В хмурый осенний полдень 1933 года к ученикам горнопромышленного училища города Копейска, что недалеко от Челябинска, прибыли именитые гости: старый коммунист Леопольд Фридрихович Гольц и почетный гражданин Челябинска, бывший командир красного шахтерского эскадрона в годы гражданской войны Иван Григорьевич Медведев.

Зал училища был переполнен. В первом ряду сидел ученик выпускной группы Семен Хохряков — кареглазый крепыш в аккуратно подпоясанной «кимовке», со слегка курчавящимися черными волосами. На груди у него красовались значки ГТО, ПВХО и «Ворошиловский стрелок». Взгляд юноши не отрывался от гостей.

Удивительной судьбы человек Леопольд Фридрихович Гольц. Поляк по национальности, он семнадцати лет от роду вступил на революционный путь. Со второго курса горного училища его отчислили как неблагонадежного, а через некоторое время за активные революционные выступления в Лодзи осудили на двенадцать лет каторжных работ. Варшавский централ, Петропавловская крепость, и, наконец, этапным порядком юношу отсылают в тюрьму города Иркутска. Отсюда он бежал, но вскоре был пойман, осужден вторично и отправлен в Нерчинский централ. Снова побег, снова подпольная революционная деятельность против свирепствующего самодержавия. После Великого Октября Леопольд Фридрихович становится красногвардейцем, отстаивает молодую Советскую власть в рядах Красной Армии. В мирное время Л. Ф. Гольц вначале на профсоюзной работе, а позже заведует одной из копейских шахт.

— Мое сердце, все мои помыслы принадлежат революции. Хочу, чтобы и ваши молодые сердца, все ваши дела и мечты были также отданы делу Коммунистической партии, делу трудового народа, — сказал, выступая перед учениками, Леопольд Фридрихович.

Вот уже собравшиеся слушают легендарного комэска Ивана Григорьевича Медведева. Семен замечает каждую морщинку на его еще не старом задумчивом лице, схватывает каждый жест, хмурится или улыбается согласно настроению и словам выступающего. О герое-коннике он узнал еще в детстве из рассказов дедушки Тимофея Кузьмича, затем — в школе. Подвиги Медведева и его кавалеристов казались тогда мальчику непостижимой волнующей сказкой. А сейчас Семен сидит почти рядом с этим легендарным человеком, слушает его интересный рассказ о боях за Советскую власть, за счастье трудового народа.

Каждое слово бывшего комэска звучит для Семена откровением, славной былью о шахтерском эскадроне. Однажды в детстве видел Сенька этот (а может, и другой) красный эскадрон, вошедший в его родное село Коелгу, запомнил шашки и карабины, составленные в углу избы, свое страстное желание хотя бы прикоснуться к оружию красноармейцев. Командир конников (такого же высокого роста, как и Медведев) дал тогда подержать малышу настоящий револьвер, предварительно вынув из барабана патроны.

Память детства как бы связывала Семена с Медведевым. А тот начал свой рассказ:

— В те дни сгущались тучи над Южным Уралом. Атаманы Дутов, Токарев, полковник Сорочинский и другие недобитые монархисты поднимали мятежи. То в одном, то в другом месте вспыхивали и кулацкие бунты. Челябинск вот-вот могли захватить враги. Шахтеры объединились в отряд для защиты родной Советской власти. Часто мы прямо с оружием в руках спускались под землю, а когда требовалось, по тревоге поднимались на-гора и отражали нападение контрреволюционеров. В свободное время каждый из нас учился военному делу… Отдать шахты белякам мы не могли, иначе холод задушил бы Советскую власть — остановились бы заводы, фабрики, поезда…

Нахмурив брови, Медведев вспоминал:

— После кровопролитных боев за Бузулук в июне восемнадцатого мы вынуждены были временно отступить: оказались отрезанными от Советской России. Именно в те трудные дни на переформировании и был создан в составе Челябинского сводного отряда кавалерийский эскадрон, командовать которым доверили мне… Кавэскадрон вел бои на Ашхабадском направлении. Бился с интервентами, беляками и басмачами…

По ходу рассказа И. Г. Медведева перед глазами ребят расстилались бесконечные песчаные барханы, редкие кусты саксаула да блестящие до слез в глазах солончаки. Воображение рисовало полуденное палящее солнце, подсказывало: жажда мучает бойцов, а во флягах воды всего по глотку — только на самый крайний случай. Лошади от зноя и усталости выбивались из сил. Но кавалеристы, стиснув зубы, упорно пробирались через пустыню в тыл врага, чтобы добыть победу…

Хохряков облизывал губы; ему нестерпимо захотелось пить, закружилась голова, на лице выступил пот и словно бы заскрипел песок на зубах. Казалось, он вместе с рассказчиком шагал по барханам в тыл белякам.

Парень к тому времени прочитал много книг. Не менее яркие и тяжелые картины боевой жизни красноармейцев находил в них. Но то книги. Здесь же перед Семеном и его друзьями стоял живой человек, командовавший красными конниками, которые пробились сквозь свинцовый ливень и взяли приступом бронепоезд белых, совершив при этом множество подвигов…

А комэск заканчивает свой увлекательный рассказ:

— В Ашхабаде нашему Казанскому полку было вручено Почетное боевое революционное знамя Туркестанской Советской Республики. В его алом цвете мне видится и кровь шахтеров-конников… Годом позже на Памире разгромом двух шаек басмачей наш эскадрон закончил боевой путь. Здесь, в крепости Гульча, нами был захвачен в плен штаб во главе с белогвардейским генералом Мухановым, который пытался улизнуть за границу… Мы, рабочие, сумели победоносно пройти этот тяжелейший путь потому, что защищали родную Советскую власть. Дороже Отчизны у нас с вами ничего нет… Скоро вы впервые спуститесь в шахту. Желаю вам стать настоящими горняками и, если потребуется, быть мужественными защитниками Родины. В шахте, как и на войне, теряться нельзя…

Медведев умолк, и в зале воцарилась тишина. Молчали ребята. Задумались над суровой былью о шахтерском эскадроне. Видимо, за самое сердце тронул их рассказ Ивана Григорьевича.

Задумался и Семен Хохряков. И уже тогда он сказал сам себе: «Буду, как Медведев! Ведь я тоже, как и он, уральских рабочих кровей! Именно в наших копейских шахтах закалялись его сила и воля».

Весной Семен, спускаясь впервые в шахту вместе со своей группой, продолжал думать о Медведеве. Потом вспомнил любимые слова своего деда Тимофея Кузьмича: «Уважай, внучек, человеческий труд. В нем сила рабочего человека. Это буржуи не ценили нашего труда: им все даром доставалось».

Нет, его, Сеньку Хохрякова, никто не мог упрекнуть в отсутствии трудолюбия. С двух лет без отца, с восьми — без матери, он рано узнал цену хлебу насущному. Трое их — Сеня да две сестренки-малышки Маша и Люда — осталось на попечении деда. Он был им за отца, за мать, был их кормильцем, был их учителем. Конечно же, незаменимым помощником деда, его, так сказать, опорой, стал внук. Уже первоклассником водил он лошадь в ночное, нанимался пастухом; босоногий, с окровавленными ногами боронил поле, присматривал за сестренками.

В 1928 году тринадцатилетний Семен стал самостоятельным работником в сельской коммуне «Обновленная земля». Как и на дедовом клочке, он и здесь пахал, боронил, был жаткарем, а затем освоил трактор. Нелегко все давалось, но именно в труде закалялись его сила и воля, в коллективном возделывании хлебной нивы познал он возвышающий смысл заботы о благе всего общества и великую цену человеческой дружбы.

Односельчане любили паренька за трудолюбие, за уважение к старшим, за постоянное внимание к сестренкам, которые воспитывались в коммунарском детском доме.

«Один за всех и все за одного!» Это правило социалистического общежития Семен воспринял всей душой и подкреплял его ударным трудом. Он, как и его сверстники, гордился тем, что строил социализм, был участником быстротекущих событий революционного преобразования общества.

Семен много читал. Но теперь читал вслух — для коммунаров. В его карманах всегда находились газета, журнал, интересная книга. В коммуне он научился играть на гармошке и по вечерам веселил сельскую молодежь. Так исподволь Хохряков становился активистом, вожаком юных. В этом одухотворенном общении он глубже познавал людей труда, их нужды и запросы. Все это очень пригодилось, когда он стал армейским политработником и к нему в подразделение пришли такие же парни-труженики из городов и деревень.

Партия призывала народ к скорейшей индустриализации страны.

Семен Хохряков по путевке родной коммуны выучился на шахтера. И вот первый спуск в шахту. В ту самую, в которой начинал трудиться его любимый герой — Иван Григорьевич Медведев.

…Клеть падала во тьму. Щекотало под ложечкой. Было любопытно и жутковато. Да и немудрено: ведь первый раз едет Семен под землю.

Вдруг откуда-то снизу блеснул луч света. Немного погодя клеть щелкнула и остановилась.

— Приехали. Выходи, ребята, — спокойно сказал старик-десятник, сопровождавший новичков.

Семен, первым выскочив из клети, тут же попал под струйку воды, бежавшую с потолка штрека. Холодом обожгло шею.

— Это и есть наше подземное царство! — торжественно сказал десятник. — Теперь, ребятки, ни на шаг от меня…

Неумело, но бережно поддерживая на весу полученные в ламповой «шахтерки», они долго шли штреком. Рой светлячков все отдалялся и отдалялся от главного шахтного ствола. Казалось, это уплывали из Млечного пути звездочки, чтобы, найдя новую собственную орбиту, самостоятельно засиять во Вселенной.

Семен шагал рядом с десятником и, стараясь идти в ногу, спросил:

— А скоро доберемся туда, где уголь рубают?

— Доберемся, парень. Шахта-то старая: выработки длинные.

Наконец пришли.

— Это и есть Дальний запад, — вполголоса произнес старик.

Семену показалось, что и эти слова он вымолвил почтительно. Хохряков вспомнил одухотворенное выражение лица Ивана Григорьевича Медведева в тот миг, когда он говорил о шахтах и шахтерах, и подумал: «Нашему дедуле-десятнику также все дорого здесь, где прошла его трудовая жизнь». А вслух спросил:

— В лаву сейчас полезем?

— Полезем, обязательно полезем, — заверил старик.

Вскоре они поползли.

— Вот и лава — золотородное полюшко горняцкое! — десятник поднес лампочку к потолку. Семен сделал то же самое. И наяву увидел уголь, отливающий золотистым блеском.

— Это жирный пласт, — удовлетворенно сообщил десятник. — Называется «аршинка». Значит, в нем аршин толщины от низа до кровли. Любо здесь работать шахтерам.

Когда вернулись в штрек, десятник на несколько минут оставил ребят одних. В это время сзади них начал нарастать своеобразный гром. Ученики заволновались. Семен тоже не понимал, что происходит. И когда совсем близко раздался пронзительный свист, они увидели, что на них несется состав вагонеток, именуемый шахтерами «партией». Уже было слышно, как храпит лошадь и что-то кричит коногон.

Ученики заметались по штреку. И тут все услышали резкий фальцет Сеньки:

— Прижимайся к стенкам, ребята!

Все подчинились голосу Семена. А чубатый коногон от души захохотал, проносясь мимо, при виде будущих шахтеров, пугливо прижимающихся к стенкам.

Семен тоже засмеялся и, как заправский горняк, назидательно повторил слова Ивана Григорьевича Медведева: «В шахте, как и на войне, теряться нельзя».

Вскоре Хохрякова принимали в комсомол. Обрадованный доверием товарищей, он твердо сказал на собрании:

— До конца жизни буду делать все то, что требуют наша Родина, партия и комсомол!

…В степи к северу от Копейска раскинулся поселок шахтеров, работающих на двенадцатом и шестнадцатом рудниках. Там в 1934 году, после окончания горнопромышленного училища, начал трудиться и Семен Хохряков слесарем по ремонту и монтажу механизмов шахты. Чтобы взяться за такое ответственное дело, ему пришлось основательно изучить все шахтерские профессии, познать многие капризы подземных выработок.

Позже, в бригаде Матвея Харлова, Семен выполнял самые сложные работы: непосредственно в лаве заменял детали врубовых машин, прокладывал линии электропередач, ремонтировал и налаживал компрессоры. Выполнял это Хохряков не только со знанием дела, но и с величайшим чувством личной ответственности.

Как-то бригадир, Хохряков и Николай Панов, опустившись в шахту, увидели назревающую катастрофу: вода уже заливала основание насосов.

— Что случилось? — Семен взглянул на товарищей.

— Моторы работают исправно. Значит, внизу что-то…

Семен быстро разделся и нырнул в черную трехметровую глубину насосного колодца. Через несколько секунд его голова появилась на поверхности:

— В патрубках полно ила. Подайте страховочную веревку! — И скрылся в ледяной воде. Когда опять показался на поверхности, Матвей Харлов и Николай Панов быстро обвязали Семена веревкой, и тот снова исчез в проруби колодца. Он нырял десять раз, пока не очистил всасывающие патрубки насосов. Угроза затопления шахты была ликвидирована.

…Всей стране и всему миру стал известен трудовой подвиг донецкого шахтера Алексея Стаханова из кадиевской шахты «Центральная-Ирмино», который в ночь на 1 сентября 1935 года за рабочую смену нарубил отбойным молотком 102 тонны угля. Это был не только всесоюзный, но и мировой рекорд.

Спустя некоторое время партгрупорг участка «Никанор-Восток» Мирон Дюканов нарубил уже 115 тонн угля…

Молодой механик шахты Семен Хохряков с волнением читал товарищам по работе сообщения о том, как Стаханов и его друзья все выше поднимали производительность труда, рассказывал, что стахановское движение охватило всю страну. Вместе с друзьями он рассматривал портреты героев и радостно говорил: «Вот как мы можем, шахтеры!»

В публикуемых газетных материалах были и слова Алексея Стаханова:

Алексей Стаханов своим подвигом как бы поставил поближе к рабочему месту Семена Хохрякова свою лампу, поделился с ним огнем трудового подвига. Семен, и без того исполнительный и собранный, стал искать неиспользованные возможности увеличения производительности труда в любой работе на своей шахте. «Мы должны по-стахановски ускорять время», — говорил он.

Через много лет один из довоенных стахановцев, знатный врубмашинист Николай Андреевич Панов, уже ушедший на заслуженный отдых, вспоминая друга своей юности Семена Хохрякова и те бурные дни строительства социализма в нашей стране, скажет:

— Помню, на шахту прибыли новые компрессоры, которые необходимо было установить, не прерывая работ в лаве. Их монтаж мы выполнили под руководством механика Хохрякова с оценкой «отлично». Когда закончили, Семен прислонился к стене и сказал: «Вы только подумайте, ребята: от нас с вами зависит жизнь всех людей, кто сейчас в шахте. Ведь мы подаем им живительный воздух по магистралям и откачиваем вредные газы. Да, действительно, в шахте, как и на войне, теряться нельзя!» Вскоре Семен прокладывал под землей и подключал к сети кабель высокого напряжения. Это было ювелирное, очень опасное и ответственное дело, так как ни в лаве, ни в забое ни на миг не прекращалась работа… Хохряков по-прежнему был запевалой современных песен, шахтным гармонистом и затейником, приобщал молодежь к спорту, сам увлекался боксом. «Это нужно для будущего бойца», — часто говаривал он сверстникам. Но бокс годился и в то время: драчуны-выпивохи пуще огня боялись Семена. Вскоре друзья избрали его в комитет комсомола, стал он редактировать шахтную стенную газету… Жили мы с Семеном в одном доме, всегда делили с ним хлеб-соль. Детишки называли его «наш дядя Сеня!».

…На шахту непрерывно поступала новая техника. Ее наладка и пуск в эксплуатацию были первейшей заботой Хохрякова. Отбойные молотки и врубовые машины должны были как можно скорее заменить шахтерский обушок, а ленточные транспортеры и электровозы — вытеснить ручные салазки и даже лихих коногонов.

Вот уже на шахте построено и оборудовано электровозное депо. Техники у механика Хохрякова намного прибавилось.

Семен мечтал учиться, стать инженером, двигать вперед горняцкое дело. Но пришло время служить в армейском строю.

Провожали Семена на воинскую службу всей шахтой. Прибыл на это торжество и бывший шахтер Иван Григорьевич Медведев. Тогда и представилась Хохрякову возможность высказать ему слова благодарности за легендарные ратные дела. Парень поделился своими планами и мечтами на послеармейское будущее.

— Конечно, горные инженеры нам очень нужны, — отвечал бывший комэск, — и добычу угля надо повсюду ставить на стахановские рельсы, однако и защищать Родину необходимо. Это первейшая обязанность. Работу и друзей мы выбираем сами, а врагов не выбирают. Они даже наши мирные успехи чернят… Всесоюзный староста, всеми любимый Михаил Иванович Калинин, вручая ордена Алексею Григорьевичу Стаханову, Александру Харитоновичу Бусыгину, Евдокии Викторовне Виноградовой и другим новаторам, дал точный и меткий ответ клеветникам: «…Капиталисты поняли, что укрепление, развитие, успехи стахановского движения — это есть одно из самых могучих средств укрепления Советского Союзе, имеющее величайшее агитационное значение для распространения идей коммунизма во всем мире». Империалисты готовы растерзать нашу страну — первую в мире страну Советов, ибо она маяк свободы и счастья для других стран и народов.

Напутствие легендарного комэска Хохряков запомнил на всю жизнь.

Готовясь к воинской службе, Семен писал в автобиографии:

Как видим, предвоенная биография С. В. Хохрякова не отличается от биографий многих молодых людей его поколения. Не блещет автобиография и стилем изложения. Здесь в основном глаголы: «работал», «проработал», «начал работать», «перешел работать», «перевели на работу»… Работа, работа и еще раз работа — вот что было главным для будущего дважды Героя Советского Союза. Он относился к труду с вдохновением творца и высокой личной ответственностью комсомольца, гражданина Страны Советов.

Четыре года минуло с тех пор, как Хохряков слушал рассказ бывшего командира шахтерского эскадрона о боях за Советскую власть. Теперь он сам становился военным, нисколько не думая о том, что ему надлежит пройти не менее трудный и героический боевой путь.

Провожая Семена в Красную Армию, друзья желали ему стать таким же крупным и таким же прославленным командиром Красной Армии, как, скажем, Григорий Иванович Котовский или Василий Иванович Чапаев. А Коля Панов на правах самого близкого Хохрякову человека углубил эту мысль:

— Главное, Сеня, не в звании и не в должности, а в том, чтобы тобой гордились уральцы, вся наша Родина.

В военкомате Хохряков заявил:

— Желаю служить в кавалерии.

Его просьбу удовлетворили. Но в кавалерийской дивизии, куда Семен прибыл на срочную службу, как оказалось, уже был свой штатный танковый полк, а в нем — полковая школа, в которой готовили младших командиров-танкистов.

— Механик? — спросил комполка, разглядывая бумаги Хохрякова.

— Работал слесарем, компрессорщиком, электриком, механиком.

— Какой молодчина! Да еще комсомольский активист, гармонист, боксер! Такие парни нам очень нужны. Однако здоровье проверить и у силачей не мешает. Давай к врачам!

Один из медиков в военной форме под белым халатом подвел Семена к стеклянному прибору на столе и дал в руки резиновый шланг.

— Дуй.

Хохряков уже знал об этом приборе — спирометре, измеряющем объем легких. Он так сильно дунул в шланг, что верхняя часть прибора чуть не выскочила из посудины. А затем вдруг громко засмеялся.

Врач, озадаченный поведением новичка, спросил, в чем дело.

Семен, хохоча, рассказал.

Он вспомнил своего дедушку Тимофея Кузьмича. Когда старика впервые в жизни коммунары из родной Коелги определяли на профилактическое лечение в больницу, Тимофею Кузьмичу спирометр показался хитроумной диковинкой. И когда его подвели к прибору и спросили, сколько он сможет выдуть, дед воспринял это по-иному.

— Дык рюмок пару смогу, — не хотелось дедуле бередить душу, признаваться в своей старческой слабости.

— Что-то маловато, — лукаво улыбаясь, засомневался лаборант.

И тут взыграла казацкая гордость Тимофея Кузьмича (казак он был уральский, потомственный).

— Да что спрашивать! Давай хорошую, плотную закусь и пол-литра двину!..

Семен рассказывал об этом случае уже не раз, и всегда в его словах сквозила любовь к Тимофею Кузьмичу.

Шутка пришлась по душе и в воинской части. Командир полка, присутствующий на медицинском осмотре, дружески хлопнул Семена по голой спине и не без удовольствия заключил:

— Дед дедом, а ты геркулес! И не меньше. Будешь учиться на механика-водителя танка.

У Семена слетело с лица праздничное настроение.

— Да я же в конницу пришел!

Командир полка, видимо, что-то вспомнив, взгрустнул.

— Времена такие… Все меняется, друг мой. Диалектика. Танки у нас бегают быстрее коней. К тому же в кавалерию всегда можно попасть, когда захочешь. Туда может пойти и малограмотный, а к нам — шалишь! Нам подходят лишь технически грамотные люди. И то не каждый: чтобы переключать рычаги передач танка, надо силенку иметь, как пушинкой, трехпудовой гирей играться. И не меньше. Вот так-то, Хохряков.

Тогда Семен еще не знал, что командир полка всего два года назад сам пересел со своего серого в яблоках Интригана на стальную «бетушку», как ласково называли тогда быстроходные танки БТ, которые могли передвигаться и на колесах, и на гусеницах. Нелегко было ему, красному командиру из Первой Конной, переключаться на хитроумную технику.

— Желание желанием, товарищ Хохряков, но есть еще интересы Родины. И не меньше! — закончил он разговор со вновь прибывшим.

Так и сказал: «Есть еще интересы Родины». И они подружились с тех пор: молодой красноармеец-романтик и лихой буденновец с сединой в волосах, похожий чем-то на бывшего командира шахтерского эскадрона Медведева.

Став курсантом полковой школы танкового полка кавдивизии, дислоцировавшейся вблизи одного из тихих, уютных городков Украины, Хохряков с присущим ему рвением взялся за изучение танкового дела. Одновременно проявил себя здесь комсомольским активистом, агитатором, гармонистом и после окончания учебы был выдвинут на должность заместителя политрука.

В те годы на базе индустриализации страны бурно развивалась танковая промышленность, наши войска делали большой качественный и количественный скачок в моторизации. Особое внимание уделялось оснащению новейшим вооружением конницы как подвижного стратегического рода войск. На основе механизации и моторизации Красной Армии менялась и совершенствовалась тактика боевых действий. Все большая и большая роль в маневренных боях отводилась танкам, механизированным частям и подразделениям.

Танкистов учили не только умело водить машины и метко стрелять, но и выполнять, казалось, невозможные задачи. В период, когда Хохряков осваивал искусство вождения «бетушек», особенно частыми стали занятия-соревнования по преодолению танкистами различных препятствий, даже прыжки на танках через рвы и овраги.

Хохряков освоил все это искусство быстро. И полюбил танковое дело всерьез. Но все же, когда приходилось видеть на учениях скачущий галопом эскадрон или слышать на марше его боевую походную песню:

сердце Семена замирало от доброй зависти. И его можно понять: на примерах легендарной славы красных конников — буденновцев, чапаевцев, котовцев — воспитывалось молодое поколение Страны Советов, а новому роду войск еще предстояло утверждать свою славу в защите завоеваний Великого Октября.

Год прослужил Семен Хохряков в танковом полку и был рекомендован на учебу.

И вот с сентября 1938 года заместитель политрука комсомолец Семен Хохряков — курсант Военно-политического училища…

Пошли до предела напряженные дни учебы. 1 мая 1939 года состоялся досрочный выпуск питомцев воинского учебного заведения. Младший политрук Семен Васильевич Хохряков, нацепив на петлицы по два «кубаря» и пришив на рукава коверкотовой гимнастерки комиссарские звезды, отправился на Дальний Восток, где назревали события, вписавшие новую славную страницу в историю Красной Армии.

Будущих героев Халхин-Гола Москва не провожала ни цветами, ни медью оркестров, как в свое время перво-строителей Комсомольска-на-Амуре: в силу известных причин уезжали тихо и скромно.

К своему удивлению и радости, Хохряков был назначен политруком сабельного батальона в один из кавалерийских полков, дислоцировавшихся в Забайкалье.

На станции Чита Семен встретил своего прежнего командира танкового полка.

— Ну, не я ли говорил тебе, что попадешь в кавалерию, если очень захочешь этого? Теперь и в комиссары путь не за горами. Хватка у тебя к делу, политрук, нашенская, железная. Любовь к Родине, уважение к людям выше всяческих похвал. Береги все это и развивай в себе, Семен.

— Спасибо, товарищ полковник!

— Потом сам себе спасибо скажешь. И не меньше!

…Пока младший политрук Хохряков пять долгих дней и ночей ехал эшелоном на восток, там круто менялась обстановка. К Халхин-Голу надвигалась грозовая туча.

Заключив с гитлеровской Германией пресловутый «Антикоминтерновский пакт» (в 1937 году к «пакту» присоединилась Италия), японские милитаристы, поощряемые международным империализмом, активно готовились к нападению на СССР. Земли Монгольской Народной Республики казались им наиболее выгодным плацдармом для этого: отсюда, из захваченной японцами Маньчжурии, пролегал кратчайший путь к нашему Забайкалью.

Квантунская армия нагло ломилась на территорию дружественной нам Монголии. Бойцы и командиры Монгольской народно-революционной армии мужественно защищали свою землю. Однако силы были неравные.

Ввиду явной угрозы агрессии, на основании Протокола о взаимной помощи между СССР и МНР, подписанного в Улан-Баторе 12 марта 1936 года, наше правительство еще летом 1937 года направило в Монголию советские войска. А в 1939-м для помощи соседнему народу в отражении уже начавшейся агрессии японцев в Монголию спешили новые советские кавалерийские эскадроны, стрелковые батальоны, артиллерийские и танковые подразделения, а также эскадрильи краснозвездных самолетов.

В те тревожные дни младший политрук Семен Васильевич Хохряков прибыл в политуправление Забайкальского военного округа, получил новое назначение и вскоре стал политическим инструктором в одной из частей Монгольской народно-революционной армии.

Это была почетная и весьма ответственная должность. Ведь политработнику надлежало быть «первым в наступлении, последним в отступлении, словом, духовным вождем полка, политическим и военным, живым знаменем пролетарской революции», как значилось еще в «Инструкции политическим комиссарам войсковых частей Южного фронта» времен гражданской войны.

Первым заданием С. В. Хохрякова по прибытии в полк стали поиски командира истребительного авиаполка Героя Советского Союза Г. П. Кравченко, совершившего вынужденную посадку где-то в монгольской степи. Участник боев в Испании и Китае, Григорий Пантелеевич Кравченко в тот день возглавлял своих истребителей, наносивших удар по агрессорам. Его самолет по неизвестным причинам не вернулся на базу.

Эскадроны уже целый день «прочесывают» пустынные просторы. Политруком в одном из них будущий герой МНР Гелег-батор. Он хорошо говорит по-русски: всего год назад закончил военное училище в Советском Союзе.

Время от времени Семен Хохряков с Гелегом съезжаются для объяснений и уточнения маршрута поисков. Гелег-батор отлично знает свой край.

Монгольским воинам привычно в походе: они в родной степи. Их низкорослые лошади выносливы, непритязательны к кормам в этой пустынной местности. Однако сегодня и им нелегко. Голая степь пышет зноем. Песок хрустит на зубах, кажется, он проникает во все поры тела. Во флягах воды только на дне. Когда и где еще встретится на их пути колодец! А ведь надо и коней напоить. Вот когда Хохряков впервые сам испытал те трудности, о которых рассказывал Иван Григорьевич Медведев.

Суслики и сурки-тарбаны, встав на задние лапки, удивленно таращат глаза на кавалеристов. А вдали на сопках важно восседают привыкшие ко всему орлы. Их монголы почтительно называют «даргами» (начальниками).

В течение дня несколько раз эскадронам пришлось укрываться от японских самолетов-разведчиков в манханах (огромных котлованах, откуда ветер выдул песок).

К вечеру пришлось вести бой с вражеским конным разъездом, проникшим на территорию Монголии.

До этого в полку Семену рассказали такой случай. Как-то один из советских летчиков совершил вынужденную посадку в степи и попал к японцам в плен. Самураи раздели его догола, связали проволокой и бросили в степи. К утру остался только скелет, обтянутый кожей: всю кровь и влагу за ночь высосали комары, зловещие тучи которых вечером появляются над степью. Вот почему так мечутся эскадроны.

Ночью в степи стало так холодно, что, казалось, выпади снег, будет, как в родной Хохрякову Коелге зимой. Семену даже звезды, такие чистые и яркие, представлялись сухими и холодными.

Стояла тишина. Лишь под копытами лошадей шуршали песок да высохшие кустики редкой растительности. Ноздри щекотал горький запах подгоревшей в дневном зное карликовой монгольской полыни.

На третьи сутки, когда поиски были прекращены, стало известно, что Григорий Пантелеевич Кравченко, совершив шестидесятикилометровый переход от места вынужденной посадки, обессиленный, чудом добрался в расположение своих войск.

2 июля, когда ударная группировка японского генерала Кобаяси, форсировав Халхин-Гол, атаковала позиции монгольских войск на горе Баин-Цаган, Хохряков вместе с командиром и комиссаром полка повел эскадроны в контратаку на агрессоров в районе озера Буир-Нур, прикрывая границу у Тамцак-Булакского выступа.

С рассветом 20 августа, в день начала генерального сражения на Халхин-Голе, в воздух поднялись 153 советских бомбардировщика в сопровождении двухсот истребителей, которые обрушились на врага. Не меньше боевых машин подняло в воздух и командование Квантунской армии.

Г. К. Жуков, наблюдавший это сражение, будучи комкором, много лет спустя вел беседу о нем с Константином Симоновым. На замечание писателя о том, что он не видел в Великой Отечественной войне одновременного сосредоточения такой массы самолетов, маршал воскликнул: «А вы думаете, я видел?! И я не видел».

Благодаря массированному применению танков, самолетов, орудий, благодаря героизму советских и монгольских воинов японские оккупанты потерпели в халхин-гольской битве полное поражение. Почти вся техника Квантунской армии была разбита или стала трофеями победителей. На поле боя осталась 61 тысяча убитых и раненых солдат и офицеров противника.

Халхин-гольское сражение послужило серьезным предупреждением японским милитаристам, поубавило их аппетиты на монгольскую территорию.

Осенью 1941 года, когда немецко-фашистские полчища рвались к Москве, а Гитлер требовал от колеблющейся Японии нападения на СССР, германский посол в Токио Эйген Отт телеграммой-шифровкой информировал Берлин: «…в японской армии все еще помнят Халхин-Гол».

Сотни наших бойцов, командиров и политработников были награждены орденами, медалями Советского Союза и Монгольской Народной Республики. Медали «За отвагу» и монгольского ордена «Полярная звезда» был удостоен и младший политрук Семен Васильевич Хохряков. Халхин-Гол стал для него, как и для других наших военнослужащих, не только школой мужества, но и школой зрелости в руководстве боевыми действиями подразделений, что особенно пригодилось в Великую Отечественную войну.

27 июня 1941 года решением Ставки Главного Командования армии Резерва Ставки начали занимать рубеж Краслава — Дрисса — Полоцкий укрепрайон — Витебск — Орша и далее по Днепру, имея задачу: мощным контрударом не допустить прорыва гитлеровских полчищ к Москве.

Танкисты 72-го танкового полка 36-й танковой дивизии, в котором политруком танковой роты был Семен Хохряков, спешили на рубеж, занимаемый 21-й армией на Днепре.

С помощью подоспевших танкистов 21-я армия нанесла успешный контрудар в направлении Бобруйска.

Вот как это было. Танкисты и пехотинцы вброд форсировали Днепр и стремительными атаками, уничтожая прорвавшегося противника, освободили белорусские города Жлобин, Рогачев и далее продвигались в направлении Бобруйска.

Вся страна узнала об этом подвиге мужественных воинов 21-й армии. А гитлеровским генералам пришлось срочно снять с других участков фронта и двинуть против героических частей 21-й армии восемь немецких дивизий.

Часть передовых отрядов 21-й армии, выдвинувшихся далеко вперед, была зажата в мощные танковые тиски подошедших вражеских дивизий и оказалась в окружении. Этого не избежали и рота Хохрякова, и весь 72-й танковый полк.

В полку было мало новых танков Т-34. Роты и батальоны имели на вооружении преимущественно устаревшие машины БТ-5 и Т-26. Их броню пробивали снаряды немецкой противотанковой артиллерии. Пока в строю оставались могучие Т-34, полк успешно противостоял врагу. Но у гитлеровцев оказалось больше танков, и вскоре наступила самая трагическая минута — гитлеровцы подожгли последнюю тридцатьчетверку.

Оставшиеся в живых экипажи боевых машин под руководством политрука Семена Хохрякова, пробиваясь к своим, двинулись на восток.

Все собрались в лесу, под укрытием высоких елей. Здесь всем стало известно, что во главе отряда стоит участник боев на Халхин-Голе, опытный и храбрый политрук Семен Хохряков. Бойцы подтянулись.

Хохряков приказал построиться.

— Красная Армия, — сказал он, — дает героический отпор гитлеровским завоевателям. А вскоре наш народ соберется с силами и непременно сокрушит врага… Партия призывает нас повсюду уничтожать фашистов. Мы сейчас идем на восток для соединения с основными силами Красной Армии. Но я не гарантирую вам тихой жизни на этом пути. Будут бои, будут потери, кому-то, может и мне, придется ради товарищей жизнь положить, однако мы пробьемся к своим. Пробьемся потому, что верим в нашу Победу.

В первую ночь воины прокладывали себе дорогу из ближайшего окружения противника гранатами и огнем пулеметов, снятых со своих подбитых в бою танков. Пробились. Шли целый день, спешили, так как линия фронта удалялась на восток.

Следующей ночью находившийся в передовой заставе сержант Сидоров случайно зацепил в траве провод. Это оказался провод связи гитлеровских штабов. Хохряков приказал перерезать линию. Вблизи повреждения устроили засаду. Возглавил ее сам политрук. Долго ждать не пришлось. На линии появились три немецких связиста. У каждого отняли по четыре гранаты. Поступили на вооружение отряда и три новеньких автомата, и телефонный аппарат. Пригодилась и немецкая военная форма — для «дружеских» встреч с гитлеровцами.

Первый, пусть даже небольшой успех воодушевил воинов. Они поняли, что фашистов можно бить и без танков, бить везде и всюду. О Хохрякове заговорили: «Вот это политрук! С ним не пропадешь!»

На пути движения отряда встречались населенные пункты, от которых остались только остовы печей: все было сожжено вандалами-фашистами; впереди, справа и слева ночь кровавилась заревами пожаров.

За Бобруйском обнаружили расстрелянных гитлеровцами мирных жителей. Одна из женщин, даже мертвая, прижимала к груди тельце убитого ребенка.

Хохряков над оврагом остановил отряд:

— Смотрите, товарищи, внимательно смотрите!

Нельзя было без содрогания глядеть на страшную картину гитлеровского злодеяния.

Хохряков снял пилотку. Все бойцы отряда тоже обнажили головы. Семен Васильевич тихо сказал:

— Отомстим фашистским бандитам за кровь и смерть наших людей!

— Отомстим! — тихо, но твердо ответили бойцы.

В непрерывных стычках с вражескими заслонами отряд израсходовал запас патронов. Пришлось оставить умолкнувшие танковые пулеметы.

Много сил и энергии отнимала транспортировка раненых. Остро ощущался голод. Многие бойцы обессилели. А надо было не просто выжить в этом изнурительном марше, но и сохранить организованность воинского подразделения, способного ежедневно противоборствовать противнику.

Теперь окруженцы шли только ночью. Днем, пока бойцы отдыхали, Хохряков вместе со своими наиболее выносливыми помощниками вел разведку предстоящего маршрута, заботился о восполнении боеприпасов, продуктов и перевязочных материалов. Их добывали у врага: охотились за мелкими группами, за одиночными солдатами и офицерами противника. Вечером, возвращаясь из разведки следующего маршрута, политрук и его дозорные в одном из маленьких сел набрели на расположившийся биваком обоз конноартиллерийской батареи противника. С наступлением темноты хохряковцы повсюду перекрыли дороги, ведущие к этому биваку. Каждому из красноармейцев Хохряков поставил конкретную боевую задачу. Когда самые ловкие, переодевшись в немецкую военную форму, прикончили двух вражеских часовых, группа захвата во главе с Хохряковым пробралась к повозкам и начала запрягать лошадей. У немецких обозников на лошадях оказались шлеи. С ними было проще, чем с хомутами.

И вот повозки по сигналу Хохрякова отправлены в нужном направлении. Проснувшиеся в домах гитлеровцы, попытавшиеся возвратить утраченный обоз, были остановлены взрывами гранат.

К неописуемой радости окруженцев, в повозках оказались консервы и галеты, винтовочные, автоматные патроны и гранаты. Уложив раненых на повозки поверх трофеев, отряд исчез в ночной темноте. Окруженцы на ходу жевали галеты, раскрывали ящики и запасались боеприпасами.

С помощью трофейного оружия отряд Хохрякова в ближайшем селе уничтожил артбатарею врага. Одна исправная пушка и боезапас к ней были взяты на вооружение красноармейцами.

Преодолевая неимоверные трудности, отряд под руководством Хохрякова на двенадцатые сутки прорвался через линию фронта и вышел к своим.

В архиве Министерства обороны СССР хранится документ, подводящий итог героическому маршу отряда по тылам врага. Это служебная характеристика на Хохрякова:

…Вышедшие из окружения люди были распределены в разные части. Сам Хохряков получил назначение комиссаром 171-го отдельного танкового батальона 4-й ударной армии. Вскоре Хохрякову было присвоено очередное воинское звание «старший политрук».

Когда Семен Васильевич с боями выводил из вражеского окружения бойцов сводного отряда, даже ему, опытному политработнику и закаленному воину, казалось, что самое трудное останется позади в тот счастливый день, когда его ребята, обросшие бородами, изголодавшиеся, в изодранной одежде и с трофейным оружием в руках, выйдут к своим. Но оказалось, более тяжелые испытания выпали многим нашим воинам в жестокой, кровопролитной битве под Москвой. Долгие и трудные дни и ночи, недели и месяцы длилось это неимоверно упорное сражение на подступах к столице. И холодной дождливой осенью, и рано наступившей морозной, многоснежной зимой не утихали жаркие бои под Москвой.

Гитлер торопился. Ему нужна была Москва для реабилитации уже провалившегося «блицкрига» и для спасения своих дивизий, которые с каждым днем битвы таяли от пуль, снарядов и морально разлагались, теряя веру в «полководческий гений» своего фюрера. Кроме того, фашистские заправилы рассчитывали и на то, что им удастся вовлечь в войну против СССР своих колеблющихся союзников — Турцию и Японию.

Генеральный план молниеносного наступления на Москву провалился еще у стен Смоленска. Так же провалилась наступательная операция фашистов под устрашающим названием «Тайфун». Полчища оккупантов, словно волны, наталкивающиеся на каменные берега, разбивались о стойкость советских воинов, защищавших столицу своего рабоче-крестьянского государства.

В эти многотрудные дни недавно созданный 171-й отдельный танковый батальон в заснеженных лесах Подмосковья готовился к решительным схваткам с врагом.

Бойцы, командиры и политработники изучали и с нетерпением ожидали технику — английские танки, которые где-то в северных морях еще везли морские транспорты в Мурманск и Архангельск, пробиваясь сквозь заслоны фашистских подводных лодок и авиации.

Комиссар батальона не терял времени даром. Каждый день битвы был полон героических свершений и трагических утрат. Старший политрук Хохряков рассказывал своим бойцам о беспримерных подвигах воинов 100-й стрелковой дивизии полковника И. Н. Руссианова на смоленском направлении (за эти героические дела соединение было переименовано в 1-ю гвардейскую дивизию); рассказывал о подвигах советских соколов Николая Гастелло, Василия Гречишникова и Виктора Талалихина, о подвиге у разъезда Дубосеково героев-панфиловцев во главе с политруком Василием Клочковым, о его высокопатриотических словах: «Велика Россия, но отступать некуда — позади Москва!» Организовывал комиссар выступления бывалых бойцов с рассказами об опыте сражений.

Сержант из бывшей 1-й танковой дивизии рассказал, как 19 августа под Гатчиной (на подступах к Ленинграду) экипаж советского танка КВ № 864 принял бой с фашистскими танками. Сменяя друг друга у орудия, комроты старший лейтенант Зиновий Григорьевич Колобанов и командир орудия Андрей Михайлович Усов подбили из засады 22 вражеских танка. В этом бою пять экипажей КВ из роты Колобанова за час уничтожили 42 танка гитлеровцев, остановили целую танковую дивизию захватчиков, на месяц парализовали наступление фашистов на данном участке фронта.

Бойцы, да и сам Хохряков, слушали рассказ сержанта, затаив дыхание. Затем тишина взорвалась возгласом:

— Конечно, КВ — силища!

— На английских разве это возможно?! — с сомнением выкрикнул веснушчатый солдат.

— Как ваша фамилия, товарищ красноармеец? — Хохряков повернулся к говорившему.

— Крючков, товарищ комиссар, Владимир Александрович Крючков.

Хохряков с улыбкой прищурил глаза.

— Где-то я видел вас. Случаем, не родственник актеру Николаю Крючкову — бригадиру из кинофильма «Трактористы»? Отменно изображал танкистов!..

— Не-ет, товарищ комиссар, — и себе улыбнулся в ответ боец, — мы сами по себе Крючковы. Трактористы мы настоящие. И на танках уже пришлось повоевать. Намучимся, товарищ комиссар, с этими английскими «валентайнами», «матильдами» да «черчиллями».

Хохряков сам еще не водил в бой английских машин. Плакаты и макеты их деталей и узлов, которые имелись в учебной землянке, не рассеивали сомнений на сей счет.

В своей родной коммуне «Обновленная земля» Хохряков был трактористом и понимал, как крепко отложились в памяти бывших механизаторов (нынешних его бойцов-танкистов) слова знатной трактористки Паши Ангелиной:

Никто из вчерашних трактористов не был уверен, что английские капиталисты лучше американских. К тому же в войсках шла дурная слава о тяжелом танке «черчилль»: его топливные баки защищены очень тонкой броней, бензин требуется лишь авиационный, даже на небольшом подъеме в скользкую погоду он буксует и юзит, ненадежный двигатель…

Комиссар понимал и принимал близко к сердцу сомнения своих соратников. И как представитель партии обо всем, даже о самом трудном, говорил начистоту:

— Во-первых, военная помощь, оказываемая нам союзниками, имеет большое политическое значение: мы не одиноки в тяжелейшей борьбе с врагами всей земной цивилизации. Учтите, товарищи, что за доставляемые из Англии танки наша страна расплачивается чистым золотом, доставка их сквозь морские и воздушные заслоны фашистских бандитов стоит многих жизней советских и английских моряков. Во-вторых, наша оборонная промышленность еще не успевает выпускать нужное количество танков. Пока развернутся заводы, эвакуированные в глубь страны, пренебрегать английскими танками не приходится… Наша главная задача сейчас — отлично изучить их материальную часть. Ведь недаром говорят в народе, что дело мастера боится. Я думаю, это имеет прямое отношение к нам: в руках умельца и штык — молодец, в руках неуча и самый лучший танк — ненадежное оружие.

Да, танков в ту тяжкую пору было до обидного мало. Как свидетельствует «История второй мировой войны 1939—1945 гг.», к началу контрнаступления советских войск под Москвой в составе Калининского, Западного и Брянского фронтов был всего 571 танк, в том числе 198 тяжелых и средних.

…Рано утром 8 ноября комиссар обошел землянки танкистов, сообщая только что полученные новости.

Первой из них было сообщение из Москвы о состоявшемся параде войск в честь 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. На параде присутствовали руководители Коммунистической партии и Советского правительства. Войска прямо с Красной площади уходили на фронт. Парад продемонстрировал всему миру несокрушимую мощь нашего государства.

Вторая новость: газета «Красная звезда» в номере за 2 ноября напечатала статью об английских танках.

Хохряков читал вслух:

После прочтения статьи Хохряков сообщил третью новость, вызвавшую ликование всех танкистов:

— Сегодня ночью, не позже утра, прибудут танки.

Никто не спал в землянках танкистов той ночью, а на рассвете, услышав рокот грузовиков в расположении батальона, экипажи дружно высыпали навстречу машинам.

Вскоре все были на станции, где шла разгрузка полученной техники.

Владимир Крючков теперь пытливо наблюдал, как стальные громадины важно сползали с четырехосных платформ и легко двигались прямо по густому лесу.

— Товарищ комиссар, — извиняющимся тоном проговорил Крючков, оказавшийся рядом с Хохряковым. — С виду они ничего, эти «черчилли».

— Это не «черчилли», Владимир Александрович, а «матильды». А вон те другие, поменьше, — «валентайны».

— «Матильды» и «Валентины». А что? Аккуратные девочки! — одобрительно крякнул сержант из 1-й танковой.

Теперь для танкистов 171-го отдельного батальона, для ее командира майора Лысенко, заместителя командира капитана Волкова, для комиссара Хохрякова, командиров рот Степанюка и Пикина, для всех экипажей началась страдная пора. Надо было в кратчайший срок обучить весь состав мастерскому вождению иностранных машин.

Комиссар Хохряков решил, что наступил тот момент, когда сила слова должна подкрепляться силой примера. И вот уже старший политрук в своей комиссарской кожанке и танковом шлеме опускается в «недра» незнакомой машины.

В других танках заняли места остальные командиры-коммунисты. Вскоре все храбрецы-умельцы, водившие в бой «бетушки», КВ и тридцатьчетверки, успешно водили впервые увиденные машины.

Занятия по вождению шли днем и ночью. Хохряков почти не спал в это время. Он переходил от экипажа к экипажу, помогал, если возникала необходимость, лично садился за рычаги или становился к орудию. Лично опробовал пулеметы и радиостанции…

К исходу третьих суток обе танковые роты были, как говорится, на коне. Но оставалось сделать еще многое: отработать до автоматизма управление машиной, провести тренировки по взаимозаменяемости членов экипажа, боевые стрельбы из танкового оружия.

Танкисты прибуксировали с переднего края в овраг подбитый немецкий танк Т-3.

Начались упорные тренировки в наводке и стрельбе по нему из танковых пушек «валентайнов» и «матильд».

Воодушевленные словами Верховного Главнокомандующего, что «будет и на нашей улице праздник», воины 171-го батальона стремились приблизить этот праздник упорной учебой по овладению танками.

Однако в связи с обильными снегопадами и метелями, а главное, в связи с новым ожесточенным напором врага на Москву, что привело к резкому сокращению подвоза продовольствия, боеприпасов и горючего, крайне нужного частям, ведущим бои, тактическую учебу пришлось временно прекратить.

С фронта шли неутешительные вести. С горечью в сердце, которую трудно было скрыть, читал комиссар своим бойцам и командирам «Красную звезду».

Скрепя сердце читал Хохряков эти сообщения, и скрепя сердце слушали его бойцы. Однако ни тени уныния не выказывали их лица, только у многих от жгучей ненависти к врагу по скулам бегали желваки. Когда же в начале декабря комиссар пришел к бойцам с радостной вестью о том, что Калининский фронт частью сил перешел в контрнаступление, а на юге 9-я и 56-я армии освободили от гитлеровских захватчиков город Ростов-на-Дону, в каждой землянке танкисты, крича «ура!», словно дети, радовались, обнимались. Все это как бы говорило, что наступает, наконец, праздник и на нашей улице.

13 декабря личный состав 171-го отдельного танкового батальона выстроился на лесной поляне в плотное каре. Митинг открыл майор Лысенко. Он предоставил слово комиссару.

Хохряков, торжествующе улыбаясь, обвел взглядом лица красноармейцев и командиров:

— Дорогие боевые товарищи! Еще неделю назад фашисты кричали о том, что они видят главные улицы и площади Москвы в свои цейсовские бинокли. Черта лысого! Не видать им нашей столицы, как своих ушей. Близок локоть, да не укусить!.. А сегодня радиостанции нашей страны сообщили всему миру о том, что войска генерала Лелюшенко освободили Рогачев и Клин, войска генерала Кузнецова — Яхрому, дивизии Рокоссовского овладели Истрой, а группа генерала Болдина разбила фашистов у Тулы, освободив Венев и Сталиногорск. На всех участках подмосковных фронтов наши войска успешно наступают и с шестого по десятое декабря освободили свыше четырехсот населенных пунктов, захватили огромные трофеи: триста тридцать шесть танков, четыре тысячи триста семнадцать автомашин, четыреста шесть пушек и минометов, свыше тысячи пулеметов и автоматов, много другого оружия, боеприпасов, снаряжения… Гитлер пытался окружить, захватить и стереть с лица земли Москву, а оставил на наших подмосковных полях только за двадцать пять последних дней боев восемьдесят пять тысяч трупов головорезов. Славная победа! Она завоевана кровью наших боевых товарищей, лучших, храбрейших сынов Родины. Пусть же их подвиг будет нам примером в предстоящих боях. Поклянемся, товарищи, быть достойными их подвигов!

— Клянемся! — на едином дыхании громыхнул строй.

…Вскоре командир и комиссар батальона были вызваны в Осташков, где размещался штаб 4-й ударной армии. (В те многотрудные месяцы войны танковые части находились в непосредственном подчинении командующих общевойсковыми армиями и фронтами).

Здесь их принял сначала заместитель командующего генерал-майор Николай Михайлович Хлебников, а затем сам командарм — генерал-лейтенант Александр Иванович Еременко.

После доклада Лысенко и Хохрякова командарм поставил батальону боевую задачу.

День и ночь сквозь пургу, преодолевая снежные заносы и топкие незамерзающие болота, спешили танкисты в исходный район предстоящего наступления. В преодолении всевозможных препятствий помогала танкистам целая рота стрелков, присланная батальону по распоряжению генерал-майора Н. М. Хлебникова, теперь возглавившего левофланговую группу войск Северо-Западного фронта, нацеленную на Торопец, Андреаполь, Велиж…

После многодневного марша танкисты вышли к линии фронта. Здесь танковые роты должны были уйти в стрелковые полки в качестве непосредственной поддержки пехоты.

Перед тем как им разойтись, комиссар Хохряков выступил перед танкистами:

— Вдумайтесь, товарищи, в слова присяги: «…Я клянусь до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине…» Советский народ, Родина!.. Это наши матери и отцы, сестры и братья, наши любимые и верные друзья. Все они ждут от нас победы над фашистами, все ждут от нас подвигов… Красные танкисты, как и воины других родов войск, творят в боях по защите Отчизны настоящие чудеса. Это не могут не признать и наши злобные враги — гитлеровские оккупанты. Вот в руках у меня газета «Красная звезда» за девятое декабря сорок первого года. Послушайте, товарищи, что пишется о советских танкистах в приказе по 38-му немецкому танковому полку: «Особыми свойствами танкистов являются упорство, настойчивость в атаке и взаимовыручка в бою. Танкисты противника дерутся до последнего. До сих пор ни один из танкистов противника не сдался в плен, предпочтя смерть. Отмечались случаи, когда танкисты во время боя выручали тяжелые танки, отбуксировывая их в расположение танкового соединения…» Так оценивает наших танкистов враг. Будем же такими и мы! — закончил свое выступление Хохряков.

…9 января 4-я ударная армия из района Осташкова перешла в наступление в направлении Торопец и Велиж. 12 января вместе со стрелковыми подразделениями пошли в наступление и танки. Продвигаясь вперед по глубокому снегу, по лесам и болотам, танкисты гусеницами и огнем пробивали в обороне врага путь нашим стрелкам.

16 января войсками армии был освобожден от гитлеровцев Андреаполь. Спустя несколько дней вся страна узнала о подвиге танкового экипажа Гавриила Антоновича Половчени, заместителя командира 141-го отдельного танкового батальона, также входившего в состав 4-й ударной армии. Благодаря этому исключительному подвигу деревня Луги и город Андреаполь были освобождены без потерь с нашей стороны и с огромными потерями для врага.

1 февраля газета «Красная звезда» опубликовала «Балладу о капитане Половчене» Михаила Матусовского.

Об этом подвиге Главное политическое управление Красной Армии издало специальную листовку с грифом «Прочти и передай товарищу!».

Хохряков еще до выхода в свет упомянутых изданий все подробно разузнал в освобожденном Андреаполе у своего соседа и коллеги — комиссара 141-го отдельного танкового батальона старшего политрука Михаила Васильевича Большакова. Разузнал и тотчас же отправился в свои подразделения рассказать всем о подвиге экипажа Половчени.

…Танкисты, преодолевая снежные заносы и мороз, пробивались на Андреаполь. Командирский танк капитана Половчени шел головным. В деревне Луги он появился внезапно и ринулся вдоль главной улицы, запруженной вражескими войсками. В стороны полетели обломки автомашин и полевых кухонь, с воплями удирали через заборы гитлеровские вояки. А танк все крошил на своем пути. Наконец деревня осталась позади. Тридцатьчетверка, не сбавляя хода, двигалась дальше. В снежном тоннеле дороги танкисты наткнулись на два батальона лыжников врага, спешивших в Луги. И снова всесокрушающая атака. Орудием, пулеметами и гусеницами танкисты смели с лица земли и этих бандитов. Вдруг случилось неожиданное. Когда осколок шального снаряда противника пробил на танке топливный бак и экипаж принялся за переключение системы питания на основной, подкравшиеся к машине уцелевшие гитлеровцы заткнули смотровые щели машины и успели накинуть на башню пропитанный бензином брезент. Брезент тут же подожгли. В танке стало удушливо. Но в нем был спаянный интернациональный экипаж: белорус Половченя, русский Пушкарский, украинец Бондаренко, еврей Гольцман. Невзирая на дым и гарь, они мужественно вступили в схватку с огнем. Рассчитывая, что воздушный поток поможет сбросить горящий брезент, Половченя потребовал от механика-водителя:

— Прибавить скорость! Полный газ!

В смотровой щели выгорели тряпки. Теперь водитель видел хоть направление движения. И отважный экипаж на охваченной огнем тридцатьчетверке врезался в новую колонну гитлеровцев. И тут ветер, наконец, сорвал с танка куски горящего брезента.

На следующий день экипаж Половчени подбил два вражеских танка и направился к железнодорожной станции Андреаполь — на перехват немецкого эшелона. Неподалеку от станции под Т-34 провалился лед. Машина застряла в речушке — ни назад, ни вперед.

Как выйти из танка? Через десантный люк не выберешься: машина в воде, а речка, как назло, мелкая, и днище танка уперлось в глыбу просевшего льда. Через верхний люк и думать нечего: вокруг выжидающе затаились гитлеровцы.

Через несколько минут вражеская пушка с дистанции в сто метров обстреляла танк. Экипаж Т-34 ответил огнем и сразу же подбил это орудие.

Тем временем в небе показалось звено «юнкерсов»; они сбросили несколько бомб. Машина, к счастью, осталась невредимой.

От застрявшего танка до полотна железной дороги было не больше 700—800 метров. Видимость — отличная.

— Сколько у нас бронебойных? — спросил Половченя.

— Девять, — ответил башнер Гольцман.

— Надо во что бы то ни стало разбить паровоз!

От шестого снаряда на паровозе взорвался котел: теперь-то гитлеровский состав не улизнет.

Танк Половчени продолжал оставаться в ледяном плену. Ночью гитлеровцы, полагая, что экипаж тридцатьчетверки либо погиб, либо ушел из машины, на буксире притащили ее в Андреаполь и затянули в помещение, где стояли их танки.

Ворота закрыты на замок. Возле них, снаружи, прохаживается, стуча ногой об ногу, чтобы согреться, часовой. А Половченя в это время ведет по рации разговор с генералом Н. М. Хлебниковым, договариваясь о совместной атаке на гитлеровский гарнизон Андреаполя.

— Ровно в 4.00 тридцатьчетверка взревела мотором. Неся на себе остатки вырванных ворот, она ринулась на главную улицу города. Герои сметали все на своем пути. В это же время мы с вами, товарищи, уже шли навстречу танку Половчени, — закончил свой рассказ Хохряков.

Здесь, в освобожденном Андреаполе, и встретились будущий Герой Советского Союза Гавриил Антонович Половченя и будущий дважды Герой Советского Союза Семен Васильевич Хохряков.

Представились, крепко пожали друг другу руку.

С высоты своего богатырского роста Хохряков пытливо всматривался в дубленное морозными ветрами лицо Половчени, отмечая на нем волевые, мужественные черты.

— Ну, сосед! Ну, врубил так врубил, словно Стаханов угля! Этого фашисты тебе до Берлина не забудут, — шутливо произнес Семен Васильевич.

— Пусть бегут побыстрее в свое волчье логово. А мы что, так себе: тридцатьчетверка выручила экипаж. Не машина — бронированная птица. Не то, что твои скользящие в вальсе «англичанки», — в тон собеседнику проговорил Гавриил Антонович.

— Да! — мечтательно вздохнул Хохряков. — Тридцатьчетверка еще выдаст на-гора свою удаль и мощь.

По-доброму завидуя Половчене, Хохряков говорил о Т-34, а думал другое: «Смог ли бы и я так, как Половченя?» — «Да, смог бы!» — и в мыслях, и в желаниях отвечал сам себе.

Эта встреча Хохрякова и Половчени положила начало их большой фронтовой дружбе.

18 января в батальон прибыли генералы Н. М. Хлебников и В. Я. Колпакчи. Они проверили в подразделениях наличие боеприпасов, продовольствия, состояние боевой техники, побеседовали с людьми. Затем уточнили задачу батальону.

На следующий день Хохряков отвел 2-ю танковую роту в 48-ю стрелковую бригаду, договорился с ее командованием о тесном взаимодействии пехотинцев и экипажей танков.

Вечером 21 января танкисты этой роты достигли озера Соломенное и остановились на опушке соснового леса. Впереди виднелась белесая заснеженная равнина, а вдали, в небольшой впадине, город Торопец.

Хохряков долго рассматривал в бинокль церковные купола, определяя места укрытия вражеских наблюдателей.

Гитлеровцы, видимо, не ожидали беды: на железнодорожных путях в клубах пара сновали паровозы. А может, они спешно формировали составы, пытаясь увезти свои склады и награбленное добро.

К танковым подразделениям подошли артиллеристы и стрелки. Ночью после шестидесятиминутной артподготовки стрелковые полки, поддерживаемые артиллеристами и танкистами 141-го и 171-го отдельных батальонов, начали штурм Торопца.

Танки вязли в снегу, главное их качество — маневренность — было предельно стеснено. На выручку приходили подразделения стрелков и саперов. Они расчищали заносы, в необходимых местах делали гати, подносили к машинам снаряды. И танкисты, ведя огонь с коротких остановок, продвигались вперед.

Напор войск был и дружным, и неожиданным для противника. 4-я ударная армия захватила в Торопце крупные склады горючего, боеприпасов, продовольствия и 700 исправных автомобилей.

171-й танковый батальон, преследуя врага, повернул на юг, к Велижу.

Двигаться стало еще труднее. Казалось, метель бушевала с сатанинской силой. Танки часто буксовали в снежных сугробах, сверх нормы расходуя топливо. А подвоз горючего и боеприпасов по той же причине прекратился совсем.

В этих условиях был потерян темп преследования противника. Гитлеровцы сумели подтянуть резервы, сильно укрепить опорные пункты и остановили наши наступающие части.

Надолго застрял под Велижем и 171-й отдельный танковый батальон. Его роты использовались на усилении стрелковых полков в качестве танков НПП (непосредственной поддержки пехоты).

За 12 предыдущих дней части 4-й ударной армии продвинулись на 180—200 километров и освободили свыше 400 населенных пунктов.

О первых, наиболее трудных днях и ночах кровавого противостояния под Велижем сжато повествуется в боевом итоговом донесении 171-го отдельного танкового батальона в штаб 4-й ударной армии.

Цитируем эти суровые строки, не меняя в них ни слов, ни стиля, ни духа того времени.

Приведя в порядок оставшуюся технику, пополнив танки горючим и боеприпасами, 171-й батальон под руководством Лысенко и Хохрякова 5 марта сосредоточился на восточной окраине города Велиж, где, как сказано в донесении, удержала свои позиции рота Виктора Владимировича Пикина. Танкисты перекрыли улицу имени Володарского с задачей — не допустить прорыва противника на Смоленское и Витебское шоссе.

В 15.00 17 марта стрелковые роты 249-й стрелковой дивизии при поддержке танков 171-го батальона пошли в атаку в направлении Н. Секачей. Танки стремительно ворвались на северную окраину деревни, а подошедшие вслед стрелки закрепили успех.

Гитлеровцы, придя в себя, открыли бешеный огонь из противотанковых орудий.

Танкисты искусно маневрировали, стремясь подавить из засад обнаруженные огневые точки врага, но, потеряв два танка, отошли. Все оставшиеся дни марта и апреля танкисты 171-го, действуя короткими контратаками из засад, вели бои с противником в Велиже.

Командование и штаб батальона обосновались в деревне Тхорино, в нескольких километрах севернее города.

Комиссар батальона Хохряков редко появлялся в Тхорино. Он, вникая во все вопросы боевой жизни танкистов, переходил от подразделения к подразделению, от экипажа к экипажу. Часто там и ночевал — в блиндаже, сооруженном под тридцатьчетверкой. Правда, в Тхорино его заботами были оборудованы две землянки. В одной помещался майор Лысенко со своими помощниками и заместителями, а вторая называлась служебной командирской.

Землянки были оборудованы по типу трехнакатного блиндажа небольшого размера. Спать приходилось на полу на соломе. В тесноте, да не в обиде. Под чью-либо шутливую команду лейтенанты и капитаны одновременно переворачивались с боку на бок.

Хохряков, где бы он ни находился, всегда вставал в полночь и за полночь проверять посты.

1-я рота старшего лейтенанта Пикина в конце апреля выходила из боя за деревню Будница.

Появился комиссар Хохряков. Он остался здесь на несколько дней: роте пришлось преодолевать почти непроходимый болотистый участок. Танкистам был придан взвод пехотинцев, которые ночами под огнем врага вместе с танковыми экипажами мостили переход через болото, работая буквально по пояс в холодной талой воде.

Комиссар Хохряков вместе со стрелками и танкистами, невзирая на методический орудийный огонь противника, пилил деревья, носил бревна, помогал бойцам добрым советом и ободряющим словом, заботился о питании, обогреве и поочередном отдыхе людей. Он сам отдохнул лишь тогда, когда танки были выведены в нужный район. После Семен Васильевич шутил по этому поводу перед бойцами:

— Разве это работа для танкистов — вытягивать из грязи своих стальных рысаков? Для танкиста работа — как в песне: «Мчались танки, ветер обгоняя…» Вот освободим Велиж, и уйду я, братцы, от вас. Отпрошусь на степные участки фронта: там и ветер остер, и для танка простор.

Все и смеялись, и грустили: вдруг и в самом деле уйдет куда-то любимый комиссар или внезапно отзовут его в другую часть.

А Семен Васильевич уже искренне вздыхал:

— Нет, надо и здесь кому-то поддерживать матушку-пехоту! Придет время, откроются и перед нами просторы.

Улыбка комиссара словно бы снимала усталость с танкистов.

— А теперь, товарищ комроты, стройте своих самых храбрых бойцов. Поедем с ними к большому начальству.

В штабе армии их уже ждал член Военного совета. Хохряков подошел к нему с докладом:

— Товарищ корпусной комиссар! Красноармейцы, сержанты и командиры сто семьдесят первого отдельного танкового батальона для получения наград Родины прибыли!

Корпусной комиссар Дмитрий Сергеевич Леонов вручил танкистам ордена и медали.

1 мая, когда на командный пункт батальона в деревне Тхорино налетели вражеские самолеты, комиссар Хохряков принял все меры для отправки людей в укрытия, прежде чем самому побежать к блиндажу. По пути к нему он был дважды ранен.

Лишь 26 сентября после лечения в госпитале Семен Васильевич вернулся к своим танкистам, которые по-прежнему вели бои местного значения под городом Велиж.

В тот день рота В. В. Пикина, уже капитана, поддерживала атаку стрелков на деревню Мокун.

Только Хохряков успел доложить о своем прибытии командиру батальона подполковнику Лысенко, начался яростный налет самолетов противника. Во время бомбежки комбат был тяжело ранен.

Пока подполковника перевязывали, он, с трудом шевеля губами, говорил своему бывшему комиссару, а теперь, по новому положению, замполиту:

— Ну вот и добре, что прибыл. Принимай батальон! Доложишь о моем ранении генералу…

Лысенко отправили в госпиталь, а исполняющий обязанности командира 171-го танкового батальона Хохряков поспешил на самый опасный участок — в роту Пикина.

Начавшаяся было успешно атака к тому времени захлебнулась. Танки застряли на болотистом участке местности, стрелки залегли под ураганным огнем вражеских минометов и пулеметов. Ни головы поднять, ни танки вытащить нет возможности. (Гитлеровцы не контратаковали: очевидно, у них мало было противотанковых средств).

Лишь когда стемнело да приутих прицельный огонь врага, Пикин увидел человека, пробирающегося к его командирской машине.

— Комиссар! — радостно вырвалось у ротного.

Да, это был Семен Васильевич Хохряков. Танкисты еще не знали, что он, возвратясь из госпиталя, заменил тяжело раненного комбата Лысенко.

Хохряков пробирался от танка к танку, здоровался с экипажами, интересовался настроением людей, состоянием машин, раздавал курящим пачки махорки, специально припасенные для этого случая в госпитале.

С наступлением сумерек танкисты под руководством Хохрякова начали вытаскивать машины из болота. Ом и сам цеплял тросы к застрявшим танкам.

Рота Пикина не потеряла ни одной машины. Был, правда, тяжело ранен политрук роты старший политрук Вишневский, помогавший Хохрякову.

Почти два месяца Хохряков успешно командовал 171-м отдельным танковым батальоном. С 25 сентября по 24 октября батальон был придан 332-й стрелковой дивизии, занимавшей оборону в районе Велижа. Здесь танкисты приняли участие в атаках на деревни Саки, Сокаревка, Жгуты. В них танковые экипажи уничтожили до 300 гитлеровцев, минометную батарею, девять пушек, восемь дзотов. Взяв с боем эти населенные пункты, танкисты и стрелки не уступили врагу ни одного метра освобожденной территории.

Вышел в свет Указ Президиума Верховного Совета СССР от 9 октября 1942 года «Об установлении полного единоначалия и упразднении института военных комиссаров в Красной Армии». Этим Указом предусматривалось, что военные комиссары и политработники могут быть использованы на командных должностях либо немедленно, либо после надлежащей военной подготовки.

Семен Васильевич Хохряков был направлен на курсы командиров батальонов.

Отбушевали величайшие в истории битвы под Сталинградом и на Курской дуге, Красная Армия шагнула за Днепр, освободила Киев… Москва еще не снимала со своих окраин аэростатов воздушного заграждения, не счищала с оконных стекол крест-накрест наклеенных бумажных полосок. Но зенитные полки противовоздушной обороны вместо стрельбы по фашистским воздушным пиратам, уже не достигавшим неба советской столицы, салютовали в честь воинов частей и соединений, освобождавших наши временно оккупированные гитлеровцами города.

В пассажирском вагоне одного из воинских эшелонов уезжал на фронт из Москвы, припорошенной новогодним снежком, и майор С. В. Хохряков, окончивший курсы по программе командиров батальонов при Ленинградской высшей бронетанковой школе, временно дислоцировавшейся в Подмосковье.

Семен Васильевич сидел у окна, вспоминая прошлые сражения, всматривался в быстро убегающие назад просторы. Перед ним была родная Россия.

Под нежным и пушистым, казалось, таким мирным, снегом майор различал развалины домов, глубокие воронки от бомб, подбитые танки, искореженные орудия…

Раны родной земли. Даже теперь, когда боевые действия шли за Днепром, было горько, что так далеко в глубь страны вонзились когти фашистского зверя.

Теперь все по-иному, и такая долгожданная Победа уже не призрачно, а реально просматривается сквозь огненные зарева боев.

Назначение Хохряков получил почетное — командиром батальона в 54-ю гвардейскую Васильковскую танковую бригаду 3-й гвардейской танковой армии. «Можно сказать, сам туда напросился. Третья танковая прославилась в боях», — рассуждал про себя Семен Васильевич.

Личность командарма П. С. Рыбалко привлекала размахом оперативного мышления, кавалерийской удалью и вообще «родственностью» воинских профессий: Павел Семенович Рыбалко в молодости, как позже и Хохряков, был конником, затем — комиссаром.

Да, могуч командарм Рыбалко, славой овеяна его армия. И 54-я бригада — одна из лучших в ней. (В отделе кадров Главного бронетанкового управления Красной Армии о ней Хохрякову уши прожужжали. Конечно же, все делалось не без умысла.) Боевое крещение бригада, тогда еще 88-я танковая, получила в июне 1942-го в районе села Великий Бурлук Харьковской области.

Взаимодействуя с полками и эскадронами 32-й кавалерийской дивизии, 88-я танковая бригада прикрывала важный оперативный рубеж на стыке 28-й и 38-й армий. Под мощными ударами превосходящих сил гитлеровцев наши войска вынуждены были отходить. Бригада с честью выполнила свою задачу: задержала врага, дав возможность командованию отвести соединения за реку Оскол, а затем за Дон.

В тех смертельных схватках воины бригады истребили свыше 1500 захватчиков, подожгли и подбили 59 немецких танков, много другой техники и вооружения оккупантов.

Затем бригада успешно воевала на Западном фронте в районе Козельска.

В 15-й танковый корпус 3-й танковой армии 88-я бригада вошла в конце ноября 1942 года.

В январе 1943-го, будучи переброшенной на Воронежский фронт, бригада дралась на острие удара 15-го танкового корпуса в Острогожско-Россошанской операции. Во взаимодействии с другими частями корпуса и 305-й стрелковой дивизией 40-й армии она замкнула кольцо окружения вокруг пяти вражеских дивизий в районе Алексеевки. Танкисты поработали на славу: мало кому из гитлеровских головорезов удалось вырваться из «котла». Всего с 14 по 20 января в боях с 88-й танковой бригадой гитлеровцы потеряли пленными и убитыми около 10 тысяч солдат и офицеров. Кроме того, советские танкисты захватили в качестве трофеев 1500 автомашин, 6500 автоматов и винтовок, 90 пулеметов, 39 орудий и много другого военного имущества.

О подвигах воинов бригады в тех боях Хохряков узнал еще на высших офицерских курсах.

…Экипаж лейтенанта Николая Борисовича Козлова, выполняя боевую задачу, прорвался в тыл фашистов, рассеял целый батальон гитлеровцев и разгромил обоз. Однако танк был подбит, отказали мотор и радиостанция. Башнер Андрей Петрович Головкин вызвался добраться с донесением к своим. Но вражеская пуля сразила его при прорыве сквозь кольцо окружения. Трое отважных продолжали сражаться в ожидании подмоги. Шло время, таяла надежда на помощь. Лейтенант Козлов, попытавшись ночью выбраться из танка, чтобы устранить поломку в моторе, был убит. Механик-водитель старшина Арсентий Елисеевич Кришталь и радист-пулеметчик сержант Иван Константинович Мотус продолжали вести огонь по врагу из осажденного танка. Лишь через пятьдесят часов они оставили машину, когда на выручку подошли наши подразделения. Вскоре Указом Президиума Верховного Совета СССР А. Е. Кришталь был удостоен звания Героя Советского Союза, а остальные члены экипажа награждены орденами.

16 февраля 1943 года в бою за Харьков командир роты коммунист лейтенант Василий Петрович Лисицын уничтожил со своим экипажем 60 автомашин, два самоходных и два противотанковых орудия гитлеровцев, разбил три дота. Не покинув горящую машину, он расстреливал подошедшие самоходные орудия врага и погиб во взорвавшемся танке.

Бригада в составе войск корпуса одной из первых пробилась в Харьков.

Командир 15-го танкового корпуса Герой Советского Союза генерал-майор В. А. Копцов, выступая на митинге, состоявшемся на площади имени Ф. Э. Дзержинского, горячо благодарил танкистов за их подвиг.

К слову сказать, в батальоне В. А. Копцова в свое время начинал военную службу в Забайкальском военном округе Леонид Ильич Брежнев. В апреле 1978 года, посетив родную часть, он сказал теплые слова о Копцове — своем бывшем командире, командире-труженике и командире-герое, удостоенном за бои на Халхин-Голе Золотой Звезды.

В тех боях В. А. Копцов — тогда еще капитан — лихо водил в атаки свой батальон. В одной из них его танк был подбит. Под огнем противника экипаж сумел отремонтировать и вывести машину к своим.

К сожалению, в начале марта 1943 года, выводя свои части из окружения под Харьковом, Герой Советского Союза Василий Алексеевич Копцов погиб.

Генерал В. А. Копцов умелым руководством, своей энергией и мужеством во многом способствовал тому, что 88-я танковая бригада и весь 15-й танковый корпус стали гвардейскими: 26 июля 1943 года приказом Наркома обороны СССР за выдающиеся боевые заслуги 15-й танковый корпус был переименован в 7-й гвардейский танковый корпус, а 88-я танковая бригада — в 54-ю гвардейскую. В те дни бригада вела наступательные бои на Курской дуге. Первый московский салют в честь освободителей Орда и Белгорода был и в честь героев-танкистов 54-й гвардейской.

Потом бригада в составе корпуса участвовала в битве за Днепр, освобождала столицу Советской Украины — Киев и город Васильков. В числе других соединений она была удостоена почетного наименования «Васильковская», а корпус стал 7-м гвардейским Киевским. В декабре 1943 года гвардейцы 54-й героически сражались за освобождение Житомира.

…Да, Хохряков понимал: на первых порах нелегко придется. Командовать новым для себя, овеянным славой подразделением не просто и в часы затишья, а принять его в разгар боев, в сложнейшей обстановке — намного трудней.

К удивлению Хохрякова, в бригаде его встретили хоть и без оркестра, зато с почтением, которым всегда отмечали бывалых фронтовиков.

До этого командиром 1-го батальона, с которым воины завоевали гвардейское звание, был майор Савелий Маркович Недюжий. В бою за село Шендеровка во время Корсунь-Шевченковской операции его ранило. Командование батальоном временно принял начштаба старший лейтенант Иван Макарович Урсулов.

Утром 2 февраля под Погребищем при отражении мощного танкового удара противника, рвущегося на выручку своим окруженным дивизиям, был подбит последний — командирский — танк батальона. Урсулов вышел из боя со снятым танковым пулеметом. Шатаясь от изнеможения, приказал разбудить себя через два часа и тут же заснул мертвецким сном в хорошо натопленной хате.

В эти два часа в расположении батальона и появился Хохряков. Сняв вещмешок и предъявив штабному офицеру свои документы, он деловито осведомился:

— Где командир?

— Исполняющий обязанности комбата гвардии старший лейтенант Урсулов отдыхает. Уже подоспело время его будить, — сообщил офицер.

— Отставить, пусть отдыхает.

Хохряков начал знакомиться с экипажами, проверил состояние танков, направляемых в корпусную ремонтно-эксплуатационную мастерскую, навел справки о прибытии пополнения.

Солдатский телеграф быстро разнес весть о прибытии нового комбата.

Через несколько дней пришло пополнение. Новые танки с экипажами привел старший лейтенант Леонид Иванов, назначенный на должность командира роты. Веселый и смекалистый, он сразу понравился Хохрякову неутомимостью и поистине всесторонней заботой о личном составе, о технике, о деле.

Двадцатитрехлетний Иванов оказался земляком Хохрякова, из рабочих. Коммунист Иванов, несмотря на свои молодые годы, вырос от рабочего до начальника цеха. В начале войны Леонид работал на заводе, долго добивался снятия брони, а попав в армию и окончив ускоренный курс танковой школы, уже успел повоевать. На его гимнастерке поблескивали эмалью и золотом ордена Отечественной войны I степени и Красного Знамени.

— За что наградили? — дружески спросил Хохряков у ротного.

— Один орден за Белгород и Орел, другой — за Днепр и Киев, — скромно ответил Иванов.

— Что ж, земляк, так будем держать и дальше. — Хохряков сверкнул обворожительной улыбкой и крепко, по-рабочему пожал старшему лейтенанту руку.

— Есть так держать, товарищ майор!

На Леонида Иванова и на подобных ему командиров и политработников в дальнейшем и опирался Хохряков, поддерживая и развивая в боевом коллективе отношения дружбы, инициативного выполнения воинского долга, ответственности и взаимовыручки. Комбат доверял подчиненным, но требовал от них как от самого себя. А те, гордясь доверием, еще глубже осознавали личную ответственность за скорейшее освобождение родной земли от немецко-фашистских захватчиков.

…Поздоровавшись с солдатами и сержантами пополнения, Хохряков подал команду:

— Всем обедать!

А сам тем временем вместе с Ивановым стал осматривать прибывшую технику. Еще в трудные дни отступления он выработал для себя незыблемое правило: каждый танк, каждая другая боевая и транспортная машина всегда должны быть в исправном состоянии, чтобы водитель и командир в любую минуту могли повести их в бой. Это он называл: «как у летчиков-истребителей».

Проверяя пришедшие танки, Хохряков заводил мотор, садился за рычаги управления, пробовал машину на ходу, включал радиостанцию, проверял пушку и пулемет, наличие боекомплекта. Ничто не ускользало от его внимания. По каждой машине изложил свои замечания экипажам, вновь сформированным из новичков и бывалых фронтовиков.

Компетентность Хохрякова приятно удивила опытного помощника командира батальона по технической части гвардии старшего лейтенанта Василия Александровича Дмитриенко. Он тихо сказал рядом стоявшим офицерам: «А комбат дело знает!»

Военная зима 1943/44 года была необычно капризной. В середине февраля на Правобережной Украине подули теплые ветры, быстро сошел снег. До крайности развезло дороги. Реки и овраги, переполненные талой водой, превратились в труднопреодолимые препятствия.

В те дни 1-й Украинский фронт вел напряженную подготовку к Проскуровско-Черновицкой операции.

Вскоре после получения танков 54-я гвардейская Васильковская, преодолевая несусветную хлябь и яростные налеты гитлеровских воздушных пиратов, совершила в голове корпуса марш из-под Полонного и заняла оборону в Судилкове — юго-восточнее города Шепетовки. В центре Судилкова расположились тылы и штаб бригады.

Еще при первом знакомстве с подразделениями Хохряков понял, а на марше почувствовал, что коллектив батальона дружный, сплоченный, действительно гвардейский. Впрочем, предстояло сделать многое, чтобы как следует сколотить сформированные экипажи — на это трудное дело война почти не оставляла времени.

…К танку гвардии младшего лейтенанта Урусбека Каролиева, находившемуся в засаде в одном из овражков южнее Судилкова, Хохряков пробрался на рассвете. Пробрался невидимкой, как приходилось ему пробираться еще в 1941-м, когда по вражеским тылам выводил окруженцев к своим, и как в 1942-м, когда под Велижем водил в разведку группы лыжников.

Из танка доносились негромкие звуки импровизированной песни:

Хохряков слушал песню, и его разбирал смех. Неисповедимы тайны человеческих чувств. Казалось бы, никаких условий для пения нет в этой суровой, смертельно опасной обстановке, а солдат поет. Это ли не факт жизнеутверждающей силы нашего воина и непобедимости советского народа!

Командир танка казах Каролиев, механик-водитель русский Трофимов, башенный стрелок чуваш Кулик и радист-пулеметчик украинец Кибенко были немало удивлены, увидев у своей машины в предрассветной мгле высокую, атлетически сложенную фигуру комбата в неизменной комиссарской кожаной тужурке, с пистолетом на боку и в танковом шлеме.

Командир танка, выбравшись из люка и спрыгнув на землю, по-уставному доложил, чем занимается экипаж.

— Так кто у вас, Каролиев, так легко сжигает «тигры»? А?..

— Да балуемся мы, товарищ командир. В сон клонит, а в засаде спать нельзя.

— Песня, друзья, неплохая. Горящий танк врага — победа танкистов. Ну а если тебя подожгли — уходи немедленно. Если, конечно, нельзя погасить пожар. Вот сейчас для знакомства и потренируемся, как уходить в таком случае через нижний люк. — Хохряков вслед за Каролиевым легко забрался в танк.

— С кого начнем? — спросил комбат, включив карманный фонарик и обведя лучом лица танкистов.

— Капитан покидает корабль последним, — важно сказал Каролиев.

— Что ж, он имеет на это право. Тогда начнем с механика-водителя. Слушайте вводную: «Танк горит. Потушить пламя нет возможности. Машина находится в зоне прицельного огня пулеметов противника». Ваше решение?

— Покидаю танк.

— Действуйте! — Хохряков скользнул фонариком в сторону нижнего люка.

Толстяк Трофимов, поставив по привычке рычаги фрикционов в исходное положение, заспешил к нижнему люку и… застрял.

— Вот вам недосмотр номер один: на боевой позиции танк обязательно должен иметь выход из нижнего люка. Нет естественного ровика — подкопайте. А вам, Трофимов, ввиду особой комплекции надо было еще снять фуфайку перед тем, как покинуть машину. Понятно, Каролиев? — луч фонарика скользнул по смущенному лицу командира.

— Исправим, товарищ командир! — глухо ответил Каролиев.

— Вводная командиру: «Танк загорелся во время атаки. Командир покидает машину через верхний люк».

Каролиев бросился к закрытой крышке люка, чтобы отомкнуть защелку, но услышал прерывающий действие голос Хохрякова:

— Вы ранены в руку! Люк открыть не удалось.

Каролиев смущенно опустился на свое место.

— Что же делать? Тогда через нижний.

Хохряков улыбнулся:

— Командарм Рыбалко советует до непосредственного соприкосновения с противником держать крышки верхних люков, да и люков водителей открытыми. Ну что вы увидите в смотровой прибор? Яму в двух шагах можно не заметить, не говоря уже о целящейся в вас противотанковой пушке противника в двухстах метрах. А корректировать огонь как будете? Короче говоря, вдвое меньше потерь, а скорость маневра удваивается, если следовать совету генерала Рыбалко.

После обстоятельной беседы с танкистами Хохряков сел за рычаги и опробовал машину: удобен ли выезд из укрытия. А когда рассвело, расспросил механика-водителя и башенного стрелка о целях на переднем крае противника. Затем велел командиру танка лично вывести машину на одну из намеченных огневых позиций. Каролиев сел за рычаги, и танк словно вылетел из засады. Здесь каждый из членов экипажа произвел из орудия прицельный выстрел по врагу. Корректировал огонь сам Хохряков.

Когда же по «назойливому» советскому танку начали пристрелку вражеские артиллеристы, Хохряков скомандовал:

— Радист-пулеметчик Кибенко, на место механика-водителя! Танк — в укрытие!

Не всегда комбат может уделить столько внимания каждому экипажу на войне, но стремиться к этому он должен.

— Ну что ж, Урусбек. Хорошие ребята у тебя, или, как по-казахски говорят, жаксы! — сказал напоследок Хохряков.

— Рахмет! Спасибо, товарищ командир.

— Наставления знают и выполняют их отлично. Вражеским снарядам не кланяются. Но этого мало, Каролиев. В бою всегда приходится делать больше, чем предписано наставлениями. И наш боец способен на это.

— Так точно! Все сделаем, товарищ командир!

…В расположении штаба возвратившегося Хохрякова встретил с докладом его помощник по хозяйственной части:

— Товарищ майор! Для вас нашли, отремонтировали и утеплили комнату.

— Ну что ж, пойдем посмотрим. Прошу, товарищи, на новоселье.

За Семеном Васильевичем двинулись все, кто был рядом.

Хохряков придирчиво осмотрел просторную светлицу, улыбнулся и вдруг, словно вспомнив о чем-то, сказал:

— Мне звонил начальник политотдела гвардии полковник Павел Евлампиевич Ляменков и просил создать в батальоне офицерскую комнату. Не открыть ли ее здесь? Как, товарищи?

— А где же вы будете отдыхать и работать? — отрешенно пробормотал помпохоз гвардии капитан Бычковский.

— Я лично?.. А вот вместе с Володей. Примешь меня? — Хохряков повернулся лицом к парторгу Пикалову.

— С удовольствием! — Владимир Андрианович Пикалов гостеприимно развел руками.

— Вот и хорошо. А в офицерскую комнату, думаю, надо немедленно доставить подшивки газет: нашу корпусную — «Знамя Родины», третьей гвардейской танковой — «Во славу Родины» и всеармейскую — «Красная звезда». Очень хорошо было бы достать географическую карту, изготовить красные и синие флажки — для информации о перемещении линии фронта, а также завести стенд для ежедневного вывешивания сводок Совинформбюро. Ведь наступаем, товарищи, и каждый советский населенный пункт, отбитый у врага, — это малая победа, которая должна вдохновлять воинов на скорейшее достижение всеобщей, окончательной. Считаю, что музыкальные инструменты, шашки и шахматы тоже не помешают… Это все, Владимир Андрианович, по твоей части, — Хохряков дружески подмигнул Пикалову. — Хотя и принял меня на квартиру, тебе больше всех работы достанется. Ведь ты, пока прибудет новый замполит, исполняешь его обязанности. Не сетуй: друзей нагружают больше, чем остальных… А об уставах и наставлениях должен позаботиться начштаба гвардии старший лейтенант Урсулов.

Первым, с кем Хохряков беседовал по душам во впервые организованной офицерской комнате, оказался его земляк, комроты Иванов.

Как и Хохряков, Леонид Иванов был неравнодушен к музыке. Он принес сюда в футляре небольшой цветастый предмет, похожий на шестигранную призму. Положив его на стол, вопросительно взглянул на Хохрякова:

— Пригодится?

— Концертино?! — радостно удивился Семен Васильевич. Потом его возбуждение погасло: — На нем играть надо уметь…

— Разрешите? — Иванов рывком стащил с головы шлем и, бросив его на табуретку, тут же растянул меха.

Полилась нежная мелодия. Родные, знакомые Хохрякову с детства звуки, но как далеко-далеко отодвинуты они в памяти войной!

Лицо Иванова сделалось задумчивым и строгим. Затем он озорно огляделся на собирающихся офицеров и лихо запел:

— Что ж, земляк, хорош твой подарок офицерской комнате! — Хохряков погладил концертино. — Пой, играй на нем солдатам. Побольше русской удали, советской души… — Семен Васильевич взял Иванова за плечо, усадил рядом. — Был я в экипаже Каролиева, похвалил твоих орлов; знают они и любят машину, могут заменять друг друга, метко стреляют. А вот с тактикой слабо у них. Наверное, во всей роте так? Особенно волнуют меня взаимодействие, взаимовыручка экипажей, эвакуация танкистов из горящей машины.

Иванов попробовал было что-то сказать, но комбат, жестом остановив его, продолжал:

— Это лично от вас зависит. В своих похвальных заботах о машинах вы почти подменили ротного техника. Верно, ему надо помогать. Но вы прежде всего командир, организатор, тактик. Если говорить на заводском языке, то рота — это цех. Только производственный процесс здесь намного сложнее. Изучайте этот процесс, тренируйте экипажи в решении тактических задач, пока есть время до наступательных боев…

Иванова считали в бригаде тактически зрелым, умелым офицером. Казалось, все знает, что нужно для боя, все познал: ведь прошел сквозь танковое побоище под Прохоровкой на Курской дуге, сшибал гитлеровские танки с днепровских круч. А новый комбат, гляди, нашел изъяны. Но старший лейтенант не обиделся. Под руководством Хохрякова он провел взводные учения по тактике наступательного боя на пересеченной местности, по взаимодействию экипажей в преодолении водных преград. Все это диктовалось требованиями предстоящих сражений.

Не забросил Леонид и концертино. Общение с людьми в минуты отдыха, частушки, остроумные шутки и песни стали большой объединяющей людей силой. Все это влекло к ротному командиру молодых танкистов, сплачивало коллектив.

А офицерская комната батальона стала лучшей в бригаде. Помимо лекций и бесед политработников здесь в дружеских беседах и задорных юношеских спорах усваивались крупицы ценного боевого опыта командиров, раскрывались навстречу друг другу души и таланты.

Приближалось 23 февраля 1944 года — 26-я годовщина славной Красной Армии. Хохряков предложил организованно отметить праздник.

От каждого экипажа в Судилков прибыл представитель. Насколько это возможно во фронтовых условиях да еще на ограбленной фашистами территории, был приготовлен праздничный ужин. Комбат выступил с волнующей речью, душевно поздравил присутствующих и отсутствующих членов экипажей с наступающим праздником. А закончил выступление такими словами:

— В трудную пору гражданской войны, когда родилась Красная Армия, наши старшие братья, отцы и деды без танков и пушек, порой даже без патронов и хлеба сумели отстоять Советскую власть. Сумели, потому что верили в правое дело, верили в победу. Будем же, друзья, достойны их ратной славы! — и Хохряков, как это часто делал в кругу товарищей, стоя запел высоким и чистым тенором:

— Все ли на месте?

— Все как один! — поднялись солдаты, сержанты и офицеры. — Станем в шеренги сурово! — дружно всколыхнул помещение припев.

— Все ли готовы?

— Все как один! К битвам грядущим готовы! — ответил зал и продолжалась песня-клятва:

Вечер стал еще одним шагом в сплочении воинов батальона в преддверии грядущего боя.

В ночь с 27 на 28 февраля 1944 года танковая бригада совершила 120-километровый обходной марш-маневр и сосредоточилась юго-западнее Изяслава, в районе Гнойницы.

В передовом отряде бригады шел 1-й батальон во главе с Хохряковым. Марш совершался в строгой тайне и по неимоверной грязи. Опыт подобного марша, ставшего впоследствии классическим образцом, уже имели танкисты 3-й гвардейской танковой армии, когда они осенью 1943 года совершили блестящий двухсоткилометровый оперативный бросок с Букринского на Лютежский плацдарм, дважды переправившись через буйный осенний Днепр и через Десну.

И этот марш провели образцово. В батальоне Хохрякова не оказалось ни отставших машин, ни отставших людей.

На новом месте сосредоточения командир бригады получил боевой приказ штаба 7-го гвардейского танкового корпуса. В нем указывалось, что части корпуса 4 марта переходят в наступление в общем направлении на Староконстантинов и Проскуров (ныне Хмельницкий).

Наступило 4 марта. Войска 1-го Украинского фронта, в командование которым несколько дней назад вступил Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, начали Проскуровско-Черновицкую операцию.

Гвардейцы батальона Хохрякова как раз сидели с котелками у замаскированных танков и завтракали, когда утренняя тишина взорвалась громом сотен батарей. Воины с нескрываемой радостью слушали грохот канонады: знали — это начало.

Два часа будет бушевать шквал артиллерийского возмездия на позициях врага. А затем настанет черед танкистов идти в прорыв, обеспеченный стрелковыми частями.

У гвардейцев все подготовлено. Полностью заправлены горючим топливные баки, проверены моторы и радиостанции, установлены аварийные баллоны со сжатым воздухом для заводки двигателей, рассортированы и как следует уложены снаряды и дымовые шашки, набиты пулеметные диски, разведаны за передним краем, сколько было возможно, боевые курсы для атаки…

Всходило яркое весеннее солнце. К запахам талого снега и вареной баранины примешался густой запах пороховой гари, выпадающей из туч, низко плывущих над передним краем. От канонады, казалось, под ногами ходуном ходила земля. Но все это не страшило, было для танкистов просто томительным ожиданием.

Наконец на поляне появился Хохряков, и лагерь ожил, заволновался, словно потревоженный улей.

Как всегда выбритый и стройный в своей опрятной, хоть и видавшей виды комиссарской кожаной тужурке, комбат весело поздоровался с бойцами и направился к своей машине. Экипажи бросились к своим.

Гвардии лейтенант Анатолий Павлов, совмещавший обязанности командира танка и башенного стрелка, радист-пулеметчик Сергей Пиксайкин и механик-водитель комбатовского Т-34 Василий Белоусов, звякнув крышками котелков, тоже ринулись к танку. Прежде чем Хохряков вскочил на броню, они уже были на местах. У орудия застыл лейтенант Павлов — небольшого роста юноша с тонкими, почти девичьими чертами лица. Вместе с комбатом они впервые идут в бой, но Павлов уже обстрелянный воин, освобождал Харьков и Киев, воевал на Днепре.

Хохряков с ловкостью спортсмена занял свое место в машине.

Последняя проверка перед боем. Наметанным взглядом и рукой на ощупь Павлов прошелся по рядам ячеек со снарядами, как бы вспоминая, где лежат бронебойные, где зажигательные, где осколочные. Включился в радиосеть Сергей Пиксайкин:

— Ромашка-один! Ромашка-два! Я — Ока! — в наушниках шлемофона он услышал дыхание радистов комротовских машин: «Связь работает!»

Хохряков предпринимал такую последнюю проверку перед каждым боем. И не столько для того, чтобы исключить какой-то случайный недосмотр в машине, вооружении или экипировке, сколько потому, что стремился в минуты, когда солдат в предельном напряжении ждет сигнала о начале атаки, отвлечь его от тягостных раздумий и тревог о предстоящем бое.

А сам перед атакой думал о каждом из своих гвардейцев: перебирал в памяти способности, характер, хватку каждого из них, мысленно посылал вперед или оттягивал на фланг в зависимости от того, как будет разворачиваться бой.

Хохряков высунулся из люка башни с картой в руках: «Все ли учтено? Все ли предусмотрено?»

На предстоящем маршруте — две долины. Еще вчера они были полны воды. Может случиться задержка. Но там обещал сделать переход бригадный сапер Анатолий Лысенко. Дальше, в глубине вражеской обороны — топь. Для этой топи заготовлены бревна и фашины.

Комбат окинул взглядом танки: все на местах.

Сколько уже доводилось вот так начинать боев и атак! И все они были разные, неповторимые. Лишь одно оставалось в них неизменным — твоя ответственность за выполнение боевого приказа, ответственность за действия каждого командира и бойца батальона. А предстоящий был для него сложен еще и тем, что в 54-й бригаде он впервые ведет гвардейцев в бой. И хотя подчиненные уже верят в командирское мастерство и в его мужество, это он должен будет подтвердить в бою.

Проверка готовности закончена. Значит, все теперь зависит от тебя, командир, от того, как сумеешь наилучшим образом направить на врага и использовать с максимальной пользой для победы и эти прекрасные отечественные машины, и мастерство экипажей, и как распорядишься судьбой каждого воина. Да, и судьбой. Бойцы и техника в твоих руках.

— По машинам! — звучит над поляной команда. Она же дублируется по радиосети. Хохряков еще раз обводит взглядом свое броневое войско.

Вдали, самый крайний справа, высунувшись по пояс из башни, задумчиво ожидает команд и распоряжений комроты гвардии старший лейтенант В. И. Петров. Совсем рядом беспокойно выглядывает из люка, прилаживая ларингофоны, Леонид Иванов. За ним улыбается чему-то взводный Урусбек Каролиев.

Первыми, как и было приказано, в колонне стоят танки гвардии лейтенанта А. П. Субботина и В. Е. Задачина.

Субботин — обстрелянный воин, о его героических делах в бою за Житомир знает вся бригада. А вот Задачин, хотя и спортсмен-альпинист и на вид парень неробкого десятка (рабочий-фрезеровщик одного из московских заводов), — очень молод, еще не бывал в бою.

Хохряков поставил их рядом преднамеренно, тихонько посоветовав Субботину:

— Ты, Толя, не горячись, а действуй, как в бою за Житомир. Молодежь должна учиться у тебя, комсорга, как надо гнать с нашей земли захватчиков. Присматривай за действиями Задачина и помогай ему.

Замыкающий — начальник штаба батальона Иван Урсулов. Закаленный в боях, гвардии старший лейтенант был одним из тех, на кого в первую очередь опирался Хохряков. Он ценил его знание людей в батальоне, боевой опыт, личное мастерство и мужество. Это о нем, об Урсулове, вскоре после Проскуровско-Черновицкой операции известный военный журналист и историк Михаил Брагин напечатает в «Правде» такие строки:

Теперь Урсулов, как начальник штаба, отвечает за связь гвардейского батальона с командиром бригады, координирует взаимодействие со вторым эшелоном.

Батальон, развернувшись уступом назад, двинулся к переднему краю обороны противника. Обходя подбитые во время артподготовки дымящие вражеские самоходки и перевернутые орудия, преодолевая развороченные взрывами траншеи и блиндажи, танки гвардейцев миновали первую полосу обороны гитлеровцев. Теперь, ведя огонь по местам возможных засад и по целям, выявленным в ходе атаки, они ринулись в глубину обороны врага, стремясь ошеломить его, не дать ему возможности прийти в себя и собраться с силами после могучих ударов артиллеристов и летчиков.

За траншеями батальон ускорил движение, с ходу вброд переправился через реку Горынь у села Дворец. Впереди замаячила Белогородка.

На левом фланге замаскированная противотанковая батарея противника внезапно открыла губительный фланговый огонь по нашим машинам.

Анатолий Субботин, который со своим взводом находился ближе всех к вражеским пушкам, на предельной скорости атаковал артиллерийскую батарею.

Хохряков и комроты Леонид Иванов с восхищением наблюдали в бинокли, как от взрывов снарядов и таранных ударов субботинских танков разлетались обломки орудий гитлеровцев. Но вот на секунду замедлил движение танк Субботина, полыхнуло пламя, и к небу взметнулся султан взрыва. Эхо раскатом пронеслось над полем боя. Танк лейтенанта Субботина взорвался. Вместе с Субботиным погибли его боевые друзья — механик-водитель Иван Бондарь и башенный стрелок Николай Петров.

Хохряков с горечью отметил, что в результате гибели экипажа Субботина батальон замедлил продвижение. Это было самое худшее из того, чего опасался комбат. Замедление движения в атаке на опорный пункт противника чревато не только невыполнением задачи, а и новыми потерями людей и машин.

Прозвучали по радио четкие сигналы ротным командирам на обход опорного пункта и призыв комбата: «Отомстим за Толю Субботина! Вперед, гвардейцы! Делай, как я!» Затем последовала команда механику-водителю по танковому переговорному устройству:

— Полный газ!

В Белогородку танк Хохрякова ворвался первым.

Заметив, что из засады, целясь в командирский танк, стал разворачивать орудие «фердинанд», опытный механик-водитель командирской тридцатьчетверки В. А. Белоусов вовремя повернул машину на цель, а Хохряков, находящийся у прицела орудия, на мгновение опередил вражеских самоходчиков в нажатии на спуск.

Из мотора «фердинанда» повалил дым, затем вспыхнуло пламя.

Когда на подмогу комбату из-за домов вынырнул танк Урсулова, мощное вражеское самоходное орудие уже пылало вовсю.

Но из засады полезло фашистское зверье — «пантеры» и «тигры».

Механик-водитель урсуловской машины А. Ф. Елютин едва успевал выполнять команды, а башенный стрелок А. С. Кудрявцев — заряжать орудие.

Экипаж Урсулова подбил в Белогородке две «пантеры» и один T-IV, а подоспевшая машина Ивана Пономарева подожгла еще один «тигр».

Таким образом, вражеский противотанковый заслон на околице Белогородки был смят. Гитлеровцы открыли губительный артогонь из орудий, замаскированных в зданиях центральной части села.

Ударили по врагу зашедшие с флангов роты старших лейтенантов Иванова и Петрова, а также переброшенная сюда артиллерия бригады. Мотострелки 23-й гвардейской бригады закрепили победу танкистов и окончательно освободили Белогородку.

…Под ударами гвардейцев 7-го танкового корпуса с юго-запада и частей 1-й гвардейской армии генерала А. А. Гречко с севера гитлеровцы начали отход на Староконстантинов.

И вот танкисты уже форсировали речку Хомора. Первой на открытое поле перед Малым Чернятином выскочила машина старшего лейтенанта Иванова. Этот разведывательный маневр был осуществлен по замыслу Хохрякова.

Гитлеровцам явно не хватило терпения — открыли по одинокому танку огонь изо всех противотанковых средств. Танк загорелся, экипаж вынужден был эвакуироваться, зато разведчики батальона и ротные командиры на своих участках успели засечь цели. В последнее время гитлеровцы панически боялись советских тридцатьчетверок.

Но вот самоходки повели огонь по танкам основных сил батальона. Послышались из засады выстрелы «тигров».

Бой ожесточался. Танкисты искусно маневрировали и прицельно поражали вражеские огневые точки. Однако потеря сразу двух машин в начальной стадии боя психологически воздействовала на экипажи; движение танков замедлилось. И Хохряков понял: здесь может помочь только личный пример командира.

— Всем, всем: делай, как я! Вперед, ребята! — и по ТПУ: — Полный газ, Вася!

Ловко маневрируя, танк Хохрякова на большой скорости приблизился к селу Малый Чернятин. С первого же выстрела осколочным снарядом он вывел из строя расчет обнаруженного противотанкового орудия гитлеровцев.

Ударили другие, хорошо замаскированные пушки врага. Комбат, высунувшись по пояс из люка, на ходу по вспышкам выстрелов засек местонахождение батареи.

— Выжимай все из мотора! — крикнул Хохряков механику-водителю.

Танк буквально прыгнул в ложбину за холмиком, и «болванки», рикошетируя от земли, со свистом унеслись в поле.

— Спасибо, Васек! — услышал Белоусов в шлемофоне слова и благодарный вздох облегчения командира.

И это «спасибо, Васек», и благодарный вздох облегчения командира словно сделали для Белоусова шире и прозрачнее зеленое бронестеклышко водительского триплекса, будто зорче стал механик-водитель, теперь еще крепче держали его натруженные руки спасительные рычаги фрикционов.

— Вправо! Вправо! На косогор! — командовал Хохряков. — Сейчас мы вас, гаденыши!..

Танк, могуче взревев, выскочил к крайнему двору на косогоре, смял забор, прорубил сарай, деревца за ним и оказался лицом к лицу с расчетами трех 75-миллиметровых противотанковых орудий неприятеля.

Тридцатьчетверка мчалась к центру позиции батареи. Но крайний справа расчет вдруг метнулся к пушке. Это заметил Хохряков, наблюдавший за противником из открытого люка.

— Взять правее! Дави гусеницами!

Остальные расчеты вражеских орудий покорно вскинули руки к небу.

Хохряков скомандовал Белоусову:

— Сдающихся не трогать! Круши пушки!

Когда, наконец, последнее орудие, подмятое танком, полетело в ровик, из-за стога сена неожиданно выполз «тигр».

— Слева танк! Бронебойным, огонь!

Находившийся у прицела Титов, зорко следивший за обстановкой, вовремя увидел эту бронированную махину, и выстрел орудия тридцатьчетверки прозвучал одновременно с командой Хохрякова. Первый снаряд угодил в бортовую броню. «Тигр», конвульсивно дернувшись, остановился, заглох двигатель. Вторым выстрелом Титов угодил в баки с горючим.

Мощный артиллерийский заслон врага был сбит. Батальон вступил в Чернятин.

Танки Хохрякова и Урсулова оказались рядом.

Радостно улыбаясь, Семен Васильевич сказал начальнику штаба, вскочившему к нему на броню:

— У нас сегодня все получилось, как у Котовского. Григорий Иванович никогда не терялся в таких внезапно возникших ситуациях. Быстрота в принятии единственно правильного решения всегда была его сильнейшим качеством в бою.

Враг продолжал упорное сопротивление. Днем и ночью гвардейцы Хохрякова прогрызали оборону немцев. Выходили из строя машины и люди. Комбат понимал: силы танкистов на пределе. «Продержитесь еще сутки…» «Еще несколько часов…» — радировали из штаба бригады. А держаться пришлось намного дольше.

Теперь, спустя много лет, в «Истории второй мировой войны 1939—1945 гг.» читаем:

Гитлеровцы пытались отбросить войска фронта к северу от железной дороги Тернополь — Проскуров.

Спешно перебросив из Проскурова танковую дивизию, которая ночью выгрузилась на станции Староконстантинов, утром 7 марта оккупанты предприняли контрудар.

Против батальона Хохрякова, оборонявшего Малый Чернятин, шло около 60 вражеских танков. Среди них комбат насчитал десять «тигров». А в батальоне Хохрякова к этому времени оставалось только шесть исправных тридцатьчетверок.

Против других подразделений, частей и соединений 3-й гвардейской и 4-й танковых армий, введенных в прорыв, противник тоже бросил значительные силы: к 10 марта между Тернополем и Проскуровом было сосредоточено девять танковых и шесть пехотных дивизий врага, которые, в предвидении наступления войск 1-го Украинского фронта, были оттянуты сюда из района Умани. На всем фронте 3-й гвардейской танковой армии завязались ожесточенные бои.

Значительно позже Маршал Советского Союза Г. К. Жуков об этих боях напишет в своих «Воспоминаниях и размышлениях» (2-е изд., доп., М., 1975, т. 2, с. 234):

Учитывая десятикратное превосходство врага в танках, Хохряков применил на своем участке обороны метод действия подвижными засадами. За холмами экипажи тридцатьчетверок были почти неуязвимы от огня противника; вражеские снаряды рикошетировали от вершин холмов и башен Т-34. Броски же машин от укрытия к укрытию, неожиданное их появление и внезапный огонь создавали у гитлеровцев впечатление, что здесь сосредоточены значительные танковые силы.

Хохряков занял место у танкового орудия. В строю бронированных машин гитлеровцев он пока выбирал только тяжелые. Вскоре от его выстрелов задымили пять «тигров» и «пантер». Еще пять немецких танков подожгли его товарищи. Атака гитлеровцев захлебнулась. Вражеские машины убрались в укрытия. Начался жестокий огневой бой, который длился до темноты. А к рассвету противник, собрав 25 исправных машин, снова бросил их в атаку.

8 батальоне Хохрякова оставались в строю только четыре танка. У них кончалось горючее, не действовала пушка на комбатовском Т-34. Но к этому времени на участок обороны батальона подошли другие подразделения 54-й бригады и мотострелки 23-й гвардейской бригады полковника А. А. Головачева. После дружного совместного натиска воины 7-го гвардейского танкового корпуса и стрелковых дивизий вступили в Староконстантинов.

9 марта столица нашей Родины Москва салютовала освободителям этого города.

В Староконстантинове батальон Хохрякова получил однодневную передышку. Здесь его догнала маршевая рота. Новые танки и экипажи тут же были распределены по подразделениям.

Очередной боевой приказ командования застал Хохрякова за беседой со вновь прибывшими в батальон танкистами. Приказ гласил:

Железная дорога Проскуров — Тернополь связывала немецко-фашистские войска, еще находившиеся на юге Украины, в Одессе, с группировкой в районе Львова и в Прикарпатье. Гитлеровское командование считало тогда указанные районы своим глубоким тылом. В Проскурове после бегства из Винницы на некоторое время обосновалось даже управление армейской группы войск фашистов. Поэтому немецкие генералы придавали такое большое значение как овладению этой железной дорогой, так и удержанию Проскурова и Тернополя.

Командарм генерал П. С. Рыбалко принял смелое решение — обойти Проскуров с запада и выйти в тыл этой армейской группировке врага.

Передовые отряды бригад 7-го гвардейского танкового корпуса начали очередной бросок в тыл вражеских войск. Передовым в 54-й бригаде шел батальон Хохрякова. Несмотря на стремительность продвижения советских танкистов, противник почти всюду успевал разрушать мосты. А мартовская грязь стояла такая, что автомобили и танки садились на самые днища и, казалось, никакая сила не сможет сдвинуть их с места. Но ценой невероятно тяжелого труда, благодаря упорству, смекалке танкистов и воинов приданных подразделений, машины плыли по этой весенней топи. То и дело перегревались даже могучие — в 500 лошадиных сил — моторы, а люди, советские люди, держались. Гвардейцы Павла Семеновича Рыбалко неумолимо гнали врага на запад. Да, гвардейцы Рыбалко! Именем Павла Семеновича гордились воины, как отца любили его.

Среднего роста, плотный, статный, с проницательным взглядом прищуренных глаз, всегда чисто выбритый, безукоризненно одетый, командарм, еще по привычке комиссара гражданской войны, появлялся среди воинов в самые трудные часы, чтобы по-отцовски ободряющими словами, мудрым советом и данной ему властью помочь в выполнении боевого приказа. Вместе с подчиненными делил он и радость малых и больших боевых успехов.

Сейчас, воочию увидев, как проходит марш, П. С. Рыбалко приказал дать экипажам двухчасовой отдых: есть ведь предел и человеческим силам, и солдатской выносливости.

Бронированное войско замерло, словно утонуло в грязи.

Хохряков с Урсуловым и Пикаловым тоже расположились поспать прямо в тридцатьчетверке, но тут радист батальонной рации Миша Родионов, примостившийся под плащ-палаткой на теплой броне, застучал каблуком сапога по башне:

— Товарищ двести девятый, вас к микрофону!

Хохряков устало выбрался из танка. В наушниках рокотал хрипловатый от простуды голос командира бригады полковника С. И. Угрюмова:

— Сейчас к тебе подлетят «воробушки» вместе с их Батей. Он сообщит, что будете делать вместе.

Это означало: в батальон прибудут мотострелки во главе с их командиром, у которого есть приказ на очередную атаку.

Уже рассветало, когда в расположении батальона Хохрякова появились измазанные грязью с ног до головы усталые мотострелки 23-й гвардейской Васильковской мотострелковой бригады во главе с ее комбригом полковником Александром Алексеевичем Головачевым. Они почти на руках тащили свои противотанковые и зенитные пушки, пулеметы, противотанковые ружья. Среди них шагал, подталкивая «виллис» с радиостанцией, сам Батя.

Уже тогда командарм П. С. Рыбалко именовал А. А. Головачева не иначе, как «наш Чапаев». Хохряков знал об этом и на слегка иронический вопрос полковника: «Ну что, комбат, застрял? Подпихнуть, что ли?» — нисколько не обиделся. — «Жду вашего приказа, товарищ гвардии полковник», — ответил, встав по стойке «смирно».

— Так вот, слушай. Сейчас мы и по карте, и по данным разведчиков уясним, что представляет из себя этот злосчастный Красилов, и внезапным ударом расколем гитлеровский орех… Ты обходишь Красилов вот по этой стороне, пугаешь фрицев и стремительно захватываешь железнодорожную станцию. А городишко я беру на себя. Только одолжи мне на время два-три танка с отчаянными храбрецами, чтобы создали у фашистов солидное впечатление. Да и моим орлам-стратегам на броне атаковать сподручнее, нежели плюхать по этой грязищи. Тебе в помощь, тоже на броню, даю батальон Героя Советского Союза Горюшкина. А вот и Николай Иванович, собственной персоной. Знакомьтесь, ребята.

Комбаты по-гвардейски — с размаху — пожали друг другу руки.

Перед Хохряковым стоял такой же рослый, как и он сам, капитан со строгими чертами лица.

Это была первая встреча Хохрякова с Головачевым и Горюшкиным — встреча трех будущих дважды Героев Советского Союза.

…Высокого звания Героя Советского Союза, как узнал Семен Васильевич позже, Николай Иванович Горюшкин был удостоен Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 января 1944 года за подвиги, совершенные в битве за Днепр. Узнал также о том, что 22 сентября 1943 года рота мотострелков Горюшкина подошла к Днепру и у села Григоровка, используя лодки местных рыбаков, первой а бригаде форсировала эту крупную водную преграду. Пока Днепр преодолевали остальные роты батальона, храбрецы отбили у противника господствующие высоты и расширили плацдарм. Когда выбыл из строя комбат, батальон возглавил Горюшкин. Мотострелки отразили 18 контратак противника, уничтожив при этом до 600 гитлеровцев, разбили вражескую минометную батарею, захватили 27 пулеметов. Но таяли и ряды героического батальона. Внезапно в тыл нашим подразделениям просочилось до сотни гитлеровских автоматчиков. Завязался ожесточенный бой. Дело вот-вот могло дойти до рукопашной. Николай Горюшкин забросал скопление фашистов гранатами, затем с бойцами, подоспевшими с другого участка обороны, вынудил их к бегству. Плацдарм был удержан.

…Сейчас Горюшкин и Хохряков для увязки вопросов взаимодействия деловито примостились в башне командирского танка. А на броне рядом с радистом Хохрякова пристроился радист Горюшкина.

В то время связь подразделений со штабами бригад и штабом корпуса осуществлялась с помощью переносных радиостанций. Таким образом, батальонным радистам — хочешь не хочешь — приходилось делить нелегкую участь десантников, которых в радиосообщении именовали ласково «воробушки».

После беседы с Горюшкиным Хохряков соскочил с танка и разыскал в боевых порядках Головачева:

— Разрешите обратиться, товарищ гвардии полковник?

— Что неясно, комбат?

— Можно ли в обход местечка послать лишь одну из танковых рот во главе с моим заместителем гвардии старшим лейтенантом Семеновым? А я поведу в атаку остальных танкистов в полосе наступления вашей бригады — с фронта или на фланге, как прикажете.

Головачев поддержал решение комбата: он знал об инициативности, смелости и находчивости комроты Н. Г. Семенова, о его героических делах еще с Курской дуги, задолго до прибытия С. В. Хохрякова в бригаду.

…Пока гвардии старший лейтенант Семенов в кромешной тьме искал для своих танков лазейку в обороне оккупантов, Хохряков и Горюшкин еще раз уточнили вопросы взаимодействия.

Вот, наконец, и долгожданные ракеты — сигнал Семенова о выходе к станции. Танки Хохрякова с десантом мотострелков на броне ворвались в Красилов, ошеломив противника грохотом гусениц, треском пулеметов и выстрелами танковых орудий.

…Лишь с рассветом в Красилове наступила тишина. Оставшиеся в живых захватчики отступили в степь. Местные жители принялись за тушение горящих домов. Им помогали красноармейцы.

В это время на станцию, а затем и в город прибыл на танке заместитель командира 54-й бригады гвардии полковник Алексей Фролович Козинский.

Хохряков и Урсулов, увидев машину замкомбрига, поспешили к нему с докладом.

— Молодцы! — полковник пожал руки офицерам. — Задачу дня выполнили с честью. А теперь выставьте боевое охранение, и смотреть в оба!

— Есть смотреть в оба! — козырнули Хохряков и Урсулов.

Через пять минут, уже собираясь уезжать, полковник заметил вдали отступающую колонну вражеских машин и повозок.

Хохряков и Урсулов тоже схватились за бинокли, и комбат сказал:

— Разрешите, товарищ гвардии полковник, сверх плана, так сказать…

Козинский, как прирожденный танкист, вполне разделял стремление Хохрякова:

— Хорошо. Разрешаю!

Хохряков подал команду.

— Только не зарывайся, комбат! — крикнул вдогонку Козинский, хотя последних слов Хохряков не услышал: их заглушил рев моторов.

Через несколько минут краснозвездные танки разметали по полю колонну, захватив в плен около двухсот гитлеровцев и взяв значительные трофеи.

Наступление продолжалось.

Небо застилали черные облака. Шквальные порывы ветра обрушивали на людей волны дождя, земля превращалась в сплошное грязевое месиво. Особенно нелегко приходилось танковым десантникам. Они занимались «прочесыванием» танкоопасных мест в населенных пунктах, вступали в стычки с пешим противником, а сверх того подставляли плечо артиллеристам, водителям грузовиков, помогая в продвижении техники по раскисшим дорогам, в обеспечении боевых машин боекомплектами и горючим.

12 марта части 54-й танковой и 23-й мотострелковой гвардейских бригад уже были под Проскуровом. К этому времени дождь прекратился, из-за туч выглянуло солнце.

Батальон Хохрякова первым вышел на рубеж сел Чабаны — Лапковцы — Данюки, оседлал шоссе и перерезал железную дорогу. Тем самым был блокирован и оказался в тылу гвардейцев большой войсковой склад горюче-смазочных материалов неприятеля.

Отныне гитлеровцы полностью лишились возможности маневра танками и артиллерией на участке Проскуров — Тернополь. В спешном порядке немецкое командование собирало кулак из остатков танковых и моторизованных дивизий и замышляло новый контрудар в районе села Чабаны, западнее Проскурова.

Гвардейцы, конечно, об этом еще не могли знать, но вполне сознавали, как важна для противника эта жизненная коммуникация и как нужен ему блокированный склад ГСМ. «К складу гитлеровцы будут пробиваться любой ценой», — решили комбат и начштаба.

Однако в те первые минуты на шоссе, оседланном батальоном Хохрякова и подразделениями 23-й мотострелковой бригады, было тихо, безлюдно. Отдав распоряжение о подготовке укрытий и указав на места засад, Хохряков выехал на рекогносцировку местности. Вместе с ним находились командиры рот и начальник штаба батальона Урсулов.

С вершины холма было видно далеко вокруг. Рощи, овраги, дороги, перелески причудливо сплетались в неповторимую панораму Подолии, просыпающейся от зимнего сна.

Хохряков поторопил офицеров:

— Все вероятные места появления противника, которые мы здесь наметили, немедленно взять под прицел! Беречь снаряды. Встретить непрошеных гостей, как следует. Там, где гвардия обороняется, врагу не пройти!

Ждать не пришлось. Лишь только парторг батальона капитан Владимир Андрианович Пикалов напомнил экипажам девиз гвардейцев, как от быстро нарастающего гула задрожала земля. Противник двигался по шоссе. Двигался колонной, как в 1941-м, — нагло, напористо, как бы не опасаясь, что этот путь для многих фашистов будет последним.

…Гитлеровцы, безусловно, полагались на свой бронированный «зверинец»: на «пантеры» и «тигры». Взять, к примеру, «тигр». Это стальная махина весом в 54 тонны со 100-миллиметровой лобовой броней. «Тигр», вооруженный 88-миллиметровой пушкой, действующий под прикрытием штурмовых самоходных орудий и поддерживаемый истребителями танков («пантерами»), в самом деле представлял грозную силу. Но в бою побеждает не одна только сила. Не для красного словца молвится, что «смелого пуля боится, смелого штык не берет». Добавим: и смекалистого! Наводчики танковой гвардии научились находить уязвимые места у фашистских «пантер», «тигров», а позже — и у «королевских тигров» и мастерски всаживали снаряды в баки с горючим, гусеницы, смотровые щели, соединения башни и корпуса.

К тому же, теперь у гвардейцев были прославленные тридцатьчетверки, которые хоть и уступали «тиграм» по толщине брони, зато были значительно маневреннее, благодаря чему экипажи упреждали не только маневр, но и огонь врага.

…Машина Хохрякова была замаскирована позади других танков. Занимая в боевом построении батальона эту свою излюбленную позицию, майор не только изыскивал для себя возможность наблюдать за действиями всех экипажей, но и создавал им лучшие условия в ведении огня по бортам вражеских машин. Комбат как бы втягивал их в огневой мешок.

Вражеская колонна приближалась.

— Без команды не стрелять! Я начну первым! — и майор сам занял место у орудия.

Схватка началась. Нет, еще не раздавались выстрелы, но танкисты Хохрякова уже ловили противника в оптические прицелы. У врага больше боевых машин, однако преимущество гвардейцев — в их скрытности, во внезапности открытия огня. На стороне наших танкистов еще одно, главное, преимущество: они освобождают от поработителей родную советскую землю.

Хохряков определил: впереди — самоходки. Совсем недавно гитлеровское командование ввело в штат танковых дивизий танкоистребительные дивизионы самоходных орудий: 36 единиц в каждом, все на шасси средних и тяжелых танков, с противотанковыми пушками от 75 до 128 миллиметров.

Тяжелый «фердинанд» то исчезал, то возникал в вибрирующем от гула моторов прицеле тридцатьчетверки. Ежесекундно менялась дистанция, поэтому непрерывно приходилось менять прицел. Вот «фердинанд» заметил следы гусениц одной из тридцатьчетверок, спрятанных в засаде, замедлил ход, его орудие стало разворачиваться в сторону какой-то из обнаруженных машин. Нога комбата уверенно опустилась на педаль спускового механизма. Всего на долю секунды майор упредил гитлеровца.

Сразу же после выстрела командирской пушки огонь по вражеским бронемахинам открыли другие гвардейские экипажи. Задымило сразу несколько подбитых самоходок, волчком завертелась на шоссе и головная — с перебитой Хохряковым гусеницей. Комбат послал еще один снаряд, и «фердинанд» вспыхнул. Экипаж, попытавшийся спастись бегством, был уничтожен из пулеметов.

Попавшие в огневую ловушку громадины заметались на шоссе, некоторые сползли в заполненные грязью кюветы. За пять-шесть минут восемь передовых машин вражеской колонны были выведены из строя. Однако на исходной позиции разворачивались главные силы.

Хохряков сосчитал в бинокль: впереди шесть «тигров». Эти танки продвигались осторожно, в стороне от шоссе и пылающих машин.

А из-за горизонта выкатывалось свыше полусотни «тигров» и «пантер». Еще с добрый десяток поворачивал в сторону позиций соседней 55-й гвардейской танковой бригады.

Военные историки потом отметят, что «здесь передовые отряды 3-й гвардейской танковой армии подверглись удару более сотни немецких танков в сопровождении пехоты». Гвардейцы из батальона Хохрякова, оставшиеся в живых после этого боя, до конца своих дней будут помнить 17 марта 1944 года.

Сплошные тучи внезапно закрыли небо, шквальный ветер обрушил на танки ледяную крупу. Белая пелена и дым от разрывов вражеских снарядов затрудняли ведение прицельного огня.

Впереди целая лавина фашистских танков, а у Хохрякова только одиннадцать машин. Легко представить, что думал в эти мгновения комбат. «Перевес у противника большой, а дороги назад у нас нет. Значит, бой предстоит не на жизнь, а на смерть. Гитлеровцы будут пытаться любой ценой отбить железную дорогу и выручить склад ГСМ, но гвардия, следуя своей клятве, ни на пядь не отступит!»

Глядя на приближающуюся стальную лавину, гвардейцы повторяли свою священную клятву: «Там, где обороняется советская гвардия, врагу не пройти!».

Комбат приказывает вести только прицельный огонь: снаряды на исходе. Он прибегает к излюбленному тактическому приему — маневр машинами и огонь из засад. Вот, умело ведя стрельбу накоротке, врага атакуют тридцатьчетверки Кибенко и Проснякова. Приятно Хохрякову: молодые командиры машин уже переняли его опыт.

Когда на танке Проснякова была перебита гусеница и был поврежден мотор, отважный экипаж вел огонь из засады, помогая в бою товарищам.

Тридцатьчетверка Хохрякова находится непосредственно у шоссе. Лихо маневрирует механик-водитель В. А. Белоусов. Метким орудийно-пулеметным огнем экипаж наносит врагу смертельный урон.

Гитлеровцы неоднократно пытались прорваться, но безуспешно. Тогда они двинулись в обход. Хохряков выждал, пока немецкие машины подойдут ближе, и приказал Александру Титову занять место у орудия. Откинув башенный люк, комбат начал лично корректировать стрельбу своего Т-34 по переговорному устройству, а других — по рации.

Противник, воспользовавшись тем, что часть машин батальона вышла из строя, продвинулся на флангах вперед. Танк Хохрякова оказался отрезанным. Кое-кто, может, и решил бы: выход один — с боем пробиваться к своим. Но Хохряков, используя складки местности и хорошую подвижность тридцатьчетверки, продолжал наносить удары по вражеским машинам своим излюбленным методом, получившим у танкистов меткое, хоть и не вполне изысканное название «поцелуй из-за бугра».

День клонился к вечеру. Неожиданно мотор командирского танка заглох: кончилось горючее. Хохряков спокойно приказал экипажу:

— Взять солярку из подбитых тридцатьчетверок! Я остаюсь у орудия, прикрою.

Вскоре Белоусов, Пиксайкин во главе с лейтенантом Павловым ползком притащили по канистре дизельного топлива. Измазанные грязью, исцарапанные, но счастливые: машина снова оживет!

Бой утих. Гитлеровцы откатились, а перед фронтом батальона дымилось свыше двух десятков догорающих машин противника. Батальон Хохрякова, в котором осталось по одному танку на роту, и на этот раз удержал свой рубеж.

— А теперь — в Лапковцы! — сказал комбат так обыденно, словно речь шла не о населенном пункте, переполненном неистовствующими врагами, а всего-навсего о месте, где расположена батальонная кухня.

— Ударим, как бывало, Котовский, — спокойно рассуждая вслух, добавил Хохряков. — Выгоним фашистов из села в грязь, а там, глядишь, от страха они еще и завтра не оправятся.

Члены экипажа повеселели: предстоящая дерзкая атака на Лапковцы словно бы вдохнула в усталых бойцов новые силы.

Ночь уже вступила в свои права. Командирский Т-34, ворвавшись в занятое гитлеровцами село, нанес значительные потери противнику, никак не ожидавшему такой активности от советских воинов после трудного, кровопролитного дня.

Воспользовавшись паникой в стане гитлеровцев, Хохряков благополучно вывел танк к своим.

К полуночи бригада получила приказ командира 7-го гвардейского танкового корпуса генерал-майора Сергея Алексеевича Иванова, в котором перед батальоном Хохрякова ставилась задача — оседлать дорогу Лапковцы — Чабаны, оборонять северо-восточный берег оврага и северо-восточный скат высоты 336,0, чтобы не пропустить противника. Справа оборонялась 23-я мотострелковая, слева — 55-я танковая гвардейские бригады.

В приказе говорилось, что активные действия противника силой до 80 танков, поддерживаемых пехотой, ожидаются с утра 18 марта в направлении села Чабаны.

К рассвету следующего дня гвардии старший лейтенант Леонид Иванов, специально посланный Хохряковым, привел в батальон из тылов корпуса пять восстановленных танков с экипажами и полным боекомплектом. Рачительный комроты не забыл также прихватить на броню бочки с горючим и ящики со снарядами для трех действующих танков.

Едва забрезжил рассвет, на стык обороны 54-й и 23-й гвардейских бригад для уточнения боевых задач прибыл командир 23-й полковник Головачев с командиром артиллерийского дивизиона майором Шпилько и командиром отдельной роты автоматчиков Кабановым. Гостей уже ожидал комбриг 54-й С. И. Угрюмов со своими штабными офицерами. Несколько позже сюда вместе с Урсуловым и Титовым подъехал и Хохряков. Его комиссарская тужурка вся в копоти от пороховых газов и в пятнах солярки. Левая рука на подвеске, сквозь грязные бинты видно побуревшее пятно крови. Невзирая на ранение, Семен Васильевич ловко спрыгнул с танка, четко представился старшим командирам. Головачев обнял майора и сказал:

— Спасибо, комбат. Без тебя мои орлы вряд ли удержались бы…

Конечно же, лестно услышать слова признания твоих командирских способностей и геройства твоего батальона из уст бесстрашного комбрига. Но без поддержки артиллеристов было бы туговато. И Семен Васильевич не остался в долгу:

— Если бы не ваши меткие «комбайны», то и моим тридцатьчетверкам несдобровать бы, товарищ гвардии полковник.

(«Комбайнами» танкисты называли 85-миллиметровые зенитные пушки, используемые на прямой наводке в борьбе с танками, бронетранспортерами противника. Пушкари-«комбайнеры» Павла Ивановича Шпилько действительно здорово косили технику врага).

Уточнив все вопросы огневого взаимодействия и установив необходимые сигналы, командиры с рассветом разъехались по своим позициям.

Утром начался бой. Сверхсложный и многотрудный. У гитлеровцев было в шесть-семь раз больше танков.

В командирском Т-34 кроме Хохрякова с экипажем находился и командир роты гвардии старший лейтенант Александр Александрович Титов, мужественный человек, в любой ситуации не теряющий жизнерадостного настроения. Это один из ближайших помощников Хохрякова не только по штатному расписанию. Во время мартовских маршей под снегом и дождем, а также в боях под огнем врага его можно было видеть у танков: он передавал распоряжения командира, помогал молодым воинам советами, а если нужно, садился на место механика-водителя или к прицелу орудия, точными выстрелами поражая вражеские бронированные машины.

И сегодня Титов встречал врага на тридцатьчетверке комбата. Танк, прячась в складках местности, выскакивая на бугорки, отходя «змейкой» назад, как бы играя с «тиграми» в прятки, появлялся все в новых местах. Титов управлял машиной, а Хохряков в это время стрелял. Не прошло и десяти минут, как были подбиты два T-IV.

— Здорово, Семен Васильевич! Отдохните маленько, а я постреляю! — прерывая шум боя, кричит Титов.

Теперь он у орудия. Павлов управляет танком, а Хохряков, высунувшись с биноклем из люка, корректирует огонь.

На бугре показалась «пантера». Сделав выстрел, вражеский танк скрылся в укрытие. Но Титов уверенно ждал: зная повадки фашистских «зверей», определил, где должен снова показаться истребитель танков. И угадал. С первого выстрела он задымил. Затем Титов вывел из строя немецкую самоходку и уничтожил из пулеметов около трех десятков гитлеровских автоматчиков.

— Тридцать девять раз бывал в танковых атаках, но такого напряженного боя еще не видел, — скажет в минуты затишья Александр Титов.

— В этом бою Титов показал себя первоклассным мастером щелканья фашистских бронированных «орехов», — так позже оценит его действия комбат на совещании офицеров.

А пока хохряковцы продолжали бой. Семь тридцатьчетверок гвардейского батальона, умело маневрируя на местности, сдерживали натиск бронированной лавины врага. И, пожалуй, искусство механиков-водителей в этом сложном, неравном бою имело решающее значение. Они были первыми помощниками командиров в наилучшем использовании боевых машин.

Бой длился весь день и всю ночь. Комбат с горечью замечал, как один за другим выходят из строя танки его батальона. И главное — люди! Еще утром был контужен лейтенант Павлов. Лишившись слуха и речи, он продолжал подавать снаряды, пока не потерял сознание и не был эвакуирован в тыл батальона.

У Хохрякова оставались три танка. Искусно маневрируя ими, он отходил к переправе через реку, прикрывая так долго удерживаемое шоссе и село Чабаны. Вскоре гитлеровцами был подожжен и командирский танк. Сергей Пиксайкин, Александр Титов и Семен Хохряков не только успели выбраться из горящего танка, но и вытащили раненого механика-водителя Василия Белоусова.

Хохряков с Титовым перебрались на танк Монакина.

— Так что, лейтенант, не посрамим землю русскую, как говаривали наши деды?

— Не посрамим, товарищ комбат!

— Надо, Монакин, во что бы то ни стало удержать мост, пока все наши не переправятся. Ведь у нас раненые…

— Удержим, командир.

Загорелась и эта машина. Комбат с Титовым и Монакиным, отправив уцелевшего механика-водителя к переправе на помощь раненым, сами, лавируя между разрывами вражеских снарядов, где перебежками, а где ползком добрались, наконец, к последней боеспособной машине, продолжавшей бить по врагу из укрытия. Это был танк Урусбека Каролиева.

Младший лейтенант с перебинтованной головой, весь в пороховой гари, находился у прицела орудия, тяжелораненый башенный стрелок лежал на днище танка.

Глаза Каролиева радостно заблестели, когда он узнал комбата.

Хохряков же, словно не заметив, что раненый младший лейтенант держится на пределе сил, бодро произнес:

— Как дела, Урусбек? Живой?

— Живой, товарищ командир. А дела — жаксы!

Оба засмеялись, вспомнив разговор на окраине Судилкова, где Хохряков инспектировал экипаж гвардии младшего лейтенанта.

— Ну, спасибо, Урусбек, за жаксы! Мы — к тебе на подкрепление.

Хохряков устроился у прицела пушки, за рычаги управления сел недавно прибывший в батальон лейтенант Александр Задачин. Заряжающим и пулеметчиком стали соответственно Монакин и Титов.

Позже военный историк и писатель Михаил Брагин в книге «От Москвы до Берлина» так описал эту героическую схватку офицерского экипажа с врагом!

Хохряков не уступил позиции врагу и тогда, когда был подбит гитлеровцами последний танк батальона. И лишь когда по мосту была переправлена последняя повозка с ранеными, отошел Хохряков с товарищами, ведя огонь по-пехотному — из снятого танкового пулемета. Здесь он был ранен вторично в левую руку. Укрывшись за холмом на берегу, Титов и немного оправившийся после контузии Павлов перевязали рану командиру. А через некоторое время Хохряков уже стоял на крыле тяжелого самоходного орудия, которое подвернулось ему у самой переправы. Он корректировал огонь самоходки по танкам противника за рекой.

Два «тигра», пытавшиеся все же захватить переправу, были подбиты меткими выстрелами нашей самоходки.

Внезапно в воздухе над мостом завыли «фоккеры». Они неожиданно атаковали танкистов с тыла. Серия мелких осколочных бомб угодила рядом с самоходкой Хохрякова. Осколки попали в грудь отважного комбата и в обе руки. Теряя сознание от обильного кровотечения, Хохряков упал рядом с машиной.

Подоспевший к месту боя со свежими подразделениями танков заместитель командира бригады полковник Козинский приказал:

— Немедленно в медсанбат!

Хохрякова вместе с лейтенантом Павловым, получившим новое ранение на переправе, повезли в тыл. По дороге Хохряков бредил: подавал команды, звал по именам и фамилиям командиров, требовал огня поддерживающей артиллерии, посылал в обход противника экипажи своих любимцев.

А навстречу санитарному обозу к месту боя шли отремонтированные танки во главе с начальником штаба батальона Иваном Урсуловым. Он теперь снова возглавил батальон. Оставшиеся в строю офицеры подразделения, спаянные мужеством и мастерством любимого комбата, продолжали действовать по-хохряковски.

В особенно трудных случаях боя они как бы спрашивали себя: «Как действовал бы Хохряков? Как поступил бы сейчас?» И не забывали о главном: личный пример офицера в бою не заменить ничем. Ибо слово зовет, а пример ведет.

Хохрякова до медсанбата и в госпиталь, разместившийся в одной из школ Староконстантинова, сопровождал лейтенант Павлов. Еще совсем не оправившись от контузии, с перевязанными ранами, он неотступно бодрствовал у постели бредившего комбата. Лишь после операции, когда состояние Хохрякова пошло на улучшение, Павлов, к тому времени подлечивший свои раны, возвратился в батальон.

Вскоре в госпиталь пришла весть о присвоении гвардии майору С. В. Хохрякову высокого звания Героя Советского Союза. Воюя в составе 54-й танковой, он лично уничтожил 15 вражеских танков и самоходок, четыре противотанковых орудия, 10 пулеметов, вывел из строя свыше ста пятидесяти оккупантов. Батальон под его руководством тоже нанес огромный урон врагу: гвардейцы раздавили три батареи противотанковых орудий гитлеровцев, подбили и сожгли 32 единицы танков и самоходок, разбили несколько десятков пулеметов и минометов, вывели из строя 342 и захватили в плен 330 солдат и офицеров врага, добыли значительные трофеи…

54-я гвардейская Васильковская танковая бригада за бои по освобождению Изяслава, Староконстантинова, Шумского и Острополя Указом Президиума Верховного Совета СССР от 19 марта 1944 года награждена орденом Красного Знамени, а 7-й гвардейский Киевский танковый корпус за освобождение Проскурова был удостоен второго ордена Красного Знамени.

В этих наградах была и доля личного подвига Семена Хохрякова.

Вскоре он получил письмо от своих однополчан:

Комбат ответил своим боевым друзьям:

За пять месяцев, пока С. В. Хохряков залечивал тяжелые раны, 3-я гвардейская танковая армия успела совершить много славных дел.

После освобождения Проскурова 7-й гвардейский танковый корпус, действуя в полосе 60-й армии, принимал участие в окружении двенадцатитысячной группировки немецко-фашистских войск в районе Тернополя. В результате совместных усилий танковых и стрелковых соединений эта группировка противника была разгромлена и 15 апреля 1944 года освобожден Тернополь.

3-я гвардейская танковая армия получила трехмесячную передышку для укомплектования техникой и обучения прибывающего пополнения.

15 июля танкисты 3-й гвардейской танковой снова вступили в сражения.

Во взаимодействии с другими объединениями 1-го Украинского фронта танкисты генерала П. С. Рыбалко принимали участие в освобождении Львова и Перемышля, а затем, перешагнув Государственную границу и форсировав реку Сан, 29 июля в районе польского города Баранув вышли к Висле.

54-я гвардейская танковая бригада и в ее составе батальон хохряковцев под командованием Михаила Прокофьевича Тонконога форсировали Вислу и завязали бои на Сандомирском плацдарме.

28 августа после тяжелых боев по расширению плацдарма, 7-й гвардейский Киевский танковый корпус был выведен на доукомплектование под Раву-Русскую. Здесь танкисты готовились к предстоящим сражениям. Сюда шли маршевые роты, пополняя поредевшие в боях подразделения гвардейцев, прибывала боевая техника.

В начале сентября 54-ю гвардейскую бригаду возглавил полковник Иван Ильич Чугунков.

Семен Васильевич Хохряков в эти дни заканчивал лечение во фронтовом полевом госпитале, который так и оставался в Староконстантинове. Попытки сбежать на фронт, как это удавалось ему прежде, не увенчались успехом.

К Хохрякову приехал офицер, вручивший по поручению командарма П. С. Рыбалко и члена Военного совета армии С. И. Мельникова герою подарки, а начальнику госпиталя — настоятельное требование «капитально отремонтировать танкиста». После отъезда офицера у комнаты Хохрякова начала постоянно дежурить медицинская сестра, пристально наблюдавшая за своим подопечным.

Находясь вдали от родной бригады, Хохряков жил ее жизнью. От боевых друзей часто приходили письма. Соратники искренне поздравляли своего комбата со званием Героя, желали ему скорейшего выздоровления, напоминали об обязательном возвращении «домой», делились с ним самыми сокровенными мыслями.

Из писем однополчан Хохряков узнал подробности продолжавшихся боев бригады и батальона после его ранения под Проскуровом.

Гвардии старший лейтенант Иван Макарович Урсулов, заменивший раненого комбата, многому научился у Хохрякова. И еще раз убедился: если командир, замполит и начштаба не прячутся от боя, бойцы подразделений пойдут с ними в огонь и в воду, на подвиг и на смерть. Урсулов взял на постоянное вооружение заветные правила Хохрякова: маневр, внезапность, стремительность и напор.

На следующий день после ранения С. В. Хохрякова части 7-го гвардейского танкового корпуса, перегруппировав силы, двинулись в направлении местечка Ярмолинцы, обходя Проскуров с юга. Вечером 24 марта 54-я и 56-я танковые бригады с мотострелками 23-й бригады, посаженными на танки, атаковали Фельштин (теперь — Гвардейское) и освободили его.

Хохряковский батальон под командованием Урсулова, вырвавшись вперед, зацепился за окраину небольшого села. В это время командир корпуса генерал С. А. Иванов передал по рации со своего КП: «Остановить танки! Накормить людей! Два часа отдыха».

23-я мотострелковая бригада полковника А. А. Головачева окопалась за селом, впереди танковых подразделений, которые остановились в плотных колоннах прямо на улице. Впереди ведь прикрытие надежное. Да и, как говаривал Хохряков, ночью, когда не летает «рама», авиация противника врасплох танкистов не застанет.

И все же случилось неожиданное. Вдруг, откуда ни возьмись, по полевой дороге в село с непредвиденной стороны устремились четыре вражеских танка и самоходка «фердинанд». Они шли именно в промежуток между позициями мотопехоты полковника Головачева и молчаливо стоящим в ночном поле дозорным подразделением танкистов.

Исполняющий обязанности комбата Урсулов, чей танк был крайний в этом населенном пункте, первым узнал вражеские машины по шуму моторов. Заместитель командира бригады гвардии полковник А. Ф. Козинский, находившийся в батальоне, после доклада старшего лейтенанта отдал приказ:

— Моторов не заводить! Орудия к бою! Без команды не стрелять! Помнить — впереди наши!

Полковник Головачев, тоже находившийся в эти минуты у танкистов, по радио предупредил своих:

— Огня без команды не открывать!

Вот уже танки врага громыхают по улице в каких-то тридцати метрах от наших тридцатьчетверок, вот уже миновали их.

…Урсулов ударил из танковой пушки по хвосту вражеской колонны. Первым же снарядом он остановил замыкающую самоходку.

Впереди идущий танк гитлеровцев тут же взял ее на буксир. Вторым снарядом Иван Макарович зажег на буксируемом «фердинанде» разгорающуюся «свечу».

Феерическое зрелище открылось танкистам: десант полыхающей самоходки в черных эсэсовских мундирах, бросив машину, уже бежит между танком-буксировщиком и буксируемым, готовым вот-вот взорваться «фердинандом».

Автоматчики из бригады Головачева И. Лемин, Д. Эльмурадов, И. Яворина, занимавшиеся в селе «проветриванием» домов, сараев, подвалов и чердаков от прячущихся гитлеровцев, сквозь окна одной из хат скосили артиллеристов-самоходчиков из автоматов. Пуль ребята не жалели: поди, знай, сколько их досталось каждому из врагов. Забегая вперед, скажем, что утром они увидели изувеченные трупы четырех гитлеровцев, угодивших под гусеницы своего же полыхавшего «фердинанда».

Танк ударил по автоматчикам из пулемета трассирующими, насквозь прошивая стены ветхого здания. Пришлось Лемину, Эльмурадову и Яворине кланяться земле. Но тут гвардии старший лейтенант Урсулов поджег и танк-буксировщик. А Лемин, Эльмурадов и Яворина пригвоздили к земле танкистов, пытавшихся спастись бегством.

Урсулов, по примеру Хохрякова по пояс высунувшись из башни тридцатьчетверки, осветительными ракетами указывал место нахождения трех во всю прыть удирающих «тигров». Их по командам Урсулова добивали другие танковые экипажи, замыкавшие колонну батальона на улице села.

На другой день комбата вызвали на командный пункт бригады в Новое Село. Полковник Алексей Фролович Козинский крепко пожал руку старшему лейтенанту:

— Молодец! Все твои ребята — молодцы! По-хохряковски всыпали вчера фашистам. Так держать, Урсулов! А сейчас давай карту… Твои танки в пяти километрах от Ярмолинцев?

— Так точно.

— Значит, слушай: с ходу перерезаешь железную дорогу и все проходимые для танков дороги на Гусятин и на Каменец-Подольский, устраиваешь засады и чтобы ни один оккупант не проскочил ни на запад, ни на юг! Уразумел?

— Так точно, товарищ гвардии полковник!

— Захватишь дороги — немедленно радируй! Действовать будете вместе с гвардейцами Головачева. Забирай их на танки.

Взревели моторы, и вскоре хохряковцы, как их теперь называли в бригаде и корпусе, под командованием Урсулова прочно перекрыли пути на Гусятин и Каменец-Подольский.

Вскоре в расположении командного пункта Урсулова заурчал танк замкомбрига Козинского. Командиры вместе осмотрели позиции танков в засадах, проверили знание задач экипажами и то, как окапывается мотопехота, потом заехали к комбату Урсулову пообедать.

Вдруг невдалеке ударили танковые пушки. Офицеры, оставив еду, пристегивая на бегу пистолеты и надевая танковые шлемы, бросились к машинам.

Бой длился день и ночь. Целые сутки стояли хохряковцы насмерть, пока другие подразделения бригады и корпуса гнали на них с фронта окруженные гитлеровские части.

Противник был разбит.

Танковая гвардия начала продвижение в район Тернополя…

Все это Хохряков узнавал из писем своих побратимов.

Стало ему известно и о том, что гвардии старший лейтенант И. М. Урсулов не отмечен за свои славные боевые дела в Проскуровско-Черновицкой операции. И как только Семен Васильевич начал владеть руками, он первым делом сел за письмо начальнику политотдела корпуса А. В. Новикову. Вот выдержка из этого письма:

Полковник Андрей Владимирович Новиков сделал все возможное: все герои боев с немецко-фашистскими оккупантами были удостоены наград Родины. Урсулов вскоре уже носил два ордена Красного Знамени и два ордена Красной Звезды, а Семенов тоже был награжден несколькими орденами.

В жарком августе, когда заканчивался пятый месяц лечения в госпитале, Хохряков получил еще одно письмо от Леонида Иванова:

Семен прочитал послание друга, и нетерпеливая радость охватила его: «Скорее в бригаду, скорее в батальон!» Однако собираться в путь майору Хохрякову было разрешено лишь в канун Октябрьских праздников.

Закинув за плечи полупустой вещевой мешок, Семен Васильевич двинулся в путь. Высокий, могучий, в видавшем виды танковом шлеме и в неизменной комиссарской кожанке, он, опираясь на толстую суковатую палку и прихрамывая, шел по шоссе на запад. Вскоре остановил попутную грузовую машину.

Штаб 7-го гвардейского танкового корпуса располагался в польском селе Стале, а бригады — в прилегающем лесу. Сюда и добрался гвардии майор С. В. Хохряков во второй половине октября.

Последние километры от дороги, где он распростился с шофером попутной автомашины, Семен Васильевич шел по желто-коричневому ковру осеннего леса.

Редкие птицы, распуганные войной, перекликались здесь совсем по-иному, чем на родине. Багрянец листьев не ласкал взгляд, а воспринимался как потускневшая медь, лес выглядел необычно чопорным и оттого — чужим.

Хохряков вспомнил могучие уральские кедры, а также неторопливый «сибирский разговор» — молчаливое щелканье кедровых орехов с дедом в студеную зимнюю пору, и тихо-тихо, в такт шагам, запел недавно услышанную песню:

О, так захотелось хоть краешком глаза взглянуть на родные места, ощупать стволы великанов — елей и кедров!

В штабе Хохряков немного задержался. После вручения ему ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» комкор генерал-майор Сергей Алексеевич Иванов сказал:

— Садись, Герой, садись, дорогой Семен Васильевич. Побеседуем по душам… Выдвигаю тебя на должность заместителя по строевой командира пятьдесят четвертой гвардейской бригады.

По лицу Хохрякова промелькнула тень:

— Спасибо за доверие, товарищ генерал, но я еще не дорос для такой должности.

— Дорос, Семен Васильевич!

— Нужно уметь налаживать взаимодействие разнородных частей и подразделений…

— Сумеешь.

— Артиллерию знать надо отлично.

— Стреляешь из танковых пушек хорошо. Чего еще?..

— Я имею в виду ствольную артиллерию, которой усиливают бригаду. Да и вообще…

Генерал сокрушенно почесал затылок:

— Учти: это я от имени командарма предлагаю. А представление на повышение тебя в звании уже отправлено в Москву.

— За доверие спасибо, товарищ генерал. Возьмем Берлин — соглашусь и в военную академию. А сейчас… Разрешите мне остаться на батальоне в своей бригаде.

Комкор взглянул в карие задумчивые глаза майора и понял его заветную думу: место воина — в бою. Понял потому, что сам еще в юности посвятил себя танкам. Понял Хохрякова как коммуниста, стремящегося остаться на том месте в боевом строю, на каком он мог принести армии, партии, народу наибольшую пользу в трудное время.

— А знаешь, Семен Васильевич, что твоим бывшим первым батальоном неплохо командует Михаил Прокофьевич Тонконог. Хорошо себя в боях показал, с людьми сработался. Причины снимать нет, — вздохнул комкор. — Правда, личный состав там уже почти весь поменялся.

Хохрякова не смутили эти слова:

— Пойду на другой, какой прикажете, батальон, товарищ генерал. А боевых друзей, кто остался в живых, если можно, прикажите перевести ко мне…

И вот гвардии майор Семен Васильевич Хохряков в новеньком кителе с орденом Ленина и Золотой Звездой Героя Советского Союза уже обходит землянки, в которых расположились экипажи танковых рот, штаб, хозяйственное и разведывательное подразделения принятого им 2-го батальона. Двадцать восемь могучих, еще пахнущих краской тридцатьчетверок и восемь приданных самоходных орудий до поры до времени затаили в подлеске свою ураганную силу огня и стали.

Похлопывая широкой шахтерской ладонью по танковой броне, Хохряков сказал, обращаясь к новичкам:

— Наши машины по проходимости, маневренности и раньше превосходили вражеские. А теперь — с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой и усиленной броней — лучше их нет в мире!

Вдумчивый, немногословный парторг батальона Владимир Андрианович Пикалов, сопровождающий комбата, добавил:

— Надо учесть также усовершенствование отдельных механизмов и новое оборудование командирской башни. Действительно, нет цены этой машине. Прежде рацию устанавливали в нижней части корпуса, а теперь — в башне: командиры могут намного оперативнее управлять боем, улучшились возможности для наблюдения за полем боя и ведением огня радистами-пулеметчиками.

— Да, спасибо землякам моим — уральским танкостроителям — за такие великолепные подарки: улучшенные танки и новейшие самоходки. Спасибо им… Там, в тылу, нисколько не легче нашего, — Хохряков помолчал и негромко сказал парторгу:

— Собери, Володя, пополнение — побеседуем.

Не прошло и трех минут, как командира и парторга окружили безусые парни в танковых шлемах и комбинезонах. Были здесь сибиряки и кавказцы, молодые призывники из только что освобожденных городов и сел Украины и Белоруссии — в их глазах светилось нетерпеливое ожидание, стремление поскорее услышать команду «По машинам!» и начать громить фашистов. Новички уже многое знали о герое-комбате, о его боевых подвигах — слышали от ветеранов, принимавших вместе с Хохряковым участие в жестоких боях Проскуровско-Черновицкой операции.

Семен Васильевич пытливым, внимательным взглядом обвел лица необстрелянных воинов и словно себя увидел в то далекое предрассветное утро августа 1939 года, когда их полк, спешившись среди барханов и уложив коней на песок, ожидал сигнала к первой в жизни Семена атаке. Холодящая неизвестность предстоящей смертельной схватки, желание быть храбрым, сознание долга перед Родиной — все свои тогдашние чувства мгновенно вспомнил и ощутил комбат при взгляде на молодых солдат, которых предстоящий бой превратит в воинов.

С чего же начнешь ты, офицер-коммунист, разговор о предстоящем первом бое этих ребят? Не забывай, что именно тебе вести их в битву, именно тебе предстоит привить им мужество и храбрость, именно ты должен научить их презрению к смерти, если того потребуют интересы Отчизны. И ты же, как отец, должен оберегать их от горячности и неоправданного риска. Какие же слова найдешь для них ты, их наставник и командир?

Еще в трудный начальный период войны политрук Хохряков убедился, что такие проникновенные слова есть. Их смысл в правоте наших великих ленинских идей, в вере в нашу грядущую победу. Он твердо знал, что воля к победе, умножаемая на знание техники и умение пользоваться своим оружием, перевоплощается в воинское мастерство. А воля к победе, боевой дух рождаются задолго до боевого крещения солдата. Об этом всегда говорил политрук Хохряков новичкам, об этом повел речь и командир Хохряков.

— Видите, какие подарки нам из тыла прислали! — сказал Семен Васильевич, похлопывая по танковой зеленой броне. — Весь народ, недоедая и недосыпая, день и ночь заботится о том, чтобы мы были сыты, имели прекрасное вооружение и вдоволь боеприпасов. По две смены работают у станков люди в далеком тылу, чтобы дать нам эту могучую технику. Мы должны ежеминутно помнить об этом, как помнить и о том, что самое грозное оружие только тогда становится смертельным для врага, если оно отлично изучено, если воин мастерски владеет им. — Хохряков повернулся к Пикалову. — Вот наш парторг, гвардии капитан Пикалов. Когда он был еще политруком пулеметно-стрелковой роты, из простои нашей, дедовской «трехлинейки» на Смоленщине и под Москвой уничтожил сто семнадцать гитлеровских захватчиков. Он же в минуты затишья подготовил шестьдесят восемь снайперов. Почти всю свою роту сделал снайперской! Да если бы каждый так воевал, то мы бы давно уже покончили с войной, отправили бы всех оккупантов на тот свет… Спросите, почему товарищ Пикалов смог? Потому что твердо верил в нашу победу в самые горестные дни и отлично применял оружие в защите Отчизны. А сейчас Пикалов тридцатьчетверкой владеет отлично. Конечно, танком овладеть тяжелее, чем винтовкой. — Танк — оружие коллективного боя, и его экипаж должен действовать как одно целое, как один человек. Каждый из членов экипажа должен уметь заменить в бою любого своего товарища. Этому нам и нужно учиться, днем и ночью учиться взаимозаменяемости в бою. К живучести машины, к ее маневренности, к точности и мощности танкового огня каждый воин обязан прибавить в атаке свою жгучую ненависть к врагу, проявлять мужество и дерзость, стремительность и находчивость, быстроту в оценке обстановки, самообладание и волю к победе.

…Быстрота в оценке обстановки. Это были не «дежурные» слова Хохрякова. Еще от своих наставников в военном училище усвоил он мудрое суворовское правило: «В военных действиях следует быстро сообразить и немедленно исполнить, чтобы неприятелю не дать времени опомниться…»

Особое внимание Хохряков уделял обучению экипажей в ведении маневренных уличных боев при взятии городов, где на каждом шагу будут таиться десятки всевозможных опасностей. Ведь действовать гвардейцам предстояло в густонаселенных районах Польши, промышленных центрах Силезии и на территории гитлеровского рейха.

— При подходе к любому городу и селу, — продолжал Хохряков разговор с оставшимися командирами танков, — если нет особой команды, глуши мотор! Осмотрись, разведай обстановку. Огонь с места открывай только из укрытий. Бей и бей по вражеским артпозициям и танковым засадам, пока наши пехотинцы не ворвутся на окраину. Стреляй, не зевай: высматривай и в уме прокладывай себе боевой курс. Зацепилась пехота за окраину — мы на предельной скорости вперед! Огонь с ходу нужен прежде всего для деморализации врага, однако нечего палить в белый свет, как в медную копейку. Так говаривал еще комэск Медведев — мой учитель и славный земляк… Врываемся на полном ходу, проскакиваем через населенный пункт насквозь. И только на противоположной окраине занимаем оборонительные позиции, оборудуем их и определяем объекты для точного, прицельного огня. Здесь надо глядеть еще зорче, особенно за прибывающими резервами противника. Оставшиеся в городе или селе очаги сопротивления нам уже не страшны, ибо они расколоты, окружены, уничтожены или деморализованы.

Приближался новый, 1945 год. Командующий 1-м Украинским фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев на одном из совещаний комсостава так сформулировал грандиозные задачи, стоящие перед гвардейцами-танкистами: «Мы с вами — уже у порога фашистской Германии, необходим еще один прыжок на пути к нашей полной Победе».

О словах маршала, о том, что командующий фронтом надеется на танкистов гвардии майор Хохряков беседовал с каждым экипажем.

4 января 7-й гвардейский танковый корпус, выполняя указания командарма П. С. Рыбалко, начал выдвижение в выжидательный район на Сандомирский плацдарм. Марш совершался только ночью и только с соблюдением строжайших мер маскировки.

Бывалые воины, принимавшие участие в форсировании Вислы и в затяжных оборонительных боях на плацдарме, знали здесь каждый хутор, каждый бугорок. Это облегчало работу комбату Хохрякову, попавшему на плацдарм впервые.

А зима утверждала свои права. Порывистый ветер гнал поземку по полям, насыпал снежный вал на опушке соснового леса, под кронами которого до поры до времени затаился танковый батальон Хохрякова.

За ночь снег словно накинул белые маскировочные сети на укрытия, в которых ждали своего часа танки и самоходки, на огневые позиции артиллеристов, на штабели снарядов и доставленные из-за Вислы заготовки для будущих мостов.

Поразительная, но обманчивая тишина царила вокруг: войска, которыми был переполнен плацдарм, изготовились к стремительному броску.

На стоянке танкистов-хохряковцев похрустывал снег под добротными валенками часовых, оберегавших сон своих товарищей и боевую технику.

Находясь здесь, на Сандомирском плацдарме, командиры всех рангов продолжали всесторонне изучать противника.

По совету командующего 1-м Украинским фронтом И. С. Конева командарм П. С. Рыбалко, комкор С. А. Иванов, проводя рекогносцировки, заботились прежде всего о том, чтобы предстоящие задачи уяснили именно командиры батальонов. Позже Маршал Советского Союза И. С. Конев в книге воспоминаний «Сорок пятый» отметит, что это было одной из важнейших составных частей советского военного искусства того времени…

Генерал С. А. Иванов провел с командирами батальонов занятия по картам. Офицеры подробно ознакомились с будущим театром боевых действий на территории Польши и Германии — от Вислы до Одера.

Все знали: на пятисоткилометровом пути танкистам предстоит преодолеть семь оборонительных полос, созданных гитлеровцами. Эти полосы проходили вдоль рек Нида, Пилица, Варта и Одер, которые и сами по себе являлись серьезными преградами для наступавших.

Удар с Сандомирского плацдарма был прежде всего нацелен на Силезию — один из жизненно важных военно-промышленных районов фашистской Германии. Поэтому здесь следовало ожидать отчаянного сопротивления врага.

Успех на этом направлении зависел прежде всего от внезапного и стремительного удара танкистов. Стальная стрела, проникая далеко в глубь обороны противника, не давала гитлеровцам возможности последовательно занимать один за другим подготовленные оборонительные рубежи, подтягивать резервы из глубины, маневрировать ими. Это нужно было для того, чтобы враг не разрушил многочисленные заводы, фабрики и шахты, являющиеся достоянием польского народа.

Обо всем этом комкор рассказал комбатам. Командиры батальонов, ознакомленные со стратегическим замыслом готовящегося удара, теперь знали высокую цену каждого предстоящего боя своего батальона для выполнения основной задачи бригады, корпуса, армии и фронта.

После корпусного учения гвардии майор Хохряков вместе со своим заместителем по строевой части Василием Козловым, замполитом Семеном Кивой и начальником штаба Михаилом Пушковым начали готовить подчиненных к боевым действиям в глубине обороны противника. Командиры рот, взводов и экипажей получили карты-бланковки. На них были нанесены запланированные маршруты ближайших ударов, обходов, отмечены выявленные огневые точки гитлеровцев, а также их инженерные заграждения в глубине. Особое внимание Хохряков уделил разведвзводу, которым командовал комсорг батальона гвардии лейтенант Григорий Агеев: по существу, именно разведчикам предстояло вести батальон вперед.

В последний день перед наступлением Хохряков и его заместители, обойдя подразделения, убедились в том, что настроение людей приподнятое, танки полностью заправлены горючим, снабжены боеприпасами, экипажи обеспечены сухим пайком, на броню погружены фашины и бревна — привычные средства усиления проходимости. Вечером накануне боя комбат, замполит и парторг батальона побывали в землянках танкистов — вели задушевные беседы по письмам родных, рассказывали о друзьях-товарищах, рвущихся из госпиталей в родную воинскую часть.

И сам Хохряков, и политработники батальона с удовлетворением отмечали, что эти беседы непременно завершались разговором о готовящемся наступлении. Воины были преисполнены желания добыть победу в предстоящих боях с врагом. В беседах принимал участие и представитель политотдела корпуса гвардии майор Н. И. Балдук, побывавший в бригаде в эти дни. Присутствовал он и на открытом партийно-комсомольском собрании батальона.

С докладом «О задачах партийной и комсомольской организаций в предстоящих наступательных боях» выступил гвардии майор С. В. Хохряков.

— Нам с вами вскоре придется вести бои на территории Силезии. Эта исконно славянская земля, лежащая в верхнем и среднем течении реки Одер, захвачена гитлеровской Германией. — Хохряков достал из кармана комиссарской тужурки газету и, взглянув на подчеркнутые слова, продолжал: — В Верхней Силезии ежегодно выплавляется свыше четырех миллионов шестисот тысяч тонн стали. А это значит, что большинство пушек и танков, с помощью которых фашисты уничтожали наши дома, топтали наши нивы, сжигали наши леса и убивали наших родных и близких, были отлиты из силезской стали. В сорок третьем году только в Силезии гитлеровцы добыли около девяноста миллионов тонн угля. Это тридцать шесть процентов всей угольной продукции Германии. Здесь они добывают также четыре пятых цинка и половину свинца, — и Хохряков снова прокомментировал газетный материал: — Выходит, что половина пуль, выпущенных в нас фашистами на протяжении всей войны — от границы до Сталинграда и затем от Сталинграда до Вислы, — отлита из силезского свинца. Больше половины бензола для своих боевых машин они вырабатывают из угля в Силезии…

Все эти сведения гвардии майор Хохряков привел для того, чтобы коммунисты и комсомольцы, все воины батальона осознали значение и масштабы предстоящей битвы.

— Силезскую военно-промышленную базу фашисты будут защищать фанатически. Как видите, товарищи, — сделал ударение комбат, — битва нам предстоит очень и очень трудная… На каторжных работах в Силезии изнемогают сотни тысяч узников, согнанных со всех концов Европы, в том числе наших сограждан. Здесь томятся в неволе многие тысячи военнопленных. Мы должны спасти их от уничтожения. Это наш первейший долг. А еще мы обязаны сохранить шахты, фабрики и заводы. Сохранить, чтобы вернуть их законному владельцу — польскому народу. В этом тоже заключается наша освободительная миссия. Если каждый коммунист и комсомолец, каждый боец проникнется чувством высочайшей ответственности за каждый маневр, за каждую атаку, за каждый выстрел, мы успешно решим поставленную задачу.

После Хохрякова выступали солдаты и офицеры — представители рот и экипажей. Собрание единогласно приняло решение:

Ночная сторожкая тишина окутала плацдарм. Но воины в землянках не спали. Каждый думал о предстоящем бое. Думал о нем и комбат Хохряков: «Каким оно будет, это зимнее наступление? Вот если бы пробиться прямо к самому Берлину!»

В районе Сандомира, где затаились полторы тысячи боевых машин, около двенадцати тысяч орудий и минометов, где были сконцентрированы войска десяти армий и двух корпусов, метель стихла и запорошил снег. Ночью стужа сковала раскисшие дороги и поля.

Хохрякова не особенно волновало резкое понижение температуры. Будучи в госпитале, он слышал рассказ одного из танкистов 8-го мехкорпуса о том, как их танки «припаялись» в укрытиях к земле. Утром экипажи по сигналу «Тревога!» кинулись выводить боевые машины, а они вмерзли гусеницами в грунт.

— Вот было работы — вытаскивать их! — смеялся раненый танкист. — Всей ротой кирками и ломами сперва освободили из ледового плена одну тридцатьчетверку, затем буксиром вырывали все остальные.

Опыт политработника, умение чутко прислушиваться к мыслям воинов Хохрякову и здесь пригодились. Еще с вечера он обошел роты и взводы и увидел, что все машины переставлены в капонирах на деревянные подкладки.

Сон никак не шел к комбату, вертелась на уме пословица: «Чем черт не шутит, пока бог спит». И майор, накинув полушубок, тихо вышел из землянки и начал обходить танковые капониры. То и дело в тишине слышались глухие фразы:

— Стой! Кто идет!

— Двести девятый.

Часовой у танков. Командир может переброситься с ним несколькими словами, не нарушая требований устава, подбодрить, снимая тем самым напряжение, обычное перед боем.

Скоро — артподготовка. Затем вступит в дело пехота. А за ней придет и очередь танкистов.

На рассвете 12 января экипажи разбудил гром залпов. Это ударили гвардейские минометы — «катюши». Вслед начался шквальный огонь ствольной артиллерии.

Хлопнула дверь в землянке комбата:

— Началось, товарищ гвардии майор! — торжественно сообщил дежуривший в то утро по батальону гвардии лейтенант Агеев.

Моментально ожил дремавший лес. Из землянок выскакивали офицеры, солдаты. На ходу застегивая верхнюю одежду, они бежали к своим машинам. Брезенты и маскировочные сети полетели прочь, заскрежетали люки башен. Взревели моторы, и густой дым от сгоревшей в дизелях солярки окутал лес. А на переднем крае противника все бушевали разрывы мощной артиллерийской подготовки. Хохряков подумал: «После этой тысячеголосой канонады на врага обрушатся эскадрильи краснозвездных бомбардировщиков и штурмовиков. Затем ринутся в бой штурмовые стрелковые батальоны с танками непосредственной поддержки пехоты. И лишь после них настанет наш черед».

После громоподобного залпа «катюш» почти два часа бушевал артиллерийский ураган в главной полосе обороны гитлеровцев. За это время, как позже вспомнит в своей книге «Сорок пятый» маршал И. С. Конев,

Вражеские траншеи, дзоты и блиндажи, проволочные заграждения были разрушены, минные поля и склады боеприпасов взорваны. Многие гитлеровцы, оставшиеся в живых на позициях главной полосы обороны, не могли прийти в себя от этого смерча, кое-кто из них в буквальном смысле обезумел. Штурмовые батальоны, а за ними общевойсковые соединения завершили прорыв и вскоре заняли вторую полосу обороны противника. Краснозвездная авиация перенесла свои удары на ближние тылы гитлеровцев.

В эти минуты командир 7-го гвардейского танкового корпуса С. А. Иванов подал команду:

— По машинам!

Генерал Сергей Алексеевич Иванов — бывалый воин. Еще в 1918-м, когда над молодой Советской республикой нависла смертельная опасность, он, юный рабочий-москвич, вступил добровольцем в только что организованный полк Красной Армии. В тяжелых боях на Южном фронте Иванов становится командиром. С тех пор воинская служба стала его призванием, делом всей жизни. Окончил Академию механизации и моторизации РККА, затем — Академию Генерального штаба. С первых дней Великой Отечественной С. А. Иванов — командир танковой дивизии, а 14 декабря 1943 года он принял 7-й гвардейский танковый корпус. В этой должности генерал Иванов блестяще провел Житомирско-Бердичевскую и Проскуровско-Черновицкую операции, а за умелое руководство частями и героизм, проявленный в Львовско-Сандомирской операции, Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 23 сентября 1944 года ему было присвоено звание Героя Советского Союза. В бою под Бродами летом 1944 года комкор был тяжело ранен.

Не одну отличную боевую характеристику написал генерал Иванов на комбата Семена Хохрякова. Он любил его за личную храбрость, за решительность и находчивость, за увлеченность своим делом и за беззаветную преданность Родине, высоко ценил его командирские способности, которые обещали обязательно перерасти в талант военачальника.

К рокоту краснозвездных истребителей и бомбардировщиков, пролетавших над плацдармом в сторону фронта, присоединился и гул танковых моторов: 7-й гвардейский корпус в полосе 52-й армии генерала К. А. Коротеева двинулся в прорыв. В голове 54-й гвардейской танковой бригады, возглавляемой полковником И. И. Чугунковым, передовым отрядом шел усиленный батальон гвардии майора Хохрякова. На крыльях, на броне позади башен и даже на моторных жалюзи машин разместились десантом гвардейцы-мотострелки из батальона Героя Советского Союза гвардии майора Николая Ивановича Горюшкина. Они в белых халатах словно слились с побеленными накануне операции тридцатьчетверками.

В течение ночи бригада, обогнав части 9-го мехкорпуса и сбивая на своем пути разрозненные группы противника, устремилась в общем направлении на Ченстохову. «Вперед! И только вперед!» — было их кличем.

У генерал-полковника П. С. Рыбалко были излюбленные тактические приемы, способы ведения боевых действий, он неустанно наставлял своих воинов: в наступлении не бойся открытых флангов, обходи узлы сопротивления, входи в тыл врага, уничтожай его средства связи, захватывай и выводи из строя аэродромы и железнодорожные станции, нарушай снабжение, деморализуй войска противника.

Комбригу 54-й гвардии полковнику И. И. Чугункову не пришлось напоминать комбатам эту своеобразную танкистскую «науку побеждать» — они шли быстро, не оглядываясь назад…

14 января, когда солнце клонилось к закату, батальоны майора Хохрякова и капитана Тонконога с десантниками капитана Ашихмина вброд форсировали реку Нида. Танки увеличили скорость до предела: впереди был польский город Нагловице.

Комбриг Чугунков за рекой накоротке собрал командиров и определил боевые задачи по освобождению Нагловице:

— Первый батальон капитана Тонконога, усиленный батареей противотанковых пушек и автоматчиками мотострелкового батальона капитана Ашихмина, атакует город с востока. Второму батальону майора Хохрякова с мотострелками-головачевцами поддержать атаку первого батальона слева. Третий танковый майора Яценко — мой резерв. Соседи: левее нас — пятьдесят пятая танковая бригада полковника Драгунского совместно с двадцать третьей мотострелковой бригадой полковника Головачева наступают на Енджеюв. Правее — атакует противника пятьдесят шестая танковая бригада полковника Слюсаренко.

Батальоны двинулись вперед. Вскоре в шлемофоне комбата Хохрякова раздался четкий голос командира разведывательного взвода гвардии лейтенанта Агеева: «Шестьсот шестьдесят шесть!», что означало: «Вижу противника!»

Хохряков открыл командирский люк и поднес к глазам бинокль: встречным маршрутом шла колонна автомашин гитлеровцев. Кое-где между ними виднелись бронетранспортеры, на прицепах грузовиков — пушки.

«Не менее моторизованного батальона!» — прикинул Хохряков, и тут же в шлемофонах танкистов прозвучал его задорный голос:

— Четыреста сорок четыре! («Атакуем врага!» — Авт.) Делай, как я!

Через несколько минут гитлеровцы уже расплачивались за самоуверенность: обломки их машин горели на обочинах, сметенные бронированным тараном танкистов, а уцелевшие солдаты панически метались по снежной целине в поисках укрытий. Врагов тут же из всех видов оружия расстреливали мотострелки и танкисты.

Бой угас. Снова завихрилась снежная пыль из-под гусениц тридцатьчетверок и потянулись за колонной завесы густого сизого дыма от отработанного горючего.

…Невдалеке от города Енджеюв Хохряков заметил заходящие на посадку «мессершмитты». За лесом — аэродром!

Аэродромы у гитлеровцев обычно были огорожены колючей проволокой, а подступы к ним нашпигованы минами — защита от партизан: в Польше тоже горела земля под ногами захватчиков. Кроме того, от налетов авиации аэродромы прикрывала зенитная артиллерия.

Перед Хохряковым сразу же возник сложный вопрос: докладывать комбригу и ждать его решения? На это уйдет время, да и разговор может быть подслушан!

Комбат приказал разведчикам остановиться. Танки сблизились в плотную колонну. Придерживая планшет и бинокль, к командирской машине подбежал Агеев.

— Вот что, лейтенант! От тебя и твоих смельчаков сейчас зависит многое. Надо скрытно добраться к лесу к с опушки разведать безопасные подходы к аэродрому.

Взвод Агеева исчез в балке.

Ощетинившись стволами орудий, замерли на поле танки и самоходные орудия. Ожидание прервал писк рации. Хохряков выслушал доклад Агеева, и бронированная лавина полным ходом помчалась по маршрутам, проложенным разведчиками.

Роты атаковали аэродром с разных направлений. Спешившись, мотострелки уничтожали живую силу, а танки крушили технику гитлеровцев.

Пока батальон Хохрякова расправлялся с самолетами и аэродромной службой, батальон Тонконога подошел к Нагловице и атаковал фашистов, засевших в траншеях на окраине города.

Первый натиск успеха не принес: губительный огонь противника прижал спешившихся десантников к земле, путь танкам преградили фаустпатронщики. Две машины Тонконога горели, остальные отошли в укрытия. Расчеты противотанковых ружей из 23-й гвардейской мотострелковой бригады завязали смертельную дуэль с фаустпатронщиками.

Подоспел Хохряков. Выскочил из танка на крыло и, встав во весь рост, начал изучать оборону противника. Снаряды рвались рядом, но комбат, поглощенный наблюдением, не обращал на них внимания.

К танку подбежал капитан Пикалов и, сильно дернув за кожанку, стащил Хохрякова на землю. За грохотом боя и гулом танковых моторов никто не услышал слов упрека парторга, но все поняли, о чем был разговор. Комбат занял место в танке.

Парторг перебежками вернулся к тридцатьчетверке, на свое место среди десантников. Политработники, не состоявшие в экипажах танков, вступали в бой вместе с мотострелками, деля с ними все тяготы и опасности, выпадающие на долю танкового десанта. Их с гордостью называли комиссарами ближнего боя. Пламенным словом и личным примером вели они бойцов на подвиги.

У Семена Васильевича была привычка называть подчиненных ласковыми именами — Володя, Миша, Игорек…

Парторг сначала пытался отучить Хохрякова от подобных неуставных обращений, но, увидев, как преображаются солдаты и офицеры, какой любовью к командиру вспыхивают глаза и как ревностно выполняется любой приказ, оставил попытки «перевоспитать» Семена Васильевича до лучших времен.

…Хохряков, решительно подтянув ларингофоны, по пояс высунулся из люка.

— Капитан Пушков! Доложи, Миша, комбригу, что мы обходим город с севера. А Тонконогу передай, что я дам две красные ракеты — сигнал для одновременной атаки.

Не прошло и часа, как танки Хохрякова с десантом автоматчиков на броне обошли Нагловице с севера.

Капитан Тонконог скорее увидел вспышки выстрелов хохряковских пушек, нежели красные сигнальные ракеты, и тоже ринулся в атаку.

Комбриг Чугунков, подоспевший к тому времени с подразделениями самоходных орудий, поддержал танковые батальоны огнем.

В 20 часов 30 минут 14 января усилиями 54-й гвардейской танковой бригады город был полностью освобожден. Сотни разбитых машин и орудий, свыше 200 трупов захватчиков осталось на его улицах. Танкистам был дан двухчасовой отдых.

Ночью в освобожденный город Нагловице в сопровождении комкора С. А. Иванова прибыли командарм П. С. Рыбалко и член Военного совета армии С. И. Мельников. Комбрига И. И. Чугункова и его заместителя по политчасти П. Е. Ляменкова застали за ужином, который ввиду неотложных дел пришлось прервать. Командарм, расстелив на столе свою карту, обернулся к застывшим в ожидании полковникам:

— Завтра, шестнадцатого января, к исходу дня мы должны любой ценой освободить Ченстохову. Этого требует сложившаяся оперативная обстановка и… — генерал поднял от карты глаза, — приказ Верховного. Слышите, комбриг? Иначе гитлеровцы разрушат все то, что поручено сохранить.

— Слушаюсь, товарищ командующий!

— Вашей бригаде идти на Ченстохову первой. Придаем вам легкосамоходный полк, батальон мотострелков двадцать третьей гвардейской бригады, дивизион зенитной артиллерии, роту саперов из сто двадцать первого отдельного инженерно-саперного батальона. Поддержит и авиация. Офицер связи из дивизии Покрышкина с нами.

— Теперь все дело за вами, товарищи, — в тон командарму сказал С. И. Мельников, обращаясь к Чугункову и Ляменкову.

— Да, — оживился Рыбалко. — Нужен толковый и смелый командир головного отряда. Кого предлагаете?

— На это дело у нас намечен Герой Советского Союза гвардии майор Хохряков.

— Отлично! — удовлетворенно прогудел командарм. — Молодчина он, знаю: отличился и сегодня под Нагловице. Вызывайте его сюда!

Направляясь на КП бригады, где остановились генералы, Хохряков в недоумении ломал голову: «Зачем я вдруг понадобился командарму? Не допустил ли какой-то оплошности?..»

П. С. Рыбалко, знавший в своей армии поименно всех Героев, встретил комбата крепким рукопожатием.

— Здорово ты поколотил фашистов в Нагловице. Спасибо, сынок, за службу!

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий!

— Хорошо служишь, образцово. Мы вот тут с членом Военного совета, с командиром корпуса и командованием бригады прикидываем, какую тебе награду определить. Да и новую задачу уже наметили. Комбриг Чугунков и замполит Ляменков предлагают твой батальон в головной отряд. И чтобы шестнадцатого января взял Ченстохову. Необходимое усиление, притом весьма солидное, комбриг выделил. Не так ли, товарищ полковник? — повернулся Рыбалко к комбригу Чугункову.

— Будет сделано, товарищ командующий!

— А Хохряков что скажет?

— Любой приказ выполним, товарищ командарм.

— Удачи тебе, майор. Береги себя, людей береги. А из техники выжимай все возможное и невозможное. Ну, давай обнимемся на дорожку.

«И чтобы шестнадцатого января взял Ченстохову», — вспоминал Хохряков слова командарма, направляясь в батальон вместе с Павлом Евлампиевичем Ляменковым.

О задаче, поставленной командармом, Ляменков и Хохряков сначала накоротке побеседовали с офицерами, затем провели летучее партийно-комсомольское собрание. В результате каждый экипаж знал о большом доверии командования, и в делах, мыслях и чувствах танкистов зазвучал призыв: «Даешь Ченстохову!»

Поздно вечером 15 января 1945 года 7-й гвардейский танковый корпус достиг реки Пилица в районе города Конецполь, опоясанного сплошными лесами. Город оказался сильно укрепленным. Гитлеровцы, обнаружив столь ненавистные им тридцатьчетверки, открыли яростный огонь из более чем двухсот противотанковых орудий. Несколько наших машин получило повреждения.

Попытка с ходу прорваться к городу по единственному, освещаемому ракетами мосту стоила еще трех танков.

Комбриг приказал рассредоточить основные силы бригады по опушке леса вдоль реки. Танки батальона Хохрякова, следуя друг за другом на расстоянии 25—30 метров, словно слились с ночным лесом.

Опасаясь внезапной атаки на мост, фашисты непрерывно вешали ракеты, обстреливали предмостную территорию из гаубиц и минометов.

Попытка прорваться по мосту при нацеленных на него десятках стволов противотанковых пушек, затаившихся в укрытиях на противоположной стороне, была безрассудством. Хохряков при всем своем бесстрашии не рискнул бы на это. Но выход из критического положения надо было найти безотлагательно.

По реке шло «сало», топкие берега покрывала коварная ледяная корка. Глубина фарватера велика для танков: форсировать реку по дну вряд ли возможно.

Все эти данные доложили комкору С. А. Иванову. Тот, в свою очередь, сообщил их П. С. Рыбалко. И немедленно последовал приказ: «Срочно разведать Пилицу во всем районе. Найти броды и доложить лично командующему армией!»

Все бригады, вышедшие к реке на протяжении двадцати километров, приступили к выполнению приказа.

— Итак, друзья, — сказал Хохряков офицерам, собравшимся у командирского танка, — придется «плыть».

— «Поплывем», товарищ гвардии майор, — дружно отозвались в темноте голоса.

— Ты, Гриша, знаешь, что нужно делать, — Хохряков положил руку на плечо рядом стоящего Агеева. — Давай, дорогой, шевели мозгами.

— Попытаюсь, — ответил гвардии лейтенант и тут же поправился: — Слушаюсь!

— Командирам рот изучить реку на дистанции расположения танков! Жду докладов.

— Есть!

— Есть!..

В то время в Красной Армии был введен новый ответ на приказание командира: «Слушаюсь!», но в обиходе еще долго оставалось и прежнее красноармейское: «Есть!»

— Нужна и командирская разведка, — Хохряков устало облокотился на крыло танка.

Начальник штаба батальона гвардии капитан Пушков подошел вплотную к комбату.

— Вы поспите часок, товарищ гвардии майор, а мы с капитаном Пикаловым проведем разведку.

Семен Васильевич осведомился, кто дежурит по штабу, а узнав, что дежурным его заместитель по политчасти гвардии капитан С. П. Кива, сказал:

— Пожалуй, вы правы, товарищи! Только через час разбудить! — и, обращаясь к подошедшему Киве, распорядился: — Проверь, Семен Платонович, где танки очень скучены, и прикажи рассредоточить их. Мы не должны рисковать ни одним экипажем, ни одной машиной.

Замполит ушел. Вскоре то тут, то там раздавался недолгий гул танковых двигателей, и снова все замирало в ночном лесу. Мины и снаряды противника взрывались южнее моста. На остальном протяжении «хохряковского» участка реки берег молчал.

Штаб батальона Хохрякова разместился в кирпичном домике лесника. Здесь и прилег отдохнуть комбат, не смыкавший глаз с 11 января, когда танки двинулись вперед с исходных позиций на плацдарме.

Пушков и Пикалов тем временем отправились в командирскую разведку.

Не видать ни зги. Вдруг на полянке, выводящей прямо к реке, Пикалов, славившийся снайперским зрением, заметил движущиеся тени.

— Стой! — придержал он Пушкова, изготавливая к бою автомат. — Тьфу ты, лошади! — прошептал через минуту, вглядевшись в шевелящиеся силуэты.

Подойдя ближе, офицеры заметили, что на лошадях шлеи, да к тому же лошади связаны между собой за уздечки поводком.

Пикалов и Пушков, не сговариваясь, бросились ловить их. Когда наступит распутица, какая это будет находка для помпохоза Бычковского! На лошадях к каждому танку по любой грязи и боеприпас, и горючее, и еду для экипажа подвезешь.

Но лошади захрапели, почуяв незнакомых, шарахнулись в сторону и, цепляясь сбруей за сучья, устремились к берегу. Приблизившись к реке, они вдруг прыгнули в воду и, шумно фыркая, поплыли в сторону противника.

Пикалов и Пушков распластались на земле, ожидая со стороны гитлеровцев пулеметных очередей. Но вражеский берег по-прежнему молчал.

Осмотревшись, офицеры вплотную придвинулись к невысокому обрыву и стали наблюдать: что же будет дальше?

Лошади, миновав быстрину, выбрались на отмель, а затем, разбивая копытами тонкий припай, вышли на берег и рысцой побежали сначала по прямой, потом круто свернули вправо и пошли по песчаному берегу вдоль реки.

…Пикалов и Пушков что было мочи — к дому лесника.

— Я в детстве где-то читал, — говорил на бегу Пушков, — что ночная встреча с лошадью приносит счастье. Как думаешь, Володя?

— Я тоже читал, но что скажет комбат?

Жаль будить выбившегося из сил командира, но на войне не всегда приходится считаться с этим. Доклад короткий: река не особенно глубока в этом месте, а противоположный берег слабо охраняется противником.

Хохряков с полуслова понял все, подумал: «Сколько жизней сохранится!» и тут же попросил соединить его с комбригом.

На КП бригады доклад комбата выслушал сам Павел Семенович Рыбалко. Его голос Хохряков мог различить среди тысяч других.

— Что случилось, сынок, в этакую рань?

— Товарищ генерал, разреши… — и не в силах дождаться конца командармовой паузы, в нарушение устава взволнованно выпалил: — Разреши, Батя! Если лошади прошли, пройдем и мы!

Хохряков хотел еще что-то сказать для пущего убеждения, но командарм уже четко приказывал, а комбат возбужденно-радостно повторял:

— Есть форсировать вброд. Слушаюсь, буду докладывать лично вам обо всем происходящем и обнаруженном! На нашем участке по-прежнему тихо.

— Ну, сынок, жду с успехом!

Еще в кавалерии Семен узнал, что копыто лошади давит на грунт с силой примерно килограмм на квадратный сантиметр, а у танка такое давление — всего лишь 0,42 килограмма. Значит — удача!

Военное счастье… Нечасто приходит оно к солдату, но все же приходит! Приходит именно к тем, кому Родина дороже собственной жизни, чья ответственность перед Отчизной неизмерима, а желание выполнить приказ идет от самого сердца.

Кива, Пикалов и Пушков, затаив дыхание, слушали радиоразговор комбата с командармом, и каждый в уме прикидывал, что предстоит делать, когда этот разговор закончится.

А комбат только и спросил:

— Ну, друзья, все слышали?

Вызванный Кивой, в домик лесника вбежал запыхавшийся лейтенант Агеев:

— По вашему приказанию, товарищ гвардии майор…

— Кончай ночевать, Гришутка! Сейчас на ту сторону «поплывем». Сам Павел Семенович благословил.

— Есть немедленно «плыть»! — возбужденно отчеканил командир разведвзвода.

— Капитан Пикалов укажет место переправы. Прежде всего надо проверить машины на герметичность. Это касается всех. Не забудьте о нижних люках.

…Заснеженный рассвет медленно вставал над коварной Пилицей, петляющей по лесам южной Польши.

На берегу реки собрались Хохряков, Козлов, Кива, Пикалов, Пушков. Заурчали танки Агеева. Сам лейтенант, которому вот-вот предстояло идти в неизвестность, возможно, на искусно замаскированные противотанковые орудия врага, ожидал последнего напутствия комбата.

А Хохряков медлил — его волновала замеченная Пикаловым и Пушковым «мелочь»: почему лошади, выйдя из воды, вскоре круто свернули вправо, вдоль реки?.. Что там, прямо? Топкий берег или засада фаустпатронщиков, которых испугались лошади? Испугались, скажем, так же, как испугались Пикалова с Пушковым? Это нужно было знать точно и сию же минуту, прежде чем бесстрашный Гриша Агеев закроет люк танка.

Зоркий сибиряк-охотник Пикалов первым раскрыл загадку поведения лошадей: невдалеке за рекой по мелколесью тянулся широкий ров. Лошади и повернули вдоль него.

Видимо, на этот ров как на сложное противотанковое препятствие (и, разумеется, на труднопроходимую Пилицу) и понадеялись гитлеровцы, обороняя только мост.

— Ну, Гриша, ни пуха, ни пера! — Хохряков крепко обнял комсорга.

— К черту! — одними губами прошептал Агеев и во весь дух побежал к своей тридцатьчетверке.

Звякнул люк. Т-34 подошел к берегу и, притормозив, с большим наклоном сполз к воде. Затем, гулко взревев мотором, на первой, самой мощной передаче, чтобы не переключаться при форсировании реки, плюхнулся в воду. Пройдя единым рывком вслепую 8—10 метров быстрины, танк выбрался на отмель противоположного берега.

Тотчас открылся башенный люк, и оттуда сначала показалась голова Агеева, затем над башней взметнулась его рука и особым, хохряковским, жестом дала знак: «Делай, как я!»

Следом за танком-разведчиком двинулись остальные машины батальона во главе с Хохряковым. Замыкал колонну штабной танк, с экипажем которого должны были преодолевать Пилицу Пушков и Пикалов.

У опушки леса Хохряков догнал танк озадаченного Агеева: оказалось, что ров здесь упирается в непроходимую топь.

— Придется сооружать мостик через этот проклятый ров! — огорченно сказал Хохряков вызванным к его танку командирам. — Силами экипажей: саперы и мотострелки ведь за рекой.

Зазвенели пилы, застучали топоры, стали падать деревья.

Внезапно над головами танкистов захлопали разрывные пули. Все работающие залегли где кто стоял. А Хохряков кинулся к своей тридцатьчетверке. Очереди танкового пулемета гневно заклокотали над долиной Пилицы. Поняв, с кем имеют дело, фашисты быстро ретировались.

Танки, преодолев по примитивному мосту ров, двинулись в погоню за отступающими вражескими автоматчиками.

Увидев тридцатьчетверки на западном берегу Пилицы, гитлеровские артиллеристы, оборонявшие мост, оставили пушки и, кто как мог, бросились спасаться бегством в сторону Конецполя. За ними — подрывники, не успевшие сделать свое черное дело. Вскоре наши саперы разминировали мост, и по нему за Пилицу двинулись танки всей бригады.

Хохряков, увидев идущие по мосту краснозвездные бронированные машины, повернул свой батальон в обход Конецполя. На шоссе западнее города танк комбата появился вслед за танками разведвзвода лейтенанта Агеева.

Общими усилиями танкистов, артиллеристов и мотострелков 54-й, 56-й танковых и 23-й мотострелковой гвардейских бригад за два часа в Конецполе с противником было покончено. Прекратились взрывы и выстрелы, умолкли моторы танков.

Хохряков, еще более усталый, чем раньше, но сияющий от сознания выполненной задачи, приказал подъехавшим на штабном танке Пушкову и Пикалову немедленно эвакуировать раненых. Сам же по рации связался с командармом.

— Товарищ ноль первый! Ваш приказ выполнен! Стою в центре квадрата… (Дальше следовали координаты западной окраины Конецполя. — Авт.). Фашисты драпают.

— Слушай меня, сынок, — взволнованно говорил Рыбалко, — слушай внимательно. Сейчас к тебе прибудет Горюшкин, оседлает твоих коней и — вперед, как договорились. Слышишь, Хохряков, — на предельной скорости!

Пока ожидали мотострелков, Хохряков уточнил наличие боеприпасов и горючего в танках.

С мотострелками-головачевцами Семену Васильевичу действовать не впервой. Хохряков знал, что Горюшкин, как и он, пользовался особым доверием командарма Рыбалко. Это ко многому обязывало, особенно в предстоящих действиях передового отряда, когда придется выбивать из Ченстоховы численно превосходящего противника.

Через полчаса прибыл Николай Иванович Горюшкин и, дружески обнимая танкиста, произнес:

— Как говаривал Чапаев: «К самому делу прибыли». Батя приказал идти на Ченстохову, не переводя дыхания. Полетим быстрее ветра. Смотри, Коля, за своими ребятами. Пусть покрепче седлают моих коней.

Горюшкин с биноклем взобрался на рядом стоящий танк. К Хохрякову по команде прибыли остальные офицеры.

— Значит так, Гриша, — обратился он к Агееву. — Нам сейчас, используя оплошность немцев на Пилице, нужно, как Котовский на Одессу, лететь на Ченстохову. Лететь, но не очертя голову, а с умом. Впереди Мстув — крепкий орешек перед Ченстоховой. — Хохряков положил планшет с картой на крыло танка. — Гитлеровцы не без оснований называют Мстув крепостью. Его приказано оборонять до последней возможности. Успеют ли фашисты занять прочную оборону в Мстуве, зависит от нас, от тебя прежде всего. Естественно, — обратился комбат ко всем, — случай с мостом на Пилице должен стать для нас памятным уроком. Смотрите на карту: река Варта так же, полукольцом, охватывает Мстув, и пройти в него, как и в Конецполь, можно только по единственному мосту. Мы не должны оказаться в такой критической ситуации, как на Пилице. Хорошо, что парторг и начштаба обнаружили лошадей, а они указали нам путь удачи.

Хохряков посуровел. Положение командира головного отряда танкового корпуса, в качестве которого он сейчас выступал, налагало на него высокую ответственность: темп продвижения и освобождения Ченстоховы определен боевым приказом. К тому же комбат ни на минуту не забывал о том, что возглавляемый им отряд, находящийся на значительном удалении от своих главных сил, должен сам выходить из критических ситуаций.

— Напоминаю, — продолжал Семен Васильевич, — перед Мстувом есть минные поля, противотанковый ров и проволочные заграждения. За Ченстоховой, в Рудниках, — аэродром. Стало быть, каждую минуту можно ожидать атак с воздуха. Самый коварный для нас враг — фаустпатронщики. Их засад можно ожидать у каждого куста, окопа и дома… Теперь, — Хохряков обвел взглядом лица офицеров, — слушаю ваши предложения.

Горюшкин, который до этого вроде бы не слушал своего оперативного начальника, а рассматривал в бинокль занятую противником местность, молодецки соскочил с тридцатьчетверки и подошел к Хохрякову.

— Семен Васильевич, есть у меня парень — Михаилом Семеновичем Налетовым зовут. Мы с ним — шахтеры. Он — подрывник, пиротехник. Ты ведь тоже горняк и знаешь, что подрывник на волоске от смерти ходит. Налетов обязательно перехитрит гитлерюг, обороняющих мост.

Горюшкин позвал гвардии старшину, сидевшего в кузове трофейного бронетранспортера, и дружелюбно пробасил:

— Выкладывай свою наметку, Михаил Семенович.

— А что выкладывать? — загадочно улыбнулся Налетов. — Перехитрим костлявую, если наши танки точно по сигналу у моста появятся. — И бывший пиротехник о чем-то пошептался с Хохряковым.

— Хорошо, гвардии старшина! Быть по-твоему. — Хохряков с признательностью пожал руку Налетову. Затем обратился к Агееву:

— Сажай, Гриша, ребят Налетова на свои танки — и головой отвечаете за мост.

— Лучше мы — на трофейном бронетранспортере, а танки-разведчики — на расстоянии видимости, — предложил Налетов.

— Хорошо. Вперед!

Огненно-стальной клин 3-й гвардейской танковой армии неумолимо врезался в оборону противника. Обходя сильно укрепленные пункты тридцатьчетверки Хохрякова с мотострелками Горюшкина на броне двигались на острие этого клина с предельно возможной скоростью, оставляя за собой месиво мокрого снега и грязи.

Прижавшись к жалюзи, удерживаясь за скобы и тросы, зорко наблюдали за обстановкой мотострелки Горюшкина, готовые в любую минуту открыть огонь по внезапно появившемуся противнику и соскочить с машин для пешего боя.

Сам Горюшкин находился на башне танка рядом с Хохряковым. Свесив ноги внутрь танка, комбаты изредка перекидывались словами и напряженно всматривались в окружающую местность.

Временами Хохряков касался задубевшим от холода пальцем карты-планшета, лежащего на крышке люка. Горюшкин согласно кивал головой: мол, понял, достигли указанного рубежа. Прерывистая красная стрела на карте, обозначавшая курс атаки и направление движения, упиралась в жирно подчеркнутую надпись: «Ченстохова».

Ченстохова — ключ к Силезии, освобождение которой знаменовало бы освобождение всей порабощенной гитлеровцами Польши. Но еще далек был путь к Ченстохове: от Пилицы — свыше 50 километров. И немало смертельно опасных сюрпризов врага ожидало воинов Красной Армии на этом пути.

Вот, наконец, населенный пункт Святая Анна. Противник не удержался здесь на заранее подготовленных позициях. Приняв на рассвете 16 января подрывников Налетова на немецком бронетранспортере за своих, гитлеровцы жестоко поплатились. Сбитые, еще дымящиеся на обочинах грузовики, измятые повозки, перевернутые орудия, трупы гитлеровцев в темно-зеленых шинелях — вот что осталось от опорного пункта захватчиков в Святой Анне.

Впереди был Мстув.

«Конечно, искусно скрытые артиллерийские батареи, траншеи с засевшими в них пулеметчиками и фаустпатронщиками, колючая проволока и минные поля перед ней, которыми, по данным разведки, опоясан Мстув, — все это составляет грозную опасность для передового отряда. Но главное — река. Будет взят мост — будет и Мстув», — думал Хохряков, с тревогой и надеждой ожидающий донесения от идущих впереди Налетова и Агеева.

Наконец, от разведчиков поступил сигнал: «Заглушить моторы!»

Стальная лавина, пышущая жаром перегретых двигателей, замерла в предрассветной мгле. «Что там, впереди?» — беспокойно думал Хохряков.

А впереди, у моста через Варту, из остановившегося немецкого бронетранспортера выпрыгнули «эсэсовцы». Они не спеша, уверенно зашагали к караулке. Во главе — офицер. Никто, даже сам Горюшкин, не угадал бы в нем голубоглазого гвардии старшину Налетова. Небрежно помахивая зажатым в руке и опущенным стволом немецкого автомата, он зорко наблюдал за часовыми.

У входа в помещение их остановил обер-лейтенант, потребовал предъявить документы. В ответ Налетов скосил офицера автоматной очередью, а его бойцы забросали караулку гранатами и открыли огонь по обоим часовым на мосту.

Над рекой вспыхнула зеленая ракета — сигнал для танков.

В это время к мосту по обочине подкатила головная тридцатьчетверка разведвзвода. Увидев сигнал Налетова, командир танка Золотов решил с ходу проскочить мост, но при выезде на дамбу машина свалилась в ров-ловушку, устроенную фашистами. Экипаж не растерялся: ударил из пулемета по гитлеровцам, бежавшим к мосту из глубины обороны. Однако на дамбе уже оказался танк Агеева. Лейтенант увидел на мосту подготовленные к взрыву заряды и ползущего к ним гитлеровского офицера. «Еще минута-другая — и произойдет взрыв!» — мелькнула в сознании Агеева обжигающая мысль.

Из-за моста послышался выстрел противотанкового орудия, застрочили пулеметы, прикрывающие фанатика-фашиста.

— Огонь по пушке! — скомандовал Агеев башнеру Хлебникову. Налетов тем временем перебежками двинулся к офицеру-минеру. Короткий, как молния, поединок — и гитлеровец лежит с размозженным черепом.

Танк Агеева, ведя яростный пулеметно-пушечный огонь, устремился на западный берег. За ним тут же последовал и второй Т-34 и бронетранспортер Налетова.

…Уже совсем рассвело. Заметив слева вдалеке движение танков, Хохряков навел на них бинокль: «Туда должен выйти головной дозор батальона Тонконога. Он или враг?» Внося ясность в размышления Хохрякова, на левом фланге завязалась перестрелка тридцатьчетверок и наших самоходок с немецкой артиллерийской батареей.

Семен Васильевич взглянул на часы: «Десять ноль-ноль. А к вечеру нужно быть в Ченстохове».

Вдруг донеслась пальба из района моста, и вскоре в шлемофоне комбата раздался торопливо-тревожный голос Агеева:

— Я уже за Вартой. Вышел на шоссе в глубокой балке. По обеим сторонам на плоскогорье — Мстув. Впереди — немцы. Видимо-невидимо. Их колонна остановилась. Обхода нет. Что делать?

— Сейчас, Агеев, сию минуту… — озабоченно ответил Хохряков и, высунувшись из люка, помахал Горюшкину, который беседовал со своими мотострелкеми у соседнего танка: «Скорее!»

Николай Иванович вскочил на броню командирской машины.

— Моторы! — крикнул Хохряков ожидавшим сигнала командирам и, развертывая карту, повернулся к Горюшкину: — Значит, так, Николай. Мост в наших руках. Агеев встретился с многочисленным противником. Быть может, это выдвигается к Варте дивизия, о которой предупреждал Батя. Короче, предстоит кровавая сеча. Как только минуем мост, я даю минутную остановку. Ты одной ротой занимаешь мост, все предмостные позиции и пропускаешь все танки бригады. Потом — ко мне на выручку. Оставлю тебе за мостом танк старшего лейтенанта Башева — для связи со мной и бригадой. Остальные роты пойдут со мной. Возражений нет?

Возражений не было.

Танки с ходу взяли предельную скорость.

— Фашисты слегка постреливают, мы пока огонь не открываем! — снова напомнил о себе лейтенант.

— Иду, Гриша, держись!

Хохряков понимал, в какое трудное положение попал Агеев. Лейтенант, двадцати двух лет от роду, со взводом танков и единственным бронетранспортером очутился лицом к лицу с крупными силами неприятеля. Внезапность появления советского танка, видимо, привела фашистов в смятение, и, пожалуй, они только поэтому, да еще находясь в глубоком дефиле, не открывают шквального огня. А что предпринять Агееву? Выйти из танка и предложить гитлеровцам сложить оружие было бы полнейшим безрассудством. Любой из головорезов-эсэсовцев возьмет храбреца на мушку. А в прямом военном противостоянии танковый взвод — не сила против дивизии, в которой, несомненно, есть и подразделения фаустпатронщиков, и противотанковая артиллерия, и штурмовые орудия, а в хвосте колонны, по-видимому, и танки. Правда, из сообщений газет Хохрякову известен случай, когда рота танков под командованием старшего лейтенанта Колобанова (из 1-й танковой дивизии) преградила под Гатчиной путь 8-й танковой дивизии фашистов и вышла из боя победителем. Да и сам Хохряков в бою под Проскуровом сумел 17 марта 1944 года с семью оставшимися танками отразить натиск почти целой вражеской дивизии. Однако и в первом и во втором случаях были другие обстоятельства: танкисты действовали внезапно, из засад, стояли насмерть на своей земле. Здесь же совершенно иные обстоятельства. Иным должно быть и твое решение, командир головного отряда. Помни, что к исходу дня нужно освободить Ченстохову. Что ж, будем драться. Сотни смертей принесет этот бой врагу. Будут жертвы и на твоей стороне, комбат, — среди танкистов и мотострелков. Но зато ты выполнишь приказ, не запятнаешь свою воинскую честь, а так уже принято веками, что честь солдата проверяется в бою с численно превосходящим врагом. Итак, вперед!

…Танки передового отряда прогрохотали по мосту и, как было условлено, на минуту остановились; с передних машин посыпались мотострелки.

Хохряков вызвал Агеева:

— Слушай, Гриша. Немедленно отойди и, если можешь, проберись в хвост колонны, а мы сейчас ударим в лоб. Понял?

— Есть бить в хвост и в гриву!

— Всем вперед! Передний заднего не ждет! Делай, как я! — Хохряков привычным жестом взмахнул рукой над башней танка.

Само собой разумеется, командир передового отряда имел право принять и другое решение: поддержав огнем, вывести взвод Агеева из дефиле к мосту и на реке Варте принять бой до подхода главных сил бригады. Логическое оправдание такому варианту было: неравные силы, в тесной балке танки — отличная мишень для фаустпатронщиков, артиллерии, авиации…

История оправдала бы и это решение. Но тогда польские города Мстув и Ченстохова остались бы на длительное время в фашистской неволе и непременно были бы стерты с лица земли в позиционных боях. В таком случае сотни тысяч узников, томящихся в гитлеровских лагерях смерти, так и не дождались бы освобождения: всех их могли уничтожить фашисты. Потому, что именно потеря внезапности удара и задержка в наступлении дали бы гитлеровцам время собраться с силами.

Низкое и тусклое зимнее солнце осветило начавшееся побоище.

Тридцатьчетверки, по две в ряд врезаясь в колонны гитлеровских войск, продвигались с таким напором и быстротой, что вражеские артиллеристы не успевали разворачивать пушки, пехотинцы — снарядить для броска гранату, а фаустпатронщики — изготовить к бою свое опасное для тридцатьчетверок оружие.

В стороны валились, переворачиваясь вверх тормашками, горящие машины, катились оторванные колеса пушек и стволы минометов, в щепки превращались повозки. Ряды гитлеровцев таяли под напором стали и огня, точно снег в кипящей смоле.

В страшной панике вражеские солдаты и офицеры, бросая оружие и амуницию, с непередаваемым ужасом в глазах ломились в ворота и калитки, лезли в окна домов, взбирались на каменные заборы. Тех же, кто в этой ужасной сутолоке ухитрялся изготовиться к бою, немедленно подавляли автоматчики и пулеметчики Горюшкина. С брони танков они сеяли среди врагов смерть.

А в шлемофонах членов экипажей слышалось: «Вперед!» Гвардии лейтенант Павлов впервые так близко увидел сверкающие боевым азартом глаза Хохрякова: комбат, словно сливаясь с мчащейся на бешеной скорости машиной, неудержимой командой бросал в атаку танковую лавину.

Многие гитлеровцы в страхе бросали оружие и высоко поднятыми руками демонстрировали свою готовность сдаться в плен.

Выполняющее роль своеобразного конвоя подразделение эсэсовцев попыталось прекратить панику. Кое-кто из них сумел в этой сумасбродной сутолоке развернуть к бою противотанковые орудия, однако неодолимые тридцатьчетверки сокрушили их прежде, чем те успели произвести хоть один выстрел.

Быстротечный бой закончился полным поражением противника. Почти тысяча вражеских солдат и офицеров была взята в плен. Лишь немногим удалось спастись бегством. Кое-где мелькали по косогору черные шинели улепетывающих эсэсовцев.

Танки остановились, заняли круговую оборону на западной окраине Мстува.

Хохряков на своей тридцатьчетверке поднялся на бугор метрах в двухстах — трехстах от шоссе и, вооружившись биноклем, принялся рассматривать путь на Ченстохову. До нее оставалось 12 километров. Наручные часы показывали ровно четырнадцать.

Невдалеке толпились военнопленные.

Вскоре на бугор, где остановилась машина Хохрякова, лихо подкатил танк, густо облепленный мотострелками. Из машины вышли Горюшкин и Башев — просто сияющие от радости. Выслушав их сообщение о том, что у моста через Варту все в порядке, Хохряков сказал, обращаясь к парторгу Пикалову!

— Володя! Для конвоирования военнопленных оставляю тебе экипаж Башева и взвод автоматчиков: сдай, куда следует, этих вояк и оформи документально. Все — под расписку: солдат, офицеров, оружие, уцелевшую технику. И догоняй нас в Ченстохове.

Не успел Пикалов ответить, как Хохряков заразительно рассмеялся и обратился к стоящим рядом офицерам:

— Эх, друзья, вам надо сутки мыться и одежду отстирывать от грязи, копоти и крови…

— Зато устроили фашистам настоящую парилку! — сострил Агеев.

Офицеры заулыбались, а Хохряков посерьезнел.

— Да, товарищи. Сегодня многие фашисты увидели свой последний час. Но пока еще не все. Готовьтесь к новому бою.

Пока Хохряков уточнял с командирами танковых рот порядок дальнейших действий, Горюшкин и Пикалов распоряжались по отправке пленных.

Хохряков окинул взглядом, казалось, нескончаемую колонну отвоевавшихся гитлеровцев и, взмахнув рукой, по-кавалерийски скомандовал:

— По коням!

Раньше в направлении на Ченстохову выступили все три танка разведвзвода лейтенанта Агеева с поредевшим взводом десантников Горюшкина и несколькими саперами на броне.

Через два часа комбриг И. И. Чугунков услышал по рации хрипловатый от простуды голос Хохрякова:

— Товарищ гвардии полковник! На плечах противника въехали на северо-восточную окраину Ченстоховы. Во взаимодействии с мотострелками потихоньку тесним гитлеровцев.

— Спасибо, двести девятый, — весело ответил комбриг. — Немедленно порадую Батю. А вы пробивайтесь через городской парк на западную окраину. Пока мы подойдем, чтобы и птица не пролетела в город.

— Слушаюсь! Не пролетит и воробей.

— Да своих не постреляйте. Туда, в квадрат ноль-ноль двенадцать, я послал Удова. Пусть наведет гвардейский порядок.

Комбат молча посветил фонариком, нашел на карте нужный квадрат, включающий в себя западную часть привокзальной территории, переезд и выходные железнодорожные стрелки из Ченстоховы на Люблин…

Хохрякову было понятно указание комбрига. А кто в бригаде да и в корпусе не знал храброго разведчика и подрывника гвардии старшину Степана Ивановича Удова, двадцати лет от роду.

Однажды Степан как десантник ехал на тридцатьчетверке головной походной заставы. Когда эту заставу обстрелял противник, Удов спешился и с укрытия стал осматривать поле боя.

Вдоль деревни в лощине располагались гитлеровцы. Разведать их огневые точки можно было, только проникнув в населенный пункт.

Но как сделать это под прицельным огнем? И вдруг Удов увидел пасущуюся в стороне лошадь. Подобравшись, разведчик вскочил на нее и во весь карьер помчался по главной улице села.

Пока гитлеровцы разобрались, кто, зачем, куда скачет, опытный глаз разведчика заметил две замаскированные самоходки и крупнокалиберный пулемет. Смельчака обстреляли лишь на окраине села.

Хохрякову рассказывали о том, как во время Львовской операции группа разведчиков внезапно ворвалась на тридцатьчетверке в небольшое село. Стремительно соскочив с машины, Удов с возгласом: «За мной!» — бросился во двор, где сгруппировались вражеские пехотинцы. Здесь он застрелил выскочившего ему навстречу офицера и вместе со своими бойцами разоружил остальных гитлеровцев.

Разделив разведчиков на несколько групп, Удов приказал «прочесать» село, а сам с одним автоматчиком бросился в ближайший двор. А там уже метались встревоженные стрельбой фашисты.

Положение осложнилось: оккупанты, придя в себя, пытались окружить советских разведчиков. Прячась за стенами домов, Удов с бойцами отступил в сад — прямо на позицию немецких зенитчиков. «Прикройте!» — крикнул он товарищам и бросился к крупнокалиберному пулемету, захватил его и открыл огонь по фашистам. В течение десяти минут разведчики гвардии старшины Удова очистили населенный пункт от фашистов, а в штаб привели целое отделение «языков».

«Что ж, хорошее дело задумал комбриг», — подумал Хохряков и ответил:

— Есть не пострелять своих! Все понял!

Стремительный натиск танкистов батальона с мотострелками на броне, их маневр огнем и гусеницами заставили гитлеровцев поверить, что Ченстохову захватывают крупные силы. Поэтому те из оккупантов, кому это удалось, поспешно отошли из города, бросив все, что мешало этому, как шутили десантники, «блицдрапу».

Панике, однако, поддались не все. Гвардейцы Хохрякова и Горюшкина в упорном бою занимали квартал за кварталом, «выкуривали» фашистов из блиндажей и подвалов…

Григорий Агеев со своими разведчиками вошел в Ченстохову первым. Вдали из громадного здания костела в нескольких местах вспыхивали трассы пулеметных очередей, изрыгало снаряды штурмовое орудие.

Танкисты Агеева подавили гитлеровские огневые точки, а десантники уничтожили фашистских минеров, готовившихся взорвать древний костел — памятник истории польского народа. Советские воины спасли от разрушения и весь город.

Вскоре команда наших саперов во главе с гвардии лейтенантом Алексеем Капустиным обезвредила в подвале костела «мину» — 200 авиационных бомб, — которая, по замыслу фашистов, должна была сработать уже после освобождения города частями Красной Армии. Гитлеровцы рассчитывали уничтожить эту историческую достопримечательность города, а всю вину за вандализм возложить на нашу армию-освободительницу.

Советский воин, воспитанный в уважении к другим народам, всегда, насколько позволяла обстановка, старался сберечь все памятники архитектуры, все материальные и культурные ценности, созданные человеческой цивилизацией, людьми труда.

Так поступал и Хохряков, и каждый его гвардеец. Все наши воины помнили и свято соблюдали наставления родной Коммунистической партии и Верховного Главнокомандования, памятуя о великой освободительной миссии Красной Армии, подающей руку помощи народам Европы в тяжелейшей борьбе с гитлеровскими оккупантами, с германским фашизмом. Каждый из них понимал, что это не просто война с захватчиками, а битва не на жизнь, а на смерть с врагами человечества, которые, одурманивая головы немцев шовинистическим угаром, измышлениями о превосходстве германской расы, несли народам поголовное рабство и смерть. Одной из составных частей гитлеровских планов установления мирового господства было вытеснение и истребление других народов, в первую очередь славянских — русских, украинцев, белорусов, поляков, чехов и словаков. Только в Ченстохове, как документально засвидетельствовано, гитлеровцы повесили, расстреляли, сгноили в тюрьмах и концлагерях около шестидесяти тысяч поляков и примерно такое же число советских граждан. Никогда не изгладится в памяти та цена, которую польский и советский народы заплатили за победу над фашизмом — ударной силой мирового империализма, за избавление человечества от смертоносной опасности, которую несли миру гитлеровские изуверы.

…Покончив с пулеметчиками во дворе костела, Агеев по распоряжению Хохрякова повернул свой взвод к железнодорожной станции.

В это время там грохнуло несколько взрывов. Это гвардии старшина Удов со своими разведчиками подорвал полотно железной дороги и выходные стрелки на Люблин, отрезав таким образом отход из Ченстоховы гитлеровским эшелонам.

«Да, мастер этот Степан Удов внезапно появляться во вражеском тылу. Недаром о нем ходят легенды в бригаде», — подумал Хохряков.

Как раз напротив тридцатьчетверки Агеева затормозил паровоз. Загрохотали буфера платформ, на которых при свете горящего здания были отчетливо видны незамаскированные «тигры» и «пантеры».

Увидев тридцатьчетверки, машинист хотел было дать задний ход, но танки Агеева ударили прямой наводкой и паровоз взорвался. Тут к Агееву во главе роты В. И. Машинина подоспел на помощь С. В. Хохряков.

Экипажи Павлова, Смирнова, Шемякина, Силантьева, Кибенко, Машинина… дружно атаковали эшелоны.

Некоторые из вражеских танкистов спешили развернуть башни для стрельбы с платформ, но дружный огонь тридцатьчетверок охладил их рвение. От нескольких машин повалил густой дым. Один из водителей «тигров» попытался было съехать с платформы без специальных подмостков, так, как умели ловко спрыгивать прямо на землю своими Т-34 советские танкисты, но перевернулся. Уцелевшие гитлеровцы обратились в бегство, бросив на станции все имущество и оружие. Их никто не преследовал — других дел было по горло.

…Петляя по узким улицам и рискуя каждую минуту напороться на засаду фаустпатронщиков, экипаж комроты В. И. Петрова на полной скорости выскочил к центру города. Механиком-водителем был комсорг роты гвардии старшина сибиряк Иван Михайлович Иванов. Этот экипаж одним из первых ворвался в Мстув, молниеносно сориентировался и, пока враг успел что-либо предпринять, начал уничтожать захватчиков, их технику. В числе первых эти гвардейцы вошли и в Ченстохову.

На центральной площади завязался ожесточенный бой. Фашисты отовсюду обрушили на отважных танкистов огонь. Из полуподвального окна углового дома звонкими очередями било штурмовое орудие; высовываясь из-за угла дома, стреляла вражеская самоходка, с другого конца площади яркими мечами пламени огрызался огнемет.

Гвардейцы меткими выстрелами подавили огневую точку в полуподвале и повели стрельбу по засевшим в укрытиях фашистам. Погиб командир танка, по-хохряковски корректировавший огонь своего танка из открытого люка. Затем близким взрывом фаустпатрона тяжело ранило командира орудия Сидорова. К тому же кончились снаряды. Механик-водитель Иванов, оставшись с радистом-пулеметчиком, продолжал выполнять приказ: пулеметным огнем уничтожал огневые точки врага, а затем давил их гусеницами, метр за метром очищая от захватчиков центральную часть Ченстоховы.

Танк был подбит. Гитлеровцы решили поджечь машину. Возню вокруг неподвижной тридцатьчетверки заметил механик-водитель Киячко, прорвавшийся своим танком к центральной площади по другой улице. И экипаж, который после ранения командира возглавил Киячко, действовал, как и прежде, по гвардейскому принципу: «Сам погибай, а товарища выручай!» Рассеяв поджигателей, танкисты уничтожили две вражеские пушки и три бронетранспортера с автоматчиками, намеревавшимися проскочить площадь. Под прикрытием танка Киячко Иванов эвакуировал в подвал ближайшего дома раненых побратимов и из снятого с машины пулемета открыл огонь по противнику.

Гитлеровцы, подбросив к центральной площади роту пехоты с фаустпатронщиками, снова попытались отбить ее. Но было уже поздно: на помощь Иванову и Киячко подоспели экипаж самоходной артиллерийской установки гвардии младшего лейтенанта Костина и взвод мотострелков из батальона гвардии майора Горюшкина.

Артиллеристы-самоходчики подбили выползшую из укрытия «пантеру» и, двигаясь дальше, превратили в груды обломков шесть грузовиков с вражеской пехотой, попутно «выкурив» из подвалов около роты гитлеровцев, которых тут же скосили пулеметчики и автоматчики Горюшкина.

Парторг батальона Владимир Андрианович Пикалов, сдав в тылах бригады почти тысячу пленных, на танке командира взвода Башева лишь в сумерки догнал сражающиеся в городе батальоны. В пути, справа и слева от шоссе, он видел смятые пушки, обломки машин и другой техники. И везде — трупы гитлеровцев.

Первым, кого увидел в Ченстохове Пикалов, был его непосредственный начальник — заместитель командира батальона по политической части гвардии капитан Семен Платонович Кива. Замполит участвовал в уличном бою на танке командира роты А. А. Моцного. На глазах у Пикалова эта тридцатьчетверка была подбита. Выбравшись из машины, Кива приказал подоспевшему Пикалову:

— Займитесь эвакуацией раненых. Я с Башевым догоняю Хохрякова.

Так в Ченстохове Пикалов оказался на тридцатьчетверке Моцного. Впоследствии командир роты был контужен и тяжело ранен: кровоточило плечо и осколком вырванной брони был выбит глаз. Парторг помог танкистам вытащить Моцного из машины и отправить его в медпункт.

Забегая вперед, скажем, что Анатолий Андреевич Моцный, подлечившись, догнал батальон во время Берлинской операции и снова возглавил свою роту.

Осмотрев поврежденную тридцатьчетверку, Пикалов обнаружил, что машина все-таки на ходу, хоть и пробита насквозь башня, которая, однако, вращается, к тому же, не все снаряды израсходованы.

По праву старшего и по законам боя, не терпящего никаких проволочек, Пикалов скомандовал:

— В машину! Полный вперед!

Расстреливая на ходу недобитые противотанковые средства неприятеля, Пикалов вскоре догнал машину Хохрякова. Был уже вечер, когда они включились в бой с «тиграми» на железнодорожной станции.

А экипаж Алексея Яковлевича Башева, приняв на борт замполита Семена Платоновича Киву, сразу же включился в уличный бой. И, видимо, подвела спешка: из окна подвала машину подожгли фаустпатронщики.

«Так нелепо погибли хорошие командиры», — думал парторг, сожалея о том, что оставил танк Башева: а вдруг помог бы избежать трагедии. Но война есть война. Для пуль, мин и снарядов на ней избранных нет.

Дом за домом, улица за улицей овладевали городом танкисты и мотострелки. Схватки с врагом еще шли у металлургического завода, ткацкой фабрики и бумажного комбината. По радио и через связных Хохряков время от времени напоминал экипажам: «По предприятиям из пушек не стрелять! «Выкуривайте» фашистов из укрытий пулеметным огнем».

Поздний вечер.

Тридцатьчетверки комбата и начальника штаба остановились в городском парке. Возле рации, рядом с радистом Михаилом Родионовым, сидел Хохряков и негромко говорил в микрофон:

— Товарищ ноль первый, докладываю из Ченстоховы. Станция также взята. Все дороги, ведущие в город, перекрыты. Фашисты пока не контратакуют.

В наушниках — взволнованный голос командарма:

— Спасибо, сынок. Еще раз спасибо за подвиг! При подходе главных сил бригады и корпуса вытягивай свое хозяйство на восточную окраину города. Понял, майор?

— Так точно. Слушаюсь!

Не прошло и часа, как в расположении командного пункта передового отряда появились два солдата в чистом обмундировании, с новенькими воронеными автоматами. Их, разумеется, задержали.

— Кто такие? — сурово спросил Пушков неизвестных.

— Мы от командующего армией. Нам нужен гвардии майор Хохряков.

Пушков тщательно проверил документы автоматчиков, но ему все еще что-то казалось подозрительным: «Рядом передовая, идет бой. Ночь. Рыбалко, наверняка, еще где-то далеко. И вдруг подавай Хохрякова!»

Подошел комбат.

— В чем дело?

Пушков шепотом объяснил.

— Где генерал-полковник? — спросил комбат прибывших.

— Здесь, в Ченстохове, в доме через улицу.

— Хорошо, пойдемте!

— Мы с вами! — Пикалов, Пушков, Козлов, Агеев, другие офицеры, кто был рядом, поправив на ремнях пистолеты, плотно окружили комбата.

Хохряков от души засмеялся, потом серьезно произнес:

— Спасибо, ребята. Ты, Володя, ты, Миша, и ты, Вася, — со мной. Остальным — по местам.

Четверка офицеров вслед за автоматчиками направилась на соседнюю улицу, а остальные, немного отстав, с оружием наготове, продолжали сопровождать командира к дому, где, по утверждению незнакомых автоматчиков, остановился Рыбалко.

У самого дома первая группа была неожиданно освещена лучом карманного фонарика. Звякнуло оружие часовых:

— Стой! Кто идет?

— Свои.

Один из автоматчиков, вытянувшись по стойке «смирно», четко доложил офицеру, вышедшему на оклик охраны, о выполнении задания.

— Вольно! Вы свободны! — офицер, в котором Хохряков узнал адъютанта П. С. Рыбалко, отпустил посыльных. — А вас прошу в дом, товарищи командиры. Генерал ждет.

Павел Семенович встретил гвардейцев у порога ярко освещенной комнаты. Командарм был при всех орденах.

Хохряков, пока Рыбалко шел к нему с распростертыми объятиями, успел заметить на мундире командарма орден, очень похожий на монгольскую награду, полученную им за Халхин-Гол.

Стиснув рослого Хохрякова, Павел Семенович целовал его и приговаривал:

— Вот это гвардейская работа! Ай да наломали, ай да нарубили, ай да нажгли! Местами мы не могли на «виллисе» по шоссе проехать, кое-как обочинами пробирались. Ах, молодцы какие! Вот что при умелом руководстве может совершить танковый батальон!

Отпустив, наконец, майора, Рыбалко, казалось, лишь теперь заметил всех остальных.

— А кто это с тобой? — спросил он.

— Мой заместитель по строевой Василий Иванович Козлов.

— Почти как Чапаев! — пошутил Павел Семенович, обняв и поцеловав Козлова.

— Это начштаба Михаил Григорьевич Пушков. А это парторг, он же замполит Владимир Андрианович Пикалов.

— И все капитаны! Капитаны сухопутных бронированных кораблей, — шутил командарм, обнимая и целуя Пушкова. — Комиссар, значит? — спросил Павел Семенович, принимаясь обнимать и целовать Пикалова.

— Так точно, товарищ командующий!

— Спасибо тебе, что высокий боевой дух воспитываешь в людях, в их мыслях и чувствах.

— Не только я — все коммунисты во главе с командиром, товарищ командующий. Он-то больше моего комиссарил.

— Ну что ж, так и должно быть. Ведь вы все, командование батальона, почти ровесники Октября, дети революции. Нынешние командиры воедино спаяны большевистскими идеями. Да и солдаты сегодня — высокого сознания люди, многие из них коммунисты и комсомольцы по делам и призванию. А я вот комиссарил в гражданскую… — Лицо генерала стало задумчивым. Помолчав немного, Рыбалко тряхнул головой и улыбнулся: — Ну, вот, разговорился, а не время. Окончим бои, возьмем Берлин, тогда и воспоминаниями заняться не грех.

Вошел адъютант, тихо и четко доложил: «Готово».

Павел Семенович озорно подмигнул:

— По чарке всем!

Адъютант откупорил бутылку «московской», которой командарм угощал только в особых случаях.

Выпили за успех и славу батальона.

Затем Рыбалко спросил о потерях батальона. Хохряков с грустью в голосе доложил. Командарм попросил назвать всех поименно. Генерал лично знал многих танкистов. Лицо Павла Семеновича посуровело, сделалось сразу постаревшим.

Командарм, помолчав, тоном приказа произнес:

— Всех участников операции соответственно заслугам представить к наградам! А тебя, Хохряков, я представляю ко второй Золотой Звезде. Приводи батальон в надлежащий, гвардейский вид. Отдохнуть, переодеть всех в новое обмундирование и переобуть. На все даю двое суток. Учтите: скоро вам в головном отряде армии предстоит пересечь границу Германии. Будьте достойны этой чести. Наша задача — побыстрее добить фашистского зверя. Но мы должны помнить о высоком звании советского солдата, о его чести и достоинстве. Хоть и велика у бойцов жажда мести за все зверства, содеянные фашистами на нашей земле, особенно у тех, у кого погибли родные, будем беспощадны к врагу на поле боя, но гуманны к побежденным. Никаких насилий над мирным гражданским населением. Никакого мародерства, никакого самоуправства над пленными. Мы — армия, освобождающая народы Европы, в том числе немецкий народ, от гитлеровского фашизма. Вы, Хохряков и Пикалов, — комиссары с немалым опытом, остальные — коммунисты. Вам ли объяснять, как все это важно? Так что я надеюсь на вас. Ну, сынки, до встречи на Одере! А затем — и в Берлине!

Рыбалко снова обнял Хохрякова, как бы благословляя на новые подвиги.

…Вскоре был опубликован Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР о награждении Героя Советского Союза гвардии майора Семена Васильевича Хохрякова второй медалью «Золотая Звезда». Тем же Указом механику-водителю гвардии старшему сержанту Иванову Ивану Михайловичу, командиру взвода мотострелков лейтенанту Сотникову Николаю Михайловичу, командиру отделения взвода разведки гвардии старшине Удову Степану Ивановичу и командиру танковой роты гвардии старшему лейтенанту Моцному Анатолию Андреевичу присвоено звание Героя Советского Союза.

Командир танкового разведвзвода гвардии лейтенант Г. А. Агеев и командир танковой роты гвардии старший лейтенант В. И. Машинин были награждены орденом Ленина. Следует особо отметить, что все воины, принимавшие участие в освобождении Ченстоховы, были отмечены наградами Родины. Командарм свое слово сдержал.

Хохряков со своими заместителями — капитанами Козловым, Пикаловым и начальником штаба Пушковым — шел по только что освобожденному городу и думал о сказанном генералом Рыбалко, о предстоящих жестоких боях, об освободительной миссии Красной Армии. О беспощадности и гуманизме.

Тысячу раз прав командарм. И такой поворот не в новость тебе, Хохряков. Все годы жажда мести врагу была на твоем вооружении, к ней не раз призывали твои пламенные слова в трудные минуты боя. «Папа, убей фашиста!» — пестрели плакаты на улицах городов и сел в тылу. И безусые семнадцатилетние юноши, еще не видавшие врага в лицо, еще постигавшие немудреное ремесло заряжать тяжелую для них «трехлинейку», уже пылали пламенем мести. У многих это был огонь мести за убитого отца или мать, за разоренный фашистами родной дом. И теперь на немецкой земле кое-кто мог бы поступить опрометчиво. Но ведь немецкие старики, дети и матери — не убийцы, а безоружные жители своей страны. По законам же советского гуманизма даже отъявленные гитлеровцы, сложившие оружие, должны отвечать за свои злодеяния перед справедливым судом народов, а не перед слепой стихией мести.

…Наступило утро в освобожденной Ченстохове. Временами то в одном, то в другом конце города раздавались пулеметные очереди: это гвардейцы майора Горюшкина «выкуривали» из подвалов прячущихся гитлеровцев.

Постепенно в городе затихали выстрелы, вдали глохли могучие моторы гвардейских машин. Поскольку в город вот-вот должны были вступить главные силы бригады и корпуса, Хохряков отдал необходимые распоряжения о предстоящей смене позиций. По его приказу в парк, где расположился командный пункт передового отряда, были перевезены останки танкистов и мотострелков, погибших в бою за освобождение Ченстоховы.

— Переложить павших в битве воинов на штабной и командирский танки, — с глубокой душевной болью распорядился Хохряков.

Алексей Яковлевич Башев был почти ровесником комбата. Исполнительный и трудолюбивый, в предвоенные годы калининский рабочий, коммунист Башев до 1942-го служил в тыловых частях, готовил кадры для фронта и рвался в бой. В сражениях с оккупантами показал себя достойно. Только за час боя в Ченстохове экипаж Башева раздавил три пушки с расчетами и вывел из строя несколько десятков вражеских пехотинцев.

Мало провоевал в батальоне и замполит Семен Платонович Кива. Один из авторов этой книги, Н. И. Балдук, встречался с С. П. Кивой еще в первые дни войны в Казанском танковом училище, где Семен Платонович был комиссаром танкового батальона. Да, Кива воспитал для фронта не одну сотню мужественных офицеров-танкистов. Семен Платонович был родом из Харькова, тоже рабочий. Он хорошо владел боевой техникой и увлекал подчиненных прежде всего личным примером, образцовым использованием оружия в бою.

В 7-й гвардейский танковый корпус С. П. Кива прибыл на Сандомирском плацдарме, перед самым началом Висло-Одерской операции. Начальник политотдела корпуса гвардии полковник А. В. Новиков, направляя С. П. Киву замполитом к С. В. Хохрякову, ободряюще сказал: «В этом прославленном боевом коллективе вас примут хорошо. Остальное будет зависеть от вас». С. П. Киву не только приняли хорошо, но и полюбили, ибо он с первого часа пребывания в батальоне словом и делом воодушевлял людей на подвиг.

Сейчас замполит Кива лежал на танке своего командира, и его застывший спокойный взгляд был направлен в синее ченстоховское небо. За то, чтобы небо было отныне мирным и чистым, коммунист Кива отдал жизнь.

…Командир и начальник штаба батальона двумя танками неспешно двинулись по, казалось бы, пустынным улицам города. На броне боевых машин — тела павших товарищей. Спереди и сзади — автоматчики, почетный эскорт погибших героев.

Остановились, как и было приказано генералом П. С. Рыбалко, на восточной окраине города; сюда комбат перенес свой штаб.

Наступило солнечное морозное утро 17 января. В палисаднике красивого, не тронутого войной дома танкисты в одних гимнастерках, без головных уборов, долбили-копали замерзшую землю, готовя братскую могилу.

К штабу Хохрякова потянулись поляки — жители ближайших кварталов. В комнату, где собрались офицеры во главе с комбатом, они входили группами и в одиночку, предлагали услуги, не переставали благодарить наших воинов за освобождение города, его жителей от издевательств «наци-швабов». Узнав, что состоятся похороны, пришли музыканты — девять человек с инструментами — и попросили разрешения принять участие в траурной церемонии.

У подготовленной могилы комбат приказал танкистам построиться. Рядом с ними по команде Горюшкина выстроились мотострелки.

Хохряков, сняв шлем, рассказал, кем был каждый из погибших воинов в мирной жизни, какие подвиги совершил на войне, в том числе в бою за освобождение города-страдальца Ченстоховы.

Польские музыканты стояли невдалеке и, не шелохнувшись, слушали «пана майора».

— Прощайте, дорогие побратимы! — сказал Хохряков и, обернувшись к музыкантам, дал сигнал.

Над могилой сперва робко, потом все увереннее поплыла траурная мелодия Шопена.

Танкисты, не скрывая и не стыдясь слез, бережно поднимали с брони тела павших однополчан, завернутые в плащ-палатки, и передавали их с рук на руки до последней черты, где два рослых гвардейца укладывали в один ряд останки офицеров и рядовых, сынов Сибири и Кубани, Грузии и Украины, Татарии и Мордовии, пришедших с боями сюда, на польскую землю, чтобы помочь ее народу освободиться от гитлеровских поработителей.

Звуки траурного марша взлетали в морозное январское небо, плыли над выросшим могильным холмиком, возле которого польские женщины поставили вазоны в красными и белыми цветами. Рыдающие скрипки обрушивали на склоненные головы бойцов звенящие скорбью аккорды, заставляя сердца биться в унисон мелодии, в которой звучали боль утраты и обещание вечной памяти ушедшим отважным собратьям.

— Заряжай!

Защелкали затворы пистолетов и автоматов. Прозвучал трехкратный залп траурного салюта.

— А теперь по боевым постам. И смотреть в оба! — четко и раздельно приказал Хохряков.

В город вошли главные силы 7-го гвардейского танкового корпуса, в том числе лихо прогрохотали к центральной площади два других танковых батальона 54-й танковой бригады, прогромыхал тяжелый самоходный полк, подошли другие батальоны и отдельные подразделения гвардейцев-мотострелков из бригады полковника А. А. Головачева.

Командиры прибывающих подразделений получали у капитана Пушкова указания, где и какие группы передового отряда надо сменить.

Наблюдая, какая силища привалила на смену его передовому отряду, Хохряков ощущал гордость: все эти батальоны, полки и бригады идут маршем по следу его героев, идут свежие, готовые к еще более мощному удару по врагу.

Вот от колонны автоматчиков отделился бравый юный солдат в шапке-ушанке набекрень, с автоматом на груди, подошел к Хохрякову, четко козырнув и прищурив для солидности по-детски широко раскрытые глаза, спросил:

— Разрешите обратиться, товарищ гвардии майор, Герой Советского Союза?

Хохряков, улыбнувшись, разрешил.

— Скажите, пожалуйста, а ваши автоматчики такие же храбрецы, как и танкисты? — искренне спросил подошедший.

Комбат рассмеялся — наверняка юный боец бился об заклад с товарищами, что подойдет с разговором к майору, — и ответил вопросом на вопрос:

— А у вас как?

— Рохлей и нюнь обкатываем на фронтовом Сивке — становятся настоящими гвардейцами.

— Мы своих обкатываем на стальном Буланке, а результат тот же. А кто ты и чей такой бравый будешь?

— Гвардии сержант Илья Яворина. Из отдельной роты разведчиков двадцать третьей мотострелковой. Наш Батя, Герой Советского Союза гвардии полковник Головачев, говорит о разведчиках и автоматчиках: «Это гвардия моей гвардии!»

— Толково сказано. Знаю вашего Батю. Настоящий комбриг. Чапаев! Так ведь его прозвали? А я с детства люблю Котовского и Чапаева. Выходит, головачевец — это чапаевец… Тебя, случаем, не обкатывали?

— Еще как, товарищ гвардии майор, Герой Советского Союза… Жаль, времени всегда в обрез, а то бы встретились ваши и наши ребята — эх и разговор был бы! Разрешите догонять своих? — проговорил автоматчик, козырнув Хохрякову на прощанье.

Эти слова 19-летнего сержанта не были бравадой. Боевая жизнь обкатала Илью, сделала его достойным воином головачевской гвардии. Вот рассказ хотя бы об одном поучительном подвиге гвардейца.

…Предрассветный туман еще жался к земле, когда Яворина возвращался из штаба корпуса, куда относил секретный пакет.

Повесив на шею автомат, он устало шагал по дороге, время от времени останавливаясь, чтобы отряхнуть тяжелые комья грязи, прилипавшие к сапогам.

И вдруг на фоне розовеющей пелены тумана Илья увидел какие-то мелькающие в беге фигуры.

Солдат присмотрелся и остолбенел: «У нас в тылу гитлеровцы!» Картины одна мрачнее другой заполняли воображение младшего сержанта: «Сейчас нападут на какой-либо из штабов и выкрадут важные документы!.. Да они же раскроют готовящееся на завтра наступление!.. К тому же, могут заминировать танки. Могут захватить «языка»!..»

В следующую секунду Илья рывком упал наземь и взвел автомат на боевой взвод.

— Стой! Хальт! — юношески неустоявшийся голос солдата прозвучал неубедительно.

«Фрицы даже не оглянулись», — сокрушенно отметил про себя Яворина и осмотрелся. «Что делать? Я ведь один-одинешенек», — лихорадочно думал юноша. Наконец, он решительно вскинул автомат, длинная очередь вспорола предутреннюю тишину. Темно-зеленые шинели, не прекращая бега, дали по винтовочному выстрелу в ответ. Илья, постреливая короткими очередями, бросился в погоню за убегающими оккупантами.

К радости младшего сержанта, от околицы села, в которое он добирался, полоснула трассирующая очередь «максима». Но пули-светлячки просвистели над самой головой Ильи. Пришлось залечь. Как только пулемет умолк, гвардеец снова ринулся за гитлеровцами. Их было четверо. Они бежали локоть о локоть, держа винтовки в руках, не оборачивались, не делали лишних движений. Все их внимание было приковано к впереди лежащему селу, где проходил передний край вражеской обороны.

Яворина, не останавливаясь, сменил опустевший диск автомата на запасной. Сердце гвардейца колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Еще до этого он с трудом вытягивал ноги из грязи, а теперь довелось бежать по раскисшей пахоте.

С горечью Илья отметил, что расстояние между ним и гитлеровцами сокращается очень медленно. Стрельба очередями нужного эффекта не давала: видимо, сказывались высочайшее напряжение нервов и тяжелое дыхание бойца. Тогда он перевел автомат на одиночную стрельбу. От первого же его выстрела с колена рослый гитлеровец, бежавший крайним справа, выронив винтовку, упал навзничь.

Яворина снова пустился в погоню и вскоре уложил второго оккупанта.

Предвидя неминуемую гибель, два оставшихся фашиста побежали врозь. Случись это раньше преследование оказалось бы бессмысленным. А теперь Яворине оставалось уничтожить лишь того оккупанта, который был поближе и от изнеможения замедлял бег. Вот темно-зеленая шинель на мгновение застыла на месте, и ее владелец поочередно, высоко взмахнув одной, а затем другой ногой, сбросил через себя сапоги.

Илья поспешно сорвал с себя бушлат и снова ринулся в погоню. Но усталость с каждой секундой все больше одолевала его. Ноги стали тяжелые, словно бетонные, во рту пересохло, одеревеневший язык казался горько-соленым комком. Между тем уже рассвело, и впереди, метрах в четырехстах, в лощине, отчетливо просматривались окопы противника.

«Почему же фрицы не стреляют?.. Одно из двух: либо принимают меня за своего (я ведь в трофейном маскировочном костюме), либо хотят заманить в плен», — подумал гвардеец-автоматчик и, почуяв второе дыхание, поднажал изо всех сил.

Вскоре он услышал тяжелое сопение и увидел тоскливый взгляд своего противника, который, израсходовав последние силы, совсем притишил ход и в поисках укрытия от неумолимо надвигающейся смерти безнадежно шарил взглядом по сторонам.

Красноармеец навел на него автомат:

— Стой! Хенде хох! Бросай оружие!

Тот, тяжело дыша, остановился и с мольбой о спасении смотрел на вершителя его судьбы, но винтовку не бросал и рук не поднимал.

Яворина нажал на спусковой крючок ППШ. Затвор автомата щелкнул впустую: оказалось, что и запасной диск автомата опустел.

Заметив мгновенную растерянность гвардейца, оккупант с погонами обер-фельдфебеля начал заряжать винтовку.

«Погибать, так с музыкой!» — подумал Яворина и, рванув из сумки гранату, высоко занес ее над собой.

Враг в отчаянии бросил винтовку на пахоту, вздернул кверху руки и со слезами на глазах плюхнулся прямо в грязь на колени. «Гитлер капут! Пятеро детей имею, пощадите!» — пробормотал он по-немецки.

— Ком пан, ком в плен! — приговаривал гвардеец, шаг за шагом подступая в гитлеровцу, а когда приблизился к нему вплотную, ловко вырвал из его кобуры «парабеллум» и зарядил его. Искоса наблюдая за обезоруженным обер-фельдфебелем и не убирая наведенного на него пистолета, Яворина спрятал в карман гранату, наклонился, вынул затвор из брошенной винтовки, спрятал его тоже в карман, а винтовку и свой автомат с опустевшим диском повесил на шею гитлеровцу, продолжавшему стоять на коленях. Затем отстегнул у него флягу, оказавшуюся со спиртом.

— Вставай, пан, коленки простудишь! Пошли к нам, для тебя война уже кончилась, — подтолкнул он пленного трофейным пистолетом.

Не успел младший сержант отойти с пленником и десяти шагов, как вокруг засвистели пули. Ударяясь о землю вблизи, они с треском разрывались и поднимали султанчики мокрой грязи. И пришлось Яворине вслед за пленным буквально выползать из зоны прицельного пулеметного огня. По пути в свое расположение младший сержант приказал немцу подобрать брошенные сапоги.

— Обуйся, пан, а то, видишь, пятки уже посинели.

Тот покорно выполнил приказание. Возле первого уничтоженного фашиста Илья нагрузил на своего «языка» еще одну винтовку без затвора, сам же забрал документы и награды убитого.

Послушный и во всем предупредительный обер-фельдфебель то ли от холода, то ли от длительного «блицдрапа», то ли от страха за свою дальнейшую судьбу дрожал, не переставая, будто осиновый лист.

Илья остановил пленника и миролюбиво протянул ему недавно отнятую флягу:

— Кальт? Холодно? На, тринкай, чтоб ты лопнул? Только сто граммов, чтобы согреться. Остальное — сюда!

Теперь они шли быстрее. Илья спешил забрать трофеи у второго убитого им гитлеровца и доставить пленного в штаб. «Надо, чтобы его допросили перед началом атаки», — решил он.

Такими были головачевцы — все до последнего обозника. Комбриг видел в бою каждого бойца и воздавал каждому по его заслугам. Забегая вперед, скажем, что младший сержант Илья Яворина был отмечен в праздничном приказе по бригаде 24 февраля 1945 года:

Лишь к вечеру были собраны вместе все танкисты, входившие в передовой отряд. Начали чистить личное оружие, заправили тридцатьчетверки горючим, восполнили их боекомплект, брились, мылись, переодевались в новое обмундирование. Несмотря на усталость после тяжелых боев и нескольких бессонных ночей, гвардейцы делали все это споро, дружно, в охотку: они уже знали о решении командующего предоставить батальону двухдневный отдых.

К вечеру Хохряков вызвал своего помхоза капитана Бычковского и приказал:

— Распорядитесь накрыть в самом большом помещении общий стол для торжественного ужина всего батальона.

Из доклада помхоза стало известно, что и в этом деле — гвардейский порядок. Вскоре бойцы, командиры и политработники расселись за столом.

Хохряков передал всем героям боев благодарность командарма П. С. Рыбалко. Солдаты и офицеры поднялись со своих мест, и под сводами зала торжественно прозвенело:

— Служим Советскому Союзу!

Ликованием было встречено и решение командарма — наградить участников боев за освобождение Ченстоховы.

Не забыл помпохоз капитан Апполинарий Бычковский и о «наркомовских» ста граммах — за павших побратимов.

Затем воины стали вспоминать подробности недавнего боя. Хохряков хотел было придать разговору организованный характер, использовать его для распространения боевого опыта, но вскоре в зале стало шумно, каждому хотелось рассказать что-то свое, лично пережитое, незабываемое.

Спустя десятилетия военные историки напишут такие строки:

19 января 1945 года танкисты 7-го гвардейского танкового корпуса с боями вышли к границе фашистской Германии и овладели городом Питшен.

Двумя днями позднее по тому же маршруту двинулся, догоняя свою 54-ю гвардейскую бригаду, танковый батальон С. В. Хохрякова, отдыхавший и приводивший себя в порядок по распоряжению командарма П. С. Рыбалко в Ченстохове.

У наспех прибитого к пограничному столбу плаката «Вот мы и пришли в логово фашистского зверя!» комбат остановил колонну и приказал заглушить моторы. Танки, словно перед парадным маршем, остановились в плотном строю.

Из люков высыпали экипажи танков, с брони соскочили десантники. Как живой монумент, на тридцатьчетверке поднялся комбат. В наступившей тишине морозного утра зазвучал его звонкий торжественный голос:

— Товарищи гвардейцы! Боевые друзья! Свершилась историческая справедливость: наши войска вступили на территорию гитлеровской Германии. Вот она перед нами, земля, с которой неоднократно обрушивались на нашу Родину захватчики и поработители. С этой земли начал свои захватнические походы гитлеровский фашизм, пытавшийся уничтожить наше Советское государство и поработить весь мир. И вот мы с вами пришли сюда, на землю агрессора. Доблестная Красная Армия несет свободу народам Европы. Мы вступаем сегодня на территорию фашистской Германии и вступаем не для того, чтобы мстить немецкому населению за злодеяния гитлеровцев на нашей, советской земле. Мы идем не для того, чтобы грабить и убивать, как это делали фашисты, не для того, чтобы присоединить к своим полям немецкие, как это пытались сделать они. Мы вступаем на землю Германии, чтобы уничтожить фашизм и помочь немецкому народу освободиться от гитлеровского ига. Наша задача и в том, чтобы уменьшить неизбежные материальные утраты немцев, возникшие в связи с ведением боевых действий. Правда, не наша вина, если сопротивляясь Красной Армии, гитлеровцы начнут переоборудовать дома немцев в доты и блиндажи, разрушать промышленные и культурные ценности. Да, не мы начали эту войну. Однако мы идем не мстить. Советские воины — не насильники и не убийцы, они — освободители. Будем же достойны этой высокой миссии, которую возлагают на нас Коммунистическая партия и Советское правительство.

…В результате стремительного наступления 54-я гвардейская танковая бригада 20 января подошла к одному немецкому городу и завязала упорные бои с противником. Здесь танкисты освободили 300 украинских девушек, насильственно угнанных на каторжный труд в Германию. Киевлянки и полтавчанки со слезами радости обнимали бойцов, благодарили за освобождение, рассказывали о перенесенных ужасах в фашистской неволе.

От Намслау по приказу командующего фронтом Маршала Советского Союза И. С. Конева 3-я гвардейская танковая армия круто повернула на юг. Впереди был Оппельн, не без оснований названный Гитлером крепостью, а справа — многоводный Одер.

Освобождением Ченстоховы сводный отряд С. В. Хохрякова как бы открыл ворота в Силезию. Теперь его батальон, обойдя Силезию на острие 3-й ГТА, 23 января очутился у других, западных ее ворот — города Оппельн, а 28 января в составе бригады завязал бой за Рыбник. В ходе грандиозного рейда гвардейцы Хохрякова дрались с врагом мужественно и находчиво.

31 января 7-й гвардейский танковый корпус был выведен из боя и в составе армии передислоцирован в район Гросс-Стрелитц на заодерском плацдарме.

В батальоне Хохрякова, который расположился в районе города Эйнбидель за Одером, шла напряженная учеба и работа. Воины ремонтировали танки, восполняли боекомплекты и горючее. Но главное — это работа с людьми.

Беседы и политинформации, занятия по обмену опытом закаленных воинов с молодым пополнением были в центре внимания всех командиров, политработников, и особенно Хохрякова. Как член партбюро, он принимает участие в заседании, рассматривающем вопрос о приеме в партию шести отличившихся в боях танкистов, на следующий день выступает на партийном собрании с рассказом о подвигах коммунистов батальона, о том, как они своим мастерством, мужеством и героизмом обеспечивали достижение успехов в минувших боях.

— У членов партии, коммунистов, не было никогда — ни в труде, ни в бою — никаких других преимуществ, кроме одного: быть первым, быть примером для остальных, — сказал комбат.

Через несколько дней на общем собрании батальона Хохряков ставит на обсуждение животрепещущий вопрос: «Как продлить жизнь танка в бою?» Танкисты выдвинули десятки предложений по скорейшему восстановлению машин непосредственно на поле боя. Проникнутые высоким чувством личной ответственности за приближение долгожданной Победы, солдаты и офицеры пе ред своими боевыми товарищами принимали конкретные обязательства по лучшему использованию тридцатьчетверок в бою.

Проходили встречи танкистов с воинами других родов войск. Они позволяли взаимно знакомиться с боевыми возможностями техники, увязывать вопросы взаимодействия, да и просто по-дружески познакомиться с соседями. Воины 3-й гвардейской танковой армии гордились, например, тем, что их атаки и боевые рейды поддерживали с воздуха авиаторы из дивизии легендарного Покрышкина.

В день 27-й годовщины Красной Армии командир авиадивизии, трижды Герой Советского Союза полковник Александр Иванович Покрышкин пригласил на торжественный ужин командира 7-го гвардейского танкового корпуса, Героя Советского Союза генерала Сергея Алексеевича Иванова с офицерами.

Комкор взял с собой прославленных комбригов полковников А. А. Головачева, З. К. Слюсаренко и комбатов майоров С. В. Хохрякова и Н. И. Горюшкина. Александр Алексеевич Головачев, весельчак-заводила и незаменимый тамада на подобных встречах, предложил всем сфотографироваться вместе. На память. Эта фотография дружеской встречи прославленных танкистов и летчиков спустя десятилетия будет экспонироваться во многих музеях страны.

8 февраля гвардейские танковые батальоны снова пришли в движение. Уже к вечеру 54-я танковая во взаимодействии с 23-й мотострелковой атаковала Шенборн, а 11 февраля они завязали бой за Бунцлау (теперь — город Болеславец Польской Народной Республики).

Еще перед боем за этот город Хохряков напомнил танкистам:

— В Бунцлау умер великий русский полководец Михаил Илларионович Кутузов. Сто тридцать два года назад, преследуя остатки армии Наполеона, русские воины под водительством Кутузова проявили чудеса героизма и мужества. Они избавили от иноземных захватчиков народы Европы. Так не посрамим же и мы славу русского, советского оружия!..

Батальон Хохрякова получил приказ наступать на Бунцлау в первом эшелоне. Комбриг Чугунков, ставя боевую задачу, дружески напутствовал комбата:

— Ты, Семен Васильевич, как можно скорее выходи на западную окраину города. Не обращай внимания на фланги, на то, что у тебя мало танков. Имей в виду: с нами Головачев и вся его бригада. Это много значит. Ведь у Головачева даже любой обозник — солдат-орел.

Такую высокую оценку мотострелкам А. А. Головачева давали и командиры других танковых бригад корпуса. Давали за то, что даже в самых трудных боях головачевцы надежно прикрывали танковые экипажи и, приумножая матросские традиции (бригада была сформирована из моряков-добровольцев Амурской военной флотилии), отважно, стремительно действовали в ближнем бою.

Хохряков ценил помощь головачевцев. А напутствия полковника И. И. Чугункова он слушал больше из вежливости: все равно будет атаковать врага в Бунцлау на всю мощь своих машин, оружия и во всю свою и своих боевых товарищей силу.

…С рассветом 11 февраля 1945 года батальоны 54-й гвардейской танковой повели атаку на Бунцлау. Вслед за танками широкой лавиной развернул свои подразделения Головачев. Хохряков успел занять только часть города, как налетели «фокке-вульфы» и начали беспощадно бомбить, разрушать все подряд, охотиться за каждой тридцатьчетверкой. И хотя Хохряков сумел пробиться сквозь этот ад, низвергавшийся на его танки, и выйти в надлежащий район Бунцлау, Головачев был к нему ближе всех из командования и видел, в какой переплет попел батальон. А произошло следующее.

На западной окраине танковые роты Хохрякова оказались перед превосходящими силами противника. Завязался ожесточенный огневой бой. В один из моментов комбат заметил, что группа фаустпатронщиков обходит его левофланговые машины, и поспешил на помощь товарищам. Предстояло преодолеть высокий горбатый мост через небольшую речку. Танк двинулся вперед, но мост не выдержал тяжести танка и плавно, будто в замедленной киносъемке, опустился в воду. Глубина в речке была небольшая, но из-за крутых берегов тридцатьчетверка оказалась как бы в ловушке.

— Снять пулеметы! Забрать автоматы, диски и гранаты! За мной! — скомандовал гвардии майор.

Танкисты во главе с комбатом выбрались на берег, залегли и открыли огонь по бежавшим к мосту врагам.

Полковник Головачев, лично возглавив штурмовые группы мотострелков и овладевая опорными пунктами неприятеля — дом за домом, квартал за кварталом, пришел на выручку Хохрякову и закрепил успех танкистов.

К утру 12 февраля Бунцлау был взят частями 7-го гвардейского танкового корпуса. Это имело для советских воинов важное значение. Город и переправы через реку Одер являлись как бы ключом к долине Нейсе. Отсюда шли дороги на Лаубан, Коттбус, Дрезден, открывался оперативный простор для выхода на Берлин. Поэтому, наверное, не успели еще стихнуть выстрелы, как в Бунцлау примчался сам командарм П. С. Рыбалко. Он по очереди обнял и расцеловал обоих Героев — Головачева и Хохрякова.

— Вот это гвардейские порядки! — произнес генерал свои любимые слова. — Вы освободили от фашистов знаменитый город. Здесь жива память нашего Кутузова.

Когда командующий уехал, к Хохрякову подошел замполит Пикалов:

— Семен Васильевич, мы нашли дом, в котором окончил свой жизненный путь Михаил Илларионович Кутузов.

— Да ну?! — воскликнул Хохряков. — Все, кто свободен, за мной!

Группа танкистов во главе с Хохряковым вошла в большую светлую прихожую двухэтажного особняка. К встретившему их старику-немцу обратился Агеев, хорошо владевший немецким языком.

— Покажите нам, пожалуйста, где провел последние минуты фельдмаршал Кутузов.

— О, битте, битте! — услужливо заторопился старик.

В прошлом учитель, он знал почти все, что было связано с последними минутами Кутузова. И рассказывал об этом с трепетом в голосе. История повторяется: в 1813 году русские богатыри под командованием Кутузова освободили германский народ от наполеоновских захватчиков, а правнуки Кутузова, придя от той же Москвы, принесли немцам свободу от гитлеризма.

Затем танкисты побывали у небольшого памятника из темно-серого гранита, установленного в честь великого русского полководца. Наши связистки и медички уже успели украсить его подножие цветами.

Рядом с памятником — свежая могила, усыпанная цветами. На деревянной маленькой пирамиде — фанерная табличка с надписью:

Два обелиска, знаменующие единство и связь времен в неизгладимой человеческой памяти: бессмертному полководцу и его достойному потомку, не посрамившему воинской чести предков!

Хохряков стоял по стойке «смирно», переводя взгляд от скромного гранитного памятника к деревянной пирамидке со звездой, и великой гордостью наполнялось его сердце: «Более ста тридцати лет прошло, а люди воздают почести великому русскому полководцу! Теперь правнуки Кутузова умножают славу русского оружия. Нынешние воины передадут эстафету солдатского мужества, верности Родине новому поколению советских людей».

В первых числах марта 7-й гвардейский танковый корпус выходил из боя в районе города Лаубан. Под прикрытием огня двух сводных групп танков и контратак сильно поредевших батальонов 23-й гвардейской мотострелковой бригады танковые роты, батальоны, бригады отрывались от противника и форсированным маршем уходили в ночь.

Перед тем, как уводить своих танкистов во второй эшелон, Хохряков решил побывать у гвардии полковника Головачева, который пока руководил силами прикрытия выходящих из боя частей.

Ночь была сравнительно тихая, и в подвал четырехэтажного дома, где располагался КП Головачева, доносился лишь приглушенный гул отдельных разрывов.

— Это по саперам бьют, — скупо сообщил комбриг. — Мост через одну тут речушку наводим. Завтра — демонстративная атака.

Оглядывая подвал, Хохряков подумал, что совсем недавно Головачев здесь же, в Лаубане, руководил боем из окна третьего этажа такого же дома. Внезапно прорвавшиеся к штабу бригады эсэсовцы атаковали дом, ворвались на его первый, затем — на второй этаж. Бой переместился на лестничную площадку третьего. Не растерявшись, Головачев по веревке спустился вниз и с бойцами подошедшего подкрепления истребил ретивых фашистов, нанеся стремительный гвардейский удар с тыла.

«Теперь комбриг стал осторожнее», — думал гость, осматривая прочный подвал. Александр Алексеевич, как бы уловив его мысли, пояснил:

— Холодно наверху, в этом доме все окна выбиты, печи развалены, а ведь как-никак еще только начало марта.

Комбриг угостил боевого друга ужином. За чаем разговорились:

— Храбрые у вас ребята, Александр Алексеевич, — сказал Хохряков. — Принесли бригаде славу на всю армию, на весь фронт. Да и меня, спасибо, в Бунцлау от гибели спасли.

Головачев не любил слишком высоких слов, но, чувствуя искренность Хохрякова, ответил полушутливо:

— Так ведь этой бригаде принадлежит мое сердце. Я готов быть в ней рядовым, лишь бы она была генералом.

Затем речь зашла о том скором уже счастливом дне, когда их будут встречать на Родине с победой…

— Встреча встречей, — сказал Головачев, — а я особенно мечтаю проведать город Васильков: ведь наша двадцать третья, да и ваша, Хохряков, пятьдесят четвертая бригада носят почетное наименование «Васильковская». Приятно будет побывать там, а может, удастся чем-нибудь помочь жителям города поскорее залечить раны войны…

— Обязательно там побываем, дорогой Александр Алексеевич, если останемся живы, — уверенно сказал Хохряков.

На том и расстались. И, как оказалось, навсегда. Всего через двое суток тело легендарного комбрига увезут в Васильков. В тот город, которому он и его бригада принесли свободу.

А случилось это так. С рассветом 6 марта, когда буквально все подразделения и штаб мотострелковой бригады уже вышли из боя, гвардии полковник Головачев с несколькими офицерами еще оставались в Лаубане. После передачи позиций командирам прибывших для смены частей комбриг 23-й уходил с переднего края последним в сопровождении двух самоходок, одной тридцатьчетверки и отделения автоматчиков на броне. В Логау, первом же населенном пункте, лежащем на пути следования, по маленькому отряду ударили из засады пушки и пулеметы «бродячей» группы гитлеровцев, вобравшей в себя остатки разбитых частей противника. Комбриг успел организовать оборону, но был сражен прямым попаданием снаряда из немецкого 75-миллиметрового орудия. Так оборвалась жизнь Чапая — легендарного командира 23-й гвардейской Васильковской мотострелковой бригады Александра Алексеевича Головачева, который Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 апреля 1945 года был отмечен второй Золотой Звездой Героя Советского Союза. Это была невосполнимая утрата для танковой бригады, для всей 3-й гвардейской танковой армии.

Но война есть война. Тем, кто остался в живых, надо было думать о грядущих боях.

…54-я гвардейская танковая бригада расположилась в районе Машендорф. Подразделения в течение месяца готовились к новым сражениям: ремонтировали технику, принимали и обучали пополнение, подводили итоги, изучали опыт прошедшей операции, анализировали допущенные промахи.

Особое внимание при сколачивании и подготовке экипажей уделялось предстоящим уличным боям. Для танкистов уже не было новинкой то, что гитлеровцы превращали каждый город, каждое селение, даже отдельные каменные строения в сильные опорные пункты. Фашисты минировали и преграждали баррикадами улицы, создавали в домах позиции фаустпатронщиков.

Тщательно готовились к предстоящим боям и воины из батальона Хохрякова. Как обычно, Семен Васильевич в первую очередь познакомился с прибывшим пополнением, затем осмотрел полученную технику.

Среди поступивших в батальон боевых машин нельзя было не заметить тридцатьчетверку с надписью на башне «Сингуровский колхозник».

Хохряков пристально вчитывался в тщательно выведенные слова. Много всяких названий и призывов писали экипажи на бортах и башнях своих машин. Но такую длинную надпись Хохряков за годы войны увидел впервые.

Комбат нетерпеливо оглянулся. К машине бежали члены экипажа.

— Командир танка гвардии лейтенант Павлов! — первым представился безусый крепыш, лихо козырнув и по-курсантски щелкнув каблуками.

За ним неторопливо поднял руку к танкошлему рослый танкист с обгоревшим лицом:

— Механик-водитель гвардии старший сержант Шемякин!

Докладывают два бравых синеглазых парня с медалями на гимнастерках и пистолетами на туго затянутых ремнях:

— Командир орудия гвардии старший сержант Былинин!

— Радист-пулеметчик гвардии старший сержант Малышев!

Хохряков обвел взглядом фигуры танкистов и, увидев на одном сапоге Бориса Былинина пятно белой краски, спросил:

— Надпись вы делали?

— Так точно! — на лице командира орудия отразилась тревога. Все члены экипажа выжидательно, напряженно смотрели на комбата.

— Объясните, — после короткой паузы предложил Хохряков.

Танкисты наперебой напалм рассказывать командиру славную историю танка.

…Бои шли в районе Житомира. 29 декабря 1943 года командира танковой роты старшего лейтенанта Александра Титова вызвал командир 54-й гвардейской танковой бригады генерал-майор В. Г. Лебедев.

— Слышал я, старший лейтенант, что ты здесь все дороги и тропки знаешь.

— Так точно, товарищ генерал!

— И девушек знаешь всех? — улыбнулся комбриг.

— И они меня, — не без лукавинки ответил Титов, еще не понимая, чего хочет от него комбриг.

— А переправы на Гуйве?

— Каждый брод, каждое болотце помню, товарищ генерал. Перед войной на учении под Сингурами приходилось форсировать эту реку. Да и само село «атаковали» в учебном бою.

— Поведешь на Сингуры передовой отряд. Скажу прямо, Титов, повезло тебе. Не каждому выпадает такая удача на войне: осваивал здешнюю местность в мирное время и на ней же выпало бить врага.

— Благодарю за доверие, товарищ генерал! Сам хотел вас просить об этом.

— Пойдешь освобождать своих знакомых и друзей. Но смотри, Титов. От тебя зависит быстрое и успешное освобождение Сингуров. А действовать надлежит вот как: из соснового леса, что на два километра левее от села, пересечешь дорогу на Бердичев.

Танковая рота Александра Титова, усиленная пятью самоходно-артиллерийскими установками и взводом автоматчиков, внезапной ночной атакой без потерь со своей стороны освободила Сингуры и перекрыла шоссе. Всю ночь длился ожесточенный бой, пять контратак противника отразили танкисты Титова до подхода основных сил бригады. В бою были подбиты и захвачены исправными 20 вражеских танков и две артбатареи, взято много пленных.

Новогодним утром 1944 года генерал Лебедев вручал героям награды. Александру Титову комбриг от имени Президиума Верховного Совета Союза ССР вручил орден Отечественной войны I степени. Прикрепив старшему лейтенанту орден, генерал с отеческой улыбкой сказал:

— Спасибо, Титов, за подвиг. Разрешаю тебе сутки отпуска, повидать сингуровских довоенных друзей. Возьми свой танк и айда! Неприлично хозяину в селе «безлошадным» появляться.

Титова и его товарищей встречали в Сингурах и в соседнем селе Прятево как родных. Именно тогда у местных колхозников родилась мысль о сооружении «своего» танка — в дар освободителям.

Пока Титов и его товарищи освобождали другие города и села Житомирщины, в Сингурах по инициативе комсомолок Ани Боровик, Ани Маевской, Лиды Кошкаревой и Симы Прилипко шел сбор средств для закупки танка своим освободителям — гвардейцам из 54-й танковой бригады. Вскоре деньги были собраны, и письмо с просьбой полетело в Москву.

Столица не замедлила ответить. В телеграмме с грифом «Правительственная», которую подписал сам Верховный Главнокомандующий, говорилось:

Весенним днем 1944 года, когда тяжелораненый комбат Хохряков находился в полевом госпитале, на лесной поляне, как на праздник, собрались танкисты 54-й бригады. Помимо овеянных славой боевых знамен гвардейцев, на одной из тридцатьчетверок полыхал кумачовый стяг со словом «Сингуры», а на броне восседали девушки в цветастых нарядах.

Лучший в бригаде экипаж Михаила Громова выстроился возле тридцатьчетверки и в глубочайшем волнении выслушал слова командарма П. С. Рыбалко о вручении танка «Сингуровский колхозник». Затем выступили девушки. Смахивая платочками непрошеные слезы радости, они произносили слова благодарности гвардейцам.

Когда танкисты заняли свои места в боевой машине, Михаил Громов высунулся из башни и от имени экипажа произнес клятву, заверил, что гвардейцы доведут танк до самого Берлина.

Однако на войне случается всякое. В одном из тяжелых боев на Висле подаренный танк сгорел, а всех членов экипажа тяжело ранило.

Тогда гвардейцы назвали именем «Сингуровский колхозник» другой Т-34 и сделали такую же надпись на его башне.

Эта вторая машина тоже сгорела в бою, и танкисты назвали славным именем третью. Ее собрали из нескольких и отладили ремонтники, А привел эту тридцатьчетверку в бригаду тот же старший сержант Шемякин, который вместе с лейтенантом Михаилом Громовым получал первый танк от девушек села Сингуры.

Радий Шемякин после ранения успел основательно подлечиться в госпитале и вот теперь, получив восстановленный танк, снова находился в строю. Он-то и подал экипажу идею — восстановить имя прославленного танка. А Борис Былинин со старанием сделал знакомую нам надпись на броне.

— А что, разве не законно, товарищ комбат? — Былинин хитровато прищурил светлые глаза. — Радий ведь был одним из первых водителей «Сингуровского колхозника», погибал на нем, а теперь, воскрешенный в госпитале, снова сел за рычаги… Ну а ремонтники воскресили Т-34.

— Нет, отчего же, прекрасно сделали. Надо написать об этом в Сингуры. Письмо поручаю подготовить Шемякину. Его там лично знают.

— Товарищ командир, как только дадим фашистам прикурить на этой машине, так сразу и напишем.

Хохряков взглянул на Павлова. Тот приложил руку к шлему:

— Так точно, напишем!

— Да, хлопцы, велики эти доверие и любовь. Доверие и любовь народа. Ими дорожить надо пуще глаза своего.

Снова заговорил Радий Шемякин:

— Наш командир Громов тогда на митинге так и сказал: «Мы оправдаем ваше доверие и вашу любовь».

— Так и держать, гвардейцы!

— Есть так держать, товарищ комбат!

Павлов сдержал свое слово: 12 апреля 1945 года, за несколько дней до своей гибели, он отправил письмо в далекие, но дорогие танкистам Сингуры.

А в то мартовское утро танк «Сингуровский колхозник» стал командирской машиной Хохрякова. Корреспондент корпусной газеты, побывавший в батальоне, попросил экипаж построиться перед тридцатьчетверкой. Так появилась на свет фотография «Сингуровского колхозника».

Подготовка к новым боям продолжалась днем и ночью. Ночью проводились тактические учения по сколачиванию подразделений на открытой местности, а в дневное время учеба шла в лесах.

Особое внимание командиры уделяли изучению опыта прошлых боев, анализировали удачные и неудачные атаки, действия отдельных экипажей. Руководили занятиями не только комбат и его заместители, но и парторг Пикалов, и сами участники боев, «старички»-ветераны. Герой Советского Союза гвардии старший сержант Иван Михайлович Иванов поделился с механиками-водителями опытом боев при освобождении городов Мстув, Ченстохова, Бунцлау.

— Я стараюсь вести машину с наиболее экономным использованием ее больших технических возможностей, — рассказывал он. — Скорость и маневр по сигналам командира, готовность к преодолению завалов, заграждений, других препятствий, а также разрушение военных объектов у меня всегда на первом плане. Но помимо всего нужно быть готовым к тушению «зажигалок», попавших на танк, к защите машины от огнеметной струи противника. А строго выдерживать свое место в боевых порядках, а создавать наилучшие условия для ведения огня башнеру? Это тоже обязанности механика-водителя. Своевременно подвести танк на помощь соседнему экипажу или к саперам на разминированном проходе или дать возможность мотострелкам спешиться для атаки — это все тоже делает механик-водитель. По сути, грозная мощь танка на поле боя в его руках. В населенных пунктах весь экипаж, и в первую очередь механик-водитель, должен проявлять величайшую внимательность, осторожность при подходе к площадям и перекресткам улиц. Вот как было при освобождении Ченстоховы. Если бы я, механик-водитель, или командир танка не заметили при подходе к центральной площади засаду гитлеровцев, то нас сожгли бы фаустпатронщики. Однако мы вышли победителями. Лихость в нашем деле тоже нужна. Но не безрассудная. Лихость, если она расчетливая, — это элемент героизма. Но лихость ради бравады — беда смертельная…

Такие беседы опытных танкистов и практические занятия с новичками, распределение их к ветеранам по одному, по два сделали экипажи вполне боеспособными.

Одновременно с подготовкой материальной части и напряженной боевой учебой проводилась большая партийно-политическая работа среди личного состава батальона.

11 апреля в районе сосредоточения было проведено совещание парторгов, комсоргов рот и агитаторов экипажей по вопросу политического обеспечения марша. Актив принял решение: соблюдая строжайшую дисциплину и бдительность, совершить марш в выжидательный район без отстающих машин.

Затем беседовал с механиками-водителями комбат Хохряков.

15 апреля в выжидательном районе состоялось партсобрание, которое записало в своем решении: «Коммунистам и комсомольцам в предстоящих боях и впредь показывать образцы личной доблести и геройства…»

В тот же день на общем собрании личного состава батальона комбат Хохряков закончил свое выступление словами: «Разгромим гитлеровскую Германию и водрузим знамя Победы над Берлином!»

Да, каждый воин стремился и готовился к этому последнему, решающему сражению с врагом.

В самый канун Берлинской операции на митинге, посвященном получению боевого приказа, командир танка «Сингуровский колхозник» коммунист Анатолий Михайлович Павлов заявил: «Есть боевой приказ на окончательный разгром гитлеровской Германии. Усилим наши удары и водрузим знамя Победы над поверженным Берлином!»

Давая клятву, Павлов, конечно же, знал, что впереди не просто расстояние до Берлина, что на пути танкистов лежит сильно укрепленный район. Предстояло протаранить три мощных рубежа гитлеровской обороны, преодолеть две реки — Нейсе и Шпрее. Но за ними был Берлин и Победа. И поэтому ничто уже не могло остановить тщательно подготовленного удара танкистов.

На рассвете 16 апреля 1945 года раздался потрясающий грохот, возвестивший о начале Берлинской операции. Тысячи пушек и гвардейских минометов начали артиллерийскую подготовку. Прибрежный лес у реки Нейсе, по опушке которого тянулись две линии вражеских траншей, в пять минут был повален взрывами снарядов, словно трава под косой. Мины, ударяясь о бетонные стены дотов, высекали только искры, зато тяжелые снаряды гаубиц раскалывали их. Снаряды превращали в труху «терновник» из колючей проволоки, обезвреживали минные поля, разносили в щепы шестинакатные блиндажи.

Более часа на рубежах вражеской обороны бушевал страшный ураган огня и рвущегося металла. Наше артиллерия пробила брешь в обороне врага, подавила его зенитные средства, облегчила выход авиации к объектам атаки и местам сосредоточения резервов противника.

Потом по Нейсе на многие десятки километров пополз густой дым, застилая луга, овраги и поля. Это по приказу командующего 1-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза И. С. Конева авиаторами была поставлена мощная дымовая завеса.

7-й гвардейский танковый корпус подошел к Нейсе. Перед рекой у своего замаскированного танка Хохряков собрал командиров:

— Вот что, товарищи! Батальон наш и здесь пойдет в передовом отряде, а бригада наступает в первом эшелоне корпуса. Прошу достать карты!

Свою Хохряков расстелил на крыле танка.

— Смотрите повнимательней! Лесной массив до самой реки обеспечивает хорошую маскировку выхода к переправам. А переправляться будем вброд. Разве нам впервые? — Хохряков улыбнулся.

Повеселели лица всех присутствующих.

— Ширина Нейсе здесь до пятидесяти метров, глубина — сто восемьдесят сантиметров. Саперы нашли хороший брод, поставили вешки. Пойдем как по ковровой дорожке. Только не проморгайте эту дорожку. В общем, поплывем. Первым — я. — Хохряков взглянул на ротных командиров. — За мной роты Машинина, затем — Овчинникова и Гавриленко. Замыкает колонну Бычковский с обозом и тягачами. На западном берегу — курс на Гросс-Штансдорф. Но сначала придется преодолеть минное поле, и лишь тогда будем разворачиваться «в линию». На левом фланге врага атакует рота Машинина, на правом — Овчинникова. Я — в центре со взводом Павлова. Гавриленко с остальными танками — за мной. Сейчас на западном берегу реки ведут бой наши стрелки, они уже овладели первой траншеей, проходящей вдоль дамбы. С минуты на минуту надо ждать сигнала «Вперед!». А сейчас — по машинам!

Занял места экипаж командирского танка: командир лейтенант А. М. Павлов, один из первых механиков-водителей «Сингуровских колхозников» Р. Н. Шемякин, башнер Б. Н. Былинин, пулеметчик Н. Я. Малышев.

Наконец в наушниках танкошлемов гвардейцев прозвучало долгожданная команда: «Вперед!»

Успешно и быстро преодолев реку вброд, танки начали вклиниваться в оборону противника. И вдруг лес, отлично маскировавший танки на подходе к реке, здесь ощетинился выстрелами фаустпатронщиков.

На двух загоревшихся танках удалось потушить пожар, но батальон замедлил продвижение.

Завязался огневой бой, в атаку двинулись мотострелки. Вскоре подошли главные силы бригады и части усиления.

Совместными усилиями Гросс-Штансдорф был взят.

Батальон Хохрякова, продолжая марш, с ходу ворвался в следующий населенный пункт — Зимсдорф. В бою за него танкисты гвардии лейтенанта Силантьева уничтожили три «пантеры» вместе с их экипажами.

В очередной атаке героически погиб лейтенант Павлов. Он успел подбить две самоходки, раздавил гусеницами семь пушек, четыре тяжелых миномета, 11 пулеметов, 10 автомашин и вывел из строя целую роту гитлеровцев, Его сразила автоматная очередь врага во время корректирования огня по-хохряковски — из люка башни.

Через несколько минут был подбит фаустпатроном и сам «Сингуровский колхозник». Раненых членов экипажа пришлось эвакуировать. А комбат и башнер Былинин перешли на другую тридцатьчетверку.

Танкисты во взаимодействии со стрелковыми частями втянулась в бой по прорыву главной полосы обороны и к исходу дня продвинулись на 10—15 километров за реку Нейсе. Таким образом, к исходу дня 16 апреля первая полоса обороны оборонительного рубежа противника в упорных боях была преодолена.

Поступила команда комбрига: «Стоп! Подтянуть тылы! Накормить людей! Заправиться горючим, восполнить боеприпасы!»

Хохряков, приказав заглушить моторы, собрал экипажи у своего танка.

— У нас, товарищи, нет времени для митинга, скажу коротко: сегодня вы действовали отлично! Спасибо вам! — В наступившей тишине слышно было учащенное дыхание воинов. — До Берлина остается не больше восьмидесяти километров. Еще один мощный удар — и мы будем там. Однако враг не собирается так просто пропустить нас. Поэтому надеюсь на ваше мастерство и мужество. Я верю вам. Готовьтесь, друзья мои, к последнему удару…

Хохряков в эти минуты, как и все мы, солдаты минувшей великой войны, страстно мечтал войти в Берлин, увидеть светлый день торжества над поверженным гитлеризмом.

Да, гвардейцы-танкисты войдут в Берлин и напишут на рейхстаге имя Хохрякова. Всего через двадцать три дня весь мир будет торжествовать великую Победу. Но комбату Хохрякову, храбрейшему из храбрых, судьба отвела всего 23 часа жизни.

После того, как Хохряков закончил беседу с воинами, к нему подошел капитан с фотоаппаратом. Это был корреспондент армейской газеты «Во славу Родины» Леонид Юхвин.

— Редактор просил побеседовать с вами, дважды Героем Советского Союза, о предстоящем наступлении на Берлин.

— Что же вам сказать? — улыбнулся Хохряков. — Мы вот как спешим. — И Семен Васильевич провел ребром ладони по подбородку. — Время поджимает. Сейчас бы сидеть на опушке леса и слушать птиц. Все это потом, после Победы. И для интервью тогда найдем время.

— Понимаю вас, — сказал Юхвин, — но хотя бы несколько слов о себе.

— Ну, хорошо! — согласился Хохряков. — То, что я теперь дважды Герой Советского Союза… — он на мгновение умолк. — Мне кажется, что Родина с лихвой отблагодарила меня и в моем лице всех танкистов батальона. А я, по существу, еще очень мало сделал. Понимаете? Дома, в родных краях, от нас ждут Победы, И это сейчас самое главное.

— Что бы вы хотели выделить в очерке о вас?

— Знаете, что… — Хохряков нетерпеливо взмахнул рукой. — Очень прошу вас, напишите про моего начштаба капитана Михаила Григорьевича Пушкова, про комроты старшего лейтенанта Владимира Ивановича Машинина. А знаете командира роты лейтенанта Анатолия Андреевича Моцного? О нем тоже надо обязательно сказать. А Иван Михайлович Иванов, механик-водитель, чем не герой для вашего очерка? Ну, а моих старших начальников вы, конечно же, хорошо знаете. Без них Хохряков не был бы Хохряковым. Так что, пожалуйста, пишите обо всех этих героях. Я вас очень прошу. А сейчас — извините… — И комбат направился навстречу показавшемуся связному-мотоциклисту.

Через минуту лес и, казалось, весь мир наполнился грозным гулом стальных машин.

54-я гвардейская шла на Коттбус.

Вдоль чопорных лесных просек немецких лесов дул холодный пронизывающий ветер, и десантники на танках зябко жались к жалюзи, откуда шло тепло работающих двигателей.

В полночь, как только подразделения, осторожно продвигаясь по брусчатке шоссе, вытянулись из леса в направлении селения Гари (предместье города Коттбуса), экипажи услышали в наушниках шлемофонов голос Хохрякова: «Всем внимание! Наблюдение — круговое!»

Когда до селения оставалось не более километра, Хохряков приказал остановиться и заглушить моторы. По данным штаба бригады и авиаразведки, недалеко находился противник.

Воцарилась тишина. У командирского танка собрались Хохряков, Козлов, Пикалов, Пушков, зампотех Дмитриенко и новый замполит гвардии майор Смирнов.

Внезапно со стороны Гари донесся гул:

— Кто может быть в селе? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Хохряков.

Все молчали.

— Пушков! Свяжитесь со штабом бригады! Запросите его координаты и обстановку. А вы, Машинин, немедленно вышлите разведдозор во главе с лейтенантом Силантьевым в район постоялого двора, — Хохряков сначала показал по карте, затем объяснил по ориентирам на местности: — Вон туда, влево к лесу. Пусть станут в засаду и докладывают по радио, что обнаружат.

— Слушаюсь!

— Слева могут быть и наши, пятьдесят пятая бригада, — заметил майор Смирнов.

Хохряков тут же повернулся к Пушкову:

— Таблица позывных с вами?

— Так точно.

— Запросите координаты соседей.

— Есть.

— Что по мне, так это гул «пантер», — проговорил капитан Козлов.

— Гриша! — Хохряков подозвал Агеева. — Жми в деревню. Надо точно знать, кто там. Будь осторожен. Ротам изготовиться к круговой обороне! Вас, товарищи заместители, — Хохряков обратился к Козлову и Смирнову, — прошу находиться в первой роте. Ей будет особенно трудно.

Как бы в подтверждение его слов со стороны селения послышался грохот разгорающегося боя. Как выяснилось позже, обстановка в районе Гари сложилась следующим образом: головная походная застава 54-й бригады — 1-я рота 3-го танкового батальона — при подходе к селению была встречена пушечно-пулеметным огнем.

Командир роты старший лейтенант В. Ф. Калмычков всеми своими танками с ходу атаковал Гари и сумел занять несколько окраинных домов. Но вскоре танкам Калмычкова пришлось прятаться за каменные дома от губительного огня «пантер», зенитно-орудийных автоматов и внезапных выстрелов фаустпатронщиков. К танкам Калмычкова присоединились остальные роты батальона майора К. Е. Яценко и две роты мотострелков под командованием комбата капитана П. Д. Субботина.

Подкатил к Гари на своем танке и комбриг полковник И. И. Чугунков. Субботин, Яценко, Хохряков и сам полковник склонились над картой, освещаемой карманным фонариком.

— Фаустпатронщиков придется «выкуривать» из каменных домов и подвалов мотострелкам и саперам. Создадим под вашим общим командованием, товарищ Субботин, три штурмовые группы. Гранаты, противотанковые ружья, пулеметы — все у вас есть. Вы, Яценко, выделите для поддержки каждой группы по танковому взводу. Вам, Хохряков, когда займете восточную окраину Гари, быть готовым к отражению танковой контратаки противника с севера, со стороны Маттенсдорфа. Первую роту я забираю у вас в резерв бригады.

— Слушаюсь, товарищ гвардии полковник!

— Разведчики еще не вернулись?

— Пока нет!

— Вернется Агеев, и в четыре ноль-ноль — атака! После взятия Гари обходим Коттбус и двигаемся к переправам на Шпрее. Помните, главное — плацдарм за этой рекой, — отдал распоряжения комбриг.

…Плацдармы, плацдармы, плацдармы. Сколько их захватила танковая армия П. С. Рыбалко за годы войны! На Донце и Днепре, на Висле и Одере, Пилице и Варте. Впереди был последний плацдарм — на западном берегу Шпрее. Его еще нужно было захватить, удержать и обеспечить танковой армии выход с него на оперативный простор для удара по Берлину.

Из леса, маячившего левее места расположения батальона, куда направился в разведдозор танк Силантьева, послышались выстрелы, и невдалеке начали рваться снаряды.

Хохряков услышал в шлемофоне голос Силантьева:

— На меня вышла большая группа танков противника. Вступил с ними в отвлекающий бой. Тяжело ранен. Передаю командование Курятникову.

Стремясь отвести в укрытия тылы батальона из зоны вражеского огня и освободить дорогу для большого маневра танков, Бычковский и Дмитриенко кинулись в хвост колонны.

Но враг уже успел подбить два грузовика, и они преградили путь к отходу остальным. И Хохряков скомандовал:

— К бою! Полный вперед!

Бывают в жизни воина минуты, когда его умение владеть собой и своим оружием, все его моральные силы подвергаются решающему испытанию. Эти минуты чаще всего бывают при атаке на сильно укрепленный объект, когда ты идешь навстречу врагу и знаешь: противник целится, вот-вот, в любое мгновение, обрушит на тебя всю мощь губительного огня. А надо, не дрогнув, сокрушить опорный пункт и выполнить боевую задачу. Во многих боях Хохряков со своими гвардейцами входил в такие смертоносные зоны огня и почти всегда выходил из них победителем.

Стоя в открытом люке танка, мчавшегося к селу Гари, Хохряков думал о том, что предстоящий последний плацдарм придется добывать дорогой ценой: гитлеровцы просто так, за здорово живешь, не подпустят к Берлину. Из информации комбрига Чугункова он знал, что навстречу гитлеровцы перебрасывают с запада на рубеж Шпрее полнокровную танковую дивизию, отдельные эсэсовские танковые полки, отряды фаустпатронщиков и фольксштурмовцев.

Болотистая местность очень мешала маневру наших машин. Спереди нарастал гул танкового боя.

«Наверное, это уже дают о себе знать резервы противника», — подумал комбат.

Батальон Хохрякова, следуя за штурмовыми группами, вступил в опустевшую часть селения. Оказалось, что фашисты ушли отсюда на западную окраину под ударами гвардейцев Субботина.

Танки Хохрякова рассредоточились. Но гитлеровцы, видимо, и рассчитывали на такой маневр: втянуть танкистов в Гари и уничтожить их машины вместе с постройками. Противник не замедлил открыть по селению сокрушительный огонь, пытаясь окружить и уничтожить прежде всего пробившийся к западной окраине этого населенного пункта батальон майора К. Е. Яценко.

Разгорелся трудный бой с численно превосходящим противником. Как выяснилось потом, 54-ю атаковали главные силы 21-й танковой дивизии гитлеровцев — почти сто средних и тяжелых танков.

Незаметно ночь перешла в серый, мглистый рассвет. Противник повел по подразделениям бригады прицельный огонь из всех видов оружия, затем двинулся в контратаку.

Гитлеровцы с разных направлений атаковали позиции, наспех занятые подразделениями бригады, группами по 20—25 танков. Наиболее мощные атаки последовали из района Требенсдорфа на западную окраину Гари и из района Маттенсдорфа на восточную окраину этого населенного пункта. Противник пытался окружить всю бригаду, к тому времени уже полностью втянувшуюся в Гари.

Полковник И. И. Чугунков приказал командиру 3-го танкового батальона под прикрытием хохряковских машин отвести свои роты из-под ураганного флангового огня «тигров» и «пантер» к высоте 90,4, господствующей над селением с севера.

Как уже было сказано, батальон Хохрякова действовал без 1-й роты. Хохряков, сопровождаемый ординарцем Василием Шевченко, перебежками двинулся на обход своих танков, проверяя занятые ими позиции. Вести прицельный огонь многим экипажам мешали здания, а некоторые прекратили стрельбу, экономя снаряды для более трудного случая.

Командирский танк в отсутствие комбата вел огонь с восточной окраины села. Здесь вскоре погиб лейтенант, недавно принявший этот Т-34 (имя его авторам пока неизвестно). Затем был ранен пытавшийся вынести тело лейтенанта стрелок-радист. В тридцатьчетверке теперь остались два человека — механик-водитель сержант Прозоровский и командир орудия гвардии сержант Былинин.

Борису Былинину было не впервой действовать за троих. Теперь, замещая командира экипажа, он приказал отвести танк под прикрытие каменного здания.

Хохряков вместе с ординарцем пробрался к танку, постучал по броне и спросил выглянувшего из люка Былинина:

— Боря, почему не стреляешь?

— Да куда же стрелять, Семен Васильевич? Ни одной цели не видно.

— Ищи хорошую позицию, — приказал Былинину Хохряков. — Ты ведь пушкарь, понимаешь, что к чему. В этой западне нам придется отбиваться, пока подойдут главные силы.

В наушниках шлемофона Былинин услышал тревожный голос Чугункова, вызывавшего к рации комбата.

Комбриг приказывал, прикрываясь огнем роты Овчинникова, всем отходить к высоте 90,4.

— Понял вас! Выполняю! — ответил Хохряков.

Вскоре Хохрякова нашел связной от экипажа Силантьева — Курятникова.

— Товарищ комбат! Танки противника атакуют из леса и заходят в тыл нашему батальону.

Хохряков разыскал старшего лейтенанта Овчинникова:

— Давай, Костя, разворачивай роту на запад.

Овчинников, не успев ответить комбату, был тяжело ранен осколком вблизи разорвавшейся мины.

Хохряков занял место ротного в танке.

— Делай, как я! — услышали в шлемофонах танкисты голос комбата. — Стрелять без промаха! Не пропускать врага к нам в тыл!

Против роты Овчинникова, возглавленной Хохряковым, шло свыше полусотни вражеских машин.

У Хохрякова в те минуты не было ни возможности для маневра, ни резервных танков. Но была вера: там, где обороняются гвардейцы, враг не пройдет.

Оставалось единственное — точной стрельбой выдержать напор всей бронелавины на подступах к последнему плацдарму.

Вокруг бушевал огонь.

Ленты трассирующих пуль пересекались в разных направлениях, рикошетировали от зданий, башен танков и брусчатки шоссе. Вой снарядов, грохот разрывов и выстрелов танковых орудий — все смешалось в адском гуле металла и сверкании огня.

Наблюдателю со стороны, если бы такой мог оказаться здесь, это зрелище показалось бы адом. Горело все: лес, машины, земля, здания, люди.

На минуту из-за туч выглянуло холодное оранжевое солнце. Его косые лучи скользили по верхушкам бора, по пылающим домам, по башням танков, изрыгающих снаряды, по чадящим дымом машинам, по трупам солдат.

Корректируя огонь из люка башни, Хохряков был ранен в голову. Он слез с тридцатьчетверки, присел на одну из поваленных берез. Носовым платком зажал рану на голове, а правой рукой, в которой держал бинокль, указывал цели высунувшимся из люков командирам двух соседних танков.

Припав на одно колено, Вася Шевченко перевязывал рану комбата. Но это плохо ему удавалось, так как Хохряков поворачивался, подавая команды.

Кое-как закончив перевязку, ординарец постучал по броне ближайшего танка и крикнул высунувшемуся из люка Былинину:

— Доложи комбригу: комбата надо немедленно эвакуировать!

Как уже говорилось, гвардии старший сержант Былинин остался в танке за командира, радиста и башнера. Он с помощью механика-водителя доставал снаряды, заряжал пушку, приникал к прицелу и, выбирая по указанию Хохрякова тяжелые вражеские машины, стрелял.

Вдруг танки гитлеровцев скрылись, словно сквозь землю провалились. Былинин вспомнил об окружавшей селение долине. «Накапливаются в долине для решающего броска», — подумал он, сообщая на КП бригады о ранении Хохрякова, и повыше высунулся из люка башни, чтобы лучше разглядеть поле боя.

Обернулся, чтобы посмотреть на своего комбата. Хохряков, обняв одной рукой ординарца, хромая и шатаясь, приближался к танку. Из уголка губ стекала струйка крови. Былинин засуетился, пытаясь вылезть из башни, чтобы помочь ординарцу поднять комбата на танк, но тут к Хохрякову подбежала группа бойцов во главе с майором Т. М. Мальцевым. Их прислали комбриг И. И. Чугунков и начальник политотдела полковник П. Е. Ляменков для эвакуации комбата.

— Заводи! — скомандовал Былинин механику-водителю Прозоровскому, намереваясь вывезти комбата в безопасное место. Однако не успел взреветь мотор тридцатьчетверки, как рядом, у кормовой части танка, в центре группы людей, подсаживающих Хохрякова на броню, взорвалась вражеская мина. Былинин, ослепленный взрывом, контуженный и раненный в лобную кость, провалился внутрь танка.

Когда Борис пришел в сознание и с помощью Прозоровского выбрался из машины, вокруг уже стояла тишина. Невдалеке от своей тридцатьчетверки среди окровавленных тел Василия Шевченко, майора Трофима Матвеевича Мальцева и еще нескольких солдат он увидел тело комбата. На груди его в лучах солнца блестела Золотая Звезда — звезда бессмертия дважды Героя.

…Бои продолжались. Гвардейцы 54-й танковой бригады выдержали трудный экзамен — удержали занимаемый рубеж, подбив при этом 24 гитлеровских танка. С подошедшими 55-й гвардейской танковой бригадой и подразделениями 147-й стрелковой дивизии они овладели Гари и в течение ночи на 18 апреля захватили на Шпрее свой последний плацдарм.

Соратники Хохрякова выполнили все, что было приказано их командиром. И оставили на стене рейхстага красноречивую надпись: «Это вам за Хохрякова!»

Это и о нем слова боевого марша 3-й гвардейской танковой армии:

Из Берлина и Праги, Белграда и Вены в разное время и разными путями возвращались домой герои битв с фашизмом. Эшелоны с демобилизованными солдатами и офицерами триумфально встречали города и села Родины. Среди них было много воинов 3-й гвардейской танковой армии.

Некоторые из хохряковцев продолжали служить в Вооруженных Силах. Старшина сверхсрочной службы Радий Николаевич Шемякин — механик-водитель знаменитой тридцатьчетверки «Сингуровский колхозник» — подал мирную весточку в село Сингуры на Житомирщине:

Долгое время служил в танковых частях грозный истребитель гитлеровских танков А. А. Титов. После войны он по-хохряковски обучал молодых солдат знаниям и умениям защитника Родины. Александр Александрович и сейчас наставник молодежи — заведует Домом юных техников при Волгоградском тракторном заводе.

Судьба других сложилась иначе.

В Киеве живет и работает инженером на одном из предприятий ближайший боевой соратник Хохрякова Иван Макарович Урсулов.

В городе Ульяновске обосновался на постоянное жительство бывший зампотех хохряковского батальона капитан Василий Александрович Дмитриенко, а в Перми — бывший первый командир «Сингуровского колхозника» гвардии старший лейтенант Михаил Федорович Громов.

В Севастополе трудится бывший начальник инженерной службы бригады Анатолий Григорьевич Лысенко и его супруга Наталья Илларионовна, бывшая сотрудница штаба этого соединения.

В Лубнах Полтавской области поселился бывший начштаба хохряковцев М. Г. Пушков.

Уралец Леонид Иванов, занимавший в конце войны должность заместителя командира батальона по технической части, в Берлине был тяжело ранен. После долгих месяцев лечения он лишь в 1946 году возвратился к землякам инвалидом войны.

В родную Шатуру вернулся Борис Былинин. Дома, в заветной материнской шкатулке, он нашел бесценный документ:

Ныне это письмо с войны, размноженное на ротаторе, хранится у всех боевых друзей Бориса Былинина, у красных следопытов.

Такие письма родным своих подчиненных политрук, затем комиссар, еще позже командир батальона Хохряков писал с первых дней войны. Сообщал в них о подвигах, о других хороших делах, о наградах бойцов и командиров. Приходилось писать и о солдатских ранах, о героической гибели воинов. Тяжелый это был удел. Ведь требовалось не просто сказать отцу и матери слова благодарности за воспитание сына, отдавшего жизнь за Родину, но и ободрить их в безутешном горе.

Мы уверены, что во многих семьях и поныне хранят эти письма с войны как самые дорогие семейные реликвии.

Письмо родным Былинина было о том, что свершилось на войне. А тогда, в 1945-м, Былинин искал свое место в мирной жизни. Вскоре он, фронтовик, без экзаменов был зачислен на учебу в Подольский механический техникум. После окончания этого учебного заведения Былинин принимал участие в освоении целинных земель в Казахстане. Позже окончил горный институт, об учебе в котором часто мечтал вслух его любимый комбат. Борис Николаевич сейчас живет в Москве, работает инженером-диспетчером в Министерстве энергетики и электрификации СССР. Здесь чтут фронтовика за его ратные подвиги.

Москвичами стали и соратники Хохрякова по 171-му отдельному танковому батальону В. В. Пикин, В. А. Крючков, Б. К. Гольдин, бывший начальник связи 54-й бригады И. Н. Саксонов, бывшие заместители командира этого соединения А. Ф. Козинский и П. Е. Ляменков.

На работу в Министерство финансов СССР вернулся парторг хохряковского батальона, ныне покойный гвардии капитан Владимир Андрианович Пикалов. Вот строки одного из его последних писем:

В Москве живет и Герой Советского Союза полковник в отставке Петр Фомич Юрченко. Он так вспоминает о Семене Васильевиче Хохрякове и Александре Алексеевиче Головачеве:

Дважды Герой Советского Союза Семен Васильевич Хохряков по решению Военного совета 3-й гвардейской танковой армии был похоронен в городе Василькове Киевской области, там же, где его боевой побратим А. А. Головачев.

Никто не забыт и ничто не забыто. Свято чтит память своих освободителей украинская земля. В древнем, утопающем в зелени Василькове стоит обелиск с бюстом комбата Хохрякова, На его могиле всегда цветы. В послевоенные годы ученики 7-й средней школы г. Василькова, шефствующей над могилой С. В. Хохрякова, создали при школе музей боевой и трудовой славы, и самое почетное место в нем занимают экспонаты, повествующие о жизни и подвигах дважды Героя Советского Союза Семена Васильевича Хохрякова. Красные следопыты регулярно проводят слеты хохряковцев.

Не забыт Хохряков и на польской земле. В Ченстохове именем Хохрякова названы одна из улиц и площадь города, спасенного от разрушения гвардейцами-танкистами. В канун 30-летия освобождения Ченстоховы от гитлеровского ига на площади имени Хохрякова как памятник подвигу легендарного комбата и его побратимов установлен танк Т-34. Ченстоховцы ежегодно 16 января отмечают день освобождения как самый большой праздник.

9 мая 1961 года на центральной площади Коелги, родного села Хохрякова, собрались тысячи людей. Колхозники, рабочие широкоизвестного мраморного рудника, шахтеры из Копейска, гости из Челябинска, ветераны бывшей 3-й гвардейской танковой армии прибыли сюда, чтобы увековечить память Семена Васильевича Хохрякова. У задрапированного монумента выстроился почетный караул. Под звуки Государственного гимна упало белое покрывало, и перед присутствующими открылся отлитый в бронзе на высоком мраморном постаменте Семен Васильевич Хохряков. Ниже бронзового бюста — мемориальная доска с изображением двух Золотых Звезд, ордена Ленина и словами Указа Президиума Верховного Совета СССР:

Открывая митинг, председатель исполкома районного Совета депутатов трудящихся сказал:

— Постамент памятника мы возвели нашему земляку из нашего родного камня. И своими подвигами во имя народа, и этим камнем Семен Хохряков теперь навеки как бы врос в родную землю.

Выступающие гвардейцы-танкисты вспоминали о том, как Семен Хохряков рассказывал о родной шахте, о чудо-камне — мраморе из родной Коелги, который дарит людям вечность, о том, как в минуты затишья Семен Васильевич напевал под собственный аккомпанемент на баяне:

У подножия памятника плакали его сестры Мария и Людмила, не стыдились слез и боевые побратимы Семена.

Вскоре именем Семена Хохрякова была названа улица в Копейске. А 25 января 1966 года Совет Министров РСФСР присвоил имя дважды Героя Советского Союза С. В. Хохрякова Копейскому городскому профессионально-техническому училищу № 34, в котором Семен Васильевич когда-то учился.

Возле училища имени С. В. Хохрякова в 1975 году установлен бюст героя, а в комнате боевой и трудовой славы сначала была открыта обширная экспозиция о трудовых и боевых подвигах Семена Хохрякова, а позже — музей имени С. В. Хохрякова, который сейчас представляет главную гордость коллектива училища. Экскурсоводы из учеников старших групп рассказывают о прекрасной жизни и героических подвигах земляка. Не в эти ли минуты в душах подростков рождаются и крепнут высокие патриотические чувства?

На ежегодной традиционной легкоатлетической эстафете допризывной и призывной молодежи на приз имени дважды Героя Советского Союза С. В. Хохрякова в Копейске четырежды завоевывали приз — фарфоровый кубок с портретом Семена Васильевича Хохрякова — воспитанники училища его имени. И в 1969 году этот приз был оставлен училищу на вечное хранение.

Всесоюзная федерация бокса утвердила «Положение о Всесоюзном мемориале по боксу имени дважды Героя Советского Союза С. В. Хохрякова».

Светят звезды Семена Хохрякова. Светят над украинскими полями, над уральскими копрами, на польской и на немецкой земле. Светят людям с вершин обелисков, светят жизнеутверждающе и в яркий солнечный день, и в непогоду, светят призывно и ободряюще, излучая свет любви к людям, свет мира и свободы. И свет их не померкнет, потому что они — путеводные звезды для молодежи. Правильно сказал дважды Герой Советского Союза Г. П. Кравченко: «По звезде Полярной находят север, по Звезде Героя — пример для подражания и доблести!»

П. С. Рыбалко.

История второй мировой войны 1939—1945 гг. М., 1977, т. 8, с. 84.

См.: История Великой Отечественной войны 1941—1945. М., 1963, т. 5., с. 71—73.