Недоступными твердынями сказочных дэвов вздымались в глубоком ущелье громады зубчатых скал. Высокое солнце потоками отвесных лучей заливало горные вершины из базальта и крутые лесистые склоны. В синем небе неподвижно застыли легкие облака, полуденный зной летнего дня сковал всю природу; лишь в траве лужаек неумолчно звенели цикады да внизу, среди огромных валунов, шумно несся поток, обдавая светлыми брызгами листву прибрежных деревьев.

Дозорный сторожевой башни обеспокоенно взглянул на кучу хвороста, наваленного на площадке, поправил у пояса огниво и снова прильнул к бойнице. Внизу, на повороте тропы, сверкало оружие, небольшая группа всадников, скрытая деревьями, неторопливо продвигалась вдоль низкого берега горной речки. Впереди на крупном вороном коне ехал дородный рыцарь в кожаном походном кафтане и островерхом персидском шлеме, за ним следовало несколько конников. Немногочисленность всадников и их мирный вид успокоили дозорного.

— Гости едут к парону[2] Саргису… На крестины сына! — пробормотал он в густую рыжую бороду.

Тропа стала спускаться, петляя среди покрытых лесом гор. Изредка по дороге попадались неглубокие пещеры — пастушьи убежища от непогоды, со следами потухших костров. Показались плетни и живые изгороди садов. На повороте открылся выход из ущелья и широко раскинулась холмистая долина между двумя отрогами гор, с большим селением у реки. Возделанные поля зелеными полосами тянулись к садам селения, окружая северный отрог горы Лалвар. На утесе орлиным гнездом высился замок с башнями из серого камня. У подножия, на другом берегу, укрытая вековыми ореховыми деревьями, виднелась небольшая церковь с остроконечным куполом. Дальше тянулись виноградники.

Часовых не было заметно на башнях, все темное здание замка казалось вымершим. Крутая тропа вела по косогору к крепостным воротам. После прохлады ущелья жара казалась путникам уж очень сильной.

— Наконец-то сподобились чертову обитель узреть! — проворчал всадник, пришпоривая коня. Весь небольшой отряд помчался вдоль садов по горной тропе.

Глухой звук рога пронесся и застыл в горячем воздухе. Из бойницы воротной башни выглянуло лицо привратника.

— Иисус Христос! Кто там?

— Старая ворона! Не видишь, кто приехал? — заорал рыцарь, задирая голову. Он снял шлем, открыв потное багровое лицо с вислыми черными усами.

Привратник замешкался, с недоумением вглядываясь в конную группу.

— Живее открывай ворота, собачий сын, не то отведаешь моей плети! — окончательно рассвирепел всадник.

Испуганное лицо старика быстро исчезло. Окованные железом ворота стали медленно открываться. Гулко застучали под каменными сводами копыта коней, и всадники въехали во внутренний мощеный двор.

Во дворе было пустынно. По мостовой, прихрамывая, ковылял привратник.

— Где хозяин? — грозно спросил рыцарь в персидском шлеме, не слезая с коня.

— Ишхан[3] у госпожи, на женской половине. Наследник сегодня у нас родился. Всех слуг по соседям разослали, на крестины зовем, — с готовностью доложил старик.

— Вот мы и поздравим твоего «ишхана» с рождением сына! — усмехнулся всадник, спешиваясь. — Показывай дорогу, старая ворона!

В небольшом зале царил прохладный полумрак. В глубоком окне виднелось синее небо, но солнечные лучи не проникали в скудно убранный покой. Лишь над огромным камином висели на стене оленьи рога да в углу стояли два кресла и крытая дешевым сукном широкая скамья. Приезжий неторопливо ходил по неровному полу из каменных плит, цепляя шпорой грубый ковер, и был явно недоволен приемом в доме мелкого азнаура[4].

— С приездом, благородный Шабурдан! — прогудел низкий голос в зале.

В дверном проеме, освещенный солнцем, стоял человек гигантского роста, в простом кафтане. Азнаур обернулся на приветствие хозяина замка. Огромная фигура двинулась к нему. Дружески протянулась могучая рука. Приезжий пожал широкую ладонь, что-то проворчал в усы. Но парон Саргис не обратил внимания на угрюмый вид прибывшего. Улыбнувшись, радушным жестом указал он на кресло:

— Садись, прошу тебя, будь гостем!

Сам хозяин замка уселся на скамью, поглаживая каштанового цвета усы. Видно было, что он чем-то очень доволен.

— С чем добрым из Лори пожаловал? Как здоровье славного Иванэ? — приветливо расспрашивал он.

— Великий амирспасалар требует тебя с конниками в Лори через три дня. Явитесь в полном снаряжении! Триста человек обязан ты привести, парон Саргис! — отчеканил Шабурдан.

Саргис с недоумением переспросил:

— Триста всадников, через три дня, в Лори?

— Да, таков приказ великого амирспасалара.

— Но Хожорни никогда не выставлял столько конницы! — возразил Саргис.

— Не выставлял прежде, а ныне придется! — отрезал Шабурдан и многозначительно добавил: — Сам знаешь, князь шутить не любит, строго взыскивает за непослушание…

Воцарилось молчание. Парон Саргис смотрел на небо в узкой амбразуре окна, что-то прикидывая. Потом хмуро спросил:

— Что это, смотр или же в поход войска собирают?

— Не знаю. Вели людям хлеба взять на неделю, — отвечал Шабурдан. Потом нехотя бросил: — Царь в Лори вчера приехал.

Определенно поход… Но к чему пустые разговоры с чванливым дураком? Парон Саргис, окончательно помрачнев, хлопнул в ладоши. На пороге появилась тонкая высокая фигура. Хозяин замка отрывисто приказал оруженосцу:

— Шоторик, отведи благородного азнаура в гостевую! — И, обращаясь к приезжему, по-прежнему любезно промолвил:

— Отдохни с дороги, Шабурдан, и подкрепись чем Бог послал! Вечером увидимся. Тогда и передам мой ответ великому амирспасалару.

Шабурдан хотел что-то возразить. Но парон Саргис уже повернулся к нему широкой спиной и направился к небольшой двери в глубине покоя. Гремя доспехами, приезжий вышел в сопровождении оруженосца.

Нагнув голову, парон Саргис протиснулся в низкую дубовую дверь и вошел в соседний покой, тяжело ступая по полу. Солнечный луч, проскользнув в узкое окно, лежал светлым пятном на каменных плитах. На большой тахте, покрытой домотканым паласом, сгорбившись, сидел слепой старик. У окна за аналоем склонился над пергаментной книгой пожилой черноризец.

Увидев хозяина замка, чтец с низким поклоном умолк. Слепец поднял голову и, выпрямив огромный высохший стан, повернул незрячее лицо к входу. Поглаживая длинную седую бороду, он тихо спросил:

— Ты, Саргис?

— Да, отец.

Саргис почтительно поцеловал худую руку с синими прожилками и осторожно присел рядом на тахту.

— Отец Иоаннес развлекал меня чтением древних книг, — объяснил старик и сказал, обращаясь к священнику: — На сегодня хватит, отче. Иди с миром!..

Монах ушел. Слепец ласково провел рукой по лицу Саргиса:

— Почему сумрачен в день такой? Радость великая в доме — сын родился, первенец у Саакдухт, наследник рода нашего…

— Посланец от Иванэ приехал отец. В Лори вызывают меня, со всеми всадниками. Смотр будто бы делать будут. Но, видно, поход царь задумал. Сам прибыл в Лори. И хлеба велено взять на неделю…

Старик встрепенулся:

— Если поход против агарян[5],— дело богоугодное. Народ армянский давно истомился в неволе, ждет нашей помощи… Теснее только надо нам дружить с картвелами!

— Не все это понимают, отец.

— Грузинские цари это давно поняли, Саргис: ведь с юга врагам проникать в Грузию много легче! И здесь верным щитом всегда являлся многострадальный Айастан[6]. Царь Георгий тоже так думает, вот потому и собирается в поход!

— Царь Георгий не вечен. А наследника у него все нет…

Собеседники задумались. Потом слепец спросил:

— Чего же хочет от нас надменный Иванэ Орбели?

— Триста конников подай ему. Откуда я их возьму? Слепец задумался, перебирая янтарные четки.

— Никогда больше двух сотен не выставлял Хожорни! — досказал Саргис.

— Эх, не умеем мы свои дела устраивать, как Орбели! — Тяжело вздохнув, старик стал вспоминать: — Когда пращур наш, достославный Хосрой, ушел со своими людьми из Двуречья[7] от сельджуков и разбил стан в Лори, православные монахи из Ахалкалаки чуть было не переманили его в греческую веру! Да у Ахпатского епископа мертвая хватка оказалась: подарили тогда цари таширские Хосрою эти башни, окрестили, остался он в Хожорни. Мальчиком я был, а как сейчас помню седого воителя — широкоплечий, как ты, в черной кольчуге, на громадном коне, всегда молчаливый… А в битве — впереди всех несется и громит врагов! С тех пор не преуспел наш род, мало земли и пастбищ, все лучшие угодья — у Орбели!.. — продолжал он ворчливо. — Вчера еще крестьяне из села приходили, жаловались на подати и набор в войско. Положим, рабы всегда недовольны властителями. Такое уж неблагодарное племя!..

— Три дня сроку только и дал Орбели для сборов. А мы гонцов разослали, на крестины гостей пригласили на то воскресенье, брата Вахрама из Тбилиси вызвали, — мрачно говорил Саргис.

— Окрестим без тебя, — коротко ответил слепец. — А приказ амирспасалара — царский приказ!

— Откуда мы людей и оружия столько наберем, отец?

— Придется рудник монахам заложить. Мы же снова наладили добычу меди, епископ под залог даст деньги…

После небольшого раздумья старик сказал:

— У сельджуков вся сила в коннице, в Шираке[8] для нее большой простор! А ты покажи царю Георгию атаку своих всадников с длинными пиками. Царь любит новые выдумки в военном деле…

Перебирая четки, добавил негромко:

— Давно пора убрать Фадлуна из Ани! Царь Георгий правильно поступает, по стопам своего могучего деда идет на выручку армянам. И помочь ему всячески в этом великом деле надо… Слышишь, Саргис?

Старик, видимо, устал от долгой беседы — голос его все слабел. Парон Саргис встал с тахты:

— Я пойду, отец. Надо с незваным гостем разделаться. К Саакдухт обещал вечером зайти, сына еще раз посмотреть… Великая просьба к тебе, отец, не будет меня здесь при крещении, прошу тебя, — имя свое святое ему нареки!

— Хорошо, Саргис. Благослови тебя Господь и ныне, и присно…

Слепец перекрестил сына. Осторожно приложившись к его руке, Саргис вышел из покоя.

На женской половине замка было тихо. В большой комнате царил полумрак. Слышно было дыхание спящей на широкой тахте женщины. Рядом стояла детская колыбель. Солнечный луч все-таки пробился в отверстие ставни и упал на красное сморщенное личико новорожденного. Младенец обиженно захныкал. Большие глаза спящей открылись. Она тревожно глянула на плачущего ребенка. Но старая нянька уже качала колыбель и напевала песенку.

Саакдухт с усталой улыбкой откинулась на подушки.

Дверь в комнату осторожно приоткрылась. Нянька оглянулась, ожесточенно замотала головой. Парон Саргис поспешно попятился: нельзя нарушать покой наследника рода…

По обычаю, в доме старого Вазгена хлеб пекли в начале каждого месяца. В этот день все мужчины уходили в поле или еще куда-нибудь, чтобы не мешать важному женскому делу.

В сумрачном глхатуне[9] с толстыми бутовыми стенами и отверстием в кровле горел малиновым жаром кизяк в тондире[10]. Свет проникал через дверь, широко открытую для выхода едкого дыма. Сноха Вазгена — жена старшего сына Манука и дочь — быстроглазая Ануш проворно выхватывали из деревянного корыта куски упругого теста и быстро раскатывали на тонкие лепешки. Сухая старуха с поджатыми губами точными движениями прилепляла сырые лепешки на раскаленные стенки тондира и вынимала из печи готовые. В ногах у бабушки путался маленький Галуст и, изредка кусая лепешки, получал подзатыльники. В зыбке мерно посапывал новорожденный. Стопа подрумянившегося белого лаваша уже возвышалась под чистым полотенцем на низком треногом столике, когда в дверях неожиданно показался сам хозяин дома.

Вместе с ним в горницу вошли дородный староста селения Укан и младший сын Вазгена — Самвел, высокий парень с иссиня-черными кудрями и смуглым лицом.

— Мир дому сему! — громко возгласил староста.

Старуха выпрямилась и вопросительно посмотрела на мужа.

Вазген с суровым видом произнес:

— Кончай с хлебом, Сирануйш! После допечешь. Сейчас собирай в дорогу Самвела… — И глухо добавил, кивнув на Укана: — Забирают в ополчение!

Сирануйш возмущенно всплескнула руками:

— Второго сына в этом году забираете, бессовестные! Как не стыдно, Укан!

Посмотрев на сумрачного Самвела, она озабоченно спросила:

— А как же с его свадьбой будет?

— Придется отложить, — пробурчал Вазген.

Крестьянин был зол. Усевшись на низкую скамью, он отвернулся к очагу. Староста сел на другую скамью и, понимающе вздохнув, произнес с таинственным видом:

— Ничего не поделаешь, дорогие! Как вы думаете, сколько дорийский Орбели от нашего парона войска потребовал на этот раз?

Вазгена и его семью вопрос этот явно не интересовал. Однако Укан, для важности подняв толстый палец к закопченному потолку, воскликнул тонким голосом:

— Триста! Я говорю — триста! Неслыханно! Невиданно! С тех пор как Хожорни стоит…

Вазген продолжал молчать. От утешительных подсчетов старосты легче не было ни ему, ни хозяйству…

— Подумать только! И половины коней мы не успели пригнать с пастбищ за два дня. Да и оружия не хватает… Все кузнецы работают день и ночь, наконечники к пикам делают. Вот как нам приходится трудно! — возбужденно продолжал Укан.

— Все это так. А урожай кто собирать будет, Укан? Манука на рубеж вы загнали, ничего о нем не знаем, теперь Самвела берете, а ему и восемнадцати нет. Парня женить хотели. А теперь что же получается? Последних людей на войну уводите. Кто хлеб жать будет, спрашиваю? Как я внуков прокормлю? Вот и крестины надо справить, а на что? — гневно воскликнул Вазген.

Укан смущенно развел руками:

— Ну, до жатвы еще далеко. Целых две недели осталось… Не на войну, на смотр в Лори едут парни, скоро вернутся и хлеб успеют собрать!

Вазген со злостью махнул рукой:

— Бог знает, что городишь, Укан! Какой там смотр, коль хлеба на неделю брать велели? А раз война, вернутся ли вообще наши сыновья с похода?

Пока говорили, хлеб стал гореть в печи. Сирануйш бросилась его вынимать.

— Я что сказал? Кончай все дела, готовь сына в поход. Все, что ему нужно, собирай, слышишь? — сердито закричал Вазген.

Самвел молча стоял, прислонившись к дубовому столбу, поддерживающему крышу жилища. О чем он думал?.. Еще хорошо, если в ополчении оставят. А вдруг парон переведет его в замковый отряд? Тогда не скоро вернешься домой… И свадьбу с Астхик расстроили, черти!

Огорчение Самвела, впрочем, было неглубоким. И не удивительно. Брак был, как всегда, решен родителями, и вряд ли больше одного раза удалось юноше побеседовать до свадьбы со своей нареченной…

Староста медленно поднялся со скамьи.

— Так после обедни пусть Самвел с вещами и хлебом к ограде церкви придет. Оттуда с богом двинемся все вместе в замок. Господь да хранит вас! — С этим благочестивым пожеланием Укан исчез за дверью.

Тягостное молчание нарушил громкий плач Ануш — ей было жаль веселого доброго брата.

— Забирают, забирают сыночка моего… — запричитала старуха мать.

Самвел рванулся было к выходу. Окрик отца остановил его:

— Куда ты?

— Попрощаться надо…

— Нечего, нечего! Еще не известно, чьей женой будет Астхик… Иди помоги загнать скотину, а там и в путь собирайся.

Густой туман окутал Лорийскую степь и окружающие лесистые горы, не пропуская утренних лучей. У перевала Базумтар[12] белая пелена еще более сгущалась, скрывая провалы и горные вершины. Крупные капли росы осели на траве, листве кустарников и деревьев. В воздухе стояла тишина.

Из тумана показалась неясная фигура всадника. Вскоре всадник остановил коня. Оглянулся назад. С гор потянуло ветром, туман стал клубиться и светлеть, появились смутные очертания придорожных деревьев и уходящей вдаль горной дороги. Куладжа[13] из темного сукна, соболья шапка, драгоценная сабля в золотых ножнах и прекрасный конь караковой масти говорили о знатности всадника.

— О-эй, Хубасар!

От неожиданного окрика норовистый конь прижал уши и заплясал на месте. Всадник резким движением затянул поводья.

— Здесь я, государь.

Из тумана выдвинулась вторая конная фигура. Плечистый всадник в черной бурке подъехал ближе. На скуластом загорелом лице кипчакского типа сквозила досада.

— Где охота, Хубасар, хотел бы я знать?

Кипчак пожал плечами, пробормотал в редкие усы:

— Не разберу, государь. Туман…

— Я тебя спрашиваю, куда девались бездельники ловчие и лентяй Афридон? — рассердился первый всадник.

— Верховые с соколами и гончими не поспевали за нами, государь. От самого Лори вскачь гоним, а теперь вот — туман… Подождать бы восхода!

— Кто выезжает так поздно на охоту? Один Афридон! Тебе тоже захотелось храпеть по утрам?

Хубасар обиженно замолчал.

Со стороны перевала послышался заглушенный топот коней. Хубасар прислушался, тихо сказал:

— Конница, государь. Немалый отряд.

Топот приближался. Из тумана стала вытягиваться вереница вооруженных всадников. Впереди в чехле везли боевое знамя.

Хубасар закричал:

— Кто такие? Откуда?

— Из Хожорни… Конники парона Саргиса, — протяжно откликнулся кто-то из середины отряда. Конница медленно проходила мимо двух всадников.

— Что за Саргис? — спросил всадник в куладже.

— Вероятно, владелец Хожорнийского замка, — предположил Хубасар.

— Однако их довольно много, сотни три… Посмотри, Хубасар, какие длинные пики!

В конце вереницы на обочине дороги замаячила исполинская фигура конного рыцаря.

— А вот и хожорнийский азнаур! Он самого высокого роста человек в Картли! — сообщил уверенно Хубасар.

— Позови его, — приказал всадник в куладже.

— О-эй, батоно Саргис! — закричал Хубасар.

— Кто зовет меня?

Громадная фигура в легкой железной броне приблизилась к всадникам и остановилась невдалеке. Парон Саргис спокойно оглядывал всадников. Кипчак быстро подъехал к Саргису, прошипел на ухо:

— Ты что, ослеп, царя не узнаешь?

Саргис повернулся к царю Георгию, который молча наблюдал за обоими, и низко поклонился. На него в упор смотрели холодные глаза властелина. Суровое лицо Георгия III, с правильными чертами и небольшой русой бородой, было озабоченным.

— Прости, государь, впервые тебя вижу, а тут еще туман…

— Разве никогда не бываешь в Тбилиси? — спросил царь.

— Да редко, государь. В своих горах все сидим. Что нам делать в столице?

Царь внимательно оглядел гигантскую фигуру рыцаря.

— Ты так думаешь? — задумчиво спросил он и, обращаясь к спутнику, сказал:

— Пожалуй, нам именно такие ратные люди и нужны. Ты как считаешь, Хубасар?

Хубасар поспешил согласиться с мнением царя:

— Конечно, государь! Я слышал от покойного отца, что хожорнийские владетели раньше князьями считались, бывали при дворе твоего великого деда…

— Вот видишь, Саргис из…

— Хожорни, государь.

Переменив тему разговора, царь с нескрываемым любопытством спросил:

— А почему, азнаур, ты завел такие длинные пики для своих всадников? Ведь неудобно же с ними будет в бою?

— Смотря где, государь. В горах, действительно, с ними не развернешься. А вот на широких просторах — дело другое! Например, на Ширакской равнине…

— А почему ты знаешь, что нам воевать в Армении придется? — перебил его царь.

— Э, государь, а где же еще? Твой дед, царь Давид, некогда туда водил свое войско доблестное, наверное, и ты захочешь христианские храмы освободить…

Георгий промолчал.

— Я и конный строй изменил, иначе веду своих людей на врага, — поспешно добавил Саргис.

Царь явно заинтересовался хожорнийским рыцарем. Спросил:

— А можешь мне показать, как с этими пиками вы управляетесь?

— Сейчас трудно будет, государь, — туман. Можно и людей и коней покалечить! — объяснил Саргис.

— Хорошо, после смотра покажешь мне и амирспасалару! — заключил беседу царь Георгий.

Раздался лай — подходила царская охота. Позади псарей маячила фигура главного ловчего Афридона. Царь выругался.

Амирспасалар и дидебул[15] Картли Иванэ Орбели, владетель Сомхити, Лори, Самшвилде, Дманиси и многих других городов и земель, был не в духе. В июньский день необычайно жарко в замковом покое, докучали мухи. Обмахиваясь шелковым платком, грузный сорокалетний вельможа восседал у окна в парчовом флорентийском халате, держа в руках рог с вином, и молчал. Напротив, в таком же удобном кресле, сидел его заместитель князь Гамрекел, эристав[16] торский, и тоже безмолвствовал.

— Будь здоров, мой Гамрекел! Всему твоему преславному дому дай бог счастья и благоденствия… — первым прервал затянувшееся молчание амирспасалар.

Гость наклонил голову, подняв рог с вином:

— Да пребудет благословение божье над сим великим домом и его хозяином знаменитым!

Поставив пустой рог, Орбели раздраженно начал:

— Черт бы побрал самцхийских ротозеев! Весь строй сегодня поломали. Да и эретцы князя Григола выглядели сущими оборванцами. Как всегда, выручили гвардейцы. Но царь определенно остался недоволен смотром. Все время левый ус дергал!..

Гость молча кивнул головой. Орбели не хотел больше огорчать своего заместника, который больше всех и был в ответе за неполадки на царском смотре, перешел на другие дела:

— И с чего вздумалось царю возиться с этим хожорнийским верзилой? Как будто не хватает ему худородных кипчаков и разных торгашей? Ведь незнатный человек Саргис, правнук какого-то наездника, а тоже — мечтает в князья пролезть! Пусть скажет спасибо блаженной памяти великому царю Давиду: тот, когда забрал Сомхити у бедного Кюрике, на радостях всем награды и звания стал раздавать, кому надо и кому не надо! Вот и отцу этого истукана отдал Хожорни и даже разрешил именоваться мтаваром[17]! А какой же он князь? Сам знаешь, дорогой, что надо в благородном государстве Картли для княжеского достоинства: укрепленный город и крепости иметь, усыпальницу возвести в родовом монастыре, в доме собственную церковь и своего священнослужителя держать… А что у этого верзилы? Замок в горах да пара деревень в лесах. Еле-еле на хорошего азнаура хватит! Я так и сказал ему после смотра… А теперь выдумал еще скакать сломя голову со своими головорезами с длинными пиками, а царь Георгий и рад!

Гамрекел ответил немного невпопад:

— Да! С каждым годом все круче становится царь Георгий. Никого не слушает… И в кого только пошел?! Отец у него мягкий был человек, да и великий царь Давид умел с благородными людьми разговаривать. А этот — прямо бешеный! И за каждую малую вину строго взыскивает…

— Ты прав, мой Гамрекел. Последние дедовские права у владетелей царь отбирает! А за его широкой спиной, в наших же княжеских городах, проклятые торгаши голову стали поднимать! Свободную торговлю требуют, какие-то советы старейшин выбирают, а те с нами, их исконными владетелями, дерзкие речи ведут, о «незаконных поборах» уже заговорили… А крестьяне? Недавно ехал я по лесу, слышу, поет кто-то песню. Прислушался внимательнее — честит господ своих певец, да еще какими непристойными словами! Пришпорив коня, нагнал наглеца, сбил плетью с ног. Теперь в цепях в Самшвилдской крепости до самой смерти гнить будет!

— А ведь подумать, — поддакнул Гамрекел, — разве мы, мтавары, не прямые потомки Картлоса[18] и к ним приравненных славных родов?!

— А потом, — продолжал развивать свою мысль Орбели, — если наглый сосед отберет насильственно у меня кусок земли, я отбить свое достояние оружием сам не властен! Изволь-ка ехать в Тбилиси за царским правосудием…

— То установил еще царь Давид! — неуверенно возразил Гамрекел Торели.

— Ну и что, разве великий царь не мог ошибаться? Кроме того… — Князь Орбели прищурил глаз, тихо добавил: — На царском престоле Грузии по праву не Георгию бы сидеть! Ведь законный наследник Багратунианов — наш Демна…

Торели промолчал. Осторожный военачальник в душе был, как и все феодалы Картли, согласен с Иванэ Орбели. Недаром проницательный грузинский летописец писал, что «картлийские мтавары по природе своей от древних времен всегда были предателями в отношении своих властелинов… Об этом знал царь Давид Строитель, мудрейший из людей, поэтому не оставлял им времени ни на рассуждения, ни на отдых, ни на собрания». Царь Георгий III не хуже деда разбирался в настроениях феодальной знати, а в действиях был, пожалуй, даже круче… Князья не прощали этого своему властелину, к тому же занявшему престол после загадочной смерти старшего брата. Это и имел в виду амирспасалар, беседуя с Гамрекелом Торели.

Иванэ Орбели в отношении Георгия III был человеком неблагодарным. Несмотря на тяжелый, неуступчивый характер, царь все делал, чтобы привлечь на свою сторону главаря феодалов, опекуна царевича Демны. Передал ему в личное владение крупные торговые города с окружающими землями, назначил наследственным амирспасаларом Грузии. Но честолюбивый Орбели метил выше…

Слуг нет, лишних ушей надо избегать при тайной беседе вельмож. Тихо в покое, слышно, как жужжат мухи. Амирспасалар, хозяин, сам наливает вино из узкогорлого глиняного кувшина и Торели, и себе. Вельможи молча поднимают оправленные в серебро рога с вином, пьют, погруженные в тревожные думы.

Легкий стук в дверь прервал тишину. На пороге стоял невысокий мальчик в придворной одежде.

— Можно, дядя Иванэ?

— Демна? Входи, мой мальчик.

Царевич подошел к Орбели, почтительно поцеловал руку опекуна. Амирспасалар одной рукой обнял мальчика, ласково притянул к себе:

— Как твой новый жеребчик, Демна?

— Захромал, третий день не могут вылечить коновалы, дядя Иванэ.

— Ничего, не горюй! Другого коня подарю.

Синие глаза царевича засияли от радости.

— Ты такой добрый, дядя Иванэ!

Амирспасалар действительно любил маленького царевича Демну. Мягкий и приветливый характер, красивая внешность подростка невольно привлекали к нему. Но кроме того, юная дочь Орбели — Марине обещала со временем стать красавицей. Еще с десяток годов и…

Амирспасалар замечтался.

В покой вошел эретский эристав Григол Асатидзе в сопровождении азнаура Шабурдана. Царевич по знаку опекуна удалился.

— Какие приказания на завтра соизволишь дать, патроно Иванэ? — начал первым Григол.

— Ты командуешь запасным полком, князь Григол. Так повелел царь.

— Хорошо, государь Иванэ.

Эристава определенно устраивало командование в тылу войска. Загорелое лицо старого мтавара оставалось бесстрастным, лишь на миг блеснул огонек в глазах.

Азнаур Шабурдан почтительно ждал дальнейших приказаний.

— Ты, Шабурдан, пойдешь с моим личным обозом. Смотри, чтобы все было в порядке!

— Великий господин, глаз не сомкну…

— Там прислали из Кварели кахетинское. Не вздумайте открывать бурдюки. Голову оторву! — продолжал наставлять Орбели верного слугу.

Шабурдан ожесточенно замотал головой, преданно глядя в глаза патрону:

— Кто посмеет, батоно?!

— Дозволь спросить, где с царем будете находиться на походе? — снова обратился князь Григол к Орбели.

Обрюзглое лицо амирспасалара скривилось. Он с усмешкой бросил:

— Как всегда, в голове! Разве ты, князь, не знаешь царя Георгия?

Торели неодобрительно хмыкнул в усы.

— Не подобает царю, как простому латнику, впереди воинов следовать на походе! Не осуди, батоно Иванэ, что позволяю себе говорить так… — укоризненно сказал эретский эристав.

— Сам знаю, да ничем помочь не могу. Царь все по-своему делает…

— А кто передовым отрядом пойдет? — спросил снова Григол.

— Сомхитары[19] из Хожорни и других мест, — нехотя ответил амирспасалар.

— С Саргисом? Их ведь немного.

— Да, сотен пять наберется. Тоже воля царя.

Амирспасалару явно не хотелось продолжать малоприятный разговор. Собеседники, исчерпав вопросы о завтрашнем походе, почтительно откланялись и вышли из покоя. Вскоре ушел и Гамрекел Торели. Князь Иванэ остался со своими думами о славном прошлом великих прадедов.

Позади кресла послышался легкий шорох женского платья. Амирспасалар обернулся с неудовольствием, он не любил, когда нарушали его послеобеденный отдых. К тому же он знал, что, кроме жены — княгини Русудан, никто не решится на такой смелый поступок. Княгиню же Иванэ недолюбливал за большие траты на церковные нужды. Был он скуп и не поощрял дорогостоящих благочестивых затей.

— Опять за деньгами явилась?

Княгиня Русудан происходила из царственного рода Кюрикянов и всегда это помнила. На поблекшем лице с правильными чертами — ханжеское выражение.

— Конечно, — ответила Русудан. Большие карие глаза спокойно смотрели на князя Иванэ. — Не для себя, для божьего дела!

— Опять свой любимый Зеленый монастырь будешь обстраивать? — воскликнул с досадой Орбели.

Русудан надменно откинула голову: супруг так и не предложил ей присесть… Встав с кресла, Орбели направился к выходу, кинул через плечо:

— Завтра в поход собираемся. Денег нет! — И скрылся за дверью.

Легендарный город Ани на Ахуряне не сразу достиг великой славы и могущества. Долгое время это была лишь одна из пяти неприступнейших крепостей Армении. Князья Камсараканы («Бычьеголовые») в V веке возвели здесь над обрывистым берегом реки мощную цитадель Вышгород, а в крепостном посаде, поставив торговые ряды, стали понемногу подторговывать заезжие купцы. К началу X века Ани был уже большим городом. Ашот Мсакер[21] Багратуни обратил внимание на выгодное стратегическое расположение Ани на высоком мысу, зажатом между двумя глубокими ущельями. Выгнав арабов из города и уплатив Камсараканам некоторую сумму, он стал хозяином в Вышгороде, а в 961 году его внук Ашот Милостивый при большом стечении народа возложил на себя в Ани царскую корону. Так, феодальная крепость превратилась в политический и торговый центр страны.

Город «1001 церкви» процветал. Но в 1041 году большое византийское войско двинулось к армянской столице, используя завещание слабовольного царя Иоаннеса, оставившего свои владения в наследство императору Константину Мономаху. Три раза подступали войска византийцев к стенам, но так и не смогли взять Ани, который защищало вооруженное население. Два года спустя предатели сдали Ани грекам. Однако последние недолго владели славным городом. В 1064 году в Армению ворвались полчища Алп-Арслана под предводительством его сына Малик-шаха и везира Низам-ал-Мулка. Двадцать семь дней доблестно бились анийцы на городских стенах, и лишь вероломство византийского гарнизона, трусливо укрывшегося в Вышгороде, передало город в руки озверелых сельджуков. Семь лет спустя после этого погрома султан Малик-шах продал город двинским эмирам Шеддадидам, при которых Ани понемногу стал восстанавливать свое значение, набирать вновь силу. Сильный гарнизон из навербованных вояк обеспечивал нынешнему эмиру Фадлуну IV относительное спокойствие. Этими тюркскими головорезами командовал нанятый за большое жалование мамлюк Рустем.

На широких окнах базиличного зала Багратидского дворца висели тяжелые парчовые занавески, почти не пропускавшие света; посередине бил фонтан, снабжаемый родниковой водой, которая поступала по водопроводу протяженностью шестьдесят стадий[22] из источников горы Арджо-арич. В самом дворце вода протекала по керамическим и железным тонким трубам, размещенным под каменными плитами полов.

Придворный поэт писал об эмире Фадлуне, что, получив во владение богатый торговый город, он «устроил пир и поднял знамя наслаждения. Постоянно играя благовонными локонами прелестниц с амбровыми мушками, целуя их сладкие уста и созерцая движение чаши, наполненной вином, эмир не ведал печали…».

Тучный не по летам, Фадлун возлежал на хорасанском ковре посередине зала, удобно раскинувшись на шелковых подушках. Лицо эмира после весело проведенной ночи было шафранового цвета. На парчовом халате виднелись следы обильного пиршества. Полупьяный поэт, стоя на коленях у ковра, высокопарно декламировал:

На пороге появилась толстая фигура главного евнуха Масрура. На его жирном, обычно невозмутимом лице читалось волнение. Евнух стал делать за спиной властелина предостерегающие знаки поэту. Тот испуганно замолчал. Фадлун лениво повернул голову. Масрур склонился в низком поклоне.

— Зачем пришел?

Эмир не любил, когда прерывали его увеселения.

— Великий повелитель, прибыл гонец с севера…

Произнеся эти слова, Масрур замолчал, осторожно наблюдая за выражением лица эмира. Недовольно скривив рот, тот небрежно бросил:

— Что там еще?

— Царь курджиев[23] выступил с большим войском…

Фадлун привстал на ковре. В маленьких, налитых кровью глазах мелькнул испуг. Рука с окрашенной хной ладонью судорожно сжала кубок. С напускным спокойствием эмир прошипел сквозь зубы:

— Только беспокоить умеете! Что же делать, безмозглый ишак?

— Великий эмир, надо посоветоваться с Рустемом…

— Где он, проклятый Аллахом бездельник? Только жалованье даром получает! Ну, что еще тебе передала неверная собака?

Масрур развел руками. Посмотрел на поэта, потом на эмира.

Фадлун визгливо закричал:

— Чего молчишь? У меня нет секретов от Насера…

— Курджий письма не послал. Опасался обыска на границе, — неохотно пробормотал евнух.

Эмир заскрежетал зубами. Неожиданно легко вскочив на короткие ноги, с размаху ударил Масрура по лицу:

— Старый верблюд! Я спрашиваю, что делать?

Масрур пошатнулся от удара, но, снова склонившись в низком поклоне, залебезил:

— Великий государь, надо немедля послать гонцов за помощью к эмирам в Хлат и Арзрум[24]. Кроме того…

Тут Масрур окончательно проявил свою недоверчивость к придворному поэту. Почтительно склонившись к уху эмирского высочества, он стал что-то нашептывать. Фадлун сразу оживился, закричал пронзительно:

— Зови Рустема-бахадура, скорей зови!

Предгорная равнина с туфовыми холмами ржавого цвета пологими террасами спускалась к реке Ахурян. Поблескивали вечные снега на вершинах пятиглавого Арагаца[31]. Косматое солнце нестерпимо палило закованное в железо и медь войско. Царь Георгий в золоченой броне миланской работы молча ехал по каменистой дороге на жеребце караковой масти. Рядом мерно покачивался в седле амирспасалар Орбели в темном панцире и высоком шлеме с красным пером. Следом за ними ехал на сером иноходце Хубасар, а в некотором отдалении — конвой гвардейских латников на поджарых конях.

По знаку царя к нему поскакал начальник заставы. У порубежника отчаянно болела голова со вчерашней попойки. На вопросы грозного царя он отвечал испуганно, сопровождая ответы клятвами и божбой:

— Да паду я жертвой за тебя, великий государь! Два раза посылал конных лазутчиков до самой реки. Никого нет!

— Когда посылал? — коротко бросил Георгий.

— Вчера вечером, государь, и еще сегодня на рассвете… Клянусь белым Георгием!

Порубежник определенно врал. Однако Ширакская равнина и впрямь казалась пустынной. Все пространство до реки было видно как на ладони. Справа к Ахуряну примыкала большая роща низкорослых карагачевых деревьев, слева по созревающим хлебам ходили широкие волны и виднелись исчерна-серые постройки Ширакавана.

Конный отряд продолжал продвигаться по дороге к Ахуряну. Сзади на перевале показалось облако пыли. Передовые сотни небольшой грузинской армии стали спускаться с гор. Первой шла рысью сомхитарская конница под командой парона Саргиса.

Амирспасалар Орбели вдруг натянул поводья и тревожно оглянулся. Из рощи на берегу реки внезапно вырвался большой отряд в кольчугах и сверкающих шлемах. Размахивая кривыми саблями, всадники на резвых конях быстро приближались. Со стороны Ширакавана также показались скачущие всадники.

— Сельджуки! — прохрипел Орбели.

Быстро обернувшись, Георгий увидел приближающегося врага и зло огрел плетью по лицу незадачливого порубежника. Тот завыл от ужаса, пряча голову от ударов.

Положение становилось крайне тяжелым, уже неслись от рощи крики «Сдавайся!». Царь круто повернул жеребца и стал на полном скаку уходить от врага. За ним с трудом поспевал тяжелый конь амирспасалара. Сзади, оглядываясь на сельджуков, мчался Хубасар; гвардейский конвой, сбившись в беспорядочную кучу, скакал за царем и амирспасаларом.

Сельджуки — не меньше тысячи отборных конников — с ужасающим визгом стали вытягивать фланги стремясь перехватить уходящую группу.

Парон Саргис понял, какая опасность угрожает царю Георгию. Выхватив огромный палаш из ножен, Саргис привстал на стременах и широким жестом развел руки. Сомхитарские сотни четко, как на учении, развернулись и, перейдя с рыси в намет, вытянулись с обеих сторон в дугу. Выставив длинные пики с флажками, они мчались на сельджуков. Сам парон Саргис летел впереди построенного клином замкового отряда. За ним скакал с боевым знаменем Шоторик.

Топот множества коней грохотал по пустынной равнине, крики сельджуков становились все оглушительней. Стиснув зубы, царь Георгий мчался навстречу своей коннице. Доскакал, врезался в строй и, с трудом остановив разгоряченного жеребца, обернулся с искаженным яростью лицом.

Опрокинув первые ряды противника длинными пиками, лорийцы ожесточенно рубились с сельджуками. К парону Саргису подбирался всадник в дамасской кольчуге. Высоко подняв кривую саблю, начальник анийской конницы ударил ею сбоку по Саргису. Хожорнийский рыцарь легко отбил удар. Огромный палаш его засвистел в воздухе, обрущивая тяжелые удары на противника. Но прекрасная дамасская кольчуга и кованый щит выдерживали, и Рустем ловкими движениями опытного фехтовальщика хорошо уходил от натиска великана. Вдруг Саргис перебросил палаш в левую руку и молниеносным ударом по слабо защищенному месту, между шлемом и кольчугой, надвое развалил начальника наемников. Берберийский конь умчал безжизненное тело Рустема, волоча его по земле за ногу, застрявшую в стремени. Вдали блестели воды Ахуряна; после гибели предводителя сельджуки дрогнули, отступили к реке и, преследуемые подоспевшими грузинскими гвардейцами, стали спасаться вплавь через Ахурян.

Саргис махнул трубачу. Протяжно запел сигнал отбоя.

— Засада, мой Саргис?

Царь Георгий подъехал вместе с Орбели и Хубасаром. Темные глаза царя гневно вперились в тяжело дышавшего хожорнийского парона.

— Видимо, так, государь, — просто подтвердил Саргис.

Хубасар заскрежетал зубами:

— Нас поджидали, государь!

— Сколько раз убеждал, нельзя царю впереди войска ехать, как простому сотнику! — сумрачно заметил амирспасалар.

Хубасар, оглядывая усеянную вражескими трупами равнину, сквозь зубы произнес:

— Об этой привычке заранее врагу сообщили… Смотри-ка, государь, арканами встречали тебя!

С трудом сдерживая гнев, Георгий обернулся к Орбели, отрывисто кинул:

— Велишь повесить лживую собаку с перевала, амирспасалар!

— Всю ночь пьянствовали они, государь! — доложил Хубасар.

— Кто споил порубежников?

Все молчали, устрашенные.

— Теперь спешить не к чему, государь! Эмир в Ани уже знает о нашем приближении, — глубокомысленно сказал Орбели.

— Он и раньше знал о нашем походе! — зло отрезал царь Георгий.

— Раз знал, — наверное, за подмогой к другим эмирам гонцов послал. Они все друг другу помогают… — осторожно вставил свое слово Саргис.

— Верно, Саргис! — поддержал его Хубасар.

Царь молчал.

Саргис продолжал, прямо глядя в сумрачное лицо Георгия:

— Стало быть, без народа не обойтись!

Царь тяжело уставился на Саргиса:

— Какого там еще народа?

— Простой народ из Ани нужен, государь. Нам в помощь…

Начиная поход на юг, царь Георгий всю надежду возлагал на внезапность нападения: грузинское войско было немногочисленным и шло налегке, без тяжелых осадных машин. Подмога эмиров могла обречь его действия на полную неудачу. Царь тронул коня шпорой и поехал впереди войска, глубоко задумавшись.

Обряженный в доспехи Фадлун с воинственным видом стоял на верхней площадке надвратной башни. На башне гордо реяло зеленое знамя с полумесяцем. Вокруг эмира с подобострастным видом толпились городские военачальники. Не было среди них лишь доблестного мамлюка Рустема — в жарком бою с гяуром-великаном сложил он свою голову, к великому урону для сельджукского воинства…

Фадлун и его полководцы пристально вглядывались в мглистую даль. И вот на равнине, по эту сторону глубокого ущелья Ахуряна, заклубилось большое облако пыли. Скоро показались из желтой мглы отдельные всадники, повозки и вьючные животные войскового обоза. Засверкало на ярком солнце оружие…

Один из сельджукских военачальников сумрачно произнес:

— Царь курджиев подходит!

Эмир был бледен от волнения. Возбужденный доброй вестью о подмоге с юга, он презрительно процедил:

— Пусть идет со своим сбродом! Бахадуры, нам нужно продержаться лишь несколько дней. Стены города крепки, войска много. Победно отразим первый натиск неверных, а там…

Эмир не договорил…

Поздно ночью военный совет все же состоялся. По вызову царя Георгия в ставку прибыли войсковые начальники во главе с амирспасаларом и его заместником Гамрекелом Торели. Приглашенным на совет оказался и парон Саргис, как особо отличившийся в бою у Ширакавана.

Царь встречал прибывающих на совещание, сидя в походном кресле, мрачный, с видом решительным и даже вызывающим. Внимательно оглядев суровыми серыми глазами всех собравшихся и по привычке дернув левый ус, Георгий угрюмо произнес:

— Садитесь, господа спасалары.

Все уселись на чем попало и замерли в ожидании царского слова.

— Кипчакский разъезд днем перехватил гонца из Хлата. На допросе гонец показал, что подмога эмиру Фадлуну спешит со всех сторон. Конница из Хлата и Арзрума подойдет сюда дня через два! Так, Хубасар?

— Так, государь! — подтвердил Хубасар.

— Спрашиваю: как нам следует поступить в таком положении? — И царь хмуро добавил, оглядывая военачальников: — О том, как и откуда эмиры заблаговременно узнали о нашем походе, сегодня говорить не будем!

Спасалары переглянулись, помрачнели. Видно, гневен государь, но решил отложить разбирательство темного дела до поры до времени…

Первым заговорил, расправив густые усы, амирспасалар:

— Великий государь, дозволь напомнить, что наши доблестные войска способны вести любую осадную войну, не хуже греков или сарацин. Но на всякое дело нужны время и средства. А что у нас есть? В обозе с собой одни легкие камнеметы и осадные лестницы. Где проломные тараны, черепахи для приступа, тяжелые баллисты? Все это еще тащится далеко за перевалом, когда еще прибудет? А Багратуни-цари строили стены крепкие, восемьдесят башен вокруг Ани стоят…

— Значит, следует снять осаду, господин амирспасалар? — прервал Георгий ученую речь своего полководца. Глухой гнев слышался в голосе царя.

Амирспасалар развел руками:

— Неудача получилась, государь!

Большинство спасаларов было на стороне Орбели. Положение казалось тяжелым. Крепостные стены надежно защищали анийский треугольник с единственной доступной стороны — между ущельями Игидзор и Гайледзор. Прибывшие в обозе походные камнеметы были недостаточно мощны для анийских стен и окованных толстым листовым железом крепостных ворот из кедрового дерева — для их пролома требовались тяжелые тараны. А с прибытием многочисленных войск мусульманских союзников грузинская армия могла оказаться между молотом и наковальней — большим Анийским гарнизоном и конными полками южных эмиров…

Парон Саргис молчал, как и остальные военачальники. Он впервые был на царском совете, а главное — Шоторик до сих пор еще не вернулся из разведки.

Вельможи втайне злорадствовали — царь явно зарвался, весь поход выглядел неоправданной затеей властолюбивого правителя. Амирспасалар Иванэ, конечно, прав — надо отступать, пока не поздно… Хубасар и другие кипчакские предводители растерянно посматривали на царя.

Георгий снова пристально оглядел спасаларов. Все продолжали молчать. По старинному воинскому уставу хозяин на поле боя — амирспасалар! Кто дерзнет выступить против мнения великого Иванэ? Царь понял: придется брать на себя весь риск сражения, не полагаясь ни на кого… Откинув гордо голову, Георгий III раздельно произнес:

— Слушайте мой боевой приказ, господа спасалары! Записывай, Шалва! — махнул он писцу: — Приказываю: завтра, июня тринадцатого числа сего триста восьмидесятого кроникона[34], на рассвете начать приступ на город Ани.

Кто-то из спасаларов, сидящих сзади, привстал и снова сел. Царь покосился в его сторону, продолжая диктовать приказ войсковому писцу:

— С правой стороны нападают: полк князя Садуна, самхийцы Джакели и эретцы Григола Асатидзе, под общим началом амирахора Гамрекела Торели. Во вторую линию поставить всех обозных, взять с собою осадные лестницы.

Амирспасалар хотел что-то возразить. Георгий резко оборвал командующего войсками:

— Помолчи, амирспасалар! О военном искусстве послушаем поучение потом, после приступа… на досуге!

Полное лицо Иванэ залилось краской от гнева и обиды. Царь продолжал еще более веско:

— Слева пойдет вся кипчакская конница, в пешем строю, под командой спасалара Хубасара. Молчи, Хубасар! Так приказываю. Возьмите тоже с собой лестницы…

Обращаясь к амирспасалару, царь добавил уже мягче:

— А мы с тобой, Иванэ, будем в центре командовать, против Главных ворот. Выставишь против них все камнеметы, и в первую линию пятьсот месхетских лучников — поближе к стенам. С рассвета камнеметчики должны начать бить по зубцам башен, ломать их, а лучники — сбивать врагов со стен. Вели сменить тетивы, стрелять только боевыми стрелками с широким концом — «сакалко»…

Георгий III сам был великолепным стрелком из лука и хорошо знал возможности несравненных месхетских лучников.

— После предварительной подготовки приступа, — продолжал свой приказ царь, — на стены пойдут…

Царь остановился и, скользнув взглядом мимо парона Саргиса, задумчиво спросил:

— Кто же первым на стены пойдет?

— Я пойду, государь, — спокойно произнес Саргис. — С моими людьми. Столицу Армении освобождаем, значит, впереди всех и должны пойти мы, армянские конники!

— Правильно, Саргис! — одобрил царь и обернулся к Орбели: — Сколько осадных лестниц имеем с собой, амирспасалар?

— Штук двести, государь, — упрямо ответил князь Иванэ.

— Половину отдашь азнауру Саргису! Вслед за сомхитарами пойдут кахетинцы. Дарбазисэри[35] будем держать в запасе, при мне.

Царь встал. Поднялись и все присутствующие. С тяжелым предчувствием неизбежного поражения выслушали спасалары царское решение. Но боевой приказ есть приказ — его надо выполнять… Особенно с таким крутым властелином, как царь Георгий!

— Времени осталось мало. Несколько часов. Поднимите без шума воинов, хорошо накормите их и до света займите назначенные места перед стенами. После первого же удара камнеметов всем идти на приступ!

Царь закончил совещание:

— Идите и выполняйте свой воинский долг, спасалары Картли! — И негромко добавил: — Саргису из Хожорни остаться…

Остальные военачальники вышли из царского шатра и в темноте стали пробираться к своим отрядам.

Георгий снова уселся в кресло. Саргис стоял выпрямившись перед царем, несколько обеспокоенный предстоящим разговором. Он догадывался, о чем спросит его царь.

— Где твой человек? — отрывисто молвил Георгий.

— Еще не вернулся из Ани, государь. Жду.

— Смотри, Саргис! Помни, головой отвечаешь за все это дело! — с угрозой промолвил царь.

Парон Саргис потупил взор. Царь решился на отчаянный приказ о приступе по его, Саргиса, совету, а Шоторика все нет…

Уже доверительно Георгий добавил:

— Измена кругом, Саргис! Сам видел ты сегодня утром, что произошло у Ширакавана. Да и эмиры не случайно с подмогой Фадлуну идут с юга… Как только твой оруженосец вернется, сообщи, будет восстание в городе или нет?

— Хорошо, государь, немедленно приду.

— Теперь иди, Саргис. Готовь своих храбрецов для приступа. В нем все наше спасение!

Саргис с поклоном вышел из шатра. Конечно, хожорнийский парон понимал, что в случае неудачи народного восстания он — обреченный человек… Георгий III был подозрителен и никогда не простил бы ему поражения у стен Ани.

На пологом плоскогорье, прилегающем с севера к внешнему обводу городских стен, тянулись обширные анийские предместья. Здесь жили многочисленные ремесленники, мелкие торговцы, огородники, поденщики и прочий бедный люд. Постройки в предместьях воздвигались на некотором расстоянии от городских стен, и вся небольшая грузинская армия могла разместиться на пространстве между сухим рвом и передними домами предместий.

Царь Георгий, в боевых доспехах, верхом на караковом скакуне, наблюдал с небольшого холма за продвижением войск, в предрассветном сумраке поспешно занимавшего исходные рубежи. Амирспасалар Иванэ, со злым лицом, молча держался рядом. Резерв — царская гвардия — стоял сзади в конном строю в ожидании сражения.

Разглядывая могучие Смбатовы стены, царь невольно залюбовался изяществом каменных плит, мозаичным орнаментом из цветного камня. Около Главных ворот высечен был на стене горельеф бегущего барса. Над барсом красовался крест из черных квадратов. Мелькнула мысль: наверное, герб Ани… От бессонной ночи и волнений побледнело суровое лицо Георгия, рука иногда нервно дергала поводья коня. Больше всего тревожило то, что не вернулся засланный в город разведчик. Царь прекрасно сознавал, на какой огромный риск пошел он, приняв ночное решение. Приступ крепости, разумеется, можно еще отменить и даже, в случае неудачи, отступить от стен Ани. Но при неустойчивом положении самого Георгия III среди недовольных могущественных феодалов престиж царской власти мог непоправимо пострадать от плачевного результата похода…

Двадцать камнеметов уже стояли перед Главными воротами. Их прислуга спешно громоздила около орудий кучи крупных камней, собираемых на поле добровольцами из местных жителей. Обычно при приближении врага обитатели предместий уходили под защиту могучих городских стен. На сей раз христианское население осталось в своих домах, и только взрослые мужчины с оружием в руках присоединились к царскому войску. За камнеметами уже выстраивалась цепь месхетских стрелков. Из обоза подносили длинные осадные лестницы. Их принимал сотник Вахрам и распределял между сомхитарскими сотнями, негромко давая указания. В отдалении высилась огромная фигура в доспехах, с пером белой цапли на шлеме.

— Саргис из Хожорни!

Царь недовольно дернул поводья коня. Подумал: «Кажется, подведет этот «выскочка», как его называет Орбели…»

Сзади раздался топот коней. К царскому холму наметом мчался кипчакский разъезд. Между передними всадниками бежал человек в темном архалуке. Начальник разъезда подъехал к царю, спешился и стал на своем ломанном языке что-то объяснять. Георгий рассеянно взглянул на задержанного кипчаками человека. Вдруг пленник рванулся вперед, выкрикнул:

— Государь, я вернулся из Ани… оруженосец парона Саргиса!

Полк Садуна Арцруни при взятии Ани действовал довольно вяло, и на особые царские милости князь рассчитывать не мог. Но по предстательству амирспасалара Садун получил завидную должность анийского градоправителя и в этом звании присутствовал на первом царском приеме в Вышгороде.

Георгий III восседал на высоком инкрустированном перламутром кресле у открытого окна базиличного зала, где недавно пиршествовал сбежавший эмир. Властелина окружали придворные и спасалары с Орбели во главе. В их кругу стоял и новоиспеченный мтавар Саргис Мхаргрдзели и, с удивлением разглядывая расписанные фресками стены зала, поражался роскоши лепных позолоченных украшений.

Царь милостиво принял многочисленные городские депутации с дарами, с изъявлениями преданности и радости по случаю победы. Но когда в зале остались лишь приближенные, Георгий дал волю накопившемуся гневу. Победа победой, но завязавшийся клубок предательства надо распутать! И безотлагательно…

— Как же мы в засаду с тобой, Иванэ, попали, а? И кто бы мог предупредить других эмиров о походе? — зловещим голосом спросил Георгий. Сузившиеся глаза царя сверлили бесстрастное лицо Орбели. Амирспасалар молча пожал плечами.

— Когда я тебя спрашиваю, изволь отвечать, господин амирспасалар! — загремел под сводами зала гневный голос.

— Великий государь, что могу я знать об этом темном деле? Повели начать дознание о нем! — с поклоном сухо ответил Орбели. — Полагаю, впрочем, что сейчас думать надобно о другом: шахермен Сукман из Хлата, Изз-ад-дин Салдух из Арзрума и Фахр-ад-дин Ерзнкайский свои войска на Ани ведут, с ними бой предстоит немалый!

На этот раз амирспасалар Орбели был прав… Гневным жестом Георгий отпустил вельмож.

Амирспасалар Орбели возлежал на широкой тахте в отведенном ему дворцовом покое и размышлял…

«Снова повернулось счастье лицом к царю Георгию. Вторую блистательную победу одержало грузинское воинство над неверными под стенами Ани, девять тысяч их попало в плен, сам арзрумский эмир крепко сидит внизу в дворцовой темнице и ждет царского решения. Придется тебе крупно раскошелиться, друг Изз-ад-дин, немало твоих динаров перейдут в царскую казну! А оттуда третья часть по закону — в руки амирспасалара… Все это так. Но царь долгопамятен и не забудет ширакаванского дела! Кто же его подстроил? Кто предупредил эмиров? А сегодня утром Шабурдан с плачем упал в ноги и признался в пропаже бурдюка вина из личного обоза как раз накануне пьянки на пограничной заставе…»

Начальника заставы по царскому приказанию уже повесили, а бездельника Шабурдана князь Иванэ пинками выставил из покоя. Но многоопытный Орбели ясно видел одну руку во всех этих происшествиях. Внезапно его осенило:

«Князь Григол!»

Ему давно известна была неприязнь эретских мтаваров к царю Георгию. По слухам, немало злата слал им за это гандзакский эмир[43]. Григол Асатидзе знал о походе на Ани, знал, что Иванэ с царем беспечно поедут в головном отряде, и даже о получении из Кварели вина знал…

Так… Амирспасалар громким голосом позвал дежурного сотника и приказал пригласить князя Асатидзе.

Рыбак рыбака видит издалека… После недолгих отпирательств и угадав в князе Иванэ единомышленника, эристав признался во всем. От имени эретских мтаваров князь Григол заключил тайный союз с Орбели — главарем другой группы недовольных мтаваров. Союзники обязались во всем помогать друг другу и отстаивать исконные княжеские права от незаконных домогательств царской власти. Кроме того, эретцы обещали свою помощь для возведения на престол законного наследника Багратунианов — царевича Демны.

— Но что мы ответим Георгию по ширакаванскому делу, князь Григол? — задумчиво спросил Орбели. — Я вне подозрения, потому что самого меня чуть не зарубили саркинозы. Гонца твоего осел Фадлун велел посадить на кол. Но могут ведь и другие знать об этом деле, а царские проведчики всюду шныряют…

Григол Асатидзе задумался. Потом с решительным видом сказал:

— Беру дело на себя! Надо будет найти подходящего человека и на него навлечь взор Георгия и его прислужников.

— А это и не трудно, — подхватил князь Иванэ, — ибо подозрителен царь и охотно слушает наветы на благородных и знатных людей.

На том и порешили.

После разговора двух вельмож прошло некоторое время. Садун Арцруни по-хозяйски принялся за восстановление поврежденных городских укреплений. Дело подходило к концу, когда в Вышгород прибыл Шабурдан. В тайной беседе с градоправителем он поведал, что на Садуна Арцруни поступил донос.

— Злодеи утверждают, что это ты, патроно, подстроил засаду в Шираке и предупредил эмиров о царском походе… — хрипел на ухо Шабурдан.

— Как мог поверить царь такой клевете?! — простонал побледневший Садун.

— И то, что ты спешно стены анийские восстанавливаешь, тоже тебе в вину ставят в Тбилиси. Садун, мол, хочет Ани передать Ильдегизу… — продолжал нашептывать азнаур. — Верно говорю, патроно…

Садун понял, что, хоть и безвинный, он погиб. Охваченный ужасом и отчаянием, он вдруг вспомнил о старом друге в далекой пограничной области — Григоле Асатидзе. В ту же ночь правитель Ани с небольшой охраной выехал из города и, скрываясь, по горным тропам через несколько суток прибыл в Шакэ[44], где был принят с почестями. А рано утром в Тбилиси поскакал тайный гонец. Не прошло и недели, как главный эджиб[45] Заал Саварсалидзе вручил князю Григолу царский приказ об аресте преступного вельможи Садуна Арцруни.

Садуна в оковах привезли обратно в Ани и бросили в дворцовую темницу в ожидании царского дознания. Однажды при утреннем обходе он был найден мертвым, с явными признаками отравления… Тело узника по чьему-то приказу поспешно зарыли в обширных подземельях Вышгорода, его так и не нашел впоследствии брат и наследник Садуна Абуласан Арцруни. А однажды Абуласана вызвали в Лори. Там с глазу на глаз у него произошел тайный разговор с амирспасаларом. Проницательный Арцруни понял, что мертвых не воскресишь, а себе повредить вполне возможно, если копаться в старых делах. Так и затерялись следы преступления…

Тамар — дочь Георгия III и красавицы аланки Бурдухан — родилась в царской резиденции Гегути[46], около Кутаиси. Царь был в очередном походе и, получив известие о появлении на свет девочки, только махнул рукой. Никто при тбилисском дворе не посчитал радостным появление на свет маленькой царевны — слишком напряженно ждали рождения сына-наследника у царя. Событие это опечалило сторонников и безусловно обрадовало противников грозного Георгия III. Законы престолонаследия и в Европе и в Азии не допускали возможности воцарения женщины, хотя исключения изредка и бывали.

Получив эту весть, вельможи сочли все-таки нужным облачиться в парадные одеяния и отправиться с поздравлениями и небольшими дарами в Гегути, где их с кислым видом принимала царица Русудан — сестра Георгия III. Но рыскавшие по базарам и духанам царские соглядатаи в один голос доносили: «Все говорят, что, если у царя Георгия не родится сын, придется ему на смертном одре передать власть царевичу Демне».

Россыпь Млечного Пути разлилась по ночному небу над Тбилиси. Изредка оставляла след падучая звезда и быстро гасла. В городе не было ни одного огонька. Лишь издалека доносился лай собак, да слышался топот коня запоздалого путника. Где-то внизу неумолчно рокотала Кура, стесненная узким обрывистым ущельем. На противоположном высоком берегу реки мрачной громадой вырисовывалась городская цитадель — неприступная Нарикала.

Душная ночь не принесла прохлады в Исанский дворец[47], и царица Бурдухан напрасно пыталась уловить у окна свежее дуновение с Коджорских высот. Царь Георгий вернулся поздно вечером из очередного похода и, усталый, уснул в тронном зале на хорасанском ковре.

Красавице аланке было скучно в обширном дворце среди чужих людей и жесткого этикета чопорного грузинского двора. В Тбилиси все было иначе, чем в стенах родового замка, там, далеко в горах, близ нависших над лесистым ущельем ледников. Царь Георгий находился постоянно в походах и разъездах по обширному государству. Его женитьба на Бурдухан — дочери аланского властодержателя Худдана — была решена молодым царем скоропалительно, в одно из его посещений данников Дешт-и-Кипчака. Впрочем, она особенно и не удивила тбилисский двор. Грузинские Багратиды всегда опасались засилия алчной родни из местной знати и поэтому часто женились на чужеземных царевнах. Царскую семью беспокоило другое — отсутствие сына-наследника. И все чаще придворные, пугливо озираясь (у дворцовых стен были уши, а царь Георгий шутить не любил!), шептали, что брак монарха остается без божьего благословения. Попросту говоря, у царствующего Багратида не было ребенка мужского пола, а у амирспасалар Орбели подрастал царевич Демна… И не раз на пиру в Дорийском замке, при редких посещениях царя Георгия, юноша со страхом ловил тяжелый взгляд царственного дяди, невольно вспоминая загадочную смерть отца…

— Не спишь, дорогая Бурдухан? — вошла в покой сестра царя Русудан.

Поистине удивительной была жизнь этой необыкновенной женщины, воспетой великим Низами под именем принцессы Шамиры. Супруга двух державных властелинов — великого князя Киевского Изяслава Мстиславича, а затем — последнего «Великого Сельджука» султана Санджара, Русудан не провела и двух лет в браке с престарелыми мужьями. Теперь двухкратная венценосная вдова доживала свой век при дворе своего брата в Тбилиси. Следы редкостной красоты еще сохранились на лице сорокалетней статной женщины. Холодный блеск серых глаз свидетельствовал о незаурядном уме и сильном характере, а врожденная склонность к дворцовым интригам делала царицу опасной для врагов и ненадежной для друзей.

— Нет, великая госпожа, не спится мне…

— О чем, ма хур[48], мечтаешь?.. — продолжала Русудан тем же ласковым тоном.

Сегодня заловка была необычайно любезна с молодой женой царственного брата, к которому Русудан была очень привязана, хотя разделяла далеко не все его взгляды. При свете масляного ночника прекрасное лицо Бурдухан оставалось неподвижным.

— Вот вернулся наш Георгий снова победителем саркинозов, — продолжала Русудан. — И может быть, хоть теперь ты нас порадуешь долгожданной вестью? Немало времени прошло после рождения Тамар. А наследника у царя все нет. Ждем его, очень ждем…

Сладкая речь Русудан не смягчала холодного блеска серых глаз. Бесплодие невестки явно сердило сестру царя. Бурдухан продолжала молчать, лишь жгучие слезы вдруг подступили к печальным глазам аланки. При всей суровости характера царь Георгий до конца жизни горячо любил свою красавицу жену, даже поступаясь династическими интересами. Напрасно уговаривала Русудан. Никакие доводы не действовали — брат не соглашался на развод…

Русудан затронула больное место. Молодая женщина внезапно встала с кресла и, с низким поклоном в сторону Русудан, молча направилась в свою спальню. Стройная высокая фигура в тяжелом парчовом платье легко скользила по каменному полу. Сумрачным взглядом проследив за Бурдухан, Русудан зло пробормотала:

— Смоковница бесплодная.

Родовитый владетель Махканберда, Рустави и Семигорья эристав эриставов Картли князь Амир-Курд Абуласан Арцруни свысока относился к мелким рыцарям из Хожорни, с которыми он случайно породнился через сестру свою Саакдухт. Но выдающиеся воинские подвиги зятя Саргиса при взятии Ани и восстановление его в княжеском достоинстве заставили вельможу переменить отношение к бедным родственникам. Особенно когда царь Георгий назначил князя Мхаргрдзели градоправителем такого крупнейшего торгового города, как Ани. Приехав в Хожорни по случаю рождения у сестры Саакдухт второго сына, Абуласан осыпал подарками всю семью, по-родственному посоветовал парону Саргису сблизиться с могущественными Орбели и даже вызвался пригласить чванливого амирспасалара на семейное торжество в качестве крестного отца. Немного поломавшись и сдавшись на уговоры старого приятеля, Орбели с огромной свитой прибыл в Хожорни и был восприемником у купели младенца, нареченного в его честь Иванэ.

Приезд царского гонца вызвал большой переполох в монастыре. Игумен Иоаннес, невзирая на пастырский сан и большую тучность, волчком носился по обители, изрыгая проклятия на голову отца-эконома и отца Иусика, ведавшего монастырской конюшней.

— Бездельники, супостаты! За целый день так и не смогли найти одного несчастного ишака для вардапета[52]! Неслыханно!

— Святой отец, не в состоянии мы… наши огороды нам этого не позволяют! Мыслимое ли дело платить такие деньги за одного мула?! — испуганно взывал тщедушный эконом.

Отец Иусик дипломатично отмалчивался.

Огороды были главной статьей доходов маленького монастыря в горах, и отец-эконом был прав. Но игумен ничего не хотел слышать.

— Знать ничего не знаю, чтобы ишак был до ночи! Утром почтенный вардапет должен выехать по царскому зову… И он выедет, если даже вы все провалитесь в геенну огненную, где вас давно за грехи ждет сатана! — кричал настоятель, нагоняя страх и тоску на служителей божьих.

Монахи то бледнели, то краснели от крепких слов преподобного отца Иоаннеса, который в молодости служил в войсках и сохранил некоторые военные привычки.

Из окна монастырского здания за перебранкой монахов с любопытством следил царский гонец Шабурдан. Темная история с пропавшим из личного обоза амирспасалар бурдюком вина не помешала дальнейшей карьере пронырливого азнаура. С помощью князя Абуласана Арцруни Шабурдану удалось устроиться гонцом при Исанском дворце. Прибыв после двухдневной бешеной скачки в Нор-Гетик, азнаур собирался на рассвете следующего дня двинуться в обратный путь, прихватив вардапета Гоша.

Утомленный криками монахов, Шабурдан решил подшутить над ними. Высунувшись по пояс из окна, громко закричал:

— Отцы святые, поменьше шума, побольше дела! А если по вашей вине мы завтра не уедем, властью, мне как царскому послу данной, повешу на воротах обоих — и отца-эконома, и отца конюшего! Так и знайте!

Настоятель злобно смерил взглядом насмешника, но промолчал: с царским приказом шутить не приходилось. Да и князь-благодетель будет очень недоволен промедлением, может не прислать ежегодного дара монастырю…

Виновник переполоха — ученый-законовед Мхитар Гош с недоумением размышлял в своей маленькой келье. С чего это вздумалось князю Абуласану вызывать его в Тбилиси? Да еще якобы по царскому приказу…

Отцу Мхитару насчитывалось лет тридцать пять. Был он высок ростом, крепок сложением. Лицо у вардапета было чистое и приятное, с редкой черной бородкой (откуда и прозвище), с умными, чуть насмешливыми глазами. Уроженец Гандзака, он рано отправился на выучку к Иоаннесу Тавушскому, знаменитому философу и теологу. Прожив ряд лет у старого ученого, Мхитар получил звание вардапета, но, не довольствуясь приобретенными знаниями, отправился в прославленную высшую школу при Кармирванке (Красном монастыре), у подножия горы Сиав в Киликии. Там кроме богословских наук он изучал философию, грамматику, риторику, математику, законоведение, историю, космографию и другие науки. Завершив высшее образование, Гош возвратился на родину. По пути он познакомился в Арзруме с князем Абуласаном Арцруни. Разумный и начитанный монах понравился вельможе, который, скучая в ожидании поступления податей (у Арцруни сохранились родовые земли в эмирате), охотно беседовал с ним о законах и других умных вещах. Но феодалу-крепостнику пришлись не по душе вольнодумные высказывания молодого ученого. Заметно охладев, князь Абуласан постарался отделаться от Гоша, устроив его в подопечный монастырь Нор-Гетик. Это Мхитар Гош хорошо понял при расставании с Арцруни. И вот теперь — срочный вызов в Тбилиси! Непонятно…

Настоятель бурно ворвался в келью. Отдуваясь от жары и хлопот с отъездом Гоша, отец Иоаннес грузно опустился на скамью и, отирая пот с лица, трубным голосом возвестил:

— Собирайся в путь, вардапет! Мула преотменного я все-таки тебе достал, хоть самому Иисусу Христу подавай! Вот, взгляни-ка в окно…

Царские приемы в Исанском дворце происходили обычно по утрам. Однако Мхитар Гош до позднего вечера просидел дома, пока не пришел главный эджиб Заал Саварсалидзе и не предложил следовать за ним. Расстояние от дома Арцруни до дворца было невелико, и Гош со своим спутником быстро добрался по улицам ночного Исани к замковым воротам. Однако эджиб здесь не остановился и повел вардапета дальше, вдоль каменной ограды, в глухой переулок. Дойдя до небольшой железной двери, Саварсалидзе достал из кармана ключ и отомкнул замок. Они прошли в темноте по аллее парка и очутились в просторной комнате. Здесь эджиб взял медный светильник. Поднявшись с вардапетом по лестнице, он повел Гоша по темному длинному коридору.

У двери, охраняемой двумя рослыми гвардейцами с пиками, эджиб остановился и показал страже серебряный значок. Тихо постучав, он притворил дубовую дверь и, пропустив Гоша, сам остался в коридоре.

Восковые свечи в серебряном подсвечнике тускло освещали обширный царский покой, оставляя во мраке углы. В узкие стрельчатые окна вливался аромат цветущего жасмина, слышался плеск фонтанов и неумолчный стрекот ночных цикад. За большим столом, в глубоком кресле, покрытом кордуанской кожей, сидел немолодой человек в летнем архалуке и читал. При входе Гоша он отложил книгу и первым приветствовал вошедшего:

— Здравствуй, вардапет. Как доехал из монастыря?

— Многие годы здравия и благоденствия великому царю царей! — с низким поклоном отозвался Мхитар Гош.

— Благодарю. Садись, вардапет, побеседуем немного с тобой. — И царь Георгий указал рукой на свободное кресло у стола[55].

После минутного молчания Георгий заговорил:

— Наслышан я, что ты — знающий хорошо историю и законы человек, многому научился в дальних странах, даже «Судебник» писать намереваешься. Так, вардапет?

— Так, государь, — сдержанно подтвердил Гош.

— Вот и надумал я побеседовать с тобою о законах да и о других делах тоже, — неторопливо говорил царь.

Мхитар Гош почтительно слушал.

— Вот скажи, зачем «Судебник» взялся писать, что побудило тебя к сему?

— Государь, двенадцать причин составления оного «Судебника» насчитываю я. И первая из них — часто приходится слышать от иноверцев злословие, будто в законах Христа нет вовсе суда, — степенно начал Гош.

— Этой одной причины достаточно, вардапет! — прервал нетерпеливо царь Георгий. — Опустим остальные одиннадцать. А теперь расскажи все, что знаешь о царских домах Багратидов. Откуда они происходят и кто остался в живых из них, кроме семьи нашей!

Немного подумав, Мхитар начал свой рассказ:

— Наши летописцы считают, великий государь, что Багратиды — и армянские, и грузинские — происходят от древних еврейских царей Давида и Соломона. То же говорят и грузинские анналисты, почему ваш высокий дом и называют часто — Давитиани… Рассказывают, что нечестивый вавилонский царь Навуходоноср вывел еврейский народ из Палистины и потомки царей Иудеи попали в нашу страну, где преуспели благодаря происхождению своему и талантам. Муж Баграт из дома сего и был будто бы родоначальником всех Багратидов. В Армении Багратуни были венценалагателями у царей Аршакидов, а потом сами царями сделались. А грузинский дом Багратуниани основан был другим потомком Баграта. Только вот я… — замялся Гош.

— Продолжай, вардапет, не смущайся. Говори все, не таясь, как на духу! Мне нужны не льстивые слова придворных летописцев, а истинная правда… — спокойно заметил царь.

Ободренный Гош продолжал:

— Только я лично считаю, что Багратиды вовсе не евреи по происхождению, а, скорее, выходцы из Ангелтуна, что в Верхней Месопотамии находится. Царь Давид и мудрый Соломон тут ни при чем…

— Вот как! Ну а родство между грузинскими и армянскими Багратидами ты все-таки признаешь, вардапет? — спросил после короткого раздумья царь.

— Конечно, государь, и самое близкое. Как я сказал, корень у обеих династий один. Могу представить таблицу колен и браков между обеими великими домами.

— Хорошо, составь таблицу и передай эджибу Саварсалидзе, он завтра зайдет за ней. Ну а теперь скажи, вардапет, кто остался на свете от этих двух, некогда огромных, царских домов? Я знаю, Багратунианов в Грузии, кроме меня, моей сестры Русудан, дочери Тамар и племянника Демны, нет никого. Ну а в Армении?

— Еще того меньше, государь. Один малолетний сын остался у последнего царя — Кюрике Багратуни, по имени Абас.

Георгий поморщился:

— Уж эти мне царьки! Одно имя ведь у них сохранилось, да два небольших замка оставил им мой дед из всего царства Сомхитского… Правда, богатства Кюрикянов царь Давид не тронул. Много сокровищ у них хранится в замковых подвалах, я это знаю. А сколько же ему лет, этому Абасу?

— Младенец он, всего три года исполнилось, государь.

Георгий задумался, словно прикидывая что-то в уме. Потом, вздохнув, молвил:

— Да, еще мал! Ничего не получится…

Мхитар Гош молчал, пытаясь угадать, почему царь так заинтересовался последним Кюрикяном. Вдруг осенила догадка: «Видно, грузинский царь заблаговременно ищет подходящего жениха для своей подрастающей красавицы дочери… Не преждевременно ли? Хотя в последнее время цари в Грузии что-то недолговечны…» Размышления вардапета прервал новый вопрос, немало удививший Гоша:

— Скажи, вардапет, как мыслишь в «Судебнике» о престолонаследии? Что сказано в святых канонах о наследовании владений сыновьями и дочерьми?

Внезапная мысль промелькнула у Гоша. Он наугад заговорил:

— В Книге Чисел, глава Двадцать седьмая, сказано: «Если кто умрет, не имея у себя сына, то передавайте удел его дочери». Следуя сему канону, если у царя нет сына, а есть дочь, корону наследовать должна последняя. Патриарх Ной наряду с сыновьями выделил и дочери часть земель на юге, почему в этих краях царствовали и женщины. А царь Соломон, как об этом свидетельствует и сам Господь, некогда привел царицу южную…

Георгий заметно оживился.

— А какие случаи пребывания женщин на царских престолах в Грузии и Армении ведомы тебе, вардапет? — спросил он.

— Не было ни одного случая в царствах сих за все время существования, государь. Законы наши не разрешают такое престолонаследие! — отрезал Гош.

— Но в других странах было же это, ты сам сказал! — гневно воскликнул Георгий, дернув левый ус.

Мхитар Гош понял: «Царь ищет какой-то выход из династического кризиса в Грузии. Это имеет, видимо, отношение и к дочери его Тамар: говорят, царь боготворит ее…» Гош задумался и, решившись, заговорил:

— Древняя история, государь, действительно знает немало примеров восшествия особ женского пола на царский престол. Возьмем, к примеру, великую ассирийскую царицу Шамирам, строительницу храмов и каналов, погубительницу армянского царя Ара Прекрасного. Или могущественную южную царицу Савскую, посетившую мудрого царя Соломона, о коей я уже упоминал. Либо доблестную царицу Пальмиры Зейнаб, столь долго противоборствовавшую Риму державному… Поближе к нашим временам вспомним великих цариц Византии — златовласую императрицу Зою и сестру ее Феодору, а также царицу Ирину, родного сына ослепившую власти ради… Всех порфироносных властительниц сразу и не упомнишь, государь, не взыщи! — развел руками Гош.

Георгий внимательно слушал. Правильно догадался законовед: царь действительно искал выход, тревожась за участь, которая постигла бы его горячо любимую дочь, если бы на трон взошел Демна, — обычное для всех осиротевших картлийских царевен затворничество. Но где же найти ей подходящего жениха? Кругом мусульмане, Византия разваливается, вблизи не осталось ни одного из христианских правителей. Но дело не только в Тамар! С племянником на престоле к власти в Грузии снова пришли бы ненавистные тупоголовые мтавары с Орбели во главе, стали бы вертеть, как куклой, слабовольным Демной, свели бы на нет столетний труд Багратунианов. «Законы не позволяют», — говорит ученый монах. А сам он, Георгий, разве «законно» попал на трон? Обветшали старые законы, не соответствуют новым временам, ломать их надо!.. Спасибо ученому-монаху — неплохие исторические примеры он привел! Надо будет запомнить…

Благосклонно глянув на Гоша, царь молвил:

— Куда из Тбилиси стопы направляешь, вардапет? Вернешься ли обратно в свою обитель?

— Нет, великий государь. Я приглашен князем Саргисом Мхаргрдзели быть воспитателем старшего сына.

— Дело. Только вот, что, вардапет… — царь строго посмотрел на Гоша, — наш разговор — великая государственная тайна! Потому и вызвал тебя издалека, с гор. И на новом месте службы не вздумай обмолвиться словом единым… А князю Абуласану скажешь, что я интересовался твоим «Судебником»: царь, мол, хочет заказать такой же картлийским законоведам. Хорошо понял, вардапет?

— Понял, великий государь, — прошептал Гош.

Георгий хлопнул в ладоши. На пороге вырос Заал Саварсалидзе.

— Проведешь вардапета до дому. Прощай, отец Мхитар!

И царь снова погрузился в чтение.

Темнело от гнева лицо царя Георгия при тревожных сообщениях соглядатаев. Он не мог не считаться с положением дел в царстве. Наследника все не давал ему Господь, а Демна был последним законным представителем царствующего дома Багратидов по мужской линии. Тайная борьба за власть в Грузии продолжалась, и немалую роль в ней играл Заал Саварсалидзе — главный эджиб и начальник царской разведки.

Юношей, посланный, как многие грузинские дворяне, обучаться наукам в Константинополе, Заал попал было в руки византийских разведчиков. У них он выучился тайнописи и прочим тонкостям опасного ремесла. При ослаблении византийской власти Заалу удалось освободиться от тягостной опеки и уехать на родину, где прекрасное знание соглядатайства помогло ему быстро выдвинуться при дворе. Царю Георгию пришлось завести свою личную разведку, и его выбор пал на Заала Саварсалидзе, который служил эджибом у царицы Русудан и был ею рекомендован.

Имея своего человека в гнезде заговорщиков, начальник царской разведки мог быть в курсе их интриг. Но с совершеннолетием Демны положение коренным образом менялось. Воспитатель царевича — азнаур Чиабер из Жинвани, где в окрестностях находилось его небольшое родовое имение, несомненно был личностью примечательной. Человек в летах, невысокого роста, с неторопливыми движениями и тихим голосом, Чиабер редко поднимал тяжелые веки над серыми колючими глазами. На лице с оспенными рябинами курчавилась борода с проседью. Еще в молодые годы небогатому азнауру удалось попасть на дворцовую службу в кратковременное царствование Давида III[56] и даже сделаться его личным эджибом. Когда католикос Мириасанидзе спросил умирающего царя, кого он назначает, по обычаю, в воспитатели малолетнему сыну, потухающий взор властелина упал на стоящего у двери в скорбной позе Чиабера. Царь слабеющей рукой молча показал на эджиба. Это был последний жест Давида III… Царевичу Демне исполнилось семь лет, когда в Дорийском замке появился азнаур Чиабер. Согласно последней воле усопшего монарха, он вступил в исполнение обязанностей воспитателя его сына. Дядя не возражал против этого назначения, тем более, что с Чиабером уже давно (задолго до его появления в Лори) прочно связался Заал Саварсалидзе.

Теперь же, с достижением совершеннолетия царевича, этот надежный осведомитель должен был покинуть свой пост, что несказанно беспокоило эджиба и Георгия III.

Совершеннолетие наследника престола, как обычно его именовали в окружении, было пышно отпраздновано. В Дорийский замок съехалась вся знать Грузии. Пиры и тайные совещания, чередуясь, продолжались две недели. Многолетние хитроумные замыслы князя Иванэ начинали приносить плоды. На празднестве всенародно было объявлено об обручении царевича с княжной Марине. Но помолвка претендента на престол с дочерью всесильного Орбели многим пришлась не по душе. Слишком большую власть начинал забирать амирспасалар Иванэ! А что будет, когда его зять сядет на отцовский престол? Князья стали вспоминать, что грузинские цари обычно женились на чужестранных царевнах или на приравненных к ним особах, а прекрасная Марине никак не могла претендовать на такое происхождение. «Великий Иванэ явно поторопился с этим делом», — полагали многие вельможи.

Царь Георгий даже не потрудился прислать своего представителя, чтобы поздравить племянника с совершеннолетием. Впрочем, это было и понятно. После поздравления нужно было говорить о выполнении условий договора, заключенного Георгием со знатными людьми у смертного ложа Давида III. А с этим узурпатор трона явно не спешил. Особенно после того, как узнал о помолвке царевича с дочерью Орбели.

Демна был воспитан в духе старинного рыцарства, хорошо изучил и свято придерживался феодальных обычаев и правил светского поведения. Опекун сумел внушить ему, что, когда царь не опирается на мтаваров, неизбежно наступает конец его власти. Только княжеские войска, только цвет нации — мтавары и азнауры служат надежной опорой державной власти. А «худородный» люд, торгаши-толстосумы, которым так потворствует царь Георгий, всегда являются ярыми врагами княжеского сословия, а следовательно, и врагами царя!

Красивое лицо Демны, с большими голубыми глазами, не носило пока отпечатка того величия, которым были отмечены лица опекуна-амирспасалара и особенно дяди-царя. Но царевич был уверен, что он со временем приобретет осанку, приличествующую боговенчанным особам. Пока же, в ожидании своего скорого восшествия на престол, Демна настоял на введении в замке полного придворного этикета, с удовольствием присутствовал на различных торжественных церемониях, а больше всего мечтал…

Вскоре после помолвки, когда царевич, по привычке, грезил о будущем, в его богато отделанную комнату, неслышно ступая в мягких сафьяновых сапогах без каблуков, вошел Чиабер. Отдав низкий поклон бывшему воспитаннику, Чиабер негромко сказал:

— Пришел попрощаться с твоим высочеством. На рассвете уезжаю к себе, в Жинвани. Хочу пожелать царевичу всяческого благоденствия и выполнения его высоких чаяний! — И вкрадчиво добавил: — Вся Картли теперь с надеждой смотрит на наследника Багратуниани…

Царевичу понравилось почтительное обращение воспитателя, которого он с детства недолюбливал и даже побаивался за требовательное отношение к занятиям. Указав на кожаное кресло, Демна покровительственно ответил:

— Спасибо, мой Чиабер. Садись. Выпьем чару вина на дорогу.

Демна хлопнул в ладоши и приказал вбежавшему слуге подать вина. Воспитатель и воспитанник выпили и снова повторили: царевич любил хорошее кахетинское. Потом Чиабер небрежно молвил:

— На войну великий амирспасалар собрался против нечестивых саркинозов. Вот прекрасный случай твоему царскому высочеству проявить свою природную доблесть!..

— Да, я хотел было принять участие в походе. Но опекун не разрешает, говорит, что поход долго не затянется, не стоит беспокоиться. Скоро мтавары со своими храбрыми войсками обратно вернутся. А тогда…

Демна прикусил язык. Но для проницательного Чиабера сказано было достаточно. Сделав понимающее лицо, Чиабер подхватил:

— А тогда вся Картли устроит великий пир по случаю твоего бракосочетания с прекрасной княжной!

— Да, конечно. И после брака я рассчитываю, что дядя Георгий вспомнит свои обещания!

Заала Саварсалидзе очень озаботили привезенные Чиабером сведения о намерениях вельможных заговорщиков. Пообещав бывшему воспитателю Демны большую царскую награду, Заал предложил ему пока отправиться к себе в Жинвани и ждать дальнейшего развития событий, а сам поспешил во дворец с докладом к царю Георгию.

Весной 1178 года князь Саргис силами анийского гарнизона предпринял поход против крепости Магасберд[57], еще находившейся в руках сельджуков. Поход затянулся. Правитель Ани избегал излишних потерь и вел осаду этой сильной, защищенной двойными стенами крепости на измор. Шеддадиды не могли примириться с утратой Ани и пристально следили из Двина за событиями в городе. Узнав от лазутчиков, что в Ани остался лишь небольшой гарнизон, а самого князя Саргиса в городе нет, Шеддадиды решили попытаться использовать благоприятный момент. Наскоро собрав наемную конницу и послав гонцов в Хлат и Арзрум с просьбой о помощи, воинственный юнец Шаханшах Шеддадид с большим конным отрядом двинулся в Ани.

По оплошности стражи у Игидзорских ворот вражеская конница сумела ворваться в город. Промчавшись бешеным аллюром по улицам, сельджуки с ходу захватили старый город с цитаделью и, перебив немногочисленных защитников, стали поджидать подкрепления. Горожане, придя в себя от вражеского наскока, не растерялись, закрыли все выходы, осадили старый город и отправили гонца к князю Саргису с сообщением о случившемся. Получив неприятную весть, князь Саргис немедленно снял осаду с Магасберда и помчался в Ани, послав срочное донесение о происшествии амирспасалару Орбели.

Засевшие в старом городе сельджуки выгнали всех именитых жителей за ворота внутренних Ашотовых стен и стали проедать найденное в домах продовольствие. Но награбленных запасов хватило ненадолго, налетчики стали терпеть большие лишения, начался падеж коней; когда же анийцы перерезали водопровод, питавший водой старый город и цитадель, враг сдался на милость победителей.

Сообщение Саргиса о нападении сельджуков на Ани прибыло в Лори как нельзя кстати. Амирспасалар получил предлог для сбора мтаварского ополчения. Раздув налет на Ани в крупную военную угрозу и скрыв от царя Георгия второе донесение Саргиса о сдаче врага, Орбели легко добился царского указа о сборе войск. Княжеские отряды начали стягиваться для выдуманного похода на юг в условленном месте — Лори. Вскоре там собралось до тридцати тясяч всадников.

В эти тревожные дни князь Саргис получил чрезвычайно удививший его приказ, а вскоре в Анийском дворце появился и его младший брат Вахрам, который обычно проживал в Тбилиси. В отличие от прямодушного парона Саргиса, Вахрам считался в семье большим дипломатом. Он поддерживал самую тесную связь с князем Арцруни.

Вахрам в общих выражениях рассказал брату о намерениях мтаваров и на словах передал предложение главарей заговора примкнуть к их движению. На столе перед Саргисом лежал приказ амирспасалара, где ему предлагалось со всей анийской конницей выступить в Хожорни и там ждать дальнейших распоряжений. Оборона города Ани приказом возлагалась на незначительные пешие части гарнизона и городскую стражу.

— Не понимаю, Вахрам. Предположим, царь Георгий действительно незаконно занимает трон и должен уступить его царевичу Демне. Ну а как быть с Ани? Шеддадиды зорко следят из Двина за городом, доказательством тому служит последний их налет. Стоит мне выступить с конницей, Шеддадиды тотчас захватят Ани!

— Но приказ амирспасалара — закон для тебя, — неуверенно ответил Вахрам.

— Даже если он с государственной изменой граничит?!

— Почему ты так думаешь, мой Саргис? Ты же дал хорошую острастку сельджукам. Стены у Ани крепкие, а население мужественное! — убеждал Вахрам.

Князь Саргис тяжело вздохнул:

— Хорошо, я выполню приказ амирспасалара. Но моей помощи в мятеже против царя не ждите. Так и передай князю Иванэ!

С возмущением наблюдали анийцы, высыпавшие на крепостные стены, как длинной вереницей вытягивалась конница из Главных ворот и, перестроившись в походную колонну, двинулась по пыльной дороге на север.

Тигран-оружейник возбужденно говорил:

— Смотри, друг Микэл, видишь, все князья на один покрой, все предатели! Бросают город на произвол судьбы…

— Но князь Саргис не хотел оставлять города, воины говорили, приехал гонец из Лори, привез приказ Орбели! — объяснил Микэл.

— Тогда предатель — Орбели! — гневно воскликнул Тигран.

На следующий день, после прибытия княжеской конницы, Галуст, не слушая уговоров отца и обняв мать, сестру и брата Манука, покинул родное селение. Перевалив через гору Лалвар, он двинулся по дороге к перевалу. Сначала горная тропа бежала по живописному базальтовому ущелью с лесистыми крутыми склонами. Внизу, в теснине, гремел поток. Затем долина расширилась, покрылась пашнями, и дорога стала карабкаться вверх к альпийским пастбищам.

На третьи сутки, перевалив через горный хребет, Галуст увидел перед собой обширную предгорную равнину, покрытую полями созревшего ячменя, которым издавна славился Ширак. Достигнув древнего Ширакавана, он переночевал в городском предместье. На следующий день Галуст по огромному мосту у монастыря Оромос перешел через Ахурян и, полюбовавшись издалека стройными башнями крепости Тигнис, снова зашагал вдоль обрывистого берега. В одном месте, на противоположной стороне, он увидел группу вооруженных всадников, которые медленно двигались вверх по течению реки. Наконец Галуст достиг предместий великого города.

В анийских пригородах жизнь внешне протекала по-обычному, однако какое-то волнение читалось на лицах редких прохожих. Кое-где слышался рев голодной скотины. Галусту, как селянину, казалось странным, что в эту пору скот не пасется на пастбищах, но он не решился спросить об этом жителей. У Главных ворот стояла усиленная стража, внимательно оглядывавшая всех въезжающих в город. Огородников из предместий с корзинами свежей зелени на маленьких серых осликах стражники пропускали, но задерживали крестьян, пытавшихся проникнуть в город со скотом.

— Ну, куда лезешь, братец? Гнал бы в горы своих овец, от греха подальше. А в городе пастбищ нет, сена для тебя не заготовлено…

Галуста, с его нехитрой поклажей, стража пропустила без препятствий. Старший по караулу лишь спросил:

— Ты откуда, парень, и к кому в городе направляешься?

— Я из Хожорни, а иду к оружейному мастеру Тиграну, — с готовностью сообщил молодой горец.

Хожорни было известно караульщику как родовое поместье правителя, да и имя знаменитого оружейника Тиграна хорошо знакомо жителям Ани. Стражник кивнул головой и гораздо мягче сказал:

— Проходи, хожорниец! Варпет Тигран известный у нас человек…

Галуст остановился в нерешительности — ведь он не знал, где живет оружейник. Набравшись смелости, горец спросил сидевшего на каменной скамье у ворот человека в замасленной одежде:

— Не скажешь мне, дядюшка, где тут живет оружейный мастер Тигран?

Цеховой ремесленник оглядел крестьянского парня с головы до ног. Опять деревенщина в город лезет! И нашел, чудак, время! Ответил он, однако, приветливо: может быть, какой родственник из села к богатому Тиграну приехал…

— Иди, паренек, прямо по этой улице до конца, а там спроси — всякий укажет дом варпета Тиграна на Кузнечной улице!

За истекшие годы мало что изменилось в доме оружейника, только у самого хозяина прибавилось седины в пышной черной бороде. В кузнице больше распоряжался теперь толковый мастер Кюрех, да подросла дочка Ашхен…

Прочтя письмо от старого приятеля Шоторика, которое привез с собой Галуст, Тигран внимательным взглядом окинул парня. Тигран хорошо знал, что далеко не всем сельчанам, спасающимся от барщины, удавалось поступить в ремесленные братства, доступ в них был сильно затруднен. Ему захотелось помочь молодому крестьянину.

— Ты хочешь мастером по камню стать, Галуст? — дружелюбно спросил Тигран.

— Да, варпет, очень хочу!

— Добро. Ремесло хорошее, только вот… — Тигран замялся и быстро добавил: — Сегодня отдохни с дороги, парень. А завтра с утра я сведу тебя к варпету Езнику. Нет лучшего каменщика в Ани! Посмотрим, согласится ли он принять тебя в ученики. Время-то сейчас такое…

Долго ворочался ночью будущий каменных дел мастер на своем жестком ложе, думая о том, как-то встретит его варпет Езник…

Заал Саварсалидзе вернулся домой сильно расстроенный. Не слушая упреков жены, он сразу заперся в своей комнате и лег тахту. В боку поднималась сверлящая боль, как бывало всегда, когда эджиб расстраивался. А огорчаться было от чего. Как ни убеждал, как ни просил он царя, заупрямился тот и уехал на охоту с князем Рати Сурамели и своими неизменными кипчаками. В этакое-то время, когда мятежные мтавары (все нити заговора которых были у Заала) стягивали свои войска! И добро бы, поехал охотиться в сторону Гомборских гор или еще куда-нибудь подальше от Лори. Так нет, двинулся в сторону Сахате, расположенного близ владений Орбели! С огнем играет Георгий, считает, что своим отъездом на охоту отвлечет внимание князей — царь, мол, ничего не подозревает, беспечен…

Снова сильная боль прервала ход мыслей. Зажав рукой бок, он подумал: «Эх, болен я, сильно болен, лечиться б надо!» Боль несколько утихла, и Заал вспомнил — хорошо еще, что удалось добиться от царя приказа Хубасару подтянуть кипчакские отряды из Уджармо поближе к столице и запретить отпуски воинам гвардии.

Жена из-за двери окликнула Заала, звала поесть хоть что-нибудь. Заал с гневом крикнул, что есть ничего не будет, и повалился на мутаки в новом приступе мучительной боли.

Царь возвращался длинной лесной просекой, освещенной заходящим солнцем. Охота была удачной. Меткими выстрелами из лука Георгий подбил крупного джейрана и несколько упитанных фазанов. Решили переночевать в сторожке лесника и утром отправиться в Тбилиси.

Георгий благодушно шутил с красавшем Рати, владетелем Сурами и окресных земель, не примкнувшим к мтаварскому заговору и под разными предлогами не поехавшим в Лори. Сзади ехали с группой ловчих и небольшим конвоем любимцы царя Хубасар и Афридон, о чем-то вполголоса переговариваясь.

У входа в сторожку Георгия встретил с низкими поклонами лесник. Он почтительно помог грузному царю сойти с коня, распахнул двери в убогом жилище. Царь устало опустился на скамью около очага, велел приготовить ужин из убитой дичи. На некотором отдалении от государя уселись князь Рати и Афридон. Хубасар остался во дворе. Царь понял — осторожный кипчак уже расставляет караулы на ночь…

Каким-то неведомыми путями Заалу Саварсалидзе стало известно об истории с пропавшим бурдюком вина из княжеского обоза. Потерявший доверие Шабурдан был изгнан незадолго до мятежа из Исанского дворца. Тогда азнаур отправился обратно в Лори и припал к стопам великого амирспасалара. Проклиная коварных царских чиновников, он слезно стал проситься обратно на службу. Памятуя многолетние заслуги Шабурдана, великодушный вельможа послал его в Самшвилде в качестве помощника коменданта цитадели. В самом начале мятежа старого коменданта хватил удар, и Шабурдан волей судьбы оказался полновластным хозяином Самшвилде. С одной стороны, такое положение радовало алчного азнаура. Начальствуя над большим торговым городом, можно было быстро составить себе состояние. Но с другой стороны — Шабурдана пугали неудачи княжеского мятежа…

Однажды на дороге, ведущей из Тбилиси в Самшвилде, показалась конница. Шабурдан с главной башни цитадели наблюдал, как внизу, в долине реки Кциа, двигались сотня за сотней многочисленные всадники на низкорослых лошадях. То были кипчаки Хубасара.

Накануне Хубасар был вызван к царю в Исанский дворец. Около Георгия сидел с желтым, изможденным лицом Заал Саварсалидзе. Болезнь приканчивала начальника разведки.

— В Самшвилде спрятаны все сокровища князя Иванэ. Тебе об этом известно, Хубасар? — задал вопрос царь.

— Известно, государь.

— Кто в крепости моуравом[67]?

— Подходящий человек, государь, — вмешался Саварсалидзе, — азнаур Шабурдан, бывший наш дворцовый гонец. Я его выгнал за плутовство, а Орбели принял обратно на службу и назначил моуравом в Самшвилде…

— Хорошо. Напиши этому плуту письмо от моего имени. Предложи на выбор: или он сдает немедленно Самшвилде и получает поместье в Кахети, либо будет повешен вверх ногами на крепостных воротах, как только Хубасар возьмет крепость!

— Сегодня же передам письмо Шабурдану, государь.

— А тебе, Хубасар, — добавил царь, — говорю: возьмешь Самшвилде — получишь должность амирспасалара! Только смотри, чтобы ни одного пули[68] из сокровищ Иванэ не пропало… Иди готовь своих людей в поход.

Шабурдан, разумеется, предпочел поместье в Кахети, где он мог бы безбедно прожить до конца жизни. Внезапная сдача Самшвилдской цитадели с сокровищницей была третьим, но не последним ударом для князя Иванэ.

Опустели крепостные стены Дорийской твердыни. Зловеще зияли темным провалом раскрытые настежь огромные двойные ворота… Большой конный отряд подскакал к воротам. Спешившись, кипчаки быстро заняли боевые башни, стены и выходы из крепости. Амирспасалару Хубасару (царь Георгий сдержал слово и после захвата Самшвилде назначил его командующим войсками Картли) было повелено лично доставить в царскую ставку главаря мятежа.

В рыцарском зале у окна сидел, сгорбившись в кресле, седой старик. Трудно было узнать в нем надменного вельможу, державшего недавно в своих руках половину царства. У кресла стоял Смбат, с осунувшимся от лишений красивым лицом. В дверях зала показалась плечистая фигура кипчакского полководца в полном вооружении. Звеня шпорами по каменному полу, Хубасар большими шагами прошел зал и, не снимая шлема, молча остановился перед Орбели. Хозяин замка поднял на кипчака потухший взор. Хубасар продолжал молчать. Потом его губы медленно разжались:

— Иванэ, тебя ждет великий государь. Едем.

Орбели умоляюще посмотрел на суровое лицо старого воителя. Тихо произнес, показывая рукой на безмолвного Смбата:

— А с ним и сородичами моими как поступишь, мой Хубасар?

— Возьмем под стражу, как мятежников! — отрезал кипчак.

Иванэ вздохнул. С трудом встав с кресла с помощью сына, он неверной походкой двинулся к выходу. За ним неотступно шел Хубасар.

… Передняя половина обширного царского шатра была заполнена военачальниками и придворными. Внезапно весь шатер облетел громкий шепот:

— Привезли…

Полог шатра откинулся. Дряхлый старик еле брел по проходу среди расступившихся царедворцев. Он ли это — гордый владетель Орбели, недавний глава всей знати Картли? Оставив Иванэ стоять посередине шатра, кипчак с озабоченным видом прошел на царскую половину. Шепот в палатке усиливался. Орбели стоял с поникшей головой. Кругом толпились сторонники мятежа, ныне прощенные царем Георгием и даже осыпанные наградами за измену — за счет его, Орбели, сокровищ! Некоторые почти вслух обменивались язвительными замечаниями по адресу старика. Скорбно опустив к земле голову, Иванэ ничего не замечал, погруженный в тяжелые думы.

В шатер вошел царь Георгий в сопровождении Хубасара. Орбели молча упал на колени.

— Поднимите старика! — раздался резкий голос царя.

Даже подавив мятеж, Георгий все-таки остерегался слишком унижать Иванэ Орбели в присутствии всей знати, долгие годы считавшей его своим вождем, и вначале обошелся с ним довольно милостиво…

Католикос Микаэл вернулся из Гелати и тотчас, без ведома и согласия царя, собрал церковный собор. В награду за свое далеко не дружественное воздержание от участия в княжеском мятеже отцы церкви, с елейными улыбками и бесконечными ссылками на Писание, добивались полного снятия налогов с церковных владений. Наряду с этим они потребовали восстановления главой коронного совета того же Микаэла Мирианидзе. После только что происшедшей смуты спорить с церковниками царю было трудно. Нужно было думать и о будущем Тамар. Пришлось уступить.

Георгий отплевывался, вспоминая высокопарные выражения, уснастившие царский указ о привилегиях для церкви: «…Для возвеличения божественности, для благополучного сохранения царства нашего и для духовного спасения нас от страданий в жизни будущей вспомнили мы о необходимости вызволения и освобождения церквей царства нашего от всяких несправедливых поборов и утеснений…» Злой и расстроенный, царь Георгий уехал из Тбилиси в Начармагеви[75], к жене.

Бурдухан была на сносях и находилась в летней резиденции с повивальными бабками и царицей Русудан. В ожидании родов старая царица не отходила от невестки; немало литий и молебствий было отслужено в церквах, в молитвах и слезах, постясь, испрашивали приближенные у Господа Бога, дабы он даровал, наконец, наследника престола. Георгию все эти воздыхания надоели, и он отправился в любимый Гегути охотиться, захватив с собой дочь.

Тамар шел четырнадцатый год. Прелестная девочка, показавшаяся небесным видением маленькому горцу в соборе, превратилась в длинноногого подростка. Подурнела лицом. Но не изменились сияющие глаза с длинными ресницами, по-прежнему зорок был пристальный взгляд. Тамар великолепно ездила верхом, без промаха стреляла из своего маленького лука, и царь Георгий охотно гонял с нею оленей.

Все более и более привязывался властитель Грузии к молчаливой сдержанной дочери, с каждой беседой убеждаясь в ее рано созревшем неженском уме. Не в пример придворным девицам, царевна мало интересовалась нарядами и драгоценностями, одевалась очень просто. Но уже к десяти годам Тамар умела хорошо читать и писать. По велению царя лучшие книжники страны стали проходить с Тамар философские и другие науки, обучали ее греческому, древнеармянскому, арабскому и персидскому языкам, стихосложению и истории.

В погожее осеннее утро царь Георгий ехал с Тамар по опушке гегутского леса. Вдали показался дворецкий замка, быстро скачущий навстречу царской кавалькаде.

— Государь, великая госпожа Русудан пожаловать изволила в Гегути…

Георгий сильно встревожился. Почему Русудан сама прибыла в Гегути, оставив Бурдухан одну в такое время? Огрев плетью коня, царь поскакал к охотничьему дворцу.

Все стало ясно, когда на широкой каменной террасе Гегутского дворца он увидел сидящую в черном траурном платье сестру. Завидя подъезжающих Георгия и Тамар, Русудан сорвала с себя лечаки[76] и стала рвать волосы и царапать лицо, громко причитая:

— Вай-мэ! Горе, горе дому Багратуниани! Прогневали мы Господа Бога, согрешили… Опять девочку родила и преставилась наша Бурдухан! Не выдержала родовых мук, несчастная…

Как удар молнии поразила Георгия смерть жены. Рвал на себе бороду и волосы, как ребенок рыдал суровый царь, обняв дочь. Горе его было искренним и глубоким. Вместе с отцом плакала и Тамар.

Девочка побаивалась и никогда не любила тетку. Оставшись сиротой, она еще больше почувствовала свое одиночество и всем сердцем потянулась к отцу.

Но отец постоянно был занят делами царскими. И Тамар оставалась одна со своими недетскими мыслями. Впечатлительная девочка содрогалась, слушая отрывочные слухи об участи несчастного слепца, в строгом заточении пребывающего в Триалетских горах. Шепотом рассказывали дворцовые женщины о красавице Марине Орбели, ныне печальной схимнице в далеком монастыре. Пылкому воображению царевны представлялись пустые провалы глазниц двоюродного брата на месте красивых голубых глаз — однажды его видела Тамар на приеме в Исани. Но на робкую мольбу о смягчении наказания молодой пары отец только сердито дернул левый ус и, не сказав ничего дочери в ответ, вышел из покоя.

Георгию уже перевалило за пятьдесят, а в ту бурную эпоху люди были недолговечны. Женщины жили дольше мужчин. Беспрестанные сражения, болезни, которых не умели лечить, а во дворцах подчас и яды приканчивали мужчин.

Когда первое острое горе у Георгия несколько приутихло и срок придворного траура подошел к концу, сестра снова подняла старый вопрос о наследнике. Сидя на террасе Гегутского дворца, Георгий угрюмо смотрел на старую царицу, удивлялся ее настойчивости. Вспомнилось, кстати, что оба мужа Русудан — и великий князь Киевский, и сельджукский султан Санджар — женились на ней стариками и через год каждый из них отдал богу душу… Нахмурив брови, он проворчал:

— Довольно об этом! Жениться мне поздно, да и не на ком, кругом одни мусульманки. Даже армянских царевен не осталось. Так о чем же ты хлопочешь, сестра? Лучше поразмыслим, кому престол передавать буду. Демна не жилец на свете, не сегодня-завтра умрет. А больше мужчин у Багратуниани нет. Значит…

— Так что ж, Тамар?! — От ужаса Русудан откинулась на тахте, прикрыв рот рукой.

— Да, Тамар. Одна она осталась из царского рода.

— Но дидебулы никогда не согласятся! И отцы церкви будут против. Не было примеров тому в Картли… — попробовала возразить Русудан.

— Вздор! Заставлю. Сейчас князья приутихли после гибели Орбели. И вместо того чтобы ко мне с женитьбой приставать, ты бы лучше подумала о женихе для Тамар. Я-то давно об этом деле думаю, но ничего не нахожу, — признался Георгий.

Русудан развела руками. Нелегкую задачу задал ей царственный брат. Где искать подходящего супруга четырнадцатилетней племяннице? Чтобы был царского рода и к тому же обязательно православной веры…

А царь наставительно добавил:

— Приедем в Тбилиси, закончится траур, я созову великий совет. Там и договоримся с дидебулами и святыми отцами, чтоб их всех вместе сатана в ад забрал, о венчании Тамар соправительницей. Все мы под Богом ходим.

Русудан поникла головой. Брат был совершенно прав. Но от этого положение царствующего дома не улучшалось. Со страхом подумала, что будет в царстве, когда Георгий закроет глаза и Тамар останется одна на троне…

Из года в год хирело семейство Вазгена, потеряв работников-мужчин. Самвел так и остался конюшим у парона Саргиса. А Галуст работал в Ани, где снова воцарился эмир и закрылась граница на перевале. Потом отвезли на деревенское кладбище деда, за ним последовал всегда больной Манук. Только и успели выдать замуж быстроглазую Ануш за соседского сына, хоть и ворчал Вараздат на скудность приданого. В доме остались старуха Сирануйш и молчаливая сноха с сыном.

Не прошло и года после смерти хозяев, как за накопившиеся недоимки отобрал обоих быков княжеский управитель, невзирая на причитания и мольбы. Пахать было не на ком, тяжелый плуг на себе не потащишь. А там за статный рост и недюжинную силу забрали Петроса в замковую дружину.

В отличие от добродушного старшего брата, Петрос был вспыльчив. Сразу невзлюбил строптивца десятник — сын старого сотника Вахрама, что давно покоился на погосте. Дядя Самвел пытался было урезонить и того, и другого. Куда там! Десятник и слушать не захотел конюшего, а Петрос был неукротим. Кончилось тем, что за очередную провинность он оказался в подвале замка. Ночью Петрос взломал некрепкую решетку в узком окне и ящерицей проскользнул наружу. Спустившись по крутому склону в ущелье, юноша не рискнул, однако, зайти в селение попрощаться с родными и сразу углубился в буковый лес. Питаясь по дороге дикими плодами и ягодами, Петрос достиг перевала и, благополучно миновав порубежную заставу, спустился на равнину. В предместье Ширакавана сердобольный житель накормил изможденного беглеца, дал немного хлеба на дорогу. Перейдя Ахурян через мост у монастыря Оромос, молодой горец наконец оказался в Ани.

На Дидубийском поле было людно. Предстояли ежегодные скачки, на которых прекрасная Тамар-соправительница лично вручала победителю ценный подарок и золотой венок. Неудивительно, что на состязание со всех концов обширного царства в Тбилиси прибыли лучшие наездники. В ожидании начала состязаний они гарцевали по полю, вызывая всеобщее восхищение своим бравым видом и отменными скакунами.

Конюший Самвел держал под уздцы чистокровного аргамака арцахской породы. Поджарый золотистый конь был заботливо укрыт расшитой разноцветными шелками попоной с гербом князя Саргиса. Перебирая тонкими, сухими ногами с маленькими копытами «стаканчиком», скакун приплясывал на месте, встряхивая маленькой узкой головой, и сердито косился фиолетовым глазом на конюшего, который ласково его уговаривал.

К Самвелу направилась большая группа людей. Впереди шагали, возвышаясь над спутниками, парон Саргис и его старший сын. За ними шел стройный княжич Иванэ в легкой одежде наездника. Сдавшись на просьбы Иванэ, отец разрешил ему в этом году принять участие в осенних скачках. Княжескую семью сопровождали многочисленные вассалы. На всекартлийских ристаниях княжичу, который уже успел прославиться лихой ездой во всем Лори, краю искусных наездников, предстояло защищать честь владетелей Сомхити.

До сих пор с ужасом вспоминал княжеский казначей ту баснословную сумму, которую пришлось выплатить за жеребчика. Два года холил коня Самвел, не допуская никого близко к конюшне, где содержался золотистый красавец. Потом он осторожно стал сам объезжать аргамака. И только в эту весну в торжественной обстановке, при великом стечении любителей коней, в присутствии самого ишхана, он передал скакуна лучшему выученику, княжичу Иванэ.

Парон Саргис озабоченно осмотрел жеребца, велел Самвелу снять попону, провел рукой по лоснящейся спине и, задержав руку у почки, слегка нажал. Не дрогнув телом, конь лишь покосился на гиганта. Самвел ревниво следил за движениями рук ишхана — строгого ценителя и знатока конного дела.

— Что ж, Самвел, конь в полном порядке. Теперь дело за тобой, Иванэ! — произнес князь Саргис.

На красивом лице княжича появилась самоуверенная улыбка. Тронув небольшие черные усы, он весело ответил:

— Все сделаю для победы, отец. Не сомневайся!

Захарию захотелось подзадорить брата. Похлопав Иванэ по плечу, он со смехом сказал:

— Не хвались заранее, дорогой! Сурамели уверяет, что покажет тебе хвост своего жеребца…

Иванэ вспыхнул, но промолчал. Обидевшись за любимца, Самвел уверенно обратился к князю Саргису:

— Ишхан, лучшего коня на поле никто еще не видел. А молодой князь — самый искусный ездок во всем Лори и, стало быть, во всем царстве! — И, подозрительно всмотревшись в Иванэ, он вдруг спросил:

— Вина сегодня не пил?

Иванэ весело замотал головой:

— Как можно, ты ведь мне запретил, Самвел!

— Ну то-то! — назидательно молвил конюший, снова накидывая попону на аргамака.

На краю скакового поля из толстых сосновых досок был сколочен большой помост с навесом, украшенный коврами и флагами. Под навесом стояли два кресла для царских особ. Все поле было огорожено с боков и оцеплено конными гвардейцами. За оградой толпился народ. Собралось такое множество людей, и напор их был столь велик, что заборы не устояли и в ряде мест полегли. Многочисленная стража с трудом наводила порядок, ожидая прибытия двора.

Под звуки фанфар на поле выехал пышный кортеж. Царь Георгий занял свое место рядом с юной соправительницей. По знаку распорядителя скачек наездники выстроились в ряд перед помостом, оглаживая скакунов. За царскими сиденьями полукругом стояла блистательная свита сановников и придворных. На целую голову над присутствующей знатью возвышался огромный владетель Сомхити, дружески беседовавший с амирспасаларом Хубасаром и стариком Торели.

Загремели трубы. Наездники, сорвавшись с места, помчались по полю и вскоре исчезли за холмами. По толпе прошел гул. Все смолкли, впившись глазами в даль. На равнине показалось облако пыли, затем стали видны скачущие во весь опор всадники. Впереди на золотистом скакуне летел княжич Иванэ. Отстав на несколько корпусов, скакал за ним крупный вороной жеребец молодого князя Сурамели. По всему полю растянулась длинная цепочка остальных наездников. Неистовыми кликами и подбадривающими возгласами встретила многотысячная толпа мчавшихся соперников. Заметив, что расстояние между ним и князем Сурамели сокращается, Иванэ в первый раз в жизни оскорбил благородного скакуна ударом плети. Распластавшись птицей, вытянув маленькую голову, молнией вынесся вперед золотистый аргамак и под оглушительный рев толпы грудью оборвал натянутую алую ленту.

С трудом остановил Иванэ разъяренного скакуна, который грыз покрытые клочьями пены удила и поднимался на дыбы. По полю уже бежали конюхи. Выхватив у подручного попону, Самвел бережно закутал потного скакуна и стал шагом водить его по полю.

Снова загремели трубы, вызывая к царскому помосту победителя скачек. К Иванэ подошел старший брат и, любовно обняв, повел получать заслуженную награду. Сзади шел конюший Самвел, горделиво ведя под уздцы красавца скакуна. По полю прокатились приветственные крики зрителей: «Ваша! Ваша!» Фанфары заиграли встречу, и юный победитель предстал перед царем.

Царь Георгий поздравил княжича и, взяв из рук амирэджиби[78] кинжал в ножнах из слоновой кости с золотой инкрустацией и такую же саблю, собственноручно вручил памятный подарок Иванэ со следующими словами:

— Славное будущее ожидает тебя, юноша, если будешь всегда побеждать в честном соревновании! Как звать тебя и какого ты рода?

— Великий государь, я Иванэ — сын эристава Сомхити князя Саргиса, а это — мой старший брат Закарэ! — с поклоном ответил сияющий Иванэ.

— А, Мхаргрдзели… известный род! — благосклонно кивнул Георгий.

Придворные теснились вокруг парона Саргиса, жали ему руки, вслух восхищаясь статными юношами. Хубасар, хлопнув по плечу, сказал добродушно:

— Славные сыновья у тебя растут, князь Саргис. Один лучше другого! Уступил бы хоть одного мне, а?

Лорийский эристав счастливо крутил каштановый ус, в котором уже сильно пробивалась седина, учтиво благодарил. Через толпу придворных к нему пробирался амирэджиби, издали крича:

— Патроно Саргис, пожалуйте! Государь зовет к себе, лично хочет поздравить с победой сына. Пожалуйте…

Готовясь наградить победителя золотым венком, Тамар внимательно вгляделась в рослых юношей, стоявших перед ее отцом. В одном из них соправительница узнала собеседника на горной площадке у монастыря Джвари накануне коронации. Но только теперь услышала она его имя и запомнила. На мгновение скрестились взоры Тамар и княжича Захария… Но уже стоял в почтительной позе перед ней победитель скачек, и амираджиби протягивал ей для вручения золотой венок. С принужденной улыбкой чуть угловатым от непривычки движением Тамар увенчала чело победителя и, подумав, протянула руку для поцелуя… Захарий, потупив глаза, отошел в сторону. Раскрасневшись от гордости, парон Саргис стоял около царя, который милостиво беседовал с ним, как бы предавая забвению прошлое.

Царь Георгий давно чувствовал недомогание. В ушах стоял постоянный шум, мучили головные боли и бессонница. Не помогали и кровопускания, предписанные придворными лекарями. Но Георгий не считался с болезнью и продолжал уделять много времени делам царства. Он потребовал, чтобы юная соправительница присутствовала при утренних приемах сановников, чем несказанно возмутил Русудан — ревнительницу придворного этикета. Однако царь упорно гнул свою линию, заблаговременно приучая дочь к трудному искусству управления обширным государством. А от самой Русудан царственный брат потребовал обучения Тамар всем тонкостям придворного ритуала.

Тамар шел восемнадцатый год, и царь в беседах с Русудан не раз упрекал сестру, что она мало заботится о замужестве племянницы. Но как ни ломали головы старая царица со своими приближенными, ничего придумать не могли. Царской фамилии явно не хватало прежних талантливых в интригах людей, вроде князя Абуласана Арцруни. Министр двора Афридон каким был, таким и остался, — бесхитростным малообразованным варваром; Заал Саварсалидзе уже два года как лежал в могиле, а хитроумный Чиабер оказался малосведущим во внешних делах.

Паниперсеваст[81] Мануил Комнин, вдовый сын императора Андроника, был единственным приемлемым кандидатом на руку наследницы семи царств Картли. Однако в Константинополе дела обстояли неблагополучно, трон Комнинов шатался под ударами крупных феодалов и от семейных неурядиц. И взор царя Георгия невольно устремлялся на далекий христианский Север, на православную Русь. Но и там было неблагополучно. Суздальские гости, изредка наезжавшие в Тбилиси за шелком и сухими фруктами, рассказывали, что в столице рузов своими же слугами был убит старый царь и престол занял его брат, великий князь Савалт[82], устранив законного наследника. Рузикские купцы добавляли, что у князя Савалта одиннадцать сыновей. Царь Георгий даже застонал от зависти. Но попробуй установить связь с северной Русью через Дешт-и-Кипчак, где хозяйничают буйные орды кочевников! Русудан поговаривает о каких-то аланских витязях. Но с каких это пор стало возможным выбирать в бедных горских аулах женихов для наследницы престола? Дело с замужеством Тамар не продвигалось.

В один из зимних дней Георгий почувствовал себя лучше, чем обычно, и решил поохотиться по свежей пороше на зайцев в окрестностях столицы. Царя, как всегда, сопровождали министр двора Афридон и ловчие с собаками. Выехав за Табахмелу, поднялись на плоскогорье. Впереди виднелся покрытый снегом Таборский хребет.

Царь Георгий повернулся к Афридону, хотел что-то сказать. И вдруг…

Министр двора с ужасом увидел, как осело в седле грузное тело царя и стало валиться на шею коня. Он еле успел подхватить Георгия за плечи. Царь хрипел, закатив глаза. Подбежали встревоженные ловчие. Георгия уложили на большую бурку, четверо дюжих слуг взялись за ее края…

Загнав коня, на рассвете в Дорийский замок примчался гонец от Хубасара. Амирспасалар кратко извещал своего заместника, что царя Георгия постиг удар, и предлагал ему немедленно прибыть в Тбилиси. Князь Саргис поспешил в столицу.

После обильных кровопусканий и пиявок царь Георгий понемногу пришел в сознание, а на вторые сутки открыл глаза. Левая половина тела оказалась парализованной, но мозг работал по-прежнему ясно. Царь лежал на широкой тахте под парчовым одеялом и молчал.

Через некоторое время Георгий потребовал к себе дочь. Тамар пришла в сопровождении царицы-тетки. Со слезами упала на колени и прильнула губами к руке, бессильно лежащей на одеяле. С трудом ворочая языком, Георгий медленно прошептал:

— Встань, дочь моя! Посиди немного со мной…

Потом спросил тихим голосом:

— Расскажи, что нового на свете, как идут дела в Картли?

Тамар продолжала плакать. Повернув глаза к сестре, Георгий мрачно усмехнулся одними губами:

— Радуются небось дидебулы, что слег царь в постель! Дай бог, не встанет больше… дни считают…

— Отец! — простонала Тамар.

Царь продолжал тем же глухим, прерывающимся голосом, с трудом переводя дыхание:

— Слушайте меня, Русудан, и ты, дочь моя! Конец приходит мне, вижу. Оставь, Русудан! Зовущий в вечность стоит у порога, и не властен я ослушаться его… Соберите завтра дидебулов и святых отцов. Последнюю волю мою пусть узнают…

Георгий утомленно смежил тяжелые веки. Потом, не раскрывая глаз, раздельно выговорил:

— Завещаю вам… На царство никого не допускайте. Никого! Пусть одна Тамар венчанной государыней Картли пребывает. Слышишь, Русудан?

Русудан скорбно склонила голову.

— На дидебулов надежды не возлагаю. Пусть у власти останутся преданные сановники из простых. Из Гареджа вызовите Антония, пусть опять будет председательствующим совета. Микаэла надо сменить, убрать с патриаршего места. Позорит он и власть и церковь…

Царь умолк, затих.

— И дня нас, худородных, не потерпят дидебулы, как только закроет глаза царь Георгий!

На лице Хубасара читались огорчение и тревога. Обращаясь к князю Саргису, старый кипчак с горечью добавил:

— Тридцать лет верой и правдой служил я Картли, весь изрублен в боях, а теперь вот уйти придется…

Князь Саргис молчал. «Прав Хубасар! Так и будет после смерти царя Георгия. Разве оставят мтавары у власти людей не из своей среды?.. Но кто будет назначен на место амирспасалара?» Как бы читая мысли собеседника, Хубасар глухо сказал:

— Конечно, мог бы я свою конницу ввести в столицу, захватить власть. Купцы и ремесленники поддержали бы нас. Ненавидят они дидебулов. И служилый люд и мелкие азнауры были бы тоже за нас. Но к чему это? Царица Тамар осталась бы заложницей у вельмож, началась бы междоусобная война. А наши враги только того и ждут! Помнишь, как при мятеже Орбели сразу их войска у Аракса появились? Нет, придется тебе, князь Саргис, должность мою принимать!

— Почему именно мне? — смущенно спросил Саргис. — Другие есть спасалары, более заслуженные…

— Да кто же у нас есть, кроме тебя? Торели стар и слаб, князь Рати Сурамели слишком молод… — в раздумье ответил Хубасар и добавил дружелюбно:

— Если понадобится, за тебя, мой Саргис, все кипчакские туманы встанут! По моему приказу…

Не стало грозного властелина, и камень свалился с сердца у знатных людей царства. Траурный декорум соблюдался, впрочем, полностью, горевали при дворе строго по обрядам. Одевшись в скорбную одежду, царедворцы били себя по голове, нищие посыпали головы пеплом и прахом. Наиболее усердные остригли волосы. Заупокойные панихиды и литии следовали одна за другой, далеко за стенами Исани разносились громкие вопли плакальщиц. Сановники неустанно возглашали: «Вай-мэ! Вай-мэ! Горе! Горе-то какое…» И уже ложились на пергамент выспренние строки дворцовой записи «о событии, которое было столь скорбно, столь печально, что, казалось, сами скалы должны расплавиться и звезды потерять свой блеск. Мерзостным стало лицо земли!» Но кроме осиротевших цариц по-настоящему огорчены были одни царские соратники. Уже подняли головы своенравные дидебулы, и сразу пошатнулось после смерти царя положение безродных сановников. Не на шутку встревожилось и купеческое сословие, ремесленники, хорошо помнящие беззакония прежних царствований. Взволновались и мелкопоместные дворяне — их постоянно теснили могущественные соседи-мтавары. Лишь бедноте городских предместий да закабаленному крестьянству была безразлична ожидаемая смена власти…

На обычно оживленном, шумном базаре все лавки были наполовину прикрыты, торговля шла из-под полы. И гулкие молоты в многочисленных кузницах как будто били глуше. По базару ходили со зловещими лицами гзири и приглушенными голосами требовали прекратить торговлю, залить огонь в горнах и всем народом идти в святые храмы молиться за упокой души почившего в Бозе властелина. Но торговый и ремесленный люд предпочитал идти в ближайший духан, лить, по обычаю, вино на хлеб и, заедая свежим сыром и зеленью с чуреком, незлым словом поминать царя Георгия…

По залитому лунным светом крутому подъему двигались темные фигуры. Остановившись около дома с потухшими огнями, пришедшие слегка стукнули дверным молотком. Дверь бесшумно отворилась. Невидимый во мраке привратник молча повел пришельцев по сводчатому ходу и деревянной лестнице на второй этаж. Ощупью найдя дверь, пришедшие люди отворили ее и осторожно переступили порог. В большой комнате за дубовым столом, освещенным свечой в почерневшем подсвечнике, положив голову на руки, сидел Папуна Челидзе. Подняв голову и вглядевшись, азнаур молча поклонился.

— Где хозяин, дорогой Папуна? — спросил шелкоторговец Манвел.

— Скоро вернется из Исани. Дел сейчас много у него, ох много! И все плохие…

— Изгнали-таки дидебулы Хубасара и Афридона, не захотели держать «худородных» сановников во дворце! — желчно заметил Бека Опизари.

— Теперь очередь за нашим патроном, — печально ответил Челидзе.

Все умолкли. На улице раздался дробный цокот копыт. К дому подъехали, послышались приглушенные голоса.

— Хозяин приехал, — произнес азнаур.

В комнату быстро вошел Арслан:

— Здравствуйте, дорогие друзья! — И сразу, озабоченно, к Манвелу:

— Что ответил вардапет, Манвел-джан?

— Обещал попозже зайти, патроно Арслан, — ответил, кланяясь, шелкоторговец.

— Так.

Министр задумался: «Мхаргрдзели сейчас в гору пошел, пришлось его все-таки назначить амирспасаларом и наследственным дидебулом признать! А ведь я помню в дни юности парона Саргиса незнатным азнауром где-то в горах Сомхити. Духовник же семьи, вардапет Мхитар, по слухам — человек благожелательных мыслей, к новому склонный. Стало быть…» Размышления Арслана прервало появление высокой худой фигуры в монашеском одеянии. Протянув обе руки, хозяин дома тепло приветствовал монаха:

— Проведал, что ты снова в Тбилиси, отче, и посмел обеспокоить тебя приглашением, не обессудь! А это все мои друзья, которые давно жаждут с тобой познакомиться. Как твой «Судебник», куда путь теперь держать изволишь?

— Рад тебя видеть, патроно Арслан! Еду в Нор-Гетик принимать обитель. А «Судебник» я продолжаю писать, — сдержанно ответил Гош, видимо удивленный присутствием в комнате незнакомых людей.

— Смею просить, поручи копию с него сделать для меня. Очень обяжешь!

— Охотно, патроно Арслан. Вот только пергамента у меня маловато. Известно, как трудно с ним…

— Завтра же пришлю тебе пачку наилучшей велени. Ты где остановился, отче Мхитар?

— В доме парона Саргиса.

— У князя Мхаргрдзели? Большим человеком он ныне сделался, амирспасаларом вместо нашего Хубасара назначен… Уволили славного воителя!

— И то ведаю, патроно Арслан, — коротко бросил Гош.

— Да, отче, после смерти царя Георгия дидебулы и отцы святые совсем распоясались. Решили, что снова вернулось их время! Нас, служилых, и за людей не считают, как будто все мы не от Адама происходим… — вмешался в разговор Папуна.

— Создатель сотворил человеческие существа свободными, но властители не везде делают добро, хоть и ласковы на вид, — заметил Гош.

— Какое там «ласковы», отче Мхитар! Уже потребовал наш эристав, чтобы выставляли азигауры Кахети по одному всаднику не с девяти домов, а с семи. Это как же? Попросту хочет патроно Бакур за наш счет отличиться на царском смотру! — запальчиво говорил Челидзе.

— А все потому происходит, что лишились мы голоса всякого. Царь Георгий хоть иногда на большой совет вызывал служилых людей и купцов именитых, — вставил суконщик Хачерес.

— Эх, друзья, да разве плохо управляли нами целых сорок лет городские старцы, пока царь Давид силой не завладел Тбилиси? — с горечью молвил Бека Опизари. — Вернулось бы опять то хорошее время, избавились бы мы от амиров царских…

Хутлу-Арслан внимательно наблюдал за выражением лица Гоша. Сочтя, что вардапет держится тех же взглядов на вещи, что и заговорщики, он начал издалека и значительно[83]:

— Умел держать в узде покойный царь Георгий своевольных мтаваров. И в этом полезном для народа деле первыми помощниками были мы, его верные вазиры. А теперь что получается? На престоле, вместо могучего монарха — отроковица юная, в делах царских неискушенная. И снова захватили власть в свои руки вельможи. Так, отче Мхитар?

Гош задумчиво глядел на царского казначея. «Почти то же самое я говорил парону Саргису. Но кажется, вазир ошибается относительно Тамар!»

— Так вот, ныне настаивают мои друзья и сторонники (а их много в Тбилиси), чтобы я, царский сановник и ратный человек в прошлом, пока меня не сместили, как это уже проделали с вазирами Хубасаром и Афридоном, взял бы в свои руки дело народа, дабы пресечь самоуправство державное. Нельзя, чтобы цари одни со своими вазирами и дидебулами решали все вопросы, не выслушав голос народный. И надумали мы требования предъявить царице Тамар.

— Требования? А какие же это? — с удивлением спросил Гош.

— Мы требуем, чтобы рядом с царским дворцом возвели бы карави[84] для народных представителей, и пусть заседающие в нем правомочны были жаловать и лишать почестей, налагать опалу и миловать всех знатных и незнатных людей в царстве. И мы желаем, чтобы все решения, на карави принимаемые, приводились в исполнение после доклада о них царице Тамар. И надеемся, что князь Саргис благожелательно воззрит на наши предложения, — осторожно добавил кипчак.

Гош заволновался: «Кипчак хочет заручиться содействием войска. Пустая мечта!»

— Значит, вы попросту хотите, чтобы законы и указы только от вас бы исходили?! О чем мечтаете, опомнитесь! Да разве князья и отцы церкви допустят худородных к власти? А вся сила сейчас у них… Недавно лишь взял ишхан Саргис в свои руки войско царское, и разве поведет против отрядов княжеских?! И думать об этом не следует… Нет, патроно Арслан, я вижу — сил достаточных вы не собрали, раздавят вас дидебулы! Сами погибнете, а народу не поможете… в выигрыше останутся опять-таки князья!

«Не сумел убедить монаха!» — с горечью подумал вазир; осторожно произнес:

— Попытаться все же надо, может быть, царицы и согласятся… А ты, отче Мхитар, не взыщи за беспокойство! И да останется это дело в тайне…

Гош со вздохом поднялся с места:

— Разумеется, патроне Арслан. Прощайте!

Тяжелые обложные тучи низко висели над Сунджей-городком в предгорьях Кавказского хребта. Третий день лил дождь на юрты кочевников. С полудня густой туман стал стеной над заречной равниной.

Князь Юрий был в дурном расположении духа. И то сказать — осрамили его вечор у хана обезские купцы. Привезли в Сунджу редкостную парчу да доспехи чеканные и всяческую рухлядь[86] добрую, а ему и купить их не на что! Только и смотрел голодными глазами, как раскупали их себе и женам богатые половецкие мурзы…

«Эх, жизнь как повернулась-то?» — думал Юрий Андреевич, тоскливо глядя в тусклое слюдяное оконце. В убогой юрте быстро темнело, и пасмурно было на душе у бедного изгоя.

Младшему сыну и единственному наследнику (старший брат Мстислав волей божьей помре!) убиенного ближними боярами великого князя Андрея Боголюбского шел тридцатый год. Огромного роста, по виду — настоящий былинный молодец, всем взял князь Юрий. Несколько портили правильные черты красивого лица чуть скошенные к вискам глаза (унаследованные от бабки-половчанки, второй жены деда — великого князя Юрия Долгорукого) да нездоровая отечность от неумеренных выпивок за долгие годы сидения на хлебах у половецкого хана Гзака, дальнего родича владимирских князей.

Заскучал. Хоть бы Вышата скорее пришел! Где его сатана на дождю носит, выпили бы с тоски…

И впрямь без Вышаты нелегко было бы вдали от милой отчизны князю Юрию. Из боярских детей новгородских (в юности княжил до изгнания Юрий в Великом Новгороде), детина саженного роста, с русой бородой и добродушными глазами, на всю жизнь привязался Вышата к князю Юрию и не покинул в беде. Нравом новгородец был добролюбив, только пить вино не умел… В похмелье просыпался в нем дух Васьки Буслаева и лихих ушкуйников, что все Поморье Господину Великому Новгороду завоевали, до Урала доходя за ясаком, — и тогда сам черт ему был не брат! Громче всех на Волховском мосту раздавался в схватках зычный голос Вышаты, направо и налево крошил он кулачищами супротивников, покуда не скидывали самого в реку. Трезвел богатырь в холодной воде, отфыркиваясь, плыл к берегу и уже в драку больше не ввязывался. И петь бывальщину был горазд Вышата, и на гуслях играл изрядно…

Вышата оказался легок на помине. Сняв мокрый капелюш, спокойно доложил:

— Вечор опять за рекой ясских лиходеев видели половцы. Обстреляли из луков. Те было наутек. А потом снова стали маячить. И стражи не боятся! Теперь-то в тумане укрылись воры…

— Неужто и отсель отъезжать надобно? — угрюмо молвил Юрий Андреевич.

Вышата пожал широкими плечами. Усевшись на скамью против князя Юрия, с таинственным видом сказал:

— Купцы бесерменские давеча о тебе спрашивали, княже.

— Не бесерменские то, православные. Из Обези[87].

— Все едино, обличье бесерменское! Отколь, мол, царевич твой родом, и почто изгоем живет у половецкого хана, и чей он сын, — невозмутимо продолжал Вышата.

Хохотнул самодовольно:

— Я им уж и наврал. То-то, знай наших!

Юрий ничего не ответил. Нарастала горькая обида. Убили отца, наследства лишили, родня даже самого малого удела не захотела выделить единственному сыну великого князя Владимирского. Все нажитое отцом добро расхитили убийцы, загнали сына в далекую Половецкую степь. А и здесь покоя нет. Послал Юрий в ту пору (после убийства отца-князя) из Новгорода верных людей во Владимир, утопили в озере главного убийцу, ясина Анбала. Кровь за кровь — и квиты, казалось бы. Ан нет! Шестой год подсылает своих воров сестра Анбала — проклятая Мария, жена дяди Всеволода, убить хотят Юрия. Два раза еле отбились с Вышатой от лиходеев. А теперь снова появились воры… Уезжать надо бы подальше от греха, а куда?

Вышата высек огонь. Засветив каганец, поставил его на грубо сколоченный стол. Потом достал большой деревянный жбан с крепкой брагой, привычной рукой разлил питье по кубкам. Молча чокнулись, выпили. Повторили не раз. Потом Юрий Андреевич мятым голосом попросил:

— Спел бы ты старину какую, Вышата…

Новгородец снял с гвоздя гусли. Наладив, негромко запел о Потоке-богатыре свет Ивановиче:

— Ишь ты! А лук у него, поди, сложной был… — заметил, зевая, Юрий Андреевич. — А стрелы-то какие были?

— Этого в былине о Потоке Ивановиче не сказывается. А вот в былине о Дюке Степановиче, знатном госте нашем новгородском, о стрелах так сказано, — ответил Вышата и снова запел:

Не прекращались волнения в царстве у молодой царицы. Только улегся шум мятежа Хутлу-Арслана, как возникли новые раздоры. На этот раз в церкви. Некогда провозгласил себя ее главой державный прадед Давид. Но энергичный, мало разборчивый в действиях католикос Микаэл сумел вернуть былое значение Мцхетскому престолу. А добившись еще при жизни Георгия III должности председателя коронного совета, он вознамерился диктовать свою волю и Тамар. Тогда по совету Русудан-царицы из Иерусалима выписали бывшего католикоса Николоза Гуласберидзе, которого выжил было из Картли Микаэл, а из Кутаиси архиепископа Антония — смертельного врага Мирианидзе. Со скрежетом зубовным вынужден был согласиться католикос Микаэл на созыв церковного собора, но свои меры принял. Где посулами, а где угрозами, он сколотил себе большинство. Как ни старались противники, уличая святителя во многих темных деяниях, добиться его отлучения, Микаэл устоял и остался главой картлийской церкви.

Вскоре после неудачи на соборе Тамар ожидало новое испытание судьбы — решался вопрос о ее замужестве.

Найти подходящего мужа для царицы, однако, оказалось много труднее, чем предполагали придворные интриганы. Основными условиями для женихов были — царское происхождение и принадлежность к православной вере. Мнением и желаниями царственной невесты никто не интересовался. И не раз втайне плакала от гнева и отчаяния молодая царица, при мысли о навязываемом ей знатью браке с неведомым и нелюбимым человеком…

Министр двора, могущественный Дадиани, вел переписку с константинопольским двором. Однако посольство императора Андроника уехало и более не возвращалось. Комнины были всецело заняты смертельной борьбой за престол, и цесаревичу Мануилу было не до женитьбы.

Царица Русудан поручила верным людям произвести поиски христианских царевичей в разных местах. Но их не удалось найти ни в бедных ущельях Алании, ни на равнинах Дешт-и-Кипчака. На юге и востоке царили одни мусульмане, до Суздальской Руси было слишком далеко, а в уделах Приднепровья не прекращались княжеские междоусобицы.

Феодалы Сомхити, Кларджети и других южных областей, возглавленных отцом и сыном Арцруни, также никак не могли подыскать подходящего царского жениха.

По вековым традициям банкиров всех времен, Занкан имел своих осведомителей при дворе. Глава купечества уцелел после разгрома восстания Хутлу-Арслана. Он был в курсе ожесточенной борьбы дворцовых группировок и, естественно, держал сторону своего вельможного покровителя, вернувшегося из изгнания князя Абуласана. Рассказы тбилисских купцов, приехавших из Дешт-и-Кипчака, заинтересовали Занкана. Он тотчас отправился во дворец Арцруни.

— Так ты утверждаешь, мой Занкан, что у кипчакского хана в Севандже проживает в бедности и нужде сын царя рузиков?

— Так, ишхан. Седьмой год уже живет он в изгнании, а сам — царского рода и православной веры. Все, что требуют правила престолонаследия и церковные каноны!

— Гм! А почему же его изгнали из царства? — продолжал допытываться Абуласан.

— Приближенные люди убили отца его — царя рузиков — за властолюбие. А царство сие превеликое — сто, двести князей подвластны нынешнему рузикскому царю, его дяде — Савалту. Дядя-то и изгнал родного племянника из царства, лишил престола, — уверенно пояснял Занкан, вспоминая сообщения купцов.

— Так, так! Поступил, как наш покойный царь Георгий с царевичем Демной… Только в живых оставил. Все понятно.

Абуласан потер маленькие руки, волнуясь встал и начал ходить по обширному покою. Глава купечества с торжествующим видом сидел, поглаживая пышную бороду.

— Скажем, триста князей в царстве рузиков… — развивал мысль князь Абуласан.

— Может быть, и триста, — охотно согласился Занкан. — Только они подвластны не царевичу, а его дяде — Савалту.

— Какая разница? Одна ж семья. Значит: царское происхождение, православная вера, изгнание и бедность… Да и дружины своей у царевича тоже, видимо, нет, — прикидывал князь Абуласан.

Он задумался, сел снова в кресло и обратился со строгим видом к Занкану:

— Слушай меня, Занкан. Большое дело может получиться, и весьма для нас выгодное. Завтра заседание совета, будем снова обсуждать вопрос о замужестве нашей царицы. О рузикском царевиче никому ни слова. Понял? И своих купцов припугни, чтобы язык за зубами держали! Жди меня вечером после совета у себя…

Занкан понимающе кивнул. Глава купечества пользовался полным доверием у Арцруни. Но всех своих козырей князь Абуласан не открывал даже преданному Занкану. После ухода купца он вынул из железного сундука какой-то пергамент и стал внимательно его перечитывать.

Уже давно заседал коронный совет в обширном зале Исанского дворца. По придворному этикету, царицы отсутствовали. Не было и святых отцов, которые доругивались на соборе. До хрипоты спорили вельможи о различных претендентах на руку Тамар — ни один не удовлетворял всем условиям. Дав всем выговориться и дождавшись, пока доведшие себя до изнеможения дидебулы хотели уже закрыть заседание, князь Абуласан встал и попросил слова у председательствующего эристава дунайского Давида. Расправив седые усы, с лукавым блеском в маленьких проницательных глазах, он начал свою речь:

— Государи мои, я знаю одного православного царевича. Он — сын покойного царя рузиков. Триста князей ему подвластны, молод и статен царевич Георгий, могуч телом и прекрасен лицом. Престол рузикский пока занимает его дядя — Савалт. А сам царевич со своей дружиной храброй ныне гостит у родича, могущественного кипчакского хана, в городе Севандже, что в Дешт-и-Кипчаке. Вот поистине достойный супруг для нашей царицы царей!

Вардан Дадиани подал реплику с места:

— Кому же все-таки подвластны триста князей рузикских, если их столько есть! Георгию или Савалту?

— Какая разница? Одна ж семья, — повторил свой главный довод Абуласан. — Царевич подлинный, без обмана, и православной веры. Где и кого лучше найдем? Ширваншаха? Но он мусульманин. Сын амира Салдуха? Но тот тоже неверный…

Дадиани, не сдаваясь, гневно воскликнул:

— Забыл ты, князь, о главном женихе для нашей государыни — паниперсевасте Мануиле? Он — императорского рода, наследник престола, православный. Я…

Абуласан перебил министра двора:

— Да что ты, женихов с того света нашей богоравной царице стал предлагать, князь Вардан?! Опомнись!

Вардан Дадиани оторопело взглянул на князя Абуласана. Тот спокойно вытащил из кармана придворного кафтана пергаментный свиток и, обращаясь к сидящим в креслах членам совета, с торжествующим видом объявил:

— Государи вазиры и дидебулы, в месяц сентября одиннадцатого числа сего четыреста четвертого кроникона[88], кир Андроник и сын его паниперсеваст Мануил убиты при дворцовом перевороте. На престоле святого Константина ныне восседает Исаак Ангар[89]. Вот письмо ко мне благородного патрикия Никиты Хониата из Константинополя.

— Не может того быть! — переглянулись вельможи.

Абуласан с улыбкой протянул министру двора пергаментный свиток. Прочитав, ошарашенный Вардан Дадиани примолк.

Амирспасалар Саргис счел момент подходящим для своего выступления:

— Государи мои, я думаю, князь Абуласан прав! Где мы лучшего мужа для царицы царей найдем? Давно и бесплодно ищем. А нам нужны дружба и союз с могучими рузиками христианской веры! И раньше ведь роднились цари картлийские с властителями рузиков. Возьмем хотя бы замужество царицы Русудан. Не так ли, государь Давид?

Хунанский эристав по преклонному возрасту и необыкновенной памятливости своей был ходячим справочником по дворцовой хронологии. Отлично помнил он, как торжественно отправляли в Киев молодую царевну Русудан в жены великому князю Изяславу Мстиславовичу. Кивнув седой головой, он подтвердил:

— Так было, князь Саргис!

Дидебулы зашумели. Неожиданная гибель греческого претендента на руку Тамар спутала все карты у сторонников Дадиани. У царицы Русудан поиски православных царевичей ничего не дали. А тянуть дольше с замужеством царицы Картли нельзя было никак. Абуласан явно брал верх, предложив выгодного жениха из царства рузиков.

С победоносным видом князь Арцруни внес новое предложение совету.

— Давайте пошлем верного человека в Дешт-и-Кипчак за рузикским царевичем, привезем его в Тбилиси. Сами убедитесь тогда, что муж сей — весьма родовитый, сильнее всех царей той страны, да и в других отношениях тоже подходящий. Предлагаю послать с этим поручением дидвачара[90], достойного Занкана.

Выхода не было. Председательствующий эристав Давид возгласил:

— Итак, государи вазиры и дидебулы, по согласной нашей воле поручаем князю Абуласану послать купца Занкана за рузикским царевичем в Дешт-и-Кипчак.

Обращаясь к Вардану Дадиани, который молчал с мрачным видом, старик мягко добавил:

— Прошу тебя, князь Вардан, по должности своей объяви решение совета святым отцам и великим царицам.

В конце XII века Тбилиси был богатым городом с многочисленным торгово-ремесленным населением. После освобождения города (в 1122 году) Давидом II Строителем от двухсотлетнего владычества арабской династии Бану-Джафар он стал постоянной резиденцией картлийских царей.

Когда Юрий Андреевич со свитой подъехал к предместью Накулбакеви, перед ним в речной долине на обоих берегах Куры раскинулся многолюдный город. Он весь сверкал цветными постройками «среди садов с нарядными оградами и приятными на вид деревьями», как пел о Тбилиси средневековый поэт. Через реку были переброшены каменные мосты, и по ним сновало множество народу. Остроконечные купола храмов высоко поднимали к небу свои золотые кресты. «Вот ты каков, мой стольный град!» — подумал Юрий и в восхищении повернулся к Вышате:

— А ведь побольше батюшкина Владимира будет град сей, а, Вышата?

— И то сказать, княже, церквей одних, верно, больше сотни. А вон и кремль на горе! — Вышата показал плетью на Нарикальскую цитадель.

— Вперед! — крикнул Юрий Андреевич и быстро помчался по мощеной дороге.

Юрий Андреевич со своими спутниками остановился у гостеприимного князя Абуласана. После непродолжительного отдыха, отмывшись от дорожной грязи в великолепных серных банях (Вышата хоть и вздыхал по березовым веничкам!) и приодевшись, будущий муж Тамар сегодня в первый раз должен был предстать перед картлийской знатью.

Владетельные князья живо заинтересовались рузикским женихом, выходцем из могучего северного царства. Уже считали многие в Картли дни и месяцы, когда могут прибыть морем или через «Ворота аланов» неисчислимые рузикские полки для совместной борьбы с неверными. На прием собрались все мтавары и знатнейшие азнауры Картли, кроме Вардана Дадиани, который не мог никак переварить свое поражение в результате мастерского хода противника. Пожаловал и сам католикос Микаэл в сопровождении видных клириков.

Из Лори приехал амирспасалар Саргис с сыном Захарием, назначенным уже начальником конной гвардии. Еще выше стал он ростом, еще более раздались его могучие плечи. Но уже в дороге парон Саргис заметил угрюмое настроение сына. «Пора бы женить, парню двадцать четвертый год пошел, о чем только думает Саакдухт? Ничего, веселый пир развлечет моего Закарэ…»

Торжественный прием во дворце Арцруни в честь рузикского царевича был в полном разгаре. Слуги сбились с ног, поднося изысканные яства и вина гостям, сидящим на ковровых подушках за низкими столами. Разбогатев от набегов на соседей и от поборов с подданных, вельможи ели и пили на золоте; но вилок в Грузии еще не было, пищу брали руками, разрезая мясо маленькими кинжальчиками. Прислужники часто подносили гостям серебряные водолеи для омовения рук. Ели вельможи много, а пили еще больше. Благодатная земля картлийская давала превосходное вино, и оно лилось рекой на княжеских пиршествах.

Абуласан был в превосходнейшем настроении — тонкая интрига развивалась планомерно и успешно. Из состоявшихся с Юрием Андреевичем нескольких бесед князю Арцруни стало все ясно. И отчаянное положение измученного семейными несчастьями и годами скитаний законного наследника рузикского престола, не имеющего никаких надежд восстановить свое былое положение на Руси при враждебно настроенной к нему многочисленной родне Мономахового корня. И неустойчивость характера Юрия. И его властолюбие, унаследованное от отца, и склонность к бражничанию. «Как воск будет у меня в руках!»

Потребовав внимания гостей и высоко подняв рог с вином, Арцруни громко провозгласил здравицу:

— Многая лета нашему нареченному царю Георгию!

— Царю?! — переглянулись мтавары. Лишь некоторые нерешительно подняли кубки. Католикос Микаэл, усмехнувшись, стал оглаживать пышную бороду: «Поторопился князь Абуласан, посмотрим, как обернется дело…»

Среди всеобщего замешательства в тишине раздался звонкий голос молодого Торели:

— Разве и муж нашей царицы царей Тамар будет коронован, князь Абуласан?

Поднялся невообразимый шум. Все кричали, не слушая друг друга, Микаэл злорадно подумал: «Жаль, нет здесь князя Вардана… порадовался бы промаху старой лисицы!»

Из всей поднявшейся за столом перепалки Юрий Андреевич понял одно: хозяин дома допустил какую-то оплошность, связанную с его именем.

Вскочив с места, побледневший Абуласан завопил:

— Успокойтесь, государи мои, молю вас! Меня неправильно поняли… — стал что-то усиленно объяснять соседям, наскоро шепнув князю Юрию: — Обычная история! Как выпьют наши вельможи лишнюю чару вина, всегда шум поднимут из-за пустяков…

Пир продолжался, но веселье было явно нарушено неуместной здравицей хозяина.

Захарий не принимал участия в обсуждении происшествия, лишь исподлобья наблюдал за приезжим царевичем. «Вот что значит знатность происхождения и единая вера! Приехал издалека человек, ничего мы не знаем ни о его доблести, ни о нраве и уме, а ведь будет мужем Тамар, будет! А все дядя Абуласан… — со злобой подумал Захарий. — И зря отец ему верит…»

Вышата сидел между двумя азнаурами из Кахети, которые его усиленно потчевали вином. После кислой бузы и вонючей араки, которыми они с князем Юрием пробавлялись все эти годы у хана Гзака, кахетинское показалось Вышате райским напитком. А выпив вина не в меру, стал Вышата по давней привычке своей бахвалиться. На беду, рядом с кахетинцами сидел кипчак-толмач, прибывший с Юрием Андреевичем. Толмач со смехом стал переводить азнаурам пьяные разглагольствования новгородца.

— Смотрю на вас, добрые молодцы, и удивляюсь, зело удивляюсь…

«Добрые молодцы» насторожили уши. Чиабер Торели, еще не успокоившийся после своего неожиданного выступления и тоже немало выпивший, закричал толмачу:

— Спроси, толмач, чему у нас так удивляется приезжий верзила?

А Вышата продолжал нести околесицу:

— Ну что за оружие у вас? Саблюки что игрушки малые, легкие! Разве ими побьешь панцирника?! — И пренебрежительно добавил: — Видно, тяжелы наши добрые мечи для ваших ручек белых!

Юрий Андреевич слишком поздно заметил, что Вышата опьянел и чудит по обыкновению. Найдя выход своему дурному настроению, Захарий крикнул с места толмачу:

— Прошу, друг, переведи рузикскому азнауру — любой меч из его руки выбью, как только проспится он и отрезвеет.

Князь Абуласан, обеспокоенный возможностью новой стычки за столом, гневно заметил племяннику:

— Опомнись, Закарэ, разве можно вызывать гостя на поединок? Дедовские обычаи забыл?

Тут рассердился уже амирспасалар Саргис. Загудел на весь зал:

— Да что понимаешь ты в воинских обычаях, Абуласан? С каких это пор состязание на тупых мечах — поединок? Пусть померяются силами молодые люди и нас порадуют своим ратным искусством!

Юрий Андреевич любил военное дело. Но когда толмач объяснил все происшедшее, он бросил взгляд на богатырскую фигуру Захария и неодобрительно крикнул захмелевшему Вышате:

— Рано забахвалился, невежа, поди-ка лучше выспись! Завтра посмотрим, каков ты герой с похмелья…

Подняв кубок с вином, Юрий с дружелюбной улыбкой обратился на греческом к Захарию:

— Не знаю, кем и величать тебя, господин. Желаю доброго здравия! А на Вышату не гневайся… добр он и предан, верный человек. Только захмелел чуток и куролесит! А зла никогда не сотворит, боже упаси…

Согласие царицы Русудан оказалось решающим. Абуласан сиял и, подготовляя пышнейшую царскую свадьбу, превзошел самого себя в умении тратить деньги. Собственно говоря, подготовка подобных церемоний лежала на министре двора, но у князя Вардана от небывалой удачи соперника разлилась желчь, и он засел в своем дворце. Сыну Джуаншеру он отечески посоветовал с оглядкой оплачивать счета дворцовых поставщиков. Тогда снова проявила свой властный характер царица Русудан. Вызвав Дадиани во дворец, она крепко отчитала мальчишку за поразительное недомыслие и за скаредность, чуждую молодости, пообещав незамедлительно скинуть его с должности. Джуаншер струхнул и стал беспрекословно оплачивать счета.

После смотрин царица Тамар увидела своего будущего мужа на рыцарском состязании, где Юрий Андреевич показал свою удаль молодецкую. И наконец, они встретились на пиру по окончании турнира. Памятуя советы своего наставника Абуласана, Юрий пил умеренно, что сразу подметили пытливые глаза приближенных. Но едва ли парой слов сумел перемолвиться со своей суженой царевич из Русии, хоть уже бойко говорил по-грузински, иногда мешая грузинские слова с греческими. Странное дело! Тридцатилетний витязь, немало повидавший красавиц на своем веку, словно юноша смущался под пытливым взглядом Тамар. Вольготнее всего (после чопорного дворцового этикета) ему было в гостеприимном доме Арцруни. Юрий Андреевич подружился с князем Гузаном. Хотя отец давно выхлопотал ему далекое кларджетское эриставство, Гузан не спешил отправиться в деревенскую глушь.

— Как же так, друже Гузане? — удивлялся Юрий тому, что на поле брани здесь самый главный — амирспасалар. — Поди, на Руси у нас князь над воеводами завсегда набольшим стоит!

— Ничего, ничего, господине, станешь царем и войско в свои могутные руки возьмешь, — на неплохом греческом (научился в изгнании!) утешал Гузан, прихлебывая вино. Вперив в Юрия рачьи глаза, кларджетский эристав продолжал: — Вот, к примеру, прадед нашей царицы — Давид Великий и царем, и амирспасаларом был одновременно. То и ты сможешь…

— То-то! — заключил Юрий, опрокидывая кубок.

Хотя в прошлом, кроме малоудачного похода на Киев с воеводой Жидиславовичем, за князем Юрием других бранных достижений как будто и не числилось, сам он был отважен. Но для главенства в войсках требовались подвиги, и не малые…

Неосторожные слова Юрия достигли парона Саргиса (всегда найдутся добрые люди) и немало встревожили главнокомандующего. «Да! Палец в рот ему не клади! К полновластию уже стремится рузик, а в том Арцруни ему — первые помощники. И видно, зря я его своей рукой к трону подсаживаю… Отец его, говорят, упрям был, своеволен и властолюбив безмерно. И сынок, видно, в батюшку пошел!» Почувствовал амирспасалар, что обходит его хитрый шурин, и поспешил переехать в купленный недавно особняк близ царского дворца. Лишь мельком заметил Абуласан холодок в обращении зятя, но значения не придал, поглощенный подготовкой царской свадьбы. Наконец приготовления были завершены, брачная церемония на завтра назначена в Сионе.

В царской опочивальне полумрак. В углу обширной горницы — красный свет лампад. А через открытое настежь окно тянется лунный луч, неярким бликом ложась на мраморный пол. Тихо похрапывает старая нянька. В кресле у окна сидит Тамар…

Мтаварский мятеж, гибель несчастного Демны, смерть матери, одна коронация, смерть отца-охранителя, другая коронация, смена вазиров, восстание мокалаков, неудачная борьба с Микаэлом. Как много для восемнадцатилетней девушки на троне! А теперь ее, царицу семи царств, выдают замуж, не спрашивая согласия… Сколь нелеп стародавний обычай! «Для вящей пользы дома твоего и царства Картлийского!» — заверяли сторонники рузикского царевича, а первым — этот неприятный старик Абуласан… «А будет ли эта польза?» — задал вопрос холодный разум. Кто может предвидеть будущее? Тетка шепчет: «Укрепишься теперь на престоле, рядом воссядет воин могучий!» А у этого воина — дружина поменьше, чем у иного азнаура, откуда сила у него, кроме войска же царского? А им командует амирспасалар Мхаргрдзели и свою линию гнет! Как сможет стать супруг опорой могучей против своеволия мтаваров, с которыми подчас не справлялись Багратуниани?

Предшествуемая служанками со светильниками в руках, в опочивальню вошла Русудан.

— Что ж ты еще не в постели, душа моя? Завтра свадьба, отдохнуть тебе надо!.. — И заботливая тетка уложила Тамар на широкую тахту.

— Приглядывайся повнимательнее, как я работаю, Петрос! Вот я беру три кольца кольчужных. Каждое отдельно отковал и в масле закалил, не вырезал из листа железного, как плохие мастера делают! А три кольца теперь вместе сварю, вот так, — приговаривал Кюрех, дробно постукивая молотком по раскаленному железу.

Искры летели на кожаный передник и гасли. Петрос неотрывно глядел на ловкие, точные движения покрытых черным волосом могучих рук оружейного мастера. Прихватив клещами второе кольцо и наложив посередине круглую стальную склепку, Кюрех рядом ударов прочно склепал оба звена.

— Только так и получается настоящая панцирная кольчуга, что никакой стрелой не пробьешь да и мечь не возьмет. Не хуже рузикских или дамасских! — И Кюрех усмехнулся. — А за кольчугу подобную хозяин сдерет с какого-нибудь мамлюка не меньше семидесяти золотых…

— А тебе и половины не даст за труд! — вспыхнул Петрос.

Мастер нахмурил брови.

— А ты уже деньги считать выучился? Рановато… Сначала работать научись! — Со вздохом: — Так уж на свете повелось — один другого объегорить норовит, в кабалу взять. Вот и Тигран наш был когда-то хорошим варпетом, сам трудился в кузнице, великим умельцем оружейного дела слыл. А теперь разбогател, работников завел, сам только в лавке, с покупателями…

— А вот ты давеча рассказывал… — начал и осекся Петрос: в кузницу в овчинной шубе ввалился седой великан. Запальчиво крикнул:

— Опять за твою кольчугу не заплатил проклятый сельджук! Что с ним делать?

Кюрех, не отвечая, продолжал оглушительно стучать молотом по железу.

— Тебе говорю, варпет! — рассердился Тигран и сразу напустился на Петроса: — А ты почему без дела болтаешься, дармоед?

В темных глазах оружейника загорелся мрачный огонек. Бросив молоток на наковальню, он скрестил руки на кожаном переднике:

— Не видишь разве, хозяин, — кольчужному делу Петроса обучаю. Тебе же на пользу!.. Или мало прибытку тебе?

Тигран гневно воззрился на мастера. Хотелось одернуть непочтительного. Но твердый взгляд мастера остановил хозяйский порыв. Показав широкую спину, выплыл из мастерской, хлопнул дверью. «На самом деле, откуда знать Кюреху, как взыскать долг с беспутного вояки?»

По субботам Кюрех любил размяться после работы, в любую погоду гулял по окрестностям города. Его всегда сопровождал Петрос. Часто присоединялся к ним для прогулки и веселый кахетинец Нико, племянник старого шорника Микэла.

Трое рамиков неторопливо спускались по скалистому склону к мосту. Крупными хлопьями падал первый снег, оставляя мокрые следы на туфовых камнях. Из ущелья дул ветер, небо было в серых обложных тучах. Внезапно Кюрех остановился. По косогору к реке приближалась необычайная процессия. Впереди, на добром коне, мерно покачивался в седле тучный мустасиб[93] Махмуд. За ним, подталкиваемые щедрыми пинками городских стражников-сельджуков, плелись несколько десятков людей в поношенной одежде. Многие были без шапок. Поодаль двигалась большая толпа, главным образом женщины и дети, оглашая морозный воздух причитаниями.

Петрос схватил учителя за руку. Весь дрожа, он выкрикнул:

— Да что это такое?

— Недоимщиков купать в реке будут! — глухо ответил Кюрех. — Верно, джизию не уплатили рамики… А с чего платить? Вот и будут мерзавцы мучить людей, если родственники не выкупят!

— У нас в Кахети позабыли и думать о джизии, — с гордостью вступил в разговор Нико.

Кюрех усмехнулся:

— Да ваши князья вместо той джизии давно десять новых налогов придумали. Навидался я в Картли… три шкуры с народа дерут!

Шествие приближалось, уже слышны были голоса женщин, подбегавших с мольбой к мустасибу:

— Ага, пощади! Завтра полностью внесем деньги…

— Не завтра, а сегодня, сейчас надо! — невозмутимо отвечал толстяк. Остановив коня у самого берега, он отдал приказание стражникам. Те быстро выстроили недоимщиков в ряд, у самой кромки воды. Махмуд вытащил пергаментный свиток, развернул и, защищая ладонью от снега, начал протяжно выкликать:

— Ткач Погос, должен его высочеству три динара…

— Каменщик Вартан… один динар.

Первых двух должников вызволили родичи, внеся деньги мустасибу. Но у третьего ремесленника сердобольцев не оказалось. Дважды оглашал без успеха его имя Махмуд. Рассердясь, он повелительно крикнул:

— В воду!

Дюжий стражник резким ударом ноги сбросил недоимщика в воду. Тот, сразу оледенев, захлебнулся и пошел на дно, пуская пузыри. В воздухе мелькнуло тело. Молодой горец прыгнул в ледяную воду и, ухватив утопающего за волосы, вытащил на берег. Мустасиб чуть не задохнулся от гнева. Высоко подняв плеть, он гаркнул:

— Схватить наглого гяура! Как он смеет препятствовать слугам его высочества?

— Постой, ага! — шагнул вперед Кюрех. — Я плачу джизию. Сколько должен этот бедняга? — И он вытащил из-за пазухи кошель.

— Плати, четыре динара, гяур, и прочь с глаз моих, пока цел! — заорал мустасиб…

В княжеской гриднице людно. Великий князь Всеволод Юрьевич восседал в большом резном кресле с высокой спинкой и выслушивал челобитчиков. Обличьем Всеволод Юрьевич пошел в мать — греческую царевну. Чернявый, с сухим горбоносым лицом, с небольшими усами и большими черными глазами, он походил на византийца. Нравом Всеволод был крут и властен, как и отец Юрий Долгорукий и убиенный брат Андрей. Державной рукой крепко правил он своевольными удельными князьями, в походах и сражениях удачливым почитался. Был он ненамного старше изгнанного племянника Юрия, люто ненавидимого из-за покойника отца, деспотически обращавшегося со сводными братьями.

К князю с низким поклоном подошел дородный дьяк Онуфрий. Угодливо склонившись, стал что-то нашептывать, Всеволод Юрьевич нетерпеливо оборвал дьяка:

— А где стоят те людишки из Обези?

— На подворье, господине, у собора — там и работают.

— Добро. После вечерни приведи мне их старшого с толмачом. Поговорим тогда, — кинул великий князь. К нему через толпу пробирался городской оружейник Олекса.

— Принес, Олекса? — живо спросил Всеволод Юрьевич.

— Принес, князь великий. Во, гляди!..

И, развернув пестрый плат, Олекса вынул шлем своей работы. Князь Всеволод залюбовался. Шлем был выкован из одного куска стали, сверху набит серебром и выложен серебряными накладками со сложным орнаментом и изображением архангела Михаила. Кругом вилась надпись: «Великий архистратиже господень, помоги рабу своему Димитрию»[94].

— А лучше был бы злаченый, — молвил осторожно мастер.

— Много золота пошло бы… — раздумчиво отозвался Всеволод Юрьевич.

Отпустив мастера, великий князь встал и медленно прошествовал из гридницы на свою половину.

Вечером стража доставила к княжему двору встревоженного варпета Галуста с толмачом. Дьяк Онуфрия строго оглядел армянского каменщика и передал ему через переводчика-грека предупреждение:

— Ты гляди, мастер, всю правду великому князю сказывай! Грозен бо князь великий и не помилует за лжу, повелит вздернуть на первой же осине…

Галуст только тряхнул головой. «Везде цари одинаковы, всегда казнями угрожают!»

Великий князь сразу же сурово вопросил:

— Пошто лясы точил на кружале о «русском» царе у вас в Обези? Отвечай, смерд, да говори правду!

— Правду я молвил, государь! У картлийской царицы Тамар муж — русский князь Георгий, родом отсюда, из вашего города, — ответил Галуст.

— Князь Георгий?! — с удивлением повторил за толмачом Всеволод Юрьевич и обратился к Онуфрию: — Слышь ты, дьяче, какой это Георгий будет?

— Господине, я уже разузнал — то Юрий, племяш твой, сын упокоенного княж — Ондрея.

Князь Всеволод очень встревожился. «Проявился след Юрашкин, слухи о нем пойдут по земле русской. А там, смотришь, из бояр и людишек брата, покойного Ондрея приближенных, кто и хвост поднимет противу власти моей!..» Он начал подробно расспрашивать обезского мастера:

— Много ли Обезь воев имат и далек и удобен путь туда?

— Царство Картлийское большое. От моря до моря тянется. И воинов много имеет — одних кипчаков, половцев по-вашему, государь, тридцать тысяч, да еще много других конных полков есть. А путь туда далек, через степи и горы идти надо, реки переплывать. Месяца два или побольше пути, — обстоятельно рассказывал Галуст. Толмач переводил.

Великий князь задумался. Потом задал новый вопрос:

— А что делает князь Георгий у вас в Обези?

— Воюет с сельджуками, государь. Недавно большой город у них отвоевал — Двин.

Последнее известие совсем не понравилось Всеволоду Юрьевичу. Значит, в походы против бесерменов уже пустился Юрашка… А войска, видно, много у него, да все конные! А ну как пожаловать вздумает за отцовским наследием? До Владимира, может, и не дойдет, а до Киева — очень даже просто, по Днепру доплывут. А тогда снова смута великая зачнется на Руси…

Вечером в опочивальне, отходя ко сну, князь Всеволод все рассказал княгине Марии. Мрачный огонек зажегся в черных выразительных глазах ясыни.

— Вот почему наши багатары потеряли след змееныша в Дешт-и-Кипчаке! Значит, он теперь уже в Картли, мужем царицы стал, старшей дочери покойной Бурдухан, вашей родственницы… Проклятый! Пошли, княже, верных людей в Тифлиз, покончить с ним, — стала просить супруга.

Всеволод Юрьевич только отмахнулся:

— Мелешь невесть что, Марья. Чай, Юрка-то в охране. Попробуй в Обези добраться до царицыного мужа!

— Так как же быть? Оставить злодея безнаказанным?!

— Не он первый начал: мово брата Ондрея убил-то ведь родич твой! Впрочем, погоди-ка…

Всеволод недаром был полувизантийцем по крови. Мысль о возможном вторжении на Киевщину многочисленных обезских войск, во главе с ненавистным племянником, не давала ему покоя. Но показать свою тревогу жене он не захотел. Позевывая, небрежно молвил:

— Пошлю-кось дьяка Онуфрия в Обезь в обличии купца, с мягкой рухлядью. Пущай из норы лисенка выгонит, пока беды большей не натворил… Так-то будет лучше! — закончил Всеволод и повернулся на другой бок.

Ахпатский архиепископ Барсег был намного моложе старшего брата князя Абуласана Арцруни. Исключительно красивой внешности, он мало походил на своего родича. Проводя большую часть времени в Тбилиси, где находилась его кафедра при армянском соборе Св. Георгия, веселый и общительный владыка любил соколиную охоту, не брезгал и чарой доброго вина. В качестве главы верующих армян в Картлийском царстве Барсег вынужден был изображать строгого блюстителя церковных канонов, особенно в глазах санаинских и ахпатских отцов, составлявших наиболее непримиримое крыло Армянской церкви.

Получив тайный донос на вольнодумца Мхитара Гоша, архиепископ Барсег поручил секретарю академии вардапету Минасу вызвать Гоша из Нор-Гетика для обсуждения его труда на заседании академии. Высокопреосвященный хорошо помнил, что Мхитар Гош на протяжении ряда лет был духовником Мхаргрдзели, воспитателем его сыновей Захария и Иванэ, и вовсе не собирался портить свои отношения с могущественным амирспасаларом в угоду санаинским отцам. Но все же надо было, как настаивали отец Минас и другие вардапеты, дать отпор вольнодумным высказываниям настоятеля Нор-Гетика.

Долго размышлял ученый-игумен перед отъездом в Ахпат и, решившись, отправил гонца в Лори, где пребывал князь Саргис. В своем письме он вкратце уведомлял о вызове владыкой Барсегом и опасениях за судьбу «Судебника» при обсуждении недоброжелателями.

Совет академии заседал в обширном притворе храма «Животворящего креста», построенного знаменитым зодчим Трдатом в начале XI века. У входа в притвор стояли рослые иноки-охранники и отгоняли любопытных. Во времена своего расцвета Ахпатская лавра насчитывала свыше 500 монахов, и прибытие на академическую расправу знаменитого Мхитара Гоша, естественно, вызвало большое любопытство многочисленной монастырской братии.

После молитвы и краткого вступительного слова высокопреосвященного Барсега на кафедру взошел тер-Минас. Немолодой монах, с изможденным лицом аскета и черной узкой бородой, воздев руки к церковному своду, патетически воскликнул:

— Отцы святые, не дай бог… я говорю, не дай бог, если писание сего вардапета, — он ткнул рукой в сторону Мхитара Гоша, — попадет в руки злонамеренного грамотея из низкородных! Вот послушайте, что пишет отец Мхитар в своем «Судебнике»: «Создатель сотворил человеческое существо свободным, зависимость же от господ возникла из-за нужд в земле и воде…» Но то же говорили Богом проклятые тондракиты, они тоже отстаивали равенство людей. А ведь «равенство» — наущение дьявольское!

— Не греши, отец Минас, — спокойно произнес с места Мхитар Гош, — я нигде не пишу о равенстве людей.

— Не давал я тебе слова, отец Мхитар! — загремел архиепископ. — Продолжай, тер-Минас.

Разозленный репликой Гоша, тот с жаром продолжал:

— А дальше вот что пишет сей вардапет зломысленный: «…В первый день нового года, равно как и в дни праздников, обязаны шинаканы делать приношения, но лишь в меру возможностей своих…»

В зале возникло движение.

Тер-Минас продолжал со злорадством читать крамольные места из «Судебника».

— «Не должно быть места притеснениям многим, и пусть исчезнут несправедливые привычки, ибо и сами приношения возникли из многих неуместных обычаев». Каково, святые отцы, а? Да ведь он хочет разорить наши монастыри, наши божьи храмы, хочет, чтобы шинаканы потеряли всякое почтение к Святой церкви дивного Григория!

— Неправда, только незаконные поборы с прихожан я предлагаю прекратить! — вновь не сдержался Мхитар Гош.

Тер-Минас выбросил последний козырь:

— А вот что наш вардапет пишет об обязанностях работников: «Работать на князя и господина должно один… — тер-Минас показал присутствующим худой, запачканный чернилами палец, — день из семи дней в неделю. Заставлять же попавшего в зависимость работать больше этого — великое беззаконие».

В зале поднялся сильный шум. Все кричали:

— Да он с ума сошел!

— Где это видано?

— Какой ишхан, какой монастырь согласится?

Гош иронически наблюдал за разбушевавшимися отцами. Архиепископа начинало бесить спокойствие настоятеля Нор-Гетика. Чувствует, наглец, широкую спину Мхаргрдзели за собой! Следует сбить с него спесь… Обращаясь к отцу Минасу, владыка повелительно возгласил:

— Зачитай, тер-Минас, что грозит книжникам, которые позволяют в своих трудах еретические высказывания!

Секретарь академии с готовностью стал читать древнюю анафему, с грозным видом поглядывая на Гоша:

— «…Проклятие всем еретикам, не признающим нашу небоподобную, святую, соборную и апостольскую Церковь святого Григория Просветителя. Да постигнет их проказа Гнезия, удавление Иуды, поражение громом Диоскора, трепет Каина, поглощение заживо землей Дафана и Авирона, да сбудется над ним проклятие сто шестого псалма и да будет он привязан к сатане! Никаким покаянием не избавится душа его от ада. Аминь!»

— Аминь! — повторил архиепископ. — Теперь ты сам видишь, отец Мхитар, чем рискуешь, если упорствовать будешь в заблуждениях своих! И не забудь, кроме академии есть еще остров на Севане…

Мхитар Гош пожал плечами. В этот момент широко распахнулись двери, охраняемые послушниками, и под старинными сводами раздался звон шпор. Твердо ступая по каменным плитам, по проходу не спеша продвигался статный рыцарь с почтительно обнаженной головой.

С негодованием взирали отцы церкви на вторжение постороннего мирянина. Постороннего? Да ведь это же племянник самого высокопреосвященного… Тер-Минас быстро юркнул на место, а архиепископ недоуменно воззрился на Захария. Подойдя под благословение, племянник твердо заявил:

— Высокопреосвященнейший, и вы, святые отцы! Мой благородный родитель князь князей великий Саргис шлет вам сыновний поклон и сообщает: прочитанный и одобренный им «Судебник» отца Мхитара по его приказу введен в действие во всех наших владениях. Он считает, что нам не придется спорить с кем-либо о толковании сих законов!

— Придется! — закричали с мест наиболее ретивые вардапеты из Санаина. Их возгласы подхватили многие сторонники.

Архиепископ понял, что он попал впросак. Мысленно ругая хитрюгу тер-Минаса, который с отсутствующим видом отсиживался в задних рядах, Барсег с важностью молвил:

— Прекратите шум, отцы! Я сам прочту «Судебник» и велю изъять все, что найду противоречащим установлениям и канонам нашей Святой церкви…

Недолго длилось семейное счастье венценосной четы… В самых резких выражениях сообщают грузинские летописцы о разногласиях Тамар и Юрия Андреевича вскоре после свадьбы. «Целых два с половиной года, как наковальня, переносила бодрая духом Тамар пороки русского, как никто другой не мог бы это терпеть», — пишет Басили. Так ли было на самом деле? Юрий Андреевич, чужеземец, не имевший собственного войска в стране, при недоброжелательном отношении к нему многих грузинских вельмож мог удержаться исключительно за счет личного расположения супруги, с помощью южных феодалов. Однако недостатки у мужа царицы были, и немалые…

Князь Джуаншер Дадиани отличился при подавлении восстания Хутлу-Арслана, особенно на кладбище Сагодебели, где самолично разгонял мятежников, за что, как известно, и был награжден должностью вазира финансов. Но гарцевать на породистом скакуне — это одно, а считать деньги — другое. Конечно, в казначействе хватало умелых счетчиков и взимателей налогов. Но пройдохи эти требовали умелого руководства, и вскоре начались недочеты и хищения. А серебряный кризис, что не одно уже десятилетие свирепствовал на Востоке, делал свое дело. Выпущенные еще в царствование Георгия III позолоченные пули никто не хотел принимать вместо настоящей золотой монеты. Так что после отстранения опытного Хутлу-Арслана дела казначейские сильно подзапутались, чем не преминул воспользоваться Абуласан. Посты эристава эриставов и потомственного градоначальника Тбилиси были ему возвращены. «Но иметь на троне своего человека и довольствоваться лишь прежним положением?!» — пожимал плечами Арцруни. Место вазира финансов пока что устроило бы честолюбивого вельможу, и он начал исподтишка действовать, искусно используя всеобщее недовольство неумелым ведением дел Джуаншером. По городу поползли слухи о предстоящей отставке царского казначея. Как ни малоопытен в интригах был Джуаншер, но и он почуял запах гари и тотчас бросился за помощью к отцу. Министр двора до сих пор не мог забыть сокрушительного поражения, нанесенного ему соперником — князем Абуласаном, и добился частной аудиенции у Русудан. Старая царица не могла не посчитаться с авторитетом могущественного главаря имерского дворянства. И хотя по просьбе Арцруни раза два намекнул супруге князь Юрий, что вместо мальчишки, который плохо ведет казначейские дела, следует назначить более опытного человека, Тамар, по совету тетки, воздерживалась с новым назначением.

Тогда у князя Абуласана созрел новый план…

Саргису недолго пришлось занимать высокий пост амирспасалара Картли. Летом 1187 года, после очередного военного похода, он тяжело заболел и слег.

Дом Мхаргрдзели в Тбилиси был расположен в левобережной, аристократической части города, в непосредственной близости от Исанского дворца. Из окна покоя, с низкими сводами и мраморным полом, виднелся гаснущий закат. Небо горело багрянцем, предвещая на утро сильный ветер с гор. Скоро в горнице стало совсем темно. Лишь большая восковая свеча в серебряном подсвечнике освещала спальню.

Старый полководец лежал на широкой тахте, вытянувшись во весь свод огромный рост. Седая голова с большой окладистой бородой вдавилась в шелковую мутаку. Крупные исхудалые руки покоились на темном парчовом покрывале. В ногах у него, в низком кресле, сидел Мхитар Гош. Получив известие о смертельном недуге парона Саргиса, духовник княжеского дома немедленно прибыл из Нор-Гетика и теперь читал ему Евангелие.

Внезапно Саргис прервал чтение:

— Отче Мхитар, почему ее нет?

— Великий ишхан, еще не время. Сказала, ждите после вечерни!

Как бы в подтверждение слов вардапета, через открытое окно донесся мерный перезвон колоколов дворцовой церкви. Гош перекрестился, тихо сказал:

— Окончилась служба.

Саргису не давала покоя навязчивая мысль. Он снова обратился к монаху:

— А где сыновья, отче Мхитар?

— В соседнем покое, великий ишхан. Дожидаются твоего зова.

Амирспасалар умолк, погрузился в тяжелые думы. Гош, не возобновляя чтения, тоже молчал.

Парону Саргису было над чем задуматься. Собственными руками вернул он из ссылки шурина. А что же получилось? Рвут и мечут мтавары от засилия Абуласана и его прихвостней, не сегодня-завтра мятеж снова поднимут. А ведь после последнего срама на совете старый хитрец на все уступки согласится, даже на сговор с Дадиани и другими дидебулами пойдет, лишь бы удержаться у власти… Недаром проболтался как-то: надо-де добиться коронования Георгия! Это что ж, против завещания покойного царя?! И какая от этого польза для государства окажется? Разумеется, царицы и некоторые дидебулы на это не согласятся. И снова начнется междоусобица в царстве! А он, амирспасалар Картли, прикован к постели и, видно, не встать ему больше… Кто же будет тогда защищать законную власть, шаткий трон, молодую царицу?

Как долго сегодня тянется время! Тут парон Саргис вспомнил об одном деле:

— Отче Мхитар, достань-ка из сундука письмо. Сверху лежит. Вот ключ.

Мхитар Гош открыл ключом кованый сундук и вынул объемистый пергаментный свиток.

— Письмо от Гарегина Хетумяна, из Киликии. Кто он, великий ишхан?

— Купец в Сисе. И наш лазутчик. Прочти-ка еще раз вслух, отче Мхитар, — устало сказал амирспасалар и прикрыл глаза.

Мхитар Гош развернул свиток и стал негромко читать донесение. Когда он дошел до слов: «…А в Святой земле неблагополучно, снова в руках нечестивцев Гроб Господний», — Саргис подал признаки жизни:

— Да-да, пал Иерусалим… Читай медленнее, отче Мхитар!

— «Как я уже доносил, после смерти бедного прокаженного иерусалимского короля Бодуэна трон перешел к его зятю Лузиньяну. Разбойный принц антиохийский Рено, пробыв шестнадцать лет в плену у агарян и обретя свободу, снова ограбил караван — 400 верблюдов с ценными товарами. Султан вышел из терпения и начал войну с франгами, ворвался со своей конницей в Палестину и захватил город Тивериаду. Франгскими войсками командовали король Лузиньян, антиохийский принц Рено и глава храмовников. Стояли они в хорошей местности Сафарии, изобилующей водой и травами, но, по наущению дьявольскому, ушли оттуда в безводную пустыню Хиттин, навстречу сарацинам. И там в знойный летний день[96] вступили с ними в битву. Ни одного ручья не протекало на обширном поле, жестоко мучились франги и их кони от жажды, а сарацины вдобавок подожгли на равнине перед франгским войском сухой кустарник. И я слышал, что они удивились, увидя франгов и их коней, сплошь покрытых железом. Сами же сарацины были в легких доспехах, на быстрых скакунах, и им скоро удалось одолеть благочестивых защитников Гроба Господнего. Все войско франгов было истреблено проклятым султаном, сам король попал в плен, а принца Рено, виновника войны, султан велел тут же повесить. Потом Салах-ад-дин захватил и священный город Иерусалим…»

Мхитар Гош прекратил чтение.

— Дурная весть, отче Мхитар, очень дурная! — негромко молвил парон Саргис. — Я помню, в дни моей юности франги потерпели поражение в крестовом походе[97]. Однако своими действиями они отвлекали внимание неверных от нашей страны. А теперь история снова повторяется. Салах-ад-дин, сын курда из нашего Двина, — предоблестный воитель! Не он, так родичи его могут сильно навредить нам, если только…

Тихую речь амирспасалара прервали легкие женские шаги. Парон Саргис взволнованно оправил шелковое покрывало на груди и повернулся лицом ко входу. Дверь беззвучно открылась, и на порог ступила высокая женщина в темной одежде. Закрыв створку за собой, она сделала шаг вперед. Мхитар Гош встал с тахты, отступил к окну и застыл в низком поклоне. Женщина подняла покрывало, открыв прекрасное лицо. Голосом, еще звучавшим по-девичьи звонко, царица Картли обратилась к старому амирспасалару:

— Привет, мой Саргис! Как чувствуешь себя сегодня?

Тамар мягко опустилась в кресло и протянула узкую руку в перстнях. Амирспасалар с трудом взял руку царицы и, поднеся к губам, прочувствованно молвил:

— Благодарю, великая государыня, что соизволила выполнить мою просьбу, сама пожаловала ко мне в дом. В последний раз говорить с тобой буду, царица!

Брови Тамар сдвинулись:

— О чем, кроме твоего выздоровления, говорить будем, патроно Саргис? — И, обернувшись к вардапету, царица спросила:

— Что сказал врач, которого я послала?

Мхитар Гош не успел ответить. Парон Саргис мягко улыбнулся:

— Оставим сие, государыня! В долгу я у тебя, мало послужил твоему величию. Что делать, не успел! А теперь пришло время сдать должность свою…

— Ты — дидебул Картли, и должность твоя наследственная. После тебя амирспасаларом будет твой старший сын. По закону!

Саргис отрицательно качнул головой:

— Прежде чем стать амирспасаларом, я двадцать пять лет служил твоему отцу, блаженной памяти царю Георгию. Закарэ с малолетства сопровождал меня в боях, добрым воителем оказался… Но еще слишком молод он, больших воинских заслуг пока не имеет… Что скажут дидебулы?

Слова старого полководца явно встревожили Тамар.

— Как же поступить, мой Саргис? Хотя я уверена, Бог пошлет тебе здоровья, ты встанешь!

— Царица, времени у меня осталось немного. Внемли же моим последним советам. После меня амирспасаларом назначь князя Гамрекела Торели, он — воин опытный, немало повоевал на своем веку. А моего Закарэ назначь его заместником — амирахором.

Саргис, утомленный, замолк. Потом снова медленно начал:

— И в другом винюсь, великая царица. Напрасно я тебя упросил князя Абуласана простить и князя Георгия тогда на совете поддержал. Ошибка была моя…

Прекрасное лицо Тамар окаменело от неожиданных слов умирающего. А тот уже с явным усилием продолжал:

— Прости меня, государыня, что, может быть, неподобающий разговор вести буду. Но… расстаться с мужем советую! На кривой путь вступил князь Георгий, и не по силам будет тебе его выпрямить. Беспечен стал, неосмотрителен, дурных советников слушает… И первый среди них — шурин мой, князь Абуласан. Горько мне это говорить, но должен. Согласились мы на брак твой с рузиком на благо земли картлийской, ко приумножению рода царского! А что ж получилось?! Знай, государыня, не терпят их обоих мтавары, снова мятежом грозят. А князь Абуласан знает это и уже свои меры принимает, с Варданом Дадиани и другими вельможами переговоры начинает, на любые уступки за счет тебя, твоей державной власти, великая царица, согласится пойти… Задумал даже возвести князя Георгия на престол царский!

Тамар вздрогнула, с тревогой молвила:

— Быть этого не может, князь!

Саргис скорбно опустил веки, заговорил не сразу:

— Верь мне, государыня. Перед лицом смерти не лгут. А я, главный защитник трона, ныне умираю. Прошу тебя — не откладывай, собери завтра же совет и, пока не успели дидебулы между собой договориться, отрекись от мужа своего! И знай — войско тебя поддержит! Сегодня ночью, по моему приказу, ко дворцу тайно подойдут гвардейский полк и аланская дружина. Командовать будет сын мой Закарэ. Положись на верность его! Решите дело, отправьте с почестями князя Георгия куда он захочет, денег ему дайте…

Видно было, Саргису трудно говорить дальше. По знаку царицы Мхитар Гош подошел к больному, отер обильный пот с осунувшегося лица, дал отпить воды.

Ошеломленная Тамар хранила молчание. Парон Саргис снова тихо заговорил:

— И последнее мое слово: в сей грозный час завещаю тебе, царица, обоих сыновей моих! Много опасностей предвижу в царствование твое (да продлится оно сто лет!), и понадобятся тебе храбрые и верные люди. Дозволь же им войти в покой и принести тебе клятву верности…

Только сейчас наконец осознала Тамар, как тягостен был амирспасалару предсмертный разговор и сколь велика опасность для ее власти.

— Долгие годы живи, мой добрый Саргис! Много подвигов совершил ты на царской службе, прям и доблестен был твой путь. И всегда к сыновьям твоим будет благосклонно обращено лицо мое! А поступлю я согласно твоему отчему совету…

Тихо добавила:

— Отдавай приказ войскам, батоно Саргис! Завтра же мы соберем вазиров и примем нужное решение.

Саргис успокоенно вздохнул, повернул голову к Мхитару Гошу:

— Зови сыновей, отец Мхитар!

Вардапет вышел из покоя и вскоре вернулся с Захарием и Иванэ. Увидя царицу, сидящую в кресле у изголовья больного родителя, братья смущенно остановились на пороге, потом несмело вошли. Огромного роста, в темной одежде, они как бы заполнили весь покой. Закарэ неотрывно глядел на лицо царицы. Казалось, княжич забыл, зачем он зван к смертному ложу отца. Слабым голосом, но торжественно старый полководец произнес:

— Вот, государыня великая, отдаю тебе жизнь моих сыновей! Да послужат они с честью правому делу, да крепят неустанно твой престол на счастье и благоденствие братских народов! Отец Мхитар, читай клятву верности…

Обессиленный долгим и мучительным разговором, больной откинулся на мутаку, закрыл глаза, затих.

Юноши опустились на колени перед вставшей во весь рост Тамар. И, крепко держа его руки, царица Картли приняла обет верности, текст которого мерно читал монах.

Необычное происходило этой ночью в Исанском дворце. В обширных темных залах слышались приглушенные голоса, чьи-то тени проскальзывали на половину царицы Русудан. Издали доносился торопливый конский топот. На рассвете же во дворец с озабоченными лицами прибыли высокопреосвященный Антоний Глониставидзе и министр внутренних дел Чиабер.

Утром, когда началось срочное заседание коронного совета, Исани внезапно оказался окруженным конными полками. Начальник гвардии Захарий Мхаргрдзели в боевом вооружении проследовал через главный вход в дворцовую приемную и молча уселся напротив двери, ведущей в зал заседаний совета.

Текли минуты, из зала совета глухо доносились голоса. У вельмож шел горячий спор, и они не обращали внимания на то, что происходило вокруг дворца.

Тамар отсутствовала. Молодой женщине тяжко было встречаться с мужем. Она предпочитала дожидаться решения совета на своей половине. Захарий вдруг насторожился. Через полуоткрытую дверь послышался низкий, твердый голос царицы Русудан. Она зачитывала письменное обращение Тамар к Юрию Андреевичу:

«Хоть и научена я законом божеским, что нельзя покидать первое брачное ложе, но с человеком, который не будет сохранять это ложе в чистоте, не подобает оставаться… Мы, царица царей Тамар, говорим так супругу своему Георгию: не в силах я выпрямить тень кривого дерева и, не имея за собой вины, отряхиваю и прах, который пристал ко мне через тебя».

Текст разводной грамоты был написан самим высокопреосвященным Антонием. А Антоний в это время исполнял обязанности католикоса Картли вследствие недавней кончины Микаэла Мирианидзе. Таким образом князья церкви давали согласие на развод царицы Тамар.

Из зала заседаний с красным встревоженным лицом выбежал князь Абуласан и с удивлением воззрился на племянника, сидящего в приемной в боевом вооружении:

— Закарэ?! Что ты делаешь, племянник, здесь?

— По велению великого амирспасалара Картли охраняю честь и спокойствие царицы царей Тамар, — холодно ответил Захарий. Встав с кресла, он подошел к окну, распахнул его настежь и, обернувшись к дяде, показал широким жестом: — Гляди, князь Абуласан!

Арцруни оторопел. Весь обширный двор Исанского замка был заполнен конными воинами. Впереди своих аланов, в блестящей кольчуге и шлеме с султаном из бычьих ремней, на вороном коне сидел Давид Сослан, не сводя глаз с окон фасада. Абуласан бросился к племяннику:

— Что это значит? Зачем войско? Что задумал твой отец? Он жив еще?

Захарий пренебрежительно ответил:

— Довольно играть в недостойную игру, дядя! Нельзя же обманывать всех всегда…

На пороге зала появился амирэджиби, взволнованно прокричал:

— Князь Закарэ, тебя вызывают на совет!

Надев шлем, Захарий твердым шагом двинулся по приемной мимо умолкнувшего родича и вступил в зал заседаний.

Больше всего поразил Захария вид Юрия Андреевича. С воспаленным лицом и горящими глазами сидел муж царицы в углу, у широкого окна. Большие руки стискивали богато украшенную рукоять меча — свадебного подарка царицы. Взоры Юрия Андреевича и Захария на мгновение встретились.

Голос председательствующего преосвященного Антония слегка дрожал, когда он обратился к начальнику царской гвардии:

— Спасалар Мхаргрдзели, уведи свои полки из дворца! Князь Георгий добровольно согласился уехать из Картли!

Отец Басили очень дорожил бронзовым пеналом, полученным от самой царицы Русудан в тот счастливый день, когда по предстательству князя Абуласана был возведен в ранг придворного летописца. Неустанными трудами стремился преподобный отец наиполезнейшим образом использовать подарок для прославления великого дома Багратунианов. Но сегодня, пересматривая прошлогодние записи о памятных делах придворных, он наткнулся на следующие неподходящие строки:

«А царица Русудан и мтавары изгнали Георгия так, что можно было его пожалеть. Причем был он несчастен не только оттого, что свергли его с царского престола, сколько оттого, что он лишился прелестной Тамар».

Басили взволновался. Совсем иное сообщал ему утром царский дворецкий со слов перепуганного гонца из Кутаиси. Статься может — снова вернутся в Тбилиси Георгий и князь Абуласан! А тогда… Решившись, отец Басили взял калам и, обмакнув в чернильницу, тщательно вычеркнул опасную запись. Четким почерком снова стал писать: «Вардан Дадиани собрал всю Сванетию, Абхазию, Эцери с Гурией, Самокалако, Рачу, Тарквери и Аргвети и присоединил к своему воинству санигов и кашагов, заставил дидебулов и спасаларов этих земель присягнуть князю рузикскому в деле возведения его на престол». Записав эту двусмысленную фразу, Басили укоризненно покачал головой: «А все-таки, подумать только, супруг царицы Тамар сам возглавляет новый мтаварский мятеж!» И, не удержавшись, дописал:

«Князь Георгий поступает точно так, как древний Хаган-скиф: если оный скиф подступал к царице городов Византии, то этот ныне подступает к царице царей Тамар».

Дождь прекратился. Тускло брезжил рассвет…

Захарий так и не уснул, возвратившись домой из царского двора, все думал и глядел на неяркое пламя светильника… Пропели третьи петухи. Внезапно очнувшись от дум, Захарий громким окриком разбудил весь дом и приказал оруженосцам собираться в дорогу.

Мышастый волкодав, лежавший у ног молодого князя, внезапно поднял голову, навострил уши и негромко зарычал.

— Наконец-то! — пробормотал Захарий.

Взяв со стола длинный меч в кожаных ножнах, он вздел богатую перевязь через плечо поверх походного кафтана и, повернувшись, посмотрел на входную дверь.

В покой, покручивая черные усики, вошел Иванэ. За ним, грузно ступая, следовал великан из Гага, тезка и двоюродный брат Захария, с детства получивший прозвище «Заика-Захарий». Последним следовал самый юный из четырех — Саргис. Все трое юношей были в походной одежде, при мечах.

Окинув недовольным взглядом пришедших, Захарий напустился на них:

— Всё в постели нежитесь? Выступать пора, а вас где-то сатана носит!

Саргис смущенно потупил взор. Насмешливый Иванэ тотчас стал выкладывать:

— Во всем Саргис виноват!.. Поэт наш вздумал на полдороге за своим каламданом возвращаться!.. А вдруг, говорит, придется что-либо важное в походе записывать?

— С-стишки в-все п-пишет! — пренебрежительно заметил Заика-Захарий. — Д-да р-разве с-стихи — к-княжеское д-дело?

— Хватит праздных разговоров! — оборвал амирахор. — Садитесь и внимательно слушайте.

Детьми нередко встречались внуки слепого старца из Хожорни. Теперь они возмужали и оперились, хотя и сейчас самому старшему из них — Захарию — едва исполнилось 26 лет. Различны были характеры, и разная сложилась судьба у четырех рыцарей-исполинов. Но до конца жизни крепко держались они друг за друга.

Захарий стал излагать план военных действий:

— Ночью во дворце порешили мы с амирспасаларом ударить первыми на мятежников. Предупреждаю, всю тяжесть похода я принял на себя, хоть и слишком молодыми нас считают многие воители. Но Торели верит моему слову.

— А царица? — полюбопытствовал Иванэ.

Захарий строго посмотрел в его сторону и, не ответив, продолжал:

— Братец Гузан с кларджетцами и византийскими наемниками и Барам Варданидзе со своими сванами стоят в окрестностях Гори, в одном переходе от Мцхеты. Решили мы туда отправить осибагатара Сослана с аланскими отрядами и князя Сурамели, что отступил к Тбилиси со всем карталинским ополчением на защиту столицы!

— А где сам «царь Георгий Четвертый»? — снова задал вопрос неугомонный Иванэ.

— В царском дворце в Начармагеви бражничает со своими собутыльниками, победы дожидаясь! — бросил презрительно Захарий и продолжил: — Против главных сил мятежников, что привели в Джавахетию Дадиани и дядюшка Абуласан, через перевал Ркинис-Джвари отправимся мы с амирспасаларом по Манглисской дороге на Ахалкалаки. Негодяи сожгли по пути Одзхрэ, что верным трону остался, прошли уже Ахалцихе и сейчас стали лагерем у Тмогви в ожидании новых подкреплений, которые ведет к ним Боцо Джакели. Мост через реку пока удерживает моурав хертвисский — храбрый Григолидзе. Он прислал гонца, просит подмоги. С нами двинутся гвардия во главе с братьями Ахалцихели (сейчас они прибудут!), лорийский полк, твоя гагская конница, Блу-Захар[101] и кахетинские отряды эристава Сагира Махатлидзе. Понятно вам?

— Не м-мешало бы в т-тыл ударить м-мятежникам! — заикаясь, но твердо вымолвил Блу-Захар.

Захарий задумчиво взглянул на неречистого великана.

— Что ж! Ты прав, Блу-Захар. Так и сделаем. Скачи в Лори, Иванэ! Там собирается второй лорийский полк и подходят хожорнийские сотни под началом Мушега Мамиконяна. Приказываю тебе двинуться через горы с этими всадниками и выйти в тыл лагеря князя Вардана. Иди днем и ночью да почаще со стариком Вахрамом советуйся! Задача ясна?

— Все понял, мой Закарэ! — Лицо княжича вспыхнуло. — Точно снег на голову свалюсь я с гор на мятежников!

— Ну, ну, посмотрим, как ты справишься с делом, — снисходительно сказал Захарий.

Юный Саргис только вздохнул. Видно, не даст ему старший брат самостоятельно действовать, опять оставит при себе…

— А к-как п-поведут с-себя к-кипчаки? — снова осведомился обстоятельный Блу-Захар.

Захарий ничего не ответил, напряженно прислушиваясь. В чистом утреннем воздухе издалека донесся дробный цокот копыт.

— Савалт-хан!

Родной племянник Хубасара Савалт-хан был несколько старше братьев Мхаргрдзели и питал к ним такое же чувство искренней дружбы, как его покойный дядя — к парону Саргису. Захарий был уверен, что этот кипчакский военачальник со своим туманом останется верен царской власти. Но остальные кипчакские полки — а их было немало — были не столь надежны. Давно действовали среди них эмиссары заговорщиков, привозили из Арзрума золото и уговаривали восстать. Кроме подарков, большим козырем у подстрекателей было и близкое родство Юрия Андреевича с кипчакскими ханами, у которых он долго жил в изгнании. В ход пускалась даже ссылка на якобы кипчакский склад лица и на горячую любовь князя Георгия к своим родичам из Дешт-и-Кипчака… Но вовремя розданные дальновидным Чиабером крупные суммы денег (было выдано жалование кипчакским частям за два года вперед!) сделали свое дело. Верные люди не преминули напомнить кипчакам и о том, как мерзостно поступили главари княжеского мятежа с их любимым вождем Хубасаром. Уговоры заговорщиков не подействовали. Кипчакские полки так и не тронулись из Тетрис-Цкаро и других своих стоянок, не пошли на соединение с мятежниками…

Первые лучи солнца застали в покое лишь двоих из собеседников — Захария и Саргиса. Уже все военачальники, получив указания, разъехались по своим полкам. Сбор царских войск был назначен на обширной равнине на Манглисской дороге. Теперь Захарий ждал лишь прибытия самого амирспасалара для следования с ним в поход.

— Останешься при мне, Саргис! — объявил Захарий. — Если с божьей помощью одолеем Дадиани, пошлю тебя вестником победы к царице!

Чтобы убить время до прибытия старого полководца, Захарий стал расспрашивать юношу:

— Стихосложением занимаешься, Саргис? Уже кончил восхвалять Диларгета?

— О нет, Закарэ, я теперь повесть пишу, — тихо ответил Саргис.

— Повесть? О ком же теперь повествуешь?!

— О Вис и Рамине, друг в друга влюбленных с детства, и о их многих злоключениях…

Захарию захотелось поподробнее разузнать о любви Вис и Рамина. Но со двора послышалось конское ржание и бряцание оружия — прибыл амирспасалар Торели со своей свитой. Его заместник поспешил к выходу, сопровождаемый юным поэтом.

В светлой мастерской у рабочего стола сидел пожилой человек. После неудачного восстания Хутлу-Арслана «достойный и почетный» золотых дел мастер Бека Опизари полностью ушел в свое искусство. Некоторое время шныряли сыщики вокруг его домика в Накулбакеви, расспрашивая соседей об образе жизни и даже о мыслях мастера, но потом, когда Опизари стал получать заказы из дворца, поотстали.

«По повелению и на дарованные боговенчанной великой царицей цариц Тамар средства, я, Иоанн Анчели Ркинаели, с благоговением приступил к украшению окладом сей дивной иконы…»

Придворный златокузнец Бека Опизари в тот день так и не смог докончить посвятительную надпись на позолоченном окладе образа для Анчийского собора. Его спешно вызвали в царский дворец. Там его наедине приняла в личном покое старшая придворная дама царицы Тамар — княгиня Хошак Цокали. Любезно похвалив прославленное мастерство Опизари, старая госпожа вынула из ларца небольшой образ и молвила:

— Я уверена, Бека, ты выполнишь на славу мой заказ и как можно скорее — маленький златокованный образок Пресвятой Божьей Матери, по образцу сей иконы из Константинополя.

Давно не приходилось видеть Опизари такую искусную работу. Дивное женское лицо на иконе было выписано не по строгому византийскому канону — оно было пленительно земным, живым… На лице мастера отразились и восторг, и нерешительность:

— Не знаю, сумею ли я? Ведь образок приказываешь из золота делать, и красок сих несравненных не будет…

— Ничего. Да, Бека, младенца Иисуса делать не надо!

Тут удивился Бека:

— Без младенца? Сие против церковных канонов.

Видя, что знатная заказчица нахмурилась, поспешно добавил:

— Впрочем, как будет угодно твоей милости!

Всмотревшись в икону, мастер не смог сдержать изумление:

— Госпожа, но Божья Матерь — прямо как наша царица Тамар!

Княгиня Цокали подняла высоко брови, небрежно ответила:

— Разве? Не нахожу этого, мастер. Но образок делай в точности по иконе. А сзади, на обратной стороне устрой маленький тайничок. Понял, Бека? Не медли с заказом — заплачу щедро, доволен останешься.

Бека Опизари с низким поклоном ушел, удивляясь в душе диковинному заказу княгини Цокали.

Статный, красивый юноша медленно шел, погруженный в думы, по тенистой аллее академии при Гелатской лавре. Кончалась его учеба в «Новых Афинах»[104], где некогда первенствовал Иоанэ Петрици, светоч и знамя науки Картли, мыслитель с широким умственным горизонтом, основоположник новой философской школы.

Эх, горевал Шота, где достать бумаги? Пергамент и бумага в Картли были большой редкостью, стоили очень дорого, не по карману бедному школяру. Даже великим царям прошения подавались на маленьких лоскутках, а ответы и решения для экономии писались на них же. Грамотному простонародью приходилось вести хозяйственные записи на выскобленных бычьих лопатках. Из-за этого большую часть своих стихов (а Шота тайком писал их с раннего возраста) приходилось держать в памяти. По ночам, при неверном свете ночника, Шота зачитывался в своей каморке родными поэтами. Он проглотил «Абдул-Мессию» Иоанэ Шавтели, монаха из Самцхе, секретаря царицы Тамар, мужа весьма преславного и получившего «благодать предвидения». Зачитывался величавым эпосом «Дилариани» Саргиса Тмогвели, рыцаря и поэта, подобного славным трубадурам Прованса. Потом увлекся Шота его же повестью «Висрамиани» и поэмой Мосе Хонели «Амиран-Дареджаниани». Затем ему в руки попали звучные оды Чахрухадзе, чья жизнь была сплошным увлекательным романом. Вдохновляясь, Шота сам писал, пока хватало бумаги и не кончалось масло в светильнике, а мутный рассвет не начинал пробиваться через окошко.

Сегодня — большой день в Гелатской академии. Высокопреосвященный Николоз Гуласберидзе проводит последнее занятие. Смиренного Николоза, некогда католикоса Грузии, добровольно уступившего патриарший престол неукротимому Микаэлу Мирианидзе, любили за глубину мыслей и высокую чистоту учения. Храм был наполнен до отказа семинаристами и гостями. Святитель был в ударе и, посвятив свое выступление необычной теме «Война — это зло», закончил его следующими проникновенными словами:

— Есть народы, которые, проявляя особое усердие к красноречию и философии, занимаются изысканиями дел божеских и человеческих, как, например, мудрые эллины. Великий отец церкви Иоанн Дамаскин говорил: «Будем исследовать также и учения языческих мудрецов. Может быть, и у них мы найдем что-либо пригодное, приобретем что-либо душеполезное». Другие же народы не имеют навыка в красноречии и философии, поскольку, пренебрегая научными и философскими изысканиями, всю надежду свою возлагают на Бога и на длань свою, которой они совершают дела геройские…

Слова мудрого старца били не в бровь, а в глаз невежественным представителям благородного сословия, которые соблаговолили из любопытства присутствовать на занятии. Воины громко выражали свое недовольство, выходя из собора:

— Загнул преосвященнейший! Кто не владеет саблей, тот не мужчина…

— Конечно, конечно! А разве на Бога святитель Николоз больше не надеется?

— Слышал бы покойный Микаэл — не спустил преосвященному, а, не посмотрев на сан, послал бы в отдаленный монастырь на покаяние!

— Ересь, сущая ересь! — шипели недоброжелатели из клириков.

Глубоко запали слова доброго пастыря в сердце Шота.

Закончив учение и получив свидетельство из академии, Шота решил попытать счастья в столице, хотя дядя-монах и ждал его в Рустави для посвящения в духовный сан. С попутными торговыми караванами где пешком, где на арбе, юноша через неделю прибыл в Тбилиси и остановился у дальних родственников.

Родичи вовремя вспомнили, что после передачи Рустави могущественным Мхаргрдзели азнаур Шота стал их вассалом, и посоветовали немедля направиться на поклон к новому патрону, амирахору Закарэ. Без труда найдя особняк Мхаргрдзели, Шота с робостью вошел в обширный двор, где сразу поднялся лай многочисленной охотничьей своры. С трудом угомонив псов, привратник спросил Шота, что ему нужно в княжеском доме. Потрепанная одежда и скромный вид юного пришельца явно не внушали особого почтения старому слуге. Когда Шота сказал, что ему необходимо видеть самого князя Закарэ, привратник отрицательно покачал головой:

— Трудно, очень трудно видеть князя! Всегда на воинском учении или во дворце, а больше в походах…

И доверительно сообщил:

— Даже жениться до сих пор не успел господин!

Псы радостно залаяли. Во двор, сопровождаемый многочисленной свитой, въезжал всадник на вороном коне.

— Великий ишхан, — успел шепнуть привратник и бросился навстречу хозяину.

«Так вот он каков! Словно Рустем из «Шах-намэ»… — мелькнула мысль. Шота почтительно скинул шапку.

Узнав, что молодой азнаур родом из Рустави и является его вассалом и что он поэт, Захарий взял его за плечо, спросил, как зовут, и ласково молвил:

— Пройдем ко мне в покой, Шота! Расскажешь подробно о себе, тогда и подумаем, что с тобой делать…

Долго длилась первая беседа Шота с его молодым патроном. Захарий был человеком образованным и сразу же высоко оценил талант и удивительное мастерство восемнадцатилетнего поэта. Шота хорошо читал свои стихи, строго соблюдая цезуру и ударения, столь характерные для грузинского стихосложения. Особенно тронули Захария стихотворения, посвященные «миджнурству»[105]. И видимо, не только звучные стихи поэта подействовали на молодого военачальника. Красивое лицо Захария помрачнело, он глухо произнес:

— Жизнь повелевает, мой Шота! И часто перед лицом долга приходится отступать любви…

Хлопнув в ладоши, он коротко приказал вбежавшему слуге:

— Вина!

Подняв рог с вином, Захарий с улыбкой обратился к молодому поэту:

— Выпьем за твою поэтическую удачу, Шота! Сегодня же переселяйся от родичей в мой дом. Я сумею представить тебя великой царице — она любит людей одаренных…

В комнату вошли младший брат Иванэ и владетель тмогвский Саргис. Шота при входе старших по возрасту встал и поклонился. Захарий, хлопнув его по плечу, представил:

— Мой новый молодой друг азнаур Шота! А это — мои братья, князья Иванэ и Саргис. Ты, верно, читал, Шота, стихи князя Саргиса или его новый роман «Висрамиани»?

«Бог мой! Сам великий Саргис Тмогвели?!» Шота вперил горящий взор в витязя-поэта и снова поклонился, что-то шепча.

— Что ты там шепчешь, Шота? Не стихи ли какие? — доброжелательно кинул Захарий.

Шота негромко продекламировал:

Саргис был тронут.

— Вот как, и твой юный друг, оказывается, поэт!

— И предаровитый! А теперь, мой Саргис, доставь нам удовольствие и прочти что-нибудь из твоего романа! — попросил хозяин, чокаясь с братьями.

Саргис наморщил лоб, начал:

— Я прочту поучение мудреца Бего Рамину.

«О ты, жалующийся на свою судьбу! Ты — лев, как же ты жалуешься на шакалов? Тебе поможет судьба в будущем, и…» — Тмогвели запнулся и смущенно прошептал: — Память проклятая!

— «…и поэтому нечего тебе сейчас так печалиться, — звонко подхватил Шота. — Пока безумная любовь тебя обольщает, тело твое всегда будет притягивать беду. Зачем отдаешь сердце возлюбленной, если не в силах перенести горе и бесчестие?.. Кто посадит розы и потом будет собирать их, тот не может не занозить руки шипами. Ты посеял в сердце своем семя безумной любви и хочешь снять урожай, подобный Вис; но до того времени ты испытаешь много бедствий…»

— Хватит, Шота, — прервал, нахмурясь, Захарий. — Я вижу — слова этого мудреца против любви направлены. А мы за миджнурство славное выпьем, друзья!..

Надолго, на многие годы притихли дидебулы после ниальского разгрома. Лишенный почестей и званий Абуласан печально заканчивал дни в замке Махканберд, возле ослепленного Гузана, воспитывал внуков. «Первый барон Грузии» — Вардан Дадиани куда-то исчез, и царица Русудан могла действовать без помех, в меру своего властного характера и великой любви к интригам — главного занятия царедворцев. К тому времени подросло новое поколение, появились новые фигуры на исторической сцене…

Издавна при дворах властителей Грузии воспитывались дети вассалов в качестве заложников, обеспечивая тем самым добропорядочное поведение своих родителей. С детьми владетельных князьков обращались неплохо, обучали их грамоте и военному делу, потом принимали на службу. В царствование Давида Строителя при тбилисском дворе насчитывались сотни таких юношей, а при Георгии III из далекой Алании привезли круглого сироту, по имени Сослан, в святом крещении — Давид, единственного наследника покойного властодержателя Нузала Джадарона: взамен собственных сыновей родичи охотно отправили Сослана. Мальчик рос, превратился в красивого юношу и, как и все молодые люди при тбилисском дворе, был безнадежно влюблен в Тамар; он лишь издали мог воздыхать по красавице. Ко времени первого замужества Тамар молодому горцу было лет двадцать пять.

Сослан уже успел отличиться в боях и был назначен предводителем аланской дружины.

Однажды утром в дворцовом саду около кельи, где работал Басили, послышались голоса. Летописец прислушался. Под окнами прогуливались старая царица Русудан и Чиабер.

— Ну что толку в том, что подсматривать за царскими особами научились твои приспешники! — ворчливо выговаривала вазиру Русудан. — Ты знаешь, как гневалась царица! А и то сказать, ничего путного придумать не можешь. Сколько лет подходящего жениха для царицы не подберем, ты палец о палец в этом самонужнейшем деле не ударил! А вдруг опять с дорийским выскочкой захочет встречаться Тамар? Кто будет в этом виноват, скажи?

Чиабер в ответ пробормотал что-то невнятное. Скоро голоса затихли…

Басили вдруг осенила блестящая мысль. Несколько дней и ночей рылся придворный летописец в старинных хрониках, делал выписки и расчеты. Затем попросил личного приема у царицы Русудан по неотложному и тайному делу.

— Так ты говоришь, отче Басили, вторая жена царя Георгия Первого, Альда-аланка, мать мятежного царевича Деметре, бежала с внуком Давидом от преследований врагов из Анакопии в страну овсов, женила Давида на дочери тамошнего царя и от этого брака пошли тоже Багратунианы. Так?

— Так, великая государыня. Я установил и родословную сей державной династии Эпремидзе — Багратуниани. Изволь выслушать — Давид, Атон, Джадарок, Давид Сослан. Последний отпрыск и есть тот самый витязь, что при дворе твоем воспитывался, великая государыня, а теперь служит в аланском полку!

Голос Басили звучал преданно и уверенно.

— Ха! А наша покойная Бурдухан, как же она приходилась этому Сослану?

— Никем, государыня, из другого она края!

— Стало быть, близкого, кровного родства между царицей Тамар и Сосланом не имеется? — настаивала старая царица.

«Клюнуло!» — с радостью подумал Басили и с жаром стал доказывать:

— Не имеется, великая государыня! Но Давид Сослан по отцу — настоящий Багратуниани и православной веры. Все как требуется…

Крепко задумалась царица Русудан, отпустив придворного летописца. Вот ведь что получилось… Искали женихов бог весть где, дали возможность проклятому Абуласану всех вельмож обвести. А нужный человек все эти годы тут же рядом проживал, при дворе. Спасибо отцу Басили, хоть и он из прежних абуласановых прихвостней… Надо его вознаградить!

Царственная племянница оказалась, однако, менее доверчивой, чем Русудан. Выслушав обстоятельный доклад Басили об Альде-аланке, бегстве ее с мальчиком Давидом в Аланию и всю остальную историю славных Эпремидзе, Тамар, глядя испытующим взором на придворного летописца, стала расспрашивать:

— Почему же царевич Деметре не увез сына с собою в Константинополь? И почему покойный отец мой, царь Георгий, который часто бывал в Алании и даже там женился на моей матери, никогда ни словом мне не обмолвился о наших родственниках — Эпремидзе? А кстати сказать, в каких именно ущельях правили эти царственные Эпремидзе?

Басили сделал хороший доклад, но на вопросы проницательной царицы ответить не смог. Отпустив насмешливым кивком смущенного монаха, Тамар устало сказала:

— Как мне все это надоело! И когда только кончатся эти сватовства?

Встав с кресла, она направилась к выходу. Остановившись у двери, небрежно кинула тетке:

— Я, кажется, знаю этого вашего Сослана!..

Объявить молодому аланскому осибагатару о его высоком происхождении, со всеми возможными счастливыми последствиями, было поручено тому же премудрому Басили. Выйдя из его кельи, Сослан не чувствовал под собой земли и, вернувшись домой, устроил пирушку родичам и друзьям. Однако причин торжества не объяснял (связанный страшной клятвой молчания, взятой с него посланцем небес, каким ему представлялся преподобный Басили), только счастливо улыбался на все вопросы друзей и усиленно пил за здоровье великой царицы.

Пока в тбилисском дворе подбирали нового супруга для Тамар, в соседнем Ширване Абул-Музаффар Менучехр Ахсатан-бек Касран-шах питал иные надежды. Через бабку, царевну Тамар, сестру царя Деметре Первого, некогда выданную за его деда Афридуна, приходился он троюродным братом царице Тамар, что не мешало ему быть в числе первых (и неудачливых!) соискателей ее руки. После шумного развода с Юрием Андреевичем и поражения мятежников Ахсатан воспрянул духом и решил снова попытать счастья.

С границы в столицу Шемаху спешно был вызван зять Ахсатана — Омар Амирмиран. Везиру двора было предложено немедленно снестись с тбилисским двором на предмет установления времени возможного приезда шаха в Грузию. Шахскому казначею высочайше повелено было самым жестким образом досрочно взыскать налоги с шемаханского купечества за треть года вперед для оплаты расходов, связанных с этой поездкой. Тбилисский двор не замедлил с ответом. Царица Русудан сочла приезд царственного родственника своевременным. Племянница не выходила из дурного настроения и никак не решала вопроса о браке с новым кандидатом в супруги, чем несказанно огорчала и беспокоила старую царицу.

В обширном княжеском особняке кроме Захария проживал и брат Иванэ с молодой женой. Обогнал старшего брата в семейном устройстве Иванэ, женившись на княжне Хошак из славного рода Ширяншахов, что некогда властвовали по всему побережью Каспийского моря, от Дербенда до Ленкорани. Под натиском северных племен они переехали в Арцах, там крестились и от агванских царей получили обширные владения. Отличившись в Ниальском бою, Иванэ потом избрал придворное поприще, получил звание царского эджиба и уже нес службу в Исанском дворце. Проживал у Захария и поэт Шота из Рустави.

В эти дни у Мхаргрдзели гостил проездом в Константинополь пятнадцатилетний агванский царевич Абас Кюрикян-Багратид со своей свитой. Агванское «царство» уже было неким миражем, давно отобрал царь Давид Строитель у последних Кюрикянов все обширные владения в Сомхити и Кахети, оставив в утешение замок Норберд и почетный титул «агванских царей». Впрочем, юный Абас лично был чрезвычайно богат и ехал в Византию как подлинный наследный принц. Появление Абаса в Тбилиси удачно совпало с ожидаемым приездом ширваншаха, и агванский царевич как ребенок радовался предстоящим празднествам.

Время текло. Наконец с большой пышностью, под звуки шахского панджанобата[110], окруженный гарцующими на конях эмирами и нукерами в блестящем вооружении, ширваншах Ахсатан, сопровождаемый зятем Амирмираном, торжественно въехал через городские ворота, украшенные флагами и зеленью. За ширваншахом на двух серебряных цепях вели большого львенка — подарок царице Тамар. Гостя с почетом, за несколько стадий от города, встречал амирахор Мхаргрдзели со старшими спасаларами. По празднично расцвеченным улицам с вывешенными из окон домов коврами и гирляндами цветов Ахсатан проследовал в бывший дворец Арцруни, отведенный ему на время пребывания в Тбилиси.

На обширном дидубийском поле с утра уже толпился народ. Всюду были разбиты палатки с съестными припасами, сновали торговцы холодной водой. Высоко в воздухе ходили канатоходцы, давали представления заезжие фокусники. Звучала зурна.

Медные трубы возвестили прибытие двора, и народ хлынул к месту предстоящего турнира. На огороженной высоким дощатым забором трибуне разместились царственные особы. Окруженная блестящей свитой Тамар сидела на возвышении под вышитым золотыми звездами балдахином. Рядом с ней в золоте и серебре восседали ширваншах и главный распорядитель турнира амирспасалар Гамрекел Торели. У трибуны теснились именитые горожане. Простой люд толпился за забором, молодежь облепила ветви деревьев.

Шота приехал на праздник вместе с агванским царевичем. Их встретил князь Иванэ и усадил на удобные места рядом со своей женой Хошак. И тут-то Шота впервые увидел царицу Тамар…

«Нет в мире подобной!» — в необычайном смятении подумал поэт. Почему-то перевел фразу на персидский язык. Получилось «Нестан-Дареджан»[111]. Запомнил новое имя. И снова, не отрываясь, всматривался в дивное лицо правительницы. Нерадостным показалось оно поэту.

Трубные звуки возвестили начало турнира. На арену выехал герольд и громко возгласил:

— Великая царица царей! Достославный и блистательный шах! Эмиры, мтавары и азнауры Картли! Возвещаю всем, всем! На честное состязание выступают: от Ширвана — высокородный эмир Омар Амирмиран с соратниками! От Картли — князь Закарэ Мхаргрдзели с соратниками! Поднимите копья!

Под гром рукоплесканий на арене появились две большие группы конных рыцарей. Впереди ширванцев на рыжем аргамаке красовался огромный Амирмиран в черных хорасанских доспехах и золоченом шлеме. Внук славного Ильдегиза, изгнанный родным братом из страны, Амирмиран был могучим мусульманским рыцарем, хорошо известным на всем Востоке. За ним теснились эмиры и бахадуры Ширвана.

Захарий выехал на коне соловой масти в обычных боевых доспехах. Только в память отца он надел шлем с пером белой цапли, с которым парон Саргис некогда брал приступом стены Ани. За ним в конном строю следовали спасалары Сослан, Шалва и Иванэ Ахалцихели, Чиабер Торели, двоюродные братья Саргис Тмогвели и великан Блу-Захар…

Проезжая мимо царской трибуны, соперники приветствовали Тамар и ширваншаха, выстроились на арене в две линии и подняли вверх копья. Легкий ветерок шевелил флажки с родовыми гербами. Состязавшиеся опустили забрала. По знаку амирспасалара обе шеренги, выставив копья, во весь опор помчались навстречу друг другу. Раздался громкий лязг стали о сталь. Кони разбрасывали копытами песок. На арене поднялось большое облако пыли. Амирмиран быстро сбил с коня противника и, сменив копье, обратился лицом к предводителю противной партии. Дважды сходились в поединке исполины в железных латах. Наконец Захарию мощным ударом копья удалось вышибить из седла эмира и тем самым закрепить победу за своей группой. Царица Тамар с радостной улыбкой увенчала золотыми венками победителей турнира. Но почему-то ее взор избегал Захария…

Перед вечером Захарий получил короткую записку без подписи: «На приеме не задерживайся. После окончания состязания поэтов тотчас уезжай из Тбилиси». Он узнал знакомый женский почерк. Похолодело в сердце. Вот оно — то испытание, которого он ждал всю зиму! Оберегая мужское самолюбие и опасаясь вспыльчивого характера Захария, Тамар заблаговременно прислала предупреждение… Вызвав оруженосца, Захарий мрачно сказал:

— Держи коней наготове, Ростом, ночью уезжаем в Лори. Но об этом никому ни слова!

Вызвав дворецкого, Захарий приказал в случае его внезапного ночного отъезда принести наутро извинения царственному гостю. Затем прошел на половину своего брата и долго с ним беседовал.

Большая харчевня, что в полуподвале на рынке, всегда по вечерам полна анийцами. Помещение с низким сводчатым потолком забито столами, втиснутыми между бочками с арахом и ширакским пивом, бурдюками с араратским вином. За столами расселись торговцы помельче, разный ремесленный люд и приезжие земледельцы. С каменного свода свешивались связки лука и чеснока, несколько окороков. Капала влага. В харчевне душно. Пахнет человеческим потом и жареным мясом.

Редким гостем в харчевне был оружейник Кюрех. Но в тот день он вознамерился угостить Петроса, которого с согласия цехового «старика» перевели из учеников в подмастерья. С трудом нашли свободный стол, и, усевшись на колченогий стул, Кюрех заказал шашлык.

— Добавь к нему кувшин доброго пива, — напутствовал молодого слугу оружейник и, обращаясь к новому подмастерью, добавил: — Нынче за твое здоровье выпить надо, Петрос-джан! Чтобы, поскорее варпетом стал бы…

За соседним столом сидели два сельчанина в домотканой одежде, с разбитыми кожаными поршнями на ногах и рассказывали огороднику из предместья:

— Четыре и больше дней на барщине работать заставляют!

— А не выйдешь в поле — треклятый староста Паткан (чтоб околеть ему без покаяния!) тотчас с десятскими на дом явятся, изобьют как собаку, силком на работу поведут… или в подвалы на хлеб и воду посадят. Они у нашего парона огромные, все село туда упрятать можно!

— А подати прибавляют! Опять-таки, кроме десятины, еще подношения по праздникам попу подай! Сил не стало больше терпеть, брат! Вот и сбежали мы с соседом к вам, через границу. Бобыли мы оба, паронам мстить будет некому! А теперь мы на любую работу согласны…

Чуткое ухо оружейника сразу уловило в голосе злобу и отчаяние. Повернувшись к ним, Кюрех сказал:

— Чудно́ говорите, друзья! Ну как можно требовать от земледельца столько дней работы? Как он тогда семью прокормит да подати уплатит?

Сельчане рассердились, громко закричали:

— Не хочешь — не верь, рамик, а тогда и в разговор наш не суйся!

— Осел и тот не терпит лишней ноши! — пробормотал Петрос.

— Молчи, Петрос! — резко оборвал его Кюрех, оглядываясь на сельчан. — Сам-то ты тоже не стерпел, сбежал из деревни. А может быть, там оставаться надо было, господскому гнету сопротивляться… как наши деды славные делали!

Обращаясь к крестьянам, Кюрех мягко сказал:

— Да вы не сердитесь, братья! Добра вам желаю, помочь хочу. Так и быть, уговорю хозяина вас на работу принять. Одного меха качать, а тебя, что покрепче, на молот возьму. Согласны?

Сельчане радостно загудели:

— Спасибо, брат! Куда прийти, скажи…

Петрос задумчиво глядел на крестьян.

Спустя год после царской свадьбы Басили снова воспарил духом и записал в своей летописи: «Но Бог, который вначале обратил взоры на Маное и Авраама, а также и на женщин, Анну и Елизавету, не стал медлить и здесь. Ибо спустя некоторое время забеременела Тамар и родила сына, сильно похожего на деда. И нарекли ему имя Георгий[118]. И возрадовались все радостью непередаваемой».

В списке получивших дары по случаю счастливого разрешения от бремени царицы Тамар был и придворный летописец Басили. Он это заслужил.

Наследник престола родился в Табахмельском загородном дворце. Счастливый родитель ходил с гордым видом, по привычке подкручивая длинный светлый ус. Многочисленная его родня, прибывшая в Тбилиси из далеких северных ущелий, с нетерпением ожидала новых почестей и разных благ. Но венценосная жена не спешила. Сумрачных горцев больше всего возмущало, что красавец Сослан все еще не был внесен в списки царствующих Багратунианов, не был торжественно перепоясан мечом Вахтанга Горгасала в древнем Мцхетском соборе. А по законам картлийского царства сие означало, что верховная власть не вверялась законному супругу… Воспользовавшись рождением наследника, царица Русудан попробовала было заговорить с царственной племянницей об этом. Но Тамар только покосилась на тетку запавшими глазами, особенно большими на исхудавшем лице, и даже не удостоила ответом. Дряхлела старая царица, явно теряла свое былое влияние при дворе. Поджав тонкие губы, Русудан обиженно удалилась на свою половину и не захотела больше обсуждать этот вопрос с новой царской родней. А спустя неделю Тамар, ни с кем не посоветовавшись, царским указом, скрепленным главою нотариев преосвященным Антонием, назначила князя Захария Мхаргрдзели наследственным амирспасаларом Картли, вместо недавно скончавшегося Гамрекела Торели. Брат Захария Иванэ был назначен министром двора. Братья Мхаргрдзели становились отныне наиболее влиятельными лицами в царстве…

Давид Сослан обладал тихим характером и спокойно относился к этим делам, отдавая должное полководческому таланту Захария. Памятуя о судьбе Юрия Андреевича, он прекрасно сознавал и шаткость своего положения среди могущественных картлийских вельмож. Но неистовые родичи с гор рвали и метали.

— Сослан, скажи — правда, что великая царица назначила Закарэ Мхаргрдзели амирспасаларом?

— Назначила, — подтвердил Сослан.

— Но почему же? После царя или царицы амирспасалар — первое лицо в Картли. Мы узнавали — сам царь в поле по закону не может один командовать, нужно согласие и приказ амирспасалара.

— Вот пусть и приказывает Закарэ! Известно, что он лучше всех нас ведает ратное дело. Потому его и назначили. Да и наследственное право у Закарэ есть — его отец был амирспасаларом, — невозмутимо объяснил Сослан.

— Не понимаю тебя, Сослан! Царским мечом до сих пор тебя не опоясали, а теперь и Мхаргрдзели амирспасаларом назначен. Где же власть твоя царская?!

Сослан равнодушно пожал плечами и этим закончил беседу с негодующими родичами.

В небольшой комнате каменного дома, скрытого густой зеленью сада, где-то на окраине Тбилиси, сидел пожилой монах в одном подряснике и босой, низко склонившись над столом. Убористым почерком он писал на длинном свитке пергамента. Джованни Фрателли (первое донесение которого в Папскую курию было перехвачено цхумскими таможенниками и потом попало в руки Заала Саварсалидзе) строчил очередное послание в Рим. К посланию почтенный падре прилагал слезную мольбу о незамедлительном отзыве его из страны георгенов.

Восемнадцать лет назад молодой Джованни прибыл в столицу георгенов из Вечного города[119], полный радужных мечтаний и честолюбивых мыслей. Фрателли, однако, не сумел оправдать надежд Папской курии. Георгены продолжали придерживаться еретической греческой веры, а армены крепко стояли за свое монофизитское лжеучение. Годы состарили миссионера, стан его согнулся, черная борода поредела и стала пегой. И ныне больше всего на свете Джованни Фрателли хотелось бы вернуться в родной Рим.

Фрателли быстро обернулся на сильный стук в дверь. В неширокую створку, отдуваясь, пролезал толстый рыжий монах.

— Laudetur Iesus Christos![120].

Падре Джованни засуетился. Тавризский миссионер фра Грегорио Боттони только накануне вечером прибыл в Тбилиси, по пути в Рим. Он-то и должен был отвезти в Папскую курию очередное донесение Фрателли и, как надеялся падре Джованни, посодействовать его мольбе об отзыве на родину.

— Прошу вас, дорогой фра Грегорио, я с самого утра нетерпеливо жду вашего прихода! Как отдохнули с дороги, хорошо ли спали, не беспокоили ли вас блохи — их здесь премного! Прошу, устраивайтесь поудобнее на сем ложе, возьмите подушку!

Рыжий монах уселся на тахту, которая заскрипела под тяжестью тучного тела. Положив пару мутак за жирную спину, он воззрился мутными глазами на падре Джованни.

— Вчера вы были сильно утомлены, дорогой брат. Немудрено! Дороги здесь ужасные, все по горам, совсем как у нас в Калабрии. Вечером я не решился утруждать вас вопросами о том, что нового в Персии, — елейно частил Фрателли.

Фра Грегорио прищурился:

— Одно могу сказать, падре Джованни, — новый властелин Тавриза, король Абу-Бекр — чрезвычайно воинствен! И больше всего на свете ненавидит здешних правителей. Особенно с того времени, как младший брат — соперник Омар, проиграв ему подряд четыре сражения, сбежал сюда, на Кавказ.

— Вы хотите сказать, эмир Омар Амирмиран? — уточнил фрателли.

— Да, тот самый.

— Эмир Амирмиран, прибыв в Шемаху, женился на дочери ширваншаха Ахсатана и получил от него большой феод на границе с Персией.

— Вот как! Теперь понятно, каким образом имеет возможность Амирмиран совершать постоянные набеги на владения своего старшего брата. Тот, конечно, от них в дикой ярости! Недаром же незадолго до моего отъезда он выехал в Багдад к сарацинскому халифу Насиру с большой свитой вазиров и нобилей…

Монах сделал долгую паузу. Фрателли встревожено спросил:

— Но с какой же целью, фра Грегорио?

Боттони понизил голос до шепота:

— В Тавризе толковали, что Абу-Бекр поехал за зеленым знаменем…

— Для… для священной войны?! — заикаясь, прошептал падре Джованни.

— Надо думать, что так, падре Джованни, — серьезно ответил монах. — Именно в этом духе я и буду делать доклад его блаженству кардиналу Конти.

— Как все это неприятно! — простонал Фрателли, расстроенный сообщением миссионера из Тавриза, и с опаской спросил: — А что, если этот дикарь с зеленым знаменем дойдет до Тбилиси? Я ведь могу не успеть получить отзыв из Рима, кардинал-диакон мало интересуется здешними делами…

Боттони с усмешкой ответил:

— Вероятно, падре Джованни, это оттого, что вы не смогли надлежащим образом заинтересовать кардинала!

Не обращая внимания на пущенную шпильку, Джованни Фрателли продолжал упавшим голосом:

— Как вы думаете, фра Грегорио, не следует ли предупредить георгенов о военных намерениях Абу-Бекра?

— Ни в коем случае, падре Джованни! Шпионов у него достаточно, предателей здесь немало найдется, и тогда нашим отцам в Тавризе сильно достанется, — забеспокоился приезжий.

— Хорошо, я нем. Однако, дорогой фра Грегорио, прошу вас, ускорьте ответ от Святой курии, очень прошу! — твердил со страхом Фрателли.

Ошибались оба почтенных миссионера. Кардинала-диакона Лотарио Копти всегда глубоко интересовали события на Востоке. Но дело было в том, что он уже не состоял государственным секретарем Латерана по иностранным делам…

Ильдегизидов давно прельщали богатства Грузии и Ширвана. Но на пути к их овладению был ряд преград, в первую очередь широко известная доблесть войск Кавказа и военные таланты его предводителей. Это и понудило Абу-Бекра отправиться на поклон к халифу в далекий Багдад. Атабек знал, что халиф Насир, араб по происхождению, недолюбливает тюрок, к каковым принадлежал сам Абу-Бекр. И для того чтобы развязать мошну халифа для оплаты хорасанских наемников и заодно получить священное зеленое знамя пророка для похода на Гурджистан, требовалось представить убедительные доводы. Знал Абу-Бекр и то, что его великий дед Ильдегиз палец о палец не ударил, чтобы сокрушить могущество «Старца гор» из Аламута, убившего отца халифа Мустади. «Но ведь и моего родного дядю Кызыл-Арслана убили проклятые фидаи!»[121] — думал Абу-Бекр, прибыв в Багдад и переправляясь через широкий Тигр ко дворцу халифа на главной площади города.

Халиф Насир-ли-дини-иллах, тридцать четвертый халиф из династии Аббасидов, еще юношей, после убийства отца исмаилитами, воссел на трон «повелителя правоверных» в Багдаде. Высокообразованный и, в отличие от своих вялых предшественников, весьма энергичный Насир был носителем идеалов арабского рыцарства и за свое сорокапятилетнее правление сумел вернуть часть прежних владений арабского халифата, захваченных сельджуками.

После сложного церемониала Насир остался наедине с атабеком. Халиф продолжал восседать на золотом троне, а Абу-Бекр стоял перед ним в почтительной позе, положив руку на усеянный рубинами и жемчугом эфес хорасанской сабли, ожидая вопросов халифа.

— Во имя Аллаха милосердного и всепрощающего, почему ты именно сейчас задумал войну с курджиями? — тихо начал Насир. — В тылу у тебя хорезмшах Текеш, с ним действует свора проклятых алидов, что мечтают занять мой дедовский престол. Именно там главная опасность для ислама!

— Мудрость Солеймана запечатлена в святых устах великого повелителя правоверных. Но именно поэтому и надо скорее покончить с презренными курджиями! Безмерно укрепилась у них женщина, что, поправ установленные Аллахом законы, выгнала своего первого мужа и вышла замуж за другого, не менее мерзкого! А прошлым летом налетели курджии на мой город Бердаа, опустошили Арран и тридцать тысяч рабов, освободив из плена, с собою увели. А та женщина свои войска вооружает, готовится напасть на ислам! Около нее, передают мои проведчики из Тифлиза, пребывает некий могучий эмир-сепахсалар, искусный и весьма отважный в бою… И, пока не поздно, о опора веры и славы ислама, надо раздавить курджиев, напоить землю нечистой кровью, взять в мой гарем их правительницу, а уделы раздать доблестным эмирам, как было содеяно в прошлом при твоих достославных предках из дома великого Аббаса — дяди пророка!

— Посланник божий сказал: «Не будет иметь успеха народ, которым управляет женщина», — сентенционно изрек халиф. Его, по-видимому, удовлетворило льстивое объяснение атабека. Но он задал второй вопрос, которого так остерегался Абу-Бекр:

— Дед твой, да озарит свет Аллаха его могилу, оставлял в покое убийц из Аламута, поднявших святотатственную руку на тень Аллаха на земле, моего почтенного отца! А ты тоже ничего не предпринимаешь против «Старца гор»…

— О, повелитель, как я могу забыть сыновей Эблиса, убивших и моего родного дядю Кызыл-Арслана? Дай мне знамя пророка, вели своему дивану объявить джихад[122], и я летом уничтожу этих христианских собак, а потом примусь за осаду крепостей исмаилитских шакалов. Клянусь в том священным прахом отца и великого деда!

— А без зеленого знамени никак не обойтись твоему воинству? — испытующе спросил Насир.

— Нет, великий повелитель правоверных! Рядом с курджиями находится предатель ислама — я не хочу называть его братом — презренный Омар Амирмиран. Он выдал врагам все наши военные тайны. И нужно поднять дух гази — борцов за веру! Кроме того нужно и золото для найма хорасанских панцирников…

Прочтя короткую молитву, Насир провел обеими руками по лицу:

— Завтра получишь мой ответ.

Абу-Бекр благоговейно облобызал окрашенную хной руку халифа и, пятясь, покинул тронный зал.

Халиф Насир помнил доблесть отца Абу-Бекра. А сын по свирепости был схож с отцом. Халиф решил помочь атабеку в задуманном деле. Оплот веры, великий Салах-ад-дин недавно умер, и его многочисленные наследники были заняты в Сирии и Египте раздорами и борьбой с гяурами-крестоносцами. В крупнейшем мусульманском государстве Малой Азии — Иконийском султанате — также не прекращалась междоусобица двенадцати сыновей покойного Килич-Арслана II. В Хорезме действовал и процветал Богом проклятый Текеш-шах, враг халифата. И перед лицом крепнущей христианской державы царицы курджиев Тамар и ее союзников, уже теснивших правоверный Иран с севера, щитом ислама оказывался атабек Абу-Бекр.

Получив согласие и золото от халифа, Абу-Бекр стал рассылать высокопарные повеления и увещевания мусульманским правителям Ирана и Ирака и от своего имени и по полномочию халифа Насира, повелевшего: «Если которое-нибудь из княжеств не выступит, — напасть на это княжество и опустошить». Впрочем, жестокие меры не понадобились — желающих поживиться богатствами Гурджистана оказалось великое множество, а священное знамя пророка должно было способствовать усилению рвения исламских воинов сражаться за веру. Была надежда и на то, что мусульманские союзники Грузии при виде святыни изменят на поле боя и перейдут на сторону Абу-Бекра.

Впереди шли конные сотни воинственных дейлемитов, табаристанцев и курдов со склонов Эльбурса. За ними в походной колонне двигались многочисленная пехота, вассалы и союзники со своими конными отрядами. Прославленный Сатмаз-ад-дин вел отборное войско — гулямскую гвардию[126] и наемный корпус хорасанских панцирников. За ними ехал сам Абу-Бекр в сопровождении младшего брата Узбека и близкого родича — марагинского атабека Арслана Аксанкорида, прибывшего из крепости Равандуз с большим отрядом конных стрелков. Следом двигались походные камнеметы и огромный обоз — десятки тысяч вьючных верблюдов, мулов, арбы с припасами и снаряжением, гарем атабека, лагерная обслуга — пленные и рабы…

Наступала воинственная Азия! Та самая, что, ряд веков давя и удобряя своими и чужими костями равнины и предгорья Кавказа, кровью захлестнула высокую культуру его народов, в десять раз сократила численность населения Грузии и Армении, разрушила почти все города и до начала XIX века удержала в их пределах феодальный строй, отягченный иноземным и иноверным гнетом.

Громоздкое воинство продвигалось медленно. Лишь через несколько дней Абу-Бекр с главными силами подошел к Каравазскому мосту на Араксе. Широко разлившаяся от талых снегов и летних дождей река стремительно катила буро-коричневые волны, унося вырванные водой деревья и кусты.

К берегу подскакала большая конная группа. Впереди всех, на кровном скакуне, в зеленом тюрбане с крупным алмазом и в богатых хорасанских доспехах, маячила фигура Абу-Бекра. К нему подъехал начальник заставы на мосту — мрачный перс в кольчуге и остроконечном шлеме.

— Никто не переправлялся через реку за эти дни? — крикнул атабек.

— При нас никто, великий султан, — почтительно доложил перс.

Абу-Бекр поморщился. Он остерегался этого громкого титула, помня о печальной участи дяди Кызыл-Арслана.

— Ну а до вас? Что говорит бездельник смотритель моста? — снова вопросил атабек.

— За день до нашего прихода двое вооруженных всадников подъехали к мосту и, не заплатив пошлины, проскакали на ту сторону, умчались к Байлакану, — угрюмо ответил начальник заставы.

«Не лазутчики ли?» — задумался атабек. Если проклятые курджии раньше времени проведают о походе на Тифлиз, они успеют подготовиться. На густо заросшем волосами лице Абу-Бекра мелькнула нерешительность. Но уже через секунду атабек встряхнулся и властно крикнул военному везиру Нидхам-ал-Мульку:

— Во имя аллаха! Начинайте переправу…

Солнце уже клонилось к закату, когда в воротах Дорийского замка раздался конский топот и в замковый двор влетел всадник. Бросив поводья подбежавшему слуге, он стремительно поднялся по парадной лестнице.

Подняв голову на шум шагов, Захарий удивился появлению пятисотника Вардана — старого служащего родовой конницы.

— Беда, ишхан! — пересохшими губами с трудом выговорил пятисотник Вардан. Запыленная одежда и утомленный вид показывали, что старый воин скакал в Лори без отдыха весь день.

— Садись, Вардан, выпей вина, передохни. Рассказывай, что случилось в Тбилиси? — спокойно спросил амирспасалар.

— Бубакар[127] с большим войском переправился через Аракс.

Это была грозная весть.

Амирспасалар поднялся во весь исполинский рост, спросил Вардана:

— Почему прозевали Бубакара?

Ответа не ждал, усмехнулся. В самом деле, откуда честный пятисотник мог знать о всех промахах его заместника Цихишвили, ведавшего лазутчиками?

— Однако беспечно живут мои спасалары в Тбилиси! Но что собирается делать аланский воитель?

— Сослан в бой рвется — храбрый он человек. Да что в нем одном толку? — с горечью ответил Вардан. Старый воин явно чего-то недоговаривал.

— А где князь Цихишвили? — спросил Захарий, в уме что-то подсчитывая.

— В Кутаиси, ишхан Закарэ, собирает имерское ополчение, — докладывал Вардан.

— Еще только собирает? А что делают другие спасалары — Ахалцихели, Махатлидзе, Торели?

— Тоже собирают войска Картли, Месхети. Тебя ждут, ишхан! Но… — Вардан замялся.

— Говори! — в голосе амирспасалара зазвенел металл.

Вардан пробормотал:

— При дворе некоторые люди считают — надобно договориться с Бубакаром! Твой высокородный брат, князь Иванэ, просит тебя немедленно вернуться в Тбилиси. Бубакар посла прислал из Тавриза к царице Тамар, требует…

— Что может требовать проклятый обрезанец от великой царицы Картли? — повысил голос амирспасалар.

Вардан оробело прошептал:

— Царицу в жены себе как будто требует…

Захарий подскочил к пятисотнику:

— С ума сошел, что мелешь, Вардан?!

— Истинная правда, ишхан. И некоторые люди при дворе болтают, что придется согласиться… — уверял полузадушенный Вардан.

— Согласиться?!

Амирспасалар бросил трепать неповинного пятисотника. Подбежал к окну, высунул голову. Громовой раскат пронесся по всему замку:

— Вахрам!

— Здесь я, ишхан! — отозвался откуда-то старый комендант.

— Объявляй боевую тревогу! Три дыма!

Вскорости все горное плато опоясалось черными дымами. Немного погодя со дворов многочисленных селений Дорийской степи стали выезжать в боевом снаряжении всадники. К замку стягивалась знаменитая конница Мхаргрдзели.

Абу-Бекр всегда считал, что «война должна питать войну же!». Иначе говоря, поголовный грабеж вражеских областей должен обеспечивать питание людям и коням, а пленные и всякая другая добыча вознаградят пехлеванов. Однако осторожный военный везир Нидхам-ал-Мульк был иного мнения о предстоящем походе и осмелился это высказать на совете в Тавризе.

— Великий из великих знает, что поход в Гурджистан мы начинаем, с помощью Аллаха, до жатвы. А стало быть, у гяуров сейчас в закромах пустовато! Муку и ячмень придется везти с собой…

— А мясо? — проворчал недовольно атабек. — Ты забыл о тучных отарах, что пасутся на склонах гор!

— Мясо добудут мои джигиты! — уверенно вскричал смелый Сатмаз-ад-дин.

— Хоп! — и атабек закрыл военный совет.

После молебствия и благословения боевых знамен смотр закончился объездом царицей выстроенных войск в сопровождении военачальников. Тамар, в том же темном одеянии, ехала на белом арабском скакуне с золотым седлом. Внимательно вглядывалась царица в лица кричащих в неистовом восторге людей. Иногда она поднимала руку в знак приветствия, осеняла крестом ряды воинов. Затем амирспасалар Захарий выехал вперед и подал знак. Снова запели медные трубы, завыли букцины, загремели боевые барабаны. Войско стало перестраиваться в походный порядок. Вперед вышли сторожевые заставы. За ними двинулись длинные колонны пеших и конных полков. Перейдя реку Кция, они на несколько десятков стадий вытянулись по Гагской равнине и двинулись через Тавуш к восточному рубежу царства — городу Шамхор. Слева зеленели рощи в пойме реки Куры. Справа тянулись невысокие серо-синие горы — там владычествовал старый князь Вахрам.

Стотысячное войско шло, уминая выгоревшую траву, топча созревающие хлеба и яркую зелень хлопковых полей[133].

«Все ли сделано для победы? — думал Захарий. — Ведь не только надо разгромить Абу-Бекра, но и навсегда покончить со зловещей силой, что поддерживает из Тавриза эмиров в Армении, выполнить заветную мечту великого отца, подрубить тот сук, на котором держится все это воронье!»

Не терпелось встретиться с войсками атабека. И армия шла усиленными переходами, пешие и конные за двое суток покрыли 20 фарсахов. Захарий хорошо понимал, что даже при огромном превосходстве в силах опытный полководец, каким являлся атабек Абу-Бекр, не преминет использовать все преимущества Шамхорских высот, единственного удобного места на всем протяжении от Гандзака до Тбилиси, для накопления растянувшихся в походе частей и для развертывания боевых порядков. Однако по опыту предыдущих войн Захарию было известно и то, что восточные военачальники обычно не умеют согласованно использовать свои разноплеменные отряды. Он вел полки усиленным ходом, стремясь атаковать противника до подхода всех его войск. Ширванские легкоконные полки шли впереди, служа проводниками. На осторожный вопрос амирспасалара, не изменят ли мусульманские воины при виде священного зеленого знамени пророка, Ахсатан спокойно ответил:

— У нас тоже знамя с полумесяцем! И разве мой дед, великий Афридун Кесранид (да озарит Аллах его могилу!), не разбил вместе с царем курджиев Давудом тех же сельджуков и не взял в плен четыре тысячи человек? А когда мой отец, преславный Менучехр, попал в плен к презренному султану Махмуду, — разве не пришли ему на помощь храбрые курджии и славной победой при Шемахе не обеспечили свободу моему царству? И разве мне самому не помог отец царицы Тамар (да увековечит Аллах ее царство!), отогнав негодных кипчаков от ворот Дербенда? Не место Ильдегизидам в Арране! Кроме, конечно, моего зятя Амирмирана — ему после победы советую отдать Гандзу!

— А ведь он из Дешт-и-Кипчака родом, как и наш Савалт-хан! — рассмеялся в ответ Захарий.

К вечеру второго дня союзная армия расположилась биваком у подножья большого известнякового утеса между речкой Закам и поймой реки Куры, в одном переходе до Шамхора. От Закама до реки Шамхор тянулась равнина шириной в 30–40 стадий, плавно спускающаяся от невысокого горного хребта к Куре. Здесь амирспасалар назначил войскам дневку перед боем.

Ночью прискакал эристав Сагир Махатлидзе, высланный в дальнюю разведку в сторону Гандзы. Вести были неутешительными. Все пространство от Шамхора до Гандзы и далее по долине, к городу Бердаа, было заполнено вражескими войсками и их обозами, «многочисленными, как саранча и как морской песок», уверяли сопровождавшие эристава всадники. Армия атабека, получив сведения от лазутчиков о выходе войск курджиев из Тбилиси, уже надела боевые доспехи и двигалась, имея позади свои огромные обозы с десятками тысяч вьючных верблюдов и мулов. Шамхорские высоты были прочно заняты передовыми отрядами противника. На ночном военном совете было принято единодушное решение — после однодневного отдыха, на рассвете следующего дня повести наступление на Шамхор, опережая подход неприятельского войска.

Ранним утром амирспасалар и Давид Сослан отправились на обзор местности. С ними ехали Иванэ, Амирмиран, Чиабер Торели, Савалт-хан, братья Ахалцихели и другие спасалары. Под Сосланом был знаменитый на весь Кавказ арцахский жеребец светло-рыжей масти, которого он получил в дар от князя Григора. (Отдарок был немал — муж царицы передал во владение хачепскому князю старинную армянскую крепость Гардман.) Поднявшись на известняковый утес у реки Закам, военачальники увидели вдали на горизонте, в направлении Гандзы, густые облака пыли: подходили бесчисленные вражеские войска. Но на плоской равнине, до самого Шамхора, не было заметно никаких отрядов, она казалась безлюдной, передовые части атабека, видимо, скрывались в садах и за городской оградой Шамхора.

У Иванэ вырвалось невольное восклицание:

— Вот бы сейчас на них напасть, Закарэ, во время движения! Как учил нас покойный отец…

— Усталым войском? — коротко бросил амирспасалар и стал съезжать с горы для ближней разведки.

Окруженный невысокой каменной оградой с воротами, выходящими на мост, город был расположен на правом берегу реки Шамхор. К северу от моста берег возвышался над речным руслом; левый берег был более крутым, но значительно ниже правого. К югу, в сторону поймы Куры, тянулись сады, виноградники и рощи. Сады были и в северных предгорьях. Перед городом, в направлении Закама, где располагались лагерем союзники, простиралась ровная, как стол, равнина, образуя между предгорьем и рекой Шамхор площадку, удобную для действий конницы. Сам город казался вымершим, доносились лишь лай собак да изредка — ржание коней.

Амирспасалар громко сказал Амирмирану, показывая на равнину перед Шамхором:

— Вот на этом месте мы и будем с тобой, Омар, рубить конницу твоего высокородного брата!

— А мой братец так уверен в своем превосходстве, что даже сторожевого охранения в поле не выставил! — усмехнулся Амирмиран.

— На том берегу он себя как в крепости чувствует! Узнал через своих лазутчиков, что войска много больше нас имеет, и успокоился! — отозвался Захарий и стал показывать военачальникам их места в намечаемом ходе сражения:

— Смотри, Аспаанидзе, вон на том берегу блестит оружие в садах и люди возятся около каких-то арб! То враги устанавливают свои камнеметы. Так что, дорогой, будь готов, кроме стрел на твоих храбрецов и камни полетят! На берегу поставишь месхов, пусть они через реку ведут меткую стрельбу по противнику. А сам ты с остальными горцами спустишься в русло реки и будешь пробиваться к тому берегу…

Великан в темной кольчуге мрачно ответил:

— Большие потери в людях будут, патроно Закарэ!

— Знаю, дорогой, но ничего не поделаешь! Тебе надо приковать вражескую пехоту у реки и потом ложным отходом выманить вражескую конницу на равнину в нужное место — вот сюда, между рекой и холмами, где ей будет трудно разворачиваться для охвата нашей конницы, которую я поведу сам. Справа пойдут конники Амирмирана, — объяснил амирспасалар. И обратился к Сослану: — Государь Давид, я думаю, что тебе удобней будет провести своих аланов и кипчаков Савалт-хана там, где берег реки ниже, скрываясь за теми садами и рощами, и глубоким обходом слева выйти в тыл правого крыла Бубакара.

— А если атабек всю свою конницу тоже расположит на правом крыле, как тогда быть? — задумчиво спросил Сослан.

— Нет, там ему помешают деревья и сады, главные силы атабек может развернуть только на левом крыле. На правом он должен оставить лишь небольшой заслон! — возразил Захарий. Снова обращаясь к Аспаанидзе, озабоченно предупредил:

— Не зарывайся в бою, береги людей! Как только увидишь второй столб дыма на моем холме, не спеша начинай отступление. Понял?

— Понимаю, патроно амирспасалар!

Лунная ночь стояла над огромным лагерем. Костров не зажигали, не желая привлечь внимание врага. До самого Шамхора рыскали по равнине многочисленные разъезды кипчаков и ширванцев. Тысячи коней паслись в пойме Куры, невдалеке от лагеря. Из-за реки доносился плач шакалов. Лагерь спал чутким сном перед боем…

Немного отдохнув, амирспасалар вышел после полуночи из шатра, разбитого у подножья известнякового утеса. С положенного на землю седла приподнялась чья-то голова. Захарий всмотрелся; увидел старого конюшего:

— Ты что здесь делаешь, Самвел?

— Караулю, ишхан. Вот палатка моего царя! — важно ответил Самвел.

Еще несколько голов приподнялось с земли. Воинам не спалось после дневки; узнав амирспасалара, они почтительно встали.

— Почему встали? Разве нужно ночью отдавать почесть? Порядок не знаешь, Парсадан! — тихо заметил Захарий.

Старый конник служил в гвардии еще при пароне Саргисе. Он с ухмылкой ответил:

— Оно так, патроне Закарэ, а все-таки…

Захарий уселся на седло. Около него стояли Самвел, Парсадан, другие старые воины. Беседу начал Самвел:

— Прости меня, ишхан, одно слово хочу тебе сказать…

Амирспасалар давно был знаком с причудами Самвела.

— Что скажешь нового, Самвел? — с улыбкой справился он.

— Нового нет ничего, кроме того, что завтра бой с врагом. А вот что я хочу сказать тебе: опять в самую гущу сечи полезешь, ишхан! Себя ты не жалеешь, нельзя так…

— А где мне еще быть, Самвел? — смеясь ответил Захарий. — В обозе оставаться, что ли, вьючных мулов пасти?

Тут в разговор вмешался Парсадан:

— Не смейся, патроно, старый сомхитар правду молвил! Береги свою жизнь, она наша, а не твоя…

Растроганный солдатской заботой, амирспасалар негромко пояснил:

— Вот потому-то, Парсадан, что моя жизнь принадлежит всему народу, я впереди всех и должен биться!

Парсадан хотел что-то возразить. Но тут в лунном свете появилась конная фигура, Торели негромко доложил:

— Уже вторые петухи пропели, государь амирспасалар! Дозволь людей поднимать… За конями я уже послал, скоро коноводы их подведут…

Начинался тяжелый ратный день.