Макеев стоял рядышком, важно и вежливо беседовал с гидом, расспрашивая — о чем всегда расспрашивают на выставках; не слишком вникал в детали, избегал ставить своего собеседника в трудное положение. Внимание отвлекал. И держал в руках (так, чтобы все время захватывался монитор) сравнительно небольшой кейс. Держал небрежно и естественно, так что никаких нездоровых мыслей не вызывал.

Самое большее трое здесь знали, что в этом кейсе расположена бесшумная скоростная видеокамера, стало быть, фиксируется все, что Эдику удается вызвать на экран. Трое, в том числе и я, прячем я-то совершенно случайно: был в командировке на опытном производстве, и там мужики похвастались.

А фиксировать было что. Я не сразу врубился — шумели у соседних стендов, где машинки среднего класса демонстрировали свои способности к рисованию, композиции и стихоплетству, строчили и лязгали штатовские игротеки, заполненные отечественной пацанвой, и очень красиво работал сам Эдик. Красиво и чуточку загадочно, непроизвольно вызывая ощущение _отрепетированности_ своих движений, хотя ясно — импровизация чистейшей воды. И тут только я пригляделся: а что же происходит на экране монитора.

А там происходили вещи странные. Во-первых, Эдик впятеро, как минимум, увеличил демонстрационную скорость — я и не знал, что это возможно. Теперь распечатки появлялись и сменялись с такой скоростью, что не очень наметанный глаз едва ли мог что-либо различить. Во всяком случае, оба пристендовых парня, пару раз попытавшись приглядеться, попытки сии отставили и больше не возобновляли.

А во-вторых, и в главных, Эдик Денисов прорвался в такую глубину, что даже чуть неловко становилось; едва ли не как в анатомическом театре, когда объектом студенческих экзерсисов становится тело юной красавицы. Не знаю, не понимаю, что он сделал с машиной, как это ему удалось — хотя теоретически и это возможно; но факт, что Ай-Би-Эм, наверняка хорошо подготовленная к выставке, стала стремительно «выдавать» свою святая святых, математическое обеспечение, чертить алгоритмические деревья, и даже демонстрировать структуру своих процессоров.

Я так и остолбенел, кажется даже пасть разинул, и так и простоял до той самой минуты, когда Эдик, сбросив индикацию, откинулся в кресле и замер с открытыми, но вроде как невидящими глазами. Тут ушлый сэнсэ Макеев под руку его подхватил, помог сойти со стенда, и, минутку посостязавшись с обслугами в лучезарности улыбок, утащил в толпу. Я машинально побрел вослед за ними, и ощущение у меня было весьма странное. Не так уж просто в мозгах укладывается то, что совсем не совпадает с прошлым опытом. Слава богу, четвертый десяток добиваю, много чего видел и много о чем читал, наслышан о хакерах и не раз предупрежден о киберонах, но такое… Ну ни за что бы не поверил, если бы не видел собственными глазами; и кого он «раздел»! Выставочный образец! Наверняка специально подготовленный и защищенный от всех сюрпризов! Сотворил почти что чудо — и вот теперь сидит в плетеном кресле на площадке перед летним кафе, ковыряет мороженое и с отвращением прикладывается к теплому оранжаду…

Подсел я к нему, разговорил: все-таки знакомы, негоже забывать, совсем ведь немного прошло со времен практики. Макеев поздно опасность почувствовал, да и не знал, что я видел эдикову работу. А я выяснил, что в Юго-Восточном ему дали приличную зарплату, молодые специалисты обычно и половины такой не получают, дали комнату в семейном общежитии, и на работе вроде как особо не притесняют — короче, живи да радуйся. Ай да Макей, сволочь, — думаю, — и как же он Эдика вычислил? Как же выжал то, на что, быть может, никто больше и не способен?

Много позже я узнал, что Макеев заприметил паренька еще перед институтом, на каком-то слете юных кибернетиков; заприметил, и запомнил, но на время потерял из виду. В институте никто не смог предположить масштаб эдиковых способностей, а Макей попал на распределение, и когда никто не захотел брать сомнительного типа с кучею троек, сговорил Эдика и увез с собою.

Закинул я, конечно, удочку — как, мол, насчет возвращения в столицу; тут-то, конечно, Макеев понял, что меня надо держать от Эдика подальше, начал телодвижения. Конечно, он и сам совсем не прочь перебраться в центр, но — приехать не просто так, а прошеным, на белом коне; а чего он стоит без Эдика — ясно без слов.

Быстро они сорвались, но все же кое-что я успел понять. Например, что больше всего Эдика удерживают не льготные условия, в Филиале даденные, а спортивная злость. Сумел, видимо, змей Макей внушить, что-де надо как следует этим там, столичным, показать. Раззадорил пацана. Так, чтобы по возможности о столице и не думал, а если думал, то лишь в агрессивном ключе: мы, де, мол, вам покажем!

А мне что оставалось? Ясное дело, что просто так его теперь не сманишь, тем более, что квартиру, хоть тресни, раньше чем за три года ему не выколотил бы. То же самое: «семейка», и примерно те же деньги, и наверняка поменьше свободы, все-таки перед глазами у начальства. И вообще, если хотел, так чего думать было? — на практике у тебя же сидел — бери готовенького, да и все. И прав он будет, как ни верти; вечная эта привычка, когда засватанная девка самой лучшей оказывается.

Так они и укатили тогда со своим драгоценным кейсом, а я остался. Наверное, с месяц крутился — не то чтобы думал постоянно, дел и забот хватает, — но почитай что каждый день выплывала мысль… И сформировалось решение, когда занесла меня нелегкая в Измайлово. Посмотрел на тамошнюю братию, даже потолкался возле картинок — вот уж действительно на все вкусы, — постоял неподалеку, слушая, как богема с богемой разговаривают, потом даже «упал на хвост» какой-то полубесноватой компании, которой мой четвертной пришелся весьма кстати (торговля не шла, и не удивительно — уж больно в ядовитых тонах девчушка малевала); в спорах я, естественно, не участвовал — о чем спорить, если мы только формально на одном и том же русском говорим, да слова совсем разные, один грузинский чай пьем, только дозы разные. Спорить не стал, не затем пришел; а зачем пришел — сам только к середине вечера понял: вот на какую приманку Денисова изловить можно. Все что угодно даст ему Макей, когда дело дойдет до ухода — а вот обстановки этой, богемы этой, мансард и подвалов, флигелей и времянок, свитеров и распашонок, безумных и мудрых глаз, общей доброты и взаимной ревности, завиральнейших идей и сумасбродных предприятий, полетов фантазии и прозябания по чужим углам, отчаянных выставок и ярчайших лозунгов — дать не сможет. Это — у нас, здесь. Не только у нас, конечно, не бедна Русь Великая, Малая и Белая, но ежели вкусил хоть немного здесь — ни в одном другом воздухе всласть не надышишься.

Одно только надо было установить по возможности точно: на каком уровне были здесь эдиковы штудии, всерьез ли его тянуло к этому делу, или тогда, на выставке, оказался он как-нибудь почти случайно, влез в это дело ради рекламы или еще чего.

Устанавливать пришлось еще добрых две недели. Раскопал я ребят, экспонировавших свою мазню на той выставке на Большой Грузинской; раскопал и тех, кто Эдика лично знал. Долго врать пришлось, да и резко портил отношения, высовывая свою неловкую — оказывается — легенду о том, что мол-де купить хочу одну из работ, увиденную тогда по телевизору. Потом только сообразил, что приходить и просить художников, — кстати, были ребята действительно одаренные, — помочь разыскать и купить картину их конкурента (и вообще — другого поля ягода), — не совсем, скажем так, умно и этично. Но худо-бедно, добрался я до парня, два года снимавшего квартирку-мастерскую вместе с Эдиком и теперь продолжающего ее снимать уже в одиночку. Почти все денисовские работы там остались. Да и всех работ-то: пять холстов и три картона, аккуратная стопочка на остекленной лоджии. Вытянул я все это, разложил на полу, смотрел-смотрел… Может, конечно, я чего-то такого не понимаю, но не высокого полета это искусство. А может, и не искусство вообще. Дело не в технике и не в своеобразных отношениях с внешним правдоподобием (в первом я разбираюсь не очень, а что касается второго, так нынче давний _канон_ используется разве как прием эпатажа), в другом. Есть тут у него определенные тонкости в работе с цветом, чего там — ощущается некоторая внутренняя гармония красок, но еще больше — мучительное желание нечто сказать, нечто такое, что быть может не совсем понятно самому Эдику, и совсем непонятно зрителю. А все вместе называется дилетантизм. Или еще проще — халтура. Несамостоятельность. Более чем сомнительная художественная ценность. Единственное — то, что сам Эдик относится к этому достаточно серьезно, как я уже понял — поперся на выставку не рекламы ради и не пари для, даже вопреки советам ребят из богемы, а потому как чувствует нутром нечто — а вот работать так, чтобы это проявилось, не приучен.

Этот момент мне как раз понятен: приходилось сталкиваться с людьми, у которых _комплекс полноценности_, которым вся наша жизнь, рассчитанная ха возможности очень-очень заурядные, до поры до времени давалась слишком легко, настолько легко, что — по закону компенсации — они привыкли считать маленькие препятствия солидными, а когда сталкивались с солидными — они им, по нетренированности, казались катастрофически непреодолимыми. Если так разобраться, у нас до сих пор стоит установка на некоего среднего, и особо одаренные почти непроизвольно чувствуют себя чем-то виноватыми перед окружающими, хотя надо бы наоборот. Ну да не в этом суть. А в том, что Эдик, привыкнув чуть не с ясельных годочков, что вот чуть-чуть приложить сил да ума — и дело обязательно получится, впервые, наверное, столкнулся с настоящими трудностями; и хотя мог бы, наверное, их преодолеть, но не стал. Очень хорошо, что не стал: я-то теперь точно знаю, в чем его предназначение в жизни, в чем его истинные способности. А то, что он может, угробив лет десять, здоровье и все прочее, намалевать приличное, пусть даже неплохое полотно — разве важно? Все музеи живописи забиты, одной картиной больше или меньше — какая разница? А вот проделывать такие чудеса, вроде выставочного или предлагать такие ходы, как во время недельки в течение практики, когда я допросил помочь зашедшим в тупик ребятам, — это важно. Очень важно. В конце-то концов, сколько мы должны плестись в хвосте, отставать от мирового уровня? Третья позиция — это мало, надо вперед, и желательно обгонять, не догоняя… Но приходилось приготовить совсем противоположный ход. Надо было заставить Эдика поверить, что без живописи, а еще больше без московской художнической богемы, никак он не проживет, никуда он не денется, погибнет в своей Тьмутаракани, и великое искусство зачахнет, неосчастливленное.

Купил я _ни по чем_ пару картонов, и с помощью развеселого своего соседа, искусствоведа по профессии, кооперативного фотографа по месту службы, сочинил спич. Большой и убедительный, с вариантами, включаемыми в зависимости от степени эдиковой готовности к возвращению.

И был в спиче один ход, которому я поначалу не придавал никакого значения. Игорек, сосед мои, растрепал что-то насчет влияния и традиций Валентина Седова. Где он такое увидел в двух несчастных картонах, ума не приложу; хотел было вообще пассаж сей купировать, а потом решил — ладно, мол, каши маслом не испортишь.

А оказалось, что именно это и решило дело. Эдик, заметьте себе, совсем не такой наивный простачок, ясно вычислил, как именно к нему относилась богемная братия, и от столкновения с суровой реальностью выставки, где он был явно _худший_, причем худший не в сторону потрафления массовым вкусам, и худший — не эпатажно — это все могло, как раз, обеспечить хоть какой-то успех, — а худший в косноязычных попытках сказать большое слово. Пусть не совсем новое — но тайное и недоговоренное некогда великим Валентином. Вычислил Эдик — и его отъезд в Юго-Восточный филиал был связан отнюдь не только и не столько с тем, что на распределении на него, с такими баллами и заносчивым видом, покупателей не нашлось. Момент прозрения тогда на парня накатил, завязать раз навсегда хотел с дурным глазом, стать звездою там, где ему и сам бог велел светить.

Вот только грызла и грызла тихая тайная тоска, и мало что помогало отогнать ее ненадолго, и ничего почти — надолго. Тут могло помочь только время, и могло помочь, конечно, повышение уровня и сложности основной работы. И вот здесь у Макея был прокол, придававший мне убежденности в необходимости сманить Эдика Денисова. Убедился я в этом, когда проторчал под предлогом командировки, обмена опытом и налаживания сотрудничества, в филиале, в макеевском отделе. Себя я постарался, по крайней мере в первые дни, никак не выдавать, а к тому, чем занят Эдик, присмотрелся. На девять десятых — мелочевкой, пустяками, тем, что смогли бы не хуже, а может, и лучше делать аккуратные девочки с техникумовским клеймом. Особого вреда, конечно, Эдик не делал, и работа не очень его угнетала, но не шла ни в какое сравнение с тем, на что он действительно способен и предназначен. Потихоньку, кстати, узнал, как они оказались в Сокольниках. Смешно, и все же факт: пари, обыкновенное — и некрупное — пари, и только змей Макей додумался захватить видеокамеру. Теперь, кстати, на полгода отделу хватит — разгребать ай-би-эмовское матобеспечение.

Определил я позиции, навалился на Эдика — и уговорил. Дальнейшее было делом техники: с заявлением приехал к себе, собрал все нужные резолюции и выколотил в рекордные сроки приказ. Эдик еще вещи в багажном отделении не получил, а уже ордерок на комнату в малосемейке лежал у меня в кармане. Как Макей воевал, спохватившись! Но поезд ушел.

Из Юго-Восточного филиала Эдик ушел, а ко мне, фактически-то, и не пришел. Ну что сказать? Должен был, конечно, я предвидеть, к чему приведут мои горячие заверения, что-де главное — искусство, что наша информатика лишь кусок хлеба, временное занятие до тех пор, пока он, Эдик, не станет вровень с великим Валентином Седовым, а может быть, даже чуть дальше пронесет знамя изобразительного искусства. На благодатную почву падали слова, что и говорить — на благодатную. Хотя должен сказать, что и _дело_ в первые месяцы по его возвращению не сильно страдало, даже скажу больше: почти все камни в высокую репутацию Центра, в то, что сейчас — до сих пор — мы практически не ограничены в деньгах, и я второй год шарю по выпускам политехов, подыскивая самых лучших ребят, — заложены именно в те месяцы, много — полтора года, пока длился у нас с Денисовым «медовый месяц». Поступил я, как у нас не было принято, но иногда происходило, явочным порядком: Эдик получил максимально возможную свободу. Ему (представляете, чего это стоило мне!) даже была предоставлена возможность _не ходить_ ежедневно на работу, причем безо всяких записок и предупреждений. И на работе — никаких мелочей, никакой доводки, даже проверку я старался подстраховать еще кем-то, а обычно вообще отдавал в другие руки. От Эдика требовались идеи, требовались ходы, требовалось преодоление тупиков, в которых то и дело увязали наши плановые работы. И надо сказать, справлялся Эдик блестяще. Нет, «справлялся» — недостаточное, канцелярское слово. Не «справлялся» и не преодолевал, а как-то перестраивал проблему — и открывались новые горизонты. Я не раз пытался его расспросить, как это у него внутри происходит; Эдик вроде не стеснялся, рассказывал, вот только мне так и не удалось ничего поймать. Может быть, очень уж мы разной породы люди. Вроде у него перед внутренним взглядом появлялось некое обширное поле, установленное ловкими «превращалками» — это, значит, процессорами, и вот, опираясь на них, Эдик искал маршрут для дрессированного пластилинового человечка, т. е., в его мире, для задания. Почему так, а не эдак — понять совершенно невозможно. Ну да бог с ним. А нейрокомпьютеры он представлял себе еще интересней: четырехмерная живая сеть, и в ней гоняет пушистый голубой мячик нечетный теннисист. Вопрос «почему», естественно, также излишен. Единственная трудность для Эдика состояла в том, что по неведомым ему причинам «поле» вдруг оказывалось выкрашенным в оранжевый, а он на таком человечка гонять не мог, начинались дыхательные спазмы, а четырехмерная сеть имела тенденцию тяготеть к запутыванию, и требовалось время, чтобы наступило прояснение. Да, и еще пару раз нечетный теннисист оказывался четным, и каждый раз это означало срыв сроков и неделю визитов в здравпункт, где Зоинька вкалывала в тощие эдиковы ягодицы курс витаминов. И все же работал Эдик вполсилы; подозреваю даже, что эти игры в чет-нечет и оранжевое вместо зеленого отражали вовсе не утомление и не истощение творческих возможностей, а нежелание выкинуть «седовщину» из головы.

Конечно, что и говорить, мы здорово рванули в первые полтора года, да и потом долго еще держали инерцию. Иногда прямо кулаки сжимались, когда слышал древние завывания по поводу «незаменимых у нас нет» и вообще «дисциплина у нас одна на всех». Да не же, сто, миллион раз нет, на кладбище только нет незаменимых и требования ко всем покойникам одни и те же. А все хорошее на свете сделано именно незаменимыми; точнее все плохое, разве что кроме остаточного принципа финансирования социальных программ, тоже — ими, но это уже издержки.

Но все это время Денисов жил своим возвращением в лоно искусства. Компаний, правда, не водил: стал осторожнее, намятые в свое время бока болели еще, наверное, да и вообще, все больше скатывался он к мизантропии. Дамы у него тоже водились, какой же художник без натурщиц, но и этим он не злоупотреблял. Хотя мог — блаженных у нас любят. Мизантропия поначалу к антропофагии не тяготела, только что шумных сборищ Эдик избегал — к вящей пользе для дела и для своего здоровья. Получал он совсем немало, выколотил я персональную надбавку, и в основном все тратил на живописные премудрости, и на книги. Но с книгами он был разборчив: брал только те, где хоть раз, хоть по какому-то поводу упоминался Валентин Седов. Вы думаете, мало таких книг? Ошибаетесь. Седов в нашем искусстве — фигура приметная, а окружение его так и тем паче. И столько уже написано — только у нас, а ведь есть же еще и заграничные издания, и не какие-нибудь там сборные альбомчики репродукций, а целые толстенные монографии, книги воспоминаний, сравнительные анализы. Чего там с чем только не сравнивают! И не только традиционные сравнения, не только рассуждения о каком-то там «Бубновом валете», но и сопряжение то с шагаловской традицией, то со срединным Пикассо, то с поздним Руо, а то и вовсе в преломлении через де Куинга. Забавная бредятина, если не относиться к этому достаточно серьезно. А вот на этот счет — чтобы несерьезно — Денисов никак не мог. Моя вина, конечно, тоже (см. выше — а как я должен был его приманивать?), но главное — в нем самом. Игорек, мой сосед, вписав тогда замечательную фразу в проект моего спича, знал, что делает. Я этого не видел, а ему, профессионалу все-таки, было видно. И в колористике, и в преобразовании пространства, и в том неприметном, но прорывающемся сквозь каждый холст, что составляет великую и неразгаданную тайну Валентина Седова. Неразгаданную не потому, что не нашлось высоколобых, все как есть рассказавших бы — а потому, что настоящая живопись начинается тогда, когда заканчиваются слова. Так говорят и Игорек, и Эдик — не сговариваясь, — а значит, я им верю. Да, слишком серьезно все это шло у Эдика, как нежданный тяжкий рецидив какого-то пустяшного гриппчика. И чем дальше, тем больше я видел, понимал, что всасывает моего золотого хакера бездна, название которой то ли искусство, то ли Седов. Видел, что чем больше времени и сил тратит Эдик на мазню, тем больше убеждается, что вот это и есть настоящая жизнь и единственно достойное в ней, а все остальное — от лукавого.

Удобная позиция, да? Если б то. Сколько их, талантливых ребят, заморили себя бедностью и каторжным трудом — и представить себе страшно! А преуспевающих художников так мало, и как правило преуспевать они начинают так поздно, что поневоле думаешь: а _плата_ ли это у них или пенсия по старости? Ну, а насчет каторжной работы — я нисколько не преувеличиваю. Никаких от сих до сих — от зари до зари, и больше, и не раз, а каждый раз, и не до звонка, а до звона в ушах, не до отдыха, а до обморока… Вот какой сейчас я умный стал. Знаю, что хорошо живут у нас только академики, да и то, кажется, не все, и умею встать выше над обывательскими разговорами. А тогда, в первый год знакомства и работы с Эдиком, не так все думал, и не понимал, что есть в деле этом некая притягательность большая, нежели во всех нормальных видах деятельности, предусмотренных штатным расписанием.

Не понимал, что не я уговорил Эдика перейти ко мне и работать как бы в порядке хобби, а он уцепился за это как за лучшую в том положении возможность. Что и говорить, крепко нам в детстве запачкивают мозги дежурными сентенциями насчет хлеба насущного, синицы в руке, и прочих твердых стояний на ногах с последующей любовью собесов. И Эдик — здесь ничуть не исключение, и долго-долго пришлось ему выламываться из бабушкиных предрассудков.

В то же время я только и думал, как бы это мне потихоньку отвратить Эдика от его «седовщины», так, чтобы он не впал в депрессию, чтобы не пошел сплошняком оранжевый чет. Думал, а он тем временем уходил все дальше и дальше, и картины появились — новые, чуть больше похожие на седовские, но отчаяннее, в стремлении выразить нечто, — и значительно, просто несравнимо беспомощнее во всем, что касалось средств художественного выражения. Так и шло достаточно долго: редкая неделя, когда я не захаживал в мастерскую, иногда водил Эдика к себе — надо же ему хоть иногда нормально наедаться нормальной едой, а не сидеть на консервах и кефире. Цель у меня была, что и говорить, благородная: подарить нашей кибернетике большого мастера, одновременно избавив искусство от неумелого мученика. Но естественно, все это шло через разговоры о движении пространства, о совмещении перспектив, о передаче длительности мгновения, о сочетании движения и покоя, и все это в применении к Валентину Седову и Эдуарду Денисову. И все это шло под постепенное, но чем дальше, тем более очевидное ухудшение результатов _дела_, единственного дела, на которое Эдик был годен по-настоящему, ради которого, собственно, я и затеял с ним эту петрушку. И не знаю, как кого, но меня это радовали мало, а затем стало попросту злить, когда собственная моя дочь, неполных семнадцати лет от роду, стала прохаживаться вокруг да около Денисова, и наконец оказалась моделью для маленького поясного портрета.

Портрет — далеко не худший, могу предположить, что вполне мог существовать на выставке, не вызывая попреков (и конечно, энтузиазма). И Машка на нем — скромно одетая, собранная, эдакое маленькое разумное существо. Но я-то мог заглянуть и немного дальше, и все, что предполагалось, очень мне не нравилось. Надо было принимать срочные меры, а попросту вышвырнуть Эдика из отдела я не мог. Не такие меры нужны: потому что кто-то его непременно подберет, и хотя бы из благодарности Эдик на благодетеля какое-то время поработает. Или же — что еще хуже — вовсе уйдет в малярство, найдет маленькую халтурку — мало ли таких — будет малевать до упаду, и как специалист через три-четыре года попросту перестанет существовать. Дело наше движется быстро, а теперь после появления нейрокомпьютеров, когда большинство задач для старых аналоговых и цифровых машин стали программироваться автоматически — так тем более. Надо было его ни в коем случае не отваживать от работы, а вот от Машки отвадить — обязательно. Девчонке в институт поступать, и вообще, что за дела?

Со зла, наверное, с родительского своего ожесточения, я таким умным стал — ну прямо дальше некуда. До сих пор не знаю, во благо или как еще я придумал тогда, но — подействовало. Резко подействовало. Можно сказать, что со следующего дня Эдика как подменили. А всех-то делов? — втемяшил я ему, что сам по себе он ничего не добьется, не только признания, но и самого главного: действительного самовыражения. Но вот есть архетип, или идеал, или предел, иже не прейдеши: Валентин Седов, и если Эдик сумеет в нем действительно разобраться, тогда и сумеет опереться в своем творчестве, и быть может, станет равным. О большем мечтать не следует. Возможно, большего и не бывает. Во всяком случае, в рамках традиционной живописи.

Не знаю точно, что тогда у Эдика сработало, но стали мы вдруг с ним решать эту задачу как чисто кибернетическую. Я-то ему советовал, рассчитывая, что он сделает — или по крайней мере попытается сделать машинную модель Седова-художника, пусть не живописца, графика, с тем чтобы растащить его придумки на дюжину статей и монографию. Но Эдик задумал нечто большее.

Мы как раз в то время начинали работу с иконическими анализаторами третьего поколения. И вот Эдик для начала сделал блестящую серию программ, позволивших на три порядка поднять уровень иконического анализа. Скажу, например, что теперь из обычных аэрокосмических снимков мы выжимали вдесятеро больше, чем лучшие специалисты по машинному иконическому анализу, и в сто раз больше, чем самые лучшие дешифровщики из картографического управления. Само собой, нужно было это ему, чтобы формализовать и загнать в машинную память основные работы живописного и графического наследия Седова. Машку он напрочь (так мне казалось) отставил, и дитя спокойно умывалось слезами и сдавало выпускные экзамены; а сам Эдик подбил меня, дурака старого, договориться с Третьяковкой, Русским и персональным Седовским музеем, и таскать по выходным дням подлинники седовских полотен пред светлые, просветленные очи иконических анализаторов.

Где-то с полгода я никак не мог пристроиться к денисовским особенностям работы, и почти все, что он творил за государственный счет в казенных лабораториях, пропадало втуне. Потом все же приспособился, дал он мне программы иконического анализа, сравнительной колористики, а самое главное — совершенно блестящую программу направленного самостроительства для нейрокомпьютеров. Тут у меня ума хватило программу никому не показывать, но у себя запустить, и меньше чем через полгода ваша машина вышла на параметры, которые даже сложно было оценить; во всяком случае, вот уже три года решаем непростые задачки — и ни разу не было, чтобы почувствовать предел возможности нейрокомпьютера. Потом снова заколодило; ясно, что Денисов зашел в тупик, но конкретно в чем сие заключалось, сказать было трудно. Эдик же прямо не расскажет, все у него в своеобразных условных пространствах; скорее всего — нечто связанное с неуклюжестью исполнительных механизмов.

Вот здесь я при всем желании не мог бы ему помочь. Более-менее приличные исполнительные механизмы делают японцы, но и у них далеко-далеко еще не дошло до того, чтобы полностью смоделировать и воспроизвести движения живописца. Графика — это пожалуйста, машины чертить давно умеют, и очень хорошо умеют, а вот живопись, там совсем другое. Работа по созданию цвета, передача фона, фактуры, светотени и цветотени — одна из самых сложных среди всех видов человеческой деятельности, и обучение в ней чего-то может стоить только на начальных стадиях, а дальше художник должен двигаться сам. Об этом, кстати, я у самого Седова и прочел, в письмах. Наверное, можно рассчитать единственно необходимый цвет каждой точки, но добиться того, чтобы механическая рука единственно так смешала краски, соблюла консистенцию, нанесла эту самую точку, выдержав всю необходимую геометрию, — трудно; а Седов еще, кстати, не имел ничего общего с пуантилистикой…

Все это, конечно, Эдик знал и сам, так что мои слова были прежде всего сотрясением воздуха, а затем уже — звуком пустым. Знал Денисов, и вовсе не надеялся, что я вот так из кармана вытащу купленную за государственный счет механическую руку со свободою и умелостью рембрандтовой или седовской руки. Но чего-то такого он от меня ожидал — или по крайней мере совета вернуться в мастерскую или попытаться освоить новый художественный уровень, в каждом трудном случае обращаясь к механическому маэстро. А я как раз ничего такого говорить и советовать ему не собирался, и вообще, очень не хотелось мне, чтобы он перебирался в мастерскую и начинал прежнюю жизнь. Пока он сидит здесь, днюет и ночует в комнате, отведенной полностью в распоряжение его и машинного духа Валентина Седова, мне намного спокойнее, Машке — тоже, и время от времени перепадает нечто ценное, вроде той программы нейрокомпа, о которой я уже говорил.

Поначалу у меня в голове не было ни одной приличной мысли, и я проделал то, что проделывают миллионы бюрократов в мире: когда нет решения, тянуть время. И я тянул его, а внешне это выглядело, как будто я всею душою стремлюсь убедиться, что никакой ошибки и самоослепления нет, что в машине действительно поселился дух Валентина Седова.

Не вникая в _методики_, проделанное Эдиком было достаточно понятным. Он прогнал сквозь ридер всю литературу о Седове, а через иконический анализатор — все, что им написано и нарисовано, за исключением тех дюжины полотен и сотни графических листов, которые исчезли бесследно в войнах и пожарах прошлого века. И на основании предположения о том, что собственно творческий центр мозга представляет собой ограниченную группу структур, модифицированных строго определенным образом, образовав своеобразный устойчивый оператор, — он и получил то, что можно было считать квинтэссенцией Седова-художника. Иначе говоря, теперь можно было, ставя конкретную творческую задачу, посмотреть, как ее решает, как ее решал бы Седов. Но практически это можно было осуществить только с графикой, с рисунками тушью и углем. Даже с пастелью не удавалось ничего сделать лучшей нашей механической руке, отданной на месяц под расписку из соседнего отдела.

Немножко мы позабавлялись, заставляя «Валентина Седова» набрасывать углем наши портреты. Позабавлялись, пока не увидел я совершенно ясно, что портреты, выполненные совершенно, в седовском духе, и подписанные даже его незабываемым росчерком, технически безукоризненны — но холодны настолько, словно моделями были персонажи анатомического театра. И здесь, к добру или нет, меня озарило…

— Ты сам должен стать к мольберту, — сказал я Эдику. Потом подумал и добавил: — Впрочем, это могу сделать и я.

Объяснять этому парню ничего не приходилось. Только поблагодарил меня. Сразу, а потом еще раз, когда я пообещал взять шлем биотокового ввода. Что там поблагодарил! Пообещал срочно сделать программу и топографию бустерного узла, чтобы состыковать машинные команды и биотоки человека. И сделал!

И не прошло и трех месяцев совершенно одержимого труда, как он впервые начал работать с биотоковым шлемом. Мольберт, естественно, поставили в лаборатории, и никому — кроме меня — входа не было. Впрочем, как впоследствии оказалось, и это было не так.

Странное ощущение оставили две первые работы, сделанные «Валентином Седовым» руками Эдика. Почти так же холодно, как и в графике, но самое интересное другое: в работах, выполненных просто в развитие этюдов Седова, трех этюдов, так и не ставших картиной, Прорвались мотивы тревоги, даже одержимости, мотивы, памятные мне по работам Денисова. Помню странное чувство, накатившее вдруг, когда я уходил из лаборатории, а Денисов еще оставался. И его помню: долговязого, сутулого, с паучьими руками, жидкие бесцветные волосы стекают на плечи, а в неожиданно большом кулаке зажат блестящий мастехин…

Трудные для нас наступили дни. Я часто заходил в лабораторию, обычно по вечерам, после работы, смотрел, как она постепенно превращается в некое подобие художнической мастерской — к вящему контрасту с панелями нейрокомпа и впечатляющим биотоковым шлемом. Говорил я Эдику практически одно и то же: что эксперимент закончился выдающимся успехом, что пора лавры собирать, готовиться к демонстрациям, а что касается собственных эдиковых живописных мечтаний, так не пора ли встать на реальную почву и понять окончательно, что великолепная седовская техника — далеко еще не все. Как бы широко не трактовать слово «техника». Нужно еще нечто, внутренний свет, неповторимость седовского видения, и осознанная — хотя и не названная им — идея. То, что носил в себе и выговаривал в каждом полотне художник — на языке живописи, естественно. А у самого Эдика есть большое желание сказать, а вот что именно сказать — он не знает и не узнает.

Вы думаете, он обижался? Нет. Гораздо проще. Мы просто не понимали друг друга. С таким же успехом я мог с ним разговаривать на койне или суахили, если бы знал эти языки, — понимания все равно не было. И не понимал я, к чему эти разговоры насчет того, что видит он и должен пройти некий предел, что растворение есть необходимая предоснова разделения, что состояние длительности преходяще в состояние временности по внутренней наполненности, что световые зависимости суть зависимости четырехмерности, и т. д., то, что вряд ли встретишь у Седова, зато в избытке — на теплых сборищах богемы. В одном мы, правда, друг друга поняли — в том, что надо попытаться восстановить пару пропавших, скорее всего — сгоревших под бомбежкой на Керченской переправе картин, а потом внимательно сравнить их с уцелевшими копиями. Начать я ему разрешил через две недели — раньше уложиться никак не мог. Зато теперь за материалы можно было не беспокоиться.

Первым было небольшое полотно, продолжение седовского мифологического цикла, «Поверженный циклоп». В памяти машины сохранились два эскиза, с разными натурщиками, но с одним и тем же пейзажем. Работал он над ним чуть больше десяти дней, потом я сам покрывал лаком, подобранным так, чтобы побыстрее появились кракелюры. Хорошее полотно получилось. Иконический анализатор, гордость наша, отметил всего десяток расхождений с копией, и все было из той категории, когда виновата скорее всего копия, известный наш уровень полиграфии.

Ко второй картине, «Девушка у окна», Эдик не приступал почти месяц. Не работалось ему, а с моей стороны все было готово. Не работалось, зато все больше говорилось в тоне, который меня отчаянно раздражал, и о вещах, в которых я давно перестал что-то понимать. Вот только однажды мне бросилось в глаза, как исхудал и прежде тощий Эдик, и кашель его мне не понравился. Ну, а уж то, что в лаборатории-мастерской все больше скапливалось посуды, естественно не могло понравиться никакому начальнику, не исключая и меня. И вообще, странный он стал, совсем, что называется, не от мира сего; и юмор у него стал странный. И уровень разговоров — другим; а вот оброненную мимоходом фразу о двустороннем влиянии и о том, что порог оказался доступнее, я всерьез не принял. А следовало бы, пожалуй, отнестись ко всему, происходящему в ним, посерьезнее. Сами его разговоры об искусстве, о подвижничестве, о преданности делу чего-то стоили, а возможно, и немало стоили — я не специалист, хотя давно уже стал уделять изобразительному искусству и особенно техническим сторонам этого дела много внимания. Сейчас я бы, пожалуй, смог работать в какой-нибудь экспертной комиссии по идентификации произведений; не сам, конечно, с помощью моей «Эрмини» и денисовских программ иконического анализа, но — тем не менее. Да, но суть в другом: изменялся мой Эдик. Все заметнее изменялся, и, как позже я понял, все в одном направлении. Изменялись и результаты, достигаемые им при работе с биотоковым шлемом — когда он работал «по Седову», и без него, когда он сотворял свои композиции. Сейчас, когда все это — дело прошлое и обдуманное, мне упорно кажется, что чем больше он менялся внешне и в своих разговорах и мыслях, тем законченное он становился и в своем творчестве. Впрочем, ничего такого небывалого, неестественного в этом нет, разве что сроки. Не тогда, нет: _сейчас_ мне кажется, что в считанные недели в нем произошла эволюция… Или, наверное, точнее сказать: сквозь него прошла эпоха. Возможно, та самая, что отделяла когда-то одаренного юношу от великого Валентина Седова. Очень много Эдику давала машина, кибернетическая модель Седова, гениально сформированная им в «Эрмини». Но давать по-настоящему она смогла только тогда, когда Эдик невесть каким таинством научился это все «пропускать через себя», когда за недели прошел ускоренный курс всего того, что должен был — но не смог пройти за десятилетия. Он выложился, стал другим — даже постарел. Я видел — и не понял. И вообще много чего не принял всерьез — потерял бдительность, когда вдруг подряд, косяком пошли приятности: Машка удачно поступила, монография, сроки презрев, вышла, в президиум нашего общества кооптировали, и картина «Поверженный циклоп» хорошо, убедительно старилась… Не обратил я внимания на то, что Машка стала осведомленнее, чем ей положено, о наших институтских делах, и пару раз мне даже казалось, что это ее я вижу из окна. Но — всегда уходящей, и далеко — можно ошибиться. Должен был, конечно, насторожиться, когда ее однажды понесло, и она начала говорить нечто знакомее, нечто смутно ассоциирующееся-с совсем иным голосом, и совсем иным человеком, по поводу механизмов гениальности, великих истин, якобы скрытых, недоступных вообще прямому выражению, но способных быть переданным музыкой и светотенью, линией и т. д., но не как прямая передача, а как нечто, будящее в слушателе или в зрителе некие вибрации… Очень ведь знакомая чушь, и просто удивительно, как я ей не придал тогда должного значения… А чуть позже, когда я все-таки убедился, что Машка опять нашла дорожку к Денисову, и весьма сомнительно, чтобы она просто, позировала ему для «Девушки у окна», поговорили мы с ним. Круто поговорили. Знал я, сколько ему дает и насколько для него важно общение через биотоковый шлем — и попросту пригрозил. Приказал немедленно прекратить с Машкой, и хоть по какому угодно, самому скользящему, графику, но все-таки работать, а иначе казенное имущество, и шлем, и вообще машина, перейдут в казенное пользование, причем совсем не уверен, что в интересах производства следует и дальше сохранять в машине дух некоего художника. Неужто больше загрузить нечем?

Похоже, попал я в точку. Испугался парень. Ой, как испугался, чуть ли не на колени брякнулся, и вымолил две недельки — привести данные эксперимента в порядок и вообще. Ну и конечно, говорил о том, какая это странная материя — одаренность, по каким сложным законам развивается и как не сводится ни к чему ограниченному, конечному — поскольку человек бесконечен. Много чего он говорил, когда крики и истерики закончились, мы вдруг начали беседовать, как в недавние еще добрые времена; и верилось, что еще можно жить, и работать, и оставаться довольными друг другом. Всего из ночного разговора я не запомнил, да и не думаю, чтобы там все было так же ценно, как практически сделанное Эдиком. Теоретик из него не очень, это вам не оранжевое поле с четным теннисистом. Поэтому я уже не очень переживаю, что не помню всю логику его рассуждении о взаимном влиянии, о зеркальности структур, о последовательной мобилизации уровней сознания и о том, что по мере самоуглубления растет плотность внутренних событий, что в конечном итоге может привести к моцартовскому саморазрушению. Нет, не очень внимательно я его слушал — возможно, потому меня так ударило, когда я, по уговору, на четырнадцатый день вошел в мастерскую.

Два полотна: «Портрет девушки», выполненный _моими_ красками и на _моем_ полотне, т. е., с уверенностью идентифицированный любыми экспертами, и еще одна, совершенно очаровательная «ню» хорошо мне известной натуры.

Все прибрано, чисто, практически — никаких следов трехлетнего труда. Оборудование на месте, исправно. И письмо. Прочел я сразу — ничего там особого не было, и ничего нового тоже. Ушел в профессионалы, и Маша решила сопровождать его везде и всюду, хоть до самого последнего часа. Бывает. Разыскал я их — достаточно скоро, паспортный режим у нас, слава богу, хорошо поставлен. Все то, что написано было, услышал устно, на два голоса. И посмотрел на работы. Ну что сказать, влияние Седова, конечно, чувствуется, но теперь это — самостоятельный и, пожалуй, большой живописец. Все так: машина помогла ему только сломать барьер к себе, помогла пройти путь, обычно растягивающийся на десятилетия, за считанные годы. Но остался ли он моложе, или это стоило Эдику ровно тех же сил — вот этого точно сказать я не могу. Но подозреваю, что надолго его не хватит. Машка дура, ну да ладно, будет молодой вдовой — а там, глядишь, все образуется. Жаль только, что признания сам Эдик, видимо, так и не увидит: разве кому он сейчас нужен, если есть, скажем, Валентин Седов? Если на большом аукционе две седовские работы, чудом вынырнувшие из небытия и военного лихолетья прошлого века, идут по такой начальной цене, что перекроют мой заработок за десять лет?

И это только начальная цена…

То, что Хитроу почти сутки принимал только спецрейсы, было неудивительно: весь восток Острова затянут туманом. Но то, что может быть закрыт Орли, я не предполагал. Лететь же спецрейсом или тем паче обращаться к штабу Королевских ВВС не следовало: лучшая гарантия безопасности — не привлекать излишнего внимания.

Время позволяло, и я решил отправиться поездом, Успел позвонить домой, взять несессер и тезисы доклада, над которым еще следовало подумать.

Поезд оказался французским, и не миновали мы еще Орпингтон, как стала очевидной неистребимая специфика французского сервиса. Вроде ничего особенного, но чуть шумнее, чем в наших экспрессах, и уже вихлялись по вагонам смазливые разносчицы невесть чего, и от усатого бригадира слегка попахивало кисленьким, и по радиосети раз за разом расхваливались прелести ресторана. И хотя в купе я, естественно был один — мальчики расположились в соседних — сосредоточиться не удавалось.

Я вышел в коридор: за окнами, насколько позволял разглядеть туман, приседали и корячились мокролистые и мокрохвойные уродцы Рагстон-Риджа, почитаемого лесом только крайними патриотами… И вот тут-то и подвернулся парнишка с лотком дешевых дорожных книжонок.

Почти все было на французском, но, конечно же, главное — не язык, а содержание. Комиксы, гаденький фотороман, пару «крими», первая же страница которых изобличала авторов в злокачественно литературной беспомощности… Уже почти ни на что не надеясь, я раскрыл еще одну невзрачную книжонку…

…«Мирабель», крупнейший производитель бортового оружия и навигационного оборудования, предлагает новый аэрокосмичеокий зенитный комплекс фантастической надежности! Поставки в комплекте…

Боже мой… Я взглянул на обложку: какой-то Ж.Шанэ, научная фантастика… Очень даже интересно… Бывают же совпадения… Я отсчитал мелочь и вошел в купе.

Обычно у меня практически нет свободного времени на чтение. Но при такой жене — и естественно, таком круге знакомств, — приходится держать себя в курсе, по крайней мере, самых шумных бестселлеров. Дайджесты я не люблю: в литературе, как и в любви, надо избегать посредников, которые, кстати, в том же «Ридерсе»… намного глупее авторов. Что же остается? Да только одно: читать с максимальной скоростью, по абзацам, а то и страницам, опираясь на ключевые слова и фразы. К такому чтению привыкли достаточно многие в наших кругах; всегда утешаешь себя мыслью, что если попадется нечто особенное, интересное и ценное, то «сбавишь обороты» и, смакуя, перечтешь все, хоть прямо по слогам.

Мой французский позволяет на совещаниях обходиться без переводчиков. И бегло просматривать прессу. И все же свободно читать художественную литературу я не мог, в большинстве случаев, приходилось идти по строчкам, по фразам — идеал, которого заслуживают далеко не все писатели.

Здесь случай оказался еще сложнее: во всех диалогах — а они составляли основную часть повествования — автор подстраивался под какой-то диалект, постоянно примешивая немецкие и еще какие-то, возможна, скандинавские слова. И смысл фразы не раскрывался с одного беглого взгляда, а приходилось именно прочитывать, иногда и по два раза. Пожалуй, вся завязка и экспозиция — а это добрых три десятка страниц — ушли на то, чтобы привыкнуть к диалекту и начать достаточно полно улавливать не только смысл, но и особенности стиля. И тогда только описанное стало представляться достаточно выпукло. Я «увидел» частное сыскное агентство «Цербер», в котором происходил разговор, «увидел» панораму небольшого континентального городка, дремлющего за окнами, и наконец действующих лиц: Анри Санже, веснушчатого увальня его помощника, называемого то Рыжим, то Слухачом, и женщину, заплаканную и немного загадочную мидинетку по имени Дики…

Она как раз требовала, чтобы Анри определенно сказал, берется ли он за это дело и сколько возьмет за работу. Слухач деликатно подмигивал, мол, оставляю вас одних — и исчез, незаметно включив видеомагнитофон. Анри также незаметно видеомагнитофон отключил и разразился тирадой. Здесь было много иноязычных слов, и переводились они с трудом, а перечитывать дважды не хотелось, и появилось такое ощущение, как будто слушаешь разговор и время от времени затыкаешь уши, «глохнешь», причем не выбирая момента… Естественно, он возьмется, он уже… ты плохо думаешь о Санже, если… неужели мать в таком состоянии может говорить о… А если бы и не помнил ничего бы не изменилось. Он же не… сейчас не время для объяснений, но знай, для Мартина я сделаю все… Только, пожалуйста, не произноси это имя… Ревность к брату — это позор для мужчины…

Нет, это явно затянуто. Я уже начал скучать, но вдруг почувствовал, что уже набрал ход незаметный и безотказный механизм детективного произведения. Дики начала рассказывать о том, что предшествовало исчезновению Мартина, и невольно я начал вместе с Анри Санже анализировать то немногое, что не замечает обычно даже внимательная мать в делах двенадцатилетнего мальчика. И тут же пробежал взглядом строку: Анри, оказывается, подумал о том же, мы одновременно помянули материнскую слепоту, — и я как-то сразу стал больше доверять книге, и не так уж хотелось заглянуть на ту самую, нечаянно раскрытую возле лотка страницу…

…Анри расспрашивает о привычках и наклонностях Мартина, но Дики, как-то по-особому поглядев, парирует: не стоит говорить о том, что Анри и так знает и не имеет особого отношения к исчезновению; а вот дела и поведение Мартина в последние дни, а может, недели, — это иное дело, это наверняка поможет его отыскать. Анри возражает чуть резче, чем следовало бы, и автор пишет о его руках… о желваках сжатых мышц… о сощуренных глазах.

Итак, они сходятся на том, что Дики рассказывает как можно подробней о последнем месяце — до позавчерашнего дня, когда пропал Мартин. Рассказывает достаточно подробно, и я замечаю, что некоторые повадки мальчишки судя по описанию — смышленого, но не больше, — особенно задевают месье Санже, и несколько раз у него мелькают короткие и явно неприязненные мысли о некоем Филиппе.

Нет, что за прелесть — чтение на чужом языке! Будь книга на нашем, я бы уже пролетел главы три, и затем только спохватился, осознал, что Дики явно что-то скрывает, может быть, даже важное для расследования, и скрывает по весьма малопонятным пока причинам. А вот при таком, «замедленном», чтении я это заметил сразу; и сразу же оценил, как имеющее определенное значение, ее решение обратиться за помощью к Анри, а не к весьма влиятельному, судя по паре обмолвок Филиппу. Заметил я и ее чрезмерную сдержанность во второй части разговора, когда речь шла о паре пикников и совместных загородных прогулках с Мартином: видимо, не хотела выболтать Анри, кто там на этих пикниках был третьим, тем более, что заметила, как Санже вновь включил магнитофон, и теперь имена, адреса и даже диковы интонации фиксируются на пленку.

Чем хорош детектив? Для меня — возможностью посоревноваться в сообразительности с «профи», в данном случае — 40-летним бывшим полицейским офицером Анри Санже. И хотя фамилия автора не говорила мне ничего, а жанр, заявленный на обложке, обещал не так много хорошего, я «включился». И с первых страниц поверил, что игра будет вестись по-честному, без привлечения воскресших мумий и пришельцев с Канопуса. Но главное — дразнила, конечно, и не отпускала мысль о совпадении… или провокации… или… Мысль, которая заставила меня часом прежде купить книжонку, а теперь вот — не отвлекаться на созерцание обычной, но все же увлекательной процедуры погрузки поезда в Дувре на паром. Впрочем, канал затянут таким же туманом, как и весь Остров, и смотреть особенно не на что. Словно весь мир сжался до пятачка купе в полупрозрачном сине-сером космосе тумана…

Итак, поверим в честную игру. А раз так, то в главах, где описаны школа, зооуголок, двое близких дружков-ровесников, игротека и спортзал с обязательным усачом-учителем фехтования, должны быть разбросаны две-три улики, которые заставят Анри сначала заподозрить совсем не то и не так, а затем только, после раздумий и ошибок выйти на истинного злодея.

…Но я сначала с удивлением (Анри не удивлялся) заметил, что и в школе, и среди приятелей Мартина, светловолосого галла, полным-полно всяких латинян, славян и даже мусульман, детей тех, кто в книге назван немецким словом «гастарбайтеры».

Это как-то плохо вязалось с представлениями о Дики, которые у меня уже сложились из описания ее манер, одежды, от ее лексики; не может быть, чтобы она была так бедна — отдельная квартира, «ситроен» последней модели — все это приметы среднего сословия.

Наконец-то отозвался на это и Анри; как почти всегда в «правильном» детективе, я уже немного симпатизировал Санже; впрочем, таким парням я и в жизни симпатизирую. Так вот, Анри, зная о Дики, естественно, больше, чем я, ворчал про себя и обзывал это «бедностью напоказ», и огорчался, что Дики это делает, досаждая не ему, селфмейдмену, а все тому же Филиппу.

Из диалогов с учителями, а потом — с дружками Мартина в провонявших треской и жареными овощами гастарбайтерских двориках, и с тренером, выписанным с явной оглядкой на блистательного Портоса, и с юными рыбаками и зоологами в пригородном парке, мы с Анри достаточно четко уяснили, что Мартин, скорее всего, не удрал устраивать осаду Ля-Рошели, не сгинул на глупой мальчишеской дуэли и не утонул во время шалости на воде… Уже хотя бы потому, что пару месяцев как утратил сначала особый, а затем и всякий интерес к нормальным мальчишеским делам и забавам.

Каждый раз вспоминалась игротека… Метод исключения вероятностей и по многочисленным подсказкам мы с Анри избрали маршрут и припарковали зеленый «вольво» к игротеке…

Все логично… Я предпочел бы ошибиться… Ж.Шанэ пишет так, словно для него этот путь хорошо известен… Но каким же образом, в чьей «подачи» так могло произойти? Теперь, если даже Шанэ покажет в игротеке позавчерашние автоматы или наоборот, нечто фантастическое, я не брошу книгу. За ней кроется нечто… Надо вычислить, от чего оттолкнулся Шанэ…

Мониторы, описанные автором в первом «общем» зале, вполне соответствовали рыночной серии, проданной после выставки в Нагоя, и позволяли имитировать три типа действий современной авиации. Кое-где мониторы использовались для тренажа начинающих военных летчиков… Не помню сейчас, на каких условиях ими торговали… Да, несколько смутили меня коммерческие порядки в общем зале, но месье Санже уже перебрался во второй, а затем и в третий, «призовой», зальчик, где из разговора с администратором узнал, что Мартин бывал здесь, и даже совсем недавно, еще и недели не прошло, как участвовал в «переходных» (не верю я в этот термин!) играх с асами ВВС.

Пока Анри записывал приметы и имена других участников «переходных игр», и выведывал, стараясь не раскрыться, подробности о взрослых, бывающих в игротеке и возле, я перечитывал описание оборудования зала.

Несомненно, этот Шанэ знаком с самыми последними рекламными проспектам, а возможно — хоть в это и трудно поверить — и с закрытыми разработками. Оборудование, описанное им: компьютерное периферические устройства с вводом от биотоковых датчиковых систем и двусторонними фидерами, компьютеры. Предусматривающие скользящий ввод подпрограмм, системы преодоления активных и пассивных помех, даже инфразвуковые имитаторы перегрузок — все было описано сжато, но правильно.

Ну, что ж, если автор сыграет честно, то можно только посочувствовать бедному экс-полицейскому. Скорее всего, этот орешек окажется ему не по зубам, как не по зубам всем его коллегам в жизни. И, боже мой, как будет хорошо, если все это окажется очередным ложным следом, и под конец виновными в исчезновении Мартина окажутся очередные торговцы наркотиками или сексплуататоры…

Все еще надеясь, что автор свернет на дорожку, предназначенную для детективов, я начал читать следующие главы. В них Анри, постепенно научась преодолевать естественную брезгливость в обращении с гастарбайтерами, убеждается, что пропал не только Мартин, но и еще двое из пятерых участников «переходных игр»…

Я с досадой погрыз мундштук, когда Анри начал обсасывать нечто в сфере идей брэдбериевского «Вельдта» — интересно, этот автор тоже входит в круг обязательного чтения полиции? — и между строк отчетливо запахло воскресшей мумией или, если хотите, богиней Нейт в кибернетическом варианте. Впрочем, стоит ли досадовать? Может быть, это как раз то, что нужно?

И тут оказалось, что Санже далеко не прост и свое сыщицкое дело знает. Он меня сразу обставил на корпус, и на чем! В свое время у меня успело мелькнуть какое-то соображение о коммерческой порочности организации «Видеоигр Лоусона», но я не додумал это до конца, отвлекся, несмотря на замедленное чтение, на десяток интересных мелочей. А вот Анри — додумал и нашел зацепку. Пожалуй, единственную, доступную просто здравомыслящему человеку, а не серьезному специалисту.

Ну, конечно же, экономический небаланс — слабое место «Видеоигр Лоусона».

Мониторы запускаются от пары никелей, почти что задаром, поэтому-то в зале почти сплошь — дети бедноты… Но если, хотя бы примерно, подсчитывать стоимость ремонта, амортизации залов, заработной платы обслуживающего персонала, и сравнить это с максимальной выручкой получится небаланс. Вряд ли хватит даже на покрытие эксплуатационных расходов; а уж первоначальные затраты, — два миллиона (Санже здесь оптимист: как минимум, десять!), — просто потеряны навсегда.

Все правильно, не знаю только, радоваться ли мне… На всякий случай примите мои поздравления, месье Санже. Теперь вы на верном пути, хотя, если бы автор не подыгрывал своему герою, вряд ли вам удалось бы добраться до этого перекрестка: Службе Безопасности уже давно пора знать, кто хозяин этого пронырливого зеленого «вольво» и что он вынюхивает. Играть — так честно.

…И здесь Ж.Шанэ и Анри меня снова порадовали, как читателя. Анри пока не обнаружил слежки, да попросту еще не задумывался о Службе Безопасности; но у него-сработал полицейский инстинкт. Действия Санже оставались немного наивными, на том уровне он просто не мог себе представить, в какое дело ввязался, но вел он себя абсолютно правильно.

С максимальными предосторожностями Анри связался со Слухачом и поручил тому немедленно перейти на особый режим: обеспечить Анри прикрытие от слежки и выявление подслушивающих устройств. Затем, сняв со своего банковского счета все, что там было (немного), и распихав наличные по карманам, сделал три «петли», сбивая невидимый «хвост» и перебрался на резервную квартиру.

Автор не посчитал нужным описывать ее подробно — вообще у меня создалось впечатление, что это очередная книга сериала, и многое должно быть заранее известно гипотетическому читателю…

Итак, Анри загнал «вольво» в потайной гараж, вошел в дом и включил сторожевую аппаратуру, подготовленную Рыжим. Затем принялся звонить по специальному радиотелефону, довольно дорогой заокеанской игрушке, позволяющей «выходить» анонимно на любую стойку автоматического телефонного коммутатора, и потому практически неуловимую. Я даже немного посочувствовал джентльменам из Службы Безопасности — изрядно же им теперь придется помучиться, вылавливая Анри, если, конечно, они вовремя не сели ему на хвост и не засекли ту квартиру.

В том же, что предстоит встреча с глазу на глаз, я не сомневался; детектив есть детектив. Вопрос только в том, как скоро это произойдет и какие козыри будут на руках заинтересованных сторон…

…Сначала Анри позвонил в полицию старому другу — офицеру по фамилии Катран, и назначил конспиративную встречу. Катран судя по всему был обязан Анри если не жизнью, то погонами, и не задал никаких лишних вопросов.

Встретились они и разговаривали в церкви, конечно же, католической, почти не видя друг друга за массивным распятием. Слухач находился неподалеку, «прикидывал», сидя в своем напичканном электроникой «порше». Пока что он не слишком верил в необходимость строгих мер предосторожности, но поручение выполнял добросовестно.

Анри попросил поднять, не привлекая ничьего внимания, все дела из архивов о пропаже мальчиков за последний год; сразу же договорились о тайной связи.

…Пока офицер, заучив на всякий случай, (если вдруг начальство заинтересуется его непонятным рвением), правдоподобную «легенду», разбирал папки, а затем долго и мучительно размышлял о причинах нарушения нумераций и хронологий в закрытом архиве полицейского управления, Анри пил кофе. Пил не один — со своей подружкой из муниципалитета, носящей роскошное имя Мариэтта.

Слежки пока незаметно, во всяком случае ни глаза, ни приборы Слухача ничего не фиксируют.

В кафе напротив ратуши народу немного. Кофе казался Анри чрезмерно сладким, а его подружка казалась мне чрезмерно легкомысленной — впрочем, как большинство ее соотечественниц.

…Итак, она побежала выполнять просьбу милого дружка, уже бог весть сколько (недели две, наверное) не осчастливливавшего ее своим вниманием, а Санже допивал кофе и довольно убедительно размышлял о том, что похитители явно не предполагали, что пропажу кого-то из бедняцких пацанов будет со всем тщанием расследовать профессионал. Подумал и о том, что двое нетронутых участников «переходных игр» — из семей поприличнее, причем у одного папуля, похоже, мафиози. А затем столь же логично предположил, что этих двоих могли просто оставить напоследок.

Мариэтта в это время поднялась к себе, в налоговое управление. Как, увы, и следовало ожидать от легкомысленной и торопящейся к своему дружку особы, она не стала перебирать толстые и дурно пахнущие операционные книги, а тихонько набрала код и запросила муниципальный компьютер об источниках финансирования, принадлежности и итоговом обороте «Видеоигр Лоусона».

Я уже знал, что будет в ближайшие минуты, но вот откуда это известно Ж.Шанэ — очень интересно.

Мариэтта принялась переписывать ответ с экрана дисплея, но сбилась, сунула скомканную бумажку в карман «сафари» и принялась писать на другом листочке, уже аккуратнее.

В комнату раз или два заглянули, но не вошли. Наконец, Мариэтта кончила переписывать, сложила листок пополам, отключила дисплей и направилась в кафе.

Анри увидел ее — Мариэтта шла через площадь, еще издали помахав ему рукой с зажатым листком. Увидел он и вишневый «мерседес», вылетевший на скорости на площадь и услышал слабый вскрик, слившийся с ударом.

Пока Санже, повинуясь, увы, инстинкту, а не разуму, подбегал к сбитой девчонке, остановились уже две или три машины, и Анри оказался возле нее далеко не первым.

Листка ни в ее руке, ни на мостовой не оказалось. Быстро наклонясь, Анри убедился, что Мариэтта жива, и череп не поврежден. Укладывая ее поудобнее и быстрыми профессиональными движениями проверяя целостность костей, он нащупал в кармане бумажный комочек и незаметно его вытащил.

Через пару минут подкатила санитарная машина. Мариэтту погрузили на носилки и увезли, а Санже постарался скрыться незамеченным.

Блаженны верующие.

Пожалуй, автор все-таки немного поиграл в поддавки, подсовывая Мариэтту с ее листочком, на котором она успела записать далеко не все, но как раз отметила, кто содержит «Видеоигры Лоусона».

Но дальше все вроде пошло честно. Компания «Пелотт» — оказалась посреднической конторой с гарантией секретности, конторой, вовсе незаинтересованной давать какую-либо информацию о своих клиентах, а Служба Безопасности уже достаточно ощутимо сжимает петлю вокруг Анри.

Даже не зная о системах внутрикомпьютерной защиты и сигнализации, Санже все же ни на минуту не сомневался, что Мариэтту покалечили (а могли и убить!) вовсе не случайно, точно также, как не случайно, часом позже и он сам едва не попал, впервые за двадцать лет за рулем, в очень серьезную автокатастрофу.

А потом Слухач нашел микропередатчик в зеленом «вольво»… И хотя внешних признаков слежки пока что не удавалось обнаружить, и в «порше» никаких «клопов» никто не подсунул, партнеры поняли: их след взят. И взят кем-то серьезным: передатчик, «клоп» малой мощности, предполагал наличие сети ретрансляторов и приемников, а возможно (тут я усмехнулся) и телекамер…

Здесь уместно напомнить, что действие происходило в небольшой стране и небольшом городе. Скрытно менять машины, действовать через какие-то легальные каналы, даже переодеваться и гримироваться в таких условиях когда взяли под колпак — малоэффективно. И поскольку у противника хватает сил, средств и решимости, парой переломав, как Мариэтта, следующий может и не отделаться, а посему привлекать людей со стороны надо очень и очень осторожно.

Информацию от Катрана Санже получил через тайник; то, что исчезли документы, существование которых было бесспорно (Катран в свое время сам лично беседовал с двумя родителями и заполнял документы), подтверждало еще раз, что за этим, с виду не очень-то громким делом (детей всюду пропадает немало, и весома часто в их исчезновении никто не замешан) — стоит нечто большее, во всяком случае очень влиятельная сила.

Катран изложил сверх программисте, что вспомнил сам — он чуть больше полугода назад расследовал пропажу подростка-алжирца. Тогда по горячим следам Катран выяснил, что пацана прямо среди бела дня позвали из какого-то фургона, тот подошел сам, залез внутрь — и фургон умчался… Но продолжить расследование не дали — дело забрала какая-то спецкомисия по детским делам, и след простыл…

…И Санже пошел на риск. Решился, понимая, что сам он, наверняка будет немедленно опознан, если его схватят. Мне показалось, что Анри предполагал возможность разоблачения. Шел на это. Шел, понимая, что при неудачном раскладе получит просто свинцовый подарок из ствола 38-го калибра — и ничего больше.

Для начала он все же воспользовался услугами Катрана. Тот как раз доводил в «Пелотте» небольшое дело о перепродаже наркотиков под видом медицинских препаратов, — и по просьбе Анри произвел необходимую рекогносцировку.

Дальше действовал сам Санже.

Ночью, тщательно припрятав микропередатчик, он с набором инструментов тайно проникает в «Пелотт». Все поначалу идет тихо; Рыжий замер у приемника, каждый звук записывается. Анри пробирается в каталог — немного пришлось повозиться с дверью, но ничего особенного. Впрочем, «Пелотт» всего лишь посредническая контора, и никаких ценностей в ней не водится.

Сигнализация — день позавчерашний, отключается легко. Но Анри не знает или не хочет знать, что в этой заурядной посреднической конторе помимо обычной есть еще и сверхсовременная тайная сигнализация, установленная без всякой огласки хорошими и молчаливыми спецами.

Необходимый картотечный ящик открывается сравнительно быстро. Анри успевает вслух прочесть название фирмы — действительного хозяина «Видеоигр Лоусона». Читает, закрывает ящик — и почему-то несколько минут сидит в оцепенении, сказав только несколько слов верному Слухачу.

Сидит, пока не врубается полный свет я в комнату не влетают джентльмены из Службы Безопасности.

Пауза была длинной; несомненно, она означала нечто большее, чем просто медлительность Анри. Я придумал два варианта… И со временем убедился, что оба справедливы.

Итак, трое вооруженных людей из СБ блокируют Санже в комнате, кто-то есть и в коридоре, и во дворе. Но возникшая ситуация, при внешнем абсолютном превосходстве Флавеля, шефа Службы Безопасности, — далеко не так проста.

С одной стороны, Санже, конечно, загнан в угол. Джентльмены, не любящие шутить, поймали его на горячем. Но с другой стороны, Флавель, руководитель СБ, ознакомился с досье Анри и не видит в Санже ничего, кроме оступившегося в своем рвении профессионала. Это и оказывается важнейшим.

Профессионала частного сыска, живущего на гонорары от своего дела, в подобных случаях нет необходимости ни убивать, ни калечить, ни перекупать за крупную сумму. Взлом, незаконное проникновение на территорию компании, попытка проникнуть в деловые — секреты — всего этого вполне достаточно для пожизненного лишения Анри патента частного детектива. Но, как сравнительно быстро выкладывает циник Флавель, можно избежать столь неприятных санкций, если… Ну, естественно, если Санже быстренько уберется восвояси (и тут Флавель называет адреса основной и резервной квартир), и затем завтра же внятно и убедительно втолкует своей клиентке, что розыски закончились и дали отрицательный результат. Скажем, мальчик похищен сектой каннибалов с Балеарских островов, и нынче от него даже ногтей не осталось! И в дополнение ко всему Флавель вручает чек — с бухгалтерской точностью подсчитанный обычный гонорар Санже за, три дня работы.

Я даже пальцами прищелкнул от досады.

Этот Флавель должен быть если уж не умнее, то во всяком случае добросовестнее. Неужели хотя бы проконтролировать банковский счет Санже так сложно? Убедиться, что Анри не только не взял положенного аванса, но вовсю тратит свои кровные денежки? И еще: Санже как следует не обыскали, только вытащили не слишком-то надежно запрятанный газовый пистолет — и все. А у него осталось оружие, куда более страшное: включенный микропередатчик, а замерший у приемника слухач ловит каждое слово…

…Из тумана выплыл серый песок и серый бетон Дюнкерка. Пока поезд стаскивали с парома и формировали состав, мы обычным порядком — я в середине, один охранник впереди и двое сзади, — прошли в ресторан. Французская кухня… к ней можно относиться по разному; по-моему, она неплоха, когда французы готовят наши блюда.

Затем я по радиотелефону связался о Парижем, отдал необходимые распоряжения. Позвонил и в Брюссель — директора филиалов уже вылетели. Интересно, на чем? Надо будет проконтролировать. Выкурив трубку на свежем воздухе, я возвратился в купе.

…Рыжий ни на минуту не терял нить разговора. Когда машины с Анри и Флавелем подошли к резервной квартире, он уже вышел через тайный ход и пристроился со своим «порше» в темном проезде неподалеку.

А тем временем Анри под диктовку написал и подписал обязательство-признание и обязательство не участвовать ни в каких действиях, могущих повредить Компании… Название Флавель не упомянул, не зная, естественно, что оно уже известно в Анри, и Слухачу. Санже ведь успел добраться до нужного раздела в картотеке…

Затем Флавель не отказался от рюмочки коньяка. Коньяк согревал и поднимал настроение; а Слухач тем временем прикрепил к днищу вишневого «мерседеса» маленькую игрушку, от которой бывают большие неприятности…

Вот так первое столкновение закончилось в пользу Санже. Пусть он «засветился», пусть оставил в руках Флавеля документ, способный в один миг оставить его без куска хлеба, зато Анри знает, кто стоит за «Видеоиграми Лоусона», и окончательно убедился, что исчезновение мальчишек — не случайное совпадение и не какая-нибудь там мистика. А еще удалось подсунуть Флавелю «клопа»-радиоинформатора…

…Все-таки надо признать, что в природе континента есть нечто более пышно-жизнерадостное, чем на Острове. И Франция, пожалуй, красивее всего: здесь и растительность и ландшафта — еще не такая пошловатая декорация, как, скажем, в Средиземноморье, но намного свободнее и нежнее, чем у нас или, скажем, в Скандинавии.

Под вагоном прошумел мост через канал Эр-Ла-Бассе; серо-желтая рябь на воде особенно подчеркивала многоцветье и сочность разнотравья на берегах. И вот вновь потемнело — клубясь, сгущался туман…

Целая глава посвящалась размышлениям Анри. Я сначала решил ее пропустить, но до Бетюна, единственного местечка на этом перегоне, на которое стоит посмотреть, оставалось еще порядком. Я принялся за книгу…

…Вот здесь-то, наконец, разъяснилось, если не все, то многое в поведении Анри, и всплыло еще кое-что важное.

…Анри думал о своем сводном брате, Филиппе. Читать стало несколько сложнее: от привычного уже современного французского, пусть со швабскою примесью, Шанэ перешел к более цветистому литературному языку. Историю братьев ему было угодно излагать именно так.

Фрейдизмом здесь не пахло, но за грамотным социальным анализом (братья, как и их отцы, принадлежали к разным сословиям), за естественным соперничеством сильных и во многом схожих характеров, проглядывало все же нечто углубленное, быть может, даже мифологическое измерение.

Братья, мало встречаясь, но не упуская друг друга из виду, подрастали. У одного — теннис, яхт-клуб, экономический факультет Сорбонны, у другого бокс, десантные войска, Алжир, полицейская школа.

Страница от страницы все рельефнее обрисовывалась мать, ее стремление забыть «падение» — первый брак и первого сына, ее постоянное самоутверждение через Филиппа.

И наконец появляется Дики — просто знакомая, даже не подружка Анри. Они случайно встречаются втроем — и едва ли не с этой самой первой встречи начинается…

Дики становится невестой Филиппа; автор уверен, что это была любовь. Но в жизни все быстро становится на свои места. Мать даже не допускает мысли о таком выборе для Филиппа. Женщины встречаются наедине — И Дики порывает с Филиппом, а затем, после нескольких мучительных дней и ночей, и с Анри.

Филипп, конечно же, с блеском защищает магистерскую и уезжает стажироваться в Штаты; Анри получает первую полицейскую звезду и уезжает в соседний городок; по возвращении он узнает о рождении Мартина.

Дики не скрывает, кто отец ребенка, и отказывается от помощи и предложений Анри о замужестве. Постепенно ей удается отдалиться от Анри, хотя временами, чуть ли не внезапно для них обоих, происходят встречи… И после них Санже не желает верить ее словам о Мартине.

Анри не знает и знать не хочет: видится ли она с Филиппом, ныне уже генеральным директором отцовской фирмы, зато — при каждом нечастом свидании — пытается уловить в облике мальчонки собственные черты.

А потом Дики приходит к нему за помощью…

Да, Флавелю никак не следовало бы оставлять Анри в живых. Помимо всего прочего, я знаю, что типы подобные этому Санже, если их загнать в угол начинают драться всерьез, просто чудеса творят, и надо сказать, временами выкручиваются из самых гиблых ситуаций…

…Бетюн. Я далек от литературных реминисценций. Просто мне нравится этот городок. Так бы взял его целиком и перенес в свое поместье. Естественно, предварительно освободив от посторонних…

…Эту фамилию первым произнес Рыжий. Но и Анри не мог не вспомнить парня, с которым его трижды сталкивала судьба.

Сначала совсем еще щенком Морис Хайнеруд, конструктор «Мирабели», аэрокосмического концерна, расколотил — подвыпивши, естественно — чужую машину. Но искренне каялся и сразу же заплатил, сколько надо, а, главное он понравился Анри, и дело было замято.

Затем Хайнеруд ухитрился запачкаться в неприятном скандале с парочкой невоздержанных жен из уважаемых семей финансовой верхушки. Анри, тогда еще полицейский офицер, тоже участвовал в разборе всей этой пакости, поскольку помимо всего прочего там еще крепко пахло марихуаной. И постарался, чтобы имя Мориса не попало ни в газеты, ни в суд.

А затем Анри, уже частный детектив, помогал и помог Морису остаться в стороне от очень неприятного дела: группу студентов обвинили то ли в подготовке демонстрации, то ли в организации каких-то пикетов. В общем, дела, которые, как минимум, стоили бы Хайнеруду места.

Помогал Анри профессионально, за хороший гонорар, но какое-то человеческое взаимопонимание нащупывалось, и сумел Анри то ли вычислить то ли разглядеть в Хайнеруде нечто такое, что позволяло рискнуть и обратиться конфиденциально…

Риск был немаленький: на этот раз Служба Безопасности уж точно шутить не станет. Пришлось делать первые шаги через Рыжего, вроде бы еще не засвеченного, и очень-очень тщательно самому избавляться от «хвоста».

Слухач договорился, что Анри встретится с Морисом в мотеле, у обычного маршрута Мориса, так что в любом случае встреча будет выглядеть как чисто случайная.

Оставшееся время Анри готовился. Накоротке звякнул Дики, покопался в муниципальной библиотеке в вырезках, привел в порядок кое-какие записи…

…Здесь Шанэ совершенно прав, что называется попал в самую точку со своим Морисом. У меня даже чуть-чуть заныло под ложечкой — слишком знакомо и опасно это все. Знаю я, как себя самого знаю таких типов. В двадцать пять считают вседозволенность (по мелочам) в рамках своей фирмы чем-то естественным для себя и, с фокуснической легкостью рассылая в рабочее время перлы и блестки идей, в свободное же — особым нюхом находят себе подобных дружков я подружек, вовсе не страдающих сдержанностью. А в тридцать с небольшим, если ухитрились отвертеться от шприца или хотя бы доброго ежевечернего стакана, начинают страдать о совести человеческой, закате Европы и прочей чуши и, чего доброго, словесно и действенно обвинять и уличать собственное дело во всех смертных грехах. Нет, не все, конечно, большинство предпочитает вопить и посыпать голову пеплом, а дело поливать помоями уже после выхода в отставку; но, увы, есть и такие «хайнеруды». Сколько с ними приходится возиться — подумать страшно! Жаль только, что в серьезной работе, там, где нужен свободный поиск, а не компиляция, без них не обойтись.

Морис Хайнеруд, это понятно сразу — потенциальный предатель. Не в бытовом плане, а гораздо хуже. Таким необходимо спрятаться за какой-нибудь лозунг, найти дополнительное утешение… Знаю я таких, как себя самого знаю. И знаю, что на самом донышке, за пацифизмом, за христианской кротостью (агнцы нашлись!) у них вьется тоненький коричневый червячок неудовлетворенности. Никто из них никогда не признает, что пусть десятая или двадцатая, отведенная им ступенька в деловой иерархии — действительный эквивалент способностей и заслуг. Да, черт возьми, в узком профессиональном плане голова у них варит, но надо же понять, наконец, что самодисциплина, верность интересам фирмы, даже бдительность — тоже важнейшие слагаемые, определяющие действительную ценность работника!

И в результате — с такими джентльменами все время неспокойно: того и гляди, окажутся где-нибудь в первых шеренгах пацифистов на демонстрации, а то и намного хуже…

Не понимать потенциальную опасность Хайнеруда нельзя, даже если не осталось свидетельства его возни с леваками-студентами.

А то, что Слухачу, пусть со всей предосторожностью, удалось незаметно переговорить с Хайнерудом и вызвать его в мотель на встречу с Анри… Я расценил, как послабление, данное автором самому себе. Здесь, в реальности, условия пожестче…

Конечно, Флавель на какое-то время расслабился, получив гарантии от Санже; конечно, Слухач еще не под колпаком и умеет действовать скрытно; но сам результат-то, что конструктор-примо на несколько часов выпал из поля зрения — это уж чересчур!

И все же приходится принять как данность, что два потенциально опаснейших для «Мирабели» человека встречаются наедине и спокойно разговаривают…

Разговору в мотеле посвящена целая глава. Шанэ однозначно принял версию о морализаторском пыле Хайнеруда; что ж, это — право автора, хотя я твердо уверен, что подкладка — глубже. Итак, Шанэ считает, что Мориса чем дальше, тем больше мучили вопросы об этической допустимости того, что составляет бизнес «Мирабели». Не все, производимое фирмой, укладывалось в его представлении о допустимом оборонительном оружии — если он еще считал оружие вообще допустимым. С точки зрения гуманизма.

Но с другой стороны, Морис — не мальчик, и понимает, какого врага он автоматически приобретает, выступая против «Мирабели». Наверняка, кто-то из его знакомых за подобное получал подарок — хорошо, если это был только волчий билет.

Здесь Шанэ нужно было задуматься: а полезет ли этакий христосик на риск только лишь из гуманных соображений? Нет, бросьте. Конечно, пацифизм — это на поверхности. Морису нужны были сведения об истинном характере разработок, нужны были неубойные козыри, чтобы поиграть на выигрыш с руководством фирмы. Он метил на нечто большее, чем интересное, но не слишком престижное и высокооплачиваемое место конструктора, пусть ведущего, по одной из многочисленных специализаций «Мирабели». Но подыграть Анри, использовать его — да и помочь ему без особого риска это, пожалуйста.

…Разговор без свидетелей достаточно долго вертится вокруг да около. Анри, тщательно припомнив все свои предыдущие контакты с Морисом, прощупывает, насколько в нем окрепла неприязнь к специфическим военным разработкам. И одновременно поддерживает интерес Мориса к разговору, намекая, что располагает какими-то сведениями, наверняка принципиально важными для Хайнеруда. При этом почему-то вспоминается и национальный французский маркиз Синяя Борода, и национальный немецкий Крысолов. Собеседники согласны, что главный смысл жизни — в детях.

Однако пока что Морис осторожен и не торопится ничего рассказывать о своей деятельности в концерне. В конце концов, последний раз они с Анри встречались два года назад, и мало ли что могло произойти за эти два года? Но и сам Анри ничего особого о служебных делах знакомца не расспрашивает, и вообще, он вроде бы знает совсем не намного больше, чем средний налогоплательщик: то, что «Мирабель» — аэрокосмический концерн, торгует сама и осуществляет поставки даже для таких гигантов, как «Дассо» и «МББ».

А также…

Нет, это не совпадение.

Фантазии фантазиями, но за ними всегда скрыт какой-то источник информации. Чаще всего информацией-первоисточником становится фраза, оброненная болтливой прессой или не менее болтливыми популяризаторами. Случается, что и некоторые ответственные люди забывают об интересах фирм и говорят лишнее.

Этот Жорж Шанэ явно узнал то, чего не найдешь в открытой литературе. Та врезка, которую я прочел в самом начале и заставил себя считать просто странным совпадением, то, что и мобилизовало меня читать этот, в общем-то ничем особо не примечательный «кирпич», оборачивалось не случайностью и не забавным парадоксом.

Я взглянул в окно. Позвонить, что ли? В тусклой серой декорации тумана просматривался мягкий пейзаж долины Соммы. Скоро Амьен… Впрочем, нет. Не стоит слишком доверяться телефону. До Парижа уже не далеко, и там я лично поручу ответственным джентльменам разыскать и вытрясти этого Шанэ.

…Анри пока что не настаивал и не навязывал никаких версий. Просто предложил Морису сопоставить факты. Первое — что «Мирабель», чуждая всякой благотворительности, через подставную фирму покрывает все расходы «Видеоигр Лоусона», и скорее всего, даже содержит это предприятие, явно и крупно убыточное, и обеспечивает (здесь Анри блефовал, но попал в точку) игротеки электронным оборудованием намного более совершенным, чем то, что сейчас поставляется на открытый рынок.

Второе — что игротеки, «Видеоигры Лоусона», фантастически низкими ценами привлекают детей бедноты. И теперь уже практически работают только на эту социальную категорию.

Третье — что лучшие игроки, прошедшие почти годовой тренаж, выработавшие исключительно пилотажные навыки, вдруг бесследно исчезают, и в архивах полиции не остается даже досье.

Четвертое — что Служба Безопасности «Мирабели» обеспечивает, помимо всего прочего, тщательное прикрытие связи между концерном, «Видеоиграми…» и… похищением мальчиков.

И, наконец, пятое — предложил Морису почитать отрывки из выступления генерального директора «Мирабели», проводившего брифинг для журналистов, и опубликованного в бюллетене Блока отчета о заседании Комитета Планирования по неядерному оружию.

Морис это все выслушал и прочел, не проронив ни звука. Еще какое-то время прятался за облаком табачного дыма. И, наконец, выдавил:

— Я не предполагал, что это может так далеко зайти…

По службе Морис занимался проблемами стыковки бортовых компьютерных систем с сигналами датчиков биотоков; предполагалось, что это будет использовано в новом поколении боевых самолетов.

Морис хорошо знал отделы, где занимались совершенствованием ствольной и ракетной бортовой артиллерии (традиционно — гордость «Мирабели»), двигателями и навигационным оборудованием, поставляемым и для «Торнадо», и для «Миражей».

И эта высокооплачиваемая, престижная работа прямо-таки угнетала господина Хайнеруда! Он, вот так вот запросто, ухитрялся не вспоминать, что работа в «Мирабели» дает уникальные возможности профессионального совершенствования, постоянный доступ к самой, что ни на есть пионерской, в том числе и раздобытой по секретным каналам, информации! Для него вдруг стало главным, что трудится он над совершенствованием орудий смерти и разрушений и тем самым лично приближает час Страшного суда! Нет, досточтимый месье Шанэ, явно вы переоцениваете идеализм Хайнеруда. У него есть мотив потоньше; другое дело, что на данном этапе все это может внешне укладываться в схему одержимого пацифиста. То, что совпадают внешние проявления, вовсе не означает, что совпадают сущности.

Да и ведет себя Морис, если разобраться, вовсе так, как следовало бы голубю мира. Нет бы сидеть и страдать в уголочке, а он, еще не предпринимая активных действий, уже начинает весьма и весьма упорно совать нос в дела других отделов концерна.

Разумеется, узнать он мог не все — наиболее общие разработки контролируются весьма узким кругом лиц высшего директората, но все же в числе прочего подмечал и то, что теперь — когда Санже выложил свои предположения — представало совсем в ином свете. Подметил Морис, что появились в оружейном концерне две биологические лаборатории, стала регулярной переписка с биологическими и фармацевтическими центрами; сунув однажды нос в подшивку писем, Морис ничего не понял, но запомнил, что речь шла об ударной сенсорной мобилизации.

Обнаружил он и переоснастку двух сборочных цехов, с выделением части площадей в особо секретное помещение, — хотя даже на его уровне ведущего специалиста, — пока что ничего не указывало на необходимость таких мер. А тут Санже, и вырезка из «бюллетеня». Его «Мирабель» оказывается, нежданно-негаданно выходит на европейский рынок с новым зенитно-ракетным комплексом исключительных тактико-технических данных…

Морис знал, даже был уверен, что очень хорошо знал возможности «Мирабели». Концерн шагнул вперед, новый сборочный цех выдавал очень маневренные, скоростные ракеты, в одно- и двухступенчатых вариантах. Но ракеты сами по себе — только исполнительные машины. Все дело в органах управления, в бортовых компьютерах. А пока что ни в перспективах собственных работ, ни в закупках (засекреченные перечни Хайнеруд читал ежемесячно… Личное обаяние — достаточно впечатляющая сила для молоденьких секретарш), не проходило ничего похожего на компьютеры, способные обеспечить такие боевые характеристики.

Если вообще на сегодняшний день компьютеры это могут обеспечить…

…И тут появляется Анри Санже…

Мне доводилось сталкиваться с подобными ситуациями: когда двое умников обдумывают с разных сторон одну проблему, они с внезапной легкостью могут убедить друг друга, что какая-то одна идея, мало превосходящая полдюжины других, и есть самая что ни на есть верная. Или — наоборот…

В книге получилось по первому варианту.

Морис понял, как могут обстоять дела. Они решили, что «Мирабель» через сеть «Видеоигр Лоусона» готовит, натаскивает, натренировывает чуть ли не до полного автоматизма юных «пилотов», уже в силу своего возраста по скорости реакции и нестандартности мышления превосходящих взрослых летчиков и любые бортовые программы, а затем сращивают их мозг с зенитными ракетами. Через преобразовательные системы, разрабатываемые как раз Хайнерудом, биотоки мозга подаются на исполнительные механизмы ракет именно это на два-три порядка повышает итоговую скорость прохождения команд.

Весь комплекс защищается надежными самоликвидаторами — и «Мирабель» в грозе и славе выходит на оружейный рынок… Такой комплекс, конечно же, найдет большой и устойчивый спрос по обе стороны океана… Шеф-обслуживание оставит за собой «Мирабель» — это не только обеспечит ей секретность, но и сделает фирму незаменимым участником крупномасштабных проектов, того же «Космического рубежа»…

Только и надо будет, что вести со всей аккуратностью шеф-обслуживание. Когда иссякнет ресурс жизнеобеспечения, вовремя заменить начинку, мозг. Поставить новый блок управления, перезарядить еще пару субмодулей препаратами, обеспечивающими режим «сна» во все время до нажатия пусковой кнопки, и кратковременной «ударной сенсорной мобилизации» во время боевого полета — и все. «Зет-3» гарантирует…

А мозг, еще живой мозг какого-нибудь маленького Ахмета или Гомеша выбросят, или в лучшем случае — вывезут вместе с самоликвидатором подальше и нажмут кнопку…

Ну что ж, Шанэ угадал — или выболтал? Достаточно много. Правда, писатели редко оказываются хорошими специалистами. Похоже, что он получил только частичную информацию и немало домысливал сам… И при этом мог бы сообразить, что на современном технологическом уровне нет нужды потрошить мозг и изнуряюще колдовать с золотыми проволочками микронной толщины, а затем еще строжайше выдерживать режимы жизнеобеспечения. Проще использовать весь организм, в качестве самой компактной системы питания, защиты и связи с исполнительными органами комплекса. В состоянии глубокого ступора организм потребляет и выделяет настолько мало, что в целом такая система оказывается пригодной для стратегических антиракет.

Впрочем, рациональное зерно здесь есть… Замкнутая капсула, с жидкостью той же плотности позволяет втрое, а то и больше, повысить допустимые перегрузки, а значит, наши ракеты вообще не будут знать промаха и станут неуязвимыми… А это с лихвой окупит дополнительные затраты на микрохирургию и температурную стабилизацию…

Амьен давно остался позади. Пейзаж, насколько позволял разглядеть туман, начал меняться, приобретая постепенно характерные черты центральной Европы. Поезд прогрохотал по виадуку, и на какое-то время параллельно составу и примерно с той же скоростью пролетели сквозь туман влажные округлые капсулы автомобилей…

Анри и Морис, отныне — сообщники, разработали план действий. На первом этапе основную нагрузку взял на себя Хайнеруд. В кратчайшие сроки он решил точно выяснить, не получает все же «Мирабель» компьютерные блоки наведения для зенитных ракет от кого-нибудь из традиционных поставщиков. И заодно вообще узнать как можно больше и точнее обо всем ракетостроительном направлении работы концерна.

Я представил себя на месте Мориса. А что, задача для него посильная. Контактный, легкий в обращении, известный не более, чем бытовым легкомыслием и превосходными деловыми качествами парень мог и в самом деле узнать очень многое даже в таком разветвленном и оберегающем свои секреты концерне, как «Мирабель».

У Мориса хватало знакомых, приятелей, подружек и полуприятелей почти во всех отделах и службах: а еще у него установилась репутация «террибль инфант» и хорошего генератора идей, парня «своего» и полезного, так что внезапное его любопытство попросту не было замечено. А Морис околачивался и терся чуть ли не по всему концерну. И только то, что сами службы между собой общаются мало, не позволило заметить, что мелькает этот Хайнеруд, где только ни глянь.

…Потребовалось всего три дня, чтобы почувствовать: догадка верна.

Незначительные, вроде ни к чему не обязывающие разговоры, во внутренних, поэтажных кофеенках и барах, мелкие услуги знакомым, — бегло просмотренные бумажки… И вывод мог быть, увы, только один: опора нового ЗРК, блок называемый процессорным, поступает со своего же филиала, нового, заводика, связанного с «Мирабелью» через посредническую контору, — так же, как например, «Видеоигры Лоусона».

Добраться до заводика-филиала и посмотреть своими глазами, как там устроено и организовано производство, Морис не мог, как ни старался: филиал располагался вне основных территорий и охранялся отдельно. Ни одного из тамошних работников не знал ни сам Хайнеруд, ни кто-либо из его друзей.

И все же…

Да, это большая беда современного производства. Мы создаем сверхнадежную сигнализацию, платим костоломам-охранникам бог весть какие деньги, перемалываем до неопознаваемости брак и даже отходы, и в то же время не замечаем существования совместных служб транспортировки, малого информационного обслуживания, энергоснабжения, а иногда даже и едва разгороженных складов готовой продукции. Не замечаем — и потом хватаемся за голову, когда очередной «хайнеруд» проболтает о том, о сем с водителями, обслуживающими внутризаводские перевозки, выпьет пару чашечек кофе с наладчиком калькуляторов, одним на всю фирму, поговорит или закрутит роман, с секретаршей зама по снабжению и от нечего делать сунет нос в ведомости покупных изделий…

Сборочные цеха «Мирабели» получали готовый, закрытый и защищенный самоликвидаторами процессорный блок с автономной системой энергопитания, и в течение смены устанавливали его в ракету. Блоки привозили прямо с филиала в количестве, строго необходимом для сменной программы.

Здесь ничего нового и подозрительного не было; но только вот филиал по снабженческим ведомостям это было очевидно, — получал совсем немного электронной продукции, столько, что едва хватало бы на один монитор из тех, что установлены в игротеках; а помимо всех этих компараторов и сдвиговых регистров регулярно и помногу потреблял малознакомые биологические препараты… Пока что все подтверждало и ничего не опровергало догадку. Но догадка — домысел; нужен был факт, нужно было взглянуть и увидеть воочию…

В сборочный цех или на склад готовой продукции нечего было и соваться. Морис хорошо знал, что там в процессорный блок не заглянешь — чтобы обмануть самоликвидатор, нужно время и очень громоздкие специальные устройства; сделать это без шума, тайно и быстро — не удастся. Ничего бы не дал и перехват транспорта: сразу же, по первому сигналу тревоги пройдет команда на подрыв. Оставалось только одно: проникнуть на завод-филиал и там попытаться заглянуть в блок на самых начальных этапах работы.

Сделать это решился сам Анри… А впрочем, все верно: для такого дела квалифицированный радиоэлектронщик не нужен, поскольку требуется не анализ, а подтверждение или опровержение догадки. Специалист не нужен; а вот крепкий профессионал — очень даже.

Две главы выдержаны в добрых традициях криминального романа.

Разведкой и подготовкой вторжения занимались только Анри со Слухачом.

То ли они чуточку демаскировались, то ли Флавель опомнился, но у Службы Безопасности появились подозрения, что Санже сыграл с ними в кошки-мышки и по-прежнему, хотя и с предосторожностями, продолжает расследование.

А в это время Флавель понял, наконец, что у Анри есть все резоны не бросать дело. Раскрытие крупного секрета богатой «Мирабели» может озолотить Санже, если он сумеет выгодно продать свое молчание, и заодно еще избавит его от документального свидетельства своего провала.

Однако ликвидировать Анри не удастся: микропередатчик в машине шефа СБ не подвел, и заинтересованные лица успели перейти на полностью нелегальное положение.

А в следующей главе появилась Дики…

Честно говоря, про нее я забыл. Сначала ведь оказалось, что Ж.Шанэ выболтал совершенно недопустимое к огласке, и пришлось думать, какие следует принять контрмеры; а затем появился в книге этот Морис, тип из тех, кто сразу же вызывает у меня настороженность: знаю им цену! — а затем покатились схватки профессионалов, и все это отвлекло в сторону. Мелькнула правда мысль, что о Дики в первых главах написано многовато для криминального романа, но затем она безо всяких объяснений исчезла. А теперь вот оказалось, что Дики здесь… со своим сильным характером и растерзанной душой.

Положение у нее и в самом деле отчаянное. Нет вестей о единственном сыне, и тут еще исчезает — как в воду канул — верный Анри; исчезает, успев сказать по телефону пару очень сухих и подозрительных фраз. И почему-то стали появляться негромкие щелчки в телефонной трубке во время разговоров, и какие-то машины стали упорно следовать за ее «ситроеном», и письма она получает с явными признаками перлюстрации…

Несомненно, Дики — очень деятельная натура. Для таких состояние неопределенности, вынужденного бездействия, тревоги может закончиться либо психушкой, либо каким-то совершенно непредсказуемым поступком.

Она связалась с Филиппом.

Чисто технически это было совсем несложно. Дики позвонила в его приемную, назвала свое имя и оставила телефон.

Через три часа Филипп позвонил ей.

Они не виделись тринадцать лет.

Пожалуй, независимо от истинных тогдашних чувств Филиппа, независимо от его понимания мотивов столь долгого отчуждения Дики, он бы и так согласился на встречу. Из обычного мужского любопытства. Трудно себе представить мужчину, который откажется хоть одним глазком взглянуть на возлюбленную своих юношеских лет — хотя бы для того, чтобы убедиться: время выжигает на женщинах более глубокие клейма.

А Дики еще и заинтриговала, пообещав рассказать нечто, касающееся непосредственно Филиппа…

Чего стоил Дики такой разговор и такое обещание, ясно было и без расшифровки, и я спокойно пропустил полета строк, отмечая только ключевые слова.

…Встретиться они договорились в квартале Дики: поехать в особняк Филиппа, а точнее — Матери, женщина не решилась. Итак, Филипп, как и раньше, но теперь в сопровождении телохранителей, подкатывает к дому…

Знаю, как это бывает: «гориллы», не слишком стесняясь хозяйки, быстро и бесшумно осматривают стандартную квартиру, задергивают шторы, а затем один устраивается в передней, а второй занимает позицию на лестнице.

Оружия в квартире действительно не хранилось — «гориллы» тут могли быть совершенно спокойны. Всего-то и было, что стопочка невинных прямоугольников картона, покрытого фотоэмульсией. Фотографии.

Но именно их вполне хватило, чтобы вывести Филиппа из равновесия. Фотографии Мартина.

Младенец на руках Дики. Малыш, примеряющий материнскую шляпу. Пацаненок на трехколесном велосипедике. Мальчишка в кругу школьных друзей. И вновь рядом с матерью — теперь уже подросток…

Филипп не может не видеть, насколько похожи эти фотографии на снимки из его собственного детства, — разве что на тех одежда была побогаче да обстановка — роскошнее и старомоднее. Он думает о сыне…

Дики ничего определенного не сказала. Обронила только, что хотела жить одна и ни от кого не зависеть. И — рассказала, что Мартин исчез. Что вот уже неделю нет никаких известий. Филипп начал подробно расспрашивать, и Дики, усталая, с воспаленными глазами, уже почти автоматически рассказала то немногое, что знала о Мартине…

…И еще Филипп увидел на недорогом синтетическом коврике над кроватью Мартина жетон «Видеоигр Лоусона», жетон, выдаваемый лучшим из лучших, на право бесплатной игры в «призовом» зале игротеки. Жетон, так мало говорящий матери и так много — Филиппу…

Когда в сопровождении телохранителей Филипп сбежал к машине, уже смеркалось. До завода-филиала, включая время на вынужденные, хотя и недолгие остановки на контрольных постах, добрались за сорок минут.

Консервационная, где в анабиозных капсулах покоились доноры-выпускники игротек, находилась в третьей зоне охраны. Туда Филипп мог войти только один. Войти, и подняв досье, узнать судьбу Мартина.

И вот там, в святая святых концерна, у каталога, в котором значились только имена, без отчеств и фамилий, и отмечалось все «движение компонентов», генеральный директор «Мирабели» и его сводный брат, частный детектив встретились…

— Сен-Дени, — повторял, проходя по вагону, проводник.

Да, это уже Сен-Дени, грязно-серые и грязно-желтые параллелепипеды домов рабочих кварталов, серебристые шары, цилиндры и мачты заводов.

Я отогнул уголок страницы: всего одна глава до конца. А хорошо бы не дочитывать, а угадать, что произойдет на оставшемся десятке страниц. Вариантов-то совсем немного, если учесть, что книжный Анри вряд ли пойдет на серьезный компромисс…

По сути сейчас неважно, где находится Мартин, — в капсуле, из которой возврат несложен, или его мозг уже стал процессорным блоком ракеты, или даже развеялся с тротиловым дымом во время заводских испытаний. Что-то может произойти с самим Филиппом… Сейчас даже устранение Анри, при всех прочих удачах, не спасет ситуацию: наверняка он подстраховался через Рыжего, а может, и через Мориса.

Да, как ни верти, из-за одного незаконнорожденного гибнет дело, большое, перспективное дело солидной фирмы…

За окнами, мягко покачиваясь, выплывал Париж.

Я курил, бросив книгу на столик. Бывает же такое… Конкуренты, что ли, постарались? Хотя вряд ли, нейтральное название «Мирабель» можно в равной степени отнести и к нам, и к ним. Пацифисты? Возможно… Да, воплей, конечно, много будет, но слава богу — не они вершат дела.

Не стоит бороться с призраками. Информаторов этого Шанэ мы, конечно, выявим. А так — не стоит думать, что наступил конец дела. Картмилл, кажется, в рассказике сорок четвертого года разболтал как-то угаданные параметры и конструкцию атомной бомбы — и ничего. Литература есть литература, и она — давно это пора понять — не изменит того, что делают серьезные люди в серьезных организациях. Разве что воспитает очередного предателя, и придется чуть больше повозиться.

Я взвесил книгу на ладони. А все-таки молодец этот Шанэ, хорошую идею подсказал. Мозг в гидрокапсуле… Это ход!

Книга легла в кейс.

Телохранители стояли у дверей купе. Сквозь окна я уже видел встречающих; а дальше, на невидимой отсюда стоянке, ждут машины. И уже прямо в пути начнется коммерческое совещание по программе космических вооружений.

Вот она, долина. Неумолчный рев и грохот воды, теснящейся между скалами и переваливающей валуны по каменным ступеням, стал тише.

Ветер повернул, и ощутимо пахнуло Тленом.

Тленом, главной приметой его Охотничьих угодий и, быть может, проклятием рода Гроуков. Зная — как знали предки, — что Тлен не может всерьез повредить большому рэббу, Гроук все же непроизвольно замер на базальтовом уступе, и серо-черный валун, зажатый в кулаке, вдруг хрупнул и раскрошился на сотню гладко-матовых остроконечников и пластин.

Гроук смотрел на долину. На чахлые деревья, апатичные стада копытных, медлительных львов… Вырождение? А дальше, у излучины, острый взгляд рэбба выхватил стайку мелких смешных зверьков. Голышей. Таких нет на Охотничьих угодьях. Тоже — выродки.

Это все. Тлен; инстинкт требовал немедленно вернуться в свой, в здоровый мир. Но возвращение означало гибель. Там ждал его закон сильных: не способный победить — погибает. Закон рэббов.

Смутная память дотянулась до времен, когда все было иначе. Когда-то каждый рэбб чувствовал себя частью некоего целого, объединенного обшей волей. А возможно, что и разум их составлял часть неведомого и великого целого. Каждый рэбб чувствовал сваю особость — но все вместе они сливали силы и разум в единой борьбе, подчиняя мир, превращая его просто в Охотничьи угодья.

Но со временем все реже дрожала земля под лапами больших ящеров, все реже раскатывался грозный и тоскливый рев древних хищников. И чувство единения, мгновенной бессловесной связи всех взрослых рэббов, Властителей, сменилось своей противоположностью. Охотничьи угодья разделили; и теперь Властители мгновенно и остро, улавливали присутствие на своей территории чужака, и неудержимая волна ярости заливала их сознание. Поединок! Смертельный поединок!

Женщины жили дне Закона Сильных. Они появлялись и уходили, повинуясь неведомым законам. И дарили Властителям сыновей, Преемников. Это происходило лишь однажды в жизни Властителя, к склону лет, когда переполнял разум, становился все тяжелее груз накопленных предками и самим Властителем знаний. Рэббы никогда и ничего не забывали. И освободиться — с тем, чтобы принять долгую и спокойную старость, угасание в долгой чреде лет на Свободных землях, — могли, только разделив Знание со своим Преемником. Единственным мужчиной-рэббом, приходящим в его Охотничьи угодья. Сын принимал знания — выраженные не только и не столько словами; на время передачи, Освобождения, их разум как бы сливался воедино — так, наверное, было в незапамятные времена со всеми рэббами.

А потом оставался только один Властитель — сын. А отец уходил, Освобожденный. От Закона Сильных. От мудрости рэббов, хранящих опыт всей цепочки предков. Уходил, и для него угасала навсегда память о миллионнолетнем Великом лесе, память, запечатлевшая восход и угасание новых светил, память, в которой извивались реки и двигались горы, память, в которой жили и изменялись и сама земля, и населяющие ее существа.

Оставалась еще надолго прежняя сила и умелость рук, легкость движений, но исчезала воля к борьбе, способность к ярости, укрепляющей тело тем больше, чем сильнее враг. Все было слито воедино у Властителя, венца творения — воля и мудрость, гордость и сила — и все уходило в час Освобождения. И со словом воли и уходом знания исчезала потребность в огромном количестве животной пищи, потребность, заставляющая Властителей удерживать до последнего дыхания большие и обильные Охотничьи угодья.

Повинуясь инстинкту, Освобожденные уходили на свободные земли. Уходили и никогда не возвращались. Жили на свободных землях долго — врагов у рэббов не осталось, а пищи для Освобожденных хватало. Жили, легко забывая все, что не нужно теперь им в вечном Сегодня.

Свободные земли — это итог жизни, долгий в спокойный.

Гроук, преемник двух тысяч Гроуков, владел богатыми угодьями, примыкающими к гряде неприступных гор с единственным проломом, из которого вытекала река, несущая дух Тлена. Он оставался Властителем дольше, чем любой из прежних Властителей. Много раз на его угодья приходили чужие. Победы с каждым годом давались все труднее. Гроук старел. Много раз ветер и звезды приводили к нему женщин, но все они уходили, не оставив Преемника. Они рождали Преемников другим Властителям, рождали свободных сыновей, набирающихся сил в ничейных горах и затем сходящих на чужие угодья — победить или умереть. Победить — и начать отсчет времен с себя, со своей убогой личной памяти, или — погибнуть в поединке с Властителем.

Женщины перестали приходить, и Гроук, Преемник двух тысяч Гроуков, остался обреченным.

Гроук старел. Силы уходили. Следующий поединок — а Гроук знал, осталось недолго, — окажется последним… Но Гроук не хотел умирать. Может быть, это дыхание Тлена, подточившего волю и тело, может, все-таки мудрость, но Гроук не хотел, не мог умереть просто так, не выплеснув, не отдав хотя бы часть огромного мира, накопленного им и двумя тысячами предшественников.

Но Гроук не мог оставаться на своих угодьях и ожидать чужака. Но не мог и пройти на свободные земли — через шесть сопредельных территорий соседей-Властителей. Перейти границу — неизбежный бой, и неизбежная гибель. Властители-соседи моложе и сильнее. Остается только один выход. На его угодьях — пролом, выход в долину, а по ней, сквозь болота и чахлые леса — к невысоким горам, а там — на свободные земли, к океану. Гроук знал этот путь. Не знал только, сможет ли, не Освобожденным, прожить на свободных скудных землях, не станет ли там искать смерти. Но никто из рэббов этого не знал…

Наступил день — и Гроук ушел. Рэббы не отступают. Литофон, отныне навеки отзвучавшая память о поколениях, жилище из живых старых деревьев, некогда высаженных прапрагроуком и переплетенных стволами прагроуком, все, даже купальня, оборудованная самим Гроуком в искусственной излучине реки, остались позади.

А впереди — пролом в неприступных скалах, долина, река, вытекающая из далеких болот, и неподвижное облако Тлена…

…Гроук обогнул холм, затем еще одну скалу, и наткнулся на Голышей. Они поздно заметили рэбба; при желании Гроук мог бы в три удара сердца передавить их всех, хотя Голыши бросились врассыпную. Гроук не собирался задерживаться; единственное, что остановило его — удивление. Десяток Голышей не бросились наутек, а замерли в оцепенении, время от времени издавая какие-то звуки. Странные звуки… Гроук неспешно приблизился и, наклонясь, подхватил ближайшего Голыша.

Вот тут-то остальные ожили и, запустив в Гроука ветками и камешками бросились к пещере, а пойманный Голыш затрепыхался в ладони и, выгибаясь, что-то кричал.

«Нечто членораздельное», — машинально отметил Гроук, не придавая особого значения. Он чуть сжал пальцы — и Голыш, пискнув, затих.

Гроук опустил его на песок и сам присел рядом, разглядывая.

— Не бойся, не съем я тебя, — успокаивающе ворчал Гроук, легонько поворачивая, чтобы рассмотреть со всех сторон, Голыша, — ничего я тебе не сделаю, Посмотрю и пойду дальше…

Слова, конечно же, ничего не значили, только интонация и волна спокойствия.

…А они изменились с тех пор, когда их увидел пра-Гроук. Лучше, правда, не стали — волосы почти сошли с тела, укоротились конечности, исказились лицевые кости. Разве это добыча? Самец — ростом едва с локоть, вытянутое хрупкое тело, лапки с пластинками коготков, плоские ступни… Как только живы? Впрочем, здесь, в долине, крупных хищников нет. А от метких отобьются — вон как ловко швыряют камни и ветки…

Гроук отвел руку; приподнялся, собираясь отправиться дальше — и вдруг встретился взглядом с Голышом.

Страх, и мольба, и любопытство, и надежда… Взгляд разумного существа. Гроук поднялся, пророкотал:

— Иди к своим, — и двинулся по тропе, вдоль берега. Взгляд, неожиданный, даже невозможный для такого маленького и жалкого существа, все не отступал…

— Этого не может быть, — повторял Гроук, уходя все дальше, к болотам, такой маленький, такой слабый — неужели? Уродливое тело; поведение больного животного — это лишь больные звери да мелочь всякая цепенеют; и вдруг — Разум? Естественный венец творения, рэбб, возносится над миром и силой, и разумом, он и только он способен охватить все вокруг, понять и прочесть самые тонкие и самые, сильные связи времен и вещей; а этот? Порождение Тлена? Нелепая и недолгая проба мира, отравленного Тленом, _дать шанс_?

— Нет, это не может быть, — опять повторил Гроук, — просто так разум существовать не может. Должна быть речь…

И тут осознал, что речь — звучала. Членораздельная речь! А следовательно, Голыши разумны. Гроук даже засмеялся и остановился: так забавно! Голыши, маленькие, совсем не похожие на рэббов — ну разве что чуточку, сильно уменьшенное безволосое подобие — разумны!

Гроук уже отошел от излучины и двигался, войдя по щиколотки, вверх по мелководью. Туда, где за лесом и холмами открывалась обширная долина, залитая горячими болотами. И там, вдали, на самом краю небес, вздымалось угрюмое темное облако. И оттуда доносились до чутких ушей рэбба рокот, хлюпанье и чавканье, как будто там, под темно-сизым облаком, жрали что-то, давясь и торжествуя, тысячи жадных ящеров.

И доносился запах Тлена…

И тут вдруг ощутил Гроук, что тугие тиски, о каждым годом все сильнее сжимавшие мозг, ослабели. Немного, чуть-чуть, но совершенно явственно.

И это произошло не сейчас. Раньше. Когда понял, что не одинок. Не одинок в разуме, не отделен стеною ярости и ненависти от Разумных. А стена страха… Это — преодолимо. Нет, еще раньше. Когда слышал крики Голышей, когда успокаивающе ворчал — и встретился с нежданным, осмысленным, разумным взглядом.

Гроук повернулся и легко побежал вниз по течению.

Земля дрожала; мягкая, упругая почва проседала под ступнями, и фонтаны воды взлетали из-под кочек. Болото закончилось, и теперь под ногами крошились мелкие камни и коряги. С хрюканьем и визгом шарахнулось семейство бегемотов. Матерый, столетний крокодил замешкался, распахнул острозубую пасть — и задергался, раздавленный походя, бегущим рэббом.

Поворот, еще поворот, знакомая излучина — и вот пещера. Многоголосый крик встретил Гроука. Шесть Голышей задвинули в устье пещеры валун и, мешая друг другу, все же вползли в щель между камнем и кромкой гранитного зева. А снаружи осталось несколько самочек; Гроук на мгновение задумался рассмеялся, оценив тактику. Сейчас самочки бросятся врассыпную, чудовище (это он, Гроук) поймает и сожрет одну, а затем, как положено хищнику, пойдет прочь.

Гроук напрягся. Мышцы окаменели, ноздри — в каждую поместилась бы голова Голыша, — округлились, густая с проседью грива вздыбилась, рассыпав короткую дробь разрядов.

Невидимая волна воли рэбба, воли, подавляющей даже тупую ярость ящеров, бросила самочек ниц.

Гроук расслабился и, не торопясь, подошел к пещере. Из-за камня, прикрывающего вход, доносились сдавленные голоса. Гроук просунул пальцы в щель и, не обращая внимания на слабые удары, одним движением отодвинул глыбу. Вопль ужаса; несколько заостренных палок и камней, брошенных слабыми, хотя меткими руками; оцепенение большинства; голоса… Речь. Гроук удовлетворенно засмеялся — а Голыши, то ли загипнотизированные блеском его клыков, то ли пораженные смехом, — смехом, несвойственным ни одному животному, — замолчали. А Гроук аккуратно, чтобы не повредить, подобрал пожертвованных самочек и плавным движением внес их в пещеру. А когда самочки, быстро сбросив оцепенение, сбежали с ладоней и смешались с толпой, — подобрал с земли палки (к некоторым были приделаны костяные и каменные острия), положил пучок ко входу и, двигаясь с нарочитой медлительностью, отошел на пару десятков шагов, к реке.

Там он сел, привались спиною к удобному останцу, и принялся ждать. Терпение и любопытство побеждают страх.

Как всегда в минуты полного покоя, в душе Гроука зазвучала мелодия, отзвук произошедшего и предвидение будущего.

Какое-то время Гроук перебирал, раскладывал, поворачивал крупную гальку: наконец, разновеликие камни выстроились на песке особенным узором; в них уже чувствовалась мелодия. Гроук простучал по каменным спинкам костяшками — берцовыми костями буйвола, обглоданными то ли Голышами, то ли стервятниками.

Камни отозвались нужным звучанием — Гроук заменил только два. Опробовал — и отдался мелодии. Руки Гроука точно преследовали нечто невидимое, мечущееся по камням литофона, и преследование это оборачивалось музыкой, и в ней проявлялся и преломлялся мир долины. Стена гор и близость болот, и гады, скользящие в горячей тине, и сонные звери, и даже угрюмое смертоносное облако, уносимое ветрами и всегда остающееся на месте. И было в музыке то, что Гроук разглядел в Голышах, то, что неожиданно и благодатно оказалось необходимым ему.

Они слушали, слышали, а может быть — понимали. Не напрягаясь, он легко улавливал, как борются в них страх, и любопытство, и удивление, и доверие. Доверие.

И окаменелая душа одинокого рэбба внезапно сама наполнилась теплом и благодарностью.

Ветер переменился. Много дней подряд он ровно заполнял речную долину, донося запахи далеких лесов; и вдруг — ослабел, а потом повернул, и придвинулись запахи близких болот. Подымаясь на скалу, Гроук видел, как изгибается и становится все ближе облако Тлена. И запах его становился сильнее, или резко усиливался — и порывам ветра вторил тоскливый, внезапно прерывающийся рев бегемотов.

Добычи еще хватало — но следовало уходить.

Сам он мог оставаться долго — медленный яд Тлена не приносил настоящей опасности, — но слабым, хрупким Существам, искоркам разума, оставаться означало — угаснуть. Гроук давно, в считанные дни, освоил их примитивный язык и объяснял, насколько это было возможно для существ, не понимающих связи времен и событий, опасность; его понимали — и ничего не изменялось. Странный, слабый разум — все время порождает новые сущности, неожиданные и нелепые объяснения. Не видят, не способны увидеть действительность только миражи, не понимают ни прошлого, ни будущего — только смена миражей, хроники, разворачивающиеся по выдумываемым и тут же забываемым законам. Слабый, больной разум, все время на самой грани ухода в цветную животную бессознательность — и вдруг внезапные подъемы, сотворение миражей, на мгновение завораживающих даже могучего рэбба.

Гроук пытался рассказать _истину_, передать хотя бы часть великого знания, накопленного двумя тысячами Гроуков — и убеждался, что единое знание распадается, становится словами, в которых с каждым днем все меньше смысла, или (чаще) деталями, составными частями, украшением очередных миражей. И все же Освобождение происходило, происходил пусть неточный, но близкий резонанс разумов, спасительный для Гроука; и чувствовал он, что не может уйти, оставить частичку разума, частичку себя вымирать здесь, на краю болот. Наверное, неточный резонанс, нелепое, ни с кем из рэббов не бывалое Освобождение, а может, и влияние Тлена подействовали — Гроуку все чаще приходило в голову, что Голыши должны не просто выжить — они должны прийти в мир. Есть что-то большое в причудливых миражах их душ, в преломлении знаний от одного к другому, третьему, сотому и от поколения к поколению — большее, чем строгий и бездонный разум рэббов постиг и запечатлел.

И, может, Закон сильных — не единственный я не лучший закон, и все точные знания и связи, хроника действительности, накопленная рэббами, намного более сложная, чем возможно передать звучащей речью — еще далеко не все, и хроника миражей в конечном — итоге столь же близка к истине или столь же бесконечно далека от нее? А значит, мир этот, могучими руками рэббов превращенный в пригодный для жизни слабых — им и должен принадлежать?

Клочки и сгустки тумана, насыщенного Тленом, подползали к пещерам и хижинам, к обиталищам Голышей, стекающихся в долину под защиту рэбба. Оставаться — угаснуть… Гроук вслушивался в слабые голоса, всматривался в уродливые маленькие лица… Привязанность, смешная, незнакомая привязанность, потребность сильного в слабом, мудрого — в доверчивом… И когда Голыши в очередной раз согласились, что да, немедленно надо уходить, и в очередной раз не двинулись с места, Гроук решился.

Там, где разум бессилен, действуют воля и страх. Он повелел — и ни отступить, ни ослушаться они не могли.

Подчиняясь его воле, они шли и шли по мелководьям, по краю топей, по каменистым осыпям, вброд через малые речушки и вплавь — через большие, по торфяникам и бесконечным болотам. Все шли, все ветви, все племена, все искры разума, все, кто обитал, кто вымирал, едва родившись, в долине.

Больных и слабых несли на звериных шкурах, вчетвером или вшестером так слабы Голыши. Младенцы висели за спинами и на руках матерей, и пили материнское молоко прямо на ходу. Все шли, и только за мертвыми навсегда смыкалась черная топь. Мертвые оставались — а живых становилось больше. И на каждой стоянке и даже в пути Гроук говорил и повторял, говорил все, что удавалось выразить на их языке, об окружающем мире и о мире, куда они обязательно придут. И каждый раз Гроук чувствовал очередную ступень Освобождения, и знал, что теперь сможет долго и спокойно существовать на Свободных землях.

Стоянки сворачивались, живые наскоро прощались с теми, кто уже не продолжит Путь, и уходили, подчиняясь привычно воле Гроука — или уже просто привычке…

Ветра совершали свой извечный круговорот, дожди проливались на склоненные головы, рождались и вырастали дети, и вот уже всем казалась жизнь вечной дорогой к неведомому миру из мира, ставшего запретным и потому особенно прекрасным.

И когда кончились болота, когда позади остались леса и горы, когда совсем выветрился запах Тлена, а впереди раскрылись Свободные земли и за ними — океан, племена просто не могли уже остановиться. Они продолжали путь, уходили вглубь Свободных земель, туда, где бродят непуганые стада, где живут гордые звери и где доживают свой век старые рэббы, освобожденные от памяти и сострадания.

И Гроук кричал вослед уходящим:

— Никогда не возвращайтесь!

Он выбрал для себя небольшое плоскогорье, поросшее мелколесьем и сочной травой. Стада копытных, легкая добыча даже для очень старого рэбба, бродили от ручья к ручью. А вдали синел океан. Отсюда, с высоты, Гроук видел блуждающие дымы кочевий и неподвижные — селений. А в конце жизни паруса первых мореходов. Здесь, на неприступном — сделанном им неприступным, — плоскогорье он и умер, и кости его растворили дожди тысячелетий, а народы забыли и исказили его облик и слова…