В полумраке стюардесса убрала поднос с нетронутой едой: копченым лососем, босфорским морским окунем и венским яблочным штруделем. Ее движения были ловкими, настолько отработанными, что она совершала их не глядя. Обслуживая пассажира, она украдкой взглянула на него и заметила то самое выражение лица, которое приводит в замешательство, если увидишь его вблизи. Оно было как на нечетком изображении монитора, но что именно в нем было не так, она уловить не могла. Когда стюардесса потянулась за бокалом с шампанским, мужчина положил свою ладонь на ее. Девушка резко отдернула руку.

Он аккуратно убрал откидной столик. Пассажиры на соседних местах спали. Тусклые отблески навигационного фонаря, мигавшего на крыле самолета, отражались в иллюминаторе. Далеко внизу, над землей светились гирлянды золотых огней. Европа. С тех пор прошло много времени. Закрыв глаза, он просунул указательные пальцы между кожей и маской и подумал о том, что осталось в прошлом.

Частицы пыли плавно оседали в воздухе. Палящее солнце было затянуто бледно-жемчужной пеленой. На высоте тысяча метров над уровнем моря простиралась степь. Воздух был разреженным. Его сопротивление при выстреле будет низким. Нельзя было представить условий лучше.

Они лежали неподвижно на каменной лестнице перед бойницей на самом верху старого минарета. Снаружи было почти сорок градусов. В башне было прохладнее, но все равно воздух плавился от жары.

Он дал глазам отдохнуть. Поморгав, перевел взгляд в тень, прекрасно зная, что Кит наблюдает в подзорную трубу. Встреча длилась уже почти четыре часа. Если губернатор хочет успеть в свой укрепленный дом до наступления темноты, то скоро будет прощаться.

Кит тронул соседа за плечо. Тот знал, что это значит, и передернул затвор. Он прицелился. Стена, которую он увидел, была некрашеной, красно-коричневой. Бритоголовый мужчина, одетый в темный жилет и светлый перахан тунбан — традиционную старинную одежду, которую предпочитают многие афганцы, — открыл балконную дверь. Это был Хассам, осведомитель, заманивший сюда губернатора.

Хассам отошел в сторону, давая возможность пожилому человеку выбрать место на балконе с коваными перилами. Губернатор Усмаль Абдуллах Камаль. Перекрестие прицела скользнуло по его коричневому тюрбану. Вниз по пышной седой бороде. Двое мужчин стояли в напряженном молчании, устремив взгляд в даль маковых полей.

Из-за отдачи снайпер потерял цель из виду, но, опустив винтовку, увидел, что пуля «Лапуа Магнум» 338-го калибра попала почти на пять сантиметров правее середины груди. Будь выстрел менее точным, жертва все равно была бы убита. Тем не менее в висках запульсировало от досады. Вместо того чтобы проделать большую красную дыру размером с апельсин в белой одежде губернатора, он разнес его грудь почти надвое. Балкон, Хассама и стену залил фонтан светло-красной крови. Тело губернатора дернулось, натолкнувшись на дверь, затем задержалось на мгновение, неестественно выгнувшись. Хрупкая деревянная конструкция, не выдержав, обвалилась. Тело рухнуло на пол, подняв вокруг себя облако пыли.

Снайпер передернул затвор. Было слышно, как на лестницу упала пустая гильза.

У ног губернатора, обутых в сандалии, сидел, сжавшись в клубок, Хассам.

То ли он молился, то ли им овладела паника, то ли он разыгрывал спектакль перед приближающимися телохранителями. Это не имело никакого значения. Снайпер отрегулировал прицел с поправкой на ветер и нажал на спусковой крючок. Мгновение — и тело Хассама завалилось на бок. На глиняной стене остался след в виде оранжево-красного нимба из месива мозгов, крови, волос и осколков черепа.

Убийца моргнул и подумал, что глаз — как фотокамера. Моргнув ещё раз, он не сразу открыл глаза, чтобы ощутить ту темноту, которая наступает, когда зеркало фотоаппарата опускается и время как будто замирает. Это был его момент, и он был запечатлен навсегда.

— Прощай, Хассам, — произнес Кит.

Снайпер завернул винтовку в полотенце. Пока Кит паковал подзорную трубу, убийца встал и поднялся на три ступени, отделявшие его от человека, лежавшего связанным в лестничном пролете. Несколько мух кружились у его лба с запекшейся кровью. Из-за повязки на глазах было невозможно определить, был ли пожилой имам в сознании. Он дышал учащенно и хрипло. Снайпер достал из кобуры пистолет. Кит покачал головой:

— В этом нет необходимости.

У минарета они пожали друг другу руки.

— Организация желает вам удачи в Норвегии, — сказал Кит.

В ответ снайпер только прошипел.

— Фредрик Бейер. Через «й» после «е».

— Адрес?

— Соргенфригатен, дом шесть. Это район Майорстюен.

— В Хейнекегорен?

— Что?

— Я предположил, что вы живете в Хейнекегорен. А родились вы в …?

— Здесь, в Осло. Это имеет какое-то значение?

— Прошу прощения. Я имел в виду год рождения. Сколько вам лет?

— Сорок восемь. Мне сорок восемь.

Расположившийся на кожаном диване главный инспектор полиции потянулся своей огромной рукой за ложкой в банке с растворимым кофе, взял ее, повертел в руках и заметил на металлической поверхности выпуклой части свое слабое отражение: пряди волос на висках с едва проступающей сединой. Зато его тонкие, хорошо подбритые усы выглядели так, будто кто-то нарисовал их ему, пока он находился в состоянии опьянения.

Перед полицейским сидел штатный психолог. Над головой психолога висел постер с Эрнестом Хемингуэем с обнаженным торсом.

— Разве Хемингуэй не застрелился?

— Как и его отец.

— Не забавно ли, что психолог украшает кабинет портретом парня, снесшего себе башку?

— Думаю, не забавнее, чем то, что вы живете на Соргенфригатен[1], — ответил психолог, уверенным кивком головы указав на толстую папку пациента на столе между ними.

Следователь недружелюбно фыркнул. В лучшем случае адрес был выбран произвольно.

— Бывшая жена выбирала квартиру.

— Значит, вы были женаты. Дети есть?

— Трое… двое. Я имею в виду двое.

— Так трое или двое?

— Один из них умер.

— Прошу прощения. Что с ним произошло? — Мозгокопатель с двойным подбородком потуже затянул резинкой волосы в хвост.

Сюда-то и приходили «облегчиться» полицейские со всего города. Стены комнаты были такого грязно-белого цвета, будто впитали в себя извергавшиеся здесь ежедневно миазмы злобы, связанной с чувством неполноценности и страха. Отвратительно. Кабинет психолога был не больше клетки, и Фредрику Бейеру не хватало воздуха. Фредрик поднялся с засиженного посетителями кожаного дивана, и тот заскрипел. Выпрямившись во весь рост, Фредрик почти доставал головой до потолка. Полицейский встал у окна. Желтоватые шторы хлопали по мокрому алюминиевому подоконнику.

Психолог остался сидеть спиной к полицейскому, и когда Фредрик обернулся, то увидел только хвост его секущихся волос и лоснящуюся от пота макушку. Мозг в этой голове был промаринован самыми темными тайнами полицейских. Этот парень — уличный сортир всей полиции Осло. Черта с два, да ни за что он не будет обсуждать с ним своего сына.

— Вы живете вместе с детьми?

Фредрик сощурился.

— Нет. Они живут в Тромсё. Со своей матерью Элис и ее новым мужем, — Фредрик снова скользнул на диван. В левой коленке больно хрустнуло. — Я здесь не по своей воле. К этому мне нечего добавить. Меня поставили перед выбором: или ходить к вам, или взять долгий отпуск.

Психолог провел пальцем по складке двойного подбородка.

— Потому что вы не считаете себя больным?

Тон психолога не оставлял никаких сомнений в его презрении к самодиагнозам.

— Психом? — спросил Фредрик, уставившись на собеседника. — Нет.

Над железнодорожным вокзалом нависло серое июньское небо. Из окна автомобиля было видно идущих по своим делам жителей Осло с закрытыми зонтиками и всепогодными куртками. Фредрик опустил противосолнечный козырек, увидел свое отражение в зеркале и провел ладонями по короткостриженым волосам. Он достал из кармана большие новые почти квадратные очки в металлической оправе. Фредрику казалось, что в них он похож на агента штази, и ему это нравилось. Губы главного инспектора полиции вытянулись в улыбке. Он погладил усы и бросил беглый взгляд на сидевшего рядом человека.

— Кари Лисе Ветре, — барабаня большими пальцами по рулю, повторил старший инспектор полиции Андреас Фигуэрас — на этот раз чуть громче. — Разве к ней не были приставлены на какое-то время наши телохранители?

Фредрик откинул голову на деревянный массажный коврик на подголовнике.

— Из этого так ничего и не вышло.

На повороте на Конгенс-гате напарник Фредрика в знак понимания прищелкнул языком. Они направлялись в сторону безжизненного района офисов и административных зданий, куда забредают только заплутавшие туристы, залетают свободные городские пташки и где снуют офисные сотрудники среднего звена. В тоскливую часть города, которая называется Квадратурен.

— Напомни, что это было за дело, — попросил Андреас. — Что-то связанное с геями?

— Ну вроде того. Она была свидетельницей того, как у кинотеатра «Колизей» избили гомосексуальную пару. За несколько дней до суда ей позвонил мужчина и сказал, что выпустит из нее кишки, если она даст показания. Угрозы поступали в адрес нескольких человек, но, так как у нее особый статус, забили тревогу.

— Да, понятно, что к ней особое отношение. Чертовы политики, — прорычал Андреас, снимая с головы с седыми завитками очки и надевая их на нос. Андреас был на несколько лет старше Фредрика, но тем не менее его начальником был именно Фредрик.

— Есть какая-нибудь связь с этим делом? — продолжил он, когда Фредрик проигнорировал его приглашение изливать желчь на народноизбранных.

— Нет, никаких связующих нитей.

— Ведь теперь пропала ее дочь.

— Дочь и внук. Судя по всему, они состоят в какой-то общине.

— Очередное дерьмовое дело, — простонал Андреас, выпятив свой мощный подбородок вперед. В редкие минуты, когда он не был раздражен, Андреас с глубокими, как два колодца, глазами, смуглой кожей и угловатой физиономией казался самым красивым полицейским в городе.

Фредрик закрыл глаза, размышляя о женщине, с которой им предстояло встретиться. Ветре отличало чувство стиля, что так нехарактерно для норвежек. Она потерпела, как писали СМИ, сокрушительное поражение в борьбе за пост лидера Христианской народной партии и стала заместителем председателя. На экране Ветре смотрелась как политик, который ведет себя искренне и не производит при этом впечатление лицемера.

Полицейские припарковались на гравиевой стоянке около Военного общества Осло — элегантного здания правильной формы с эркером на фасаде, сообщающегося одной стеной с крепостью Акерсхюс. Одернув вельветовую куртку и заправив в джинсы белую футболку, Фредрик взглянул на своего напарника. У Андреаса было три рубашки цвета слоновой кости, три пары серых брюк и два костюмных пиджака приталенного кроя. Фредрик редко видел его в другой одежде. Андреас одевался со вкусом.

— Это церемония для ветеранов войны, — пояснил Фредрик, когда они проходили мимо двух пушек с заткнутыми дулами у входа. Внутри пахло лимоном и креветками. В большом парадном зале сидели сотни как будто высеченных из камня мужчин и несколько женщин. Охотники за нацистами, исламистами и воины-миротворцы. Министр обороны и несколько заслуженных ветеранов были удостоены почетного места под портретами королевской семьи. Кари Лисе Ветре находилась в другой части зала, где под потолком золотыми буквами был нанесен королевский призывный лозунг: «Всё для Норвегии». Она пламенно что-то обсуждала со своими соседями по столу. Первый был статным, рыжеволосым мужчиной за пятьдесят, с усами, напоминавшими жесткую щетку. Второй — дряхлым стариком. Много лет назад он, вероятно, был сильно изуродован. На его лице остались шрамы, похожие на ожоги. Кожа на больших участках головы была растянута и сморщена, как картон, который сначала намочили, а потом высушили. Белые, как известь, руки покоились на округлой рукоятке черной трости.

Прокладывая себе путь между столиков, Фредрик встретился взглядом с Ветре.

— Я комиссар полиции Бейер. Мы общались по телефону…

Политик из Христианской народной партии сдержанно улыбнулась.

— Господа, к сожалению, я должна откланяться. Бейер, это Стейн Брённер, военный историк, — представила она своих собеседников, и едва заметная улыбка тронула ее тонкие губы. — А это Кольбейн Име Мунсен. Господин Мунсен — один из наших героев Второй мировой войны.

Ветеран уставился на Фредрика ясными темными глазами.

— Бейер… — пробормотал он.

Они пожали друг другу руки. Затем старик достал из нагрудного кармана складной гребень с костяной ручкой, на которой вычурным шрифтом было выгравировано: «КИМ». Трясущимися руками он пригладил выбившиеся на затылке волоски.

Андреас ждал их в соседнем зале. Вдоль стен висели нарисованные от руки карты и портреты офицеров с мрачными лицами.

Кари Лисе Ветре решила опустить формальности.

— Я огорчена тем, что все заняло так много времени. Прошло уже больше месяца с тех пор, как я к вам обратилась.

Во взгляде Андреаса после этой фразы промелькнула тревога.

— Ваша дочь ведь взрослая женщина, — начал он. — И тем более у нас нет оснований полагать, что это как-то связано с криминалом. Так что, возможно, она просто не хочет общаться…

Андреас посмотрел на нее поверх очков и продолжил:

— …со своими родителями?

Ветре глубоко вздохнула собираясь что-то сказать, но Фредрик опередил ее.

— Мой коллега хочет сказать, что нам пришлось обратиться в несколько инстанций, чтобы соблюсти служебную тайну и прочие вещи.

Он тут же продолжил:

— И мы, и служба защиты детей обеспокоены ситуацией, сложившейся с вашим внуком. Его, кажется, зовут Уильям?

— Уильям Давид Ветре Андерсен, — подтвердила Ветре. — Ему скоро исполнится четыре.

— Верно. Ну, у службы защиты детей уже были проблемы с общиной, в которой состоит ваша дочь. Поэтому мы и начали расследование, исходя из того, что, возможно, мы имеем дело с исчезновением.

— Хорошо, — сказала Ветре, окинув Андреаса проницательным взглядом.

Они сели.

Если бы ему пришлось угадывать, сколько ей лет, он бы сказал — сорок пять, но он знал, что Ветре была старше. Ей было за пятьдесят. Ее возраст использовали против нее, когда она стала всего лишь заместителем председателя партии. Темные волосы собраны на затылке, одета в облегающий серый костюм. На шее — маленький серебряный крестик.

— Я не говорила и не виделась с Аннетте уже полгода, — начала она.

Когда она села, ее голос стал еще более мрачным. Ветре стремилась продемонстрировать, что она справляется с собственными чувствами. Ничего необычного для тех, кто привык, что их выбирают. Они презирают слабость. И более всего — свою собственную.

— В большинстве случаев родители впадают в отчаяние из-за бунта детей. Дети напиваются, экспериментируют с наркотиками, занимаются сексом. Что мне об этом известно? С нами никогда такого не было. Моя дочь сердится на меня за мою, как она считает, чрезмерную либеральность. А я на нее за то, что она исчезла вместе с моим внуком. И за то, что она языкастая консерваторша, — Ветре слабо улыбнулась.

— Потому что Аннетте…

Стул скрипнул, когда она откинулась на его спинку и остановила взгляд на потолке, будто слова, которые она искала, спрятались там, под штукатуркой.

— Аннетте живет только для Бога.

У Ветре были блестящие ухоженные волосы. Каждый волосок — на своем месте. Постоянное расчесывание не оставляло челке никаких шансов к бунту.

Все началось, когда Аннетте была подростком. Она не хотела идти в церковь, потому что на дух не переносила женщин-священников, священников-геев, изменения в литургии. Аннетте считала, что церковь издевается над своим собственным Богом.

Ветре усмехнулась и покачала головой. Фредрику показалось, что морщинки вокруг ее глаз в действительности гораздо заметнее, чем во время ее выступлений на телевидении, но его поразило, насколько очевидным было сходство политика с ее телевизионным альтер эго. Скромный макияж был безупречен. Красная помада на губах символизировала доверие и тепло. И было в ней что-то еще едва уловимое. Ее помада была ровного, глубокого, чувственного оттенка и смотрелась так изысканно. Лишь при мимолетном взгляде она казалась обычной, а на самом деле ее тон взывал к подсознательному, любви и вожделению.

Действительно достойный политик.

— Тем не менее мы сохраняли некое уважение друг к другу. Сначала ее вовлекли в «Свет Господень»… В общину, как вы ее называете. И тогда все изменилось.

Рыжеволосый официант-швед подал им кофе. Пока он стоял у столика, Ветре молчала.

Семь лет назад Аннетте начала посещать богослужения в секте из Филадельфии «Свет Господень». Она бросила учебу на лаборанта всего за несколько месяцев до сдачи последнего экзамена.

— Как чертовски глупо, — добавила политик, тяжело вздохнув.

Затем Аннетте продала квартиру на Санктхансхауген — ту, что купили родители, — и переехала в общину. Там она познакомилась с Пером Улавом, отцом Уильяма. Они не хотели венчаться в церкви, но у них было что-то вроде церемонии.

— Нас не пригласили, — подытожила Ветре. Она моргнула и тонкими указательными пальцами потерла уголки глаз.

— Все, должно быть, произошло очень быстро, потому что я не могу представить, чтобы Аннетте легла с кем-то в постель, прежде чем их отношения не получили… благословения. Как вы понимаете, она не такая девушка.

— Да, кажется, на нее это не похоже.

Но счастье оказалось недолгим. Пер Улав умер сразу после рождения Уильяма. Из-за какой-то инфекции. В больнице не сказали ничего определенного. Случайность. Или воля Божья.

— Это ведь зависит от того, кого вы спросите, — задумчиво проговорила Ветре.

Андреас оторвал взгляд от записной книжки:

— Где находится община?

— В долине Маридален. В доме, который они называют Сульру. Нам с мужем не разрешают туда приходить. По словам Аннетте, никому нельзя посещать общину. Это какая-то их параноидальная идея.

Ветре вытянула пальцы, изучая свой безупречный красный маникюр.

Аннетте навещала родителей. Нечасто, но бывало. Может быть, ее трогали слезы матери, каждый раз когда та видела внука. Может быть, это были уколы совести из-за того, что она отказалась от хорошей жизни, устроенной для нее родителями. Но вот уже полгода как она не приходила. Ни слова за полгода.

— Я участвовала в дебатах на радио, где речь шла о девушках и абортах. Я против абортов. Вы вряд ли найдете кого-то в партии, кто был бы за, но я также считаю, что бывают ситуации, когда аборт может быть альтернативой. Очевидно, что Аннетте слушала эту программу. Она была в ярости, кричала и спрашивала, хотела бы я, чтобы она сделала аборт и не рожала Уильяма.

Ветре закатила глаза.

— Как будто это имело какое-то отношение к делу. Она решила, что я берусь судить творение Бога. Что я отступила от Бога. С тех пор мы не общались.

Она опустила глаза.

— В последние месяцы я звонила ей каждый день. Мы с мужем отправили ей бессчетное количество сообщений. Мы умоляли ее подать хоть какой-нибудь знак. Дважды мы приходили к дому общины, но нас грубо выгоняли. Они ставят вдоль дороги своих людей. Охранников.

Она встретилась взглядами с Фредриком.

— Из общины…

Пахло плесневелой землей и жареным беконом.

Фредрик открыл окно на застекленном балконе и, прищурившись, посмотрел вниз на узкий двор. Его окутал прохладный летний воздух, и грудь покрылась мурашками. Он перегнулся через балконные перила, двумя руками поднял хлипкие цветочные ящики и поставил на бетонный пол. Вонючая коричневая жидкость потекла между пальцев ног. Растения, на которых под летним солнцем должны были появиться сиренево-синие и красные цветы, поникнув, безжизненно свисали с ящиков. Стоял ранний июль.

В стекле балконной двери Фредрик увидел свое отражение. Из одежды на Фредрике были только светлые джинсы. После подъема ящиков заболело колено, и он заметил, что хромает. Лицо Фредрика было вытянутым, с очерченными скулами. Тонкие усы, пережиток молодости, загибались к уголкам рта. Он сбривал их пару раз, но никак не мог привыкнуть к своему образу без них. Из-под густых бровей смотрели узкие глаза. «У тебя взгляд старого лабрадора, — сказала она ему, когда он лег на нее снова. — Невозможно отказать». Он знал, что она любит собак, но ему не нравилось, когда его сравнивали с ними.

Фредрик остановился в дверях кухни. Последний раз он стоял как гость в собственном доме очень давно. Фредрик жил один, но его дом был не похож на холостяцкую берлогу. Столешница была чистой, посуда стояла в посудомоечной машине, а пустые бутылки сложены в полиэтиленовые мешки. Стены выкрашены в белый цвет, кроме «фартука» над плитой, выложенного в шахматном порядке кричаще-яркой оранжево-красной плиткой. Это была ее идея. Когда она уехала, Фредрик снял плакаты с Эйфелевой башней и дымчатой кошкой с лорнетом. Фредрик хотел повесить свои, новые. Желто-черная нарисованная от руки афиша: «Роллинг Стоунз» на фоне Альтамонтского парка[5] в 1969-м. Фестиваль на острове Калвойя[6]в 1977-м, где хедлайнером были «Смоуки» со спускающимся с неба самолетом. Но пока что стены пустовали. Она снова была здесь.

Она стояла у плиты — с ровной спиной, переходящей в большие круглые ягодицы. Он остановил взгляд на ее белых широких половинках. Одна из них была все еще красной. От ягодиц, как от устойчивого округлого основания якоря, вверх поднималась самая красивая часть ее тела. Анатомически идеальный изгиб поясницы с тонкой талией, напоминавшей по форме виолончель. Годы и беременности не прошли бесследно для ее тела: округлили его и оставили некоторые следы, словно волны в источенном кремне. «В самом соку», — разглядывая ее, прищурившись, подумал Фредрик.

— Что ты там разглядываешь?

Она перекинула волосы, небрежно собранные в хвост, через плечо, послав Фредрику подозрительный взгляд.

— О чем задумались, господин Бейер?

Элис повернулась, и он усмехнулся. В руке она держала лопатку для жарки. Элис была не совсем голой. Вокруг шеи и талии она повязала фартук — единственный на его кухне. На белом нагруднике, закрывавшем ее среднего размера груди, был изображен желтый танк, а под ним — серая голова трески. Это что, какая-то символика? В таком случае она ему непонятна.

Тяжелые капли дождя ударяли о лобовое стекло. Дворники молотили неустанно, стряхивая воду. Едва Фредрик успел взглянуть на просторы Маридалена, как их машина уже промчалась мимо.

Около развалин церкви Святой Маргариты на северном берегу озера Маридалсванне сидевший за рулем молодой полицейский выключил синюю мигалку и снизил скорость. Хотя с Иванова дня прошло всего две недели, стояли густые сумерки.

Даже заядлые велосипедисты остались дома этим вечером.

Они свернули с главного шоссе. Чуть выше на склоне поля заканчивались и начинался густой еловый лес, сквозь который пролегала гравиевая дорога. Через некоторое время синие и красные сигнальные фонари автомобиля осветили деревья. Полицейские остановились в конце длинной череды патрульных машин и карет скорой помощи.

— Спасибо, что подвез, — поблагодарил Фредрик и взял свой дождевик с заднего сиденья.

Воздух был холодным, и запах дождя перебивал запах сырой земли и мха.

Фредрик увидел, как кто-то низкорослый со светлыми нагеленными волосами машет ему, подзывая к пушистому еловому дереву. Это была помощник комиссара полиции Сюнне Йоргенсен.

— Добрый вечер, — сказала Сюнне на вдохе.

Сверкнув зажигалкой, она выпрямилась и сделала глубокую затяжку. Сигарета потрескивала. Ее круглое лицо с маленьким плоским носом и ненакрашенными глазами на секунду стало умиротворенным. Сюнне пыталась нащупать карман в дождевике, чтобы убрать туда пачку сигарет.

— А разве он добрый? — спросил Фредрик.

Она поморщилась.

— Творятся жуткие вещи, Фредрик. У нас пять трупов. Все люди убиты несколькими выстрелами в упор. С одним расправились прямо в его спальне. Он был в пижаме. Ни раненых, ни выживших нет.

Сюнне нащупала карман.

— Аннетте Ветре среди… — начал было он.

Сюнне перебила его.

— Нет. Все убитые — мужчины. Но пока ни один не опознан.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— И ты уверена, что это Сульру? А где остальные члены общины?

Она провела языком по сережке в нижней губе.

— Над входом в главное здание большими буквами написано «Сульру», так что я вполне уверена в этом. Но здесь — ни одной живой души. Община просто-напросто испарилась.

За три затяжки Сюнне выкурила полсигареты. Она затушила окурок, снова достала пачку, засунула его туда и убрала пачку в карман.

— Пошли со мной, — сказала она, натянув капюшон на голову, и вышла в непогоду.

Они шли через лес по узкой грязной дорожке. Вскоре они пришли к изрытому участку земли, где одетые в дождевики полицейские толкались, исследуя место преступления, освещенное сине-белым светом мощных прожекторов. Участок был размером примерно с баскетбольную площадку. В конце его располагался белый особняк. Слева от него стоял небольшой красный амбар, а на мосту въезда в него двое унылых полицейских устанавливали палатку над тем местом, где лежали трупы.

Посреди поля лежали еще два трупа. Один на спине, другой на боку, с неестественно закрученными ногами. У обоих отсутствовала бо́льшая часть лиц.

— Когда это случилось? Кто сообщил? — спросила Сюнне, большими шагами обходя трупы и направляясь вместе с Фредриком к дому. — В 12:56 в аварийную службу поступил анонимный звонок. Очевидно, это своеобразная месть во имя Аллаха.

Сюнне оглянулась.

— У нас ушло некоторое время на поиски места. Сульру — это неофициальное название.

— Знаю, — пробормотал Фредрик, — значит, когда ты звонила…

— …едва успела представить картину произошедшего. Себастиан едет. Мы вовсю забили тревогу.

Над входом в дом, над деревянной дверью, висела широкая планка, на которой большими буквами было написано «Сульру». Внутри криминалисты поставили коробку с бахилами, латексными перчатками и марлевыми масками. Во всю стену узкой прихожей висела картина, на которой было изображено, как облаченный в белые одежды Иисус ступает в солнечном сиянии.

— Месть во имя Аллаха, — медленно произнес Фредрик, снимая дождевик. — Значит, это какой-то религозный протест?

— Разве не ты говорил, что эта община была очень враждебно настроена к исламу? Что они устраивали демонстрации против мечетей и всего подобного? — спросила она.

— Говорил. Но ведь массовое убийство — это уже перебор.

— Есть кое-что еще, — сказала Сюнне.

Что за сумасшествие могло привести к тому, что кто-то разыскал общину посреди леса и перерезал людей как скотину? Стоя в коридоре, Фредрик задавался вопросом, что руководило убийцей, или убийцами. И тут полицеские увидели неровный ряд крючков и бирки с именами, выведенными печатными буквами так неуклюже, словно писал ребенок. Они что, остановились и читали? Пустовавший деревянный крючок был подписан: «Аннетте», а на соседнем, прикрепленном на высоте почти метр от пола, висела кепка из зоопарка, а на бирке — надпись: «Уильям».

Должно быть, когда они прокрались внутрь, стояла мертвая тишина. Наверное, они заглянули в детскую и увидели, как аккуратно разложены по полкам все игрушки, почувствовали запах зеленого жидкого мыла на кухне, пробрались через швейную комнату, где все для шитья лежало по корзинкам, а швейные машинки были предусмотрительно накрыты пластмассовыми крышками, чтобы чьи-нибудь маленькие ручки не поранились, если вдруг кто-то из девочек или мальчиков встанет раньше взрослых. У лестницы на второй этаж они, вероятно, поняли, что все спят.

Община была беззащитна, но это их не остановило. Они пробирались все дальше и дальше — туда, где были люди.

У лестницы висела свеженаписанная картина размером примерно полтора на полтора метра. На ней был изображен Иисус в терновом венце, с раной на лбу, из которой струилась, стекая по щеке, кровь. Увеличенное изображение лица произвело на Фредрика отталкивающее впечатление. Лик был выписан столь тщательно, вплоть до каждой поры, что каждый мелкий изъян бросался в глаза.

Это было не просто чувство, когда подходишь к кому-то слишком близко.

Это было нечто бо́льшее. Акт насилия, совершенный тем, кто решил, что это изображение должно висеть здесь. Эта картина была последним предметом, мимо которого проходили жители этого деревянного дома, отправляясь спать. Каждый вечер они проходили мимо страданий Иисуса. И каждое чертово утро. Они не успевали даже почистить зубы или опорожниться, как им сразу напоминали обо всех мерзостях этого мира.

Верхняя часть лестницы переходила в широкий коридор: здесь повсюду остались следы убегавших от преследователей. Все двери были распахнуты, одежда и игрушки разбросаны вдоль стен, рамка с аэрофотоснимком хутора упала, и стекло разбилось.

— СМИ уже отметились? — спросил Фредрик.

— Нет. И мы стараемся не афишировать произошедшее. Я очень хочу сохранить контроль над местом преступления, прежде чем здесь начнут крутиться фотографы.

— Хорошо. Я должен предупредить Кари Лисе Ветре, пока до нее не дозвонились газетчики.

Они направились в комнату в конце коридора. Комната оказалась маленькой и старомодно обставленной. На окне висели белые кружевные шторы, на подоконнике цвела бегония. Одеяло лежало на полу. Хозяин комнаты — приземистый человек с бледным лицом, одетый в бело-синюю полосатую пижаму, — стоял на коленях перед кроватью, опустившись щекой на простыню. Его большие остекленевшие глаза уставились в пустоту.

— Это пастор Альфсен, — сказал Фредрик.

— Кто?

— Бьёрн Альфсен — младший. Он управлял общиной.

Склонившись, Фредрик стал осматривать труп. Голова Альфсена была с залысинами. Редкие седые волосы были коротко подстрижены. По эспаньолке Фредрик узнал в нем человека с фотографий, которые присылала ему Ветре. Прямо над правым ухом пастора была маленькая красно-черная дырочка. Матрас был залит кровью.

— Казнен за молитвой у собственной кровати, — сухо констатировала Сюнне. — И посмотри сюда.

Она достала шариковую ручку из нагрудного кармана и указала ею на смятую простыню.

Короткие пальцы пастора набухли: его запястья были туго перетянуты зеленым шелковым шарфом. Сюнне показала ручкой на шарф. Фредрик, прищурившись, разглядывал изящную белую вязь.

— Арабский, — заключил он.

Когда приехали криминалисты, Фредрик все еще находился в спальне Бьёрна Альфсена, изучая содержимое книжных полок. На самой нижней лежали толстые стопки старых записных книжек, распечатки интернет-страниц и копии агитационных листовок, призывающих бороться с безбожной клоакой, в которую, по мнению общины, погрузилась страна. Еще были рецепты еды, тексты псалмов и записи проповедей, а также покрытый пылью мобильный телефон.

Четыре средние полки, как ни странно, остались нетронутыми. На каждой стояло по две фотографии. Фредрик внимательно изучил их.

На всех снимках фигурировал пастор, но люди, с которыми он был сфотографирован, были все время разные. На одном из фото он был запечатлен погожим летним днем на фоне освещенного солнцем белого дома, где теперь лежал его труп. Рубашка в красную полоску расстегнута на груди. Альфсен щурится на солнце. Некрасивый загар, кожа выглядит дряблой. Рядом стоят двое детей. Двое мужчин за тридцать. Мужчина и женщина. Аннетте и Уильям. Уильяму на вид два-три года — значит, фото сделано в прошлом году. Светловолосый улыбающийся мальчик в зеленых шортах и футболке стоит перед Альфсеном. Футболка с надписью «Господь — пастырь мой» ему явно велика. Загорелые руки пастора покоятся на плечах мальчика, а его мама сидит рядом на стуле и сжимает руку сына. Фредрик знал, что ей не больше двадцати семи, но рядом с властной фигурой пастора она выглядит совсем девочкой. Ясные глаза широко раскрыты и не сощурены от солнца, как у двух других людей на фотографии. Крупноватый нос отбрасывает тень на узкое лицо. Светлые длинные волосы Аннетте свободно ниспадают на плечи, на белое платье. Колени плотно сжаты, ноги — босые. Она была очень красивой. Молодая светловолосая копия своей матери.

Религиозные энциклопедии, книги псалмов и несколько Библий были сложены на верхней полке. Одна из книг выделялась. На потрепанном корешке золотыми буквами было написано Die Bibel[7]. Фредрик аккуратно достал ее и открыл. На внутренней стороне обложки кто-то написал старомодным почерком: «Professor E. Brinch. Unsere tiefste Danbarkeit. Der Wiener Gesellschaft für Rassenpflege. Wien 1936»[8].

Фредрик повернулся к криминалисту, которая исследовала тело Альфсена. Она как будто спиной почувствовала на себе взгляд следователя.

— Он был убит как минимум двенадцать часов назад, — сказала она, тщательно осматривая труп. — Застрелен с близкого расстояния. Но контакта между орудием убийства и жертвой не было. Я бы предположила, что стреляли с расстояния от пяти до пятнадцати сантиметров.

Криминалист направила пинцет к входному отверстию со следами пороха.

— Мелкий калибр, но этого достаточно, чтобы пуля прошла сквозь череп.

Хотя лицо и тело криминалиста скрывала спецодежда, Фредрик узнал эту женщину. Он уже видел ее раньше на других расследованиях, но никак не мог вспомнить ее имя.

— Я переверну его и исследую выходное отверстие, но это займет время. Так что если у вас есть другие пред…

Тересе. Вот как ее звали. Тересе Грёфтинг. Вообще она судмедэксперт, но, по слухам, у нее такие патологические интересы, что она переучилась на криминалиста. Чуть за сорок, начальник группы экспертов, не замужем, растит сына-подростка.

Он проигнорировал ее слова.

— Вы говорите по-немецки?

— Ну, вообще да.

Он пробубнил текст с внутренней стороны обложки Библии.

— Профессору Э. Бринку, — перевела она. — С нашей глубочайшей благодарностью. Подписано Венским обществом расовой гигиены Вена, 1936 год». Занятный антиквариат у этого пастора.

— Да уж, и мне так кажется, — согласился Фредрик.

Когда Фредрик снова вышел на террасу, стояла ночь. Какой идиллией все это могло бы быть. Солнечный летний вечер на лужайке посреди леса. Прохладные тени. В воздухе, пахнувшем смолой и грибами, улавливались ароматы свежескошенной травы, листьев малины и свежеприготовленного клубничного морса. Ему послышались детский смех, кудахтанье кур, тихий шум из кухни в деревянном доме за его спиной. А затем эти звуки сменились гулом генераторов.

Дождь перешел в изморось, облеплявшую тело, как мокрая фольга. Над трупами в саду поставили палатку, а рядом с амбаром установили еще одну — для начальства. Так почему же всех убили здесь, на улице? Почему не в своих комнатах, как пастора? Фредрик направлялся к лежавшим на лужайке трупам, как вдруг из палатки начальства прогремел знакомый голос. Это прибыл Себастиан Косс.

В самом крупном полицейском подразделении Норвегии было три бога в отделе по борьбе с насилием и преступлениями на сексуальной почве. Всемогущий отец всех и вся, комиссар Тронд Антон Неме. Он редко показывался, но всегда незримо присутствовал среди них. Он видел все, мог закрыть глаза на самые очевидные ошибки и при этом заметить малейшие недочеты.

Но Неме не любил пачкать руки. Для этого он выбрал себе двух помощников. Одна из них — Сюнне Йоргенсен. Она прошла все ступени синей униформы и теперь была на вершине карьерной лестницы. Вторым помощником был Себастиан Косс.

Статный мужчина, юрист по образованию, он никогда не скрывал, что просто одолжил полиции пару лет своей жизни. Он был создан для того, чтобы обладать властью, деньгами и влиянием. С накачанным телом, быстрым умом, гривой масляно-желтых гладких волос и узким безупречным лицом, он вполне мог бы иметь в интернете ник «Леголас»[9].

Эту пару таких разных людей поставили руководить сложнейшей работой по расследованию дел об убийствах, насилии и прочей чертовщине, которую учиняли жители Осло и гости норвежской столицы.

В одном комиссар Неме мог быть уверен. Эти два инспектора никогда не объединятся против него. Полная противоположность друг другу, как инь и янь. Супермен и Лекс Лютор[10].

— Йоргенсен! Какого черта здесь делает Фредрик Бейер? Твою мать, мы не можем позволить, чтобы полицейские с неустойчивой психикой шастали по местам преступления! Я думал, что припарковал его за письменным столом в офисе в Грёнланне[11].

Косс говорил громко, зычным голосом.

Фредрик заглянул в приоткрытый вход в палатку и уткнулся взглядом прямо в спину одетого в штатское Себастиана Косса. Пара прыжков — и Фредрик оказался бы рядом с ним. Он мог настигнуть его всего в два прыжка.

— Позволь объяснить тебе одну вещь, ясную как день, — прорычала Сюнне, едва достававшая помощнику комиссара до груди. — Фредрик на моей ответственности. Я ему доверяю. Так что иди к черту со своими… Их прервал громкий кашель Андреаса. Он стоял в палатке вместе с другими полицейскими, нашедшими здесь убежище от непогоды у столика в углу с большими полевыми термосами. Андреас ухмыльнулся и показал на Фредрика.

— И я рад тебя видеть, Косс, — мрачно сказал Фредрик.

Помощник комиссара проворчал что-то в ответ.

— Вот и отлично, — сказала Сюнне. — Все на выход. Фредрик, ты останься. Себастиан, — она строго посмотрела на коллегу.

Остальные полицейские неохотно потрусили мимо Фредрика к выходу из палатки. И только Андреас встретился с ним взглядом.

— Вот мудак, — пробормотал он достаточно громко, чтобы услышал Косс.

Фредрик с Коссом опустились за выцветший кемпинговый столик, на котором кто-то процарапал изображение члена с большими яйцами. Фредрик провел пальцем по неровной линии и поднял голову. Сюнне насыпала в чашки щедрые порции растворимого кофе и залила его кипятком из термоса, прекрасно зная, что Косс предпочитает чай.

— Это я нашел его, если ты не в курсе, когда он крутился вокруг мусорного ведра в комнате для допросов, не в состоянии о себе позаботиться.

Косс смотрел будто сквозь Фредрика.

— Ты что, не понимаешь, Сюнне? Парни болтают. В полиции народу нужно знать, где, кто и чем занимается. И мы все согласились с тем, что Бейера надо исключить из больших дел, которые могут… оказаться громкими. Он и сам ведь согласился с этим, насколько я помню?

Косс откинулся на спинку расшатанного стула и сложил руки на груди.

— Нельзя, чтобы там, где полно трупов, дрожали осиновые листья.

Сюнне покачала головой.

— Ты несешь такую невообразимую чушь, Себастиан. Фредрику поставили штамп, что он здоров. Ты это отлично знаешь.

Она перевела взгляд на Фредрика.

— Ты хочешь что-нибудь сказать?

— Нет. Ты попросила меня приехать сюда. Я приехал. Я ничего не имел против спокойного лета… — сказал он и повернул голову к Коссу, — за письменным столом в Грёнланне с моим делом об исчезновении. Только все дело в том, что женщина и мальчик, которых я ищу, жили здесь. Так что теперь это в некотором роде тоже стало моим делом.

Косс с недоверием уставился на Сюнне. Она тихонько покашляла, тем самым будто подтверждая слова Фредрика.

— В Сульру жила община «Свет Господень». Аннетте Ветре состояла в ней.

— Дочь Ветре из Христианской народной партии? Вот черт подери.

Спустя десять минут Фредрик и Андреас встретились на улице. Фредрик насмешливо изобразил, как мертвенно бледный Косс звонил комиссару Неме, чтобы сообщить, что дочь и внук одной из ведущих политиков страны бесследно исчезли. Новость приняли нехорошо.

— Сойдет для идиота, — тихо прорычал Андреас, направляясь к белой палатке на лужайке.

В палатке на коленях сидели два судмедэксперта, изучая труп, у которого сохранилось только полголовы. Его раздробленные ноги напоминали разбитый вдребезги часовой механизм. Один из одетых в белое людей поднялся и направился к Фредрику и Андреасу.

— Двое мужчин, обоим от тридцати до сорока, застрелены с относительно близкого расстояния из автомата. В первом две дыры, во втором — три. Это не считая пули, выпущенной в последнего, дабы помочь ему раскрыть сознание.

— Понимаю, — снисходительно отозвался Фредрик.

Он не завидовал работе этих парней. Черный юмор помогал им делать их дерьмовую работу. Обернувшись, Фредрик посмотрел на судмедэксперта. Оба трупа лежали босые, одетые в тренировочные штаны и футболки. И тела, и одежда были насквозь мокрые.

— Похоже, вам это будет интересно, — сказал судмедэксперт, показав кивком головы на несколько прозрачных пластиковых мешков, стоявших у одной из стен палатки.

В одном из них был перцовый баллончик. В другом — электрошоковый пистолет. Разряд, которым должны были обездвижить жертву, не был выпущен. Фредрик и Андреас переглянулись. Это оружие самообороны, запрещенное в Норвегии. С какой стати общине, находящейся посреди пустоши, приобретать себе такую вещь?

— Фредрик Бейер! Фредрик Бейер здесь?

Одетый в белое парень в круглых очках, откинув полог палатки, заглянул внутрь.

— Это я.

— Пойдем.

Он поспешил через лужайку к палатке на въезде в амбар и, войдя внутрь, остановился у мертвых тел. Жуткое зрелище. У Андреаса перехватило дыхание.

Перед ними лежал мужчина, верхняя часть тела которого свесилась с мостика заезда в ангар. Или же Фредрику только показалось, что это был мужчина. Он раньше никогда не видел человека, так сильно изрешеченного пулями. Кости были раздроблены, кожа и мышцы — разорваны. Свитер с капюшоном превратился в месиво из плоти и крови, а от лица ничего не осталось.

— Как минимум двадцать выстрелов с близкого расстояния из автомата. Очень агрессивно, — констатировал криминалист.

Фредрик, как загипнотизированный, уставился на изуродованное тело и лишь с трудом смог оторвать от него взгляд.

— Господи.

Он взглянул на Андреаса, который, побледнев, также стоял и рассматривал труп.

На бедре погибшего виднелся электрошоковый пистолет.

— Из него стреляли?

Криминалист замешкался.

— Не уверен. Мы еще не закончили с фотосъемкой.

Фредрик наклонился к изрешеченным ногам погибшего и увидел, что пистолет разряжен. Он посмотрел на криминалистов. Парень в очках подошел ко второму трупу.

— Пойдемте. Вот что я хотел вам показать.

Он спрыгнул с мостика заезда в ангар на траву. Фредрик последовал за ним. Криминалист обеими руками отодвинул в сторону большую бетонную плиту в основании фундамента. Тяжелая конструкция поддалась, но массивные петли при этом не издали ни звука. Бетонная дверь, заложенная камнями, сливалась с мостиком заезда. Примерно тридцать сантиметров в толщину, почти метр в ширину и высотой с Фредрика.

— Что за чертовщина? — спросил Андреас, бросив взгляд на коллег.

Криминалист вопросительно посмотрел на Фредрика.

— Да. Что это за чертовщина?

За грубой бетонной дверью оказалась еще одна — блестящая стальная, в которой Фредрик увидел отражение своего удивленного лица. Сталь была матовой, гладкой — ни единой царапины. Ручки на двери не было. Вместо нее — углубление посередине металлической поверхности. На дисплее мигали шесть зеленых звездочек.

— Она открыта?

— Похоже на то, — ответил криминалист.

Фредрик натянул резиновые перчатки. В углублении не было места для пальцев, и он попробовал толкнуть дверь от себя. Она не поддалась. И тогда он увидел, что на ней нет петель. Дверь была раздвижной.

Легкого касания углубления кончиками пальцев оказалось достаточно. За дверью раздался какой-то гул, и она мягко скользнула, как японская бумажная стена. Отлитая из добротной стали, эта дверь была вдвое тяжелее обычной. За дверью оказалось круглое, чуть меньше метра в диаметре, помещение без пола. Вместо него вниз в темноту уходила закрепленная вдоль беленой бетонной стены алюминиевая лестница. Параллельно лестнице вдоль стены шел ряд люминесцентных ламп, но они были разбиты.

— Вот, возьми.

Андреас медленно протянул Фредрику карманный фонарик. Он посветил в темноту. Ему показалось, что далеко внизу видно пол.

— Спускаюсь.

Фредрик зажал фонарик в зубах. Всего пара ступенек — и звуки сверху исчезли. Единственное, что он слышал, — скрип ступеней. Но чем дальше спускался Фредрик, тем сильнее менялись звуки. Сначала был слышен низкий металлический гул, затем щелчок и, наконец, свист сжатого воздуха. Эта звуковая последовательность повторялась с интервалом в десять — одиннадцать секунд. Еще несколько ступенек — и Фредрик был на месте. Ощутив под ногами твердый пол, он инстинктивно сжался. Фредрик взял в руку фонарик и осмотрелся. От оставшихся наверху коллег его отделяло примерно шесть метров. Справа в бетонной стене находилось отверстие, за которым в темноту уходил коридор. Звук шел оттуда. Фредрик не осознавал, что находится в подвале амбара. Землей, удобренями и плесенью почти не пахло, но пахло чем-то другим, медицинским, как в больнице. Воздух был сухим. Здесь внизу было, наверное, минимум двадцать градусов. Прежде чем продолжить путь по коридору, Фредрик выключил фонарь и увидел какой-то проблеск. Он рассчитывал, что глаза привыкнут к темноте. Он прошел десять — двенадцать шагов, и коридор резко изогнулся. Он прислушался и заглянул за угол. Кромешная тьма, за исключением узкой полоски света. Как будто из приоткрытой двери.

Он подождал. Казалось, что свет оттуда мерцает в такт со звуком. На границе темноты и света, у основания пола ровные полоски света обрывались. Фредрик решил бежать вперед. Шумная дверь была оснащена вакуумным механизмом закрывания, который неприятно дребезжал, как будто ему что-то мешало. Дверь не закрывалась. Что-то лежало на проходе. Тюк. Похожее на тюк человеческое тело. Тяжелая металлическая дверь снова и снова ударялась об окровавленную голову. Фредрик поискал, за что ухватиться, и нащупал обмякшие плечи. Изо всех сил напрягшись, он перетащил тело через порог. Дверь захлопнулась, и стало темно. Фредрик наклонился, нащупал у человека пульс и послушал.

Черт.

Включив фонарь, он поспешил обратно к лестнице.

— Немедленно вызывайте скорую! У нас выживший!

Спасатели работали быстро и молча.

Фредрик и Андреас вместе с двумя полицейскими с автоматами, в шлемах образовали кольцо вокруг не подающего признаков жизни мужчины. Каждый из них направил свет своего фонаря на работающие руки врачей из скорой.

Раненый был одет не так, как другие жертвы. На трупах в саду не было обуви. Очевидно, спасаясь, люди одевались в спешке. А у этого человека были зашнурованы ботинки, на джинсах был застегнут ремень, и поверх рубашки надет тонкий свитер с V-образным вырезом. Это могло свидетельствовать о том, что он бодрствовал, когда пришел преступник. Что это значит? Они были знакомы?

Голову мужчины заслоняла спина спасателя в желтом, но Фредрик успел хорошо рассмотреть мокрое лицо пострадавшего, пока пытался помочь ему дышать в ожидании врачей. Мужчина лежал с закрытыми глазами. Из приоткрытого рта выбивалась красно-белая пена. Светлые волосы были выпачканы в крови. И только по тихому, прерывистому, хриплому дыханию можно было понять, что в этом теле теплится жизнь. На вид мужчине было около сорока. Фредрика затошнило от мысли, сколько пролежал этот человек, пока тяжелая металлическая дверь плющила ткани, хрящи и череп.

Удивительная воля к жизни. Он и раньше наблюдал это — изуродованные тела на месте преступления. Скрюченные и застывшие, их можно было принять за мертвецов, но глубоко внутри, в самых недрах, тлел огонек жизни.

Но стоило ли продолжать после этого жить?

И потом он тоже встречал таких «овощей», когда брал у них свидетельские показания. На реабилитации. По шрамам и пересаженной коже можно было догадаться, что их медленно восстанавливают с помощью стальных нитей и штифтов. Но их глаза, их тихие надтрестнутые голоса, дрожь… Неловкая жалость родственников и друзей. Недержание и вонь от подгузников. Да ни черта. Ни черта оно того не стоит. Ни черта оно не стоит — такое возрождение.

— Что думаете?

Фредрик надеялся поймать взгляд врача скорой помощи, пока закрепляли ремни на носилках, но врач даже не посмотрел на полицейского. Вместо этого он сжал губы и покачал головой.

— Мы будем обыскивать остальную часть помещения с оружием. Это приказ Сюнне, — произнес Андреас и протянул ему полуавтоматический пистолет «Хеклер и Кох».

Фредрик почувствововал в руке тяжесть оружия в кобуре из синтетического материала. Он проверил магазин пистолета и надел через голову пуленепробиваемый жилет. Фредрик вспотел. До этого момента он не волновался. Но теперь он нервничал из-за оружия. Ему не нравилось ни ощущать пистолет на бедре, ни держать его в руках. Из-за этой неприязни к оружию он был плохим стрелком. Фредрик заметил взгляд Андреаса. Это был взгляд психолога. Коллега собирался задать Фредрику вопрос, но тот опередил его.

— Все нормально.

Полицейские с автоматами заняли места по обе стороны двери в коридоре. Надвинув забрала на лица, они ждали сигнала.

Дверь приоткрылась, тихо скрипнув, и их ослепил комнатный свет. Фредрик зажмурился, прежде чем снова открыть глаза. Двое полицейских уже проникли в помещение и передвигались перебежками вдоль стен с оружием наготове. Андреас стоял в дверях, держа пистолет на уровне груди.

Комната была размером со школьный класс. Стены и потолок выкрашены в ослепительно-белый цвет. Из люминесцентных ламп, расположенных на потолке в два ряда, лился яркий свет. На полу, застеленном гладким серым линолеумом, были отчетливо видны следы крови. Вдоль стен стояли рабочие столы, усыпанные битым стеклом и уставленные реагентами, емкостями с пипетками, пинцетами, пластиковыми штативами и прочим лабораторным инвентарем. В шкафах над столами находились колбы, весы, прозрачные пластмассовые чаши и множество всевозможных склянок в пластиковых контейнерах. Под столами стояли холодильники и газовые баллоны.

Без сомнения, это была лаборатория. По царившему в ней беспоряку можно было догадаться, что здесь что-то искали. Еще одна дверь в другом конце комнаты была слегка приоткрыта. Полицейские ринулись в помещение.

— Все чисто! — прорычал один из них.

Фредрик снял жилет. Хотелось пить. Сердце колотилось в груди. Дыхание было частым и прерывистым. Он вспотел.

— Что это за чертово место, — громко сказал Андреас. — Оно явно не для молебнов.

Фредрик попросил полицейских сообщить Сюнне, чтобы та вызвала группу криминалистов.

— И кого-нибудь, кто разбирается в химии. Кого-то, кто сможет объяснить мне, что значит вся эта чертовщина!

Он опустился на колени перед одним их холодильников и аккуратно потянул дверь. Пусто. Проверил следующий, затем все остальные. Везде было пусто.

— Здравствуйте, это Кари Лисе Ветре, Христианская народная партия. Спасибо за ваш звонок. К сожалению, я не могу подойти к телефону, но вы можете отправить мне текстовое сообщение, и я свяжусь с вами. Если вы представитель прессы, можете связаться с моим советником Тиной Хольтен. Хорошего дня!

Герхард Мунсен сложил ладони перед собой и скользнул взглядом по конференц-залу. Он стоял молча поразительно долго.

— Политика, — начал он, — искусство возможного.

Мунсен, одетый в обтягивающий, сшитый на заказ костюм, поправил пиджак. Из-за озорного взгляда он выглядел моложе своих лет.

— Политика без результатов — не что иное как упражнение для мазохистов и бесконечный фуршет с канапе и болгарским красным вином.

Он услышал тихий смех. За круглыми столами сидели десятки политиков из Стортинга, руководителей партий и советников. Покинув сцену, оратор оказался прямо среди них и остановил взгляд на сидевших за столом перед ним лидерах партий.

— Я здесь, чтобы говорить о том, что требуется. Что требуется от вас. Что требуется, когда политики четырех гражданских партий впервые в истории нации должны объединиться и править страной. Вместе. Заниматься реальной политикой. Применять закон всемирного тяготения в политике. Проявлять умение отдавать, чтобы получать.

Заднеязычное «р» выдавало в его речи диалект[12].

— Правительство, в котором не все части аппарата власти признают этот закон, будет медленно пожирать само себя.

Его улыбка торгаша обнажила белые как мел зубы.

— Пока в конце концов оно не падет замертво у ног мстительной оппозиции.

Он сделал паузу, а затем продолжил:

— Готовое к тому, чтобы его забили до смерти и сожрали.

Кари Лисе Ветре изучала лица сидевших в зале людей. Восемь лет они были грифами, оппозицией. Опросы общественного мнения свидетельствовали о том, что они хорошо делают свою работу. От скелета правительства вскоре не останется и мелкой косточки.

— В тот день, когда мы сформируем правительство, все непреодолимые разногласия между нашими четырьмя партиями должны быть устранены. Потому что у политических сорняков есть кое-что общее: они пробивают бетон, а этого не потерпит ни одно правительство. Даже нынешнее.

Он снова замолчал.

— Об этом я и хочу поговорить с вами сегодня.

Он развернулся, словно танцуя танго, и пошел обратно к сцене.

— О том дне, когда мы сформируем правительство.

Что если они на самом деле выиграют на выборах? Тогда именно с этими людьми он будет править страной. Нет. Не править. Менять. Менять страну вместе. Премьер-министр должен быть из правых. Это понятно. Их больше всех. Она остановила взгляд на Симоне Рибе. Если можно считать, что у круглого стола есть конец, то там и сидел лидер правой партии «Хёйре». Его волосы цвета перца с солью были гладко причесаны, как у многих государственных деятелей, лицо было загорелым, а зубы — идеально вычищены и отбелены. На нем был галстук королевского синего цвета и темный костюм, сидевший на нем как спортивное трико на конькобежце. Будущий премьер-министр страны.

Рибе подмигнул Кари Лисе. У него был особый дар чувствовать, когда за ним наблюдают. Его глаза хищно сощурились.

Христианская народная партия собиралась бороться за то, чтобы ее лидер Вибеке Фисквик стала министром финансов. Толстая и добродушная, в ярком костюме рядом с Рибе она была похожа на японскую иглобрюхую рыбу. Ее грудь покоилась на поверхности стола. Вибеке выросла в самом сердце фьордов западной Норвегии. Она представляла самое консервативное ядро партии. Выдержит ли она бремя такой должности — министра финансов? Ветре сомневалась в этом, но это сомнение она хранила как государственную тайну. Кари Лисе проиграла борьбу за руководящее место. Партия захотела выдвинуть Вибеке, и она должна совершить свои собственные ошибки, когда придет время.

Оратор, Герхард Мунсен, был легендой «Хёйре». Насколько она знала, он родился за границей, в Германии, но его родители были норвежцами, выходцами из среднего класса. Мунсен поступил в школу офицеров и сделал карьеру на флоте. В конце шестидесятых он удачно вложил свои средства, а в начале семидесятых, еще не завершив юридическое образование, стал миллионером-судовладельцем. Теперь он слыл баснословно богатым филантропом, известным своими щедрыми пожертвованиями. Молодые выскочки из «Хёйре» называли его участие в семинаре хеппенингом. Он был для них ветераном, стоявшим у истоков партии, с тех пор как «Хёйре» последний раз правили страной. Мунсен два года занимал кресло министра юстиции и восемь лет был членом Стортинга. Ветре прекрасно помнила, как он проигнорировал ее в коридорах парламента. Она была молодым советником. Он — экс-министром.

— Необыкновенно приятная сволочь, — сказал ее муж. Именно таким он и был.

Кто-то с силой ткнул Кари Лисе пальцем в плечо, что вывело ее из состояния задумчивости. Это оказалась Тина, ее советник.

— Вам нужно идти.

Из прорези в шапке-балаклаве на них смотрели глаза, в которых не было ни капли страха — только решимость. А потом экран засыпало снегом, и все почернело.

Они стояли в самой дальней темной комнате в подвале Сульру. Мигающий красный свет в верхней части двери говорил о том, что сработала сигнализация. Пол был выстлан приглушающим звук покрытием, а под рабочим столом гудел вентилятор. Пахло расплавленным пластиком и жженой пылью: запах цифровой лаборатории. На столе стояли четыре плоских монитора с поделенными на четыре части экранами. На них выводились изображения с камер видеонаблюдения, которые община спрятала повсюду в своем владении. Андреас потратил почти час, чтобы найти отрывок видео из амбара.

— Хорошая работа. Я сообщу Сюнне, — сказал Фредрик, хлопнув его по плечу.

— Спасибо, напарник, — ответил Андреас.

Напарники. Вот кем они были. Фредрик Бейер и Андреас Фигуэрас.

В попытке успокоить жаждущих результатов политиков комиссар Неме организовал то, что он сам называл «внутренними партизанскими отрядами полиции». Маленькие тактические подразделения. Они продвигаются в расследовании быстро и без бюрократии. Расследуют и раскрывают дела. Так называемая «команда разведки». Название вдохновило и политиков, и журналистов, и тем самым, на первый взгляд, была сделана половина работы. Газеты писали, что команда состоит из «опытных, ответственных и сформировавшихся как профессионалы следователей» с сердцем полицейского, бьющимся в интересах жителей города. А в полиции все знали, что на самом деле существует только три типа полицейских, сидящих, уплотнившись, в самом углу опенспейса в Грёнланне: неспособные, невезучие и впавшие в немилость.

Андреас определенно принадлежал к последней категории. Трудолюбивый следователь, один из лучших специалистов по допросам, аналитик, обожающий сложные дела. Но Андреас был еще и настойчив, как священник, а общительным становился только на праздниках и похоронах. Его карьера застыла в мертвой точке. Замерла. Отчалила, как шлюха на второй день Нового года.

Фредрик причислял себя к невезучим. Приступы страха были его слабым местом, а слабость непозволительна в отделе, управляемом тестостероном. Но он хорошо служил в полиции много лет. «Хорошие следователи нам тоже нужны», — как-то сказала ему Сюнне, заплатив за ланч. Черт возьми, да что можно на такое ответить? Тогда-то и начались неудачи. Чтобы подсластить пилюлю, руководство разрешило ему самому выбрать себе напарника, и он взял Андреаса. Они были двумя старыми брюзгами, работавшими плечом к плечу так давно, что он едва помнил сколько. Вместе они прошли через убийства, похищения, насилие и трагедии. Вся эта чертовщина медленно отнимает у тебя жизнь, но между тем ты обретаешь друзей.

Быстро выяснилось, что «партизанам» полиции не доверяли серьезные дела. Вместо этого Фредрика как будто поставили на конвейер дел о поколачивающих своих жен мужьях, изнасилованиях на бытовой почве, жестоком обращении с детьми. Дел, в которых пострадавший был жестоко избит, а нападавший хорошо известен. Чисто символические расследования дел об изнасиловании. Быстрые дела, простые дела. Фредрик ненавидел каждый свой божий день, и Андреас ненавидел вместе с ним. Они были следователями, а не консультантами.

Но это всего лишь одна часть правды. Раз в сто лет попадались такие дела, которые снова заставляли его почувствовать себя полицейским. Ему встречались люди, пострадавшие от такой чертовщины, что он искренне желал им помочь: избитые до синяков дети и напуганные до смерти женщины. Сейчас он не в силах вынести даже мысль о еще одном таком дне, еще одном допросе с еще одним ребенком, преданным теми, кто предавать не имеет права. Это требовало слишком больших душевных затрат. Слишком много возникало вопросов, требующих ответов. Слишком много эмоций. Потому что он сам чувствовал себя одним из таких предателей.

И вот теперь — это массовое убийство. И он, черт возьми, не собирается отказываться от расследования.

Из лаборатории он услышал голос Сюнне:

— Это центральная сигнализация. Или как там она называется. Предполагаю, что вот тут он сидел. Тюфте.

Сюнне разговаривала с Себастианом Коссом, который пришел вместе с ней. Косс окинул коллег ледяным взглядом, и они встретили его взгляд также холодно.

— Тюфте? — Фредрик посмотрел на Сюнне.

— Судя по водительским правам, так зовут раненого. Ивар Тюфте. Сорок два года.

Сюнне посмотрела на мониторы.

— У нас есть фотографии?

Фредрик и Андреас показали им видео. Камера, заснявшая преступника, была вмонтирована над дверью в амбаре. Видео длилось от силы семь секунд. На изображении появилась темная фигура с автоматом. Человек остановился и подошел вплотную к объективу. Он был высоким и крепким. Его плечи опускались и поднимались в такт с дыханием. Спокойный взгляд из прорези в шапке-балаклаве был направлен прямо в камеру. Мелькнул баллончик со спреем, а потом его изображение сменил серый снег.

Черт. Фредрик чувствовал: в этом взгляде было что-то особенное. Что-то настораживающее, таящее опасность. Людей с таким взглядом стоит обходить стороной.

— Мы установили местонахождение всех камер. Пять — в доме, три — в амбаре и восемь — снаружи. Одиннадцать из них забрызганы жидкостью из баллончика, — сказал Андреас.

Сюнне скользнула по ним взглядом.

— Зачем маленькой общине шестнадцать камер видеонаблюдения? — спросила она.

— Насколько современное это оборудование? Где они его взяли?

— Камеры маленькие и весьма дорогие, — ответил Андреас. — Это штучный товар в отрасли. Их серийные номера приведут нас к продавцу.

Себастиан Косс все еще смотрел на забрызганный спреем экран. Фредрику было интересно, заметил ли Себастиан то же «штормовое предупреждение» во взгляде человека в маске, что и он.

— Но ведь здесь нет никаких табличек? Предупреждений, что территория под видеонаблюдением? Никаких вывесок «вход запрещен»? — резко спросил Косс, оторвав взгляд от экрана.

И он уловил саму суть. Люди, которые хотят жить спокойно, всегда вешают такие таблички. Обычно этого достаточно, чтобы держать любопытных на расстоянии. Но здесь камеры были встроены в стены и спрятаны в деревьях. Скрыты от посторонних глаз. Целью видеонаблюдения в Сульру было обнаружение угрозы, настолько серьезной, что вывески не играли никакой роли. Фредрик подумал об убитых, лежащих на улице. Даже несмотря на шестнадцать камер видеонаблюдения, у них ничего не получилось.

Фредрик вернулся в лабораторию. Криминалисты перевернули там все вверх дном. По тяжелому дыханию было слышно, как они усиленно работают. Фредрик махнул старшему.

— Мы отправим все на экспертизу, но я почти уверен, что ничего не найдем. Все, что мы исследовали, очищено и стерилизовано. Здесь нет ни пылинки.

Криминалист снял капюшон и бумажным полотенцем вытер с подбородка пот, а затем, сложив его пополам, им же вытер и шею. Фредрик удрученно посмотрел на него.

— Все, что я могу сказать, — это лаборатория для производства, а не для проведения исследований.

Криминалист сел и жестом попросил Фредрика помочь ему снять костюм, потянув за сапог.

— Что вы имеете в виду?

— Здесь нет никакой литературы. Никаких записей. Везде установлено одинаковое оборудование. Здесь не проводили исследования.

Сапог расстегнулся, и в воздухе распространился тяжелый сладковатый запах пота.

— Это дает мне основания предположить следующее. Либо лабораторию вообще не использовали, либо община занималась здесь чем-то, что представляло серьезную угрозу для здоровья. Если это так, то этим объясняется чрезмерная чистота.

Фредрик почесал затылок.

— Если лабораторией не пользовались, — начал он, — почему здесь все перевернуто вверх дном?

Криминалист кивнул.

— Именно. У меня такая теория. Лаборатория действующая, и в этих холодильниках что-то хранилось. Какие-то лекарства или яды. Возможно, наркотики. Производство некоторых видов наркотиков очень опасно, если не знать, что делаешь.

Он развел руками.

— Как бы то ни было, либо лаборанты ликвидировали все вещества перед нападением, либо их похитили во время нападения.

Фредрик посмотрел на него.

— Лаборанты… — задумчиво произнес он.

— Одна из членов общины была лаборанткой. Аннетте Ветре.

На лестнице амбара Фредрика застал серый дневной свет. Пульсирующая головная боль предупреждала, что батарейка скоро сядет.

В палатке у стола с термосом ждали Сюнне и Андреас. Андреас протянул Фредрику чашку кофе. Он поднес ее к губам и подул. Его очки покрылись легкой испариной. Сквозь запотевшие стекла он рассмотрел только что вошедшую в палатку молодую веснушчатую девушку-полицейского, которая рассказывала, что все утро провела за обходом окрестных домов. Вертя в пальцах бумажный стаканчик, она застенчиво улыбнулась, заметив на себе взгляд Фредрика.

— Что сказали соседи? Они здесь вообще есть?

— Несколько жилых домов вдоль шоссе, в которых живут семьи с детьми. И еще, если пройти через лес, — небольшая ферма с северной стороны дома. Там живет пожилая супружеская пара.

И она показала в направлении фермы.

— Супруги рассказали, что община живет здесь уже много лет, но они никогда никого не трогали. По их словам, в общине от двадцати до тридцати человек, в основном молодежь и несколько детей.

— Черт, — вяло сказала Сюнне.

— Дети с родителями. Куда же они все подевались?

Колеса велосипеда проваливались в глубокие ямы, размытые дождем на гравиевой дороге. На последнем подъеме дороги от Хьельсоса к холму Хьярлихетсберге он сдался и слез с велосипеда. Его дыхание было тяжелым, сердце колотилось. С опушки леса доносился сладкий запах влажной земли, а над возвышавшимся перед ним склоном нависло свинцовое небо. Он промок и чувствовал себя подавленным и замерзшим.

Поднявшись на склон, журналист телеканала TV2 Йорген Мустю прислонил велосипед к скамейке в парке, посмотрел на мокрое сиденье и остался стоять. Встреча была назначена на шесть часов. Сейчас было пять минут седьмого. Йорген обвел взглядом озеро Маридалсванне, раскинувшееся в нескольких десятках метров внизу. Серые облачка, оторвавшись от туманной завесы над долиной, блуждали над морем, как отбившиеся от стада овцы, и исчезали у берега в районе Фриша.

Ожидавший, должно быть, стоял здесь уже долгое время. Но в темной спортивной одежде, флисовой куртке и лосинах для бега, он был почти незаметен между стволами деревьев. Йорген заметил его, только поднявшись на плато. Человек был высокого роста. В руке он держал спортивный рюкзак. Йоргена поразило, в какой хорошей форме тот был для своего возраста.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он. — Я был на встрече.

Йорген выдержал паузу.

— Я совсем не из тех, кто выбирается на велосипедные прогулки в такую погоду. Моя жена думает, что я завел себе любовницу, — сказал он, поглаживая себя по округлому животу.

Одетый в темное виновато улыбнулся.

— Будем надеяться, наша встреча окажется для вас полезной, — сказал он, открывая рюкзак.

— Вы знаете Аннетте Ветре?

Йорген покачал головой.

— Неважно. Вы знаете ее мать. Кари Лисе Ветре.

Мужчина многозначительно посмотрел на Йоргена.

— На этой флешке вы найдете две фотографии. На одной — Аннетте Ветре, на второй — Мухаммед Халед Умар.

Йорген, наморщив лоб, вопросительно взглянул на собеседника: он знал этого человека.

— Мухаммед Халед Умар час назад был объявлен в розыск в связи с тем, что пятеро человек были застрелены в местечке под названием Сульру, всего в паре километров отсюда, — сказал мужчина, показав головой в направлении Сульру. — В Сульру жила община. Они называли себя «Свет Господень». Аннетте Ветре состояла в ней.

Йорген испуганно уставился на него.

— Боже правый… Аннетте Ветре? Она мертва?

— Исчезла.

Собеседник Йоргена направился к лесной дороге.

— Успеваем к вечернему выпуску новостей?

Он никогда никого не бил. А сейчас ударил ту, которую любил девять лет. Ударил раскрытой ладонью, со всей силы.

Грохотание тележек уличных торговцев и стук лошадиных подков по брусчатке на Малерштрассе заглушили звук шлепка. Отбили часы на Церкви Святой Анны. В маленькой квартирке пахло мылом.

— Эльза, что ты натворила?

Его произношение едва отличалось от местного. Молодой норвежец слушал звучание собственного голоса, пока хрупкая женщина с опавшим животом не выпрямилась. Щеки Эльзы Шрадер пылали огнем. Голос звучал отстраненно, как будто между нею и мужчиной была стена.

— Профессор сказал, что ты именно так и отреагируешь, но это было мое решение. Это был мой ребенок.

— Это наш ребенок.

— Это был не ребенок.

Он резко скинул чемодан с постели. Его вещи разлетелись по полу. Одежда, книги, для которых он все-таки нашел место, обувь, набор для бритья и расческа. Расческа. Он присел на колени. Пошвырял вещи в чемодан. С ненавистью посмотрел на нее. С той ненавистью, которую всегда испытывает к предателю человек, которого предали. Женщина, обещавшая быть с ним всегда, ушла.

— Я родила уродку, Кольбейн. Ей сейчас лучше.

Эльза смотрела в пол, не осмеливаясь поднять глаз, пока он не схватил чемодан и не ушел.

Это были непростые роды. Акушерка и врач говорили, что не понимают, почему малыш так долго не появляется на свет. Мужчина много часов просидел в смрадной комнате ожидания. Медсестры сновали туда-сюда, успокаивали его, каждый раз проявляя глубочайшее почтение. Оба, Эльза и Кольбейн, были уважаемыми учеными и работали на него. На знаменитого профессора Элиаса Бринка.

Ее кончики пальцев все еще хранили нежное тепло детской кожи. Он чувствовал запах новорожденного тельца, и эхо настойчивого плача, которым младенец требует материнскую грудь, отдавалось в его ушах. Но Эльза была непоколебима с того самого момента, как она, в первый раз взглянув в кроватку, увидела непропорционально большую голову, щуплые конечности и огромный половой орган.

— Почему она не умерла? Почему появилась на свет? — разревелась Эльза. Вагоны стучали по рельсам. Весенний воздух, проникавший сквозь щелку в окне, пах удобрениями и свежевспаханной землей. Он видел простых крестьян среди виноградных лоз, мужчин с запыленными лицами с сигаретой во рту, заливисто смеявшихся женщин на станции, воодушевленных предстоящей поездкой. Казалось, мир может быть только прекрасным.

Тучи над Европой сгущались. В крестьянской Норвегии было не место таким, как он. Так что пусть будет Лондон.

Липкий зимний туман смягчал очертания окрестностей. Кольбейн Име Мунсен торопливо шагал по брусчатке. Оставалось пройти немало погруженных во тьму улиц до его подвальной квартиры на Риджмонт-Гарден, и у него уже не осталось сомнений в том, что его кто-то преследует.

Им снова овладело отчаяние, ведь это случалось не в первый раз. Страх накатывал и раньше, оставляя в душе глубокие раны. Однажды он бежал в панике до тех пор, пока не перехватило дыхание. В другой раз он прятался в темноте от слепящих окон миллионного города. В последний раз он просто остановился посреди лондонской ночи, представив, что таким образом сможет противостоять собственному воображению. Ведь никакого преследователя не было. Почему кто-то должен его преследовать? Ведь никто ничего не знает.

Но этим вечером его опять колотила дрожь. Сегодня все было иначе. Он был уверен, почти полностью, что на этот раз не ошибся: кто-то за ним идет.

Он сунул руку в карман выцветшей куртки и нащупал костяную ручку гребня. Сжал ее так сильно, что гравировка с его инициалами впилась в ладонь. Был бы это нож, а не этот нелепый подарок его отца к выпускным экзаменам — расческа. Кольбейн прибавил ходу.

Вечерняя лекция проходила в Галапагосской аудитории на факультете естественных наук Биркбека[13]. Хотя они и были коллегами, Кольбейн никогда не разговаривал со старым профессором, стоявшим на кафедре.

Нет, зачем самому именитому биологу университета тратить время на такого как он? На ничтожного магистра с навевающего сон отделения, занимающегося рептилиями амниотами? Иногда он размышлял, что за рептилией был он сам. Ящерицей, скорее всего. В Вене он щеголял, словно австралийская плащеносная ящерица — напыщенная, пестрая и самоуверенная. Но здесь он был один. Здесь нужно было сливаться с окружающей средой, как хамелеон. Никто не должен узнать о его прошлом. Никто не должен узнать. Это его уничтожит. На этот раз — навсегда.

Если бы лектор представлял, кто сидит на заднем ряду в Галапагосской аудитории, он был бы польщен. Ведь стареющий британец сам был новоиспеченным евгеником. Хотя так больше и не принято было называться. Своим учителем профессор считал Чарльза Дарвина, который утверждал, что теория эволюции применима не только к одноклеточным организмам, растениям и животным, но также и к человеку. Ведь Дарвин показал, что расы меняются, обретая в борьбе своеобразие. И это, разумеется, относилось и к человеческим расам и как нельзя лучше соответствовало теории естественного отбора — что арийская раса как единственная наиболее приспособленная, достигшая наивысшего интеллектуального и социального развития, должна править миром. Другое было бы просто насмешкой над эволюцией.

Впервые этот страх появился у Кольбейна во время лекции, когда он встретился взглядом с профессором, и тот, кажется, узнал его — возможно, вспомнив фотографию, статью или один из бесчисленных симпозиумов, где встречались поборники евгеники. Профессор перевел взгляд, но неприятное чувство от того, что его могли узнать, не покидало его.

Он поспешил вниз по каменной лестнице в подвальную квартиру. Достав из кармана ключ и вставив его в замок, Кольбейн замер как вкопанный: он увидел длинную тень. Тень принадлежала человеку, стоявшему на верхней площадке лестницы.

— Нам надо поговорить, — прошептал низкий голос.

— Это ты! — тихо сказал Кольбейн.

— Наконец-то я тебя нашел, — ответил человек.

Они молча пошли пешком от Риджмонт-Гарден через Гайд-парк. Кольбейну пришлось напрячься, чтобы не отстать от почти двухметрового великана. Наконец они остановились напротив кирпичного дома эдвардианской эпохи в престижном районе Кенсингтон. Убедившись, что они одни, высокий мужчина открыл дверь.

Норвежец опустился на лавку в беленой кухне.

— Нам понадобится вот это, — сказал его собеседник. Зашторивая окно, он потянулся так, что его сшитые когда-то на заказ поношенные хлопчатобумажные брюки едва не лопнули. Что-то зазвенело. «Гленливет». Односолодовый виски.

— Они следят за тобой, Кольбейн.

Шотландский акцент был тот же, как он его запомнил. Значит, он все-таки не сошел с ума. Его действительно преследовали.

— Они…? Власти…? Ты о чем?

Джон Монкленд Эктон пристально посмотрел на него, поставил на клетчатую красно-белую скатерть два стакана для молока, откупорил бутылку и налил в каждый на два сантиметра спиртного. Ухмыльнувшись, он ничего не ответил. Лишь ухмыльнулся. Так значит, это правда. Кольбейн сбился со счета, сколько раз Элиас Бринк в гневе обвинял Джона в шпионаже в пользу Британии. И всякий раз Джон с негодованием опровергал эти обвинения: «Я предан науке. Вам лично и науке», — заверял он Бринка.

— Говорят, ты теперь называешься магистром. Что ты исследуешь, если ты хочешь, чтобы я тебе доверял? — спросил Джон.

Кольбейн достал расческу и пригладил русые волосы. Осушив стакан, он откинулся назад и почувствовал, как тепло алкоголя разливается по всему телу.

— Рептилий амниотов, — тихо ответил Кольбейн. — Ящериц и тому подобное, — добавил он, хотя Джон, конечно, и без того знал, о чем он говорил.

И это даже не было ложью. У него уже была степень магистра — его первая, которую он получил, когда занимался исследованиями в Бергенском музее.

Великан недоверчиво посмотрел на Кольбейна.

— Так значит, ты просто все бросил? С твоим талантом? С твоей славой?

— Вена — это законченная глава, — сказал Кольбейн, осушив стакан.

Джон подлил виски.

— Я ушел в тень. Мне нужна была новая страна. Новый город. Без призраков. Без прошлого.

Шотландец взглянул на него.

— И как, получилось? Все с начала?

Кольбейн фыркнул.

Джон покинул Вену вскоре после Кольбейна. Когда разразилась война, он стал дешифровщиком в британской военной разведке.

— Я работаю в особом неофициальном проекте. Нам запрещено о нем рассказывать. И о том, чем мы занимаемся, и о том, с кем работаем. Мы живем на военном объекте, и нас редко отпускают. Сейчас я здесь, потому что они думают, что я навещаю свою беременную сестру. И даже моя семья не знает, чем я занимаюсь.

Джон посмотрел Кольбейну в глаза.

— Я должен был убедиться, что за тобой нет слежки и что за мной нет хвоста. Только тогда я смог подойти к тебе. Человека в моем положении могут отдать под трибунал только за то, что я обменялся взглядом с таким, как ты.

Эти слова задели Кольбейна. «С таким, как ты». Как будто бы он ненавидел Элиаса Бринка меньше, чем какой-то самодовольный британец. Это было лишним подтверждением того, что он принял правильное решение — скрывать свое прошлое. Потому что они не поймут. Никто не поймет.

Шотландец замолчал, а затем продолжил.

— Наша работа — расшифровывать немецкие кодированные сообщения. По причине, которую я не могу тебе назвать, мы чертовски хорошо умеем это делать.

Он не хвалился. Его голос звучал, скорее, печально. Ему было нелегко говорить об этом вслух постороннему человеку, и Кольбейну стало интересно, почему тот доверился ему.

Джон поднял руку, словно прочитав его мысли.

— Сейчас поясню, — сказал он.

Он встал, подошел к висевшей у двери холщовой сумке и достал тз нее толстый конверт.

— Помнишь?

В конверте лежала латунная рамка размером с книгу с черно-белой фотографией под пыльным стеклом. На узком паспарту извилистым почерком было написано: «Вена, 1931». Кольбейн провел пальцем по лицам на фото. Ему не нужно было считать, он знал: их было восемь. Семеро студентов и один профессор на фоне больших арочных окон главного входа в здание университета, спроектированного архитектором Генрихом фон Ферстелем в 1884 году. UniversitätWien[14].

На заднем плане слева стоял швед Ульф Плантенстедт с зачесанными назад темными волосами, в костюме в черную полоску и с наметившимся вторым подбородком. Рядом с ним стоял Томас — австриец, математик. Его лицо украшала борода-эспаньолка, а волосы были зачесаны на прямой пробор. Он держал во рту трубку, что придавало ему надменный вид. Рядом стоял и сам Кольбейн, с изящной прической и гладковыбритыми щеками. Он выглядел счастливым. И, надо признать, не таким уж самодовольным.

— Как давно это было, — задумчиво произнес Кольбейн.

— В апреле будет двенадцать лет, — ответил Джон.

Рядом с Кольбейном стоял Джон. Он был на голову выше других. Кудрявые волосы торчали из-под темной фетровой шляпы, вроде тех, что носили чикагские гангстеры. Лицо Джона было угловатым и уверенным. Последним в заднем ряду стоял Зигмунд — химик с красивыми темными кудрями, в круглых очках. Он был единственным человеком на фотографии в лабораторном халате.

— Ты что-нибудь о нем слышал? — спросил Кольбейн, показав пальцем на еврея на фотоснимке.

Джон мрачно покачал головой.

— Я также беспокоюсь о том, что что-то могло случиться с Любовью. Судя по тому, что я слышал, Киев лежит в руинах.

Справа на переднем плане сидела крепкая советская женщина с лошадиным лицом. Ее светлые волосы были подстрижены «под пажа», а из-под бесформенного платья торчали толстые лодыжки. Рядом с ней сидел он. Профессор. Элиас Бринк.

Кольбейн тяжело сглотнул.

Бринк был центром фотографии. Он сидел, слегка подавшись вперед, его живые глаза горели. Шерстяной пиджак в клетку сидел на профессоре безупречно. Кольбейн хорошо помнил исходивший от пиджака запах лосьона после бритья «Лентерик». В руке профессор держал диплом с надписью: «Премия Рудольфа IV за выдающиеся исследования, 1931. Профессор Элиас Бринк». Профессору было ближе к сорока. Остальные люди на фотографии были моложе.

Левая рука профессора лежала вдоль тела, рядом с рукой другой женщины, сидящей подле. Но даже если присматриваться, как много раз делал Кольбейн, невозможно было понять, касаются ли руки друг друга. Это была рука Эльзы. С прямой спиной и с плотно сжатыми коленями она позировала рядом со своим наставником. Ее взгляд был самоуверенным и игривым. Ее длинные волосы — заколоты наверх, так что была видна ее стройная надушенная шея, и только одна прядь спускалась на платье, в которое она была одета в тот день. У Эльзы было маленькое бледное лицо, узкий нос и большие чувственные глаза и губы. Чувственные — такими они были всегда. Боковой свет нежным контуром очерчивал ее грудь. Она была красива настолько, насколько некрасива была Любовь.

Над головами стоявших мужчин на фотографии тонкой тушью было выведено: «Венское братство сохранится! Вечная жизнь! Вечная слава! Ваш друг Элиас».

— Венское братство, — прошептал Кольбейн.

У него был такой вид, как будто он лицом к лицу столкнулся с привидением.

Насколько Кольбейн мог судить, Джон Монкленд Эктон был гением. Джона приняли в братство профессора Бринка для ведения расчетов, прогнозирования и вычислений для новейших расовых исследований. Джон никогда не был любимчиком Кольбейна. Шотландский парень из высшего общества был для этого чересчур самодовольным и самоуверенным. Теперь Кольбейн понимал, что просто боялся его. Боялся, что широкоплечий остроумный математик станет ухаживать за Эльзой и уведет ее у него. Но угроза пришла с другой стороны.

— В корреспонденции, которую мы расшифровываем, иногда встречаются личные сообщения, — сказал Джон, пристально глядя на Кольбейна. — «Гретель опять болеет. Скучает по отцу», — привел он пример. — Это может быть секретная военная переписка, кодовые имена агентов и операций. Но, как правило, эти сообщения — именно то, чем они кажутся: вести из дома. Некоторое время назад я расшифровал одно такое сообщение.

Джон повторил его на идеальном немецком: «Любимая Э. Я так горжусь. Работаю интенсивно. Результаты присылают быстро. Братство живет. Мои самые теплые пожелания тебе и малышу ЭГ. Э.».

Кольбейн заметил, что Джон пытается распознать его реакцию.

— Оно было отправлено 12 октября 1942 года из военной комендатуры Южной Норвегии на станцию «Гейдельберг».

Кольбейн сидел молча, ожидая продолжения. Он теребил расческу, перебирая пальцами тонкие зубцы из слоновой кости. Они звучали словно арфа.

— Смутные подозрения посетили меня еще в бункере. Но когда я вернулся в казарму, я все окончательно понял. Братство. Сокращения. Э и Э. И ЭГ. Элиас и Эльза. И малыш ЭГ.?

Взгляд Джона замер на Кольбейне.

— Эльза…

Он почувствовал ком в горле.

— Эльза забеременела еще раз. Вскоре после того как ты уехал из Вены. У них с профессором родился ребенок. Сын.

Сын. Ярость медленно впивалась в него ядовитыми зубами и наконец вцепилась, как комодский варан. Он неистово сжал кулаки, вены на шее вздулись, и он почувствовал, как лицо исказилось в гримасе.

Несколько зубцов расчески сломались в его пальцах и упали на стол.

— Я знал, что у нее есть ребенок, — ответил он, обессилев. — Эльза писала мне. Значит, родился мальчик? Здоровый?

Джон тихонько кашлянул, чтобы сгладить неловкость ситуации.

— Думаю, да. Он родился, когда братство распалось. Я видел его всего однажды…

— А она когда-нибудь упоминала о своем первом ребенке? Нашем ребенке?

Джон уставился на скатерть.

— Боже, я ненавижу этого человека, — прошептал Кольбейн.

Он поднял голову.

— Так значит…

— Бринк с Эльзой возродили работу Венского братства?

Джон кивнул.

— Я нашел три сообщения, в которых говорится об этом.

Он показал на конверт, в котором лежала фотография. Кольбейн достал из конверта тонкие шелестящие листы бумаги. На каждом был штамп с надписью большими буквами: «Совершенно секретно».

— Вот первое. Отправлено 2 июня 1941 года. Полгода назад, — сказал Джон, показывая пальцем на одно из сообщений: «Приношу свою глубокую благодарность. Жду встречи. Разные мысли и предложения. Э.».

— Той же осенью, 5 сентября: «Первая поставка пришла поездом. В Греции большие возможности. Результаты тестов соответствуют ожиданиям. Э.».

Джон переместил палец на последний лист бумаги.

— И вот, накануне нового года пришло следующее: «Локуста, E24G554. Э.».

— Локуста, — тихо произнес Кольбейн.

— Локуста, — констатировал Джон. — Вот почему надо торопиться. Поэтому я и вышел на связь с тобой.

— Пакистанцы, сомалийцы, афганцы, шведы и поляки. Что может быть общего в их культурах? Они все хотят смотреть свое чертово дерьмо по телевизору.

Новая параболическая антенна появилась на веранде дома прямо напротив здания полиции на улице Окебергвейен в Грёнланне. На девяти из двадцати балконов красуются огромные тарелки, направленные на юг. Сегодня они установлены у сорока пяти процентов жителей Осло. Самая точная статистика иммигрантов в городе, по мнению Андреаса.

Фредрик стоял в пустой переговорной на седьмом этаже недовольный тем, что считает антенны, вычисляет проценты и думает об Андреасе. Даже продолжительный ночной сон не изгнал из тела усталость после часов, проведенных в Сульру. Он потянулся, поправил на носу тяжелые очки и вдохнул теплый свежий летний воздух, едва проникавший сквозь приоткрытое окно. Приоткрытое ровно настолько, чтобы избежать попыток самоубийства.

За ночь непогода утихла. Теперь по небу плыли летние облака. Обычно в это время на светофоре на улице Грёнланнслейере скапливалось много машин в ожидании зеленого, но не сейчас. Не в последнюю неделю перед государственными праздниками. Всего пара машин промчались, обгоняя велосипедиста в трико и двух молодых девушек с голыми ногами, бежавших трусцой по тротуару.

Еще прежде чем за спиной открылась дверь, Фредрик услышал доносившийся из коридора баритон Себастиана Косса.

— Нам остается наблюдать за тем, во что это превратят СМИ. Пятеро убитых. Бесследно исчезла целая проклятая община. Версия об исламском следе выглядит чертовски убедительной.

Косс произнес «чертовски» с сильным акцентом на «ч»: «Ч-ч-чертовски».

Помощник комиссара полиции замолчал.

— А вот и Бейер, о котором я говорил.

Косс сделал шаг в сторону и подмигнул мужчине, шедшему следом, думая, что сделал это незаметно. Низкорослый, кудрявый, с кустистыми бровями спутник Косса решительными шагами пересек комнату.

Фредрик протянул ему руку, чтобы поздороваться. Мужчина крепким рукопожатием влажной ладони попривествовал Фредрика. На шее у коротышки висел пластиковый значок с изображением королевского льва и тремя большими буквами: СБП.

— Самир Бикфая. Служба безопасности полиции.

Он произнес это бысро и отрывисто, с интонацией, которая выдавала, что норвежский — не его родной язык. Судя по виду коротышки, он был родом откуда-то из восточной части Средиземноморья.

— Очень приятно, — без особенного энтузиазма пробормотал Фредрик, опустив глаза. Следом в комнату вошла молодая стройная женщина, ростом по плечо Косса. Ее кожа была скорее смуглой, чем темной, а черные пышные волосы были зачесаны на прямой пробор. Лицо женщины было широким, с узким выраженным подбородком и круглыми скулами. Фредрик предположил, что она родом из Пакистана или Индии.

— А это Икбаль Кафа, — сказал Косс. — Она из аналитического отдела в СБП, подчиненная Бикфаи. Кафа — специалист по исламскому фундаментализму и терроризму. Я включил ее в твою команду. Она будет связующим звеном между полицией Осло и центральным управлением в этом деле.

— Вот как? — неуверенно произнес Фредрик.

Это был новый поворот в деле.

Выдержав паузу, Самир Бикфая сказал:

— Как вы понимаете, в СБП очень серьезно отнеслись к этому случаю. Работая вместе с полицией, мы сможем более эффективно работать с потоком информации, применяя наши общие знания и опыт.

Самир, может быть, и не учил норвежский с самого детства, но его речь была образцом типичного норвежского бюрократического пустословия. Говоря это, Бикфая положил руку на нижнюю часть поясницы молодой девушки-агента, где короткий пиджак сливался с обтягивающей юбкой. Та показала ему свой маленький кулачок, решительно откинула его руку и сделала еле заметный шаг в сторону.

— Кафа Икбаль, СБП, — представилась она.

Кафа посмотрела сначала на Бейера, а потом перевела взгляд на Косса.

— Икбаль — это моя фамилия.

— Вот как, — хмыкнул помощник комиссара полиции.

— Тут написано Икбаль Кафа, — сказал Косс, показывая на ее бейдж.

— А на двери вашего кабинета написано Косс Себастиан, — парировала она. Ее рукопожатие было крепче, чем ожидал Фредрик.

— Мы будем работать вместе. Очень рада этому.

Фредрик мрачно посмотрел на Косса.

Самир Бикфая предстал перед сотрудниками полиции. Когда он представлял аудитории свою точку зрения, его лицо было хмурым, а кустистые брови двигались.

— Община в Сульру находится в конфликте с одной из самых опасных религиозных структур в Норвегии, «Джамаат-и-Ислами». За этой организацией мы наблюдаем давно. Две недели назад ее главный лидер Мухаммед Халед Умар как сквозь землю провалился. Исчез.

Бикфая на некоторое время замолчал, но его мохнатые брови продолжали плавно подниматься и опускаться.

— Но начнем с жертв этого злодеяния — общины «Свет Господень».

Фредрик и Андреас сидели на заднем ряду в темной переговорной. Жалюзи были опущены, и только полоски солнца на подоконнике напоминали, что за окном — лето. В числе остальных присутствующих были следователи из Национальной службы уголовного розыска, СБП и полицейские из управления Осло. Всего не меньше шестидесяти человек. Кафа Икбаль сидела в первом ряду между Себастианом Коссом и Сюнне Йоргенсен.

Бикфая нажал выключатель около экрана, и в комнате стало темно.

— «Свет Господень» — это община, которая, как принято говорить, существовала в интернет-пространстве. У нее был сайт в интернете с конца девяностых годов.

На экране за Бикфаей появилась интернет-страница. Фредрик узнал фоновую картинку. Та самая отталкивающая картина с изображением Иисуса, которая висела на лестнице в Сульру. Но боже правый. Это изображение было еще ужаснее: картинка оживала. Кто-то очень креативный анимировал кровь, стекавшую по лицу Спасителя, так что в нижней части экрана постепенно образовывалась кровавая лужа.

Как и ожидал Фредрик, Андреас считал, что впускать молодую девушку-агента СБП в их маленькое болотце — плохая идея, и он, как мог, выразил свое отношение к этому. Сначала вздыхая и закатывая глаза, потом ответив на ее рукопожатие громким «шалом».

— В течение пяти лет «Свет Господень» организовала как минимум четыре тысячи выступлений. В интернет-газетах, на религиозных сайтах и различных дискуссионных форумах, — продолжал Бикфая. — Все это — грубые обвинения, оскорбления и угрозы от имени бога.

Бикфая сжимал в руке пульт, и было заметно, что, нажимая кнопку, он то слегка приседал, то выпрямлялся. На экране появилась подборка статей.

— Кроме того, они были заядлыми демонстрантами. Посмотрите сюда.

В статьях говорилось о демонстрациях, в которых принимал участие «Свет Господень».

— И сюда.

Как по мановению волшебной палочки, все статьи превратились в цифровую пыль, кроме одной. «Христианские фанатики дерутся с мусульманами».

Это история девятилетней давности из интернет-издания «Нэттависен». Нескольких членов общины избили после демонстрации. В тот день они, вооружившись ведрами со свиными потрохами, выкрикивали лозунги перед зданием «Джамаат-и-Ислами» и мазали двери свиной кровью.

Вероятно, этот эпизод показался Бикфаи смешным, и начальник СБП тоненько засмеялся.

— Очевидно, это и спровоцировало пару юных исламистов. Они напали с битами. Несколько человек были избиты, в том числе пострадали несколько женщин. На месте происшествия также находились дети. Трое мужчин угодили в больницу, а двоих исламистов осудили за применение насилия.

Бикфая подошел к Кафе Икбаль почти вплотную, едва не прижимаясь к ней бедрами. Голос его стал глубже.

— Менее чем через год после столкновения с «Джамаат-и-Ислами» «Свет Господень» исчез из поля зрения общественности. Ни одного публичного выступления. Никаких демонстраций. Никаких обвинений. Мы изучили интернет-поведение общины за прошлые годы. Это было несложно.

Он заправил выбившиеся полы рубашки в облегающие брюки так, что ткань туго натянулась, выделив все скрытые под ней формы.

— И знаете почему?

Бикфая продолжил, не дожидаясь ответа.

— Потому что у них ничего нет. Ничего! Ни профилей в «Фейсбуке», ни в «Твиттере», ни даже жалкого адреса электронной почты. Занимавшая публичную позицию община ушла в никуда.

Он вернулся к экрану.

— Мы считаем, что это прямое следствие столкновения с «Джамаат-и-Ислами». Драка породила реакцию: угрозы, давление, о котором они, вероятно, никогда не сообщали в полицию. Началась долгосрочная вражда.

Бикфая показал на свою подчиненную.

— Фрёкен[15] Икбаль пояснит.

Кафа Икбаль провела влажными ладонями по юбке и встала. Когда она повернулась к аудитории, Фредрик попытался читать по ее глазам. Молодая девушка-мусульманка из СБП. Ей, конечно, нелегко. Он не пожалел времени на проверку ее досье. Всего три с половиной года назад она сама патрулировала улицы Осло. Потом она ушла из отдела полиции в Грёнланне, получив одну из немногих желанных должностей аналитика в центральном управлении.

Фредрик знал, что молодые полицейские испытывают, мягко говоря, смешанные чувства к следователям по уголовным делам в гражданской одежде. Ходили слухи о том, как те любят поболтать или стрельнуть жевательного табака, ожидая, когда полицейские в форме опустят для них ограждения. Им редко приходилось попотеть, но они всегда жаловались, как им тяжело. Вероятно, она презирала их, а теперь сама стала одной из них.

Фредрик увидел, что Кафа сурово взглянула на Бикфаю. Ну и мудак! Фредрик представил себе, как Бикфая «предложил Кафе попробовать себя», погладив ее по спине — как только что объезженной кобыле, все еще парализованной ударом электрического тока.

— То, с чем выступала «Джамаат-и-Ислами», как и «Свет Господень», десять лет назад, свидетельствовало о молодости и незрелости их организации. Им не хватало лидеров. Сегодня все по-другому…

Фредрику, как и всем норвежцам, было прекрасно известно о «Джамаат-и-Ислами». Это была группка озлобленных юнцов, презиравших эту безбожную страну, в которой они родились. Они презирали всех мусульман, не таких, как они, и поэтому насмехавшихся над их богом. Они также презирали общество, требовавшее от них стать норвежцами, хотя норвежцами они никогда не станут ни в своих глазах, ни в глазах тех же норвежцев. «Джамаат-и-Ислами» хотели превратить Норвегию в Арабский халифат.

— Много лет они действовали в тени, прибегая к насилию над своими противниками и членам их семей. В их распоряжении находилось незаконное оружие. У нас есть информация, свидетельствующая о террористическом заговоре.

Кафа сделала паузу и снова провела ладонями по юбке.

— Но работа по сбору веских доказательств потребует от нас больших усилий.

Она взяла пульт и вывела на экран фотографию пастора Альфсена: он стоял на коленях у своей постели мертвый. Обмотанный вокруг его запястий шелковый шарф был полностью расправлен.

— Кто-нибудь знает арабский?

Несколько человек нерешительно подняли руки.

— Это переводится примерно так, — сказала Кафа и провела лазерной указкой справа налево[16].

«Дай бороться за дело Божье тем, кто готов предпочесть жизни земной жизнь вечную. Тот, кто борется за дело Божье, падет или победит, будет щедро вознагражден».

Она оглядела собравшихся.

— Это из Корана. Цитата эта появляется в двух случаях. Ее используют исламисты, чтобы оправдать жестокость, и антиисламисты как доказательство жестокости, присущей исламу.

Себастиан Косс перебил ее.

— А здесь какой случай?

Она посмотрела на него, прищурившись.

— Ну, — ответила она, вздохнув. — Это же зависит от того, какую цель ставил перед собой убийца пастора.

Косс нервно кашлянул.

Явное недовольство помощника комиссара полиции в какой-то момент позабавило Фредрика. Кафа произнесла это с нескрываемо снисходительной интонацией, но в то же время совершенно неагрессивно. Но потом до него дошло: кому придется работать бок о бок с этим самодовольным красноречивым полицейским бюрократом из СБП? Им, черт возьми, будет не Косс.

Между собравшимися разгорелось оживленное обсуждение. Выяснилось, что всем членам следственных групп, работающим над этим делом, предложили принять «даму-следователя» в свою команду, но те отказались. Они бы ни за что не согласились бы стать объектами прослушки СБП. Они знали, что за люди там сидят. Чуть за двадцать, в дизайнерской одежде, за компьютерами и с современным оборудованием для наблюдения. От этих ребят не было никакого толка, кроме как спровоцировать адвокатов запросить за свои услуги еще больше. Они не имели ни малейшего уважения к старой доброй работе полиции.

Фредрик не мог припомнить, чтобы Косс спрашивал его согласия. Так он заключил, что Кафа Икбаль была наказанием за преступление, которое, как считал Себастиан Косс, он совершил. Например, за то, что оказался в то же время в том же месте, что и Косс.

Застывший кадр изображения человека с камеры наблюдения в Сульру занимал половину экрана. Пристальный взгляд в камеру. Голова в шапке-балаклаве казалась чересчур вытянутой формы для тонкой шеи. Кафа нажала еще раз. В другой части экрана появилась паспортная фотография смуглого человека с живым взглядом, длинной бородой и гладкими черными волосами. От правого уголка рта к кадыку спускался неровный шрам.

— Это Мухаммед Халед Умар. Или эмир, как его называют. Имя при рождении — Рахим Раза Хуссейн. Тридцать четыре года, гражданин Соединенного Королевства. Последние три года живет в Норвегии. Одиннадцать лет назад эмир был осужден в Великобритании за неудачную попытку взорвать автомобиль. Тогда ему оторвало четыре пальца на левой руке: все, кроме большого. На память о том случае у него также остался шрам на лице. Он отсидел семь лет. Теперь он утверждает, что в тюрьме изучал ислам и стал правоверным.

Перенеся вес к мыскам, выступавшим за край площадки для выступлений, Кафа подалась вперед, так что кончики пальцев ее ног оказались за краем подиума. Фредрик поймал себя на мысли, что рассматривает молодую женщину. Ее изящные ноги были одеты в чулки, под юбкой проступали узкие накачанные бедра, а при ходьбе под плоским животом обозначалась темная ложбинка. Между грудей под облегающей рубашкой пролегала темная впадинка.

Он прикусил щеку и сглотнул.

— К сожалению, изображения с места преступления недостаточно качественные, чтобы делать какие-то выводы. Но, как вы видите, пристальный взгляд, большие глаза и вытянутая форма головы — это общие черты человека в Сульру и эмира. Наши специалисты, следившие за эмиром некоторое время назад, считают, что движения этих людей также похожи. Они на восемьдесят процентов уверены, что это один и тот же человек.

Кафа ехидно улыбнулась.

— И это лучшее, что мы имеем.

Прищурившись, Фредрик рассматривал фотографии. Это вполне может быть один и тот же мерзавец. Но также это может быть и кто-то другой.

Кафа снова нажала на кнопку. На экране появился еще один нечеткий снимок Мухаммеда Халеда Умара, разговаривавшего по телефону на кухне. Рукой, на которой отсуствуют все пальцы, кроме большого, он, как тюлень ластом, опирался на стол.

— Этой фотографии восемнадцать дней, и это самый свежий снимок с изображением эмира, имеющийся в нашем распоряжении. Он сделан в его квартире. Эмира не было там несколько недель. Он больше не посещает мечеть. Это дает нам основания предполагать, что он причастен к бойне в Сульру.

Следом на экране появилась копия страницы с фотографией норвежского паспорта. Его владельцу Мухаммаду Камбрани — широкоплечему мужчине с круглым подбородком — судя по документу, тридцать шесть лет, а его рост — сто восемьдесят четыре сантиметра.

— Эмир редко появляется где-то без Камбрани. Он всегда следует за ним по пятам. Камбрани родился в Норвегии, его родители — пакистанцы. Он вырос в Осло в бандитской среде и имеет две судимости за применение грубой силы и несколько судимостей за наркотики, кражи и сокрытие краденого. Сегодня он выступает в роли телохранителя и друга эмира. Как и его господин, он утверждает, что вернулся к исламу.

Кафа почти неслышно выдохнула через нос.

— Оба находятся в розыске.

Сюнне Йоргенсен стояла у края овального стола. Она выкладывала на белую столешницу фотографию за фотографией и комментировала каждую.

Хенрик Грёвн.

— Двадцать пять лет. Убит на лужайке двумя выстрелами в грудь из автоматического оружия.

Нильс Бернт.

— Тридцать четыре года. Убит на лужайке тремя выстрелами из автоматического оружия в грудь и лицо.

Рабочие места Фредрика и Андреаса находились в центре опенспейса, рядом с высоким столом для переговоров. Неубранные столы, компьютерные провода, обложки, кипы документов и новомодные обтянутые красной тканью диваны — повсюду царил беспорядок. Рядом со столом стояла большая доска. Фредрик снял с нее старые фотографии, карты и планы. Новое дело нужно начинать с чистого листа. Со свежей головой. На чистой доске.

Вигго Юхан Фарульвен.

— Тридцать девять лет. Убит выстрелами в грудь, конечности и лицо на мостике заезда в амбар. Двадцать два или двадцать три выстрела из автоматического оружия.

Брюньяр Лиссемуен.

— Тридцать шесть лет. Убит выстрелом в грудь из автоматического оружия на въезде в амбар.

Бьёрн Альфсен — младший.

— Шестьдесят четыре года. Убит в спальне выстрелом в голову из малокалиберного оружия.

Ивар Тюфте.

— Сорок два года. Тяжело ранен. Лежит в больнице в Уллеволе[17]. Повреждена голова и верхняя часть тела. Найден в амбарном подвале.

— С этого момента они — наши работодатели, — сказала Сюнне, положив на фотографии свои мальчишеские руки.

Она переводила взгляд с одного коллеги на на другого. Следователи из Национальной службы уголовного розыска исчезли. Остальные полицейские стояли вокруг нее.

Фредрику нравился метод Сюнне Йоргенсен. Холодное, без прилагательных описание людей, чьи лица смотрели на них с поверхности стола: «Место рождения. Профессия. Дети. Семья и образование». Здесь были черно-белые фотографии на паспорт и семейные, вынутые из альбомов. Лаконичность описаний, данных Сюнне, заставляла воображение полицейских работать. Кто же тот молодой человек, сидящий с родителями на веранде в теплый день норвежского лета? Загорелый, улыбающийся, с колой, за столиком в ресторане где-то на юге. Кто тот человек, высунувший голову из окна старого фольксвагена? Побег на семейном древе, который внезапно сломали. Молодые полицейские считали такой метод мотивирующим. Для полицейских постарше этот метод позволял расставить акценты. Он нес в себе напоминание о том, что жизнь часто обрывается, когда меньше всего этого ожидаешь. Но в отделе по борьбе с насилием полицейского округа Осло к этому вопросу не стали относиться более философски.

— Варульвен[18]? Его правда зовут Варульвен? — вполголоса прошептал Андреас, вытянув шею вперед и обращаясь к веснушчатой девушке-полицейскому, той, что опрашивала соседей рядом с местом преступления.

Она раздраженно посмотрела на него, но по тому, как она прикусила кончик языка, можно было догадаться, что она оценила его внимание.

— Фарульвен, вы все правильно расслышали.

Ухмыльнувшись, Андреас подмигнул ей. Сюнне проигнорировала это и пустила по столу новую стопку фотографий.

— У нас нет полных сведений, но мы предполагаем, что община «Свет Господень» насчитывала от двадцати до тридцати человек. В нее входили дети, мужчины и женщины. У каждого из них есть родители, братья и сестры, которые сейчас пребывают в отчаянии и не знают, что думать. Их похитили? Они убежали? Они убиты, и их тела где-то спрятаны?

Сюнне достала пачку сигарет из нагрудного кармана просторного офисного пиджака, что означало, что она уже заканчивает свою речь.

— Перед нами — масштабное преступление. Пресса будет преследовать нас круглые сутки. Министерства, полицейский директорат[19] и всякий политик с популистской жилкой будут пристально следить за нашей работой. У нас мало времени. И мы не можем позволить себе ошибиться.

До этого момента убийства в Сульру мало кого касались: только жертв, преступников и полиции. Но теперь собак спустили с поводка. Фредрик вздрогнул, увидев вчерашним вечером выпуск новостей на TV2.

Они не только знали, что дочь и внук Кари Лисе Ветре пропали. Они также знали, что применялось автоматическое оружие, и утверждали, что основной версией полиции была версия о конфликте с исламской группировкой. Утечка информации в прессу не была делом незаурядным. Необычным было обилие деталей, а это значило, что у TV2 есть очень хороший источник.

Но была и еще одна причина, не дававшая Фредрику покоя. Все, кто владел информацией, обнародованной каналом TV2, прекрасно знали, что полиция нашла в тайном подвале подземную лабораторию. Так почему тогда о подвале не упомянули ни единым словом? Возможно ли, что журналисты TV2 знали о подвале, но по какой-то причине не захотели о нем упоминать? Но журналисты терпеть не могут упускать новости. Они бы не стали приберегать эту новость на потом. Нет, в это объяснение он не верил. Тогда оставалась только одна причина. Причина, пугавшая его. Источник знал о лаборатории, но скрыл это от TV2. Так в чем была причина? Если только источнику не было известно о том, что происходило в лаборатории… Тогда получается, он знал больше полиции.

А в таких вопросах только двое знают больше, чем полиция. Жертвы и преступник.

— И их стало трое. Трое негритят. Или, по крайней мере…

Сюнне бросила на Андреаса испепеляющий взгляд, и тот замолчал. Он усмехнулся, ища поддержки у Фредрика, но тот отреагировал ледяным молчанием. И хотя Андреас и Фредрик не допускали мысли о том, что их слаженный тандем можно разрушить, ни один из них не позволил бы себе издевку над напарником.

Кафа сидела в боковой части красного дивана, подперев руками голову.

— Ну что ж. Как вы знаете… — начал Фредрик, пытаясь поймать ее взгляд, — …мы полностью погрузились в расследование этого дела, так как пропавшие Аннетте Ветре и ее сын оказались среди исчезнувших членов общины.

Фредрик повернулся и пристально посмотрел на Андреаса.

— Чтобы выяснить, сбежала ли община или их похитили, мы должны знать, что за жизнь у них была до того, как они исчезли. С этим нам поможет Кафа.

Сюнне взяла слово.

— Мы изучаем все: финансы, пользование телефонами, платными дорогами… Разыскиваем друзей и знакомых членов общины, врагов и товарищей. Расследование ведет полиция Осло. Если потребуется, можно запросить результаты экспертизы из Национальной службы уголовного розыска и СБП. Над делом работают более пятидесяти следователей. Как сказал Фредрик, будет логичным, если вы сосредоточитесь на Аннетте Ветре. Если мы найдем ее, то, скорее всего, найдем и остальную общину.

Обгрызенным ногтем она ткнула в одну из фотографий на столе: лаборатория в Сульру.

— Фредрик считает, что ответ на вопрос, почему на них напали, находится здесь. Зачем им нужна была лаборатория?

Андреас не мешкал с ответом.

— Наркота. Христиане — не христиане. Бьюсь об заклад, наркота.

Андреас строил свою версию, оперируя одним из самых распространенных инструментов полиции — опытом. Хоть раз они находили лабораторию, которую не использовали бы для производства незаконных веществ? Нет. Если все было так, как предполагал Андреас, это стало бы ответом и на другой вопрос. На какие средства жила община? Тридцать взрослых и детей на маленьком хуторе в лесу. Никто из них не работал. Никаких доходов. Недостаточно собирать только красную смородину и сливы. А такой лабораторией они могли полгорода обеспечить наркотиками.

На улице из-за облака показалось солнце, и жалюзи, работавшие от пульта дистанционного управления, вернулись на место, отбрасывая тень на лицо Андреаса.

— Та женщина, политик… — начал он.

— Кари Лисе Ветре.

— Точно, Ветре. Она сказала, что Альфсен стоял во главе секты, а не общины. Теперь я увидел, где он жил, где спал. Картины, которыми он украсил свою спальню. И знаете, что я думаю?

Андреас наклонился вперед и постучал указательным пальцем по столу.

— Я вижу старую свинью, окруженную молодыми мальчиками и девочками, которые холят ее. Может, он педик? Или любил трахать детишек?

Андреас остановил взгляд на Кафе, как будто хотел убедиться, что ее не трясет от его выражений.

— И потом, могли начать с малого. Производить наркоту для себя и своих сексуальных оргий и постепенно раскрутиться.

— Так… — прервала его Сюнне. — Почему на них напали?

— Они занимались бизнесом с нехорошими людьми. «Джамаат-и-Ислами» — не первая исламская организация, финансирующая свою деятельность при помощи наркоторговли. На нити между производителем и дистрибьютором завязался узел, старая вражда выплыла на поверхность, кто-то пришел в бешенство. Они опустошили весь склад и забили всех, кто пытался их остановить. Разве не ты говорила, что этот Камбрани, телохранитель, был осужден за наркоту?

Андреас направил указательный палец на Кафу.

Заблудившаяся в мрачных бетонных стенах здания полиции муха жужжала возле кофейного пятна на столе. Кафа поймала ее и сжала в кулак.

— «Джамаат-и-Ислами» управляют люди с криминальным послужным списком. Я бы не удивилась, если бы они оказались причастны к наркоторговле, — сказала она, помедлив.

У Кафы был такой сосредоточенный вид, будто она пыталась понять, трепыхается ли еще муха.

— Допустим, христианские фундаменалисты и исламская община объединяются для тайной наркоторговли, но между ними разгорается старый кровавый конфликт. Это немного… — уголки ее рта выпрямились, — …притянуто за уши.

Кафа раскрыла ладонь. Муха была мертва. Она взяла ее за крыло, положила на пол и наступила. Фредрик не понял, действительно ли он слышал, или ему только показалось, как хрустнуло ее тельце. Андреас неслышно барабанил пальцами по столу.

— К тому же многие вопросы остаются без ответа, — продолжала Кафа. — Если за всем этим стоят обычные бандиты, почему они сообщают об убийствах? В чем смысл исламской символики? Где остальные члены общины?

Кафа медленно покачала головой, приподняла ногу и стала изучать муху.

— Эмира отличают жестокость и решительность. Но разорвать все отношения по торговле наркотиками…

Она закусила пухлую нижнюю губу так, что та побелела.

— Во всяком случае, это было бы что-то новенькое.

Кафа подрезала крылья версии Андреаса.

Свежевырытая могила находилась в тени. Вокруг нее стояли пришедшие на похороны. Фредрик узнал всего несколько лиц — пару подруг матери из миссии, священника с узким лицом и серебристой бородой и Беттину.

После того как двадцать лет назад умер его отец, Фредрик остался вдвоем с матерью. Ни братьев, ни сестер, ни одного родственника, достойного упоминания. Элис и внуки ее мало интересовали. Фредрик навещал мать раз в неделю, сначала в квартире на Фрогнере, потом в доме престарелых. Их разговор завершался задолго до того, как заканчивался кофе в маленькой чашке с тонкой ручкой. Пока мать была жива, он никогда не задумывался о том, как мало у них общего, но такова жизнь. К этим визитам он относился как к мытью рук или походу в туалет. Это было необходимостью. Он делал это без радости или печали, но не делать это казалось ему неправильным. Теперь, когда ее не стало, он вдруг понял, что они всегда так жили. В детстве она была не столько родителем, сколько опекуном — справедливая и благожелательная ко всем. Но он понял, что никогда не знал женщину, которая была его матерью. Он не знал, какое у нее любимое блюдо, с кем она ходила в церковь, какие книги читала и читала ли вообще. Так кто эти люди, пришедшие попрощаться? Он понятия не имел, кого она считала своими близкими, а сама она никогда не рассказывала.

Он не будет по ней скучать, но ему будет не хватать поездок в больницу в Стейнеруде[20]. Пейзажей быстро сменяющих друг друга времен года. Садов и дорог, дуба во дворе и душевнобольной женщины в палате в конце коридора. Когда он в минуту близости рассказал об этом Беттине, она крепко сжала его руку и взволнованно посмотрела на него. Теперь у могилы она еще сильнее сжимала его руку, будто хотела выжать из Фредрика слезы.

Дом приюта с плоской крышей стоял стена к стене с часовней. Мебель пахла корицей и сладковатыми дамскими духами.

За фигурами собравшихся на поминки стариков Фредрик разглядел маленький портрет матери у камина. Он был сделан шесть лет назад — тем летом, когда они поняли, что она больна.

Надо было отказаться от предложения Беттины устроить поминки. Теперь он укоризненно смотрел на нее через кухонный проем. Он никогда не видел ее такой прежде. Темные волосы, обычно распущенные, были собраны серебряной заколкой, на шее висела нитка жемчуга. Простое черное платье, незаметно ушитое в талии, чтобы подчеркнуть линию ягодиц, доходило ей до лодыжек. Татуировка с изображением орла на плече была прикрыта шелковой шалью. Она стояла рядом с пожилой дамой, склонившись над термосами с кофе. Фредрик вздохнул. Новый костюм был слишком тесен в плечах. Воротник хлопчатобумажной рубашки сдавливал шею, затянутый галстук сжимал горло. Беттина посчитала, что этот костюм будет самым подходящим и ему стоит потратиться на него, ведь, как бы там ни было, это похороны его матери.

Беттина была уже немолода, но и не так стара, как он. Залегшие под глазами тени и обаятельные морщинки в уголках век теперь останутся навсегда. Он подумал, не подключить ли телефон к старенькому музыкальному центру. Немного музыки не повредит. Том Уэйтс прекрасно подходит для похорон.

— Фредрик Бейер, я полагаю?

Фредрик удивился, что не узнал его на кладбище. В элегантном темно-синем костюме, стильных очках, с белоснежными зубами, он выделялся среди других стариков. Это был Герхард Мунсен — бывший министр, судовладелец и ветеран партии «Хёйре». Они пожали друг другу руки.

— Это я. Вы знали мою мать?

— Скорее, я был знаком с господином Бейером. Я познакомился с вашими родителями много лет назад. Вы тогда только научились ходить. Ваши родители произвели на меня сильное впечатление.

Фредрик опешил. Закрытый и сдержанный — наверное, так бы он охарактеризовал своего отца. Не тот человек, который производит впечатление. Может быть, он имел в виду его мать? Она была красивой.

— Одно время я много общался с вашим отцом. И по работе, и в жизни. Наши супруги тоже были знакомы. Элизабет, моя жена, очень любила Гунхилль.

Фредрик слабо улыбнулся.

— Элизабет… ваша жена тоже здесь?

— Элизабет, к сожалению, очень больна. Но она очень хотела, чтобы я присутствовал.

Они еще раз обменялись рукопожатием.

— Спасибо, что пришли.

Мунсен не выпускал его ладонь.

— Если я правильно понимаю, вы работаете вместе с моим сыном?

Фредрик вопросительно взглянул на него.

— Себастианом. Себастианом Коссом. Над тем жутким убийством в Маридалене.

Фредрик даже не попытался скрыть изумление.

— Правда? Себастиан Косс — ваш сын? Никогда бы не подумал.

Он неестественно улыбнулся.

— Мы живем в маленькой стране.

Старый судовладелец тихонько вздохнул. В его взгляде читались отстраненность и усталость. Он выпустил руку Фредрика.

— И правда маленькая страна, — повторил он.

Служебный автомобиль «Форд-Фокус» на большой скорости мчался среди бескрайних полей. Над озером Маридалсванне лежала серая мгла. По земле стелились облака тумана. Краем глаза Фредрик заметил, что Кафа теребит свой временный пропуск в здание полиции. В машине стояла гробовая тишина, пока он не нарушил молчание.

— Косс. Себастиан. Это написано на вашей двери, — съехидничал Фредрик.

Она робко улыбнулась.

— Думаешь, это его взбесило?

— Могу заверить тебя, что да. Когда тебя ставит на место подчиненный, злоба вырывается наружу из каждой клеточки тела. Он тебя ненавидит.

— Ну и ну.

Фредрик манерно взмахнул рукой и, изображая одно из излюбленных движений Косса, провел пальцами по коротким темным с проседью волосам.

— Он всех ненавидит. Себастиан Косс — кусок дерьма. С какой стороны ни посмотри.

Кафа снова повесила пропуск на шею.

— Прямо как твой напарник, Фигуэрас. Он ведет себя так, как будто я собираюсь разрушить его брак, — холодно сказала она.

В его груди все напряглось. Он попытался собрать все свои силы, но и она тоже могла бы поднапрячься.

— Дело не в тебе, — отрезал он. — А в том, что мы бы тоже не отказались поучаствовать в обсуждении, прежде чем получить новую коллегу.

— А они просто подсунули вам эту дамочку из СБП?

Теперь уже была очередь Кафы ехидничать. Она отчетливо слышала разгоряченный спор следователей.

— Именно. В остальном же Андреасу самому прекрасно удается разрушать свой брак.

— В это несложно поверить.

Примерно через сто метров после въезда в Сульру они увидели то, что искали: синий почтовый ящик, криво висевший на столбе. Они припарковались. В лесу пахло землей и гниющей древесиной. У подножья холма деревья стояли голые, но выше по склону поднимались деревья с зелеными кронами, из-за которых проглядывало небо. В лесу царило безмолвие. Через пару минут ходьбы показался надел земли со стоящим на нем красным двухэтажным деревянным домом. За запачканным окном на пристроенной террасе сидел пожилой мужчина в инвалидном кресле. Когда Фредрик и Кафа подошли к нему, он открыл глаза.

— Вот как, — сказал он скрипучим голосом. — Так значит, вы пришли.

Его пальцы, толстые как сардельки, мирно покоились на коленях, укрытых пледом. Не успел Фредрик спросить, что старик имел в виду, как дверь на веранду отворилась, и к ним вышла сухощавая женщина. Ее седые волосы были так туго затянуты в пучок, что Фредрик не смог понять выражение ее лица.

— У нас гости, Брюньяр? — громко спросила она, положив руку на плечо старику.

Фредрик сдержанно улыбнулся:

— Я полагаю, Брюньяр и Сигне Кварвинген — это вы?

Старик не сдвинулся с места, когда Фредрик протянул ему руку. Вместо него жена подала ему свою узкую костлявую ручонку — холодную, с блестящей, как глянцевая бумага, кожей.

— Меня зовут Фредрик Бейер. Я из полиции. Это моя коллега Кафа Икбаль.

Старуха перевела взгляд с Фредрика на Кафу.

— Мы уже общались с полицией. С молодой женщиной. Белой. Мы рассказали ей все что знаем.

Сигне сложила руки поверх толстой шерстяной юбки.

— Это для нас очень ценно. Но у нас есть еще несколько вопросов о Сульру. Общине, которая здесь находится.

Женщина покачала головой и, тяжело вздохнув, открыла перед ними дверь. В гостиной стоял старый кожаный диван. На стенах висели картины — написанные маслом в пастельных тонах лесные пейзажи: озеро в предрассветных сумерках, хижина у подножья горы с водопадом.

— Мой муж рисовал, пока здоровье не ухудшилось, — сказала женщина, повернув к ним голову. Она шла впереди медленной, но твердой походкой. В узком коридоре, соединявшем гостиную с кухней, лежал шерстяной половик. «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его и будь мудрым»[21]. Сигне жестом пригласила их сесть за кухонный стол и взяла из кофеварки пустую колбу. Колба наполнялась, и Фредрик заметил, что у женщины дрожит рука. Сигне извинилась пред гостями.

— Брюньяр, — тихо проворчала она.

Четыре маленьких баночки с кислицей стояли посреди стола с жаропрочной поверхностью. Стены были покрыты белой мешковиной. На одной из них, над кухонным столом, висел календарь из благотворительной организации с фотографиями африканских детей: «Лагерь беженцев в Заире». Возле раковины стояла гора немытой несколько дней посуды. Пахло вареной капустой. Фру[22] Кварвинген невыносимо медленно катила инвалидную коляску супруга. Половик сильно замедлял ее движение. Она подвезла мужа к столу, и кофеварка зашипела.

— Брюньяр не очень хорошо слышит, — садясь, пояснила она.

Фредрик повысил голос.

— Как я уже сказал, мы расследуем дело о трагических событиях в Сульру. Я бы хотел расспросить вас о жителях общины.

Сигне наполнила чашки и вопросительно посмотрела на Кафу. Та улыбкой подтвердила, что ни Аллах, ни кто-то другой не будут против, если она позволит себе чашечку кофе. Пожилая женщина положила кусочек сахара в черную как смоль жидкость, поставила ее на фарфоровый поднос и опустила его Брюньяру на колени.

— Какая трагедия! И все эти исчезнувшие. Дети… — медленно произнесла она.

— Они хорошие люди, — сказал Брюньяр. — В основном держались сами по себе, но иногда заглядывали к нам с визитом. Бывает, приносили кусочек пирога. Или булочки.

Голос Сигне стал резче:

— Я искренне надеюсь, что с ними все хорошо. Убийца все еще на свободе? — спросила Сигне.

Фредрик ответил слабым кивком головы.

— Да, к сожалению. Убийца или убийцы. Мы не знаем, кто напал на хутор. Полиция задействовала большие ресурсы, чтобы раскрыть дело. Но это займет время.

Сигне тяжело вздохнула.

Фредрик перевел взгляд с Брюньяра на Сигне Кварвинген. Щелчок обогревателя под столом сообщил, что тот выключился. Или, наоборот, включился? Как и в домах других стариков, у которых Фредрик бывал за свою жизнь, температура в этом доме критически приближалась к температуре тела. Способность фру Кварвинген ходить в застегнутом на все пуговицы вязаном жакете на секунду показалась ему самой большой тайной, с которой они столкнулись. Но эту тайну, вероятно, можно было постичь. О его же тайне — охоте за исчезнувшей сектой — супруги знали мало. Они не представляли, где может находиться община, они никогда не разделяли их религиозных взглядов, ничто их не связывало, кроме случайных редких встреч в окрестностях.

— Вам не показалось, что они были с кем-то в конфликте?

Сигне мягко улыбнулась им, положив в кофе еще один кусочек сахара.

— По радио говорили, что община такая радикальная, — задумчиво проговорила она и вздохнула. — Но это не так. Это заботливая, добрая молодежь. И дети. Так ужасно, что пропали дети.

— Они не были столь радикальны?

Фредрик нагнулся вперед.

— О, нет, — ответил Брюньяр. — Они хорошие люди.

Полицейские, охранявшие Сульру, выдали Фредрику и Кафе ключи. Они прошли в амбар, в лабораторию, а затем комната за комнатой обошли дом. Кафа долго неподвижно стояла у окна в спальне Бьёрна Альфсена — младшего, всматриваясь сквозь серую изморось вдаль: там, на другом конце долины, виднелся крестьянский хутор. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал обжигающе холодный воздух.

— Я ценю, что ты тратишь на меня столько времени, — сказала Кафа, когда они стояли на лужайке и Фредрик описывал ей картину кровавой расправы.

Он посмотрел на Кафу. Она благоразумно отказалась от серого костюма. Вместо этого она надела короткий вязаный свитер и облегающие темно-синие джинсы, которые заправила в черные сапоги.

— Я здесь не из-за тебя, — ответил он, не сразу осознав, как грубо это прозвучало. — Я хочу сказать… Мне самому хочется в этом разобраться.

Он попытался улыбнуться.

— Первые часы на месте преступления всегда такие напряженные. Очень много впечатлений.

Он присел на корточки, опустив руки в мокрую траву. В колене неприятно хрустнуло.

— Мне нравится покой, который наступает, когда убирают тела и улики. Это как рассматривать отретушированную фотографию. Проступает все прежнее и, казалось бы, малозначимое. Таким это место было до того, как стало местом преступления. Только без людей, разумеется.

Поднимаясь на ноги, он сдержался, чтобы не застонать от боли, и отряхнул руки.

— Как поэтично, — сказала Кафа.

Он не совсем понял смысл этой иронии.

— Спасибо. Это часть старомодной профессии полицейского. Не рассказывай своему боссу, что я тебе это сказал.

Кафа фыркнула.

— Самиру? Этой свинье?

Похоже, на сердце у нее накипело, но она лишь загадочно улыбнулась. Затем, прикусив нижнюю губу, она отошла на пару шагов назад.

— Двое из пропавших мужчин — братья, — задумчиво произнесла она. — Фритьоф и Пауль Эспен Хенни. Только представь себе: сейчас их родители сидят и понятия не имеют о произошедшем.

Она откашлялась, и ее голос стал тверже.

— У преступника должен был быть пост наблюдения где-то поблизости, — решительно сказала она. — Кто-то должен был следить за тем, когда жители общины отправляются спать, когда просыпаются, кто на месте. У нападавшего была цель, и за этой целью ему нужно было наблюдать.

Кафа почесала в затылке.

— И… мне кажется, я знаю, где находился этот наблюдательный пост.

Не говоря ни слова, она развернулась и быстро промаршировала в сторону дома.

Фредрик запыхался, когда догнал Кафу в спальне пастора Альфсена. Он следил за ее взглядом, устремленным в долину.

— Вот черт, — выпалила она. — Там пожар!

Густой черный дым валил из стоявшего на другом конце долины амбара.

Оттар Скарен считал, что у него было два варианта. Дождаться влажного и безветренного дня, поджечь эту хибару, вызвать пожарных и соврать. Или сделать так, как поступил бы его отец. Как, по мнению отца, должен был сделать сын. Разобрать эту фигню. Доску за доской. Использовать то, что можно, и выбросить все остальное. Как будто ему больше нечем заняться, как разбирать ветхие амбары. Он думал об этом в прошлом году, и в позапрошлом. Как поступить: как проще или как правильнее? Был еще и третий путь. Сделать, как отец: оставить эту развалюху в покое. Переложить проблему на кого-то другого. Старый козел знал, как поступить.

Такие мысли одолевали фермера, когда на опушке леса, на вершине холма, показался амбар. Скарен возвращался из конюшни, где проверял, все ли в порядке с кобылами, которых привезли из города. Но почему бы не сделать сегодняшний день особенным?

Оттар Скарен съехал на обочину гравиевой дороги, облокотился на руль и прищурился. Вот дерьмо. Он посмотрел на облезлую хибару. Бывало, что и туда вламывались. Однажды ему пришлось везти двух девчонок-подростков домой в город. В апреле они отправились в поход с палаткой в юбках и курточках, напились в стельку яблочного сидра и забрели в его амбар. Он помнил их посиневшие от холода ноги и трусы в красную крапинку.

Оттар Скарен был ростом два метра три сантиметра без обуви и весил сто сорок пять килограммов. Он прошел вразвалку по заросшей тропинке от главного дома к старому амбару. Оттар, вздохнув и выругавшись, затянул потуже ремень, чтобы с него не свалились бесформенные джинсы, когда он шел через березовую рощу. Переходя лужайку возле амбара, он нащупал в кармане связку ключей, но в этом не было нужды. Только он собрался отпереть дверь рядом с амбарной лестницей, как она отворилась. Закрыв ее за собой, он заметил, что она опять начала скрипеть. Какие странные эти старые двери. Осенью прошлого года он смазал петли и спилил влажную вспухшую древесину, чтобы дверь заходила в дверную коробку, а теперь она опять была полуоткрыта. Может, тут побывал кто-то из полиции и не запер ее, когда пошел дождь?

После того как чокнутый исламский террорист с автоматом навел на всех ужас на другом конце долины, тут повсюду мельтешили копы. Но он ничего не слышал и ничего не видел. Ничто другое, кроме себя, не интересовало Оттара Скарена. Он ничего не знал ни про какую секту и попросил их убраться к чертовой матери.

Пока он поднимался по лестнице, идущей от маленькой мастерской на второй этаж, и пролезал через люк на потолке, у него заболели ноги. Оказавшись наверху, он сделал два шага вперед. Звуки шагов тонули в гнилой соломе. Фермер подождал, пока глаза не привыкнут к темноте. Помещение освещали только редкие лучи света, проникавшие сквозь щели в крыше.

С дырявого потолка капала дождевая вода, и на шершавом полу появлялись блестящие вонючие лужицы. Капли ударялись о поверхность старых машин, столов с инструментами и ведер с краской. Их всплески, клокотание, барабанная дробь создавали какофонию. Запах химикатов и масла смешивался с запахом подвала. Оттар подумал, что надо включить свет, и потопал к несгораемому шкафу с предохранителями у стены. Остановившись у шкафа, он вздрогнул. Очень странно.

Торчавший в замке ключ дергался. Значит, колесо счетчика вращалось с внутренней стороны. Колесо счетчика, которое он сам остановил прошлой осенью, когда менял предохранители. Беспокойство Оттара росло. Нужно осмотреть другую часть амбара. Над его головой раздались какие-то звуки, что привело его в замешательство. Внезапно он почувствовал, что не один в комнате.

Оттар ударил кулаком по выключателю рядом с несгораемым шкафом. Должен был включиться свет, ведь электричество было подключено, но он не включился. Оттар услышал только частое потрескивание тока. Он повернулся всем своим большим телом, лихорадочно огляделся по сторонам, и его ослепил град искр, посыпавшийся над головой из патрона лампочки. Оттар посмотрел вверх. Лампочка разбилась, а вокруг старого керамического патрона обмоталась стальная проволока. Короткое замыкание. В шкафу что-то ударило, и предохранитель задымился. Поток искр прекратился, и от дымящегося куска провода повсюду стал распространяться запах электрической проводки и жженой резины.

Что за чертовщина! Он поспешил наружу. Надо только поднять засов на двойных дверях, и он окажется на амбарном помосте. Тут он не останется ни за какие коврижки. Когда он пробирался между кузовами машин, мимо него скользили тени. Падавшие с потолка редкие лучи света преломлялись в окнах машин, металлических коробках, зеркале над раковиной. Вот он уже близко. Обхватил засов, потянул, напрягся изо всех сил, так что мышцы вздулись при попытке поднять этот чертов засов…

Но он не сдвинулся с места ни на миллиметр. Когда он отпустил его, то понял, в чем дело. Громыхнула тракторная цепь противоскольжения. Она должна была висеть на стене у двери в амбар, но почему-то была намотана на засов и его крепления. Он оказался заперт, и теперь был только один выход — люк в полу, через который он сюда пришел. Ощущение, что он не один, все больше усиливалось. Ничего удивительного. Ведь он и был не один.

Когда он повернулся к двери, перед ним стоял человек — в темной одежде с капюшоном, высокий и крепкий. Оттар лишь мельком смог разглядеть застывшую на его лице усмешку.

Он не видел ножа, но понял, что ему пришел конец. Холодная твердая сталь скользнула в брюхо Оттара, прямо над лобковой костью, и, совершив неистовый рывок, лезвие метнулось вверх, вспарывая живот, разрывая кишки и главные артерии на пути к огромному сердцу великана.

Боли не было. Сначала Оттар почувствовал холод, потом тепло, затем стало мокро, и он провалился в пустоту.

Когда пришли Фредрик с Кафой, пламя уже потухло — то ли из-за измороси, то ли из-за сырых прогнивших стен. Как бы то ни было, большая часть амбара уцелела.

Через два часа разобрали обрушившуюся крышу, и стали видны обгоревшие корпуса машин. Фредрик наклонился над кузовом старого «Пассата», и в нос ему ударили едкие пары лака. Сквозь разбитое лобовое стекло на переднем сиденье он увидел труп. От здоровенного обгоревшего дочерна тела воняло, как от свиньи, которую окунули в бензин и забыли на гриле. Плоть была вспорота от живота до груди. В кишках еще булькало.

— Несчастный случай исключается. И насчет самоубийства я тоже сомневаюсь, — сказал стоявший с другой стороны машины судмедэксперт. Им оказался все тот же шутник из Сульру, одетый в белое.

— Его и эту развалюху облили бензином. Да, надо все изучить и проанализировать с лупой размером с отверстие в заднице чихуа-хуа, прежде чем что-то утверждать, но я вполне уверен, что кто-то зарезал этого толстяка, затем полил машину каким-то горючим, поджег и смылся, — сказал он, облизывая губы. — Придется поковыряться в теле, чтобы установить его личность.

Фредрик оглянулся. Семь или восемь полицейских вместе с Кафой прочесывали уцелевшую часть амбара. После пожара в помещении все еще стоял жар, и Кафа сняла свитер, оставшись в белой облегающей футболке с влажными от пота подмышками.

— По словам соседей, на этом хуторе живет только один фермер. Он огромный, как медведь, так что, надо полагать, это он и есть, — сказал Фредрик. — Скарен, — продолжил он. — Его звали Оттар Скарен.

От запаха и вида трупа с распоротым животом тошнило, и Фредрик отошел в сторону. Кафа стояла у кучи кровельной дранки, изучая стены амбара.

— Нашла что-нибудь?

Она пожала плечами.

— Там наверху есть небольшая площадка с открытым окошком, выходящим на Сульру. Думаю, это и есть наблюдательный пункт.

На высоте в половину человеческого роста над ними находилось окно размером метр на метр. Напротив окна вдалеке виднелся покрытый деревьями склон. Поднимавшаяся на второй этаж крутая лестница трещала под весом Фредрика.

Кафа оказалась права. Это место действительно служило пунктом наблюдения. Фредрик сразу это понял. Свисавший с потолка старый провод был перерезан. Новый белоснежного цвета кабель был подсоединен к оголенному медному проводку, а другая часть перерезанного кабеля вела к мощному удлинителю, лежавшему на открытом подоконнике. Рядом с ней на пыльной поверхности остались следы штатива — какие обычно используются для установки подзорной трубы или фотокамеры.

Посмотрев в окошко, он увидел находившийся в километе отсюда деревянный дом, лужайку и амбар на хуторе Сульру. Так, значит, вот откуда велось наблюдение. Фредрик хотел позвать Кафу, но его опередил торжествующий клич.

— Фредрик! Фредрик! Посмотри!

Прямо под ним в куче дранки и гравия на коленях стояла Кафа.

— Вот зачем вернулся убийца. Вот что он искал!

В тусклом свете Фредрик не разглядел, что было в руках у Кафы.

— Она лежала здесь, в куче гравия, — прокричала она. — Какая-то сумка. В ней телефон и карта!

Полицейские бежали в укрытие за контейнер, стоявший перед массивными дверями ангара. Шуршание их непромокаемых штанов напоминало стрекотание кузнечика. Под подошвами военных сапог перекатывался гравий.

Фредрик следил за происходящим сквозь закопченные окна белого фургона. Рядом с ним на расшатанном стуле сидел Себастиан Косс. Помощник комиссара полиции прошептал в микрофон:

— Начинайте.

Полицейские подняли оружие и двинулись. Из рации было слышно тихое напряженное дыхание, которое прерывалось только короткими едва слышными сообщениями.

— Чисто.

— Чисто.

Фредрик взял карту и принялся изучать ее. Тонкое красное кольцо прямо посередине между районами Кампен и Валле Хувин на востоке столицы было едва различимо. Несомненно, на карте, которую они нашли в амбаре, был обозначен старый промышленный ангар в Эншё. Бесспорно.

— Чисто!

В фургоне было жарко и душно. Двери и окна — закрыты. Никто не должен был знать, что они здесь засели.

— Чисто!

Лоб Фредрика покрылся испариной. Фредрик облизал губу и почувствовал выступившие на усах крошечные капельки пота. Пахло кожаной обувью и человеческой плотью. Фредрик нагнулся вперед и встретился взглядом с Кафой. Она неуверенно покачала головой. Прошло еще полминуты.

— Чисто!

Из рации раздался уверенный голос.

— Помощник комиссара полиции Косс. Ангар чист. Здесь пусто.

Косс медленно поднялся со стула, запустил пальцы в вспотевшие светлые волосы и, согнувшись, прошел к задним дверям фургона.

— Черт, — изрек он, распахнув двери.

Из кирпичного ангара длиной в шестьдесят метров маленькими группами выходили вооруженные полицейские. На обоих концах конька крыши возвышалось по узенькой круглой башне, а на бетоне над воротами был нанесен год постройки: 1923. Стальные двери были рассчитаны на то, чтобы в них мог заехать поезд. Старые железнодорожные рельсы почти утопали в асфальте.

— Ангаром давно не пользовались. Тут никого нет, — доложил Коссу один из полицейских, приподнимая забрало шлема и вытирая пот.

Жестом Фредрик позвал Кафу. В полумраке ангара воздух был влажным и холодным. Звуки снаружи быстро стихли. Железнодорожное полотно тянулось через весь ангар, а на полу тонким слоем лежали опилки. С потолка неподвижно свисали цепи толщиной с лодыжку. Со стальных балок под крышей доносился птичий щебет.

Молча они прошагали весь ангар, осматривая стены и потолок. Ничего. В конце ангара была бетонная стена. Три двери в ней тараном выбила группа захвата. Две из них вели в маленькие боковые комнаты. По стоявшим в них письменным столам и архивным шкафам можно было догадаться, что когда-то здесь были кабинеты. Средняя дверь была больше и, очевидно, полицейским пришлось хорошо постараться, чтобы выбить ее. Комната была размером примерно десять на десять метров, а ее верхняя часть под потолком переходила в башню. Здесь было темнее, чем в остальной части ангара. Все окна, кроме маленького окошка в башне, были заколочены, как и овальное окно в стене. Вдоль боковых стен стояли пустые деревянные стеллажи, и только на одной из полок лежал сложенный в несколько слоев войлок. На секунду Фредрик с Кафой остановились, еще раз окинув взглядом помещение. Фредрик покачал головой.

— Чисто! — передразнил он полицейских и удрученно вздохнул. — Пусть посмотрят криминалисты. Но тут ничего нет.

Кафа не ответила. Вместо этого она закинула голову и сделала глубокий вдох.

— Погоди, — сказала она, села на корточки и потрогала опилки на полу. — Ты ничего не чувствуешь? Фредрик тоже глубоко вдохнул и ничего не почувствовал.

— Здесь более влажно, чем в ангаре. Потрогай, — сказала она, протягивая ему ладонь с опилками.

Опилки в ее ладони были не такие сухие, как в остальном помещении, — липкие и сырые. Войлочная ткань на полках тоже была влажной. Должно быть, ткань до недавнего времени пролежала на полу, что не позволило влаге испариться. Кафа повернулась к Фредрику спиной и, уперев руки в бока, подняла взгляд на потолок, на башню.

— Закрой дверь, — попросила она.

Когда Фредрик закрывал покореженную стальную дверь, она заскрипела, и стало темно. Только загадочный луч света проникал через окно в башне, и пылинки плавно кружились в воздухе, как искрящиеся снежинки. Луч падал на лицо Кафы и освещал его, словно на портрете Рембрандта. Ее профиль, изгиб спины и грудь были как будто очерчены белым контуром на черном фоне.

— Кибла, — пробормотала она.

— Что-что?

— Думаю, это кибла, — повторила она, доставая телефон.

Фредрик непонимающе уставился на Кафу.

— Не понял.

Она объяснила, набирая сообщение.

— Кибла — это направление в котором поворачиваются мусульмане во время молитвы. То есть, в сторону Мекки. Думаю, единственное незаколоченное окно ориентировано на Мекку.

Спустя мгновение она посмотрела на него, улыбнувшись.

— И я права. Это кибла.

— Как ты узнала?

— Это приложение, — сказала она, показав на телефоне, — в любое время показывает мне, в каком направлении находится Мекка.

Кафа подмигнула Фредрику.

— Войлок только недавно убрали с пола. Кто-то побывал здесь, в укрытии. И они поворачивались к Мекке во время молитвы.

— Эмир и Камбрани, — констатировал Фредрик.

Кафа задумчиво кивнула.

— Вопрос только в том, сбежали ли они, когда мы пришли. Если они не знают, что мы тут были, они могут вернуться, — сказала она, застегивая куртку. В ангаре было сыро и зябко. Кафа покачала головой.

— Ну, нет, — сказала она. — Они знают, что мы тут были. Они не такие неосторожные. Но они все равно вернутся.

— Правда?

— На ткани куча следов. Частицы кожи, волосы… Она все еще лежит здесь только потому, что они убегали впопыхах. Те, кто здесь прячутся, надеются, что мы не поймем, что этой комнатой пользовались. Они придут, чтобы избавиться от улик.

— Ты, наверное, и точное время знаешь? — насмешливо спросил Фредрик.

Она посмотрела на него без тени иронии во взгляде.

— Вероятно, когда стемнеет.

Кафа уселась в углу за дверью. Оттуда ее было почти не видно.

— Полагаю, ты права, — вздохнул он.

— Попрошу Косса позаботиться о том, чтобы все выглядело так, как будто мы уехали.

Он не был уверен. Фредрик упирался спиной в неровню кирпичную стену. Ноги ломило, в колене пульсировала боль, а по всему позвоночнику ныло. Свет из окна в башне, мерцая, затухал, солнце уже садилось. Попытки читать Чарльза Уилфорда[23] — книгу в ридере, который носил во внутреннем кармане кожаной куртки, — только усилили нарастающую головную боль. Так хотелось помочиться, что он уже подумывал сделать это в штаны. А она? У нее что, нет физиологических потребностей? Кафа сидела в той же позе, в которой прислонилась к стене четыре часа назад.

Но она тоже подняла голову наверх. Там никого не было. Еле слышное царапанье по стеклу за ставнями, закрывавшими окно на торцевой стене. Никаких сомнений. Было похоже, что из оконной рамы вынули что-то большое и тяжелое. Тишина. Фредрик считал. Пятнадцать секунд. Тридцать. Ему показалось, что он уловил какое-то движение в щелях между досками. С подоконника по кирпичной стене посыпались мелкие камни. Последовал мощный удар. Нижняя доска заходила, и тут ее резко рвануло и отбросило. За ней отлетели еще две доски. Образовавшееся отверстие уже достигало не менее полуметра, и тут они увидели человека.

В вечернем свете Фредрик различил широкоплечую фигуру с толстой шеей. Крепко ухватившись за подоконник, человек подтянулся на руках. Сначала в окне показалась верхняя часть его тела, затем ноги. На мгновенье он присел на подоконник, а с него ловко приземлился на опилки. Фредрик напрягся. Сидя неподвижно, они с Кафой оставались незаметными, но, если бы человек зажег фонарь или даже зажигалку, он бы их увидел.

Никакого света. Вместо этого мощная фигура двинулась к полке, находившейся на расстоянии вытянутой руки от Фредрика. Казалось, их гость хорошо знал комнату. Фредрик почувствовал исходивший от него запах пота и мяса со специями. Взломщик небрежно поднял с полки кусок войлока. Фредрик приготовился. Как только громила повернется к нему спиной, поднимет руки, чтобы выкинуть в окно кусок войлока, Фредрик накинется на него и попытается уронить, подкатившись ему под ноги. И тогда уже будет неважно, сколько весит эта сволочь. Он заломит ему руку за спину, хорошенько сожмет два его пальца и будет тянуть, пока тот не заорет от хруста в плече.

Но мужчина не направился к окну. Вместо этого он остановился, положил перед собой свернутую ткань, сел на корточки, и развернул ее. Внутри лежал коврик. Он раскрутил его, отряхнул, снял обувь и опустился на колени, оказавшись спиной к Фредрику и лицом к окошку в башне. Тихо бормоча, мужчина наклонился вперед, коснулся лбом пола, затем снова сел и еще раз повторил эти действия.

Стоило ли нападать во время молитвы? Это казалось Фредрику неправильным. Перед его глазами возникла картина убийства пастора Альфсена, который был застрелен, стоя на коленях со сложенными в молитве руками. Case closed[24]. Фредрик оперся кулаками о бетонный пол и постарался подняться как можно более бесшумно, едва заметно перенося вес на ноги. Он постепенно менял положение своего тела, и этот подъем причинял ему боль. Ноги ломило от напряжения, от боли в колене у него посыпались искры из глаз, но все-таки он поднялся. Слегка оттолкнувшись от стены, он встал на ноги.

В темноте кажется, что ты один. Об этом тебе говорят твои глаза, но ты знаешь, что это не так.

Прежде чем Фредрик успел сделать первый шаг, мужчина резко обернулся, посмотрел ему прямо в глаза и бросился на него, как дикий кот. В его руке что-то блеснуло: изогнутый кинжал, огромный, как хлебный нож. Разрезая воздух, он едва не задел Фредрика. Тот едва успел беспомощно отпрыгнуть. Здоровяк уже стоял на ногах, пока Фредрик пытался удержать равновесие. За густой подстриженной бородой нападавшего мелькнул оскал белых зубов. Взгляд противника источал ненависть.

Кинжал снова просвистел совсем рядом. Фредрик отскочил на шаг назад. Из-за широких светлых брюк и длинной до колен верхней одежды, напоминавшей тунику, нападавший явно проигрывал в подвижности, Но это не играло никакой роли. Еще один выпад — и Фредрик уперся спиной в стену. Для маневров больше не было места.

— Стоять! Полиция. Сдавайтесь.

В пустой комнате раздался голос Кафы. Человек обернулся в замешательстве, застыл на мгновение, потом развернулся к полицейским, чтобы видеть их обоих. Кафа стояла посреди комнаты в полоске света из башенного окна.

— Это мое последнее предупреждение. Сдавайтесь.

Неуверенная усмешка заиграла на губах мужчины. Как будто он хотел что-то сказать, но не успел. Фредрик, не мешкая, изо всех сил ударил его в пах. Ботинок полицейского пропорол ткань штанов, и послышался треск рвущегося хлопка. Фредрик увидел, как глаза мужчины вспыхнули бледно-желтым, и затем его тело от удара инстинктивно согнулось пополам. Сцепив руки, Фредрик ударил его по затылку.

Мухаммад Камбрани рухнул на пол, издав глухой вздох. Фредрик выпустил струю в штаны. Твою мать, как же хорошо.

Стояла полночь, когда Фредрик припарковался в полицейском гараже рядом с «Мерседесом» SLS AMG Себастиана Косса. Он не мог не восхищаться этим хищником в броне. Широкие, приятно пахнущие резиной колеса. Двери — как крылья чайки, корпус так плотно прижат к задней оси, что это создание будто вот-вот встанет на дыбы. Образец инженерных достижений. Фредрик с удовлетворением отметил брызги грязи на алюминиевом кузове.

Сдав ключи от служебного «Форда», он зашагал под дождем к станции метро «Грёнланн». Проверил телефон, на котором оказалось несколько неотвеченных вызовов с одного и того же номера. Фредрик перезвонил.

— Привет, Фредрик, — раздался высокий мужской голос в трубке.

— Ты звонил?

— Ну конечно звонил. Ты ведь понимаешь, зачем. У тебя есть время поболтать?

— Да. Есть. Сейчас? — спросил Фредрик.

— Да… Давай сейчас. Я собирался ложиться, но… Через двадцать минут? Встретимся там же? — Увидимся. Передай привет Турид.

Ничем не примечательное место. Самая маленькая и прокуренная забегаловка в западной части улицы Бокстадсвейен, где все еще можно выпить два пива по 0,5 за сотню крон. Последний раз ее красили еще задолго до принятия закона о запрете курения. Пропахшие табаком лилово-красные стены, смотрящий исподлобья парень за стойкой и остальные клиенты — все способствовало тому, чтобы случайные посетители заглядывали сюда как можно реже.

Паб находился всего в паре шагов от дома Фредрика, рядом с квартирой Йоргена Мустю и его жены Турид, поэтому они могли встретиться на полпути. Это обстоятельство Фредрик считал удобным для встречи с журналистами.

Давно они не виделись — товарищи со студенческих времен. Лучшие друзья, приятели, знакомые и снова друзья. Фредрик помнил его таким, каким он был в их первую встречу. Крепкий и жилистый от работы на домашней ферме. Восемнадцать лет работы за столом на канале TV2 не прошли для Йоргена бесследно. Его талия стала шире плеч, а кожа — дряблой и обвисшей. Только рыжие кудри и улыбка не изменились. Следователь допил бокал пива, когда в бар вошел его товарищ. Йорген снял с переносицы круглые очки и смахнул капли воды с фланелевой рубашки.

— Рад тебя видеть, — сказал Йорген.

Они обнялись по-приятельски. Пока Йорген стягивал с себя ветровку, ему под нос поставили мюнхенское темное пиво.

— Мать вашу за ногу, ну и дерьмовое лето!

Когда он опустился на стул, Фредрик спросил:

— Ну, так как тебе в кресле главы политического отдела?

— Да ты знаешь… По-крайней мере, это не похоже на работу репортера. Ответственнее и больше обязанностей, но и зарплата, и рабочее время лучше. Турид считает, что это самый правильный выбор, который я сделал с тех пор, как мы поженились… А ведь прошло уже много лет…

Они улыбнулись друг другу, и Йорген опять посерьезнел.

— После того как Турид заболела… удобно иметь фиксированное рабочее время. Но сегодня мы поговорим о твоей работе, Фредрик.

Йорген Мустю наклонился к нему.

— Это ведь совершенно безумная история.

Он тряхнул головой, так что с волос слетели капли дождя, а затем продолжил.

— Бойня членов общины, пропавшая секта, мусульманские террористы, сексапильные дочки политиков… Черт возьми, да ты видел фотки в «Дагбладе»[25]? Эта Аннетте Ветре — горячая штучка.

Заметив, что Фредрик не в восторге от деталей дела, представленных в СМИ, Йорген понизил голос.

— Я хотел бы знать твое мнение обо всем этом.

Фредрик задумчиво посмотрел на своего старого друга. Следователь знал, что ему можно доверять. В качестве своеобразного жеста открытости он снял с носа очки и положил на стол перед собой.

— Давай я сначала расскажу о деле, а потом отвечу на вопросы?

— Отлично, — сказал Йорген, забарабанив пальцами по столу.

Фредрик начал рассказ о казалось бы не относящемся к делу исчезновении Аннетте Ветре и о том, как все закрутилось после звонка Сюнне Йоргенсен, — беспорядке на месте преступления, исчезнувшей общине, комнате Альфсена и расстрелянных жертвах.

— Я тебе не говорил об этом. Хорошо? — сказал он вполголоса.

Йорген утвердительно подмигнул и перестал стучать по столу.

— Есть кое-что чертовски странное в освещении СМИ этого дела. Все, что я рассказал сейчас, уже известно. У вас, очевидно, есть источник, который хорошо знаком с делом. Но…

Фредрик почесал щетинистый подбородок.

— …ваш источник избирателен в информации.

Всем своим видом Йорген будто хотел сказать: «Рассказывай еще». Фредрик полагал, что его друг отрабатывал это в высшей школе журналистики, так как наблюдал его уже не раз.

— У дома в Сульру есть подвал. Тайный подвал, состоящий из лаборатории и наблюдательного пункта. Оттуда «Свет Господень» управлял множеством камер, при помощи которых велось наблюдение за хутором. Внутри и снаружи.

— Лаборатория? Но для чего?

Фредрик перебил его.

— Мы не знаем. Но там что-то происходило. Что-то очень секретное, не для посторонних глаз. Когда мы пришли, подвал был вычищен до состояния стерильности.

Фредрик посмотрел на товарища.

— Почему ваш источник не сообщил об этой тайной лаборатории?

Йорген Мустю недоверчиво взглянул на Фредрика.

— Да, почему? Это очень надежный источник, — ответил он.

По выражению лица Йоргена Фредрик понял, что тот действительно не знал ответа.

Фредрик наклонился так сильно вперед, что из-под него чуть не выскользнул стул.

— Думаю, вас используют, — сказал он.

Морщина на лбу журналиста стала еще заметнее.

— Так. И зачем?

— Затем, что кто-то решил представить эту трагедию как религиозную месть. Чтобы мы подумали, что за всем этим стоят исламистские фундаменталисты. Может быть, так и есть. Но это дело сложнее, чем кажется. В этом я уверен.

Фредрик секунду помедлил, а затем продолжил.

— В том подвале что-то происходило.

Йорген закатил глаза.

— Так ты считаешь, что пресса позволяет себя использовать? В качестве полезных идиотов? Эта песня стара как мир.

— Это твои слова. За этим стоят профессионалы, понимающие, как устроено общество, и они знают, на какие кнопки надо нажимать.

Он взглянул на пустой бокал Йоргена.

— Еще по пиву?

— Да, черт возьми, — недовольно проворчал журналист.

Когда Фредрик вернулся, Йорген выглядел очень задумчивым.

— А что насчет эмира? Мухаммеда Халеда Умара, которого вы ищете? И его телохранителя, Камбрани? Ведь единственные, кого разыскивают по этому делу, это исламские фундаменталисты?

Фредрик даже не попытался солгать.

— Мы не хотели, чтобы о них стало известно.

— Так значит, есть хорошие источники, — весело отозвался Йорген.

— Про эмира я ничего не могу сказать. Так как мы хотим с ним пообщаться, он в розыске. А Камбрани лежит в Уллеволе. С отеком яиц, судя по тому, что я слышал.

Фредрик наклонил голову к Йоргену.

— Если вы знали про эмира и Камбрани, почему не написали об этом?

— Этого я не могу сказать.

— Ага, — ответил Фредрик. — Спорю на два пива, что прямо сейчас команда операторов стоит перед обезьянником в Грёнланне. Вы пообещали ничего не печатать, пока эмира не арестуют? Так ведь?

Йорген ухмыльнулся и закатил глаза.

— Посмотрим.

Он вышел покурить. Фредрик наблюдал за ним через грязное окно, пока тот стоял под красным навесом, прячась от дождя. Полицейский надел куртку и вышел вслед за товарищем. Они стояли бок о бок, как Лорел и Харди[26].

— Мне нужно знать, кто ваш источник, — сказал Фредрик.

Йорген глубоко затянулся и на выдохе ответил.

— Ни за что, Фредрик.

Его голос посерьезнел.

— Это святое. Ты знаешь.

— Ты понимаешь, что источник вас использует?

Йорген издал какие-то чавкающие звуки и косо посмотрел на друга.

— Ни за что, — повторил он, — Меня этим не проймешь. Ты приоткрыл пару дверей, и мы будем иметь это в виду. Но, твою мать, я не раскрою наш источник. Пока что у меня нет ничего, кроме твоих слов.

— Ты боишься признаться в том, что тебя использовали? — попытался Фредрик еще раз.

Йорген фыркнул.

— У всех источников есть свой интерес. И эта информация пришла с неожиданной стороны. Я могу сказать только это. Но большего ты не получишь.

Он стряхнул пепел.

— Но ведь информацию вбросил какой-то политик, из самых верхов?

Йорген ухмыльнулся.

— Тебе придется отступить, я больше ничего не скажу. А почему ты так думаешь?

— Я не думаю. Я знаю, — твердо ответил Фредрик, повернувшись к нему. — Ты слишком хорошо изучил это дело для человека, который всего лишь получил директиву от начальства. Очевидно, что ты ведешь его. А это значит, что ты или кто-то другой в твоем отделе имеет непосредственный контакт с источником. И, как мне изестно, ты занимаешься политикой, а не преступлениями.

Заходя обратно в паб, Фредрик резко остановился. Он задумчиво посмотрел на припаркованные машины на темной улице. Он заметил какое-то движение. Огни машины? Или ему показалось? Он проследовал за своим товарищем внутрь.

В лезвии опасной бритвы отражалась луна. Изумленный и зачарованный ею, он на секунду замер, затем медленно повернул рукоятку, пока не увидел свое отражение. Его взгляд был мрачным и ничего не выражавшим.

Опасная бритва медленно скользила по поверхности белого, как лед, черепа. Зачерпнув воды из небольшой плошки, он стал бриться. Провел лезвием вдоль виска к тому месту, где должно быть ухо, по неровной, зарубцевавшейся коже, через которую, как сквозь тонкую пленку, проступали хрящи. Мужчина повернул голову, и мышцы шеи натянулись так, что он почти ощутил боль. Он посмотрел на бритву, потом на руку. Вода затекала в слуховой проход. Только удалив все волосы на теле, он отложил бритву и выплеснул воду. Сев на корточки, он открыл банку и указательным и средним пальцами стал втирать молочно-белую массу в кожу. Вещество должно было медленно впитаться в верхние слои кожи и сделать его невидимым.

Закончив, он поднялся, выпрямил широкую мощную спину, как орел, расправляющий крылья во время полета, и, проведя руками по гладко выбритой коже, оценил результат.

Если бы кто-нибудь в лесу наткнулся на него на гравиевой дороге, то обратил бы внимание на его обнаженное накачанное тело, крепкие ноги, лоснящуюся, как растаявший парафин, кожу, играющие под ней мускулы, идеальной формы голову без ушей, напоминавшую жемчужину. Но если бы мужчина обернулся, то человек бы отпрянул назад, не веря своим глазам и с ужасом понимая, что ему пришел конец.

— Ты давно знаешь Фредрика? — вполголоса спросила Кафа.

Андреас Фигуэрас холодно посмотрел на нее.

— Да, — коротко ответил он.

Она сделала вид, что не придала значения его тону.

— Что у него случилось с ногой? Почему он хромает?

Помедлив, Андреас взглянул на своего напарника, которого они обсуждали. Фредрик был в солнцезащитных очках агента, футболке с надписью ZZ Top и поношенной вельветовой куртке, из-за чего владелец небольшого магазина «Ношк секьюрити энд Тех», где были куплены камеры наблюдения из Сульру, никак не мог понять, что перед ним сотрудник полиции.

— Ну, — сдержанно ответил Андреас. — Раз тебе с ним работать, то тебе не помешает знать, чтобы не облажаться.

Она облизала верхнюю губу. Видимо, ей и в голову не приходило, что за этим может стоять какая-то бо́льшая история, чем падение с лестницы или велосипеда. Теперь Кафа изучала Андреаса, окидывая его взглядом от коричневых кожаных ботинок и до серебристо-седых кудрей. Он понял, о чем она думает: это жест откровения, или он просто ищет способ досадить ей? Ответ прозвучал незамедлительно.

— Фредрик повредил колено, спасая своего ребенка из горящего дома.

Андреас заметил, как она вздрогнула.

— У Фредрика с женой, Элис, родился третий ребенок. Элис снова вышла на работу, а Фредрик сидел дома с малышом. Фрикк — так его звали. Пока Фрикк спал, Фредрик выбежал за какой-то мелочью в магазин за углом. Он отсутствовал не больше десяти минут, но когда вернулся, в квартире бушевало пламя. Фредрик выпрыгнул с третьего этажа с Фрикком на руках. Фрикк погиб. Фредрик повредил колено.

— Как грустно, — кротко произнесла Кафа.

Андреас сжал губы:

— Угу.

Фредрик подозвал коллег и показал им на лежавший на столе контракт и на фото человека, с которым он был заключен — лысого мужчину лет сорока пяти. Контракт был датирован двумя годами ранее. «Свет Господень» заплатил почти двести тысяч крон за покупку оборудования для видеонаблюдения. Изучив удостоверение Фредрика, продавец признался, что хорошо помнит этот заказ.

— Повторите то, что говорили про оплату.

Продавец фыркнул, как вынырнувший на поверхность кит. Очевидно, к конфиденциальности своей лавочки он относился очень серьезно.

— Да, все так и было. Они заплатили наличными. Налом.

— Налом, — повторил Фредрик. — Это привычный способ оплаты?

— Нет.

— Вы не спросили у них, почему они расплачиваются наличными?

Мужчина некрасиво ухмыльнулся.

— Это сфера безопасности. Люди приходят сюда потому, что у них есть тайны. У нас в стране что, запрещено платить наличными?

— Пока нет, — язвительно ответил Фредрик. — Вы можете описать покупателей?

— Покупателя. Он был один. Но, честно говоря, я не помню, как он выглядел. Довольно обычный парень. Разве что немного напряженный. Напряженный взгляд, если понимаете, о чем я.

— Но это был он? — вклинилась в разговор Кафа.

Изучив контракт, она показала на подпись.

Продавец сказал, что не проверял подлинность подписи, ведь покупатель заплатил налом, но все верно: это подпись принадлежала покупателю. Перу Ульсену.

Андреас откинул голову на спинку стула, закрыл глаза и вздохнул. На него нахлынули воспоминания. Они не были неприятными или тревожными. Он вспомнил о преступлении, совершенном прошлой зимой, когда девятнадцатилетний парень пырнул ножом отца. Перед глазами так и стояли перебинтованный владелец магазина и дрожащий, мокрый от пота тринадцатилетний мальчик, у которого щека была перемазана кровью брата. Преступники. Свидетели и жертвы. Все они в каком-то смысле становились жертвами, попадая сюда, на стул напротив Андреаса.

Андреас не помнил дат. Не помнил, сколько они сидели. Он часто не помнил и голосов, а иногда случалось, что он забывал, плакали они, смеялись или только говорили. В его памяти сохранялись только образы, а для остального был диктофон. Иногда молчание бывает красноречивее слов: нервный взгляд на адвоката, щелканье шариковой ручкой и постукивание тыльной стороной ладони о ножку стула, характерное дыхание.

Андреас Фигуэрас знал, что за пределами комнаты для допросов его не любят. Резкие комментарии, конфликты, в которых он никогда не уступал, оказываясь не в состоянии справиться с гневом. Он не мог остановиться. Это порождало в нем постоянное беспокойство, и только с теми, кто принимал это его свойство, — такими, как Фредрик, — он мог поладить.

Но тут, на допросе, Андреас был одним из лучших. Ведь здесь не работали все эти сложные правила. В этой комнаты пульс замедлялся, все звуки смолкали. Здесь был только он, стол, дверь и зеркало. И человек, рассказывающий свою историю. И — да, — еще эти чертовы адвокаты.

— Я посоветовал господину Камбрани отвечать на все ваши вопросы. Он очень извиняется за то, что его действия выглядели как агрессивная самооборона от ваших коллег. Он также пояснил, что после того как двое полицейских в штатском представились, он прекратил самооборону, и после этого его обезвредили. Весьма грубо, позволю себе добавить.

Андреас не перебивал адвоката. Следователь не был с ним знаком и тут же забыл его имя. Адвокат сидел в углу, а не за столом, как все остальные на допросе, чтобы иметь зрительный контакт со своим клиентом. Андреас рассматривал Камбрани. Темная кожа лица казалась мягкой, почти бархатистой на фоне густой ухоженной бороды. Тугой воротник сдавливал шею, так что подбородок выглядел одутловатым.

— Я хочу попросить прощения у сотрудника полиции, — тихо вымолвил Камбрани. — Я испугался. Я думал, что пришли за мной. Нам так много угрожали. А после исчезновения эмира…

Не договорив, он опустил взгляд на свои пальцы, теребившие нитку, выбившуюся из застегнутого на пуговицы от груди до шеи серо-зеленого шальвар-камиза[28]. Андреас перевел взгляд вверх на большое зеркало переговорной комнаты, с обратной стороны служившее окном, за которым сидели Сюнне, Себастиан Косс и Фредрик.

— Где Мухаммед Халед Умар, эмир?

Камбрани угрюмо посмотрел на Андреаса, помотал головой и все-таки наконец прервал молчание.

— Я не видел его несколько недель. Понятия не имею, где он.

— Когда вы встречались в последний раз?

Вздохнув, Камбрани произнес:

— Ну… Точно не помню. Я бы сказал, три-четыре недели назад. Мы устраивали вечер, на котором выступал Умар. Не уверен, что видел его после этого.

Андреас молчал. Он заметил, как на лбу сидящего напротив него человека ровно, ритмично пульсирует выпуклая вена.

— Когда же вы обнаружили исчезновение эмира?

Арестант сложил ладони перед собой.

— Во время пятничной молитвы. Три недели назад. Мы должны были встретиться все вместе, но он не пришел.

— Почему не пришел?

Камбрани развел руками.

— Я не знаю.

— О чем вы говорили? В тот день, который, очевидно, был днем вашей последней встречи?

— Не помню. Об обычных вещах. Ни о чем особенном.

— Ничего о том, что он собирается уехать? У него не было планов отправиться куда-нибудь за город?

В ответ Камбрани лишь снова покачал головой.

— Вы говорили о Сульру?

— Нет.

— Вы говорили о «Свете Господнем»?

Камбрани не ответил. Андреас повысил голос.

— Вы говорили о ваших давних врагах из христианской общины «Свет Господень» — общины, где было совершено массовое убийство четыре дня назад? Вы говорили о них?

— Нет!

Здоровенный Камбрани ударил ладонью по столу с такой силой, что расплескался кофе, а затем вцепился в подлокотники, будто пытаясь удержать себя на месте.

— Нет, я же сказал: нет. Я не имею никакого отношения к этому гнусному делу. Я ничего об этом не знаю. Не понимаю ваших вопросов!

Камбрани беспомощно уставился на адвоката.

— Мой клиент никоим образом не причастен ни к обсуждению, ни к планированию, ни к осуществлению убийств в Сульру. Все религиозные разногласия остались в далеком прошлом. Так что если вы не можете предъявить ничего более определенного, что указывало бы на связь моего клиента с преступлениями в Сульру…

Адвокат не удосужился закончить предложение. Вместо этого он закивал, медленно поднимая и опуская тяжелый подбородок.

Андреас промолчал. Наклонившись, он достал пару бумажных салфеток из коробки, стоявшей посередине стола, положил их на пятна кофе, дав жидкости впитаться, а затем засунул их в свой бумажный стакан. Вытащив еще несколько салфеток, он вытер ими стол и также положил их в свой стаканчик, который затем скомкал и выбросил в мусорное ведро.

— Так почему вы прячетесь в промышленном ангаре в Эншё?

Краем глаза Андреас заметил, как адвокат кивнул. Камбрани ответил после небольшой паузы:

— У организации «Джамаат-и-Ислами» много врагов. Мы осуществляем религиозную деятельность на законных основаниях, и тем не менее многие нас ненавидят. Наши помещения взломали вандалы. Арендодатели могут выгнать нас из-за нашей веры, поэтому эмир попросил меня найти безопасное место, если ситуация обострится.

— Обострится?

Камбрани пожал плечами.

— Посмотрите вокруг. Религиозные и культурные конфликты могут возникать повсюду, и здесь тоже. Поэтому мы нашли ангар в Эншё. Я признаю, что не все формальности — с договором аренды и прочими вещами — были улажены, но мы над этим работали.

Андреас закатил глаза, тихо присвистнув.

— Но вы не ответили на мой вопрос. Почему вы скрывались?

Исламист снова затеребил выбившуюся нитку. А если он потянет за нитку сильнее, вдруг расползется вся его туника? Где же та ниточка, за которую нужно потянуть Камбрани?

— Не думаю, что эмир покинул нас добровольно.

— Вот как?

Мухаммад Камбрани вытянул ноги, так что из-под просторных хлопковых брюк показались синие теннисные носки и сланцы «Адидас» — любимая обувь вышедших из тюрьмы.

— Эмир не оставил бы нас вот так, не сказав ни слова.

Грубые руки Камбрани наконец успокоились.

— Я опасаюсь, что его похитили и убили ненавистники ислама. Я испугался и стал скрываться. Именно поэтому я… так отреагировал, когда меня нашли полицейские.

— Значит, эмир не жил в том ангаре?

— Нет.

— А почему вы не заявили о его исчезновении?

Андреас Фигуэрас в шахматы не играл, но участвовал в семинаре, где какой-то самодовольный тип вещал о родстве допроса с этой древней игрой. «Прежде чем перейти в наступление, нужно правильно сложить все кирпичики», — говорил он. И еще нужно позаботиться о том, чтобы у соперника никогда не появилась возможность нанести неожиданный удар. В комнате для допросов полиция всегда играет белыми. А белые ходят первыми и, значит, имеют преимущество. Только плохие полицейские уступают свое преимущество. Эти слова прозвенели в ушах Андреаса, когда он увидел надменную физиономию Камбрани.

— Но ведь я сделал это.

— Нет… — неуверенно сказал Андреас, бросив взгляд на зеркало.

— Сделал, — констатировал адвокат. — Гнусавый голос вызывал раздражение, и с этим ничего нельзя было поделать. — Если быть точным, девятнадцать дней назад. Хотя звонок был анонимным, он поступил с телефона Камбрани. С того самого, который вы изъяли. Проверьте это, а также проверьте зафиксированные вашей программой звонки.

Шах.

Андреас выдохнул через нос.

— Это дело имеет первостепенное значение для полиции Осло. Если бы в нашей базе данных хоть как-то упоминался человек, который является нашим главным подозреваемым в убийствах в Сульру, полагаю, мы бы об этом знали.

— Также полностью… — начал адвокат, но Андреас грубо перебил его. Его игра — покер. В ней можно выиграть даже с плохими картами. Надо только уметь хорошо блефовать.

— Вам не приходило в голову, что эмир ввел вас в заблуждение? Что он хочет, чтобы все выглядело как исчезновение? Что его ненависть к «Свету Господнему» и другим христианам на самом деле сильнее, чем вы думали?

Камбрани посмотрел на Андреаса ничего не выражающим взглядом.

— Нет, — сказал исламист. — Не приходило.

— Тогда как вы объясните это?

Из кожаной записной книжки Андреас достал карту, на которой заброшенный ангар был обозначен как укрытие.

— Мы нашли это в соседнем от Сульру доме. Его владельцу вспороли брюхо два дня назад.

Камбрани покачал головой.

— Аллах успокоит его душу. Я никогда раньше не видел эту карту. Зачем она эмиру? Он ведь знает, где находится ангар.

Камбрани блефует. Черт.

Андреас достал фотографию и положил ее на стол перед Камбрани. На фото стоял на коленях пастор со сложенными в молитве руками. Изображение на снимке было ничем не примечательно, если бы не слишком холодный свет и не дырка от пули над ухом пастора.

Камбрани подался вперед, изучая фотографию.

— Он… мертв?

— Мертв.

— Пусть покоится с миром, — сказал он, отложив фото. — Кто это?

— Его звали Бьёрн Альфсен. Он был пастором общины «Свет Господень».

Камбрани удрученно поцокал языком.

— Видите платок, которым связаны его руки? На нем надпись из Корана. Занятно, правда? — сказал Андреас, указательным пальцем ткнув на фото.

Камбрани помедлил.

— Этого я не знаю. Я же не следователь. Но…

Он посмотрел в глаза полицейскому.

— Это не в мусульманских обычаях. Те, кто стоят за этим, не мусульмане. Это недруги ислама.

Шахматы или покер — это уже не играло роли. Партия была сыграна.

Вот дерьмо.

Фредрик наклонился, надел на руку пакет для сбора собачьих фекалий, собрал экскременты и вывернул его содержимым внутрь. Ощущения от этого были примерно такие же, как у Андреаса после вчерашнего допроса.

Фредрик вспомнил разговор с криминалистами в амбаре. В багажнике сгоревшего «Пассата» лежали остатки черной сумки, в которой оказалось большое количество пластиковых канистр, тюбиков, трубок с реагентами и чашек Петри, которые используют в лабораториях. Все это расплавилось и превратилось в единую массу. Химикалии из Сульру оказались на пепелище в Маридалене. Затем Андреас подумал о Мухаммаде Камбрани. Правда в том, что у них нет на него ни шиша. Пары недель в камере предварительного заключения хватило бы, чтобы перехитрить судью, но потом Камбрани пришлось бы отпустить. Надо найти эмира. Надо найти общину. Убийцу. Время работало против них.

Было пасмурно, и тоненькая вельветовая куртка не спасала от ветра. Наконец на улице Соргенфригатен показался частный «Форд». Кафа приоткрыла окно.

— Кто это?

Она уставилась на спаниеля с густой длинной шерстью, ушами, по форме напоминающими листья вяза, и влажными глазами.

— Это? Ее зовут Крёсус.

— Ты собираешься взять на работу свою собаку?

Фредрик фыркнул.

— Это собака Беттины. Моей… подруги. Она на семинаре, и я присматриваю за псиной. Крёсус не любит оставаться одна. У нее начинается понос.

Кафу не особенно воодушевило это объяснение.

— Ты не любишь собак?

— Я мусульманка.

— Да-да. Может, тебя утешит, что это не свинья.

Кафа закрыла окно и открыла багажник. Фредрик стукнул по стеклу.

— Извини. Она должна сидеть впереди. Видишь, ее укачивает.

Это случилось летом, в тот день, когда умерла бабушка. Именно тогда он собрался с духом. Тихо пройдя из маленькой гостиной, где лежало ее тело, по застеленной ковром лестнице в коридоре, он зашел в свою комнату. Там он вывалил содержимое чемодана на кровать. Он прожил здесь десять лет. Десять лет чемодан простоял на табуретке.

Книги и игрушки как попало рассыпались по простыне. С каждой из них были связаны воспоминания, но он не позволил себе поддаться им. Вместо этого он достал три пары нижнего белья и носков, двое штанов, два свитера, три рубашки, куртку, пару спортивных ботинок и пару обуви на выход, сложил все в чемодан вместе с Библией, паспортом и отцовскими наручными часами, открыл толстый конверт, лежавший в ящике письменного стола, и, достав из него пару купюр, засунул их во внутренний карман. Конверт он убрал в Библию. Задвинув тапочки под кровать, он подошел к зеркалу и причесал средней длины темные волосы.

Направляясь к выходу, он увидел деда — его широкую спину, будто застывшую у постели в маленькой гостиной. Скорее всего, тот слышал, как уходил его внук, но не повернулся.

Молодой человек припарковался на станции. Он прикрепил к окну автомобиля записку, а ключ оставил девушке в газетном киоске «Прессбюрон» на железнодорожном вокзале Упсалы[30]. На следующий день машину перегнали обратно в имение Плантенстедтов.

Той же осенью однокурсники Сёрена Плантенстедта на отделении биохимии университета Умео[31] заявили о его исчезновении.

— Спустя несколько лет его ненадолго приняли на службу в Вооруженные силы Швеции полевым священником. После этого — ничего. Сейчас ему сорок пять. Ну, если он еще жив, конечно, — сказала Кафа по телефону.

— Вот как?

— Его родители погибли в автомобильной аварии, когда ему было двенадцать. Он жил у родителей своего отца, пока не умерла бабушка. С тех пор он не общался с дедом.

— Спасибо, — задумчиво проговорил Фредрик.

— Не меня благодари, — продолжила Кафа. — А своего старого друга Хассе Ханссона из полиции Стокгольма. Он поднапрягся, после того как я передала от тебя привет.

— А Пер Ульсен?

— Ничего. Пока ничего.

Фредрик лежал на двуспальной кровати и не мог заснуть. Темная летняя ночь дышала свежестью после ливня, под аккомпанемент которого только что совершилось равнодушное проникновение в тело Беттины. Теперь она лежала рядом, обмякнув, с загорелым в солярии животом. Летнее одеяло прикрывало ее жилистое тело так, что видна была только голова могучего орла на плече. Он подумал о ее словах. «Ты относишься ко мне как к последней сучке. Как к шлюхе, которой можно всегда позвонить, когда тебе хочется, чтобы отсосали. Так больше не может продолжаться. Я так больше не хочу».

Пасторат. Так они называли себя. Бьёрн Альфсен-младший, Сёрен Плантенстедт и Пер Ульсен. Пасторат. Он заглянул в словарь. Это не норвежское слово, но оно используется в шведском, датском и немецком. Организационное разделение внутри общины.

Чем таким они занимались, в чем не принимали участие остальные члены общины? Что они знали такого, что было неизвестно остальным? Бьёрн Альфсен-младший был основателем, спонсором и инициатором. И он был убит. Сёрен Плантенстедт — швед, сирота из привилегированного общества, родом из имения рядом с Упсалой, бросивший учебу, чтобы стать священником. Он исчез. Пер Ульсен. Человек, по словам продавца камер наблюдения, довольно заурядной внешности. И он пропал. Взгляд, полный энергии. Вычурная подпись.

Пер Ульсен. Имя настолько обычное, что это и было необычно. Фредрик удивился, когда Кафа предоставила ему статистику. Оказалось, что в Норвегии проживает всего шестьдесят один человек по имени Пер Ульсен… Будь у него даже второе имя[32], и с ним бы он был шестьдесят вторым. По версии Андреаса, их Пера Ульсена звали совсем не Пером Ульсеном. Очевидно, он взял себе псевдоним. Только зачем пастору в полузабытой общине использовать другое имя в качестве прикрытия?

Беттина приоткрыла глаза, когда Фредрик перегнулся через нее, чтобы взять завибрировавший на полу телефон.

— Работа, — прошептал он и погладил ее по лбу.

Голый, он прошел в гостиную по холодному полу. Ему казалось, что очки должны лежать где-то рядом с диваном. Но на этом месте, а не на своей подстилке, как ей положено, лежала Крёсус.

Снова звонила Кафа.

— Алло. Сейчас без десяти два.

Кафа перешла сразу к делу.

— Я еще раз проверила базу. Никаких анонимных заявлений об эмире там нет. Мухаммад Камбрани лжет.

Фредрик взял за загривок единственную в этом доме сучку, вывел на зимнюю террасу, а затем плотно закрыл дверь. Он встал за шторами и украдкой посмотрел на темные соседские окна.

— Понял. Ты поэтому звонишь?

— Нет. Вечером пришел отчет по мобильному телефону. По тому, что мы нашли в амбаре.

— И?

— Никаких отпечатков пальцев. Никаких следов ДНК. Никаких свидетельств того, что с этого телефона звонили. Ни одного сообщения. Владелец симки неизвестен.

Кафа сделала паузу.

— Но телефоном пользовались, чтобы что-то искать в интернете.

— Продолжай.

Он услышал звук мотора и голос радио на заднем плане.

— Ты где?

— В такси. Как бы то ни было, экспертиза не смогла установить, на какие сайты заходили с телефона. И также не смогла определить, когда заходили в интернет.

— Тогда откуда ты знаешь, что телефоном пользовались для интернета?

Кафа довольно хмыкнула.

— Владелец удалил все данные и списки звонков. Похоже, он использовал сильное программное обеспечение, потому что нет вообще никаких следов. Я попросила компьютерщиков попробовать другой метод.

Кафа снова выдержала паузу.

— Вместо того чтобы пытаться воссоздать ранее загруженную информацию, мы стали искать активные оболочки данных. То есть маленькие программки, которые нужны телефону, чтобы оптимально функционировать. И тут мы кое-что нашли. Телефон был настроен на поиск сетей беспроводного интернета, к которым уже подключался раньше.

— Вот как?

— Две в Стокгольме и одна здесь, в Осло. В центре. Телефон настроен на поиск закрытой вайфай-сети в «Осло-Хостеле» на улице Принсенсгате.

Фредрик не успел спросить, как Кафа уже продолжила.

— Что-то подсказывает мне, что при покупке телефона не были выставлены такие настройки.

— Так ты сидишь в такси и едешь в…

— Я уже на Принсенсгате.

— Нет уж, черт тебя подери. Останови это гребаное такси и не двигайся с места, пока я не приеду. Твою мать!

Он широко шагнул, стараясь не наступить в грязную лужу на трамвайных путях, но все равно зачерпнул ботинком воды. Недовольство самоуправством Кафы нарастало все сильнее.

Фигура у стеклянной двери шагнула ему навстречу. Кафа дрожала от холода, спрятав руки в карманы короткой джинсовой куртки. Ее вид заставил его взять себя в руки: ведь девчонка все-таки позвонила. Надо ее пощадить. Он хлопнул дверью такси и вытряс воду из ботинка.

Вход в здание хостела находился на углу четырехэтажного кирпичного дома, на перекрестке улиц Принсенсгате и Шипперсгате в самой темной части центра Осло. Над входом висела камера видеонаблюдения. С Карл-Юханс-гате[33] слышались крики пьяной молодежи. В остальном было тихо, как обычно в центре Осло. Трамваи уже отправили на ночевку в парк.

Фредрик и Кафа позвонили в дверь, и в коридоре зажегся свет. Тут же перед ними появился рыжеволосый парень в закатанных выше щиколоток поварских брюках. Он вопросительно посмотрел на них через стекло.

— Гости? — прошевелил он губами, не торопясь открывать. Фредрик прислонил к стеклу удостоверение.

— По-ли-ци-я.

Ночной портье впустил их и невозмутимо поплелся к ресепшен.

— Тут сегодня никакого экшна. Только туристы.

Следователи переглянулись, удивленно подняв брови.

— Что вы имеете в виду?

— Женщин, — кротко ответил портье. — Никаких проституток в номерах. Только туристы.

Он повернул к ним монитор.

— Понятно, — сказал Фредрик, прищурившись.

Около двадцати фамилий.

— Мы ищем кое-что другое, — отстраненным голосом продолжил он. — Можете распечатать мне вот это?

Когда дежурный исчез в задней комнате, Фредрик повернулся к Кафе. Она изучала доску объявлений над столом с туристическими брошюрами.

— Остальные сети в телефоне шведские, да?

— Два отеля в Стокгольме.

— Так значит, швед?

Фредрик взглянул поверх очков. Сёрен Плантенстедт был шведом.

В хостеле проживали двадцать три постояльца. Фредрик расспросил о каждом. Девять человек приехали одни, из них трое были шведами, и никого по имени Сёрен Плантенстедт.

— Можно взглянуть? — спросила Кафа.

Не дожидаясь ответа, она распахнула стеклянную дверь на лестничную клетку. Фредрик остался стоять с портье.

— У вас там висит камера. Она просто для устрашения и предупреждения?

Парень покачал головой.

— Мы используем ее в полной мере. У нас была пара случаев… Ну, вы знаете, какое тут место. У нас и внутри есть камера, — сказал он, показав на белый полукруг под потолком.

С лестницы потянул холодный воздух: Кафа вернулась.

— Пойдем? — спросил Фредрик.

Она рассеянно кивнула.

Фредрик направился к двери. Кафа не пошла за ним. Она снова остановилась у доски объявлений, достала телефон, нашла сеть и ввела указанный на доске пароль.

По небу проплывали темные тучи. Ночной воздух был влажным. Погода менялась.

Кафа пересекла улицу, и Фредрик проследовал за ней. Перед узкой подворотней во дворе прямо напротив хостела она остановилась.

— Пока я ждала тебя, я заметила вот это, — сказала Кафа.

Дальнейший путь преграждали деревянные ворота. Кафа налегла на них, и между створками образовался проем.

— Пока я тут стояла, в них вошли два человека, и ни один из них не открывал ворота ключом, — продолжила она.

Фредрик осмотрел замок. Замочная скважина была забита чем-то вроде жвачки. Проход, образованный кирпичными стенами, переходил в задний двор. Кафа прошла через освещенные ворота, быстро осмотрела задний двор и вернулась.

— Что мы тут делаем? — спросил Фредрик.

— Смотри, — сказала Кафа, доставая из кармана телефон. Он все еще ловил сигнал вайфай из хостела. — Я должна была догадаться, — пробормотала она, закусив нижнюю губу. — Эмир никогда не останавливался в этом хостеле. Он просто пользовался их интернетом.

Затем она объяснила, зачем заходила в жилые помещения хостела. Она обратила внимание, что в конце каждого коридора висит беспроводной роутер, а значит, отсюда вполне можно поймать сигнал. Как и в тех квартирах, окна которых выходят на улицу. Фредрик пробежал глазами по фамилиям рядом с кнопками звонков. Два подъезда. Пять этажей.

— Кто откроет в такое время? — спросила она.

— Попробуй позвонить ему, — сказал Фредрик.

«У. Вальме». Единственный жилец, чье имя было напечатано на небольшой табличке.

— Он аккуратист, — добавил Фредрик. — И живет на первом этаже.

Полицейские позвонили в звонок. Через минуту им ответил неразборчивый ворчливый голос. Следователи представились. В замке заскрежетало, раздался щелчок — и дверь открылась. Из-за приоткрытой двери недоверчиво выглядывал пожилой мужчина.

— Мы ищем человека, который, как мы предполагаем, здесь живет, — объяснил Фредрик.

— У меня? Я живу один.

— В этом подъезде. Вы знаете своих соседей?

Ульрик Вальме знал всех своих соседей. Он не только был старожилом этого дома, но еще и отвечал за смену лампочек, и заботился о том, чтобы зимой чистили крышу, а летом убирали во дворе.

— Почему вы шастаете тут посреди ночи?

Фредрик не видел причин оправдываться.

— Тут все квартиры жилые? Кто-нибудь недавно въезжал?

Вальме медленно покачал головой.

— Нет, сюда уже давно никто не въезжал. Одна из квартир во втором подъезде сдается студентам. Там все время то съезжают, то заселяются. Владелец квартиры — какой-то сволочной адвокат.

— Вы говорите, там живут студенты?

— Они называют себя коллективом, но работают ли они или сосут члены, чтобы покупать себе барахло, я, черт побери, не знаю.

Говоря это, он не отрывал взгляд от Кафы.

— Мы осмотрим подъезд, — раздраженно сказал Фредрик.

Вальме дал им ключи, и они продолжили путь вверх по лестнице. В подъезде стояли галошницы, лежали игрушки, мешки с мусором и газеты. На большинстве дверей висели таблички с именами жильцов, ни о чем не говорящими Фредрику и Кафе. Ничего необычного. С четвертого этажа на чердак вела узкая лесенка. Вход на чердак преграждали стол, стулья и стеллажи, стоявшие перед дверью на лестничной площадке. Другой подъезд оказался точно таким же. Ничего особенного.

Фредрик и Кафа вернулись вниз к воротам.

— Что думаешь?

— Завтра пришлем сюда патруль. На всякий случай. Но… — Фредрик доверительно посмотрел на Кафу. — Все хорошие полицейские прислушиваются к своей интуиции. Иногда они попадают в яблочко. Иногда — нет. — Он пожал плечами.

— Так уж бывает.

Кафа молчала, нахмурив лоб.

— Нет, — сказала она наконец. — Я знаю, что права.

В темном дворе Кафа была едва различима. Фредрик подошел к ней и увидел, что она стоит, уперев руки в бока. Ее взгляд скользил по шаткой зигзагообразной лестнице вдоль фасада. Кафа настойчиво посмотрела на Фредрика. Он вздохнул, протер очки и покачал головой.

— Ну ладно, пойдем, — только и проворчал он.

Пожарная лестница при подъеме гремела не так сильно, как он опасался. Вход на решетчатую площадку в верхней части лестницы перекрывал натянутый провод. Фредрик содрогнулся, посмотрев вниз на темный двор. Упасть отсюда — и песенка спета. Навсегда. Чертово колено болело после подъема. Им нужно было протиснуться в низкую, с метр высотой деревянную дверцу, чтобы попасть на чердак. Замка на двери не было, но вместо него в нее были вбиты два согнутых гвоздя, чтобы дверь нельзя было открыть изнутри. Сейчас шляпки гвоздей были повернуты вниз. Напарники переглянулись. Большие глаза Кафы смотрели серьезно. На границе волос и лба блестели капельки пота.

— Готова? — прошептал Фредрик.

Она утвердительно моргнула.

Открываясь, дверца тоненько заскрипела. Послышался какой-то металлический звон. Глаза постепенно привыкали к тусклому свету, проникавшему в помещение из окошка в крыше. Чердак был заставлен столами: одни столы лежал на других ножками вверх, торчавшими, словно копья. Стулья, диваны и шкафы лежали перевернутые. Пахло древесной стружкой, старой морилкой и чем-то металлическим и сладким, напоминавшим запах гнилых фруктов. Помещение разделяла на две части некрашеная деревянная стена, заканчивающаяся под коньком крыши. В стене был проход, сквозь который в одну часть комнаты попадал свет от выходившего на улицу окна в другой ее части.

Чердак тянулся по всей длине дома. Воздух здесь не отдавал ночной свежестью, а был спертым, застоявшимся. Пот катился по спине Фредрика. Он хотел снять кожаную куртку, но не хотел шуметь: что-то подсказывало ему, что нужно соблюдать тишину. Его и раньше посещало это предчувствие, и он ему доверял. Кровь стучала в висках. Пригнув голову, он пробрался вперед. Половые доски заскрипели под ним, и он остановился примерно на полпути перед проходом в стене.

Не было ни звука, ни движения, но Фредрик, ведомый каким-то интуитивным чувством, все-таки остановился. Он подал знак Кафе. Закрыл глаза и прислушался. Тишина. Он открыл глаза и осмотрелся. И тут он увидел. Темный глазок в стене, сперва показавшийся просто спилом сучка. Но это был не спил. Это было отверстие — бо́льшего размера, более ровное и округлое. Оно было заметным. Кто-то просверлил в стене дырку. Теперь Фредрик заметил даже свежие опилки на полу. А через дырку была продета тонкая нитка. Леска. Она тянулась над головой Фредрика к двери, через которую они с Кафой пролезли в комнату. Он обернулся. Кафа тоже увидела леску и аккуратно потянула ее. И вновь раздался звон металла.

Вторая часть чердака оказалась меньше, но комнатой пользовались. С протянутых вдоль стен веревок, покачиваясь, свисали ковры, тряпки и пледы. Они образовали импровизированные коридоры с подвижными стенами во всю комнату. В конце помещения справа следователи разглядели дверь.

Кафа дотронулась до плеча Фредрика и показала на стену прямо за ними, на которой висели два стальных шурупа, привязанных к леске. Вот что звенело. Шурупы служили сигнализацией?

Коллеги переглянулись.

— Дверь, — прошептал Фредрик, показав в конец увешанной коврами комнаты.

Кафа утвердительно кивнула. От коврового ворса пахло пылью и табаком.

Дверь была приоткрыта. Фредрик пнул ее ногой — и полицейские увидели еще одну комнату — квадратную, без окон. У стены они едва различили грязную белую ванну. Перед ней стояли пластиковые кувшины и заполненный мешок для мусора. Фредрик и Кафа вошли в комнату.

Фредрик Бейер был не готов к предстоящему зрелищу. К такому никогда нельзя быть готовым.

Пучина затягивала его. Все глубже и глубже.

В какой-то момент они отделились друг от друга. Тонущее судно, перевозчик на другой берег и он — качающийся на волнах, словно в невесомости, потерявшийся между жизнью и смертью. Он оттолкнулся и стал подниматься вверх. Еще раз и еще. С посиневшим лицом и со сдавленными легкими, он наконец вынырнул на поверхность и вдохнул полной грудью, разгоняя кровь, сердце и наполняя жизнью каждую клетку тела.

Он пришел в себя. Его руки были связаны. Что-то теплое, вероятно, кровь, стекало с затылка по шее. Он услышал, как хрустнули и развалились на части его очки. Сглотнул. Из-за сильной боли в гортани он чуть было снова не отправился в небытие. Одетый в темное человек стоял к нему спиной. Между ступнями у него стояла сумка, а в руках он держал прозрачный флакончик. Воняло спиртом и аммиаком. Аккуратными движениями он оттирал гвоздь в стене. Затем громила снял с пояса карманный фонарик размером с шариковую ручку и посветил им сначала на стену, потом на пол, а затем на Фредрика. Это был ультрафиолет. С его помощью преступник уничтожал следы.

Вдруг что-то другое привлекло внимание Фредрика. Сирены. Громкие отдающие команды голоса. Звучное хлопанье дверями машин. Громила склонился над Фредриком. Его зубы были стиснуты. Глаза уже больше не широко раскрыты, а сощурены. Он снова поднес руки к горлу Фредрика. Неужели это чудовище сейчас прикончит его?

Нависая над Фредриком, громила схватил шариковую цепочку, на которой висело полицейское удостоверение, и сорвал ее.

— Пио. Мой дорогой, любимый Пио.

Карл Юсефсен наклонился, чтобы еще раз поцеловать своего возлюбленного в губы. Он не заметил, как тот застыл в смущении, что с ним обычно случалось. Сегодня вечером это нестрашно. Сегодня праздник. Он даже не обратил внимания на то, что Пио закурил. Карл прикрыл глаза, прислонился к стене, вдохнул свежий зимний воздух, затем открыл глаза и увидел самое прекрасное из того, что когда-либо наблюдал. Тяжелые снежные хлопья танцевали в желтом свете уличных фонарей, а потом ложились на землю, окрашивая город в белый цвет. Они падали на Пио. На его темные кудри, плечи, за воротник пуховика, таяли на гладком лице баска. Лицо Пио блестело и становилось еще, еще красивее.

— Это твой вечер, Пио. Наш вечер. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Держась за руки, они пробрались к столику в самой глубине зала, где сидели друзья партии. Опьяневшие, сегодня они поступились своими принципами и не пошли домой. Счастливые, они решили остаться, пока не включился свет и бармен не сказал им строго, но дружелюбно:

— Ну все, мальчики, вечер окончен. Здесь, по крайней мере.

И счастье как будто не собиралось заканчиваться этой зимней ночью: на улице их уже ожидало такси.

— В центр Шиена, — сказал сияющий Карл, усевшись на заднее сиденье.

Водитель повернулся. У него были светлые всклокоченные волосы и ясные улыбающиеся глаза.

— Вы Пио? Пио Отаменди из «Хёйре»?

Никто из них не отреагировал на его слова. После шести лет в политике они делили всех людей на противников, сочувствующих и товарищей по партии.

— Мой любимый сегодня стал лидером «Хёйре» в Порсгрунне, — провозгласил пьяный Карл.

— Это я знаю, — сказал водитель.

Пио снова смутился, спрятав руки в шерстяной плед на сиденье.

— Пио… Никому нет дела, — прошептал Карл и обнял его.

Баск уснул еще до того, как машина пересекла границу города. Когда они остановились на красный сигнал светофора, шофер повернулся к ним.

— Богу есть дело, — пробормотал он.

— Что?

Карл едва успел почувствовать укол иглой в ногу, как тоже уснул.

— Прости меня, Якоб. Передавай привет Софии.

Телефон в руке казался тяжелым. Грустный голос эхом отдавался в пустой квартире. Элис не захотела передавать его сообщение детям. Фредрику пришлось звонить самому.

— Мне так жаль. Но вам не нужно приезжать. Нам придется отложить отпуск. Папе надо работать.

Наконец Фредрик понял, что на том конце провода его никто не слушает. Он потер глаза и положил трубку.

В квартире на Фрогнере, где Фредрик вырос, он поснимал со стен все фотографии. Книги сложил в ящик, а мебель разобрал. И только воспоминания остались на прежнем месте. Запахи. Яблочный пирог с корицей, кровь из носа и свежий асфальт.

Его матери, Гунхилль Фредесен, было девятнадцать, когда она самостоятельно пересекла Атлантику. Два года спустя уже в качестве невесты она стояла рядом со своим возлюбленным у алтаря в лютеранской церкви Святого Петра в городе Григла, штат Миннесота. Кеннет Бейер был американцем с норвежскими корнями, и познакомились они, когда он работал секретарем в норвежской делегации ООН. Фредрик появился на свет летом, когда его родители отправились в отпуск на родину, а два года спустя небольшое семейство переехало в Норвегию. Как оказалось позже, насовсем. Фредрик так и остался единственным ребенком в семье. Кеннет Бейер работал дипломатом в американском посольстве, а Гунхилль сидела дома с мальчиком.

Адвокатом оказалась длинноногая помощница адвоката в таком обтягивающем наряде, что в ее кармане едва помещались ключи от «ауди» цвета красной губной помады, припаркованного снаружи на тротуаре.

По электронной почте Фредрик сообщил, что работает в полиции. Но по ее виду было заметно, что она ждала кого-то другого, а не избитого парня с забинтованной головой и голосом, скрежещущим, как наждачная бумага по стеклу.

Пиво «Карлсберг» из упаковки по шесть банок — единственное, что он мог ей предложить. Она отказалась.

— По закону вы получаете обязательную долю наследства. К тому же ваша мать завещала вам движимое имущество в квартире, предметы искусства, кухонную утварь и мебель, если они представляют для вас материальную или духовную ценность. Остальное, то есть банковские вклады и выручка после продажи квартиры, отходит к городской церковной миссии.

— И о какой цифре идет речь?

Она достала документ и авторучку из папки в кожаной обложке.

— Ну, не так уж и много. Три миллиона на счету. И потом добавится сумма от продажи квартиры. Тут надо кое-что привести в порядок, — сказал она, скептически посмотрев на пятна на стенах.

Фредрик предположил, что и его она оценила точно так же. На нем была нестиранная рубашка с пятнами пота под мышками и дырявые синие джинсы. Кое-что надо привести в порядок.

— Где-то одиннадцать — двенадцать миллионов выйдет, — отстраненным голосом назвала она цифру.

— Ну и ну, — пробормотал Фредрик.

— Что такое?

Он широко улыбнулся.

— Ну и вы тоже должны получить свой кусочек пирога?

Помощница адвоката не ответила — только улыбнулась в ответ.

— Это тоже вам, — сказала она, протягивая ему коричневый конверт.

«Моему сыну, Фредрику Бейеру». Видимо, это мать писала уже перед кончиной, Надпись на конверте из тонкой бумаги с логотипом адвокатской конторы была сделана дрожащей рукой. Фредрик открыл его. Сверху лежала фотография, которую он сразу узнал. Все годы она висела над диваном в гостиной, пока мать не забрала ее с собой в дом престарелых. Фредрику на фото было года два или три. Он стоит на улице Драмменсвейен семнадцатого мая[34], в 1960-каком-то году. Рядом с ним — родители. Худой, высокого роста отец одет в тот же костюм, в котором его потом похоронили. Во рту он держит трубку, запах которой Фредрик помнит до сих пор. Мама — в тонком светлом платье с большими круглыми пуговицами. Сам Фредрик в одной руке держит норвежский флаг, а в другой — американский. Родители улыбаются, а сын выглядит очень хмурым. Фредрик понятия не имел, кто их фотографировал. Это единственное фото с родителями тех лет.

— Как мило, — холодно заметила помощница адвоката.

— Спасибо.

Еще в конверте лежали завещание, заявление из банка и выписка со счета.

— Это какой-то вклад, — сказал Фредрик, достав выписку. — Десять тысяч крон в месяц. Это от вашей фирмы? Откуда приходят эти деньги?

Прежде чем ответить, девушка бросила взгляд на золотые часы на запястье.

— Даритель ежемесячно делал взнос на содержание вашей матери. Мы помогли переоформить этот вклад.

— Даритель? Но кто это?

— Это конфиденциальная информация. Ваша мать попросила нас не говорить. Это довольно распространенное явление, когда завещатель скрывает от наследников некоторые источники своих доходов.

Фредрик искоса посмотрел на нее. Даритель. Завещатель. Что за бред она несет?

— И тогда можно просто переоформить перевод на наследников?

— В решении вашей матери нет ничего противозаконного.

Он фыркнул.

— То есть вы знаете, кто перечислял матери эти деньги, но не хотите мне говорить.

Она поправила светлую челку. Фредрик обратил внимание на ее красный маникюр.

— Ну, лично я этого не знаю. Но знает фирма. И это не чья-то воля. Это просто вопрос полномочий. Кстати, в конверте есть еще кое-что.

Фредрик вытащил ключ без каких-либо брелоков с отметками.

— Это ключ от банковской ячейки?

Она холодно улыбнулась.

— Вы знаете, какой?

— К сожалению, нет. Ваша мать полагала, что вам доставит радость самому это выяснить.

Вот такой она и была. Его мать. И он по ней не скучает.

Область от виска и выше уха на голове Кафы Икбаль была обрита. Только черная миллиметровая щетина свидетельствовала о том, что прошла тяжелая неделя с тех пор, как хирургический скальпель сделал на ее голове надрез. Восемь швов соединили две полнокровные кожные складки. Кафа смахнула слезу тыльной стороной ладони и средним пальцем прикоснулась к слезному каналу — красному мешочку в уголке глаза.

— Это пройдет? — Андреас Фигуэрас вопросительно показал на налитый кровью глаз.

Кафа осторожно улыбнулась.

— Врач говорит, что да. Просто лопнувший сосуд.

Она вздохнула.

— Мне страшно повезло, — добавила она, переведя взгляд с Андреаса на Фредрика.

Повезло. Просто счастливая случайность. И ничего больше. Пуля прошла всего в одном или двух миллиметрах от черепа, разрезав кожу головы от виска до левого уха. Шока, фонтана крови и боли оказалось достаточно, чтобы Кафа потеряла сознание.

— Не только повезло. Я очень благодарна.

Кафа положила свою ладонь на руку Фредрика. Ему стало не по себе от ее прикосновения, и захотелось отдернуть руку. Никакой гордости он не чувствовал. Они вообще не должны были оказаться на том чердаке — без оружия, никого не предупредив. «Непростительно», — как сказал Себастиан Косс. И хуже всего, что Сюнне ничего не возразила на это. Хуже всего, что и Фредрик признал, что их обоих могли убить.

Взгляд Фредрика блуждал поверх взъерошенной головы Кафы, пока не поймал шов в холщовых обоях, неровно поклеенных на стене в кухне ее трехкомнатной квартиры в районе Сагене. Ему казалось, что они сидят слишком близко друг к другу, чтобы посмотреть в глаза девушке, одетой в просторные пижамные штаны и длинную белую футболку. Намного ближе, чем в те секунды на чердаке, когда он на коленях стоял над ней и Кафа, истекая кровью, смотрела умоляющим взглядом на него, до смерти перепуганная. Тогда он знал, что надо делать. А сейчас даже не представлял, что сказать.

Андреас тихонько покашлял.

— Ну что же. Это было похоже на боевое крещение. Добро пожаловать в команду, — протягивая руку Кафе, произнес он.

Она крепко сжала ее.

— Спасибо. Я очень ценю это, Андреас.

Андреас улыбнулся и кивнул в сторону Фредрика.

— Больше всего нужно благодарить Фредрика. Он спас не только тебя. Он спас еще и расследование.

Фредрик отодвинул стул назад, от неловкости закашлял и потер переносицу. Новые очки давили на нее, хотя и были точной копией прежних.

— Эта чокнутая тварь проделала фантастическую работу, чтобы замести следы. Соседи говорят, что слышали звуки сверху на протяжении месяца, думая, что это крысы. И тем не менее мы не нашли ничего. Ничего! Ни волоска, ни отпечатка, ни кусочка одежды, — сказал Андреас, покачав головой, — Но ему все это не сойдет с рук. У нас был бы голяк на него, если бы не Фредрик.

Он рассказал о кожаном чехле, который Фредрик сорвал с ремня преступника во время схватки, и о флешке, которая была в нем.

Андреас открыл папку с документами, отодвинул в сторону вазу с увядающими цветами и разложил на кухонном столе четыре фотографии.

— Они были на флешке.

Кафа склонилась, разглядывая самую четкую из фотографий, похожую на фото из личных документов. На снимке был изображен мужчина скандинавской внешности со светлыми гладко зачесанными волосами. Глядя на его узкое вытянутое лицо, живые глаза и тонкие губы, на вид ему можно было дать лет тридцать. Еще два снимка были сделаны с камеры наблюдения в киоске. Один из них — со спины, когда человек заходил в помещение: худой, не слишком высокий, но и не слишком низкого роста мужчина. На втором снимке человека уже можно было идентифицировать. С длинными взъерошенными волосами, здесь он выглядел, как минимум, на десять лет старше, чем на фото из личных документов. Но это был один и тот же человек. На четвертом фото, с лыжной прогулки, бледный улыбающийся мужчина был запечатлен на фоне горных вершин. Он стоял в полный рост, опершись на палки. Его взгляд был таким же напряженным.

— Историю первой и четвертой фотографии мы не знаем. А двух других…

Андреас расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Они сделаны в киоске на улице Уллеволсвейен. Как видно по дате, прошлой осенью. Владелец сказал, что уверен, что записи с камеры наблюдения никому не передавались.

— Тогда как же они попали на флешку преступника? — спросила Кафа.

Андреас развел руками и посмотрел на Фредрика.

— Понятия не имею.

— Тот подонок с чердака носил эти снимки с собой. Значит, они были очень важны для него. Думаю, этот человек, — Фредрик ткнул пальцем на фото с паспорта, — и был его мишенью.

Фредрик убрал палец.

— Этот человек не похож ни на одного из членов общины Сульру. Ни на кого из жертв. Ни на кого из пропавших. Так ведь?

В первый раз за утро Фредрик встретился взглядом с Кафой.

— Но посмотри на его глаза. Единственное, что мы знаем о третьем пасторе общины, что люди обращают внимание на его взгляд.

— Пер Ульсен, — сказала Кафа.

— Пастор Пер Ульсен, — констатировал Фредрик.

Кафа сосредоточенно посмотрела на Андреаса.

— Фотографии были не защищены?

— Сама флешка запаролена, но папка с фото открыта. Там есть еще один файл, но он заблокирован. Мы пытаемся его открыть.

— Ладно. И какой там пароль?

— «Рука Господня».

— «Рука Господня», — повторила Кафа, взвешивая эти два слова. — Что это означает?

Они понятия не имели.

Фредрик вытащил из кармана пачку обезболивающего, отделил две таблетки и проглотил, запив кофе. Затем он подошел к окну и остановился, скрестив руки на груди.

— По данным судмедэкспертизы, эмир, Мухаммед Халед Умар, был убит выстрелом в голову. Эксперты считают, что он был мертв менее чем за неделю до того, как мы нашли его тело в ванне. На лодыжках и запястьях они обнаружили повреждения тканей, указывающие на то, что он был туго связан. Значит, он оставался в живых еще долгое время после похищения.

Фредрик сделал паузу, задумчиво посмотрев в окно.

— Зачем? — спросил он. — Зачем похищать приговоренного террориста? Зачем преступнику так рисковать, похищать человека, который, естественно, находится под наблюдением полиции?

Чтобы отвлечь внимание. Это стало очевидно, и теперь с этим согласились все трое. Нужно было обмануть полицию, СМИ и всех остальных, заставить поверить, что бойня в Сульру — разборка между исламскими фундаменталистами и христианами. И хотя у Фредрика и были сомнения, они все-таки пошли по этому следу.

— Думаю, их планом было держать эмира, пока не умрет Пер Ульсен. В конце концов его бы освободили, но тогда убийца был бы уже далеко. Эмира пришлось убить потому, что захват Сульру прошел не так, как планировалось.

Фредрик повернулся.

У Кафы в уголке покрасневшего глаза образовалась слезинка. Под действием силы тяжести крупная, соленая капля стекла по лицу, по теплой бархатистой коже, какой казалась она Фредрику. У подбородка слезинка приостановилась, а потом снова разогналась и провалилась в яремную ямку, оставив после себя светящийся след. Кафа, ничего не замечая, была поглощена следующим витком мысли.

— Если не брать во внимание похищение эмира, остальные улики, указывающие на исламский след, были подготовлены дилетантски — шелковый платок с цитатой из Корана и странное предупреждение полиции. Те, кто стоят за этим, рассчитывали, что распутывание этих загадок займет у полиции время.

— Значит, их целью не было очернить мусульман. Это не было акцией разжигания ненависти к исламу. Такой способ действий был выбран только потому, что организаторы знали: все, что попахивает исламским терроризмом, привлечет колоссальное внимание. Полицию нужно было вести по исламскому следу столько времени, чтобы дать преступнику скрыться.

Фредрик медленно кивнул.

— И из этого следует, что человек на фото жив. Пер Ульсен жив, но ему угрожает опасность.

Помассировав еще нывшую после травмы шею, он продолжил.

— Если бы это было не так, преступник уже давно бы смылся, а не прятался на чердаке дома в центре Осло.

Фредрик прокашлялся, поднял голову и заговорил громче.

— Преступник еще не закончил. Он нанесет еще один удар. Я предупрежу Сюнне.

Все трое слушали шум машин. Андреас порылся в своей маленькой сумке.

— По крайней мере, финансы «Света Господнего» были в полном порядке. Их счет зарегистрирован на Плантенстедта. Вот почему мы ничего не нашли на Альфсена, — сказал он, кладя на стол выписку со счета. — Семьдесят два миллиона крон, — отчеканил он каждый слог. — Нечастое снятие наличных ежегодно. Каждый раз — сотни тысяч крон. Иногда больше.

— Бо́льшая часть денег появилась на счету семь лет назад, а именно шестьдесят миллионов. Полиции удалось проследить историю этих денег до абонентского ящика в Барбадосе. Там все следы теряются.

Андреас поднял голову.

— Чья-то щедрая рука помогает «Свету Господнему».

— А мы уверены, что это не просто спрятанное наследство Бьёрна Альфсена? — спросил Фредрик.

Андреас пожал плечами.

— Сомневаюсь. Альфсен занимался странными вещами в свое время, но ничто не указывает на то, что он когда-либо пользовался услугами офшорных компаний или скрывался от налогов.

Он потер лоб.

— Нет. Думаю, деньги из какого-то другого источника.

Кафа проводила коллег до двери. Взяв Фредрика за руку, она задержала его.

— СБП разрешила мне дальше участвовать в расследовании, — быстро сказала она. — Хотя версия об исламском следе и отпала, очень хочу продолжить вместе с вами.

Он улыбнулся.

— Ну конечно.

— Спасибо, — сказала она и, притянув его ближе, быстро поцеловала в щеку.

От нее пахло апельсинами и свежескошенной травой.

Стены, выкрашенные зеленой краской, были абсолютно голые, если не считать таблички на одной из них с надписью: «Бутерброды только для пациентов». Фредрик принес две чашки кофе и сел. На стуле напротив сидела молодая женщина. Казалось, что она мерзнет в тонком больничном халате. Она читала старую газету, стуча кончиками пальцев голых ног по полу.

— Полиция подтвердила, что погибший — разыскиваемый лидер исламистов, — прочел Фредрик из-за плеча Сюнне Йоргенсен.

— Нам пришлось сказать им кое-что, — констатировала Сюнне и выключила планшет.

Фредрик шепотом рассказал ей то, к чему они пришли с коллегами: что нужно ожидать нового нападения. Затем Сюнне вышла из комнаты ожидания. Сквозь дверное стекло Фредрику было видно, как приземистая, кряжистая женщина беспокойно бродит взад-вперед по комнате, приложив к уху телефон.

— Как там Кафа? — спросила она, вернувшись.

— Довольно неплохо. Она, конечно, напугана.

— Думаешь, вы сработаетесь с ней?

Фредрик понял, почему она спросила.

— Думаю, да. И я, и Андреас очень рады. Начало было не лучшим, но…

Он по-дружески толкнул ее локтем.

— Ничто так не сближает полицейских, как пуля в башке.

Больше Сюнне не стала бы спрашивать. Сюнне — она такая. И Фредрик знал, что не соврал ей. Теперь их трое. Пер, Пол и Кафа Аскеладд[35], как выразился Андреас.

Кафа поцеловала его в щеку. Почему именно это ему вспомнилось, когда Сюнне спросила о ней? Какие чувства пробудило в нем это прикосновение? Он читал о таком. Постшоковая психологическая реакция. Человеку, пережившему стресс, важно выразить свою благодарность. Она поцеловала его. Это выражение дружеской благодарности. В глазах Кафы это выглядело так, как будто Фредрик спас ей жизнь. К черту, хватит думать об этом, сказал он себе. Кафа — его коллега. Молодая коллега ниже по званию. Ничего более.

Сюнне кашлянула, желая привлечь его внимание. Ее серьезное выражение лица снова вызвало в нем уколы совести. Ведь это она несет ответственность за действия Фредрика на том чердаке. Себастиан Косс позаботился о том, чтобы вновь вынести на обсуждение психологическое состояние Фредрика, но Сюнне боролась за него, защищала и, наконец, настояла на том, чтобы его не увольняли. Его неверные поступки очерняли прежде всего ее. Комиссар Неме из тех, кто запоминает ошибки.

— Прости меня. Еще раз прости, — сказал Фредрик.

Фредрик уже не был так уверен в том, что тот телефонный разговор в коридоре между Коссом и Сюнне затянулся не из-за того, что те не сошлись в его оценках, и что речь шла о нем. Судя по всему, Сюнне не собиралась рассказывать, с кем говорила и о чем, и Фредрик решил, что лучше не спрашивать.

— Забудь.

Сюнне покосилась на босую женщину.

— Одного я не могу понять, — прошептала она. — Почему он тебя не убил?

Фредрик медленно покачал головой.

— Не знаю.

Сюнне опять включила планшет.

— Вот видео из хостела.

Съемки четырехнедельной давности. На первых кадрах — мужчина, входящий в дверь: в темной одежде, лицо закрыто кепкой. Кадры с камеры в помещении были лучше. Когда он подошел к ресепшен, его лицо стало видно. Сюнне поставила на «стоп». Фредрик прищурился.

— Хм-м, — сказал он. — Форма головы похожа. Глаза не могу разглядеть… Но нос и верхняя губа…

Фредрик замешкался.

— На нем маска. Выглядит очень естественно.

— И ты думаешь, это он?

Это он. Большое мускулистое тело. Точные, плавные движения. Фредрик вздрогнул, увидев, как одетый в темное подошел к доске с логином и паролем вайфай хостела, постоял не двигаясь несколько секунд и покинул ресепшен. Все именно так, как и предположила Кафа.

— Можно позаимствовать?

Фредрик взял планшет, Сюнне непонимающе уставилась на него, но не успела спросить, как их позвали, и они вышли из комнаты ожидания.

Запах зеленого мыла, антисептических средств и разваренных овощей напомнил ему об ушедшем времени. Молчаливые сиделки несли расплескивающиеся судна. Поскрипывали двери, были слышны тихие разговоры. У позвавшей их медсестры волосы были заплетены в косу, а на нагрудном кармане приколоты маленькие часики. Она шла на два шага впереди остальных. Медсестра остановилась перед голубой дверью.

— Врач разрешил десять минут, — сказала она.

В квадратной комнате воняло мочой. Постель была пуста. У окна в инвалидной коляске сидел человек.

— Ивар? Ивар, к вам пришли.

Медсестра взяла его за руку и повернула коляску. Его голова в шлеме из пенорезины и марлевых бинтов покоилась на лежавшей на его плече подушке. Изо рта на махровое полотенце падали блестящие капли. В сонную артерию по прозрачной трубке текла жидкость.

— Ивар, меня зовут Сюнне. Я работаю в полиции.

Сюнне присела на корточки.

Ивар Тюфте не шелохнулся. Только по слегка расширившимся зрачкам можно было догадаться, что он отреагировал на полицейских. Фредрик вспомнил, каким видел его в последний раз в подвале Сульру. Не подававшее признаков жизни тело после многочисленных ударов по голове стальной дверью. Уже тогда Фредрик боялся такого исхода.

— Ивар, вы понимаете, что я говорю?

Сюнне положила руку на колени пациента рядом с его рукой. Одна кисть Ивара была целиком забинтована и лежала неподвижно. Пальцы второй руки выдергивали нитки из бинтов. Сюнне осторожно погладила его большим пальцем. Человек в коляске задышал быстрее, с усилием поднял руку и положил ее поверх ладони Сюнне.

— А-а-а, — выдохнул Тюфте.

— Ивар, мы расследуем происшествие в Сульру. Пожмите мне руку, если поняли.

Они подождали.

— Сможете пожать мою руку?

Сюнне повернулась к Фредрику.

— Никакой реакции.

Только она поднялась, как дверь за спиной приоткрылась. Врач оказался человеком маленького роста. Пожав им руки влажной ладонью, он извинился за опоздание. Полицейские стояли в изножье постели, а врач говорил быстро и тихо.

— У пациента обширные повреждения мозга. Пока мы не можем давать какие-то прогнозы.

— Что с его рукой? — спросил Фредрик.

— Он кусает ее.

Врач выжидательно посмотрел на них обоих.

— Ну что же. Теперь вы увидели его, как и хотели. Если у вас есть еще вопросы, предлагаю обсудить их в моем кабинете.

Фредрик и Сюнне переглянулись.

— Отлично, — сказала Сюнне.

Когда они повернулись к выходу, Фредрик произнес.

— Можно мне… всего пару минут? Наедине?

Врач изучающе прищурился.

— Пару минут.

Фредрик открыл папку, которую взял с собой. Вынул лежавшую сверху фотографию. Это была та карточка из личных документов с флешки. Сначала Фредрик поднес ее к глазам Тюфте и затем положил ему на колени. Калека взглядом проследил за перемещением изображения, затем опустил на фото изувеченную руку и осторожно погладил пальцем. Спустя ровно час Фредрик уже сидел в машине на парковке около больницы в Уллеволе. Он потрогал пластырь между указательным и большим пальцами. Несмотря на анестезию, боль была жгучей и режущей. Стучало в висках.

— Какого черта ты там делал? — прошипела Сюнне.

— Занимался полицейской работой.

— Врач угрожал заявить на нас. Что, мать твою, произошло?

Фредрик посмотрел на нее извиняющимся взглядом.

— У нас был разговор.

Сюнне сердито взглянула на него.

— Да ну?

— Вначале Ивар Тюфте подтвердил, что это — дражайший член общины «Свет Господень». Вероятно, один из пропавших пасторов.

Фредрик протянул ей фотографию.

— А потом он подтвердил, что этот человек пытался его убить.

Он вернул ей планшет.

— Тот самый, что напал на нас на чердаке. Я показал Ивару видео из хостела. Тогда-то он и завопил и начал неистово кусать мою руку.

Уксусная кислота успокоила воспаленную десну. Запах обострил обоняние.

Он пожевал маленький кусочек ткани, пока язык не набух и не онемел. Потом он еще раз обмакнул ткань в жидкость бронзового цвета и пососал.

Норвегия оправдала его ожидания. Летом людей было мало, все разъехались в отпуска. Маленькая хижина в лесу находилась далеко в глуши. Здесь его никто не потревожит несколько недель. Вообще он собирался использовать это место как склад, но ситуация изменилась. Началась охота на охотника.

Стены он закрыл черным пластиком, а на земляной пол положил войлочный ковер. Ни кровати, ни стула, ни стола — только черная сумка и чемодан с оружием. Электричество он протянул от будки у дороги. На сумке стоял маленький компьютер. Мигающий сигнал показывал, что компьютер в спящем режиме. Он еще раз посмотрел видео из Сульру. Сомнений нет. Объект находился на хуторе, когда был послан сигнал начинать, а через двадцать четыре минуты его уже не было.

Пастор, лежавший на постели, клялся, что ничего не знает, но его нельзя было оставлять в живых. Сторож в подвале, судя по всему, выжил, и охотника это удивило. Человеческая способность к выживанию иногда поражает. Это приходило ему в голову в те редкие моменты, когда он видел свое отражение в зеркале.

Те четверо в саду не давали ему покоя. Не из-за угрызений совести, а только из-за количества. Из-за числа жертв поднялось много шума. Он едва не потерял сознание от электрошокера. К счастью, разряд электропистолета попал в жилет, и это в значительной степени смягчило удар. Забавнее всего оказалось то, что обойму в стрелявшего он опустошил из-за непроизвольного сокращения мышц. Остальные застыли на месте при виде своего товарища, разорванного на куски. Но было уже поздно.

Жестяная крыша дребезжала на ветру. Он поставил ноутбук на колени и включил его. Подождал, пока появится линия ввода, набрал пароль и приложил большой палец к считывателю. Через пятнадцать секунд на экране появилось невыразительное лицо Кита.

— Да?

Пальцы заскользили по клавиатуре.

Хотя прошло уже столько лет с тех пор, как ему отрезали язык, именно это он больше всего ненавидел в себе. Они лишили его дара речи, и теперь он вынужден сидеть, склонившись над клавиатурой, словно имбецил.

— Жду приказа.

— Почему ты не убил их?

Он помедлил, а затем стал печатать.

— Возникла непредвиденная ситуация.

Кит уставился на него, прищурившись.

Он снова склонился над клавиатурой. Он писал долго, и ответ пришел не сразу.

— Вот как. Я сообщу об этом в Организацию.

Кит смотрел в камеру.

— Вся эта ситуация приняла очень скверный оборот. Что найдет полиция?

Он покачал головой.

— Ничего, кроме исламиста в ванне, — написал он.

Он поискал верные слова, прежде чем продолжить.

— Фотографии объектов. Но они не смогут их правильно интерпретировать.

Пауза.

— Все данные лаборатории уничтожены.

— Ты допустил ошибку, — язвительно сказал Кит. — Флешка… Мы подозреваем, что ты недооценил противника. Кое-кто в Норвегии испугался. Они пристально следят за происходящим и в ярости из-за всего переполоха, что потребует еще большей работы. Что если бы тебя поймали?

Человек в хижине зашипел, склонился над клавиатурой и стал печатать еще быстрее.

— Меня не поймают!

Он посмотрел Киту прямо в глаза.

— Сценарий с исламским следом должен был отлично сработать, но разведка оказалась никуда не годной. Объекта не оказалось на месте. Мне пришлось импровизировать.

Он опустил взгляд и опять услышал голос Кита.

— Есть еще кое-что. Возникла проблема в связи с Афганистаном. Губернатор, который… умер на балконе.

Человек с отрезанным языком поднял голову, внимательно слушая.

— Тебя заметили до того, как ты покинул провинцию. Кто-то сообщил властям, что между твоим нахождением там и смертью губернатора существует связь.

— Это должно меня беспокоить? — написал он.

Кит холодно посмотрел на него.

— Мы работаем над этим, но приходится поломать голову. Слишком многое идет не так, Стаффан.

Кит тяжело вздохнул.

— Как бы то ни было, Организация уверена, что должна быть еще одна лаборатория. Операцию нужно завершить.

Мышцы на лице вокруг зияющей дыры на месте рта напряглись.

— Это меня радует.

Кит оскалился в улыбке и исчез.

— Комиссар! Войдите! — рявкнул Фредрику показавшийся в коридоре Себастиан Косс. Фредрик повернулся и увидел пылающее лицо помощника комиссара полиции. Рукава итальянской костюмной рубашки были закатаны до локтей, а стильная прическа впервые за все время выглядела слегка растрепанной. В кабинете уже было полно народу. Андреас сидел на двухместном диване у стены. Сюнне стояла у приоткрытого окна и курила. Перед письменным столом стоял Тронд Антон Неме, комиссар полиции. За столом стоял стул с высокой спинкой, на которой висел пиджак Косса. Неме был единственный в комнате одет в униформу. На пару лет старше Фредрика, он был известен как самый быстрый, хитрый и сильный полицейский в своем поколении. Взгляд его холодных голубых глаз был лишен чувства юмора и сострадания. Себастиан Косс, насколько ему было знакомо это чувство, питал к этому человеку симпатию.

Андреас протянул ему листок бумаги. Фредрик стал читать, приглаживая пальцами усы.

«От души рады, что порвали с сектой», — гласил заголовок. Следом шла ключевая фраза: «Покинувшие общину рассказывают о:

Фредрик закашлялся, прекрасно понимая, что все присутствующие пытаются угадать его мысли по выражению его лица.

Фредрик поднял глаза.

— Это что за бред?

— Да, что за бред, Бейер? — негромко в сердцах повторил Косс. — Я тебе расскажу! Это вступление к статье, которую TV2 выложили на свой сайт сегодня после обеда.

Его голос становился громче.

— Интервью с Вихе и Кнутсеном покажут вечером в новостях.

Теперь он уже хрипел.

— А их репортер уже едет сюда, чтобы взять у нас интервью об этом деле!

Косс ударил по столу ладонью с такой силой, что стоявшая на нем позолоченная лампа зазвенела.

— Вот что за бред. Какого черта я должен узнавать о ходе дела из новостей по телевизору?

Фредрик встретился с ним взглядом. В его глазах сверкали искры недоверия и презрения. В этом, черт побери, не было его вины. Фредрик Бейер и Себастиан Косс разъяренно смотрели друг на друга, пока тишину не нарушил их начальник.

— TV2 связались со мной час назад, — мрачно произнес Неме.

— Косс, отвечающий за правовую сторону вопроса, встретит журналиста на ресепшен. Сюда его пускать нельзя.

Неме взглянул на Косса, давая понять, что решение окончательное и обсуждению не подлежит.

— Я бы лучше поручил это тебе… — продолжил он, кивая в сторону Сюнне, и провел пальцем по подбородку, ямка на котором была такой глубокой, будто вырублена топором.

— …или тебе.

Он показал на Фредрика.

— …но пока я не узнаю, кто предатель, будем следовать предписаниям.

Глаза Косса горели, но он сохранял молчание.

— Бо́льшую часть отрыжки этих бывших сектантов комментировать нет необходимости. Но они придут с конкретными обвинениями, и я, а следовательно, и все мы предстанем в негативном свете.

Неме рассматривал свои грубые ладони.

— Покинувшие общину сказали, что связывались с нами. Просили о помощи.

Он взглянул сначала на Фредрика, затем на Сюнне, которая выбросила окурок и закрыла окно.

— В таких делах, как это, у нас нет права на ошибку. Вы вообще в курсе, чего стоит нам это дело? Сколько задействовано ресурсов? Сколько грабителей, воров и насильников разгуливают на свободе, потому что я должен ставить в приоритет все, что в наших силах, чтобы найти этого сумасшедшего убийцу?

Большими шагами Неме направился к двери. Там он развернулся и приложил палец к своему седому виску.

— Так что смотрите у меня. И хватит меня бесить, черт бы вас побрал. Я ясно выразился? Йоргенсен? Бейер?

И, не дожидаясь ответа, он вышел. Дверь осталась открытой, и Неме продолжил свою тираду уже в коридоре.

— Отыщите эту гребаную общину, — взревел он.

Полицейские какое-то время стояли молча, пока не заговорила Сюнне.

— Судя по журналу звонков из центральной аппаратной, телефонный звонок с номера покинувших общину был переведен на общий номер вашей рабочей группы через два дня после бойни. Что вы об этом знаете?

Фредрик посмотрел на Андреаса. Тот покачал головой.

— Что-то я не заметил, чтобы нам кто-то звонил, — сказал Андреас раздраженно.

Фредрик повернулся к Коссу и пожал плечами.

— Сорри. К нам такие звонки не поступали.

— Твою мать! — вскричал Косс, резко взмахнув кулаком.

— Тогда я предлагаю попытаться выяснить, с кем они разговаривали, — сказала Сюнне.

— Угу, — ответил Фредрик. — Вызовем их на допрос.

— В этом нет необходимости, — продолжила она. — Они уже здесь.

В комнате для допросов висела стеклянная лампа мятно-зеленого цвета, освещавшая болезненным светом четверых собравшихся.

Майор разведки Герберт Гоуэн открыл пачку «Данхилла». Он запустил в нее большой и указательный пальцы левой руки, высыпал табак из пачки, затем выбрал комочки размером с горошины, придал им форму шариков и набил ими короткую трубку эбенового дерева.

— Ну что же, господа. Давайте подведем итоги. Вы, герр Эктон…

Джон кашлянул и перебил его.

— Доктор Эктон. Но теперь я получил звание лейтенанта и служу в Блетчли-парк[36].

— Верно, — помедлив, записал майор и продолжил. — Вы, лейтенант Эктон, связаны с британской разведкой и много лет проработали в тайных службах Его Величества. Вы, доктор Мунсен, норвежец. Вы работаете в колледже Биркбек в составе Лондонского университета в качестве специалиста по морской биологии и не имеете никакого отношения к правительству в изгнании или организованному им движению сопротивления.

Это прозвучало как обвинение. Кольбейн ковырял поверхность стола.

Гоуэн положил трубку рядом с листом бумаги, на котором делал записи. За его спиной у двери, ведущей в аналитический отдел разведки, сидел худой капрал с тоненькими усиками. В течение двух часов допроса выражение его лица оставалось неизменным.

— И вы оба были вхожи в одно и то же общество расовой гигиены в Вене. Будьте так добры и просветите нас о составе, — майор отлистал несколько страниц назад, — этой вашей венской группы?

Джон и Кольбейн переглянулись. Кольбейн взял слово.

— Что же, — начал он, взяв карандаш из углубления посреди стола. — Если позволите.

Из окон столовой на втором этаже они наблюдали, как оранжевый отсвет зимнего солнца перетекает в лиловый, перед тем как на город опустится ночная тьма. Голые ивовые кроны Гайд-парка сливались с кирпичными постройками Кенсингтона. Ароматный гуляш, в котором мяса было больше обычного, был вкусным.

— Расскажите об уходе из братства.

Глаза майора Гоуэна сузились. Капрал ушел. Вместо него рядом с майором стоял офицер с норвежским флагом на плече. Бледнокожий человек представился полковником Хасле из Верховного командования Вооруженных сил. Он положил руки на лежавший перед ним на столе конверт и, благоговейно рассматривая свои короткие пальцы, слушал.

— Профессор Элиас Бринк создал Венское братство в середине 1920-х, — начал Кольбейн.

Он закрыл глаза и продолжил.

— Первым большим проектом братства было описать различие человеческих рас.

Норвежский полковник поднял глаза и удивленно посмотрел на него.

— Надбровные дуги, формы носов и подобное? — предположил он.

Кольбейн несколько раз кашлянул в знак того, что он среди тех, кто считает расовые исследования более сложной наукой, чем это кажется на первый взгляд.

— Ну, и это в том числе. Но мы углубились в медицинскую сторону расовой биологии. К примеру, некоторые расы переносят отдельные болезни лучше, чем другие. Возьмите хотя бы испанку. В Скандинавии смертность среди лапландцев от нее была намного выше, чем среди шведов и норвежцев. Этносы по-разному реагируют на медицинские средства, на ядовитые и различные питательные вещества.

Он глубоко вздохнул.

— Мы, ставшие частью Венского братства, искренне желали сделать мир лучше. Мы хотели систематизировать расовые различия во благо человечества. Внести вклад в разработку вакцин, приспособленных к этносам, давать советы каждому этносу по поводу болезней и применения лекарств и питательных веществ с витаминами… Да. Так и было. Но если у кого-то достаточно знаний, чтобы создать лекарство, у него также достаточно знаний, чтобы создать яд.

Виновато улыбаясь, он потер ладони.

Теперь заговорил Джон.

— Профессор Бринк был очень увлечен вопросом человеческой дегенерации. Многие исследователи считают, что современная медицина позволяет выживать слишком многим больным. Тем, кто, по словам Дарвина, должны проиграть в борьбе за выживание более сильным индивидам. Но вместо того чтобы умереть, эти выродки размножаются. Профессор считает, что эта порча генов разрушительна для человеческого рода.

Джон посмотрел в глаза норвежскому полковнику.

— Конечно, он подслушал эту идею в политических и научных кругах Берлина. Со временем мы поняли, — Джон бросил взгляд на Кольбейна, — что задачей Венского братства стало обосновать это положение.

Кольбейн опустил глаза и приглушенным голосом продолжил после Джона.

— Мне очень стыдно признавать, что я позволил овладеть собой тлетворному влиянию славы, потерять свободу человека науки, поддаться манипуляторским речам профессора Бринка. Но в конце концов мы все-таки разошлись. Наши разногласия стали слишком непреодолимы. Венское братство разделилось на тех, кто поддержал Гитлера, тех, кто был против него, и тех, кто отказывался принимать, чтобы мы занимались политикой в той же мере, что и наукой. До смерти напуганный, что дело всей его жизни пойдет прахом, профессор Бринк предложил пакт. Восемь членов братства расстались, заключив соглашение, что каждый был волен уехать и работать над собственным проектом. Проект расовой биологии Венского братства они обязались заморозить, до тех пор пока мир не будет готов к этому, и тогда они возобновят работу Бринка.

Кольбейн покашлял.

— Мы находимся здесь по той причине, что Элиас Бринк вместе со своей ассистенткой Эльзой Шрадер нарушили пакт. Профессор опять ставит эксперименты. На людях.

— И вы обосновываете это, если я правильно понял, тем перехваченным кодовым словом. Локуста? — спросил норвежский полковник. — Что оно значит?

— Это отравительница императора Нерона, — ответил Джон.

Офицеры удивленно подняли брови.

— Локуста была галльской женщиной, известной на всю Римскую империю своими знаниями о растениях и травах. Однако она решила использовать их для приготовления смертоносных ядов. В пятьдесят четвертом году после рождества Христова она отравила императора Клавдия по поручению его жены Агриппины. Таким образом императором стал незаконнорожденный сын Агриппины, Нерон. Он покровительствовал Локусте, пока его самого не приговорили к смерти. Тогда казнили и Локусту.

Джон наклонился вперед над столом.

— Это стало нашим выражением в братстве: «Действовать в пользу Локусты». Оно означало, что мы наблюдали за течением недуга не чтобы победить его, а чтобы изучить, какие расы более подвержены заражению и болезни. Мы разрабатывали яды. Искали вредоносное вместо исцеляющего. Эльза Шрадер и Элиас Бринк используют это выражение в общении.

Норвежский офицер открыл конверт. На бумаге остались жирные пятна от его пальцев. Две фотографии скользнули на стол. На первой были запечатлены заснеженные ели. Под деревьями зияла яма, а рядом с ней лежал голый мужчина.

Кольбейн рассмотрел второе фото. Это был увеличенный фрагмент первого снимка, с изображением торса мужчины. На нем мужчина лежал с закрытыми глазами. Определить возраст человека — светлокожего, не худого и не толстого — было трудно. У него были короткие темные волосы, покрывавшая лицо седая щетина и тело почти без волос. Плоский нос на широком лице делал его похожим на монгола. Никаких заметных изъянов не было.

— Этим фотографиям едва месяц. Их сделали рядом с лагерем для военнопленных в деревне Листа, на самом юге Норвегии. Наши люди докладывают о довольно высокой смертности даже для лагеря с русскими пленными. Этот лагерь построен иначе и управляется иначе, чем любые другие из тех, что мы видели в Норвегии.

Хасле опустил руки.

— Управляет лагерем не немецкий эсэсовский командир и не представитель «Национального единения»[37]. И не офицер из батальона «Хирд»[38], а доктор.

— Немцы зовут его герр доктор Элиас Бринк.

Сбежавшие из секты. Почему он не подумал об этом? Это же так очевидно. Всегда есть те, кто сбежал из секты. Редко одно бывает без другого. Это как соитие и зуд после, подумал Фредрик.

Аннабель Вихе и Бернхард Кнутсен сидели в коридоре рядом с комнатой для допросов. Кнутсен вытянул свои тощие ноги и нервно барабанил пальцами по выпуклому животу.

Когда Фредрик и Андреас поздоровались с Бернхардом и Аннабель, мужчина сделал небольшой шаг вперед, а женщина, наоборот, немного отступила назад. Аннабель была пышнотелой блондинкой с челкой до самых бровей. В ложбинке ключицы утопал крестик, а хлопковая футболка, хоть и была просторной, плотно обтягивала ее округлую грудь.

— Так-так. Что же, начнем с самого начала?

Пара уселась по одну сторону прямоугольного стола, а Андреас и Фредрик — по другую.

— С удовольствием.

Прошло уже одиннадцать лет с того дня, как Бернхард Кнутсен впервые встретил Сёрена Плантенстедта и Бьёрна Альфсена. Было лето. Кнутсен, тогда еще студент, работал волонтером в кафе, где собирались наркоманы. Пасторы остановили его на улице Карл-Юханс-гате и спросили, знает ли он, что абортированные эмбрионы могут жить еще несколько дней после удаления из утробы. Бернхард этого не знал и позже выяснил, что это ложь.

— Меня прельстили не их радикальные суждения. Дело было в невероятном ощущении общности. Мы вместе жили. Вместе ели и спали. Мы отдали общине все, чем владели, а община заботилась о нас, — объяснил он, задумчиво проведя рукой по нижней губе. Для меня фундаментализм всегда был стеной, на которую тяжело вскарабкаться.

Всего через пару недель юный студент, обучавшийся в университете по программе «Барневарн» на специалиста по социальной помощи и поддержке детям и подросткам, переехал в Сульру. Там он познакомился с также вновь прибывшей шведкой Аннабель из Норрчёпинга и примерно двадцатью другими членами общины. Некоторые из них были старше Бернхарда, но большинство — моложе. Всех их прельстили откровенные речи пастора, который порвал с движением «Филадельфия» и основал «Свет Господень», так как считал, что уже созданными общинами не руководила божья воля. Истинная божья воля. Сёрен Плантенстедт появился пару лет спустя. Эти двое были лидерами. Пасторами.

Сложив руки на круглом животе, Бернхард задумчиво смотрел перед собой.

— Тогда это харизматичное церковное движение было сильным. Кто-то должен был подняться. Встать и рассказать обо всем плохом, что вот-вот произойдет в нашем обществе.

Эту миссию и взял на себя «Свет Господень». Члены этой общины регулярно выходили на демонстрации, а когда не митинговали на улице перед больницей или мечетью, писали письма. Они рассылали политикам цитаты из Библии и участвовали в дискуссионных форумах в сети. Работали днем и ночью.

Фредрик плеснул теплой воды в пластиковые стаканчики.

— Но потом что-то произошло? Что-то заставило вас уйти с улиц?

— Не что-то. Кто-то.

Бернхард и Аннабель переглянулись.

— Пер Ульсен. Или папа Пер, как мы его называли.

Андреас разложил фотографии с флешки на столе.

— Это Пер Ульсен?

Оба кивнули.

— Это не Сёрен Плантенстедт?

— Нет, — сказали они в один голос.

— Сёрен маленький, темноволосый и крепкий. А это Пер, — добавила Аннабель

Фредрик взглянул на своего одетого с иголочки коллегу, и Андреас ответил ему взглядом. Их предположение подтвердилось. Человек, за которым охотится убийца из Сульру, — таинственный пастор Пер Ульсен.

— Тогда давайте послушаем про этого папу Пера, — сказал Андреас.

Был канун рождества, и все члены общины, кроме пасторов, находились в большой гостиной. Прошло два с половиной года с тех пор, как Бернхард переехал в Сульру. Когда Альфсен и Плантенстедт сели, как обычно, во главе стола, взрослые члены общины замолчали. За столом определенно было приготовлено место еще для кого-то. Здесь всегда рассаживались по рангу, определявшемуся тем, как долго человек пробыл в общине и каким доверием Бьёрна Альфсена и Сёрена Плантенстедта он пользуется.

Два пастора вошли в гостиную. Как обычно, они поприветствовали собравшихся и попросили наполнить бокалы вином. Затем Бьёрн взял слово: «Дорогая семья. Сегодня наши сердца переполняет радость. Не только из-за рождественского послания и рождения Христа, но и рождения у нас. В нашей семье. Сегодня нас больше не двое, а трое пасторов в общине, принадлежащей Богу. Разве сегодня не лучший день, чтобы отпраздновать триединство?

Затем Сёрен Плантенстедт открыл дверь на кухню, и мужчина лет тридцати пяти, со светлыми взъерошенными волосами и ясными глазами, разведя руки для объятий и улыбаясь, подошел к собравшимся.

— Дети божьи. Мои дети! — сказал он. — Вместе мы встретимся с Господом.

Потом, обходя сидящих, он обнимал и целовал каждого, прежде чем сесть. Он был похож на пророка.

— Когда на тебя смотрел Пер, было такое чувство, — Бернхард задумчиво сжал губы, — будто ты стоишь в центре всего. Сильное чувство. Пер был эрудированным человеком. Он обладал харизмой духовного лидера, как будто он общался с каждым человеком напрямую.

Той весной община не выходила на демонстрации. Мало кто из ее членов тосковал по тем временам, когда приходилось стоять на холоде и терпеть крики, плевки или сочувствующие взгляды. Все так и продолжалось бы, пока этот вопрос не вынесли на обсуждение и папа Пер не ответил, что то время закончилось и что летом в Сульру приедут рабочие, а общину ждут дела поважнее.

— Почему вы звали его «папа Пер»?

Фредрику показалось, что такое обращение к Перу намекает на какое-то кровное родство.

Аннабель и Бернхард пожали плечами.

— Не знаем. Это Сёрен и Бьёрн ввели в употребление.

— Чем он занимался перед тем, как приехал в Сульру?

Они понятия не имели. В общине вопросы задавал папа Пер, а не наоборот.

Бернхард Кнудсен рассказал, что, когда подвал под амбаром был готов, пасторы разделили взрослых на группы: для работы в подвале в амбаре и в доме. И хотя вслух об этом не говорилось, было очевидно, что среди этих групп существует определенная иерархия. Членов «подвальной» группы не было с раннего утра до позднего вечера, и только вечером община собиралась вместе. Если к ним приближался кто-то из других групп, они сразу же переключались на обсуждение всякой ерунды. Посвященные потеряли интерес к непосвященным.

Можно было бы предположить, что в общине начнется разлад, но случилось обратное. Некоторые, как братья Хенни из группы, работавшей в амбаре, далеко пошли, чтобы доказать свою преданность папе Перу. Да, хорошие были ребята, Фритьоф и Пауль Эспен из Хёнефосса. Пауль Эспен с одной из девушек родили сына. Мальчик появился на свет прямо на хуторе, и его назвали Йоханнес. С кривой ухмылкой Бернхард добавил, что служба защиты детей не была от этого в восторге.

Братья организовывали молитвы, брали на себя дополнительные обязанности и вели урок Библии для детей. Однажды папа Пер объявил, что отныне братья Хенни будут участвовать в работе в подвале. Так что это было возможно. Тем, кто истинно верит и усердно трудится, Бог ниспошлет благодать.

Аннабель была в группе, работавшей в доме, а Бернхард — в группе, трудившейся в амбаре. Они стирали одежду, готовили еду, стригли лужайку, выращивали овощи и кормили животных. В них пылал огонь общности. Общины. Но папа Пер искал другой огонь, божественный. Искал тех, кто горел за Слово. Одно правдивое слово.

Фредрик наклонился над столом.

— Каково было назначение тайного подвала?

— Хотите верьте, хотите нет, — ответил Бернхард, — мы понятия не имеем. Никто из нас там не был. Никогда. Это было запрещено.

Фредрик опустился обратно на стул и удрученно посмотрел на Андреаса, шлепнув себя по ногам. Аннабель вздохнула и с такой силой потянула за крестик, что Фредрик испугался, не порвется ли цепочка.

— Так кто входил в «подвальную» группу?

— Конечно, пасторы. И братья Хенни. Ивар Тюфте работал там.

Тот самый Ивар, что чудовищно искалечен убийцей. Они как старые друзья и добрые христиане навестили его в больнице. Это было их долгом. Но Аннабель думает, что он даже не понял, кто они такие. Он только сидел, не переставая кусать забинтованную руку. Они помолились за него и ушли. В «подвальной» группе также состояли Нильс, Вигго Юхан и Брюньяр. И еще Пер Улав. Но он умер. То есть он раньше состоял.

Аннабель перестала теребить крестик и снова принялась разглаживать юбку. Что-то неестественное было в этом движении.

Фредрик быстро прошелся по именам.

— Значит, из тех, кто был в «подвальной» группе, трое убиты при нападении, один умер от болезни, один получил серьезные травмы, повлекшие угрозу жизни, и двое, братья Хенни, пропали. Плюс пасторы. Все так?

Вдруг Аннабель подняла взгляд.

— А эта новенькая! Дочка политика, Аннетте! Она пришла к нам позже всех. Папа Пер говорил, что группа собрана. Мы не должны были принимать новых членов, но потом появилась Аннетте. Думаю… Пер говорил, что Аннетте нужна ему. Она тоже была в «подвальной» группе.

Аннетте Ветре была последней, кто переехал в Сульру. Вскоре она и Пер Улав объявили о помолвке, и солнечным майским днем, пахнущим вишневым цветом и телятиной на гриле, сыграли свадьбу в саду Сульру. Прежде чем они пошли в свою новую, отдельную спальню, Аннетте была с пастором Альфсеном.

— С пастором Альфсеном?

Бернхард покачал головой. Аннабель закрыла глаза.

— Я не знаю. Я никогда не выходила замуж в Сульру, — сдержанно ответила она, уставившись на пластиковый стаканчик перед собой.

— Вы наверняка понимаете, что мы имеем в виду, — подхватил Бернхард. — У Бьёрна Альфсена это было что-то вроде ритуала. Таким он был. Он же был основателем общины. Пастор Бьёрн… Я не думаю, что он был так близок к Богу. Сейчас легко понять, что у Бьёрна была только община, а у Пера — вера.

— А Сёрен?

— Сёрен был связующим звеном, «склеивал» друг с другом.

Аннабель кивнула, соглашаясь с мужем.

— И поскольку папа Пер никогда не говорил, что с этим так называемым ритуалом что-то не так, все так и происходило, — сказал Бернхард.

— Но Сёрен и папа Пер не участвовали в …?

Аннабель покачала головой, но ответил за нее Бернхард.

— Нет. Непохоже, что их интересовало плотское.

Вздохнув, Фредрик откинулся назад. Вытянул ноги вперед и продолжил.

— Имя Э. Бринк вам о чем-нибудь говорит?

Нет…

— У пастора Альфсена была старая немецкая библия. Ее подарило профессору Э. Бринку Венское общество расовой гигиены.

У Бернхарда был такой вид, словно он не был уверен, что Фредрик не шутит.

— Пастор Альфсен был, конечно, своеобразным человеком. Но чтобы иметь отношение к расовой гигиене… Нет, не думаю.

Андреас сменил тему.

— А потом вы покинули общину?

Он посмотрел на Аннабель.

— Да. Год назад, — ответила она.

— Почему вы это сделали?

— Не… — начал Бернхард, но Андреас прервал его резким движением руки.

— Мы были любовниками последний год в Сульру. Хотели пожениться. Но не там. Я не хотела выходить замуж там, — сказал Аннабель.

Бернхард положил руку на ее колени.

— Мы поженились в мае. В нашей новой общине.

— Поздравляю.

— И осталось последнее. Вы сказали TV2, что обращались в полицию, но мы вам не помогли?

— Все так, — ответила Аннабель.

— Вы помните, с кем общались?

— Да. Это была иностранка. Или нет, она говорила по-норвежски, но у нее было иностранное имя. Я его записала.

Аннабель Вихе открыла кошелек, достала маленькую бумажку и передала через стол.

— Икбаль, вот ее фамилия. Кафа Икбаль.

По пути к выходу Аннабель Вихе зашла в туалет. Фредрик ждал ее, пока Андреас провожал ее мужа в гараж. Супругов должны были отвезти в отель, отчасти из соображений безопасности, но в основном из-за прессы, чтобы никто не обвинил комиссара Неме в бездействии, как когда дело впервые попало к нему на стол.

Фредрик хотел было нажать кнопку лифта, но Аннабель остановила его.

— Есть еще кое-что, — сказала она.

— Так-так?

Она осмотрелась по сторонам: в коридоре они были одни.

— Бернхард не должен узнать. Он не должен узнать, — произнесла она умоляющим голосом.

То, что Аннабель скрывала какую-то историю, Фредрик заподозрил уже по пути в комнату для допросов. Историю помрачнее той, что рассказал ее муж. Историю измены. Измены, в которой она винила себя. Измены, которую, по ее мнению, Бернхард никогда бы ей не простил, даже если бы очень захотел.

Пастор Бьёрн конечно же не принял то, что Бернхард с Аннабель стали любовниками. Бьёрн пришел к Аннабель сразу, как только узнал об этом. Сказал, что самое важное — это не само вступление в брак, а то, что они двое теперь вместе. В этом смысле.

Аннабель смахнула слезинку с уголка глаза. Женщина вся дрожала, и Фредрик с трудом мог разобрать ее слова.

— Он заставил меня… Отвел меня в тот самый подвал. В… это же была лаборатория, правильно? Он показывал мне какие-то трубки — такие, толщиной в палец…

— Пробирки.

— Да, пробирки. Он сказал, что они… — он произнес это так странно, — что они содержали что-то божественное. «Божье спасение», — так он назвал это. И еще он сказал, что я должна… Чтобы Бог спас и нас с Бернхардом, я должна… У нас был оральный секс.

Она выплюнула это слово, как будто так и не смогла отмыть рот от того, чем наполнил его пастор.

Много раз. Он забирал меня к себе в комнату. Днем, когда мужчины работали. И заставлял меня смотреть, как спит с другими.

Прокашлявшись, Аннабель продолжала:

— Лиза соглашалась на это. И Аннетте. Я должна была сидеть на стуле у стены, пока они… Аннетте была как будто в трансе. Она занималась этим, как животное. Они… занимались… То, чем они занимались, ненормально. Она даже не дождалась, пока Пера Улава похоронят.

Она заплакала, уткнувшись в рубашку Фредрика.

— Бьёрн Альфсен был очень, очень плохим человеком, — прошептала она ему в плечо.

— Я так и думал, — ответил Фредрик, приобняв ее.

Тина Хольтен откинулась на спинку скамейки в тени осин. Ее сумки лежали на столе. Она воспользовалась паузой, чтобы намазать лицо кремом для загара. Перед ней раскинулся зеленый луг, тянувшийся до самых валунов внизу, у воды. Там лежали те, кто пришли в молодежный лагерь партии не только ради учебы перед предвыборной кампанией.

Но большинство молодежи толпилось вокруг начальника. Заместитель руководителя Христианской народной партии Кари Лисе Ветре только что закончила выступление и раздавала всем рукопожатия, когда Тина услышала звонок. По рингтону — старой песне Селин Дион — она узнала звонок своего телефона. Скрытый номер.

— Здравствуйте, это Тина?

Пауза. Молчание в трубке затянулось, прежде чем собеседник возобновил разговор. Это был тихий женский шепот.

— Тина Хольтен? Вы работаете у Кари Лисе Ветре?

— Все верно, — замявшись, ответила Тина.

— Это Аннетте. Аннетте Ветре. Мама там?

Тина, хватая ртом воздух, резко поднялась. Сердце застучало.

— Аннетте? — наконец отозвалась она.

Тина посмотрела вдаль, на Кари Лисе. Та была окружена молодежью.

— Мне только нужно… Она сейчас с другими людьми… Одну секундочку…

Тина быстро зашагала по направлению к начальнице. Попыталась поймать ее взгляд.

— Я не могу долго разговаривать. Понимаете? Просто скажите маме, что я приеду домой. Хорошо? Скажите, что мы с Уильямом приедем домой к маме с папой. Хорошо?

Высокий женский голос в трубке дрожал. Посреди лужайки Тина остановилась. Кари Лисе посмотрела на нее. Тина помахала ей трясущейся рукой. По выражению лица начальницы было понятно, что та поняла: речь пойдет о чем-то важном.

— Скажите маме, что она не должна, не должна ничего говорить полиции. И никому другому, — прошептала Аннетте.

Кари Лисе пробивалась сквозь толпу к Тине. Сама Тина была не в состоянии пошевелиться.

— Я еще перезвоню на ваш телефон. Ее номер на прослушке. И папин тоже. Скажите, что я люблю их, и что Уильям их любит, и что я позвоню завтра. Хорошо? Мы приедем завтра.

Когда Кари Лисе Ветре схватила телефон, связь уже прервалась.

Йорген Мустю обожал, когда все кипело. Когда ведущий новостей Хеннинг Херловсен врывался в кабинеты и ходил между столами, громко крича заместителям «мудак» и «гондон». Когда журналисты неслись со своих рабочих мест в редакцию с телефоном у уха и записной книжкой в руке. Он радовался, когда вспыльчивые консультанты лаялись с сучками из пиара из-за того, что их начальники выглядели по телевизору идиотами.

Именно поэтому предобеденное время, после утренних встреч, когда репортеры уезжали готовить новости к вечернему выпуску, было самым плохим. Тогда стук клавиатуры затихал, болтовня за столами переговорных прекращалась, а какофония звонков мобильных телефонов умолкала. Пульс новостной редакции снова учащался, когда редакторы спускались в лифте, направляясь домой. Тогда наступало время, когда просыпались «темные звери» — те, что делали новости.

Это дело доставляло Йоргену гораздо больше удовольствия, чем он сам мог себе в этом признаться. Это был его источник. Он узнавал все первым. Именно из-за него TV2 было лучше, чем VG, «Дагбладе», «Афтенпостен» и NRK[39]в освещении убийств в Сульру — общине, о которой теперь знает вся Норвегия.

Тяжелой поступью Йорген Мустю шагал по бесшумному офису. Постучавшись, он вошел и закрыл за собой дверь. Это был кабинет новостного редактора Карла Сулли. Тот сидел, читая газету «Финансависен» и поедая свой обычный сэндвич с креветками из столовой. Сулли поднял глаза на Йоргена, но не начал разговор, пока его собеседник не опустился в стоявшее за столом кресло.

— Итак, — начал Сулли. — Есть какие-нибудь подвижки по делу о конфликте в следственном управлении?

Йорген, мысли которого в этот момент были далеко, уставился на Карла.

— Мы ведь обсуждали это утром на встрече редакторов.

— А-а, ну да. Картина более-менее проясняется, — ответил Йорген отстраненно.

Кудрявый рыжеволосый начальник отдела, сложив руки на столе, наклонился вперед.

— Но есть еще кое-что… Я должен обсудить это с тобой.

Сулли опустил газету и встретился взглядом с Йоргеном. Он увидел, что Йоргена что-то беспокоит, а Карлу Сулли не нравились страдающие сотрудники, и Йорген это знал. Это всегда мешало хорошему делу.

— Это касается источника. Главного источника, — сказал Йорген.

— Вот как?

— Полиция хочет знать, кто это.

Сулли посмотрел на него, нахмурив лоб.

— Ну… тут же нет никакой проблемы. Просто сказать «нет».

Йорген положил руки на колени.

— Полиция считает, что источник может знать, где находится остальная часть общины, и что у него могут быть сведения о преступнике. О том или тех, кто стоит за всем этим.

Карл Сулли никогда не умел скрывать свое раздражение. Его шея, гладко выбритые щеки и виски вспыхнули, как степной пожар. Сощуренные глаза на мальчишеском лице сузились, как при анафилактическом шоке, а дыхание стало прерывистым.

— Они хотят вызвать нас? Привлечь к суду?

Йорген покачал головой.

— Нет, такого они не говорили.

Сулли непонимающе уставился на него.

— Тогда в чем проблема? Источник — это святое! Ты что, не помнишь? Первый урок в высшей школе журналистики.

«Финансависен» упала на сэндвич.

— Ты даже мне не хочешь рассказывать, кто твой источник. А теперь ты хочешь выдать его полиции? Ты что, совсем долбанулся?

Йорген засопел так, что в ноздрях заклокотало. Он пытался сохранять спокойствие, но ему становилось все жарче. Сначала ссора с Фредриком, а теперь еще и проповедь от этого жабенка? Должен быть какой-то предел.

— Сидя на информации, представляющей угрозу для жизни, мы берем на себя огромную ответственность. Подумай только, а что если кого-то убьют из-за того, что наш источник знает что-то, что следует знать полиции? Я, мать твою, не уверен, что готов мириться с этим!

Сулли небрежно отложил газету в сторону, встал и ударил кулаками по столу.

— Мы — четвертая власть, мать твою! Мы независимы. Неужели ты думаешь, что кто-нибудь когда-нибудь поверит TV2, если мы выдадим источник в таком деле, как это? Черт тебя побери, я поверить не могу, что это вообще пришло тебе в голову, — Сулли рвал и метал. — Мы должны заявить на Фредрика Бейера и всю хренову полицию Осло: они самым бессовестным образом оказывают на нас давление.

Он грохнул кулаками по столу так, что зазвенело блюдце.

— Я говорю «нет». «Нет» и еще раз «нет»! Забудь об этом. Ты понял меня?

Йорген встал. С усилием сглотнул и прошипел, как шипит масло на сковородке.

— Я именно так и сказал Фредрику. Но я собираюсь связаться с источником и вежливо попросить его сходить в полицию. Если это приведет к тому, что мы потеряем его как источник, пусть так и будет.

Карл Сулли не изменился в лице. Они не отрывали глаз друг от друга, ожидая, что один из них уступит, и продолжали стоять как упрямые козлы. Сулли понял, что Йорген не изменит своего решения.

— Отлично, — коротко сказал он.

Йорген развернулся и вышел.

Ответ на сообщение пришел мгновенно.

— Встреча будет очень кстати. Мне тоже нужно кое-что обсудить с вами.

Три часа простояв на коленях, Фредрик сдался. Лег на жесткий красный диван, скинул летние туфли и вытянул больную ногу вдоль спинки. Фредрик поерзал, ища удобное положение: диван напомнил ему классический образец кожаной мебели — непременно коричневого цвета — той эпохи, когда комфорт не был главным для человека. Свернув свою рабочую синюю клетчатую рубашку, Фредрик соорудил себе из нее незамысловатую подушку и подложил ее под голову.

Так он лежал и смотрел, как Андреас собирал увеличенные фотографии на паспорт, сотни которых были разложены на полу между офисных столов. Было уже поздно, и в офисе они остались одни.

— Ты выяснил, что случилось с обращением сбежавших из общины? Тем, которое приняла Кафа? — спросил Андреас, якобы невзначай.

— Я над этим работаю, — пробормотал Фредрик.

Андреас поднялся, снял черный пиджак со спинки стула и демонстративно отряхнул его, тем самым будто заявляя, что не позволит запятнать свое имя тайнами Фредрика.

— Косс уже достал своими расспросами. Хочет узнать, что они сказали. Он утверждает, что запись допроса искажена. Ведь вторая половина отсутствует? Та часть, где они рассказывают, что говорили с Кафой… — продолжил он.

Даже после многочасовой возни на полу сливочного цвета рубашка напарника Фредрика почти не помялась. Фредрику было интересно: где, черт возьми, Андреас находит рубашки такого качества и при этом не становится похож на этого павлина Косса. Андреас бесконечно долго надевал пиджак, уставившись на Фредрика.

— Это звучит неправдоподобно, — фыркнул Фредрик. Он понял, что разговора не избежать. — Я хочу сначала поговорить с Кафой. Прежде чем узнают остальные.

— К черту Косса, — фыркнул Андреас и доверительно понизил голос. — Ты только смотри, чтобы она не начала тобой манипулировать, используя ораторское искусство и взгляд своих огромных миндалевидных глаз.

— Нет никакой опасности, — глухо ответил Фредрик.

В коричневый конверт отправилась определенно самая толстая пачка паспортных фотографий. «Неактуальные» — фломастером подписал Андреас и демонстративно запихнул их в ящик. Вторую по толщине стопку он также поместил в конверт. «Неправдоподобно», — подписал он и положил его на стол. Последнюю стопку, которую с трудом можно было назвать стопкой, так как в ней было всего пять фотографий, полицейский чинно прижал к груди, сел на стул на колесиках и подкатился к Фредрику.

— Не думаю, что он есть на каком-то из этих фото, — мрачно сказал он.

Фредрик откинул голову назад и, потянувшись и расправив спину, чтобы боль в колене хоть немного утихла, смерил своего коллегу взглядом.

Всего в Норвегии шестьдесят один человек по имени Пер Ульсен. Кроме того, есть еще четыреста пятьдесят девять мужчин с фамилией Ульсен и двойным именем, в состав которого входит имя «Пер». Последние три часа Фредрик рассматривал фотографии всех этих людей. Пятеро из них имели черты, общие с его Пером Ульсеном. Пастором Ульсеном. Папой Пером. Человеком, который, по их предположениям, и был настоящей целью убийцы в Сульру.

— Мы должны снова вызвать беглецов из секты, — сказал Фредрик. — Они его знают. Для них это будет проще.

Андреас не ответил. Вместо этого он достал фото мужчины лет тридцати — светловолосого, с продолговатым лицом.

— Это вполне может быть он. Похож, но в то же время не очень. Посмотри на его глаза. В них нет… нет такого огня, понимаешь? Этот просто… обычный парень.

Фредрик опустил ноги на пол. Андреас с самого начала говорил, что Пер Ульсен — ненастоящее имя. Наверное, он был прав.

— Давай больше не будем тратить на это время, — сказал Фредрик, раздраженно махнув рукой. — Ты сказал, что просматривал интернет-форумы?

Андреас принес папку и ноутбук и сел рядом с Фредриком. Он изучил все дебаты в интернете, в которых участвовал «Свет Господень». Он составил список всех остальных, кто участвовал в этих самых дебатах. Должна же была секта каким-то образом спровоцировать того, кто напал на них. Страница за страницей интернет-ников. Большинство из них, очевидно, псевдонимы.

— Длинный список, — смиренно сказал Фредрик, взяв папку в руки. — Так что ты извлек из него, Андреас?

Сложно было проследить какую-то закономерность. Одни пользователи демонстрировали небывалую активность. Другие писали реже, но вели себя довольно по-идиотски. Кто-то был очень активен всего пару месяцев, в то время как другие писали много лет подряд. Андреас покачал головой.

— Если не знать, что искать, трудно понять, с чего начинать.

Фредрик кивнул.

— Отложим это пока.

Он уже собирался захлопнуть папку, когда один человек привлек его внимание. Он писал под ником. От него было не слишком много комментариев, но он много лет участвовал в дискуссиях по ряду тем.

— Вот этот, — сказал Фредрик, ткнув пальцем в листок. — Что у тебя есть на него?

Андреас наклонился и набрал ник пользователя на компьютере.

— «Рука Господня», — пробормотал он. — Вот он. «Рука Господня» участвовал в ста четырнадцати дебатах, среди которых был также и «Свет Господень». Он производит впечатление очень религиозного человека, с хорошими знаниями по теологии. В основном он разделяет мнение общины, а основная масса его ответов крутится вокруг конца света, скорого возвращения Иисуса, Судного дня, наказания всех в мире безбожников и так далее, — быстро прочел Андреас.

Он оторвался от монитора.

— Звучит пугающе. Но поверь мне, когда прочтешь эти дебаты, понимаешь, это еще вполне нормальная точка зрения. Таких людей навалом.

Андреас вопросительно посмотрел на него.

— Что тебя тут удивило?

Фредрик встретился взглядом с коллегой.

— Ты что, не помнишь тот пароль? К флешке с чердака? «Рука Господня».

Андреас посмотрел на него круглыми глазами.

— Вот черт!

Фредрик схватил телефон и собирался позвонить Кафе, но вспомнил, что она все еще на больничном. Она интуитивно отреагировала на пароль и правильно догадалась. «Рука Господня» — это не случайно выбранный пароль. Это псевдоним в сети того человека на фотографиях с флешки. Человека, в котором сбежавшие из секты узнали пастора Пера Ульсена. Пророка Судного дня.

Тина Хольтен снова посмотрела на часы. Перед ней на площади собралась новая группа туристов. Они фотографировались, позируя около бронзового тигра, а затем слились с толпой на улице Карл-Юханс-гате с ее уличными торговцами, музыкантами и попрошайками. Тина уже почти сорок пять минут сидела на лестнице перед центральным вокзалом Осло. Ее спина затекла.

Этот летний день был как и все другие летние дни норвежского лета. Утреннее солнце сменили бело-серые облака. После звонка Аннетте Ветре прошло два часа. Аннетте говорила в спешке, но решительно, как человек, осознавший, что отсутпать некуда.

Они договорились, что Тина заберет Аннетте с сыном на центральном вокзале, отвезет их домой к своей начальнице Кари Лисе и ее мужу в Крингшо. На этом задача Тины будет выполнена.

Тина уже жалела, что согласилась. Она не понимала, как такая разумная женщина, как Кари Лисе Ветре позволила уговорить себя не звонить в полицию, когда речь идет об убийстве. Пяти убийствах. Шести, если считать мусульманина в ванне. Тина осмотрелась. На площади катались несколько скейтеров. Сидела кучка вялого вида наркоманов. Группа девочек в синих свитерах возвращалась с турнира по гандболу. Все остальные хаотично перемещались. Никто не следил за ней. Она чувствовала себя почти в полной безопасности, и тем не менее кожа головы под темными кудрями стала влажной и липкой. У Тины возникло острое желание расчесать ее ногтями обеих рук, как случалось с ней всегда, когда она совершала какую-то глупость.

Телефон Тины завибрировал. Звонили со скрытого номера.

— Слушаю.

В трубке заговорили шепотом.

— Это я. Вы ведь на машине, да?

— Да, конечно. Как мы договорились. Она стоит…

Аннетте перебила ее.

— Подхватите нас на станции Сульбротан. Будем там через двадцать пять минут.

— Но…

Тишина. На заднем фоне Тина услышала шум медленно шедшего по рельсам поезда. Сульбротан? Она даже не знает, где это.

Тина быстро пошла к парковке. Хотела позвонить Кари Лисе, но передумала.

Оказалось, что Сульбротан — это станция сразу за Кольботн Эстфолдской железнодорожной ветки. Свернув с автомагистрали, Тина увидела Аннетте и Уильяма. Мальчик сидел на руках у матери и лизал мороженое. На Аннетте были большие солнцезащитные очки на пол-лица. Багажа не было.

— Привет. Это я, Тина, — представилась женщина, высунув голову из приспущенного окна автомобиля.

Но вместо того чтобы встретиться с Тиной взглядом, Аннетте беспокойно огляделась вокруг. Тина уже собиралась было выключить двигатель, как Аннетте наклонилась и подняла очки. Красивое лицо с тонкими чертами, знакомое Тине по фотографиям, выглядело бледным и опухшим от слез. Растрепанные светлые волосы были собраны в хвост.

— Привет, — улыбнулся мальчик и помахал мороженым.

Тина тоже улыбнулась ему. Аннетте снова надвинула очки на нос. Было заметно, как за темными стеклами бегают ее маленькие зрачки.

— Вы одна? — прошептала Аннетте.

Тина кивнула.

— Никакой полиции?

Тина покачала головой.

Только чавканье Уильяма нарушало тишину, пока они проезжали мимо цветущих садов, зеленых полей и лесов. И хотя на автомобильном стекле был опущен противосолнечный козырек, Аннетте оставалась в очках. Слезы ручьями бесшумно катились по ее щекам.

— У меня есть бумажные полотенца, — предложила Тина, показав на сумку на полу у ног Аннетте.

— Спасибо, — всхлипнула та. — Простите меня. Вы, наверно, думаете, что я сошла с ума.

Аннетте высморкалась.

— Я не решилась выйти на «Осло С». Там слишком много народу и повсюду стоят камеры. Поэтому мы сели на пригородный поезд на другой стороне перрона.

Аннетте присползла на сиденье, прячась от проезжающих машин. Она положила ладони на грудь поверх просторной хлопчатобумажной футболки и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала она, взглянув на Тину и тихо всхлипнув.

Тина посмотрела в зеркало на мальчика. Он мирно глядел в окно, посасывая палочку от мороженого. Тина положила руку на колено Аннетте и погладила ее, пытаясь утешить. Тина почувствовала, что девушка дрожит.

— Ваша мама позаботится о вас, — успокаивала она ее. — Кари Лисе благоразумна. Она знает, что надо делать.

Аннетте всхлипнула.

— Знаю, — сказала она, вдруг задрала фуболку и вытащила из-за пояса джинсов конверт. Тина обратила внимание на то, как плотно он набит.

— Сможешь присмотреть за этим для меня? Всего пару дней.

Не дожидаясь ответа, Аннетте засунула конверт в бардачок. Тина вопросительно взглянула на нее.

— Да… Наверное, смогу…

Все, что Кольбейну Име Мунсену разрешили взять с собой, прежде чем два солдата с винтовками увезли его на вокзал Кингс-Кросс, — это чемодан с вещами. На вокзале его ожидал полковник Хасле. Вместе они сели на поезд.

Дорога предстояла долгая, и полковник позаботился, чтобы они ехали в отдельном купе. В пути они коротали время за разговорами. Хасле хотел узнать все о профессоре Элиасе Бринке, об исследовании рас и о Венском братстве. И Кольбейна словно прорвало. Он говорил беспрестанно о том, что долгое время держал за семью печатями. Слова хлынули из него потоком, и он почувствовал, что на душе у него стало легче. Он плакал, рассказывая об уродстве дочери, которую отправили в спецучреждение. Его ногти со всей силой впивались в ладони, когда он говорил про Эльзу, Бринка и ребенка, который родился у них.

В конце Хасле спросил его:

— Какие чувства вы испытываете к профессору Бринку?

Кольбейн долго молчал. Указательным пальцем он провел линию на запотевшем от дыхания окне поезда. За горной пустошью виднелось Северное море глубокого синего цвета. Он вспомнил о своей родине, оставшейся на противоположном берегу.

— Я ненавижу его. И буду ненавидеть до самой смерти.

Полковник задумчиво посмотрел на него.

Наконец они добрались до Абердина. У автомобиля, который ожидал ученого, они распрощались.

Поездка Кольбейна окончилась в крошечном шотландском рыбацком городке Баки, протянувшемся с севера на восток. Кольбейн получил комнату в кирпичном доме с видом на море. Здесь он мог каждый день прогуливаться среди норвежских рыбаков и их семей, сбежавших из Норвегии от нацистов. Здесь он мог каждую ночь лежать без сна, уставившись в потолок, ничего не чувствуя, никому не нужный.

Дни превратились в недели, а весна сменилась холодным, неприветливым летом. В один из июльских дней появился полковник Хасле.

Я здесь, чтобы просить у вас помощи. Вы нужны вашей родине.

Кольбейн вместе с Хасле сидели на венских стульях у маленького камина в гостиной. На потолке висела парафиновая лампа.

— Элиас Бринк вернулся в Норвегию в 1938 году. Там он вступил в «Национальное единение». С помощью своих контактов в Германии он пробрался на высокие должности. В том числе некоторое время он был деканом естественно-научного факультета Университета Осло.

Во время разговора полковник массировал щеки кончиками пальцев. Из-за пасмурного шотландского лета его лицо приобрело нездоровый оттенок — как у больной свиньи.

С мая 1941-го профессор руководил лагерем военнопленных Эстхассель в Листе, на полуострове на западе от Линдеснеса. Бринк сотрудничал с Эльзой, которая занималась исследованиями в Институте кайзера Вильгельма в Гейдельберге. Судя по тому, что раскопала британская разведка, она провела долгое время на отдаленном греческом острове.

— Ваш бывший коллега по Венскому братству, доктор Эктон, принимает участие в исследованиях, которые там проводятся.

— Я знаю, что там происходит, — ответил Кольбейн спокойным равнодушным голосом.

— Эльза и Элиас проводят эксперименты. Он разрабатывает препараты в Норвегии, а затем тестирует их на чистокровном населении. Об этом мы мечтали в братстве.

Кольбейн достал гребень и причесал темно-русые волосы.

— Вы хотите отправить меня в Норвегию?

— Как вы к этому отнесетесь?

— Здесь у меня нет никакой жизни. В Норвегии я всего лишь тень воспоминаний. Мои родители мертвы. Моего ребенка забрали, моя невеста оставила меня.

Он сжал кулаки.

— Это опасная операция, — сказал Хасле. — При нормальных обстоятельствах наши люди в Сёрланне могли бы наблюдать за вами или, если бы возникла необходимость, нанести удар Бринку. К сожалению, обстоятельства таковы, что большую часть боевой группы «Три» пришлось распустить. Нашему движению Сопротивления в регионе сломали хребет.

Хасле наклонился вперед.

— Мы хотим, чтобы вы наблюдали и докладывали о происходящем в лагере. Вас перебросят в приемный пункт в Южной Норвегии.

Так Кольбейн Име Мунсен стал участником движения Сопротивления.

Кари Лисе Ветре с потухшим взглядом встретила полицейских в дверях с внуком на руках. Она не стала оправдываться. Только констатировала, что надо было предупредить полицию.

Час спустя Фредрик стоял, засунув большие пальцы рук в карманы брюк, и смотрел, как техники аккуратно вытаскивают на буксире темно-синий «Ситроен» Тины Хольтен. Передний бампер был разбит. Цветной пластик с фар остался лежать на асфальте. Улицу оцепили полицейскими ограждениями. Поблизости стояли жители окрестных домов и журналисты и наблюдали за происходящим. Ничего подобного раньше не случалось в Крингшо. Закатав брюки, Андреас сидел на корточках на том месте, где стояла машина. Направляясь к нему, Фредрик старался скрыть свою хромоту, иначе сообразительные журналисты, если бы узнали его, догадались бы, что это как-то связано с Сульру.

— Прямо посреди чертова жилого квартала, — рявкнул Фредрик.

Обернувшись, Андреас поймал его взгляд.

— Смотри, — сказал он.

Он ручкой показал на черную коробку размером со спичечный коробок. Вокруг улики начертили жирный белый круг. Фредрик узнал в маленькой стальной коробочке устройство слежения, при помощи которого человек, похитивший Аннетте Ветре, наблюдал за передвижением машины.

— Что-нибудь еще?

— Да, — поднимаясь, ответил Андреас с загадочным выражением лица. Он открыл крышку пластиковой коробки, стоявшей на обочине. Такие коробки они использовали для хранения улик.

— Черт подери, тут такое, скажу я тебе.

Он вытащил прозрачный полиэтиленовый пакет, в котором лежал конверт.

— В больнице Тина Хольтен объяснила нашим ребятам, что Аннетте передала это ей. Мы нашли это в бардачке. Взгляни.

Фредрик достал из пакета пухлый конверт, взвесил его в руке и заглянул внутрь. Нахмурившись, он отвел нос.

— Что… Что это?

Содержимое конверта было похоже на иссохшую улитку. Коричнево-белого цвета, с резким запахом, напоминавшим мясной. Фредрик осторожно потряс конверт и повертел его перед собой, чтобы рассмотреть странную находку.

— Вот так дьявольщина! — вырвалось у него. — Отправь это на экспертизу. Я хочу знать, кому, черт возьми, принадлежит этот мизинец.

Фредрик увидел на экране телефона три пропущенных вызова. Все с одного номера. Ему совершенно не хотелось перезванивать, но, глубоко вздохнув, он взял себя в руки.

Голос Сюнне Йоргенсен был скрипуче-мрачным, как в те дни, когда она перешла с сигарет с фильтром на самокрутки.

— Как Кари Лисе Ветре могла поступить так по-идиотски? — неистовствовала она.

Фредрик не ответил.

— Подумай, как это выглядит со стороны. Ведущий политик, который не доверяет полиции в таком чрезвычайно важном деле.

Он застонал.

— Так, мать твою, не пойдет, — рявкнула она.

Фредрик осторожно покашлял.

— По ее словам, ее отговорила Аннетте. Кари Лисе говорит, что о приезде Аннетте знали только она, ее муж и Тина Хольтен.

Затем Фредрик рассказал Сюнне о передатчике.

— Аннетте была убеждена, что телефон матери на прослушке. Поэтому она настояла на том, чтобы действовать через Тину, — сказал Фредрик. Он провел рукой по волосам и заметил, что вспотел. — Если Аннетте права, то преступнику ничто не мешало прослушивать и телефон Тины, — добавил он.

Голос Сюнне Йоргенсен был ледяным.

— Ты в это веришь? Что кто-то прослушивает телефон передового, избранного народом политика и ее помощника? Кто же, если так?

Фредрик не ответил.

— Заходил босс, — наконец сказала Сюнне. — И он приходил не с поздравлениями. По его словам, речь о доверии и о последствиях. Ты понимаешь, что это значит, Бейер? На Неме чертовски давят, знаешь ли. Скоро он проявит свою решительность, и, похоже, не удастся отделаться малой кровью.

Она положила трубку. Фредрик заметил, что Сюнне назвала его по фамилии.

Чердак оказался меньше, чем ему запомнилось. Воспоминания о торчащих, как копья, ножках стола, нагроможденных диванах и сваленной вдоль стен мебели поблекли под светом полицейских прожекторов. Вдруг этот чердак стал совершенно обыкновенным чердаком, где мебель была всего-навсего вечным памятником плохому вкусу. В каждом втором доме был чердак с точно такой же сваленной на нем мебелью.

Полицейских встретила работавшая на месте преступления следователь Тересе Грёфтинг — та самая криминалист, обследовавшая спальню пастора Альфсена в Сульру. На этот раз Фредрик вспомнил ее имя. Мешковатую одежду сменили белая футболка и узкие джинсы, обтягивавшие сердцевидной формы ягодицы.

— Это невероятно, — сказала она, показывая на стену лазерной указкой. Вот гвоздь, о который ты ударил его руку. Идеально чистый. Чтобы стереть органические следы, он использовал смесь спирта, аммиака и кислоты, в основном серной. Мы не можем найти вообще ничего.

— Совсем ничего? — спросила Кафа и почесала под шапкой голову. Шапка прикрывала резинку, на которой крепилась повязка над левым глазом.

Это был первый рабочий день Кафы после больничного. Казалось, ее совершенно не взволновало возвращение на место, где ее чуть не убили. На место, где их с Фредриком сплотила смертельная опасность.

— Что еще вызывает недоумение, — продолжила эксперт, откинув челку набок. — Кровь. Кровь. Везде кровь. Она провела указкой по всей стене. — Мы видим, что это кровь, но ничего не можем о ней сказать. Ни о группе, ни о ДНК. Отсутствует клеточная сруктура. Это одна «нечитаемая» масса. Он вымыл из себя все, по чему его можно опознать. Это действительно… поразительно. Я ничего подобного не видела.

Фредрик поймал себя на мысли, что не разделяет восторга Тересе Грёфтинг. Ему хотелось уйти отсюда.

— Это сложно — так замаскироваться?

Криминалист медленно покачала головой.

— Не сложно, но затратно по времени и предполагает колоссальную самодисциплину.

Они шли от района Квадратурен к Карл-Юханс-гате. Фредрик снова почувствовал свою хромоту и попытался скрыть ее. Полицейские присели за столик под навесом в кофейне. Фредрик ел водянистый овсяный маффин, а Кафа ковырялась в пластиковой миске с фруктовым салатом. Она достала из сумки несколько листков бумаги — вырезки из расписания поездов NSB[40].

— Когда я сидела дома, и под конец мне стало скучно, я немного изучила вот это, — сказала она, будто считая необходимым оправдываться.

Таблица показывала, какие поезда останавливались на станции Сульбротан в час перед исчезновением Аннетте Ветре. Их оказалось всего три. Одна из строчек была подчеркнута.

— В 14:28 поезд из Вестфоллбане прибыл на пятый путь вокзала «Осло С»… А в 14:36 с шестого пути отправился пригородный поезд на Ши. В 14:54 он прибыл в Сульбротан.

Кафа подняла глаза и взглянула на Фредрика.

— Аннетте сказала Тине, что просто перешла перрон, верно?

Фредрик кивнул. Другие два поезда, которые останавливались в Сульбротане, не стояли на перроне одновременно с другими поездами на «Осло С». Фредрик склонился над таблицей и стал изучать расписание. Поезд вышел из Шиена, затем, миновав Порсгрунн, проследовал через города Вестфолла и сделал остановки в Драммене и Аскере. Фредрик провел пальцем по листку.

— Значит, ты думаешь, — он встретился с Кафой взглядом, — что в одном из этих городов находятся остальные члены общины?

Кафа улыбнулась, довольная, что он понял.

— Вполне естественно предположить, что они держатся вместе.

— А что если их держат в плену?

— Не думаю. Если они там не по собственной воле, то я не понимаю, зачем Аннетте так беспокоилась, чтобы полиция ничего не узнала. Должно быть другое объяснение.

Кафа откинула челку со лба, покосившись на Фредрика.

— Я спросила Андреаса, почему ты хромаешь. Он рассказал мне о твоем сыне. Фрикке. Мне очень жаль.

Сначала Фредрик удивленно уставился на нее. Затем отодвинул блюдце в сторону, глубоко вздохнул и сложил руки.

— Да. Представляю, каково вам, новичкам, слушать эту историю.

— Что случилось?

— Ты правда хочешь услышать? Это не слишком приятно.

Фредрик не помнил, каким был тот день. Совсем. Но тогда была середина июня, и, очевидно, деревья должны были утопать в роскошной зелени. Мягкий аромат лета проникал в комнату через балконную дверь. А в гнездах ласточек, которые располагались прямо над окном их спальни, кипела жизнь. Тем летом они не строили никаких планов. Но вот что случилось тогда — по крайней мере, так об этом рассказывали другие.

Элис уехала по делам в школу. Она работала учителем, но все еще находилась в декретном отпуске. Был последний учебный день, и ее класс переходил в среднюю школу. Фредрик проводил Софию на занятия. Они с классом собирались на барбекю. Затем он с Фрикком в коляске отвел Якоба в детский сад, забрал на почте посылку и пошел домой. Весна для Фредрика выдалась напряженной, и день, проведенный с сыном, вносил разнообразие в его будни. Он пообещал Элис встретить семью в чистом, опрятном доме с готовым домашним обедом. Поэтому, когда Фрикк, как обычно, уснул перед обедом, Фредрик побежал в магазин за углом. Он так уже делал и раньше. И Элис тоже. Дообеденный сон для Фрикка — святое, и это было так замечательно. Если он спал, то спал крепко.

Пожар, видимо, произошел от взрыва. Как показало следствие, он начался по причине возгорания электрического оборудования на кухне. В старом доме были деревянные полы и потолки. Стены из ДСП обклеены обоями.

— Когда я нашел Фрикка, он был уже мертв. Отравился дымом.

Фредрик снял очки и вытер уголок глаза.

Хранить воспоминания о только что начавшейся жизни очень непросто. Ведь поначалу все дети так похожи, тем более что этот ребенок был третьим. Фредрику было стыдно, но это правда. Он смутно помнил, как выглядел Фрикк и каким он был. Но одно воспоминание у него сохранилось, и оно трогало до слез всякий раз, когда он думал об этом. Как сильные маленькие ручки хватали его указательный палец, и малыш Фрикк изо всех сил тянул за него, чтобы достать до папы, а когда Фредрик помогал ему, улыбался своей трогательной беззубой улыбкой.

— Ты испытываешь чувство вины? — спросила Кафа.

Поначалу ничего другого, кроме вины, и не было. Но постепенно она, как болячка на ране, медленно подсыхая, утолщается, затвердевает, и, когда нарастает новая плоть, наконец отваливается.

— Вина — как луна. Она не светит постоянно. Но она всегда на небе. И хуже всего, что по ночам.

— Тебе неприятно говорить об этом?

— Никто больше не задает вопросов. Большинство, с кем я общаюсь сейчас, даже и не знают, что я когда-то был отцом троих детей. А те, кто знали, уже забыли. Когда проходит время, это остается важным только для тех, кого напрямую касается.

— Поэтому вы развелись? Ты и его мать?

Фредрик вздохнул.

— Конечно. Ведь я потерял ее сына.

Он глубоко вдохнул и махнул рукой.

Все стало просто. Он видел разного рода отношения. Удачные и неудачные. С отпечатком недоверия и уважительные. Счастливые и несчастливые. Фредрик всегда знал, что у них с Элис счастливый брак. В их лучшие дни они жили в любви и редко объясняли причины своих конфликтов отрицательными качествами друг друга.

Смерть Фрикка изменила многое, но она не изменила сущность Элис. Она никогда не укоряла мужа. Она заботилась о нем, утешала и прошла через его самообвинение и самоанализ.

Как ему пришло в голову оставить Фрикка одного? Да, это было не в первый раз, но о чем он думал? Вопросы задавала не она. Только он самому себе. Это только усиливало его страдания, и он не находил в себе сил собраться с духом. Долгое время сильной приходилось быть Элис, и она потеряла уважение к нему, а он — к ней. Вот почему их отношения пришли к концу.

Осталась только необходимость в сексе. Чтобы иногда напоминать себе о запахах, вкусах, о мягкости и твердости друг друга. А потом каждый уходил к себе.

— А сейчас у тебя кто-нибудь есть?

— У меня есть… подруга.

Фредрик покачал головой. Откашлялся. Ему нужно было кое о чем спросить Кафу.

— Слушай, Кафа. Раз уж мы тут откровенничаем.

Он посмотрел на нее. Джинсовая куртка на узких спортивных плечах. Волосы собраны в неаккуратную косу, торчащую из-под шапки как кусок веревки.

— Да?

— Ты видела репортаж о покинувших секту?

— Конечно.

— Женщина, Аннабель Вихе, утверждает, что она связывалась с нами.

Кафа нахмурила лоб.

— Она сказала, что говорила с тобой, — медленно продолжил он.

— Да… Вполне возможно. В первые дни на нас обрушился шквал телефонных звонков, — Кафа почесала голову под шапкой. — Думаю, мне поступал этот звонок, да. На меня перевели из центральной аппаратной. Женщина со шведским акцентом сказала, что была членом общины. Я внесла эту информацию в базу. Что-то не так?

Фредрик сжал маффин в мягкой бумажке в руке с такой силой, что тот превратился в кашу.

— Ты уверена, что внесла информацию в базу?

— Да.

— Сейчас ее там нет.

Андреас сообщил о ситуации сухо и жестко: «Фредрик. Сюнне временно отстранена от расследования. Косс победил».

Себастиана Косса вызвали к комиссару. Ситуация обострилась, когда люди Сюнне Йоргенсен не смогли найти пропавшую общину. Неме считал, что Сюнне защищает своих следователей и их безрезультатную работу. Из базы исчезла информация. Аннетте Ветре была похищена. Убийца с чердака буквально ушел из-под носа. Все это — результат неверных решений, которые были приняты с благословения Сюнне Йоргенсен. Разразился скандал. Косс с жадностью вцепился в открывшуюся перед ним возможность и через четверть часа уже направлялся в кабинет Сюнне.

— Ты отстранена от расследования, — констатировал Косс.

Завтра подробности дела попадут на страницы газет. Специальный отдел будет изучать, не был ли нарушен закон. Неме нашёл козла отпущения. Вот так он и проявил свою решительность.

Кроме сидевших на траве высокого прихрамывающего мужчины в коричневой вельветовой куртке и невысокого роста крепко сложенной женщины в толстовке с капюшоном, в парке возле Волеренгской церкви не было ни души. В тени елей, росших на западной стороне построенного больше века назад гранитного здания, Фредрик ждал, что Сюнне Йоргенсен прервет молчание, но она только курила, глядя на выкрашенные светлой краской деревянные домики вниз по склону. Время от времени Сюнне нервно тушила окурки пальцами и складывала резко пахнувшие бычки перед собой на траве.

Они сидели достаточно близко, чтобы он мог обнять ее. Но это было бы не совсем в его стиле. Да и не в ее тоже. Она убрала пачку сигарет в карман и заговорила.

— Этому расследованию кто-то намеренно препятствует, Фредрик. Подробности дела просочились в прессу. Расследование пошло по ложному следу. Из базы пропала информация.

Голос Сюнне сорвался, зазвучав высоко и надрывно, и она взглянула на Фредрика.

— Камбрани говорил правду. С его телефона поступали звонки в полицию, именно в тот момент, когда, как он утверждает, он стал разыскивать эмира. Как он и сказал на допросе. Но эта информация тоже бесследно исчезла. Я отказываюсь верить, что два важных факта в деле, таком как это, просто берут и исчезают сами собой.

Фредрик посмотрел Сюнне в глаза. Ее лицо выражало задумчивость.

— Вопрос только в том, — сказал он, — как глубоко нужно копать. Не может быть, чтобы за всем этим стоял только один убийца из Сульру. Есть кто-то еще. Кто-то еще, кому это выгодно. Думаешь, это кто-то из наших ребят? Полицейский?

— Или женщина-полицейский, — сказала Сюнне, толкнув его в бок. Ее голос снова стал серьезным. — Ты доверяешь Кафе?

Фредрик вздохнул.

— Да. Пока что доверяю. Это же она приняла тот звонок от покинувших общину. Информацию, пропавшую из базы.

Сюнне посмотрела на него вопросительно.

— Косс утверждает, что кто-то «подредактировал» диктофонную запись.

— «Подредактировал»… — Фредрик потер нос. — Это я остановил запись. Косс, похоже, собирается во что бы то ни стало прищучить кого-нибудь. Мне хотелось бы, чтобы он прищучил того, кого следует.

— Он уже прищучил меня, — устало пробормотала Сюнне.

Перед ними прошла группа детей из детского сада в желтых светоотражающих жилетах. Следователи встали и пошли. Сюнне закурила новую сигарету.

— Почему ты доверяешь ей? Кафе?

Он задумался.

— Потому что… Потому что мне кажется неправдоподобным, что она сливает информацию. Она не производит такого впечатления.

Сюнне скептически посмотрела на него.

— А какое впечатление тогда она на тебя производит? Уж не влюбился ли ты?

Он покачал головой.

— Ну уж нет, знаешь ли. Я ей в отцы гожусь.

Монотонное жужжание газонокосилки навевало сон.

За последние ночи Кари Лисе Ветре мало спала. Не могла уснуть. Но усталость в эти вечерние часы ее все-таки одолела. Она зевнула и потянулась. Рядом с черным двухэтажным особняком, где жили супруги Ветре, время от времени среди фруктовых деревьев мелькала фигура мужа Кари Лисе. Вчера он постриг живую изгородь и прополол клумбу с розами, посаженными женой. А позавчера — помыл и отполировал машину. Кари Лисе не видела, чтобы ее муж улыбался, кроме тех моментов, когда играл с внуком. Тогда лицо его прояснялось, и они обменивались кратким, полным надежды взглядом. И снова расходились. Когда они находились вместе, воспоминания о пропавшей дочери накатывали с двойной силой. У мужа Кари Лисе был свой метод. У нее — свой. Она думала о политике.

Когда они узнали, что дочь и внук пропали после бойни в Сульру, Кари Лисе твердо сообщила партии: «Я продолжаю работать как прежде». А что теперь, когда их внук мирно играл на втором этаже, а Аннетте отрезали от них и похитили? Кари Лисе должна работать. Она не переставала казнить себя за то, что послушалась испуганной дочери и не сообщила в полицию.

Она положила последние фрикадельки в кастрюлю и, подождав, пока вода закипит, добавила к ним макароны. Кари Лисе раздвинула кухонные шторы и посмотрела на небо. Оно было темным и тяжелым. Отложив порцию Уильяму, она вышла в коридор и позвала внука. Тот ответил, что идет, и Кари Лисе снова обрадовалась, услышав его голос. Затем она отправилась на веранду, где сидел охранявший их широкоплечий полицейский.

— Пойдемте, поешьте с нами.

— Спасибо, но я поем, когда меня сменят, — ответил он, улыбнувшись.

— Да перестаньте. Уильям будет дуться, если вы не поедите с нами.

Сидя за обеденным столом, Бьёрн Улав Ветре вопросительно посмотрел на супругу. Когда Уильям так и не пришел, трое взрослых приступили к ужину. Но прошло уже десять минут, а внук так и не объявился.

— Мне пойти и привести его?

— Ешьте, ребята. Я схожу, — сказала Кари Лисе, поднявшись из-за стола.

Когда она собиралась спускаться по лестнице, на нее нахлынуло ноющее предчувствие. Коридор с низким потолком показался ей теснее обычного. Ее взгляд скользнул по стенам с поблекшими детскими фотографиями Аннетте. И тут Кари Лисе поняла, что не так. Дверь в комнату Аннетте была закрыта. Она была уверена, что вставила в дверной проем газету, чтобы услышать, если внук позовет ее. Кари Лисе резко распахнула дверь. Уильям улыбнулся ей.

— Привет, бабушка.

У нее не хватило сил ответить. Она только испуганно смотрела туда, где на цветастом ковре сидел высокий мощный мужчина, а на коленях у него — ее четырехлетний внук. Вокруг них были разбросаны лего, машинки и пластмассовые животные. Окно с предохранителем от детей позади них было распахнуто. Человек был одет в черное. Темная шапка, низко натянутая на выпуклый лоб, доходила прямо до выпученных глаз, уставившихся на Кари Лисе. Мужчина приложил палец к губам. И тут она заметила, что приятные черты его лица — на самом деле маска. От переносицы до подбородка. Точная имитация лица. Но вблизи было прекрасно видно, что лицо лишено мимики и асимметрии, которые и делают нас уникальными.

Его желтая, как воск, кисть руки лежала на спине Уильяма. Она была достаточно большой, чтобы указательный и большой пальцы могли сомкнуться на горле мальчика. В другой руке мужчина держал пакет с конфетами. Кари Лисе Ветре смотрела, как внук достает из полного сладостей пакета одного мармеладного крокодила за другим. Когда Уильям попытался протянуть крокодильчика бабушке, человек решительно притянул мальчика обратно, и во взгляде Уильяма мгновенно появилось волнение. Мужчина кивком указал на прозрачный пакет на полу прямо перед Кари Лисе. Она обессиленно опустилась на колени и вытащила из пакета фотографию мужчины. Кари Лисе узнала его. Это была одна из тех фотографий, которые показывал ей Фредрик Бейер. Фредрик называл его Пером Ульсеном. Он был одним из пасторов Сульру. Фотография была подписана: «Бёрре Дранге». В пакете лежал еще один предмет: диктофон. Он выскользнул в руку Кари Лисе.

Человек в черном, опуская Уильяма на пол и поднимаясь, не отводил взгляда от Кари Лисе. А затем он плавно выскользнул в окно и исчез.

В столовой дома на Майорстюен даже не было слышно дыхания четверых собравшихся. Голос на записи был нетвердым и высоким. В короткие, неестественные паузы между словами было слышно прерывистое дыхание говорящего. «Кари Лисе Ветре, если вы хотите увидеть свою дочь, вы должны, используя свои связи, найти этого человека. Он называет себя Пером Ульсеном, но его имя — Бёрре Дранге. Срок — семьдесят два часа с этого момента. Если до истечения срока вы не свяжетесь с нами, то больше никогда не увидите Аннетте. Если предупредите полицию, то тоже никогда не увидите Аннетте. Свяжитесь с нами по адресу электронной почты на обороте фотографии».

— Бог мой, — сказала Турид Мустю, зажав рот рукой.

Фредрик нажал на «стоп» и положил диктофон на стол.

— Сомнений нет, — сказал он, сочувственно посмотрев на Турид.

Та покачала головой.

Голос на записи принадлежал Йоргену Мустю.

— Мы предполагаем, что Йоргена держат в плену вместе с Аннетте Ветре, — сдержанно произнесла Кафа.

Фредрик сбился со счета, сколько раз он сидел здесь, в этой столовой, в большой пятикомнатной квартире на Майорстюен, недалеко от его собственной. Здесь они ужинали, праздновали детские дни рождения, делили горе и радость. Как часто он откидывался на спинку того же самого стула, на котором сидел сейчас, вытягивал длинные ноги, поднимал стакан и смотрел на облупившуюся штукатурку на высоком потолке. Сегодня потолок был холодным и недружелюбным, точно как Турид, которая обвиняла Фредрика в том, что сообщением о похищении мужа он как будто принес в ее дом нечто зловонное и мертвое, и Фредрик понимал ее. Взгляд Турид беспокойно блуждал по комнате в поисках чего-то незыблемого, знакомого, обнадеживающего и в конце концов все-таки остановился на нем. С исчезновения Йоргена прошло три дня. С тех пор никто его не видел.

Фредрик посмотрел еще на двоих сидевших за сосновым столом. Рядом сидела Кафа, а на другом конце стола, склонившись, стоял Карл Сулли, новостной редактор TV2. Его обычно пухлые щеки обвисли. Ему явно было несладко.

Прямо напротив Фредрика сидела Турид. Она откатилась на инвалидной коляске от стола, подальше от сочувственных лиц, к открытой балконной двери. Турид стояла так близко к балкону, что на ее согнутую шею попадала изморось.

— Анализ записи показал, что она сделана в помещении. Судя по тону, человек читает с листа. И похоже, что ваш муж, Йорген… Он под сильным давлением, — продолжила Кафа, теребя свою повязку на глазу.

Предупреждение было вполне ясным. Убийца из Сульру мог в любое время напасть на Кари Лисе Ветре и ее близких.

— Но зачем он забрал Йоргена? Я не понимаю, что сделал Йорген?

Турид повернулась к Фредрику. Ее голос звучал надрывно, и она уже не сдерживала плач.

— Фредрик… Фредрик, я не понимаю. Почему они забрали Йоргена?

Он хотел встать и успокоить ее, но Кафа, положив руку ему на плечо, незаметно покачала головой. Может быть, она и права. Он должен сохранять некоторую дистанцию. Если он примет это слишком близко к сердцу, это может повлиять на его способность здраво мыслить. А это не принесет им пользы.

— Мы делаем все, что можем, Турид, — сказал Фредрик. Затем он встал и все-таки присел перед ней на корточки.

— Правда в том, что мы пока сами этого не знаем. Но, конечно, мы думаем, что это как-то связано с его работой над этим делом. Может быть, он обнаружил что-то или кого-то. Он ничего тебе не говорил?

Турид покачала головой.

— И в день своего исчезновения тоже ничего?

— Нет.

— Не называл ничьих имен?

Она фыркнула и улыбнулась сквозь плотно сжатые губы.

— Ты же знаешь, что он никогда бы этого не сделал. Он профессионал в своем деле, — сказала она, бросив враждебный взгляд на редактора TV2.

— Бёрре Дранге. Имя, которое зачитал Йорген. Ты знаешь, кто это? Когда-нибудь слышала это имя раньше?

Турид снова покачала головой, всхлипнула и еще крепче вцепилась в подлокотники.

— Вы сказали, что думаете, будто похититель — тот же человек, кто напал на вас? — вдруг спросила она.

Фредрик посмотрел на Кафу. Его взгляд выражал отчаяние.

— Зачем он заставляет Йоргена читать это?

— Чтобы продемонстрировать власть. Чтобы показать, что в его руках жизнь и смерть. Это предупреждение для нас, для полиции — держать дистанцию, — сказала Кафа все тем же рассудительным тоном. — Ну и… кто-то же отрезал язык этому мерзавцу, — добавила она.

Фредрик поднялся и посмотрел на Карла Сулли.

— Мы ввели вас в курс дела потому, что вы — работодатель Йоргена. Это понятно? Если хоть одно слово из того, что было сказано в этой комнате, появится в новостях, то это будет не последний отрезанный язык в этом деле, черт побери. Я ясно выразился?

Было видно, что Сулли стало не по себе. Неловко обняв отчаявшуюся жену Йоргена Мустю, редактор сразу же занял такое место, чтобы от полицейского его отделял стол. Жесты Сулли было несложно прочитать, и Фредрика взбесила его трусливость. И все-таки Фредрик прекрасно понимал, что не стоит выражаться таким образом. В нем говорил его собственный подступающий страх утечки информации, страх снова облажаться. Теперь, когда Сюнне нет, под ударом был он.

Сулли угрюмо покачал головой и расстегнул верхнюю пуговицу на дизайнерской рубашке.

— Вы вполне ясно выразились, еще по телефону. Я не нарушаю договор, — сказал он, вытаращив глаза.

— Что вам известно об источнике?

— Ничего. Кроме самого Йоргена, об источнике никто ничего не должен знать. Это было неукоснительным требованием Йоргена. Которое я, к сожалению, принял.

И все же Фредрик не мог не испытывать некоторой симпатии к этому парню. Йорген никогда не скрывал своего презрения к молодому, холеному, талантливому журналисту, перепрыгнувшему его по карьерной лестнице. Сулли было до боли известно, что худшие его качества были предметом частых обсуждений в этой комнате. А теперь он здесь, в роли заботливого работодателя, хотя и он, и Турид знали, что это не так.

— Обычно мы так не делаем, — добавил он. — Но здесь дело серьезное.

Он посмотрел Фредрику в глаза.

— Если речь пойдет о выкупе…

Посмотрев на Турид, Фредрик перебил собеседника.

— Давайте обо всем по порядку. Что было в тот день, когда Йорген исчез?

— Я знаю только, что он планировал встречу с источником. Но вышло ли что-то из этого, я сказать не могу. Йорген пошел на ланч и больше не вернулся.

— Нет. Нет. Нет! Не надо! Не меня, — надрывался чей-то голос в темном еловом лесу.

Военнопленные в грубой тюремной одежде выстроились в десять рядов, по семь — восемь человек в каждом, глядя в бритый затылок друг другу.

Заморозки наступили почти на месяц раньше обычного, и за ночь лужа грязи покрылась ледяной корочкой. Кольбейн, как обычно, лежал в укрытии в густом ельнике за небольшим холмом, за которым располагался лагерь. Здесь он проводил каждый день с биноклем и записной книжкой, с тех пор как приехал в Листу — туда, где норвежское побережье делает изгиб и уходит на север.

Укрытие Кольбейна находилось примерно в двадцати метрах от полуметровых пеньков, отмечающих начало вырубки вокруг лагеря Эстхассель. Лагерь располагался на окраине небольшого густого леса, который называли «Марка». От моря этот лес отделяла полоса пустошей и пастбищ длиной всего в сто пятьдесят метров, так что даже в чаще, между стволов, где мхи и папоротники устилали землю зеленым ковром, был слышен запах моря, сгнивших водорослей и овечьего помета. На западе от леса находилась бухта Нурьхассель, а на востоке — пляж Аустхассель.

Среди деревьев, на полях и пустошах, словно налитые груди, возвышались бетонные бункеры и огневые позиции артиллерии. Это было единственное место в Норвегии, где немцы построили самые мощные оборонительные укрепления. При их строительстве использовался труд русских военнопленных. Атлантический вал Гитлера, как называли укрепления, начинался на севере у берегового форта в Киркенесе и тянулся на юг в Сен-Жан-де-Люз. Здесь нацисты собирались остановить вторжение союзников. Нацисты знали, что это произойдет, но не знали, где именно, так что сюда хлынули немцы. Они приезжали в туго набитых грузовиках, на перегруженных телегах, запряженных лошадьми, напивались в стельку и стреляли птиц в рощах, занимались боевыми тренировками и спали с деревенскими девчонками на сеновалах.

Было еще темно, когда Кольбейн заметил, что что-то изменилось на сторожевой башне посреди лагеря, возвышающейся над так называемым рабочим бараком. Обычно отсветы ее прожекторов беспокойно блуждали туда-сюда, как голодные гиены, по гравийной площадке вокруг четырех бараков с заключенными. Но этой ночью свет был неподвижно направлен на вход в лагерь, как будто чтобы создать ложное впечатление спокойствия. Кольбейн увидел свет карманных фонарей и услышал шепот и недовольное рычание собак в тугих намордниках. Когда показался первый луч солнца, Кольбейн увидел его: он стоял к нему спиной на бетонной площадке у рабочего барака, лицом к бегущим солдатам. Он был в белом лабораторном халате. Его светлые волосы были тщательно зачесаны набок, ноги широко расставлены, а руки сплетены за спиной. Элиас Бринк был ни высоким, ни низкорослым. Он был худым, узкоплечим, с прямой спиной. Кольбейн вздрогнул, увидев столпившихся вокруг профессора простых солдат, как командный состав подходит к Элиасу все ближе, как по мановению руки толпа приходит в движение. Элиас Бринк напоминал дирижера в оркестре. Кольбейн уже видел это раньше.

Солдаты приступили к делу. Немая сцена сменилась кипящим действом. Послышались сигнальные свистки, солдаты сняли с собак намордники, и под низкими тучами раздался злобный собачий лай. Солдаты с гавкающими псами ворвались в барак. Оттуда послышались грохот и крики, и сначала по одному, а потом небольшими группками пленные побежали сквозь гущу лающих собак и охранников. В окнах других бараков показались бледные испуганные лица. Пленные быстро заняли свои места, построившись в ряды, и встали как вкопанные. Нельзя было смотреть по сторонам. Стоявший в дверях солдат с триумфом поднял вверх провисший войлочный мешок. Трофей. Что могло быть в этом мешке? Пара сухих батонов хлеба? Лопата? Ржавый нож?

Бринк поднял вверх кулак и вытянул указательный палец. Солдат со всей силой швырнул мешок о землю и показал на одного из пленных. Двое солдат вытащили его из молчаливой безвольной толпы людей и потащили к рабочему бараку. Элиас Бринк развернулся и пошел вслед за ними в сопровождении охраны. Крики ужаса пронеслись по лесу.

— Не за этим ли ты пришел сюда?

Кольбейн отложил бинокль, надел шерстяные варежки, затем повернулся и посмотрел на соседа, который протянул ему фляжку. Холодные голубые глаза, лениво наблюдавшие за лагерем, теперь проснулись. Кольбейн почувствовал резкий запах одеколона после бритья, поднимавшийся из-за воротника сине-серой норвежской униформы «Хирда» с вышитой на рукаве эмблемой с надписью «Нурланн». Между ними лежала трость, на которую сосед Кольбейна опирался при ходьбе. Округлый набалдашник эбенового дерева был похож на человеческую кость. От этой мысли Кольбейна передернуло. Хьелль Клепсланн был нацистом, а лагерь Эстхассель — его рабочим местом. Прошло четыре с половиной недели с их первой встречи.

Кольбейн добрался до Абельснесса во Флеккефьорде в зловонном багажном отделении рыбной шхуны. Кивая головой, он слушал рассказ рыбака о том, что его контактом в Листе будет преданный член «Национального единения».

— Он, разумеется, нацист. Но он ненавидит Элиаса Бринка, — рассказал рыбак.

— Я, конечно, могу ему доверять? — спросил Кольбейн.

Человек из «Хирда» появился во Флеккефьорде через два дня. Рыбак ушел в море, и Кольбейн выполз с чердака, только когда человек в униформе третий раз нажал на клаксон в машине. Это был условный сигнал.

— Клепсланн. Хьелль, — сказал солдат, протягивая Кольбейну руку в тугой кожаной перчатке.

Вместо того чтобы принять рукопожатие, Кольбейн замер. У пришедшего на поясе висел пистолет «Люгер Парабеллум», а такое оружие немцы выделяли не любому норвежскому нацисту. Что это на самом деле за человек?

Кольбейн подумал о вымышленном имени на поддельных документах, лежавших в кармане. Но какое это имело значение? Его послали сюда в качестве шпиона. Он это знал, и нацист тоже это знал. Если уж умирать, то со своим именем.

— Кольбейн. Меня зовут Кольбейн Име Мунсен. Не желаете глоток кофе, чтобы согреться?

Хьелль Клепсланн задумчиво восседал за рулем отремонтированного «Остина», пока тот, пыхтя, двигался к вершине горы Федахея. Поездка заняла чуть более двух часов. Иногда нацист издавал шипящий звук — нечто среднее между пением себе под нос и бормотанием, и Кольбейн не отрываясь смотрел на него, на его еле заметно двигавшиеся узкие губы. Судя по копне светлых волнистых волос, коротко постриженным седым вискам, выраженному подбородку и острому носу, Хьеллю, как предположил Кольбейн, было около сорока пяти. На последнем отрезке пути Хьелль Клепсланн объяснял дорогу к маленькой хижине, где будет жить Кольбейн. Сам Клепсланн жил в Вансе — поселке, который они только что проехали. Убедившись, что слежки нет, Клепсланн и Кольбейн вошли в хижину.

Ступни ныли, но Фредрик не двигался с места. Он стоял у доски в переговорной. Стоял там так долго, что мог восстановить каждую деталь вокруг даже с закрытыми глазами.

Прямо перед ним на доске висели распечатанные стоп-кадры — снимки с видеокамер в хостеле Осло. На них был тот, кто напал на них с Кафой, тот, кто, по их подозрениям, стоит за убийствами в Сульру, тот, кто, как они предполагали, похитил Аннетте Ветре и Йоргена Мустю. Рядом с ним — увеличенное фото Мухаммеда Халеда Умара, эмира, подозреваемого в преступлении, но оказавшегося жертвой. Короткая синяя стрелка указывала на сопровождавшего его Мухаммада Камбрани и других членов «Джамаат-и-Ислами». Справа от исламистов к доске была прикреплена красными магнитами серия фото из Сульру. На них были запечатлены прихожая с вешалками и хаотично разбросанная на втором этаже обувь, пастор Альфсен на коленях у постели и лаборатория, разные аэрофотоснимки и карты коммуны. По краю доски Кафа написала: «Акционерное общество “Монтажная компания Осло” — построили подвал, “Норвежские системы безопасности и техника” — камеры видеонаблюдения, прокат машин “Автомобили Экерна” — фургон». На другой стороне доски, слева, висели фото погибших в Сульру: искалеченный Ивар Тюфте и крестьянин Оттар Скарен, маленькие фотографии членов общины, и на самом верху — фото Аннетте и Йоргена.

Черным фломастером Фредрик обозначил связь этих людей с Турид Мустю, Кари Лисе Ветре, ее мужем и внуком Уильямом. Всех их соединяли линии. Сейчас главное найти место ему. Бёрре Дранге. Папе Перу. Перу Ульсену. Третьему пастору. Человеку, чей приход изменил всю жизнь общины. Чей псевдоним в интернете — Рука Господня. Где его место в этой загадке?

Фредрик открыл глаза, сделал шаг вперед и переместил изображения убитого Мухаммеда Халеда Умара и остальных исламистов на край доски. Затем он освободил на доске место рядом с нападавшим на Сульру. Вот здесь. Место Бёрре Дранге — в центре этой загадки. — Во всей стране — всего два человека по имени Бёрре Дранге.

Встав у доски, Фредрик оглядел присутствующих поверх очков и направил тонкую указку на фото Дранге. На стульях, похожих на насесты, сидели следователи и руководители экспертно-криминалистических подразделений. Сзади них с кислой миной стоял Себастиан Косс, а рядом с ним — сам комиссар полиции. Неме положил палец на ямку на подбородке и держался петухом. В самом конце комнаты, около окна, сидел Андреас с серебристыми кудрями и Кафа с чашкой кофе. Кафа пришла вместе с мужчиной, который теперь стоял, опершись на подоконник, и что-то шептал в трубку, зажав пальцем ухо. Коротышка, начальник СБП с суровыми бровями. Самир Бикфая.

— Одному из них тридцать восемь лет. Зарегистрирован по адресу в Фоллу, работает врачом в частной клинике. Трое детей, шесть лет женат. Мы выбрали о нем информацию, которая может совпадать. Его возраст почти совпадает с возрастом человека, которого мы ищем, а в остальном мало похожего.

Он сделал короткую паузу.

— Как бы то ни было, Кафа проверит его завтра утром.

Фредрик кивнул коллегам. Неме оглянулся на Кафу, и Фредрик мог поклястся, что та покраснела.

— Без подкрепления? — раздался глубокий, как из рекламы, голос начальника.

— Изначально без подкрепления, да…

Косс перебил его.

— Мы еще раз обсудим это, Бейер.

Неме довольно сморщил нос. Фредрик пожал плечами — для него это не имело никакого значения — и продолжил.

— Так вот… Пока Кафа, вместе с подкреплением из отделения полиции в Фоллу, навестит этого Бёрре Дранге, мы с Андреасом нанесем визит другому. Без подкрепления.

Он попытался изобразить нечто похожее на улыбку.

— Второй кандидат представляет загадку. Здесь, в Осло, в Рёа, живет Бёрре Дранге, которому, по данным Управления регистрации населения, шестьдесят восемь лет. Но, по сведениям налоговой инспекции, ему сорок пять. Ни налоговая, ни Управление не смогли найти объяснение этому несовпадению. Нигде нет ни одной фотографии, никакой информации в реестре населения, никакой истории переездов, ничего в статистике штрафов.

— Адрес электронной почты, которым пользовалась Ветре, отследить не получилось, — объяснил Фредрик. — Войти в эту почту можно из любого интернет-кафе или с мобильного, и хотя технически возможно ее хакнуть, полиция не стала этого делать, чтобы остаться незамеченной. Этот адрес — единственная возможность общаться с похитителем. Они хотели оставить себе канал для связи с ним. Неме прищурился и моргнул. Это означало: «Умно».

После доклада Фредрика руководители подразделений и начальство расположились за круглым столом.

— Похититель дал срок Кари Лисе Ветре в трое суток, чтобы найти Бёрре Дранге. Осталось сорок часов. Я считаю, что Ветре должна связаться с вымогателем как можно скорее и попросить больше времени и информации о Бёрре Дранге, прежде чем дать ему окончательный ответ. — Фредрик поправил очки на носу и продолжил. — Если похититель настроен серьезно, то пойдет на это. Он не может не понимать, что нужно время, чтобы добыть информацию, о которой просит.

Краем глаза Фредрик увидел, что Неме поднял руку.

— Почему он вообще решил, что Ветре может самостоятельно выследить частное лицо, без помощи полиции? Это говорит о том, что похититель плохо представляет себе норвежское общество, — проворчал он.

Фредрик кивнул.

— Я тоже так считаю. Но действительно ли это указывает на то, что он переоценивает возможности влиятельного политика? Или это значит, что ситуация с похищением не настоящая?

Он пожал плечами и продолжил.

— Мы не знаем этого. Вот почему я настоятельно рекомендую работать над продлением срока. На данный момент ситуацией управляет похититель.

Фредрик считал, что важно относиться к этому делу как к обычному похищению. Нужно потребовать доказательств того, что Аннетте и Йорген живы, выяснить, есть у похитителя другие требования: нужны ли ему помощь в эвакуации, еда, лекарства и тому подобное.

— Мы должны сделать все возможное, чтобы подобраться ближе к этому парню. Все, чтобы локализовать место, где держат Ветре и Мустю.

Фредрик поискал глазами взгляд начальника.

— Нам нужно понять, зачем он охотится на Бёрре Дранге.

Задумавшись, Неме в ответ сощурился и повернулся к Себастиану Коссу, стоявшему у другого края стола рядом с Самиром Бикфаей.

— Я так понимаю, что у вас с СБП другое представление?

Косс злобно посмотрел на Фредрика и произнес:

— Главной задачей Бейера и его команды было локализовать Аннетте Ветре и ее сына еще до начала этой трагедии. Эта работа, — он притворился, словно подыскивает нужное слово, — не принесла плодов. Мы также не подобрались ближе к похитителю, после того как Бейер и его неопытная коллега из СБП наткнулись на укрытие преступника в ходе несанкционированной акции, которая могла стоить им обоим жизни. Если бы нападавшего схватили там, всей этой шумихи удалось бы избежать.

Себастиан Косс явно желал отрубить Фредрику голову, и Фредрик был не готов к этой борьбе. Сюнне не было, и это ослабляло его положение, к тому же Фредрик не знал, сколько коллег поддерживали его. Кроме того, Косс привел неопровержимый аргумент. Расследование длилось уже две недели, и они все еще не знали, где находится секта. Не знали, для чего нужна была лаборатория в подвале. Они заблудились в погоне за преступником, а в его цели они были уверены только потому, что тот сам раскрыл ее. И это факт. Факт также в том, что Йорген исчез, а чувства, которые руководили Фредриком в поисках товарища, могли повести его по ложному пути.

Косс явно искал конфронтации, открытого боя. Но этого не произойдет. И Фредрик поднял ладони, кротко улыбнувшись.

— Ну, тогда послушаем твой план.

На мгновение показалось, что Косс потерял равновесие, готовясь к удару. Но он быстро взял себя в руки и продолжил, приковав взгляд к Фредрику.

— Я хочу сказать, что предложение Бейера приведет как раз к тому, чего мы хотим избежать, — подвергнет опасности жизни заложников. Нет никаких причин подвергать обструкции ясное требование захватчика. Вместо этого мы подыграем ему. Договоримся о встрече. И тогда нанесем удар по похитителю.

— А вы не думаете, что он будет готов к этому? — спросила Тересе Грёфтинг, глава команды криминалистов.

— Конечно, будет. Но не к такой мощи, с которой мы ударим. Мы выведем его из тени и спровоцируем на ошибку. Он ошибется, и тогда он в наших руках.

Кивком Косс передал слово Самиру Бикфае.

— Кари Лисе Ветре ответит на сообщение завтра вечером, — сказал тот со свойственной ему специфической интонацией. — Сейчас мы готовим фальшивые фотографии Бёрре Дранге. Пошлем ему парочку в качестве небольшого «тестового образца».

Бикфая изобразил пальцами кавычки. В его внешности было что-то неподдельно комичное. Поверхность стола доходила Бикфае до груди, а густые брови поднимались и опускались в такт тому, как он излагал свои соображения.

Планировалось, что затем Ветре предложит похитителю встретиться на площади рядом с оперой в Бьёрвике. Ветре должна будет убедить его в непричастности полиции.

Тересе Грёфтинг громко кашлянула.

— Рядом с оперой? Посреди толпы людей? Это огромный риск.

Бикфая покачал головой, так что его кудрявые волосы заволновались.

— Именно, — сказал он. — Как нам известно, мы имеем дело с человеком, который хорошо представляет себе методы работы полиции. Он подумает точно так же, как и вы, — Бикфая прищурился, пытаясь рассмотреть имя на бейдже Тересе, — Грёфтинг. Похититель решит, что это не похоже на работу полиции: полиция никогда не стала бы так рисковать. И тогда преимущество будет у нас.

Подняв брови, Бикфая добавил, что если убийца что-то заподозрит, то полиция сможет изменить план.

— Тем временем мы начнем планировать акцию на площади Кирстен-Флагстадс-пласс.

— А Кари Лисе Ветре? — спросил Фредрик. — Что она думает про этот план?

— Она в курсе. Кари Лисе Ветре примет любой план, который комиссар полиции сочтет лучшим, — сказал Косс, самоуверенно покосившись на Неме.

Утреннее солнце светило в спину. Кафа подъехала на велосипеде. Фредрик ждал ее в галерее за пропускными пунктами, время от времени посматривая на диваны, медленно заполнявшиеся людьми. Кафа все еще носила на глазу черную повязку. Вид у нее был не особенно выспавшийся. Она поприветствовала его, помахав серой папкой.

— Ты что такой задумчивый, Фредрик?

Он покачал головой.

— Да все эта операция с оперой.

Продолжать свою мысль Фредрик не стал. Нелояльность не ценилась в этих коридорах. Он — ее начальник и, если начнет делиться своими мрачными мыслями, только поставит ее в неудобное положение. Фредрик фыркнул и передернул плечами, как делал всегда, когда заканчивал свои дела в туалете.

— Понимаю, — сказала Кафа, улыбнувшись.

Прежде чем лифт начал движение, Кафа открыла свою папку.

— Этой ночью мы закончили анализировать данные операторов сотовой связи членов общины, — начала она. — Всего у нескольких из них были телефоны: у Аннетте Ветре и еще у пары человек. Телефонами пользовались редко. Ни по одному из них не звонили в ночь убийства, — продолжила Кафа, расстегивая светлую летнюю куртку.

Кафа совсем перестала носить тот черный костюм и ту юбку до колен, которые были на ней в первые дни в Грёнланне. Обтягивающие джинсы шли ей куда больше. Фредрику нравилось наблюдать изгибы ее тела.

— А пасторы?

Она вытащила из папки документ.

— У каждого из пасторов был свой телефон. Они значительно усложнили работу следователей, купив кучу сим-карт разом и зарегистрировав их все на имя общины, но покинувшие общину члены указали, какие из номеров были номерами пасторов.

— И какие?

— По информации мобильных операторов, пасторы звонили много и в основном друг другу. Мы, конечно, проверили всех тех, с кем они говорили, но не нашли ничего необычного. За исключением одного, — Кафа покосилась на Фредрика. — В ночь нападения на Сульру два телефона были выключены. Телефон Бьёрна Альфсена, который мы нашли в его спальне, и Бёрре Дранге. А вот Сёрен Плантенстедт пользовался своим. Несколько раз.

Кафа порылась в бумагах.

— Посмотри. Два разговора, в шесть утра, то есть после нападения. Первый разговор прошел через базовую станцию в Аскере. Второй, через пару минут, — через Лиер. Телефон выключили примерно при пересечении границы коммуны Холместранн, в Вестфолле. — Она сделала короткую паузу. — Значит, Сёрен Плантенстедт двигался на юг по трассе E18. Так как он один из двух выживших пасторов, есть основания полагать, что он перемещался вместе с пропавшими членами общины.

— А с кем он говорил?

— Оказывается, номер, на который он звонил, — это номер одной из других сим-карт, приобретенных на общину. Но этим номером раньше ни разу не пользовались.

— А мог у них быть номер для экстренных вызовов? Может, он говорил с другими членами общины, сидевшими в другой машине? — предположил Фредрик.

— Это можно предположить. Но все куда удивительнее.

Кафа показала на код.

— Эта последовательность цифр — характерная особенность базовой станции, покрывающей Сульру. Сёрен Плантенстедт звонил кому-то, кто находился в Сульру.

Фредрик непонимающе покачал головой.

— То есть… члены секты связывались с кем-то в Сульру спустя несколько часов после того, как на них напали?

Кафа торжествующе прикусила губу. Фредрик был впечатлен. Версия Кафы о том, что члены секты находятся в одном из мест по магистрали Вестфоллбане, получила подтверждение. Почему Сёрен Плантенстедт, покидая Осло, разговаривал по телефону с кем-то, кто все еще находился в Сульру? Был ли это Бёрре Дранге? Или члены общины?

Фредрик по-дружески хлопнул Кафу по спине, и они оба отметили про себя, каким неестественным вышел этот жест.

— Спасибо, — кашлянула Кафа.

Андреас стоял у рабочего места Фредрика и ждал его. Увидев идущих вместе Фредрика и Кафу, он сделал такое выражение лица, как будто только что выиграл пари, но, ничего не сказав, снял очки для чтения и стал тщательно их протирать.

— Всплыли новые интересные детали по мобильным, — сказал Фредрик, раздраженный многозначительным выражением лица коллеги. — Кафа только что меня проинформировала.

— Отлично, — скупо ответил Андреас, подняв очки на голову.

Фредрик уставился на него в ожидании.

— У тебя что-нибудь есть?

Он кивнул.

— Палец. Тот мизинец в конверте.

— Так-так.

— В лаборатории сказали, что он принадлежит мертвому мужчине.

Уже во второй раз за утро Фредрик не был уверен, что правильно понял.

— Что ты имеешь в виду, как это — мертвому мужчине?

— Работа с ДНК занимает много времени, так что личность пока не установлена. Но одно в лаборатории утверждают точно. Когда этот палец отрезали, его владелец был мертвее, чем палестинский мирный договор.

Краска на фасаде желтого дома в Рёа облезла, сад казался неухоженным, мусорный бак был переполнен. На первом и втором этажах жили люди, получавшие социальное пособие. Хозяин, Бёрре Дранге, занимал подвал. К двери его жилища вели несколько бетонных ступеней. Фредрик и Андреас переглянулись и постучали в квартиру. Спустя полминуты они услышали, как кто-то возится с замком. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в проем из-за замочной цепочки выглянул пожилой человек.

— Слушаю.

— Бёрре Дранге?

— А кто его спрашивает?

Следователи показали свои документы.

— Мы можем войти и поговорить с вами?

Бёрре Дранге пристально изучил их удостоверения и открыл дверь.

Время в подвале будто остановилось. В прихожей висела выцветшая бамбуковая занавеска. Старик помахал полицейским, приглашая за собой в коридор, выкрашенный темной морилкой. От его лысой макушки отражался свет потолочной лампы. На облицовочных панелях были развешаны тарелки с красочными изображениями шхун. На полу в гостиной лежал толстый коричнево-белый ковер. Старик показал на кожаный диван винно-красного цвета и предложил полицейским кофе. Те согласились.

Единственным источником дневного света были два вытянутых окна под потолком. Стоявшие на подоконниках бутылки разных размеров и цветов отбрасывали на пол длинные плавающие тени. На потолке висела латунная люстра, а на низком столике у стены, где большинство людей поставили бы телевизор, стояла большая модель танкера. Танкер был около метра в длину, верх его был желто-белым, а низ под ватерлинией — красным. У прохода на кухню стоял коричневый глобус. Его Северное полушарие поднималось, обнаруживая внутри шара пыльные бутылки с джином и яичным ликером.

Бёрре Дранге вошел в гостиную с маленькими фарфоровыми чашечками на подносе.

— Вы моряк? — спросил Андреас, показав на танкер. Он повернулся к свету и прочитал надпись на одном из бортов корабля: «M/S Pallas».

Старик утвердительно покашлял.

— Я был моряком двадцать два года, — сказал он, наливая кофе и доставая пачку самокруток из кармана. Затем он стряхнул старый пепел и крошки с серых запятнанных тренировочных штанов и ловкими пальцами стал скручивать папиросу.

— Когда старушка померла, я смог пристать к берегу.

Его голос был хриплым. Фредрик не был уверен, была ли это шутка, и глуповато улыбнулся.

— Вы испанец?

— Прошу прощения?

Моряк пристально посмотрел на Андреаса.

— У вас не совсем норвежская внешность. И имя у вас вроде как испанское, верно?

— Да, — ответил Андреас. — Фигуэрас. Дела давно минувших дней. Мой дед из Чили.

— Сильные гены, — констатировал моряк.

— Мы пришли, чтобы внести ясность в одно дело, — вступил Фредрик.

Дранге перевел на него взгляд.

— По данным реестра населения, здесь живут два человека по имени Бёрре Дранге. Вы и еще один мужчина лет сорока пяти.

Дранге закурил, прежде чем ответить. В свете бензиновой зажигалки стало очевидно, какого землистого оттенка была его кожа. Пенсионер, моряк, он нечасто бывал на улице.

— Нет, — ответил он.

Фредрик откинулся на спинку дивана и взял чашку с блюдца.

— Прошу прощения. Это, наверное, звучит глупо, но вы уверены?

Фредрик отхлебнул кофе из маленькой чашечки.

— На сто процентов, — ответил моряк.

Они молча рассматривали друг друга. Наконец Фредрик повернулся к Андреасу.

— Ну что же? Значит, мы пришли по ошибке.

Андреас медленно кивнул.

— Судя по всему, да. Извините за беспокойство, — сказал он, вставая и протягивая руку.

Старик удивленно посмотрел на них.

— Могу поинтересоваться, в чем дело?

Фредрик сдержанно улыбнулся.

— Мы ищем человека по имени Бёрре Дранге. Но он значительно моложе вас.

Моряк на пенсии проигнорировал протянутую руку Андреаса. Вместо этого он задумчиво взглянул на полицейских и с усилием привстал с дивана.

— Подождите, — сказал он. — Присядьте.

Через дверной проем на кухню они увидели, как Дранге снял с двери холодильника газетную вырезку. Вернувшись в гостиную, он протянул Фредрику пожелтевший хрупкий кусок бумаги. Объявление о смерти. О смерти Бёрре Дранге. Судя по объявлению, он умер шесть лет назад в возрасте тридцати девяти лет. Надпись гласила: «Море дает, и море забирает. Мой сын. Глубоко скорблю. Бёрре». И крест.

— У вас был сын, которого звали Бёрре Дранге? И он умер?

Старик будто поник.

— Бёрре погиб в Северном Ледовитом океане. Он был ученым. Упал за борт, как мне сказали. Но его тело так и не нашли. Мне сказали, это было научно-исследовательское судно. Ночью. В Северном Ледовитом, — Старик опустил глаза. — Я думал, вы поэтому пришли. Что вы нашли его. — Его голос стал отрешенным.

— У вас… у вас есть фотография сына?

Фотография нашлась. Снимок был старым: похоже, он был сделан сразу после окончания учебы. И еще была вырезка из газеты с заголовком: «В Вооруженные силы требуются талантливые выпускники Норвежского технического института», а под ним — крупнозернистое фото улыбающегося Бёрре Дранге. Изображение было нечетким. Старым и пожелтевшим. Но Фредрик не сомневался. Светлые волнистые волосы. Взгляд. Осанка. Он узнал эти глаза. Лицо. Это был их Бёрре Дранге. Пер Ульсен. Пастор. Фредрик передал вырезку Андреасу, и тот тихо присвистнул. Фредрик попросил Дранге рассказать, как он узнал о смерти сына.

— Да и рассказывать особо нечего. Мне позвонили. Полицейский, который сказал, что Бёрре умер, не мог даже рассказать мне, где или почему это произошло. Почему он оказался на палубе посреди ночи в шторм в Северном Ледовитом океане? Он сказал, что мне сообщат, если его найдут. — Старик покачал головой. — Думаю, они меня обманули. Думаю, Бёрре покончил с собой. Прыгнул. А они не хотели расстраивать старика.

— Почему вы так думаете?

Дранге замолчал, положил сигарету в серебряную пепельницу на столе и снова зажег ее. Тлеющие хлопья сухого табака и бумага для самокруток приземлились ему на колени, но он не обратил на это внимания.

— Что-то такое было в голосе звонившего. Что-то звучавшее… неправильно. Я ведь знал своего сына. Человек крайностей. Как и его мать.

Бёрре Дранге стал отцом Бёрре Дранге в двадцать три года, когда направлялся из Индии в Великобританию — перевозил упаковки чайных листьев. Это был его шестой год на корабле. Мать захотела назвать ребенка в честь мужа, по которому она так сильно скучала. Когда Дранге приехал домой в то Рождество, ему очень понравилось, что маленький Бёрре лежал в колыбели рядом с их кроватью. Бёрре — младшему было шестнадцать, когда мать повесилась в гостиной. В этой гостиной, на крюке от люстры, и нашел ее Бёрре, обрезал веревку и вызвал похоронную машину. Он же послал телеграмму отцу. Но когда четыре дня спустя Бёрре — старший в приличном костюме оказался в Форнебю[42], ему пришлось заказывать такси только себе. Сын переехал в отдельную квартиру.

— Понимаете, Бёрре считал, что мне следовало быть рядом. Он обвинял меня в том, что Будиль… заболела и умерла. Хотя никогда и не говорил этого напрямую. После похорон я вернулся домой насовсем. Бёрре окончил гимназию и поступил в Норвежский технический институт в Тронхейме. Он стал биохимиком. Мы виделись по несколько раз в год.

Дранге открыл раздвижную дверь в коричневом стеллаже и достал толстую бумажную папку. Бормоча, он листал страницы, пока не нашел то, что искал. Отдельный листочек. Свидетельство о смерти. Полное имя сына — Бёрре Андреас Дранге. Причина смерти — утонул. Дата — июнь. Профессия — неизвестно. Место жительства — неизвестно. Место смерти — неизвестно. Тело не найдено, но человек объявлен погибшим. Свидетельство не подписано, но штамп Управления регистрации населения от июля того же года стоит.

— Вы сказали, что ваш сын был связан с наукой? Он был ученым?

Дранге кивнул.

— Да. Он был очень способный.

— Тогда почему здесь это не написано?

Старик пожал плечами.

— Вы не спрашивали?

— А у кого мне спрашивать? Это просто пришло мне в почтовый ящик.

— Вы много общались с Бёрре в последние годы?

Он снова покачал головой, запустив в ухо крючковатый палец.

После института Бёрре был принят на службу в Вооруженные силы и переехал на север. Иногда они общались по телефону, и Бёрре рассказал, что у него появилась девушка. Американка. И что его переведут. После переезда Бёрре навестил отца всего однажды. За четыре или пять лет до смерти.

— Это был последний наш разговор.

Фредрик перевел взгляд с Андреаса на старого моряка.

— Мы мало общались, — тихо произнес он.

Старик встретился с ним взглядом.

— Это был выбор Бёрре, — отчетливо проговорил он. — Он никогда не давал мне своего телефона. Или адреса.

— И вы… вы сказали, что не знаете, чем он занимался в Северном Ледовитом?

Старик помотал головой.

— Нет. Понятия не имею. Я ни о чем подобном не слышал.

— А эта девушка… Кто она такая?

— Ее звали Лиза. Фамилию не знаю. Они были вместе несколько лет. Она посылала мне рождественские открытки. Американцы — они такие, немножко чудные.

И прежде чем Фредрик успел спросить, Дранге вытащил из папки две красные открытки с танцующими Санта-Клаусами. Текст на обеих был одинаковый, короткий и не особенно личный. «Happy x-mas. Lot’s of love. From Lisa & Børre»[43]. Обе открытки были проштампованы перед Рождеством, в Арвидсьяуре, в Швеции. Отправлены двенадцать и тринадцать лет назад.

— Швеция?

Дранге пожал плечами.

— Не знаю, — ответил он. — Может, они были в отпуске или еще чего.

— Может быть, — неуверенно протянул Фредрик. — Странное место для отпуска. Во всяком случае, два года подряд.

Он выпрямился, допил кофе и кашлянул.

— И последнее, о чем я хочу вас спросить. Вы сказали, что Бёрре был похож на свою мать. Человек крайностей. Что вы имели в виду?

Дранге посмотрел на него. У Фредрика было такое чувство, что тот пытался прочитать мысли в голове полицейского.

— А почему вы так интересуетесь Бёрре? — контратаковал он. — Вы нашли его?

Фредрик мягко улыбнулся и покачал головой.

— Нет, Дранге, к сожалению, мы не нашли его. Я даже не знал, что у вас был сын, а что он умер — тем более. Его имя всплыло в одном деле, над которым мы сейчас работаем.

— Бёрре… сделал что-то не так перед своей смертью?

Фредрик решительно покачал головой.

— У нас нет никаких доказательств этому. Мы только изучаем все всплывающие имена.

На лбу у Бёрре Дранге залегла глубокая морщина. Как будто объяснение не показалось ему заслуживающим доверия.

— Бёрре был очень умным. Еще будучи ребенком. Но он был… мямлей, как сказали бы многие. Его не особенно занимали футбол, машины и прочие обычные увлечения всех мальчиков. Став постарше, он вдруг стал социалистом. Это его полностью поглотило. Он только об этом и говорил. Но потом потерял интерес к этому и решил заниматься наукой. Стать ученым. Важнее всего стала учеба. Последний раз, когда я его видел, когда он приехал в тот раз, все опять поменялось. Он стал более… благоговейным. Сказал, что нашел бога. Стал христианином, — Дранге задумался. — Вряд ли можно сказать, что он впадал в крайности. Но у него все время появлялись новые увлечения. Бёрре впитывал все интересующее его. А если ему что-то не удавалось, он страшно разочаровывался и злился на самого себя и всех вокруг. Вот что я имел в виду.

Он замолчал на секунду и продолжил.

— Самоедство он унаследовал от матери. Характер — от меня.

Единственным местом, где Кольбейн Име Мунсен чувствовал себя относительно спокойно, была землянка.

По словам нациста Клепсланна, это обиталище с каменными стенами построили как пороховой склад для пирата Петера Весселя Торденшельда еще в восемнадцатом веке. Землянка был сделана как продолжение покрытого травой холма. Трава покрывала ее стену и крышу, создавая с природой единый ландшафт. Можно было легко пройти по ее крыше даже не зная, что под тобой находится чье-то спальное место. Вход был закрыт поросшим мхом деревянным щитом размером примерно метр на метр, за которым скрывалась деревянная дверь — ненамного больше. Но в землянке потолок плавно становился выше, и перед кроватью, примерно в пяти метрах от входа, Кольбейн мог выпрямиться в полный рост. Чтобы впустить свет в жилище, он вытаскивал пару кирпичей из стены. Этими же окошками он пользовался, чтобы выветрить дым от костра. Не было ни стола, ни стульев, только три больших деревянных ящика с маркой «L. O. Smith — Абсолютно чистая водка». На одном Кольбейн сидел, на другом ел, а третий использовал для сушки одежды и пистолета. Когда шел дождь, утоптанный пол становился влажным.

По приказу полковника Хасле, он вел журнал. В нем он фиксировал свои наблюдения и умозаключения, накопившиеся в конце постепенно сокращавшегося светового дня, проведенного в укрытии под елями у лагеря для военнопленных Эстхассель. Кольбейн оставлял записи в непромокаемой кожаной сумке под камнем у ручья, где по утрам набирал воду и справлял нужду. Когда он возвращался, записей не было, а на самом дне сумки лежала чистая бумага. Иногда вместе с консервами, табаком и хлебом. Случалось, Кольбейн также находил там чистое белье или кусок мыла. Он не знал, кто забирает его записи, и даже не думал об этом. Если все пойдет как надо, он все узнает в свое время. Если нет, то лучше и не знать.

Шло время, и постепенно Кольбейн стал замечать, как растет его недовольство собой. Можно было легко сосчитать всех пленных, которые входили в барак Элиаса Бринка, а позже их трупы загружали в грузовик. Но что происходило внутри? Чем на самом деле занимался Бринк?

Это терзало его. Они договорились, что он будет продолжать свою работу с отчетами еще полтора месяца и таким образом позаботится о том, чтобы в тот день, когда немцев уничтожат, Элиас Бринк не избежал наказания за свои злодеяния. Это казалось неправильным. Слишком многое могло произойти за это время. Неужели он уедет отсюда, не удостоверившись, что Элиас Бринк за все поплатился?

Он жил здесь уже шесть недель. Половина срока. Каждый вечер он заполнял свой журнал, как и сегодня, пока его не настигло осознание всего происходящего и не обдало ледяным ужасом. Не было слышно ни звука, не было ни одного движения при лунном свете, которые отличались бы от тех звуков и движений, с которыми он научился жить. И все же он приподнялся, отложил карандаш и заглушил парафиновую лампу, схватил кольт и резко направил его на вход в пещеру.

Пистолет, всего несколько недель назад казавшийся таким тяжелым и неуправляемым в руке, теперь твердо указывал на низкую дверь. Костер тлел, медленно наполняя комнату дымом. И тут исчезли последние сомнения. Кто-то ходил по замерзшей крыше. Его шаги были нерешительными. Тяжелыми и медленными.

— Кольбейн!

По лесу разнесся громкий гнусавый крик. Щит перед дверью отодвинули в сторону. Деревянная дверь распахнулась. Щурясь и кашляя, Хьелль Клепсланн пробрался в землянку, пытаясь разогнать дым перед лицом. Его волосы были всклокочены больше обычного.

— Год, — простонал южанин сквозь дым. — Сегодня уже год как, ёссинг[44], на тракторном заводе в Спартановке большевики, наконец, разделались с Хьеллем. Сегодня ровно год как меня отослали домой с поля боя у Сталинграда. Спасибо дьяволу за это.

Бросив вперед себя трость с массивным набалдашником и локтями протискиваясь в дверь, он снова выругался.

— Проклятая нога, — пробубнил Хьелль, возвращая деревянный щит на место.

Кольбейн зажег парафиновый фонарь и выпустил из-под колбы дым. Южанин оперся на трость и встал в полный рост. Это был первый раз, когда Кольбейн видел его без формы. Одетый в серые брюки из плотной хлопчатобумажной ткани и толстый свитер, покачиваясь, на расстоянии он казался менее устрашающим.

Кольбейн разозлился.

— Ты что, пил, Клепсланн? Зачем ты пришел сюда? Что-то случилось?

Они никогда не встречались и не общались нигде, кроме как под елью около лагеря. Это было условием самого нациста. Хьелль Клепсланн доковылял до ящика, служившего столом. Он поставил трость к стене, засунул обе руки в глубокие карманы штанов, из одного из них вытащил пистолет, а из второго — плоскую, наполовину полную бутылку «Данцигер Гольдвассер». Резко отодвинув бумаги Кольбейна в сторону, он положил оружие и поставил бутылку на коробку между ними. Затем он достал две маленькие стопки, поплевал в них и вытер каждую подкладкой кармана штанов. Хьелль уселся на ящик из-под бутылок, и тот затрещал.

— Случилось то, — начал он, — что в гости приехала сестра Ранди. А когда к Ранди приезжает, — он икнул и заговорил громче, — сестра, да, тогда Хьелля выгоняют. Ведь Хьелль пьет. Не то что этот Видар. Потому что, когда, — он опять икнул, — Хьелль поехал в Советский Союз драться… Тогда этот Видар поехал в Кристиансанн, чтобы стать банковским служащим, — он закашлялся. — И этот Видар не пьет, — Хьелль сделал задумчивое выражение лица, — потому что ему, Видару, не нужно пить.

Кольбейн по-прежнему молчал, уставившись на Хьелля. Клепсланн откинулся назад, грея пальцы над колбой парафиновой лампы, затем открыл бутылку, наполнил стопки, осушил свою и наполнил заново. Вторую он подвинул Кольбейну.

— Что с ним случилось?

Клепсланн непонимающе поморгал. Помотал головой.

— С кем?

— С тем человеком на плацу. С русским, которого отвели в барак Бринка.

Нацист откинулся на каменную стену и уставился на свои кулаки.

— А, — протянул он, потеряв интерес, — Этот… Пленных, которые нарушают правила, наказывают. Они знают это, и мы знаем это. Пленные, планирующие побег… Они оказываются первыми в очереди к доктору.

— Так просто?

— Так просто.

Кольбейн покачал головой.

— Та операция, которую проводит здесь Элиас Бринк… Нельзя никого обвинять в том, что они хотят сбежать.

Глаза нациста вспыхнули.

— За то, что доктор делает, доктор отвечает, — угрюмо сказал он.

Они молча уставились друг на друга. Клепсланн отпил из своей стопки, ударил ею об стол и уставился на Кольбейна.

— А ты никогда не делал того, о чем сожалеешь, ёссинг?

Кольбейн выдохнул, но слова не шли с языка. Он попытался еще раз. Он чувствовал, как грудь распирает от черной ярости. Кольбейн уставился на стоявший между ним и Хьеллем ящик.

— Пятнадцать лет, — медленно ответил он. — Пятнадцать лет — вот о чем я жалею. С того самого дня, как я встретил Элиаса Бринка.

— Хочешь излить душу? — спросил нацист.

Кольбейн покачал головой. Он отрегулировал фитиль на лампе, взял свою стопку, понюхал содержимое и стал рассматривать мерцание золотых хлопьев, напоминавших осеннюю листву, медленно падавшую в однородную жидкость. Затем Кольбейн сделал глубокий вдох и, запрокинув голову, залпом осушил стопку.

— Элиаса Бринка нужно остановить. И ты должен мне помочь.

Только около полуночи Кольбейн выполз из землянки вслед за солдатом из «Хирда». Он протянул ему перчатки, трость, пистолет и пустую бутылку. В желтом свете луны они пожали друг другу руки. Когда солдат скрылся в лесу, Кольбейн забрался обратно в землянку.

Через шесть часов он проснулся. Было все еще темно. Выбравшись наружу, он потянулся, и холодный свежий воздух наполнил его тело жизнью.

В свете луны он нашел ручей, справил нужду и набрал воды для утреннего умывания.

Возвращаясь в землянку, он отметил, что вокруг необычно тихо — ни звука. Даже мелкие грызуны не носились по лесу и сонные вороны не покачивались на ветках. Ни дуновения ветра. Только громкий хруст сломанной ветки.

Была полночь, и в офисе кипела жизнь. Тактики из Национальной службы уголовного розыска собрались в группу, каждый со своим компьютером. Самир Бикфая выглядывал из-за плеч двух подтянутых парней из СБП. Включенные мониторы освещали темные лица, а посередине у большого круглого стола стоял Себастиан Косс.

Фредрик с Кафой сидели в конце зала. Из распахнутого окна веяло теплым ночным воздухом. Многие ненавидят осень, впадают в депрессию от зимней темноты и отчаянно ждут первых признаков поздней северной весны. Но для Фредрика не было ничего хуже, чем знойные летние ночи. Именно такая ночь была его первым отчетливым воспоминанием после того, как он похоронил своего сына. Теперь вид ярко-зеленых деревьев на фоне вечернего неба, отяжелевших от пышной листвы, аромат сирени и щебетание мелких пташек были всего лишь напоминанием о том, что лучшее уже позади, а впереди — только тлен и холодная зима. Для Фредрика летняя ночь была предупреждением о том, что его ждет.

Он только что рассказал Кафе об их встрече с Бёрре Дранге, когда к ним подсел Андреас. Он переговорил с сотрудником Управления регистрации населения. Хотя Дранге уехал из дома в возрасте шестнадцати лет, он никогда не был зарегистрирован по другому адресу. Они подтвердили, что выписывали то свидетельство о смерти. Должно быть, произошел сбой в системе.

— Сбой в системе? — Фредрик удивленно посмотрел на Андреаса.

— Управление регистрации населения фиксирует факт смерти и выдает свидетельство о смерти. Факт смерти подтверждают врачи. А в таких делах, когда труп не найден, факт смерти должен быть установлен либо решением суда, либо иным образом. Только тогда Управление выдает свидетельство.

— А в этом деле было по-другому?

Андреас помотал головой.

— Нет. У них один единственный документ. Только свидетельство о смерти, которое они сами выписали. — Он поправил полы пиджака. — Сотрудница, приятная женщина, также обратила внимание на две вещи. В свидетельстве о смерти, выданном на имя Бёрре Дранге, значится только месяц смерти — июнь, а сам день смерти отсутствует. По ее мнению, ни один норвежский бюрократ не пропустил бы такое. Она уверяла меня, что в свидетельстве о смерти обязательно должна стоять дата.

— Само собой, — сухо добавил Фредрик.

— Сотрудница Управления регистрации населения недвусмысленно дала понять, что кто-то пошел против системы, а на это никто бы не пошел без явного распоряжения сверху.

Андреас поднял очки на голову, прежде чем продолжить. Фредрик увидел, как сильно устал его коллега. И при этом он знал, что его напарник обожает эту часть работы — копать, анализировать и оценивать. Наконец-то они снова разрешают загадки.

— Такое свидетельство не выдадут уже через месяц после смерти. Такие вещи требуют тщательного рассмотрения дела. Должно быть принято решение. Должна иметься документация. А здесь все это отсутствует.

Фредрик откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул и снова вспомнил о лете за окном.

— Отец Дранге рассказал, что Бёрре Дранге служил в Вооруженных силах. Я свяжусь с ними, — сказал Андреас. — Проверю, что у них есть в архивах на него. Отпечатки пальцев, группа крови, история болезни…

Кафа посмотрела на коллег.

— Так чем же занимался Дранге, с тех пор как окончил учебу в Норвежском технологическом институте и до того как был признан погибшим четырнадцать лет спустя? И почему он объявлен мертвым, если у нас есть и свидетели, и документы, которые говорят, что он жив? Кто признал его погибшим? Почему он сменил имя?

— И не менее важно, — добавил Фредрик. — Почему на него охотится серийный убийца? — Он уставился в потолок и закрыл глаза. — Бёрре Дранге — это ключ к загадке, — тихо прошептал он. — Все началось с него.

Больше всего Фредрику сейчас хотелось поехать домой. Руки и ноги отяжелели, в глазах пульсировало — последнее предвестие головной боли.

Кафа встала и пошла к своему рабочему месту. Фредрик собирался сделать то же самое, но его удержал Андреас.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — Ты должен взглянуть, Фредрик.

— Так что же?

Андреас включил компьютер и открыл папку. Четыре фотографии. Серия снимков с интервалом в пару секунд.

Фредрик содрогнулся, узнав себя и Йоргена Мустю. Йорген стоял и курил. Они стояли у их паба на Майорстюен. Фотографии были сделаны в тот вечер, когда Фредрик рассказывал Йоргену про расследование. На последнем фото был один Фредрик. Смотрел прямо в объектив камеры. Он вспомнил этот момент. То чувство, как будто за ним наблюдают.

— Откуда это?

— Помнишь последний файл на флешке? Который мы никак не могли открыть?

Фредрик кивнул.

— Это его содержимое. Мы взломали пароль сегодня вечером, — Андреас осмотрелся по сторонам и продолжил. — Я хотел показать тебе это прежде, чем мы сообщим Коссу. Ведь это касается лично тебя.

Фредрик стал разглядывать фото. Лицо Йоргена. Улыбающееся и расслабленное. Интересно, как там сейчас дела у друга?

— Спасибо, — задумчиво проговорил он.

— Какой был пароль?

— «Вялый», — ответил Андреас.

— А за ним длинный бессвязный набор цифр, знаков и букв.

— «Вялый»?

Андреас пожал плечами.

Их прервали внезапные аплодисменты. Себастиан Косс хлопал, чтобы привлечь всеобщее внимание. Фредрик встретился с ним взглядом, и Косс помахал ему, подзывая к себе, почти дружелюбным жестом. Помощник комиссара полиции был воодушевлен. На столе перед ним лежала карта и аэрофотоснимки здания Оперного театра в Бьёрвике.

— Мы были правы, — сказал он.

Под «мы» он имел в виду себя, Бикфаю и Неме.

— Похититель согласился на встречу с Кари Лисе Ветре. Около Оперного театра завтра в десять утра.

Ослепительно белое здание Оперного театра Осло поднималось над мутными водами гавани, как самолет-невидимка. В архитектуру и каррарский мрамор были вложены нефтяные деньги. Только вблизи можно увидеть, что броского вида здание не белое. Мрамор был серым, с черными вкраплениями, пятнами кофейного цвета и древесными бежево-желтыми оттенками. Но доминировал все-таки серый цвет: все мыслимые оттенки этого самого заурядного цвета.

В течение ночи полицейские проверяли урны. Поисковые собаки обнюхивали подол юбки бронзовой скульптуры оперной сопрано Кирстен Флагстад. Полицейские, переодетые строителями, проверяли, чтобы ни одна из тяжелых каменных плит, грубых чешуек на коже здания театра, не была сдвинута с места. За площадью перед главным входом с помощью подзорных труб и оптических прицелов снайперских винтовок SIG — Sauer SSG 3000 велось наблюдение. В северо-восточной башне бетонного здания портового склада лежала в засаде группа снайперов. Построенное в стиле необарокко здание протянулось на сто сорок метров вдоль набережной Толлбюкая к западу от Оперного театра. Расстояние от башни до мраморной скамейки около главного входа в театр составляло двести тридцать метров. Здесь должна была состояться встреча. Несложная задача для тренированного стрелка, даже сейчас, против утреннего бившего в глаза солнца.

Второй снайпер и его наводчик расположились еще ближе к месту встречи, на крыше отеля «Опера» рядом с Центральным вокзалом, чтобы вести наблюдение за зданием Оперного театра с северной стороны. На верхнем этаже отеля находится номер 1001 — номер «Лебединое озеро». На крыше отеля у этого номера есть своя маленькая терраса, а между террасой и краем крыши идет узкий проход, покрытый гравием. Только низкий, высотой до лодыжки алюминиевый бортик позволяет, наслаждаясь лучшим в городе видом на здание Оперного театра, не выпасть и не разбиться об асфальт. Снайпер стоял одним коленом на гравии. Солнце светило сбоку. Ветер почти стих. Пока была видна цель, промахнуться было невозможно.

Сложность заключалась в том, что похититель и Кари Лисе Ветре будут среди других людей.

Фредрик находился в фойе Оперного театра под толстой крышей, уходившей вверх под углом от основания здания к входу в зал. Чтобы ограничить проход, всю зону фойе накрыли плотным синим полимерным материалом и обклеили табличками о технической профилактике с надписью «Ремонтные работы. Вход запрещен». В тесноте Фредрик испытывал чувство клаустрофобии и сильно потел. Рядом с ним сидел Себастиан Косс. За ними стояли четверо до зубов вооруженных полицейских из группы захвата в масках и униформе.

— Что думаешь?

Фредрик прижал телефон к уху, откинулся на спинку приставного стула и зашептал. Андреас долго молчал, прежде чем ответить.

— Чертовски трудно сказать. Это же долбаный муравейник. Снайперы замучаются целиться.

Андреас вместе с Кафой были в номере отеля, находившегося этажом ниже номера, в котором расположились снайперы. Ее глазная повязка свисала с края длинной подзорной трубы, через которую они наблюдали за площадью перед главным входом в здание театра.

Вероятность того, что похититель уже находится где-то в толпе людей, была очень высока. По подсчетам Фредрика, на площади находились примерно шестьдесят-семьдесят гражданских. А если учитывать людей, перемещавшихся по проходу, расположенному по поверхности поднимавшейся под углом вверх крыши, то и того больше. Прибывшие на автобусах туристы группами шагали за экскурсоводом с белым зонтиком. Шли семьи с колясками и студенты в наушниках. Какие-то люди уже сидели у мраморной стены, где через двенадцать минут появится Кари Лисе Ветре. Часы показывали 09:38.

Прямо сейчас она сидит в метро где-то между станциями «Национальный театр» и «Стортинг». Через две минуты сорок секунд она сойдет на Железнодорожном вокзале и решительно, но не слишком быстро, направится через «Осло С», пересечет улицу Дроннинг-Эуфемиас-гате и затем перейдет короткий пешеходный мост, связывающий Оперный театр с районом порта Осло. Добравшись до бронзовой статуи, она или сделает короткую остановку или пойдет прямо к мраморной скамейке. Если она остановится, это будет означать, что она узнала своего преследователя.

Похититель должен быть схвачен после того, как они разойдутся. Стрельбу откроют только в случае угрозы жизни.

Фредрик покосился на своего соседа. Как и у Фредрика, у Косса в ухе был наушник. Но в то время как Фредрик повесил кожаную куртку на спинку стула и надел пуленепробиваемый жилет поверх рубашки, Косс не снял куртки. Из-за жесткого жилета под ней он не мог согнуться и сидел в неудобной позе, но светлые волосы были, как обычно, зачесаны назад, и он не скрывал самодовольства. Пока не отдан был приказ заглушить радиосвязь, голова Косса медленно покачивалась из стороны в сторону в такт передававшейся по рации информации. Так композитор одобрительно кивает на главной репетиции своего нового творения.

Наблюдение за операцией велось при помощи двух мониторов, передававших изображения с камер видеонаблюдения у здания Оперного театра. Главной задачей четырех полицейских из группы захвата было защитить Ветре, если она прижмет левый локоть вплотную к телу, таким образом включив сигнализацию, прикрепленную к левой лямке ее бюстгальтера.

Фредрик слегка пошевелился, и тут тишину нарушил приглушенный голос по радиосвязи:

— Начинаем, — сообщил он.

Это был сигнал, что Кари Лисе Ветре вышла из метро. Фредрик снова проверил время. Прошло две минуты и сорок пять секунд.

Удар сбил его с ног. Ничего не различая перед собой в темноте, упал наземь ничком возле землянки. Только он попытался повернуться на бок и достать из-за пояса пистолет, как на него навалилось чье-то тяжелое тело. Чья-то рука вцепилась Кольбейну в волосы, оттянула голову назад и ударила ее о замерзшую землю. Чьи-то колени давили ему на поясницу. Кожа на лице Кольбейна лопнула, лицо залило кровью. Он почувствовал во рту горький вкус мха. Ему заломили руки за спину и заковали запястья в холодные стальные наручники. Чьи-то сильные руки потянули его вверх. Кольбейн, шатаясь, пытался зафиксировать взгляд на фигуре, которую он различал перед собой, но его ослепил яркий свет фонаря. Он видел перед собой только мелькающие тени.

— Смотрите-ка, — послышался тоненький голосок.

Слепящий свет исчез. Проморгавшись, Кольбейн увидел толстого коротышку в фуражке ленсмана[47]. Его глаза выражали испуг. Коротышка держал в руках кольт Кольбейна и, пыхтя в топорщащиеся усы, никак не мог разрядить обойму.

— Обыщите его.

Полицейский грубо похлопал Кольбейна по ногам, паху и торсу.

— Сколько вас тут? С кем ты сотрудничаешь?

Ленсман потряс полы куртки Кольбейна и продолжил на южном диалекте, растягивая гласные:

— Как тебя зовут? Что ты тут делаешь?

— Я один, — ответил Кольбейн.

— Ложь.

Ленсман повернулся к одному из полицейских.

— Асбьёрнсен. Поставь двоих на вахту. Когда рассветет, мы прочешем всю рощу. Свеннсен и Хауг, вы обыщите землянку. Все, что может нас заинтересовать, изымите. Когда закончите, мы взорвем это дерьмо.

Он перевел взгляд обратно на Кольбейна.

— Такое барахло нам в Листе не нужно. Взорвем его к чертям.

Он сплюнул.

— Асбьёрнсен! Уведи его.

Двое полицейских конвоировали Кольбейна, а ленсман, сопя, шел сзади. Когда завелся мощный мотор, яркие фары осветили гравиевую дорогу. Они подошли ближе к темному фургону, и Кольбейн увидел еще двоих в полицейской форме. Рядом с ними стояла молоденькая девушка в белой шапке. На вид ей было лет пятнадцать — шестнадцать. Красивое узкое лицо было в веснушках. Ленсман крепко схватил Кольбейна за шею, толкнул в спину и подставил его лицо под свет.

— Вот этого ты видела, Карен?

Девочка дрожала, но Кольбейн не знал, из-за него ли или из-за грубого обращения, которому он подвергся. Ладошками, одетыми в голубые вязаные варежки с узором в виде снежинок, она терла себе плечи. Отведя взгляд, она ответила.

— Да. Это он.

— Уверена?

— Да. Я уверена.

— Точно-точно уверена, девочка моя?

Кольбейн вздрогнул. Голос показался ему знакомым. В полоске света Кольбейн сначала увидел форменные штаны, а затем человек сделал шаг вперед. Хьелль Клепсланн прижимал трость к груди.

— Да, отец. Я точно уверена. Абсолютно точно.

Карен Клепсланн подняла глаза на отца и улыбнулась.

Когда Кари Лисе Ветре повернулась и посмотрела прямо на снайперов на крыше отеля, Фредрик понял, что что-то пошло не так. И тут же в ухе запищало. Сигнализация. С этого момента он уже больше не был зрителем. Время пришло. Ладони вспотели, кровь стучала в висках. Полотно полимерного ограждения из-за скопившегося на нем конденсата слегка вибрировало. Фредрику не хватало кислорода. Фредрик вскочил, опрокинув стул, увидел, как группа захвата направляется к проему в ограждении и побежал за ней, держа руку на висевшей на поясе кобуре с полуавтоматическим пистолетом Heckler & Koch.

В считанные секунды летнюю идиллию сменили хаос и испуганные лица. Девушка, обратившаяся к Ветре, лежала на животе на мраморной площадке и кричала. У нее на спине сидел одетый в штатское полицейский, прибежавший с крыши. Он надевал на девушку наручники, а его напарница, приставив пистолет к голове задержанной, приказным тоном кричала столпившимся вокруг них людям:

— Полиция! Все назад! Это полицейская операция!

— Полиция! — взревели полицейские из группы захвата.

Толпа с недоверием уставилась на четырехглавое чудовище: полицейские в масках, подняв винтовки C8 и автоматы MP5, выскочили из здания Оперного театра. Двое из них толкнули Ветре за мраморную скамейку и встали над ней живым щитом. Двое других двинулись в разных направлениях по площади перед театром, держа оружие перед собой.

Как только паралич от испуга прошел, люди побежали. Они бежали от кричащих вооруженных полицейских к мраморному мосту и вверх по наклонной крыше Оперного театра. Из колясок спешно доставали орущих детей. На площади валялись опрокинутые бутылки с водой, книги и рюкзаки. Взгляд Фредрика упал на зеленое яблоко. Кто-то только что успел откусить от него кусочек, и теперь оно медленно катилось вниз, в противоположную сторону от всех бегущих. Царивший хаос был пиром для сидевшего в засаде. Бомба в сумке. Нож в спине, снайпер или осатаневший психопат с винтовкой. Люди не чувствовали, что им угрожает опасность.

— Черт, — бормотал Фредрик. — Черт, черт. Черт!

Ждать, пока площадь обезвредят, пришлось бы чересчур долго. Они были слишком уязвимы. Фредрик подбежал к полицейским, стоявшим над Ветре.

— Поднимите ее на ноги! Нужно увести ее отсюда!

Полицейские схватили Кари Лисе Ветре. По подбородку женщины из рассеченной губы текла кровь. Солнцезащитные очки слетели с лица. Взгляд Кари Лисе был испуганным, полным замешательства. Ее темные волосы были пыльными и всклокоченными. Фредрик побежал к входу, распахнул аварийную дверь и лицом к лицу столкнулся с Себастианом Коссом, у которого глаза чуть не вылезали из орбит.

— Был выстрел? Был выстрел? — прокричал Фредрику помощник комиссара.

— Не знаю, — взревел Фредрик в ответ и оттолкнул Косса.

— Сюда, — завопил Косс, показывая на огороженную зону гардероба.

Мимо Фредрика и Себастиана Косса прошла Ветре в сопровождении полицейских. Фредрик снова повернулся к Коссу.

— Там на улице гребаный цирк.

Косс вопросительно посмотрел на него.

— Так какого черта сработала сигнализация? Почему она запустила сигнализацию?

— Не знаю. Ты сам все видел. Она с кем-то говорила, и потом…

— Выясни! — зарычал Косс.

И не успел Фредрик ответить, как помощник комиссара полиции выбежал из фойе, на полной скорости устремившись к толпе у мраморного моста.

Кари Лисе Ветре сидела вместе с полицейскими под низким потолком театрального гардероба и уже не казалась перепуганной до смерти. Уставшая и взмокшая от пота, с бледным лицом, она прижимала к губе марлевую повязку. Двое полицейских сняли с себя шлемы, защитные очки и маски. Свет в помещении был приглушенным, и звуки с улицы едва слышались.

Фредрик встал перед Кари Лисе.

— Вы ранены?

— Нет. Я… я только ударилась об землю.

Он говорил тихо, но настойчиво.

— Что произошло? Что хотела та девушка? Почему вы включили сигнализацию?

— Она… Там был…

— Там было вот это, — сказал один из полицейских, протягивая мобильный телефон. — Он лежал на земле рядом с ней.

— Я… — политик сильно закашлялась, но овладела голосом. — Она дала мне этот телефон. Та девушка сказала, что я его потеряла. Посмотрите сообщение.

Фредрик посмотрел на фотографию.

— Ох, черт, — сказал он и повернулся к сидевшему рядом полицейскому — широколицему парню, у которого на лбу выступили капельки пота.

— У вас есть связь со снайперами на крыше отеля?

С этими словами Фредрик вытянул руку с телефоном так, чтобы полицейскому было видно. Не изменившись в лице, тот попытался связаться с коллегами. После двух попыток он отрицательно покачал головой.

— Фотографию прислали с открытого номера.

— Что?

Полицейский пальцем показал на телефон, и Фредрик понял, что он имеет в виду. Похититель прислал им свой номер телефона.

Фредрик положил мобильный на пол и попросил их присмотреть за ним, пока не вернется. Полицейские приступили к досмотру граждан. Для этого людей собрали на другой стороне моста. На середину опустевшей площади у Оперного театра пригнали машину командования. Сидевшая на пассажирском сиденье женщина-полицейский передавала сообщения по рации. Косса нигде не было видно.

Фредрик остановился у машины — за ней виднелся отель — и позвонил. Наконец ответил Андреас.

— Ну и бардак! Никто по связи ни хрена не знает! Что там у вас?

— Не знаю, — быстро ответил Фредрик. — Знаю только, что вы в опасности.

Из коридора отеля доносилось только тихое, монотонное жужжание вентиляционной установки. Когда Андреас с Кафой стояли на пожарной лестнице, на самом верхнем этаже. Андреас окинул Кафу быстрым взглядом. Кафа, обливаясь по́том, прислонилась к стене, направив пистолет в пол. В ее сжатых руках он казался таким большим. Глаза Кафы, один покрасневший, а другой — белый, были широко раскрыты. Взгляды полицейских встретились, и Кафа кивнула. Затем Андреас боком прошел в коридор с поднятым пистолетом. Кафа последовала за коллегой. Проход был пуст. Полицейские посмотрели на рекламный плакат на стене, висевший примерно в пятнадцати метрах от них. В конце коридор поворачивал налево. Здесь находился номер «Лебединое озеро» с выходом на террасу. Андреас побежал вперед, мимо окна, выходящего на Оперный театр. Он бежал, пока не уперся в стену. Андреас осмотрел поворачивавший налево короткий отрезок коридора. Все чисто. Кафа сразу же подошла к Андреасу и встала у окна. Именно здесь должен был стоять фотограф.

У края покрытой гравием крыши стояли на коленях двое полицейских. Один с винтовкой, второй с подзорной трубой. Рукояткой пистолета Кафа громко постучала в окно.

Она наклонилась вперед и стала рассматривать себя в зеркале.

Глаза были подведены более тонкой линией, чем обычно. Брови казались светлее. Верхняя губа была все еще припухшей.

Слезы были вытерты, но впадины, которые они оставили под глазами, не исчезнут никогда. Так и должно быть, и ей нечего стыдиться.

Вырез узкого шерстяного черного платья приоткрывал ключицы. На шее висел крестик. Платье было длиной до лодыжек. У двери стояли лакричного цвета туфли. Перед тем как выйти из ванной, Кари Лисе Ветре накинула на плечи шелковую шаль и застегнула браслет серебряных часов на запястье.

Спускаясь по лестнице, она услышала тихие разговоры, а завернув за угол, заметила, что супруг подал лимонад в бокалах для шампанского. Даже сейчас было что-то комичное в этом зрелище: лидер партии «Хёйре», человек, который готовился стать следующим премьер-министром, заливает в себя фруктовую газировку. Как всегда безукоризненно одетый, Симон Рибе стоял с прямой спиной на одервеневших ногах, положив одну руку на поясницу. Увидев Кари Лисе, он быстро поправил галстук и уважительно склонил голову. И даже ее руководитель, лидер Христианской народной партии Вибеке Фисквик, сумела одеться скромно по такому случаю.

— Дорогая Кари Лисе. Мои соболезнования, — сказала Вибеке, отставила свой стакан в сторону и взяла ее за руку, многозначительно качая головой из стороны в сторону. Ветре сделала усилие, чтобы сдержанно улыбнуться в ответ. — Мы с тобой. Всей партией.

Вибеке переполняли чувства, и она, высморкавшись в бумажную салфетку, осторожно смахнула слезы с ресниц.

— Спасибо, Вибеке, — ответила Кари Лисе.

Рибе взял ее за руку и обнял.

— Наши глубочайшие соболезнования.

Кари Лисе перевела взгляд с Вибеке на Рибе.

— Ну что ж, осталось только пережить это?

Рибе слегка приобнял ее, а Вибеке шла на шаг позади. Кари Лисе открыла двери веранды.

Кафа ждала коллег у машины. Глазную повязку она уже сняла насовсем. Кафа нетерпеливо помахала полицейским, приглашая в машину.

— Вы знаете про дело Пио? В Телемарке.

Фредрик вопросительно посмотрел на нее.

— Ну да, — неуверенно ответил он. — Про это же все знают? Педики? Местный политик, пропавший зимой?

Кафа сложила ладони.

— Именно, — начала она. — В марте после проведенной в городе вечеринки бесследно исчезла пара: Пио Отаменди и Карл Юсефсен. Вместе с товарищами по партии из «Хёйре» Порсгрунна они отмечали избрание Пио местным лидером.

— Точно. Так и было, — сказал Фредрик.

Свидетель рассказал, что они пропали после того, как сели в такси. Машина позже была найдена в лесной роще недалеко от Шиена. Краденый «Мерседес» с фальшивым знаком такси на крыше.

— Десять минут назад звонили из лаборатории. Угадайте, кому принадлежит палец, который Аннетте Ветре отдала Тине Хольтен в машине? — Она перевела взгляд с Фредрика на Андреаса. — Карлу Юсефсену, любовнику Пио Отаменди. Эти два дела связаны.

Час спустя Фредрик сидел на террасе одного из ресторанов на площади Юнгсторге. Напротив него сидела Беттина. Она сняла через голову белую офисную блузку, положила на стол и осталась в черном топике с изображением языка Роллинг Стоунз во всю грудь. Топ был с глубоким вырезом, и морщинки между грудей на загорелой коже Беттины напоминали карандашные штрихи. Орел с татуировки на ее руке свирепо смотрел на Фредрика. Беттина отстранила под столом руку Фредрика.

— Хорошо, что у тебя нашлось время поесть, — сдержанно сказала она.

Уже два раза на этой неделе он отказывался от встречи. Беттина считала, что ему нужно поговорить о потере старого доброго друга Йоргена, но Фредрик так не считал. Наверное, и сегодня стоило найти отговорку. Беттина была в плохом настроении. Она — та, с которой он встречается, или просто спит, или кем ее теперь считать, — хотела знать, что он думает, и если не о Йоргене, то о них. А у него для нее не было никакого ответа.

Уже прошел почти год с их знакомства, и они оба были согласны жить каждый для себя, но постепенно это перетекло в нечто иное. В ванной поселилась ее зубная щетка. На полочке появились ее духи и косметика. Ящик освободился от его носков и заполнился женским бельем. Ключ, который он дал ей на время, нашел свое место на ее связке.

Ему нравилось спать с ней. Так обстояло дело. Но она хотела услышать определенно не это.

Она считала, что заслуживает большего. Да это же ясно как день, что новый этап уже за дверью. Разве не так обычно развиваются отношения? Любые отношения развиваются на основе взаимного уважения, и, как бы то ни было, она уже слишком стара для дурачеств. Он не может не понимать этого.

Когда Беттина наклонилась поискать солнцезащитные очки в сумке, он заглянул за пояс ее брюк, из-под которых показались трусы-стринги. Выпрямившись, Беттина посмотрела прямо в глаза Фредрику.

— Я хочу, чтобы мы жили вместе.

Он пришел. Через полтора дня после того, как Кольбейна заключили в камеру в подвале выкрашенного в белый цвет дома ленсмана.

Кольбейн прилег на узкий настил. Лунный свет, проникавший в оконную щель, рисовал светлые полоски на бетонном полу. И тут он услышал, как отодвинули железный дверной засов. Послышалось поскрипывание подошв на лестнице. Зажегся свет. Их было несколько, и он услышал, как они остановились у входа в его камеру. Кольбейн неотрывно смотрел на сырую каменную стену.

— Итак…

Это был писклявый голос ленсмана.

— Вон он лежит.

Тишина.

Не видя смысла притворяться, Кольбейн сел, поднял голову и посмотрел на вошедших.

Рядом с ленсманом стоял он — профессор. Штаны были заправлены в сапоги для верховой езды, кожаное пальто, наподобие тех, что носили офицеры СС, доходило до колен. Элиас Бринк улыбался. Его черные глаза горели. Кольбейн почувствовал, как сильно у него в груди забилось сердце, и прикусил щеку. Рот наполнился вязкой, обволакивающей все горло слюной.

Профессор смочил языком палец и пригладил светлую челку набок. В свете лампочки на потолке тень его тонкого прямого носа падала на узкие губы.

— Это было в его кармане, — нервно сказал ленсман, заметив мрачное напряжение, повисшее в воздухе. Бринк, взяв расческу Кольбейна в руку, секунду рассматривал нанесенные на нее инициалы, раскрыл ее, снова сложил и убрал в нагрудный карман.

— Кольбейн… — прошептал он сухим голосом. Он несколько раз тяжело вздохнул, вытащил пачку сигарет из нагрудного кармана, постучал ею по тыльной стороне ладони. Докурив сигарету, он затушил ее ногой о землю, обслюнявил большой палец левой руки и снова пригладил челку.

— Он пойдет со мной.

Новостной редактор TV2 Карл Сулли уставился ничего не выражающим взглядом в окошко на входной двери.

Турид Мустю подкатилась на инвалидной коляске и, перегородив собой проход, открыла дверь. Дети были у бабушки и дедушки, но она была не в силах пригласить его в квартиру.

— Похороны прошли достойно, — сказал он хмуро и передал ей картонную коробку. — Здесь его вещи.

Она не ответила. Вместо этого она принялась рыться в коробке. На дне пальцы нащупали холодный металл. Это была шкатулка, которую Йорген просил забрать, если что-то случится. — Она посмотрела на Сулли.

— Спасибо, Карл. Спасибо тебе за всю помощь и прекрасную речь на похоронах. Я знаю, что вы с Йоргеном не всегда… — Она запнулась.

— Были лучшими друзьями, — закончил Сулли за Турид, уставившись на нее все тем же бараньим взглядом.

— Но я глубоко уважал его как журналиста.

— Увидимся, — сказала Турид.

Она положила шкатулку на колени и откатилась на коляске в маленький кабинет Йоргена. Турид не в силах была убраться здесь, так что повсюду царил привычный беспорядок. На письменном столе стояли чашки из-под кофе, тарелки, лежали журналы и вырезки из газет по делу Сульру. Те фрагменты, которые Йорген посчитал интересными, были подчеркнуты и выделены. Турид открыла ящик стола и нашла ключ. Она знала, что он лежит там. Затем Турид отперла шкатулку.

В ней едва помещалась папка-скоросшиватель, лежавшая сверху. Турид полистала ее. Сфальсифицированные результаты голосования. Больные нефтяники. Ложный диагноз — рак. Все его старые дела. Статьи, которые сделали его карьеру. Здесь он хранил имена скрытых источников. Тут был врач, давший ему поддельные истории болезни. Адвокаты, слившие судебные документы. Советник по политическим вопросам, узнавший, что лидер партии, имеющей большинство голосов в фюльке, укрывался от налогов. Вот они. Все те, кто рисковали своей работой и положением, дружескими связями и семейными узами по тем или иным причинам. Папка была не толстой, и в ней ничего не было о Сульру. Турид разочарованно захлопнула ее, решив, что вечером отправит в камин.

На дне шкатулки лежал телефон. Она включила его. Пароля не было. Вздохнув, Турид подумала, что Йорген никогда бы не сдал экзамен на тайного агента. Телефоном пользовались исключительно летом и только для звонков по одному номеру. Последний раз в день исчезновения Йоргена пришло сообщение. Турид прочла его: «Встреча будет очень кстати. Мне также нужно кое-что обсудить с вами».

Она зажмурилась, взяла телефон в обе руки и крепко сжала его. Затем открыла глаза и, убедившись, что звонит со скрытого номера, нажала кнопку вызова.

Пошли гудки. Один гудок. Два. На третий трубку сняли.

— Симон Рибе. Слушаю вас?

Когда Фредрик раздвинул шторы, утреннее солнце едва показалось над раскинувшимся от Телемарка до Вестфолла спящим лесом, и от отеля все еще тянулась длинная тень. Головная боль не отпускала. Он почти не поспал.

Фредрик посмотрел в окно и оглядел непривлекательный, закованный в камень и бетон центр Порсгрунна. Именно в этом городе последний раз видели ту пару геев. Кафа изучила расписание поездов, и ее выводы дали полиции все основания полагать, что перед похищением Аннетте Ветре ехала в Осло в поезде железнодорожного направления «Вестфолл». Порсгрунн был как раз одним из пунктов этой ветки.

На парковке перед продуктовым магазином, шестью этажами ниже, стоял автомобиль Себастиана Косса, его «черная пантера». Фредрик поднял взгляд и увидел реку, исток бассейна Телемарка, последний ее отрезок до впадения во Фрейр-фьорд. Жители Порсгрунна называли ее рекой Порсгрунна, а жители Шиена — рекой Шиена.

Фредрик никогда не понимал, почему два развивавшихся вместе города до сих пор не объединились. У каждого городка была своя футбольная команда. Каждый из них насчитывал несколько тысяч жителей и оба населенных пункта питали друг к другу презрение. Шиен взрастил Видкуна Квислинга[48], а Порсгрунн был больше известен благодаря производству унитазов.

Все это Фредрик пытался объяснить Кафе во время изнурительной двухчасовой поездки на юг от Осло. Но по виду Кафы было понятно, что ей это не особенно интересно. Закатное вечернее солнце переливалось красно-оранжевыми оттенками, и когда они только проехали поворот на Тёнсберг, позвонила Турид.

Секретным источником Йоргена оказался Симон Рибе. Лидер «Хёйре» был информатором журналиста TV2. Фредрик сбился со счета, сколько раз за последние двенадцать часов он задавал себе эти вопросы. Йоргена убили потому, что он мог выдать Рибе? Откуда у Симона Рибе такая подробная информация о проводимом расследовании? Кто его информировал? Рибе только получал информацию или и передавал ее? Он же вот-вот должен стать следующим премьер-министром, черт возьми.

Фредрик повернулся к Порсгрунну спиной и закрыл глаза.

Видар Сага облысел и отрастил живот. Фредрик отметил это, когда час спустя рядом с отелем здоровался за руку со своим старым однокашником.

— Черт, Бейер. Давно не виделись, — сказал старший инспектор полицейского округа Телемарк.

На носу Видара, имевшем форму картошки, красовались большие круглые очки.

— О да. Не меньше двадцати лет. Полжизни.

— Аминь, — ответил Сага, поправляя полицейскую фуражку.

Сага обожал полицейскую форму.

Фредрик представил Кафу. Прежде чем встретиться с ней взглядом, Сага окинул взглядом ее облегающие джинсы и свитер с широким горлом.

— Точно. Вот как нынче выглядят агенты из центрального управления. Приятно узнать, — сказал он таким тоном, что Фредрик не вполне понял его. Что он имел в виду, пол, стиль одежды или цвет кожи?

— А так, насколько я понимаю, выглядят полицейские средних лет из регионального управления, — молниеносно отреагировала Кафа.

Ее взгляд скользнул с бледно-розовой шеи Видара, напоминавшей сардельку, вниз к его животу, вываливавшемуся из форменных брюк.

Сага посмотрел на Кафу исподлобья, прежде чем протянуть ей руку размером с хоккейную перчатку.

— Хе-хе, — усмехнулся он.

Отель находился всего в паре сотен метров от заведения, где в последний раз, пять месяцев назад, видели Карла Юсефсена и Пио Отаменди.

— Они пропали сразу после закрытия. Такси стояло там, — сказал Сага, махнув рукой в сторону площадки прямо у входной двери. — Это видно на записи с камер наблюдения банка, прямо напротив вон той улицы, — Он показал. — К сожалению, расстояние слишком большое, чтобы рассмотреть детали. Единственное, что удалось рассмотреть, — что водитель был один.

В полицейской машине Фредрик сел на переднее пассажирское сиденье, а Кафа — сзади. Когда они пересекли реку и взяли курс на запад мимо старых кирпичных зданий фарфоровой фабрики Порсгрунна, Сага рассказал, что расследование застопорилось.

— Ведь служба уголовного розыска уже побывала здесь, — произнес Сага с интонацией, отличающей провинциальных полицейских. Он помотал головой так, что щеки заколыхались. — Мы искали врагов. Давних любовников. Бывает же, что некоторым семьям не нравится, если рядом с ними живет… голубой. Но кажется, проблема не в этом.

— Что вам известно о пропавших?

— Ну, Карл Юсефсен родился в Мушёене. Саам[49], тридцать пять лет. По профессии пекарь. Работал в пекарне в Шиене. Родителей нет, но есть сестра и брат. Оба живут на севере. Пио Отаменди… Ему сорок три. Баск, из Бильбао в Испании… Довольно известный политик. Во всяком случае, здесь. Всенародный любимец. Кроме политики занимался импортом вина. На него нет никаких взысканий, кроме штрафа за неправильную парковку.

— И долго они вместе?

— Да, как минимум десять лет. Поначалу то сходились, то расходились. Они приехали сюда из Осло семь — восемь лет назад.

— То, что они геи… — начал Фредрик — Могло ли это кого-нибудь спровоцировать? Вне семьи?

Полицейский раздраженно заворчал.

— Не думаю. Точно нет. Ничто не указывает на это. Цивилизация идет вперед. В провинции тоже.

Дальше они ехали молча. Узкие извилистые дороги привели их в лес на западе от Порсгрунна. Через три или четыре километра они свернули с главной дороги и поехали по поднимавшейся в гору ухабистой гравиевой дорожке через хвойный лес. Наконец Сага остановился на открытом месте, перед полуразрушенным гаражом из гофролиста. — Это здесь, — сказал Сага. — В нем мы нашли машину. Старый «мерин». Конечно, не такой люкс, как тот, что прикупил себе ваш начальник.

«Мерседес» обыскивали люди из службы уголовного розыска. Место, где он был найден, тоже. Машина краденая, и они предположили, что водитель был в перчатках, потому что нашли отпечатки пальцев только тех двоих пропавших. На полу лежала разбитая ампула. Видар Сага вытащил из пластиковой папки фотографию. На ней была изображена синяя стеклянная капсула размером с детский палец.

— В ампуле содержатся остатки усыпляющего вещества. Серебряную фольгу на ней проткнули, очевидно, иглой шприца. По мнению людей из лаборатории, непохоже, что это произведено промышленным способом. Они считают, что кто-то изготовил это для личного пользования.

Сквозь гравий и по периметру гаража пробивались сорняки. Сага подошел к двери и наклонился, чтобы дотянуться до мощного навесного замка, находящегося у земли, и Фредрик на мгновение засомневался, сможет ли коллега самостоятельно подняться. Гараж был абсолютно пуст.

— Кому принадлежит гараж? — спросила Кафа, входя внутрь.

— Коммуне. Раньше тут хранили снегоочистители, щебень и подобные вещи. Машину обнаружили случайно. Гараж собирались снести.

Солнечный свет проникал сквозь трещины в крыше и падал на бетонный пол тонкими полосками. Пахло старым маслом и влажной землей.

— Никаких следов не нашли? Вообще ничего?

Кафа недоверчиво покосилась на Сагу. Он медленно покачал головой.

— Немного, во всяком случае. Мы нашли отпечаток сапога в слякоти снаружи, но мы не можем выяснить, что это за сапог. Это точно мужской размер, и ребята из уголовного розыска предполагают, что его обладатель должен весить от семидесяти пяти до девяноста пяти килограммов. Но… не забывайте, это было весной. Снег, грязь и жуткие погодные условия. Это вполне может быть след одного из пропавших.

Видар Сага уперся руками в бока и посмотрел на Кафу. Та бросила на него ответный взгляд. Фредрик вышел на солнце.

— Больше ничего?

— Ничего.

— Какого телосложения были пропавшие?

Сага глубоко вдохнул носом.

— Какого телосложения? В смысле? Вполне обычного, как я полагаю. Обычные взрослые мужчины. Не толстые и не худые.

— Значит, логично предположить, что, во всяком случае, Пио Отаменди и Карл Юсефсен сюда не заходили, — констатировала Кафа.

— Как так?

— Ведь если похититель нес их сюда, то он должен весить намного больше девяноста килограммов. Верно?

— А зачем ему было нести их?

— Потому что в машине нашли разбитую капсулу с наркозом.

На некоторое время Видар Сага замолчал.

Он ступал по мягкой лесной земле, среди лиственных деревьев, елей и сосен, боровшихся за свое преобладание на низких склонах. Эта местность была исхоженной, так что он рисковал с кем-нибудь столкнуться. Поэтому он двигался осторожно, пока не оказался в тени. Здесь он начал спускаться, лавируя по каменистому склону вниз, к основанию горы. Там и находился вход в бомбоубежище.

В его голове пронеслись обрывки воспоминаний об Афганистане. О тех днях, которые он провел в ямах, пещерах и на отвесных горных склонах. Он, Кит и оружие. Ожидание машины в колонне. Человек с седой бородой. Агент НАТО, живший в укрытии у разводивших коз крестьян. Девушка в поясе смертника.

Здесь он был один, а Кит — всего лишь лицом на экране. Он не думал, что им снова случится работать вместе, ведь операция по устранению губернатора в Кандагаре была завершающей.

Он до конца не понимал, как так получилось, что он подключился к плану покушения на губернатора. Но за одну вещь он себя проклинал — за то, что они оставили живым того пожилого имама в минарете. Это было ошибкой. Ошибкой Кита. Организация засветилась, и это было опасно для рядовых членов, таких, как он. Он знал: он хорош, но не незаменим.

Натянув над собой камуфляжную сетку, он открыл черную сумку, расстелил на земле непромокаемую ткань и положил на нее перед собой карабин M4A1 и магазины. Кобуру с чешским пистолетом CZ 75 специального выпуска он разместил рядом со взрывчаткой. Затем он проверил, хорошо ли заправлены в сапоги военные штаны, надел через голову бронежилет, прикрепил к поясу кобуру с пистолетом и фляжку с водой и наконец оттянул на лице маску. Когда он напрягался, между ротовым отверстием и силиконом образовывался конденсат. Он старался не оставлять следов.

Великан сел в позу лотоса и положил компьютер на колени. По сигналу Кита он начнет операцию.

Совсем недавно преследовали его. Вся операция оказалась под угрозой срыва, и на него открылась охота. Это заставило его действовать. И тогда к нему пришла мысль. Он не только отведет от себя внимание полиции, но хитростью заставит ее себе помогать, чтобы выследить свою цель. Так же, как когда Аннетте Ветре включила свой телефон в поезде по дороге в Осло, она тем самым выдала свое местонахождение тем, кто уже знал, как надо искать. Его план сработал. Его не волновали мольбы Аннетте о пощаде, и ее обращенный к богу взгляд, когда он причинял ей боль и подвергал унижению. Его не волновало, что она кусала губы, так что из распухшего рта текла кровь: только бы не выдать место, где прячется секта.

Он стер с подбородка блестящую каплю.

Что он чувствовал, когда выходил со станции «Осло С» и телефон в его кармане завибрировал? Когда за спиной раздался глухой взрыв? Он торжествовал.

В Порсгрунн его привела полиция. После всех неудач их новый начальник, Косс, не выпустил бы расследование из своих рук. Так что, когда роскошный «Мерседес» помчался на юг, оставалось только сесть ему на хвост.

На парковке у отеля он увидел, как уехали толстяк, хромой и пакистанка, и последовал за ними. Когда в лесу, у дороги, он увидел ржавую табличку «Склад “Кверндаммен”», все встало на свои места. Он оставил невежд из полиции заниматься своими делами, а сам свернул к складу. С первого взгляда было понятно, что это бомбоубежище. В последние годы в этой стране было продано много таких помещений, оставшихся со времен холодной войны. Безмолвных каменных гротов. Всегда с одинаковым освещением и постоянной температурой. Забытых и невидимых. Со стенами толщиной в десяток метров. Идеальное место для тех, кому есть что скрывать.

Для таких, как пасторы общины «Свет Господень».

С величественной ратуши Порсгрунна открывался великолепный вид на городскую реку, но из окон сервисного центра коммуны, находившегося в кирпичном здании-коробке, если пройти пару шагов вниз по улице Стургата, вид закрывал фасад другого дома, расположенного на противоположной стороне улицы. Для Фредрика и Кафы это не имело никакого значения. Фредрик изучал планы местности в отделе строительства и недвижимости. Кафа говорила по телефону с Андреасом.

Где могли спрятаться члены секты? Щуплая инженер коммуны, встретившая полицейских, покачала головой, когда те рассказали ей о цели визита. Теперь же она сидела за компьютером, бросая недовольные взгляды на Фредрика. Фредрик повесил вельветовую куртку на спинку стула, положил длинные ноги прямо на стол и запустил руки в седеющие темно-каштановые волосы, тем самым давая понять, что не собирается уходить.

Судя по расписанию на двери, сервисный центр закончил работу несколько часов назад.

— Ведь планы местности есть в электронном виде, — попыталась предложить инженер, но Фредрик пресек ее попытку, так как ему нужно было составить полную картину окрестностей, а для этого нужно держать в руках план на бумаге.

Кафа закончила говорить с Андреасом, наклонилась к Фредрику и прошептала:

— Думаю, мы нашли!

Он вопросительно посмотрел на нее.

Андреас проверил все операции по снятию наличных со счета общины, которые Сёрен Плантенстедт совершал в филиалах банка за пределами Осло. Летом семь лет назад пастор снял триста тысяч крон в банке в Тёнсберге. Несколько часов спустя он снял столько же в Порсгрунне.

— Так-так…

— Мы поискали сделки о покупке недвижимости в этой местности стоимостью примерно шестьсот тысяч крон, — продолжала Кафа. — Мы ничего не нашли. Но по белозубой улыбке Кафы было понятно, что это еще не все. — И Андреас расширил поиск. И оказалось, что Плантенстедт снял еще двести тысяч. За полнедели до этого в Осло. —

Она положила свой планшет на стол.

— Вот, посмотри.

Там оказался список договоров о продаже собственности семилетней давности. Кафа указала на подчеркнутый фрагмент текста: «Продавец, норвежское государство, передал «Склад “Кверндаммен” в собственность покупателю “Сулуринвест” за семьсот пятьдесят тысяч крон».

— Сулуруинвест, — сердито сказала Кафа. — Сулур. Сульру?

— Твою мать, ясно как день.

Фредрик поднялся и подошел к инженеру коммуны. Она посмотрела на него поверх очков, фальшиво улыбнулась и сделала вид, что не заметила возбуждения Кафы.

— Мне нужны чертежи, — сказал Фредрик, — склада «Кверндаммен». И еще сделайте мне копию договора о его купле-продаже.

Она взяла планшет из его рук. Прищурилась. Крылья носа приподнимались и опускались, как кусочки бекона на горячей сковороде.

— Чертежи я найду. А вот договор… это займет время. Ведь часть этой местности не относится к нашей коммуне, видите, — сказала она, ткнув пальцем на экран.

Фредрик снисходительно улыбнулся.

Через полчаса она вернулась из архива и бросила на стол договор купли-продажи. Документ был подписан Пером Ульсеном.

— Еще двое, — простонал Фредрик.

— Что за мерзавец тут побывал?

Фредрик посмотрел на Кафу. Та стояла, склонившись над убитым в столовой. Напротив Фредрика за одним из столов сидел Себастиан Косс. Лицо помощника комиссара было осунувшимся и бледным. Косс провел руками по волосам, устало посмотрел на Фредрика и молча покачал головой. Тишину нарушила Кафа.

— Это братья, — тихо сказала она. — Тот у входа — Фритьоф Хенни. А этот, — она показала на труп у стойки раздачи, — он сильно изуродован, так что тут немного сложнее. Но я думаю, это Пауль Эспен Хенни. — Она откашлялась. — Их родители живут в Хёнефоссе.

— Нужно отправить туда кого-нибудь, — обессиленно произнес Косс. Он посмотрел на Фредрика и пожал плечами. — Да?

— У него есть сын, — сказал Фредрик. — У Пауля Эспена Хенни есть маленький сын. Покинувшие общину рассказывали. Его зовут Юханнес.

Вдруг они услышали за спиной звук открывающейся двери-вертушки. Трое вооруженных полицейских вошли в столовую. Их черные шлемы с большими дугообразными забралами висели у них на поясе. Главный, казалось, не знал, к кому обратиться. Фредрик подозвал его к себе.

— Ничего, — таков был краткий отчет полицейского. — Мы патрулируем снаружи. Пока ничего.

Спецназовцы прибыли из Осло на вертолете примерно в то же время, что и полиция Телемарка, которой пришлось прорезать внешние двери, чтобы проникнуть внутрь. Фредрик шел за полицейскими по пятам, пока те, обезвредив взрывчатку С4 в маленьком рюкзаке в коридоре, зачищали комнату за комнатой. Взрывчатка принадлежала к тому же типу, что и использовавшаяся для взрыва у Оперного театра. В горной пещере размещались три спальни с ваннами и туалетами, столовая и большой склад за самой дальней широкой дверью.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказал командир спецназа.

Кафа и Фредрик проследовали за ним. У стальной двери, отделявшей жилое помещение от ведущего к выходу прохода, полицейский остановился.

— Посмотрите сюда, — сказал он, вставая на колени.

Тяжелая стальная пластина отстояла примерно на сантиметр от бетонного пола. По пластине и полу проходила белая силиконовая нить толщиной с волос.

— Это система сигнализации. Нить была прикреплена к двери вот тут. — Полицейский показал на крошечный крючок на двери, в нескольких сантиметрах от пола. С него свисал завиток обгоревшей силиконовой нити. Другой конец исчезал в дырке в стене. — Нить такой длины, что дверь можно открыть примерно на пятнадцать сантиметров, прежде чем она задымится.

Полицейский в форме повернулся к Фредрику, почесывая коротко стриженную голову. — Но чего я не могу понять, так это куда передается сигнал. Мы прочесали весь склад дважды и не обнаружили ни звуковых, ни световых сигналов. Черт подери, не понимаю, почему.

— Тогда проверим еще раз, — сказал Фредрик.

Они начали со спален. Три комнаты в ряд, в каждой по две кровати. Фредрик взглянул на Кафу. Слишком мало кроватей, чтобы вместить всех пропавших членов общины. Полицейский позвал их в комнату, находившуюся посередине. Там он указал на дверцу между кроватями, похожую на дверь шкафа. Полицейский рассказал, что за ней находится аварийный выход, через который можно попасть в коридор, ведущий на поверхность в противоположную от главного входа сторону. Они открыли дверь. Поверхность образовавшихся в результате буровзрывных работ стен и потолка в узком коридоре была необработанной. Было влажно, и температура была не больше семи — восьми градусов тепла. На потолке висели тусклые лампочки. Шаги полицейских отдавались гулким эхом в коридоре. Полицейские прошли десять метров и оказались у стальной двери.

— Это дверь на главный склад. Сам коридор тянется примерно еще на пятьдесят метров. В его конце — мощная дверь, которая выходит наружу. Она была открыта, — сказал полицейский.

— Через нее они и сбежали, — медленно произнесла Кафа.

Они вошли в пустое помещение склада. Высота потолка здесь составляла не менее пятнадцати метров. По сравнению с жилыми помещениями в горе, температура здесь была намного комфортнее. Воздух был сухим. Дверь, в которую вошли полицейские, захлопнулась за ними.

— Обратите на это внимание, — сказала Кафа.

Двое других уставились на нее.

— Здесь повышенное давление. Поэтому дверь так сильно хлопает. У вас уши не закладывает? — Оба неуверенно кивнули. — Из-за повышенного давления загрязненный воздух снаружи не проникает сюда. Это необходимое условие, например, в случае радиоактивного загрязнения после ядерного взрыва. Многие убежища так построены. Но поддерживать такие установки дорого. Обычно это оборудование включают, только если есть реальная угроза загрязнения, — она помедлила. — Подобная установка работала и в Сульру, — добавила она.

Когда полицейские вернулись, Себастиан Косс с кислой миной сидел за тем же столом в столовой.

— Садитесь, — подозвал их помощник комиссара.

Это прозвучало одновременно как приказ и просьба. Фредрик демонстративно повернулся спиной к полицейским, налил две чашки горячего кофе из термоса и затем передал их на стол. Кафа смущенно поблагодарила. У Косса играли желваки. Он уставился на Фредрика. Полицейские рассказали об аварийном выходе.

— Значит, мы предполагаем, что здесь жили максимум шесть человек, — заключил Косс. — Двое убиты. Следовательно, от двух до четырех — в бегах.

— Есть основания думать, что здесь жила и Аннетте Ветре с Уильямом. Она так же, как и братья, принадлежала к «подвальной» группе внутри секты, — вставила Кафа.

Косс посмотрел на нее. В его взгляде читались, скорее, усталость и опустошенность, чем недоброжелательность.

— Похоже на правду.

— Сёрен Плантенстедт, так как он звонил со своего телефона на шоссе E18 после бойни, братья, Аннетте и Уильям — получается, пять человек. Последним остается Бёрре Дранге? Значит, в бегах оба пастора? — предположила Кафа.

Косс не ответил. Вместо этого он заговорил приглушенным голосом.

— Это подводит меня к следующему вопросу. Что, черт возьми, здесь произошло? — Помощник инспектора так сильно ударил пальцем по столу, что Фредрик испугался, не сломал ли он его.

— Есть только два возможных варианта, — сказал Фредрик. — Либо внутренняя разборка, либо на них напали.

— Нет, — решительно отрезала Кафа. — Есть только один возможный вариант.

Косс удивленно посмотрел на нее. Фредрик знал: Косс не привык, чтобы полицейские не соглашались со своим начальством. Боссу это не нравилось. Фредрик также подозревал, что на этот раз Косс сделает исключение, большое исключение, если это будет в его, Косса, интересах.

— Сначала убили Фритьофа Хенни. Он был убит выстрелами в затылок и спину у бункера. Это доказывают следы крови у входа. Верно?

— Да… — пробормотал Косс.

— Его, скорее всего, застали врасплох. Нападавший спрятал труп внутри, но у него не было времени стереть кровь. — Кафа перевела взгляд с Косса на Фредрика. — Значит, кто-то поджидал Хенни снаружи. Тот, кто не мог войти. Кого не приглашали. Нападение.

Все промолчали, и Кафа продолжила.

— Когда нападавший открыл вторую дверь, сработала сигнализация, но он не знал об этом и продолжил путь в столовую, где застрелил Пауля Эспена Хенни в затылок и спину. Все пули сидят в теле глубоко, поэтому я предполагаю, что Хенни сидел спиной, когда по нему открыли стрельбу. Значит, его тоже застали врасплох.

Фредрик заметил, как поднялись брови Косса. Он был явно впечатлен.

— Так?

— И вот эти следы крови. — Кафа встала, указав на стену. — Здесь стреляли в еще одного человека. Думаю, в нападавшего. — Фредрик не смог сдержать улыбку.

— И? Почему ты решила, что это кровь третьего человека? — спросил Косс.

— Пауля Эспена Хенни застрелили из автоматического оружия, — сказала она. — Посмотрите на пулевые ранения. И на брызги крови.

Она обошла вокруг одного из следователей, стоявшего на коленях у тела на месте преступления. Косс и Фредрик поднялись со стульев. Вся столешница была залита кровью. Брызги крови тянулись через всю кухню. Затем Кафа подошла к стене.

— А здесь, наоборот, всего несколько маленьких кровавых лужиц на полу и следы мелких капелек на стене. — Она показала пальцем на след на бетоне, примерно в полутора метрах справа от кровавого пятна. — А вот и пуля. Девять миллиметров. Значит, оружие было ручным.

Кафа отошла назад.

— Фритьофа Хенни застрелили из пистолета снаружи. Это логично, потому что нападавший, находясь в укрытии, мог атаковать, только когда это позволят расстояние и время. Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что он использовал глушитель. Потому что если бы выстрелы услышали и его заметили, то не осталось бы времени, чтобы спрятать труп, — Быстро отпив кофе, Кафа продолжила. — А здесь, внутри, он не знал, чего ожидать, и поэтому использовал автоматическое оружие. Он подкрался и застрелил Пауля Эспена Хенни перед тем, как его самого застали врасплох и подстрелили, здесь, у стены. Это дало пасторам возможность сбежать. Нападавший последовал за ними единственным возможным путем отхода, чтобы не столкнуться с нами.

Косс и Фредрик переглянулись, и Косс нерешительно заговорил.

— Посмотрим, — медленно сказал он. — Посмотрим, что покажет экспертиза. — И потрусил прочь от них.

Фредрик ухмыльнулся.

— Если ты права, то мы стоим на пороге прорыва, — тихо сказал он. — Если ты права, и кровь на стене принадлежит нападавшему, у нас есть шанс идентифицировать его.

Фредрик проснулся, резко открыв глаза. Он почти не спал. Только дремал, перебирая в мыслях то, что увидел на складе. Или, вернее сказать, то, чего не увидел.

И еще он никак не мог не думать о том, почему двое геев вообще там оказались. Где они? Или хотя бы их трупы? Есть ли еще какое-то укрытие?

Что-то не складывалось. Это мучило его все время, и теперь он понял, в чем дело. Взрывчатка. C4 — это боевое взрывчатое вещество, которое не так-то просто достать. Так как C4 было использовано при взрыве у Оперного театра, Фредрик предположил, что и здесь оно было у террориста с собой. Так зачем ему понадобилась взрывчатка? Его целью не мог быть взрыв дверей бомбоубежища. Это было бы слишком шумно, и у пасторов тогда было бы полно способов убежать или организовать защиту. Также в намерения террориста не входило взрывать весь бункер. Для этого у него было слишком мало взрывчатки. Значит, его целью было что-то другое. Внутри горы нужно было что-то разнести, стереть с лица земли. Так, чтобы это невозможно было обнаружить.

Подожди-ка, подожди-ка. Стереть с лица земли? Он сел в постели. Все еще была ночь. Часы показывали без десяти четыре. Они кое-что упустили. И теперь он знал, что именно. Фредрика осенила одна мысль, и ему совсем расхотелось спать. Он встал и окинул взглядом из окна спящий город. Полностью уверенный в своей правоте, Фредрик поставил чайник. Затем он пошел в ванную принять душ, чтобы прогнать сонливость. Обернув полотенце вокруг торса, Фредрик сел за письменный стол и только тогда развернул чертежи. Ему достаточно было только взглянуть на них, чтобы убедиться. Все было так чертовски очевидно. Это было у него прямо под носом. Весь этот чертов день, а он не увидел.

Кафа ответила на телефонный звонок сонным, удивленным голосом.

— Главный склад, Кафа. Он слишком маленький.

Он не дал ей времени собраться с мыслями и продолжил.

— Я сейчас смотрю чертежи. Судя по плану, он должен быть намного больше. В бомбоубежище есть потайная комната. Туда должен быть вход с главного склада. В еще одну лабораторию.

Кафа выдохнула.

— Так… так. И? — пробормотала она и, слегка покашляв, спросила. — Почему ты думаешь, что это лаборатория?

— Повышенное давление. Оно не для того, чтобы препятствовать проникновению загрязненного воздуха снаружи. Оно для того, чтобы препятствовать распространению загрязненного воздуха внутри. Воздуха из лаборатории. Чтобы обеспечить вывод воздуха из лаборатории на поверхность.

— Так, — повторила она. — И в чем смысл этого?

— Я ни черта не знаю. Встречаемся через десять минут в лобби и пойдем выяснять. Позвони парням из отряда спецназа, а я предупрежу Косса.

Поиски потайной двери заняли у них час. Дверь была хорошо спрятана.

Фредрик ошибся только в одном. Дверь находилась не на главном складе. Возведенная там стена оказалась толстой и прочной, и они уже стали обсуждать, не проще ли разрезать бетон, но тут Кафа позвала с кухни.

Фредрик, Себастиан Косс и четверо из отряда «Дельта» осторожно прошли мимо криминалистов, по-прежнему работавших в столовой. Труп Пауля Эспена Хенни уже лежал на носилках, накрытый простыней. Растекшуюся по полу мозговую массу еще не убрали.

Кухня была продолжением столовой. Здесь размещались полки, столы, посудомоечные машины, две широкие плиты, морозильники и холодильники. Все из блестящей нержавеющей стали. На полках под толстым слоем пыли стояли сотни чашек, тарелок и стаканов.

Кафа указала на то, что выглядело как отверстие в вентиляционной шахте — на высоте примерно два с половиной метра от пола, над одним из холодильников. Кафа провела ногой по полу. Линолеум пошел волнами — верный признак того, что холодильник передвигали.

Фредрик принес стул и, встав на него, дотронулся рукой до решетки воздуховода.

— Воздух тянет из кухни, — сказал он.

Кафа выразительно посмотрела на остальных.

Никто не пытался замаскировать современную, покрашенную белым лаком металлическую дверь на стене за холодильником. Дверь была заперта, но спустя четыре минуты газовый резак закончил работать, и полицейские услышали тихий поющий звук упавшего на пол стального цилиндра. Отряд «Дельта» надел противогазы и занял позиции: по одному бойцу встало с каждой стороны двери, и двое — перед дверью, готовые к штурму.

Фредрик с Кафой надели кобуры с пистолетами, а Косс через голову натянул бронежилет. Короткостриженый командир отряда смотрел на них в ожидании сигнала от Косса. Когда Косс кивнул, он выбил дверь и ворвался в темноту.

— Полиция! — прокричал он.

Едва только двое полицейских с флангов сделали шаг вперед, как их отбросило мощным взрывом. Они приземлились на спину, свернувшись, словно оглушенные ударом каракатицы.

За ослепляющей вспышкой света последовал оглушительный грохот. Все кинулись на пол. Фредрика моментально обдало потом. Барабанные перепонки сдавило, кровь застучала в висках. Он набрал в легкие воздуха и задержал дыхание, до смерти перепугавшись, что его стошнит, если он выдохнет. В руках и ногах закололо, стало холодно. Страх парализовал его тело. Пространство перед ним сжалось. Темные стены сомкнулись. Поле обзора сузилось. Так не пойдет. Он заметил, что Косс смотрит на него сквозь облако пыли. Фредрик потянулся вперед, уперся ладонями в пол и встал на четвереньки. Ему показалось, что он слышит крик. Это был не его крик. Фредрик сосредоточился на дыхании. Короткими глотками. Вдох. Выдох.

Фредрику Байеру было тринадцать, когда у него появился первый проигрыватель. Иногда он крепко прижимал большой палец к бумажному кругу в центре пластинки. Тогда пластинка переставала вращаться, и музыка затихала. Потом он опять отпускал круг. Его всегда завораживал этот момент. Доли секунды, и скорость возвращалась. Как будто время останавливалось, и нужно было всего лишь мгновение, чтобы оно снова пошло.

Так он почувствовал себя, открыв глаза. Он сделал вдох, и его легкие наполнились пылью и кислородом. Фредрик поднял голову.

Вся стена перед ним перекосилась и потрескалась. Дверную коробку, вероятно, вырвало, потому что дверь была приоткрыта и взвывала каждый раз, когда вакуумный насос пытался затянуть ее обратно. Двое полицейских, которых отбросило взрывной волной, уже поднялись и склонились над коллегой, лежавшим на полу перед ними. Это был полицейский, бросившийся вслед за командиром отряда.

Кафы и Косса не было. Мимо Фредрика пробежал один из криминалистов. Его белый комбинезон был забрызган на груди кровью. Спущенный капюшон напоминал бело-зеленый горб. Фредрик заметил дефибриллятор в его руке. Криминалист скользнул за дверь и исчез в темноте.

И тут Фредрик моментально пришел в себя.

Пистолет был все еще в кобуре на бедре. Одежда взмокла от пота и стала холодной. Сердце уже не колотилось как бешеное. И тут к Фредрику пришло осознание момента. Органы чувств запечатлевали все происходящее, а мозг все фиксировал. Фредрик опустил очки обратно на нос и начал двигаться.

Пробираясь вперед, он встретился взглядом с лежавшим на полу полицейским. Тот был в замешательстве и ярости. Коллеги перевязывали его лодыжку, а к подбородку он прижимал бинт.

— Держи! — призывно крикнула Кафа.

Фредрик встал в дверном проеме, прислонившись к косяку. На полу в темном узком коридоре, идущем вдоль кухонной стены, сидели Себастиан Косс с криминалистом. Между ними лежал командир группы захвата. Пробегавшая мимо Кафа дала Фредрику мощный карманный фонарь.

— Я принесу лампу. Скорая уже едет.

Косс с криминалистом срывали одежду с груди раненого, и пока Косс быстрыми резкими движениями делал тому массаж сердца, криминалист пытался закрепить электроды на волосатой груди с желтоватой лоснящейся кожей. Глаза пострадавшего были закрыты. Когда Кафа вернулась с мощной галогеновой лампой, электроды были уже на месте. В ярком свете Фредрик увидел, что левую ногу полицейскому оторвало примерно в области колена. Обрубок туго обвязали полотенцем. Правая нога была цела, но изогнута под кривым, неестественным углом у голени.

— Это была натяжная проволока. Как та, что в коридоре, — сказала Кафа.

Они сидели по обе стороны уцелевшей ноги и разрывали на ней ткань брюк.

— Проволоку закрепили внизу на стене. Думаю, это была мина.

Кафа посмотрела на Фредрика. Ее лицо было забрызгано мелкими каплями крови. Взгляд больших темных глаз был ясным и незамутненным. Она быстро и сосредоточенно работала руками, пока не обнажилась сломанная голень с торчавшей из раны белой костью.

— С тобой все в порядке? — тихо спросила она.

Фредрик кивнул.

— Я не мог дышать несколько секунд. Должно быть, пыль попала в легкие.

Как только они вынесли раненого в узкий коридор, прибыли врачи скорой помощи.

— Я поеду с ним в больницу. Вы остаетесь здесь. Полиция Шиена в пути, саперов предупредили. Пусть никто больше не двигается с места, пока я все не проверю. Чтобы больше никаких операций «Сульру» от вас двоих. Это вам не личная месть! Вам понятно?

Покрытые пылью всклокоченные пряди волос свисали с головы Себастиана Косса. Рукава рубашки были закатаны до локтей. В белых латексных перчатках он был похож на биржевого маклера на поле боя. Посмотрев на коллег со строгим прищуром, он развернулся и исчез.

В комнате без окон Кольбейн потерял счет времени. Час казался минутами. Минуты были вечными.

Девять ночей прошло с тех пор, как Кольбейна поместили в комнату рядом с лабораторией. Каждое утро Хьелль Клепсланн, угрюмый и серьезный, будил его, подавая завтрак на подносе. Сухой хлеб с селедкой. Они ни разу не перекинулись ни словом.

После завтрака приходил Элиас. Кольбейн умывался в комнате, где они пили чай. Остальное время они проводили в лаборатории.

Военнопленные были всего лишь серыми тенями за немытыми окнами. Прямоугольная комната была размером восемь на двадцать метров. Кольбейн измерил ее шагами. Помещение разделяла на две половины стальная столешница почти во всю длину комнаты. У двери она была завалена документами и энциклопедиями. Посередине стола было место для проведения вскрытий с углублением для стока жидкостей из тела. У края стола находилось рабочее место профессора. Под столом стоял сейф, а вдоль стен были расставлены кости: пальцы, бедра, черепа, ключицы. Некоторые были помечены числовым кодом и надписью. «00100434 Центральная Европа. Апрель 1942», «00200430 Советский Союз, Восточный Урал. Май 1942», «Hg» — ртуть, было написано на одной необычного цвета кости.

Каждый день ближе к полудню Клепсланн приносил на подносе ланч и газеты, которые Элиас забирал с собой в дом. Профессор проводил дни за чтением, ведением записей и контролем своей работы. Он часами сидел на своем рабочем месте, ел бутерброды и выглядывал на улицу с задумчивым выражением лица.

В один из первых дней он подозвал Кольбейна к себе. Профессор послюнявил большой палец и пригладил челку набок.

— Ты общаешься с кем-нибудь из остальных?

— Нет, — солгал Кольбейн.

— А я общаюсь, — признался Элиас, хотя его не спрашивали. — С Эльзой.

Кольбейн заметил, как профессор изучает его лицо в поисках проявлений гнева, ненависти или отчаяния. И правильно делал. Были ли профессор с Эльзой в отношениях, когда она еще была с ним? Была ли Эльза неверна ему? Эти вопросы тлели в душе Кольбейна очень долго. Но в одном он поклялся себе. Что не доставит Элиасу Бринку удовольствия осознания, какую боль он ему причинил. Поэтому Кольбейн встретился с профессором пустым взглядом.

— Остальные… разбрелись. Джон уехал в Шотландию. Ульф вернулся в Швецию. Томаса призвали. Еврей, наверное, прячется с крысами. Лошадиная Морда просто исчезла, — сказал Элиас.

После этого разговора Кольбейн с Элиасом почти не обмолвились ни словом. Не то чтобы Кольбейн не хотел. Он чувствовал необходимость понять. Понять, почему профессор уговорил Эльзу забрать у него дочь. Понять, почему Элиас положил глаз на Эльзу, когда мог выбрать кого угодно. Кольбейн хотел узнать, текло ли зло по жилам Элиаса уже тогда, когда он взял его под свое крыло в Вене. Сам ли Элиас выбрал свой путь, или путь выбрал его? Вопросов было так много. Только Кольбейн не знал, с чего начать. Слова не находились. И профессор тоже хранил молчание.

В лаборатории Кольбейна никто не беспокоил. Элиас только безразлично махал рукой, когда Кольбейн рассматривал его дневники, изучал бутылки с химикатами на полке и открывал ящики для хранения архива. Здесь было все. Весь архив Венского братства, вся их корреспонденция и рабочие записи. Профессор не раскрывал цели, зачем он держит его здесь. И Кольбейн читал. Исследования, которыми занимался профессор, в реальности были простой формой экспериментов. Элиас разделил пленных на группы по расовому признаку. В одном из бараков он держал советских солдат восточноазиатского происхождения. Во втором жили латыши, а в третьем — военнопленные из украинских степей. Месяц пленные сидели на экстремальных дозах витамина А. Сильные повреждения селезенки и печени в первой группе. Меньшие повреждения внутренних органов с явными физическими изменениями, такими, как выпадение волос и изменение цвета кожи, во второй группе. Самый высокий показатель смертности — в третьей. Через два месяца в питьевую воду начали добавлять ртуть. Депрессия, галлюцинации, кашель с кровью и мышечные судороги, должно быть, превращали жизнь пленников в ад. Далее эксперимент продолжился. С витамином Д. С железом. С цинком. С различными дрожжевыми грибками. С лекарством от сифилиса — «Сальварсаном».

Никакой методики не было, только опыты шаг за шагом. Химикалии, лекарства, питательные соли тестировались на пленных, как на крысах. Выбывших заменяли новыми. Здесь не было медпункта. Только наблюдательный пункт, и это логично. Если хочешь увидеть эффект от передозировки, разве не целесообразно будет изучить симптомы? Кольбейн удивился, как далеко это от той систематичности, которую Элиас проповедовал в лаборатории в Вене. Даже под конец. Методика, которая завела их слишком далеко. И тем не менее чтение полностью поглотило Кольбейна. Более полной задокументированной базы расово-биологических различий он никогда не видел.

Когда закончился ужин девятого дня, профессор встал и подошел к нему.

— Вечером мы празднуем День покаяния и молитвы с нашими немецкими друзьями. Тебя ждут в доме, — сказал он.

Когда Фредрик навалился на дверь, раздался слабый шум, и на бетонную стену упала полоса яркого света. Он аккуратно осмотрел дверной проем на предмет натяжной проволоки.

— Все чисто, — наконец прошептал он.

Они прислушались. Стук звучал громче. Он приоткрыл дверь еще на десять сантиметров. Полицейские еще раз осмотрели дверную раму. Еще пять сантиметров — и этого оказалось достаточно, чтобы в дверь смогла протиснуться Кафа. Она прижала пистолет к ноге и широко раскрытыми глазами посмотрела на Фредрика, дыхательной маской уткнулась ему в грудь и скользнула в проем.

— О господи.

Он услышал, как тяжело она задышала. Ее лицо показалось в проеме.

— Можешь заходить.

Комната была размером со спортзал. С потолка свисали люминесцентные лампы, свет которых отражался в блестящей алюминиевой столешнице посреди комнаты. Вдоль стен — такие же полки, инструменты и холодильники, что и в Сульру. Лаборатория. Перед одной из длинных стен была построена перегородка высотой около двух метров. В ней было три двери, которые вели в маленькие изолированные комнаты. В нос ударил резкий запах дезинфицирующих моющих средств. К нему примешивался другой запах — сладковатый, тошнотворный, трупный. На полу перед алюминиевой столешницей была расстелена белая полиэтиленовая скатерть, а на ней — расчлененные останки мужчины. Голова с темными прямыми волосами лежала лицом вниз, а ниже шла темно-красная поверхность тела, на которой виднелись затылочный позвонок и пищевод. Нижняя часть тела была отрезана прямо под пупком, на пять сантиметров ниже бедер. Лодыжки и пара ступней. Грудина была разъята и раздроблена. И вот оно. Пара рук. На левой не хватало мизинца. На столешнице стояла электрическая машина для резки мяса и костей.

Взгляды Кафы и Фредрика встретились. Фредрик крепче сжал прохладную рукоятку пистолета и с усилием сглотнул. Они обошли столешницу с обеих сторон. Кафа — с внешней, вдоль полок и шкафов, а он — с внутренней. Проходя мимо расчлененного трупа, он не мог не смотреть на него. В открытой грудной клетке все еще находились легкие и сердце, а зеленовато-красный желудок сполз вниз, испачкав чистую поверхность среза, и лежал на скатерти, словно ссохшаяся волынка. Уже проявлялись признаки разложения. Фредрик сглотнул и отвел взгляд. Стук по металлу теперь был отчетливо слышен. Он доносился из-за первой двери.

Полицейские осмотрели лабораторию вдоль и поперек и убедились, что больше здесь никого нет.

Они открыли один из холодильников с двойными дверями, стоявший у стены. Он был набит всякой всячиной. В одной его части помещались сотни пробирок толщиной в палец, установленных в хрупкие пластиковые держатели. Пробирки были закрыты синими крышками. В них находилась жидкость, похожая на воду. В другой части штабелями стояли чашки Петри, по десять штук на полке. Некоторые были пустыми, в других находились разные вещества. Содержимое некоторых было похоже на маленьких медуз, в других серо-белые сгустки напоминали плесневые грибы и засохшую сперму. Кафа закрыла холодильник и посмотрела на коллегу. Им больше было не нужно говорить что-то друг другу. Теперь они наконец-то все узнают. «Тук, тук, тук», — раздавался звук. Фредрик указал на дальнюю дверь.

— Начнем с той. Дверь, со стороны которой доносится стук, оставим напоследок.

Фредрик встал в стойку, обеими руками держа пистолет перед собой. Никакого страха. Ни капли пота, ни стука сердца. Стволом пистолета он подал сигнал Кафе, и та резко открыла дверь. Комната оказалась маленькой и темной. У кирпичной стены стояла дровяная печь. Самые крупные части тела, лежавшие у полицейских за спиной, как раз поместились бы в ее квадратную топку.

Следующая комната оказалась складом, на стенах которого висели полки, а на полках размещалось лабораторное оборудование.

Стук прекратился. Фредрик принял стрелковое положение. Кафа посмотрела на напарника. Она была напряжена до предела. Лоб блестел, нижняя челюсть выдвинута вперед. Она ждала знака, чтобы открыть последнюю дверь.

Стены и потолок здесь, как и в двух других комнатах, были из белого гипсокартона, но они были закрыты стальными решетками. Вдоль стен висели узкие нары. Мощный обогреватель обеспечивал уровень температуры выше двадцати градусов. Дверь, снаружи казавшаяся хлипкой, изнутри была укреплена толстой стальной пластиной, а ручка была оторвана.

Никакой опасности, что голый мужчина на больничной койке посреди комнаты убежит, не было. Он лежал на матрасе, обернутом полиэтиленом, а со спинки кровати свисала простыня в желтых пятнах. Мужчина был среднего роста, его кожа, когда-то свежего оливкового цвета, была болезненного белого оттенка. Грязные темные кудри спадали на истощенное лицо, покрытое водяными волдырями. Там, где волдыри лопнули, сочилась липкая желтая масса. Хуже всего было с лицом, но и руки, и грудь, и ноги также были покрыты гнойными волдырями размером с кофейные зерна. Дыхание было тихим и прерывистым, из почти пустой капельницы на металлическом штативе текла прозрачная жидкость в вену на его руке. От вони Фредрика затошнило. Он почувствовал запах испражнений, мочи и сально-сладковатый запах гноя. Когда человек открыл глаза и увидел их, то приподнял руки вверх и тут же опустил. Наручники на щуплых запястьях зазвенели о стальную койку.

— Это Пио, — тихо прошептала Кафа. — Мы нашли Пио Отаменди и Карла Юсефсена.

Все последующее для Фредрика происходило как в тумане. Приехала местная полиция — одетые в желтое сотрудники с оборудованием для обнаружения опасных инфекций. В телефоне раздался злобный голос Себастиана Косса. Он был раздражен и учащенно дышал. Косс сообщил, что полицейский из отряда специального назначения умер.

— Ты видел это?

Ее голос вывел Фредрика из оцепенения. Фредрик повернулся к Кафе. Глазам было больно от яркого света лаборатории. Он сощурился, пытаясь разглядеть то, что она держала в руках. Фотографию.

— Она висела на стене над микроскопом вон там, — сказала она, указывая на место.

Черно-белое фото. Восемь человек. Пятеро стоят, трое сидят. Сняты перед монументальным зданием, которое он не узнавал. Все стоящие — мужчины. Четверо в темных костюмах. Пятый — с темными кудрями и в круглых очках был облачен во что-то наподобие врачебного халата. Все улыбались. Один курил трубку.

Перед стоящими сидел мужчина: очевидно, он был центром снимка. Он был несколько старше остальных, может быть, чуть за сорок. Мужчина слегка наклонился вперед и пристально смотрел в объектив. По обе стороны от него сидели женщины. Разные, как день и ночь. Одна некрасивая, угловатая и невыразительная. Вторая — изящная и кокетливая. «Вена 1931» было написано в правом углу, и далее: «Венское братство сохранится. Твой друг Элиас».

Фредрик непонимающе покачал головой. Кафа перевернула фотографию. На обороте на светло-коричневом фоне тонким твердым почерком было написано восемь имен.

Кафа прочла вслух:

— Слева направо: Ульф Плантенстедт, жив. Томас Бергман Хагелин, мертв. Кольбейн И. Мунсен, мертв. Джон Монкленд Эктон, мертв. Сигмунд Блатт, мертв. Любовь Пасечник, предположительно жива. Элиас Бринк, жив. Эльза Шрадер, мертва.

Фредрик нахмурился.

— Ульф Плантенстедт? — медленно повторил он.

— Меня это тоже поразило, — сказала Кафа.

Фредрик взял у Кафы фото, еще раз перевернул его и стал изучать полного молодого человека в темном костюме в полоску.

— Это не может быть случайностью, — продолжил он.

Это не могло быть совпадением. Они охотились за Плантенстедтом. Сёреном Плантенстедтом. Это отнюдь не обычная фамилия. Может быть, сын? Внук?

Кафа поняла ход его мыслей.

— Родители Сёрена Плантенстедта умерли, — сказала она. — Помнишь, мы говорили об этом? Перед тем, как на нас напали на том чердаке?

Фредрик едва покачал головой.

— Родители Сёрена Плантенстедта погибли, когда мальчику было двенадцать. Автомобильная авария. После этого он переехал к бабушке с дедушкой. И сбежал от деда, когда бабушка умерла.

Фредрик собирался вернуть Кафе фотографию, когда, вдруг что-то почувствовав, еще раз перечитал имена на обороте. Он посмотрел на мужчину, стоявшего по центру. Среднего роста, темно-русые волосы, хитрая улыбка на губах.

— Кольбейн И. Мунсен, — вдруг воскликнул он. — Я видел его. Он не умер. — Он сделал шаг назад и посмотрел на Кафу. — Он был на собрании ветеранов в Военном обществе Осло. Очень старый. Герой войны или что-то в этом духе. Мы с Андреасом опрашивали там Кари Лисе Ветре. Он сидел за столом рядом с ней.

Над водой висело низкое небо. Фредрик стоял на берегу реки с пригоршней мелких камешков в руке. Он лег только под утро и уснул беспокойным, полным видений сном.

Фредрик бросил пару камней в бурлящий поток у берега. Камни подхватило течение, и они опустились на дно, полностью предоставленные судьбе. На часах было почти четыре.

Фредрик все еще пытался переварить увиденное. В кровати, в комнате пленника, в лаборатории. Один расчленен, второго сожрала болезнь. Это изменило все.

До сегодняшнего дня он искал тень. Убийцу с непонятным мотивом, который перерезал часть маленькой общины на богом забытом хуторе. Секретный подвал, сектантские настроения и приготовления к Судному дню — он конечно понимал, что здесь что-то не так. Но такое? Община «Свет Господень» похищала, пытала и убивала невинных людей…

Фредрик ощутил в ладони округлый гранитный камешек, сделал шаг назад и прицелился в старый столбик, вбитый в грязное дно реки.

Он повторил вслух: «Община похищала, пытала и убивала невинных людей».

Камень приземлился в нескольких метрах от цели.

А что же насчет того, кто на них охотился? Убийца из Сульру, монстр без лица, чуть не снесший голову Кафе и убивший Аннетте Ветре. Человек, похитивший и убивший его друга Йоргена. Кто он, черт возьми? Зло или добро?

Теперь, по крайне мере, Фредрик понимал, почему на Сульру напали. Кто-то знал, чем занималась община. И кто-то был готов пожертвовать многими человеческими жизнями, чтобы то, что происходило в Сульру и в бомбоубежище, никогда не стало известным. Зло изгоняется злом.

В эти утренние часы он также понял, что знает еще одно имя с той фотографии. Элиас Бринк. Фредрик был так вымотан, что не сразу увидел связь. Та старая Библия, которую он нашел в спальне пастора Альфсена. «Professor E. Brinch. Unsere tiefste Danbarkeit. Der Wiener Gesellschaft für Rassenpflege. Wien 1936». Какое отношение ученый-евгеник из тридцатых имеет к ужасам, происходившим в бункере?

Фредрик оставил себе белый блестящий кварцевый камешек примерно в сантиметр размером, а остальные выбросил.

Кафа и Косс рассказали Фредрику последние новости во время их короткой поездки из Порсгрунна в Шиен.

— Кровь в столовой принадлежит двум разным людям, — сказал Косс. — Один из них — Пауль Эспен Хенни. Второго человека, чья кровь была на стене, мы пока не смогли идентифицировать. Отправили запрос в Интерпол, — продолжил он.

— Значит, ты была права, Кафа. Это кровь преступника.

Фредрик краем глаза заметил белозубую улыбку на лице Кафы, снял сильно заляпанные очки и протер их о рубашку.

— Может быть, и так, да, — сказал Косс и добавил, что специалисты скоро займутся изучением улик, найденных в лаборатории.

Полицейские остановились перед железнодорожной станцией. Кафа не по своей воле должна была вернуться в столицу, чтобы помочь Андреасу с аналитической работой.

— Это была осколочная мина, находившаяся на вооружении у армии, — сказала она, повернувшись, чтобы видеть Фредрика на заднем сиденье.

Тот удивленно поднял брови.

— Не думал, что у Вооруженных сил есть осколочные мины. Разве их использование не запрещено международным правом?

Кафа пожала плечами.

— А у них их и нет. Судя по серийному номеру, эту мину уничтожили десять лет назад.

Полицейские молчаливым взглядом проводили Кафу, когда она, съежившись, потрусила под мелким дождем. Косс вставил ключ в замок зажигания. Он тоже не слишком много спал. Глаза отяжелели, и лицо имело желтый оттенок.

— Я только не могу понять, как убийце удалось прийти туда быстрее нас, — сурово произнес Косс. Он завел двигатель, и они поехали в сторону городской больницы.

Фредрик потер ранку на руке. Через неделю у него будет иммунитет.

Ему выдали пару белых штанов и футболку. Теперь он смотрел на обмундирование, лежащее перед ним в шкафчике: желтый защитный костюм, медицинская шапочка, маска с защитным экраном, запакованным в стерильный пластик, перчатки и обувь. Медсестра помогла ему с одеждой.

— Пио Отаменди очень болен. Мой прогноз — он, скорее всего, не выживет. Но он в сознании. Один из вас сможет провести у него в палате пять минут. Пять минут, — предупредила Маргрете Ханссон.

Угрюмо кивнув, Косс согласился. Фредрик думал, что Косс захочет допросить Отаменди сам, но тот необычайно смиренно делегировал выполнение задания Фредрику.

— Думаю, у тебя такие вещи лучше получаются, — сказал он.

Когда из шлюзовой камеры вышел следователь, Пио Отаменди слабо моргнул. Пио был все так же покрыт язвами, но, несмотря на это, Фредрику показалось, что он выглядит намного лучше, чем двенадцать часов назад. На Отаменди была чистая бело-голубая больничная пижама. Его помыли, раны обработали. Пио лежал с подсоединенной к руке капельницей, а измеритель пульса монотонно пищал. Двое сиделок у постели сдержанно поприветствовали Фредрика и покинули помещение.

— Меня зовут Фредрик Бейер, — сказал он. — Я из полиции. Я один из тех, кто нашел вас вчера.

Все его нутро противилось прикосновению к заразному телу. Тяжело сглотнув, он сумел положить одетую в перчатку руку на руку Пио. Прикосновение пробудило больного, и баск медленно повернул к полицейскому свое лицо.

— Я мечтал увидеть в той двери кого-нибудь. Кого-нибудь, кроме… него. Того дьявола.

Голос Пио был сухим и писклявым. Хотя грамматически речь Пио была безупречной, его произношение слегка хромало. Больной схватил Фредрика за руку.

— А Карл? Где Карл? Никто не хочет говорить мне, как там Карл.

Фредрик встретился взглядом с Пио. Черные глаза Пио Отаменди потускнели. Фредрика предупредили, что нужно отвечать, что с Карлом все в порядке.

— Карл… Я не знаю. Мне не известны последние новости. Его перевезли в Осло.

И это было правдой. Карла перевезли в Осло. Чтобы судмедэксперты провели вскрытие.

— Там у них работают лучшие люди, — прошептал Пио.

Фредрик кивнул.

— У нас там лучшие люди, — повторил он.

— Они сказали, у меня… оспа? Small pox, да? La viruela?

Больной недоуменно посмотрел на Фредрика.

— Да.

Пио Отаменди не помнил, как его похитили. Но он хорошо помнил, как очнулся крепко привязанным к кровати, где его и нашли. Карл лежал на соседних нарах. Их разделили позже, только через несколько недель. И он помнил сторожившего их человека. Его светлые всклокоченные волосы. Тот сидел в ногах кровати и улыбался, наклонившись вперед. Его глаза светились, но их взгляды никогда не встречались. Он смотрел будто сквозь собеседника. Он заговорил с Пио и Карлом лишь однажды.

— Вы живете во грехе, — сказал он. — Так же, как вы отвернулись от Бога, Он отвернулся от вас. Но Господь милостив. Даже для тех, кого он оттолкнул от себя, у него есть план. Все мы — часть божьего плана, — сказал он, таким образом оправдывая свои злодеяния.

Пио предполагал, что с тех пор, как они первый раз переболели оспой, прошло несколько месяцев. Они поправились и снова заболели. Светловолосый давал им еду, брил их, мыл, вытирал экскременты и вставлял катетеры в уретру. Иногда он что-то напевал, но никогда не говорил. Если они кричали, он позволял им кричать. Когда паника, одиночество и страх накрывали их и они метались по кроватям, пытаясь высвободиться из наручников и кусая языки до крови, он позволял им бушевать. Как только они приходили в сознание, как только спасение становилось лишь смутным воспоминанием в бреду, он вытирал им пот и клал им на лоб холодные компрессы.

— Он никогда не называл своего имени?

— Нет.

— Это был он? — Фредрик показал фотографию Бёрре Дранге.

— Да.

— Вы хоть раз видели каких-то других людей?

— Нет.

Но Пио слышал женский голос. Так ему казалось. Но это могло и присниться.

— Вот почему Аннетте Ветре сбежала, — сказал Фредрик уже в машине. — Она увидела это безумие и убежала.

Должно быть, Бёрре Дранге неверно оценил Аннетте. Он, наверное, думал, что ее фанатизм был так силен, что решился показать ей свои изуверские творения, своих заложников на грани смерти. Поэтому Аннетте отрезала палец с трупа Карла Юсефсена, чтобы предоставить доказательство.

Фредрик помассировал щеки. Кожа была небритой и шершавой.

Услышав этот скрежещущий звук, Косс повернул голову.

— Где, черт возьми, Бёрре Дранге достал вирус оспы? И зачем? Что он собирался с ним делать? Пытать других педиков?

Фредрик не ответил. Вместо этого он громко, смиренно вздохнул. Для него это было очевидно. У Бёрре Дранге были далеко идущие планы время от времени похищать и умерщвлять голубых. Он проводил эксперименты. В лаборатории, в контролируемых условиях он изучал последствия разных болезней. Так, чтобы знать, что произойдет в тот день, когда Господь велит ему выпустить вирус.

Все еще шел дождь. Смеркалось, и за стеклом машины проплывали зажженные уличные фонари. Телефон завибрировал. Фредрик узнал номер TV2. Сначала он хотел отклонить вызов, отложить телефон, чтобы дать мыслям передышку, но что-то все-таки заставило его ответить. Он включил громкую связь, чтобы Косс тоже слышал.

— Да?

— Фредрик Бейер?

— Да.

— Это Карл Сулли. Новостной редактор на TV2. Мы встречались дома у Турид и Йоргена Мустю. После…

— Да-да. Я помню, — ответил Фредрик.

— Мы весь день пытались дозвониться до того, кто отвечает за расследование убийств в Сульру. Но никто не ответил.

Фредрик покосился на Косса. Тот пожал плечами.

— Слушаю вас.

— Я звоню сообщить, что мы знаем, что стрельба в бомбоубежище в Порсгрунне связана с бойней в Сульру. Мы в курсе, что двое членов общины убиты. Братья Пауль и Фритьоф Хенни. Также говорят, что при каком-то взрыве погиб полицейский?

— Ну да, — ответил Фредрик.

Косс крепче сжал руль.

— Откуда вам все это известно?

— Этого я сказать не могу.

Теперь ему это было и неважно. После того как несчастных родителей братьев Хенни навестили священник и двое полицейских, выяснить это было только вопросом времени. Такие слухи распространяются как чума. Он спросил как бы между прочим.

— Так зачем вы мне звоните?

Карл Сулли выдержал небольшую паузу.

— Можете называть это услугой. Я знаю, что вы злились на Йоргена из-за того дела с покинувшими секту. Думаю, будет правильно… проинформировать вас, перед тем как пустить в эфир важные новости. Кроме того, само собой, мы хотим услышать комментарии полиции.

— Так-так, — повторил Фредрик. — Я не собираюсь ничего комментировать или подтверждать. Так что если вы звоните за этим, можете просто забыть. Верный адрес — Себастиан Косс. Он ответит, если захочет говорить с вами.

Косс покачал головой. На другом конце молчали.

— Отлично, — сказал Фредрик, уже собираясь положить трубку, но вдруг передумал.

— Слушайте, Карл. Знаете, что?

— Нет.

— Это было не бомбоубежище. Это горный склад.

— Так?

— Правда должна быть правдой, так ведь?

— Ну да.

— И там были еще двое. Пио Отаменди и Карл Юсефсен. Политик-гей и его партнер. Юсефсен был мертв. Отаменди жив. Их пытали.

Карл Сулли разинул рот от удивления так, что они услышали это по телефону. Косс чуть не свернул с дороги.

— Не звоните мне больше, — сказал Фредрик и положил трубку.

Смесь недоверия, гнева и замешательства на уставшем лице Косса заставила Фредрика почувствовать некоторое облегчение.

— Надо было покончить с этим, — сказал он. — Это все равно будет завтра на пресс-конференции. Теперь тебе не придется не спать ночью и думать, что же сказать.

Так у Косса появился еще один повод ненавидеть Фредрика.

Будто самолет накренился носом к земле. Небо исчезло за облаками, корпус машины занырнул в серый туман, а затем внезапно показалась земля — темная, ровная и печальная. Так ощущал себя Фредрик, когда проснулся.

В дверь уже давно стучали, а на часах только пробило восемь. Фредрик опять не успел отдохнуть.

— Вашу мать, — пробормотал он, увидев коллегу в приоткрытую дверь.

На Видаре Саге была черная полицейская фуражка, а поверх форменной рубашки — кожаная куртка. Его сощуренные, заплывшие жиром глаза смотрели на Фредрика, а брови блестели от пота: невозможно было себе представить, чтобы он поднялся по лестнице. Сага протолкнулся мимо Фредрика и взглядом обшарил комнату. «В поисках миски с гостиничным шоколадом», — подумал Фредрик.

— Ночью мне позвонили.

Фредрик вопросительно посмотрел на него.

— Кое-кто хочет с нами встретиться. Кто-то, кто чертовски боится умереть.

Видар Сага сидел за рулем. Они ехали в Шиен.

— Помнишь, там был пожар?

Фредрик пожал плечами.

— Разве не все время что-то повсюду горит?

— Пожар в церкви, — сказал Сага полуобиженным тоном. — Церковь в Йерпене. Несколько лет назад.

До Фредрика дошло.

— Думаю, помню. Умышленный поджог?

Сага решительно закивал, и его щеки застряслись.

— Я был ответственным следователем в том деле. Много общался со священником. Или священницей, или как, твою мать, ее там называют. Женщиной-священником. — Он засопел от негодования. — Сигрид, — продолжил он. — Ее зовут Сигрид Хансен. Это она мне позвонила.

Больше Сага ничего не сказал, пока они не повернули к серой средневековой церкви в паре километров от центра Шиена.

— Здесь похоронен Квислинг, — просветил он Фредрика, бросив взгляд на каменную плиту у парковки. — И его жена.

Женщина-священник ждала у церковной лестницы. Она бросила взгляд на часы, когда полицейские вышли из машины.

— Хорошо, что вы так быстро приехали, — серьезно произнесла она и заговорила тише. — Он пришел позавчера. Он перепуган до смерти. Думает, что власти убьют его.

Она посмотрела на полицейских, соединив свои большие ладони, будто умоляя подтвердить, что это не так. Фредрик попытался придать лицу надлежащее выражение, а Сага надвинул очки на нос, напоминавший по форме картошку.

За ними громко захлопнулась дверь. Беленые стены контрастировали с темными скамьями. На мгновение Фредрик подумал, что церковь пуста. И тут он заметил движение впереди, у алтаря. Когда они были в центре зала, человек поднялся. Сутулясь, он проковылял к ярко-красной дорожке посередине прохода.

Это был невысокий крепкий мужчина с горящими маленькими глазками, одетый в темный пиджак, черные брюки со стрелками и кожаные ботинки.

Священник приободряюще кивнула ему и отошла в сторону.

— Это те полицейские, о которых я вам рассказывала, — сказала она, посмотрев на Сагу. — Я им доверяю.

Фредрик протянул человеку руку. Тот нерешительно сделал то же самое.

— Фредрик Бейер. Главный инспектор полиции.

Уголки рта мужчины поднялись в перекошенной усмешке. — Сёрен Плантенстедт, — представился он. — Полагаю, вы меня ищете.

Трудно было поверить, что стоявший перед ним человек был пастором в общине, авторитетом и лидером. Он был похож на оборванца. Кожа имела нездоровый оранжеватый оттенок, верхняя губа опухла. Щетина хаотичными пятнами покрывала щеки и подбородок, а рукопожатие с Плантенстедтом напомнило Фредрику выжимание жирной губки для мытья посуды. Отпустив руку, Плантенстедт часто заморгал, выпучил глаза, и его губы скорчились в непроизвольной гримасе. Затем он провел ладонями по темным средней длины волосам.

Сигрид Хансен отвела их в сакристию[51], где стояли квадратный стол и четыре стула. На столе в серебряном подсвечнике горела парафиновая свеча.

Они сели. Фредрик напротив Плантенстедта. Священник и Сага — по бокам. Сигрид положила свою руку на бледную руку пастора. Тот долго ковырял вышивку на скатерти указательным пальцем. Наконец Плантенстедт поднял голову и посмотрел прямо на Фредрика.

— Кто этот человек без лица?

Он говорил отстраненным, но в то же время твердым голосом. В его словах звучали отголоски шведской интонации.

— Кто ненавидит и убивает нас?

Фредрик изучающе посмотрел на пастора. На лбу Плантенстедта выступил холодный липкий пот. Он что, не знает? Неужели не знает? Или просто притворяется дурачком? Представление в разгаре?

Фредрик решил проигнорировать вопрос.

— Где Бёрре Дранге?

Пастор замотал головой. — Я… я не знаю. Мы… мы потерялись при побеге. Нас преследовали. На нас охотились. Монстр.

Выдержав несколько секунд взгляд Фредрика, Плантенстедт начал неконтролируемо моргать. Его лицо исказил тик. Голова снова упала вперед, и пастор разразился всхлипывающим сопливым плачем.

— Хорошо, — сказал, наконец, Фредрик. — Расскажите мне, что случилось той ночью в Сульру.

— Благословение. Вам так не кажется?

Бьёрн Альфсен-младший посмотрел на него и улыбнулся. Они сидели на одной из скамеек в Лёвебаккене, маленьком парке возле Стортинга. Холодный воздух прогрелся, как только выглянуло весеннее солнце и залило столицу золотым светом. Сёрен не успел ответить, когда они оба заметили направлявшегося к ним человека. Хотя «направлявшийся» — неверное слово. Стройный мужчина шествовал. Они даже не успели встать, как он уже оказался перед ними, держа под мышкой кожаную папку.

— Бёрре Дранге, — сказал он, протягивая руку. Бьёрн, проигнорировав этот жест, сделал длинный шаг вперед и обнял Дранге.

— Рука Господня, — сказал он радостно. — Мы так ждали встречи с тобой.

Тучный пастор долго держал Дранге в своих обьятьях и наконец отпустил.

Бёрре Дранге повернулся к Плантенстедту. Сёрен никогда раньше не видел таких сияющих глаз, и в это мгновенье они прожгли его душу.

— А вы, должно быть…

— Сёрен, — сказал он. — Сёрен Плантенстедт.

Святящееся лицо Бёрре Дранге растянулось в улыбке. Светлые взъерошенные волосы переливались, как лучи солнца. — Так, значит, это вы — орудие Господа, — сказал он со сладостью в голосе.

Плантенстедт бросил неуверенный взгляд на пастора Бьёрна. Это была его идея встретиться с человеком из интернета, говорившим возбужденным голосом.

— Ульф Плантенстедт. Я хорошо знаком с подвигами вашего деда, — сказал он, крепко сжав его руку. — Бог сообщил мне, что он был отцом вашего отца. Тогда я и понял Его желание. Что я должен проявиться. Что община «Свет Господень» — это и моя община тоже. Что в нас троих живет новое святое триединство, — он схватил руку Плантенстедта обеими руками. — Я биохимик. Как и вы, — сказал он, дружелюбно подмигнув. — Неисповедимы пути господни.

— Вы хотели получить информацию о Венском братстве?

— Все верно, — ответила Кафа. Она протянула фотографию Стейну Брённеру, и он достал пару хлипких очков.

Пока Стейн изучал фото, ее взгляд скользил по узкой полоске солнечного света, проникавшего в зазор между шторами. Луч скользнул по письменному столу в темных разводах, осветил пятна на восточном ковре на полу и переместился на стену с некрасивым портретом Отто Рюге — генерала, возглавившего битву против немцев в 1940 году. Рядом с портретом висели плоские британские настенные часы, так громко тикавшие, что ощущалась каждая проведенная здесь секунда. Время идет. Похоже, это то, чему так любят искать подтверждение все историки.

Кафа сидела перед заваленным бумагами письменным столом, а крепкий мужчина выкатил из-за стола офисный стул. Так ей стало видно больше, чем только его рыжеволосую голову.

Это Фредрик попросил ее связаться с Брённером, тем военным историком, которого он встретил на собрании Военного общества, когда общался с Кари Лисе Ветре и ветераном Кольбейном И. Мунсеном. С тем Кольбейном И. Мунсеном, чье имя написано на обороте старой фотокарточки, которую они нашли в лаборатории бомбоубежища.

— Знаете, — сказал он, нахмурившись, — свидетели того времени вымирают. — Он отложил фотографию.

— Этот снимок сделан перед Университетом в Вене, — констатировал он. Откинулся назад, сложил руки на груди и начал рассказ.

В середине 90-х годов XIX века в том районе Осло, который теперь называется Вика, родился человек. Тогда район назывался Пипервика, город — Кристианией, и повсюду вокруг были ужасные трущобы. Его окрестили Элиасом Бринком, но он поменял написание фамилии с Brink на Brinch[52] той осенью, когда пошел учиться. Он происходил из нижайших низов, но у него был удивительный ум. Такой острый, что Королевский университет Фредерика — нынешний Университет Осло, пояснил Брённер, — дал ему стипендию. Он поехал в Австрию, чтобы закончить свою работу над кандидатской диссертацией по биологии. В неспокойной Вене Бринк нашел еще две страсти, кроме своего предмета. Женщин и политику. 18 марта 1925 года было основано Венское общество расовой гигиены. Состоялась торжественная церемония в бальном зале в университете Вены. В числе гостей был доктор Элиас Бринк, поскольку Бринк был нацистом, приверженцем евгеники и одним из величайших ученых своего времени.

Стейн Брённер многозначительно посмотрел на Кафу поверх очков.

Молодой Бринк видел своей задачей представить миру самую полную Encyclopedia Homo Sapiens из всех когда-либо собранных. Карту всех человеческих рас в мире. Физиологическую, психологическую и культурную. Все началось с фиксации отдельных фактов. Стандартных значений, таких как рост и вес, цвет кожи, форма головы, форма тела, размеры лба и носа. Постепенно они описали волосяной покров на теле, оформление половых органов, мышечной и жировой массы, репродуктивный потенциал и языки. Они вели умные исследования, тестировали органы чувств, болевой порог, регистрировали культурное происхождение и письменный язык.

— Короче говоря, это описание рас не знало себе равных. Для выполнения этой работы Бринк набрал себе группу ученых. Они назвали себя Венским братством.

Военный историк так любовно погладил себя по торчащим усам, что Кафе стало неловко. «Усач» — так называл его Фредрик? Может быть, усы — его эрогенная зона?

— Но Бринк не успокоился на простой фиксации отличительных расовых черт. Он хотел научиться извлекать из этого пользу. Пользоваться этим как мерой расовой гигиены, чтобы устранить народы, так нелюбимые нацистами. Евреев. Цыган. Славянские народы и прочие Untermenschen[53].

Брённер рассеянно покачал головой.

Их методы были жестокими. Они проводили эксперименты на пленных, на пациентах психиатрических больниц и на психически недоразвитых. Тестировали ядовитые вещества и заражали людей различными болезнями. Они задокументировали, что лечебные средства оказывают разное действие на людей разных рас. И не только лечебные средства. Некоторые расы воспринимали питательные вещества лучше других. Витамины. Соли. Вакцины. Яды.

— И это было еще до начала войны! — Он стукнул ладонью по столу.

Нахмурившись, Кафа посмотрела на него. Кое-что она не понимала. Если Кольбейн Име Мунсен занимался такими жестокостями, что он делал на мероприятии для норвежских ветеранов войны?

Брённер снова поднял фото и коротким пальцем ткнул в лоб Бринка.

— Во время войны профессор командовал лагерем русских военнопленных в Листе. Количество смертей было ужасающим. Настолько огромным, что вмешались норвежские власти в Лондоне. Они связались с Кольбейном Име Мунсеном.

Стейн Брённер показал на симпатичного улыбающегося мужчину с косым пробором на голове.

— Кольбейн много лет состоял в Венском братстве. Но в конце концов он осознал, куда все это ведет. Перед войной он вышел из братства и уехал в Лондон. Потом его послали в Листу в качестве агента. Там он понял, что то, чем они занимались до войны, было детским лепетом по сравнению с бесчеловечностью, которую творил Бринк. Наш собственный доктор Менгеле[54]. Наконец Кольбейну дали зеленый свет из Лондона, и он провел операцию. Он спас много жизней.

— А что случилось с Элиасом Бринком?

— Он исчез. Там разгорелся сильный пожар, и Бринк исчез в пламени. У Кольбейна с того случая до сих пор остались шрамы. За тот подвиг его наградили. Можно сказать, что ему хватило ума выбрать правильную сторону, пока на это еще было время.

У двери Кафа поблагодарила Стейна Брённера за помощь.

— Слушайте, я кое-что вспомнил, — Брённер не отпускал ее руку. — Не только Кольбейн Име Мунсен хорошо знает эту историю. Вам надо поговорить с его сыном.

— С его сыном?

— С Герхардом Мунсеном.

— С политиком? Судовладельцем?

— Именно. Это сын Кольбейна.

— Ничего себе. Спасибо, — обескураженно ответила Кафа.

Она вышла на покрытый гравием плац перед старой военной казармой в крепости Акерсхюс[55], где находился кабинет историка. Герхард Мунсен. Сын Кольбейна Име Мунсена. Она достала телефон. Фредрик едва успел ответить.

— Ты говорил, что Герхард Мунсен был на похоронах твоей матери?

— Да.

— И тогда он рассказал, что он отец Себастиана Косса?

— Да, и что?

— Кольбейн Име Мунсен — дед Себастиана Косса!

Они оба замолчали: Кафа — в Осло, а Фредрик — в Порсгрунне. И Венское братство, и община в Сульру по своей сути были одним целым.

Община была избрана Богом. Элиас Бринк принадлежал избранной арийской расе. И в то время как секта считала, что ей угрожает религиозный и моральный упадок, успешные в размножении недочеловеки были угрозой для der Űbermensch[56]. Нацисты и фундаменталисты пришли к одинаковому окончательному решению: проводить опыты над небольшим количеством людей, перед тем как устроить массовое убийство или самопроизвольную смерть. В этом и есть спасение. Чума или газовые камеры. Идеология или религия. Какая на самом деле разница?

На воротнике пиджака была именная нашивка, но имя предыдущего владельца на ней разобрать было невозможно. Брюки были коротки, а рукава жали.

— Готов?

Его ждал Хьелль Клепсланн. Стояла теплая погода, моросил дождик. В наледи отражался свет прожекторов. В прихожей их встретил пробуждающий аппетит аромат жареного лука, мяса и только что зажженных сигарет. В камине в гостиной потрескивал огонь. В столовой сидели мужчины в форме.

— Господа, вот он. Мой студент, мой коллега и мое дитя. Брут.

Губы Элиаса скривились в полной ожидания улыбке.

Немцы тихо засмеялись. Элиас проводил Кольбейна к свободному месту на краю стола красного дерева, сервированного белым фарфором, изысканными серебряными приборами и хрустальными бокалами. Сидящий ближе всех к Кольбейну офицер поднялся, щелкнул каблуками и протянул ему руку. Он был одного роста с Кольбейном. Узкие глаза офицера уставились на сидевшего за столом через круглые очки. Лет ему было, наверное, чуть за тридцать.

— Это комиссар уголовной полиции и гауптштурмфюрер[57] Рандольф Фернер. Он отвечает за операции Гестапо в Кристиансанне и Сёрланне, — произнес Элиас по-немецки.

Фернер равнодушно обменялся с Кольбейном слабым рукопожатием. Рядом с офицером сидел его ассистент. Оба носили значки СС на воротниках униформы. Другие двое были офицерами Вермахта[58].

— Капитан Генрих Виллюбер руководит постройкой морских оборонных укреплений в этом районе и активно использует рабочую силу лагеря, — сказал Элиас.

Толстый лысый немец протянул Кольбейну бледную бескровную ладонь.

— Ходят слухи, что на самом деле вы считаете, что я злоупотребляю рабочей силой лагеря, — сказал он, разразившись громким смехом. Остальные снисходительно заулыбались. Кольбейн повернулся к последнему гостю профессора Бринка.

— Роберт Ницке, обер-лейтенант. Он руководит всеми рабочими лагерями здесь, в Листе.

Темноволосый Ницке не поднялся. Вместо этого он перегнулся через стол, и Кольбейн вздрогнул, пожимая ему руку. У человека, насмешливо смотрящего на него, не доставало двух фаланг на безымянном пальце. Ладонь его была в шрамах, грубой и шишковатой. Немец задумчиво разглядывал Кольбейна, подпирая рукой подбородок.

— И какова ваша оценка исследований, которые здесь проводятся, герр доктор Мунсен?

— Ну что же, — медленно заговорил Кольбейн. — Профессор Бринк — ведущая величина в этой области, с тех пор как я начал на него работать. Более пятнадцати лет назад. Евгеника — разносторонняя наука. И сложная, — он поднял голову и посмотрел Элиасу в глаза. Профессор стоял у другого конца стола и внимательно слушал. — Не буду лгать. Я обеспокоен некоторыми методами, которые здесь применяются. Но есть все основания полагать, что они приведут к научным результатам быстрее, чем можно было бы ожидать в мирное время.

— Хм, — произнес Ницке, бросив взгляд на Элиаса. — Какой дипломат этот ваш мальчик на побегушках.

Элиас Бринк сделал жест рукой, приглашая Кольбейна сесть. Сам он остался стоять. Элиас поблагодарил всех присутствующих за то, что навестили его дом, который он называл имением Эстхассель, и пожелал всем наслаждаться днем покаяния и молитвы.

— Так мы отмечали его на Малерштрассе, — завершил он, остановив взгляд на Кольбейне.

Постепенно гомон за столом стал громче. Гости ели свежевыловленную рыбу, жареное мясо косули и морошковый мусс. Пили французские вина и коньяк. Кольбейн не видывал такого обеда еще со времен Вены.

В какой-то момент он понял, что они больше не одни. Послышался чей-то смех. Смех молодой девушки доносился из гостиной. Как по сигналу, офицеры встали из-за стола и прошли в гостиную. Норвежки уже были знакомы с офицерами. Немцы и пять девушек собрались перед столиком в гостиной, держа в руках по бокалу шампанского. Элиас остался стоять в дверном проеме за спиной Кольбейна.

В центре стоял Виллюбер, собиравшийся открыть бутылку шампанского. Пробка выскочила, издав слабый шипящий звук, и осталась в руке офицера.

— О… Хенрик. Она должна была стрельнуть. Мы же на празднике! — выкрикнула одна из норвежек на удивительно хорошем немецком.

У нее были вьющиеся темно-каштановые волосы и ровные белые зубы. Ее бледно-желтое летнее платье облегало лишний валик выше бедер, а ее пышная и высокая грудь, самоуверенная улыбка и животный блеск в глазах напомнили Кольбейну о хюльдре[59]. Она крепко схватилась за толстую руку Виллюбера.

— Знаешь, как говорят, Марианне, — ответил Виллюбер, повернув одутловатую шею, и их лица приблизились друг к другу. — Она должна звучать, как стон удовлетворенной женщины.

Девушки отреагировали на его вздорное сравнение криками, а та, которую звали Марианне, строго потрясла указательным пальцем перед пухлыми губами Виллюбера. Затем она позволила ему обслюнявить ей руку и сделала несколько нетвердых шагов назад к камину.

И тут Кольбейн заметил ее. В большом кожаном кресле у огня сидела изящная юная девушка. Ее взгляд был одновременно заинтересованным и отстраненным. Так кошка наблюдает за игрой маленьких собак. Каштановые с рыжеватым оттенком волосы едва доходили ей до плеч. В отличие от остальных девушек, она была одета в более темное, длинное и значительно более дорогое вечернее платье. На ее тонкой шее висела тоненькая золотая цепочка с одной единственной жемчужиной размером с горошину. Ее красивое узкое лицо кого-то напоминало Кольбейну. «Похожа на Эльзу», — пришло ему в голову.

Пока унтер-офицеры несли из столовой стулья, Виллюбер расположился у камина.

— Пора начинать веселье! — завопил он.

Тихоня Фернер сально покосился на девушек, а Виллюбер исчез в прихожей. Девушки восторженно захлопали и поправили летние платья, перед тем как сесть. Вернувшись, Виллюбер украсил свою лысую голову светлым лисьим мехом. Вместо офицерского пиджака он набросил на плечи белую шелковую шаль. В руке он держал красное перо длиной в полметра, а во рту — зажженную сигарету. Он сильно заморгал и заговорил высоким сиплым голосом.

— Какой прекрасный вечер, господа. И дамы…

— Разве ты не в Лондоне трахаешь евреев? — заорал Ницке.

Виллюбер проигнорировал его и жеманно носком ботинка очертил на полу полукруг, наклонился, подкинул шаль и покрутил широким задом в офицерских брюках. Затем он окинул взглядом офицеров и, игриво приложив указательный палец к нижней губе, начал хриплым голосом:

Ничего изящного в этой сцене не было. Кольбейн моргнул и мысленно перенесся в то время, когда в первый раз услышал эту пленительную мелодию. Фильм назывался Der blaue Engel[61], они смотрели его в кинотеатре вместе с Элиасом и Эльзой в парке Фолкспратер в Вене.

Теперь песню подхватили и остальные офицеры, и Виллюбер повернулся к Ницке, раскачивающемуся в такт с мелодией на деревянном стуле за столом в гостиной. Он уселся к офицеру на колени и приложил крепкий поцелуй на его лоб. Девушки захлопали, и Ницке хорошенько схватил коллегу за ягодицы и потряс их, прежде чем немец опять засеменил в прихожую.

Единственным человеком, не принимавшим участие в шумном представлении, была девушка с рыже-каштановыми волосами. Она только осторожно похлопала. Кожа на ее тонких руках была белоснежная, а под одеждой была едва заметна грудь. Она улыбалась улыбкой женщины гораздо более молодой, чем та, для которой было сшито платье. Элиас уверенно положил руку на плечо Кольбейна и кивком головы показал на нее.

— Красивая? — прошептал он, пробрался через комнату и сел на подлокотник рядом с ней. Он положил руку на ее затылочную ямку, и она, прикрыв темные глаза, стала мечтательно покачивать головой из стороны в сторону.

Атмосфера постепенно менялась, становясь пьяной и грубой. Офицеры завели стоявший в углу граммофон, а воздух отяжелел от сигаретного дыма. Пышка Марианне уселась на колени к капитану Виллюберу, и он без стеснения запустил руку ей под платье. Ницке и ассистент Фернера сидели на диване в окружении девушек. Там они все вместе развлекались игрой, лепя из смоченных слюной кусочков салфетки половые органы.

Элиас снова обратил внимание на Кольбейна, продолжавшего стоять в дверном проеме. Элиас встал и жестом попросил девушку в вечернем платье подойти к нему. Он подвел ее к Кольбейну. Девушка казалась почти пристыженной.

— Давайте присядем в столовой, — сказал Элиас.

По дороге к выходу он прошептал Кольбейну на ухо:

— Немцы любят такое. Им это нужно. Очень большая ответственность и тоска по семьям.

Элиас выдвинул из-за обеденного стола стул, предлагая девушке сесть. От нее исходил аромат лета — столь слабоуловимый, будто розовой водой был смочен лишь кончик ее пальца.

— Кольбейн, это Карен.

Карен? Карен. Ну конечно. Теперь он узнал ее. Вблизи стали заметны ее маленькие детские веснушки. Это Карен Клепсланн. Дочь Хьелля Клепсланна. Девочка, сдавшая его. Она смущенно улыбнулась и протянула ему руку. Кольбейн пожал ее, так, как будто у него в руке только что вылупившийся птенец воробья.

— Доктор, — сказала она, слегка склонив голову.

— Фрёкен, — ответил он.

— Пока фрёкен, но осталось недолго, — вмешался Элиас — Мы поженимся, как только Карен можно будет по возрасту. Тогда я заберу своего сына у Эльзы в Германии, и мы все втроем переедем сюда, в имение Эстхассель. Здесь ребенку будет хорошо, правда, Карен?

Элиас погладил ее по очерченным скулам. Она покраснела и потупила взгляд.

У Кольбейна перехватило дыхание. Горло сжалось, а сердце заколотилось как кузнечный молот. Нетрудно было понять, чем занимался Элиас. Он задирал его, как терпеливый гриф раненого человека. Профессор хочет сломать его. Какой метод лучше? Эльза? Или девочка, которая сдала его? Или напоминание о ребенке Эльзы и Элиаса? Очевидно, куда вел этот разговор. Профессор хотел напомнить ему о его искалеченной дочке, чтобы нанести Кольбейну смертельный удар. Поставить на колени. Унизить.

У Элиаса Бринка было полно времени, и он не скрывал свое наслаждение этим подспудным поединком. Кольбейн, сглотнув с усилием, заставил себя встретиться взглядом с профессором.

— А как же Эльза?

— Эльза, — повторил Элиас, улыбнувшись почти смущенно. — Так будет лучше. Элиас сейчас живет у своих бабушки с дедушкой в Бортфельде, пока Эльза в Греции. Он уже большой парень. Пять лет. Ни один ребенок не должен расти без отца. И Карен этого хочет. Она ждет не дождется стать матерью моему мальчику. Она будет любить его так же, как если бы он вышел из ее собственной утробы.

Ни один ребенок не должен расти без отца. Да как он смеет. Кольбейн снова проглотил свою злобу. Нельзя поддаваться.

— Элиас? Ты назвал своего сына Элиасом?

— Это Эльза выбрала. Элиас Герхард Шрадер. В честь ее брата и меня. — Улыбаясь, он покачал головой. — Знаешь… Эльза в некотором смысле эмоциональна. Как большинство женщин. Она даже рассматривала имя Кольбейн. Когда была беременна от тебя, разумеется. Еще до того, как она узнала, что это девочка. И что она уродец. — Улыбка незаметно перешла в животный оскал. — Можешь себе это представить? Немецкий ребенок по имени Кольбейн? — он громко рассмеялся. — Нет, так не пойдет… Хорошо, что ничего из этого не вышло.

Пахло нечистотами. Лаяла собака. Хьелль Клепсланн швырнул Кольбейна в камеру.

Они свернули с трассы E18, и Себастиан Косс сбавил скорость, но не настолько, чтобы капли дождя перестало сдувать ветром с окна его «Мерседеса». На переднем пассажирском сиденье сидел, вжавшись в кресло, съежившись от страха, Фредрик. Они ехали с суицидальной скоростью с того самого момента, как Фредрик сообщил Коссу о старой фотографии Венского братства и о Кольбейне Име Мунсене на снимке. Нарушить молчание должен был Косс. Он сделал это только когда они проехали указатель, сообщающий, что они находятся в Хортене.

— Насколько вообще можно доверять твоему историку?

Фредрик улыбнулся про себя. Очевидно, это было горькой пилюлей для Косса. Сначала узнать правду. Потом жить с тем, что и Фредрик в курсе. Ничего хорошего для семейной саги — иметь расового исследователя прямо над головой в фамильном древе. Но Косс застал Фредрика врасплох.

— На самом деле… я не удивлен, — сказал он рассудительно. — Я знал, что он был ученым и участвовал в сопротивлении. Но ни о каком братстве я никогда не слышал. Мои отец и дед никогда не были близки.

В Хортене их поездка закончилась в промышленном районе у Бромсъюре, южнее старой верфи. Помощник комиссара припарковался у низкого кирпичного здания. У главного входа, рядом со стеклянной дверью, в алюминиевой рамке была вывеска «Норвежская биолаборатория».

— А военный историк знал, что я внук Кольбейна Име Мунсена? — вдруг спросил Косс.

— Нет. Но он знал, что Герхард Мунсен — его сын. А твой отец был на похоронах моей матери недавно. Там он рассказал, что ты его сын.

Прошла секунда, прежде чем до Косса дошел смысл сказанного.

— Понял. Ты знаком с моим отцом?

— Нет. Но, судя по всему, он был знаком с моими родителями. Сейчас их обоих нет в живых.

Косс открыл дверь, похожую на крыло чайки, и посмотрел на него.

— Отец спрашивал о тебе, точно.

Сёрена Плантенстедта положили в психиатрическое отделение больницы Телемарка. Он не спал, не ел и не разговаривал. Два дня он только сидел, смотрел в потолок и бормотал. Бессвязно и бессмысленно.

Когда медсестра зашла к нему на третье утро, его постель была пуста. Но она услышала, как кто-то напевает в ванной. Перед зеркалом стоял Сёрен Плантенстедт. Он был одет, причесан и чистил зубы. Пастор повернулся.

— Я готов. Скажите полиции, что я готов.

Фредрик Бейер стоял у окна и смотрел на машины за окном, рассеянно теребя распахнутые шторы.

Полицейский участок Грёнланна — это современное добротно построенное кирпичное архитектурное сооружение на западной стороне реки Фалькумэльва. Река образует естественную границу между городом и деревней. Протекая северо-западнее Шиена, своими изгибами она напоминает кишку. Западнее полицейского участка расположена возвышенность, наполовину застроенная частными домами, наполовину заросшая. Взгляд Фредрика скользнул по горе, внутри которой произошел взрыв, полуголым стволам сосен и кустарникам, напоминающим свиную щетину.

Кафа с Андреасом выехали из Осло рано. Примерно через десять минут Сёрен Плантенстедт будет сидеть на том стуле, где сейчас сидела Кафа. Она с Коссом будет стоять за односторонним зеркалом в соседней комнате, пока Фредрик с Андреасом будут вести допрос.

— Речь должна идти о Дранге, — сказала Кафа из-за стола за его спиной. — Он не должен пуститься в разглагольствования о самом себе и о Боге. Фундаменталисты любят превозносить самих себя в пустой болтовне. Мы должны узнать, где скрывается остальная часть общины. Узнать, есть ли еще склады с вирусом. Узнать их план. Выяснить конкретную информацию.

Краем глаза Фредрик заметил, что Андреас теребит пуговицы желто-белой рубашки: знак того, что он размышляет. Андреас при этом не говорил ни слова.

Фредрик разглядел Плантенстедта, съежившегося в проехавшей в гараж полицейской машине. Фредрик пересек комнату и остановился рассмотреть ее единственное настенное украшение — нарисованный в академическом стиле акварельный пейзаж Скагена с золотистыми песочными пляжами, темно-синим океаном и мутными чайками в оранжево-красном закате. Отвратительная картина. Фредрик отвернулся.

Андреас отодвинул свой стул назад и изучающее посмотрел на Кафу поверх очков.

— У нас есть какая-нибудь приманка? Станет ли он общаться с нами?

После совместной работы по поиску бомбоубежища в Порсгрунне Андреас с Кафой достигли перемирия. Они все еще соревновались в погоне за лучшие и наиболее внушающие доверия версии. Но теперь Фредрик отметил не без доли гордости, что они приобрели определенное уважение к мнению друг друга. Он остановил взгляд на Кафе. Она перегнулась через стол. Фредрику почему-то вспомнился тот раз, когда она поцеловала его.

— А может стать проблемой, — сказала она. — Если он связывает себя с террористическими планами Дранге, если действительно думает, что грядет Судный день, будут сложности. Он примет свою судьбу. Чем больше мы будем давить, тем больше он закроется в себе. Религиозные экстремисты смотрят на все наказания как на подтверждение воли божьей. Бог проверяет их, потому что они его избранные. Классическая «Уловка-22».

Фредрик слушал и думал, что они идут по ложному следу. Сёрен Плантенстедт пришел к ним рассказать о Бёрре Дранге. О биологическом оружии и планах на Судный день. Возможно, Плантенстедт сам еще не знал этого, но именно это он и собирался сделать. Фредрик был уверен в этом. Пастора беспокоила судьба Пио Отаменди и Карла Юсефсена. Независимо от того, как сильно ему промыли мозги. Было что-то в этом человеке, что говорило: он не считает это правильным. Фредрик заметил неконтролируемое сокращение мышц лица. Как будто неслышимый остальным внутренний голос пастора кричал ему правду изо всех сил. В конце концов, ему придется прислушаться к этому голосу. Только так он обретет покой.

— Сыграем на его чувстве вины.

Коллеги прервали обсуждение и посмотрели на него.

— Не забывайте, что Плантенстедт больше, чем просто пастор-фундаменталист. Он еще и человек с высшим биохимическим образованием. Его религиозность основана на интеллекте, а не только на эмоциях. Он и сам знает, какие ужасы сотворил. В нем борются мораль и вера. Вот здесь и будем копать.

В дверь тихо постучали, и показалась голова полицейского.

— Арестант и его адвокат прибыли.

Сёрен Плантенстедт передвигался по комнате так, как это делают ночные грызуны. Дешевый пиджак сменила куртка. Пастор рьяно чавкал жвачкой. Он никак не показал, что узнал Фредрика, и, сдержанно и как-то странно улыбаясь, подал ему руку.

— Это Андреас Фигуэрас. Мой коллега. Мы надеемся на…

Дальше Фредрик не договорил.

Потому что голова Сёрена Плантенстедта взорвалась.

Никак иначе описать это нельзя. Как только Фредрик начал говорить, пастор посмотрел на него. И когда их взгляды встретились, головы уже не было. Ее снесло.

Высокоскоростная пуля попала в висок. Весь череп до челюсти был разорван, обнажив изогнутый ряд нижних зубов. В горле, как в засорившемся унитазе, забулькала густая красноватая жидкость, и яркая кровь из аорты фонтаном забила на полметра вверх. Она окрасила в красный цвет письменный стол, блокнот, стулья, адвоката, Фредрика Бейера и Андреаса Фигуэраса.

Красный, как закат на полотнах художников скагенской школы[62].

Душ в подвале здания полиции. Темная кровь и светлая мозговая масса вперемешку с водой. Светло-красные пятна на белой плитке.

С горного хребта он смотрел прямо на здание полиции. Оконное стекло было пробито одной идеально попавшей в цель пулей. С внутренней стороны оно было затянуто толстым белым пластиком, чтобы фотографы из прессы «не обжирались» со своими трехсотмиллиметровыми объективами.

В бахилах и синих латексных перчатках, Фредрик присел на корточки у поредевшей ели как можно ниже, насколько позволяло больное колено. Он изучил землю под нижними ветками, сломанные сучья, следы носков сапог на влажной земле, углубления от локтей. Здесь он лежал.

Отсюда убийце нужен был всего один выстрел. Расстояние составляло меньше ста пятидесяти метров. Было безветренно и облачно. Жалюзи, которые обычно опускали, когда пользовались комнатой для допросов, не работали. Фредрик подумал, что его собственная голова, должно быть, тоже находилась под тем оптическим прицелом. Пуля прошла меньше чем в полуметре от него. Он выжил потому, что убийца решил, что он будет жить. Снова.

— Нужно думать масштабнее, — прокричал он через плечо. Кафа была где-то за его спиной. Не дожидаясь ответа, Фредрик продолжил. — Этот парень. Он переходит черту. Мы не можем даже представить себе его ответные шаги. На что он готов пойти, чтобы добиться своего… Напасть на отделение полиции, — Фредрик встал. — Нам не хватает фантазии. — Он повернулся и посмотрел прямо на Кафу. — Мысленно этот человек находится не в Норвегии. Он в зоне боевых действий. Он действует так, потому что привык действовать в боевых условиях. Мы ищем кого-то с военным опытом. Специального солдата, наемника… не знаю. Что-то в этом роде.

Их разговор прервал крик. За ленточным ограждением стоял Андреас и звал их к себе. Фредрику все еще казалось, что в волосах коллеги вспыхивают кроваво-красные отсветы.

— Он исчез прямо с этой парковки, — сказал Андреас. — Свидетель говорит, что видел, как одетый в темное мужчина садился в маленькую красную машину. На нем была удлиненная одежда и сумка.

— Отлично, — задумчиво сказал Фредрик. — Прошло два часа. Мерзавец может быть где угодно. Поехали домой, — сказал он, вздохнув.

Дороги, ведущие из Грёнланна в столицу, петляли через светло-зеленые лиственные леса, темно-зеленые хвойные и по пересеченной местности. Маршрут был длинным, а плечо болело, но это не имело значения. Пусть дорога займет столько времени, сколько нужно. Он размышлял о своих победах и поражениях.

Его тяготили сомнения с тех самых пор, как он увидел пастора через свой идеально отрегулированный оптический прицел. Только тогда он признал, что данные были верны. Плантенстедта действительно отвели в комнату на втором этаже здания полиции. Но автоматические жалюзи можно было опустить, лишь воспользовавшись компьютерной сетью полицейского участка.

Ожидая, он размышлял. Каковы шансы, что следователи опустят жалюзи? Наверное, пятьдесят на пятьдесят? Но это ведь не группа захвата и даже не патруль. Работа этих людей — не останавливать насилие и убийства. Эти люди приходят уже после, и они не думают о безопасности. Он в значительной степени изменил процентное соотношение своего предположения и оказался прав. Ему повезло. Как в прошлый раз, в бомбоубежище, повезло им.

Операция в Порсгрунне была серьезным шагом назад. Не только потому что его унизили. Подстрелили. Что он оставил следы своей крови. Не только потому что он потерпел неудачу в ликвидации цели. Но больше всего потому, что он не смог уничтожить лабораторию.

Пастор — этот злобный мерзавец — спрятал вход в нее, а полиция его отыскала. Нашли вирусы. Бактерии. И тех педиков — мертвого и умирающего. Так ему и надо, этому пастору. Даже его застали врасплох. Приятно было почувствовать уважение к кому-то, даже к полиции. Нечасто такое бывало. В этой жизни добиваются чего-то только те, кто делает все возможное. Долго и трудно, пока работа не будет выполнена. Такие, как он сам.

Устранить Сёрена Плантенстедта было необходимо, чтобы ослабить давление со стороны Кита. Сделать работу над ошибками. Они были очень недовольны тем, какой оборот приняла эта операция. Но это не он решил, что операция будет проводиться в одиночку. Это решил Кит. И те, кто отдавал приказания Киту. Организация.

Полиция узнала о биологическом оружии, и это изменило все. Но для него это стало облегчением. Теперь хранить эту тайну — больше не его работа. Он мог сконцентрироваться непосредственно на своем объекте.

Стрелять из винтовки AWSM, опираясь на раненое плечо, было больно. Но он попал с одного выстрела. Ему оставалось только закрыть глаза, ощутить легкую боль от отдачи в глазу и проглотить вкус крови во рту. Прощай, пастор Плантенстедт.

Остался еще один.

Имя рядом с массивной дверью красного дерева было написано позолоченными буквами, высокими и тонкими, как спички. Они постучали, и замок тихо щелкнул.

Стены приемной были отделаны палисандром[63]. Овальная, как миндальный орех, комната пахла сладковатым деревом. На полу лежал толстый красный ковер, который прекрасно поглощал звуки и вместе с висевшими на стене портретами шестерых мужчин в золотых рамах придавал приемной солидности. Посередине комнаты за точеным столом сидела секретарша — тощее существо с очками на самом кончике носа. Она гармонично вписывалась в интерьер, словно была частью датского дизайна комнаты. Оторвавшись от маленькой клавиатуры перед тоненьким, как бумага, монитором, она посмотрела на полицейских. Посреди стола лежал черный кожаный коврик, а на нем простая писчая бумага. «Симон Рибе. Адвокат Верховного суда[64]. Депутат Стортинга. Адвокатская фирма «Riebe & Co».

— Кафа Икбаль и Фредрик Бейер?

— Все верно.

— Проходите. Он ожидает вас, — сказала она, рукой указав на дверь кабинета у себя за спиной.

Портрет Симона Рибе висел ближе к двери. А напротив висели портреты пяти его праотцов. Словно в противоположность им, портрет лидера партии «Хёйре» был выполнен в модернистской манере, нарочито темными и светлыми мазками, подчеркивающими его угловатое лицо. Освещение было мрачным. Хотел ли Рибе этим портретом сказать что-то о своей личности или о том, что страна, в которой он живет, обычно управляется социал-демократами, трудно было определить.

Только Фредрик собирался постучать, как дверь открылась. Показался советник Симона Рибе, Рубен Андерсен, которого Фредрик видел по телевизору.

— Проходите, — пропищал он, выставив вперед свою физиономию и старомодно склонив голову.

В отличие от приемной, кабинет Симона Рибе был правильной геометрической формы. Комната была прямоугольной, а в конце ее за письменным столом восседал Симон Рибе. За его спиной возвышался стеллаж с книгами. На одной из стен длинные оранжево-коричневые бархатные шторы обрамляли широкое окно, выходившее на Музей современного искусства Аструп-Фернли в квартале Тьювхольмен.

Строгую геометрию комнаты нарушала метровая белая мраморная статуя — изящная женская фигура. Вылепленный от бедер до шеи с плавными изогнутыми контурами торс с усеченными поднятыми вверх руками передней частью был обращен к стене. Линия изгиба, идущая от ягодиц, перетекая в спину и затем в шею, свидетельствовала о том, что перед зрителем истинное произведение искусства. Изваяние помещалось напротив окна на пьедестале из черного, как нефть, камня.

— Это Арп[65], — сказал мужчина с пепельно-седыми волосами, поднимаясь из-за стола.

Симон Рибе был высокого роста, как и Фредрик, и безукоризненно одет. Он улыбался с самоуверенностью, фундаментом которой был капитал и идеальные зубы. Они пожали друг другу руки, и политик жестом пригласил следователей присесть в кожаные кресла перед столом, а советник остался стоять за ними.

— Вы не рассказывали мне, что она персидская принцесса, — начал разговор Рибе, наливая кофе в белые фарфоровые чашки.

— Спасибо, — смущенно ответила Кафа, поспешив добавить. — Но у меня пакистанские корни. Не персидские.

— Красота не знает границ, — сказал Рибе с улыбкой, передавая им чашки.

Советнику он не налил кофе, а свою чашку наполнил лишь наполовину, добавив в нее кипятка из серебряного кувшина. Затем Рибе откинулся на спинку кресла и вопросительно посмотрел на полицейских.

— Итак… — сказал он. — Чем могу быть полезен?

Осторожным движением Фредрик отодвинул чашку в сторону. Рибе положил руки одна на другую перед собой на столе, и следователь не мог не восхититься идеальной формой его ногтей.

— Мы здесь потому, что у нас есть основания полагать, что вы информировали о деле Сульру журналиста Йоргена Мустю, — Фредрик сделал короткую паузу, чтобы посмотреть на реакцию Рибе. — Убитого около здания Оперного театра.

Рибе поднял правую бровь.

— А чем… обосновано это предположение?

Его тон был таким, словно Фредрик предложил ему встретиться на площади Юнгсторге[66] поесть кебаб.

— Мы знаем, что Мустю звонил вам несколько раз за лето. И вы отправляли ему текстовые сообщения. Последний раз — в день его исчезновения, — ответил Фредрик, изо всех сил стараясь сохранить нейтральный тон беседы.

— Понимаю, — сказал Рибе. Он опустил взгляд на пиджак и смахнул с него невидимые соринки. — Ну что же. Дело в том, что весной у меня украли телефон. Конечно же я знаю Мустю, который освещал работу Стортинга, но я никогда, повторяю, никогда не был для него никаким источником. И уж конечно же в этом деле. Деле Сульру. Откуда у меня может взяться информация о нем? Я политик, а не полицейский следователь. — Он покачал седой головой и доверительно посмотрел на советника. — Полагаю, здесь кто-то пытается сыграть с нами шутку, — закончил он, откинувшись на спинку.

Прежде чем Фредрик успел что-либо сказать, Рубен Андерсен вытащил из папки два документа, наклонился и положил бумаги на стол.

— Читайте, — пропищал он не слишком дружелюбно.

Фредрик достал из внутреннего кармана очки. Первый документ оказался копией заявления в полицию, датированного всего парой дней до первого звонка на телефон Йоргена. Второй — квитанцией за новый телефон.

— Вот как, — сказал Фредрик, изучив их. — Вы не заблокировали телефон после кражи?

Рибе улыбнулся.

— Нет, к сожалению. Мы были вовсю заняты планированием предвыборной кампании. Да и не только этим. Еще разработкой нашей новой правительственной политики.

Рибе снова перевел взгляд с полицейских на советника, явно намекая на то, что Фредрик никак не сможет понять, что это означает.

— В таких случаях подобные мелочи… Быстро забываются.

Фредрик показал на Андерсена через плечо.

— Я подумал: не поэтому ли вы держите при себе таких, как он?

Писк из-за спины свидетельствовал о том, что Андерсен обиделся. Рибе поднял брови и громко засмеялся. В это время он повернул чашку на сто восемьдесят градусов, так что ее ручка указывала прямо на грудь Фредрика.

— Уж не под подозрением ли я?

Фредрик пропустил это мимо ушей.

— Вы знали, что мы придем с этим вопросом? Раз все бумаги лежали готовые?

— Предпочитаю толковать это как «нет», — ответил Рибе и продолжил. — Это было нетрудно. Мы, политики, всегда должны держать все дела в порядке. На нас много кто охотится. Пресса. Политические противники. Всезнайки, — он многозначительно посмотрел на Фредрика. — Мы находимся в том занятном положении, когда вынуждены документально подтверждать свою невиновность, — он перевел взгляд с Фредрика на Кафу. — Своего рода политическое сальто-мортале.

Примерно полминуты они сидели, не отрывая глаз друг от друга. Фредрик подумал, что Симон Рибе выглядит моложе, чем на собственном портрете. Вероятно, в этом и была его цель. Это помогало Рибе казаться вне времени. Во всяком случае, это точно не было совпадением. В этом кабинете вообще не существовало никаких совпадений.

— Должен сказать, я удивлен, что вы решили впустую потратить утро в моем кабинете. Вся нация ожидает от вас, что вы отыщете эту общину, знаете ли…

Слова Рибе повисли в воздухе. Фредрик сдержанно улыбнулся.

— Нация также ожидает, что найдут виновных. Знаете ли.

На этом Фредрик встал и протянул политику руку.

Рукопожатие Рибе было ледяным.

— Приятно было познакомиться, фрёкен Икбаль, — сказал политик. — Рубен вас проводит.

Ответ был прямо у них перед носом. Он понял это, стоя у доски в полицейском отделении, с копией заявления Симона Рибе в руках. Он знает, где скрывается община!

Девять минут спустя Кафа, заведя двигатель служебной полицейской машины, сидела за рулем и направлялась через Тёйен в сторону площади Карл-Бернерс-пласс, пока Фредрик пытался отрегулировать сиденье. Опять это чертово колено.

Серый день готов был вот-вот превратиться в тягостный вечер, и парк Тёйен за окном выглядел совсем бесцветным, если бы не пара бегунов.

Кафа резко нажала на тормоз, чтобы пропустить переходившего улицу Финнмарксгата пешехода.

— Что? Откуда ты знаешь?

Наконец сиденье встало на место.

— Я давно это знаю. И ты, кстати, тоже. Просто мы этого не понимали.

— Так-так?

— Плантенстедт звонил на анонимный номер, абонент которого находился в Сульру. Номер, принадлежавший общине, но никогда ранее не использовавшийся. Так ведь?

— Да, и?

Она посмотрела на него, удивленно подняв брови. Фредрик достал снятую с доски в полицейском участке карту.

— Андреас сказал, что Сульру — это большой хутор с двумя земельными участками на севере и востоке. — Он развернул карту местности Маридалена. — Но что же располагается в ста метрах к северу от Сульру? — Он сам ответил на свой вопрос. — Там уже есть дом! Муж с женой Кварвинген. Старики из соседнего дома.

Он с силой ткнул пальцем в бумагу.

— Вот оно. Черным по белому. Дом Кварвингенов находится на участке Сульру.

В машине повисло молчание.

— Бо́льшая часть секты и не покидала Сульру, — тихо сказал Фредрик. Анонимный номер принадлежит Кварвингенам.

— Господи, — наконец произнесла Кафа, с силой ударив по рулю.

Подрядчик, построивший подвал, Хеннинг Скауг. Он же говорил, что в Сульру жила пожилая пара. И покинувшие общину Аннабелль и Бернхард сказали то же самое. Что большинство членов общины — молодежь, но были и старики. На кухне была куча грязной посуды, когда мы их допрашивали. И старик сам тогда сказал: «Вот вы и пришли». Как будто это был только вопрос времени. А мы все это просто пропустили.

Сульру все еще охраняли двое вооруженных полицейских. Они стояли на том же месте, где Фредрика пропустили за ограждение полтора месяца назад. Целую вечность назад. Он вспомнил, как Сюнне ждала его, укрываясь от проливного дождя, под елкой с промокшей сигаретой.

Полицейскую палатку убрали. Трава выросла, а сад окутал пьянящий аромат спелых груш. В сумерках они нашли за домом усыпанную хвоей тропинку и пошли по ней на север. За лужайкой показался темный, безжизненный фасад дома. Последний раз, когда они здесь были, Брюньяр Кварвинген сидел в инвалидной коляске на террасе и дремал. Дом выглядел нежилым и мрачным. Подойдя ближе, Фредрик и Кафа заметили, что за шторами на окнах горит свет.

Постояв совсем недолго, они услышали детские и женские голоса и заметили, что в окнах мелькают темные силуэты.

— Ужинают, — сказала Кафа.

Зазвонил рабочий телефон Фредрика Бейера. Андреас бросил на него быстрый взгляд. Пусть сработает автоответчик. Через две минуты снова раздался звонок. Андреас потянулся и поднял трубку.

— Фредрик? — сухо спросил мужской голос.

— Это Фигуэрас. Его коллега. Андреас Фигуэрас.

— Андреас. Это Хассе. Хассе Ханссон. Национальная служба уголовного розыска Стокгольма. Länga sen[67].

— Да. Давно не виделись, — ответил Андреас.

— У нас есть совпадение по вашей пробе крови.

Андреас вскочил. Так резко, что стул перевернулся.

— Да ты что?

— Человека, которого вы ищете, зовут Стаффан Хейхе.

— Так. Что-нибудь еще?

— Гражданин Швеции.

У него есть личный идентификационный номер[68].

— Я только что узнал имя. От этого парня за километр разит тайнами. Ни адреса, ни телефона. У него нет ни счета в банке, ни истории переездов.

— Твою мать, — сухо ответил Андреас. Хассе на другом конце хрипло проворчал.

— Привет Фредрику от меня. Скажи ему, что я продолжаю копать. У монстра есть имя. Стаффан Хейхе.

Он постучал кулаком по двери, выкрашенной белой краской.

— Это Фредрик Бейер. Из полиции, — прокричал он.

Вдруг весь шум изнутри затих. Звонкий детский смех прекратился, и воцарилась полная тишина.

Он постучал еще раз.

— Откройте. Я знаю, что вы дома.

Замок загремел.

В дверном проеме показалось бледное лицо Сигне Кварвинген. Как и в прошлый раз, ее волосы были собраны в тугой пучок. Она недоброжелательно сощурилась. Между ними позвякивала толстая дверная цепочка.

— Да?

— Сигне, как вы помните, мы уже встречались. Я следователь из полиции, так же как и Кафа Икбаль, которую вы тоже должны помнить.

Он отвел плечо, так чтобы женщина увидела коллегу.

— Мы знаем, что вы с мужем взяли на себя большую ответственность. Мы знаем, что вы были частью общины, и что женщины и дети оттуда живут и прячутся у вас.

Сигне Кварвинген, не изменившись в лице, недружелюбно посмотрела на него в ответ.

— Я также думаю, что вы не отдаете себе отчет в том, что долго это продолжаться не может. Впустите нас, чтобы мы смогли поговорить. — Фредрик взглянул на нее. — Буду с вами честен. У меня нет с собой постановления на обыск. Так что вламываться в дом мы не будем. Но я могу достать его в любую минуту.

— Так достаньте вашу бумажку, — сказала она и начала закрывать дверь, но вместо щелчка замка полицейские услышали низкий голос.

— Сигне.

Это был ее муж. Брюньяр.

— Он прав, — вяло сказал он. — Подумай о детях. Подумай, что, если кто-то и правда придет… Мы не сможем противостоять, Сигне. Мы не справимся.

Послышались недовольное сопение и возня у замка. За спиной Сигне Кварвинген стоял Брюньяр. В прошлый раз он выглядел ветхим стариком, дремавшим в инвалидной коляске. Сейчас же за женой стоял высокий в синем комбинезоне и рубашке в красную клетку пожилой мужчина, державший в руках двуствольный дробовик со взведенными курками. Он напомнил Фредрику постер в кабинете полицейского психолога с изображением Хемингуэя.

— Сегодня утром я видел, как играют две косули — здесь, недалеко на поле, — и подумал, как удивительно все происходит. Мы запираем детей в доме, а природе нет никакого дела. Ее дети бегают на свободе. Я подумал, что если сегодня случится нечто особенное… это должно быть потому, что Бог так пожелал, — Брюньяр серьезно посмотрел на Фредрика. — Вы думаете, что так пожелал Бог, Фредрик Бейер?

Фредрик посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Я мало знаю о Боге, Кварвинген. Но хорошо бы для начала опустить это ружье.

Люк в подвал был спрятан под ковриком у кухонного стола, в том самом месте, где пару недель назад они пили кофе. Брюньяр Кварвинген отодвинул стол, встал на колени и сильными пальцами поднял люк.

— Все нормально, — пробормотал он в щелку. — Тура и Лиза, выходите.

Полицейские заглянули в темноту. Снизу на них смотрели бледные лица. Фредрик насчитал пять женщин и по меньшей мере столько же детей. Это было похоже на сцену времен войны. Маленькие перепуганные детские лица в подвале. Его это неприятно резануло. На лестнице стояли грязные тарелки, кастрюли и приборы. Посуда от ужина, которую они так быстро припрятали. Все поднялись наверх.

Сигне Кварвинген, стоявшая в дверях на кухню, провела детей в гостиную. Самым маленьким было не больше года или двух, старшим — ближе к десяти. Сигне и трое женщин пошли с детьми. Двое остались. Брюньяр закрыл люк, подвинул на место стол и поставил на него кофейные чашки.

— Выпьем по глотку? — сказал он, скорее констатируя, чем спрашивая.

Фредрик утвердительно кивнул и обратился к Кафе.

— Позвони Коссу. Попроси его прислать микроавтобус. — Он повернулся к Брюньяру, все еще продолжая говорить с Кафой. — Пусть они не торопятся. Скажи ему, что ситуация у нас под контролем.

Пока Кафа вышла позвонить, Фредрик присел к двум женщинам.

— Это Тура и Лиза, — сказал Брюньяр, неспеша разбираясь с кофейником. — Тура замужем… Тура была замужем за Паулем Эспеном.

Пауль Эспен Хенни. Один из братьев, убитых в Порсгрунне. Фредрик сжал губы, попытавшись выразить во взгляде сочувствие к женщине.

— Сожалею, — сказал он.

— Пауль Эспен был отцом одного из тех мальчиков, которые только что здесь пробегали мимо, — продолжил Брюньяр. — Йоханнес. Ему всего три. Мы пока ему не рассказывали, так что…

— Я позабочусь о том, чтобы передать эту информацию, — тихо сказал Фредрик, посмотрев Туре в глаза. — По моему опыту — нужно сказать. Чем раньше, тем лучше.

Женщина закрыла лицо руками.

— Я знаю, — тихо заплакав, она задрожала.

Тура была полной женщиной. Густые светлые волосы обрамляли ее круглое, как футбольный мяч, лицо. Фредрик предположил, что ей чуть за тридцать. Вторая женщина, гладившая ее по спине, была на пару лет моложе. Он сразу понял, кто это такая. Безотказная любовница Бьёрна Альфсена, о которой рассказывали покинувшие общину. Это она, по словам Плантенстедта, спала в комнате Альфсена в ночь его убийства. Фредрик перегнулся через стол и посмотрел на Кафу, которая уже успела вернуться и стояла с Брюньяром у кухонного стола.

— Скоро приедут наши коллеги. Они отвезут вас в безопасное место. Там вам не нужно будет прятаться, — сказал он, попытавшись дружелюбно улыбнуться. — Нам необходимо поговорить со всеми вами. И со взрослыми, и с детьми. У нас много вопросов. Обстоятельства, которые вам известны, могут ближе подвести нас к напавшему на вас человеку, — он посмотрел прямо на Туру. — К убийце вашего мужа.

Фредрик опять повернулся к Лизе.

— Полагаю, вы видели преступника той ночью?

Худенькое тельце Лизы задрожало, а глаза наполнились слезами. Она обеими руками схватила перекинутую через плечо темно-русую косу, и ее маленькие кулачки заскользили по ней, пока не дошли до низа. Тогда женщина снова схватила косу и стала ее тянуть. В этом движении было что-то самоистязающее. Крупные слезы текли по ее бледным щекам. Лиза вытерла нос тыльной стороной ладони, обтерла влажную руку о рубашку и ответила твердым голосом.

— Да.

И она рассказала все.

Лиза ничего не заметила. Ни того, как открылась дверь в спальню. Ни того, как внутрь пробрался высокий человек. Ни того, как он приставил глушитель ко лбу пастора Альфсена. Когда она проснулась, пастор лежал на полу, а огромный человек сидел на его спине. В нем все было огромным. Голова, торс, руки. На нем была темная одежда и что-то наподобие лыжной маски на голове… балаклава.

— Он надавил пальцем на глаз Бьёрну, и пастор сказал, чтобы я сидела тихо и не смотрела. И мне пришлось сидеть у двери, лицом к стене. Он заткнул мне рот, связал руки и ноги. На голову надел наволочку. Потом он заставил…

Неухоженные брови домиком придавали лицу Лизы выражение вечного счастья, близкое к фривольному и соблазнительному, даже несмотря на слезы. Как будто прочитав его мысли, она смочила языком указательный палец, пригладила брови и закрыла лицо ладонями.

Пастора заставили читать вслух бумагу. У него так сильно дрожал голос. Там был вопрос о коде к подвалу. И о папе Пере. Человек хотел знать, где он находится. А пастор не мог ответить на это.

Лиза всхлипнула. — Потом… я услышала удар. Как будто захлопнулась книга. — Слезы лились по щекам бесконечным потоком. — Он застрелил Бьёрна. Казнил его.

Фредрик понимающе покачал головой.

— Тот подвал. Для чего он использовался?

Обе женщины покачали головами. То же самое сделал Брюньяр.

— Мы построили убежище. Место, где можно спрятаться. Чтобы когда… если придет Судный день. Мы там никогда не были. Нас поделили на группы. Мы…

Фредрик прервал ее.

— Знаю. А ваш муж? — обратился он к Туре. — Он никогда не говорил, чем занимался там?

— Нет, — сказала она, решительно покачав головой. — Никогда.

На мгновение все затихли. Кафа сделала шаг вперед.

— По-прежнему не хватает одного человека. Того, с кем бы мы очень хотели пообщаться, — сказала она. — Бёрре Дранге. Человека, называющего себя папой Пером. Пером. Пером Ульсеном.

Женщины быстро переглянулись.

— Мы знаем только то, что видели в новостях. У нас нет с ним связи со дня нападения.

Тура повернулась к Брюньяру. Тот пару раз кашлянул в знак подтверждения сказанного.

Воздух был освежающе влажным. Это была не совсем морось, но влаги было достаточно, чтобы на стеклах очков образовалась тонкая завеса. Фредрик застегнул молнию на кожаной куртке, засунул руки в карманы и неспешным шагом направился из района Майорстюен через центр в Грёнланн. Вообще-то ему хотелось заткнуть уши наушниками и предаться музыке Оскара Даниэльсона. Stockholm i mitt hjärta[69]. Но он пока не спешил. Он достаточно долго проработал в полиции, чтобы отказывать себе в удовольствии послушать звуки ночного Осло. Праздные гуляки все еще брели домой спать. Бомбилы в поисках последнего пассажира сбавляли скорость, а когда Фредрик проходил мимо пары уставших проституток, они без особого энтузиазма подзывали его: «Hello handsome»[70].

Оказавшись в безопасности за бетонными стенами здания полиции, Фредрик поднялся по лестнице на седьмой этаж. Там он беззвучно проскользнул мимо двери в кабинет Себастиана Косса. Из кабинета доносился низкий баритон Себастиана и глубокий бас комиссара Неме. Фредрик не смог разобрать слова, но понял, о чем они говорят. СМИ созвали на пресс-конференцию в восемь часов, где будет обнародована вчерашняя находка. Община найдена. Женщины и дети живы. Под искусным руководством Неме Себастиану Коссу удалось сделать то, что не получилось у других до него.

Фредрик заперся в одной из тускло освещенных переговорных. Он выключил мобильный, положил очки на стол, накрылся курткой, опустился на стул, закрыл глаза и уснул. Дома ему мешало спать посапывание в подушку спящей Беттины и храпящая в углу Крёсус. Здесь было спокойно.

Через полтора часа он проснулся от болтовни в коридоре. Часы на стене показывали восемь двадцать четыре. На мгновение он подумал было включить телевизор и посмотреть конец пресс-конференции, но сил не было. Вместо этого он прижал плечом к уху телефонную трубку. Фредрик предполагал, что он должен быть на месте.

— Ханссон. Kriminalpolisen[71]. — ответил хриплый голос на певучем смоландском[72].

— Хассе… — удовлетворенно сказал Фредрик. — Ты никогда не спишь.

На секунду наступила тишина, и Хассе на другом конце усмехнулся сиплым голосом.

— Черт возьми, Фредрик. Как хорошо услышать твой голос.

Прошло уже девятнадцать лет с их первой встречи. Тогда Фредрик должен был познакомить с несколькими малосимпатичными сторонами ночной жизни Осло компанию новичков-полицейских. Четырем — пяти наивным полицейским и ему, шведскому полицейскому из Стокгольма, переехавшему к своей норвежской жене и только что сдавшему экзамен в полиции. Всем своим видом он напоминал сибирскую лайку, а от его громкого смеха сотрясался воздух. Когда явишийся первым на рождественскую вечеринку гость распластался на асфальте, их с Фредриком взгляды встретились, и они стали друзьями. Брак Хассе распался, и он уехал домой, но они с Фредриком продолжали дружить.

— Стаффан Хейхе, да… — медленно произнес Ханссон. Фредрик услышал стук табакерки о стол. — Гражданин Швеции, сорок один год. Родился в многодетной семье в религиозной общине в Готланде. Отслужив в армии, стал солдатом подразделения парашютистов-десантников. Служил в Югославии во время войны на Балканах. И там, — Хассе Ханссон перебил самого себя. — Это не пища для полицейских отчетов, — сказал он более проникновенным тоном. — Ничего из этого. Официальную версию мой босс пришлет твоему, поговорив со своим боссом. И один черт знает, что из того останется в истории. Но это правда. Hela skiten[73], понимаешь? Это между нами, по-дружески. Хорошо?

— Само собой. Рад, что ты заморочился.

Ханссон приветливо загудел.

— С превеликим удовольствием, — тихо ответил он и, кашлянув, начал заново. — У Säpo og killarnadäruppe[74] выступает пот на верхней губе от одного только упоминания имени Хейхе. Этот парень едва ли существует. Если он повернется и pruttar[75], это можно будет расценивать как информацию. Он делал для Швеции такое, чего Швеция не делает. Понимаешь?

Фредрик понимал.

Стаффан Хейхе — специальный солдат, изначально обученный в качестве снайпера, рассказал Хассе. Его любимое оружие — винтовка AWSM. Патроны 338-го калибра «Лапуа Магнум». Его изуродовали во время войны на Балканах. Обстоятельства этого происшествия все еще находятся под грифом top secret[76]. Хассе воспользовался кое-какими услугами у своего старого знакомого в МУСТе. Militäraunderrrätelse-och-säker-betstjänsten[77]. Официально ни Швеция, ни подразделения ООН не проводили никаких секретных операций в Югославии, так как это были просто миротворческие силы, но история такова, что кто-то воспользовался возможностью, которую дала война, чтобы разобраться со старой враждой, тянущейся с советских времен.

— Какое отношение к этому имеет МУСТ?

— Не знаю. Но у них в архиве есть папка на Хейхе.

Хейхе попал в плен к боснийским мусульманам при выполнении задания. Его пытали в отместку за то, что он прикончил местного контрабандиста. Три дня спустя его освободила команда ООН под руководством шведов. Он был без ушей, носа, верхней губы и языка. Его отправили в Стокгольм на лечение на частном самолете. Почему его нельзя было перевезти просто на обычном рейсе ООН, никто не знает.

Выйдя из больницы, Хейхе несколько лет жил гражданским в Стокгольме. В этот период на него много раз заявляли. Он выглядел не совсем как обычный человек на улице, и его описание возникало во многих делах. Тяжких преступлениях. Беспорядки в городе, изнасилования, в том числе проституток. Но никаких имен.

— Неизвестный преступник. Неизвестный преступник. Неизвестный преступник, — прочел Хассе.

— Кто-то его прикрывал? — спросил Фредрик.

Хассе Ханссон покашлял.

Несмотря на все свои ранения, Хейхе был настроен вернуться на военную службу. Но, по официальной версии, у него это не получилось. Он стал обузой для шведских Вооруженных сил.

— По официальной версии?

— Последние десять — двенадцать лет Хейхе как сквозь землю провалился. О нем ничего не слышно. Если все связи разорваны, зачем молчать? — риторически спросил Хассе, потому что он все-таки кое-что откопал.

— Ты слышал про Усмаля Абдуллаха Камаля?

— Вообще никогда.

Усмаль Абдуллах Камаль был одним из самых страшных людей в Афганистане. Будучи губернатором Кандагара, крысиной норы для террористов, контрабандистов оружия и торговцев наркотиками, он стоял за серией убийств и покушений. Камаль ненавидел иностранцев, завоевавших его страну, и его целью было уничтожить влияние, которым обладало НАТО в этой провинции. Он считался ведущим игроком Талибана. Потом что-то случилось. Что — до сих пор неясно. Но весной Камаля убили. Это произошло в маленьком городке примерно в часе езды от Кандагара. Самое странное в том, что убит он был в доме одного из ведущих игроков НАТО в провинции. Все указывает на то, что они собирались вести переговоры или заключить какой-то договор, когда снайпер лишил Камаля жизни.

— В документе НАТО, носящем гриф «совершенно секретно», есть указание на Хейхе. Мне пришлось по-настоящему надавить на своего человека в МУСТе, чтобы узнать об этом. О том, что силы НАТО имеют на него, там не сказано ничего, кроме того, что они называют достоверными показания свидетеля.

— Значит, Хейхе работал солдатом в Афганистане всего пару месяцев назад?

— Det verkar så[78].

— Вот дерьмо.

Кафа Икбаль плохо спала этой ночью, беспокойно переворачиваясь с боку на бок то во сне, то наяву. Следовало ли им рассказать женщинам в общине о Бёрре Дранге? Были ли женщины и дети действительно в опасности? В такой опасности, как они сами думали?

Если Стаффан Хейхе действительно хотел перерезать всю общину «Свет Господень», то возможности лучше, чем первая ночь в Сульру, ему бы уже не представилось. Вся секта была в сборе, все чувствовали себя в безопасности — изолированы, одни в богом забытом месте. И тем не менее большинству он позволил выжить. Каким бы он ни был жестоким. А он был жестоким… Случайно от его руки никто не пал. Так почему женщины и дети все-таки спрятались в доме Кварвингенов? Если были не в курсе зверских планов Бёрре Дранге?

Без двадцати шесть Кафа встала. Она чистила зубы всего полминуты, только чтобы избавиться от неприятного привкуса во рту, затем надела тренировочные лосины и взяла курс на север. В предрассветных сумерках она побежала через Бьёльсен вдоль реки Акерс-эльва к району Нюдален, а оттуда — к южной оконечности озера Маридалсванне и дальше — по лесной дороге, идущей вверх к восточному берегу озера. Кафа энергично преодолевала подъемы в гору. На холме Хьярлихетсберге она остановилась. Теперь окончательно рассвело под серой грудой облаков, скрывающих от жителей Осло солнце. Кафа посмотрела на воду и вздрогнула от холодного северного ветерка, который скользнул по ее потному телу. Утолив жажду, она побежала дальше. Около часовни на северной стороне озера Маридалсванне она обычно поворачивала обратно на юг. Но вместо этого сегодня утром, поняв, куда ведет дорога, она продолжила свой путь дальше на север. Ей встретились первые машины со спешившими на работу из пригорода людьми в центр Осло, и она взбежала на вершину холма, где перед ней раскинулась долина.

Отсюда до Сульру было не больше двадцати минут пробежки. Кафе нужно было вернуться в дом Кварвингенов.

— Сёрен Плантенстедт, — вдруг сказал Фредрик. — Он ведь тоже работал в шведских вооруженных силах. Могли ли Плантенстедт и Хейхе встречаться раньше?

Раскатисто откашлявшись, Хассе Ханссон гаркнул:

— Нет.

Эта мысль тоже пришла ему в голову. Но факт в том, что Плантенстедт был жалким военным священником в воинской части недалеко от Мальмё. Хассе общался с его начальством. Те рассказали ему, что быстро поняли: Плантенстедту в бою делать нечего. Поэтому Плантенстедт был не больше чем подушкой для слез для восемнадцатилетних мальчишек, скучавших по дому. Не было ни единой точки соприкосновения между элитным солдатом уровня Хейхе и офисной крысой вроде Плантенстедта.

— Так кто же сегодня оплачивает услуги Хейхе?

Хассе, конечно же, не знал. Многие готовы заплатить за человека с умениями Хейхе. Советники по безопасности, те, кто нуждается в защите, вербовщики солдат. Или просто те, кто хочет избавиться от кого-нибудь. Все остальное — вопрос совести Хейхе и его алчности.

— А если у него нет никакой совести?

Хассе Ханссон засопел, как больной астмой морж. Удар табакерки был таким громким, что Фредрику показалось, как будто Хассе ударил ее о телефонную трубку. Видимо, в этот момент Хассе отчаянно мечтал о настоящей глубокой затяжке. Фредрик понадеялся, что он не будет этого делать. У Хассе была хроническая обструктивная болезнь легких.

— Честно говоря, не уверен, что смогу добыть еще что-то. Кто-то весьма влиятельный запер историю жизни Стаффана Хейхе в темной комнате, — Хассе заговорил тише. — Не забывай, что эти killarna[79] — сливки Вооруженных сил. Они получают тайные награды на секретных церемониях. От имени Швеции они проводят операции, о которых никто никогда не узнает. Покушения. Поддержка террористических организаций. Продажа оружия. Наркота… До тех пор, пока это приносит пользу хорошему делу. Именно эти ребята разбивают яйца в омлет, — он посмеялся над своей формулировкой. — В качестве благодарности государство заботится о том, чтобы они жили в мире, в котором обвинения в изнасиловании пропадают, свидетели забывают, а имена стираются.

Фредрик поблагодарил товарища и положил трубку. Он встал и посмотрел на часы: пока еще слишком рано отправляться на задание. В столовой он съел бутерброд с холодным яйцом и анчоусом и пошел к метро.

Прихожая была маленькой, и они оказались на некомфортно близком друг от друга расстоянии. Старые деревянные стены потемнели от времени. Только крошечное окошко у двери пропускало в дом свет. Только когда Фредрик повесил свою кожаную куртку, соцработник открыл дверь, ведшую во внутреннюю часть дома.

— Кольбейн только что перенес тяжелое воспаление легких, — прошептал он.

Они оказались в узком коридоре. Слева располагалась кухня, справа — кабинет. На стене в рамке под стеклом висел пожелтевший листок. Фредрик прищурился и под изображением королевского льва прочел: «Мы, Хокон, Король Норвегии, объявляем, что Кольбейн Име Мунсен награждается Королевской медалью за заслуги перед Отечеством во время войны 1941–1945 гг.». Ниже — подпись самого короля, датированная 10 мая 1946 года. Бронзовая медаль с изображением профиля короля и красной лентой с желтыми полосками висела рядом. Здесь же стоял холодильник с ручкой, похожей на ручку от двери автомобиля старой марки.

— Сюда, — тихонько кашлянув, пригласил соцработник, и Фредрик вошел в кабинет.

Тут царил хаос. Все стены закрывали книжные полки, на окне висели коричневые тяжелые шторы, и комната освещалась одной только красной тканевой люстрой на потолке. У окна стоял письменный стол, а на нем — стопки книг. Были там и известные философские труды, но большинство книг — сугубо научная литература. Медицина, биология и химия. В основном на немецком. На полу стояли коричнево-серые, переполненные такими же книгами коробки. По узкому проходу между ними они прошли в гостиную, где лежал Кольбейн Име Мунсен. Еще в метро Фредрик вспоминал их первую встречу, его дрожащие, беспокойные руки и ясные черные глаза.

То, что он увидел, весьма отличалось от увиденного в прошлый раз. Жизнь в старике, лежащим под шерстяным пледом на диване, едва тлела. Кольбейн Мунсен лежал на боку, повернутый пострадавшей от огня стороной головы с деформированным бесцветным ухом к Фредрику. Похожие на жидкие водоросли растрепанные волосы спадали на шею, а крылья носа подрагивали, как озерная гладь при ветре, меняющем направление. Мунсен не заметил вошедших в комнату, и Фредрик стал рассматривать фотографии на бюро у стены. Самая большая — свадебная. По прическе невесты и бакенбардам жениха можно было сделать вывод, что фото сделано в семидесятые в элегантной гостиной в стиле барокко. Женихом был Герхард Мунсен, сын Кольбейна Име Мунсена, и вид у него был суровый и гордый. Невеста — худенькая, красивая, с длинными светлыми волосами и непринужденным выражением лица. На соседнем снимке в тощем прыщавом лопоухом конфирманте[80]со средней длины волосами, в белой рубашке с короткими рукавами Фредрик узнал Себастиана Косса. Фотография пробудила во Фредрике такое же чувство, как когда сталкиваешься с хорошим коллегой в дверях туалета в полицейском участке, и запах рассказывает неоспоримую историю о том, что только что здесь произошло, и дает тем самым грубый переизбыток информации. На третьем фото были две девочки, похожие как две капли воды, тоже в возрасте конфирмации, стоявшие на тополиной аллее. Скулы, цвет волос и прямые носы они унаследовали от своей матери. Очевидно, близнецы — сестры Косса.

Человек на диване глубоко вздохнул.

Фредрик повернулся, увидел прислоненную рукоятью к кровати трость и не смог скрыть восхищения. Нижняя часть, судя по всему, эбенового дерева была отрезана и заменена стальной гильзой. Основательное полированное древко ручки завершал шар размером с кулак.

Соцработник придвинул к кровати инвалидную коляску — единственное в комнате сиденье.

— Кольбейн, — тихо сказал он, наклонившись над стариком и поцокав языком, чтобы привлечь его внимание. — Кольбейн, к вам пришли. Полицейский. Он говорит, вы с ним знакомы.

Фредрик сел. Мунсен открыл глаза и уставился на посетителей стеклянным взглядом. Его глаза были подернуты серо-синей пеленой, напоминавшей смешанную с водой муку.

— Бе-е-ей… — пробормотал старик, вынув руку из-под пледа и потянувшись к Фредрику.

Полицейский взял старика за руку. Она была холодной и костлявой.

— Бе-е-ей… — прошептал он снова. Слюна скопилась в уголке рта. Однажды он уже произносил его имя. В Военном обществе Осло. Он был определенно в сознании, раз помнил не только встречу, но и имя.

— Он… — Фредрик повернулся. — Давно он так плох?

Соцработник почесал бороду и покачал головой.

— Врач считает, он на пути к выздоровлению. К вечеру он обычно немного оживает.

— А его семья знает, что он в таком скверном состоянии?

— Это мне неизвестно. Но коммуна сможет обеспечить ему все необходимое. Одного Кольбейна мы не оставим. Могу вам гарантировать.

Фредрик нахмурился, наклонившись к старику.

— Кольбейн? Вы понимаете, что я говорю?

Старик посмотрел на него и отхаркнул, но ничего не ответил. Рукопожатие ослабло.

— Я должен задать вам несколько вопросов о Венском братстве. Вашей работе там.

— Да-а-а… — простонал человек на диване. — Wien… Land der Berge…[81]

Фредрик непонимающе посмотрел на него.

— Land am Strome…[82]

Соцработник наклонился. Фредрику показалось, что в его взгляде появилась настороженность. Разговор слишком тяжелый для старика?

— Кольбейн не любит говорить об этом времени, — прошептал он, подойдя так близко, что Фредрик спиной ощутил тепло его тела.

— Слушайте, мы могли бы немного поговорить наедине?

Соцработник на секунду замялся, а потом едва заметно ухмыльнулся.

— Конечно. Прошу прощения. Пойду приберусь в кабинете. Позовите, если что-то понадобится.

К раздражению Фредрика, он не закрыл за собой дверь. Но взглянув еще раз на человека на диване, Фредрик понял, что это все равно не важно. Бледно-розовые губы старика дрожали, тело Кольбейна Име Мунсена было дряблым, очень дряблым, а лицо — таким же пучеглазым, как и у тех, что сидят у всех на виду в коридорах домов престарелых.

— Очень досадно узнать, что вы так заболели, — сказал Фредрик.

Мунсен харкнул и сделал движение головой.

— Я… наверное, вернусь к вам позже.

Старик крепче сжал руку полицейского, и желтый ноготь врезался Фредрику в кожу запястья.

— Это касается проводимого расследования. Если вы подумаете, то не вспомните ли имя Бёрре Дранге или общину под названием «Свет Господень», я бы очень…

Ветеран войны повернул голову и посмотрел на Фредрика.

— Что?

— Бе-е-ей-ер… — медленно прошипел Кольбейн, и его веки снова опустились.

Когда Фредрик поднялся, соцработник стоял в дверях, и вид у него был встревоженный.

— Думаю, я должен попросить вас уйти. Кольбейн недостаточно здоров для допросов, — резко сказал он.

Фредрик пожал плечами.

— Да, похоже на то.

Кольбейн Мунсен внезапно проснулся, услышав, как поворачивается в замке ключ. Он все-таки задремал. Странно. Он был уверен, что этой ночью не заснет.

Дверь медленно открылась. Тень осторожно вошла и закрыла за собой дверь. Только после этого зажегся свет. Хьелль Клепсланн был одет в форму «Хирда», на поясе висел «люгер»[83]. Трость он прислонил к стене. В руках у него была одежда и рюкзак.

— Здесь все, что тебе нужно, — Клепсланн посмотрел на него ничего не выражающим взглядом. — Деньги, маршрут поездки и документы. Если остановят, ты едешь в Кристиансанн на примерку очков. Все есть в документах. Там ты найдешь бакалейную лавку Гунды Хансен и спросишь, не хочет ли кто-нибудь купить пачки сигарет, которые я положил в рюкзак. Дальше с тобой свяжутся. Это все, что я знаю. Там еще две ручные гранаты и пистолет. На случай…

Пока Клепсланн говорил, Кольбейн одевался. Немецкая военная форма пришлась ему впору. На плече была нашивка со званием унтер-офицера, и он проверил, соответствует ли это званию на фуражке.

— Все сообщения переданы дальше? — спросил Кольбейн.

— Все передано дальше.

Перед тем как выключить свет и пробраться в лабораторию, Кольбейн подошел к Клепсланну.

— А твои?

— Карен в безопасности. Ее мать сейчас тоже едет туда. Если все пойдет по плану, будем в Швеции через пару дней.

— Спасибо за сотрудничество, — сказал Кольбейн, протягивая Клепсланну руку.

Темные фигуры, выбирая безопасный путь между лучами света блуждающих прожекторов, пробрались в лабораторию. Кольбейн на четвереньках подполз к сейфу под рабочим столом. Сел на корточки. Повернул колесо и набрал шифр: 0–0—1—0–0—4—3–4. Не открывается.

— Доктор меняет числовые коды, используя только номера костей на полках, — прошептал он через плечо и попробовал снова.

Щелчок. Кольбейн повернул ручку и открыл. «Советский Союз, Восточный Урал, 1942 год», — пробормотал он и повернулся к Клепсланну.

— Сколько у нас времени?

— Сейчас четверть четвертого. Смена караула через пятнадцать минут.

— Хорошо. Это все что мне нужно.

В сейфе были сложены бежевые папки с документами. Кольбейн вытащил их, прочел надписи на обложках и быстро пролистал первые страницы.

— Что ты ищешь?

— Готовые отчеты, подтверждающие связь с Эльзой, его ассистенткой в Греции. Доказательства того, что они ставят опыты над местным населением, отравляя питьевую воду, — ответил он.

Он выбрал две папки и сложил их в мешок. Документы, бумажку с маршрутом и деньги он поместил в нагрудный карман.

— Все, что создало Венское братство, находится в этой комнате. Все научное наследие Элиаса Бринка. Его жизнь как ученого закончится этой ночью. Его жизнь как человека закончится, когда завершится эта чертова война. Этих отчетов достаточно, чтобы отправить его на виселицу.

— Рад слышать, — пробормотал Клепсланн.

— Твоя радость даже близко не сравнится с моей, — ответил Кольбейн.

Нацист осторожно прокрался к двери. Там стояла канистра с бензином, и его сладковатый, пронзительный запах распространился по лаборатории. Он начал с окон, облил жидкостью пол, стальную столешницу, стены и бумаги. Когда Клепсланн закончил, Кольбейн был почти готов. — Жду снаружи, — сказал нацист.

— А что с охраной башни?

— Им хватит дел с тушением пожара, и мы в суматохе убежим.

Клепсланн вышел в прихожую. Кольбейн прихватил с собой еще пару папок, которые могли бы заинтересовать британцев и, чтобы они влезли, вынул из рюкзака гранаты. Стоя на коленях, он закинул рюкзак на спину и проверил, хорошо ли сидят лямки. Кольбейн сделал глубокий вдох. Осталась еще одна вещь. Мгновение, которого он так боялся.

Он встал и подошел к шкафу для хранения архива в конце комнаты. Элиас никогда ничего не выбрасывал. Значит, они должны быть где-то здесь. Поиск не занял и минуты. Три письма. На первом — почтовый штемпель от июля 1937-го. На последнем — от июня 1942-го. Все три подписаны Landes — Heil — und Pfegeanstalt Bernburg. «Государственный санаторий и психиатрическая лечебница в Бернбурге». Кольбейн вскрыл последнее письмо. Оно было адресовано Элиасу Бринку и не содержало ничего, кроме серой бумажки. Свидетельство о смерти. Безымянная девочка, пять лет. Воспаление легких.

Сколько времени прошло? Сорок минут? Сорок пять?

Кафа Икбаль припарковалась на другой стороне улицы, и вместе с Фредриком они быстрыми шагами пошли по гравиевой дорожке. Фредрик сжимал в руке широкую рукоять полицейского фонарика. Понял ли Бёрре Дранге, что его раскрыли? Может быть. Значит, нужно обезвредить его как можно скорее.

Глубоко вдохнув, Фредрик сильно, но ненастойчиво постучал. Когда костяшки пальцев дотронулись до двери в третий раз, она поддалась и открылась. Они заглянули в темную, неприятную прихожую.

— Дверь была открыта, когда ты ушел? — прошептала Кафа.

Он не помнил. Они прислушались. Никаких шагов по полу не слышно.

— А ты точно уверен, что это был Бёрре Дранге?

— Я позвонил в социальную службу. У Кольбейна Име Мунсена нет соцработника, — угрюмо пробормотал он.

Кафа быстро накрыла своей рукой его руку. Их взгляды встретились.

— Есть кто-нибудь? Мунсен? Это Фредрик Бейер. Полиция.

В кабинете на полках не было книг. Все они вместе с журналами и газетами валялись на полу. Не останавливаясь, Фредрик прошел дальше в гостиную. Тихо выругался. Диван был пуст. Кольбейна Име Мунсена не было, и только смятая подушка свидетельствовала о том, что голова старика покоилась на ней меньше часа назад. Инвалидной коляски не было, только трость старика осталась лежать на столе.

— Черт, — пробормотал Фредрик и распахнул следующую дверь. За ней оказалась спальня. Посреди комнаты стояла односпальная неубранная кровать. Рядом — маленький ночной столик, а на нем — два знакомых ему предмета. Первый — стеклянная ампула с усыпляющим веществом, похожая на ту, что полицейские нашли в машине, в которой похитили Карла Юсефсена и Пио Отаменди. В шприце, лежавшем рядом, все еще оставалось достаточное количество жидкости. Старику, вероятно, не потребовалась большая доза. Второй знакомый предмет — расческа, сложенная так, что зубцы были спрятаны, а на боку выгравированы инициалы «КИМ». Мунсен пользовался ею тогда, в Военном обществе.

— Черт, — повторил Фредрик.

На двери в другом конце комнаты, которая вела в кухню, висело зеркало. Фредрик повернулся, заметив, что Кафа больше не следует за ним.

— Кафа?

— Я здесь! В кабинете.

— Он забрал с собой старика. Накачал его и забрал с собой!

Фредрик ревел, шагая по дому.

В кабинете Кафа сидела перед книжной полкой. Отодвинув стопку книг в сторону, она надела перчатки и повернула пожелтевшую первую страницу трухлявой книги к Фредрику. «Норвежская программа расовой гигиены», Йон Альфред Мьёэн.

— Тут много такого, — медленно произнесла Кафа. — Это… — продолжила она, помахав листочками, которые держала в руке, — лежало внутри.

За нижней книжной полкой стеллажа в стену был вмонтирован сейф. Маленький, едва вместивший бы стопку журналов. Пока на полке стояли книги, его не было видно. Фредик заглянул внутрь. Пусто.

— Должно быть, он нашел то, что искал, — сказал он удрученно, закрывая лоб руками. Ему не верилось, что он упустил Бёрре Дранге. Что не распознал его за большой бородой. Он же смотрел ему прямо в глаза. В пристальные, горящие глаза пастора.

— Какой же я чертов идиот, — тихо простонал он. — Какой же идиот.

Кафа успокаивающе погладила его по спине.

— Глаза видят только то, что хотят увидеть, — сказала она. — Помнишь, как ты сказал мне это? Когда мы в первый раз пришли к супругам Кварвинген?

На кухонном полу находился люк в подвал. Фредрик открыл его. Кафа взяла у него фонарь и посветила в полутьму. Лестницы не было, только крутая стремянка с широкими ступеньками. Они оба легли на живот. В нос ударил запах мокрой бумаги и плесени. Два небольших окошка бледно освещали некрашеный каменный пол, на котором повсюду стояли полуоткрытые, распухшие от бумаг картонные коробки. Фредрик уже собирался спуститься, как Кафа схватила его за руку.

— Смотри!

Она выключила фонарь. В луче света из окон он увидел то, что увидела Кафа. В саду кто-то был. Темная бесформенная тень скользнула по полу подвала.

Они едва успели подняться на колени, как в коридоре раздались шаги. Дверь в прихожую быстро открылась и снова закрылась.

Там стоял он.

Полоска света скользнула по коридору с низким потолком, и Фредрик с Кафой увидели возвышавшуюся в полный рост мужскую фигуру. И хотя человек стоял к ним спиной, сомнений у Фредрика не осталось. Горло сжалось, и он не мог дышать.

Стаффан Хейхе издал тихий шипящий звук. Стаффан обернулся. Серебристая полоска света очертила кобуру с пистолетом. Когда, как и Фредрик, он наклонился и стал читать пожелтевший листок на стене, черты его лица стали более четкими. Он был почти похож на человека. Его прямой нос и верхняя губа казались практически натуральными. На монстре была маска.

Как он нашел это место, Фредрик даже не представлял, но было очевидно, что наемного убийцу привела сюда охота за Бёрре Дранге. Также было очевидно, что через одну или две секунды Хейхе повернется и увидит их. Он стоял в четырех метрах от них. Нужно было действовать. Мозг надрывался. Посылал сигналы ногам, рукам, что нужно подняться и броситься на стоявшего перед ними человека. На этот раз все получится. Фредрик не знал, откуда ему это известно. Но он знал.

Но как человек, будучи едва в состоянии дышать, может напасть на здоровенного монстра? Голова Фредрика взрывалась. Стены перед ним как будто исчезли. Коридор сузился. Капли пота потекли по носу, ладони впечатались в пол. Он сломался.

— Фредрик! Помоги мне!

Это кричала Кафа.

С усилием он поднял голову и разглядел девушку, как та мощным ударом карате засадила мужчине, выше ее как минимум на полметра, по почкам. Стаффан громко застонал и издал звук, похожий на тот, как когда льют холодное масло на раскаленную сковородку. На мгновение его колени подкосились. Кафа тут же начала нещадно бить Хейхе фонарем, нанося точечные удары. Фредрик поднялся на ноги и услышал звук разбившегося стекла: на пол упала военная награда.

Фредрик бросился вперед, и, как оказалось, вовремя. Похоже, нервные окончания ног Хейхе отреагировали на удар по почкам. Казалось, на мгновение он утратил контроль над ними и замешкался. Но в больших серых глазах не было страха. Только ненависть, ярость и недоумение. Опрокинувшись назад, он выставил перед собой руки, чтобы защищаться от болезненных ударов, и в какой-то момент ему удалось ухватить Кафу за запястье. Фредрик видел, что Хейхе упал на книги, и у Кафы не было шансов удержаться на ногах или вырваться. Напрягшись всем своим здоровенным телом, громила рванул щуплую девушку вверх и швырнул о стену. Кафа с грохотом ударилась о нее, и в ее груди заклокотало.

Хейхе лежал на спине, и тут Фредрик накинулся на него. Фредрик оскалился, в то время как противник, в ничего не выражавшей силиконовой маске, с застывшей улыбкой на искусственных губах, уставился на него. Полицейский бил по бесчувственному лицу что было сил. Безволосые брови и лоб сморщились. Фредрик решил не останавливаться до тех пор, пока эта тварь не перестанет дышать. Он бил и бил. За Йоргена. За Аннетте. За маленького Уильяма и крошку Йоханнеса. По виску, по лицу, по горлу и по перевязанному плечу. Силиконовая маска сбилась в черную чавкающую дыру между тем местом, где должен быть нос, и верхней губой. И с каждым ударом Фредрик чувствовал, как лицо и шею противника покрывают брызги теплой липкой крови. И только пустые глаза, как на стоп-кадре, смотрели на Фредрика. Этот взгляд заставил его сомневаться, притупил бдительность, и Фредрик слишком поздно заметил опасность. Вдруг его джинсы над коленом оказались распороты, и вместо белой кожи там зазияла дыра, прямо над его коленной чашечкой.

— У него нож!

Краем глаза Фредрик увидел, что Кафа бросилась на руку Хейхе и дугой согнулась над ним. Она не смогла предотвратить удар, но изменила направление лезвия, чтобы блестящее острие темного охотничьего ножа не вонзилось ему в горло. Нож вонзился ему в плечо с такой невероятной силой, что прорезиненная для защиты от скольжения рукоятка уперлась в кость. Фредрика отбросило назад. Сначала от силы удара, затем от страха, и под конец — от боли. У него перехватило дыхание. Он смотрел на рукоятку, торчащую из куртки, в нескольких сантиметрах от лица, но ничего не мог сделать.

Фредрик лихорадочно пополз назад, по окровавленным разорванным книгам и журналам, пока спиной не уперся в стену, и пятился, пятился, как умирающая, загнанная в угол мышь. В глазах потемнело.

Кафа аккуратно промокнула салфеткой верхнюю губу. Разделенная надвое черной болячкой, губа вздулась и была похожа на клюв. Читая сообщение информационного агентства почти трехмесячной давности, Кафа брызгала слюной на каждом шипящем слоге.

— Согласно отчету полиции, убийца стрелял из минарета. Там был найден старый имам, избитый и связанный, — сказала она.

Кафа сидела у постели Фредрика в одном из корпусов больницы Уллевол. Когда она помогла ему сесть, он почувствовал прикосновение ее теплых рук. Кафа опустилась на неудобный пластмассовый стул у кровати, и они просидели так довольно долго. Они рассматривали друг друга, оба в своих мыслях о том, каким образом они все-таки остались живы, пока Кафа не открыла сумку и не достала документы от СБП.

— В башне была найдена пустая гильза, — продолжила она. — 338-й калибр, «Лапуа Магнум». Любимое оружие Стаффана Хейхе. Та же, что снесла голову Сёрену Плантенстедту.

Фредрик прокашлялся. Он зажал рукой гортань, чтобы было не так больно говорить. После попытки Хейхе задушить его, горло Фредрика болело так, будто он проглотил кислоту. Как можно более сжато он повторил то, что ему рассказал Хассе Ханссон. Что силы НАТО в секретном документе указывали на Стаффана Хейхе как на убийцу.

— Губернатора застрелили всего за шесть недель до бойни в Сульру. Должно быть, Хейхе оттуда сразу приехал в Норвегию, — сказала она.

— Но зачем он убил губернатора талибов, который тайно встречался с людьми из НАТО для ведения переговоров? Кто может быть в этом заинтересован?

Этого они никогда не узнают. Кафа протянула ему документ. Это была распечатка из электронной почты. Местный полицейский недавно объявил, что за покушением стоит пастух. Пастух, случайно убитый в перестрелке всего несколько часов спустя после того, как он признался в убийстве. Мотив — размолвка между семьей пастуха, выращивавшей опийный мак, и кланом, к которому принадлежал губернатор. Имя отправителя стерто, но информация, согласно этому короткому сообщению, была перехвачена сотрудниками разведки в Кабуле. Расследование завершено.

Постепенно навалилась усталость. Фредрик закрыл глаза и вспомнил утреннее посещение туалета. Кашлем и резкими движениями он убедил медсестру, что не собирается отливать в блестящее холодное судно, которое она подставила под его зад. В зеркале туалета его встретила бледная страшная рожа. Сальные пряди волос, как пакля, свисали с головы. Борода выглядела как чертополох, а когда-то аккуратно подбритые усы стали взлохмаченными и жиденькими. Очки давили на нос. Раненое плечо было замотано тугим бинтом, как и колено. Шея была красно-синего оттенка. Приступы кашля одолевали через неравные промежутки времени, и он всякий раз орал как резаная свинья.

— Через день — два станет лучше, — сказала молодая медсестра, поддерживая Фредрика над унитазом. Со скучающим видом она передала ему пачку одноразовых перчаток, оценивая, сможет ли он сам управлять струей.

— Будем надеяться, — пробормотал Фредрик в ответ.

Кафа покашляла, и Фредрик снова открыл глаза.

— Врачи говорят, что на коже и жировой ткани Хейхе имеются следы обработки химикатами, — сказала она. — Часто, вероятно, ежедневно, он мазал кожу раствором хлора с алкоголем, разбавленным водой. Потом втирал в себя какую-то смесь животного жира и мела.

Фредрик с недоверием посмотрел на Кафу.

— Жировая масса смешивалась с потом и отмершими частицами эпителия. Нутряное сало практически полностью скрывало собственный запах тела Хейхе. Пока сало впитывалось в кожу, пот и кожный жир соединялись с сухим мелом и образовывали сероватый мерцающий налет. Чтобы те, кто ищут отпечатки пальцев, группу крови или ДНК, не могли ничего узнать.

Фредрик попытался издать шипящий звук, выражая удивление.

— Вот почему мы не нашли его следов. Пока его не подстрелили и мы не получили доступ к незагрязненной крови, — сказала Кафа.

Она встала, положила руку на шею напарнику и осторожно приподняла ему голову, поправляя подушку. Касание было нежным и дающим энергию.

— Как его состояние?

Она убрала волосы набок и показала на потолок.

Едва живой Стаффан Хейхе лежал двумя этажами выше. При падении он сломал несколько шейных позвонков. Ходить он больше не сможет. Ножевое ранение руки было пустяковым, как и плечевая рана. Также у него была раздроблена другая рука и проломлен череп после удара Кафы тростью. Он лежал с отеком мозга без сознания. Врачи сказали, что пока не знают, насколько сильно поврежден его мозг.

Фредрик серьезно посмотрел на Кафу.

— Но он выживет?

Кафа покачала головой.

— Они не знают.

— Надеюсь, черт подери, что он выживет. Есть же заказчик, — сказал он хрипло.

Кафа встретилась с ним взглядом.

— Которого выдаст Стаффан Хейхе?

Фредрик сжал губы.

— Начинаешь иначе смотреть на мир, когда просыпаешься и понимаешь, что проведешь остаток жизни в инвалидной коляске и в тюрьме.

Фредрик изучающе прищурил глаза. Только теперь, едва выжив в той накрывшей его приливной волне насилия, он захотел признать то, что уже так давно знал. Быстрый ум и острый язык. Приятное тело с округлыми формами. Даже ее лицо, изуродованное шведским наемным солдатом, не мешало Фредрику считать Кафу привлекательной. Если бы не было так адски больно, он бы симулировал новый приступ кашля. Только чтобы еще раз ощутить ее руку на своей спине.

Он не был влюблен. Это слово слишком мелкое. Теперь, когда он спас ее жизнь, а она спасла его, между ними появилась неразрывная связь.

Его взгляд остановился на букете роз, украшающем подоконник.

— «Люблю тебя. Позвони, когда проснешься. Твоя Беттина (и Крёсус)» было написано на открытке, которую он опустил обратно в конверт. В каком-то смысле он был рад, что Кафа работает в СБП и вернется туда, когда все закончится. Ему нужно время. Пространство.

— Разве ты не должна быть на работе, искать Мунсена и Дранге?

Кафа оторвалась от телефона.

— Только что на склоне холма у шоссе Моссевейен обнаружили труп пожилого мужчины. Похоже, без одежды.

Когда она ушла, Фредрик испытал одновременно облегчение и тоску. Он закрыл глаза, хотел сном изгнать из тела боль и усталость, но на ночном столике завибрировал телефон. В мире был всего один номер, на который он готов был сейчас ответить. Именно он и высветился на дисплее.

— Привет, папа, — прозвучал заплаканный голос на другом конце. — Мама не разрешала нам позвонить раньше. Она сказала, что ты должен отдыхать. Мы так рады, что ты жив!

Услышав голоса ребят, Софии и Якоба, Фредрик почувствовал одновременно тепло и прилив сил. Они слушали его, как взрослые взрослого, когда потребовали от него подробного разъяснения случившегося во время схватки с «сумасшедшим убийцей». И как дети они не успокаивались, пока он несколько раз убедительно не повторил, что убийца больше никогда никому не причинит вреда. Наконец трубку выхватила Элис.

— Боже, Фредрик. Какое счастье, что ты жив. Господи!

Он еще раз рассказал о кровавых минутах в квартире Кольбейна Мунсена. Между различными проявлениями шока и ужаса бывшей жены он проглотил последнюю болеутоляющую таблетку, уже давно дожидавшуюся своего часа. Когда он закончил свой рассказ, Элис глубоко вздохнула.

— Слушай, Фредрик. Я должна тебе кое-что сказать. Я уже давно об этом знала, но из-за того что… Раз тебе пришлось работать летом и ты не смог провести отпуск с детьми, как ты понимаешь, это создало некоторое… Это было немного непредвиденно для Эрика и для меня, и для детей. Конечно, поэтому я не нашла тогда возможности…

Фредрик благоразумно промолчал. Дело было в том, что Эрик, новый муж Элис, получил работу в Осло. Должность какого-то директора в Министерстве образования. Честно говоря, Фредрику было абсолютно наплевать, где работает Эрик. Но последствия этого означали кое-что и для него. Потому что они решили переехать в свой дом. В Осло.

— Вот, теперь ты знаешь.

Фредрик не смог уснуть. Кафа, Беттина и Элис. Дети. Боже мой. Какое потрясающее сочетание.

Ему нужно подумать о чем-то другом. Он сел в кровати. Комната поплыла у него перед глазами, но вскоре замерцавшие перед ним звездочки рассеялись, и он опустился на холодный пол. Фредрик прошаркал к окну и раздвинул темно-синие шторы. Он думал, что уже наступил вечер, но, посмотрев на больничные корпуса, понял, что сейчас еще день. Он надел халат и положил телефон в карман.

В коридоре было тихо. Фредрик сдержанно улыбнулся медсестре за стеклом. Он боялся, что эта властная женщина уложит его обратно в постель, но она только улыбнулась в ответ. Выйдя из лифта, он увидел широкие лестницы, ведущие на верхний этаж, и двойные двери в коридор, ведущие в то отделение, куда он шел. Сестринский пост № 2. У дверей два человека в костюмах разговаривали с врачом. В черных куртках, черных брюках, кожаных ботинках, белых рубашках и темных галстуках. Охранники из СБП. Пройдя мимо, Фредрик поздоровался, но они его не заметили. Видимо, приняли его за обычного пациента.

Зайдя внутрь, Фредрик поковылял по бело-желтому коридору. Он различил несколько одетых в белое фигур в кабинете и медсестру, исчезнувшую в одной из палат с судном и полотенцами в руках. Мимо Фредрика провезли на коляске не подающего признаков жизни человека. Завернув за угол в конце коридора, Фредрик прибыл на место. Двое полицейских в форме сидели на венских стульях и смотрели на дверь.

— Добрый день, — прошептал Фредрик.

Они не ответили.

— Я полицейский. Фредрик Бейер. Ранен при задержании человека, которого вы охраняете.

Они встали и поздоровались.

— Я должен посмотреть на него, — прохрипел он. Полицейские неуверенно переглянулись. Но прежде чем они успели ответить, за спиной Фредрика в коридоре прозвучал знакомый баритон.

— Фредрик. Рад тебя видеть.

Себастиан Косс.

— Заходил к тебе в палату, чтобы поздороваться. Не нашел тебя там и догадался, что ты тут.

Фредрик утвердительно покашлял, прикрыв ладонью рот. Косс открыл перед ним дверь, ведущую в узкий короткий коридор. Доступ к пациенту преграждала дверь с окном. Через стекло Фредрик увидел постель, на которой лежал Хейхе. Рядом стояла медсестра и делала заметки в блокноте, изучая показания окружавших пациента аппаратов.

— Его всю ночь оперировали. С трудом удалось сохранить ему жизнь. Мы решили освободить все отделение. Вечером всех пациентов переведут отсюда.

— Хорошо, — пробормотал Фредрик. Он понимал ход мыслей Косса и комиссара Неме. Стаффан Хейхе представлял значительную опасность для своих заказчиков. Не исключено, что кто-нибудь мог попытаться убрать его с дороги. Только полиции было выгодно сохранять жизнь этому мерзавцу.

— Мы хорошо продвинулись за последние дни, — сказал Косс. — Я ценю ваш вклад. Твой и Кафы. Мы наконец нашли общину. И теперь у нас есть преступник.

«Мы»? Фредрик не ответил. Он рассматривал человека на кровати. Видно было только лицо в профиль, тело было аккуратно накрыто одеялом. Над головой висел прозрачный мешок, из которого пациенту поступала жидкость. Даже через дверь было слышно его тяжелое дыхание. Фредрик вздрогнул, взял себя в руки и остановил взгляд на изуродованном лице.

— Кто прислал тебя, наемный убийца? — прошептал он, упершись головой в стекло.

Он не обратил внимания на взгляд Косса. Вместо этого продолжал стоять, наклонившись вперед, положив на стекло обе ладони. Кто нанял убийцу? Фредрик медленно повернул голову, не отрывая от двери лба, и посмотрел прямо на Косса.

— Нам надо подумать, как заставить этого дьявола без языка заговорить, — тихо сказал он, как будто обращаясь к самому себе. — Кто захотел принести в жертву столько жизней, чтобы никто не узнал о страшных планах секты?

На мгновение Фредрику показалось, что у Косса забегали глаза.

— Да, — сказал Косс. — Кстати, у нас появилась информация от шведов. У них не так много есть на этого Хейхе. В девяностые годы он служил в шведских Вооруженных силах. Его лицо пострадало во время операции ООН в Югославии. Какой-то несчастный случай. После этого, похоже, он действовал самостоятельно. Некоторое время жил в Стокгольме. Потом просто пропал. Последние десять — пятнадцать лет нет никаких его следов.

— Вот как, — сказал Фредрик. — Уверен, что они ничего не скрывают?

— Да… — В голосе слышалось и раздражение, и вопрос. — Зачем им это надо?

— Да, — устало ответил Фредрик. — Зачем им это надо?

Двое полицейских, один в халате и тапочках, второй — в одном из множества своих сшитых на заказ костюмов, поймали свой взгляд в отражении в стекле. Молчание прервал Косс.

— Сюнне Йоргенсен возвращается, — произнес Косс нейтральным тоном. — Обвинение снято. Специальный отдел закрыл расследование. Какое-то время у нее будет меньшая занятость. Пока она заканчивает учебу и получает диплом юриста.

— Хорошо, — отсутствующе отозвался Фредрик. Мысли его были в другом месте. Ему нужно было кое-что обсудить с помощником комиссара.

— Я подозреваю, что твоего деда, Кольбейна Име Мунсена, похитил Бёрре Дранге. Думаю, Кольбейн был чем-то накачан, когда я там был.

Косс простонал, явно недовольный выбором темы для разговора.

— Кафа мне рассказала об этом.

— У него был сейф, — продолжил Фредрик. — Потайной сейф. Похититель нашел его. Ты не знаешь, что в нем могло быть?

Себастиан Косс повернулся к Фредрику.

— Нет, — ответил он. — Выздоравливай.

Косс повернулся на каблуках и вышел.

Один немецкий солдат распахнул дверь, а второй ударил его прикладом винтовки. Кольбейн упал на спину в прихожей. В носу пульсировало. Казалось, что череп сжимает мозг. Рот наполнился кровью, а для сбитых с толку органов чувств запах бензина казался чересчур навязчивым.

— Ах ты чертов идиот, — зашипел знакомый голос, и Кольбейн получил тяжелый удар по руке.

Это Элиас ударил его тростью Хьелля Клепсланна и наступил на Кольбейна.

— Внесите его, — закричал он по-немецки, — Внесите предателей!

Двое солдат, пятясь задом, втащили его в лабораторию. Только ударившись о стену, ему удалось удержать равновесие. Один немец держал его, пока второй, тот, что ударил его прикладом, упирал ствол ему в живот. Клепсланна ввели с руками за головой. Третий солдат с силой давил пистолетом ему в шею.

— Черт! Черт! Черт!

Увидев свою лабораторию, Элиас пришел в ярость. От скользивших по стенам теней, игравшего в разлитом бензине света и разбросанных на полу мокрых документов ощущение хаоса только усиливалось.

— Чертовы идиоты! — закричал он снова и посмотрел сначала на Клепсланна, потом на Кольбейна. Затем он с чудовищной силой ударил тростью о стол. Трость затрещала, и Элиас отбросил ее в сторону. Он схватил карандаш и направил его в грудь Клепсланну.

— Это Ницке посоветовал мне приглядеть за тобой, Клепсланн. Из-за твоего нерасположения… неприятия… наших с Карен планов.

С лицом бордового цвета и стиснутыми зубами Хьелль Клепсланн сжал кулаки так сильно, что костяшки, казалось, распухли.

— Карен — еще ребенок! — прорычал он. — Ты загнал ее в угол. Когда она была беззащитна. Одна с матерью, пока я боролся за родину на восточном фронте.

Солдат за спиной Клепсланна поднял пистолет, готовясь ударить того рукояткой по голове. Но Элиас поднял карандаш.

— Подожди.

Он перегнулся через стол. Голос был тихий. Глумливый, как крик чайки.

— Ты знаешь, что я трахаю ее, Хьелль? — Он облизал верхнюю губу. — Ты знаешь, что я трахаю ее? Я трахаю ее снова и снова, пока она не начнет стонать… Умоляя меня остановиться… — Он подался вперед. Глаза его были выпучены. — Знаешь, что я делаю тогда, Хьелль? Я обещаю ей, клянусь честью, что, если она не даст мне трахнуть ее еще раз, обо всем узнает Хьелль. Тогда Хьелль узнает, что его дочь — блудница, — он замычал как теленок и обслюнявленным пальцем пригладил челку набок.

— И мы трахаемся еще раз.

Рукоятка пистолета немца угодила Клепсланну прямо по правому уху. Удар был таким сильным, что верхняя часть ушной раковины отвалилась от головы и повисла, как ухо лабрадора. Кровь залила лицо и поверхность стола. Но удар не остановил Клепсланна. Он бросился через стол и схватил Элиаса за горло. Поднял его на полметра от пола и бросил на рабочий стол, чтобы прикончить.

Стороживший Кольбейна солдат уперся прикладом винтовки в свое плечо. Пуля попала нацисту в левый локоть, пройдя всего в нескольких сантиметрах от лица Элиаса. Разорвав руку надвое, она вошла дальше в предплечье, раздробила кость и превратила обе конечности Клепсланна в пару болтающихся щупалец. Но его напряженные, как скрипичные струны, пальцы продолжали при этом сжимать горло ученого. Под фырканье полузадушенного Элиаса один из немцев с трудом оттащил Клепсланна от профессора. Клепсланн был почти без сознания от боли.

Только когда Хьелль Клепсланн уже лежал, крепко привязанный к столу, Кольбейн увидел, что карандаш Элиаса был воткнут тому в грудь, и никто не собирался его вынимать. Клепсланн моргал и всхрюкивал. Дышал быстро и сбивчиво. Элиас наклонился над ним.

— Теперь мы квиты, Клепсланн? — проклокотал он. — Ты останешься в живых ради Карен. Это подарок от меня. Тестю. — Элиас отвернулся и тяжело откашлялся, прежде чем повернуться обратно. — Несмотря ни на что мы поженимся. И заведем детей.

Раненый никак не отреагировал на эти слова. Вместо этого он только харкнул и еле слышно зашептал. Элиас склонил ухо к окровавленной голове, и голос Клепсланна вдруг зазвучал отчетливее.

— Карен в безопасности. Она никогда не станет твоей.

Элиас на мгновение замер. Затем выпрямился. Сделал шаг назад и сказал равнодушно:

— Смотри сюда.

Профессор сел на корточки и открыл шкаф под столешницей. Когда он поднялся, в руке у него была серебряная колба размером с указательный палец. Он протянул ее стоявшему рядом с ним солдату. Затем Бринк открыл ящик и достал стеклянную пипетку. Жидкость была похожа на воду. Элиас наклонился к голове Клепсланна. Большим пальцем он оттянул нижнее веко правого глаза и опустошил пипетку.

Поначалу было трудно заметить какой-нибудь эффект. Было видно лишь блестящую влажную струйку, бегущую к отсеченному уху. Обычная слеза. Но потом Хьелль Клепсланн заморгал. Быстро и бесконтрольно. Дыхание стало учащенным и прерывистым. Мышцы разбухли, а связывавшие тело веревки натянулись, пока не затрещали. Напрягшись что было сил, Клепсланн попытался подняться, толкаясь плечами и пятками. Он выгнулся дугой, а затем его тело снова ослабло, и он выгнулся снова. Связанный свернулся клубком. Его дыхание перешло в фырканье. Живот вздулся, в кишках взревело, и комната наполнилась зловонием вырвавшейся наружу поносной жижи. Длинное тело снова согнулось, искромсанные руки сильно, ритмично стали биться о стальной стол, а из гортани вырвались писклявые, отчаянные звуки. Тело ослабло. В горле глухо заклокотало. Голова съехала набок, и густая темная кровь потоком потекла изо рта.

Все заняло не больше двух минут. Глаза мертвеца уставились на Кольбейна и стороживших его солдат. Правое ухо было коричнево-красным из-за лопнувших сосудов. Левое раздулось и походило на камбалу.

Предсмертная агония закончилась. Даже Элиаса это зрелище поразило, и он наморщил лоб.

Солдат, державший Кольбейна, ослабил хватку. Человек с винтовкой не отрывал взгляда от мертвого тела, а немец с серебряной колбой в руке застыл, прикрыв рукой рот. Его светлое юное лицо приобрело пепельно-серый оттенок.

Следующим на столе должен был оказаться Кольбейн. Он понял это. Его будут пытать как Клепсланна. Пытками из него буду вытягивать, куда он собрался и кто ему помог. Элиас не проявил бы милосердия.

За все эти годы Кольбейн уже почти смирился с потерей дочери. Он редко вспоминал об этой утрате. Она была такой маленькой, когда Эльза отдала ее. Хотя то, что малышка находится в пансионате, и заставляло его страдать всю жизнь, знать о том, что она жива и о ней заботятся, было для него константой, чем-то неизменным. А теперь она умерла. Его маленькая доченька зарыта в темную землю, а на могильном камне даже не нацарапано ее имя. Все в нем перевернулось в один момент. Всей тяжестью на него навалилась тоска. Можно было просто умереть. Но не от его руки. Он забрал у него все. Неужели Элиас Бринк напоследок заберет у него и жизнь? Нет. Этого он не сделает.

Он бросился вперед, собираясь проползти между ног остолбеневшего немца с колбой в руках.

— Остановите его, — взревел Элиас по-немецки, пока Кольбейн полз вперед. Солдат, оказавшийся между ним и немцем с винтовкой, попытался пнуть Кольбейна по лодыжкам, но поскользнулся на разлитом бензине и бумаге и со всей силы грохнулся на пол. Вон там, прямо около сейфа, лежали гранаты. Кольбейн схватил одну из них, вытянул чеку и бросил назад. Вторую гранату он взял в руку, на четвереньках пополз по направлению к Элиасу под стол, чтобы укрыться за сейфом.

— Граната! — закричал один из немцев. — Scheiße[85], — завопил другой. Солдаты кинулись по скользкому полу к двери. Кольбейн вытащил чеку второй гранаты и бросил ее к выходу. Лежавший на полу немец взревел. Граната приземлилась где-то между его ног. — Nein, nein, nein![86]

Взрыв. Длинный стальной стол сорвало с винтов. Кольбейн услышал тяжелый шлепок, когда тело Хьелля Клепсланна рухнуло на пол. Стекла задребезжали. Бумаги, инструменты, книги и мебель разбросало по сторонам. Кольбейн съежился под смертельным дождем. Но стальной сейф принял удар на себя, и попадавшие в Кольбейна предметы уже рикошетили от потолка, утратив разрушительную силу. Немец на полу перестал кричать. Снова громыхнуло. На этот раз шум и сила взрыва показались еще больше, и единственное, что различил Кольбейн, — высокий поющий звук. И кипящая волна опустилась на него. Он встал на колени. Ад. Стена с входной дверью обрушилась, и куски крыши заблокировали выход. От взрыва загорелся бензин. Вся стена пылала. Пол лизали языки пламени. Дерево потрескивало, и валил густой темный дым. Людей не было видно. Нужно было найти другой выход. Прямо перед ним лежало мертвое тело Клепсланна. Веревки, которыми он был привязан к столу, лопнули от взрыва. Труп упал на живот. Словно голые ветки, осколки вонзились в изувеченное тело. В самоотверженной попытке не повредить тело еще больше, Кольбейн осторожно перелез через него. Вонь поноса была такой сильной, что из глаз хлынули слезы. Кольбейн прочистил рот и горло от скопившейся слизи. На ладонях и коленях дополз до края стола. Отсюда до дальней стены было два метра, а дальше можно было выскочить в окно. Рядом вовсю пылал шкаф Элиаса для хранения архива, источая пары пузырящегося лака. Уже горела стена. Кольбейн поднялся, сделал шаг назад, вытер глаза и припустил. Сейчас или никогда.

— Черта с два! — донесся до него рев, и он тут же ощутил колющую боль в лодыжке.

Вместо намеченного полета через окно головой и ладонями он влетел в нижнюю часть горящей стены. Подползший человек схватил его за ногу одной рукой, а второй потянулся к его паху. Кольбейн в панике стал отбиваться, пытаясь высвободиться. Одновременно он пытался задействовать руки, чтобы оттолкнуться от пылающей стены. Потом каблуком попал во что-то мягкое. Схвативший его за ложыжки человек ослабил хватку. Кольбейн поднялся на ноги.

Перед ним стоял Элиас Бринк. Наклонившись вперед и широко расставив ноги, весь в крови, пыли и копоти, в левой руке он держал скальпель.

— Ты сгоришь здесь, — заорал он.

Кольбейн отпрыгнул назад.

— Помнишь завтраки? Каждый вечер, после того как ты запирал меня в камере, я копировал твои заметки. Каждое утро Хьелль выносил их отсюда, аккуратно сложив на подносе с завтраком. Все узнают, что ты такое, — прокричал Кольбейн.

Элиас съежился. Бросился вперед и прицелился скальпелем в Кольбейна. Тот отпрянул, и лезвие прорезало воздух всего в паре сантиметров от его груди.

— Ты убийца. Детоубийца. Твоя жизнь кончится или здесь, или на эшафоте, все равно. Но ты умрешь, Элиас. И твое имя будет навсегда опозорено.

Вдруг за спиной Элиаса раздался трескучий хлопок — взорвались несколько колб с жидкостью.

Кольбейн инстинктивно пригнулся и посмотрел на пол. Ему требовалось оружие, какой-нибудь предмет, чтобы удержать безумца на расстоянии. Вот оно. Он вдруг увидел то, что нужно. Сломанную трость Хьелля Клепсланна. Видимо, ее отбросило взрывом через всю комнату. В том месте, где она треснула, торчали острые, как шило, щепки. Кольбейн наклонился, схватил ее и почувствовал в руке прохладную рукоятку эбенового дерева.

Элиас выпрямился и совершил еще один выпад вслепую. Кольбейн сделал еще один длинный шаг назад. Трость была тяжелой, шероховатой и твердой. Жар от стены за его спиной был едва выносим. Пламя окутало Кольбейна неожиданно.

Рюкзак! После того как он полежал на спине в луже бензина в прихожей, горела не только стена за спиной. Горел он сам. Он не почувствовал боли. Только сильный жар. Кольбейн наклонил плечо к бедру, снял лямку, ухватил рюкзак снизу и другой рукой перевесил его на живот. Смоченные бензином горящие ошметки ткани колыхнулись вперед, и Элиас завопил от боли. Кольбейн ринулся вперед, прикрываясь рюкзаком, как горящим щитом. Он попал Элиасу по животу. Элиас упал назад, и Кольбейн навалился сверху. Бринк завыл, когда Кольбейн придвинул рюкзак к его лицу и ударил. Осколки трости упали на пол. Элиас схватил рюкзак и отбросил его.

Они лежали лицом к лицу. Вся левая часть лица Элиаса сгорела дочерна. Черная кожа под мочкой уха свернулась, как пергамент, но глаза оставались прежними. Жадными, горящими, полными ненависти. Вопрошающими.

— Эльза, — прошипел Кольбейн. — Мою дочь звали Эльзой. Как и ее мать.

Их взгляды встретились в последний раз.

Кольбейн поднял трость, воткнул и попал. Воткнул и попал. Снова и снова.

Стало темно и тихо. Наступил покой.

Вид висевшего на горном склоне тела Кольбейна Име Мунсена был ужасен. Расстояние что до вершины горы, что до канавы под ним было примерно одинаковым.

Нельзя сказать, что труп был совсем без одежды. На нем были пижамные штаны. Зацепившись ими за защищавшую от камнепада сетку, дряблое тело болталось вниз головой. Пижамные брюки натянулись на лодыжках, как при прыжке. Руки повисли, половые органы вывалились к пупку. Кафа, хотя и испытывала омерзение, не могла отвести взгляд от тощего пениса с обтянутой сморщенной крайней плотью головкой, похожей на лесной орех.

— Нам поступило сообщение от автомобилиста, — сказала стоявшая рядом с Кафой сотрудница полиции, показывая на машину на обочине. — Он рассказал, что мужчина, шатаясь, вышел из кустов. Потом бросился вниз и… да, повис.

Хотя Кафа никогда не видела старика живым, его тонкая кожа была в волдырях, на голове и груди — шрамы после пожара, изувеченное левое ухо и кривой нос, она узнала его. В сумерках, на обрыве у шоссе Моссевейен, откуда открывался вид на остров Ульвёйа и пляж Нурьстранн, висел тот старый герой войны. Кафа сделала снимок на телефон и отправила его Фредрику.

— Работа тут более-менее окончена. Осталось дождаться эвакуатор, — сказала сотрудница полиции.

— Вышел, шатаясь… — удивленно сказала Кафа. — Один?

Она кивнула.

— Так говорит свидетель. Но… все случилось слишком быстро, конечно. И он был за рулем, поэтому следил только за дорогой.

Отсюда до дома Кольбейна Мунсена в Ламбертсетере было чуть больше километра. Полицейские еще продолжали опрашивать соседей, но пока что никто из них не видел, как Мунсена вывозили из дома. Бёрре Дранге тоже никто не видел.

Кафа еще раз посмотрела на старика на склоне горы. Его глаза были закрыты, из головы текла тонкая струйка крови.

— Хорошо, — кратко сказала Кафа. — Позвоните мне, если найдется свидетель.

Сотрудница полиции остановила ее.

— Вам бы не помешало… взять выходной. Или, может …? — она многозначительно показала на опухшую губу, разбитые щеку и нос.

Кафа попыталась улыбнуться.

— Все не так ужасно, как выглядит, — прошепелявила она и вытерла слюну в уголке рта.

Изогнутые металлические ручки на продольной стороне гроба напоминали застывшую улыбку. На крышке лежал скромный венок, а из него торчала белая орхидея. Цветов было немного.

Священник — сухощавый мужчина с опущенными уголками рта. В трескучих колонках раздавался его тонкий голосок. Закрыв глаза, сложив руки и изо всех сил напрягая горло, он пытался заглушить орган. Когда трубы затихли, священник, как подобает пастырю, раскинул руки и оглядел всех тридцать приглашенных.

— Я уволилась.

Кафа Икбаль перегнулась через церковную лавку. От нее исходил сильный аромат, насыщенный феромонами. Кафа положила свою руку рядом с рукой Фредрика. Его коляска стояла в среднем проходе, потому что он не хотел привлекать внимание. Они сидели на самом заднем ряду. Андреас сидел перед ними.

— Сюнне попросила меня пойти работать к вам. — Кафа не убирала руку. Фредрик положил свою руку поверх ее.

— Кольбейн Име Мунсен. Бог дал ему долгую жизнь. Две мировые войны. Последняя покрыла его, как и многих, шрамами. Шрамами, которые навсегда оставили отпечаток в душе Кольбейна и его близких.

Он говорил с характерным для духовного сословия заднеязычным «р». Священник сделал паузу, посмотрев на Герхарда Мунсена, сидевшего впереди вместе с сыном, Себастианом Коссом, и дочерьми-близнецами.

— Мы должны чествовать своих героев. Тех, кто пожертвовал, кто сделал верный выбор, непростой выбор, когда тьма опустилась на страну. — Священник остановил взгляд на органных трубах под потолком.

— Лицом к лицу со злом, Кольбейн избрал правильный путь, не сомневаясь и не колеблясь. Он боролся за свое отечество и за своего Бога.

Священник богобоязненно посмотрел на потолок. Его зрачки были едва различимы. Фредрик закрыл глаза. Треск из колонок опять напомнил о произошедшем взрыве.

Газовый баллон очень медленно наполнял палату Стаффана Хейхе кислородом. Вероятно, утечка произошла несколько часов назад. Может быть, дней. Но в какой-то момент огнеопасного газа в воздухе стало так много, что достаточно было искры.

Из-за чего именно произошел взрыв, неясно. Может быть, из-за ошибки в заземлении. Искра в одном из аппаратов жизнеобеспечения? Комната была так разрушена, так выгорела, что эксперты не смогли ответить на этот вопрос. Единственное, что они установили точно, это что взрыв произошел за секунды до того, как туда должен был войти Фредрик. Осколки стекла, металла и обломки дерева разорвали бы его на куски.

Полицейские, охранявшие палату, тоже могли благодарить бога. К счастью, они находились в другом конце коридора. Медсестре потребовалась их помощь, чтобы что-то поднять. А медсестра, присматривающая за Хейхе? Она вышла в туалет. Какое благоприятное стечение обстоятельств. Фредрик предположил, что человек у алтаря назвал бы это чудом.

И Фредрик тоже избежал взрыва. Теперь он со звоном в ушах сидел здесь в коляске. Все тело болело. Черт побери, как же все болело. Грудь. Сердце. Живот и голова. И по наставлению врачей, Фредрик должен был соблюдать полный покой. Поэтому он, сидя на койке, смотрел телевизор. Он никогда не забудет ту пресс-конференцию в здании полиции.

Черт, как же больно.

Себастиан Косс вел пресс-конференцию. Слева от него возвышался комиссар полиции Тронд Антон Неме. Рядом с ним сидел Самир Бикфая, а справа от Косса — Сюнне Йоргенсен. Косс начал с того, что дело против Сюнне закрыто. Тщательно проведенное расследование специального отдела пришло к выводу, совпадавшему с давно сложившимся мнением руководства полиции: Сюнне нельзя было обвинить в ошибках, допущенных на начальных этапах следствия. Реакция Косса на утечку информации по делу в прессу была жесткой:

— Отсутствие слаженности в работе, — прошипел он.

Сюнне и Косс переглянулись. Они оглядели друг друга как девочки-подростки, которые наблюдают за бело-серой липкой жидкостью, сочащейся из презерватива после плохого секса. Затем Косс повернул голову к Неме.

— Мы с удовлетворением заявляем о прекращении расследования. Но перед закрытием этого непростого дела мы хотим рассмотреть и прояснить некоторые детали. Это дело об убийстве было одним из самых масштабных и жестоких из тех, с которыми сталкивалась полиция Осло. Расстановка приоритетов комиссаром полиции повлияла на конечный результат, — произнес Косс, оглядев собравшихся.

По словам Косса, в ходе полицейского расследования выяснилось, что Сёрен Плантенстедт, пастор общины «Свет Господень», похитил, подверг пыткам и убил любовную пару — Пио Отаменди и Карла Юсефсена. Также Плантенстедт установил бомбу, в результате взрыва которой погиб полицейский Ронни Бергер, когда полиция прорвалась в укрытие в бомбоубежище в Порсгрунне.

Мотивом преступления послужила ненависть. В течение многих лет Сёрен Плантенстедт испытывал глубокую неприязнь к гомосексуалистам. Этим убеждением он поделился с другими членами общины. Но следствие установило, что он действовал в одиночку, и больше подозреваемых в этом деле нет.

Косс выпрямился, повысил голос и уставился в камеры и на стоявших за полицейскими человек двадцать журналистов.

— В свою очередь, Сёрена Плантенстедта убил Стаффан Хейхе во время допроса в отделении полиции Шиена, — Косс сделал паузу, дав прессе время переварить информацию. — Как уже упоминали многие СМИ, Сёрен Плантенстедт и Стаффан Хейхе — оба граждане Швеции. Мы тесно сотрудничаем со шведской полицией. Она обнаружила, что Плантенстедт и Хейхе отслужили в шведских Вооруженных силах в одно и то же время. Вероятно, там они и познакомились. Но когда Плантенстедт узнал, что Хейхе гомосексуалист, очевидно, он стал травить его, создав тем самым для Хейхе большие проблемы в карьере. Это спровоцировало у Стаффана Хейхе психоз, который с каждым днем прогрессировал.

Вытерев уголок рта, Себастиан Косс продолжал.

— Следствие также установило, что Хейхе год назад выследил и начал планировать убийство Плантенстедта — человека, который, по его мнению, сломал ему жизнь. — Голос Косса сделался мрачным. — Хенрик Грёвн, Нильс Бернт, Вигго Юхан Фарульвен, Брюньяр Лиссемуен и пастор Бьёрн Альфсен-младший были убиты, когда Стаффан Хейхе напал на жилище общины Сульру, в Маридалене, чтобы устранить Сёрена Плантенстедта. Тогда Ивар Тюфте был серьезно ранен.

Косс бросил беглый взгляд на лежавший перед ним листок бумаги и продолжил. Он рассказал, что Сёрену Плантенстедту повезло избежать покушения и скрыться в убежище общины в Порсгрунне вместе со своими приближенными, Аннетте Ветре, ее сыном Уильямом и братьями Хенни. В Порсгрунне Аннетте Ветре случайно стало известно о злодеяниях Плантенстедта в отношении гомосексуальной пары. Она покинула убежище, чтобы связаться с полицией, но была похищена и позже убита после несостоявшейся попытки Стаффана Хейхе надавить на нее и узнать, где скрывается Плантенстедт.

— Аннетте Ветре пожертвовала жизнью ради общины, — сказал Косс, понизив тон. — Ее убили вместе с вашим коллегой — журналистом, глубокоуважаемым профессионалом Йоргеном Мустю. В ходе расследования выяснилось, что Мустю находился в непосредственной связи с Сёреном Плантенстедтом. И когда Мустю отказался сообщить Стаффану Хейхе, где скрывается его источник, тот убил и его. Члены общины Пауль Эспен Хенни и Фритьоф Хенни были убиты во время нападения Стаффана Хейхе на бомбоубежище в Порсгрунне.

Косс расстегнул верхнюю кнопку рубашки и, начав от переносицы стирать блестящую пленку со лба, ладонью пригладил волосы назад.

— Как всем вам известно, на прошлой неделе Хейхе погиб во время взрыва в больнице Уллевол. По этому глубоко… трагическому случаю уголовное дело заведено не будет. После обсуждения с генеральным прокурором полиция решила завершить расследование.

Церемония прощания у могилы закончилась быстро. Фредрик попросил Кафу с Андреасом подождать у машины. Затем он подкатил свою коляску к «Мерседесу» Себастиана Косса.

Помощник комиссара щеголевато вышагивал под руку с женой по пологому гравиевому склону к парковке. Она, естественно, была высокой блондинкой и писаной красавицей. Он не выглядел особенно огорченным смертью деда. Заметив Фредрика, он остановился. Косс оставил жену в компании своего отца и уверенными шагами направился к коллеге.

— Бейер! Спасибо, что пришел. — Его голос был на полтона выше обычного.

Фредрик перешел сразу к делу.

— Вчерашнее представление, Косс… Я даже не думал, что когда-нибудь увижу нечто подобное. Не здесь. Не в Норвегии. — Он отхаркнул на гравий. — Стаффан Хейхе не проводил никакого акта мести по отношению к Сёрену Плантенстедту. И ты это знаешь. За шесть недель до бойни в Сульру он находился в Кандагаре. В Афганистане! Хейхе никогда не встречался с Плантенстедтом в Вооруженных силах.

Взгляд Косса потемнел. Он застегнул пуговицы на пиджаке.

— А эта история о ненависти к педикам, — вырвалось у Фредрика. — Я, в отличие от всех остальных, работавших с этим делом, встречался и со Стаффаном Хейхе, и с Сёреном Плантенстедтом. Стаффан Хейхе был пантерой. Плантенстедт — крысой. Пастор никогда бы не осмелился угрожать такому человеку, как Хейхе, — Фредрик фыркнул. — Секта производила биологическое оружие. Они собирались устроить Судный день! А вы сфабриковали историю, чтобы скрыть это? Объясни мне, что происходит?

Себастиан Косс остановился в паре шагов от него и нагнулся с ледяным выражением лица.

— Расследование завершено. Оно завершено, потому что расследовать больше нечего, — Он делал ударение на каждом слове. Косс поднял длинный указательный палец и поднес к носу Фредрика. — Одна! — прошептал он. — Одна. Сраная. Белая. Ложь. Мы не стали рассказывать, какой ад террористы «Света Господнего» планировали устроить всем нам. Иногда, Бейер, бывает так, что цель важнее средства. Опасность миновала. Все причастные мертвы. Нет никаких причин сеять панику. От этого никому не будет пользы. Никому.

Фредрик уставился на него, не веря своим ушам.

— А как же Бёрре Дранге? Что, черт подери, насчет Бёрре Дранге? Вы просто взяли и проигнорировали этого парня. Это же… безумие. Он же, черт возьми, убил твоего деда?

Загорелое на солнце лицо приобрело красный оттенок. Глаза Косса сузились еще больше. Еще больше почернели.

— Дело в том, что ты ошибаешься, Бейер. Бёрре Дранге мертв. Бёрре Дранге умер шесть лет назад. В Северном Ледовитом океане. Именно так, как рассказал его отец. Именно так, по документам Управления регистрации населения. Именно потому как в этом деле не обнаружено ничего другого. Правда в том, Бейер, что ты гоняшься за призраком, — Косс наклонился так близко, что Фредрик почувствовал его горячее мятное дыхание. — Ты называешь себя следователем, Бейер. Несмотря на это ты игнорируешь самый основополагающий вопрос из всех. Зачем. Зачем кому-то желать смерти моего деда? Какой мотив у твоего призрака?

Фредрик почувствовал, как земля под ним задрожала.

— Прошлое, — сказал он с отчаянием. — Их связывает прошлое, Косс. Разве ты не видишь сходства? Между той чертовщиной, за которой стояло Венское братство, и той, которую хотела устроить секта Сульру? Но больше мы уже никогда об этом не узнаем. Потому что убийство твоего деда отнесли к несчастному случаю, а следствие закрыли!

Косс покачал головой.

— На пресс-конференции мы привели свои доводы, основанные на поддающихся проверке достоверных уликах. Это называется современным полицейским расследованием, Бейер.

На мгновенье Фредрик застыл с открытым ртом и в недоумении покачал головой.

— Ты что… тупой?

Он же сам видел Бёрре Дранге. Одетого соцработником Кольбейна Име Мунсена. Они нашли его библию в доме Кварвингенов. Его спальный мешок. Покинувшие секту подтвердили, что он существует. Черт возьми, да у них же есть фотографии этого мерзавца с камер видеонаблюдения! Флешка. Что еще им нужно? Стаффан Хейхе охотился за Бёрре Дранге. Бёрре Дранге — связующее звено между сектой и Венским братством. Это Бёрре Дранге обеспечил вирусы и бактерии. Это же, мать его, так очевидно.

— И этого человека ты просто отпустишь?

Носком своего на заказ сшитого ботинка Косс прочертил узкую полоску на гравии. Символ пропасти между ними.

— Он представился — соцработник?

Фредрик простодушно посмотрел на Косса.

— Значит тебе просто кажется, что это Бёрре Дранге. В доме моего деда всегда царил хаос из книг, журналов и прочего чтива. Кольбейн Име Мунсен был старым больным человеком, заблудившимся и упавшим с обрыва.

Выпрямившись, Косс продолжил.

Покинувшие секту подтвердили, что в Сульру жил человек. Человек по имени Пер Ульсен. Пастор Пер Ульсен. В найденной Библии было указано имя «Пер Ульсен», и именно Пер Ульсен подписывал юридические документы общины.

— И причина этого в том, что Пер Ульсен — это его имя.

Фредрик не знал, что и сказать. Он ожидал оправданий. Просьбы держать рот на замке. Даже угроз, что его карьера тихо загнется, если он не подчинится. Но никак не этого.

— Кто вбросил имя Бёрре Дранге? — Себастиан Косс сам же ответил на собственный вопрос. — Стаффан Хейхе, в сообщении для Кари Лисе Ветре. Охотясь на Сёрена Плантенстедта, он дал нам этот след, прекрасно понимая, что все наши ресурсы будут брошены на поиск этого несуществующего человека. Чтобы он сам мог действовать в невидимой зоне и нанести удар с открытого фланга. Ты попался в эту ловушку и выставил Плантенстедта Хейхе. И это стоило пастору жизни. — Косс стряхнул с брюк пыль. — Неужели ты не понимаешь, насколько это очевидно?

Косс напомнил Фредрику, что тот ведь сам сказал, что Плантенстедт показался ему сумасшедшим, фанатиком.

— По образованию Сёрен Плантенстедт был биохимиком. Какова вероятность, что появится еще один биохимик, такой же гениальный, такой же чокнутый и возьмет на себя роль Бога? — Косс фыркнул. — И тогда, ты, Бейер, допускаешь большую промашку, когда ловишь Плантенстедта. Я сам читал отчет. Ты спрашиваешь, где Бёрре Дранге. — Косс сложил вместе ладони. — В тот момент Сёрен Плантенстедт понятия не имел, кто такой Бёрре Дранге. Но он понял, что это его шанс свалить вину на кого-то другого. Указать другого в качестве мозга всех террористических операций. Человека, которого не существует! Он просто тебе подпевал. Заставил тебя поверить в тобой же предложенные объяснения. В то время как на самом деле все это было одной сплошной ложью, приправленной деталями, которые ты же ему и приподнес на блюдечке. Примерно так… работают гадалки.

Фредрик не заметил, как у него из носа потекла кровь.

— Что Стаффан Хейхе делал у моего деда? Не знаю. Но на фото, которое вы нашли в лаборатории, видно, что пастор Плантенстедт глубоко восхищался работой, в которой участвовал мой дед до войны. Вот она, твоя связь.

— А что тогда с Пером Ульсеном? — Фредрик услышал собственный голос, пищащий как автомобильная покрышка в кипящем масле. — Мы просто позволим ему исчезнуть?

— Сказать тебе честно, Бейер? Пер Ульсен меня не интересует. Следствие окончено. Двое подозреваемых, Плантенстедт и Хейхе, мертвы. Их нельзя привлечь к ответственности. Пер Ульсен закона не нарушал.

Эти слова посыпались на Фредрика как мокрый снег. Бесполезно. Что бы он ни говорил, Косс не послушает. Всю вину возложили на двух человек, которые уже не могли себя защитить. Он попытался сделать вдох, но легкие уже были полны воздуха. Только крик мог помочь ему освободиться от всей тяжести.

— А что насчет эмира? Что насчет фермера, которого освежевали на сеновале? На пресс-конференции ты ни словом о них не обмолвился.

Косс покачал головой.

— Хейхе убил их. Эмира он убил, чтобы сбить нас со следа. Оттар Скарен убит, потому что он наткнулся на Хейхе в сарае. Он убил их, чтобы ускользнуть. — Косс тяжело задышал. — Это не только мое мнение. Спроси СБП. Спроси Неме. Спроси Сюнне Йоргенсен. Все они разделяют мою точку зрения.

На этом разговор был окончен. Косс сел в машину и завел двигатель. Фредрик посмотрел на него через открытую дверь пассажирского сиденья. Мотор мощного автомобиля загудел, как осиное гнездо. Косс наклонился к Фредрику.

— В этом нет злонамеренной конспирации. Мы всего лишь стерли то, чего там никогда не должно было быть.

Они услышали шаги по гравию. Косс заговорил тише.

— Я не хотел так… нападать. Никто ни в чем тебя не обвиняет, Фредрик. Ты следовал инстинктам. Ты остановил Стаффана Хейхе. Когда ты выпишешься, тебя ждут новые дела. А под этим подведем черту. Мы учимся, исправляем ошибки и продолжаем. Так ведь?

Фредрик посмотрел на него опустошенно. Он был вымотан. Абсолютно вымотан. У него не было сил, чтобы сформулировать свои мысли, чувства или выразить их словами.

Супруга Косса — женщина с внешностью модели — полным сочувствия взглядом посмотрела на Фредрика в коляске и изящно скользнула в спортивное купе. Тыльной стороной ладони Фредрик вытер под носом кровь.

— Выздоравливайте, — сказала она, улыбнувшись.

Дверь, по форме напоминавшая крыло чайки, закрылась.

Ветер с Осло-фьорда усилился, запел в кронах лип, и над головой зашелестела желто-коричневая листва. С каждым его дуновением с деревьев облетали все новые и новые листья и порывисто опускались на мягкую лесную почву.

После дежурного рукопожатия они брели молча. И только когда между деревьями стало видно озеро, она нарушила молчание.

— Все было так, как я и думала, — медленно проговорила она.

В ее голосе не было грусти. Она просто констатировала. Они остановились у низкого строения на самом краю мыса Хюкодден, откуда открывался вид на фьорд — на Форнебю на западе, мыс Несоддтанген на юге — купальни Видкуна Квислинга.

— Сожалею, — сказал он.

— Тут не о чем сожалеть, — ответила она. — Это просто факт.

Кари Лисе Ветре отошла от него на пару шагов. Одетая в толстое шерстяное пальто, она стояла спиной к лесу и смотрела на неспокойное море, правой рукой заслонив глаза от солнца. Ветер играл в ее темных волосах.

— Плоду было шесть недель. Видимо, это случилось… прямо перед нападением на Сульру. Примерно тогда, когда мы с вами встретились первый раз.

Она повернулась и посмотрела прямо на него. Фредрик расстегнул молнию на воротнике и вдохнул холодный соленый морской воздух. Пахло птичьим пометом и высохшими водорослями. Фредрик выбросил белый блестящий кварцевый камешек, который катал в руке.

— Шесть недель, — повторил он. — Может быть, Аннетте и сама не знала?

Ветре пожала плечами.

— Может быть, — в уголках ее красивых глаз проступили морщинки, как при улыбке. — Знаете, что самое забавное?

Он покачал головой.

— Я сказала вам, что моя дочь — не из тех девушек. Что ей бы в голову никогда не пришло заниматься чем-то таким. Мне…

Она сделала шаг вперед, и они оказались на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

— Мне и грустно, и радостно думать об этом… Мы думаем, что знаем своих детей, — сказала она.

Ветре протянула Фредрику папку с документами. Они медленно зашагали обратно той же дорогой, которой пришли.

— Вам идет, — сказала она, дотронувшись до его руки. В руке Фредрик держал трость эбенового дерева с шишковатым, похожим на шар набалдашником и стальным наконечником. Он уже привык ею пользоваться.

Вернувшись на парковку, они еще раз пожали друг другу руки. Шофер открыл перед Кари Лисе дверь. Она села в машину и помахала Фредрику. Он наклонился.

— Прощайте! И удачи в работе!

Фредрик Бейер дождался, пока черная машина министра уедет и, наконец, открыл папку. Ее содержимое состояло из трех листков. На одном из них вверху был логотип Института судмедэкспертизы. Информация была изложена кратко.

Второй документ — свидетельство о рождении. Оно принадлежало Бёрре Андреасу Дранге. Персональный номер 251068 28356.

Предательство.

Солнце скрылось за гребнем холма, и до темноты оставался всего час. Из входа в пещеру он заметил рыбацкую лодку, медленно скользившую по лазурно-голубой глади к группе белых, как мел, домов в глубине бухты. Луна уже светила над Хорой — средневековым городом, прочно обосновавшимся на горном склоне над бухтой Ливадия, чтобы обеспечить себе защиту от пиратов, грабителей и вторжения войск.

Против немецкой военной машины у них не было шансов. Такое расположение города не защищало их и от эпидемий, почти непрерывно опустошавших греческий остров в последние годы.

Кто предал его? Знали ли это вышестоящие?

С горного склона, где он стоял, примерно в полутора километрах от белых, как мел, домиков, не было видно ничего, кроме коричнево-зеленого проблеска между строениями, когда по улицам прошагали солдаты. Злобный лай овчарок, отражаясь от хребта на другой стороне бухты, доносился до него эхом.

Они обо всем заранее договорились… Когда опустилась тьма, вечером после операции, он навестил местного связного в последний раз. Оружие, деньги, провиант и оборудование были переданы. Уже вернувшись в пещеру на рассвете, он понял: что-то пошло не так. На сторожевом посту, расположенном на осыпи на высоте сто метров, никого не было. Немцы все-таки нашли их? Из пещеры забрали американское оборудование. На месте остались только его рюкзак, спальный мешок и пара банок с консервами. Тефтели в соусе. Его любимые. И записка. На рюкзаке прикреплена записка. «Sorry».

Sorry? Черт.

Какое-то движение. Эльза. Она лежала в пещере так, что солдаты видели ее, но тем не менее достаточно далеко, чтобы можно было разглядеть детали. Приблизившись, он услышал ее дыхание. Быстрое и влажное, через нос. Во рту — кляп. Солдаты «коммандос» надели на нее поверх одежды серо-зеленый комбинезон. Просторный, слишком большой, скрывавший изгибы фигуры. Она лежала на боку. Руки были связаны за спиной и веревкой соединены с лодыжками. Выглядело это очень неприятно.

Он встретился с ней взглядом. Она узнала его. Она не казалась ни злой, ни испуганной. Только удивленной. И красивой. Даже сейчас. Узкое светлое лицо, тонкий нос, полные губы и темные волосы. Он сел на колени у ее головы. Провел по ее щеке указательным пальцем. Она дрожала.

Это было последнее мгновение. Они не произнесли ни слова.

Значит, они все-таки возьмут ее с собой.

Не будет никакого военного трибунала в Лондоне. Эльзу Шрадер не привлекут к ответственности. Теперь он понял это. Ей только придется сменить работодателя.

Джон Монкленд Эктон поднял рюкзак, свернул спальный мешок и стал дожидаться темноты.