Четыре пусты бутылки. Четыре пустые литровые бутылки. И как в него столько влезает? И как моя мама, женщина с высшим медицинским образованием, шесть раз выходившая замуж, терпит его? Я его не терплю, а она может. Мой отец, третий мамин муж, никогда не позволял себе такого. Наверное, поэтому они и прожили шестнадцать лет. И прожили бы ещё, если бы папа не умер от передозировки анальгетиками, которые он пил, чтобы заглушить боль от отрезанных ступней. Пять лет назад, спеша с ночной смены, чтобы успеть поздравить первым меня с шестнадцатилетнием первым, он попал под машину. Не всем телом. То шевроле проехало ему по ногам, и ступни пришлось ампутировать. Два месяца он мучился, но однажды просто заглотил двадцать или тридцать таблеток, от которых его сердце перестало биться. В тот момент, когда я нашла его, лежащего на полу в пене и с синюшным лицом, и моё сердце перестало биться. На мгновение. Но это мгновение оставило большой шрам. Никто не любил меня, так как он. Единственный, кто мог вечером прийти и поговорить со мной. Просто. О том, что я делала, и какие планы на завтра. Хорошо ли мне в новой школе, и нашла ли я друзей. А ещё о том, сколько мороженого я бы съела, если бы мне за первое дали пятьдесят рублей, а за каждое последующее плюс десять. Я ответила, что столько, сколько хватит на лечение. И тогда он замолчал. Он молчал долго, минут пятнадцать, а может больше. А потом вскрикнул.

– А пойдём завтра в аквапарк!

– Пап, у меня школа. Мама не разрешит мне пропустить.

– Зато отец тебе разрешает. Я позвоню в школу, скажу, что ты плохо чувствуешь себя.

– Папа. Ты лучший на Земле.

Папа был действительно лучшим.

И останется им навсегда. Хотя для мамы все её шесть мужей были идеалами. Богоподобными существами. Такими, что с медицинской точки она не могла объяснить их сексуальность и притяжение. И каждый был лучше прежнего. Она родила меня в двадцать четыре, и до этого момента дважды уже была замужем. Прожила с отцом шестнадцать лет, и только схоронила его, как вышла замуж снова. За гробовщика. Того самого, который опускал гроб моего отца. Не прошло и сорок дней с его смерти, а мы уже отмечали мамину четвёртую свадьбу. Они отмечали. Я горевала. Конечно, я поздравила их, и даже на общем фото оказалось моё опухшее от слёз лицо. Но я искренне не понимала маму. Через четыре месяца они развелись. Мама долго не могла оправиться от развода, и целых четыре года жила одна. Год назад она снова вышла замуж, за своего гинеколога, который диагностировали ей менопаузу. Через две недели она, оскорбленная тем, что «он видел всё, и нового с ней не испытает», она бросила его, принеся вещи ему в кабинет без всякого предупреждения. И вот, Олег. Дядя Олег. Он всегда был для меня "дядя Олег". Он жил по соседству с моей бабушкой, в деревне. Но, вдруг, в сорок пять ему приспичило переехать в Санкт-Петербург. Он продал родительский дом в деревне, и со своими тремя сотнями тысяч приехал в Питер. За неделю промотал, и не знал куда идти. Он пришёл к нам. Сначала он помогал нам по дому. Мама платила ему за это. А потом он предложил ей. И она согласилась. Хотя, я видела, как она восхищенно наблюдает за ним, когда он моет посуду. Она отрывалась от своего медицинского веб-журнала, и со страстью провожала каждую тарелку в его руках. Сперва, он мыл посуду каждый день. Каждый день убирал за нами, и даже с утра кричал, чтобы я не убирала комнату, а занималась своими делами. Своих дел у меня было не много. Я бы и сама со всем справилась, но он был очень настойчив, и я жалела его. С каждым месяцем он становился всё ленивее. И вот, через двенадцать месяцев, то есть вчера, я нашла четыре пустых бутылки под их с мамой кроватью. Да, она терпела его. Но я не могла. Он настолько стал ленивым, что не мог сходить в санузел, и делал свои дела на ковёр, который я каждый день оттирала. Но не в этот раз. Хватит с меня его дерьма. С самого утра, после того как мама ушла на работу, я закрылась в ванной. С телефоном, «Джен Эйр», чайником с чашкой и пачкой кофе, и с пачкой сигарет. Новый BOND с капсулой. Я должна его попробовать. Хоть я и курила обычно самые дешёвые сигареты, на Бонд я откладывала с той сдачи, что мне давали в магазинах, которые я посещала со списком от мамы. Бонд с капсулой. Освежает рот и приятно пахнет. Хотя вонь с комнаты маминого мужа он не перебьет.

– Мелкая сучка, ты забыла? Убери тут, и ещё пива принеси.

Вот, этот урод проснулся. Я забыла наушники в комнате. Чёрт. Только не это. Ладно, сегодня проживу без музыки. Хотя, иногда мне кажется, что лишь музыка заставляет меня ещё дышать. Только ради того, чтобы услышать маму монстров, и в ожидании её новых песен, я живу. Как она красива. Её фото есть у меня в телефоне. Хотела бы я быть такой, как она. Нет, не мега звездой, которую узнают даже в общественных туалетах самого мелкого американского городка. Нет. Независимой, беспринципной. Бесстрашной. Вот бы и мне не бояться жить, так, как хочу. Не бояться выглядеть так, как другие и не смели. Да, за свои двадцать один я так и не стала такой же. Я с каждым годом, месяцем, днём становлюсь только слабее. Началось это, когда мне было девять. Я была у бабушки. Когда я возвращалась домой со встречи с деревенскими друзьями, я встретила её. Марию. Старую, изношенную бабку, которая прокурила свои лёгкие и пропила свою печень, что отразилось на её лице. Она появилась неожиданно, в тот момент, когда я спешила домой и думала о том, как вырасту и выйду замуж за Артёма, потому что он тоже любит вишневое мороженое, и тоже терпеть не может пломбир. Она выскочила на дорогу, и засмеялась своим беззубым ртом, попутно кашляя и отхаркивая слизь из горла.

– Господи! Мамочки!

– Господи? Ты веришь в Бога, глупенькая? Его же нет. Не существует.

– Как это не существует? С кем же люди говорят, когда приходят в церковь? Кого же они просят помочь?

– Его нет, и точка. Эти люди-сумасбродные ублюдки, бьющиеся лбом об пол, говорят о святости и безгрешности, а сами только и мечтают, как выйдут из церкви и нальют себе водки, или о том, как ночью они будут развлекаться с чужими мужьями и жёнами. Думаешь эти священники безгрешны? Они же первые грешники на Земле. Потому что обманывают людей своей болтовней о Боге, да ещё и обирают людей, бездумно верящим им, продавая свечки и крестики, якобы освещенные какой-то святой водой. Думаешь они не так похотливы, как все мы? Их секс-фантазии ещё более извращенные чем наши, якобы обычных людей. А всё почему? Потому, что запретный плод сладкий. Чем больше они клянутся и говорят "нет", тем больше им этого хочется. Бога нет. Иначе, он бы не позволил всему этому происходить.

– Ева!

Мама позвала меня, но я остолбенела. Как это, нет Бога?

– Ева…Тебя ещё и зовут, как ту шлюху из Рая.

Она такая язвительная, эта Мария.

– Что эта женщина говорила тебе? Ну, в любом случае, не слушай её. Она просто не состоявшийся человек. Всё, что она говорит, сплошная глупость. Слушай только родных, и всё будет хорошо.

Я слушала маму, но не могла успокоиться. Бога нет? Как так? С кем же я тогда разговаривают перед сном, прося здоровья маме и папе? Его нет. Я забежала на чердак и заплакала.

– Раз тебя нет, кому мне верить? Что мне делать, кто же поможет моим маме и папе быть всегда здоровыми?

И тогда это случилось впервые. Я смотрела на себя в большое старое закоптевшее зеркало. Вокруг меня было много старинных вещей, переправлены пылиться на чердак, после того, как бабушка сделала ремонт на мамины с папой деньги, и обставила дом исключительно новой мебелью. Я смотрела в это зеркало, на своё красное лицо. Я была вся мокрая, от слёз и слюней, что пузырились изо рта и из носа. Я не могла поверить в то, что сказала мне эта старуха. Я подошла к зеркалу и со всей силы ударилась о него головой. Кровь потекла по лицу, но меня не испугало это. Я стала доставать осколки из трещин на зеркале, и сжимала их в руках. Кровь теперь текла и по рукам. Я кричала, плакала, из носа летели пузыри. Мама забежала, когда услышала грохот и мой плач. Через два часа я уже сидела с бабушкой на кровати, с зашитыми руками. Меня напоили какой-то редкостной дрянью, от которой у меня свело лицо. Это сейчас я знаю, что это был лишь корвалол. И это сейчас я знаю, что Мария-женщина, семнадцать лет боровшаяся за возможность родить ребёнка. Три года она ездила из города в город, к разным врачам. Тратила кучу денег на обследования и лекарства. И ещё четырнадцать лет она ездила во все точки мира, в самые главные православные храмы. Она молилась сотням икон, просила помощи, но Бог, вместо того, чтобы подарить ей ребёнка, отнял у неё любимого мужа. Мужа, который сопровождал её везде. Всегда был рядом с ней, и молился вместе с ней. Он не вернулся из Киева, вернулась только она. Мне не рассказывали, в какой храм они ездили, зачем и что случилось с ним там. Этого не знал никто. Я лишь знаю, что он не вернулся. Может, его там убили, может сердце его не выдержало, может он сам совершил деяние над собой, я не знаю. Я знаю только, что он не вернулся из Киева. Вернулась только она. И с тех пор она не верит в Бога.

«Столько, сколько хватит на лечение». Папа тогда позвал меня в аквапарк. И я действительно пропустила в школу. Нужно было готовиться к экзаменам, потому что год этот подходил к концу. Но я гуляла по аквапарку. С папой. Мама была рассержена, когда мы вернулись домой. А через полгода было моё шестнадцатилетние. То самое, когда отец спешил с ночной смены. Начался учебный год, и в свой День рождения я должна была идти в школу. В свою новую школу. Я так не любила ходить в школу в День рождения. Ведь никто не поздравляли меня. Все только спрашивали, почему я пришла в белой блузке и юбке. Я отвечала, что хорошее настроение. И лишь ОН поздравляли меня, тайком. Идя на встречу, шептал, чтобы никто не услышал. Потому что знал, что я не хочу, чтобы кто-то об этом знал.

– Привет! С праздником.

– Доброе утро. Спасибо.

Вот такой был у нас диалог. Он любезно поздравляли меня, а я нюхала ускользающий шлейф его духов. Безумно сладких для мужских. Я могла бы вечно их нюхать. Но в тот день, пятого сентября, меня он не поздравил. Потому что он остался там, а я теперь здесь. В новой школе. Где я никого не знаю, и никто не знает меня. Он не поздравил меня в соц. сетях, потому что он не был у меня в друзьях в Вконтакте, хоть я и кидала ему заявку. Но в новой школе оказалось не так плохо, как я думала.

Тем более, что в старой меня ничто и никто не держал. Разве что Он. И то, только мыслями. Моими мыслями. Да и не он держал меня, а я держалась за него. Но в этот день, пятый день в новой школе, я не появилась на занятиях. С утра я ждала отца, но он не пришёл. И тогда мама позвонила мне с работы и обо всем рассказала. Он попал в больницу с раздробленными ступнями. Их отрезали сразу. Но отрезали плохо, и он мучился ещё долгих два месяца. Мама была постоянно на работе, а я не могла оставить отца одного. И первые два месяца в новой школе я пропустила. Меня поняли, но только тогда, когда узнали, что папа умер.

Папочка. Его синее опухшее лицо я помню и сейчас. Через пять лет ничего не изменилось. С утра, второго ноября я нашла его на полу.

А всего лишь день назад он уговаривал меня пойти в школу.

– Ты уже итак много пропустила. Я справлюсь сам, только оставь мне поесть.

Но я то знала, как ему тяжело. Если бы не было тяжело, он не просыпался бы в четыре утра от боли, и не кричал бы. И не закидывал бы в себя по шесть таблеток, и не делал бы по три укола за раз. Но я согласилась. Решила, что пропускать так много и правда не стоит.

Я встала в пять утра, приготовила папе покушать. Умылась, оделась, быстро собрала сумку и отправилась к папе в комнату, чтобы поцеловать на прощание и занести еду. В его комнате стояла микроволновка, так, чтобы он мог не вставая с постели подогреть себе пищу. Я зашла в комнату, но он был на полу, а не в постели. Он был мёртв. Я кричала и рыдала, прося его очнуться, около двух часов. Потом пришла мама с ночной смены на второй работе, и вызвала своих друзей. Почему моя мама, будучи первоклассным хирургом, не сделала ему операцию сама? Наверно, уже тогда она не любила его, и ей было плевать. Конечно, ей было всего сорок, а ему уже пятьдесят шесть. Он не был страстным любовником, и редко выводил её куда-нибудь. Всё свободное время он посвящал мне. Познакомились они, когда она была на практике. Она – практикантка, он – состоявшийся хирург. И тогда она была покорена им, его зрелостью, его обонянием. Он был заботлив и учтив, ухаживал за ней так, как никто не ухаживал. Через недолгое время родилась я. Он был счастлив. Мама устроилась в ту же больницу где работал он. У него были частые ночные. А она устроилась ещё на одну работу, когда «отцу уже пятьдесят, он не сможет сам полностью обеспечить нас». И она пошла в дом-интернат для инвалидов, медсестрой. Я не знаю как, но она умудрялась совмещать две эти работы, бывая дома в общей сложности десять часов в неделю, и не валиться с ног. Она подстраивала свои отпуска на двух работах так, чтобы они были в одно время, и она смогла хоть немного отдохнуть. В тот день она вернулась с ночной из дома интерната, и к десяти ей нужно было идти в хирургию. Она позвонила своим друзьям.

Она не плакала. Она покорно приняла его смерть. Хотя на похоронах, когда опускали гроб, она все же уронила слезу. Но я и до сих пор думаю, что не из-за утраты мужа, а из-за жалости ко мне. Я чуть не прыгнула в след за отцом, а тот гробовщик поймал меня. И стал успокаивать мою мать. Так они и познакомились, и четвёртого декабря состоялось бракосочетание. И сорока дней не прошло. Но моё опухшее от слёз лицо всё же было на том фото. Я пропустила весь ноябрь и декабрь, переваривая последние события. В школу я пришла только после новогодних каникул. Я договорилась с учителями, и они, понимая моё положение, разрешили сдать мне предметы. За те четыре месяца, что я отбыла дома, в школе меня не было шестьдесят два дня. Я договорилась. Мне не ставили н-ки, и я будто присутствовала на уроках. Я договорилась. Мне так повезло с этой школой. В прошлой школе мне ни за что не позволило ли бы такое. Меня бы исключили, или оставили на второй год. Маме бы пришлось заплатить гораздо больше в старой школе, чем в этой. Я договорилась. И сдала в январе все контрольные. Два месяца после смерти папы меня спасала только учёба. Я писала эти контрольные, сутками читала. И наткнулась тогда на Джэн Эйр. За эти пять лет, с тех событий до нынешних, я перечитала её шесть раз. Я знала некоторые моменты наизусть. И меня поражала не история любви Эдварда и Джэн, а жизнелюбие и стойкость одинокой девушки. Каждый раз читая её историю, я мечтала быть такой же сильной, как она. И вчера я заперлась в ванной именно с Джэн Эйр. Я прочла уже половину. Я читала быстро, так как наперед знала каждое слово, каждую строчку. Но с каждым прочтением чувства мои были глубже и глубже. Завороженность этой Джэн становилась всё сильнее.

"Столько, чтобы хватило на лечение". Потому, что уже тогда я знала, что это болезнь. Мама так говорила.

– То, что ты режешь себя, не нормально. Сколько раз ты травилась? Восемь? Десять?

Нет мама, одиннадцать. Одиннадцать раз я глотала таблетки, два раза резала вены и восемнадцать раз резала руки и ноги. Тридцать четыре дня голодала, двадцать два дня изнуряла себя спортом, и семьдесят восемь дней пила антидепрессанты, от которых становилась овощем. Да, она права, это была болезнь. Мама называла это суицидальными наклонностями, знакомые мазохизмом, а папа говорил, что это нехватка любви. За тот период жизни, с девяти лет до шестнадцати, я тринадцать раз пыталась покончить с собой. Это была мания. Я не могла пережить и малейшие проблемы и тряски в моей жизни. Я глотала таблетки по любому волнующему меня поводу. Но всегда отец успевал меня откачать самостоятельно. Но тогда, в ноябре, перед маминой четвёртой свадьбой, папы не было. Его уже никогда не будет, и я не могла смириться с этим. Меня увезли в больницу, и больше получаса промывали желудок. Несколько дней я проявлялась под капельницей.

– Разве у меня нет других дел? Я не могу постоянно быть с тобой и откачивать тебя, каждый раз, когда у тебя нет настроения.

Мама утверждала, что мои " суицидальные наклонности" ни что иное, как дурь, которой я забила голову из-за интернета. Но она не могла признать тот факт, что рано или поздно это меня убьет. Она любила меня, всегда. Просто своей, особенной любовью. Я с горем пополам окончила одиннадцать чертовых классов. Экзамены по русскому и математике сдала, но вот биологию завалила, не знала, что делать дальше. И это случилось снова. Четыре раза я глотала таблетки. После крайнего раза мама положила меня в психушку. И свой семнадцатый день рождения я провела в психушке. Мама тогда была одинока, и дома её никто не ждал. За эти четыре года, что она не была замужем, и не встречалась ни с кем, я чувствовала её любовь. Всю свою нежность она отдавала мне. Но не от того, что так сильно любила. А от того, что ей нужно было кому то отдать эту нежность. Обычно она отдавала её мужчинам, но в этот период она не хотела видеть мужчин, хоть и имела случайные связи с некоторыми.

– Для женского здоровья и долголетия. Ты поймешь, когда станешь старше.

Вчера я закрылась в ванной, чтобы не видеть этого ублюдка, которого мама называла "мой большой мальчик". Меня тошнило от этих слов. Она терпела его. А я не могла.

Если бы Антон был таким, я бы стерпела.

Но Антон никогда до такого не докатился.

Когда я перешла в новую школу, я мало вспоминала его. Мои мысли были заняты другим. Особенно в первые месяцы. Но к в середине одиннадцатого учебного года, мне пришлось поехать в старую школу, чтобы забрать старые грамоты, которые я получила ещё в пятых-шестых классах, и которые хранились где-то в архиве школы. Я не забрала их тогда, потому что их всегда вручали на торжественной линейке, на которой меня обычно не было. Потому что линейка была после уроков, а я после уроков скорее бежала домой, к отцу, которого не видела целую ночь и день. Я так скучала по нему. И по маме. Но её я видела ещё реже.

Я приехала в старую школу, и не заметила, что что-то изменилось. Все было такое же. Только Антон был другим. Он стал старше и был похож уже не на мальчика, а на парня. Как же я любила его.

Очень давно началась эта любовь. Безвозмездная, безответная.

Но такая сильная, что хватило бы на двоих.

Но он не хотел. По крайней мере, я так думаю. Иначе тогда он ответил бы по другому. Тогда, это Восьмого марта. Я выпила две бутылки пива с одноклассниками из новой школы. И написала ему, без заявки в друзья. Я писала, плакала. Я написала ему четыре огромных сообщения, но в ответ получила пару строк. Я писала ему всё, с самого начала. Как он меня бесил, как я его ревновала, как я любила его, и как мечтала о его взгляде в мою сторону. Тогда он ответил, что никогда ещё не читал таких глупых сообщений. Он прочёл все, от начала и до конца. И ответил. А я ждала другого ответа. Я придумала себе, что и он любит меня также сильно, как я его, только боялся признаться. После его ответа я снова закинула в себя тридцать шесть таблеток, название которых я даже не смотрела. Просто, первые попавшиеся. Мама успела тогда. А потом экзамены, и снова таблетки. Но уже по сильнее. Я съела всего восемь штук, а меня в конвульсиях и судорогах отвезли в больницу. Название тех таблеток я тоже не смотрела. Год после школы я провела в огромной депрессии, но после психушки, я поняла, что жизнь не так и плоха. Несколько лет я жила как нормальный человек. Но год назад пришёл дядя Олег. И всё началось снова. Два раза резала вены, три раза глотала таблетки. После последнего раза мама и решила отправить меня в клинику доктора Гжегожа. Знакомые ей посоветовали.

– Там по крайней мере, ты будешь под постоянным присмотром, который я обеспечить тебе не могу.

Мама… Как же она его терпит? Антон таким не стал бы. Но его я тоже терпела бы любого. Потому что любила, хоть и знала, что напрасно. Я изводила себя мечтами о нём, грезила о встрече. Последний год я безвылазно сидела в квартире. До этого я хотя бы работала. На заправке. Ночные смены.

После того, как я пережила попытку изнасилования, я не смогла больше работать в том месте, да и вообще из дома не выходила.

Это было жутко больно и неприятно. Какой-то ублюдок приехал часа в три ночи заправлять свою тачку, и долго пялился на меня, когда расплачивался за бензин. Он отдал деньги, получил сдачу и долго не выходил, молча стоял и раздевал меня взглядом. Я не могла тогда произнести ни слова. Он протянул свои уродливые руки, пальцы которых были обнизаны кольцами и перстнями, через прилавок, за которым я стояла. Попытка дотронуться до меня сначала не удалась. Я отбивалась от его рук, как могла. Но вторая попытка была успешной, и он начал тащить меня через прилавок, что ему тоже удалось. Он вытянул меня, хоть я и вцепилась за край столика, и швырнул на пол. Он был не один. Его дружок, который заправлял тачку, пока эта тварь пыталась обесчестить меня, зашёл в самый разгар.

– Э, брат, отпусти девчонку, хватит. Нам ехать надо!

– Отвали! Иди в тачку, я тут быстро. Посмотри, какая она слабенькая!

Я помню этот разговор. Я кричала, отбивалась, пыталась хоть как-то вырваться, но мне не удавалось. Эта мразь стала стягивать с меня джинсы, и после того, как получила от меня в морду локтём, ударила меня так, что я потеряла силы.

– Ты чего, больной?! Хватит, я сказал! Придурок, оставь её!

Я не знаю, есть ли Бог на самом деле, но если есть, то в тот момент парень, друг этого подонка, казался мне именно Богом. Он оттащил своего друга от меня и вышвырнул его на улицу, предварительно зарядив ему в нос. Этот урод стоял на улице, держась за морду, а парень, которого, как я потом узнала, звали Костя, поднял меня с холодного пола и повёл в свою машину.

– Побудешь здесь минут двадцать, хоть остынешь.

Костя посадил меня в машину, а сам вернулся на заправку за моей сумкой и курткой. Он спросил куда ехать, но я не могла говорить. В тот момент я хотела умереть. За всю свою жизнь я не желала смерти так сильно, как тогда.

–Отвези на мост.

Я выдавила из себя всё, на что хватило сил.

–На какой мост? Где ты живёшь вообще? У тебя есть родные, за тобой приедет кто-нибудь? Может, позвонишь?

– На мост. На самый высокий.

– Эй, подруга, ты это брось! Я отвезу тебя в полицию, оттуда тебя привезут домой.

Он сделал именно так. Когда мы приехали в полицию, Костя не оставил меня, а пошёл вместе со мной. Он рассказал там, что со мной случилось, но что это хотел сделать его друг, не сказал.

–Я на заправку подъезжаю, а там какой-то урод девушку повалил на пол. Она кричала, вырывалась, но он потом долбанул её, она чуть сознание не потеряла. Этот дебил пьяный был в стельку. Ну, я ему в нос дал и девушку к вам привёз…

Он ещё в машине попросил меня, что бы я не говорила, что он и насильник знакомы, и, более того, были вместе. Заявление я писать не стала. Полисмены вызвали скорую, так как я была в полуобморочном состоянии. Я не могла связать и двух слов. Приехали лекари и напоили меня успокоительным. Всё это время Костя был рядом. Когда я пришла в сознание, я всё-таки сказала свой адрес. Он отвёз меня, и всю дорогу болтал о чём-то, чтобы отвлечь меня от случившегося. Он проводил меня до квартиры, и даже вместе со мной стоял ждал, пока дверь не откроется. Мама была тогда дома. Она открыла дверь, и я заметила, что она была в халате на голое тело. У неё был мужик, всё ясно. Мне было жутко стыдно перед Костей.

– Ева?! Ты же должна быть на работе. И кто это с тобой?

Костя не стал мешкать и тут же всё рассказал, на последок попросив присмотреть за мной, и не оставлять меня одну. Он попрощался со мной, и поспешил вниз. Уходя, он шепнул мне на ухо слова извинения.

В ту ночь я не оставалась одна. Мама знала, что сама бы я никогда не дала бы повод, она знала, что я боялась парней и никогда не имела отношений ни с одним из них.

Своего любовника она выпроводила на кухню, а меня затащила к себе в комнату, и пробыла со мной до утра. Это был один из тех немногих случаев, когда мама обнимала меня и прижимала к себе, проявляя любовь. Мне стало намного легче когда я проснулась. Мама разбудила меня, перед тем как уйти на работу. Я не хотела оставаться одна, и попросилась с ней.

Весь день я провела на маминой работе, помогала ей, что отвлекало меня от мыслей о смерти. На следующий день я всё же вспомнила всё, что произошло. Тогда я пыталась перерезать вены, но мама успела до того, как я провела лезвием по руке. Через пару недель я успокоилась, мама попросила соседку присматривать иногда за мной, и она часто приходила в гости. Она было хорошей женщиной лет шестидесяти – шестидесяти пяти, и много чего интересного рассказывала мне.

После того, как я не вышла на работу в свою смену, мне стал названивать хозяин. Тогда моя соседка, которая как раз сидела со мной в момент звонка, выхватила у меня трубку из рук.

– Ева больше не выйдет на работу, найдите себе другую дурочку! У вас там не известно что творится, а вы и не следите! Девочку чуть не изнасиловали, а у вас даже кнопки вызова охраны нет, и никаких предметов для самообороны. Она больше не вернётся, так и запомните!

Костю я больше никогда не видела, но помнила очень долго.

Хоть с работой были связаны не лучшие воспоминания, я скучала по ней. Мне нравилось возвращаться рано утром, когда огни города ещё сияют. Когда люди ещё только-только просыпаются. Зимой мне особенно нравилось это. И я приходила только к одиннадцати часам домой, хоть и смена заканчивалась в шесть. С шести вечера до шести утра я была на работе, и видела маму ещё реже. Хотя она и бросила вторую работу, и работала только в хирургии, её часто не было дома. Она любила мужчин, так же сильно, как я любила вишневое мороженое. Оно продавалось и в магазине на заправке, и я каждый вечер и утро покупала его себе. Сияющим городскими огнями утром я неспеша шла домой, ела любимое мороженое, и смеялась, вспоминая Артема. Интересно, как он? Наверно, я его не узнала бы сейчас.

Я не пошла учиться. У меня не было образования, но я могла сама себя обеспечивать. Я знала, что если я буду поступать, мне нужно сдать дополнительные экзамены. Потом поступление. Высокий конкурс на бюджет. Сессии, курсовые, контрольные. Слишком много нервов. Я не дожила бы и до первой сессии. Мама предлагала идти на заочное, но мне показалось это ещё более абсурдным. Работа, переживания, отпустят ли тебя на сессию, да ещё и платить за неё нужно. Нет. Слишком много нервов. Я не дожила бы и до первой сессии. Я жила для себя. Получала свои кровные деньги, и тратила их на то, что хочу. Я покупала себе хорошее кофе, хорошие сигареты. Красивые чашки с мотивирующими надписями. Хорошая одежда, украшения. Косметика. Да, тогда я ещё красилась. Подводила глаза подводкой Max Factor, и красила ресницы Maybelline. А ещё я покупала себе шоколад. Лучший, импортный. Я не любила российский шоколад. Я копила деньги на Шанель, но потратила их. Я нашла в интернете объявление, там говорилось об эксклюзивных книгах. Оригинальные издания, рукописи. И я купила одну. Джэн Эйр, в первоначальном виде, на английском. Как же это красиво. Я собирала четыре месяца, откладывала по несколько тысяч, и осуществила мечту. При коснулась к тому самому тексту, что печатали в типографии по заказу Бронте. А может, она сама печатала? И почему мне это никогда не было интересно…я просто знала, что таких книг, как у меня было очень мало. И то, что я купила её всего за двенадцать тысяч, большая удача. К ней ведь рисунки были приложены. Настоящие, из под её пальцев. Это волновало меня до дрожи. При одном воспоминании об этой книге, я покрываюсь мурашками.

И вот вчера я снова листала её. Теперь всегда два экземпляра с собой. Русский, и оригинальный. Я не плохо изучила английский, прочитав Джэн два раза в оригинале, поглядывая на русский перевод.

Но сегодня я знала, что всё закончится.

Вечером я вышла из ванны, когда услышала, как пришла мама. Я, не говоря ни слова, прошла в свою комнату. Переоделась, достала наушники и включила Гагу. Applause вдохновляла меня более всего. Когда заканчивался второй куплет, дверь в мою комнату тихонько открылась. Мама включила свет, и встала напротив меня, положив одну руку на бок, а в другой держала полотенце в крови. Она махала им, кричала, но я не слышала что. Уже заиграла Joanne. Невыносимо красивая мелодия. Она успокаивает… Мама подошла и вырвала наушники у меня из ушей. Отобрала телефон, вырвав из рук, и швырнула его на пол.

– Ты что? Это единственное, что у меня есть!

– Почему, приходя домой, я должна со всем этим разбираться? Ты видела, что с твоим новым отцом? Он любит тебя как дочь, а ты? Вот как ты отвечаешь ему?!

Меня затрясло, но я не могла плакать. Во мне было больше злости, чем обиды.

– Какой к черту новый отец?? У меня был один папа, и он умер пять лет назад! И мне плевать, что случилось с этим мужчиной.

Я кричала, показывая рукой на комнату Олега.

– Бессовестная!

Она ударила меня тем окровавленным полотенцем по лицу.

– Ты избила человека, он весь день испускал кровь. У него голова пробита. А ты ещё хамишь мне!

– Да я весь день в ванной просидела! Почему, если твой муженек напивается до глюков, расшибает себе башку, в этом виновата я? Почему его ты ставишь выше меня? Его, который только пьёт лёжа на диване, и пользуется твоими бабками!

Я выскочила из комнаты, и отправилась к этому уроду.

– Где твоя совесть, конченый ты мудак? Какого хрена ты винишь меня в своих запоях? Почему я должна выслушивать от матери всё это?

Я трясла его, во мне было столько гнева. Мама поспешила за мной.

– Ты, конечный ублюдок, соберешь свои вещи и свалишь из этого дома!

Я стала вытягивать его тряпки из шкафа, и швыряться в него.

Мама стояла молча. Она не могла поверить, что я такое могу сделать. Я ведь всегда молчала. Всегда. И терпела, как она. Но я не могу больше терпеть.

– Что ты так смотришь, мам?! Я делаю то, на что тебе не хватало сил.

Я знала, что она была привязана к Олегу, но и его поведение она терпела с болью. Ей было тяжело с ним.

– Дочка, успокойся.

Она подошла ко мне, и взяла за плечо.

– Я была не права, обвинив тебя в том, что случилось с дядей Олегом. Да, он изменился и больше не помогает нам, как раньше. Но ему некуда идти. Пусть останется хотя бы на время. Я тоже от всего устала, но давай проявим милосердие. Завтра же,-она взглянула на Олега,– он пойдёт искать работу. А как прочно устроится, снимет себе жильё.

Мама была так добра в этот момент.

– Ладно. Решайте тут сами. Но учти, долго я этого не выдержу.

Я пошла к себе в комнату. Конечно я знала, что он не уйдёт, ни завтра, ни через неделю. Ей в сорок пять нужен был мужчина, да такой, чтоб всегда под боком и без претензий. Олег был идеальным вариантом. Стирать и готовить ему было не нужно, ибо он постоянно бухал, а ел что найдёт. Я представила, что это будет длиться всю жизнь. Его вонь из комнаты, маты и ругань целыми днями, пока нет мамы дома. Потому что когда она дома, он белый, с примесью мочи, и пушистый. Я открыла ящик у прикроватной тумбы. Афобазол, валериана. Амитриптиллин, прозак, фенозепам. Нурофен, анаприли, глицин. Я остановилась на прозаке. Достала два блистера и выдавила шестнадцать капсул. Собрала всю слюну что была во рту, и попыталась сглотнуть, но не вышло. На тумбе стоял остывший кофе.

– Отлично.

Я поглотила таблетки и легла в постель.

Через пол часа, может меньше, меня затрясло. Начался тремор рук и ног. Вдруг, начиная от пальцев рук, меня схватили судороги. Они распространялись по всему телу, и когда дошли до икроножных мышц, я закричала. Это было больно.

Потерять папу было больнее.

Я должна была терпеть, чтобы наконец встретиться с ним.

Мама прибежала в комнату. Я лежала со скрюченными руками и перекошенным лицом. Я не могла говорить.

Она сбегала в свою комнату, принесла какие-то лекарства, сделала мне два укола и принялась писать мне в нос какую-то дрянь, от которой меня за тошнило. Меня вырвало, минут через двадцать стало отпускать. Я плохо помню, что говорила мне мама. У меня свистело в ушах. Я помню лишь, как она подошла ко мне. Было уже пол третьего ночи.

– Милая, ты хоть сама понимаешь, что так дальше нельзя?

Я неохотно кивнула.

– Завтра я отвезу тебя в клинику доктора Гжегожа. Он из Польши. Он очень хороший специалист, он поможет тебе. Там по крайней мере, ты будешь под постоянным присмотром, который я обеспечить тебе не могу.

Она молчала с минуту.

– Ты согласна поехать?

– Опять в психушку? Кто ж на такое согласится?

– Нет, нет, это не психбольница. Это частный реабилитационный центр. На окраине Петербурга. Тебе понравится там.

– Ладно.

Я смирилась. Мама ушла, и я полезла в интернет. Доктор Гжегож. Реабилитационный центр. Головной офис, если так можно сказать, находился на Крестовском острове в Питере, а реабилитационный блок был где-то под Питером, в малонаселённой областном городе. Про него я ничего не нашла. Реабилитационный блок. И кто придумал это название? Я представила себе его. Белые стены, окна с решетками. В палатах только кровати с ремнями, и унитазы с мойками. Комнаты запираются на ключ, и отпираются лишь тогда, когда медсестры приносят еду и таблетки. А ещё с утра, когда делают укол с успокоительным, чтобы ты весь день валялся в кровати, как овощ. Мне стало жутко, но в то де время интересно. За что так хвалят этого польского доктора Гжегожа? Одни лишь положительные отзывы. Но фото нет. Только бы мама не влюбилась в него. Хотя, он вряд ли хуже этой свиньи.

Мама разбудила меня пол шестого утра. Я спала меньше трёх часов, но усталости не чувствовала. Мне хватило этого времени, чтобы не быть разбитой. То, что несколько часов назад меня вырвало, сказалось. Я посмотрела в зеркало. Лицо было опухшим. «Ну и видок» – подумала я. «И как в таком виде появляться у этого доктора? Он сразу заподозрит, что я ненормальная, и положит в самую закрытую камеру.» И тут я подумала, а почему меня это вообще волнует? Почему меня волнует то, что скажет этот доктор Гжегож. Плевать. Когда-нибудь они опоздают. А в гробу будет плевать, как я выгляжу. Я пошла на кухню. Мама допивала свой горький до кислого кофе. Она всегда такой пьёт. Однажды я отпила из её кружки и меня перекосило. Сколько она кладет? Четыре, пять ложек? Она всегда такой пьёт. Я взяла замызганный чайник. Открыла. Только осадок шевелился на дне.

– Почему ты не оставила мне кипяток?

– Я не думала, что тебе нужно. Погрей заново. Поспеши, через сорок минут мы выезжаем.

Она ушла в комнату. Оттуда послышалось невнятное мычанье Олега. Опять нажрался…Когда он успевает? И почему ему так легко? Почему он не чувствует вины за собой, или хотя бы стыда? Хотя…Плевать. Сегодня я буду ночевать в другом месте. А это не плохо, что мама увозит меня. Есть плюсы в этом. Хоть я и буду скучать по маме, радует то, что я не увижу косую морду этой пропившейся свиньи. Кнопка щёлкнула, вода успокаивалась. Я подождала пока мусор осядет, налила себе кипяток. Пара капель упала на пол. Я вытерла ногой. У меня на ногах были красные махровые носки, они хорошо впитывают влагу. Если бы мама увидела воду на полу, обязательно не удержалась бы. Ляпнула бы что-нибудь, чтоб уколоть меня. Язва. Иногда я так думаю про неё. Но я люблю её, хоть и ведет она иногда себя хуже змеи. И нянчится с Олегом. Как будто он ребёнок. Пока я думала об этом, я не заметила, как пила пустой кипяток. Я кинула пакетик зеленого чая. Без сахара. Чай этот был редкой дрянью, но от одного запаха кофе меня уже тошнило, и я решила не пить его этим утром. Зелёный чай бодрит. Я пошла к себе в комнату, села напротив зеркала. Девушка, что смотрела на меня оттуда, казалась мне уродливой. Растрепанные жидкие волосы, лопнувшие сосуды в глазах. Лицо земельного цвета, будто её вот-вот стошнит. Я выпила чай и решила изменить отражение. Волосы забрала в пучок, предварительно начесав, чтобы казались гуще. Косметики у меня было не много. Я воспользовалась тоном, тушью и карандашом для губ. Мама зашла в комнату.

– Ты ещё не готова? А где вещи? Ты ещё не собрала вещи?! Хватит тут прихорашиваться, ты не на свидание идёшь! Быстро соберись, у тебя десять минут.

Боже, мама… Я не иду на свидание, а ты видимо идёшь. Я не помню, когда она в последний раз надевала это синее шифоновое платье. Такие ещё носят? Она хотела казаться моложе. А еще больше-хотела казаться богаче. Её ослепляющая красная помада сразу ударила мне в глаза, как только открылась дверь. Я даже не сразу уловила суть её слов. Так сильно горели её губы, что моё внимание было приковано только к ним. Только бы она не влюбилась в этого доктора Гжегожа. Хотя, он вряд ли хуже той свиньи, из соседней комнаты. Мы спустились, вышли из подъезда. Нас уже ждало такси. И откуда у матери деньги на такси? Я думала, мы поедем на метро. Мы ехали пару часов, может чуть больше. Всё это время я сидела молча, уставившись в окно. Мама тоже не говорила. Это было так странно. И села она ко мне, на заднее сиденье. Обычно она не упускала возможность пококетничать с водителем, даже если мы ехали в автобусе. Я сидела и вспоминала, как однажды ехала в такси встречать папу. Мама была со мной. Мне было десять или одиннадцать. Папа был в Калининграде. Он делал операцию по просьбе знакомого. Ему пришлось ехать.

– Однажды, этот человек выручил меня так, что я за всю жизнь с ним не расплачусь. Я должен помочь. Должен уехать.

Так он говорил перед отъездом. Но вот мы с мамой уже встречаем его. По дороге она заговорила с таксистом.

– Разве может прекрасная молодая женщина вынести это? Постоянно его нет дома, а мне так нужно внимание. Вы одобряете измену в таких ситуация? Таксист покосился на меня в зеркало, что в салоне. Я поймала его взгляд. Он замялся.

– Не стесняйтесь её, она ещё маленькая и пока не понимает всех трудностей жизни. Так что? Одобряете измену, или нет?

– Я не думаю, что измена такой уж страшный грех. В конце концов нам иногда надоедают тела тех, кто с нами годы спит в одной постели и чавкает за одним столом.

Мама громко рассмеялась.

– А вы имеете того, кто чавкает с вами за одним столом?

Она было до тошноты кокетлива. Ей что, пятнадцать? Боже, как она глупо выглядела тогда. Но она об этом не подозревала.

– Женщину? Нет, я не женат. И не вижу пока в этом нужды. Мне комфортно жить так. Ночевать где хочу, и с кем хочу. Просыпаться там, где никогда не подумал бы, что окажусь.

Таксист улыбнулся. Вот глупец. Ещё один. Он не видел себя со стороны. Как он выпрямился, положил руку на колено, раздвинул коленки. Будто о нём мечтаю все женщины. По его лицу было видно обратное, что ОН мечтает обо всех женщинах. Озабоченность. Вот что связывало этого противного таксиста и мою маму. И это же отталкивало меня в людях, как только я подозревала их в этом. Я вспоминала как мама флиртовала с этим уродливым водилой, а через пол часа горячо обнимала отца. Позже она уже открыто выражала свой холод по отношению к нему. Машина дёрнулась. Я вернулась в реальность и отошла от мыслей. Вопросительно посмотрела на маму.

– Мы проехали поворот. Не волнуйся, всё в порядке.

Я кивнула и снова уставилась в окно. Эти старинные здания воодушевляют меня. Хотела бы я оказаться в Петербурге века пятнадцатого – шестнадцатого. Там бы не было этой свиньи Олега. Общество уничтожило бы эту грязь, на корню. Мы подъехали к огромному бежевому зданию. Оно напомнило мне больше торговый центр, нежели больницу. Четвёртый этаж был полностью застеклён, и я видела, как там шныряют люди. Женщины в белых и розовых халатах, вот прошёл мужчина в голубой шапочке и костюме такого же цвета. Наверное главврач. Может это доктор Гжегож? Потом я увидела, как хрупкая девушка тащила коляску. На коляске сидел человек, но я не поняла, мужчина или женщина. Этот человек был абсолютно неподвижным. Вдруг он дёрнулся и замахал руками. Меня это испугало, да так, что я невольно отшатнулась. Девушка остановилась. К ним подошёл какой-то мужчина в длинном сером свитере и черных брюках. Из кармана он вытащил очки. Наклонился перед человеком на коляске, что-то сказал ему и похлопал по спине. Мужчина пошёл дальше, а человек на коляске пытался оглянуться и помахать уходившему. Но не мог, что-то сковывало его движения. Наверное, это посетитель. Пришёл проведать родственника, которого выбросил сюда, как на помойку. Конечно, кому хочется ухаживать за больным. Почему люди не осознают ценность семьи и родных? Если папу можно было бы вернуть… Я бы делала всё. Сутками вертелась подле него. Готовила бы ему, мыла бы его. Меняла белье. Только бы он был рядом. Интересно, если бы он был жив, позволил бы он отвезти меня в это место…Не думаю. Он слишком любил меня, и не подписал бы мне смертный приговор.

– Ева? Ты что там рассматриваешь? Идём, нас ждут к девяти.

Мама пошла вперёд, толкая мой чемодан с вещами. Она положила туда каких-то вещей от себя, не спросив, нужно ли мне это. Но ничего, я привыкла что она указывает мне. Мы прошли внутрь. Ничего не напоминало больницу, кроме женщин и мужчин в сугубо рабочей одежде. Девушка в регистратуре была очень приветлива.

– Девушка, мы к доктору Гжегожу. У нас приём на 9 часов.

– Пройдите по лестнице на второй этаж. Его кабинет прямо по коридору. Не могли бы вы мне сказать свои данные, я внесу вас в список пациентов.

Пока мама информировала девушку за окошком, я подошла к лестнице на второй этаж. Вдруг кровь ударила мне в голову и глухо застучала в висках. Страх? Да, мне стало страшно. Что ждёт меня? А вдруг и меня обколют чем-то, как того на коляске, и я истерично буду пытаться помахать маме, когда она придёт навестить меня…Если придет.

– Идём Ева.

Мама взяла меня за руку, и мы пошли наверх. Миновав лестницу из серо-зелёного камня, я увидела впереди дверь. «Доктор Гжегож Робертович Левановски». Дверь была широкой и высокой, не стандартного размера. Она блестела золотом, а на ручке висела милая записка. «Вход без улыбки воспрещён». Я улыбнулась. Мы постучались, нам ответила женщина.

– Проходите, доктор сейчас подойдёт. Кто из вас на приём?

Мама указала на меня

– Вы прошли запись в регистратуре? Хорошо. Тогда проходите в кабинет, располагайтесь. Я принесу вам чай.

–Можно зелёный?

Неожиданно спросила я, а женщина мне улыбчиво кивнула. Здесь так мило, что я почувствовала, как мне стало спокойнее. Действительно не похоже на больницу. Совсем не похоже. На рабочем столе доктора были разбросаны бумаги, лежали какие-то фотографии и вырезки из газет. У окна стоял большой белый диван. Мы устроились на нём. На столике перед диваном лежали книги и журналы, и даже стояли фрукты в синей пластмассовой вазочке в форме яблока. Интересно. Креативно. Знать бы, он также мило подходит ко всему, как к обустройству своего кабинета, или это лишь видимость. Часто бывает, что люди делают из себя милых созданий, чтобы их не боялись и раньше времени не сбежали. Вдруг эти улыбки искусственные. А эти фрукты? Я взяла яблоко и откусила. Настоящее. Может и улыбки этих людей такие же… Вдруг дверь открылась и в кабинет зашёл мужчина. В сером свитере и черных брюках. Я почему-то застыла с откусанным яблоком в руке.

– Ты Ева?

Я кивнула.

– Хорошо. Вы подождите за дверью. Когда закончим, я сообщу что мы решили с Евой.

Мама вышла и мне стало страшно. Наверное, сейчас он будет задавать идиотские и неприличные вопросы. Или такие, на которые я не знаю ответов, чтобы выставить меня глупой и засунуть в самую глубь мира идиотов.

– Присядь здесь.

Он показал мне на стул у его рабочего стола. Я села. Он был напротив.

– Почему ты взяла это яблоко? Не думаю, что тебе хотелось есть, или что ты просто невоспитанная девчонка.

– Я проверяла.

– Не искусственное ли оно?

Он засмеялся. Я тоже улыбнулась.

– Хорошо. Ева, твоя мама говорила мне о проблеме. Но ты же знаешь, родители, они такие. Они не всегда передают реальность такой, какая она есть. Расскажи мне сама, что тебя беспокоит.

– Я глотаю таблетки или режу себя. Пытаюсь всячески избавить свою душу от ноши в виде этого тела. Мама называет это склонностью к суицидам.

– Я знаю, знаю это. Но я спрашиваю не о том, как ты пытаешься покончить с собой, а почему ты делаешь это? Что беспокоит тебя? Не на пустом же месте тебе приходит в голову умереть.

Я молчала. Я не знала что сказать.

– Не бойся. Ты можешь сказать в этом кабинете все, что приходит в голову. Никто не осудит тебя и не будет ругать.

Он что, думает, что я ребёнок? Почему он так говорит со мной?

– Мне двадцать один.

– Я знаю. Так почему? Ты можешь ответить мне на этот вопрос?

– Я не знаю. Чаще всего из-за маминого нового мужа. Ещё из-за отца.

Меня пробила дрожь и я стала задыхаться. Мне вдруг захотелось убежать, далеко. Уединиться и кричать. Я хотела плакать. Я вспоминала всё, что творилось со мной до смерти отца, и что было после.

– Ты не должна нервничать так, Ева. Всё, что с тобой происходило раньше, теперь не произойдёт. Мы не знаем, что будет с нами в будущем, нам не дано это предвидеть. Но мы можем предотвратить нежелательные ситуации.

Он был задумчивым, что-то записывал в тетрадь.

– Что это у вас за фотографии? Газетные вырезки…Это какой-то ваш бывший пациент? Он умер?

– Эти фотографии делались каждые два месяца дней в течении трёх лет. Я лечил этого человека от синдрома Дауна. Его привезли ко мне, когда ему было двадцать два. Не умеющий писать, читать, даже держать ложку и самостоятельно ходить в туалет. Я начал применять к нему методику, которую разработал когда ещё жил в Польше. Через три года лечения он не встал, и не научился писать. Но научился читать и говорить вполне внятно. Он прочитал уйму книг. Больше чем я. Он рассказывал мне о чем читал, какие герои ему нравились. Ты не поверишь, но у него даже была девушка. Его имя было в некоторых газетах. Вырезки из них перед тобой. Но попал он в газеты не потому, что после лечения он стал гением и сотворил что-то невозможное. Он перерезал себе вены. На глазах у сотни людей. В ресторане, куда его пригласила девушка, чтобы сказать, что она уходит от него. Тогда я жалел, что научил его пальцы работать. Теперь я занимаюсь тем, что ищу связь психоэмоционального уровня человека с любовью. Когда человек не понимает ничего вокруг, он не понимает, как это –любить. Но всё же нуждается в любви. Как думаешь, почему? И почему люди с более низким психоэмоциональным уровнем больше нуждаются в любви, чем среднестатистический человек? И почему они умеют отдавать эту любовь, платить за неё своей любовью, хоть и неосознанно, а мы не всегда это можем?

Я смотрела с недоумением.

– Проще говоря, почем глупец любит честнее и искреннее, чем нормальный человек?

– Может потому, что он не такой как все? И когда кто-то испытывает к нему чувства, значит он выделил его из огромной массы нормальных людей.

– Может и так. Но разве глупый человек поймёт, что его выделили. У них свой мир, и нам не дано его понять. Суть в том Ева, что те, кто был рождён человеком не совсем здоровым, тоже люди. Но некоторые особы это забывают. Думают, если дурак, то и любить не может, и ему любовь не нужна…

Доктор задумался…

– Гжегож Робер…

– Просто, доктор Гжегож. Так привычнее для меня и легче для тебя.

– Доктор Гжегож. Что это за человек, на коляске. Я видела с улицы, когда подъехала. Он был рад вам.

– Это Роберт Левановски. Это мой отец.

Я выкатила глаза.

– Хочешь спросить, почему он в таком состоянии и почему я так жесток со своим отцом? У него – сенильная деменция альцгеймеровского типа – болезнь Альцгеймера,-уточнил он, когда увидел мой непонимающий взгляд. -И он находится здесь на постоянном содержании. На пятом этаже моя квартира. Я живу в том же здании, где работаю. Но я, бывает, уезжаю. И тогда отец находится под присмотром проверенных людей. Людей которые не причинят ему зла.

Мне стало неловко из-за того, что вызвала его на такой откровенный разговор. Он покачал головой.

– Хорошо. Всё понятно, Ева. Можешь идти. Внизу тебя будет ждать машина, она отвезёт тебя куда нужно. Но Ева, ты едешь одна. Маму отправим домой.

– А вы не поедите?

– Я прибуду позже, у меня ещё есть дела здесь. Увидимся, Ева.

Доктор Гжегож…Если мама не влюбилась в него, то обязательно ещё влюбится. От излучает такое добро, буквально светится. Всем своим видом он вселяет надежду на лучшее будущее в этом мире. Я вышла из кабинета, мама нервно теребила ручку сумки.

– Ну что? Они возьмутся за тебя?

– Да. Он сказал, что внизу меня уже ждёт машина. Но я поеду без тебя.

– Как это без меня?

Она стала изображать такую озабоченность, такое переживание за меня, чтобы медсестре было видно, что она действительно волнуется за меня. Лицемерие и лживость-вот что увидела я. Она хотела сплавить меня, у неё это получилось. Живи спокойно, мама. Живи и терпи своего Олега. Ведь его ты терпишь, и будешь терпеть, а меня не смогла вытерпеть.

Я не знаю сколько провела в дороге. Как только я села в машину, я вставила наушники и включила музыку. В этот пасмурный день меня снова успокоила Гага. На втором куплете Dope я отключилась. Судя по тому, что солнце было высоко, хоть и за облаками, мы были в пути не меньше четырёх часов. Я не знаю как звали водителя, но он был очень добр ко мне. Он помог снести мои вещи к…реабилитационному блоку. Так было написано на сайте. Но это оказался вовсе не блок, и не больница. Удивительное старинное здание из камня с плоской крышей, углы которой венчали какие-то небольшие то ли статуи, то ли колонны. Должно быть, внутри очень холодно. Три этажа, на втором и третьем этаже по восемь окон, на первом – шесть. У восьми окон есть балконы. А какие изумительные балконы… Винтажный стиль. С балконов, как и с козырька над входом, свисали растения. Похоже, это был клематис. Глубокий фиолетовый цвет этих цветов придавал дому мрачность в такой день. Но потом я увидела, как они преображают здание, и не только его, в солнечную погоду. Дом, а точнее особняк, был огорожен маленьким белым деревянным заборчиком с хлипкой калиткой. Я стояла у входа, а тот мужчина, весьма кстати уже пожилой, позвонил в дверь. Я неожиданно вцепилась в ручку чемодана, ожидая открытия двери. Ждали мы не долго. Дверь открыла полная темноволосая женщина. На ней был яркий халат, в крупный цветок. Она выглядела так по-домашнему. Казалось, будто мы ошиблись домом, и попали не в реабилитационный блок, а в тихое семейное гнёздышко. Только какая тут жила семья, я ещё не знала.

– Ираида, дорогая, эту девочку доктор Гжегож попросил привести к вам. Вы тут ей помогите….

Водитель не договорил.

– Что ты учишь меня, Львович. Мы знаем, кому, как и чем тут помочь. Разберёмся. Проходи милая.

Женщина взяла меня за руку, но аккуратно. Я прошла внутрь. Было тепло, пахло вкусной едой. Да это же какой-то пансионат просто! Если я буду здесь одна, это будет лучший вариант. В доме было тихо. Ираида закрыла дверь и повела меня на второй этаж. Она открыла дверь в одну из комнат.

– Ты будешь жить здесь, вместе с Анной.

Анна? Ну вот, как минимум еще один человек со мной.

– И да, ты должна отдать мне свой телефон. Это на время. Его вернут тебе.

– Но я не могу без него. В нём моя любимая музыка, а я без неё не могу.

– Для музыки у вас в комнате стоит музыкальный центр. Если тебе нужны какие-то особые диски, мы закажем тебе, позже их привезут.

Странно, но это меня расстроило не больше, чем то, что я буду жить не одна.

– Устраивайся, раскладывай вещи, а потом спускайся вниз, к остальным.

Остальным? Надеюсь, здесь не больше пяти человек. Комната, к слову, оказалась прекрасной. Даже лучше, чем у меня в квартире. Хорошая мебель, прекрасное по виду и качеству бельё. Но сразу я заметила странность. Ни один предмет в комнате не имел острых углов. Всё было овальное, круглое. Даже музыкальный центр и ножки кроватей. Чем углы то им помешали? Ладно, это не моя забота. Я разложила вещи, переоделась. Забыв про то, что телефон мой в чужих руках, я стала копаться в тумбе у кровати, ища его. Опомнившись, я с горечью вышла из комнаты. Снизу доносился слабый звук. Голоса? Телевизор? Слишком много молчания. В телевизоре обычно говорят постоянно. Мне стало интересно, что за люди здесь живут. Они такие же как я? Они молоды? Или здесь есть и дети, и старики? Спустившись, я прошла к Ираиде на кухню.

– Вы не скажете, когда доктор Гжегож прибудет?

– Я не знаю милая. Как тебя зовут?

– Ева.

– Евушка, наш доктор бывает приезжает 8 раз в неделю, а бывает его нет месяцами.

– Он сказал, что приедет сегодня, когда решит все дела.

– Ну, раз наш доктор так сказал, значит приедет. Не волнуйся. Ты новенькая, а значит он должен нарисовать картину твоей болезни. А для этого он проводит сеансы. Ну, разговаривает там с вами, иногда с каждым отдельно, иногда со всей группой. Ну, идём. Познакомишься. Виктора не бойся, он спокойный и тихий. Просто кажется, что он не в себе, но, на самом деле, он такой хитрюга.

Женщина засмеялась. Какая она милая. Со мной никто так нежно ещё не разговаривал. Кроме папы конечно. А ещё его – Доктора Гжегожа. Мы прошли вглубь дома и оказались в просторной зале. На диванах в замшевых накидках песочного цвета сидели парни и девушки.

– Новенькая?

Спросила одна девушка. Она была очень полной. Её лицо было распухшим, будто она плакала до этого момента целую вечность. На голове я заметила у неё парик. Я кивнула. Она продолжила спрашивать.

– С кем тебя поселили? Какой диагноз?

Ираида вмешалась. Она ничего не сказала, но посмотрела так, что девушка потупила взгляд и стала смотреть в пол. Какое влияние у этой Ираиды… Она не так проста как кажется.

– Поселили меня с Анной. А диагноза я не знаю, мне ещё не сказали.

– Анна – это я.

Девушка протянула худенькую ручку. Я пожала её. У Анны была такая искренняя улыбка, она понравилась мне.

– Присядь сюда, посиди с нами. Из-за чего ты попала сюда? У нас тут разные есть. Алкоголизм, наркотики. Больше всего-анорексия. А ты что с собой творишь?

Девушка улыбнулась снова. Она была так проста, легка. А мне тяжело было сказать о том, что я неудачный самоубийца целых семнадцать раз, или восемнадцать. А может уже двадцать? Я сбилась со счёта.

– Ладно, можешь пока не говорить. Тебе будет сложно на первых днях. Скажу тебе одно – ты должна принять всё. Ты больна-это данность. Так и есть. Прими эту данность. И стесняться тут нечего, а бояться тем более.

Анна взяла мою руку и похлопала по ней. Потом она снова уставилась в пустоту. Как и все, кто тут был. Кроме одного человека. Парень, сидел на стуле около мерцающего камина. В его руках была книга. Я не рассмотрела название. Он был очень худ. Даже через его синюю футболку были видны кости на плечах. Меня не пугал его вид. Я видела уже таких людей, когда лежала в психушке. Он смотрел на меня. В упор. Я несколько раз отвела взгляд, но он не прекращал смотреть. Потом он резко слегка дернулся и продолжил чтение. «Божественная комедия» Данте. Интересно, он понимает, что там написано. Когда я читала её, я поняла лишь половину. Нужно перечитать ещё раз, может тогда до меня дойдёт весь смысл этого гениального произведения. Я действительно считала его гениальным, хоть и многое мне было не разобрать. Просто я не так гениальна, как тот, кто его написал. А может, и как этот парень? Время текло так медленно, и я устала сидеть на одном месте в полной тишине. Мне было неловко. Мне казалось, будто все эти глаза обращены только на меня. Я посчитала. Не считая меня двенадцать человек. Семь девушек и пять парней. Я была тринадцатой. Чёртова дюжина. Принесёт ли она всем нам удачу…Хотелось бы верить. Прозвенел звонок. Как в школе. Все начали вставать со своих мест.

– Нас зовут на обед.

Анна сказала это и взяла мою руку. Мы прошли в обеденную зону. Почти каждому человеку были приготовлены отдельные блюда. Я села рядом с Анной. У нас была одинаковая еда. Густой гороховый суп, пюре и крупный кусок прекрасно прожаренного мяса. Одно место за столом пустовало. Все начали есть, а еда в тарелке напротив меня медленно остывала. Через несколько минут наконец подошел парень. Тот самый, что читал божественную комедию. Ираида возмущённо покачала головой.

– Виктор, ты единственный кто опаздывает.

– Я должен был дочитать. Простите.

Парень сел напротив меня и вытаращил свои огромные глаза. Они не были так уж огромны, но из-за того, что его лицо было очень худым, глаза выкатывались из глазниц. Он начал осторожно есть, его острые скулы шевелились так жутко, что мне показалось, что я смотрю фильм по анатомии. Он снова уставился на меня, не прекращая жевать. Виктор. Вот почему Ираида предупредила меня. Я конечно не нормальная, но он был настоящим безумцем. Я долго не могла притронуться к еде.

– Если не хочешь есть здесь, можешь взять еду в комнату и съесть там.

Анна прошептала мне лайф-хак.

– А если я вообще не хочу есть?

– Ну, просто встань и уйди.

Я вопросительно посмотрела на неё. Разве так можно? Я оглянулась на Ираиду. Она подошла ко мне.

– Что, не хочешь? Ладно, можешь идти в комнату.

– Спасибо. Я верю, что всё это очень вкусно, но мне правда сейчас не хочется.

– Понятно, понятно. Можешь идти, но посуду отнеси на кухню. Ступай. Позже я подойду, расскажу подробнее о нашем распорядке дня.

Я поднялась на верх, минут через десять пришла Анна. За ней пришла и Ираида.

– Ну вот Ева. До одиннадцати вечера это твоё свободное время. Ты можешь делать всё, что хочешь. В восемь ужин, вас всех позовут.

– А выходить на улицу можно?

– Можно. Но не заходи на соседский участок. Там складские помещения, очень старые. Рухнут в любой момент. Да и какого чёрта там может не быть. Однажды там нашли парня и девушку, умерших от передозировки наркотиками.

Последние слова она прошептала и с ужасом дёрнула головой.

– В одиннадцать отбой. В это время ты должна быть в кровати. Я проверю, учти.

Она улыбнулась, очень мило улыбнулась.

– Подъём в восемь. Завтрак в десять. С десяти до одиннадцати терапия, но только по вторникам, четвергам и субботам. С одиннадцати до двух, если нет нашего доктора, свободное время. Кто-то читает, кто-то занимается языками. У тебя есть книги? Если нужно, у нас есть библиотека. На счёт книг можешь обратиться к Виктору. Он знает, где какая книга стоит.

– К Виктору!?

С ужасом ахнула я.

– Не бойся его, милая. Аня, расскажи ей о Викторе, и почему его не нужно бояться. А я ухожу, ещё много дел.

Я плюхнулась на кровать. Она была мягкой и очень удобной.

– Виктор – самоубийца. Иногда он смотрит жутким взглядом, но он тут самый добрый. И жаль его больше всех.

– Самоубийца?

– Да. Он пытался покончить с собой раз восемь, или десять. Какие муки нужно было терпеть, чтоб желание умереть посещало так часто, ему ведь всего девятнадцать.

– Значит я здесь не одна такая…

– Ты? Ты тоже? Тебе обязательно нужно пообщаться с Виктором. Он очень страдает из-за того, что никто не может понять его.

– Может ты и права. Вдруг он подскажет мне какое-то решение…А ты? Аня, почему ты здесь? Сначала я подумала, что у тебя анорексия…

– Нет, я такая стройная потому что просто очень мало ела. Но не по собственной воле, так получилось.

Анна рассказала мне свою историю, и мне стало больно. Ей всего шестнадцать, а она претерпела такие грубости. Такие удары судьбы обрушились камнепадом на маленькую хрупкую девочку. Анна долго молчала, а потом вышла из комнаты. За окном был дождь и она накинула на себя кофточку с капюшоном. Её не было пару часов и я испугалась. Не сделала ли я чего дурного, разворошив её воспоминания. Я спустилась и вышла на улицу. Было прохладно, но я не стала возвращаться в комнату за свитером. Я прогуливалась по окружающей наш пансион территории. Как же было непривычно. Впервые я вдали от дома, и не известно когда вернусь. С другой стороны, здесь так тихо и спокойно, а этого мне давно не хватало. Я наткнулась на складские помещения, о которых говорила Ираида. Крыши были и вправду перекошенные, как и стены. Нигде не было видно замков. Я зашла в старую замызганную комнатушку. Там были складированы коробки, банки из-под краски, пивные бутылки, и целый мешок с окурками и шприцами. Меня стало подташнивать. Я поняла, что недавно здесь кто-то был. У пожухлой коробки лежала кофточка. Спортивная, синего цвета, с эмблемой ЕА. Такая была у Анны. По крайней мере, я видела у неё такие спортивки. Конечно это было не ЕА, откуда у неё деньги на такие вещи. Ей только-только хватало на секонд-хенд. А после того, как её отец застрелился, и она со всеми остальными братьями и сёстрами осталась в маленьком домишке на окраине Твери, денег стало ещё меньше. Её старшая сестра принесла приплод и родила его, это окровавленное тельце, на руках Анны. (Ей тогда было тринадцать). После чего скидала кровавые тряпки в мешок, засунула туда кричащее тело, по сильнее надавила, и в месте с остальным мусором вынесла на помойку. После чего по области и городу пронеслись волнения. Об этом говорили и по ТВ. Бродячие псы раскопали трупик и растаскали его останки возле мусорных баков. Они бы доели его, но дворник разогнал их, и после того, как проблевался после увиденной синей головы, наполовину обожранной, позвонил в полицию. Анна…Красивая, хрупкая. У неё не было проблем с весом, она не хотела умереть. У нее не было денег, и от этого она сходила с ума. Когда у нее окончательно не стало средств к существованию, она стала искать еду на помойках, воровать. Она каждый день, каждый час блуждала по томной Твери. Однажды её нашли в парке, до нитки промокшую. Сестра и не спохватилась. Полицейских привёл её домой и посоветовал отправить в Питер в лечебницу доктора Гжегожа. Эту историю она рассказала мне ещё в комнате. Что могло её так взволновать, что она решила уединиться в этом отвратительном месте? Я вышла, походила ещё немного, но больше никаких следов не нашла. Дождь стал сильнее, и оказался невыносимым. Я решила вернуться в комнату.

Открыв дверь я столкнулась с молодым человеком.

– Прости, я не знал, что ты там.

Он был насквозь мокрый, но очень спешил на улицу. Он улыбался, глазами выискивал вдали кого-то. Я пропустила его, но он вдруг обернулся.

– Это принадлежит Анне. Откуда она у тебя?

Он посмотрел на меня уже со злобой.

– Я нашла её там. Я указала в сторону чахлых домиков.

– А Анна? Её там не было?

– Нет. Я поискала, но не нашла её.

– Ты живешь с ней в одной комнате?

Я кивнула. Вдруг из ниоткуда появилась Анна. Она подошла тихо и незаметно. Она указала мне, чтобы я молчала. Руками она закрыла парню глаза. Тот вздрогнул. Вдруг они вдвоём громко засмеялись.

– Ты так и не нашёл меня!

О, эта неподдельная улыбка Анны. В ней ещё жил ребёнок. Сначала я подумала, что между ней и этим парнем есть отношения, но Анна сама меня исправила.

– Ева, это Якуб.

Парень протянул мне руку. Я ответила.

– Якуб мне как старший брат. Только он играет со мной в прятки.

– Да. Но ты пряталась в складах. Я говорил тебе не ходить туда, там очень опасно. Здания совсем обветшали.

Анна сделала невинное лицо. Она подошла ко мне и взяла меня за руку.

– Мы с Евой уходим к себе. Тебе тоже пора. Посмотри на себя, ты до нитки промок. Мне это совсем не нравится.

Парень опустил глаза. Анна потащила меня внутрь, но я остановила её.

– Я приду позже, зайду к Ираиде, спрошу её про библиотеку.

– Хорошо. Я буду ждать тебя наверху. Если хочешь, расскажу про Якуба.

Она улыбнулась и поскакала на верх. Зачем ей мне рассказывать про этого парня, если я сама могу узнать всё, что хочу, от него самого. Я тихо приоткрыла дверь на улицу. Он сидел на крыльце, а вода с крыши капала ему на густые каштановые волосы. Он был настолько мокрым, что одежда прилипла к телу. Такого я не ожидала. Что он тут делает? Что в нем ненормального. Он был совершенно нормальным молодым человеком. Ни вид, ни поведение не было выходящим за рамки разумности. Что же привело его сюда? А может, он просто тут подрабатывает. Хотя, во время обеда он был за одним столом со всеми. Я стояла и смотрела на него, а он видимо почувствовал это и обернулся. Я вышла из-за двери и начала разговор первой, чтобы не попасть на едкий или провокационный вопрос.

– Извини, что я …Я хотела узнать, почему ты так враждебно настроился, когда увидел у меня кофточку Анны? Неужели ты подумал, что я сделала с ней что-то?

Он смотрел сначала вперед, на капающий дождь, не обращая на меня никакого внимания. Потом взглянул на меня. И снова на дождь.

– Она здесь самая маленькая, она не может постоять за себя. Она очень слабая. Ты новенькая, и я не знаю какой у тебя диагноз. Ты не предсказуема. Я знаю всех, кто здесь есть, с самого их первого дня. Я знаю их привычки, странности, слабости, а о тебе я не знаю ничего.

– Может ты и знаешь всех, а я здесь не знаю никого. И Анна первая, кто помог мне, первая, кто заговорил со мной в этом полном странных людей доме. Как я могу сделать ей плохо? Она стала для меня единственным лучом света в этот пасмурный день.

Парень поднялся и подошёл ко мне. Он ещё раз протянул мне руку.

– Я Якуб.

Я ответила ему рукопожатием.

–Ева.

– Весьма приятно, Ева. Друзья Анны и мои друзья.

Он похлопал меня по плечу и скрылся внутри. Я ещё немного постояла на улице и поразмышляла под успокаивающий шум дождя. Почему я раньше не замечала того, что дождь может придать умиротворение? Свобода мысли, полная отчуждённость от мира. Через несколько минут я уже была в комнате.

– Ну как?

Анна что, говорит о Якубе? Как она узнала?

– Прекрасно.

Я ответила с недоумением.

– Виктор не обидел тебя?

– Виктор?

Я же сказала, что хочу увидеть библиотеку.

– Нет. Я попросила его найти одну книгу, он сказал подождать. Пойду узнаю, может уже нашёл.

Я снова спустилась вниз. Я не могла говорить с Анной, боялась выдать себя. Точнее свои чувства после разговора с Якубом. Он понравился мне. Такой симпатичный. Прекрасное телосложение, осанка, походка. Большие карие глаза…И длинные ресницы, такие, какие у девушек не всегда бывают…

Но о чём с ним говорить. Я не видела в нём того сумасшедшего, которого видела в Викторе и остальных. Он был нормальным. Я боялась, что скажу ему что-то такое, что вызовет у него смех. У меня никогда не было парня, не было отношений, я не умею разговаривать с парнями, не знаю, как вести себя с ними. Да что уж там, я даже целоваться не умею. Но почему я беспокоюсь об этом? Почему эти мысли появляются, когда я вспоминаю Якуба? Я прошла к библиотеке. Там было тихо. Я приоткрыла дверь. С полотенцем на голове и в широком махровом синем халате сидел Якуб, рассматривая какую-то книгу. Виктор сидел за столом возле окна. Свет был включён, но в помещении было тускло и мрачно. Света всё же не хватало. И не хватало того настроения, что обычно есть в библиотеках. Слишком тихо, слишком мрачно. Якуб посмотрел на меня, и снова уставился в книгу. Я осторожна подошла к Виктору. Он выпучил свои глаза и вцепился ими в меня.

– Хочешь книгу?

Я кивнула. У него такой смешной голос. Очень высокий для юноши. Ему не было больше двадцати, но я не могла разглядеть его лицо из-за выпячивающихся скул и глазниц. Он не был красив, но что-то в нём было.

– Что ты любишь? Что любишь читать?

– Всё.

– Любимая книга есть?

Он говорил так торопливо, быстро, будто боялся опоздать куда-то, или боялся разочаровать меня.

– Джен Эйр. Но у меня она есть, своя, из дома.

– Ты взяла её из дома? А мне сказали не брать. Сказали, она может напомнить о плохом.

– Виктор…

Он снова вытаращил на меня свои огромные глаза. Я слегка отпрянула. Взгляд был жутким…Его била дрожь, а тонкие пальцы тряслись, перебирая листки на столе.

– Знаешь как меня зовут?

Я кивнула и протянула ему свою руку.

– Я Ева. Анна рассказала мне твою проблему. Знай, что теперь ты здесь такой не один.

Я заметила, как Якуб оторвался от чтения. Виктор осторожно пожал мою руку. Уголки его губ дернулись, но всё же он не улыбнулся, и более того, быстро одёрнул руку.

– Если хочешь какую-то книгу, скажи, я найду тебе любую. Любую, какую захочешь. Я знаю здесь все книги, любую могу найти.

Он говорил, согнувшись над какой-то книгой, что схватил со стола. Судорожно перебирая бумагу, его голова то и дело тряслась. Я считала его сумасшедшим, но он был таким …Я не знаю как говорят о таких людях. Жалким? Слишком грубо. Невинным. Именно невинным. Что-то потрепало его в этой жизни, но мне не хотелось сейчас волновать его разговорами, теребить раны. Я не знаю его истории, не знаю, как он справляется, и с чем. Я решила вернуться в комнату. Уходя, я попросила Виктора найти «Цветы для Элджернона» Дениэла Киза. Виктор напомнил мне Чарли Гордона. Такой же, не такой как все. И я решила перечитать это произведение. Я вышла из библиотеки, но услышала голос Якуба.

– Ева.

Он говорил тихо, почти шёпотом.

– Ты куришь? Я знаю место, где можно сделать это, да так чтобы не заметили. Ты со мной?

Не знаю почему, но я кивнула. Лицо ужасно горело, будто я только вышла из бани, а в висках стучала кровь. Что ж такое? Мы прошли через заднюю дверь и оказались в каком-то саду. Его стены были застеклены и покрыты чёрной тонировкой. Горели фонари. Маленькие и большие. Это место показалось сказочным, хотя бы от одного изобилия цветов. Тут было тепло, а дождя, что бил по крыше, почти не было слышно. Приглушённый звук и свет, розы. Множество роз самых ярких оттенков. Скамейка посреди этой красоты. Якуб закрыл дверь на защёлку.

– Сюда никто кроме меня не ходит. Иногда Гжегож заходит, но сегодня его уже точно не будет. Наверное приедет завтра. Ему же нужно увидеться с тобой.

Он вытянул две сигареты и подкурил их. Одну отдал мне. Красный BOND. Не плохо. Мы сели на скамейку. Якуб снял с головы полотенце, его волосы были ещё влажные.

– Я здесь уже одиннадцать лет, поэтому и знаю всё и обо всех.

Я невольно Ахнула.

– Одиннадцать лет? Во сколько ты попал сюда? Я не знала, что этот медицинский центр существует так давно.

– Одиннадцать лет не так много. Ну именно здесь шесть лет, с самого открытия. Мне было пятнадцать, я занимался лёгкой атлетикой. Хотел поступить в московскую школу олимпийского резерва. Сам я из Вроцлава, это в Польше. Я уговаривал родителей отвезти меня в Москву долгие годы, с детства. Я люблю Россию, всегда следил за русскими спортсменами. Да и в крови у меня есть русское, мой дедушка, отец матери, был русским. Ну вот. Наконец, когда мне было пятнадцать, меня отвезли в Москву на просмотр. Ну а дальше, типичная, ну просто банальнейшая ситуация. «У тебя слишком большой вес, мало мышц, приди в форму, и поступишь».

Он молчал, а я обдумывала его слова, и, кажется, начала понимать.

– Я так увлёкся сбросом веса, что когда пришло время поступать, мне было уже не до этого. Я был в больнице, и сколько бы врачей меня не осматривали, все говорили, что я уже не поправлюсь. Началась деградация органов, и они никогда не восстановятся. Более того, все в голос твердили, что и удержать их на одном уровне будет сложно, и, скорее всего, я умру. Меня выписали, но страх смерти не вразумил меня, и я продолжил худеть. Тогда и появился Гжегож. Он взял меня под наблюдение, полгода я пролежал в варшавской клинике, а потом Гжегож уехал в Россию, на переобучение. Я не знаю всех тонкостей, только знаю, что переобучение это связано с психологией. Он открыл здесь практику, и забрал меня с собой, оформив надо мной опеку. Моя мама скончалась, когда я ещё лежал в Варшаве, а отец запил, ему было не до меня. В прошлом году Гжегож был в Польше, сказал, что и отец умер.

Он снова замолчал, и выбросил истлевшую сигарету. Немного погодя закурил вторую.

– Мне было всё равно. Знаешь, когда ты лежишь в больнице, на искусственном питании, тебе ни слова не сказать, ни в туалет самому не сходить, ни самому поесть, очень важна поддержка близких. Но я слышал, как отец просил врачей вытянусь из меня все эти штуки, чтоб я скорее уже сдох, и не мешал ему спокойно жить. Однажды он пришёл ко мне в палату, нагнулся надо мной и сказал: «Знаешь, почему ты ещё жив? Потому что мы с матерью оформили тебе группу и теперь ты получаешь пенсию. Ещё, он не раз говорил: «На твою пенсию неплохо живётся…». И смеялся. Его смех иногда будит меня по ночам. Я не любил его, но и ненавидеть себе не позволил. Я решил быть равнодушным. Это самое верное решение. Никаких проблем с окружающими. Ко всему быть равнодушным…Гжегож мне как отец, как друг, как брат. Он рядом уже одиннадцать лет, и столько сделал для меня…Зачем я тебе всё это рассказываю? Я знаю, как сложно в первые дни. Здесь, вокруг тебя, совсем незнакомые тебе люди. И каждый со своими проблемами. Сложно привыкнуть к тупому взгляду, неуместной улыбке, резкому негативу или чрезмерному вниманию. И я знаю, как важно не закрыться в этот момент. Бывало, люди закрывались от внешнего мира, и тогда даже Гжегож им не помогал. Их проблемы не уходили, а убивали их. Суть лечения доктора Гжегожа-люди. Общение, с такими же как ты, или с тем, кому требуется еще больше внимание и усиленной помощи. Ты понимаешь меня?

Я кивнула.

– Скажи что-нибудь.

Он улыбнулся.

– Я знаю твою проблему. Ну, примерно. Я слышал, как ты говорила с Виктором. Ты молодец, что подала ему руку. Он здесь полгода, и приехал последним, до тебя. Ему было так тяжело, никто не хотел говорить с ним, это усугубляло его положение. Конечно, я старался поддерживать его, но одного моего слова не достаточно. В его случае нужно максимально дать понять ему, что он важен для окружающих.

– Мы не совсем с ним похожи. У нас одна проблема, но причины, как мне кажется, разные.

–Я вижу, что ты боишься, но ты можешь рассказать мне свою историю. И будь уверена, она не выйдет за стены этого сада.

Он достал ещё две сигареты, и протянул мне одну, уже подкуренную

– Начинай.

Я рассказала ему всё. До мельчайшей подробностей. Я вспомнила и зловещую Марию, и папу. И всех мужей моей мамы. И Олега. И маму.

– Ева. Единственный кого ты должна любить, это твой отец. Лишь его ты не должна забывать, и лишь к нему не быть равнодушной. А остальные…плюнь на всех. Теперь твоя жизнь-только твоя. Если ты здесь, значит там ты не была нужна. А здесь нужна. Всем нам. Понимаешь? Каждый, кто приходит сюда, делится своей историей, рассказывает, как он справлялся. Рассказывает о своих страхах, переживаниях. О своём первом дне здесь, в этом месте. И кто-то украдкой кому-то помогает. От меня ты слышишь совет: «Будь равнодушна». Кто-то скажет тебе: «Прости всех». Кто-то посоветует попросить прощения. Кто-то скажет: «Обратись в веру». И все они будут правы. Если что-то помогло хотя бы одному человеку, есть надежда, что это поможет и тебе. И когда сюда придут другие, ты так же выслушаешь их истории и ответишь им советом, но уже своим.

Мы долго молчали. Изредка я смотрела на Якуба. Он показался мне абсолютно родным. Он сидел, закрыв глаза. Я поняла, что он наслаждался ароматом цветов. Он снова достал сигарету, но я остановила его.

– Не лишай цветы их красоты. Аромат-это всё что у них есть. Они дарят его нам, не губи.

Он улыбнулся и взял мою руку. Я почувствовала, что покраснела.

–У цветов есть не только аромат. Одни-лечат, другие-калечат. А третьи-ничего не несут, кроме красоты. Одни красивы-но пахнут жутко, другие уродливы-но пахнут сладко. Лишь роза-идеальна. Она красива. Она пахнет свежестью, сладостью. В ней чувствуется любовь. Она калечит шипами, но лечит лепестками. Люди такие же, как цветы. Но розы среди людей встречаются очень редко.

Я не могла отвести от него взгляд, а он смотрел на меня, и слегка улыбался. Я не ошиблась, он родной. Действительно, тот, который понимает меня. Вдруг раздался звон.

–Ужин. Идём.

Он встал и подал мне руку. Я пошла за ним. Он открыл передо мной дверь. Джентльмен. Дверь в сад он закрыл ключом, что достал из кармана.

– Только у тебя есть эти ключи?

– Нет, ещё у Гжегожа и Ираиды. Она иногда смотрит за цветами. Но очень редко. Если ты хочешь, я сделаю дубликат для тебя.

– Я пока не знаю, могу ли тебя об этом просить.

– Ты можешь просить о чём угодно. Сделать?

Он улыбнулся снова, а я кивнула. Мы прошли в обеденную зону. За столом был лишь Виктор, Анна и две девушки, которых я ещё не знала. Виктор снова вытаращил глаза. Вдруг он бросил вилку, вскочил и ушёл. Это было так резко, я испугалась.

Ираида, как и я тогда, не поняла причину такого поведения Виктора.

Лишь потом все мы поняли, но было поздно.

– Ничего Евушка, с ним бывает. Не бойся главное.

Ираида, как и я в этот момент, не поняли сути.

Мы поужинали и разошлись по комнатам. Я слышала, как входная дверь то закрывалась, то открывалась. Из одной комнаты послышалась ненавязчивая музыка. Она то и дело прерывалась. Мне показалось, что это не запись, а живое исполнение. Я решила проверить свои догадки. На третьем этаже находилась та самая комната. Я постучалась.

– Входи!

На кровати то ли дремал, то ли просто лежал парень, сложив нога на ногу. Одной ногой он покачивал в такт музыке. Другой парень сидел на полу в позе лотоса с гитарой в руках. При виде меня он отложил инструмент, а тот, что был на кровати, открыл глаза.

– Я Марк. А этот придурок – Эдик.

Парень встал с кровати

– Эдуард.

Он кивнул, будто прося называть его именно Эдуард.

– А кто из нас придурок-мы еще увидим в будущем.

Они похлопали друг друга по плечу. Милые ребята.

– Я Ева. Можно посидеть с вами и послушать музыку?

– Конечно, Ева. Мы рады любому.

Марк снова начал играть. Как мне стало тепло на душе. Никто не выказывает тебе недовольства, никто не засматривается на тебя. Каждый занят своим делом. Музыка наполнила меня. Я не знала эту мелодию, но она было безумно красивой. Безумно. Как и всё в этом доме. Кроме…только я подумала про Якуба, как открылась дверь. Он кивнул парням, те ответили. Он присел недалеко от меня, и тоже погрузился в музыку. Без слов, без жестов. Мы просто слушали мелодию, закрыв глаза. Умиротворение. Легкость. Свобода мысли. Впервые я почувствовала, что не мешаю здесь. Потом дверь тихонько открылась, и Анна не входя в комнату, позвала Якуба. Она улыбнулась мне, и они вышли вместе. Их не было минут десять. Когда я собралась уходить, они вернулись, и мы даже чуть не столкнулись в дверях. Я волновалась, что они могли быть в саду. Я не знаю почему, но мне было страшно узнать, что он кого-то привёл с собой в тот сад, также как меня. Мне хотелось быть единственной, кого он туда приводит. И мысль, что я такая не одна, взбесила меня. Я быстро успокоилась. Последнее волнение спало, когда, спускаясь по лестнице, на первый этаж, Якуб окликнул меня.

– Постой. Ты ничего не хочешь у меня спросить?

– Нет.

С чего он взял. Или он понял, что я заподозрила его? Но в чём? Что за странное чувство…

– Где я был, да ещё и вместе с Аней.

– Это ваше личное дело.

– Ты не права. Если тебя тяготит что-то, ты должна спросить. Даже если это самый нелепый вопрос в твоей жизни.

Я долго собиралась с мыслями, но выпалила, незаметно для себя.

–Вы были в саду?

– Нет. Я же говорил, туда никто кроме меня, Гжегожа, ну и иногда Ираиды, не ходит.

Я судя по реакции Якуба, сделала озадаченный вид.

– Ну ещё и тебя. Анна спрашивала, где я был до ужина. Её насторожило что и тебя не было Я сказал, что мы беседовали.

– Она бы могла обо мне узнать и от меня самой…

– Она боится тебя обидеть, напугать, разозлить. Она ещё не знает к тебе подход. Не сердись на неё, и ни в коем случае не обижайся…

Я не знаю зачем шла на первый этаж. Злость меня вела как можно дальше от Якуба. Но Напряжение спало, и мы разошлись по комнатам в более менее нормальном расположении духа. Я приготовила постель. Анна улыбалась мне весь вечер. День прошёл не так как я представляла. Всего за один день мне показалось это место родным и спокойным. Я легла спать с мыслями о Якубе, о Викторе, о Марке и Эдике, об Анне и о тех, кого ещё мне предстоит узнать. А ещё, о нашем докторе Гжегоже…Завтра я увижу его. Он приезжает завтра!

Я не могла уснуть очень долго. Кажется, легла часа в четыре – пять. На улице уже не было такой глубокой темноты, как бывает посреди ночи. Я так много думала. Я несколько часов в этом доме, и первый раз сплю на этой кровати. Положение весьма непривычно. Я привыкла к своей кровати. К её скрипам при разворотах, к её пошатываниям. Я слышала, как Анна громко дышала, иногда её дыхание прерывалось во сне, и я настороженно в страхе поднимала голову. Она дышала. В первый раз я сплю в доме, где больше четырёх человек. Я почувствовала, как на меня обваливаются сонные хрипы и стоны парней сверху, как доносится плачь и стенания девочек снизу, мне показался и жуткий утробный храп Ираиды. Со всех сторон были эти звуки, и я не выдержала. Я сглуху закрылась одеялом, но и это не помогло. Тогда я встала с кровати, которая кстати не издавала никаких неприятных звуков, и подошла к окну. Ничего не было видно, но потом я увидела толпу людей внизу. Они буквально атаковали дом. Они ломились в двери. Кто-то начал лезть по стене прямо к моему окну. Я видела его тень, она была ближе и ближе. Когда он оказался прямо передо мной, я в ужасе закричала. Анна проснулась тут же. Я рассказала ей всё что видела, но она успокаивала меня, говорила, что мне это показалось.

– Ева там никого. Давай я уже открою окно, ты сама убедишься.

– Нет!!

Крикнула я в панике. Я ведь точно видела ту тень.

– Ладно погоди.

Анна вытащила из тумбочки фонарик.

– Смотри, я сейчас посвечу через окно.

Я подошла ближе. Она решительно резко открыла окно и схватила меня за руку. Никого. Цветы и опавшие листья. Но я же видела!

– Ничего, бывает. Ты мучаешься бессонницей, немудрено было такому показаться. Ложись и попытайся уснуть. Думай о хорошем.

– О чём я могу думать? Я не знаю, как это –хорошо.

– Ты мечтаешь побывать в какой-нибудь стране? Представляй как ты гуляешь там, как вдыхаешь ароматы цветов. Это поможет. Доброй ночи. Ну или утра.

Она усмехнулась, намекая на время. Я укрылась с головой и закрыла глаза. Сердце билось очень сильно, и мне было тяжело дышать. Но я стала представлять.

Франция. Я всегда мечтала побывать там. Вот я поднимаюсь на холмик и передо мной открывается завораживающий вид Прованса. Километровые луга с лавандой, шалфеем. Кипарисовые аллеи. Маленький домик на возвышении, а вокруг него виноградник. Кто-то вышел из дома и подошёл к бочкам. Юноша в соломенной шляпе и в джинсах с подтяжками. Он налил из бочки домашнее вино. Вот он машет мне, подзывая к себе. Я побежала на зов. Я всё ближе и ближе. Его силуэт кажется мне знакомым, лица пока не разглядеть. Вот я приблизилась к нему, и понимаю-это Якуб. Мы выпиваем вино и бежим куда-то вдаль, через огромное лавандовое поле. Мы бежим всё дальше и дальше, сил уже не хватает. Я начинаю задыхаться, но он не останавливается. Мы приближаемся к краю горизонта. За ним-пустота. Ничего не видно, всё темно. Я пытаюсь сбавить скорость, но Якуб бежит дальше. Меня начинает трясти. Я кричу «Якуб! Якуб!», но он не слышит меня. Он бежит до последнего и падает в пропасть, в темноту. Я стою на краю, но не вижу его. Я кричу его имя и…просыпаюсь.

Анна держит меня за руку.

–Успокойся, всё в порядке. Сегодня приедет наш доктор Гжегож, обязательно расскажи ему об этом сне.

– Это просто кошмар, не страшно.

– Ты обязана рассказывать всё, даже незначительные детали. Мы все это делаем. Скоро ты всё поймёшь. Поймёшь, как это важно.

Уже было утро, и солнце вставало. Я слышала, как зашагали парни сверху и девочки внизу. Анна тоже не стала ложиться. Она оделась, заправила кровать и молча вышла из комнаты. Похоже, её расстроила. О чём она думала? Почему вышла с таким видом, будто я наорала на неё? Я стала тоже собираться. Прозвенел какой-то гудок. Сигнал к завтраку. Я пропустила сигнал подъёма. Я быстро спустилась вниз, почти все были за столом. Кроме Виктора. Я увидела Якуба, он оживлённо с кем-то разговаривал, но из-за каши в голове, я не поняла о чём. Увидев меня он поднял руку и улыбнулся. Я ничего не ответила, но заметила, что он нахмурил брови, глядя на меня. Я подсела к Анне. Она сделала вид, будто меня нет.

– Ань, извини, если что-то не так.

– Что-то не так? Что ты устроила? Что это за истерика? Меня давно так не называли.

О чём это она? Я же ничего не говорила ей.

– О чём ты, Аня?

– О чём? Ты спрашиваешь? Я попыталась успокоить тебя, а ты вместо благодарности назвала меня нищей скотиной и истеричкой без будущего! Я не думала, что услышу такое от тебя!

Она вышла из-за стола и убежала прочь из обеденного зала. Что? Что за фигня?! Какая ещё скотина и истеричка?! Я не говорила такого! Или…А вдруг я вправду это сказала? Нет, не может быть! Якуб! Мне срочно нужно ему всё рассказать. Я не смогла есть и тоже вышла. Я подождала его под лестницей. Когда он начал подниматься, я шепнула ему.

– Якуб.

– Ева? Ты что там делаешь? Прячешься от кого-то?

– Нужно поговорить. Есть время?

Он кивнул.

– Идём в сад!

Якуб закрыл за нами дверь, и мы уселись на скамейку. Он протянул мне, как всегда, подкуренную сигарету.

– Якуб, я не знаю…это так странно. Анна сказала мне, что…

– Я слышал. Не бери в голову и не принимай близко к сердцу.

– Говоря твоим языком-наплюй?

– Да.

Он криво улыбнулся.

– Я люблю Аню, она мне как сестра, которой у меня никогда не было, но это не значит, что я буду её защищать или отрицать её неадекватность. С ней бывает такое. Так её называла сестра. Да, её жаль, но я предпочитаю не просто жалеть людей, а помогать им. Ты знаешь её историю? Она часто слышит плач младенца. Бывает, он ей снится. Это травма, которая не лечится таблетками или разговорами. Даже время такое не залечит. Тут нужны люди, поддержка, общение. И ни в коем случае нельзя заострять на этом внимание. Если ты будешь разговаривать с ней как с обычным, нормальным человеком, она станет такой. Ей всего шестнадцать, и у неё есть время. И у неё есть мы. С тобой может случится то же самое. Имей ввиду.

– Прости. Ты прав. Я просто не знала, что такое у людей вообще бывает. Я думала, что это у меня крыша слетела…

Якуб засмеялся.

– Если ты тут, то так оно и есть.

Я хотела рассказать ему свой сон, но мне показалось, что это будет слишком резко и навязчиво. Что он подумает обо мне? Приедет наш доктор, ему и расскажу. Только про Якуба не буду рассказывать. Следующие пару часов, до приезда Гжегожа, я провела в библиотеке. Когда я пришла туда, никого не было. Я решила почитать Джен Эйр. Не прочла я и двух страниц, как пришёл Виктор. Войдя, он не заметил меня. Он подошёл к столу и начал рыться в бумагах. Нашёл нужную вещь и принялся изучать. Он слегка заламывал пальцы, мне показалось это ненормальным. Но я вспомнила слова Якуба, и не стала обращать внимания. Я смотрела на Виктора, ждала, когда же он заметит меня. Вдруг наши взгляды столкнулись. Он снова выставил глаза, будто увидел то, чего не может быть. Вскочил со стула, и трясучими руками начал разгребать бумаги на столе.

– Я…я…я не за-за-ззаметил теб…бя.

Он немного заикался. Я видела, как он нервничает.

– Виктор.

Я попыталась сказать как можно мягче.

– Я сама виновата, нужно было сразу окликнуть тебя. Прости, что не предупредила.

– Н-нет, всё х-хорошо.

Я улыбнулась ему. Как же трудно мне это далось. В голове у меня было только одно – я хочу одиночества. Не хочу никого видеть, не хочу ни с кем разговаривать, не хочу кого-то слышать. Но, на удивление для меня, Виктор оказался замечательным собеседником. Он молча занимался своими делами, не создавая лишнего шума. После долгого молчания мне стало неловко.

– Ты часто здесь? Любишь читать?

– Да, очень люблю. Я люблю русскую классику. Я тут почти целыми днями.

–Что ты прочитал последним?

– «Преступление и наказание». Сейчас дочитываю «Божественную комедию».

– Когда дочитаешь, дашь мне? Я знакома с этой книгой, но когда увидела её в твоих руках, захотелось перечитать.

Виктор посмотрел на меня такими глазами, которых я ещё у него не видела. Они улыбались. Его глаза улыбались! Я была так счастлива, увидев, что моя беседа помогла ему отвлечься от своих грустных мыслей. Его лицо всегда было мрачным, безжизненным. А сейчас на нём заиграли краски надежды. Только, пока я не поняла на что…Я ведь не знала, что у него за история, от чего он попал сюда. Мне не хотелось говорить с ним об этом сейчас, когда он только-только ощутил яркость жизни. Но, видимо, он так не думал, не чувствовал в себе того, что чувствовала в нём я.

– У тебя есть семья? Почему ты оказалась здесь?

– У меня есть мама и папа. Папа…Он умер, пять лет назад. Мама живёт с другим мужчиной. Я слишком часто пыталась умереть. Ей надоело это. Она не смогла справится с ношей в виде меня.

– Так…ты…т-т-тоже?

Он растерялся. Я кивнула. Я поняла его.

– Мне было восемь, когда умерла моя мама. Она была у меня одна. Я не хотел ехать в детский дом, и решил, что мне лучше умереть. Я был ребёнком, наелся таблеток, никто не обратил на это внимания, не понял, что это проблема. Я и сам то совсем недавно осознал печальность моего положения. Я пытался покончить с собой восемь раз.

– Я двадцать.

Он снова вытаращил глаза, они налились кровью и слезами.

– Ну, если я правильно посчитала. За всё время, почва была всего в нескольких случаях. В основном– это беспричинное желание смерти.

– Наш доктор Гжегож говорит, что если есть причина, значит ты в отчаянии, ты что-то потерял. А если причины нет, значит у тебя и не было ничего. Тебе нечего терять. И ты не хочешь ничего приобрести. У тебя был когда-нибудь парень?

Вот это вопрос! Он застал меня врасплох. Мне на помощь пришёл доктор Гжегож. Только я хотела сморозить какую-то глупость, как раздался гудок машины и громко запела какая-то джазовая композиция.

– Доктор приехал.

Виктор, с опущенной головой, глядя исключительно в пол, вышел из библиотеки. Я пошла следом. Я волновалась. Я не видела доктора со вчерашнего утра. Я боялась и того, что будет происходить на беседе с ним. Вопросы, провокации, ковыряние в прошлом, в моей душе и сердце, в глубинах моего сознания и подсознания. Я увидела в зале всех, кто тут жил. Без меня, там было двенадцать человек. Доктор Гжегож сидел окружённый своими пациентами. Это было похоже на то, как собаки скачут вокруг хозяина в ожидании подачки. Он привёз одежду, еду, диски с музыкой и какие-то безделушки. Я поняла, что все эти вещи заказывали ему ребята. Все благодарили его за помощь. Якуб листал журнал. Он выглядел абсолютно безучастным ко всему происходящему. Я стояла в дверях. Якуб подозвал меня, но я не пошла. Он пихнул Гжегожа в бок.

– Ева, здравствуй.

Я кивнула и прошептала «Здравствуйте». Доктор сказал остальным, чтобы не расходились и подошёл ко мне.

– Сегодня, Ева, мы должны провести с тобой беседу. Ираида проведёт тебя в кабинет.

– Идём, Евушка.

Я не заметила её, хоть она и стояла рядом. Я уселась на мягком кресле в кабинете доктора. Он был так же искусно обставлен, как и в центре, где я была вчера. На столе свежие цветы. Жёлтые лилии. Их аромат доходил и до меня, хоть я и сидела в паре метров от них. На полках шкафа стояли какие-то кубки, висели медали. Было много фотографий. На одной из них я увидела Якуба. Такой милый. На том фото ему не больше семнадцати. Он лечится уже одиннадцать лет… Неужели, он ещё находится в том состоянии, которое нужно контролировать…Если бы я только знала истинные причины его недуга, если бы могла помочь. Я бы многое отдала, чтобы сделать его обычным человеком…Мои мысли прервал Гжегож, который с улыбкой зашёл в кабинет.

– Итак, Ева. Сегодня мы просто поговорим с тобой. О том, о сём. Сначала, я задам несколько вопросов для анкеты.

Он спрашивал моё полное имя, дату рождения, всё о моей семье. Потом дело дошло до черт моего характера. Как я могу оценивать себя? Мне сложно сказать, добрая я или злая, честная или лживая, спокойная или агрессивная, активная или пассивная…У него было столько вопросов, столько слов, значения которых я не понимала. Через пол часа беседы моя голова начала каменеть. Я уже не могла думать нормально, мне хотелось на свежий воздух. Запах лилий уже стал меня раздражать.

– Доктор, долго ещё это продлиться? Я устала, наверное, с непривычки…

Он посмотрел на меня удивлённо и обеспокоенно.

– Честно говоря, Ева, я удивлён, что ты нашла здесь друзей так быстро. Многим требовалось несколько месяцев, чтобы привыкнуть, а кто-то до сих пор не привык…

Он задумался.

– А тебе понадобился всего один день.

Снова задумался, глядя в мои ответы. И о чём он думает?

– Ну, это хорошо. Значит, не всё потеряно. Ева, расскажешь о своём отце?

Отце? Нет, я не готова сейчас к откровенностям.

– Может, в другой раз? Я правда очень устала. Ваша терминология окончательно истощила мой мозг.

Он ухмыльнулся.

– Ева, я должен понять причину твоего желания умереть…

– Я не хочу умирать.

Не знаю, почему я это сказала. Я часто сначала думаю, а потом говорю, но в этот раз я будто забылась.

– Не хочешь, но делаешь для этого всё возможное. Ты пыталась покончить с собой двадцать, -он искривил бровь в вопросительном движении, – двадцать раз. Что ты чувствовала перед тем, как решалась на такой отчаянный шаг?

– Ничего. Мне просто не хочется видеть то, что я видела перед собой. Мне не смириться, что мама живёт с….

Чуть не сказала ему «с этой свиньёй».

– С мужчиной, который ни мне, ни ей особо не нравится…

– То есть, ты просто хочешь избежать проблем? Думаешь, они уйдут, если ты умрёшь? Если тебя не станет, да, ты не сможешь чувствовать то, что чувствуешь. Все негативные эмоции. Но, ты не сможешь и чувствовать хорошее. Любовь, дружба, радость, счастье-ничего этого не будет.

Он идиот? Конечно я всё это знаю…Что он хочет от меня ещё? Чтобы я выложила ему всю свою душу? Этого он не дождётся.

– Я знаю доктор. Понимаете, любая стрессовая ситуация приводит меня к одному. Я не думаю, когда это делаю. Иногда мне кажется, что я просто не смогу жить без этих постоянных откачиваний, промывания желудка, нотаций матери…

– Вот оно что! Ева, тебе хочется таким образом обратить на себя внимание? Хочется, чтобы за тобой бегали и успокаивали тебя, чтобы нянчились с тобой. Тебе не хватило любви в детстве… Ну ничего, мы справимся с этим. Я дам тебе одну книгу…

Я перебила его

– Доктор, послушайте. Мне хватало любви и внимания. Я обожала своего отца, а он меня, но он умер. Началось всё за долго до его смерти, понимаете. Ещё тогда, когда у меня была прекрасная семья. Я знала, догадывалась, когда подросла, что мама не любит отца, но не обращала на это внимания. Я знала, что папа любит маму, а я люблю своих родителей. Всё было просто прекрасно, но время от времени я хотела умереть. Понимаете? Не в нехватке любви дело!

Я начала волноваться, и почувствовала, как мой голос звучит всё громче и тревожней. Слова начали дрожать и дёргаться.

– Я просто хотела умереть, и хочу сейчас, прямо в эту минуту!

Я закричала и выскочила из кабинета. Самый идиотский доктор, которого я встречала! Что он понимает, что может советовать? Как ему можно доверять свою душу? О же доктор, доктор Гжегож, такой великий и всемогущий, его знает пол России и вся Польша! Но почему он мне не может сказать, что со мной? Как я могу отвечать на его вопросы, если сама не понимаю, что делаю и почему…Я побежала на верх и закрылась в комнате. Мне хотелось тут же что то закинуть в рот, чем то порезать себя, или повесится…Я оглядела комнату…Ну, конечно, никаких острых углов, ни каких крюков, гроздей и прочего. Даже не за что простынь зацепить. Я подошла к зеркалу, со стулом в руках. Только я размахнулась…Якуб…

– Ева?! Что ты делаешь? Успокойся.

Он подошёл ко мне, выхватил стул и потащил меня за собой. В сад. Мы уселись на скамейке и он подкурил мне сигарету.

– Почему ты постоянно подкуриваешь мне? Я что сама не могу? Каждый раз одно и тоже, это начинает раздражать!

– Хорошо, держи.

Он выбросил подкуренную дрянь и дал новую. Я закурила. Сделала пару затяжек. Крепкие. Стало полегче, я успокоилась.

– Что Гжегож тебе такого сказал, что ты как ошпаренная вылетела от него?

Он ещё улыбается! Думаете, это смешно?

– Смеёшься надо мной?

Он покачал головой и сделал серьёзный вид. Глаза такие печальные…Он расстроился, увидев меня такую. Гжегож очень важен для него, он ценит его. В конце концов, он ему как отец.

– Якуб…

Я уткнулась головой в его плечо.

– Что я натворила…Я накричала на Гжегожа…Меня взбесили его вопросы. Он сказал, что мои проблемы из –за того, что мне не хватило любви в детстве…Но это не так. Мои проблемы…Я сама не знаю из-за чего они. Я не знаю, почему так часто хотела умереть. Часто это происходило из-за маминых мужей. Всё новые и новые лица, и каждый раз новый хуже прошлого. Олег окончательно добил меня…Ещё из-за экзаменов, из-за Марии, из-за Антона…

– Ты не рассказывала о нём…

Он спокойно говорил со мной, выдыхая плотные клубы дыма. Наше молчание было весьма долгим. Мы докурили сигареты и ещё немного посидели в тишине, вдыхая аромат роз.

– Я сумасшедшая?

Я прервала молчание первой. Якуб покачал головой и уставился на меня своим улыбчивым взглядом. О, всевышние силы, только не это. Меня забила дрожь…Как же он нравится мне…Это еще одно проявление моей болезни?

– Если ты замечаешь за собой странности, значит не всё потеряно. Ты должна признать, у тебя есть проблемы. Но не воспринимай это как диагноз, или кару. Это проблема, и её можно решить. Не думай, что это какое-то уродство, это вполне нормально, для такой девушки, как ты.

– Такой как я?

Я растерялась. Всё-таки Якуб считает меня сумасшедшей.

– Для девушки, у которой не лёгкая жизнь позади. Но впереди-лишь светлые, долгие годы беззаботной прекрасной…жизни.

Жизнь. Я так часто хотела с ней расстаться… А что в ней прекрасного? Существование без цели и без пользы, во всяком случае для меня. Я не хотела печалить Якуба, глядя в его светящиеся глаза.

– Наверное, мне нужно извиниться перед доктором.

Якуб кивнул.

– Ты иди, а я посижу ещё здесь. Когда закончить дела, приходи. Я подожду тебя.

– Хорошо.

Я улыбнулась ему. Ну зачем же я улыбнулась? Нельзя показывать ему, что он нравится мне, нельзя. Под запретом. Табу. Табу на Якуба и на всё хорошее и счастливое, на всё прекрасное. Табу на жизнь.

Я постучалась к доктору, у него сидел парень. Я узнала его, это был Марк. Он улыбнулся мне и помахал рукой, слегка. Доктор пригласил меня.

– Марк, всё отлично, показатели хорошие. Если хочешь, можем поговорить ещё, но позже.

Марк вышел, поблагодарив доктора.

– Доктор Гжегож, извините меня. Я так вспылила, сама не знаю почему. Мне ещё не приходилось общаться с таким доктором. Все мои доктора были эгоистичные сволочи, не замечавшие проблем других людей, и никаким образом не интересовавшиеся ими.

Доктор засмеялся. Очень мило и заразительно, кстати.

– Эгоистичные сволочи? А я выходит не такой? Ева, ну ты рассмешила меня. Тебе не за что извиняться. Ты здесь как раз для того, чтобы выплёскивать свои эмоции, переживания. В этом кабинете было столько всего…Слёз, смеха. Эти стены слышали истории о любви, смерти, о ненависти к себе или окружающим…Эти стены готовы выслушать и твою историю.

Я собиралась с мыслями…Время пришло. Я рассказала доктору самые значительные события моей жизни, то, что я помнила лучше всего. Я рассказала ему и прошлый сон, но только не упомянула Якуба.

– Этот сон…Хорошо. Он значит, что ты боишься что-то потерять, ну или кого-то. А если тебе есть что терять, ты должна понять, что не только смерть близкого отбирает его у тебя, как было с твоим отцом, но и твоя смерть отбирает у тебя любимого и близкого человека. Когда мы приходим в этот мир, мы не имеем права ставить под сомнение разумность нашего появления в этом свете. Не ты создала себя, и не тебе умертвлять себя. Когда придёт время, ты умрёшь, а когда, это решать не тебе, Ева.

Он выглядел строгим.

– Доктор, вы не понимаете…Я не хочу умирать, но как только случается что-то, что выбивает меня из привычной колеи, я непременно берусь за нож, таблетки и прочие вещи, которыми могу нанести себе вред. После нашего с вами первого разговора в этом кабинете, я побежала к себе в комнату, и хотела перерезать себе вены осколком зеркала. Якуб остановил меня.

Доктор округлил свои чёрные глаза.

– Ты хотела убить себя сегодня?

Я кивнула и опустила взгляд. Гжегож тяжело вздохнул.

– Ева, Ева, Ева…Что же мы с тобой будем делать…

– Отдайте телефон.

– Телефон? Да, ты получишь его. Но связь здесь не ловит, интернета тоже нет. Тебе не удастся выйти в сеть или позвонить кому-нибудь.

– Я что, в тюрьме? Маму хоть я буду видеть?

– Да, суббота и воскресенье у нас дня для посещений.

– Отлично. Как в тюрьме…

– Ева, не паникуй. Ты снова начинаешь волноваться, злиться, раздражаться. Если ты опять вспыхнешь, попытка суицида может произойти снова.

Я вдруг задумалась.

– Доктор! Каждый раз, меня что-то злило, огорчало, загружало. Это был эмоциональный всплеск! И на этом всплеске мне не было страшно умереть…Иногда эти эмоции я подавляла, не высказывала ничего, молчала. Но внутри ведь они всё равно были…

– Вот, на один вопрос мы нашли ответ. Я дам тебе одну книгу. В ней много отдаётся теме смерти и тому, как мы выглядим после неё. Что происходит с нашим телом, много гипотез и том, что происходит с нашим разумом. Там есть сноски со статьями людей, которые пережили клиническую смерть, летаргический сон, кому. Полистай. Я не заставляю тебя читать каждое слово.

Он протянул мне книгу в рваной обложке, несколько раз заклеенную скотчем. Автор-Роберт Левановски.

– Это книга вашего отца?

Доктор кивнул.

– Только не думай, что я рекламирую его. Это действительно полезный научный труд.

– Доктор…Как ваш отец?

– Хорошо. Он всё ещё узнаёт меня. И говорит весьма неплохо.

Я взяла книгу и прижала к себе. Доктор отдал дорогую для его сердца книгу…Он несколько раз поправлял её обложку, чтобы она в конец не разорвалась, а значит она ценна для него. С этими мыслями я вышла из кабинета и пошла к Якубу. Он всё ещё сидел на скамейке, но теперь выпускал стройные кольца дыма. Иногда они были идеально ровными, но некоторые кривились, а то и вовсе не получались. Я стояла в дверях минуты две – три. Я не могла отвести взгляда от его задумчивого лица с закрытыми глазами. Хорошо, что он не заметил как я вошла. Я могу спокойно полюбоваться им. Я подумала, что будет с ним, если я умру…Ничего. А со мной? Нужно прочесть книгу. Вдруг моя душа будет вечно летать в этих землях, и я увижу страшное горе от потери, или полное равнодушие тех, кого я когда-то боготворила…Я не знаю, что чувствовал бы Якуб после моей смерти, но я знала, что бы чувствовала я, если бы умер Якуб. Я бы тоже умерла. Мне было бы больно, невыносимо больно, и я бы умерла от этой боли, а ещё от глубокой, бесконечной тоски. Потому что я…

– Чего ты там ждёшь? Приглашение нужно?

О нет, он всё это время знал, что я тут. Его лицо растянулось в беззаботной улыбке, такой прекрасной, что я невольно улыбнулась и сама. Он продолжал сидеть с закрытыми глазами, и похлопал по скамейке, приглашая меня присесть рядом. Я подошла и увидела его губы. Внезапно мне захотелось их поцеловать, но я никогда не целовала парней…Якуб внезапно открыл глаза. Я присела на скамейку, в страхе издать какой-нибудь лишний звук.

– Что это?

– Доктор дал мне. Здесь написано что происходит с человеком после смерти.

– Миленько.

– Гжегож сказал, в выходные дни для посещений. К тебе приедет кто-нибудь?

– У меня никого нет, ко мне никто не приедет. Скажу тебе больше-здесь ни к кому никто не приезжает. Если человек попал сюда, то это до конца его дней. А сколько будет этих дней решает сам человек.

– Ко мне приедет мама. Это не заденет остальных?

– Заденет? Скорее, это введёт их в замешательство. У кого-то это вызовет печальные воспоминания, но это пройдёт. Через пару дней все забудут. Но на твоём месте я бы не был так уверен в приезде твоей матери…

– Ты хочешь сказать, я не нужна ей? Хочешь сказать, отдав меня сюда, она таким образом избавилась от меня?

– Да. Это детдом для взрослых, или типа того. Только лимита здесь нет. В обычных детдомах в восемнадцать тебя отпускают к чертям на все четыре стороны, а тут ты живёшь сколько можешь прожить. Закуришь?

– Нет!

Я вспыхнула снова. Держи себя в руках, Ева, тебе ни к чему эмоциональный всплеск. А если меня доводят, что делать? Я не могу сдерживаться, когда задевают за живое.

– Прости, я возвращаюсь к себе в комнату.

– Хорошо, я провожу те…

– Не стоит.

Я выбежала из сада и поднялась на верх. На лестнице я столкнулась с девушкой.

– Ах, извини! Ты, кажется, Ева?

– Да.

Это столкновение и внезапное знакомство вернуло меня на землю и я даже немного успокоилась.

– Я Адриана.

– Привет, Адриана. Красивое имя.

Я улыбнулась девушке.

– Ты идёшь на верх? А не хочешь в музыкальную комнату? Я иду играть на пианино. Послушаешь?

Пианино? Превосходно! Это то, что мне сейчас нужно. Я передумала идти в комнату и пошла вместе с новой знакомой. Мы зашли в просторную залу, что была на первом этаже. Никого не было.

– Сейчас я начну играть, и все сбегутся чтобы послушать. Здесь любят и ценят музыку. Иногда, наш доктор Гжегож приезжает только ради того, что бы послушать как я играю.

Адриана прошла за фортепиано, но играть не начинала, что-то смущало её. Я огляделась по сторонам. Изысканный вкус у того, кто обставлял эту комнату. Тёмно-бардовые ночные занавески на огромных окнах, точно в девятнадцатом веке в бальном зале какого-нибудь английского замка. Камин, в котором лежала большая куча золы. Здесь бывали редко, и камин служил так же – не часто. На каминной полке стояли бронзовые статуэтки. Дама в шляпе, парочка влюбленных, и стройная балерина, изображающая па. Голубая ваза в японском стиле, с засохшими, но всё ещё привлекательными цветами. В углу стоял большой кожаный диван с ярко алой бархатной накидкой. На потолке красовалась громоздкая люстра, в стиле того же девятнадцатого века. Это было похоже на комнату из прошлого, или какой-то портал для возврата к былым временам. Адриана ерзала на стуле. Она была одета в длинное платье, открывавшее её спину, а спереди золотыми пуговицами был расшит корсет, завязывающийся над грудью. Платье было лёгкое, воздушное, но такое элегантное. Волосы были высоко уложены. Слишком аккуратно – ни торчало ни одной волосинки. Адриана у пианино отлично вписывалась в интерьер, создавая неповторимую атмосферу. Вдруг девушка резко повернулась ко мне.

– Почему ты попала сюда?

Наш разговор продолжался в течении минут двадцать – тридцать. Она рассказала мне о себе. Булимия у неё была уже четыре года. Началась она после анорексии, которая началась после того, как учитель физ-ры поставил ей двойку, сказав, что если так продолжится, она не пропихнёт свою жирную задницу в двери спортзала, и вообще в двери школы, и её вышвырнут, как прогульщицу. Но она не прогуливала, никогда. У неё были отличные отметки. Кроме физ-ры. Там были двойки. Она была одной из лучших учениц школы, мать и отец гордились её первыми местами на олимпиадах, как школьных, так и городских. У неё было много похвальных листов, грамот. Но учителю физ-ры было плевать. И не потому, что Адриане было тяжело с весом прыгать через козлов и коней, или забираться по канатам, а потому что этому уроду нравились стройные попки её сверстниц. Ада весила не сто пятьдесят, ни двести килограмм, а всего восемьдесят пять. После того, как она переболела анорексией, её вес остановился на сорок одном килограмме. Она была не высокого роста, но маленький вес был заметен, хоть тощей она и не выглядела. Не зная её истории, я бы никогда не с казала, что она больна. Она было стройна, не дурна внешностью. А улыбка у неё светилась добром, хоть и глаза часто были, напротив, печальны. Здесь она уже год. Был её девятнадцатый день рождения и тритий год булимии. Родители пригласили её близких друзей, родственников. Была тихая дружелюбная компания и обилие изысканных блюд и сладостей на столе. Адриана обещала себе держаться в этот вечер, и все шесть часов празднования боролась с желанием смести всё со стола прямо себе в рот. В пол одиннадцатого вечера, когда все разошлись, она помогла родителям убрать со стола. Мама сидела в зале, читала книгу. Отец ушёл спать. Адриана долго сидела у себя в комнате, борясь с желанием пойти на кухню.

Стоит передать то, что Адриана рассказала о своих родителях.

Их семья была весьма богатой. Они никогда не скупились ни на что. Дом был дорого и уютно обставлен. На своих встречах по работе они говорили исключительно о работе, но если случалось завести разговор о детях, они тут же рассказывали о своей дочери. Они восхваляли её заслуги и достижения, были преисполнены гордости за неё. Если Адриане случалось получить не удовлетворяющую их отметку, они тут же набрасывались на неё и заставляли зубрить каждый учебник, каждый листик учебных пособий, проходить сотни тестов в интернете. И пока они не станут довольны результатом, ей не позволялось выходить на улицу к друзьям. Она много времени проводила в закрытой душной комнате, заедая злость и обиду на родителей. Потом всё проходило, и она уверяла себя, что родители хотят ей только добра, и что если бы она не слушала их, то училась бы в каком-нибудь задрипанном колледже, а не в Санкт-Петербургском политехническом университете. Но не замечая того, булимия её сопровождала по жизни. И вот, в свой девятнадцатый день рождения, в пол первого ночи, она пошла на кухню и набрала себе кучу еды. Она закрылась в ванной и стала рассматривать пищу. Несколько салатов, бутерброды с красной рыбой и красной икрой. Тушёная курочка с золотистой корочкой. Тарталетки с креветками. Ассорти из море продуктов. Её любимое тирамису и эклеры с шоколадным кремом. Она ела всё, что попадало под руку. Она могла салат заесть эклером, а наверх – бутерброд с рыбой в прикуску с тирамису и тарталеткой. Она хватала руками салат и запихивала его себе в рот. Она ела до тех пор, пока живот не начинало распирать, а после этого засовывала два пальца себе в рот, и всё съеденное оказывалось в ванной. Она возвращалась к еде. Снова набивала живот и снова вызывала рвоту. Из носа, из-за напряжения, у неё пошла кровь, но она не сдавалась. Ей нужно было очистить желудок до последнего, так, чтобы во рту стало горько, от выходящей желчи. Два пальца уже не помогали, и она запихнула три. Она закашлялась, когда из желудка, кроме слизи ничего не могло уже выйти. Дверь в ванную открылась. Она забыла её закрыть за собой. Мама увидела отвратительное зрелище.

– Ада! Что ты делаешь? Разве наша дочь может себя так вести??!

Мать выругала её, заставила убрать за собой. Разбудила отца, отчитала дочь уже вместе с отцом, и, не стерпев такого позора, отправила её в центр доктора Гжегожа. С того дня, как она впервые переступила порог этого особняка, она больше не видела родителей. Она несколько раз выезжала в город с Гжегожем, и бывало, хотела попросить отвезти её к родителям, но воспоминания не давали ей это сделать. «Ничтожество, опозорила нас, ты не имеешь право так себя вести, разве для этого мы растили тебя» -всё это она слышала, когда ехала к доктору Гжегожу на первый прием. Но после приема она больше не видела их, не слышала их нытья. Поначалу ей было тяжело, но потом она поняла, что лишь здесь – свобода и облегчение души.

Звуки фортепиано заполонили пыльную залу. Я сидела на кожаном диване, по ближе к углу. В самом тёмном месте. Двери начали открываться. Раз за разом входили всё новые и новые лица. Якуб тоже был здесь. Доктор Гжегож, единственный, кто заметил меня в том странном мрачном углу, подсел ко мне. Мы слушали прекрасную мелодию и восторгались прелестными легкими движениями пальцев Адрианы. В этот момент, момент своего маленького триумфа, она была поистине великолепна. Она создавала невероятную атмосферу. Все уголки моей внутренней вселенной заполонила чарующая музыка. После мини – концерта все аплодировали девушке в длинном старомодном платье. Хоть платье и действительно было не очень современным, в нём читалась какая-то особая роскошь. Адриане оно придавало небывалую стать и изящество. Когда же музыка утихла, все снова разбрелись по разным углам. Всё это поведение окружавших меня людей приводило меня в состояние воодушевлённости. Каждый занят тем, чем хочет. В тоже время каждый после наслаждения от развлечений, не упускает возможность отблагодарить другого за прекрасно проведённое время. Здесь никто не спрашивал тебя, понравилось тебе или нет. Никто не лез в твою голову, не навязывал свои мысли. Тихо, уютно. Без лишних слов и суматохи, в этом доме царили мир и благодать. Иногда мне казалось пребывание здесь слишком однообразным и скучным. Но впечатления и чувства что я испытывала здесь, навсегда останутся в моей памяти и после смерти. Доктор, как и все после оваций, беззвучно вышел из комнаты и отправился к себе в кабинет. Сегодня он ночевал с нами, и вечером попросил написать записки, кому что привезти из города в следующий раз. Я заказала диск Леди Гаги и новые наушники. Покупал он всё из своего кармана, поэтому я решила, что неплохо обзавестись новой примочкой высокого качества. Мои наушники износились, работали наперебой, один порщал, но это придавало музыке, звучавшей в них, какую – то винтажность. В тот день я провозилась с книгой, прочла пару статей, просмотрела картинки. То, что я узнала из этой книги, не было открытием Америки. Описывались процессы гниения трупа, разложения тканей, органов, детально были описаны сроки исчезновения с лица земли тех или иных частей тела, в определённой последовательности. Что меня затронуло, так гипотезы о жизни после смерти. Но и в них я не нашла что-то особенное. Реинкарнация, вечный Рай, Ад и прочие библейские и нет темы. Меня утомила книга, и я решила достать Джен Эйр на английском. И естественно с русским экземпляром, для перевода. Я хороша знала перевод многих частей книги, но где-то всё же мне нужна была помощь. До ужина и после него я читала. Уже прозвенел сигнал к отбою, особняк погрузился в безмолвие и мрак. Тишина окутывала меня. Приглушённый свет фонаря проскальзывал через окно, создавая в комнате атмосферу ужастика. На улице был сильный ветер, позже я услышала, как дождь застучал в окно. Был конец августа, дожди не редкость. Тем более под Питером. Я вспомнила, что скоро моё день рождения. Нужно поговорить с доктором Гжегожем. Может, он отвезёт меня домой хоть в этот день. Мне было бы приятно провести его с мамой в каком-нибудь уютном французском кафе. Выпить чашку свежего кофе с круассанами, поесть мороженого, и поговорить, кто чем занимался в последнее время. А в конце я бы сказала, как сильно люблю маму и как скучаю по ней. А что бы она ответила мне…Мои мысли прервали шаги. Дверь тихонько открылась, и я увидела Якуба.

– Не спишь? Так и знал!

Даже шёпотом он мог передать все чувства, бушевавшие в его голосе.

– Не хочешь спуститься в сад?

– Хочу. Нас никто не заметит?

– Нет, все давно спят.

Ты видел время? Пол третьего ночи. Зачем он поднял меня глубокой ночью? Может что-то случилось? Тогда мне немедленно нужно идти с ним. Мы спустились в сад. Как всегда закурили. Внутри оказалось прохладно, а я была в топе и шортах. Якуб отдал мне свой плед.

– Что-то случилось? Тебя что-то побеспокоило?

– Нет. Просто не спалось. Подумал, вдруг ещё кто-то не спит. Куда не зайду-все в отрубоне. Вспомнил, что ты часто не спишь по ночам, заглянул к тебе.

– Я думала случилось что-то, что-то серьезное…

– А ты хотела, что бы что-то случилось?

– Конечно нет!

– На самом деле, я думал о тебе и захотел увидеть тебя.

Он посмотрел на меня, заглянул мне в лицо и я снова задрожала. Как красивы были его глаза. В приглушённом свете его лицо казалось двусторонней маской. Одна его половина была озарена светом старой лампы, и напоминала ангела, с другой стороны – мрачный демон с поблёскивающим чёрным глазом. Но вот он снова подставил лицо свету, и оно озарилось душевной улыбкой. Мы говорили. Обо всём. О странах, о музыке, об искусстве в целом. О книгах, об актёрах и актрисах. О России. О политике. И даже о рыбках что плавают в ресторанных аквариумах. Он назвал это рабским трудом.

– Подумай сама, животных ловят, сажаю в банку метр на метр – это неволя. И заставляют развлекать людей. Избалованные дети тыкают в стекло своими засаленными пальцами, пугая рыб. А их родители и вовсе не обращают никакого внимания на эти аквариумы и прочие бессмысленные украшения. Рыб кормят раз в день, а потом, после смерти выбрасывают на помойку, или отдают бродячим котам. Это ли не рабство? Люди не замечают этого просто. Но скоро на месте этих рыбок окажемся и мы. Богатеи и толстосумы будут помыкать такими идиотами, как мы с тобой, за подачку в виде объедков со столов и пары тысяч в месяц.

Дождь то и дело усиливался, но потом резко отступил. Мы просидели пару часов, и когда вышли из сада, уже было светло, но все ещё спали. Мы разошлись по комнатам. Неожиданно, когда я уже стояла перед своей дверью, Якуб окликнул меня, шёпотом.

– Ева. Спасибо за то, что провела со мной время.

И поцеловал меня в щёку. Моё лицо тут же загорелось, и я не смогла ничего ответить, а лишь улыбнулась и провела взглядом ускользающую вверх по лестнице фигуру Якуба. Наступили выходные. Дни, когда приезжают посетители. Я знала, что ни к кому, кроме меня, сегодня не приедут. С утра я застала доктора на кухне. Он пил ароматный кофе, и по видимому очень крепкий. Я спросила, не знает ли он, когда приедет моя мама.

– Я звонил ей, сказал в какое время лучше приезжать. Она в курсе всех порядков тут, можешь не волноваться. Я скоро уезжаю, тебе больше ничего не нужно из города?

– Нет. А вы берёте с собой ребят иногда? Кто-нибудь выезжает в город?

– Да, бывает. Якуб со мной каждую неделю выбирается. Раньше он путешествовал. И по России, и по ближнему зарубежью, но сейчас он не в том состоянии, да и личных средств у него не осталось. Иногда он помогает мне в центре.

Я хотела ещё расспросить его о Якубе, но удержалась. Это было бы глупо, ведь я всего несколько дней здесь. Выйдя из кухни я увидела Адриану в зале, она листала журналы.

– Доброе утро.

Я улыбнулась ей.

– О, Ева! Доброе! Я вот смотрю журнал, любуюсь нарядами светских львиц. Ты знаешь, что у нас на новый год будет что-то вроде бала? Мы красиво нарядимся, будем танцевать, петь, играть на инструментах, общаться и веселиться. Это единственный праздник в году, который мы так пышно отмечаем. Этот праздник для нас не просто новый год. Он значит, что мы пережили ещё один год. Мы живы, более или менее здоровы, и впереди у нас ещё один год кропотливой работы над собой.

Бал? Я даже на выпускной не пришла, и танцевать я не умею…

– У тебя есть подходящий наряд?

– Адриана, знаешь, это не для меня. Я не танцую, и тем более не пою. Да и вечеринки – это не моё.

– Ты что? Слушай, в начале декабря мы начинаем потихоньку готовиться, парни отправляются за костюмами, а девчонок доктор Гжегож развозит по магазинам, кому в какой нужно, да и платить ничего не надо. Я как раз попала сюда почти в такое же время как и ты. Да, по началу мне тяжело было привыкнуть, но на праздник я уже шла как все. Это очень здорово. В прошлом году мы обошли больше десяти магазинов. Наш доктор тогда смеялся, «вот почему я не женился».

Она засмеялась, да и я улыбнулась. Адриана была легка и проста в общении. С Анной я так не разговаривала. С ней нужно было подбирать слова и выражения. Я постоянно боялась её обидеть, а после того инцидента, когда я якобы оскорбила её, мы и вовсе стали мало общаться и только по каким-то бытовым вопросам. Новогодний бал…Это интересно. Может мама привезёт мне какое-нибудь платье и туфли? Она могла бы приехать и сделать мне макияж и причёску.

Но, прошёл обед, а мамы всё не было. Наступил вечер, а она так и не появилась. Доктор Гжегож уехал, забрав с собой Якуба. Он привезёт его в понедельник. Настало время ужина, но я не захотела есть. Мама так и не приехала. Может приедет завтра? Наверное, в субботу у неё загруженный день, а воскресенье всё-таки у всех выходной. Я никогда не думала, что настолько наивная. Она не появилась и в воскресенье, и на следующие выходные тоже. Якуб успокаивал меня, как мог.

– Слушай, через это прошли почти все. Кроме тех, у кого никого не было ещё до приезда сюда. Но, мы живём дальше. А они пусть мучаются муками совести.

Он посоветовал мне, как и всегда, наплевать на всё. Но моё день рождения…Она не приехала даже на него. После поездки в Питер Якуб привёз мне дубликаты ключей от сада, и я могла ходить туда, когда хочу. Никто не знал, что у меня был день рождения. Я уединилась в саду и тихо плакала. Мне было так больно и обидно. Якуб прервал моё уныние. Я попыталась смахнуть слёзы с щёк и привести лицо в порядок, но он заметил моё состояние.

– Эй, что стряслось?

– Якуб, моя мама не приехала даже на мой день рождения. Ты был прав. Нас выбросили сюда, как повзрослевших щенков…

– День рождения?! Почему ты не сказала? Эй, розочка, не печалься! Это и хорошо, что она не приехала. У тебя открылись глаза на правду. Теперь ты не будешь тешить себя пустыми надеждами. Плевать, что матери ты не нужна, ты нужна отцу. Был бы он жив, ты не оказалась бы здесь. И мы бы никогда не встретились…

Его взгляд вдруг помрачнел.

– Хочешь сказать, что смерть моего папы большая удача для тебя?

Я зарыдала ещё больше.

– Нет, что ты! Просто я вдруг подумал, что бы было если бы ты не появилась здесь.

– И что бы было.

– Возможно, меня бы не было здесь. Возможно, были бы похороны.

– Ты что говоришь такое?

– Ева, пойми. Да, тут у всех разные проблемы, но в своём желании умереть ты не одинока. Тут все этого хотят, потому что все устали от такой жизни. Ни у кого нет шансов зажить нормальной жизнью, как все.

Меня охватило горе. Для чего тогда существует этот центр, этот особняк, этот доктор?

– Если исход всех дел лишь такой, зачем мы все тут?

– Чтобы скрасить свои последние дни. Кто-то может и проживёт тут всю жизнь, но я боюсь, что некоторые не выдержат. Здесь спокойнее, нет тех стрессовых ситуаций что были в прошлом. Но всё же, прошлое – это часть нашей жизни, и оно о себе напоминает.

Я не знала, что ответить Якубу. Я просто встала и вышла из сада. Я слышала, что он спрашивал, куда я ухожу, но я не могла ответить. Я была в таком подавленном состоянии, что мне было необходимо придумать скорейшее решение всех проблем. Я пошла на кухню, там никого не было. Я стала рыться в шкафчиках, на полках, перебирать содержимое банок. Ну где же они хранят лекарства? Чёрт, такое чувство, что Ираида носит их с собой. Я задумалась, глядя в окно.

– Тебе что-то нужно, Евушка? Не стесняйся, говори.

– Н-нет.

Ираида напугала меня, появившись так внезапно.

– Ираида. У меня разболелась голова, не могли бы вы дать мне какую-нибудь таблетку.

– Прости, Ева, но наш доктор Гжегож запретил давать препараты. Только в экстренный случай. Я заварю тебе травяной чай, доктор привёз эти травы из Франции, ещё два года назад. Они вместе с Якубом уезжали на учёбу. Много врачей было на этом мероприятии. Психологов, психиатров, учёных разных. Я в этом не понимаю, но Якуб тебе расскажет по подробнее, если захочешь. Вы же подружились? Это заметно.

Ираида улыбнулась так широко, как могла. В её улыбке и взгляде не было ни малейшей тени издёвки или унижения. Она была добра и миролюбива. Она всегда общалась со мной так мило, насколько ей позволяло воспитание. Она не чуралась разговаривать с нами. Здесь она с первого дня, она жила неподалёку, в этом же районе. Семьи у неё не было, и она сочла возможным такую работу – помогать людям, нуждающимся в поддержке, уходе и заботе. А главное – в любви. Я подождала, пока она заварит мне чай, и с чашкой, что обжигала руки, поплелась наверх. И как мне разрешили взять чай с собой? Это невероятная удача. Сейчас всё будет кончено. Наконец-то, я избавлюсь от душевных мук и терзаний. Перед тем, как осколки посыпались бы на пол, я решила опустошить кружку. Я сделала пару глотков. Чай был горячим, и я обожгла язык, но сейчас я не чувствовала той боли, что обычно чувствовала в таких случаях. Мне было не до неё. Ярко выраженный запах розмарина читался и во вкусе. Шалфей, чабрец, таволга. На удивление приятный вкус, а мелисса придавала всей композиции свежести и покоя. Я представила бескрайние поля, на которых растут эти травы. Узорчатые равнины и склоны, заполонённые ароматами. Вдалеке стоит домик. На стенах домика сушатся пряности. От дома идёт неповторимый аромат, так и тянет туда зайти. Я села на кровать. Мне перехотелось умирать. В первый раз в жизни, мне перехотелось умирать! Как бы было прекрасно, если бы в этом доме жили мы с Якубом. Тишина, спокойствие, умиротворённость. Вдали от всех и вся, мы бы тонули в удивительных красках и ароматах французских полей. Это была бы идеальная жизнь. Мы никому ничем не были бы обязаны, и нам никто ничего не был бы должен. Только он, я и неповторимые пейзажи Прованса, Эльзаса или Пикардии. Прогулки на лошадях, совместные рыбалки, совместный труд на благо своего дома…Это лишь мечта, лишь видение того, что мне хотелось бы получить больше всего. Но осознание того, что это недостижимая иллюзия, стало снова ударом для меня. Я допила чай, поставила кружку на тумбу и свернулась клубочком на кровати. Внезапно, я вскочила. Анна! Нельзя оставлять чашку здесь, это опасно. Как сказал Якуб– «В своём желании умереть ты не одинока». Я побежала вниз и отдала чашку Ираиде.

– Спасибо большое, мне стало намного легче. Прекрасный чай. У вас его ещё много? Я хотела бы пить его каждый день.

Я попыталась сделать милое лицо и улыбнулась. Не знаю, получилось ли.

– Ну, много, не много, судить не могу, но на несколько месяцев тебе хватит. Кроме тебя и Якуба его никто не пьёт. Иногда наш доктор Гжегож попивает, но он больше по части кофе.

Я кивнула и снова улыбнулась. Мысль, что Якуб также питал нежность к тому, что обожаю я, дала мне силы улыбнуться гораздо искренне, чем в первый раз. Я поднялась в комнату, Анна была уже там. Мы поговорили с ней, впервые за несколько дней, о чём-то, что не относится к бытовым делам. Мы обсудили альбом ГаГи, она сказала, что как-то в детстве, лет в пять или шесть, услышала Майкла. Джексона, конечно. И целую неделю придумывала танец под Billie Jean. Я призналась ей, что тоже тащилась от этой песни, и иногда слушаю её и сейчас. Наступила ночь. Особняк сонно задышал, а у меня из головы не выходила картина: дом посреди бескрайних ароматных полей. Я не могла уснуть очень долго, а мысли о Франции ещё больше не давали мне покоя. Если раньше, по совету Анны, представляя, я могла бороться с бессонницей, то теперь всё вывернулось наизнанку. Да, ради этого стоило бы жить. Только знать бы, возможно ли такое…Вдруг я захотела поделиться этим с Якубом. Но нет, нет. Нельзя ему такое говорить. Да, я признаю, что за всю мою жизнь рядом со мною не было такого человека, который всегда готов бы был меня выслушать, с которым я не чувствую себя неполноценной. Артём, с которым мы в детстве ели мороженое, не в счёт. Он был до того, как я решила причинить себе боль в первый раз. Вроде бы мысли мои были о светлом будущем, но мне было грустно. Но, невольно, и сама того не замечая, я улыбалась. И тут я подумала снова о…Якуб!

– Ты как роза, не спишь?

Я покачала головой и сделала недовольное лицо, будто я очень хотела спать, а он помешал. Я так и знала…С ним я не чувствую себя грустно! Даже если бы все печали мира обрушились на меня, с появлением Якуба я забыла бы обо всём.

– Идём. У меня кое-что есть для тебя.

Я вышла из комнаты, он накинул мне на плечи плед, орнамент которого составляли розы, листочки и завитки. Всё было красного цвета, но в разных тонах. Его плед был коричневым, в крупный ромб с бежевой окантовкой.

– Для того, чтобы всё прошло как надо, нужно завязать тебе глаза.

– Это ещё зачем? Мне прекрасно и без повязки на глазах.

Я насторожилась, но мне в тоже время было интересно, что же это он придумал.

– Тихо роза, не выпускай шипы. Бояться тебе нечего. Нас никто не заметит, а если и заметит, то я уже всех предупредил. Никто не сорвет мой сюрприз!

Он говорил игривым настырным тоном, в его словах была и уверенность, и детская шалость. Он завязал мне глаза и взял за руку. Мы шли, куда-то наверх. Потом я почувствовала, что мы снаружи, а не внутри особняка – ветер обдувал мои ноги, там, до куда длины пледа не хватало. Якуб снял повязку с моего лица. До чего же изумительная картина предстала моему взгляду! По всему периметру были расставлены корзины с розами. У одного края крыши, тот что был уже, лежали подушки, одеяла, горело две свечи. На полу стояла миска с виноградом, бутылка красного вина и два бокала. Я подошла ближе. От свечи повеяло терпкостью мускатного ореха и нежностью лаванды. Удивительное смешение ароматов!

– С Днём рождения, Ева.

Якуб поцеловал меня в щёку. Это был лучший сюрприз ко дню рождения. В сущности, мне особо никогда праздники и не устраивали, особенно после того, как мне исполнилось шестнадцать, но я не хотела сейчас думать об этом. Якуб заполонил мои мысли, а аромат свеч унёс меня в далёкие края, о которых я мечтала. Мы сели на одеяла друг против друга. Якуб открыл вино, налил немного мне, и чуть больше себе. Мы хотели уже чокаться, но он остановил меня.

– Подожди, ещё маленький штрих, о котором я чуть не забыл.

Он подошёл к краю крыши, махнул рукой, и свет фонарей на улице погас. Он подошёл ко мне и задул свечи. Мы остались в полной темноте. Якуб сел позади меня, обняв меня за плечи. Он прикоснулся пальцем к моему подбородку так, что я подняла голову.

– Это для тебя,-прошептал он мне на ухо.

Меня пробила дрожь. Такая, какую я ещё не испытывала. Но я не знала от чего. От шёпота Якуба, или от ночного звёздного неба, подаренного мне им. Я начала тонуть в безмятежности звезд. Голова закружилась, мне казалось, что я лечу. По мере привыкания к темноте, становилось светлее, и образы предметов стали видны отчётливее. Мы стукнулись с Якубом бокалами -наконец я отвела взгляд от неба – и он, поставив бокал, и мой и свой, на устойчивое место, повалил меня на землю. Я снова уставилась в небо, а Якуб лежал, и смотрел на меня. Я поняла это по потоку воздуха, который касался моей щеки и волос, летя из его губ.

– Недавно я лежала в своей кровати и грустила, но улыбалась. И думала о тебе. Когда я смотрю на тебя, я думаю – неужели ты не бываешь грустным? Кто-то прячет грусть за улыбкой, -сказала я намекая на себя,-кто-то в открытую плачет. И вдруг, я поняла, что хотела бы знать, а что делаешь ты, когда тебе грустно. Каким становится твой взгляд, голос, походка. Знаешь, если бы я писала книгу, в ней было бы тринадцать глав. Я люблю это число, и хоть все и говорят, что чёртова дюжина приносит несчастья, мне она помогает. Числа имеют в нашей жизни такое же важное место, как и слова. Тебе бы я отвела первую главу. Не потому что мне нравится это число, а потому что именно такое место ты занимаешь в моей жизни. Ты заслуживаешь первой главы. Ты приснился мне в ту первую ночь, которую я здесь провела… Ты первый поздравил меня с двадцать вторым днём рождения. Ты первый человек, с которым я почувствовала себя свободней. Ты первый парень с которым я общаюсь. И ты первый, в кого я влюбилась.

Мне было легко ему говорить, ведь я не видела его глаз. Он так часто снился мне. И тут я поняла, что мне хочется не просто с ним общаться. Я хотела любить его всем, чем можно любить. Сердцем, душой, телом. Он казался мне как мечта о Франции и нашем доме – недосягаем, но в тоже время был таким близким и родным. Он столькому научил меня, и я обязана была сказать спасибо, но только прямо в глаза.

– Когда я грустный, я думаю о тебе. Взгляд мой начинает жить, голос дрожать, походка становится не ровной. Потому что каждый раз, когда я думаю о тебе, я волнуюсь. А волнуюсь я, потому что люблю тебя.

Я ничего не ответила. А нужно ли было? Мы сказали всё, и даже больше, что бы понять друг друга. Я лишь прислонилась губами к его губам, а он ответил мне, с нежностью и чувственностью. Он обнял меня и мы лежали, уставившись в небо. Мы плыли в нём, теперь вдвоём. Мы тонули во Вселенной, но оказалось, мы тонули друг в друге и в наших чувствах. Я никогда не испытывала подобное. Но, на удивление для себя, реагировала на происходящее спокойно. Обычно я анализирую то, что говорят люди, что отвечаю им я. Но в эту ночь я свободно парила в невесомости. Мне хотелось запомнить каждое мгновение проведённое с Якубом. Это была наша ночь, никто не тревожил нас и я впервые почувствовала любовь не только душой, но и телом…

Когда солнце стало слепить нам глаза, мы проснулись и поспешили вернуться, чтобы никто не заметил нашего отсутствия. Всё сложилось удачно, и в комнате я начала одеваться, сделав вид что вот-вот проснулась. Надеюсь, Анна не просыпалась ночью, а если просыпалась, то не будет расспрашивать меня, где я была и что делала.

Дни летели один за одним. Мы каждый день проводили с Якубом столько времени…Скоро должен был настать тот день, когда все девчонки поедут вместе с доктором Гжегожем по магазинам для подготовки к новогоднему балу. За эти несколько месяцев, что я провела здесь, я узнала всех обитателей нашего особняка, узнала их истории. С парнями сверху я уже была знакома. Эдуард и Марк, милые безобидные ребята…Но какая у них разная судьба.

Эдик появился здесь совсем недавно, за месяц до меня. В свои пятнадцать лет он выглядел на всех двадцать пять. Измученное лицо, поредевшие волосы, вечные синяки под глазами. Оказывается, он учился в специальной школе с уклоном на английский язык для мальчиков. Он рассказал мне всё, когда мы встретились в библиотеке. Он не любил читать, но любил тихие места. Как и я.

Это был один из немногочисленных дней, когда я была не рядом с Якубом. Просто он уезжал в Питер с доктором, по делам. Зато он привёз мне из города две огромные плитки шоколада, Milka, моего любимого.

Детство Эдика прошло в каком-то закрытом московском пансионе. Он был из исключительной, богатой семьи. Дед его был кавалером британского ордена самой высокой степени, бабушка была русской. Их дочь, мама Эдика, училась в Англии, и хотела, чтобы её сын получил образование там же. К мальчику, а позже парню были самые высокие требования, и самые жестокие наказания за неисполнение этих требований. За четвёрку его оставляли без еды и без средств связи, за тройку-пороли, за двойку…В прочем, у него двойка была всего один раз, после чего он понял, что отличные оценки – залог его здоровья и целостности его чести. В седьмом классе у него была важная итоговая контрольная по литературе. Он ненавидел литературу, и не мог читать нудные классические тексты. Его утомляли выдуманные истории, и перед контрольной он занимался совсем не литературой. В его комнате стоял стол для опытов, полка с колбами, мензурками, и прочими атрибутами химика. Он обожал химию, он любил делать опыты и делиться открытиями в школе. Несколько раз его открытия посылали на всероссийский конкурс, но их сочли не слишком полезными и нужными для общества. Тогда он получил лишь почётную грамоту участника химического форума. В тот вечер, перед контрольной, он пытался прочесть хотя бы краткие содержания текстов, по которым будут тесты, и по которым же будет нужно написать сочинение. Ему не удавалось уловить мысль в тексте, он вечно отвлекал внимание на химический стол. В один момент он бросил книгу на пол и принялся за любимое дело. На следующий день он не смог ответить на вопросы в тесте, а уж сочинение и подавно не написал. Сдав полупустой листок, учительница сразу влепила ему «2/2». Он пришёл домой, и не знал, что его ждёт. Узнав о такой непристойности, о такой слабохарактерности своего сына, отец и мать решили наказать его так, что бы он запомнил на всю жизнь. Они раздели его и голым посадили на лестничной клетке. За те четыре часа, что он там сидел, к нему лишь однажды подошла соседская девчонка, живущая внизу. Она Услышала плач, но увидев голого мальчика, тут же убежала прочь. Так как Эдик и его родители жили в элитном доме, весь этаж принадлежал им, и на лестничной клетке невозможно было кого-то встретить. Кого-то, кого можно было бы попросить о помощи. После четырёх часов на каменном полу лестничной площадки Эдуарда запустили домой. Не дав одеться его заперли в кладовке, и там он пробыл до следующего утра. Если бы не нужно было идти в школу, он просидел бы там неизвестное количество времени. Может, его вынесли бы оттуда только мертвого. С того дня он мучился с литературой, но день без еды и воды было перенести легче, чем унижение на холодном цементе. В девятом классе, когда нужно было сдавать ОГЭ, терпение Эдуарда лопнуло. Пришёл конец его выдержке, и издевательствам над ним. Он специально завалил экзамены, из школы вышел со справкой. А родителям высказал всё, что копилось в его душе все эти годы. Он хотел уехать куда-нибудь далеко, что бы родители не нашли его. Он планировал поехать в краснодарский край. Денег у него было достаточно, а если бы не хватило, взял бы у родителей из заначки. Он даже собрал вещи, и собирался купить билет до Краснодара, но не успел. Родители закрыли его в комнате после ужасно сданных экзаменов, и парень, не выдержав неволи, сиганул в окно. Умереть у него не было цели, он хотел лишь убежать из Ада, в котором он жил все пятнадцать лет. Попытка не удалась, и пусть он даже спускался по простыне, её не хватило, и Эдик упал в клумбы под окнами. Свежая разрыхлённая земля смягчила падение, и он отделался переломом руки, ноги, ключицы, и лёгким сотрясением. После всех этих событий, родители сочли его сумасшедшим, и сначала хотели отдать его в психиатричку, но, по советам знакомых из высшего общества, они отвезли его в клинику доктора Гжегожа. Наконец, Эдик нашёл здесь, то, о чём мечтал. Он получил свободу, а вместе с ней – душевное спокойствие и счастье. Родители тоже не навещали его, ни разу. Даже ехал он сюда не с мамой или папой, а с водителем, который целую дорогу молча смотрел исключительно на дорогу, и только выругался, когда какой-то придурок его подрезал. Эдика рассмешила внезапная злость водителя.

– Не зря тебя в психбольницу отправляют,-сказал водитель, и больше не обращался к своему попутчику, не взирая на то, что попутчик этот, сидя за его спиной, во весь голос смеялся как идиот, и говорил всякие пакости в укор работнику.

– Ты работаешь на моих родителей, а значит и на меня. Я приказываю тебе, отвези меня в Краснодар! -говорил Эдик, и снова заливался истеричным смехом.

На самом деле, ему было дико обидно, что родители сделали вид, будто сына у них никогда и не было. Он боялся, что в больнице из него сделают психопата, не различающего лиц людей и времён года. Но по истечению недели, проведённой в особняке, он понял, что здесь – лучшее место на Земле. Для него. Вроде забытый и заброшенный, но в тоже время свободный и счастливый. Он наконец нашёл покой, которого ему так не хватало. Он стал свободен от приказов и требований, от наказаний. Он ощутил человеческую доброту, заботу и любовь.

С Марком дела обстояли проще. Он жил в обычной семье, был единственным ребёнком, как и многие здесь. Учился нормально, родителей любил и уважал. У него были и друзья, и девушка, и прекрасное будущее. Он занимался информатикой, писал программы для компьютеров, создавал приложения, и кстати весьма успешно. Попал он в клинику полтора года назад, после случая, когда его увезли в больницу и он пробыл в реанимации несколько дней. А случилось это после того, как он просидел за компьютером две недели, и упал в обморок от голода и обезвоживания.

Глядя на Марка, я никогда не сказала бы что у него какие-то зависимости, или что он вообще болен. Ему было чуть за двадцать. Он был очень высок и худ, светлые волосы вились до плеч, а маленькие голубые глаза всё время смотрели отрешённо. Из-за высоко роста он слегка горбатился, а шаги у него были просто огромные. В его один шаг умещалось два моих. Он был весьма симпатичен, но неухоженные волосы, некрасивая кривая щетина, грубая улыбка делали его чудаковатым. Он нравился мне за его непринуждённость, но иногда он был очень нервозен, и волновался из-за какой-нибудь мелочи.

Не ел он две недели, потому что играл в компьютерные игры. Как это теперь называется, киберспорт? За несколько дней он просадил родительские деньги, которые вообще-то были отложены ему на учёбу. Потом начал продавать вещи из дома, воровать деньги у родителей. Мать не выдержала, и стала искать специалиста, и тут откликнулся доктор Гжегож. Сказал привозите, исправим его, причём совершенно бесплатно. Так он и оказался здесь. Ему было тяжело, но он нашёл себе компанию в лице Милы, девушки страдающей алкогольной зависимостью, а потом когда сюда попал Эдик, они стали с ним неразлучны. Он с ним, будто с младшим братом, проводил почти всё время. Рассказывал ему о девушках, о своих пьянках и тусовках, учил его никогда так не делать, если он выйдет отсюда. И ни разу, сколько я была здесь, я не слышала от него об играх. Он забыл эту историю, похоронил прошлую жизнь, которая отпечаталась на его лице странной ехидной, и часто грубой, улыбкой.

Миле было почти тридцать, в клинике она провела уже почти четыре года. На вид она была не очень приятной, но, общаясь с ней, я поняла, что человек она очень хороший, открытый, тактичный. Она была маленького роста, да и статью и грациозностью не отличалась. Волосы у неё были постоянно заплетены в низкую косу. Она не пила с того самого дня как попала сюда, поэтому внешность у неё была не так плоха. Синяков под глазами не было, да и улыбка была вполне целостная – зубы были на месте. Кстати именно её улыбка давала понять, что она не злобный человек, а совсем, совсем наоборот. Она улыбалась всегда смущённо, чуть раскрывая рот, и эта смущённость придавала такой простушке, как Мила, царственную кротость и шарм. Она выросла в детском доме, где-то в Подмосковье. После того как стала жить самостоятельно, работала швеёй. Познакомилась с мужчиной и вышла за него замуж. Родила ему прекрасную, по её словам, дочь. Всё было прекрасно, ей не приходилось трудиться – муж обеспечивал их. Но, как всегда бывает, в её жизни наступил один роковой день, после которого жизнь её изменилась навсегда, и изменилась не в лучшую сторону. Её дочь была жизнерадостным ребёнком, схватывала всё на лету. Ей было два года, но она была очень смышлёной и лепетала на своём придуманном языке разные смешные выдумки. В один солнечный весенний день…Да, так начинаются все печальные истории…Мила готовила ужин, ждала любимого мужа с работы. И вот в дверь позвонили – муж пришёл раньше обычного. Конечно, ведь была годовщина – три года со дня их свадьбы. Мила побежала открывать дверь. На плите у неё готовилось прекрасное кушанье. Жарилась курица в соусе. Запах стоял на всю квартиру. Кристина, дочь Милы и Петра, сидела на своём стульчике, рядом с плитой – Мила не оставляла её одну, и всегда держала её подле себя. Но в этот раз чувства и неожиданность захватили Милу, и она поспешила открыть двери. Она встретила мужа, который вошёл после того, как отдал жене огромный букет белых лилий – её любимых цветов. Они обнимались, поздравляли друг друга, и не устояли перед соблазном проявить нежность и любовь. Они поцеловались, но поцелуй был не долгим. Мила услышала грохот на кухне и душераздирающий детский крик. С секунду она стояла в ступоре, а потом с криком вбежала в комнату. Девочка опрокинула на себя сковороду с кипящей в масле курицей. Малышку отвезли в больницу, и после недели под все возможными капельницами, лежа в трубках, забинтованная, издала последний вздох. Она умерла. Мила винила себя в смерти дочери. Муж по началу успокаивал её, но видя, как жена сходит с ума, не выдержал и…ушёл. Полка в семье есть дети, женщина нужна. Как ребёнка не стало, не стало и связи между мужем и женой, не стало творения их любви, а значит всё было напрасно. Да и могло бы быть счастье в будущем? Постоянный страх, что это повторится вновь, не дал бы Миле, по её собственным словам, жить в здравии и нормально заботится о детях. Она начала пить, пить безбожно, варварски расточая себя. Она продала всё ценное, что было в доме. И когда ничего не осталось, решила сдавать квартиру. Её постояльцем стал молодой человек, студент. Он не редко приводил друзей, и несколько раз Мила пила с ними за компанию. Но, однажды, когда она снова присела к ним за стол, на котором была хорошая дорогая выпивка, случилось то, после чего она попала в наш «приют». Приют для отверженных и обречённых. Она была пьяна до беспамятства. Парни выкинули её из дома, и пока она около суток провалялась во дворе, сменили замок в квартире. Она не смогла попасть к себе домой, когда очнулась. Несколько дней спала под дверьми, но парни делали вид, будто не знают её, и вызвали полицию, которая забрала её в участок на пятнадцать суток как бомжиху и хулиганку. Её знакомая по детдому однажды встретила её, в парке. Оборванную, грязную, опухшую от водки и слёз. Она забрала её к себе, но долго держать у себя не могла. Она начала искать клинику, где можно вылечить алкоголизм, и наткнулась на клинику Гжегожа, в которой, как было написано на сайте, ей помогут избавиться от любых проблем и зависимостей, причём «абсолютно бесплатно». На следующий день подруга привезла Милу сюда. Гжегож помог Миле вернуть квартиру, которую она позже продала, а деньги, вырученные с продажи, пустила на помощь в развитие клиники и покупку нужного оборудования и лекарств. Так Мила обрела новый дом. По её словам я поняла – она никогда от сюда не выйдет, по крайней мере живой. Однажды я попросила доктора поикать её мужа – Петра, но Гжегож отказался. Они так и не развелись, и мне подумалось, что может он захотел бы с ней сойтись обратно. Может хоть у неё есть право на нормальную жизнь…Я ошибалась.

– Он давно живёт с другой женщиной, у него есть дети. Я вообще удивлён, что он ещё не развёлся с Милой через суд. Думаю, скоро это случится. Нужно быть рядом с ней, и заботится как никогда.

Так он сказал мне на одном из приёмов.

Вот-вот должен был наступить день, когда я и другие девушки поедут по магазинам. Доктор приезжал к нам, спрашивал в какие магазины мы хотим поехать, попросил составить список, хотя бы примерный. Он привёз с собой ноутбук с модемом, и мы зашли в интернет. Доктор сидел подле нас и читал журналы, что пылились на столике рядом с диваном. В большой комнате было просторно, ведь мы все скучковались над небольшим экраном. Мы охали от красоты платьев что были в интернет-магазинах или просто на картинках в поисковике. Я заметила, как доктор иногда поглядывает на экран – проверял, не схитрили ли мы, и не зашли ли на какую-нибудь запретную для нас страницу, типа «как убить себя в замкнутом помещении без окон и дверей», «как перерезать вены ложкой» или «как приготовить отраву в домашних условиях». Но мы об этом не думали. Нас заворожил вид красавиц и их платьев. Пару часов мы просидели за экраном и наконец выписали адреса магазинов, куда можно было бы съездить. Доктор оставался на ночь, и я осмелилась попросить его об услуге.

– Доктор, может дадите мне комп. Я зайду в Вконтакте, напишу маме.

– Ева, ты же знаешь, что нельзя. Теперь я положу его туда, где ты не найдёшь…

– Вы думаете, я могла бы стащить его?

– Ну нет, конечно нет. А сейчас, если ты не занята, позови Якуба. Я буду в кабинете.

Я кивнула и обозлённая вышла из зала. Всё же доктор был каким-то другим сегодня. Печальным, отрешённым. Он даже не звал никого из нас на разговор, как обычно бывало когда он приезжал. Я застала Якуба в обеденной зоне, он ел изюм и что-то читал. Я подошла к нему и взяла немного изюма, со злости я не могла присесть и ходила позади Якуба. Пять шагов туда – пять обратно.

– Что ж случилось то? Хоть ты и за спиной я чувствую, как ты маячишь. Это раздражает, знаешь ли.

– Я попросила у Гжегожа комп, хотела связаться с мамой…А он ещё меня в воровстве стал подозревать. Сказал, теперь спрячет так, чтоб я не нашла.

Я всплеснула руками. Я потерпела неудачу. Злости и обиде не было предела.

– Да брось, ты же знаешь, что будет только хуже. Она бы тебе даже не ответила. А если бы и ответила, стала бы изображать из себя занятую деловую мамочку, у которой нет времени, которая вся в делах и заботах, у которой уже слабое здоровье и прочая фигня. Или послала бы тебя. Так было бы даже лучше. Хотя бы честно. Забей уже. Когда ты научишься отпускать людей, когда повзрослеешь? Тебе сколько, пятнадцать? А может десять? Что ты переживаешь из-за этого. Не хочет тебя видеть – не надо. Зачем навязываться?

Я остановилась и смотрела на волосы Якуба остекленевшими глазами. Он говорил так спокойно, играючи. Он что, веселиться?

– Да как ты можешь? Тебе не понять что ли, что мне тяжело?

– Всем было тяжело, но…Посмотри – все ещё живы, никто не умер от того, то якобы любящие родители их забыли и отказались от них.

Я схватила его за шею. Я начинала злиться, но меня быстро отпустило.

– О, Якуб! Я убью тебя! Ты говоришь ужасные вещи…Неужели, всё так безнадёжно?

Я присела на стул рядом с ним и заглянула в его лицо, он не обратил на меня внимания.

– Убей – избавишь от страданий, – сказал он, продолжая смотреть как бы в книгу, но я видела, что взгляд его летит сквозь неё.

Страданий? Не могу поверить…Я думала с моим появлением в его жизни что-то изменилось, я думала, ему стало легче…Я не смогла ничего ответить ему…

– Тебя звал Гжегож. Он ждёт тебя.

Я встала и ушла в свою комнату. Упав на кровать я предалась размышлениям. Якуб был сегодня другим, не таким как всегда. Он никогда не проявлял горячей увлечённости во мне, не изливал поэтические речи, не вился вокруг меня, но я чувствовала его любовь в другом. В тихих объятиях и в многозначном молчании, в случайной улыбке или пристальном взгляде. В «Что тебе снилось?» и в «Какое созвездие тебе нравится больше всех?». Иногда, очень редко, он говорил мне, шёпотом «Я люблю тебя», а я отвечала ему поцелуем, и чувствовала его улыбку. Но сегодня его мысли были не обо мне. Я надоела ему? Я знаю такое часто случается. Неужели, он больше не видит во мне спасение? Неужели его чувства находятся на таком этапе, что моё присутствие уже ничего не значит для него? Неужели с появлением меня ничего не меняется теперь в его жизни? Неужели он…Я не могла больше находиться в душной комнате и решила пойти в сад. Ключ мне не понадобился – дверь была открыта. Якуб прохаживался среди цветов, поглаживая нежные лепестки. Я осторожно прошла внутрь, он обернулся. Он сорвал цветок и приблизился ко мне. Поправив мои распущенные волосы он воткнул в них розу над ухом и поцеловал в лоб.

– Красота твоя не сравнится ни с одни цветком. А нежность твоя превосходит все лепестки этих роз, вместе взятые. Ты так красива среди этих цветов, что я не могу наглядеться.

Он обнял меня, очень сильно. Я слышала его неровное дыхание. Я поразилась перемены настроения Якуба, но не стала расспрашивать. Мы присели на скамейку и молчали. Сначала мы смотрели друг на друга, а потом я прильнула к его груди. Он гладил мои волосы.

– Недавно я искал для тебя любовное стихотворение в интернете, Гжегож дал мне свой ноут, -он слегка ехидно посмотрел на меня, а я сделала вид, что негодую.

– Я читал много стихов, цитат, изречений, и наткнулся на слова Султана Сулеймана к своей любимой жене Хюррем султан. «Наконец, мои глаза открылись. Сердце полюбило. И если это грех, приди и убей. Я всегда просил у Аллаха достойной смерти. Спасибо Аллаху, что меня убил твой взгляд украдкой. Кому ты можешь пожаловаться, что ты любишь, а ведь ты влюблен по доброй воле.»

Меня пробила дрожь от этих слов и слёзы накатывались, и упали прямо на руку Якубу. Он заглянул мне в лицо.

– Эй ты что? Прости, я не хотел тебя огорчить.

– Ты не огорчил меня. Никто ещё, и никогда, не говорил мне таких слов.

– Ну, это не я их придумал…

– Но если ты их произнёс, значит разделяешь их смысл. Значит смысл их подходит, что бы выразить то, что хотел сказать ты.

Мы смотрели друг на друга, я улыбнулась, в ответ мне улыбнулся и Якуб. Он нежно поцеловал меня и продолжили нашу безмолвную беседу. Нет, всё как и прежде, даже лучше. Он стал намного нежнее, всего в один миг. Он стал трястись надо мной, будто я единственная свеча освещающая ему путь в тёмном глухом подземелье. Его руки стали для меня цепями, но я не боролась с их силой, а отдавалась им в полной мере. Я не сопротивлялась, ни на миллиметр не отдалялась от него. Я чувствовала, что нужна ему как никогда. Он прильнул ко мне, положив подбородок мне на голову, и чувствовала как его голова тяжелеет. Он засыпал. Я осторожно попыталась встать, он тут же открыл глаза. Я заметила, что он устал, что что-то его вымотало, и предложила вернуться в комнаты.

– Ева…

Он окликнул меня, когда я взялась за ручку двери.

– Ева, мне нужно завтра уехать с Гжегожем. Это может продлиться долго.

–Ты уже пропадал на неделю, а потом ещё на пять дней, я справлюсь и в этот раз. Вопрос в другом – справишься ли ты без меня?

Он улыбнулся но сделал озадаченный вид.

– Моё отсутствие будет немного дольше.

– Дольше?

Что то случилось, определённо. Вот почему он был таким с утра, он думал о том, что возможно ему придётся уехать, и получив подтверждение от Гжегожа, решил провести со мной время перед долгой разлукой.

– Месяц, может два.

– Месяц? Два?

Я не могла поверить! Нет, так долго я без него не смогу, я сойду с ума.

– Ты скажешь что случилось??

– Послушай, Гжегожу нужна помощь в клинике, отец у него плох, да и остальные пациенты нуждаются в уходе. Ему нужна помощь. Я должен поехать. Любимая моя, ты не заметишь моего отсутствия. На носу праздник, занимайся подготовкой. Время быстро пролетит.

Он взял мои руки в свои и улыбался, глядя мне в глаза.

– Я знаю, Гжегож тебе как отец. Но мне так хотелось побыть на празднике с тобой. Нет, мне тогда и готовиться незачем. Для кого я красоту буду наводить?

– Сделаешь фото, я вернусь и посмотрю. Ты не должна так реагировать на моё отъезд. Ты же не маленькая, хотя…

Он подошёл ближе, и прошептал мне на ухо:

– Иногда мне кажется, что ты никогда не повзрослеешь.

Он улыбнулся и снова поцеловал меня в лоб, заключив моё лицо в свои ладони. Мы провели вечер вместе, и спать легли позже положенного. Я знала – с утра я проснусь, и Якуба уже не будет, я не увижу его целый месяц, а может и дольше. Как пережить эти долгие дни. Мучительно. Слишком. Когда Якуб рядом, я не думаю о прошлом, но когда его нет, чёрные мысли прокрадываются в мою голову и рушат меня изнутри. Первый день без Якуба прошёл вполне нормально, но я чувствовала, что скучаю. То, что у меня не было способа с ним связаться, огорчало меня так сильно, что я даже попыталась отыскать телефон, который у меня отобрали в начале.

Я провела весь день в зале, на следующей недели доктор Гжегож отвезёт нас в город. Может, он завезёт меня в клинику и я увижу Якуба? Надеюсь. Нужно попросить доктора, сделать самый жалостливый вид на который я способна. Он должен растрогаться. В конце концов, это важно для нашего с Якубом морального и душевного равновесия. Когда мы далеки друг от друга чаши весов нашего душевного спокойствия и благоразумия начинают качаться, то выше, то ниже, но в итоге радость встречи и общение перевешивают горе от разлуки и тоску по любимому человеку.

Как ни странно здесь, в этом роскошном особняке, который служит на благо медицины, я нашла себе друзей. Девушки с которыми я общалась больше всего, и которые поддерживали меня, когда Якуба не было рядом. Но когда мы были вместе, они как истинные друзья не обижались, что я не провожу время с ними. Жанна, Изабелла и София – те девушки, которые помогали мне справится с разлукой с Якубом, с горем, которое она приносит. У этих трёх несчастных один диагноз – анорексия. Я видела множество таких девушек в интернете, но никогда не видела их в живую. Их торчащие кости пугали меня, а потом мне стало их жаль. А они злились на меня, из за того что я жалею их. Девчонки были спокойные, уравновешенные, адекватные. Они здесь не так давно.

Жанна и София – сёстры, они приехали вместе. Они близняшки, и поначалу я путала их. Они были абсолютно одинаковыми. Каштановые волосы, стрижка каре. У обеих огромные зелёные глаза, глядя в которых создавалось ощущение, что из них вот-вот покатятся слёзы. У них была небольшая разница в весе, но по росту они были одинаковы, если и была разница, то в миллиметры. Они жили в детском доме с четырёх лет, их родители сгорели.

Они работали на заводе, там случился пожар. Тогда много детей потеряли своих родителей. Девочки росли хорошо, питались нормально. У них не было проблем с весом, но когда их перевели в старшую группу, это было четыре года назад, у них появились проблемы в виде сверстниц. Девчонки были такими же как и все, но эти, прости всевышний, сучки из старшей группы, заправляли всем приютом. Хорошо, что там жили только девочки. За последние два года, что они провели в том Аду, их избивали больше двадцати раз. То серьёзно, то не очень. Но однажды Софии сломали руку и выбили зуб, а у Жанны после той драки было сотрясение мозга. Я не знаю, чем они могли не угодить окружающим, ибо воспитатели так же враждебно относились к близнецам.

Они читали, очень много, слушали хорошую музыку, разбирались в спорте, и следили за теннисом. Они мечтали вырасти и сыграть на настоящем корте, а может и вообще уйти в спорт. Они представляли как ведут матч друг против друга. Тогда у них начиналась ссора, которая заканчивалась смехом и нежными поцелуями и обнимашками. Они мечтательницы…Были. Теперь они не такие. Они начали худеть больше трёх лет назад. У них было всё. И истощение, и кома, и булимия, снова анорексия. Сейчас они питаются вполне нормально, я замечала, но вид всё же у них жалкий. Их хочется обнять и пожалеть. Здесь они два года. Гжегож сам их нашёл. Я не знала таких подробностей, но оказывается, наш доктор Гжегож ещё и спонсирует некоторые детские дом и является там постоянным гостем. Он навещает детей, проводит психологические тренинги. И на одном из таких тренингов он и заметил четыре большущих зелёных глаза, которые умоляли его: «Спасите нас!». Они всегда вместе. Живут они в одной комнате, Изабелла живёт с Адрианой.

Раньше она жила с Викторией. Но доктор решил, так как Вика страдает лишним весом и склонностью к булимии, а точнее компульсивным перееданием, то вид худой девочки будет её раздражать и злить.

– Не дай Бог, она станет такой же! Мы наоборот, хотим, чтобы Вика приняла себя такую какая она есть, и боролась со своими пристрастиями, -прокомментировала Ираида, когда я спросила её, почему Беллу и Вику расселили.

Изабелла была слишком красива для этого мира. Чёрные длинные волосы, всегда распущенные, пахли свежестью цветов. Она всегда пользовалась косметикой. Больше всего – коричневыми и белыми тенями и малиновой помадой. Её длинные пушистые ресницы могли поднять её к небу, но она не умела летать, а точнее не хотела. Она была очень замкнута, но когда вступала в разговор, хоть это было и редко, я буквально любовалась ею. Это странно, но красота этой девушки поражала меня. Когда она была при полном параде я чувствовала себя убогой крысой, которой не хватило места на Земле, сотворённой Богом для всего прекрасного. Она же не считала себя такой уж красивой и вела себя скромно. Она была очень худа. Скорее, она была костлява, но эта костлявость придавала ей ангельский вид. Она добрейший и чистейший человек. Лучше неё в этом месте был только Якуб. Белла была моей лучшей подругой, если уместно так говорить, беря в счёт наши обстоятельства. Она была на год младше меня. Когда она рассказывала свою историю, я не могла сдерживать слёзы. Белла росла с матерью. Когда ей было четыре, отец умер. Он был болен – врождённый порок сердца. Он дожил до тридцати шести лет, и хоть прожил мало, всё же он был счастлив. Родители Беллы любили друг друга так, как это обычно описывают в счастливых сказках. Но сказка не была долгой.

Мать для Беллы была святейшим человеком. Она воспитывала её наилучшим образом, но никогда не заставляла что-то делать насильно. Такая свобода ограничивала Беллу. Она стыдилась делать всё что хочет, хоть мама ей и разрешала, но конечно ей разрешалось не всё. Каждый день она приходила домой к девяти, а иногда и вовсе не ходила гулять. Она была общительной девушкой, душой компании, которая к слову состояла из таких же девчонок как и она. Они гуляли по набережным, слушали классику, ходили по музеям. Она любила театр и оперу, но редко всё это себе позволяла. Мама её работала в лицее, заведовала кафедрой французского языка. Белла идеально знала этот язык, и часто со мной общалась по-французски, что меня вдохновляло, удивляло и завораживало. Этот потрясающий по красоте язык звучал из её уст по истине волшебно и магически. В такие моменты она казалась мне парижской аристократкой. В отличие от сестёр близняшек, причина болезни у Изабеллы была иная. Девочки подверглись издевательству со стороны старших, а Белла…Она подверглась острому удару судьбы, жестокому и неисправимому. Шесть лет назад её мама заболела раком. Она долго боролась за жизнь, целых четыре года. Последние два года своей жизни она не работала, Белле приходилось подрабатывать после школы в музее – там она вечерами мыла полы, что бы хоть как-то прожить. Мать слегла, денег на лекарства не было. Белла окончила только девять классов, и потом работала на частников, поваром, посудомойкой, уборщицей, кладовщиком.

Два года назад Белла была на сутках. Она работала в хирургическом отделении санитаркой. Сменщица попросила выйти на работу, её муж уехал по делам, и ребёнка не с кем было оставить. Белла согласилась, тем более что сменщица заплатила бы за отработанную смену. Иза, как называла её мама, вернулась домой после девяти. По дороге домой она зашла в магазин и купила любимые мамины эклеры с ванильной начинкой.

– Мамуль, я пришла! Сейчас поставлю чай, попьём чайку с твоими любимыми эклерами! Мааам!

Никто не отзывался. Иза открыла дверь в комнату мамы. Она лежала на постели, глаза были закрыты. Её исхудавшее лицо слегка окаменело. Дыхания не было.

– Мама, ты ещё спишь? Давай, мамуль, вставай, я приготовлю завтрак и заварю твой любимый чай с бергамотом.

Она посмотрела на маму.

– Мама! Мамочка! Мамочка, очнись! Мама! Мама! Мамочка…Мамочка…

Она умерла, но было понятно, что умерла она легко, и с хорошими воспоминаниями. На её лице была видна тень улыбки. Она была хорошим человеком, уважаемым работником, и её бывшие коллеги помогли Белле провести мать в последний путь. Лучшая подруга её матери часто захаживала к Изе, помогала по дому, но Изе было тяжело. Она уволилась, закрылась в квартире, голодала, не спала ночами, подсела на снотворные, которые запивала алкоголем. Тогда-то она и заболела. Она отказалась от еды, её буквально рвало от любого, хоть маленького кусочка какой-нибудь пищи. Подруга матери вовремя спохватилась. Она нашла клинику доктора Гжегожа и привезла её сюда.

Белла рассказывала, что несколько раз, по началу, та женщина даже звонила доктору, справлялась о здоровье девушки. Это было высшей степенью заботы в моём понимании. Но и эта добрая женщина вскоре забыла Изу. Но Иза здесь не была одинока. Конечно, в первые дни и даже недели, она не выходила из комнаты, ей было тяжело есть, и вообще жить. Но Гжегож, уж не знаю, как он это сделал, заставил Изабеллу прийти в себя. Ну…конечно я знала, как он это сделал, точнее он ничего и не делал. Просто Белла влюбилась в него, да так сильно, что внимала его словам, будто Богу. Слава Всевышнему, если он всё-таки есть, у неё это прошло. Когда она рассказывала мне о своей влюблённости, она всегда смеялась.

– Да, это была такая любовь…Хорошо, что он не знал, а я ведь как-то хотела признаться, даже написала записку, но потом скомкала её, и сожгла в камине.

– Значит не такая уж и сильная любовь это была…

– Ну конечно, такой любви как у вас с Якубом, не будет никогда и ни у кого! Ты же позовёшь меня на свадьбу?

– Хватит! Я позову всех, кроме тебя!

Мы задрались подушками, что лежали на диванах в зале, и громко засмеялись. На наш шум поспешила Ираида, и быстра успокоила нас.

– А всё-таки, Ева, с твоим появлением в этом доме стало шумнее. И это хорошо! Может, ты станешь для всех спасением, как и для Якуба.

Ираида тоже засмеялась своим простодушным хохотом, да так, что мне показалось, в разы громче, чем это делали мы несколько минут назад. Ах Ираида, коварная женщина! Как подловила меня. Я засмущалась и замолчала, прижав подушку к груди и заглядевшись на ковёр на полу, а Белла стала надо мной снова подшучивать.

– Ну всё, хватит. Мне теперь не до смеха. Даже Ираида уже подшучивает надо мной. А я ведь скучаю по нему…

И тут на меня нахлынуло. Слёзы покатились по щекам. Когда я увижу его? И увижу ли? А вдруг с ним что-то случится, или со мной. Вдруг произойдёт землетрясение. Или ещё хуже, конец света – и мы никогда больше не увидим друг друга, наши тела сотрутся с лица земли, и он даже не сможет прийти на могилу ко мне, или я к нему. Нет, нет…Что бы сейчас сказал Якуб? «Когда ты уже повзрослеешь?» Да…Нужно что-то делать с собой, что бы он приехал и сказал – «Наконец-то ты повзрослела».

Наступил тот самый день, когда мы все собрались за покупками. Доктор Гжегож приехал позже того времени, что обещал. Он опоздал на четыре часа, и я думала, что мы и вовсе не поедем сегодня никуда. Но мы были в полной боевой готовности, и доктор даже не успел отдохнуть с дороги и перекусить. Все, кроме Вики, уже собрались и сели в машину. Сегодня Гжегож приехал на пассажирской газели, ибо в его малюсенькой иномарке не хватило бы места для всех девчонок. Я села почти последней, и увидев, что в салоне почти все места заняты, села на переднее сиденье к доктору. Были все, кроме Вики. Я знала почему она не идёт. Она не хотела ехать, она не хотела простаивать в магазинах просто так, ибо знала, что ничего не купит. Хоть всем и казалось, что она в полном порядке и не комплексует по поводу своей внешности, я знала, что она себя ненавидит. Она страдала крайней формой ожирения и никак не могла заставить себя перестать есть. Её историю рассказывать бессмысленно, потому что ничего нового в ней нет. Она просто была полной с детства, привыкла много и вкусно есть, а предательство парня пережила с большой тяжестью на сердце. Она начала буквально расти на глазах, день за днём становясь всё тяжелее и тяжелее. Родители обзывали её свиньёй, хотя сами, что отец, что мать, были мягко скажем полные и никогда стройностью фигуры не отличались. Всё навалилось на девушку, и давление со стороны родителей добило её.

– Ну посмотри на себя! Не удивительно, что он бросил тебя, ты же такая жирная и страшная. Кому ты нужна вообще.

– Отстань от неё, мать. Ты видишь, девке и так плохо от осознания того, что она убожество. Пусть лучше посидит одна, у себя в комнате, да подумает, как человеком нормальным стать, что б на улицу не стыдно было выйти.

И такое было каждый день. В один из таких дней Вика просто ушла из дома. Она собрала все свои пожитки и сама приехала к Гжегожу. Она единственная, кто пришёл сюда сам. Но стала она как и все, обречённой, ведь ни у кого из нас не было шанса вернуться к нормальной жизни.

После долгих уговоров Вика всё же поехала с нами. Всю дорогу девочки о чём-то беседовали, а я сидела молча. Доктор так внимательно смотрел на дорогу – было видно, что он чувствует ответственность за нас. Хоть большинство из нас были уже совершеннолетними, он берёг нас как своих детей. Мы приехали в центр города, и пошли в первый в списке магазин. Это был H&M. Там мне ничего не понравилось, как и большинству, но Жанна выбрала себе тёмно-синие платье в пол, с плиссированной юбкой из шифона. Дальше мы поехали в Lamoda, но и там мне ничего не понравилось. А потом мы отправились ещё в несколько магазинов, и лишь в одном я нашла подходящее платье. Гжегож сказал не смотреть на цены, и это меня обрадовало, ведь ценник на моём платье был пугающим. Сама я никогда не позволила бы себе такое платье. Максимум, что я могла купить, это летние платьишки не дороже трёх тысяч рублей. Но в этом магазине, который назывался как-то по-французски, были отнюдь не китайский ширпотреб. Изабелла тоже взяла платье здесь. Как она была прекрасна, когда вышла из примерочной. Ярко синий кружевной корсет подчёркивали её стройность, а шёлковая юбка придавала лёгкость и грацию. Я же выбрала себе короткое парчовое платье, отделанное золотыми крупными тюльпанами на чёрном фоне. На поясе красовалась лента, чёрная с золотыми нитями. Как бы я хотела, что бы Якуб увидел меня в нём, что бы испытал тот момент томительного ожидания и наконец восхищения от увиденного. Конечно, я себя переоценила. Вряд ли я настолько хорошо выгляжу, что могла бы восхитить Якуба. Якуба, самого прекрасного человека на земле.

Мы наконец возвращались домой. Я не хотела спрашивать доктора о Якубе с утра, а решила спросить на обратной дороге.

– Доктор Гжегож. Я знаю что Якуб помогает вам, как он? У него всё получается?

– Да, он отлично справляется. Он передавал тебе привет, и вот это. Если бы ты не сказала сейчас, я бы забыл. Вы измотали меня сегодня.

Он протянул мне листок бумаги, перевязанный фиолетовой атласной лентой. Я решила открыть письмо перед сном. Домой ехали мы в полной тишине, многие уснули по дороге, а я просто смотрела в окно и на сыплющийся мелкий снежок за ним. Этот шоппинг высосал из нас силы. Мы редко были так активны как сегодня, но смена обстановки пошла всем на пользу. Гжегож должен был остаться ночевать. Когда мы зашли в особняк, сразу увидели носилки и медицинский чемоданчик. Ираида выбежала к нам на встречу.

– О, доктор! Ему стало плохо, он задыхался, я вызвала скорую. Я не знала что делать, вы не отвечали!

– Успокойтесь. Что случилось и с кем? Так, девочки, идите в свои комнаты! Нечего вам тут делать.

Мы все разошлись, но я краем глаза заметила, что парень, Артур, лежал на полу, над ним склонился врач. У Артура была эпилепсия. Видимо, снова случился приступ. Ему было двадцать четыре года, и он был наркозависим. Попал он сюда на восемь месяцев раньше меня. Жил он с бабушкой, которая и сдала его сюда. Он много раз лежал в наркологичке, но ни один врач не помог ему. В пятнадцать он связался с плохой компанией, как часто бывает, и впервые попробовал гашиш. Потом ЛСД, кокаин, героин. Он хотел избавиться сам, как он говорил мне, но ему было тяжело одному. Мы разговаривали с ним очень редко, но если говорили, то очень долго и обо всём на свете. Конечно, я не открывала ему свою душу как с Якубом, но его выслушивала с огромным интересом и вниманием.

В детстве он любил мастерить. Он строил кораблики, самолёты, поезда. Он хотел стать военным конструктором, но судьба не позволила. Точнее, наркотики не позволили. За то время, что я здесь, это второй раз, когда у него припадок. Я не могла успокоиться, и не пошла в комнату, а осталась на лестнице, чтобы лучше слышать о чём говорят внизу. Я поняла, что его забрали в больницу. В прошлый раз его тоже забирали, но тогда через два дня он уже вернулся. Надеюсь, и в этот раз всё сложится удачно. Я хотела поскорее забыть увиденное, и чтобы отвлечься от грустных и мрачных мыслей, взяла письмо Якуба. Как мило всё упаковано. Я развернула листок, а ленточку, которой послание было перевязано, подвязала себе на запястье.

«Я спросил у Бога, что это за свет, который так ослепляет меня?

И он ответил мне: Это свет ЕЁ глаз.

Я спросил у него: что это за шум, что заполоняет мой разум, и от которого я ничего не слышу вокруг?

И Он ответил мне: Это ЕЁ голос.

Тогда я спросил, что это за огонь, что сжигает меня изнутри, не причиняя боли телесной и не оставляя ожогов?

И Он ответил мне: Это ЕЁ любовь.

О, любимая моя, смысл моего существования и причина моей радости и улыбки!

Зачем мне глаза, если я не могу смотреть на тебя?

Зачем мне ноги, если я не могу прийти к тебе?

Зачем мне руки, если я не могу обнимать тебя?

Зачем мне губы, если я не могу целовать тебя?

О, пристанище моей души, причал моего внутреннего мира! Я корабль, что бороздил просторы океанов, горячих от слез, и чёрных от горя, и я навеки останусь в твоей гавани, дающей покой моей душе и моему сердцу!»

Это было похоже на письмо из прошлого. Даже в любовных романах я не читала таких прекрасных, душераздирающих и в тоже время успокаивающих строк. Читая строку за строкой, слёзы подбирались к глазам всё ближе и ближе. Я должна была дать ему ответ, но долго не могла подобрать слов. Я перебирала красивые стихотворения о любви в своей голове, но на ум приходила лишь какая-то банальщина. А у Якуба дар большого поэта…Я сбегала вниз, попросила у Ираиды ручку и пару-тройку листков чистой бумаги и принялась писать ответ для своего любимого Якуба.

«О, лучезарный соловей, как сладко поёшь ты!

Как искренне звучат твои слова, что обжигают мои щёки слезами.

Разлука с тобой ранит меня.

Мне не ведом никакой страх, пока ты рядом.

Я не боюсь волн и ветров, не боюсь землетрясений, если твоя рука держит мою руку.

Я всего лишь серый мотылёк, который по природе своей не может изречь из своих уст таких сладких речей, какими ты одаряешь меня. Я всего лишь мотылёк, что летает меж веток и смотрит на тебя снизу. Я всего лишь мотылёк, что влюблён в соловья.»

Я знала, что моё письмо вряд ли впечатлит его, но попыталась как можно красивее написать. Я не думала, что Якуб способен на такое. Я вообще не думала, что в двадцать первом веке парни могут так писать девушкам письма. Скажу больше, я не думала, что в двадцать первом веке существует любовь.

Я спустилась вниз, отдала ручку Ираиде, и зашла к доктору. Он сидел, подпирая голову левой рукой, и что-то чирикал в тетради.

– Вы простите, что я так поздно. Вы можете отдать это Якубу?

– Да, конечно, ему будет приятно получить от тебя послание.

– Ой, стойте!

Я отдала письмо доктору, но забыла про ленточку. Я сняла её с руки и перевязала так же, как это было сделано у Якуба. Получилось не так аккуратно. Видимо, у него было больше времени, или опыта, чтобы так мило всё обставить. Я вручила письмо Гжегожу. Он смотрела в пустоту, хоть и был занят писаниной. Я пригляделась – он рисовал круги и треугольники в своём блокноте.

– Простите, что-то случилось? С Вами всё в порядке?

– Артур умер, его не довезли до больницы. У него было очень слабое сердце.

Я не стала переспрашивать, а молча вышла из комнаты. Смерть в этом доме? В доме, куда мы были отправлены доживать свой век? В доме, где нам гарантировали свободу от прошлого, свободу от наших страстей и пагубных привычек, без нервов и переживаний? В доме, где нам обещали жизнь?

Я не спала всю ночь. Моменты счастья омрачились смертью знакомого мне человека. Пусть мы и не были с ним друзьями, всё же мы жили под одной крышей, делили хлеб, так сказать. Я уснула под утро, и проспала до двенадцати, меня никто не стал будить. Видимо, доктор понял, что случилось со мной и из-за чего.

О смерти Артура так и не сказали, все задавались вопросами, справлялись о его здоровье у доктора, но тот отвечал, что Артур ещё немного полежит в больнице и вернётся. Я понимала, что болтать нельзя. Если доктор молчит, значит так нужно. Смерть Артура стала тайной, но она была не моей, и поэтому я не имела права что-то говорить. Странно, но все начали забывать об этом, никто не обращал внимания на отсутствие Артура. Да и я сама более менее смирилась с этим.

Я не могла смирится лишь с отсутствием Якуба. За день до праздника доктор Гжегож приехал и привёз мне письмо Якуба. Я, как только увидела фиолетовую ленточку, побежала в сад, чтобы уединиться, чтобы никто не смог заглянуть мне за плечо и как бы случайно вторгнуться в наш с Якубом мир. Он присылал мне письма каждую неделю, иногда два раза в неделю. Его последнее письмо растрогало и зацепило меня больше всех остальных.

«Моя пурпурная роза! Как сладок твой аромат!

Даже в адском котле, где царит смрад, и сумрак поглощает душу, я буду чувствовать запах твоей нежности.

Зачем мне солнце, если у меня есть твои глаза!

Зачем мне воздух, если у меня есть твой аромат!

Зачем мне вода, если у меня есть твои слёзы счастья!

Зачем мне жизнь, если у меня есть твоя любовь!

Виновница моего торжества, причина моего бытия! Я сгораю в тоске, я изнемогаю от боли, что причиняет мне расстояние между нами. Оно как острый клинок, режет меня, не оставляя видимых следов.

Если в мире будет когда-то чувство, сильнее чем моя любовь к тебе, тогда я готов вечно страдать за эту любовь, за её чистоту и бескорыстность!

О, мотылёк! Я соловей, что зачарован твоим сиянием! Мотылёк, прилетай, и не бойся сгореть в огне моей любви, ведь мы уже давно сгорели в огне жизни и её уловок и страстей. Мы возродились, и теперь наши крылья непоколебимы. Мой мотылёк! Я во век не сыщу существа прекраснее тебя, и никогда не увидит мир создания, которого стоят все красоты мира! Мой лёд в летний зной, и огонь в зимнюю стужу! Причина моих слёз и улыбок! Моя болезнь и моё исцеление! В одной тебе заключён мой мир, и пока жива твоя нежная душа, и твоё прекрасное тело, я буду дышать.

Я поднялась на крышу. Там был слой снега, сантиметров пятнадцать – двадцать. Я сняла туфли и встала на том месте, где мы лежали с Якубом и смотрели на звёзды. Холодный ветер пробирал насквозь, я чувствовала, как кости леденеют от него. У меня закружилась голова, и я упала в снег. Я была в забытие. Очнулась я днём следующего дня, в своей постели. Мне было жутко тошно от этого места, я не знала куда деться. Кости ломило, а сил не было совсем. Я сделала несколько попыток встать, но они оказались неудачными. Вскоре я снова отключилась. Посреди ночи я вскочила. Мне было тяжело дышать, а тело горело будто я нахожусь на сорокоградусной жаре. Анна проснулась от моего визга. Я была вся в поту, мне снился кошмар.

Мне снилось как Якуб ведёт меня на крышу. Потом он долго смотрел на меня, начал безумно смеяться, прямо как Виктор в тот день, перед своей смертью, и спрыгнул вниз. Я кричала, звала его, но его тело было внизу в огромной лужи крови. Потом эта кровь превратилась в реку. Я не могла сдерживать чувства, стала задыхаться. Я потеряла равновесие и полетела вниз. Я бултыхалась в кровавой реке. В крови Якуба. Мои ноги свело судорогами и меня потянуло ко дну. Я захлебнулась…В этот момент я проснулась. Анна позвала Ираиду, та дала мне какой-то жутко горький чай. Мне стало хуже, меня трясло, лихорадило. Измерили температуру – сорок и три. Меня тошнило, качало, болело всё тело. Мне дали какие-то таблетки и сделали укол. Утром я проснулась в гораздо лучшем состоянии. У моей кровати сидел Якуб. Его голова лежала рядом с моей рукой. Он дремал, но видимо почувствовал, что я проснулась.

– Ну как ты, пурпурная роза?

– Получше.

Он называл меня розой, и мне придавало это уверенности. Из его уст это звучало больше, чем комплимент. «Лишь розы идеальны» – говорил он.

Все считали доктора Гжегожа нашим спасением, но на самом деле это был Якуб. Это он помогал всем нам. Но он не был всесильным. Ему не хватало сил. Он так много отдавал другим, что совсем забыл о себе. Он похудел, были синяки под глазами. От былой каштановой шевелюры не осталось и следа – он побрился под ноль. Его не было меньше месяца, но он изменился до неузнаваемости.

– Я подам на Гжегожа в суд. Что он сделал с тобой? Ты что, сутками там батрачил в клинике? Разве можно так использовать людей?

– Успокойся. Я совсем мало работал. Я потом тебе всё расскажу. Ты должна отдыхать. Я приехал, как только узнал, что ты заболела. Поспи ещё не много. Отдохни. А я пока заварю тебя мятный чай с лавандой.

Он вышел из комнаты. Я не удержалась и оделась. Я хотела напугать его на кухне, но остановилась, когда услышала как Гжегож отчитывает Якуба.

– Да как ты можешь, это же риск! Она-то поправится, пару дней полежит, попьёт таблеток, а ты? Как ты мог так поступить, я ведь выбивал тебе это место столько времени, и вот благодарность? Сколько денег ты уже потратил? А если бы не я, потратил бы ещё больше! Все бы сбережения ушли в пустоту!

– Да к чёрту мне эти сбережения, можешь забрать себе! Мы ведь оба знаем, что они не пригодятся мне. Разве что на…

– Замолчи! И не смей так думать даже, идиот!

– Ты сам сказал, «в пустоту». Ты знал всё с самого начала, но зачем-то давал надежду, и сейчас даёшь, говоришь что…

– Ева?! Зачем ты встала.

Доктор прервал Якуба. Он заметил меня. Но я не стала стоять в стороне, я спускалась по лестнице.

– Зачем ты встала, ты ещё слаба.

– Якуб, я в порядке.

Он взял меня за руку. Какая холодная, и худая…Гжегож махнул рукой, когда не выдержал нахальный и пристальный взгляд Якуба. Я сказала, что хочу в сад. Мы принесли подушки, одеяла, оделись по теплее и уединились в саду.

– Ты знаешь, что случилось здесь пока тебя не было?

– Да. Но только не думай об этом. Главное, что ты живёшь дальше. А они…они нашли наконец покой.

– Якуб. Однажды мне снился сон, я не помню говорила ли тебе… Про Францию…

– Так. В твоём сне был я?

– Да, был. Якуб…

– Что?

– Ты так и не рассказал мне про Вроцлав? Что это за город? Там красиво? Мы поедем туда? Может там красивее чем в Провансе…

Мы лежали, закрыв глаза. Я угнездилась на его руке, а он гладил мои волосы, и прижимался губами к виску.

– Потом расскажу тебе про Вроцлав. Лучше расскажи свой сон.

– Этот сон был давно. Но однажды я стала развивать эту мысль. Ту, что приснилась. Слушай.

Бесконечные луга с лавандой и пряными травами. Запахи окружают нас. Из дома вдалеке вышла девушка. В руках у неё глиняный кувшин с вином и нарезанный сыр. Следом за ней вышел парень, неся деревянные кружки в одной руке, а в другой вазу с виноградом. На ней голубое платье под белым ситцевым сарафаном и белая косынка на голове, на нём брюки с подтяжками и соломенная шляпа. Они выпивают, поздравляют друг друга. У них годовщина свадьбы. Из дома выбегает мальчик и дарит маме цветы. Поднимается ветер и срывает с девушки косынку. Она и парень бегут за косынкой. Они улыбаются, смеются. Из дома раздаётся плач – маленькая дочка проснулась. Отец и мать спешат успокоить её. Это мы. Ты, я и наши дети. В спокойном укромном месте, где нет никого, кто мог бы потревожить наше счастье. Мы улыбаемся, мы счастливы. Мы живём.

Я почувствовала слезы, капающие из глаз Якуба. Я приподнялась.

– Что с тобой?

– Это прекрасно…Это красивая мечта.

– Почему мечта? Так и будет! Разве ты не хочешь этого? У нас ведь ещё есть шанс. Давай уедем. И будь что будет. Конечно, первое время будет тяжело…

– Ева.

Его голос дрожал, я насторожилась, но не подала вида, а улыбнулась и прильнула к его губам.

– Ты не хочешь детей? Или у тебя какие-то с этим проблемы? Прости что я спрашиваю, но ты …

– Ева. Я сейчас скажу тебе кое-что, а ты пообещай не расстраиваться.

Что за глупость? Ведь одной этой фразы хватило, чтобы я впала в отчаяние. Я поняла, что сейчас он скажет что-то такое, что я никогда не думала, что услышу.

– Ева, милая моя роза. Я клянусь тебе, что никогда не врал тебе относительно своих чувств и отношения к тебе. Но однажды я солгал.

Я посмотрела вопросительно.

– Я уезжал не помогать Гжегожу. Я был на химиотерапии и готовился к операции.

Химио…терапии.

– Ева, я болен. Только молчи и держи себя в руках.

Меня била дрожь изнутри. Но я молчала, потому что не могла говорить. Я потеряла способность говорить. Я онемела, оглохла, ослепла.

– У тебя всё это будет. Франция, дом, дети…но не со мной. Ты должна это принять. Поклянись мне, что ты исполнишь свою мечту ради меня. Ева! Ева!

Я не могла ничего говорить. Слёзы катились из безжизненных глаз. Я смотрела на него в упор. Я хотела утонуть в его глазах. Я просидела так долго. А потом смогла из себя выдавить невнятную речь.

– Ты поправишься. Тебе сделают операцию и…

– Уже поздно. Операцию отменили, ведь я сбежал из больницы к тебе.

«Что? Да ты эгоист! Ты не подумал обо мне? Ты подумал только о себе, как бы утешить себя пребыванием со мной! А что будет со мной?! Как мне с этим жить?! Жить дальше?! Ты слышишь себя?!» – я кричала в душе, но не произнесла ни звука.

– Это всё из-за меня…

Я опустила глаза и прижалась лбом к его груди.

– Ну когда ты повзрослеешь?

Он улыбнулся, и мне стало не выносимо. Я не смирюсь! Я сейчас же пойду к доктору и скажу, чтобы он отвёз Якуба на операцию. Ведь всё было готово! Пару дней ничего не изменили. Я встала на ноги.

– Куда ты?

– К Гжегожу. Он должен скорее отвезти тебя в больницу. Тебе сделают операцию, и всё будет хорошо.

– Ева…Эта операция стоит кучу денег. Гжегож еле-еле выбил мне бесплатное место. Знаешь сколько таких как я? Вместо меня уже сделали операцию кому-нибудь другому.

– Что за наглость?! Как они могли положить под скальпель другого?! Что за варварство?! Как можно так распоряжаться чужими жизнями!

– Стоп, Ева. Лучше скажи, что передать твоему отцу. Я надеюсь встретить его, и сказать спасибо. За тебя.

Я зарыдала на его груди.

Каждый день проходил так быстро…Мы проводили всё время вместе. Нас никто не донимал, никто не мешал нам быть друг с другом. Всё ушло в прошлое. Потери, неудачи, боль. Ничего этого больше не было. Я знала, что не смогу без него жить, и всё обдумала до мельчайших деталей.

Я знала, что Гжегож позволит мне проститься с Якубом. Ещё до его смерти, я написала своё прощальное письмо.

Шли дни, секунда за секундой, и я знала, я чувствовала, что его последний день близок.

Мы по обыкновению лежали в саду. На улице было холодно, но здесь стояли обогреватели. Аромат роз опьянял нас. За последние две недели мы почти не выходили из сада. Его плечи стали ещё острее за эти две недели, и глаза больше.

Мы лежали и разговаривали. Обнимались. Были моменты нежности и возбуждения, когда мы целовались. На большее у нас не хватало сил, да и надобности в этом не было. Мы наслаждались запахом друг друга. Я знала, что его последний день станет последним и для меня.

Мы лежали и говорили о небе, о звёздах, о космосе, о вечности. Я не могла надышаться им, я была счастлива. Мы набрали книг из библиотеки. Он читал мне стихи. Я заметила, что речь его становится медленнее и вдруг совсем прервалась. Я испугалась. Якуб уснул. Я осторожно сняла его руку с моего плеча и встала. Я сходила за письмами, которые он писал мне. Я села перед ним и стала перечитывать. Якуб проснулся, скорее всего от моих всхлипов.

– Что ты читаешь там?

– Твои письма.

Он достал из под скамейки коробочку и вынул от туда письма. Мои.

– Прочтёшь мне их? Хочу услышать их. С теми чувствами, с какими ты мне писала их.

Я села, опёршись спиной на скамейку. Якуб положил голову мне на колени. Письма были прекрасно сохранены и уложены по порядку. Сверху было самое последнее, снизу – самое первое. Я начала читать.

Я прочла несколько писем, и невольно заплакала. Якуб погладил меня по щеке и поцеловал мою руку.

– Продолжай.

«В вишнёвых садах прекрасные соловьи перепрыгивают с ветки на ветку. Но один соловей сидит на одном месте, он ждёт кого-то.

О, соловей! Позволь мне стать той, кого ты ждёшь!

Напои меня вишнёвым нектаром,

Согрей своими пёрышками,

Дай мотыльку сгореть в вишнёвом огне!

Я мотылёк, безнадёжно влюблённый в соловья!

Помани меня к себе, убей одним взмахом крыла, но позволь хотя бы на миг ощутить твоё тепло.

И мне не страшно будет сгореть в огне вишнёвого сада.

И мне не страшно будет попасть в клюв к соловушкам, которые жаждут твоей любви.

Дай сделать хоть глоток из чаши, сотворённой твоей любовью и нежностью.

Спаси меня, соловей! Спаси моё сердце – убей мотылька своей любовью!»

Я не прекращала плакать. Это было последнее письмо, и на него он не дал ответа.

– Якуб, ты спас моё сердце. Теперь мне не страшно будет умереть. Слышишь? Я ощутила твою любовь. Пусть это был лишь миг, но я была счастлива. Якуб!!! Якуб! Якуб…

Нет. Его уже нет. Те глаза, что возбуждали волновали меня одним морганием, навечно застыли.

Якуб… Поляк из Вроцлава. Он так и не рассказал мне, что это за город.

Я аккуратно кладу голову Якуба на подушки, собираю все письма обратно в коробку. Слёзы текут по моим щекам, но я не могу кричать. Моё горло, скованное болью, хрипит, но звуков не издаёт. Я встаю и иду к доктору Гжегожу в кабинет. Меня шатает, я держусь за стены. Дверь в сад я не закрыла. Я подхожу к кабинету доктора, но боюсь. Не знаю чего.

Чего мне бояться теперь? Всё закончилось. Мой мир исчез.

Я открываю дверь.

– Якуб скончался.

Это всё, что я могу произнести. Я падаю на пол и теряю над собой контроль.

Я просыпаюсь в своей комнате. Ираида сидит рядом. Она тыкает мне в нос ватой с нашатырём. Я уже очнулась, зачем так тыкать?

– Я в порядке, Ираида. Я очень печалюсь, мне тяжело, но скоро мне станет легче. Я переборю эту боль.

–Ты уверена, Ева? Может, позвать нашего доктора Гжегожа?

– Нет, не тревожьте его моими проблемами. Лучше передайте ему, чтобы он подготовил всё к похоронам как надо. И скажите, что я тоже поеду. Хочу попрощаться.

Я лежу в своей комнате. Анна ходит туда сюда, но со мной не говорит. Наступил вечер. Ночь. Утро.

Я лежу в своей постели. Я не хочу выходить от сюда. Время тянется очень долго. Мне плохо. Мне больно. Мне хочется рыдать, но я пытаюсь держаться.

Я вспоминаю Якуба.

Я тихо плачу.

Время летит, а я не встаю с кровати, не ем, лишь пью чай. Мятный, с лавандой. Я сплю днём, ночью тихо плачу. Наступило утро. Я поднимаюсь с постели и достаю платье. Из парчи. С золотыми тюльпанами на чёрном фоне. Я надеваю его. Расчёсываюсь. Укладываю волосы в высокую причёску. Беру косметику, что у меня была, и которой я воспользовалась лишь однажды. Крашу глаза, губы. Беру письма, которые писала Якубу.

Решаю проверить свою записку, всё ли я написала, ничего ли не упустила.

«Я не просила никого о любви, но она пришла в мою жизнь. Он стал моей единственной радостью. Я любила Его, искренне и безвозмездно. Я очень печальна от того, что не сказала Ему, как сильно я Его любила. И я чувствую вину, за то, что не сказала Ему о своих планах. Доктор Гжегож, я прочла книгу вашего отца. Это хорошая книга, прекрасная и трудная работа, и, кстати, весьма успешная. Но, к сожалению, или к счастью, я не нашла в ней ничего полезного. Это говорит лишь о том, что моё сознание не воспринимает слова вашего отца, а не о том, что книга плохая. Она очень хорошая, правда.

Я не знаю, что будет со мной после смерти. Существует ли Рай или Ад, Бог, Ангелы, но я очень надеюсь встретить Якуба. А ещё своего отца.

Но знайте, что даже если бы и Он и я были бы нормальными людьми, не имеющих проблем, я всё равно бы умерла, когда не стало бы Якуба.

В этот раз я умираю не потому что хочу умереть. И не потому что у меня эмоциональный всплеск. И не потому что я устала от жизни…

Какие ещё там бывают отговорки у самоубийц?

Я умираю, потому что умер тот мир, в котором я жила. Якуб был центром этого мира, его основой, его ядром.

У меня никогда не было особого смысла жить, но с тех пор, как я встретила Якуба, я обрела гораздо большее, чем смысл жизни. Я обрела себя. Обрела саму жизнь. Обрела любовь.

Я в безысходности. Это похоже на то, когда ты живёшь-живёшь в своём родном доме, а кто-то или что-то приходит и выселяет тебя, попутно разрушая твой дом, и тебе некуда идти, ты больше нигде не нужен.

Или на то, когда соловьи, соловушки и мотыльки кружат в вишнёвом саду, а кто-то приходит и вырубает этот сад. Вырывает деревья с корнем. И соловью и мотыльку больше некуда лететь, у них больше нет того прекрасного сада, в котором они ежесекундно любовались друг другом.

Я прошу Вас, доктор Гжегож, передать моей маме такие слова:

Мама, прости меня. Я должна это сделать. Ты всегда боролась со мной, за мою жизнь, отнимала у меня возможность прекратить существование. Я часто злилась на тебя, думала, что ты ненавидишь меня за всё, что я делала. Но сейчас я понимаю, что ты очень любила меня, а я очень люблю тебя.

Я очень люблю тебя, мамочка. Позволь мне это сделать, пожалуйста. И пожалуйста, не печалься очень долго. Я передам «Привет» папе, даже если ты этого не хочешь. Ведь папа очень любил тебя. Больше тебя он любил только меня. Прости меня, но не плач. Радуйся! Твоя дочь наконец-то обрела счастье и покой. Я ухожу со спокойной душой. Я любила, до безумия, и так же была любима. Молись, если Бог всё-таки есть, что бы мы встретились с Якубом. Ты не знала Его, но поверь – Он был прекрасным человеком. Помолись и за Него.

Я прошу похоронить меня вместе с этими письмами, которые лежат рядом с эти письмом. Также, я прошу похоронить меня вместе с Якубом. Похороните меня именно в этом платье.

Мы мечтали с Якубом о Франции…

Положите в гроб фото, которое приложено к письмам. Такое же я положу Якубу. А ещё положите мне чай. Тот самый, который Ираида заваривала мне. Тот, который вы, доктор Гжегож, привезли из Франции, когда были там вместе с Якубом.

Если бы Он просто исчез из моей жизни, я может даже смогла бы с этим жить. Мне стоило бы жить хотя бы для того, чтобы каждый день ждать Его возвращения. Но Якуб умер. Но я уверена, Он знал, что я люблю Его, и умер со спокойной душой.

Я рада, что Он умер у меня на руках, что в Его последние секунды жизни я была рядом с Ним…Что до последнего я дышала с Ним одним воздухом. Его не стало, и не стало воздуха, которым я дышала, будто ОН вобрал весь воздух в Свои лёгкие, не оставив мне ни чуточку.

Я не буду описывать свою боль, ибо человечество ещё не знает таких слов, которыми можно было бы выразить те муки, что происходят в моей душе и в моём теле.

Во мне горит огонь. Огонь любви и страдания.

Я хочу сгореть в этом огне, и возродиться. А когда вновь открою глаза, Он будет рядом.

Я уверена.

Спасибо вам всем.

Вам, доктор Гжегож. Якуб любил Вас, уважал, ценил.

Спасибо Вам, Ираида, Вы всегда поддерживали всех нас, всегда были добры и честны.

Спасибо всем людям, что были рядом со мной всё это время.

Спасибо Якубу, что Он был.

Я не любила этот мир. Но Якуб научил меня любить не только мир, но и жизнь, которую мы проживали в нём. Он научил меня многому, и я благодарна Ему.

В надежде на встречу с Ним, Ева.

P.S. Я передам Якубу «Привет», от всех вас)))*»

Я кладу письмо на тумбочку, достаю письма Якуба, перевязанные фиолетовой ленточкой, и кладу рядом. Достаю вырезку из журнала, на которой изображена пара на фоне Эйфелевой башни. Второе фото я достаю из книги – я пользовалась им как закладкой. Оно не много потёртое. Совсем чуть-чуть. На нём изображена та же Эйфелева башня, в ночных огнях. Якубу понравится.

Я выхожу из комнаты. Фото и письма, от меня Якубу, держу в руках, прижимая их к сердцу. Выхожу на улицу, сажусь в машину доктора.

Мы едем на кладбище.

Гроб с Якубом открыт. Кажется, будто он похудел ещё больше. Я целую его, в лоб, щёки и губы. Под сложенные друг на друга руки кладу свои письма и фото с Эйфелевой башней.

– Я люблю тебя, Якуб. Мы скоро встретимся. Прости, что не сказала раньше.

Слёзы капают одна за другой, но я не обращаю на них внимания.

Гроб закрывается.

Гроб с Якубом опускается в свежевырытую яму. Я бросаю поверх гроба горсть земли.

Я падаю на колени и кричу. Я не слышу ничего, кроме своего крика. У меня напрягается лицо, кажется, что сейчас оно лопнет. Вокруг меня столпились люди. Доктор Гжегож пытается поднять меня, но у меня не получается. Я хочу к Якубу, прямо сейчас. Я бросаюсь к могиле, которую ещё не зарыли.

Я вешу над ямой с гробом, в котором лежит Якуб, я тянусь к нему, но кто-то меня держит.

– Отпустите, я хочу к нему!

Я кричу, я ору, моё горло раздирается. Я осипла.

– Я хочу к нему, к нему.

Я теряю сознание.

Я открываю глаза. Передо мной зал особняка. Никого нет. Я слышу звуки из обеденной зоны. Доктор, Ираида, Изабелла, Марк и кто-то ещё. Я осторожно иду к лестнице. Только бы они не заметили.

Я иду на крышу. Достаю из лифчика ключ, который положила в него ещё утром. Открываю дверь. Я иду по заснеженной крыше, и смотрю вокруг. Я представляю: ночь, свечи, вино, звёзды, поцелуй, вечность…Я подхожу к краю. Я вижу Якуба перед собой. Таким, как увидела его впервые. Мокрые волосы, одежда прилипшая к телу, искренняя улыбка, горящие глаза. Я делаю шаг навстречу Якубу.

Я лечу.