В ночь на 22 июня 1941 года в служебном кабинете наркома обороны маршала Семена Константиновича Тимошенко находились начальник Генерального штаба генерал армии Георгий Константинович Жуков и его первый заместитель генерал–лейтенант Николай Федорович Ватутин.

Наркому звонили встревоженные генерал–полковник Михаил Петрович Кирпонос и генерал–полковник танковых войск Дмитрий Григорьевич Павлов, командующие войсками Киевского и Западного особых округов. Они просили разъяснений: что им следует предпринять?

Тимошенко стереотипно отвечал:

— Сохраняйте спокойствие и не паникуйте.

Слова наркома запутали генералов. Они только что получили директиву № 1, которая предупреждала о возможности «внезапного нападения немцев» и требовала «быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников». А Тимошенко говорит: сохраняйте спокойствие?..

Нарком Военно–морского флота Николай Герасимович Кузнецов превысил свои полномочия и привел военный флот в боевую готовность. Адмирал сделал этот шаг на свой страх и риск.

Первым в Москву в начале четвертого утра позвонил командующий Черноморским флотом вице–адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский и доложил о приближении со стороны моря неизвестных самолетов.

Офицеры в штабе Черноморского флота решили, что это их собственный наркомат проверяет готовность противовоздушной обороны города. Когда самолеты стали бомбить город, офицеры удивленно переговаривались:

   – Значит, война? Но с кем?

Бомбардировка военно–морской базы в Севастополе началась в четверть четвертого ночи. Адмирал Кузнецов доложил наркому обороны Тимошенко и секретарю ЦК Маленкову о налете немецкой авиации. Георгий Максимилианович Маленков выслушал Кузнецова недоверчиво и тут же приказал соединить его с командованием Черноморского флота, чтобы перепроверить слова наркома военно–морского флота. В половине четвертого немцы открыли артиллерийский огонь по всей линии границы. С Тимошенко связался начальник штаба Западного округа генерал–майор Владимир Ефимович Климовских и доложил, что немецкая авиация бомбит крупные приграничные города. Через несколько минут о том же сообщил из Киева начальник штаба округа генерал–лейтенант Максим Андреевич Пуркаев. И, наконец, без двадцати четыре об авиационных налетах доложил командующий Прибалтийским округом генерал–полковник Федор Исидорович Кузнецов.

Тимошенко попросил Жукова позвонить Сталину.

На ближней даче трубку телефона спецсвязи долго не брали. Потом раздался сонный голос, хорошо известный Жукову. К телефону подошел еще не окончательно проснувшийся и весьма недовольный комиссар госбезопасности 3‑го ранга Николай Сидорович Власик, начальник 1‑го отдела (охрана руководителей партии и государства) Наркомата госбезопасности.

   – Кто говорит? — грубо спросил он.

   – Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

   – Что? Сейчас? Товарищ Сталин спит.

   – Буди немедленно! Немцы бомбят наши города. Началась война.

Власик некоторое время осмыслял услышанное и уже другим голосом сказал:

   – Подождите.

Через несколько минут Сталин взял трубку.

Жуков коротко доложил о начале бомбардировок и попросил разрешения отдать приказ об ответных боевых действиях. Сталин молчал. Сильная мембрана аппарата правительственной связи доносила только его тяжелое дыхание.

Начальник Генштаба повторил:

   – Будут ли указания, товарищ Сталин?

Придя в себя, вождь спросил:

   – Где нарком?

   – Говорит по ВЧ с Киевским округом.

   – Приезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызывал всех членов политбюро.

Немецкая авиация уже бомбила советские города, наземные части вермахта переходили границу. Но Сталин не хотел верить, что это война.

Должность Александра Николаевича Поскребышева называлась поразному. В 1923–1924 годах он руководил управлением делами ЦК партии. С 1924 по 1929 год был помощником секретаря ЦК, затем его сделали сначала заместителем заведующего, а затем и заведующим секретным отделом ЦК — делопроизводство политбюро и личная канцелярия Сталина.

Особая роль Власика и Поскребышева была известна.

Разные люди работали в секретариате Сталина. Одних он выдвинул на повышение, от других избавился. Только Поскребышева постоянно держал возле себя. Человек малообразованный (окончил фельдшерское училище), но исполнительный оказался идеальным помощником. Аппаратный склад ума помогал ему угадывать желания вождя, когда речь шла о внутриполитических интригах.

Кабинет вождя в Кремле находился на втором этаже. Для входа в коридор, где сидел Сталин, требовался специальный пропуск. Но никого не проверяли и не обыскивали. Затем шла анфилада комнат — секретариат, комната Поскребышева, от которого, по словам чувствительных к спиртному офицеров госбезопасности, исходил запах коньяка, и комната охраны, где всегда находилось несколько человек. Начальник охраны Власик занимал кресло у двери.

Совещание в Кремле началось без пятнадцати шесть утра. Первыми приехали нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов и нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия. Вслед за ними в кабинет вождя зашли Тимошенко, Жуков и армейский комиссар 1‑го ранга Лев Захарович Мехлис, назначенный накануне начальником Главного политического управления Красной армии и заместителем наркома обороны. Позже появились секретарь ЦК Маленков, заместитель главы правительства Анастас Иванович Микоян, нарком путей сообщения Лазарь Моисеевич Каганович, бывший нарком обороны маршал Климент Ефремович Ворошилов, первый заместитель Молотова в Наркомате иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский, генеральный секретарь исполкома Коммунистического Интернационала болгарский коммунист Георгий Димитров…

По словам Жукова, Сталин был очень бледен и держал в руках не набитую табаком трубку. Первое, что он спросил у военных:

   – Не провокация ли это немецких генералов?

Даже Тимошенко не выдержал:

   – Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая же это провокация?

Сталин не мог поверить в очевидное:

   – Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы будут бомбить и свои города. Гитлер наверняка не знает об этом. Прикажите огня не открывать, чтобы не развязать более широких военных действий.

Он обратился к Молотову:

   – Позвоните в германское посольство.

Там ответили, что посол сам просит его принять.

Когда посол граф Фридрих Вернер фон Шуленбург попросил о встрече, у Сталина, похоже, шевельнулась надежда: все сейчас выяснится, это — все что угодно, только не война. Может, Гитлер решил пошуметь на границе, чтобы придать весомости своим требованиям?

Молотов ушел в свой кабинет.

Тем временем Жукову в сталинскую приемную позвонил его первый заместитель генерал Ватутин, доложил, что немецкие сухопутные войска перешли государственную границу и наступают. Жуков и Тимошенко попросили Сталина разрешить отдать войскам приказ нанести контрудар.

— Подождем возвращения Молотова, — ответил Сталин.

Ночью шифровальщик немецкого посольства сообщил послу Шуленбургу, что из Берлина получена особо секретная телеграмма имперского министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, адресованная лично послу.

В срочном послании Риббентропа говорилось:

«1. По получении этой телеграммы все зашифрованные материалы должны быть уничтожены.

Радио должно быть выведено из строя.

2. Прошу Вас немедленно информировать господина Молотова, что у Вас есть для него срочное сообщение и что Вы поэтому хотели бы немедленно посетить его.

Затем, пожалуйста, сделайте господину Молотову следующее заявление:

«Советский полпред в Берлине получает в этот час от имперского министра иностранных дел меморандум с подробным перечислением фактов, кратко суммированных ниже…»

Далее на нескольких страницах Советский Союз обвинялся в подрывной деятельности, в концентрации войск на германской границе и в переговорах с Англией о военном сотрудничестве против Германии. Документ был состряпан на скорую руку, но никто в ведомстве Риббентропа и не озаботился тем, чтобы придать ему минимальную достоверность: чего зря стараться, если Россия уже обречена?

Немецкие дипломаты заметили, что Молотов очень устал. Шуленбург едва ли выглядел лучше. Помощник наркома иностранных дел Семен Павлович Козырев рассказывал потом, что у немецкого посла дрожали руки и губы. Он трагически переживал то, что ему предстояло объявить.

В кабинете Молотова Шуленбург зачитал меморандум Риббентропа, который заканчивался такими словами:

«Советское правительство нарушило договоры с Германией и намерено с тыла атаковать Германию в то время, как она борется за свое существование. Поэтому фюрер приказал германским вооруженным силам противостоять этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

   – Что означает эта нота? — спросил Молотов.

Шуленбург коротко ответил:

   – По моему мнению, это начало войны.

Риббентроп приказал послу «не вступать ни в какие обсуждения этого сообщения».

Вячеслав Михайлович был возмущен:

   – Германия напала на страну, с которой подписала договор о дружбе. Такого в истории еще не было! Пребывание советских войск в пограничных районах обусловлено только летними маневрами. Если немецкое правительство было этим недовольно, достаточно было сообщить об этом советскому правительству, и были бы приняты соответствующие меры…

Молотов закончил свою речь словами:

   – Мы этого не заслужили!

Он задал Шуленбургу риторический вопрос:

   – Для чего Германия заключала пакт о ненападении, когда она так легко его порвала?

Шуленбург ответил, что ему нечего добавить к уже сказанному, и горько заключил:

   – Я шесть лет добивался дружественных отношений между Советским Союзом и Германией, но судьбе противостоять невозможно… Нарком и посол пожали друг другу руки и разошлись.

Молотов вернулся в кабинет Сталина. Вождь был уверен, что Шуленбург передаст Молотову список политических, экономических и территориальных требований Гитлера и можно будет как–то договориться.

Но нарком иностранных дел вернулся со словами:

   – Германское правительство объявило нам войну.

Жуков и Тимошенко попросили разрешить, наконец, войскам приступить к активным действиям и нанести удар по немецким войскам.

   – Дайте директиву, — согласился Сталин. — Но чтобы наши войска, за исключением авиации, нигде пока не нарушали немецкую границу.

«Трудно было понять Сталина, — вспоминал потом маршал Жуков. —

Видимо, он еще надеялся как–то избежать войны. Но она уже стала фактом…»

Сталин не понимал, что Красная армия сможет перейти границу только через несколько лет. Да и Тимошенко с Жуковым еще пребывали в плену иллюзий и думали, что Красная армия легко отразит немецкий удар и перейдет в контрнаступление.

В начале восьмого утра Тимошенко, Жуков и Маленков (как член Главного военного совета) подписали директиву № 2:

«22 июня 1941 г. в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке. Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.

В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз ПРИКАЗЫВАЮ:

   1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в тех районах, где они нарушили советскую границу.

   2. Разведывательной и боевой авиацией установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.

Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск.

Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100– 150 километров. Разбомбить Кёнигсберг и Мемель. На территорию Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать».

В войска директива № 2, которую долго передавали, а потом расшифровывали, попала лишь через несколько часов. Но исполнить ее было невозможно.

Судя по воспоминаниям членов политбюро, вождь находился в состоянии отчаяния. Красная армия отступала. Он не знал, что предпринять, и, судя по всему, был готов на многое, только бы остановить стремительное наступление вермахта в глубь страны.

Уже после смерти Сталина и ареста Берии, 7 августа 1953 года, генераллейтенант госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов написал записку, которая многие годы оставалась секретом:

«Докладываю о следующем известном мне факте.

Через несколько дней после вероломного нападения фашистской Германии на СССР, примерно числа 25–27 июня 1941 года, я был вызван в служебный кабинет бывшего тогда народного комиссара внутренних дел СССР Берия.

Берия сказал мне, что есть решение Советского правительства, согласно которому необходимо неофициальным путем выяснить, на каких условиях Германия согласится прекратить войну против СССР и приостановит наступление немецко–фашистских войск. Берия объяснил мне, что это решение Советского правительства имеет целью создать условия, позволяющие Советскому правительству сманеврировать и выиграть время для собирания сил. В этой связи Берия приказал мне встретиться с болгарским послом в СССР Стаменовым, который, по сведениям НКВД СССР, имел связи с немцами и был им хорошо известен.

Берия приказал мне поставить в беседе со Ста–меновым четыре вопроса. Вопросы эти Берия перечислял, глядя в свою записную книжку, и они сводились к следующему:

   1. Почему Германия, нарушив пакт о ненападении, начала войну против СССР;

   2. Что Германию устроило бы, на каких условиях Германия согласна прекратить войну, что нужно для прекращения войны;

   3. Устроит ли немцев передача Германии таких советских земель, как Прибалтика, Украина, Бессарабия, Буковина, Карельский перешеек;

   4. Если нет, то на какие территории Германия дополнительно претендует.

Берия приказал мне, чтобы разговор со Стаменовым я вел не от имени Советского правительства, а поставил эти вопросы в процессе беседы на тему о создавшейся военной и политической обстановке и выяснил также мнение Стаменова по существу этих четырех вопросов.

Берия сказал, что смысл моего разговора со Стаменовым заключается в том, чтобы Стаменов хорошо запомнил эти четыре вопроса. Берия при этом выразил уверенность, что Стаменов сам доведет эти вопросы до сведения Германии».

Судоплатов добавил, что вечером того же дня его вновь вызвали к Лаврентию Павловичу: «Берия строжайше предупредил меня, что об этом поручении Советского правительства я нигде, никому и никогда не должен говорить, иначе я и моя семья будут уничтожены».

Судоплатов на следующий день позвонил в болгарское посольство. С Иваном Стаменовым, который приехал в Москву в 1940 году, они встретились на площади Маяковского и на машине поехали в ресторан «Арагви».

Там Судоплатов и провел порученный ему более чем деликатный разговор с болгарским посланником. Его слова означали, что Москва хотела бы вступить в секретные переговоры с немецким правительством и готова на территориальные уступки. Новый Брестский мир? В 1918 году Владимир Ильич Ленин пошел на все, лишь бы остановить наступление кайзеровской армии и прекратить войну с Германией.

Об исполнении поручения Судоплатов тем же вечером доложил наркому Берии. Тот все внимательно выслушал и уехал к Сталину…

В 1953 году допросили и самого Берию. Он подтвердил, что его в первые дни войны вызвал Сталин. Неожиданным образом вождя интересовал болгарский посланник:

   – Стаменов в Москве?

Сталин велел Берии выяснить через болгарского дипломата:

   – Чего добивается Гитлер, чего он хочет?

Почему в качестве посредника использовали болгарского посланника в Москве Ивана Стаменова?

Болгария была союзником Гитлера, но сам болгарский дипломат являлся давним агентом НКВД.

Почему для беседы с посланником был выбран майор госбезопасности Судоплатов, в ту пору заместитель начальника внешней разведки?

На допросе Берия пояснил:

   – Судоплатову я верил, не сомневался в нем, считал его смелым, находчивым, а также имел указание от Сталина не вводить новое лицо для связи со Стаменовым.

Чекисты следили за шифроперепиской болгарского посольства, о чем Берия докладывал Молотову. Но посланник Стаменов не спешил связываться с немцами и передавать им сталинские предложения. Может быть, считал бессмысленным обращение в Берлин, где считали, что война уже выиграна…

На этом тайная дипломатия закончилась. А большая война только начиналась. Части Красной армии отступали, отчаянно и яростно сопротивляясь. Очень скоро германские генералы поймут, что эту войну им не выиграть.

Но почему она вообще началась?

По мнению некоторых историков, последствия Первой мировой оказались столь катастрофическими оттого, что Германия потерпела поражение. Если бы не Антанта, а кайзер Вильгельм II выиграл войну, Адольф Гитлер не стал бы канцлером, не началась бы Вторая мировая… что стало бы с Францией и Англией, если бы они проиграли? Лишились бы своих колоний. Не такая уж беда.

Летом 1914 года немцы восторженно отправлялись на войну.

   – Вы вернетесь домой раньше, чем листья упадут с деревьев, — обещал своим солдатам кайзер Вильгельм II. — Меч решит исход битвы. На нас напали. Но никому не удалось покорить Германию. Бог на нашей стороне, как он был на стороне наших предков.

В Берлине рассчитывали на быструю победу, но Россия, Франция и

Англия оказали немцам сильное сопротивление. Кайзеровской армии пришлось вести войну на два фронта, чего военное командование так стремилось избежать. Начальник генерального штаба генерал пехоты Эрих фон Фалькенхайн признался главе правительства, что Германия войны не выиграет. Надо вступать в мирные переговоры. Но до 1917 года переговоры так и не начались — ни на Западе, ни на Востоке.

Одна из причин — огромное число жертв. К концу первого года войны Германия потеряла половину своей армии. Кто же решится назвать такие жертвы напрасными? Канцлер Теобальд фон Бетман–Хольвег выразил мнение подавляющего большинства немцев:

   – Продолжать сражаться — наш долг по отношению к павшим.

Никто не решался признать, что победы не одержать. Три императора и один султан боялись, что если они не разгромят врага, вспыхнет революция. Так и случится. Рухнут четыре империи — Российская, Германская, Австро–Венгерская и Оттоманская.

Летом 1917 года рейхстаг призвал к мирным переговорам, но новый начальник генерального штаба генерал–фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и первый генерал–квартирмейстер (начальник оперативного управления) генерал пехоты Эрих фон Людендорф были против. Два эти генерала стали влиятельнее самого кайзера. Вильгельм II почти постоянно находился в ставке верховного главнокомандования. Но в принятие решений не вмешивался. Генералы уберегали его от плохих новостей. О поражениях не рассказывали, поэтому он плохо представлял себе положение на фронтах.

Революция в России пробудила в немцах надежду на победу.

Большевики не хотели воевать. После подписания сепаратного мира в Брест–Литовске в марте 1918 года Германия могла сконцентрировать силы на Западном фронте. Немецкое командование впервые обладало преимуществом над союзниками на Западном фронте. У Германии появился последний шанс выиграть войну.

Германские войска продвигались вперед, но это не было победой.

И тут в войну на стороне Антанты вступили Соединенные Штаты. В июле 1918 года миллион американских солдат высадился в Европе. 8 августа союзники развернули контрнаступление на широком фронте.

Когда 27 сентября союзники прорвали последнюю линию обороны кайзеровской армии на Западе, германское верховное командование осознало, что война проиграна. У генерала Людендорфа произошел нервный срыв. Он не в состоянии был воевать, психически не справлялся — нервное истощение. Его отправили в санаторий приходить в себя.

1 октября Людендорф сказал:

— Все плохо, придется просить мира.

Германские генералы были в шоке. От Людендорфа этого не ожидали.

Утром 11 ноября самый молодой депутат рейхстага от партии Центра

Маттиас Эрцбергер подписал соглашение о прекращении огня. Пушки Первой мировой умолкли в одиннадцать утра. Германия терпела поражение, и, как в России, здесь вспыхнула революция. Движущей силой были разочарованные люди в военной форме.

Кайзер Вильгельм II отбыл в Голландию и отрекся от престола. Генералфельдмаршал Гинденбург впал в депрессию и отстранился от всех дел. Генерал Людендорф в страхе уехал в Швецию.

Большинство немцев так и не поверили, что союзники победили. Они были уверены в том, что кайзеровская армия выиграла все битвы. Союзники начали брать верх лишь во второй половине июля 1918 года, но немецкие военные коммюнике утаивали правду до октября. Немцев держали в неведении относительно реального положения на фронтах. Население пребывало в уверенности, что Германия побеждает. Когда выяснилось, что кайзеровская армия потерпела поражение, немцы пришли к выводу, что это предательство, дело рук внутренних врагов.

Утром 15 октября 1918 года ефрейтор Адольф Гитлер и еще несколько солдат 16‑го баварского резервного полка собрались вокруг полевой кухни в надежде поесть. Едва они приступили к завтраку, начался артиллерийский обстрел. Снаряд, заправленный газом, с характерным шипением разорвался прямо перед кухней. Натянуть противогазы солдаты не успели. Они кричали от боли — им казалось, что раскаленные иголки вонзались прямо в глаза; горло и легкие отказывались служить, люди задыхались.

«Англичане, — вспоминал Гитлер, — пустили в ход газы «желтый крест», действие которых мы еще ни разу до сих пор не испытывали на своей шкуре. Я стал чувствовать сильную боль, увеличивающуюся с каждой минутой. Глаза мои превратились в горящие угли. Я перестал видеть».

Ефрейтора Гитлера отправили в лазарет в прусском городке Пазевальке неподалеку от польской границы. Ему повезло: зрение вернулось. А 10 ноября госпитальный священник сказал раненым, что война закончилась — кайзер бежал.

«Я не выдержал, — писал Гитлер в своей книге «Майн кампф». — У меня все поплыло перед глазами. Я ощупью добрался до палаты, бросился на койку и зарылся горящей головой в одеяло и подушку. Со дня смерти матери ни разу я не плакал… Когда газом выело мои глаза и можно было подумать, что я ослеп навеки, я на мгновение пал духом. Но тогда я с тупой покорностью подчинился неизбежному. Теперь я не мог больше. Я заплакал. Личное горе отступило на задний план перед великим горем нашего отечества».

Когда Гитлер застрелился в сорок пятом, на его кителе военного образца красовались значок за ранение и железный крест I степени. Он гордился наградами. В своем политическом завещании написал, что с 1914 года был «добровольцем» и внес «вклад в Первую мировую войну, навязанную германскому рейху».

В реальности фюрер был дезертиром. Он родился в Австро–Венгрии. А в мае 1913 года спешно перебрался в Баварию, чтобы избежать призыва на военную службу. Австрийская полиция его искала. Гитлера арестовали за уклонение от воинской повинности. Он попросил освободить его от службы по причине плохого здоровья. Когда вспыхнула война и началась всеобщая мобилизация, бежать было некуда.

После войны он часто повторял, что «рисковал жизнью практически ежедневно» и «смотрел смерти в глаза». Гитлер — в противоположность тому, что говорил он сам и что утверждали нацистские пропагандисты, — служил посыльным при штабе полка. В глазах тех, кто сражался на передовой, и кого каждодневно подстерегала смерть, это было завидное существование.

«Однажды вечером бледный человек скользнул в укрытие — как только нас начали обстреливать, — вспоминал Александр Мориц–Фрай, служивший вместе с Гитлером в 16‑м баварском резервном полку. — В глазах страх и ярость. Усы скрывали уродливый разрез рта. Это был Адольф Гитлер… Когда он разглагольствовал об англичанах, он был похож на кулдыкающего индюка. Действия врагов он воспринимал очень лично — ему казалось, что они все охотятся именно на него. Ему не хватало спокойствия и самообладания. Озабоченный собой, он плохо относился к товарищам».

В мае 1918 года, в конце войны, все посыльные 16‑го полка, в том числе Гитлер, были отмечены железным крестом.

Когда батальон основательно потрепали, старослужащих, в том числе Гитлера, произвели в ефрейторы. Почему Гитлер больше не получил повышения?

Бывший начальник штаба полка объяснял после войны, что намеревался произвести Адольфа Гитлера в унтер–офицеры, но отказался от этой мысли, поскольку «не обнаружил в нем командирских качеств». Однополчане думали иначе: получить повышение означало отправиться в окопы, где было опасно. Гитлер предпочитал оставаться ефрейтором — подальше от линии фронта и вражеского огня.

19 ноября 1918 года, после подписания перемирия, Гитлера выписали из лазарета. 21 ноября он вернулся в Мюнхен.

Это самый неизученный период в его истории.

Когда неудачливый художник превратился в убийцу целых народов?

В Линце, где сын таможенного чиновника учился в школе? В Вене, где он жил в общежитиях с 1908 по 1913 год? Или во время Первой мировой?

Современные исследования показывают: его идеологическая платформа сложилась после войны, именно в эти решающие годы — с конца 1918 по 1920‑й.

Версальский мир, подписанный после Первой мировой, считается чудовищной ошибкой. Германия начала следующую войну, а ведь именно этому мирный договор должен был помешать.

В реальности Версальский договор лишь играл роль красной тряпки для немецких националистов. Гитлер бы начал войну, даже если бы мирный договор был куда мягче! Он хотел обеспечить Германии власть над континентом и ради этого поставить Европу на колени. Он все равно желал расчленить Польшу и Чехословакию, он хотел сокрушить Советский Союз. Он исполнял свою программу — завоевать жизненное пространство для немецкого народа. Версальский договор тут ни при чем.

Условия Версальского мира принято считать грабительскими и несправедливыми. Но проигравшую страну всегда заставляли платить. На Венском конгрессе в 1815 году Франция потеряла то, что завоевал Наполеон, и должна была заплатить семьсот миллионов франков. После победы над Францией в 1871 году правительство Германии преспокойно отрезало себе две французские провинции и наложило на побежденных не меньшую контрибуцию. Условия навязанного Советской России Брест–литовского мирного договора были еще более грабительскими. Но когда точно так же поступили с немцами, они возмутились и заговорили о том, что все их ненавидят.

Победители решили: лишить Германию мощной армии. Призыв в армию и на флот отменить. Служба по контракту. Численность вооруженных сил — сто тысяч в пехоте и пятнадцать тысяч на флоте. Никакой авиации, танков, бронемашин, подводных лодок и тяжелых орудий. Запасы оружия — уничтожить, мощные укрепления — взорвать. Оставить только несколько военных заводов. Запретить покупку оружия за границей. И никакой военной подготовки в высших учебных заведениях.

Германия лишилась своего океанского флота и всех колоний. Но осталась самой мощной державой в центре Европы. Франция считалась победительницей, но перестала быть крупной военной державой. И финансовое бремя, возложенное на Германию, не было таким уж ужасным, как немцы изображали.

Все дело в том, что огромное число немцев не смирилось с поражением в Первой мировой войне: они не признавали, что кайзеровская армия была разгромлена, и пребывали в уверенности, что виной всему внутренние и внешние враги, которые нанесли Германии «удар в спину».

Они считали себя униженными и оскорбленными, презирали соседей и хотели отомстить.

Вернувшийся с войны ефрейтор Адольф Гитлер не знал, чем заняться. Искал работу. Гитлер и его товарищ Эрнст Шмидт вызвались нести караульную службу в лагере для военнопленных. Служба была несложной, потому что война закончилась, и лагерь стремительно пустел — русских солдат отпускали на родину. Большую часть дня Гитлер и Шмидт сортировали ставшие ненужными противогазы.

В столице Баварии власть оказалась в руках Курта Эйснера, лидера независимых социал–демократов, бескорыстного и честного человека. Бавария провозгласила себя республикой. Но партия Эйснера 12 января 1919 года проиграла выборы в национальное собрание Баварии. Эйснер вовсе не был большевиком, каким его изображали. Потерпев поражение на выборах, он решил подать в отставку с поста министра–президента.

21 февраля 1919 года, когда он направлялся в ландтаг, чтобы объявить об этом, его прямо на улице выстрелом в голову как «изменника родины» убил молодой офицер рейхсвера граф Антон фон Арко ауф Валлей. Графа судили, приговорили к тюремному сроку, но быстро помиловали за его «пламенную любовь к родине».

А вот ответом на убийство Эйснера стал приход к власти в Мюнхене крайне левых — коммунистов и анархистов. Совет рабочих и солдатских депутатов 7 апреля провозгласил Баварию советской республикой. Под председательством бывшего эсера Евгения Левинэ, родившегося в России (он перебрался в Германию в 1908 году), коммунисты образовали

Комитет действия из пятнадцати человек. Вот комитет Левинэ действовал по–большевистски, расстреливал «врагов революции» и сильно напугал баварцев.

Левые радикалы стали создавать Красную армию по советскому образцу. Власть в полку принадлежала солдатскому совету, все ходили с красными бантами. Гитлер считался «сентиментальным социалистом». Разглагольствовал о судьбе пролетариата:

   – Слава богу, что с королей слетели короны. Теперь настало время говорить нам, пролетариям.

Гитлер вполне мог примкнуть к левым и даже к крайне левым.

Но части рейхсвера и ультраправые добровольцы после кровавых боев 1 мая взяли Мюнхен под полный контроль. Особой жестокостью отличалась так называемая бригада Эрхарда. После окончания Первой мировой капитан–лейтенант Герман Эрхард собрал оставшихся без дела и озлобленных морских офицеров для уничтожения коммунистов.

Евгения Левинэ «добровольцы» расстреляли без суда. Он умер со словами:

   – Да здравствует мировая революция! Мы, коммунисты, сильнее смерти!

Красные флаги исчезли. Бавария вошла в состав Веймарской республики, образованной Национальным собранием в Веймаре в феврале 1919 года.

Немецкая революция была подавлена.

Гитлеру предложили работу в комиссии по расследованию революционной деятельности в его собственном полку. Он помогал выявлять тех сослуживцев, кто сочувствовал левым и коммунистам. Так он впервые участвовал в политических чистках.

Ефрейтор Гитлер подчинялся капитану Карлу Майру, начальнику отдела печати и информации штаба 4‑го военного округа. Помогал выявлять сослуживцев, сочувствовавших левым. Капитан Майр вспоминал, что Гитлер напоминал «побитую собаку, которая нуждается в хозяине».

После прихода нацистов к власти бывший капитан Майр эмигрировал во Францию. В 1940 году после оккупации Франции гестаповцы его нашли и посадили в концлагерь, где в феврале 1945 года убили.

В июле 1919 года Гитлера как проявившего себя на поприще борьбы с левыми командировали на армейские курсы пропагандистов. Военные декларировали нейтралитет, но в реальности они не приняли Веймарскую республику. Лекции именовались вполне нейтрально –

«Образование и политика», «Развитие экономической жизни в Германии», но носили откровенно антисемитский характер. Солдатам втолковывали, как опасны мировой коммунизм и западный либерализм, учили с ними бороться.

Здесь и сформировались его политические взгляды. После курсов, в августе 1919 года, Гитлер как один из 26 пропагандистов был причислен к отделу информации штаба округа. В лагере Лехфельд он сам проводил беседы с солдатами, которые вернулись из русского плена и были подвержены большевистским идеям. Около 150 человек слушали выступления Гитлера. Он рассказывал о вине евреев–коммунистов и евреев–олигархов перед Германией. Чем чаще выступал, тем быстрее сам превращался в фанатика–расиста. Скрытый антисемитизм трансформировался в ненависть к евреям.

Вообще–то в Первую мировую сто тысяч мужчин–евреев надели серый мундир немецкого рейха и отправились на фронт. Треть из них удостоилась государственных наград, свыше двух тысяч стали офицерами. На фронте, защищая кайзеровскую Германию, погибли двенадцать тысяч солдат–евреев. Больше, чем погибло евреев во всех войнах, которые вел Израиль. Депутат рейхстага от социалдемократической партии еврей по происхождению Людвиг Франк ушел на фронт добровольцем в августе 1914 года и погиб в бою. Он стал первым депутатом рейхстага, павшим на поле боя.

Немецкие евреи хотели быть немцами и преданно служили стране. Но злобных националистов реальность не интересовала…

5 января 1919 года спортивный журналист Карл Харрер и слесарьжелезнодорожник Антон Дрекслер, тихий, неуклюжий и чудаковатый человек, основали в Мюнхене Немецкую рабочую партию, которая в 1933 году придет к власти.

Партийцы встречались в пивной «Штернэккерброй» и произносили речи, полные ненависти к богатым, демократам и евреям. В один из сентябрьских дней 1919 года в пивную заглянул ефрейтор Гитлер — в штатском. Он выполнял приказ командования — побывать на собрании только что созданной партии. Гитлер настолько вдохновился тем, что услышал и увидел, что пожелал выступить. Так началась его политическая карьера.

Товарищи по партии познакомили его с расистской формой антисемитизма. Прежде антисемиты видели опасность в евреях, потому что они придерживались иной религии. Если еврей переходил из иудаизма в христианство, он принимался в общество. Люди, среди которых оказался ефрейтор Гитлер, исходили из того, что религия не имеет значения, дьявольское начало сидит в любом еврее, даже ребенке, поэтому все они представляют опасность для Германии.

Очень скоро его заметили. 22 февраля 1920 года местная газета «Донау цайтунг» сообщила: «г-н Гитлер произнес патриотическую речь, которая была встречена аплодисментами». В феврале партия обрела название, под которым войдет в историю, — Национально–социалистическая немецкая рабочая партия. 1 апреля 1920 года Гитлер демобилизовался и полностью отдался партийной работе.

Что принесло ему успех в политике? Кем или чем был Гитлер?

Типичным представителем поколения Первой мировой войны?

Бесцветным индивидуумом? Несостоявшимся архитектором? Обуреваемым страхами и наполненным страстями мелкобуржуазным демагогом? Нерешительным, неуверенным в себе властителем? Демоном? Величайшим преступником?

Имперский министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер, который провел рядом с фюрером много лет, считал его просто загадкой. Сам Адольф Гитлер не упускал случая напомнить о собственном величии.

   – По сравнению с дамами–интеллектуалками, — говорил Гитлер во время войны, — моя мать, конечно же, проигрывала. Она жила ради мужа и детей. И в обществе наших образованных женщин ей пришлось бы нелегко, но она подарила немецкому народу великого сына… Фюрер понимал, насколько массы нуждаются в мифе, мастерски им пользовался и в конце концов сам подпал под его влияние.

   – Как можем мы вновь не вспомнить то чудо, которое свело нас, — обратился он к делегатам партийного съезда в Нюрнберге в сентябре 1936 года. — Когда–то вы услышали голос одного человека. Этот голос постучал в ваши сердца. Он разбудил вас, и вы последовали за этим голосом. Вы годами следовали за ним, даже не видя обладателя этого голоса. Это чудо нашего времени, что вы нашли меня среди стольких миллионов. А то, что я нашел вас, — это счастье Германии!

Верил ли сам Гитлер в то, что вещал? Прожженный циник, он говорил так, будто не знал или уже забыл, что его взлет никак нельзя приписать какому–то чуду или сверхъестественным силам. Или это была риторика удачливого и наглого проповедника?

Желая еще раз пережить возникновение собственного мифа, Гитлер добавил, выступая на партсъезде:

   – Когда мы с вами встречаемся здесь, то всех нас наполняет чувство какого–то чуда. Не каждый из вас видит меня, и не каждого из вас вижу я. Но я чувствую вас, а вы чувствуете меня! Это вера в наш народ, которая сделала нас, маленьких людей, — великими, нас, бедных, — богатыми, нас, колеблющихся, малодушных, испуганных, сделала смелыми и мужественными. Эта вера дала прозреть нам, заблудшим, и сплотила нас. И вот теперь мы вместе. Народ с фюрером, и фюрер с народом. И теперь мы — Германия!

Это был язык пророка, в котором заметны намеки на евангельские тексты.

Гитлер был первоклассным демагогом, умело игравшим на устремлениях и предрассудках народа. Одно время фюрера считали фантазером и безумцем. Его планы завоевания власти и мирового господства вызывали смех. Но наступил момент, когда все, что он хотел, стало реальностью. Несколько лет он держал в руках судьбы всей Европы.

Но назвать Гитлера выдающимся политиком невозможно. И не только потому, что он был чудовищным преступником, который принес десяткам миллионов людей и более всего нашему народу безумные страдания. Его никак нельзя назвать выдающимся еще и потому, что как личность он был на редкость бледным и невыразительным.

Гитлер был чем–то иррациональным, неким наваждением.

Его образ, соединивший невероятную жестокость с дьявольской харизмой, кажется необычайным, потому что он совершил невиданные по масштабам преступления. Если же представить его в роли обывателя, в облике главы семейства или мелкого служащего, то его лицемерие садиста, лишенное всякой масштабности, вызовет лишь отвращение.

Если бы история не предоставила в распоряжение фюрера целый народ, который растерялся в быстро меняющемся мире и сделал его своим рупором, никому не нужный Адольф Гитлер влачил бы одинокое существование прирожденного мизантропа и неудачника.

Но как же все–таки ему удалось возглавить Германию и завоевать полмира?

В двадцатые годы в Германии предводители мелких националистических формирований вели напряженную конкурентную борьбу. Кто мог предположить, что именно нацисты во главе с ефрейтором Адольфом Гитлером выйдут победителями? Почему «провинциальный агитатор из пивной» смог пробиться?

Успех Гитлера был не столько политическим, сколько психологическим. Он уловил настроение людей. Он гипнотизировал слушателей. Они шли за ним, потому что отчаялись и жаждали перемен. Гитлер разделял с ними ненависть к республике и обещал создать сильное государство, достойное великого народа. Он обещал избавить немцев от чужаков, которые ведут себя в стране как хозяева. Он обещал порядок и надежность, подъем экономики, обещал создать сильную армию и достойную жизнь военным. Он призывал вернуть отечеству — величие, государству — потерянные честь и мощь.

   – Меня, — кричал Гитлер, — часто упрекают: «Вы всего лишь барабанщик национальной Германии!» Ну и что, если я только бью в барабан? Сегодня вбить в немецкий народ новую веру было бы большой заслугой государственного масштаба. Все, что было раньше, разрушено. Все, что прежде казалось великим, растоптано. Мы видим одну ошибку за другой, крах за крахом, бедствие за бедствием. Робость, летаргия, безнадежность — вот что мы видим. Миллионы людей потеряли свои сбережения, миллионы остались без работы. Но люди и партии, виновные в наших несчастьях, все еще у руля! Мы их уничтожим! Вы должны мне верить. Со скептиками невозможно завоевать мир, с ними нельзя штурмовать ни небеса, ни государство.

Речи фюрера становились все более угрожающими:

   – Нас называют бандой антисемитов. А мы такие и есть! Мы хотим поднять бурю. Нельзя, чтобы люди спали, когда приближается буря. Мы не позволим распять Германию. Называйте нас жестокими, если хотите. Но если мы спасем Германию, мы совершим величайшее дело на земле. В начале двадцатых почти на всей территории Германии деятельность нацистов была запрещена. А в Баварии нацистская партия была разрешена. На фоне острейшего экономического кризиса в Германии все пошло вразнос. Если в Пруссии, Саксонии, Тюрингии осенью 1923 года коммунисты готовили вооруженный мятеж, то в Баварии тон задавали ярые националисты.

   – Наша цель — национальная диктатура, — говорил Гитлер. — Нам нужен революционер, который возглавит поход на Берлин. Если Мюнхен не двинется в поход на Берлин, Берлин двинется на нас.

Гитлер мечтал повторить поход на Рим итальянских фашистов, который привел Бенито Муссолини к власти. Он был уверен, что ни полиция, ни армия не посмеют ему помешать. Тем более если рядом с ним герой Первой мировой — генерал–фельдмаршал Эрих фон Людендорф. Офицеры молились на Людендорфа, как на бога.

Фюрер знал, как расположить к себе баварцев. Большую часть своей истории Германия была расколота. Баварцы и выходцы из Пруссии и по сей день находят между собой больше различий, чем общего. С того момента, как канцлер Отто фон Бисмарк объединил Германию и создал Второй рейх, Пруссия играла куда более важную роль, чем Бавария. Марш из Мюнхена в Берлин стал бы началом нового рейха, в котором Бавария играла бы большую роль.

   – Теперь, — ораторствовал Гитлер, — я намерен исполнить клятву, которую дал себе, когда ослепший лежал в армейском госпитале, — не давать себе ни минуты покоя, пока на руинах нынешней жалкой Германии не будет воздвигнута мощная, великая, свободная Германия во всем блеске своей славы!

8 ноября 1923 года в крупнейшей пивной Мюнхена «Бюргербройкеллер» на Розенхаймерплац собрался митинг, на который пришли две тысячи человек, включая членов правительства Баварии. Туда же явился Адольф Гитлер, окруженный своими сторонниками. Он предложил министрам поделить власть в Баварии и во всей стране.

— Мы создадим временное немецкое национальное правительство, которое возглавлю я, — самоуверенно сказал Гитлер. — Вы или добьетесь победы вместе со мной, или умрете вместе со мной.

Но демонстранты столкнулись с полицейским кордоном. Первый выстрел прозвучал из нацистской толпы, один из полицейских был убит. Стражи порядка без колебаний пустили в ход оружие. Нацисты разбежались. Ружейная пуля пролетела на волосок от Гитлера. Случайность, несчастливая для истории…

Поразительным образом политическая карьера Гитлера началась с тяжелого поражения. Попытка государственного переворота в Баварии 9 ноября 1923 года потерпела жалкую неудачу. Гитлера арестовали и отдали под суд. Нацистская партия и штурмовые отряды были запрещены. Казалось, все кончено.

Но процесс по делу Гитлера сделал его национальным героем. На суде Гитлера открыто благодарили за то, что «он возродил среди подавленного народа веру в Германию». Поначалу он вполне был готов удовольствоваться скромной ролью «барабанщика». Он сам долго не мог представить себе, что ему выпала роль фюрера. Но теперь Гитлер поверил в себя!

Адольф Гитлер, став главой государства, потребовал, чтобы каждый немец представил документальные свидетельства чистоты своего расового происхождения. Но сам практически ничего не сообщал о собственных предках. Он вообще избегал разговоров о своем прошлом и о своей семье.

— Люди не имеют права знать, кто я такой, — раздраженно повторял Гитлер. — Они не должны знать, откуда я и из какой семьи происхожу. Даже в своей книге я не позволил себе ни слова об этом.

Гитлер поддерживал отношения лишь с немногими родственниками.

Остальных избегал, чтобы они не донимали его просьбами и жалобами. Старых знакомых Гитлера предупреждали, чтобы и они помалкивали и не спешили выступать с воспоминаниями о прежней жизни фюрера. В его родословной оказались темные пятна, которые безумно раздражали фюрера.

Его незамужняя бабушка Анна Мария Шикльгрубер забеременела в сорок один год. 7 июня 1837 года она родила мальчика, которого окрестили Алоизом. Поскольку она отказалась назвать фамилию отца, мальчику дали фамилию матери — Шикльгрубер. Гитлером он стал позже.

Историки и политики пытались докопаться до истины — кто же был дедом фюрера с отцовской стороны?

Предположения строились различные. Называлось множество имен — от барона Ротшильда до австрийского графа Оттенштайна. Политические противники фюрера придумали ему таинственного еврейского дедушку. Бывший генерал–губернатор оккупированных польских областей обергруппенфюрер СС и СА Ханс Франк, повешенный после войны по приговору Нюрнбергского трибунала, утверждал, что отец профессионального антисемита Адольфа Гитлера на самом деле еврей. Находясь в тюрьме, Ханс Франк составил подробную записку, в которой говорилось:

«Отец Гитлера был внебрачным сыном поварихи по фамилии Шикльгрубер. В соответствии с законом внебрачный ребенок носил фамилию матери. Когда его мать, то есть бабушка Адольфа Гитлера, вышла замуж за некоего господина Гитлера, незаконнорожденный ребенок, то есть отец Адольфа Гитлера, был усыновлен ее мужем.

Но когда повариха Шикльгрубер, бабка Адольфа Гитлера, родила ребенка, она работала в еврейской семье Франкенбергеров в городе Граце. И этот Франкенбергер платил ей за своего сына алименты.

Следовательно, отец Гитлера был наполовину евреем, а сам фюрер на четверть».

Записка обергруппенфюрера СС Франка заставила историков вновь исследовать генеалогическое древо Адольфа Гитлера. Но в городе Граце не удалось отыскать ни одного Франкенбергера, который мог быть дедушкой Гитлера. В Граце в ту пору вообще не было ни одного еврея. Да и бабка фюрера по отцовской линии, Анна Мария Шикльгрубер, тоже никогда не жила в Граце.

Записка повешенного за свои преступления Франка свидетельствует об обычной паранойе в среде национально мыслящих патриотов, где принято подозревать друг друга в еврейском происхождении. Дважды по поручению Гитлера рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер проводил тайное исследование его генеалогического древа и оба раза почтительно докладывал фюреру, что у него нет оснований сомневаться в чистоте своего происхождения.

20 апреля 1889 года в половине седьмого утра в пригороде австрийского городка Браунау у Алоиза Гитлера и его третьей жены Клары появился на свет четвертый ребенок, мальчик, которого окрестили Адольфом.

Трое детей до него умерли в младенчестве. Клара родила еще одного мальчика — Эдмунда, а в 1896‑м девочку, которую назвали Паулой. Девочка была умственно отсталой, и Адольф старался держаться от нее подальше.

Адольф Гитлер утверждал, что вырос в бедности, а его деспотичный отец все пропивал. На самом деле семью можно считать вполне благополучной. Алоиз Гитлер сделал приличную чиновничью карьеру. А вот юный Адольф, не способный к систематическому труду, не желал себя утруждать. В школе оставался на второй год. Курс, который другие мальчики проходили за три года, занял у него пять лет. История, география, математика — эти предметы он не мог осилить.

Юный Гитлер рос в те времена, когда телесные наказания считались обычным делом. Отец был хозяином в семье. Он утверждал свою власть в том числе и тем, что бил детей. Педантичный и аккуратный на работе, Алоиз Гитлер дома был тираном, мог ударить и жену, и сына. Врачи того времени утверждали, что если дети плачут, их нужно как следует отшлепать. И Гитлер вырос в убеждении, что власть приходится утверждать силой. Он предпочитал играть с младшими детьми, которые признавали его лидерство.

Алоиз Гитлер умер от сердечного приступа 3 января 1903 года. Адольфу было четырнадцать лет. Характер юноши во многом складывался в скрытом противостоянии отцу. Тот много пил и ел. Адольф практически не пил алкоголя, отказался от курения, мало ел, хотя обожал пирожные с кремом и взбитыми сливками. Никогда не плавал и не танцевал — боялся раздеваться на пляже и брать уроки танцев, чтобы не выглядеть смешным.

После смерти отца Адольф Гитлер практически перестал учиться. Он регулярно посещал только театр в Линце. Четыре месяца занимался музыкой, потому что его завораживали сочинения Рихарда Вагнера. Но быстро бросил музыку. Решил стать художником. Благо мать получала за отца приличную пенсию, так что Адольф мог не беспокоиться о хлебе насущном.

В начале сентября 1907 года он приехал в Вену поступать в академию изящных искусств. Гитлер и не подозревал, сколь высоки требования к абитуриентам. Его рисунок был признан неудовлетворительным. Директор академии сочувственно сказал Гитлеру, что художник из него не выйдет. Посоветовал попробовать себя в архитектуре. Но и это оказалось невозможно, потому что Гитлер не окончил школу и не получил аттестата зрелости. Он мог бы вернуться в школу, но не захотел.

Его мать, Клара, заболела раком груди, когда ей было всего сорок шесть лет. Ей сделали операцию, казавшуюся успешной, но рак дал метастазы в легкие. Это был смертный приговор. Доктор Эдуард Блох, лечивший Клару Гитлер, вспоминал, что в последние месяцы жизни его пациентка думала только о сыне. Адольф не посмел ей признаться, что провалился на вступительных экзаменах в академию. Клара была уверена, что сын стал студентом, и эта мысль, вероятно, согревала ее в последние минуты жизни. Она скончалась 21 декабря 1907 года.

Гитлер зашел к доктору Блоху поблагодарить за все, что врач сделал для его матери. В тот момент он был искренен. Но в душе всегда винил доктора Блоха в смерти матери. Это не прибавило ему симпатий к евреям–врачам.

В феврале 1908 года Адольф перебрался в Вену. Впоследствии частенько рассказывал, что голодал и зарабатывал рисованием на кусок хлеба. В реальности он жил на наследство и на положенную ему после смерти родителей пенсию — получалась порядочная по тем временам сумма, позволявшая ему бездельничать.

Значительный кусок жизни, почти десять лет, — между шестнадцатью и двадцатью пятью годами (1905–1914 годы) — он провел совершенно бесцельно. Для молодого человека вел странный образ жизни. Спал до обеда, днем болтался по улицам Вены, вечером отправлялся в оперный театр. Пробовал писать пьесу, рисовал, намеревался сочинять музыку. Ни одно начинание не довел до конца. Стадия подъема быстро сменялась у него глубокой депрессией.

В Вене (а потом и в Мюнхене, куда он вскоре переберется) обитали в ту пору тысячи художников! Прокормиться своим искусством могли только самые знаменитые. А у Гитлера способности к рисованию были более чем скромные. Его рисунки приобрели ценность для коллекционеров лишь после того, как он стал лидером партии.

2 августа 1914 года Адольф Гитлер пришел на мюнхенскую площадь Одеоплатц, чтобы услышать о том, что Германская империя объявила войну России. Началась война, которая станет мировой. Молодой мюнхенский фотограф Генрих Хофман сделал панорамный снимок. Среди других лиц он запечатлел счастливое лицо Гитлера. После войны Хофман увеличил эту часть фотографии и продал ее в десятках тысяч копий, очень неплохо заработав.

Военная форма придала Адольфу Гитлеру ощущение мужественности. Теперь никто не имел права сомневаться в том, что он настоящий мужчина. В его характере, манерах, поведении было слишком много женского и женственного. Форма это скрывала.

Военное прошлое стало опорой, когда фюрер озаботился созданием своего образа, чтобы убедить немцев: именно он — лидер и спаситель Германии. Поначалу он упорно отказывался фотографироваться и ничего не рассказывал о себе в своих выступлениях. А вот после неудачного «пивного путча», попытки совершить государственный переворот в ноябре 1923 года, Гитлер приступил к радикальной переделке своего общественного имиджа и создал полувымышленную альтернативную версию самого себя.

После провала путча Гитлера приговорили к пяти годам тюрьмы. Он отсидел чуть больше года и вышел с триумфом. Не зря он считал «пивной путч» — поражение, превращенное в триумф, — «может быть, самой большой удачей» своей жизни.

В тюрьме Гитлер много гулял, вел исключительно полезный для здоровья образ жизни. Сидевшим вместе с ним соратникам, которые в меру своей грамотности исполняли роль секретарей, он продиктовал первую часть книги «Майн кампф». Первоначальное название — «Четыре с половиной года борьбы против лжи, глупости и трусости». Но Макс Аманн, который в войну в чине фельдфебеля командовал ефрейтором Гитлером и вслед за ним вступил в нацистскую партию, предложил более простое — «Моя борьба».

18 июля 1925 года «Майн кампф» вышла в свет. До прихода нацистов к власти было продано двести восемьдесят тысяч экземпляров, после 30 января 1933 года, когда нацисты пришли к власти, еще десять миллионов. Книгу вручали новым членам партии, дарили на церемонии венчания каждой супружеской паре.

Сочинения фюрера мало кто читал — книга на редкость скучная и неинтересная. Но почему же многие немцы пошли за Адольфом Гитлером?

Веймарской послевоенная Германия называется потому, что 31 июля 1919 года в городе Веймаре, где когда–то творили Гете и Шиллер, национальное собрание приняло новую конституцию, вполне демократическую и либеральную. Такой конституции у Германии еще не было.

Но поражение в Первой мировой войне, революция в ноябре 1918 года, хаос и анархия первых послевоенных лет изрядно напугали немцев.

Именно страх, охвативший Германию, стал главной причиной прихода Адольфа Гитлера к власти. Немцы в 1933 году жили не хуже французов или англичан. Немцы не справились со свободой, которую они получили после распада империи! Свобода требовала от них прежде всего самостоятельности во взглядах и решениях. Немцы растерялись, всю вину за неумение наладить жизнь они перекладывали на внешних и внутренних «врагов». Неспособные к самоорганизации, они жаждали возвращения к привычному порядку, когда все решается наверху и надо всего лишь подчиняться приказам и указаниям.

В 1922 году социал–демократическое правительство утвердило государственным гимном песню «Германия, Германия, превыше всего на свете…» Слова написал поэт Гоффман фон Фаллерслебен.

Президент страны Фридрих Эберт высокопарно сказал:

— Этот гимн будет сопровождать нас на трудной дороге к лучшему будущему.

После 1933 года нацисты запретили третий куплет гимна, где речь шла о единстве, справедливости и свободе. Когда после Второй мировой родилась демократическая ФРГ, в 1951 году, третий куплет вернули. А запретили, напротив, первый и второй, где звучат слова «Германия превыше всего»…

Четырнадцать лет Веймарской республики не похожи ни на какую другую эпоху в истории немцев. В сфере культуры это было временем фантастического подъема. Но в тот момент немцы не могли этого оценить. Культурная и научная жизнь Германии между двумя войнами была блистательным успехом. Это эпоха экспрессионизма и экзистенциализма, время Альберта Эйнштейна, Томаса Манна и Бертольта Брехта, додекафонической музыки, дирижерского искусства Отто Клемперера и театрального — Макса Райнхарда.

Это было время авангарда, который протестовал против существующего порядка, против авторитетов, буржуазной морали и традиций. Авангард свободно экспериментировал, не обращая внимания на то, что до тех пор в искусстве и литературе считалось обязательным с точки зрения формы и содержания.

В Берлине возникла критическая масса таланта, необычная концентрация одаренных индивидуальностей, создававшая редкостную творческую атмосферу. Художники побуждали друг друга к работе, соревновались между собой и влияли один на другого. С высоты прошедших лет модернизм видится одним из самых творческих периодов европейской истории. Мастера модернизма стали классиками, вошли в европейскую традицию, против которой при жизни восставали.

Двадцатые годы — это кинематограф, варьете, автомобильные гонки, джаз и танцевальная лихорадка. Началось повальное увлечение новыми танцами — чарльстон, джимми, фокстрот. В моде спорт, туризм, диета и забота о фигуре. Идеал красоты — спортивные фигуры и холодные глаза.

Темп новой жизни завораживал. Переменился весь духовный и общественный климат. Это была беспокойная, взвихренная, вибрирующая, необузданная и полная жизни эпоха. Рухнули прежние ценности и возникли новые. Молодежь с восторгом осваивала бесконечные возможности ХХ века. Прощай, все старое! Берлин становится одной из культурных столиц мира, на равных соревнуясь с Парижем. Веймарская республика с симпатией относилась ко всему новому в искусстве и жизни.

Но даже самые талантливые берлинцы не понимали, в какое плодотворное время они живут, не ценили республику. Общество раскололось. Одни питали надежды на радикальное переустройство жизни. Другие мрачно за ними наблюдали. Охваченная стремительным ритмом городской жизни интеллигенция не замечала другую сторону реальности — безработицу, инфляцию, нищету.

Инфляция за одну ночь делала богачами ловких спекулянтов, но на одного разбогатевшего приходились сотни и тысячи разоренных. Рядом с веселящейся молодежью — разочарованное и выброшенное на обочину старшее поколение, раненные и искалеченные в Первой мировой, нищие и озлобленные люди, которые не понимают, почему они проиграли войну. Они побеждали в одной битве за другой, а потом внезапно все рухнуло. Значит, их просто предали, думают они. Германию победил внутренний враг, объединившийся с врагом внешним. Они подозрительно наблюдают за всем происходящим.

Демократическая республика, политический либерализм, конституция — все это кажется чужим и чуждым, привезенным из–за границы, навязанным немецкому народу. Чем дальше, тем больше прежняя, утерянная жизнь казалась прекрасной и заманчивой, всего было вдоволь, цены были низкими, и был порядок, столько не воровали!

Провинция была средоточием самой ожесточенной реакции против любых современных веяний. Космополитизм столицы, открытость города противопоставлялись хранящей устои провинции, почве, народным традициям и национальному духу.

Городская, или как тогда говорили, асфальтовая цивилизация воспринималась как болезнь, разрушающая привычный образ жизни, подрывающая органические начала народной жизни. Многие люди испытывали страх перед всем новым, неизведанным, перед обновлением жизни, перед утратой всего привычного.

Почему Гитлеру удалось прийти к власти? Десятилетиями историки, экономисты и психологи пытаются найти ответ на этот вопрос. Была ли победа национальных социалистов неизбежной?

Слишком много немцев не хотели демократии. В первую очередь республику беспощадно ненавидела политическая элита. Общество захлестывала политическая озлобленность и взаимная ненависть. Веймарская система трещала под натиском слева и справа. Главный враг демократии находился, конечно, справа, но и левые своими нападками на молодое демократическое государство немало способствовали его разрушению.

Национально мыслящие круги, опора Гитлера, пинали республику как чуждую народу, как предающую национальные интересы. Левые топтали республику за нереализованность мечты о всеобщем равенстве и братстве. Они относились к республике высокомерно, а то и цинично и глумливо.

Либеральная интеллигенция с восторгом восприняла провозглашение Веймарской республики. Это казалось началом новой эры. Но восторг быстро уступил место разочарованию. То, на что надеялись, не сбылось. И они тоже стали критиковать государство, думая о том, что, может быть, народ еще не созрел для демократии?.. Огромное количество порядочных людей так и не научились любить республику и верить в ее будущее. Она казалась им триумфом посредственности.

«Лишь немногие немцы испытывали уважение или хотя бы относительную симпатию к Веймарской республике, — писал австрийский публицист Манес Шпербер, — ее с беспощадным упорством презирали и ненавидели и крайне правые, и крайне левые. Мелкая буржуазия и бедная часть среднего класса, ненавидя республику, страстно желали ей уничтожения… Вряд ли хоть кто–нибудь ставил ей в заслугу огромные достижения по возрождению обесчещенного, разбитого, обедневшего государства и тот культурный взлет, результаты которого через много лет после войны были признаны всеми».

Говорят, что это была республика без республиканцев, демократия без демократов… Веймарская конституция была рассчитана на готовность граждан принять демократическое политическое устройство. Но далеко не все были к этому готовы.

Между людьми демократических убеждений не было единства. Все сколько–нибудь заметные фигуры находились в ссоре друг с другом. Изза раздоров, противоречий, неумения объединиться вся их политическая деятельность была обречена на провал. Раскол в среде демократов, их почти мистическая неспособность к консолидации, неумение разглядеть и оценить реального врага оказались роковыми для судьбы страны.

Не удалось создать блок умеренных, сознающих свою ответственность партий, поддерживающих конституцию, и тем самым дать отпор экстремистам. Партийные или личные симпатии и антипатии возобладали над общегосударственными интересами.

И демократы, бравируя своим пренебрежением к парламентской системе, говорили:

— Даже не помню, участвовал ли я в выборах, и уж тем более не помню, за кого голосовал.

Писатель Курт Тухольский, которому пришлось потом бежать от пришедших к власти национальных социалистов, разочарованно писал: «Что я должен делать? Бороться за республику? За какую? За эту? Да она сама этого не хочет».

Люди считали, что республика настолько прогнила, что незачем за нее сражаться и пытаться ее улучшить. Пусть она развалится, а на ее месте возникнет нечто новое, светлое и прекрасное. Левые насмешливо наблюдали за Гитлером и его штурмовиками и говорили, что даже имеет смысл дать ему власть на короткое время, чтобы он поскорее проявил свою несостоятельность и с треском провалился.

Казалось, что крах всей политической системы неизбежен, хотя на самом деле это было не так. Демократы пасовали перед отрядами наглеющих штурмовиков и не рисковали ссориться с будущей властью.

31 декабря 1932 года. У Адольфа Гитлера и его подручных настроение хуже некуда. До прихода нацистов к власти центральный аппарат находился в этом доме, в партийном квартале, в самом центре Мюнхена. Вечером того же дня, на новогодней вечеринке, секретарь берлинского горкома партии Йозеф Геббельс многозначительно сказал Гитлеру:

— Я желаю вам власти.

Он много раз потом будет вспоминать собственные слова и считать себя пророком.

В конце 1932 года нацистская партия несла потери. Избиратели уходили к коммунистам и националистам. Разочаровавшиеся сдавали партбилеты. Партийный аппарат израсходовал все ресурсы и остался без денег — не на что было вести избирательные кампании. Касса опустела. Больше всех пострадали штурмовики, им срезали зарплату. Наверное, это были худшие дни для Гитлера. Казалось, дело всей его жизни проиграно. Он пребывал в отчаянии. Но ровно через месяц, 30 января 1933 года, фюрер станет канцлером Германии, возглавит правительство и переберется в здание имперской канцелярии, откуда его вынесут уже только вперед ногами.

Что же приключилось всего за месяц после тоста, произнесенного руководителем столичной партийной организации Йозефом

Геббельсом? Каким образом власть оказалась в руках человека, который погубит миллионы людей, изменит судьбу не только собственной страны, но и всего мира?.. И все эти десятилетия историки задаются вопросом: почему его никто не остановил?

Противниками Гитлера были две крупнейшие партии — социалдемократическая и коммунистическая. Вместе они представляли большинство жителей страны. Гитлера не любили и презирали все ключевые фигуры тогдашней Германии, начиная с президента генералфельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и командования рейхсвера.

8 ноября 1942 года Гитлер выступал в Мюнхене по случаю очередной годовщины пивного путча, когда нацисты в первый раз и небезуспешно пытались захватить власть.

— Надо мной, — говорил Гитлер, — всегда смеялись как над пророком. Но те, кто смеялся тогда надо мной, уже не смеются. А если кто–то еще продолжает смеяться, то очень скоро перестанет это делать.

Какая же загадка кроется в этом внезапном приходе Гитлера к власти? Какие же колдуны ему ворожили?

1 января 1933 года центральный партийный орган газета «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель») опубликовала обращение Гитлера к штурмовым отрядам, СС, молодежным организациям и к крестьянам. Нацисты делали ставку на молодых людей, жаждавших карьеры. Для них политика — это были не дискуссии и не поиски компромисса и согласия в парламенте. Для них политикой было навязывание собственной воли с помощью грубой силы.

«Это было поколение, вышедшее из войны, — вспоминал партийный секретарь Гамбурга Альберт Кребс. — Вера партийной молодежи в фюрера, физическая энергия поставили партию в более выгодные условия по сравнению с буржуазными партиями».

Молодые карьеристы вытесняли старшее поколение националистов и были благодарны фюреру за то, что он дал им шанс продвинуться. Гитлер поощрял тех, кто сам прорывался наверх. В 1928 году Гитлер ввел в партийную практику то, чего раньше не было: местных партийных секретарей стали не избирать, а назначать, и отныне они зависели исключительно от расположения фюрера.

3 января 1933 года Гитлер выступал в Мюнхене на партийной конференции, посвященной крестьянским делам и положению в сельском хозяйстве. Он обещал резко ограничить, а то и вовсе прекратить ввоз импортного продовольствия, помогать деньгами селу.

Поддержка нацистской партии в сельских районах увеличилась чуть ли не в десять раз.

Нацисты считали, что крестьяне — опора нации. А враги немцев — это лишенные корней городские жители–космополиты. Выдвинув лозунг прав и свобод человека, они разорвали мистическую связь между народом и землей. Земля превратилась в товар, который продают и покупают. Но земля, настаивали нацисты, может принадлежать только настоящим немцам. Люди чуждой крови не станут заботиться о земле.

Нацизм был идеологией отсталого общества, сопротивлявшегося переменам. Германия оставалась аграрной страной. Большая часть населения жила в деревнях и небольших поселках, а не в городах, зависела от сельского хозяйства или как минимум еще морально не оторвалась от деревни. Когда нацистские идеологи славили патриархальную крестьянскую жизнь, они находили отклик в деревне. Крестьяне голосовали за Гитлера.

Рабочие до экономического кризиса хранили верность социалдемократам и коммунистам. А средний класс побаивался нацистов за их социалистические лозунги. Так что численность гитлеровской партии не превышала семидесяти пяти тысяч человек. Ее семь депутатов в рейхстаге были незаметны.

Жестокий кризис стал для Гитлера подарком судьбы. Шесть миллионов немцев остались без работы. Царила безысходность. Самоубийства, падение рождаемости, ощущение полного краха. Казалось, Германия никогда не оправится. В нацистскую партию записалось почти полтора миллиона человек.

Все политики наперебой пытались успокоить немцев. Гитлер, напротив, говорил о том, что страну постигла катастрофа, призывал свергнуть существующий строй и построить новую Германию.

В марте 1930 года ушел в отставку последний кабинет министров, сформированный парламентским путем. Герман Мюллер стал и последним социал–демократом на посту канцлера. Это было несчастливое время для Германии, но счастливое для Гитлера.

Правительство возглавил Генрих Брюнинг, лидер сравнительно небольшой католической партии Центра. В Первую мировую он ушел на фронт добровольцем, служил пулеметчиком, и это вызывало симпатии военных. Брюнинг был оригинальным политиком. Отказывался от автомобиля, ездил на автобусе и каждый месяц возвращал в кассу часть своего жалованья, которую не успевал истратить.

Генрих Брюнинг предложил сбалансировать бюджет единственным разумным способом — ввести новые налоги и сократить расходы. Рейхстаг 16 июля 1930 года проголосовал против. Канцлер распустил рейхстаг и назначил новые выборы.

Заводы закрывались, страх безработицы и нищеты распространился по стране. Немцы не собирались голосовать за умеренных политиков. Нацисты завоевали сто семь мандатов и стали второй по значению партией в рейхстаге после социал–демократов. Против нацистов голосовали только промышленные и католические районы. В столице нацисты собрали в десять раз больше голосов, чем два года назад. Завоевывая на свою сторону рабочий класс Берлина, Геббельс провозглашал:

— Ни одного завода без партийной ячейки!

Но это вовсе не означало, что нацистам никто не противостоял.

В Пруссии, которая составляла две трети Германии, существовало социал–демократическое правительство во главе с Отто Брауном. Он правил твердой рукой, и его прозвали «красным царем Пруссии». Браун был противником Гитлера, как и министр внутренних дел Пруссии Альберт Гржезински, бывший рабочий–металлург.

30 июля 1930 года министерство внутренних дел Пруссии постановило: на государственной службе не могут находиться чиновники, состоящие в коммунистической или нацистской партии, поскольку обе партии ставят перед собой задачу уничтожить республику. 10 ноября министр Гржезински приостановил выход нацистской газеты «Ангриф» («Атака»). Это был еще один сильный удар по нацистам.

4 декабря 1930 года в Берлине состоялась премьера снятого американскими кинематографистами антивоенного фильма по знаменитому роману Эриха Мария Ремарка «На Западном фронте без перемен». Это история «потерянного поколения», молодых немцев, которых заставили умирать на никому не нужной войне. Геббельс, несколько депутатов от нацистской партии и двести штурмовиков явились в кинотеатр, забросали зал дымовыми бомбами и сорвали сеанс.

10 декабря министр внутренних дел Пруссии запретил нацистам устраивать демонстрации в Берлине. Но консерваторы и националисты ненавидели социал–демократов. И они не позволили прусским властям вытеснить нацистов на обочину политической жизни. От президента Гинденбурга потребовали, чтобы он вмешался и запретил показ фильма, «оскорбляющего чувства ветеранов». Фильм запретили.

Затем президента уговорили ввести в Пруссии прямое правление под тем предлогом, что местные власти не в состоянии обеспечить порядок. Фактически это был государственный переворот. Разгон прусского правительства устранил еще одно препятствие на пути нацистов к власти…

В 1932 году заканчивался президентский срок Гинденбурга. Объявили выборы. Фюрер не знал, что практичнее: поддержать Гинденбурга или самому участвовать в выборах? Выступать против фигуры, которая воспринималась как символ единства нации, было опасно. И все–таки он решился. Один миф бросил вызов другому. Рядом с престарелым фельдмаршалом вождь нацистов казался олицетворением молодости и силы.

Геббельс разъяснял местным партийным комитетам: «Наш главный лозунг таков: «Те, кто хочет, чтобы все оставалось как есть, голосуют за Гинденбурга. Те, кто желает перемен, выбирают Гитлера».

А ведь у Гитлера, родившегося в Австрии, все еще не было даже немецкого гражданства. Он был лидером партии, которая получила в рейхстаге 107 депутатских мандатов, а сам не мог быть даже депутатом. В конце 1931 года начальник берлинской полиции предложил выслать Гитлера из страны как нежелательного иностранца с судимостью. Но федеральные власти прусских социал–демократов не поддержали. Это была последняя возможность избавить Германию, да и весь мир, от Адольфа Гитлера.

В свободном государстве Брауншвейг, входившем в состав Германии на правах автономии, министром внутренних дел и просвещения стал член нацистской партии Дитрих Клаггес. Он оказал фюреру неоценимую услугу — назначил его на незначительную должность в аппарат представительства Брауншвейга в Берлине. Первоначально Клаггес пытался сделать Гитлера преподавателем в подчиненном ему Техническом институте (ныне Университет Брауншвейга), но его не приняли из–за отсутствия высшего образования. А чиновником приняли. Таким образом Гитлер стал государственным служащим, 25 февраля 1932 года он принес присягу в качестве гражданина Брауншвейга и автоматически обрел право избирать и быть избранным.

13 марта прошел первый раунд президентских выборов. Гинденбург получил 49,6% голосов, Гитлер оказался на втором месте — 30,1%. Коммунисты отказались выступить вместе с социал–демократами и раздробили голоса тех, кто был против и фашистов, и националистов.

Во втором туре, 10 апреля, за Гинденбурга проголосовали девятнадцать миллионов немцев, за Гитлера — тринадцать с половиной миллионов. Больше, чем ожидалось. Многие коммунисты доказывали, что «во время второго тура нужно голосовать за кандидатуру Гитлера, ибо приход к власти Гитлера приведет к ускорению революционной развязки».

В борьбе за президентство Гитлер предстал перед страной в роли очевидного наследника Гинденбурга, символа уходящей эпохи. Выступая в Мюнхене, он говорил:

— У меня очевидное преимущество над моим главным соперником. Президенту восемьдесят пять лет, а мне сорок три, и мой голос звучит над всей Германией, как колокол.

Летом 1932 года новым канцлером стал Франц фон Папен. Вот ключевая фигура всех интриг последнего года существования Веймарской республики, вот политик, который в зубах принесет Гитлеру пост главы правительства!

«Молодой, стройный, с волосами, подстриженными бобриком, со светло–голубыми глазами, выступающими вперед зубами и искусственной улыбкой на устах, фон Папен представляет собой человека хитрого и весьма склонного к интригам», — таким его увидела знаменитая в ту пору французская журналистка Женевьева Табуи.

Франц фон Папен, католик–аристократ из Вестфалии, служил в том же полку, что и сын президента Оскар фон Гинденбург. Аристократические манеры и происхождение Папена импонировали президенту.

Новый глава правительства тоже не имел достаточной поддержки в рейхстаге и вновь его распустил. 31 июля 1932 года Национальносоциалистическая немецкая рабочая партия одержала победу на выборах и стала сильнейшей политической силой в Германии.

Председателем рейхстага избрали второго человека в партии — бывшего военного летчика Германа Геринга.

Францу фон Папену выборы не помогли. Через полтора месяца, 12 сентября, коммунисты предложили вынести правительству вотум недоверия. Гитлер решил продемонстрировать стране свою силу. Велел депутатам–нацистам вместе с коммунистами свалить правительство. Но вот что интересно. Папен нисколько не обиделся на Гитлера!

Он сильно недооценивал фюрера и не воспринимал его как соперника. Напротив, считал неотесанных нацистов удобным инструментом возвращения к власти. И в самом начале рокового 1933 года предложил фюреру сотрудничество.

4 января в Кельне тайно встретились Адольф Гитлер и Франц фон Папен. Вот о чем они договорились: социал–демократов, коммунистов и евреев следует исключить из политической жизни. Стране нужно новое правительство, которое возглавит Гитлер. Но оно будет коалиционным.

Франц фон Папен был полностью поглощен борьбой с тем, кого считал своим главным врагом. Это был генерал–лейтенант Курт фон Шляйхер. В юности они вместе учились в военном училище, но друзьями не стали.

Армейская верхушка была очень влиятельной в Берлине, поскольку президент Гинденбург прислушивался к товарищам по оружию и особенно к Курту фон Шляйхеру.

«На чрезвычайно бледном лице Шляйхера выделяются огромные глаза, — вспоминали современники, — и он совершенно лысый». В Первую мировую он служил в генеральном штабе. После войны сделал большую карьеру, занимаясь не столько военными, сколько политическими делами, стал министром рейхсвера.

Когда Папен не удержался в кресле канцлера, Курт фон Шляйхер уговорил Гинденбурга поручить правительство ему, Шляйхеру. 2 декабря 1932 года отставной генерал–лейтенант стал канцлером — фактически последним в истории Веймарской республики.

Генерал Шляйхер рассчитывал привлечь нацистов к формированию правительственной коалиции. И генерал встретился с Гитлером, который еще недавно сидел за решеткой здесь, в мюнхенской тюрьме Ландсберг. Но теперь все это было забыто. Нацисты впервые участвовали в закулисных переговорах о формировании кабинета министров.

Но взгляды и политика Шляйхера были неприемлемы для Гитлера. Генерал не был реакционером. Разумно полагал, что правительство не может действовать без поддержки общества. Он находился под влиянием молодых интеллектуалов, считавших, что Германии следует избегать крайностей — и радикального социализма, и злобного национализма.

Шляйхер намеревался привлечь на свою сторону широкие массы, пообещав борьбу с безработицей. Выступая по радио, обнародовал программу создания рабочих мест. Но профсоюзы его не поддержали, а социал–демократы отказались войти в правительство. В те месяцы решительно всем катастрофически не хватало дальновидности! И каждый шаг, продиктованный мелкими политическими интересами, открывал дорогу нацистам.

Летом 1932 года Гитлер был уверен, что ему как лидеру крупнейшей фракции в рейхстаге доверят формирование правительства. Поэтому сказал генералу Шляйхеру, что готов стать канцлером. И потребовал для своей партии портфели министров внутренних дел, юстиции и сельского хозяйства.

Однако Шляйхер ему ничего не предложил. И Гитлер вернулся к себе в самом дурном расположении духа. Геббельс записал в дневнике: «Если мы получим власть, мы ее никому не отдадим. Другие получат ее только через наши трупы». Как в воду смотрел! Только когда главари нацистов станут трупами, Германия вернется к нормальной жизни.

Гинденбург не хотел менять правительство и в особенности не желал делать канцлером Гитлера. Тем не менее вынужден был принять вождя партии, от которой зависело голосование в рейхстаге. Президент разговаривал с Гитлером весьма пренебрежительно. Предложил присоединиться к действующему правительству. Фюрер требовал права самому сформировать кабинет министров.

Президент твердо ответил, что долг перед Богом, совестью и отечеством не позволит ему передать правительство в руки одной партии, тем более партии, которая предвзято относится к людям, придерживающимся иных взглядов.

Гитлер покинул президентский дворец в гневе. Геббельс записал в дневнике: «Фюрер вернулся менее чем через полчаса. Все кончилось провалом. Он ничего не добился. Фюрер должен удовольствоваться постом вице–канцлера. Первый раунд проигран».

Гитлер чувствовал себя униженным и жаждал мести. Отказ президента назначить его рейхсканцлером оказался болезненным ударом для нацистской партии. Нацисты считали, что они победили, жаждали власти. Штурмовики хотели получить дивиденды и хлебные места. Опасаясь недовольства и даже бунта, Гитлер отправил штурмовые отряды в двухнедельный отпуск.

Последние выборы в ноябре 1932 года оказались неудачными для партии. Нацисты потеряли два миллиона избирателей и тридцать четыре мандата. А ведь Гитлер выступал каждый день, переезжая из города в город. Пик его популярности был пройден. Началось разочарование в нацистах.

И тут — совершенно неожиданно — пришло спасение в лице Папена, которого сжигали нереализованные амбиции и ненависть к главному сопернику — генералу Шляйхеру.

9 января 1933 года Франц фон Папен пришел к президенту Гинденбургу и сказал, что он способен вовлечь нацистов в правительство на разумных условиях. Такое правительство получит, наконец, поддержку в рейхстаге и сможет нормально работать. Да, Гитлер станет рейхсканцлером, но он, Франц фон Папен, будет вторым человеком в правительстве. И он сможет сдерживать фюрера.

15 января генерал Шляйхер встретился с австрийским министром иностранных дел и уверенно сказал ему:

— Гитлер — не проблема. Его движение больше не представляет политической опасности. Это забота вчерашнего дня.

Шляйхер считался мастером интриги. Но в те месяцы Папен его переиграл. Он хотел не только вернуться к власти, но и отомстить Шляйхеру. И еще неизвестно, какое чувство было сильнее.

Многие считали, что республика прогнила и незачем пытаться ее улучшить. Пусть она развалится, а на ее месте возникнет нечто новое, светлое и прекрасное. Левые насмешливо наблюдали за Гитлером и его штурмовиками и говорили, что, пожалуй, даже имеет смысл дать фюреру власть на короткое время, чтобы он поскорее проявил свою несостоятельность и с треском провалился.

   17 января в Берлине Гитлер встретился с Альфредом Гугенбергом, основателем Немецкой национальной народной партии. Гугенберг высокомерно и наивно решил, что он сможет использовать Гитлера в своих интересах. И дал ему то, чего так остро не хватало нацистам — доступ к средствам массовой информации.

Один из самых богатых немцев Альфред Гугенберг требовал введения протекционистских пошлин, которые оградили бы немецкое сельское хозяйство от иностранной конкуренции. Аграрное лобби, требовавшее списания долгов и сокращения импорта продовольствия, уговаривало президента поставить Гитлера во главе правительства.

   18 января Гитлер и Франц фон Папен встретились вновь. Гитлера сопровождали Гесс и Гиммлер. Разговор шел один на один. Остальные сидели в соседней комнате и ждали: договорятся или нет. Беседовали два часа. Папен предложил сделку. Он поможет Гитлеру стать канцлером, если тот готов поделиться властью, и они станут управлять Германией вдвоем. Гитлера предложение устроило.

Теперь уже Папен мог поквитаться с генералом Шляйхером. Оставалось убедить президента, что Гитлер способен сформировать правительство, и в этом нет ничего страшного. «Гитлер, — доказывал Папен президенту, — ослаблен неудачей на выборах и разбродом в партии. В правительстве, где нацисты получат всего несколько постов, он будет связан по рукам и ногам».

Франц фон Папен самодовольно говорил своим друзьям о фюрере:

— Вы будете удивлены. Мы его наняли.

20 января фон Папен вновь пришел к Гинденбургу и на сей раз уже настойчиво рекомендовал назначить Гитлера на должность рейхсканцлера. При разговоре присутствовал сын президента и одновременно его адъютант Оскар фон Гинденбург. И он поддержал идею поручить Гитлеру сформировать правительство.

Республика воспринималась как воплощение культурного распада и морального банкротства. Вину за экономические проблемы люди приписывали парламентскому устройству, ответственность за неурядицы возлагали на демократов. Национальные социалисты собрали всех, кто был недоволен республикой.

20 января нацисты и коммунисты вместе выступили в рейхстаге против правительства. Коммунисты вовсе не считали Адольфа Гитлера и его партию своим главным врагом. Они в основном сражались против социал–демократов. Таковы были инструкции Москвы, и их рьяно претворял в жизнь председатель партии Эрнст Тельман. Он станет одной из первых жертв, когда нацисты придут к власти.

В июне 1932 года Эрнст Тельман запросил Москву, допустимо ли сотрудничать с социал–демократами, чтобы не допустить избрания нациста председателем прусского ландтага (парламента)? Москва ответила: «Никаких переговоров с социал–демократами». Председателем прусского ландтага стал нацист.

Руководители компартии, подчиняясь приказам из Москвы, фактически делали все, чтобы ускорить победу национальных социалистов. Вожди компартии были уверены, что загнивающий капитализм форсированным маршем движется к своей гибели, если Гитлер придет к власти, он только ускорит пролетарскую революцию. Коммунисты недооценивали решимость фюрера и возможности нацистов, зато переоценивали свой потенциал.

Конечно, никто не ведает своей судьбы, но десятилетиями историки задаются вопросом: как эти люди, профессионально занимавшиеся политикой, могли быть настолько близоруки, чтобы желать победы своим злейшим врагам?

Ответ прост: таковы были указания Москвы. На вопрос: кого нужно раньше разбить, фашистов или социал–фашистов (то есть социалдемократов), давался ответ — социал–фашистов! Сталин считал социалдемократов главными врагами.

2 ноября 1932 года в Берлине нацистская парторганизация транспортных рабочих объявила забастовку. И коммунисты присоединились к нацистам! Йозеф Геббельс выступал вместе с коммунистическими вожаками. Сохранились фотографии, на которых он запечатлен рядом с руководителем берлинских коммунистов Вальтером Ульбрихтом, который после войны станет главой Восточной Германии.

   22 января с Гитлером встретились Гинденбург–младший и руководитель президентской канцелярии Отто Майснер. Они хотели своими глазами посмотреть на фюрера. Тот произнес свою обычную речь: только он один способен спасти страну от коммунизма, а без его поддержки ни одно правительство не удержится. И он добавил — это было приятно слышать его собеседникам — что не намерен покушаться на права и прерогативы президента, который остается верховным главнокомандующим.

Это были смотрины. На обратном пути Оскар Гинденбург сказал Отто Мейснеру, что слова Гитлера произвели на него глубокое впечатление и отныне он сторонник назначения фюрера канцлером.

А Гитлер считал, что ничего не получается, что его планы рушатся. Герман Геринг с трудом удержал его в Берлине. Гитлер хотел вернуться в Мюнхен. Он не знал, что фон Папен неустанно работает на него…

Марширующие колонны штурмовиков многим казались олицетворением порядка и спокойствия, хотя среди этого сброда полно было настоящих уголовников. Казалось, единственный разумный выход — отдать власть нацистам. Когда власть будет у них в руках, они сами наведут порядок со своими штурмовиками. Модной стала фраза: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

   23 января Гитлер встретился с влиятельным банкиром Яльмаром Шахтом, который решил, что надо поддержать нацистов. Мир избежал бы ужасов Второй мировой, если бы в Берлине продержались хотя бы несколько месяцев и не отдали Гитлеру власть в январе 1933 года.

Влияние нацистов явно шло на спад, время их триумфа миновало.

Симпатии избирателей качнулись в сторону других партий. Да и закончился экономический кризис. Экономика Германии вступила в фазу подъема.

Гитлер спешил избавиться от имиджа агитатора в пивной, который радует своих пролетарских поклонников обещаниями экспроприировать крупные состояния. Большому бизнесу он сообщил, что запретит забастовки.

— Нет необходимости национализировать немецкую промышленность, — уверенно говорил фюрер, — если можно национализировать народ Германии.

   24 января Гитлер и Франц фон Папен встретились вновь. Фюрер чувствовал себя очень уверенно. Решительно всем в тот момент казалось, что нацисты — самая мощная сила в Германии. Хотя больше 37 процентов голосов в 1932‑м году они не собирали. Причем этот год стал переломным. Нацисты стали терять голоса. Именно в этот момент они получили власть.

Поддержка Гитлера была скорее выражением протестных настроений, нежели одобрением его программы. Лихие лозунги национальных социалистов нравились больше, чем призывы демократических сил к разуму и терпению.

   25 января Гитлер вновь беседует с Гугенбергом — аграрное лобби, крупные землевладельцы твердо обещали поддержать Гитлера на посту главы правительства. Договорились: Гугенберг займется экономикой, генерал Вернер фон Бломберг возглавит рейхсвер, фон Папен станет вице–канцлером. Они все промахнулись, не понимая, с кем имеют дело.

Национальные социалисты были прежде всего борцами против всего западного. Многие немцы повторяли, что смертельно устали от навязанной Западом демократии, либерализма, власти плутократов (сейчас бы сказали олигархов) и бездуховности. Модно было говорить, что немецкая душа несовместима с капитализмом и страна должна идти особым, своим путем.

   27 января рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер отправил начальника службы безопасности (СД) Райнхарда Гейдриха в Берлин с особой миссией — сформировать боевую группу на тот случай, если Гитлер пожелает взять власть силой. Правда, нацисты побаивались, что в таком случае генерал Шляйхер двинется на Берлин во главе армейских частей. Поэтому Гитлер приказал привести штурмовые отряды и СС в боевую готовность.

А может быть, нацисты сознательно распространяли слухи о возможности вооруженного противостояния, чтобы надавить на Гинденбурга. Теперь все зависело от президента.

   28 января глава правительства генерал Курт фон Шляйхер подал в отставку. Президент Гинденбург вызвал к себе Франца фон Папена и попросил его еще раз, теперь уже предметно разговаривать с Гитлером о формировании нового кабинета министров.

Президент согласился назначить Гитлера канцлером. Ему казалось, что все предусмотрено: в новом правительстве бывший ефрейтор окажется под присмотром и контролем. После обеда Гинденбург пригласил к себе Курта фон Шляйхера, который понял, что его время истекло. Генерал Шляйхер продержался на посту канцлера всего пять недель. Произнес с обидой:

— Я нахожусь у власти так недолго, но меня предают каждый день.

30 января утром Гитлер принес присягу, стал имперским канцлером. Ему поручили сформировать правительство. Казалось, ловкая интрига Франца фон Папена увенчалась полным успехом. Нацистов вовлекли в правительство, при этом руки у них связаны, полномочия Гитлера ограничены. Кто–то из иностранных дипломатов даже назвал Адольфа Гитлера канцлером в наручниках…

Во время прощальной беседы уходящий канцлер Шляйхер внушал сменщику, что задача внешней политики Германии — союз с Францией и Россией. Гитлер самодовольно шепнул Герингу на ухо:

— Я все сделаю иначе.

Гинденбург утвердил правительство национального единства. Назначил фон Папена вице–канцлером и предупредил Гитлера, что будет принимать их только вдвоем. Помимо фюрера лишь два нациста вошли в кабинет — Вильгельм Фрик стал министром внутренних дел, а председатель рейхстага Герман Геринг — министром без портфеля.

Большинство членов кабинета были консервативными националистами. Русская актриса Ольга Чехова, которая жила в Германии, писала: «Адольф Гитлер был нужен национал–консервативным кругам как застрельщик, как барабанщик в борьбе с коммунистической угрозой.

Побарабанит–побарабанит, и его быстро уберут с политической арены. Такие рассуждения приходилось слышать довольно часто».

30 января один из редакторов газеты «Роте Фане» («Красное знамя»), главного органа компартии, уверенно говорил:

— Красный Берлин хранит спокойствие. Через три месяца и следа не останется от этого безобразия. Тогда придем мы. Придем и останемся. А ведь Гитлер был, может быть, единственным политиком, который до прихода к власти на каждом шагу кричал, что он сделает со своими противниками. Он заранее предупредил, что будет сажать и уничтожать… Ему не поверили: предвыборная демагогия! Но он не шутил.

Приход Гитлера к власти не был, как принято считать, логическим следствием всей немецкой истории, прусского милитаризма и так далее.

Ошибочно и представление о том, будто немцы сами выбрали фюрера.

У нацистов была самая многочисленная фракция в рейхстаге, но они не представляли большинства немцев. Для того, чтобы сформировать правительство, Гитлеру понадобилась поддержка других партий. Ряд влиятельных людей — Гинденбург, Папен, Шляйхер, Гугенберг — руководствуясь собственными интересами, помогли ему вскарабкаться на вершину. Иначе бы он никогда не пришел к власти.

Интерес к фюреру в конце 1932 года стал падать. На следующих выборах за нацистов бы проголосовало еще меньше избирателей, и Адольф Гитлер так и остался бы крикливым вождем оппозиционной партии.

Альфред Гугенберг получил обещанный портфель министра экономики и сельского хозяйства. Но он первым перестал быть нужным Гитлеру. Меньше чем через полгода Гугенберг подал в отставку, а его партии пришлось «самораспуститься».

Через год умер президент Гинденбург, и руки у Гитлера были развязаны. Франц фон Папен лишился поста вице–канцлера и был отправлен послом в Австрию, затем в Турцию. А генерала Курта фон Шляйхера нацисты в тридцать четвертом просто убили.

Противники Гитлера воевали друг с другом и расчистили ему путь. А у них была возможность его остановить. Решительное сопротивление демократических сил выбросило бы фюрера из политики. Борьба с нацистами была бы кровавой. Но это, наверное, лучше, чем двенадцать лет нацистской диктатуры.

31 января Гитлер набросал обращение к германской нации, он обещал за четыре года восстановить экономику, избавить крестьян от нищеты, а рабочих от безработицы.

Формально 30 января в Германии всего лишь сменилось правительство. Вместо одного рейхсканцлера появился другой. В реальности Веймарская республика больше не существовала. Немцы ликовали. И лишь немногие со страхом и волнением наблюдали за новым хозяином страны.

Буквально на следующий день все переменилось. Стремительно складывался жесткий режим, в котором не только сопротивление власти, но и выражение сомнений в ее правоте было смерти подобно. Несогласные исчезали, зато число согласных множилось на глазах.

Империя рухнула недавно, и не имея привычки к самостоятельности в поступках и мыслях, немцы жаждали надежной, сильной власти, которая избавила бы их от неуверенности, от необходимости самим определять свою жизнь.

Даже если они и не разделяли взглядов вождя, то испытывали желание подчиняться. Неповторимая черта национального социализма — обилие послушных исполнителей, готовых выполнить любой приказ. В стране осталась только одна партия, и народ восторженно за нее голосовал.

Когда Германия в январе тридцать третьего избрала вождем Адольфа Гитлера, судьба страны была решена. Германия отказалась от капитализма, парламентской демократии и пошла своим, особым путем. Особый путь привел страну к Третьему рейху, мировой войне и полной катастрофе.

Но тогда мало кто услышал длинный монолог Адольфа Гитлера о том, что ему выпала миссия не только спасти Германию, но и возглавить борьбу белого человека за господство в мире. Негры и монголы под руководством большевиков и всемирного еврейства пытаются захватить власть над миром, и его долг — остановить их, совершить величайшую в истории расовую революцию.

Адольф Гитлер сделал политическую карьеру, утверждая, что мир делится на расы, полноценные и неполноценные. Худшая из них — семитская. Лучшая — арийская, нордическая, германская. Это высокие, сильные белокурые люди с голубыми глазами, уроженцы северной Европы. Лишь они создатели. Они от природы наделены гениальными способностями. Они создали шедевры мирового искусства и литературы.

Но и среди арийцев есть своя градация. Только немцы — лучшие из лучших — способны и вправе управлять миром. Гитлер почувствовал, что немцы, которые со стороны кажутся стопроцентными материалистами, в реальности невероятно падки на лесть. Вот почему им понравился Гитлер. Фюрер преподнес им роскошный подарок — широким жестом даровал всем немцам духовное и культурное превосходство над остальным миром. И что особенно приятно — это превосходство ничем не надо было доказывать или подтверждать! Они наделены им по праву рождения.

Расовая теория помогла нацистам взять власть. Гитлер аккумулировал и изложил в доступной форме идеи, которые греют душу множеству людей: уверенность в том, что они от природы лучше других. Не от того, что они совершили нечто выдающееся или наделены невероятными талантами. В их жилах течет особая кровь.

Мир невероятно упростился. Кровь определяет жизнь человека, провозгласил Гитлер. Расовой судьбой одним предопределено управлять миром, другим — исчезнуть с лица земли. Нация должна осознать свою особость, которую ни с чем нельзя спутать и которую нельзя изменить. Нация — единый организм, рожденный не поддающимися рациональному познанию корнями и особой почвой. В нацистской Германии эта метафизическая субстанция именовалась народным духом.

Вся эта гитлеровская идеология станет оправданием чудовищных преступлений Третьего рейха и приведет к мировой войне, в результате которой сама Германия будет разгромлена и разрушена.

Но поначалу Гитлер держался осторожно. 17 мая 1933 года, выступая в рейхстаге, он говорил об отказе от войн как средства решения споров. «Его длинная речь, — вспоминал депутат рейхстага Вильгельм Хёгнер, — выдавала страх перед возможным вмешательством заграницы в связи с уже начатым перевооружением. Он со всей решимостью отвергал новые войны, новые жертвы, неуверенность людей в своем будущем и экономическую нужду, которые были бы порождены новой войной. Единственной целью национально–социалистического переворота он назвал недопущение большевизма, возвращение армии безработных к мирному труду и восстановление в Германии стабильного и авторитетного государственного руководства».

Гитлера в мире поначалу сильно недооценивали.

2 мая 1934 года в Москве член политбюро и формальный глава государства Михаил Калинин, принимая группу военных разведчиков, говорил им:

— Вот Гитлер, действительно, крупнейший агитатор. Если бы Гитлер был коммунистом, это был бы мировой агитатор. Язык у него очень простой. Все говорят, что он неумный человек. Не могу я с этим согласиться… У Гитлера тяжелое положение, но он очень умно защищает свое дело. Например, в своей речи он пустил такую громкую фразу: «Всем женщинам дадим мужей». Это, видимо, ораторский подход — посмешить людей, пошаржировать массу. Затем, замечательна его речь после вступления в должность канцлера…

28 мая 1933 года кабинет Гитлера одобрил программу создания новых рабочих мест. Правительство обещало ассигновать миллиард марок, чтобы спасти народ от безработицы. Говорили, что партия взяла на себя миссию спасти тружеников от безработицы.

Передовиком оказался гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох. Через полгода после прихода нацистов к власти Кох провозгласил Восточную Пруссию свободной от безработицы. Назначенный министром народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс торжествующе сообщил, что сто с лишним тысяч немцев получили работу как зримое воплощение энергии национального социализма!

Гауляйтер Кох согнал безработных в так называемые «товарищеские лагеря», где превратил всех, в том числе квалифицированных рабочих, в землекопов. Эрих Кох умудрился даже один из первых концлагерей для противников режима записать в отчет как центр ликвидации безработицы.

Гауляйтеры быстро убедились в том, что борьба за рабочие места мало интересует Гитлера. Он думал о перевооружении. Деньги из бюджета выделялись только на военные нужды и на строительство инфраструктуры, необходимой вооруженным силам.

Особое место в нацистской мифологии занимает строительство автобанов. И по сей день уверенно говорят, что именно Гитлер избавил страну от безработицы, начав строительство шоссейных дорог. В реальности нацистское руководство никогда не рассматривало строительство дорог как метод ликвидации безработицы.

Проблема Германии состояла в том, что она боялась войны на два фронта, как это произошло в Первую мировую. Автобаны давали возможность перебрасывать войска с одного фронта на другой. Гитлер поручил строительство дорог Фрицу Тодту, инженеру и старому члену партии. Тодт обещал фюреру, что после постройки автобанов триста тысяч солдат можно будет перебросить с одного фронта на другой за две ночи.

После прихода нацистов к власти безработица насчитывала те же четыре миллиона человек. Но у страны возникло ощущение, что проблема решена. Не осталось ни одного депутата рейхстага, ни одного журналиста, которые решились бы рассказать о реальном положении дел.

4 октября 1933 года появился «Имперский закон о главных редакторах», в котором газеты назывались «государственным средством просвещения и воспитания». Об информации как главной задаче прессы не было и речи. В своем кругу Гитлер сказал:

— Наша пресса, в общем–то, чудесная вещь. Закон о печати позаботился о том, чтобы народ оставался в неведении. Пресса и существует для этого.

Потерпевшая поражение в Первой мировой Германия была единственной страной, которая хотела сотрудничать с Советской Россией. Если бы в Гражданской войне верх взяли белые, Россия заняла бы место среди держав–победительниц. А Советская Россия не предъявила Германии никаких требований и не участвовала во взимании огромной контрибуции, которая подрывала и без того слабую немецкую экономику.

С санкции Ленина в небольшом городке Рапалло в 1922 году нарком по иностранным делам Георгий Васильевич Чичерин подписал сенсационный договор с Германией о взаимном признании и восстановлении дипломатических отношений. В Рапалло обе страны согласились строить отношения как бы с чистого листа и решили все спорные вопросы самым радикальным образом: они просто отказались от взаимных претензий.

24 апреля 1926 года в Берлине советский полпред Николай Николаевич Крестинский и немецкий министр иностранных дел Густав Штреземан подписали договор о ненападении и нейтралитете. Обе страны договорились не участвовать в союзах, направленных против другой страны. Таким образом, Германия и Россия заведомо отказывались от участия в системах коллективной безопасности.

Внешняя политика России носила прогерманский характер не только в силу расчета, но и благодаря откровенной симпатии руководителей большевиков к Германии и немцам. 20 февраля 1922 года Ленин писал своему заместителю в правительстве Льву Борисовичу Каменеву:

«По–моему, надо не только проповедовать: «учись у немцев, паршивая российская комммунистическая обломовщина!», но и брать в учителя немцев.

Иначе — одни слова».

Тайным военным сотрудничеством с Германией занимался нарком внешней торговли Леонид Борисович Красин. Он полагал, что ограничения, наложенные на Германию условиями Версальского мира, заставят немецкую армию искать обходные пути для развития военной техники и немцы будут платить России, если помочь Рейхсверу и позволить ему создавать новые образцы боевой техники на российской территории.

Еще в сентябре 1921 года (до Рапалло!) командированные в Берлин Леонид Красин и член ЦК партии Карл Бернгардович Радек подписали с немцами соглашение об образовании совместного «Общества по развитию промышленных предприятий».

На следующий год рейхсвер приступил к созданию на территории России объектов для испытаний своей боевой техники. Первыми в Москву приехали представители немецкой авиастроительной компании «Юнкерс», основанной профессором Гуго Юнкерсом. Они хотели получить концессию на производство военных самолетов. Горячим сторонником этого контракта был Михаил Васильевич Фрунзе, который в январе 1925 года возглавил военное ведомство.

Инициатором военного сотрудничества с германской стороны стал начальник управления сухопутных сил рейхсвера генерал–полковник Ханс фон Сект (он командовал рейхсвером в 1920–1926 годах). В 1921 году в военном министерстве Германии сформировали специальную группу, которая занималась Россией. Ее представителей включили в штат немецкого посольства в Москве.

Советско–германское военное сотрудничество между рейхсвером и

Красной армией началось в соответствии с секретным соглашением от 11 августа 1922 года. Соглашение позволяло веймарской Германии размещать на советской территории военные объекты и проводить испытания военной техники и обучение личного состава тех родов войск, которые были запрещены Версальским договором, в первую очередь авиации. В ответ немцы щедро делились с Красной армией своими военными достижениями.

С помощью немецких фирм в России производились самолеты, танковые моторы, стрелковое оружие, артиллерийские снаряды, боевые отравляющие вещества, на которые в те годы военные возлагали

особые надежды. Под Самарой построили завод по производству химического оружия. Это место называлось Иващенково, потом его переименовали в Троцк — в честь первого председателя Реввоенсовета, а после высылки Троцкого, в 1929 году, на карте появился Чапаевск.

На полигонах в Шиханах и в Тоцке немцы тренировались в применении химического оружия. Красноармейцы перенимали ценный опыт — именно германская армия в Первую мировую использовала отравляющие газы против французов и британцев.

Летом 1929 года в шести километрах от Казани в Каргопольских казармах открылись секретные танковые курсы для советских и немецких танкистов. Немцы прислали двенадцать танков, инструкторов и

организовали учебу. Работу курсов инспектировал фанатик бронетанковых войск будущий генерал–полковник и начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта Хайнц Гудериан. Каргопольские курсы закрылись в июне 1933 года. Все оборудование и танки достались Красной армии.

В Липецке в летной школе учили немецких пилотов. Многие знаменитые немецкие асы прошли через эту школу. В общей сложности за десять лет около трехсот немецких офицеров учились в военно–учебных заведениях Рабоче–крестьянской Красной армии.

Летом 1925 года немецких наблюдателей впервые пригласили на маневры Красной армии. В Берлине сделали ответный жест. Практика обмена военными наблюдателями прижилась. В 1932 году на маневрах Красной армии побывал Вильгельм Кейтель, будущий генералфельдмаршал и начальник штаба верховного главнокомандования вермахта.

В 1925 и в 1932 годах на немецких маневрах присутствовал будущий маршал Михаил Николаевич Тухачевский, большой сторонник сближения с Германией. Контакты с немецкими офицерами, санкционированные политбюро, ему дорого обошлись, хотя в Германию он ездил по специальному решению политбюро.

31 мая 1928 года нарком обороны Ворошилов обратился к политбюро:

«Командование германского Рейхсвера по опыту предыдущих лет предложило нам в текущем году командировать на полевые поездки, учебные занятия и маневры Рейхсвера восемь командиров Красной армии. Это предложение, как и в предыдущие годы, сделано на началах взаимности и предусматривает присутствие на наших маневрах офицеров Рейхсвера, число которых в текущем году определяется в шесть человек.

В числе этих шести офицеров в текущем году на наши маневры предполагается прибытие одного из самых крупных руководителей нынешней германской армии, начальника штаба Рейхсвера — генерала Бломберга (под фамилией проф. Бланк).

Предполагаемый приезд данного лица и ряд других фактов показывают, что интерес командования Рейхсвера к Красной армии, начиная с 1927 года, значительно возрос».

Бломберг приехал в Москву в августе. Его принимали на высшем уровне.

Относительно значимости немецкого гостя Ворошилов не заблуждался. Вернер фон Бломберг с приходом Гитлера к власти станет генералфельдмаршалом и военным министром. В 1938 году, правда, Гитлер с Бломбергом расстанется — под тем предлогом, что министр женился на особе легкого поведения. В реальности фюреру понадобятся более решительные генералы…

Сам Ворошилов, кстати, сомневался, надо ли пускать немецких наблюдателей на маневры Красной армии:

«Интерес со стороны командования Рейхсвера к Красной армии, очевидно, объясняется не столько «восточной ориентацией» реваншистски настроенного офицерства и известной части правых кругов Германии, сколько желанием иметь постоянное наблюдение и «контроль» над растущей боевой силой, которая при известных условиях (советизация Польши) может стать непосредственной угрозой для Германии… Немцы уже в настоящее время считают Красную армию достаточно сильной, чтобы в случае столкновения справиться с Польшей и Румынией».

Но Ворошилов перечислил и аргументы в пользу сотрудничества:

«1) поездки нашего командного состава и практическое изучение Рейхсвера принесло нам большую пользу в смысле усовершенствования и уточнения методики подготовки и обучения;

2) изучение практически еще не закончено и весьма полезно было бы еще этот год использовать возможность командирования нашего комсостава на маневры Рейхсвера».

Политбюро приняло предложение Ворошилова допустить немецких офицеров на маневры РККА. 4 июля политбюро утвердило и список командиров, которым предстояла командировка в Германию. В 1924– 1931 годах в Германии побывало больше ста пятидесяти командиров Красной армии.

В марте 1933 года новый канцлер Адольф Гитлер в рейхстаге сказал, что его правительство «желает поддерживать с Советским Союзом дружественные отношения и рассчитывает на взаимность». В апреле Гитлер принял советского полпреда Льва Михайловича Хинчука, который заявил, что советское правительство также настроено на сотрудничество.

В мае на приеме в честь немецких гостей заместитель наркома обороны Михаил Тухачевский проникновенно сказал:

— Нас разделяет политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной армии к рейхсверу. Вы и мы, Германия и Советский Союз, сможем диктовать свои условия всему миру, если мы будем вместе. Но постепенно это сотрудничество сошло на нет.

Адольф Гитлер и десяти минут не мог проговорить без того, чтобы не завести речь о евреях. Один из его приятелей утверждал, что в юности Гитлер влюбился в белокурую девушку. Она отвергла будущего фюрера и предпочла более симпатичного юношу–еврея. И с тех пор озлобленному Гитлеру повсюду виделись картины соблазнения белокурых немецких девушек инородцами.

Евреи стали для Гитлера олицетворением всех пороков и преступлений. Он считал их виновными во всех бедах и несчастьях человечества. Он вообще отрицал право евреев считаться людьми и видел в их обличии дьявола на земле.

Антисемитизм стал одной из главных мировоззренческих и политических основ преступного государства и привел к уничтожению миллионов людей. Национально–социалистическое движение выплеснулось на улицу, дав выход необузданным страстям, националистическим предрассудкам и ненависти, пробуждая самые низменные инстинкты.

В послевоенной Германии евреи получили такие же, как все, гражданские права и свободы. Равноправное участие в культурной и политической жизни раздражало националистов. Это позволило Гитлеру пустить в ход такое надежное оружие, как антисемитизм. Его сила в том, что он не требует никаких рациональных аргументов.

Немцев убеждали в том, что евреи захватили в республике все ключевые посты и это часть всемирного заговора антинациональных сил.

Период германской истории от времени правления канцлера Отто фон Бисмарка до разгрома Третьего рейха в мае 1945 года был временем невротического стремления германской империи к самоутверждению, время расцвета шовинистической культуры.

Немцы были убеждены, что их победа над французами в войне 1871 года — результат глубокого морального и культурного превосходства, а не следствие небольшого преимущества в военной мощи, как это имело место на самом деле. А поражение 1918 года было воспринято в Германии как несправедливость. Обиду на эту несправедливость усилило чувство исторической миссии Германии.

Нацисты были прежде всего борцами против всего западного. Запад отождествлялся с индивидуализмом, либерализмом, парламентской демократией. Демократы пытались направить развитие страны по общеевропейскому пути. Национальные социалисты делали упор на особый немецкий путь. Тогда модно было говорить, что немецкая душа несовместима с капитализмом, что страна должна идти особым путем, что парламентская демократия ей не подходит.

Поражение в Первой мировой воспринималось как национальный позор и утрата статуса великой державы. Республика — как воплощение культурного распада и морального банкротства. Немцы считали, что победивший в войне Запад желает не только ограбить их, но и унизить их национальное чувство. А слуги Запада — это евреи.

В реальности абсолютное большинство немецких евреев не участвовали в политике. За четырнадцать лет в Веймарской республике сменилось двадцать кабинетов, в них служило в общей сложности четыреста министров. И лишь пятеро из четырехсот — евреи. Но это не мешало национальным социалистам утверждать, что власть в руках евреев.

XIX век принес немецким евреям хотя и неполное, но равноправие. Они быстро интегрировались в немецкое общество, это привело к большому числу смешанных браков. Число перешедших в христианство евреев значительно увеличилось. Немецкое общество охотно принимало евреев–христиан. Антисемитизм носил преимущественно религиозный характер. К еврею–христианину претензий не было. Немецкие евреи доказывали свою любовь к Германии службой в армии.

До Первой мировой в Германии не было принято никаких антисемитских законов, потому что злобные националисты были раздроблены. Немецкие евреи ошибочно решили, что, в отличие от восточноевропейских евреев, они в Германии в безопасности. Но спасения не было.

Немалое число немецких христиан имели еврейские корни. Они не считали себя евреями, многие и не подозревали о своих еврейских предках, пока Гитлер им об этом не напомнил. Они верно служили стране, ведь их предки жили в Германии на протяжении столетий. Они искренне считали себя немецкими патриотами и совершенно не предполагали, что приход нацистов к власти им чем–то угрожает. Когда в 1935 году были приняты первые расовые законы, они просто не могли поверить, что и их тоже зачислили в разряд ненастоящих немцев.

Известно, что нет ничего более опасного для ревнителей чистоты своего происхождения, чем реальные генеалогические изыскания. Немцы в особенности представляют собой смешение различных этнических групп, хотя многие из них не желали об этом слышать. Изучение собственной родословной стало ударом даже для некоторых правоверных нацистов. Они и не подозревали, что в их жилах течет часть еврейской крови, что один из дедов или одна из бабок были евреями.

Выявить всех, у кого есть примесь еврейской крови, было трудно, хотя партийный аппарат и эксперты расового ведомства трудились с полной нагрузкой. Они обнаружили, что много заметных и влиятельных в обществе людей женаты на еврейках. Немецкие аристократические семьи не отказывались от браков с евреями. Объединитель страны и первый канцлер Германии Отто фон Бисмарк это только приветствовал.

Адольф Гитлер придавал большое значение внешнему облику. Но он сильно ошибался. Большинство немецких евреев ничем не отличались от немцев — ни образом жизни, ни образом мыслей. Возможно, не было больших немецких патриотов, чем немецкие евреи. И внешне они были такими же, как немцы.

Когда нацисты пришли к власти, они сочли все формы ассимиляции евреев попыткой подорвать Германию изнутри. Гитлер считал ассимилированных евреев самыми опасными, потому что их не сразу узнаешь, и они изнутри разлагают общество.

Немецкие евреи были в отчаянии. Когда они пытались держаться в стороне от жизни страны, где они оказались волею судьбы, их считали врагами. Когда они пытались стать частью общества, служить государству, так же, как все, их считали еще более опасными врагами.

Один из самых популярных писателей того времени Якоб Вассерман с горечью писал: «Еврею совершенно бесполезно быть в стороне. Они скажут: трус, он прячется, потому что у него нечистая совесть. Бесполезно идти к ним и протягивать руку. Они скажут: что это он себе позволяет со своей еврейской настырностью? Бесполезно хранить им верность в качестве соратника. Они скажут: зачем он нам нужен? Бесполезно помогать им сбросить цепи с рук и ног. Они скажут: уж он и на этом свою выгоду знает. Бесполезно обезвреживать яд. Они сварят новый».

В одном из немецких учебников есть раздел: «Сопротивление без народа». Речь идет о том, что в других странах антифашистское движение опиралось на поддержку народа. Но не в Германии. Юные антифашисты Ханс и Софи Шолль были одиночками. И попытка полковника Клауса Шенка фон Штауфенберга убить Гитлера 20 июля 1944 года тоже не встретила широкого понимания среди населения страны.

Американский историк Дэниэл Гоулдхэген написал обширную книгу о том, что немцы охотно участвовали в преступлениях. Не потому, что им трудно жилось, не потому, что страна пережила унижения после поражения в Первой мировой, и не в силу какого–то особого психологического устройства, а просто потому, что они ненавидели «чужих». Они не хотели видеть рядом с собой евреев и так охотно поддержали политику национальных социалистов. Поэтому они убивали безоружных евреев, женщин и детей, уничтожали миллионы невинных людей систематически и без сожаления…

По существу историк назвал немцев «нацией убийц». Поразительным образом книга имела колоссальный успех именно в Германии. Многие немцы откликнулись на его труд. Издали целую книгу писем Дэниэлю Гоулдхэгену. Немцы узнали правду о себе, и в определенном смысле это стало для них облегчением. Как на занятиях у психотерапевта, когда выясняется, что вокруг полно людей с такими же тяжелыми проблемами.

Конечно, при известных обстоятельствах многие люди способны стать преступниками, как показывают исследования психологов. Но огромную роль сыграла тотальная нацистская пропаганда, разжигавшая ненависть к евреям и вообще к «чужим», «другим», «не своим». И лишь немногие немцы даже в нацистские времена подчинялись совести и своим моральным принципам.

На всех уровнях немецкое общество демонстрировало одобрение и готовность помогать в депортации и уничтожении евреев. Многие проявляли энтузиазм и личную инициативу, щедро вознаграждаемую. На изгнании евреев наживались не только бургомистры и полицейские, но даже уборщицы, которые за личный досмотр еврейских женщин получали надбавку к жалованью. А соседи просто занимали квартиры депортированных и присваивали их имущество.

29 марта 1936 года на референдуме — поддерживаете ли вы политику фюрера — Адольф Гитлер получил почти девяносто девять процентов. Министр народного просвещения и пропаганды нацистской Германии Йозеф Геббельс пометил в дневнике: «Историческая победа. Фюрер объединил народ. Даже в самых смелых мечтаниях мы не могли этого представить. Фюрер завоевал мандат против всего окружающего мира».

Выходит, практически все немцы верили Гитлеру?

Более надежные исследования в те годы не проводились, но можно предположить, что цифра завышена. Не все верили. Однако же отрицать успехи нацистов в завоевании общественного мнения не приходится. Это результат работы мощной пропагандистской машины? Или же немцам действительно нравилось то, что делал самый чудовищный преступник ХХ столетия Адольф Гитлер?

2 августа 1934 года президент Германии Отто фон Гинденбург умер в возрасте восьмидесяти семи лет. 19 августа провели референдум. Немцев просили ответить на один вопрос: согласны ли вы ликвидировать пост имперского президента, чтобы передать все полномочия Гитлеру?

«За» проголосовали восемьдесят четыре процента. Нацисты приняли закон, объединивший должности президента и канцлера. Гитлер стал именоваться «фюрером и имперским канцлером». Но шестая часть населения нацистской Германии — больше пяти миллионов человек — все–таки ответила «нет». В некоторых рабочих районах против концентрации власти в руках фюрера высказался каждый третий.

В марте 1936 года служба госбезопасности представила начальству секретный отчет о настроениях в Берлине: немцы недовольны тем, что Гитлер не борется с коррупцией и позволяет высокопоставленным чиновникам вести роскошную жизнь. «Почему фюрер с этим мирится?» — вот вопрос, который часто звучал в те дни. В тревожном отчете говорилось: «доверие народа к личности фюрера сейчас переживает кризис».

Но буквально через день после составления доклада, 7 марта 1936 года, немецкие войска вошли в демилитаризованную Рейнскую зону, что в первый раз продемонстрировало слабость западных демократий.

По Версальскому мирному договору левый берег Рейна и полоса правого берега шириной в пятьдесят километров объявлялись демилитаризованной зоной. Франция после двух войн хотела, чтобы немецкие войска держались от нее подальше.

Германия нарушила мирный договор, и 7 марта 1936 года французская армия имела полное право вышвырнуть рейхсвер из Рейнской области. Немецкие войска получили приказ не сопротивляться в случае столкновения с французами. Но в Париже не хотели конфликта, и этот день стал триумфальным для Гитлера. Проблемы последних месяцев — нехватка продовольствия, рост цен, низкие зарплаты — все это потонуло в эйфории.

Адольф Гитлер самодовольно перечислял свои достижения в рейхстаге 28 апреля 1939 года:

— Я преодолел хаос в Германии, восстановил порядок, фантастически поднял производство во всех отраслях национальной экономики. Мне удалось полностью занять полезным трудом семь миллионов безработных, судьба которых так тревожила наши сердца. Я не только политически объединил немецкий народ, но и вооружил его. Я вернул провинции, отнятые у нас в 1919 году. Я привел миллионы глубоко несчастных немцев, оторванных от нас, на родину. Я восстановил тысячелетнее историческое единство германского жизненного пространства. Я достиг всего этого, не пролив кровь и не заставив страдать от войны мой народ или другие народы. Я, который двадцать один год назад был никому не известным рабочим и солдатом моего народа, осуществил все это благодаря своей энергии…

Министр пропаганды Йозеф Геббельс скромно писал, что создание мифа о фюрере было его главным достижением. Но самые изощренные стратегии не возымели бы успеха, если б не благодатная почва:

Германия, считавшая себя несправедливо обиженной и оскобленной, ждала спасителя и нашла его в Гитлере.

И лишь немногие были достаточно прозорливы, чтобы оценить опасность нацистской политической системы.

В первые годы нацистского правления немцам казалось, что после стольких лет отчаяния и безнадежности в немецкое общество вернулись энергия и динамизм. Наконец–то у власти правительство, которое поставило Германию на ноги. Пока другие страны (и Соединенные Штаты Америки в том числе) страдали от массовой безработицы, Гитлер избавил немцев от этого страха. Даже после Второй мировой немалое число немцев продолжали считать это достижениями Гитлера. Вспоминали, что при нацистах была полная занятость, существовали такие хорошие вещи, как организация «Сила через радость», которая за копейки позволяла трудящимся культурно отдыхать и путешествовать.

Вторым достижением Гитлера считалось избавление от Версальского мирного договора 1919 года, считавшегося позорным. Вынужденное сокращение рейхсвера до ста тысяч человек, запрет иметь военную авиацию и некоторые виды наступательного оружия переживались как унижение. Восстановление военной силы и престижа Германии оценивалось немцами как достижение, пока за это не пришлось проливать кровь.

Присоединение Австрии к Германии в 1938 году воспринималось как национальный триумф. Немцы вновь и вновь убеждались в слабости западных держав и гении Гитлера как государственного деятеля.

Впервые немцы встревожились во время судетского кризиса летом 1938 года, когда возникла реальная угроза войны. Но западные державы в конце сентября отдали Германии Судетскую область, отрезав ее от Чехословакии, и тем самым подарили Гитлеру еще один мирный триумф во внешней политике.

В годы Веймарской республики нацистская пропаганда приложила немало усилий для того, чтобы представить жизнь в демократической стране как катастрофическую. Преувеличивалась преступность, декадентство, социальные беспорядки и насилие (большая часть которого была действиями самих нацистов). Придя к власти, Гитлер выставлял себя борцом за справедливость и мораль, поборником закона и порядка.

Партия распространила влияние на все секторы общества. Миллионы немцев так или иначе были с ней связаны. Партийные секретари и аппаратчики занимали должности и руководящие кресла, продвигались по карьерной лестнице в системе, которая целиком и полностью зависела от фюрера. Боролись за продвижение по этой лестнице, за внимание начальства в вождистской системе.

Разумеется, помимо фанатиков в стране были скептики. И даже, хотя они не могли высказать это открыто, — инакомыслящие, люди, презиравшие Гитлера и ненавидевшие нацизм по моральным соображениям. Однако очень трудно, почти невозможно было противостоять Гитлеру во время его триумфов. Пропаганда создавала атмосферу тотального восхищения, что тоже нельзя сбрасывать со счетов. Немцы, которые могли быть против нацистов или как минимум выражать сомнения, — публично демонстрировали полнейшую поддержку политики партии и правительства.

Фюрер ловко дистанцировался от непопулярных мер. Недовольство и раздражение практикой нацистского режима переносилось на его подчиненных. Популярность Гитлера создавала ему особое положение внутри нацистской верхушки — в тот момент, когда в 1938–1939 годах некоторые из них, в том числе второй человек в рейхе Герман Геринг, просыпались в холодном поту от страха перед войной с коалицией западных держав.

Власть над массами означала избавление от всех возможных ограничений. Благодаря этому идеологические утопии фюрера превратились в практическую политику. Ради расширения жизненного пространства немецкого народа он устроил мировую войну, а во имя торжества расовой идеологии приступил к уничтожению евреев.

Адольф Гитлер сам поверил в свое величие и непогрешимость. Эта перемена произошла в нем в 1935–1936 годах, когда он стал с порога отвергать любые сомнения и возражения. Его речи приобрели мессианский характер. Низкопоклонство армии чиновников, сладкая лесть пропаганды только укрепили уверенность фюрера в том, что судьба Германии в его руках и он один способен добиться победы в будущей грандиозной битве. Отныне он считал себя избранным провидением, чтобы вести страну и мир.

Покорность судьбе, а не энтузиазм — вот реакция немцев на войну с Польшей в сентябре 1939 года. Адольф Гитлер исчерпал возможности роста популярности. Большинство населения хотело мира. Гитлер же жаждал войны. Выступая перед редакторами нацистских газет в Мюнхене, фюрер признал необходимость обманывать сограждан:

— Обстоятельства заставляли меня десятилетиями говорить только о мире. Только благодаря тому, что я делал упор на стремление Германии к миру, стало возможным вооружить немецкий народ оружием, необходимым для следующего шага.

В сентябре 1939 года основная масса немцев уверилась в том, что у Гитлера все получается и что их судьба тесно переплетена с судьбой фюрера. Толпа готова была исполнить любые его приказы. Когда победы сменились поражениями, и приближающийся разгром разрушил харизматический образ Гитлера, роковые узы, связавшие фюрера с народом в «счастливые тридцатые», не позволили немцам вырваться на свободу.

Они не посмели восстать против тирана, погубившего их родину. Немецкий народ, когда–то поддержав триумф Гитлера, обречен был пережить катастрофу, к которой фюрер привел страну и людей.

Распространенное представление об экономическом превосходстве Германии — результат исторического воображения.

Перед Второй мировой экономический уровень Европы определяла не Германия, а Великобритания, которая к началу ХХ века была первым на континенте индустриальным государством с преобладающим городским населением.

Немцы постоянно сравнивали себя с англичанами, но Германия проигрывала в сравнении с Англией, где был более высокий уровень жизни и более развитая экономика. Экономика Германии находилась на среднеевропейском уровне. Сегодня ее можно было бы сравнить с экономикой Ирана или Южной Африки, вполне успешно развивающихся, но далеко не передовых государств. Уровень потребления и уровень жизни немцев сильно отставал от их более развитых соседей на Западе Европы.

Немцы в Третьем рейхе жили, мягко говоря, не богато. Главным в рационе питания рабочих был картофель, сравнительно недорогой. Яйца были относительно дешевы. Зато сало и масло были очень дорогими. Пиво проделывало значительную прореху в бюджете рабочего. Повседневный рацион состоял из картофеля, хлеба, капусты, свинины. Немцы пили много кофе и много курили. Все это съедало половину зарплаты. Если учесть плату за квартиру, то на приобретение одежды, на медицину и образование оставалось совсем мало. Покупка и ремонт одежды были очень серьезным расходом. Покупка костюма для отца семейства оставляла всю семью без денег.

В тридцатые годы уровень жизни в Германии был вдвое ниже, чем в Соединенных Штатах, и на треть ниже, чем в Англии. Привычные для американских рабочих просторные квартиры с отдельной ванной комнатой и водопроводом были недоступны для немецких. Миллионы немцев жили стесненно — по три–четыре человека в одной комнате без ванной, кухни и электричества. Если машина, холодильник, радио уже становились нормой для американцев, то в Германии этими достижениями цивилизации наслаждалась только элита. В Германии не было такого среднего класса, как в Англии и Соединенных Штатах.

Немцы завидовали англичанам. Отставание Германии в первую очередь порождалось обширным и неэффективным сельским хозяйством и низким уровнем сектора обслуживания. В Германии пятнадцать миллионов человек все еще зарабатывали на жизнь ремеслами и сельским хозяйством. Немцам же казалось, что успех и процветание англичан определяются тем, что Британия — это колониальная империя, и она владеет природными ресурсами по всему миру.

Улучшение жизненного уровня требовало серьезного экономического роста в течение длительного периода времени, что привело бы к росту зарплат и снижению цен на предметы потребления. Но в Германии тридцатых годов просто не верили, что нормальный ход экономического развития приведет их к процветанию. Они доверились Гитлеру, который уверял, что только присоединение новых территорий и источников сырья могут сделать Германию богатой. А для начала нужно сократить импорт до минимума и запретить иностранным компаниям торговать на немецких рынках.

2 февраля 1933 года Гитлер впервые обратился к народу в роли главы правительства. Он говорил о том, что задача его правительства восстановить потерянное в результате капитуляции Германии в ноябре восемнадцатого и последовавшей за этим коммунистической революции. Он обещал помочь сельскому хозяйству, создать новые рабочие места, позаботиться о системе здравоохранения и пенсиях.

А 3 февраля Гитлер держал речь перед генералами на квартире главнокомандующего сухопутными войсками Курта фон ХаммерштайнЭкворда. Фюрер говорил жестко:

— Экономика! Крестьянин должен быть спасен. Повышение экспорта в будущем ничего не даст. Емкость рынков мира ограниченна, а производство повсюду избыточно. В освоении новых земель — единственная возможность снова частично сократить армию безработных. Жизненное пространство для немецкого народа слишком мало…

Гитлер и его партия сделали упор на создание рабочих мест. Но придя к власти, они свою программу не выполнили. Нацисты преследовали другие цели: вооружение, отказ от выплаты долгов и помощь отсталому сельскому хозяйству.

От своего предшественника на посту канцлера Курта фон Шляйхера Гитлер получил полностью подготовленную программу создания рабочих мест, на которую было ассигновано шестьсот миллионов марок. Ни одна марка не была еще израсходована. Весь капитал достался нацистам. Гитлер начал с расходования денег, найденных в бюджете ненавидимым им Шляйхером. Безработным эти деньги не достались. Треть суммы ушла военным, треть — влиятельному аграрному лобби на мелиорацию.

Исключительно в пропагандистских целях 28 мая 1933 года кабинет министров одобрил, а 1 июня обнародовал «Первый закон о сокращении безработицы». Имелось в виду начать строительство дорог, домов. А денег в бюджете уже не было! Включили печатный станок, что привело к сильнейшей инфляции, зарплаты быстро обесценивались. Инфляция была скрытым налогом для населения, который люди не замечали, потому что пропаганда сообщала о появлении новых рабочих мест.

Больше других на этом поприще преуспел гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох, бывший железнодорожник и старый партийный работник. Восточная Пруссия, отсталый сельскохозяйственный анклав, насчитывала сто тридцать тысяч безработных. Через полгода после прихода нацистов к власти, 16 июля 1933 года, Эрих Кох провозгласил Восточную Пруссию свободной от безработицы. Министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс трубил об успехах: сто с лишним тысяч немцев получили работу как зримое воплощение энергии национального социализма.

Но «Битва за рабочие места» в Восточной Пруссии была, как сейчас сказали бы, чистой воды пиар–проектом. Сельскохозяйственная область нуждалась в примитивном и дешевом труде. Правая рука Геббельса в ведомстве пропаганды Вальтер Функ, журналист по профессии, выбрал Восточную Пруссию в качестве самого успешного примера действенной социальной политики нацистов.

День Гитлера начинался с доклада Ханса Ламмерса, начальника имперской канцелярии, и информационной сводки Вальтера Функа, который знакомил канцлера с утренними новостями.

«Вальтер Функ, — вспоминал Эрнст Ханфштенгль, ведавший в аппарате партии отношениями с иностранными журналистами, — был хорошим финансовым журналистом. Его слабостью была выпивка. Функ часто появлялся, страдая от чудовищного похмелья. Если на вопрос Гитлера о каких–то последних событиях он отвечал: «Мой фюрер, этот вопрос еще не созрел для обсуждения», это означало, что у него еще двоится в глазах и он не может даже прочитать собственную сводку».

Руководство партии поддержало инициативу Эриха Коха. Глава прусского правительства Герман Геринг нажал на федеральное министерство финансов, и самые большие деньги пошли в Восточную Пруссию, область, где было всего около двух процентов всех безработных страны.

Что же сделал гауляйтер Эрих Кох? Он согнал всех безработных в так называемые «товарищеские лагеря», где превратил всех, в том числе квалифицированных рабочих, в землекопов. Заодно уполномоченные Германского трудового фронта (созданного вместо распущенных профсоюзов) проводили с ними интенсивные политзанятия. Кох умудрился даже один из первых концлагерей для противников режима выдать за центр ликвидации безработицы…

Старания Коха были поставлены в пример другим гауляйтерам. Между партийными секретарями по всей стране началось соревнование. Но рапорты об успехах были дутыми. Сильная безработица была среди металлургов и служащих. Они не желали копать землю или идти на стройку. Поэтому безработица реально сократилась только в сельских районах, а не в промышленных центрах.

Деньги из бюджета текли на военные нужды и строительство необходимой для инфраструктуры армии. Автобаны занимают особое место в нацистской мифологии. Нацистское руководство никогда не рассматривало строительство дорог как метод ликвидации безработицы. Дороги строились как средство централизации страны и как коммуникации, нужные вооруженным силам.

В 1933 году только четверть немецких дорог имели твердое покрытие, необходимое для движения автомобильного транспорта. В 1934 году строительство автобанов было возложено на Фрица Тодта, инженера и старого члена партии.

Фриц Тодт учился в Высшем техническом училище в Мюнхене, получил степень доктора после Первой мировой. На фронте был военным летчиком. После войны руководил фирмой, занимавшейся дорожным строительством. В январе 1923 года вступил в партию, в штурмовые отряды и в Национально–социалистический боевой союз немецких архитекторов и инженеров.

В июле 1933 года Гитлер назначил его генеральным инспектором немецких дорог и поручил ему строительство автобанов. Так появилась военно–строительная «организация Тодта».

Германия боялась войны на два фронта, как это произошло в Первую мировую. Автобаны давали возможность перебрасывать войска с одного фронта на другой без промедления. Фриц Тодт представил план строительства шести тысяч километров новых дорог и попросил на это пять миллиардов марок. Обещал, что после прокладки запланированных им дорог триста тысяч солдат можно будет перебросить с фронта на фронт всего за две ночи.

И по сей день уверенно говорят, что Гитлер избавил страну от безработицы, начав строительство шоссейных дорог… В реальности гауляйтеры быстро убедились в том, что борьба за новые рабочие места мало интересует Гитлера. Он думал только о перевооружении. После декабря 1933 года вообще ни одной марки не было выделено на создание новых рабочих мест, хотя гауляйтеры, которые еще ничего не поняли, бомбардировали Берлин депешами, доказывая, как важно дать им денег для укрепления привлекательного образа новой власти.

Важно заметить, что в 1933 и 1934 годах в немецкой экономике, как и во всем мире, шел естественный процесс восстановления после длительного кризиса. Главным двигателем оживления экономики было не государство, а частные инвестиции, прежде всего в строительство. Вот почему быстро сокращалась безработица в черной металлургии и металлургической промышленности, производстве строительных материалов и выпуске текстиля. Но вот что странно. И через полгода после начала подъема в Германии не произошло ожидаемого роста потребления. Экономическое оживление должно было вызвать рост потребления. Почему это не произошло?

В 1933 году, после прихода нацистов к власти, упали реальные зарплаты, а цены на продовольствие стали расти. Люди жили хуже, чем в годы Веймарской республики. Это доказывает, что нацистское правительство не вправе приписывать себе какие–то заслуги. Если бы еще существовала республика, достижения были бы более впечатляющими.

Социальная политика нацистского государства была основана на обещании повысить уровень жизни путем создания народного автомобиля, народных квартир, народного холодильника, а также народного граммофона, народного велосипеда и народной швейной машинки…

Использование прилагательного «народный» было настолько широким, что совет по рекламе ввел запрет на его несанкционированное использование. Но большинство «народных продуктов» оказались неудачными. В первую очередь из–за низкой покупательной способности немцев.

Только проект народного радио оказался удачным. В стране с населением в шестьдесят шесть миллионов было всего четыре с лишним миллиона радиоприемников. А радиоприемники были важны для пропаганды. Так что всего только четверть семей могла услышать фюрера.

Проблема состояла в цене — самый дешевый стоил больше ста марок, немыслимые деньги для рабочих. В мае 1933 года министерство пропаганды сговорилось с производителями о создании очень дешевого приемника, который смог бы принимать и берлинские радиостанции, и мощные местные. Его назвали «народный радиоприемник — 301» (в честь дня прихода Гитлера к власти тридцатого числа первого месяца). Определили цену — семьдесят шесть марок. Но и она оказалась слишком большой. Договорились о продаже в кредит — первый платеж семь марок двадцать пять пфеннигов. Вот тогда приемники стали раскупать. Больше других разбогател крупнейший производитель радиоприемников Telefunken.

В 1937 году цену снизили до пятидесяти девяти марок. В городах приемники были очень распространены, но на селе еще считались роскошью. В 1938 году только половина немецких семей могла позволить себе радио. В Англии — шестьдесят восемь процентов, в Соединенных Штатах — восемьдесят четыре процента.

В 1939 году выпустили новую модель — всего за тридцать пять марок. Немцы иронически именовали ее «глоткой Геббельса». За год продали миллион приемников. За такую же цену за границей можно было купить куда более современную технику. Но страна была закрыта для импорта потребительских товаров. Власти устраивало и то, что отечественные приемники плохо принимали иностранные станции: зачем немцам «враждебная пропаганда»? А вскоре слушать иностранное радио стало уголовно наказуемым преступлением.

Символом современного уровня жизни Гитлер считал автомобиль. Он стал первым канцлером, который открыл Международное автомобильное шоу в Берлине. Но машина оставалась абсолютной роскошью для немцев. В 1932 году в Берлине с населением четыре миллиона человек была всего тысяча машин.

В апреле 1933 года отменили налог на новые автомобили — самый высокий в Европе (он в десять раз превышал налог в Соединенных Штатах). В 1938 году число машин в Германии составило миллион двести тысяч. Тем не менее автомобиль оставался недоступной роскошью. При нацистах лишь небольшая часть машин находилась в частном пользовании. Остальные принадлежали вооруженным силам или были служебными автомобилями государственных чиновников.

Зарплата не позволяла немцу ни купить машину, ни платить за дорогой бензин. Бензин стоил вдвое дороже, чем в Америке и вдвое дороже его реальной стоимости. Такова была сознательная государственная политика — цена на импортный бензин должна была превышать высокую стоимость производимого внутри страны синтетического бензина. Кроме того, пошлина на импортный бензин дала в 1936 году министерству финансов четыреста двадцать один миллион марок, это треть всех денег, полученных таможней.

Но Гитлер жаждал моторизации. 7 марта 1934 года по случаю второго Международного автомобильного шоу он объявил не только о национальной топливной программе, но и о намерении создать народный автомобиль. Он хотел получить машину с двигателем в тридцать лошадиных сил, в которую влезает четыре человека, стоимостью в тысячу марок. Автомобильные компании не могли сделать такую машину всего за тысячу марок. Не говоря уже о другой проблеме — где взять бензин и резину для покрышек?

Тем не менее, чтобы не злить власти, «Даймлер–Бенц» и другие компании объединились, чтобы под руководством Фердинанда Порше разработать требуемую модель. Пессимисты недооценили целеустремленности Гитлера и амбиции Порше. В 1935 году Порше приступил к испытаниям прототипа народного автомобиля.

Но снизить цену до требуемой Гитлером и он не мог. Ниже тысячи четырехсот марок она не опускалась (производители утверждали, что в реальности она стоит тысячу шестьсот). Гитлер ни о чем не хотел слышать. В январе 1936 году Фердинанд Порше пригласил Гитлера посмотреть на испытания народного автомобиля. 11 июля 1936 года в Оберзальцберге фюрер объявил, что немцы получат машину. Причем для этого нужно построить отдельный завод, который будет выпускать триста тысяч автомобилей в год.

Итальянские фашисты с пренебрежением (или с завистью) следили за большим представлением, устроенным в Германии вокруг «маленького народного автомобиля». Бенито Муссолини заметил, что это только усилит уже существующий среди немцев гедонизм и сделает народ еще менее готовым к войне:

— Если ты делаешь свой народ буржуазным, ты одновременно делаешь его пацифистским.

Американец Генри Форд был пионером современного конвейерного производства, которое позволяло организовать массовый выпуск продукции при сравнительно низких издержках. Его примеру можно было последовать. Но фордовские высокие зарплаты своим рабочим, низкие цены на фордовские машины были немыслимы в тогдашней Европе. Поэтому как коммерческое предприятие «народный автомобиль» был невозможен. Проект можно было осуществить только как общегосударственное дело, скажем, на средства Германского трудового фронта. Основатель компании «Байерише моторверке», ныне известной как БМВ, Франц Йозеф Попп предложил организовать выпуск машины как бесприбыльное производство и получить под это освобождение от налогов.

Глава Германского трудового фронта Роберт Лей подхватил эту идею. 28 мая 1937 года Фердинанд Порше и его сотрудники образовали компанию по производству народного автомобиля. Годом позже началось строительство завода. В октябре 1938 года Гитлер удостоил Фердинанда Порше, как и Фрица Тодта, Вилли Мессершмитта и Эрнста Хейнкеля, государственной премии.

Но главный вопрос оставался без ответа: как выпускать машину по цене, доступной большинству немцев? Реальная стоимость автомобиля составляла две тысячи марок. Если продавать его по назначенной Гитлером цене в девятьсот девяносто марок, то как финансировать убыточное производство?

Совокупные ежегодные взносы членов Германского трудового фронта составляли двадцать миллионов марок. Для строительства завода нужно было двести миллионов. Но Германский трудовой фронт, который наследовал все имущество профсоюзов, располагал активами в пятьсот миллионов марок. Поэтому первые пятьдесят миллионов марок собрали путем продажи имущества, принадлежавшего профсоюзам. Еще сто миллионов выручили, опустошив банк трудового фронта и кассу социального страхования. Иначе говоря, на финансирование программы строительства автомобиля пожертвовали сбережения немецких трудящихся.

Будущие владельцы машин должны были регулярно вносить на депозит в трудовом фронте по пять марок (они не имели права на проценты, которые доставались трудовому фронту). Когда сумма достигала семисот пятидесяти марок, они получали право на машину. Кроме того, еще надо было купить страховку на два года стоимостью в двести марок. Двести семьдесят тысяч немцев подписались на машину. Трудовой фронт собрал к концу войны на своих депозитах почти три сотни миллионов марок. Деньги сгорели в послевоенной инфляции. Ни один немец не получил «Фольксваген». Все автомобили, произведенные на заводе Фердинанда Порше, пошли на военные и партийные нужды. Только в шестидесятые годы западные немцы, вложившие деньги в «народный автомобиль», получили компенсацию.

В Германии катастрофически не хватало жилья. Дефицит составлял миллион или даже два миллиона квартир. Обычно рынок регулирует спрос и предложение. Если нужно жилье, оно строится. Но в республике существовала система контроля над ценами на жилье. В годы тяжелого кризиса и огромной инфляции это помогло предотвратить массовое выселение и появление армии бездомных. Но одновременно контроль над ценами сделал невыгодным строительство нового жилья. В 1927 году обследование в городах Германии показало, что владельцы каждой шестой квартиры вынуждены сдавать угол и пускать к себе постояльцев, чтобы немного подзаработать. Ютились по две семьи в одной комнате.

Когда экономическая ситуация улучшилась, в 1932 году развернулась активная программа жилищного строительства — это еще были деньги республики. Если в Веймарской Германии сорок с лишним процентов ассигнований на жилье шло из бюджета, но при Гитлере только восемь процентов. Гитлер хотел, чтобы немцы обзаводились квартирами на свои.

Один из основателей нацистской партии и ее первый идеолог Готфрид Федер короткое время был заместителем министра экономики и имперским комиссаром по поселениям. Он выдвинул грандиозную программу переселения трудящихся из крупных городов, рассчитанную аж до восьмидесятых годов. От десяти до пятнадцати миллионов немцев он собирался отселить в небольшие поселки. Но немного нашлось желающих перебраться в дома, построенные из очень дешевых и плохих материалов, без отопления, электричества и водопровода.

Министерство труда выдвинуло программу строительства «народных квартир», обещая рабочим дешевое жилье. Центральное отопление, горячая вода и ванные комнаты опять же вычеркнули из проектов как непозволительную роскошь. Электричество — только для освещения. Площадь — не более сорока двух квадратных метров. Но выяснилось, что цена и таких квартир превосходит финансовые возможности рабочих семей.

Как и в истории с «Фольксвагеном», гитлеровский режим не мог преодолеть разрыва между желанием немцев достичь определенного уровня жизни и их материальными возможностями. Все это не было сюрпризом для нацистского руководства. Гитлер и не собирался развивать экономику так, чтобы немцы много зарабатывали и все блага жизни становились им доступными.

Вожди рейха видели иной путь — завоевание жизненного пространства, для чего нужны не квартиры и не личные автомобили, а сильная армия. Пушки должны были стать источником масла — за счет присоединения чужих богатых земель. Перевооружение рассматривалось как вклад в будущее процветание страны.

В январе 1933 года долги Германии составляли девятнадцать миллиардов марок, половину надо было вернуть Соединенным Штатам. Америка была главным кредитором Германии. Чтобы обслуживать такой долг, немецкий экспорт должен был на миллиард марок превышать импорт. Казалось бы, немцам стоило быть главными сторонниками либерализации мировой торговли. Вместо этого звучали голоса, призывавшие к закрытию границ для импортных товаров. Президент Имперского банка Яльмар Шахт предложил план полной централизации внешней торговли: весь импорт поставить под государственный контроль.

Гораций Грили Яльмар Шахт родился в 1877 году в американо–немецкой семье. Он получил отличное образование. Сначала был журналистом, затем успешным бизнесменом. В 1914 году, после начала Первой мировой, ему поручили участвовать в управлении оккупированной кайзеровскими войсками Бельгией, но в следующем году сместили после обвинений в коррупции. Он возглавил Национальный банк и много заработал на гиперинфляции.

Шахт был умелым банкиром. У него были широкие связи в американских финансовых кругах. Но Шахт принадлежал к тем, кто полагал, что национальные чувства немцев оскорблены условиями Версальского мира. Он не считал окончательной границу с Польшей и говорил о возвращении отнятых у Германии колоний.

Ситуация с валютой в 1934 году ухудшилась настолько, что выезжающим из рейха за границу обменивали не больше пятидесяти марок в расчете на один месяц. Евреи, люди левых и либеральных убеждений бежали из нацистского государства. Чтобы помешать им уехать с деньгами, ввели налог на уезжающих. Люди не могли заплатить, вынужденно оставались в нацистской Германии и потом погибли в концлагерях.

Немецкая экономика не могла существовать без импортных поставок.

Немцы привыкли пить молоко и есть свинину. Но девятнадцать миллионов немецких хозяйств не в состоянии были обеспечить население страны мясом, молоком и маслом.

Промышленность нуждалась в железной руде, поставляемой из Скандинавии. Сама Германия в избытке имела только уголь. Растущий воздушный флот и автомобили жгли бензин, то есть нефть, и нуждались в покрышках из импортного каучука. Перед министерством экономики стояла еще одна задача — производство синтетического волокна, что избавило бы страну от необходимости импортировать хлопок и шерсть. В августе 1934 года Гитлер лично проверял качество образцов синтетической ткани. Контроль над производством он поручил своему экономическому советнику Вильгельму Кеплеру.

Имперский банк и министерство экономики уменьшили выдачу валюты импортерам. Это породило страх перед новым сокращением производства и безработицей. Причем нацистские власти, как это случается в тоталитарных государствах, дискриминировали собственных граждан, или попросту говоря, их ограбили. Немцы–владельцы ценных бумаг получали тридцать процентов от того, что имели британские кредиторы. 14 июня 1934 года глава банка Шахт объявил о приостановке всех выплат по долгам. Внешняя торговля могла вообще остановиться. В ответ Англия ввела санкции против Германии. Англия была главным покупателем немецкого экспорта и, следовательно, главным источником твердой валюты. Англия же служила основным поставщиком жизненно необходимого сырья. Торговая война была катастрофой для немецкой экономики. Экономика страны и жизни миллионов рабочих зависели от экспорта. Надо заметить, что в мире изменилось отношение к Германии, нацизм вызывал отвращение, люди отказывались от немецких товаров. Экспорт летом 1934 года упал на двадцать процентов. Подскочила безработица.

Министерство экономики и Имперский банк энергично сокращали импорт. Экономика страны поделилась на две. Одна, связанная с военной промышленностью, росла. Вторая, работающая на обеспечение нужд населения, прежде всего текстильная, остановилась в развитии.

Министерство экономики первоначально контролировало потребительские цены — особенно в текстильной промышленности, чтобы немцы не вспоминали о лишениях времен Первой мировой. Но перед министерством поставили более важную задачу: сократить потребление импортных хлопка и шерсти, и ценам позволили расти.

Информация о состоянии общественного мнения, которой располагают историки, а это в основном секретные сводки службы госбезопасности (СД), позволяет сказать, что летом 1934 года немцы были серьезно озабочены экономическими проблемами.

Миллионы немцев сидели без работы, их семьи жили в нищете. Единственной надеждой в первые три зимы нацистской эпохи была кампания «зимней помощи», в ходе которой самым бедным слоям раздавали еду и одежду. Особенно плохо пришлось занятым в сфере потребления, здесь рабочих переводили на сокращенную неделю, снижая зарплату. В лучшем положении были заводы в Саксонии и Бадене, работающие на экспорт. Очевидна была неспособность режима обеспечить стабильные цены и наличие необходимых товаров. Это вызывало недовольство.

Осенью 1934 года в очередях в магазинах или на автобусных остановках, по сведениям службы госбезопасности, звучало откровенное недовольство режимом. Больше всего недовольных было среди рабочих, которых согнали в трудовые лагеря для строительства автобанов. В октябре 1934 года берлинское гестапо арестовало на одной из строек сразу сто сорок смутьянов.

Министр пропаганды Йозеф Геббельс не желал слышать неприятные новости о настроениях в обществе. 18 ноября 1934 года он выступал во время первого национального дня печати перед своими подчиненными:

— Я ничего не хочу слышать. Я ничего не хочу видеть. Я ничего не хочу знать. Я знаю, что происходит, и вам незачем мне об этом говорить. Не разрушайте мои нервы. Мне нужна уверенность, чтобы продолжать работать.

А для перевооружения создавалась специальная система финансирования с помощью черной кассы. Половина денег, отправленных на военные нужды, даже не находила отражения в бюджете. 14 октября 1933 года Гитлер, выступая по радио, объявил, что Германия выходит из Лиги Наций и не станет участвовать в переговорах по разоружению в Лозанне. Он назвал это решение вынужденным, обвинив западные державы, Францию в первую очередь, в том, что они дискриминируют Германию.

Гитлер говорил об этом с присущей ему самоуверенностью. А в реальности в Берлине паниковали. Министр авиации Герман Геринг и министр рейхсвера генерал Вернер фон Бломберг опасались, что Польша и Франция могут двинуть на Германию свои армии, чтобы подавить нацистов. Нацисты готовились к обороне Берлина. Но Париж был парализован собственными проблемами — всплеском активности французских фашистов и уличными схватками. Первая же громкая внешнеполитическая акция удалась Гитлеру, и это заставило замолчать сомневающихся в его политике.

Сталин, кстати говоря, с «большим пониманием» отнесся к выходу Германии из Лиги Наций. Глава правительства Вячеслав Молотов и секретарь ЦК Лазарь Каганович предложили отменить поездку в Берлин заместителя наркома иностранных дел Николая Крестинского.

Сталин просто возмутился:

«Непонятно почему должен отпасть вопрос о заезде Крестинского.

Какое нам дело до Лиги Наций и почему мы должны произвести демонстрацию в честь оскорбленной Лиги Наций против оскорбившей ее Германии?»

Назначенный в июне 1933 года министром экономики Курт Шмитт (до того директор одной из крупнейших страховых компаний), пытался сдерживать программу перевооружения, видя, что в казне нет денег, и понимая, что ускоренный переход на военные рельсы подорвет нормальное развитие промышленности.

В марте 1934 года Гитлер пригласил министра экономики Шмитта и главу Имперского банка Шахта в свою альпийскую резиденцию в Оберзальцберге.

Курт Шмитт заранее договорился с Яльмаром Шах–том, что они не дадут военным больше пятнадцати миллиардов марок. Но во время встречи с фюрером, когда министр экономики изложил эту позицию, уверенный, что Шахт его поддержит, главный банкир страны патетически воскликнул:

   – Никаких денег не жалко на жизненно важную для страны цель!

Министр экономики Шмитт, который, зная, что штурмовики его ненавидят и считают защитником крупного капитала, щеголял в форме штандартенфюрера СС. Выступая перед немецкими промышленниками, он заговорил о сложности ситуации.

   – Так что же следует сделать? — задал сам себе вопрос министр.

Он не успел ответить. Кровь хлынула из носа, и он упал в обморок, остановившись на полуслове. Представился удобный повод избавиться от не устраивавшего нацистов слишком консервативно настроенного министра. На следующий день газеты сообщили, что Шмитт ушел в отпуск.

Яльмару Шахту поручили одновременно исполнять и обязанности руководителя экономического ведомства. Его нельзя было сразу назначить министром, потому что как руководитель центрального банка он должен был сохранять формальную независимость от кабинета министров. Вызвав в свой кабинет заместителя министра Ханса Поссе, опытнейшего чиновника, Шахт неожиданно спросил:

   – Вы любите музыку?

   – Да, конечно, — ответил тот.

Саркастически улыбнувшись, Шахт сказал:

   – Я не так музыкален, но я бываю в Байройте.

Новый глава министерства имел в виду знаменитый музыкальный фестиваль в баварском городе Байройте, где жил и творил почитаемый фюрером Рихард Вагнер. Гитлер всегда бывал на этих фестивалях, его примеру следовали все крупные чиновники. Поездка в Байройт свидетельствовала о положении в нацистской номенклатуре.

Ощущая поддержку фюрера и военных, Яльмар Шахт утвердил себя главной фигурой в решении экономических вопросов. Судьба немецкой экономики была решена. Вместо того чтобы выйти из кризиса путем развития внешней торговли и сотрудничества со своими основными экономическими партнерами на Западе, Третий рейх взял курс на автаркию, полную самообеспеченность, во имя грядущей войны.

В октябре 1934 года Германия вышла из подписанного в 1923 году договора с Соединенными Штатами о торговле и дружбе. Американский экспорт сократился в десять раз, немецкий экспорт — в пять. Немцы искали новые источники сырья и нашли их в государствах ЮгоВосточной Европы и Латинской Америки. Чили обещала поставлять cелитру и медь. Бразилия — кофе и хлопок. Германская авиапромышленность нуждалась в бокситах для выпуска алюминия. Бокситы можно было импортировать из Венгрии и Югославии. Торговые соглашения были подписаны с Венгрией в феврале 1934 года, с Югославией в мае. Изменилась вся структура немецкого импорта.

Яльмар Шахт внушал своим несведущим в экономике коллегам по кабинету министров: торговые проблемы не решатся, пока Германия не станет мировой державой с мощной армией и океанским флотом. Надо стремиться к этому, остальные проблемы разрешатся сами собой.

Равным образом глава государства и правительства Адольф Гитлер не верил, что развитие промышленности и свободная торговля ведут к процветанию страны. Он считал это еврейской пропагандой. Он хотел завоевать огромные пространства с их ресурсами — и при этом избавиться от местного населения, лишних ртов.

Нацисты взяли под контроль использование каждой фирмой импортного сырья. Запрещалось импортировать все, что может быть произведено внутри страны. Одновременно это избавило немецкого производителя от иностранных конкурентов на внутригерманском рынке. Но немцев лозунг «покупай отечественное» не радовал.

Исчезновение с прилавков импортных товаров совпало с ростом внутреннего потребления и привело к серьезному росту цен. Высокие цены и отсутствие конкуренции в ситуации роста потребления — все это создало идеальные условия для больших прибылей. Нацистский режим оказался «диктатурой богачей». Точнее было бы сказать, что власть над экономикой страны оказалась в руках бюрократов из министерства экономики. Нацисты пришли к власти под лозунгом «сильного государства». На практике это означало передачу всей власти чиновникам.

Вечером 20 февраля 1933 года президент рейхстага и глава правительства Пруссии Герман Геринг пригласил в свою служебную квартиру крупнейших промышленников и финансистов. Им было обещано, что новый имперский канцлер Адольф Гитлер в узком кругу «разъяснит свою политику».

Среди приглашенных были стальной магнат Фридрих Кристиан Флик, второй человек в химическом концерне «ИГ Фарбен» Георг фон Шницлер, глава крупнейшего концерна и президент имперского объединения германской промышленности барон Густав Крупп фон Болен унд Хальбах, глава «Объединенных сталелитейных заводов» (второй по значению в мире сталелитейной компании) доктор Альберт Фёглер.

Альберт Фёглер был одним из ключевых сотрудников магната Гуго Стиннеса, которому принадлежали угольные рудники и сталелитейные заводы. После смерти Стиннеса в апреле 1924 года Фёглер принял на себя управление его империей и превратился в ключевую фигуру германской тяжелой промышленности…

Только Карл Фридрих фон Сименс не принял приглашение Геринга и не приехал на встречу с фюрером. Но в целом капитаны индустрии были слишком слабы, чтобы не соглашаться с новой властью.

Гитлер приехал с большим опозданием. Он занял место во главе стола в большой комнате для переговоров и начал свою речь. Напомнив о тягостных временах после революции 1918 года, заговорил о том, что демократия и либерализм ведут к социал–демократии и коммунизму. После четырнадцати лет разрушения страны настало время ее восстанавливать. Обещал запретить забастовки и создать условия для подъема экономики.

   – Нет необходимости национализировать немецкую промышленность, — говорил Гитлер, — если можно национализировать народ Германии.

Адольф Гитлер не собирался отвечать на вопросы. Он не приехал вести переговоры и договариваться. Он приехал информировать промышленников о своих намерениях. И ему нужны были деньги на выборы. Фюрер намекнул, что намеченные на 5 марта 1933 года выборы в рейхстаг уже ничего не изменят:

   – Мы находимся накануне последних выборов. Каким бы ни был результат, возврата назад уже не будет.

Всем в зале стало ясно, что демократии в стране конец. Кто намерен зарабатывать деньги в Германии, должен договариваться с нацистами.

Барон Крупп фон Болен отказался от заготовленной речи. Он сказал, что промышленность, разумеется, понимает необходимость изменения политической ситуации и создания новой власти. Только в сильном и суверенном государстве экономика может развиваться и процветать. После чего Гитлер и Геринг удалились. Остался Шахт. Он предложил создать предвыборный фонд в три миллиона марок для поддержки нацистской партии. В течение трех недель Шахт получил пожертвования от семнадцати различных деловых групп. Химическая компания «ИГ Фар–бен» дала четыреста тысяч марок, «Дойче банк» — двести тысяч.

Ассоциация горнопромышленников тоже пожертвовала четыреста тысяч.

Георг фон Шницлер был произведен в хауптштурмфюреры СА и в «фюреры военной экономики». Альберт Фёглер был избран в рейхстаг по списку нацистской партии и назначен имперским уполномоченным по добыче угля в районе Рейн–Вестфалия.

«ИГ Фарбен» в награду получила чехословацкие заводы «Шкода» — после захвата страны. Дочерняя компания «ИГ Фарбен», производившая препараты для борьбы с сельскохозяйственными вредителями, прекрасно заработала, поставляя инсектицид «Циклон Б» для уничтожения узников в газовых камерах.

Что касается Круппа, то в худшем положении находилась его судоверфь в Киле, которая несла убытки. В Первую мировую здесь строились подводные лодки, в двадцатые годы верфь жила ожиданием новых военных заказов. В августе 1934 года старания Круппа были вознаграждены заказом на строительство шести небольших подлодок, затем последовал заказ на пять эсминцев и на первую серию подлодок проекта U-VII, которые стали главной силой германского подводного флота.

Густав Крупп фон Болен унд Хальбах стал президентом «Фонда Адольфа Гитлера», который превратился в постоянно действующий орган для сбора пожертвований на личные нужды фюрера. В 1943 году Крупп передал бразды правления сыну Альфреду, штандартенфюреру СС, президенту Имперского совета вооружений. Но этот фонд уже не играл особой роли в жизни фюрера, овладевшего всей страной. А вот суммы, полученные партией в феврале и марте 1933 года, имели большое значение для нацистов, чья касса была исчерпана, и помогли им победить на последних реальных выборах в истории партии.

Лидеры большого бизнеса не были очарованы гитлеровской идеологией. Но им понравилось, что Гитлер пообещал сокрушить левых, коммунистов, профсоюзы и покончить с парламентской демократией, за что и попросил предоплату. Крупп и другие промышленники хотели покончить с политическим плюрализмом, с политической активностью вообще. В Германии формировалась вертикаль власти. Право принятия решений снизу перешло наверх, и эта система вполне устраивала капитанов большой индустрии. Они ведь тоже находились наверху, и никто не оспаривал их положение.

В первую очередь они избавились от профсоюзов. С исчезновением профсоюзов промышленники получили полную свободу рук. Нацисты заморозили все зарплаты на уровне лета 1933 года, а этот уровень был значительно ниже уровня 1929 года. Партия позволила предпринимателям самим решать, каким должен быть уровень зарплат.

Промышленники были рады работать на внутренний рынок. Интересы большого бизнеса и власти совпали.

«ИГ Фарбен» владела активами в полтора миллиарда марок, на ее заводах работали двести тысяч человек. Это была одна из крупнейших в мире частных компаний. Она сильно пострадала из–за мирового экономического кризиса. «ИГ Фарбен» нуждалась в поддержке государства, а Гитлер нуждался в «ИГ Фарбен».

Химики компании научились производить взрывчатку и удобрения, что помогло Германии в Первую мировую. Лаборатории «ИГ Фарбен» взялись за создание искусственного топлива — своей нефти у Германии не было. В 1928 году «ИГ Фарбен» приступила к строительству производства по переработке угля в бензин. Успех предприятия позволил бы Германии освободиться от зависимости от импорта нефти. Компания обещала приступить и к промышленному производству синтетического каучука.

Но и компания нуждалась в поддержке государства. Нефть в мире не только не заканчивалась, а открывались все новые месторождения — и в Венесуэле, и в Соединенных Штатах (в Калифорнии, Оклахоме и

Техасе). В 1930 году мировые цены на нефть резко упали. Вложения «ИГ Фарбен» в искусственное топливо становились неэффективными, ненужными и разорительными. Если думать только о прибылях и убытках, компании следовало отказаться от своей стратегии и своих разработок. Вместо этого она стала искать союза с Гитлером в надежде на высокие импортные пошлины на нефть. Фюрер слыл большим поклонником моторизации. Но вдруг он предпочтет дешевое импортное топливо?

После прихода нацистов к власти руководители «ИГ Фарбен» получили подтверждение из министерства экономики — им не следует беспокоиться относительно будущего их завода синтетического бензина:

— Мы, национальные социалисты, намерены всячески расширять собственную ресурсную базу. Вот почему мы заинтересованы в производстве бензина из немецкого сырья. С чисто экономической точки зрения, может быть, неразумно производить бензин внутри страны стоимостью в девятнадцать пфеннигов, если на мировом рынке он стоит всего пять пфеннигов. Но мы говорим импортерам: разве вы можете гарантировать мир во всем мире? Для нас, национальных социалистов, помимо экономических резонов существуют еще и военные. Поэтому мы намерены всячески развивать производство бензина из немецкого сырья, обеспечив соответствующие цены и гарантии сбыта…

Но завод «ИГ Фарбен» обеспечивал только триста пятьдесят тысяч тонн топлива в год — слишком мало для растущей военной экономики. Шахт собрал промышленников и объявил, что даже в ситуации низких цен на нефть импорт бензина и нефтепродуктов обходится стране в двести миллионов марок. Шахт настоятельно призвал горнорудные компании, получающие большие прибыли, вложить деньги в синтетический бензин. Добровольно никто не хотел давать деньги. Тогда Шахт решением министерства создал ассоциацию производителей бурого угля. Десять ведущих угольных компаний получили указание образовать акционерную компанию «Бензин из бурого угля» («Брабаг»). Каждая компания должна была немедленно выделить по миллиону марок на производство синтетического топлива. Шахт пригрозил непокорным большими штрафами, а то и тюремным заключением.

Фридрих Флик оказался успешнее многих своих конкурентов. Он создал крупный стальной концерн. Сам он политикой не занимался, Гитлера и его шумливых национал–пролетариев не жаловал. Но после встречи с фюрером на квартире Геринга в феврале 1933 года сдержанность Флика в отношении нацистов куда–то улетучилась. За двенадцать лет Флик пожертвовал партии больше семи с половиной миллионов марок. Это было хорошее вложение капиталов: Гитлер с его программой перевооружения озолотил стального магната.

Вскоре после прихода нацистов к власти военные предприятия получили первые государственные заказы. Флик зачастил в управление вооружений военного министерства. 15 марта 1934 года он попросился на прием к начальнику экономического штаба вермахта генералу Георгу Томасу, который вскоре возглавит управление военной экономики и вооружений верховного командования.

Фридрих Флик записал в рабочем дневнике:

«Интересным было замечание, которое г-н Томас сделал с глазу на глаз и смысл которого в том, что надо различать две вещи — наращивание уже существующих вооруженных сил и подготовку к предстоящей мобилизации.

По его мнению, необходимо создать запасы оружия и боеприпасов на четыре–пять месяцев, потому что после наступления «ситуации А» понадобится именно столько времени, чтобы все заводы перешли на производство вооружений.

С этим мнением я полностью согласился».

Под выражением «ситуация А» подразумевалась война. Разговор проходил в марте 1934 года. Нацисты готовились к войне с первых дней пребывания у власти.

В тридцатые годы темпы прироста производства на стальных заводах

Флика были самыми высокими в тяжелой промышленности Германии. В 1937 году он вступил в партию и удостоился почетного звания «фюрер военной промышленности». Трем чиновникам управления вооружений, отвечавшим за распределение военных заказов, он прислал на рождество дружеские поздравления и бронзовые бюстики фюрера с припиской: «Украшением Вашего кабинета надеюсь доставить Вам маленькую радость».

Империя Флика поставляла для тотальной войны боевые самолеты, танки, снаряды и корпуса подводных лодок. Особенным спросом пользовались артиллерийские снаряды «Саксонских литейных заводов».

Верховное командование вермахта 4 января 1944 года отправило письмо тамошнему генеральному директору:

«Сердечно благодарим за Ваши дружеские новогодние пожелания. Мы, в свою очередь, поздравляем Вас с первым миллионом. Столько танковых снарядов калибра 75 миллиметров выпущено на Ваших заводах. Вы производите для вермахта снаряды, которые самым выдающимся образом показали себя в тяжелейших битвах на востоке, позволяя сдерживать напор азиатов».

Личное состояние Флика выросло с двух до трех миллиардов марок. В Третьем рейхе он стал владельцем самой крупной промышленной империи и самым богатым немцем, опередив своих конкурентов Круппа, Стиннеса–младшего и Карла Фридриха фон Сименса.

Фридрих Флик не только урвал огромный кусок военно–промышленного пирога. Он нажился и на изгнании из немецкой экономики евреев. Он положил глаз на крупную металлургическую компанию «Любек АГ». Заплатил за контрольный пакет акций какие–то гроши, потому что владельцы «Любек АГ» были евреями, и собственность у них просто отобрали. Они едва успели убежать из страны.

Ближайший помощник Флика Отто Штайнбринк, удостоенный звания бригадефюрера СС, на вокзале увидел одного из бывших владельцев и нагло сказал ему:

— Вам еще повезло, что вам вообще разрешили уехать.

Когда была оккупирована Чехословакия, Флик за смешную цену прихватил угольные шахты семьи Печек, которые тоже оказались евреями и были лишены всей собственности.

На заводы Флика в годы войны нацисты отправили сорок тысяч заключенных из концлагерей Бухенвальд, Дахау, Гросс–Розен и Освенцим, а также насильственно угнанных в Германию жителей оккупированных территорий. Нацистские чиновники снабжали бесплатной и бесправной рабочей силой в первую очередь концерн Флика. Немецкие оккупационные власти не успевали отправлять в рейх нужное военной промышленности количество рабочих рук.

Подчиненные Флика требовали все новых поставок рабочей силы и жаловались хозяину на «непригодность присылаемого материала», когда им предлагали женщин, стариков и детей. В ответ чиновники из ведомства труда советовали им «приезжать как можно раньше утром, чтобы успеть отобрать лучших и наиболее пригодных людей».

Руководство концерна запрещало немецким рабочим вступать в контакт с «восточными рабочими». На территории Анхальтских угольных заводов висело объявление:

«Каждый член трудового коллектива обязан держаться в стороне от пленных. Члены коллектива, нарушившие данное правило, будут арестованы и переведены в концлагерь».

На металлургическом заводе Обершвайг сердобольный немецкий рабочий сунул советскому пленному кусок хлеба. Заместитель начальника производства уведомил нарушителя о реакции руководства в письменном виде:

«Ваше поведение настолько невероятно, что по существу мы должны были бы передать вас в соответствующие инстанции для наказания. Так как вы, судя по всему, не нуждаетесь в выделенных вам заводом дополнительных карточках, вас на две недели лишат карточек, положенных занятым на тяжелых работах».

В Саксонии на заводах Флика советские пленные работали по двенадцать часов в день, их дневной рацион составлял: двести пятьдесят граммов хлеба, пять граммов жира и пол–литра супа. На заводах Флика в Руре семь с половиной тысяч «восточных рабочих» болели туберкулезом. Рабочим, не выполнявшим норму, грозили арест и смерть. Заводские чиновники доносили эсэсовцам на «ленивых» и «строптивых».

Даже государственная комиссия, проверявшая ситуацию на эссенском каменноугольном комбинате, позволила себе критику организации дела в империи Флика:

«Восточные рабочие в настоящее время размещены в бараках для военнопленных с зарешеченными окнами и колючей проволокой. Дезинфекция недостаточная. Масса насекомых. Соломенные тюфяки следует удалить, спать придется на голых проволочных сетках. Еда неудовлетворительная».

Сколько людей умерло на заводах Фридриха Флика, так и не удалось установить. Мертвых не считали. Но речь идет о десятках тысяч военнопленных и тех, кого насильно угнали в Германию.

В 1936 году Германия принимала Олимпийские игры. В 1937 году на мировой выставке в Париже германский павильон был одним из самых посещаемых. На пятом году своего существования нацистская Германия представляла себя как идеальную модель диктатуры. Безработица упала, экономика на подъеме. Беспощадные репрессии 1933–1934 годов, казалось, остались в прошлом. Количество заключенных в концлагерях сократилось до нескольких тысяч. На фоне агрессии фашистской Италии в Африке, Японии — в Китае, на фоне сталинских репрессий иностранным дипломатам и политикам гитлеровское правительство представлялось вполне даже умеренным.

Для Гитлера это была всего лишь передышка, необходимая для скрытой мобилизации ресурсов. За шесть лет, с января 1933 года до осени 1938 года, Гитлер поднял долю национального продукта, идущего на военные цели, с одного процента до двадцати. Никогда еще такой милитаризации капиталистической экономики в мирное время не происходило. Уже в 1934 году интересы сельского хозяйства и гражданского производства были принесены в жертву военной промышленности. В 1938 году военная промышленность финансировалась уже по условиям военного времени.

В декабре 1933 года рейхсвер насчитывал двадцать одну дивизию. В марте 1935 года Гитлер объявил, что его армия будет иметь не меньше тридцати шести дивизий.

Новый начальник генерального штаба сухопутных войск генералполковник Людвиг Бек считал, что Германия должна иметь потенциал ответа на любую враждебную акцию. В декабре 1935 года он включил в состав будущей армии сорок восемь танковых батальонов. Еще быстрее развивалась военная авиация.

Военная промышленность требовала больше импортного металла и руды, нефти, чем страна могла купить. Министерство экономики и верховное командование вермахта реквизировало дефицитное сырье в пользу военной промышленности. Отказались даже от престижных объектов — перестали строить новые здания партийных комитетов и автобаны. Гитлер распорядился о драконовских мерах: гражданское производство не имеет никакого значения, все усилия — для армии.

Железные дороги не справлялись с потребностями вермахта. С лета 1938 года начались серьезные опоздания на железных дорогах Германии. Подвижной состав не успевали ремонтировать, поезда шли с неисправными тормозами.

Войска должны были рассчитывать на лошадей как на основной вид транспорта. Так что не стоит считать, что вермахт создавался как современная, моторизованная сила, способная на блицкриг, молниеносную войну, исход которой решается одним мощным ударом превосходящих сил. Германия просто не располагала такими возможностями.

Немецкие танкисты получали памятку:

«За каждый снаряд, который ты выпустишь по врагу, твой отец заплатил сто марок в виде налогов, а твоя мать неделю простояла за станком на фабрике…

Танк стоит восемьсот тысяч марок, это триста тысяч рабочих часов. Тридцать тысяч человек отдали свой недельный заработок, шесть тысяч работали целую неделю, чтобы ты получил этот танк. Все они работали ради тебя. Думай о том, какое оружие теперь оказалось в твоих руках!»

Не хватало ни солдат, ни рабочих. Рабочую силу привязывали к сельскому хозяйству или к тяжелым и вредным производствам с помощью системы трудовой повинности. Миллион с лишним рабочих фактически отправили на принудительные работы. Специальным декретом запретили металлургам менять место работы без специального разрешения. Крестьянам запретили покидать сельское хозяйство и искать работу в промышленности.

В воюющей Англии женщины заменят ушедших в армию мужчин. Но в Германии уже в 1939 году трудилось больше женщин, чем в Англии даже в конце войны. Разница с Англией состояла еще и в том, что большая часть немок — шесть миллионов — оставались в отсталом и трудоемком сельском хозяйстве. В Германии маленькие крестьянские хозяйства покоились на женских плечах. Когда мужчин брали в армию, все сельское хозяйство тащили на себе женщины. Они и обеспечивали страну продовольствием.

Гитлер назначил уполномоченным по четырехлетнему плану второго человека в нацистской Германии Германа Геринга. Фактически это был план подготовки к войне.

Геринг пригласил к себе триста представителей немецких металлургических компаний. Встретил их в военном мундире и в окружении большой свиты. Громким голосом он прочитал заранее написанное заявление:

— Тяжелая промышленность не справилась со своими задачами. Фюрер дал вам четыре года. Вы впустую растратили время. Я потерял терпение. Моя задача — изгнать тех, кто саботирует перевооружение Германии и четырехлетний план, и отправить их туда, где они и должны быть — в ад!

На все сложные вопросы Гитлер находил самые простые ответы…

Урожай тридцать восьмого года был приличным. А урожай тридцать девятого — значительно хуже. Эта вело за собой сокращение количества картошки, которая шла на корм животным, что в свою очередь означало уменьшение поставок свинины и молока.

Руководители Третьего рейха были уверены, что стране угрожает продовольственный кризис. Больше всего вкалывали в поле женщины. Они слишком много работали, и нацисты–аграрии боялись, что женщины на селе станут меньше рожать. Нехватку рабочей силы пытались компенсировать путем мобилизации через Трудовой фронт, использования солдат и школьников.

В Германии в тридцатые годы были самые высокие налоги во всей Европе. Министерство финансов летом 1938 года запретило любое строительство без санкции Берлина. В стране не хватало жилья, но его перестали строить.

Гитлер и не стремился к тому, чтобы немцы много зарабатывали и все блага жизни становились им доступными. Вожди рейха видели иной путь — завоевание жизненного пространства, для чего нужны не квартиры и не личные автомобили, а сильная армия. Пушки станут источником масла — за счет присоединения чужих богатых земель. Перевооружение — вклад в будущее процветание страны.

За год до начала Второй мировой, в августе 1938 года, министр финансов граф Лютц Шверин фон Крозик попросил фюрера о встрече.

Ему было отказано. Министр, который, кстати, был племянником Женни фон Вестфален, жены Карла Маркса, хотел донести до Гитлера сведения о бедственном финансовом положении страны. Чтобы финансировать военные расходы, министру пришлось повышать налоги. Но этого оказалось недостаточно. Германские ценные бумаги стремительно обесценивались на мировых финансовых рынках.

Президента Имперского банка Яльмара Шахта тоже тревожило то, что Германия фактически — банкрот. Дефицит платежного баланса составлял триста–четыреста миллионов марок, покрывался он с помощью печатного станка.

Цены правительство старалось контролировать. Но немцы видели, что качество товаров падает. Внутренний долг рос на глазах. Объем бумажных денег перед войной увеличился вдвое. Руководство

Имперского банка сообщило Гитлеру, что золотовалютных запасов рейха больше не существуют. Нет валюты — нет закупок, которых требует вермахт.

За семь месяцев до нападения на Польшу Гитлер отправил Шахта в отставку. Назначил Германа Геринга уполномоченным по валюте и импорту сырья. Задача: сконцентрировать все ресурсы страны в интересах вермахта. Геринг приказал всю валюту, имеющуюся у граждан, — каждый доллар, франк или фунт стерлингов — поставить на службу рейху. Поиск и изъятие валюты было поручено начальнику службы госбезопасности (СД) обергруппенфюреру СС Райнхарду Гейдриху.

Гитлер считал, что пока надо насколько возможно заместить импорт собственным производством, а в будущем все проблемы экономики решат территориальные приобретения. Фюрер готов был пойти даже на введение карточек, на рационирование продовольствия и промышленных товаров, лишь бы подготовить экономику и армию к решительным действиям. Уровень потребления на территории рейха быстро падал. Люди зарабатывали, но тратить деньги было не на что. Клали в сберегательные кассы.

Высшие чиновники от этого курса на экономию не страдали.

Фонд Адольфа Гитлера был создан для поддержки отечественной промышленности. В реальности, напротив, предприниматели вынуждены были жертвовать в фонд немалые суммы, которые шли на личные нужды руководителей партии. Распоряжался деньгами глава партийной канцелярии Мартин Борман. Он платил вторую зарплату высшим чиновникам. К нему за деньгами приходили и рейхсмаршал авиации Герман Геринг, который считался наследником фюрера, и рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Все гауляйтеры, по нашему секретари обкомов, получали от него конверты с наличными.

Гитлер следил за тем, чтобы партия и народ считали, что он на редкость скромен. На самом деле наслаждался всеми благами жизни. Его личными делами занимался тот же Борман, который не жалел на фюрера ни партийных, ни государственных денег.

Мартин Борман — невысокий плотный человек с сутуловатыми плечами и бычьей шеей — начал свою карьеру в националистическом движении с участия в убийстве. Отсидел меньше года и вступил в партию.

Власть над массами означала избавление от всех возможных ограничений. Благодаря этому идеологические утопии фюрера превратились в практическую политику. Ради расширения жизненного пространства немецкого народа он устроил мировую войну, а во имя торжества расовой идеологии приступил к уничтожению евреев.

Адольф Гитлер сам поверил в свое величие и непогрешимость. Он стал с порога отвергать любые сомнения и возражения. Его речи приобрели мессианский характер. Низкопоклонство армии чиновников, сладкая лесть пропаганды только укрепили уверенность фюрера в том, что судьба Германии в его руках и он один способен добиться победы в будущей грандиозной битве.

Первые богатые поклонники, которые стали регулярно снабжать фюрера деньгами, — это знаменитый производитель фортепьяно Эдвин Бехштайн и его жена Хелен. Она даже хотела усыновить Адольфа Гитлера, он показался ей таким робким, смущающимся и неухоженным. Ее мужу эта идея нравилась меньше. Визит к Бехштайнам произвел на Гитлера впечатление.

— Слуги были в ливреях, — восторженно рассказывал он приятелю, — до еды мы пили только шампанское. И видел бы ты эту ванную комнату! Там можно даже регулировать температуру воды.

Фюрер хотел жить так же. И даже лучше! Но вдали от чужих глаз.

Для всей страны Гитлер был героем войны, великим вождем, полностью посвятившим себя Германии. Идеологический аппарат дополнял образ государственного мужа чертами скромного человека. Гитлера изображали «добрым», «любящим детей», «простым человеком из народа», который пожертвовал личным во имя государства.

И никому не ведома была подлинная жизнь фюрера. А ему было, что скрывать. Он вел двойную жизнь, которая оставалась тайной все годы существования Третьего рейха.

8 ноября 1923 года Гитлер участвовал в неудачной попытке государственного переворота в Баварии, который вошел в историю как пивной путч. Нацистов разогнали, несколько человек погибли. И пока существовал Третий рейх, каждый год 9 ноября в Мюнхене устраивали грандиозное представление, формируя культ павших, культ героев нацистской партии.

А сам Гитлер повел себя отнюдь не героически. Когда началась стрельба, он бросился на землю, но неудачно — вывихнул плечо. Его быстренько увезли с поля боя. Но полиция его нашла. Он достал пистолет и мелодраматически сказал, что скорее убьет себя, чем попадет в руки этих свиней… И что же? Пистолет у него забрали. Сопротивляться он не стал. Сдался полиции.

Гитлера отправили в тюрьму Ландсберг южнее Мюнхена. Она действует и поныне. Здесь ему оказали медицинскую помощь, вправили плечо, поместили в большую и солнечную камеру. К нему потянулись посетители и поклонники. Первый председатель партии Антон Дрекслер легко убедил его не объявлять голодовку:

— Товарищ Гитлер, без тебя движение погибнет.

Сохранилась тюремная карточка. Медицинское заключение: «здоров, средней силы». Рост 175 сантиметров, вес 77 килограммов.

Начальник тюрьмы старший правительственный советник Отто Лейболд писал о Гитлере: «Ведет себя разумно, умеренно, скромен, вежлив со всеми, особенно со служащими. Охотно исполняет все правила». Начальник тюрьмы назвал Гитлера видным политиком, преданным делу спасения Германии.

Его освободили от исправительных работ, тюремной одежды он не носил. Имел право не только общаться с другими заключенными, но и принимать посетителей. Поклонницы и поклонники приносили такое количество подарков, что его камера была завалена цветами, фруктами, ветчиной, сосисками, шоколадом, пирожными. От обилия еды Гитлер прибавил в весе. Хелен Бехштайн прислала ему в тюрьму граммофон.

Гитлер много гулял, диктовал письма и первую часть книги «Майн кампф» («Моя борьба»). Сидевшие вместе с ним нацисты Эмиль Морис и Макс Аманн в меру своей грамотности исполняли роли секретарей. Рудольф Гесс перепечатал рукопись и выправил стиль.

Рудольф Гесс полностью подпал под очарование Гитлера. Обожествлял фюрера. Со временем Рудольф Гесс станет его заместителем по партии. Мрачный и погруженный в себя, он бдительно следил за тем, чтобы никто не занял места слишком близко к фюреру.

20 декабря 1924 года Гитлер писал из тюрьмы торговцу автомобилями, что раздумывает над тем, какую модель ему взять: «Мерседес–бенц 11/40», «который на сегодня меня устраивает», или же «16/50» с более мощным двигателем. Он предпочитал машину серого цвета и спрашивал, на какую скидку может рассчитывать.

Но ему не пришлось тратиться на новое авто.

Гитлера приговорили к пяти годам тюремного заключения, а отсидел он всего девять месяцев. Начальник тюрьмы лично написал самую благоприятную характеристику и попросил отпустить замечательного арестанта. Никогда еще местные тюремщики так высоко не ценили своего узника. Домой он уехал на новеньком черном «мерседесе» — это был подарок. Он обожал мощные автомобили, и его водители гоняли с максимально возможной скоростью.

Он предпочитал «мерседесы». В своем альпийском имении Бергхоф катался на изготовленном по специальному заказу кабриолете. Во время войны, посещая армейские штабы, гонял свои машины за сотни километров. Военные располагали транспортом, но ему было спокойнее в сделанных для него бронированных машинах с усиленным двигателем и пуленепробиваемыми стеклами.

Преуспев в политике, Гитлер привык жить на широкую ногу. Богатые женщины дарили фюреру деньги и драгоценности. Обучали хорошим манерам. Как говорила одна дама, «он научился пяти различным способам целовать дамам руку». Учили есть артишоки, икру и лобстеров, выговаривать вошедшие в берлинский обиход иностранные слова. Подыскали ему хороших портных.

У него появилось несколько высокомерное и твердое выражение лица.

Он смотрел собеседникам в глаза и как бы вглубь — это немногие умеют. Неуверенных людей такой немигающий взгляд подавляет.

Он разбогател. Но делиться не хотел даже с государством. В октябре 1934 года дотошный сотрудник мюнхенского налогового бюро обнаружил, что глава правительства Адольф Гитлер недоплатил налогов на 205 тысяч марок. Но его заставили замолчать, а фюрера избавили от необходимости платить.

Фюрера привыкли считать бесноватым. Но можно ли считать Гитлера сумасшедшим?

Он был более нормален, чем нам бы хотелось. Его отличал настоящий талант лицемерия, лжи и обмана. И его актерские способности недооценены. Как он научился ладить с президентом Гинденбургом, который поначалу презирал фюрера!

10 октября 1931 года Гинденбурга убедили познакомиться с Гитлером. Встреча оказалась неудачной. Президент считал нацистов более социалистами, чем националистами, его раздражало их скандальное поведение на улицах. И прусскому фельдмаршалу совершенно не понравился фюрер, недавний арестант, который сидел в мюнхенской тюрьме. Когда Гитлер ушел, президент страны презрительно заметил:

— Этот богемский ефрейтор желает стать рейхсканцлером? Никогда! Да я дам ему должность начальника почты. Пусть лижет мне задницу на почтовых марках.

Но Гитлер научился обводить его вокруг пальца, и Гинденбург подписывал все, что тот приносил. Фюрер умел производить впечатление. Когда это требовалось, делал вид, что внимательно слушает. В узком кругу говорил мягко, тепло, совсем иначе, чем на публике. Не терял контроля над собой. Приступы гнева были тщательно рассчитаны. Он устраивал скандалы, если иначе не удавалось добиться своего.

Став канцлером, он призывал к полному разоружению и созданию системы международной безопасности. И его воспринимали всерьез. Недавний премьер–министр Великобритании Дэвид Ллойд–Джордж посетил Германию в 1936 году. После встречи с Гитлером уважительно назвал его «Джорджем Вашингтоном Германии». Ллойд–Джордж наивно уверился, что с фюрером можно договариваться.

Как же Гитлеру удавалось ввести в заблуждение европейских политиков? Они рады были обмануться. Они хотели верить в искренность стремления Гитлера к примирению. Им в голову не приходило, что глава государства так легко может врать.

По натуре Гитлер был бездельником. Никогда не посвящал весь день работе. Заставлял посетителей ожидать его часами. Партийные секретари жаловались, что не могут получить аудиенции, что фюрер не находит времени для важных дел.

Партийное руководство располагалось в Мюнхене — в коричневом доме. Там было даже кафе, войти в которое можно было, лишь предъявив партийный билет, а чтобы войти в сам коричневый дом, нужно было иметь пропуск. У партийных секретарей пропуска были красного цвета, у руководителей подразделений СС и штурмовых отрядов — желтого.

А он с большим удовольствием ходил в театр, чем занимался делами. После вечернего спектакля ехал ужинать. В опере всегда сидел в любимом, шестом ряду. Он стал поклонником кинематографа, вкусы у него были непритязательные. Любимые картины — «Кинг Конг» и мультфильм Уолта Диснея «Белоснежка и семь гномов». Любимая актриса — юная американка Ширли Темпл, которая только–только дебютировала в Голливуде и тонким голоском трогательно исполняла детские песенки.

В хорошую погоду он выезжал на пикники. Охранники прихватывали с собой скатерти, посуду, жареного цыпленка, яблочный пирог, минеральную воду для Гитлера, термосы с чаем и кофе для остальных. Располагались у озера, хотя Гитлер не плавал.

Он стеснялся своего тела и не хотел раздеваться, чтобы не показаться смешным. Боялся, что его сфотографируют в купальном костюме. Максимум, что он разрешал себе, — сняв обувь и носки, зайти в воду.

В сентябре 1929 года Адольф Гитлер обратился к властям Мюнхена с просьбой переоформить на его имя квартиру, которую ему уступил торговец Хуго Шюле. Прошение удовлетворили «с учетом политического статуса заявителя».

В доме № 16 на Принцрегентштрассе в модном тогда квартале Мюнхена Гитлер в сентябре 1929 года приобрел большую квартиру с балконом: девять комнат, две ванные, две кухни, два чулана для хозяйственных нужд. Квартира осталась за ним, и когда он перебрался в Берлин. Он значился в городском справочнике Мюнхена, а в графе род занятий было написано — имперский канцлер.

Покупка квартиры не афишировалась. Гитлер следил за тем, чтобы партия и народ считали, что он на редкость скромен. Обустройство взял на себя Мартин Борман. Две комнаты соединили, чтобы сделать большую гостиную — фюрер любил большие комнаты. Постелили мягкие ковры. Массивную и темную мебель изготовили по эскизам его любимого архитектора Пауля Людвига Троста.

В Германии частная собственность священна, и мюнхенскую квартиру

Гитлера после войны не конфисковали. 17 февраля 1960 года суд в Мюнхене вынес решение о судьбе его имущества. Суд признал наследниками Гитлера его младшую сестру Паулу — ей полагалось две трети имущества, а также его единоутробного брата Алоиза и сестру Ангелу — им причиталось по одной шестой. Но никто из них так и не дожил до этого счастливого момента и не смог вступить в права наследования, причем Паула Гитлер умерла всего за несколько недель до решения суда. А она так мечтала пожить в просторной мюнхенской квартире своего брата…

Городской квартиры Гитлеру было недостаточно. Он хотел дышать живительным горным воздухом. Баварский городок Берхтесгаден находится у горы Оберзальцберг на границе с Австрией. Это модный курорт, там отдыхали композитор Иоханнес Брамс и основоположник психоанализа Зигмунд Фрейд.

Гитлер приобрел себе поместье — Бергхоф. Это место в годы Третьего рейха превратилось в неофициальную столицу Германии. Гитлер был очень ленив. При первой возможности сбегал из Берлина в Бергхоф, где мог ничего не делать. Заранее не сообщал, когда приедет. Ненавидел раскрывать свои планы, к тому же считал, что это спасает от покушений на его жизнь.

Фюреру особенно нравилась большая комната с огромным окном, из которого открывался грандиозный вид на горы. Гитлер любил приглашать в Оберзальцберг иностранных гостей. Огромные горные вершины давили на иностранных политиков, и они скорее были готовы соглашаться с Гитлером.

Вести хозяйство он пригласил свою овдовевшую сводную сестру Ангелу Раубаль. Она готовила сливовый пирог и яблочный штрудель, перед которыми ее брат не мог устоять, хотя он заботился о весе и не хотел толстеть. Кухни в Бергхофе были современными с большими холодильниками и нержавеющими мойками.

В Бергхофе Гитлера ждала молодая и веселая женщина. С Евой Браун его познакомил фотограф Генрих Хофман. Ева Браун стала тайной подругой фюрера, а в последний день своей жизни получила право именоваться фрау Гитлер.

Немецкие женщины верили, что фюрер одинок, потому что посвятил жизнь Германии. «Он ждет меня», — думали многие немки. Слушая фюрера, они погружались в мир эротических фантазий. Десятки тысяч немок писали Гитлеру, они вкладывали в конверт фотографии, отрезанные локоны, это были просьбы о свидании, признания в любви и предложения вступить в брак. Женщины в толпе кричали:

   – Мой фюрер, я хочу ребенка от вас!

Адольф Гитлер всегда представлял дело так, словно он пожертвовал личной жизнью во имя страны. На деле получал удовольствие от Евы Браун. Она поняла, что он не нуждается ни в умных женщинах, ни в красивых, ни в страстных, ни в опытных. Ему нужен покой, уют, гемютлихкайт, хорошо знакомые люди вокруг, которые ничего от него не требуют и смеются его шуткам.

Ее задача состояла в том, чтобы забавлять Гитлера. Ева идеально подошла для этой роли. Она дала ему то, что нужно даже диктатору, у которого есть власть, слава и поклонение, — расслабление. Ева была преданна, занималась только им, при этом не лезла в политику и не приставала к нему с вопросами.

Ева Браун была простой девушкой, чью голову занимали моды, кинофильмы и сплетни. Она жила в страхе, что Гитлер ее бросит, и исполняла все его капризы. Фюрер сказал имперскому министру вооружений Альберту Шпееру:

   – Люди с развитым интеллектом должны выбирать себе примитивных и глупых женщин. Что было бы, если бы у меня сейчас была женщина, которая вникала бы в мои дела? Нет, в свободное время я хочу покоя. Когда Гитлер уезжал, Ева Браун не знала, чем заняться. На нее подействовали увиденные в фильмах Лени Рифеншталь образы молодых атлетов. Она хотела иметь столь же безукоризненную фигуру. Купалась голышом в ледяной воде. Часами занималась гимнастикой, чтобы ее тело было идеальным. Гитлер должен получать лучшее.

Она мечтала стать актрисой, которую видят миллионы. Жаждала поклонения и восторгов. Гитлер подарил ей кинокамеру с 16 миллиметровой цветной пленкой, вот откуда цветные съемки Бергхофа.

Шляпы, сумочки и обувь ей шили во Флоренции. Она носила только шелковое белье ручной работы — на каждой вещице ее монограмма. Платья заказывала в Берлине — ей сшили сотни платьев, блузок и жакетов, в том числе меховых. Внимательно следила за модой и требовала, чтобы у портных были новые раскройки. Одев вещь несколько раз, отдавала родственникам или прислуге. Она часто переодевалась, чтобы убить время.

Дабы доставить фюреру удовольствие, носила баварскую национальную одежду с обязательной белой блузкой. Баварский диалект, привычки и традиции — это то, к чему он привык, хотя родился и вырос в Австрии.

Постепенно все хозяйство поступило под ее опеку. Некоторое время шла борьба Евы с сестрой Гитлера Ангелой Раубаль. Они жили как кошка с собакой. Фюрер сделал выбор в пользу любовницы. Сестру он никогда не любил.

Когда Ангела Раубаль покинула Бергхоф, Ева получила три комнаты рядом с апартаментами Гитлера. В ее спальне стояла большая двуспальная кровать. Из ванной комнаты Гитлер через небольшую гардеробную мог пройти в спальню Евы.

Ходили слухи, что Ева забеременела и то ли родила тайно, то ли сделала аборт. На многих снимках она раздета. Исследователи изучали эти снимки с лупой в руках. Но ничего не обнаружили, а ведь она снималась постоянно. Так что все истории о тайной беременности и внебрачном ребенке от Гитлера можно забыть.

Семья Евы Браун наслаждалась близостью к фюреру. У Евы были две сестры — Ильза и Гретль, обе старше ее. Даже в военные годы они имели возможность развлекаться. Отцу, Фрицу Брауну, вручили партбилет с маленьким номером, что было важно и почетно, поскольку ценилось время присоединения к нацистам. Мать Фанни гордо говорила: — Мы — часть семьи фюрера.

У Евы Браун было одно огорчение. О ее существовании никто не должен был знать. Гитлер следил за тем, чтобы их не видели вместе, и чтобы никто ничего не заподозрил. На людях они не садились рядом. Если по случайности они оказывались на снимке вместе, ставился штамп «не для печати». Ни одна газета не могла нарушить этот запрет.

В Бергхофе и другие нацистские бонзы наслаждались жизнью. Тон задавали жены министра авиации Геринга и министра пропаганды Геббельса. Садовник приносил дамам свежие цветы. Эмма Геринг гордилась тем, что ей цветы приносят каждый день, а Еве Браун — через день. Сама атмосфера была пропитана эротикой. Вокруг так много молодых секретарш, телефонисток, поварих и официанток.

Герман Геринг считал, что ни одна женщина не вправе оскорбить его отказом. Он во второй раз женился на актрисе Веймарского театра Эмме Зоннеман, но не ограничивал себя супружеским ложем.

Жена руководителя партийной канцелярии Мартина Бормана Герда, мать десяти детей, знала, что муж гуляет налево и направо. Герда Борман была когда–то красивой. Но муж низвел ее до положения племенной матки и прилюдно унижал. Она должна была рожать детей и молчать в тряпочку. Она родила десятерых, двое умерли.

Жена рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера Маргарет была старше его на восемь лет. Она стала первой женщиной, которая проявила к Гиммлеру интерес. Но ей не хватало обаяния и красоты. Брак превратился для него в источник постоянного раздражения. Генрих Гиммлер утешился в объятиях одной из своих секретарш.

Только министр пропаганды Йозеф Геббельс, зная, что фюрер благоволит к его жене Магде, заводил романы на стороне, чтобы Гитлер ничего не знал. Магда Геббельс исполняла роль хозяйки при фюрере во время официальных мероприятий, когда Еве Браун запрещено было показываться на люди.

Магда родила шестерых детей. Геббельс превратил свою семью в образец для всей страны. Его жену и детей непрерывно снимала фотохроника. Магда стала первой дамой рейха. В День матери она обращалась по радио к женщинам Германии и награждала многодетных немок «Крестом за материнство». Бронзовый крест вручали за рождение четвертого ребенка, серебряный — за шестого, золотой — за восьмого.

Когда немецкие войска терпели поражение и отступали, когда немецкие города бомбила авиация противника, дети Геббельса не знали лишений.

Ради этого Магда терпела измены мужа. Пока Геббельс не завел роман с молодой чешской актрисой Лидой Бааровой. Баарова приехала из Праги попробовать себя в немецком кино. Очень красивая, обратила на себя внимание Геббельса. Он настолько увлекся, что не пытался скрыть свое новое увлечение.

Геббельс и Магда поддерживали видимость счастливого семейства. Но Геббельс редко приезжал к ней и детям.

Однажды Геббельс появился вместе с любовницей и сказал жене:

   – Мы с госпожой Бааровой любим друг друга. Конечно, ты мать моих детей, ты моя жена. Но после стольких лет совместной жизни ты должна понять, что я нуждаюсь в любимой женщине…

Магда остолбенела. Геббельс понял ее молчание как знак согласия:

   – Я знал, что могу на тебя положиться. Старые друзья самые надежные.

И они с Бааровой уехали.

Магда потребовала развода. Геббельс ответил, что выбор между супружеским долгом и любовью невыносим. Ему остается только пустить себе пулю в лоб. Магда злобно заметила, что это наилучший выход. Геббельс положил пистолет в карман и произнес:

   – Прощай навсегда!

Возможно, надеялся, что жена его остановит.

Магда обратилась к Гитлеру. Аморальность Геббельса фюрера не смутила. Он не хотел скандала — самая образцовая семья в рейхе не может распасться. Лиду Баарову выслали назад, в протекторат Богемия и Моравия. Фильмы с ее участием сняли с проката. Без Геббельса она могла обойтись. А без кино нет.

Баарова прислала Магде личное письмо:

«Можете ли вы, моя дорогая госпожа, быть столь жестоки в то время, как вы вновь счастливы? Мое единственное преступление состоит в том, что я полюбила мужчину, принадлежащего другой женщине. Я жестоко заплатила на это. Но я люблю Германию больше всего на свете и не заслужила таких страданий. Смогу ли я вернуться в Германию, зависит от Вас. Я прошу Вас о милосердии. Позвольте мне вернуться».

Магда не стала ей отвечать. Лида Баарова на свое счастье больше не встретилась с Геббельсом, потому после войны продолжила карьеру в кино. Она прожила до восьмидесяти шести лет и умерла в австрийском Зальцбурге… А Магда Геббельс, когда рухнул Третий рейх, покончила с собой — вместе с мужем. И убила своих детей.

Гитлер первым из политиков оценил важность правильного имиджа. Мюнхенский фотограф Генрих Хофман снимал фюрера исключительно в героических позах, умело выставленный свет превращал Гитлера в последнего тевтонского рыцаря.

Открытки с портретами фюрера расходились миллионными тиражами. Через десять лет Хофман был уже миллионером, еще через десять лет — мультимиллионером.

Фюрер лично отбирал каждый кадр, который появится в печати. Он был крайне придирчив к своим снимкам. Ненавидел свой мясистый нос с большими ноздрями, поэтому отпустил усики, которые казались нелепыми, но отвлекали внимание от доставлявшего ему столько неприятностей носа.

А в реальной жизни фюрер был начисто лишен природного мужества, болезненно переживал неудачи и мгновенно капитулировал. Поражение вызывало в нем растерянность и отчаяние. Фюрер оказался слабонервным, хотя и беспредельно жестоким человеком. Даже трудно сказать, был ли Гитлер таким уж больным или же его организм разрушился от страха заболеть и умереть.

Он был крайне мнительным и обнаруживал у себя все новые болезни. Ипохондрик Гитлер жаловался на сердце и уверял окружающих, что жить ему осталось совсем недолго. Он сказал вождю гитлерюгенда Бальдуру фон Шираху, что ощущает постоянную боль в районе диафрагмы и живота — наверное, у него рак.

Когда он стал канцлером, забота о его здоровье стала государственным делом. Главным врачом он сделал Теодора Морреля. Его привел к Гитлеру личный фотограф фюрера Генрих Хоффман. Фотограф сказал, что этому врачу можно доверять — он лично удостоверился в эффективности его методов. Хоффман, правда, не поставил Гитлера в известность, что Моррель лечил его от гонореи.

Почему фюрер взял в личные врачи Теодора Морреля, специалиста по кожным и венерическим заболеваниям? Выбор казался очень странным. Моррель действительно был специалистом по кожным и венерическим заболеваниям. Но он быстро сообразил, что ему надо выйти за пределы своей узкой специализации. Мастер саморекламы, он уверял, что знаменитый русский биолог и патолог Илья Ильич Мечников, создатель теории иммунитета, перед смертью раскрыл ему секреты борьбы с инфекционными заболеваниями.

Моррель тонко угадал психические проблемы своего пациента и стал ему необходим. Когда у фюрера что–то болело, Моррель прописывал ему пилюли, содержавшие стрихнин и беладонну, которые, конечно же, снимали болезненные ощущения, но оказывали серьезное побочное воздействие. Моррель вообще давал фюреру только сильнодействующие препараты, будь то снотворные или болеутоляющие.

Гитлер горстями принимал лекарства — снотворные, препараты для улучшения пищеварения, гормоны, витамины, глюкозу, стимулирующие препараты. Уловив желание Гитлера лечиться, Моррель прописывал ему бесчисленное количество инъекций. При этом дерматолог и венеролог Моррель не обращал внимания на реальный недуг Гитлера — высокое кровяное давление. Чем дольше сохраняется высокое давление, тем это опаснее, потому что ведет к нарушению мозгового кровообращения.

А доктор Моррель держал своего пациента на возбуждающих препаратах — кофеине и первитине. Когда привычная доза переставала действовать, Моррель ее увеличивал. Под воздействием такого лечения завораживающий взгляд Гитлера приобрел опасный блеск. Уверенность в себе сменялась агрессивностью. Он терял контроль над собой… Во время войны Гитлер избегал поездок на фронт. И уж тем более не удавалось уговорить его встретиться с солдатами или посетить госпиталь. Гитлер избегал передовой, потому что не хотел видеть раненых и искалеченных. Не сочувствовал и не сопереживал чужим страданиям.

Он был абсолютно равнодушен к солдатам, которые воевали и умирали по его приказу. Отказывался осматривать разрушенные бомбардировками города, хотя пропагандисты считали полезным появление фюрера среди погорельцев, им хотелось показать, что народ и партия едины.

Гитлера много снимали вместе с собаками. Любовь к животным пропагандисты называли выигрышной для фюрера Великогерманского рейха. Чего немцы не знали, так это то, что Гитлер требовал от своих собак безусловного подчинения. Если его любимая Блонди не выполняла команды, ее стегали. Гитлер тут же ее прощал и начинал ласкать.

Это характерное для него сочетание чувств — жестокость и сентиментальность. Гитлер мог сокрушаться по поводу брошенной собаки, плачущего ребенка, даже сломанного цветка, но считал правильным уничтожение целых народов. Впрочем, с той же легкостью он пожертвовал и собственным народом. И утащил с собой в могилу всех, кого смог.

Печально знаменитая фраза — «Когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет!» — вошла в историю. Обыкновенно ее приписывают имперскому министру народного просвещения и пропаганды Йозефу Геббельсу. В реальности ее произносит один из героев пьесы немецкого драматурга Ханса Йоста.

В 1933 году Йост пережил величайший триумф. В день своего рождения Адольф Гитлер приехал в «Берлинер театр», чтобы посмотреть посвященную ему пьесу Йоста под названием «Шлагетер». Бывшего офицера рейхсвера Альберта Лео Шлагетера, расстрелянного после Первой мировой французскими оккупационными войсками, нацисты считали героем.

Постановка понравилась фюреру и была названа патриотической. Пьесу включили в обязательную школьную программу. Ее поставили сто пятнадцать театров, и автор заработал огромные деньги. Его назначили президентом германской академии литературы и президентом имперской палаты письменности.

Ханс Йост познакомился с рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Это были родственные души. «Кто не верит, — писал Ханс Йост, — тому нечего и рот раскрывать. Поэт — это фанатик, который видит больше, чем лежит на поверхности, который требует больше, чем ему предлагают, который верит больше, чем понимает разумом».

Для них обоих разум не значил ничего, зато вера — все. Это станет принципом государственного устройства, Не задавай лишних вопросов, не испытывай сомнений, просто верь своим начальникам и исполняй приказы.

«Для Генриха Гиммлера, — вспоминал один из хорошо знавших его людей, — Германия была лишь территорией, за безопасность которой он отвечал. Если что–то разрушалось, это следовало исправить. Или уничтожить. Если что–то заболевало, это следовало поместить в карантин. Источник инфекции следовало стерилизовать или ликвидировать. Страдания животных не слишком волнуют фермеров, поставляющих свежее мясо на рынок. Себя Гиммлер рассматривал как своего рода вселенского коновала, ответственного за селекционное разведение стоящих особей».

Ханс Йост гордился своим замечательным другом и хотел, чтобы об этом знал весь мир. В посвященной Гиммлеру книжке «Маска и лицо» он восхищался СС и рейхсфюрером. Приведение к присяге молодых эсэсовцев в полночь, когда «самые верные приносят клятву верности», он считал «одним из прекраснейших праздников». Преклонение перед Гиммлером достигало накала юношеских любовных признаний.

Звериную жестокость Гиммлера он принимал и разделял. Тем более что близость к рейхсфюреру СС придавала писателю ощущение почти неограниченной власти.

Он распорядился насчет одного неприятного ему писателя: «Если этот тип будет нагличать, то я попрошу СД, чтобы его на месяц отправили в концлагерь. Подобное нахальство мы терпеть не станем».

Генриху Гиммлеру льстило поклонение популярного писателя. Он велел принять его в СС. Хансу Йосту присвоили генеральский чин бригадефюрера СС. Писатель не мог прийти в себя от счастья.

После завоевания Польши там обосновались немецкие спецслужбы. В октябре 1939 года Гиммлер вместе со своими помощниками отправился на оккупированные территории, чтобы составить себе представление о том, насколько эффективно действуют его подчиненные. Он прихватил с собой своего личного писателя Ханса Йоста.

В Бромберге местное эсэсовское начальство доложило рейхсфюреру о планомерном уничтожении польской интеллигенции и евреев и продемонстрировало казнь так называемых саботажников. В Лодзи им показали, как еврейское население втискивают в товарные вагоны и отправляют в лагерь.

В Люблине, куда прибыл Гиммлер со своей свитой, царило запустение, холера и тиф валили людей, больные и голодающие умирали прямо на улицах. Местный руководитель службы безопасности группенфюрер СС Одило Глобочник похвастался: он только что ликвидировал пациентов «польского сумасшедшего дома». Эсэсовцы вывели во двор триста человек из лечебницы для психически больных и расстреляли.

Ханс Йост присутствовал на встречах с генерал–губернатором Хансом Франком, которого Гитлер поставил управлять оккупированной Польшей. И с обергруппенфюрером СС Фридрихом Крюгером. Бывший директор мусоросжигательной фабрики, он был назначен высшим руководителем СС и полиции в генерал–губернаторстве, руководил всей системой террора. Они получили указание создать на территории генералгубернаторства систему концлагерей.

Путешествие на оккупированные польские земли Йост описал в книге «Зов рейха — отклик народа! Поездка на Восток». Восхищался тем, как эсэсовцы хозяйничают на оккупированных землях:

«С чувством уверенности в собственной правоте они смело берутся

за порученное им дело. И так во всем, что бы от них не потребовалось. Я люблю таких пионеров нового государства, которые демонстрируют новым провинциям законы нашей расы».

В июне 1941 года Генрих Гиммлер пригласил высшее руководство своей империи СС, среди них и Ханса Йоста, для особого разговора. Вечером у камина Гиммлер известил гостей о цели встречи:

   – Через несколько дней произойдет нападение на Советский Союз, и я хочу поставить задачи перед СС. Нам предстоит уничтожить от двадцати до тридцати миллионов славян и евреев.

«Времена сентиментальности прошли, — писал Ханс Йост. — Тот, кто проявляет мягкость, уже пронзен кинжалом ненависти. Должна заговорить исконно здоровая кровь, пробудиться расовое сознание».

Что имел в виду главный писатель Третьего рейха? Перед расстрелом детей эсэсовцам объясняли:

   – Дети нам не враги. Врагом Германии является кровь, которая в них течет. Когда они вырастут, то станут евреями, опасными для нашей страны. Вот почему дети тоже должны быть уничтожены.

Но эти взгляды нужно было прививать. Для этого в Третьем рейхе создали целую систему воспитания партийной молодежи.

В замке Фогельзанг (неподалеку от Кёльна), где находилась высшая партийная школа, готовили будущих партийных секретарей. Нацистам остро не хватало хорошо подготовленных кадров для назначения на руководящие должности. Поступали сюда по рекомендации местных партийных комитетов.

Существовала трехступенчатая система партийно–политического воспитания. Первые две ступени — это национально–политические учебно–воспитательные заведения, которыми ведали СС, и школы Адольфа Гитлера, которые опекал руководитель организации гитлеровской молодежи Бальдур фон Ширах. Он в двадцать шесть лет стал имперским руководителем союза немецкой молодежи. Ширах был настолько близок к Гитлеру, что одно время даже считался его самым вероятным преемником.

Высшая ступень партийного образования — три орденских замка, где воспитывали элиту. Замками ведал главный партийный кадровик Роберт Лей. Он же возглавлял Немецкий трудовой фронт, созданный взамен распущенных нацистами профсоюзов.

Роберт Лей познакомился с Гитлером еще в 1924 году. В 1932‑м Гитлер сделал его заведующим политическим отделом центрального комитета партии. Лей отвечал за подготовку, воспитание и распределение партийных кадров. Его жена Инга была танцовщицей. Лей увидел ее на сцене театра. Говорят, Инга была влюблена в Гитлера. 10 декабря 1942 года красивая, но несчастная блондинка Инга Лей выбросилась из окна.

Роберт Лей лично отбирал слушателей. Желал взглянуть на каждого из них. Хотел убедиться, как он выражался, что перед ним настоящий мужик. Первоначально отобрали четыреста слушателей. Потом их число возросло до тысячи, первый поток приступил к занятиям в 1937 году.

К строительству высшей партшколы приступили через год после прихода нацистов к власти. Она предназначалась для молодых партийных активистов. Прежде всего они должны были осознать превосходство германской нации и необходимость расширения жизненного пространства на Восток.

Критерии отбора?

«Люди лучшей германской крови с несгибаемым немецким характером. Для них характерна биологическая жизненная активность и несравненный энтузиазм. Они исполнены фанатической готовности к труду на благо родины и народного единства».

Возраст от 25 до 30 лет. Стаж партийной работы, безукоризненное арийское происхождение, хорошая физическая подготовка — очкариков не принимали. Охотно брали выходцев из низов. Отсутствие образования недостатком не считалось. Предпочитали женатых. Руководитель политического отдела ЦК партии Роберт Лей считал, что, если мужчина до двадцати пяти не женился, он страдает нерешительностью и не годится для работы в партийном аппарате.

Роберт Лей обещал: «Получивший образование в этих школах станет политически закаленным, бескомпромиссным борцом за торжество национального социализма. Он фанатично верит в наши идеи и станет образцом для всего народа».

Может показаться странным, но большую часть учебного времени слушатели школы в Фогельзанге занимались спортом — фехтованием, верховой ездой, воздухоплаванием. Но, во–первых, в нацистском государстве спорт важнее всего. Во–вторых, воспитывалось ощущение принадлежности к высшему обществу. Ведь это же элита партии. Им править рейхом, а потом и всем миром.

В книге «Майн кампф» Гитлер много рассуждал о роли спорта: «Если бы все наши образованные слои в свое время, все поголовно, занимались боксом, то немецкая революция 1918 года, организованная сутенерами, дезертирами и прочим сбродом, никогда бы не стала возможной».

На спортивные сооружения бюджетных денег не пожалели. Руководитель школы читал лекции о расовой чистоте и выживании сильнейших. Он говорил:

— Нам нужны сильные и здоровые, нам не нужны больные. И нам нужно избавиться от сочувствия к ним, вообще отказаться от чувствительности.

И отбросить всех, кто стоит у нас на пути.

Разумеется, были и занятия: утром лекции, после обеда семинары. В преподавании упор делался на геополитику и расовую теорию. Смысл состоял в том, чтобы создать в молодых людях мировоззрение, которое бы позволило без зазрения совести убивать людей, которых сочтут ненужными или недостойными. Слушателей убеждали в том, что залог их будущих побед — моральное и культурное превосходство немцев над любыми врагами.

В Фогельзанге собрали обширную библиотеку с трудами по изучаемым предметам. Только никто там слушателей не видел. Многие из них испытывали большие трудности, сидя в аудитории. Настолько низкий был культурный и образовательный уровень партийных секретарей, что многие просто не понимали, что им читают на лекциях.

Зато те, кто принимал эту идеологию, делали стремительную карьеру в Третьем рейхе. Молодые нацисты с завистью следили за успешным восхождением на вершину власти Райнхардта Гейдриха, начальника главного управления имперской безопасности, которому подчинялись спецслужбы Третьего рейха.

Отец Гейдриха был музыкантом и прочил мальчику ту же будущность. Но к удивлению родителей юноша пожелал поступить на флот, от которого после Первой мировой мало что осталось. В 1922 году он прибыл для прохождения службы на старый учебный крейсер «Берлин». Старшим помощником капитана служил будущий начальник абвера (военная разведка и контрразведка) Вильгельм Канарис.

В германском офицерском корпусе Канарисы считались не вполне своими. Среди его предков были итальянцы, и в нем ощущалась латинская утонченность, чуждая пруссакам. Канарис успел заразить кадета Гейдриха романтикой разведки, о чем впоследствии сильно пожалеет. Гейдрих играл на скрипке, по воскресеньям Канарисы приглашали его на свои музыкальные вечера.

Карьера Гейдриха на флоте рухнула, не успев начаться. Он крутил сразу два романа. Одна из его пассий забеременела. Но Гейдрих отказался жениться. У него были другие планы. На рождество 1930 года он обручился с Линой Матильдой фон Остен.

На беду Гейдриха отец дамы, брошенной в интересном положении, промышленник с большими связями, дошел до высшего флотского начальства — гросс–адмирала Эриха Рёдера. Командующий передал дело в суд чести. Суд пришел к выводу, что поведение молодого офицера несовместимо с флотскими традициями. С Гейдриха содрали погоны. Это была катастрофа. Он стал безработным с подмоченной репутацией.

Его жена Лина, пламенная нацистка, уговорила мужа присоединиться к партии. В июне тридцать первого Гейдрих приехал в Баварию знакомиться с Генрихом Гиммлером. Рейхсфюрер СС подыскивал начальника партийной службы безопасности. Он дал бывшему флотскому офицеру двадцать минут, чтобы тот нарисовал схему организации будущей спецслужбы. Идеи Гейдриха ему понравились.

Гейдрих был принят в СС и переехал в Мюнхен. В августе 1931 года он приступил к исполнению своих служебных обязанностей в аппарате центрального комитета партии. Одновременно женился. Гиммлер не обошел его подарком: присвоил ему звание штурмбанфюрера СС.

Он подписал обязательство: «Я обязуюсь посвятить себя идеям Адольфа Гитлера, подчиняться строжайшей партийной дисциплине и со всей ответственностью исполнять приказы рейхсфюрера СС и партийного руководства. Я немец арийского происхождения. Не принадлежу к масонским ложам и тайным организациям».

Гейдрих создавал службу безопасности в квартире, которую он снимал на Тюркенштрассе, № 23. Четыре комнаты служили ему и жильем, и рабочими помещениями. Гиммлер передал ему материалы, копившиеся у него, на некоторых членов партии, руководителей штурмовых отрядов. Гейдрих стал составлять собственную картотеку подозрительных лиц. Его задача состояла в том, чтобы вычищать из партии чуждые элементы и мешать проникновению в ряды нацистов скрытых врагов движения.

Пока Генрих Гиммлер размышлял об исторической миссии нордического человека, Гейдрих создавал базу собственной власти. Штаб–квартира СС и службы безопасности первоначально находилась в партийном квартале Мюнхена. Сидя в своем кабинете, Гейдрих собирал информацию о всех сколько–нибудь значимых людях Третьего рейха. Он даже крупных партийных чиновников заставил себя бояться.

Руководители штурмовых отрядов и партийные секретари питали детскую любовь к побрякушкам и украшали свои мундиры, как рождественскую елку. Люди Гейдриха ходили в штатском.

После прихода нацистов к власти Гиммлер и Гейдрих методично взяли под контроль всю немецкую полицию. И по собственной инициативе создали первые концлагеря — для перевоспитания тех, кто еще не осознал подлинную роль партии в государстве.

Вильгельма Канариса при нацистах поставили во главе абвера. В новом качестве адмирал вновь встретил Гейдриха, ставшего одним из самых опасных людей в рейхе.

27 сентября 1939 года Гиммлер объединил практически все спецслужбы Германии — с санкции партийного аппарата создал главное управление имперской безопасности. Во главе главка поставил Гейдриха. И в руках Гейдриха оказалась мощная машина уничтожения, что очень усилило его позиции внутри нацистской верхушки. В какой–то степени его боялись даже больше, чем Гиммлера, который как–то отошел от практических дел.

Канариса считали хитрой лисой, человеком интриги. Но при встрече с Гейдрихом он испытал страх. Жене сказал, что Гейдрих — прирожденный преступник, но с головой — умная бестия.

Гейдрих не соответствовал строгим расовым требованиям. Начальник штаба СС обергруппенфюрер Карл Вольф презрительно заметил, что он «не настоящий немец, слишком женственен». Начальник главка госбезопасности знал об этих разговорах. Помимо усиленных занятий спортом научился летать на истребителе. Хотел доказать сослуживцам, что стремится к идеалу нордического человека.

Сила гестапо заключалась не в количестве штатных служащих, а в обилии доносчиков. Основу системы составляли доверенные лица, осведомители, которые по мере необходимости или регулярно являлись к оперативному работнику гестапо. Те, в свою очередь, подключали к работе своих людей — владельцев магазинчиков, кафе, всех, кто умел вынюхивать, подслушивать, кто любил доносить на соседей.

Все любители слухов, сплетен, все, кто ненавидел соседей или завидовал им, кто подглядывал за сослуживцами, а также скучающие, но активные пенсионеры, женщины, озабоченные чужим процветанием, нашли свое место в этой армии осведомителей.

Абсолютное большинство делало это, не получая денег, просто из ненависти к соседям и коллегам, из желания нагадить им. Деньги платились в редчайших случаях. Гиммлер и Гейдрих считали, что доносить — значит исполнять свой патриотический долг. Это в общем и целом соответствовало настроению доносчиков, которые получали большое удовольствие, избавляясь от неприятных людей.

Система растлевала не только секретных сотрудников госбезопасности и членов партии, но целый народ. Политика уничтожения целых народов нуждалась в пропагандистском обеспечении. Партия и государство весьма в этом преуспели.

Исторического времени Третьему рейху было отпущено немного. Но в какой–то степени задача создания нового человека была решена.

Охранники концлагерей ощущали себя не палачами, измывавшимися над беззащитными людьми, а солдатами на передовой, которые защищают арийскую расу. Даже когда им перестали приказывать убивать и мучить, когда уже некому стало приказывать, они продолжали исполнять свою миссию.

Люди в эсэсовской форме не все были монстрами от рождения. Многие просто хотели сделать карьеру, отличиться. Что же определяло их поведение: сознание принадлежности к избранным, ощущение власти над людьми или страх показаться слабаком? Офицеры СС располагали большими полномочиями. Инициатива приветствовалась. Зачастую они сами могли решать, какими методами и средствами выполнить поставленные перед ними задачи. Именно это делало их садистами и убийцами. Они совершали это даже не по приказу. Они знали: жестокость и беспощадность обеспечивают быструю карьеру в СС.

Райнхардта Гейдриха в мае сорок второго настигла расплата за его преступления. Его подстерегли чешские офицеры и рассчитались за все. В траурной церемонии принял участие Гитлер. Собралась вся верхушка Третьего рейха. Канарис плакал. Наверное, он вспоминал молодого человека, который славно играл на скрипке…

Парламентские выборы в Испании прошли 16 февраля 1936 года. Седьмой конгресс Коминтерна разрешил коммунистам создавать предвыборные коалиции с другими партиями во имя борьбы с фашизмом. Народный фронт, который объединил анархистов, социалистов и коммунистов, победил с минимальным перевесом. Народный фронт набрал всего на семьсот тысяч голосов больше, чем соперники, но мажоритарная система дала левым в два раза больше мест в парламенте, чем правым.

У власти впервые оказались радикально настроенные социалисты.

Главной силой стали коммунисты — благодаря своей организованности. Победа левых на выборах породила большие ожидания. В ХХ век Испания вступила раздробленной и неуспешной. Баски и каталонцы не желали интегрироваться в единое государство. Что общего между богатой Каталонией и бедной Андалузией? Сельское хозяйство безнадежно отстало. Крестьяне, которые жаловались на безземелье, теперь просто захватывали чужие участки. И в городах начались беспорядки.

Правые любую забастовку или демонстрацию считали происками мирового коммунизма. Они воспринимали Народный фронт как троянского коня, как попытку протащить коммунизм в Испанию. Политическая температура повышалась.

Испания была очень религиозной. Набожных офицеров пугали антицерковные настроения левых. Консервативно настроенные военные не сомневались, что испанские левые вольно или невольно служат мировому коммунизму.

В офицерской среде созрел заговор. Офицеры решили, что придется силой подавить безбожников и анархистов. В ночь на 18 июля 1936 года военные подняли мятеж.

1 октября 1936 года руководители мятежа поставили генерала Франциско Франко во главе правительства, присвоили ему высшее воинское звание генералиссимуса и стали почтительно именовать каудильо — вождем. Франциско Франко призвал армию защитить родину от анархии.

Силу франкистам придала католическая церковь, которая заняла сторону мятежников. Испанские епископы были одержимы одной идеей:

католицизм — единственный бастион против коммунизма. И Франко объявил крестовый поход в защиту христианства и католической церкви. Этим лозунгом прикрывались кровавые расправы с противниками.

Война на Пиренейском полуострове расколола не только самих испанцев, но и Европу. Мятежников поддержали фашистские вожди. Адольф Гитлер и Бенито Муссолини признали режим Франко и оказали ему военную помощь.

Первым в испанские дела вмешался Муссолини, который намеревался включить Испанию в свою будущую империю, которая величием должна была сравняться с Римской. Дуче приписывают энергию и настойчивость. В реальности он постоянно менял свои мнения и решения. Иллюзию решительности создавал его бурный темперамент. Он постоянно кого–то распекал и с кем–то конфликтовал. Он жил конфликтами. Уважал и признавал только силу. Попытку договориться воспринимал как проявление слабости.

Министр иностранных дел Италии и зять Муссолини Галеаццо Чиано записал в дневнике 29 октября 1937 года: «Утром вручали медали вдовам павших в Испании и раненым в боях. Я смотрел на этих женщин и мужчин и видел, как у них на глаза навертывались слезы, и задавал себе вопрос: пролита ли эта кровь во имя правого дела? Ответ: да! В Испании мы сражались, защищая нашу цивилизацию и нашу революцию. Раненые демонстрировали мужество. Один из них, потерявший обе руки и глаз, сказал: «Я бы хотел иметь еще одну руку, чтобы отдать ее за Италию».

А вот от Гитлера европейцы не ожидали участия в испанской войне. Европейцы не понимали, с кем имеют дело. Для Гитлера это была всего лишь передышка, необходимая для мобилизации ресурсов. Он жаждал войны. И власти над Европой. Он двигался к цели шаг за шагом. Не встречая сопротивления, наглел и смелел.

Безрассудность Гитлера пугала его собственных генералов. Они тоже жаждали реванша за Первую мировую, но считали, что вермахт не готов к большой войне и поспешность погубит Германию. Военный министр генерал–фельдмаршал Вернер фон Бломберг возражал против участия в Гражданской войне в Испании.

Гитлер с ним расстался. Ему нужны были люди, не боявшиеся авантюр. Он требовал от своих офицеров бандитской отваги, а не осторожности. Делал ставку на молодых генералов, желавших прославиться в бою. Его апломб и самоуверенность производили впечатление. Генералам казалось, что фюреру известно то, что им неведомо.

Испания стала испытательным полигоном нового оружия и тренировочной базой, где солдаты и офицеры вермахта проходили боевую обкатку. Германия отправила Франко авиацию и артиллерию.

Потом прибыли немецкие танки с экипажами. Уже в Испании офицеры вермахта применяли танки сконцентрировано, создавая танковый кулак для стремительного прорыва обороны противника. Советские танки были лучше немецких и в бою брали верх, но их использовали разрозненно, для поддержки пехоты.

26 апреля 1937 года был рыночным днем. Тысячи жителей баскского города Герника находились на улице, когда в половине пятого зазвучали колокола. Сигнал воздушной тревоги! Первым в небе появился «Хейнкель‑111» лейтенанта Рудольфа фон Моро из немецкого легиона «Кондор», отправленного Гитлером в помощь генералу Франко.

Пролетая над центром города, пилот открыл дверцы бомбового люка… Немецкие бомбардировщики вновь и вновь заходили для бомбометания. Тридцать одна тонна взрывчатки обрушилась в тот день на город.

   – Летчики демонстрировали невиданную доселе жестокость, — рассказывал президент автономной Баскской республики. — Они стреляли из пулеметов по женщинам и детям, которые метались в панике.

Один из выживших рассказывал:

   – Два самолета пролетали над нами вновь и вновь на высоте метров в тридцать, как летающие немецкие овчарки, загоняющие людское стадо на бойню.

В Гернике немецкие пилоты нарушили один из законов ведения войны: не причинять зла гражданскому населению. Причем Герника даже не была военным объектом. Единственный завод оборонного значения находился за городом и не пострадал. Цель авианалета — напугать мирное население.

Реакция мирового сообщества была очень резкой. Поэтому немецкое командование велело пилотам помалкивать. В штабе Франко сначала утверждали, что сами отступающие республиканцы, баски и анархисты, в злобном отчаянии сожгли город. Потом принялись доказывать, будто целью авиации были мосты — их надо было уничтожить, чтобы помешать отступлению противника.

Но все вскрылось. Нашли немецкие документы, которые описывают стратегию налета. Сначала сбросили тяжелые бомбы, чтобы в городе возникла паника. Потом принялись расстреливать горожан из пулеметов, чтобы люди спрятались в подвалах. И, наконец, засыпали Гернику зажигательными бомбами, чтобы город загорелся, дома обрушились и похоронили под собой всех жителей.

Начальник штаба легиона «Кондор» барон Вольфрам фон Рихтхофен пометил в дневнике 28 апреля 1937 года: «Герника, город с пятью тысячами жителей, буквально стерта с лица земли. Воронки от бомб на улицах видны до сих пор. Просто потрясающе. На завтра пока никаких планов».

Легион «Кондор» испытывал новые самолеты и методы ведения воздушного боя. Офицеры люфтваффе именно в Испании разработали тактику поддержки авиацией наземных войск. Через Испанию прошли два десятка тысяч немецких военнослужащих. Официально все они были добровольцами. Один из генералов вермахта довольно заметил: «Два года боевых действий полезнее десяти лет учебы».

Испания была пробой сил. Первая война на территории Европы — после мировой. И Гитлер обрел уверенность в том, что он способен навязать свою волю слабнущей и безвольной Европе.

В январе 1937 года британский министр иностранных дел Энтони Иден попытался образумить Гитлера. В палате общин Иден сказал, что нацистский режим сохранится только в том случае, если Германия станет соблюдать правила и нормы международных отношений. Немецкая партийная пресса злобно ответила, что британский министр живет устаревшими демократическими и либеральными идеями, о которых пора забыть.

Гитлер выступил в рейхстаге с трехчасовой речью. Он заявил, что Германия снимает свою подпись под Версальским мирным договором, который запрещал иметь наступательное оружие и ограничивал численность вооруженных сил — не больше ста тысяч солдат и моряков.

На совещании с военными фюрер презрительно заметил:

— Для того чтобы объяснить, почему мы вступили в войну, я найду причину пропагандистского характера. Не важно — правдоподобна ли она. Победителя не спросят потом, говорил ли он правду. Когда начинаешь войну, значение имеет не право, а победа!

Если мятежникам помогала нацистская Германия, то республиканцам — Советский Союз. Приход к власти крайне левых в Испании, среди которых коммунисты играли главную скрипку, обрадовал Москву, где все еще ожидали мировой революции.

Когда генерал Франко поднял мятеж, Сталин отдыхал в Сочи. 6 сентября 1936 года он отправил шифротелеграмму члену политбюро и секретарю ЦК Лазарю Кагановичу, который в отсутствие вождя остался в Москве на хозяйстве:

«Хорошо было бы продать Мексике пятьдесят штук скоростных бомбардировщиков, чтобы Мексика немедля перепродала их Испании. Можно было бы также подобрать человек двадцать наших хороших летчиков, чтобы они выполняли в Испании боевые функции и вместе с тем обучали испанских летчиков. Обдумайте это дело побыстрее. Хорошо было бы тем же путем продать двадцать тысяч винтовок, тысячу пулеметов и миллионов двадцать патронов. Нужно только знать калибры».

29 сентября 1936 года политбюро оформило решение начать поставки оружия и военных материалов республиканскому правительству Испании. Через месяц, 22 октября, в порты Испании вошли первые пять судов. Они доставили пятьдесят танков с запасом горючего и боекомплектом, тридцать скоростных бомбардировщиков, стрелковое оружие.

Каганович доложил Сталину:

«Испанскому послу Паскуа я сказал, что Вы лично уделяете исключительное внимание революционной Испании и принимаете близко к сердцу их затруднения и нужды. Он очень просил передать Вам привет и благодарность. Он сказал, что испанские революционные массы знают и очень ценят это, и что Ваша популярность в Испании очень велика, что Ваши сочинения, переведенные на испанский язык, читаются вместе с сочинениями Ленина широкими массами. Сам он, видимо, подавлен опасностью потери Мадрида. Сказывается, конечно, то, что он не настоящий революционер–большевик, а меньшевик».

Мятежников Франко поддержали сельские католические районы. Промышленные центры остались опорой республиканцев. Защиту республики взяла на себя народная милиция. Правительство раздавало оружие рабочим, и это позволило успешно сопротивляться мятежникам. В эти части по советскому примеру назначали политкомиссаров. Не хватало профессиональных военных, поэтому так высоко ценились советские офицеры.

Москва поставляла оружие и боевую технику. Советские офицеры служили в испанской армии советниками или даже занимали высшие командные должности. Прошедшие Испанию командиры стали главным кадровым резервом; их назначали с большим повышением на высокие должности, освободившиеся в результате массовых репрессий в Красной армии.

Григорий Штерн уехал в Испанию командующим дивизией, а, вернувшись, принял армию. Танкист Дмитрий Павлов уехал в Испанию с должности комбрига, получил «Золотую Звезду» и, вернувшись, принял под командование все танковые войска. Комбриг Воронов, отправленный в Испанию с поста начальника 1‑й Ленинградской артиллерийской школы, сразу стал начальником артиллерии Красной армии. Яков Смушкевич до Испании был комбригом, а стал командовать всей военной авиацией. Павел Батов до Испании — командир полка, а после Испании — командир корпуса.

2 июня 1937 года Сталин выступал на расширенном заседании военного совета при наркоме обороны:

— В нашей армии непочатый край талантов. Мы послали в Испанию людей мало заметных, они же там чудеса творят. Кто такой был Павлов? Разве он был известен? Никто не думал, и я не слышал о способностях командующего у Берзина. А посмотрите, как он дело наладил. Замечательно вел дело. Вот, где наша сила, — люди без имен… Вот из этих людей смелее выдвигайте, все перекроят, камня на камне не оставят.

В Испании шла позиционная война, и вернувшиеся оттуда командиры твердили, что и надо готовиться именно к такой войне, учиться «прогрызать» хорошо укрепленную оборону. Но боевой опыт быстро стареет. Великая Отечественная окажется совсем другой войной… И вождь уничтожит тех, кого только что ставил в пример всей армии. Берзина — за «шпионаж» и участие в «антисоветском заговоре», генерала Павлова — за «трусость, бездействие и развал управления войсками».

Павел Рычагов стал генерал–лейтенантом, когда ему было двадцать девять лет, Ивану Проскурову — тридцать три. А в 1936‑м они оба были старшими лейтенантами и сбивали первые вражеские самолеты в небе Испании. Но и военные подвиги не спасут. Героев испанской войны генералов Смушкевича, Рычагова, Проскурова Сталин прикажет расстрелять в сорок первом.

Иван Копец за Испанию получил «Золотую Звезду» Героя, из старшего лейтенанта стал сразу полковником. На второй день Великой Отечественной, видя вокруг сожженные самолеты, командующий военно–воздушными силами Западного фронта генерал–майор Копец покончил с собой. Если бы не застрелился, его бы казнили вместе с другим героем испанской войны, командующим фронтом генералполковником Павловым.

17 сентября 1936 года Сталин, отдыхавший в Сочи, написал Кагановичу и Молотову: «Консулом в Барселону предлагаю назначить АнтоноваОвсеенко. Он знает военное дело. Кроме того, он сумеет сладить с анархистами».

Когда Антонов–Овсеенко после революции воевал за советскую власть на Украине, то успешно союзничал с анархистом Нестором Махно. Применительно к Испании «анархистами» Сталин называл испанскую Рабочую партию марксистского единства, известную по своей аббревиатуре ПОУМ. Это была марксистская партия, но не просоветская. В отличие от испанских коммунистов эта партия не желала подчиняться советскому генсеку и обвиняла Сталина в создании «бюрократического режима».

В партии состояло сорок тысяч человек — большая сила. Партия внесли большой вклад в борьбу против Франко. Сформировала из своих сторонников дивизию и отправила ее на фронт. Лидер партии Андрес Перес Нин был очень популярен в Испании. Но он был сторонником Троцкого, которого Сталин ненавидел и выслал из страны.

Советские представители повели против Андреса Нина и его партии скрытую борьбу. Инструкция, полученная из Москвы, гласила: «Троцкистов следует рассматривать не как антифашистов, а как авангард фашизма и агентуру гестапо».

В результате испанские коммунисты открыли второй фронт против собственных союзников в борьбе с Франко. Батальоны Рабочей партии расформировали. Руководителей партии арестовали, лидера партии Андреса Нина убили. В Испании говорили, что это сделали сотрудники советского НКВД. Так разрушалось единство республиканских сил. Эти расправы вызвали разочарование интеллигенции, которая ехала в Испанию воевать против фашизма.

В рядах Рабочей партии марксистского единства воевал британский писатель Джордж Оруэлл. Когда на его глазах партию уничтожили, он осознал опасность создаваемой коммунистическими вождями тоталитарной системы. И описал ее в книгах, которые станут знаменитыми, — «Скотный двор» и «1984».

На стороне республиканцев сражались европейцы и американцы левых и либеральных убеждений. В Испанию устремились антифашисты, идеалисты, а также искатели приключений и прирожденные авантюристы. Сюда приехали выдающиеся писатели — Эрнест Хемингуэй, Антуан де Сент–Экзюпери, Джон Дос Пассос.

Иностранных добровольцев зачисляли в интернациональные бригады. Семь интербригад насчитывали несколько десятков тысяч человек. Больше всего было французов, итальянцев, американцев. Через интербригады прошли видные деятели компартий, будущие руководители социалистических стран.

Но многие левые и либерально мыслящие люди были сильно разочарованы поездкой в республиканскую Испанию. Симона Вейль, французский философ левых убеждений, записала в дневнике: «Человеческая жизнь ничего не стоит в Испании».

Писатель–коммунист Артур Кёстлер был схвачен франкистами, обвинен в шпионаже и приговорен к смертной казни. Смерти избежал, потому что его обменяли. Франкистов он ненавидел. Но познакомившись с методами коммунистических вождей, распрощался с компартией.

Террор, устроенный левыми, которых инструктировали советские чекисты, сыграл на руку Франко. Испанцы испугались коммунистической диктатуры. Партийные комитеты на заводах развалили промышленность. Крестьяне жили хуже, чем перед войной. На территориях, контролировавшихся республиканцами, начался голод. А в областях, где были войска Франко, экономика работала исправно.

Республиканцам сочувствовал только Париж. Французские левые тоже выиграли выборы в 1936 году и сформировали правительство Народного фронта, которое возглавил Леон Блюм. Правые его ненавидели, потому что он был не только социалистом, но и евреем, злобно кричали:

   – Лучше Гитлер, чем Блюм! Блюм — это война!

Остальная Европа заявила о невмешательстве в испанские дела.

«На конгрессе социалистического интернационала, — вспоминала премьер–министр Израиля Голда Меир, — я видела, как плачут члены испанской делегации. Они умоляли о помощи, чтобы спасти Мадрид от наступающих войск каудильо Франко. Но лидер британских лейбористов Эрнест Бевин сказал им:

   – Британские лейбористы не готовы воевать за вас.

Других слов он в своем сердце не нашел».

В конце концов и Франция перестала поставлять оружие правительственным войскам. Поэтому вмешательство фашистской Италии и нацистской Германии, особенно поддержка с воздуха, сыграла важную роль в исходе гражданской войны.

И позорное мюнхенское соглашение в сентябре 1938 года, когда Англия и Франция фактически капитулировали перед Гитлером, подорвало позиции испанских республиканцев. Все увидели, что Европа пасует перед Германией. Франция, чтобы не ссориться с Германией, больше не пропускала в Испанию советскую боевую технику. Республиканские войска остались без оружия и боеприпасов.

Войска генерала Франко 26 января 1939 года взяли Барселону, второй город в стране, а 24 марта — столицу, Мадрид. 1 апреля Франко торжествующе объявил: «Красная армия взята в плен и разоружена. Национальные войска одержали победу. Война окончена». Левые потерпели поражение. Коммунистическое движение истекло кровью в Испании. А пакт Молотова и Риббентропа в августе 1939 года окончательно его добил.

28 апреля 1939 года, выступая перед депутатами рейхстага, Адольф Гитлер перечислял свои достижения:

— Я вернул провинции, отнятые у нас в девятнадцатом году. Я привел миллионы глубоко несчастных немцев, оторванных от нас, на родину. Я восстановил тысячелетнее историческое единство германского жизненного пространства.

Проиграв Первую мировую войну, Германия лишилась всех колоний и восьмой части собственной территории. Шесть миллионов немцев оказались за пределами Германии, из них больше половины — в составе только что созданной Чехословакии. Требование вернуть родину всем немцам казалось справедливым и патриотичным.

Понятие Судетская область достаточно неопределенное. В принципе это те районы Богемии, Моравии, Судетской Силезии, где немцы составляли тогда большинство населения. Их было немало и в других районах Чехословакии. Но именно в Судетах, по мнению исследователей, сформировалась какая–то особая немецкая этническая группа.

Первая мировая сокрушила не только германскую империю, но и австровенгерскую. В 1918 году славянские народы и венгры обрели независимость. Огромная империя сжалась до размеров

шестимиллионой Австрии. Судетские немцы предпочли бы стать частью германоязычной Австрии, но державы–победительницы им это запретили.

29 октября 1918 года в городе Райхенберге (ныне Либерец) попытались образовать самостоятельную немецкую Богемию. Райхенберг должен был стать столицей этого государства. Намеревались создать собственные вооруженные силы, фольксвер, но чехословацкие военные формирования легко подавили немецкое сопротивление.

Правительство немецкой Богемии покинуло город Райхенберг. Попытка добиться независимости не удалась. Судетским немцам предстояло привыкать к совместной с чехами и словаками жизни. Но немецкие политики не смирились. Раз они немцы, повторяли в Судетах, то странно им жить вне Германии. Чехо–Словакия казалась случайным и временным образованием на политической карте.

Независимая Чехо–Словакия появилась на свет 28 октября 1918 года, после заключения Версальского договора. Самая большая демократическая страна Восточной Европы была многонациональной. Но она еще не успела ощутить себя единым государством, особенно с учетом того, что составившие ее разные народы сражались между собой во время войны.

Немцев в Чехословакии было три с половиной миллиона. Примерно четверть населения страны. Судетские немцы желали определенной автономии. Правительство в Праге было категорически против еще и потому, что немецкие Судеты, это благословенное местечко, играли важную роль в экономике страны. Все это были промышленно высокоразвитые районы.

В Праге к судетским немцам относились как к чужакам и колонизаторам, которые пришли на чешскую землю, чтобы германизировать чехов.

Иностранные журналисты привыкли с восхищением относиться к первому президенту Чехословакии Томашу Масарику и переносили это восхищение на всю страну. В реальности в Чехословакии были серьезные проблемы. К национальным меньшинствам: немцам, евреям, полякам относились весьма снисходительно. Конечно, положение их было лучше, чем в некоторых других европейских государствах, но немцы–то привыкли в Австро–Венгрии к привилегированному положению.

Главой Судето–немецкой партии стал умелый оратор Конрад Генлейн. Он работал в банке, затем преподавал физкультуру. Генлейн считал, что призван исполнить миссию: «освободить судетских немцев из–под власти чехов». Его заместителем был Карл Герман Франк, бухгалтер в книжном магазине.

До 1938 года в Берлине судьбой Судет особо не занимались. Интерес возник после присоединения Австрии. Судьба живущих в Судетах немцев стала предлогом для вмешательства. Гитлер хотел присоединить еще и Чехословакию, а заодно получить заводы Шкода и другие военные предприятия.

Чехо–Словакия располагала не только запасами полезных ископаемых, но и современной военной индустрией. После оккупации ее заводы будут снабжать вермахт оружием и боеприпасами.

В Праге всеми силами сопротивлялись идее немецкой автономии, опасаясь, что это разрушит многонациональное государство. Опасаясь немцев, Прага вступила в военный союз и с Парижем, и с Москвой. Но и немецкие генералы рассматривали ее как военную угрозу, как минимум с ее территории можно было наносить авиаудары по Берлину и Южной Германии. И кроме того Гитлер ненавидел Чехословакию, это была одна из тех фобий, которые сложились у него когда он жил в Вене. Патологическая ненависть к славянам.

28 марта 1938 года Гитлер вызвал к себе двух руководителей судетских немцев — Конрада Генлейна и Карла Германа Франка. Приказал им: мы должны выдвинуть такие требования, которые правительство Чехословакии исполнить не в силах.

24 апреля в Карлсбаде (ныне Карловы Вары) Конрад Генлейн произнес большую речь на съезде собственной партии. Он требовал полной автономии для судетских немцев: немецкие чиновники на немецкой земле. Еще он хотел, чтобы Чехословакия перестала считать себя славянским государством. Понятно было, что все эти требования для правительства в Праге неприемлемы.

На выборах партия Генлейна собрала 92,6 процента голосов немецкого населения. В одной из листовок торжествующе говорилось: «После продолжительной болезни, на двадцатом году жизни скончалось Чехословацкое государство…»

От города Эгера (ныне Хеб) до немецкой границы всего ничего. 19 мая появились сообщения о том, что по ту сторону границы сосредотачиваются немецкие войска. В ночь на 21 мая в Праге объявили о частичной мобилизации. И чехословацкие пограничники застрелили двух членов Судето–немецкой партии, которые пытались нелегально пересечь границу. Разразился кризис.

Конрад Генлейн произнес слова, которые станут знаменитыми:

— Мы хотим домой, в рейх.

Это означало, что речь об автономии уже не идет. Руководители судетских немцев требовали воссоединения с Германией.

Карла Германа Франка вновь вызвали в Германию. Ему дали особое указание, которое нельзя было доверить почте. Гитлер распорядился устроить кровавые инциденты в Чехословакии, которые оправдали бы германское военное вмешательство. Гитлер вошел в раж, кричал, требовал доставить ему президента Бенеша, чтобы он мог повесить его собственными руками.

Эдуард Бенеш стал президентом Чехо–Словакии и хозяином Пражского Града после того, как в декабре 1935‑го по состоянию здоровья ушел основатель государства Томаш Масарик. И Масарик, и Бенеш наотрез отказывались идти на компромиссы с Судетскими немцами, считая, что это будет воспринято как признак слабости. Но в дни кризиса Прага шла на огромные уступки судетским немцам.

12 сентября Гитлер на партийном съезде в Нюрнберге говорил о судетских немцах:

   – Чешское государство пытается их уничтожить. Я обращаюсь к представителям западных демократий: мы озабочены положением судетских немцев. Если этим людям откажут в справедливости и помощи, они получат и то и другое от нас. Я не позволю, чтобы в самом сердце Германии появилась вторая Палестина. Бедные арабы беззащитны. Немцев в Судетах есть кому защитить!

После выступления Гитлера 14 сентября в Судетской области начались волнения. Если еще недавно судетские немцы хотели автономии — большой, но в рамках Чехословакии, то теперь они требовали воссоединения с Германией. Правительство Чехословакии ввело военное положение. В ход пошли танки, чтобы подавить мятеж. Для Гитлера это был удобнейший предлог, чтобы вмешаться.

Чехо–Словакия обратилась за помощью к союзникам — Франции и Великобритании. Но обе страны, обескровленные Первой мировой, смертельно боялись новой войны. Британский премьер–министр Невилл Чемберлен встретился с Гитлером в альпийской резиденции фюрера. Чемберлен жаждал договоренностей о взаимопонимании между Англией и Германией, Гитлер требовал прежде решить судетский вопрос:

   – Три миллиона немцев оказались вне рейха, но им должна быть возвращена родина. Если британское правительство не принимает принципа самоопределения наций, просто не о чем вести переговоры. Германская военная машина — это страшный инструмент. Если она придет в движение, остановить ее будет невозможно.

   – Демократической стране, — меланхолически заметил Невилл Чемберлен, — трудно затеять войну только для того, чтобы помешать судетским немцам самим решать, какое правительство они желают иметь.

23 сентября сторонники главы Судето–немецкой партии Конрада Генлейна убили двоих чехословацких пограничников. На следующий день сюда, в город Эгер, были введены части чехословацкой армии.

23 сентября из Пражского Града президент Эдуард Бенеш обратился к согражданам:

   – Наступил час, когда каждый из нас должен отдать все свои силы Родине.

Он приказал объявить всеобщую мобилизацию. Но Париж и Лондон уже приняли решение. Судеты будут отданы Германии.

Судьба Судетской области, а в реальности всей Чехо–Словакии, решилась в Мюнхене на конференции руководителей четырех держав — Англии, Германии, Италии и Франции. Гитлер получил все, что требовал. Чехо–Словакию лишили Судетской области, где чехи соорудили мощные оборонительные укрепления. Страна стала беззащитной… Немецкие войска вошли в Судетскую область. Отныне она именовалась Судетенланд.

В разделе Чехо–Словакии приняли участие соседи, Польша и Венгрия, откликнувшись на приглашение Берлина. Гитлер по–свойски сказал главе венгерского правительства адмиралу Миклошу Хорти:

   – Хочешь есть — помогай готовить.

Польше достались территории с населением 240 тысяч человек, Венгрии отошла Закарпатская Украина с почти миллионным населением.

После войны один историк спросил в Пражском Граде у Эдуарда

Бенеша, почему он не стал сопротивляться и капитулировал перед Гитлером. Президент Чехословакии мог бы конечно ответить, армия была слишком слаба, чтобы сражаться с вермахтом. Но Бенеш подошел к окну, распахнул его, показал на этот красивейший вид Праги и сказал:

   – Мы хотели это сохранить, поэтому и сдались без боя.

Гитлер с самого начала знал, что не удовлетворится Судетами. 15 марта

1939 года самостоятельная Чехо–Словакия прекратила свое существование. Словакию отделили и посадили там марионеточное правительство. Чехией управляли практически напрямую.

17 марта Гитлер вместе с Генлейном въехали в Прагу. Пражане мрачновато посматривали на фюрера, хотя в стране было немало немцев, довольных оккупацией страны. Гитлер объявил о создании протектората Богемии и Моравии. Объяснил: тысячу лет провинции Богемия и Моравия входили в жизненное пространство немецкого народа.

После присоединения Судет немцы говорили: наконец–то нашим соотечественникам вернули родину. Гордо замечали: мы вновь кое–что значим в мире. Большинство не понимало или не хотело понять, что это только прелюдия к большой войне.

Конрада Генлейна Гитлер назначил имперским наместником и гауляйтером Судетенланда. Столицу он устроил в Рейхенберге.

Закрывал чешские школы, изгонял чехов с государственной службы.

Зато отовсюду приглашал немцев: из Румынии, Венгрии, с Украины. Хотел, чтобы остались одни только немцы.

Но Третий рейх проиграл Вторую мировую, война пришла на немецкую землю, и теперь рассчитаться за преступления режима пришлось всем немцам.

В последние дни войны имперский комиссар обороны Судетенланда обергруппенфюрер СС Конрад Генлейн пытался бежать на Запад. Но 9 мая в городе Эгере угодил в плен к американцам. Понимал, что его выдадут чехословацким властям. И в ночь на 10 мая в камере покончил с собой. Разбил очки и осколком стекла перерезал вены.

Его недавний заместитель по судетской партии обергруппенфюрер СС Карл Герман Франк тоже попал в плен к американцам. Его передали правительству Чехословакии. Чехи ненавидели его не меньше, чем убитого Гейдриха. Говорили о Франке: «Если у него и осталось что–то человеческое, то его стеклянный глаз». Суд установил его вину в гибели четырех тысяч мирных граждан. В мае 1946 года его повесили.

Досталось не только нацистским функционерам. Немцы как таковые вызывали слепую ненависть. С сорок четвертого по сорок седьмой год пятнадцать миллионов немцев изгнали из родных мест. Они потеряли дома и все имущество. Женщин насиловали, мужчин убивали. Многие погибли от голода и холода по дороге.

Это была месть за то, что творили в Европе нацисты. История изгнания немцев — это, пожалуй, последнее преступление Гитлера, результат затеянной им войны.

Гитлер обещал немцам жизненное пространство. Как немцы перед войной радовались присоединению Судетской области к

Великогерманскому рейху. А чем все это закончилось? В 1945‑м на Потсдамской конференции державы–победительницы постановили изгнать отсюда всех немцев. Они потеряли дома, имущество и гражданство.

Нацисты устроили мировую войну и убили миллионы людей ради того, чтобы все немцы жили в едином государстве, чтобы все немецкие земли принадлежали Германии. И потеряли все! Президент Чехословакии Эдуард Бенеш декретом № 33 от 2 августа 1945 года лишил немцев чехословацкого гражданства.

   – Мы не хотим жить рядом с ними, — мрачно сказал Бенеш. — Поэтому они должны покинуть страну. У нас есть моральное и политическое право требовать этого.

Немцам давали 24 часа на сборы, имущества разрешали брать не больше 50 килограммов. Изгнание сопровождалось расправами. В результате избиений и невыносимо тяжелого пешего путешествия несколько тысяч человек умерли.

Из восстановленной единой Чехословакии изгнали 3,5 миллиона судетских немцев и еще 150 тысяч немцев, которых туда нацисты переселили после Мюнхенского соглашения. Остаться разрешили только небольшой группе немцев–коммунистов. Но и они предпочли переселиться в советскую зону оккупации Германии.

   – Мы будем последовательно изгонять немцев из республики, — сказал глава компартии Чехословакии Клемент Готвальд, — и заселять приграничье чехами и словаками. Мы должны избавиться от пятой колонны.

В судетском городе Эгере некогда жил и творил, наверно, самый выдающийся немецкий поэт и драматург Фридрих Шиллер. Но в 1945 году из–за Гитлера история немецкой культуры и само существование немецкого народа здесь прекратилось.

Последний шаг к мировой войне Адольф Гитлер сделал, когда уверился, что располагает мощной военной машиной, а его противники, слабовольные и нерешительные, не смогут объединиться, чтобы ему противостоять.

Строго говоря, Вторая мировая война возникла из–за города Данцига (польское название — Гданьск). По условиям Версальского мира Польша получила Верхнюю Силезию с ее угольными месторождениями. А порт Данциг, на который Польша тоже претендовала, превратили в особое государственное образование «Вольный город Данциг» под протекторатом Лиги Наций. Жители города избирали фолькстаг (законодательное собрание) на четыре года, тот назначал орган исполнительной власти — сенат. Специально назначенный верховный комиссар Лиги Наций улаживал спорные вопросы с польскими властями.

Что вызывало раздражение у немцев? Мало того, что Данциг сделали самостоятельным, жаловались они, из–за Данцига Восточная Пруссия оказалась отрезанной от остальной части Германии.

А ведь, скажем, Аляска тоже отделена от остальной части Соединенных Штатов, но разве у США были какие–то проблемы с правом проезда через территорию Канады?

Проблема состояла в том, что большинство немцев психологически не принимало сложившуюся после Первой мировой войны реальность. Если бы немцы не культивировали в себе ненависть к Польше, никаких сложностей бы не возникло. Данциг объявили вольным городом, но кто мешал немцам приезжать в город, вкладывать в него деньги и пользоваться данцигским портом?

24 февраля 1934 года Германия и Польша подписали договор о ненападении, в нем говорилось: «Ни при каких обстоятельствах оба правительства не будут прибегать к силе для решения спорных вопросов».

На самом деле Адольф Гитлер хотел все получить назад. Но до определенного времени принужден был молчать.

16 февраля 1937 года Герман Геринг сказал в Варшаве:

— Со стороны Германии намерения лишить Польшу какой бы то ни было части территории вовсе нет. Германия вполне примирилась со своим теперешним территориальным положением. Германия не будет атаковать Польшу и не имеет намерения захватить польский коридор.

После Мюнхена все изменилось, Берлин больше ничего не ограничивало.

24 октября 1938 года министр Риббентроп сказал польскому послу Юзефу Липскому, что надо договариваться о включении Данцига в состав рейха. Липский возмущенно ответил, что это невозможно.

Через месяц, 24 ноября 1938 года, начальник верховного командования вермахта (по существу личного штаба фюрера) генерал–полковник Вильгельм Кейтель распорядился:

«Необходимо вести подготовку к внезапному захвату немецкими войсками свободного государства Данциг… Разработанные видами вооруженных сил решения представить мне к 10 января 1939 года».

Адольф Гитлер продолжал расширять пределы Третьего рейха.

Мемель (часть Пруссии) в 1920 году передали под управление Антанте, и в город вошли французские войска. Через три года литовцы выбили французов из города — после пятидневных боев. На следующий год Лига Наций согласилась передать Мемель Литве.

11 декабря 1938 года в Мемеле (ныне Клайпеда), принадлежавшем Литве, победила немецкая партия, которая требовала включить город в рейх. Литва не решилась противостоять Гитлеру. 22 марта 1939 года Германия и Литва подписали договор о передаче рейху Мемельской области с портом. Литве оставалось право свободного использования порта и продажи продукции сельского хозяйства на немецком рынке. 23 марта в город вошли немецкие войска. На крейсере «Германия» в город прибыл Гитлер.

Теперь Гитлер потребовал, чтобы Варшава последовала примеру Литвы: согласилась на возвращение Данцига Германии и разрешила провести к городу экстерриториальную автостраду и железнодорожную линию через польскую территорию.

Польша чувствовала себя увереннее маленькой Литвы.

26 марта правительство в Варшаве отвергло ультиматум:

«Любое дальнейшее преследование цели этих германских планов, особенно касающихся возвращения Данцига, означает войну с Польшей».

Гитлер принял окончательное решение: первый удар будет нанесен по

Польше, раз она не желает исполнять требования Германии. Реакции Англии и Франции Гитлер не боялся. Пребывал в твердой уверенности, что западные демократы не решатся воевать. А вот как поведет себя Сталин, этого в Берлине не знали. Если Советский Союз окажет Польше военную поддержку, исход военной кампании становится неопределенным…

Как раз в эти дни советский вождь высказался относительно нацистской Германии. 10 марта 1939 года, выступая на XVIII съезде партии, Сталин говорил, что западные державы пытаются «поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований».

Но сталинский сигнал в Берлине не заметили. Имперское министерство пропаганды инструктировало журналистов относительно того, как следует писать о XVIII съезде в Москве: «Съезд в Москве может комментироваться в том смысле, что все сводится к еще большему укреплению клики Сталина–Кагановича».

Сталин пренебрежительно относился к моральным соображениям в политике.

Наркомат иностранных дел летом 1935 года выражал сомнения: стоит ли поставлять хлеб и другие продукты фашистской Италии, напавшей на Абиссинию (ныне Эфиопия)? Агрессию Муссолини в Африке поддержала только нацистская Германия.

2 сентября отдыхавший на юге Сталин в телеграмме Молотову и Кагановичу отверг соображения своих дипломатов:

«Я думаю, что сомнения Наркоминдела проистекают из непонимания международной обстановки… Старой Антанты нет уже больше. Вместо нее складываются две антанты: антанта Италии и Франции, с одной стороны, и антанта Англии и Германии, с другой. Чем сильнее будет драка между ними, тем лучше для СССР. Мы можем выгодно продавать хлеб и тем и другим, чтобы они могли драться. Нам вовсе не выгодно, чтобы одна из них теперь же разбила другую. Нам выгодно, чтобы драка у них была как можно более длительной, но без скорой победы одной над другой».

Сталин, конечно, сильно промахнулся, распределяя европейские государства по лагерям. Фашистская Италия и нацистская Германия были на одной стороне, демократические Англия и Франция — на другой. Но надежда, что европейцы будут воевать между собой, Сталина не покидала.

В конце этого же, 1935 года, Сталин отправил в Берлин торговым представителем Давида Владимировича Канделаки, бывшего эсера, которого знал с дореволюционных времен. Сталин не был согласен с наркомом Литвиновым, который 3 декабря докладывал вождю:

«Я считал бы неправильным передачу в Германию всех или львиной доли наших заграничных заказов на ближайшие годы. Это было бы неправильно потому, что мы этим оказали бы крупную поддержку германскому фашизму, испытывающему теперь величайшие затруднения в экономической области…»

Вождь отправил Давида Канделаки в Берлин с миссией улучшить отношения с нацистским режимом, предложив Гитлеру широкие торговоэкономические отношения (см. журнал «Отечественная история», № 1/2005 г.). Перед отъездом нового торгпреда вождь дважды, 28 и 29 декабря, его принимал. Кстати говоря, это вообще подтверждение особой важности его миссии — за два года его восемнадцать раз принимал Сталин. Такого внимания другие дипломаты не удостаивались.

Канделаки докладывал в Москву, что Яльмар Шахт — «один из самых горячих сторонников развития нормальных отношений и больших экономических дел с Советским Союзом». По словам Канделаки, Шахт сказал:

   – Да! Если бы состоялась встреча Сталина с Гитлером, многое могло бы измениться.

Сталин прочитал доклад Канделаки и написал: «Интересно».

Некоторые надежды возникли в связи с назначением Германа Геринга уполномоченным по четырехлетнему плану развития экономики. 13 мая 1936 года Геринг принял торгпреда Канделаки и сказал ему, что «все его старания направлены на то, чтобы вновь прийти к более тесным контактам с Россией и в политической сфере, и он видел бы путь, ведущий к этому, прежде всего в углублении и расширении двухсторонних торговых отношений».

Но, похоже, это была личная инициатива Геринга, желавшего отличиться на новом поприще. В январе 1937 года Гитлер заявил в рейхстаге:

   – Я не хотел бы оставлять никакого сомнения в том, что мы усматриваем в большевизме невыносимую для всего мира опасность. Мы избегаем любых тесных отношений с носителями этих ядовитых бацилл. Любые новые немецкие договорные связи с нынешней большевистской Россией были бы для нас совершенно бесполезными.

За выступлением фюрера последовал и официальный ответ Берлина. 16 марта 1937 года Канделаки пригласили в министерство экономики и сказали:

«Немецкая сторона не видит в настоящее время различия между советским правительством и Коминтерном. Вследствие этого немецкая сторона не считает целесообразным продолжать переговоры, ибо не видит для них базы».

В начале 1939 года Сталин предпринял новую попытку предложить

Германии переговоры. 17 апреля советский полпред в Германии Андрей Федорович Мерекалов попросился на прием к заместителю министра иностранных дел барону Эрнсту фон Вайцзеккеру и сказал:

— Идеологические расхождения вряд ли влияли на отношения с Италией и не должны стать камнем преткновения в отношениях с Германией. С точки зрения Советского Союза, нет причин, могущих помешать нормальным взаимоотношениям. А, начиная с нормальных, отношения могут становиться все лучше и лучше… Но и этот намек остался безответным.

21 апреля 1939 года отношения с Германией Сталин обсуждал вместе с Молотовым и Ворошиловым. На совещание в кабинет вождя были вызваны нарком иностранных дел Максим Максимович Литвинов, его заместитель Владимир Петрович Потемкин, полпред в Англии Иван Михайлович Майский и полпред в Германии Андрей Федорович Мерекалов.

Спросили мнение Мерекалова. Он ответил, что Гитлер все равно будет стремиться к агрессии против Советского Союза, из этого и надо исходить. Сближение невозможно. Сталин думал иначе, и в Берлин Андрей Мерекалов не вернулся.

   3 мая на заседании политбюро утвердили постановление «Об аппарате НКИД»:

«Поручить тт. Берия (председатель), Маленкову, Деканозову и Чечулину навести порядок в аппарате НКИД, выяснить все дефекты в его структуре, особенно в секретной его части, и ежедневно докладывать о результатах своей работы тт. Молотову и Сталину».

   4 мая был назначен новый нарком иностранных дел — Вячеслав Михайлович Молотов.

Советник немецкого посольства в Москве Вернер фон Типпельскирх отправил в Берлин шифротелеграмму:

«Это решение, видимо, связано с тем, что в Кремле появились разногласия относительно проводимых Литвиновым переговоров. Причина разногласий предположительно лежит в глубокой подозрительности Сталина, питающего недоверие и злобу ко всему окружающему его капиталистическому миру… Молотов (не еврей) считается наиболее близким другом и ближайшим соратником Сталина».

Отставка наркома Литвинова, еврея и сторонника системы коллективной безопасности, привлекла внимание Гитлера. Германская печать и партийно–пропагандистский аппарат получили указание прекратить критику Советского Союза и большевизма, писать о новом наркоме Молотове в уважительном тоне и не упоминать, что его жена еврейка.

Советник немецкого посольства в Москве Густав Хильгер, считавшийся лучшим знатоком России, получил указание немедленно выехать в Берлин. Министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп отвел его к фюреру. Гитлер задал Хильгеру два вопроса: почему отправлен в отставку Литвинов и готов ли Сталин при определенных условиях установить взаимопонимание с Германией?

Хильгер был поражен, что ни Гитлер, ни Риббентроп и не подозревали о мартовской речи Сталина, в которой он столь определенно выразил желание установить новые отношение с Германией. Хильгеру пришлось дважды перечитать вслух этот абзац из речи Сталина. Через десять дней немецкое посольство в Советском Союзе получило указание возобновить переговоры о новом торговом соглашении.

Но ни Берлин, ни Москва никак не могли решиться на откровенный разговор о политическом сближении. Наступило время хитрого дипломатического маневрирования.

5 июня немецкий посол Шуленбург писал статс–секретарю министерства иностранных дел Эрнсту фон Вайцзеккеру:

«В Берлине создалось впечатление, что господин Молотов в беседе со мной отклонил германо–советское урегулирование. Я не могу понять, что привело Берлин к подобному выводу. На самом деле фактом является то, что господин Молотов почти что призывал нас к политическому диалогу».

Граф Фридрих Вернер Эрдманн Маттиас Иоганнес Бернгард Эрих фон Шуленбург провел в Москве уже семь лет. Он многое сделал для сближения Германии с Россией. И второй человек в посольстве — советник–посланник Вернер фон Типпельскирх — посвятил свою профессиональную жизнь налаживанию отношений с Россией (его двоюродный брат генерал Курт фон Типпельскирх занимал важнейший пост начальника оперативного управления генерального штаба сухопутных войск). А советник Густав Хильгер был сыном московского фабриканта. Его жена, француженка, тоже была москвичкой. Хильгер прекрасно говорил по–русски и вообще обрусел. Военный атташе генерал кавалерии Эрнст Кёстринг прежде служил старшим адъютантом генерала Ханса фон Секта, сторонника сотрудничества с Красной армией.

Вслед за Хильгером в Берлин вызвали посла Шуленбурга и военного атташе Кёстринга. Шуленбургу министр Риббентроп сказал:

— По мнению германского правительства, коммунизм в Советском Союзе больше не существует, а Коммунистический Интернационал теперь не является важным фактором советской внешней политики. Поэтому возникло ощущение, что Германию и Россию больше не разделяют реальные идеологические барьеры.

Кёстринга пригласил к себе начальник штаба верховного

главнокомандования вермахта генерал–фельдмаршал Вильгельм фон

Кейтель, который пожелал из первых рук узнать о положении в Советском Союзе. Кёстринг был противником конфронтации с Россией. Кейтель устроил ему прием у фюрера.

«Гитлер принял очень любезно, — вспоминал Кёстринг, — пригласил на завтрак. Затем последовал почти двухчасовой доклад, во время которого Гитлер дал мне спокойно выговориться. Мое очень обстоятельное описание происшедшего после чистки упрочения внутреннего положения в России, развития экономики он слушал, не задавая вопросов, но затем внезапно попросил рассказать ему о Красной армии».

А в Москве 20 мая Молотов сказал Шуленбургу:

   – Мы пришли к выводу, что для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база.

Посол поинтересовался, что имеется в виду.

   – Об этом надо подумать и нам, и германскому правительству, — ответил Молотов.

Мячик был переброшен на немецкую сторону.

26 июля советского поверенного в делах Георгия Александровича Астахова пригласил на обед Карл Юлиус Шнурре, заведующий восточноевропейским сектором отдела экономической политики министерства иностранных дел. Этот молодой и амбициозный дипломат, быстро делавший карьеру, ведал торговыми отношениями с Советским Союзом. Ему поручили прощупать советских дипломатов.

Обедали в берлинском ресторане «Эвест».

Шнурре прямо сказал Астахову:

   – Что может вам предложить Англия? Участие в войне в Европе и враждебное отношение Германии. А что можем предложить мы? Нейтралитет, а если Москва захочет — взаимопонимание, основанное на взаимной выгоде. Во всем районе от Балтийского до Черного моря и Дальнего Востока нет неразрешимых проблем между нашими странами.

Более того, есть общий момент в идеологии Германии и Советского Союза — это противостояние капиталистическим демократиям. Поэтому нам кажется противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий.

Георгий Астахов обратил внимание немецкого дипломата на то, что идеологи национального социализма считают коммунистический Советский Союз враждебным государством. О каком сближении можно говорить? Шнурре пустился в долгие разъяснения насчет того, что вражда осталась в прошлом:

   – Это было следствием борьбы национального социализма против немецкого коммунизма, который получал поддержку от Коминтерна. Но борьба закончилась. Коммунизм в Германии искоренен. Мы видим, что изменилась и советская политика. Линия Коминтерна осталась в прошлом. Слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов, изменили интернациональный характер большевизма. Особенно с тех пор, как Сталин отложил на неопределенный срок мировую революцию.

Астахов интересовался отношениями с Польшей. Карл Шнурре объяснил, что «германо–польская дружба потерпела крах, потому что от Данцига мы не откажемся».

Астахова пригласил к себе и министр Риббентроп.

   – От Балтийского до Черного моря нет проблем, которые мы не можем разрешить между собой, — говорил министр. — На Балтике нам обоим хватит места, и русские интересы там ни в коем случае не придут в столкновение с нашими. Что касается Польши, то за развивающимися событиями мы следим внимательно и хладнокровно. В случае провокации со стороны Польши мы урегулируем вопрос о Польше в течение недели…

Сталин внимательно читал сообщения из Берлина, но медлил с принятием окончательного решения. Ситуация в Европе накалялась. Дело шло к войне. Предстояло определиться, кого поддерживать — Гитлера или западные демократии?

Советские историки утверждали, что пакт с Гитлером был подписан ради того, чтобы сорвать образование единого антисоветского фронта. Москва хотела образовать единый антигитлеровский фронт в Европе, но западные державы не хотели объединяться с Советским Союзом и надеялись натравить на него нацистскую Германию… В реальности изоляция Советскому Союзу не грозила.

Объединиться с Гитлером демократии Запада не могли. Другое дело, что они страстно не хотели воевать и долгое время шли Гитлеру на уступки, наивно надеясь, что фюрер удовлетворится малым. Но уступать и становиться союзниками — это принципиально разные подходы к политике.

Советского вождя не воспринимали как надежного союзника, на чье слово можно положиться. И у многих европейских политиков витала циничная надежда столкнуть между собой двух диктаторов — Гитлера и Сталина: пусть сражаются между собой и оставят остальной мир в покое. Точно так же столкнуть своих противников лбами надеялись в Москве.

В 1939 году Советский Союз оказался в выигрышном положении: оба враждующих лагеря искали его расположения. Сталин мог выбирать, с кем ему пойти: с нацистской Германией или с западными демократиями. В августе Сталин сделал выбор.

Многие и по сей день уверены в его мудрости и прозорливости. Но это решение, судьбоносное для страны, наглядно свидетельствует об обратном, о его неспособности оценить расстановку сил в мире, понять реальные интересы тех или иных государств и увидеть принципиальную разницу между демократией и фашизмом. Сталин совершил ошибку, которая обошлась России в десятки миллионов жизней.

Западные демократии, презирая реальный социализм, вовсе не ставили свой задачей уничтожить Советскую Россию. Они, конечно, не могли быть друзьями сталинского режима, но и не были врагами России. А вот для Гитлера Россия была врагом. С первых шагов в политике фюрер откровенно говорил о намерении уничтожить большевистскую Россию как источник мирового зла. Нападение на нашу страну было для Гитлера лишь вопросом времени. В 1939 году он в любом случае не собирался этого делать. Ни с военной, ни с внешнеполитической точки зрения Германия еще не была готова к большой войне с Советским Союзом.

Таким образом, Сталин заключил союз со смертельно опасным врагом и демонстративно оттолкнул своих стратегических союзников.

Вот, как это происходило.

Англия пошла на беспрецедентный шаг — перед лицом германской агрессии гарантировала территориальную целостность Польши. Запад не терял надежды привлечь Сталина на свою сторону. Первыми в Москву приехали представители западных военных миссий, которые хотели договориться о совместных действиях против нацистской Германии на случай войны.

Немецкий посол Шуленбург писал в первых числах августа в Берлин своей подруге:

«Москва становится центром мировой политики. Нас заваливают длинными телеграммами; шифровальщики буквально выбиваются из сил. В конце недели сюда прибывают военные миссии англичан и французов. Их переговоры будут очень трудными. Я им не завидую!.. Я надеюсь, что войну можно будет все–таки предотвратить. Однако сегодня все так перепуталось, что никто не может с уверенностью сказать, что принесет следующий день. Стараюсь сохранить чувство юмора, хотя это не всегда удается».

2 августа политбюро утвердило состав делегации на переговорах с западными военными миссиями: нарком Ворошилов, начальник управления военно–воздушных сил Красной армии Александр Дмитриевич Локтионов, начальник Генштаба Борис Михайлович Шапошников, его заместитель Иван Васильевич Смородинов, нарком Военно–морского флота Николай Герасимович Кузнецов.

7 августа Ворошилов записал указания Сталина — как вести себя на переговорах. Прежде всего спросить, есть ли у англичан и французов полномочия подписать в Москве военную конвенцию. Если полномочий не окажется (о чем было заранее известно), развести руками и спросить, зачем тогда приехали? Если будут настаивать на продолжении переговоров, свести их к обсуждению вопроса о пропуске Красной армии через территорию Польши и Румынии. Если выяснится, что свободный проход наших войск невозможен, заявить, что соглашение невозможно…

Все, что желали получить Англия и Франция, это согласие Сталина не поддерживать нацистскую Германию, если Гитлер на кого–то нападет. О реальной военной помощи Лондон и Париж фактически не просили. Но Сталин поставил вопрос так, что переговоры были обречены с самого начала. Ему было известно, что Польша даже накануне войны с Германией не согласится на ввод советских войск на свою территорию.

«Это привело бы к оккупации части страны и нашей полной зависимости от Советов, — объяснял генеральный инспектор вооруженных сил Польши маршал Эдвард Рыдз–Смиглый. — Советское правительство хорошо знает нашу позицию и если, несмотря на это, выдвигает сейчас требование нашего согласия как необходимое условие продолжения переговоров, то оно тем самым доказывает, что серьезно к соглашению не стремится.

Заявление Ворошилова только указывает, что советское правительство хочет так вести переговоры, чтобы их затянуть или

сорвать. Советы не имеют намерения вступать в войну с Германией».

Польский генерал был прав. Сталин не собирался осенью тридцать девятого воевать с нацистской Германией из–за Польши. Накануне переговоров один из руководителей исполкома Коминтерна Дмитрий Захарович Мануильский выступал в узкой аудитории:

   – Сейчас за нами так ухаживают, как приблизительно за богатой московской невестой в свое время (смех в зале). Но мы цену своей красоте знаем (аплодисменты) и если сделаем брак, то по расчету (смех, аплодисменты). Я не скажу вслед за английской печатью, что соглашение между Советским Союзом, Англией и Францией уже в кармане. В кармане может быть и фига…

Почему Сталин согласился на переговоры с англичанами и французами?

Он сохранял запасный вариант на тот случай, если Польша вдруг капитулирует и Гитлер с Риббентропом откажутся от сделанного ими предложения заключить договор. В любом случае присутствие в Москве английской и французской делегаций укрепляло позиции Сталина и Молотова на переговорах с Риббентропом.

Климент Ефремович Ворошилов на встрече с английской и французской военными миссиями зачитал продиктованные ему Сталиным вопросы:

   – Будут ли советские вооруженные силы пропущены на территорию Польши в районе Вильно по так называемому Виленскому коридору? Раз. Будут ли советские вооруженные силы иметь возможность пройти через польскую территорию, через Галицию? Два. Будет ли обеспечена возможность вооруженным силам Советского Союза в случае надобности воспользоваться территорией Румынии? Три. Для советской делегации ответы на эти вопросы являются кардинальнейшими.

Генерал Томас Джордж Гордон Хейвуд от имени обеих делегаций ответил, что Польша и Румыния как самостоятельные государства сами должны дать разрешение на проход советских войск. Ни Англия, ни Франция не вправе приказать.

   – В таком случае, — развел руками маршал Ворошилов, — переговоры заведомо обречены на неуспех.

В середине августа 1939 года Гитлер, который уже готовился к нападению на Польшу, понял, что нуждается как минимум в благожелательном нейтралитете Советского Союза.

Президента Имперского банка Яльмара Шахта тревожило то, что Германия на грани инфляции. Как восстановить финансовую стабильность? Третий рейх фактически был банкротом. Дефицит платежного баланса составлял триста–четыреста миллионов. Покрывался он с помощью печатного станка, других резервов не осталось. Шахт надеялся, что критическая фаза миновала и теперь надо военную экономику трансформировать в мирную. Он сильно ошибался. Цены правительство старалось контролировать. Но немцы видели, что качество товаров падает. Внутренний долг рос на глазах. Объем бумажных денег перед войной увеличился вдвое. Руководство

Имперского банка сообщило Гитлеру, что золотовалютных запасов рейха больше не существует. Нет валюты — нет закупок, которых требует вермахт.

Гитлер ответил тем, что отправил Шахта в отставку.

15 апреля 1939 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал–полковник Вернер фон Браухич доложил Гитлеру:

«Сегодняшняя нехватка высококачественной стали напоминает ситуацию Первой мировой войны… Армия лишена стали, которая необходима для оснащения вооруженных сил современным наступательным оружием. Последствия могут быть такими же, как и в 1914 году».

Через несколько месяцев генерал Браухич вновь обратился к Гитлеру за помощью — исчезла медь, а собственной меди в Германии не было, ее полностью закупали за границей. Из–за отсутствия меди прекратился выпуск мин и упал выпуск артиллерийских снарядов. Из–за нехватки стали перестали строить армейские казармы. Вполовину сократился выпуск 105‑миллиметровых гаубиц, составлявших основу немецкой артиллерии. Остановилось производство армейских карабинов — главного оружия пехоты.

24 мая 1939 года генерал Томас представил командованию вермахта свои расчеты: Германия выделяет двадцать три процента национального дохода на нужды вооруженных сил, Франция — семнадцать процентов, Англия — двенадцать, США — всего два. Иначе говоря, что западные державы обладают большими резервами для наращивания военных усилий, а Германия уже почти достигла пределов своих возможностей. Но экономический потенциал врагов нацистского государства уже превышает возможности Германии…

Американский президент Франклин Рузвельт ощущал исходящую от Гитлера опасность. Его забота состояла в том, чтобы сформировать внутри Америки антигитлеровскую коалицию. Европа втягивалась в войну, а в Соединенных Штатах действовал закон о нейтралитете.

Рузвельт не имел права поставлять оружие Франции или Англии.

Конгресс категорически возражал против участия в европейских делах. После оккупации Чехословакии президент Рузвельт ввел двадцатипятипроцентный налог на немецкие товары, что в Берлине сочли объявлением экономической войны. Германский экспорт упал.

Война требовала доступа к жизненно важным ресурсам — прежде всего к нефти. Турция приобретала стратегическое значение как ворота на Ближний Восток. Но Турция предпочла союз с западными державами. Такой же выбор сделали Югославия, Греция и Болгария.

23 марта 1939 года Германия и Румыния подписали торговое соглашение. Но Румыния держала Германию на коротком поводке, фактически шантажировала. В июне Румыния внезапно прекратила поставки нефти, требуя поставки новейших истребителей Вилли Мессершмитта. 23 июля Гитлер запретил продажу истребителей: еще неизвестно, на чьей стороне окажется Румыния в войне. Геринг уговорил Гитлера отменить вето, Румыния получила свои истребители. Но экономическое управление вермахта пришло к выводу: необходимо всю румынскую нефтедобычу обратить на немецкие нужды. Это требует оккупации страны.

Осенью 1939 года боевые возможности вермахта и состояние военной экономики Германии позволяли вести только короткую войну с более слабым противником — Польшей. Генералы недоумевали: как действовать, если Франция сразу нанесет удар на западе? Вступление в войну западных держав грозило Германии катастрофой.

Гитлер же руководствовался иной логикой: время работает против Германии, вермахт с каждым месяцем теряет свои преимущества, ждать и откладывать войну бессмысленно.

Обращаясь к военным, фюрер внушал им:

— Нам нечего терять. Мы можем только приобрести. Наша экономическая ситуация такова, что мы сможем продержаться еще несколько лет. Геринг это подтвердит. Поэтому надо действовать…

Гитлера не интересовало состояние немецкой экономики. Важно было только то, что летом 1939 года он располагал самой боеготовой армией в Европе. Правда, экономические трудности давали о себе знать. Новые танки и автоматическое оружие поступали в войска с большим опозданием. Запасы боеприпасов позволяли вести только ограниченную войну — не дольше нескольких недель. Из всего этого Гитлер сделал один вывод: наносить удар надо немедленно, пока Германия и Италия имеют преимущество над западными державами. И жизненно важны отношения с Советским Союзом.

Немецкое посольство в Москве получило указание форсировать сближение.

11 августа Гитлер произнес перед Карлом Бурхардтом, верховным комиссаром Лиги Наций в вольном городе Данциге, целый монолог:

— Час пробил! Я брошу против поляков всю мощь новейшего оружия, о котором французы и англичане не имеют ни малейшего представления. В реальности все, что я делаю, направлено против Советского Союза. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы это понять, то мне придется наладить взаимопонимание с русскими, разгромить Запад и тогда бросить мою армию против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы нас не уморили голодом, как они это делали в ту войну…

Молотов сказал Шуленбургу, что для продолжения торговых переговоров необходима «политическая основа». Нарком иностранных дел откровенно объяснил послу, что пакт о ненападении будет подписан только при наличии специального протокола, в котором оговариваются все важные вопросы, интересующие Советский Союз.

Рано утром 15 августа посол Шуленбург получил указание немедленно посетить Молотова и сообщить, что имперский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп готов «прибыть в Москву с кратким визитом, чтобы от имени фюрера изложить господину Сталину точку зрения фюрера».

В тот же день вечером Молотов принял Шуленбурга, который зачитал письмо Риббентропа:

«Сегодня германо–советские отношения пошли к поворотному пункту своей истории. Решения, которые будут приняты в ближайшем будущем в Берлине и Москве, будут в течение поколений иметь решающее значение для германского и советского народов… Верно, что Германия и Советский Союз в результате многолетней вражды их мировоззрений сегодня относятся друг к другу с недоверием. Должно быть счищено много накопившего мусора… Нашим народам в прошлом было всегда хорошо, когда они были друзьями, и плохо, когда они были врагами… Имперское правительство и Советское правительство должны на основании всего своего опыта считаться с тем фактом, что капиталистические демократии Запада являются неумолимыми врагами как национал–социалистической Германии, так и Советского Союза. Сегодня, заключив военный союз, они снова пытаются втянуть СССР в войну против Германии».

Немецкий текст переводили наркому параграф за параграфом. Молотова интересовали не красивые формулировки, а конкретные предложения. Он не дал согласия на немедленный приезд Риббентропа. Отделался дипломатической формулой: визит надо готовить. Сталин давал понять Гитлеру, что за нейтралитет Советского Союза фюреру придется заплатить.

   17 августа нарком обороны Ворошилов предложил англичанам и французам прервать переговоры до получения из Парижа и Лондона окончательных ответов на поставленные советским руководством вопросы. Договорились возобновить переговоры 21 августа. Похоже, именно в этот день Сталин окончательно сделал выбор в пользу Германии.

А Шуленбург получил инструкцию опять попроситься на прием и ускорить приезд министра:

«Фюрер считает, что, принимая во внимание настоящую ситуацию и каждодневную возможность возникновения серьезных инцидентов (в этом месте, пожалуйста, объясните господину Молотову, что Германия полна решимости не терпеть бесконечно польские провокации), желательно общее и быстрое выяснение германо–русских отношений и взаимное урегулирование актуальных вопросов. По этим причинам имперский министр иностранных дел заявляет, что, начиная с пятницы 18 августа, он готов в любое время прибыть самолетом в Москву, имея от фюрера полномочия на решение всего комплекса германо–русских вопросов, а если представится возможным, то и для подписания соответствующего договора».

   18 августа, после беседы с Молотовым, Шуленбург телеграфировал в Берлин:

«Относительно предполагаемого визита в Москву имперского министра иностранных дел Молотов заявил, что советское правительство очень удовлетворено этим предложением, потому что посылка такого выдающегося общественного и государственного деятеля подчеркивает искренность намерений германского правительства… Поездка министра, однако, требует тщательной подготовки. Советскому правительству не нравится гласность, сопровождающая подобный визит. Оно предпочитает, чтобы практическая работа была закончена без подобного церемониала…» Получив телеграмму из Москвы, Риббентроп тут же продиктовал новое послание Шуленбургу. Его получили в немецком посольстве ранним утром 19 августа:

«Пожалуйста, немедленно условьтесь о новой беседе с господином Молотовым и сделайте все, что возможно, чтобы эта беседа состоялась без задержки».

Шуленбург сообщил Молотову, что Риббентроп уполномочен подписать в Москве специальный протокол, в котором будут определены сферы интересов обеих стран в районе Балтийского моря и решена судьба Прибалтийских республик.

«Подобное урегулирование, представляющееся нам необычайно важным, — настаивал Риббентроп, — возможно, однако, лишь во время устной беседы… Настаивайте на быстром осуществлении моей поездки и соответствующим образом противьтесь любым возможным советским возражениям. В этой связи Вы должны иметь в виду тот главенствующий факт, что вероятно скорое начало открытого германо–польского столкновения…»

Берлин требовал от посла ускорить визит, а Вячеслав Михайлович тянул с ответом. Шуленбург битый час безуспешно пытался узнать у Молотова, когда же Риббентроп может приехать. Но Вячеслав Михайлович не имел права ответить без санкции вождя.

О разговоре с Шуленбургом нарком немедленно доложил Сталину и буквально через полчаса попросил посла вернуться. Вот теперь Молотов сообщил Шуленбургу, что пакт о ненападении может быть подписан.

Вечером Молотов просидел у вождя три часа. Вызвали и полпреда в Германии Александра Алексеевича Шкварцева.

Гитлер и Риббентроп нервничали, дожидаясь сведений из Москвы. Поздно ночью они узнали ответ Молотова: если торговое соглашение будет подписано на следующий день — 20 августа, в воскресенье, то через неделю, 26 или 27 августа Риббентроп может прилететь. Гитлер промаялся до утра, ожидая подробного отчета от Шуленбурга.

Фюрер не мог отложить выяснение отношений со Сталиным на неделю. Договоренность с Москвой была нужна немедленно, потому что без этого он не рисковал напасть на Польшу. Если бы Англия, Франция и Россия объединились, Гитлер не решился бы выступить. А генералы напоминали, что время уходит: начинать войну надо в последних числах августа. Сентябрьские дожди могут сорвать план военной операции.

Днем 20 августа, в воскресенье, Гитлер не выдержал и продиктовал Сталину личное письмо:

«1. Я искренне приветствую заключение германо–советского торгового соглашения, являющегося первым шагом на пути изменения германо–советских отношений.

   2. Заключение пакта о ненападении означает для меня закрепление германской политики на долгий срок. Германия, таким образом, возвращается к политической линии, которая в течение столетий была полезна обоим государствам. Поэтому Германское

Правительство в таком случае исполнено решимости сделать все выводы из такой коренной перемены.

   3. Я принимаю предложенный Председателем Совета Народных Комиссаров и Народным комиссаром СССР господином Молотовым проект пакта о ненападении, но считаю необходимым выяснить связанные с ним вопросы скорейшим путем.

   4. Дополнительный протокол, желаемый Правительством СССР, по моему убеждению, может быть, по существу, выяснен в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично. Иначе Германское Правительство не представляет себе, каким образом этот дополнительный протокол может быть выяснен и составлен в короткий срок.

   5. Напряжение между Германией и Польшей сделалось нетерпимым. Польское поведение по отношению к великой державе таково, что кризис может разразиться со дня на день. Германия, во всяком случае, исполнена решимости отныне всеми средствами ограждать свои интересы против этих притязаний.

   6. Я считаю, что при наличии намерения обоих государств вступить в новые отношения друг с другом нецелесообразно терять время. Поэтому я вторично предлагаю Вам принять моего Министра иностранных дел во вторник, 22 августа, но не позднее среды, 23 августа.

Министр иностранных дел имеет всеобъемлющие и неограниченные полномочия, чтобы составить и подписать как пакт о ненападении, так и протокол. Более продолжительное пребывание Министра иностранных дел в Москве, чем один или максимально два дня, невозможно ввиду международного положения.

Я был бы рад получить от Вас скорый ответ».

От себя Риббентроп отправил отдельную телеграмму послу Шуленбургу:

«Пожалуйста, сделайте все, что можете, чтобы поездка состоялась».

В тот же день, 20 августа, французский посол в Варшаве сделал последнюю попытку уговорить Польшу согласиться пропустить советские войска через свою территорию. Варшава ответила отказом. Поляки боялись открывать свои границы перед Красной армией, опасаясь, что она уже не уйдет.

Маршал Рыдз–Смиглый сказал послу:

— С немцами мы рискуем потерять свободу, с русскими же мы потеряем душу.

В Варшаве вряд ли понимали, что Франция и Англия не готовы к реальной войне с Германией, их поддержка носит моральный характер (см. И. Яжборовская, А. Яблоков, В. Парсаданова «Катынский синдром в советско–польских и российско–польских отношениях»). Может быть, не верили, что Гитлер решится двинуть войска, полагали, что все это — схватка нервов и нужно демонстрировать неуступчивость.

Министр иностранных дел Юзеф Бек встретился с первым заместителем наркома Потемкиным, который был в Варшаве проездом, и сказал, что в случае немецкого нападения Польша хотела бы опереться на Советский Союз. В Москве расценили его слова как свидетельство полного разрыва отношений между Польшей и Германией. В этой ситуации не слабая Польша, а сильная Германия представлялась перспективным партнером. От союза с Польшей ничего нельзя получить. Сближение с Германией сулило серьезные геополитические приобретения.

21 августа военные переговоры в Москве начались в одиннадцать утра и закончились примерно в половине шестого вечера. Англичане и французы уже знали, что уговорить поляков не удалось, но надеялись продолжить переговоры с русскими.

В тот же день в 15:00 Молотов принял Шуленбурга, который вручил письмо Гитлера.

«Молотов, — телеграфировал посол в Берлин, — прочитал документ, который явно произвел на него глубокое впечатление. Он заявил, что как только решение будет принято, немедленно известит меня… Я закончил просьбой о том, чтобы при любых обстоятельствах ответ был дан мне сегодня».

Молотов пошел с письмом к Сталину. Пригласили Ворошилова, Микояна и Кагановича. Сталин согласился пойти на переговоры с Гитлером в последнюю минуту, и фюрер вынужден был принять сталинские условия.

Едва Шуленбург успел составить отчет о посещении Молотова, как его вновь вызвали к наркому. В пять вечера ему вручили краткий ответ Сталина с согласием принять Риббентропа:

«Благодарю Вас за письмо.

Надеюсь, что германо–советское соглашение о ненападении создаст поворот к серьезному улучшению политических отношений между нашими странами…

Советское правительство поручило мне сообщить Вам, что оно согласно на приезд в Москву г. Риббентропа 23 августа».

Шуленбург немедленно телеграфировал в Берлин. Гитлеру передали телеграмму посла в тот момент, когда фюрер с многочисленной свитой сидел за столом. Прочитав телеграмму, он пришел в необыкновенное возбуждение. Он вскочил, воздел руки к небу и воскликнул:

— Это стопроцентная победа! Ну, теперь весь мир у меня в кармане! И хотя я никогда этого не делаю, теперь выпью бутылку шампанского!

«И он пил алкоголь! — писал Шуленбург своей верной подруге Алле фон Дуберг. — Будто бы второй раз в жизни. Я пишу тебе об этом затем, чтобы, по крайней мере, ты знала, кто одержал эту стопроцентную победу. Невероятно быстрое подписание договора господином фон Риббентропом оказалось возможным только потому, что все было подготовлено заранее; и успех был обеспечен…

Это дипломатическое чудо… Мы добились за три недели того, чего англичане и французы не могли достичь за многие месяцы!» Нарком обороны Ворошилов закрыл переговоры, обнадежив партнеров словами, что, если английская и французская миссии получат от своих правительств другие ответы, работу можно возобновить. Но все было кончено.

   22 августа Гитлер подписал короткий документ:

«Я предоставляю имперскому министру иностранных дел господину

Иоахиму фон Риббентропу все полномочия для переговоров от имени Германского государства с уполномоченными представителями Союза Советских Социалистических Республик о заключении пакта о ненападении, а также обо всех смежных вопросах и, если представится возможность, для подписания как пакта о ненападении, так и других соглашений, являющихся результатом этих переговоров, чтобы этот пакт и эти соглашения вступили в силу немедленно после их подписания».

В тот же день вечером Риббентроп с большой делегацией в тридцать семь человек на двух транспортных самолетах «Фокке–Вульф‑200 Кондор» вылетел в Кёнигсберг (ныне Калининград). Прямые перелеты Берлин–Москва были еще невозможны. Делегация разместилась на ночь в «Парк–отеле». Риббентроп не спал, готовился к переговорам, вместе с послом Фридрихом Гаусом, специалистом по международно–правовым вопросам, набросал проект договора. Жена Гауса была наполовину еврейка, и партийный аппарат требовал изгнать его из министерства иностранных дел. Но Риббентроп слишком нуждался в советах Гауса, чтобы прислушаться к мнению партийных чиновников.

   23 августа утром делегация вылетела из Кёнигсберга и в час дня приземлилась в Москве. К прилету нацистского министра сшили флаг со свастикой. Но торопились, и концы загнутого под прямым углом креста смотрели в другую сторону. На летном поле Риббентропа приветствовали первый заместитель наркома иностранных дел Потемкин, фамилия которого для знавших русский язык и русскую историю («потемкинские деревни») немцев была «символом нереальности всего происходящего», первый заместитель наркома внутренних дел комиссар госбезопасности 3‑го ранга Всеволод Николаевич Меркулов и еще несколько чиновников. Из дипломатического корпуса — только посол фашистской Италии в Москве со своим военным атташе.

Немецкой делегации не предложили никакой резиденции, и Шуленбург разместил гостей в здании бывшего австрийского посольства, которое после включения Австрии в состав Великогерманского рейха перешло под управление немцев.

Шуленбург потом писал своей подруге:

«Визит господина фон Риббентропа напоминал торнадо, ураган! Ровно двадцать четыре часа провел он здесь; тридцать семь человек привез он с собой, из которых, собственно, лишь каких–то четверопятеро что–то сделали. Тем не менее эта «избыточность» была оправданна: министр иностранных дел Великого германского рейха не мог явиться сюда на правах «мелкого чиновника».

Но у нас была уйма хлопот с размещением и питанием всех этих людей, на приезд которых мы не рассчитывали. Нам пришлось по телеграфу заказать продукты в Стокгольме и самолетом доставить их сюда».

Посол Шуленбург уже знал, что их примут в Кремле. Но кто именно будет вести переговоры с советской стороны, немцам не сказали. — Какие странные эти московские нравы! — удивился Риббентроп.

Министр нервничал, боялся, что Сталин все–таки сговорился с англичанами и французами и ему придется уезжать, не солоно хлебавши.

Переговоры начались в Кремле в половине четвертого. В служебном кабинете наркома Молотова помимо хозяина немцы увидели Сталина. Посол Шуленбург был поражен: Сталин впервые сам вел переговоры с иностранным дипломатом о заключении договора. Иностранные дипломаты вообще не удостаивались аудиенции у Сталина: в Наркомате иностранных дел неизменно отвечали, что генеральный секретарь — партийный деятель и внешней политикой не занимается.

Сталин предложил Молотову высказаться первым, но нарком иностранных дел отказался от этой чести:

   – Нет, говорить должен ты, ты сделаешь это лучше меня.

Когда вождь изложил советскую позицию, Вячеслав Михайлович шутливо обратился к немцам:

   – Разве я не сказал, что он сделает это намного лучше меня?..

Немцы предложили вариант договора, составленный в высокопарных выражениях: «Вековой опыт доказал, что между германским и русским народом существует врожденная симпатия…»

Сталин все эти ненужные красоты решительно вычеркнул:

   – Хотя мы многие годы поливали друг друга навозной жижей, это не должно помешать нам договориться.

Риббентроп соглашался с любыми поправками, он отчаянно нуждался в пакте.

Они втроем — Сталин, Молотов и Риббентроп — все решили в один день. Это были на редкость быстрые и откровенные переговоры. Они распоряжались судьбами европейских стран, не испытывая никаких моральных проблем. Сразу же договорились о Польше: это государство должно исчезнуть с политической карты мира. Сталин не меньше Гитлера ненавидел поляков.

Риббентроп предложил поделить Польшу в соответствии с границами 1914 года, но на сей раз Варшава, которая до Первой мировой входила в состав Российской империи, доставалась немцам. Сталин не возражал. Он сам провел толстым синим карандашом линию на карте, в четвертый раз поделившую Польшу между соседними державами.

Кроме того Риббентроп предложил, чтобы Финляндия и Эстония вошли в русскую зону влияния, Литва отошла бы к Германии, а Латвию они бы поделили по Даугаве. Сталин потребовал всю Латвию и значительную часть Литвы. Он пояснил, что Балтийский флот нуждается в незамерзающих портах Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс). Риббентроп обещал немедленно запросить Берлин.

Сделали перерыв. Риббентроп уехал в германское посольство. В начале девятого вечера в Берлин ушла срочная шифротелеграмма:

«Пожалуйста, немедленно сообщите фюреру, что первая трехчасовая встреча со Сталиным и Молотовым только что закончилась. Во время обсуждения, которое проходило положительно в нашем духе, обнаружилось, что последним препятствием к окончательному решению является требование русских к нам признать порты Либава (Лиепая) и Виндава (Вентспилс) входящими в их сферу влияния. Я буду признателен за подтверждение согласия фюрера».

Ответ из Берлина не заставил себя ждать. Фюрер просил передать своему министру:

— Да, согласен.

В тот момент Гитлер был готов на все — ведь Сталин избавил его от страха перед необходимостью вести войну на два фронта.

Второй раунд переговоров начался в десять вечера. Риббентроп сообщил, что Гитлер согласен: незамерзающие латвийские порты больше нужны России. Атмосфера на переговорах сразу стала дружественной.

Ближе к полуночи все договоренности закрепили в секретном дополнительном протоколе к советско–германскому договору о ненападении от 23 августа 1939. Договор и секретный протокол с советской стороны подписал Молотов, поэтому этот печально знаменитый документ стал называться пактом Молотова–Риббентропа.

Гитлеру нужен был договор, Сталину — протокол. Этот документ вводил в оборот понятие «сфера интересов», которое понималось как свобода политических и военных действий на чужой территории. Германия согласилась с планами Сталина и Молотова относительно балтийских республик, Финляндии и Бессарабии, ставшей частью Румынии после Первой мировой войны.

Даже немецкие дипломаты были поражены скоростью, с которой образовался новый союз. Статс–секретарь министерства иностранных дел Эрнст фон Вайцзеккер: «Я рассчитывал, что мы, пожалуй, сможем привлечь русских на свою сторону. Но то, что они так скоро и точно к намеченному сроку нападения на Польшу, так сказать, с сегодня на завтра перейдут на нашу сторону, я считал совершенно невероятным».

Посол Шуленбург был в растерянности. Он мечтал подготовить пакт о ненападении, который бы укрепил мир. Вместо этого Сталин и Гитлер договорились поделить Европу. Шуленбург прозорливо сказал своему личному референту Хансу фон Херварту:

— Этот договор приведет нас ко Второй мировой войне и низвергнет Германию в пропасть.

Ханс фон Херварт немедленно встретился с сотрудником американского посольства в Москве Чарлзом Боленом и рассказал ему не только о переговорах, но и о тайных договоренностях и будущих территориальных приобретениях Германии и СССР. Таким образом, на Западе сразу же узнали о секретном протоколе.

Пакт с Гитлером нарушал договоры с Польшей и Францией, но Сталина это не беспокоило. Что такое договоры? Пустые бумажки. Значение в мировой политике имеет только сила.

За десятилетие до начала войны, в августе 1928 года, в Москву приехал генерал Вернер фон Бломберг, будущий военный министр. Его принял нарком Ворошилов.

«Уже при первом визите, — написал в отчете Вернер фон Бломберг, — Ворошилов перешел к разговору о польском вопросе. Он спросил, может ли рассчитывать Красная армия на поддержку Германии в случае нападения Польши. Он сказал:

   – Не только от имени Красной армии, но и от имени правительства

Советского Союза я мог бы разъяснить, что в случае польского нападения на Германию Россия готова к любой помощи. Может ли Советский Союз в случае польского нападения рассчитывать на Германию?

Ему было сказано в ответ, что это сфера большой политики. Ворошилов пояснил, что для Советского Союза — это решающий вопрос…»

Разговаривая с Риббентропом, Сталин был любезен и добродушно шутлив. Когда имперский министр заметил, что Англия всегда пыталась подорвать развитие хороших отношений между Германией и Советским Союзом, Сталин охотно подхватил тему:

   – Британская армия слаба. Британский флот больше не заслуживает своей прежней репутации. Что касается английского воздушного флота, то ему не хватает пилотов. Если несмотря на все это Англия еще господствует в мире, то это происходит лишь благодаря глупости других стран, которые всегда давали себя обманывать.

Заканчивая переговоры, Сталин сказал Риббентропу:

   – Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. Я могу дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера.

Прямо в кабинете Молотова был сервирован ужин. Сталин встал и произнес неожиданный для немцев тост, в котором сказал, что всегда почитал Адольфа Гитлера:

   – Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего фюрера, и потому хотел бы выпить за его здоровье.

«На Сталина, — вспоминал советник посольства Густав Хильгер, — явно произвели впечатление характер и политика Гитлера, но я не мог отделаться от мысли, что это именно те черты и те действия фюрера, которые самым решительным образом отвергались немцами, противниками нацистского режима».

Потом Сталин произнес тост в честь рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера как гаранта порядка в Германии. Изучая отчет Риббентропа о визите в Москву, нацистские лидеры были потрясены…

В два часа ночи, когда закончили с ужином, Молотов и Риббентроп подписали готовые документы. По просьбе Риббентропа пригласили несколько немецких журналистов. Они запечатлели для истории рождение нового союза, изменившего политическую карту Европы. Когда немцы покинули Кремль, Сталин и Молотов прошли в кабинет вождя и еще полтора часа делились впечатлениями.

А Риббентроп в час ночи позвонил фюреру, чтобы доложить о полном успехе. Нацистский министр иностранных дел провел в Москве ровно сутки и улетел.

Утром 24 августа в «Правде» можно было прочитать: «Дружба народов

СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета».

Днем Гитлер вылетел в Берлин, чтобы вечером услышать впечатления о поездке в Москву. В узком кругу Гитлер сказал о пакте со Сталиным:

— Я получил гигантскую стратегическую выгоду.

31 августа Молотов на внеочередной сессии Верховного Совета СССР доложил о заключении договора с Германией:

— Товарищ Сталин поставил вопрос о возможности других, невраждебных, добрососедских отношений между Германией и Советским Союзом. Теперь видно, что в Германии в общем правильно поняли это заявление товарища Сталина и сделали из этого практические выводы. Заключение советско–германского договора о ненападении свидетельствует о том, что историческое предвидение товарища Сталина блестяще оправдалось… С наивным видом спрашивают: как Советский Союз мог пойти на улучшение политических отношений с государством фашистского типа? Но забывают при этом, что дело идет не о нашем отношении к внутренним порядкам другой стороны, а о внешних отношениях между двумя государствами. Забывают о том, что мы стоим на позиции невмешательства во внутренние дела других стран и соответственно стоим за недопущение какого–либо вмешательства в наши собственные внутренние дела… От нас требуют, чтобы СССР обязательно втянулся в войну на стороне Англии против Германии. Уж не с ума ли сошли эти зарвавшиеся поджигатели войны?..

Верховный Совет единогласно одобрил политику советского правительства и ратифицировал договор с Германией. Пока Вячеслав Михайлович выступал, Гитлер в Берлине подписал директиву о нападении на Польшу.

В восемь вечера переодетые в польскую военную форму эсэсовцы организовали провокационное нападение на радиостанцию в Гляйвице в Силезии. Это был повод.

На следующий день, 1 сентября 1939 года Гитлер напал на Польшу. Вермахт начал боевые действия без пятнадцати пять утра. В десять утра канцлер Адольф Гитлер в военной форме выступил перед депутатами рейхстага. На следующий день «Правда» сообщала из Берлина:

«Упомянув об инцидентах, которые произошли, начиная с ночи 31 августа, Гитлер заявил: «Теперь мы решили обращаться с Польшей так же, как Польша вела себя с нами в течение последних месяцев». Коснувшись затем германо–советского пакта, Гитлер заявил, что может присоединиться к каждому слову, которое сказал народный комиссар по иностранным делам Молотов в связи с ратификацией пакта…

После окончания речи Гитлера министр внутренних дел Фрик зачитал законопроект об объединении Данцига с Германской империей».

В августе четырнадцатого молодой Адольф Гитлер был среди тех, кто восторженно встретил объявление войны. Контраст с сентябрем тридцать девятого был разительным. Ни торжествующих толп, ни цветов уходящим на фронт войскам. Германия не была готова к большой войне, и военное командование это понимало. Только военно–воздушные силы имели очевидное превосходство над противником.

«В шесть тридцать утра пятницы 1 сентября меня разбудил гул, — вспоминал родившийся в Польше будущий известный американский

политолог Ричард Пайпс. — Моей первой мыслью было, что это гром. Одевшись, я выбежал, но погода была ясной. В небе я увидел ровный строй серебристых самолетов, направлявшихся к Варшаве. Один единственный биплан (казалось, он был из дерева) резко поднялся им навстречу. Грохот, который я слышал, не был громом. Это на варшавский аэропорт падали бомбы, которые быстро уничтожили небольшие военно–воздушные силы, собранные поляками».

Франция и Англия, выполняя обязательства, данные Польше, 3 сентября объявили войну Германии. Они не собирались воевать, но иного выхода у них не оставалось. Началась Вторая мировая война, которой никто, кроме Гитлера, не хотел.

1 сентября в Москве первым к Сталину позвали Молотова. Он просидел в кабинете вождя весь день. Вызвали назначенного полпредом в Берлин Александра Алексеевича Шкварцева, потом военных — наркома

Ворошилова, командующего Киевским особым военным округом Семена

Константиновича Тимошенко, начальника Генерального штаба Бориса Михайловича Шапошникова и утвержденного военным атташе в Германии Максима Алексеевича Пуркаева.

Как только Шкварцев и Пуркаев прибыли в Берлин, их принял Гитлер.

«После вручения верительных грамот, — сообщила «Правда», — между Гитлером и советским полпредом состоялась продолжительная беседа».

Генеральный секретарь исполкома Коминтерна болгарский коммунист Георгий Димитров 5 сентября попросил Сталина о встрече, чтобы понять, какой должна быть позиция коммунистических партий в этой войне. 7 сентября поздно вечером Сталин принял его вместе с

Мануильским. В кабинете сидели Молотов и член политбюро и секретарь ЦК Андрей Александрович Жданов.

   – Война идет между двумя группами капиталистических стран за передел мира, за господство над миром! — объяснил Сталин. — Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга.

Польшу Сталин назвал фашистским государством:

   – Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше! Что, плохо было бы, если в результате разгрома Польши мы распространим социалистическую систему на новые территории и население?

Указание Сталина было оформлено в виде директивы секретариата исполкома Коминтерна всем компартиям: «Международный пролетариат не может ни в коем случае защищать фашистскую Польшу…» Коммунистам, которые собирались ехать в Польшу, чтобы, как и в Испании, сражаться против фашистов, запретили это делать. Советские газеты печатали только сводки немецкого командования.

Поляки не считали свое положение безнадежным. Они рассчитывали, что французы немедля вступят в дело и отвлекут на себя значительные силы немцев. Рассчитывали на советский нейтралитет, что позволит перебросить всю армию на запад.

«Радио, — вспоминал Ричард Пайпс, — поддерживало наш дух призывами мэра Стефана Старжинского и музыкой «военного» полонеза Шопена. Впоследствии Стефан Старжинский был арестован и через четыре года расстрелян в Дахау. В город тянулись пешком, на лошадях или телегах остатки побежденной польской армии, среди них были раненые, все в лохмотьях, унылые и подавленные. 8 сентября немцы начали штурм Варшавы, но натолкнулись на серьезное

сопротивление… Польское правительство эвакуировалось в Люблин… К середине сентября Варшава была окружена».

8 сентября немецкое командование передало, что Варшава пала. Молотов ночью отправил немецкому послу Шуленбургу телефонограмму: «Я получил ваше сообщение о том, что германские войска вошли в Варшаву. Пожалуйста, передайте мои поздравления и приветствия правительству Германской Империи».

В три часа дня Молотов предупредил посла, что «советские военные действия начнутся в течение ближайших нескольких дней».

В тот же день нарком обороны маршал Ворошилов и начальник Генерального штаба маршал Шапошников подписали директиву, которая предписывала войскам Белорусского и Киевского особых военных округов в ночь с 12 на 13 сентября перейти в наступление и разгромить противостоящие силы польской армии. Но когда выяснилось, что Варшава еще держится, выступление Красной армии отложили.

Поляки отчаянно защищали свою столицу. Варшавяне, мужчины и женщины, рыли окопы и строили баррикады. Москву это упорство поляков раздражало.

Гитлер торопил Сталина с вступлением в войну против Польши. Ему не нужна была военная поддержка Красной армии, он сам мог справиться с поляками. Ему политически важно было участие Советского Союза в войне с Польшей. Риббентроп писал Молотову, что они рассчитывают на скорое наступление Красной Армии, «которое освободит нас от необходимости уничтожать остатки польской армии, преследуя их вплоть до русской границы».

Молотов отвечал Риббентропу:

«Мы считаем, что время еще не наступило. Возможно, мы ошибаемся, но нам кажется, что чрезмерная поспешность может нанести нам ущерб и способствовать объединению наших врагов».

До сентября 1939 года советское правительство не ставило вопрос о возвращении западных областей Украины и Белоруссии, которые в результате неудачной войны с Варшавой вошли в состав Польши. И в первые дни боевых действий Красной армии этот лозунг еще не возник. Он появился позже как удачное объяснение военной операции против Польши.

10 сентября в четыре часа дня Молотов пригласил посла Шуленбурга:

   – Советское правительство застигнуто врасплох неожиданно быстрыми германскими военными успехами. Красная армия рассчитывала, что у нее на подготовку есть несколько недель, которые сократились до нескольких дней.

Молотов откровенно предупредил посла, что Москва намеревалась заявить, что Польша разваливается на куски и Советский Союз вынужден прийти на помощь украинцам и белорусам, которым «угрожает» Германия:

   – Это даст Советскому Союзу благовидный предлог и возможность не выглядеть агрессором. Но вчера генерал–полковник Браухич заявил, что военные действия уже заканчиваются. Если Германия сейчас заключит перемирие с Польшей, Советский Союз не успеет вступить в войну.

Шуленберг связался с Берлином и передал озабоченность советского наркома. Риббентроп попросил Шуленбурга информировать Молотова, что слова главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича — недоразумение. Вопрос о перемирии с Польшей не ставится.

14 сентября Молотов пригласил Шуленбурга и сказал, что Красная армия уже практически готова, но, учитывая политическую мотивировку советской операции (защита украинцев и белорусов), Москва не может начать действовать до того, как падет Варшава. Поэтому Молотов попросил как можно более точно информировать его: когда можно рассчитывать на полный захват польской столицы.

Риббентроп сообщил из Берлина, что Варшава будет занята в течение нескольких дней. Он просил передать Молотову:

«Мы подразумеваем, что советское правительство уже отбросило мысль, что основанием для советских действий является угроза украинскому и белорусскому населению, исходящая от Германии.

Указание такого мотива невозможно».

Шуленбург передал послание Молотову. Нарком, как следует из записи беседы, согласился, что «планируемый советским правительством предлог содержал в себе ноту, обидную для чувств немцев, но просил, принимая во внимание сложную для советского правительства ситуацию, не позволять подобным пустякам вставать на нашем пути».

— Советское правительство, — откровенно объяснил Молотов послу, — к сожалению, не видит другого предлога, поскольку до сих пор Советский Союз не беспокоился о национальных меньшинствах в Польше и должен так или иначе оправдать свое вмешательство в глазах заграницы. Как раз в этот момент завершились бои на Халхин–Голе, где столкнулись интересы Советского Союза и Японии, пытавшейся оккупировать весь Китай.

Япония рассматривала поставки советского оружия Китаю и появление там военных советников как враждебные действия и хотела заставить Сталина прекратить помощь Китаю.

На японских картах Монгольская народная республика значилась как Внешняя Монголия. Внутренняя Монголия входила в состав Китая. Но раз японцы надеялись оккупировать весь Китай, то почему бы не попробовать присоединить и Внешнюю Монголию?

Непосредственным поводом для боев на Халхин–Голе стало отсутствие точной границы между Монголией и Маньчжурией (см. «Новая и новейшая история», № 2/2001). Там находилась пограничная зона шириной до сотни километров без каких–либо опознавательных знаков, по которой в обе стороны свободно кочевали местные племена. Когда японцы создали в северо–восточном Китае марионеточное государство Маньчжоу–го, в пограничной зоне начались стычки между японскими и монгольскими пограничниками.

12 марта 1936 года в Улан–Баторе был подписан советско–монгольский протокол о взаимопомощи сроком на десять лет. На основе этого документа в сентябре 1937 года начался массированный ввод советских войск в Монголию.

Правда, первые бои на Халхин–Голе в мае 1939 года сложились для Красной Армии неудачно. Георгий Константинович Жуков рассказывал, как 32‑я стрелковая дивизия после нескольких залпов японской артиллерии просто бросилась бежать. Жуков и его командиры еле остановили бегущих. В Монголию перебросили дополнительные силы Красной армии. В июле на Халхин–Гол прибыл комкор Георгий Жуков.

20 августа Жуков начал наступление, к утру 31 августа он доложил, что противостоявшие ему японские части разгромлены. Японские войска не были готовы к боевым действиям. 23‑я японская пехотная дивизия, с которой сражалась Красная армия, была сформирована в Маньчжурии из необученных и необстрелянных новобранцев (см. «Япония сегодня», № 8/1999).

15 сентября в Москве Молотов и японский посол Сигэнори Того подписали соглашение о прекращении военных действий. Бои на Халхин–Голе принесли первую военную славу Георгию Жукову и доставили большое удовольствие вождю.

В одном из разговоров с немецкими дипломатами в Москве Сталин заметил, что готов и к полномасштабной войне с Японией.

— Это единственный язык, который понимают азиаты, — сказал Сталин. — Я сам один из них и знаю, что говорю.

14 сентября военные советы Белорусского и Киевского особых военных округов получили секретную сталинскую директиву: «Молниеносным ударом разгромить противостоящие войска противника».

17 сентября в два часа ночи немецкий посол Шуленбург, военный атташе генерал Кёстринг и советник Хильгер были приглашены в Кремль. Сталин сам сообщил немецким союзникам, что в шесть часов утра Красная армия перейдет советско–польскую границу. Генерал Кёстринг озабоченно заметил, что за оставшиеся несколько часов немецкое командование не успеет предупредить все наступающие части, потому возможны нежелательные столкновения. Нарком обороны Ворошилов ответил Кёстрингу, что немцы с их организационным талантом справятся и с этим.

Шуленбург немедленно телеграфировал в Берлин:

«Сталин в сопровождении Молотова и Ворошилова принял меня в два часа ночи и проинформировал, что Красная армия перейдет в шесть утра советскую границу на всей ее протяженности от Полоцка до Каменец–Подольского.

Во избежание инцидентов Сталин срочно просит позаботиться, чтобы немецкие самолеты, начиная с сегодняшнего дня, не летали восточнее линии Белосток — Брест–Литовск — Лемберг (Львов). Начиная с сегодняшнего дня, советские самолеты начнут бомбардировать район восточнее Лемберга».

17 сентября 1939 года советские войска без объявления войны вторглись на территорию Польши. В тот же день утром немецкие войска получили приказ остановиться на линии Сколе — Львов — ВладимирВолынский — Белосток.

Сегодня некоторые историки говорят, что пакт Молотова–Риббентпропа мало чем отличался от мюнхенских соглашений. Но отличие все–таки есть. Западные державы отказали Чехословакии в помощи, но они не отправили свои войска, чтобы участвовать в уничтожении этого государства…

Польскому послу в Москве первый заместитель наркома иностранных дел Владимир Потемкин зачитал ноту, подписанную Молотовым: «Польско–германская война выявила внутреннюю несостоятельность Польского государства… Варшава, как столица Польши, не существует больше. Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что Польское государство и его правительство фактически перестали существовать…

Советское правительство отдало распоряжение Главному командованию Красной Армии отдать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизни и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии.

Одновременно Советское правительство намерено принять все меры к тому, чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумным руководством, и дать ему возможность зажить мирной жизнью.

Примите, господин посол, уверения в совершенном к Вам почтении».

Посол ноту отверг с возмущением: Варшава еще не пала, и польское правительство действует. В этот же день, выступая по радио, Молотов сказал, что советские войска с освободительной миссией вступили на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Это была территория истекающей кровью Польши.

Один из руководителей оперативного управления генштаба сухопутных войск вермахта генерал Эдуард Вагнер записал в дневнике:

«Сегодня в шесть утра выступили русские… Наконец–то! Для нас большое облегчение: во–первых, за нас будет преодолено большое пространство, затем мы сэкономим массу оккупационных сил, и, наконец, Россия очутится в состоянии войны с Англией, если этого захотят англичане. Союз будет полным…»

В эти дни снимался художественный фильм о Первой Конной армии, в сценарии был эпизод перехода буденовцев через польскую границу в 1920 году (см. «Отечественная история», № 6/2003). Режиссер и будущий народный артист СССР Ефим Львович Дзиган рассказывал:

«В разгар работы радио принесло нам весть об историческом решении советского правительства. Это принятое с восторгом сообщение придало нашей работе особый смысл. Командиры, политработники, тысячи бойцов, местные жители, колхозники, актеры — все участники съемки с особенным подъемом продолжали работу. Люди видели знаменательные исторические параллели между прошлым и сегодняшней действительностью».

Еще 11 сентября 1939 года были образованы два фронта — Белорусский и Украинский. Белорусским фронтом командовал командарм 2‑го ранга Михаил Прокофьевич Ковалев, Украинским — командарм 1‑го ранга Семен Константинович Тимошенко, будущий нарком обороны. В общей сложности на границе с Польшей сосредоточили около миллиона солдат и офицеров Красной армии, четыре тысячи танков, две тысячи самолетов, пять с половиной тысяч артиллерийских орудий.

Историки обращают внимание на то, что советские люди были рады начавшейся войне, считали ее справедливой. Недаром нарком Ворошилов заявил, что советский народ «не только умеет, но и любит воевать».

Партийные органы докладывали о том, как идет мобилизация в армию:

«Надо отметить как положительный факт высокое моральнополитическое настроение призываемых: гармошки, пляски, здоровое настроение — сознание своего долга перед родиной характеризуется хотя бы тем, что очень мало заявляют о болезнях, по которым они не могут быть призваны. Второе — очень мало было провожающих, мало можно увидеть плачущих из состава провожающих».

По просьбе Наркомата обороны верховное командование вермахта представило Наркомату обороны подробную информацию о составе и дислокации польских войск. Перед частями Красной армии была поставлена задача разгромить вооруженные силы Польши и взять их в плен, захватить стратегически важные объекты и не допустить ухода польских солдат и офицеров на территорию Венгрии и Румынии.

19 сентября 1939 года одновременно в центральном органе ЦК Всесоюзной коммунистической партии (большевиков) газете «Правда» и в центральном органе Национально–социалистической немецкой рабочей партии газете «Фёлькишер беобахтер» появилось совместное коммюнике, в котором говорилось, что задача вермахта и Красной армии — «восстановить в Польше порядок и спокойствие, нарушенные распадом польского государства, и помочь населению Польши переустроить условия своего государственного существования».

18 сентября премьер–министр Франции Эдуард Даладье пригласил к себе советского полпреда Якова Захаровича Сурица и поинтересовался, не является ли вступление советских войск на территорию Польши результатом советско–германского соглашения?

Даладье объяснил Сурицу:

— Для французского правительства решающим является вопрос: имеет ли оно перед собой единый германо–советский фронт, общую акцию или нет?

Премьер–министр получил жесткий ответ от Молотова:

«В Москве оскорблены тоном его вопросов, которые напоминают допрос, недопустимый обычно в отношениях с равноправными государствами… СССР остается и думает остаться нейтральным в отношении войны в Западной Европе, если, конечно, сама Франция своим поведением в отношении СССР не толкнет его на путь вмешательства в эту войну».

Это уже была прямая угроза. Советский нарком самым недипломатичным образом сообщил, что Красная армия вполне может присоединиться к вермахту.

19 сентября Шуленбург отправил шифротелеграмму в Берлин:

«Молотов заявил мне сегодня, что советское правительство считает, что теперь для него, как и для правительства Германии, созрел момент для окончательного определения структуры польских территорий. В связи с этим Молотов дал понять, что первоначальное намерение, которое вынашивалось советским правительством и лично Сталиным, — допустить существование остатков Польши — теперь уступило место намерению разделить Польшу…

Советское правительство желает немедленно начать переговоры по этому вопросу и провести их в Москве, поскольку такие переговоры с советской стороны обязаны вести лица, наделенные высшей властью, не могущие покинуть Советский Союз».

По дипломатическому протоколу настала очередь Молотова лететь в Берлин. Но все решения на переговорах мог принимать только Сталин, поэтому нацистского министра иностранных дел вновь пригласили в Москву.

22 сентября Риббентроп ответил своему послу:

«Первоначально я намеревался пригласить господина Молотова в

Германию для того, чтобы здесь оформить этот договор. Учитывая

Ваше сообщение о том, что руководители там не могут покинуть Советский Союз, мы соглашаемся на переговоры в Москве. Вопреки моему первоначальному намерению возложить на Вас ведение этих переговоров, я решил прилететь в Москву сам».

Поляки продолжали сражаться с немцами, но вступление в войну Советского Союза лишило их последней надежды. Почти десять дней держался Львов, куда переехало польское правительство и верховное командование. Но на следующий день после вступления Советского Союза в Польшу, президент Игнаций Мосьцинский и главнокомандующий маршал Эдвард Рыдз–Смиглый бежали в Румынию. 21 сентября Львов взяли немцы.

Маршал Рыдз–Смиглый приказал не оказывать Красной армии сопротивления и отходить в Румынию и Венгрию. Отдельные польские части, не получив приказа главнокомандующего, встретили красноармейцев как захватчиков и вступили в бой. Гродно сопротивлялся советским войскам два дня. В некоторых районах части вермахта и Красной армии вместе уничтожали очаги польского сопротивления. Это и было «братство, скрепленное кровью», как потом выразился Сталин, высоко оценивая сотрудничество с фашистской Германией.

В том числе совместно разгромили Новогрудскую кавалерийскую бригаду генерала Владислава Андерса. Генерал был ранен и попал в советский плен. Что же удивляться, что потом, после нападения немцев на Советский Союз, генерал Андерс не захотел сражаться бок о бок с советскими войсками, а, сформировав из недавних пленных польскую армию из двух дивизий, попросил перебросить его на помощь британским войскам. Поляков переправили в Северную Африку, где они сражались с наступавшими немецкими войсками генерала Эрвина Роммеля, потом участвовали в боях на территории Италии… А в 1939 году координация действий вермахта и Красной армии обсуждалась в Москве на переговорах, которые нарком Ворошилов и начальник Генштаба Шапошников вели с немецким военным атташе генералом Кёстрингом, его заместителем полковником Хансом Кребсом и военно–воздушным атташе полковником Генрихом Ашенбреннером.

Договорились помогать друг другу. Ворошилов отдал войскам приказ:

«При обращении германских представителей к командованию Красной армии об оказании помощи в деле уничтожения польских банд частей или банд, стоящих на пути движения мелких частей германских войск, командование Красной армии, начальники колонн в случае необходимости выделяют необходимые силы, обеспечивающие уничтожение препятствий, лежащих на пути движения».

23 сентября немецкое командование действительно обратилось к советскому за помощью: западнее города Гребешова концентрировались значительные силы польской армии, и немцы просили, чтобы «мы участвовали в совместном уничтожении данной группировки», как говорилось в донесении военного коменданта Львова комдива Иванова командующему Украинским фронтом Тимошенко.

Тимошенко обратился в Москву. Разрешение было дано. Ночью 24 сентября штаб Украинского фронта приказал командующему Восточной армейской группой войск комкору Филиппу Ивановичу Голикову перенацелить части 2‑го кавалерийского корпуса и 24‑й танковой бригады, чтобы «атаковать и пленить врага».

Правда, западнее Львова произошли неприятные инциденты между советской и немецкой армиями. Улаживать конфликт прибыли военный атташе генерал кавалерии Эрнст Кёстринг и начальник штаба Украинского фронта генерал Николай Федорович Ватутин. Как сообщал Кёстринг, «была установлена связь между частями, командиры которых сговорились обо всех подробностях в товарищеском духе».

Варшава, разбомбленная и сожженная, оставшаяся без воды, держалась до последнего. Последние польские солдаты, мужественно оборонявшие столицу, капитулировали 29 сентября 1939 года. Нарком Ворошилов отметил, что польское государство разлетелось, «как старая сгнившая телега».

«Стремительным натиском части Красной армии разгромили польские войска, выполнив в короткий срок свой долг перед Советской Родиной», — говорилось в приказе наркома обороны по случаю очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Боевые действия продолжались двенадцать дней. Поляки воевали смело и достойно. За четыре недели войны немцы понести тяжелые потери: девяносто тысяч убитых и шестьдесят три тысячи тяжелораненых.

«Начиная с 22 сентября, после эвакуации дипломатического корпуса,

Варшаву бомбили круглосуточно, — вспоминал находившийся в городе Ричард Пайпс. — Днем бомбардировщики «Штука» кружили над беззащитным городом, пикируя с визжащим звуком, сбрасывали бомбы на гражданские цели, а ночью начинался артиллерийский обстрел…

23 сентября радиостанция замолчала, уничтоженная бомбами. На следующий день не было воды (газа уже давно не было)…

Артиллерийский обстрел громыхал в течение всего дня и вечера 24 сентября, а 25 утром нас разбудил звук падающих бомб. Не было уже противовоздушной обороны или польских самолетов, раздавалась лишь кое–где пулеметная стрельба…

Дома рушились, хороня под обломками тысячи мирных жителей. Толпы почти отупевших людей с детьми и котомками бежали по улицам. Германские пилоты, самые гнусные стервятники в мире, летели очень низко, обстреливая улицы из пулеметов. К вечеру Варшава была объята пламенем и напоминала Дантов ад…

Я никогда не забуду зрелище, которое предстало перед моими глазами на углу улиц Маршалковская и Цельна: лошади, мечущиеся или распластанные на тротуаре, горящие дома, люди, мечущиеся в поисках убежища…

26 сентября польские власти и германские военные начали переговоры. Варшава капитулировала на следующий день. Объявлялось перемирие на сорок два часа. В 14 часов двадцать седьмого пушки замолчали и самолеты исчезли. Воцарилась жуткая тишина.

30 сентября немцы вошли в город. Я встречал их передовую часть. Открытая военная машина остановилась на углу улиц Маршаковская и Аллеи Ерозолимских, в самом центре Варшавы. Молодой офицер, сидевший рядом с шофером, встал и сфотографировал толпу, ее окружившую…

6 октября приехал Гитлер, чтобы триумфально созерцать завоеванную столицу. Я видел его из нашего окна на четвертом этаже. По пути его следования вдоль улицы Маршалковская, главной улицы города, через каждый метр стояли вооруженные немецкие солдаты. Он ехал в открытом «мерседесе», стоял в знакомой позе, отдавая нацистский салют. Я подумал, что его легко можно убить».

За неделю до войны, выступая перед своими генералами, Гитлер говорил:

— С осени 1938 года у меня возникло решение идти вместе со Сталиным. В сущности есть только три великих государственных деятеля во всем мире — Сталин, я и Муссолини. Муссолини — слабейший. Сталин и я — единственные, кто видит будущее. Таким образом, через несколько недель я протяну Сталину руку на общей германо–русской границе и вместе с ним осуществлю раздел мира.

Пока что руки друг другу протянули генералы вермахта и Красной армии. В Гродно совместный парад вместе с немецкими генералами принимал будущий маршал и дважды Герой Советского Союза Василий Иванович Чуйков, тогда комкор.

В Бресте в честь «советско–германского братства по оружию» 22 сентября тоже был проведен совместный парад. Найден приказ, составленный в штабе немецкой 20‑й дивизии 21 сентября 1939 года:

«1. По случаю принятия Брест–Литовска советскими войсками 22 сентября 1939 года во второй половине дня, между 15:00 и 16:00 состоится прохождение маршем у здания штаба 19‑го армейского корпуса перед командиром 19‑го корпуса Гудерианом и командиром советских войск…»

Парад принимали танкисты — немецкий генерал Хайнц Гудериан и комбриг Семен Моисеевич Кривошеин. Гудериан писал после войны в «Записках солдата»: «Кривошеин владел французским языком, поэтому я смог легко с ним объясниться. Все вопросы были удовлетворительно для обеих сторон разрешены… Наше пребывание в Бресте закончилось парадом и церемонией с обменом флагами». В следующий раз Гудериан и генерал–майор Кривошеин встретятся через два года, в июле сорок первого, в бою под городом Пропойском, который Сталин прикажет переименовать в Славгород. Военная судьба Кривошеина сложилась удачнее, чем у Гудериана. Командуя механизированным корпусом, Кривошеин отличился в берлинской операции, за что был удостоен звания Героя Советского Союза.

Польша была оккупирована, поделена и перестала существовать как государство. Раздел Польши был назван в советско–германском договоре о дружбе и границе «надежным фундаментом дальнейшего развития дружественных отношений между советским и германским народами».

«Львов включен ныне с соизволения Гитлера в Союз Советских

Социалистических Республик, — писал философ Федор Августович Степун, эмигрировавший после революции в Германию и оказавшийся в нацистском государстве. — Сердце этой победе не радуется. В конце концов, Советский Союз — все же Россия, и его преступные завоевания лишь омрачают ее образ. А кроме того, разгар националистических страстей в современной Европе до того отвратителен, что невольно хочется уберечь от него «свою» Россию».

У Советского Союза и Германии появилась общая граница. Центральная смешанная пограничная комиссия двух стран работала в оккупированной Варшаве. 27 октября комиссия получила приглашение на обед к немецкому генерал–губернатору рейхсляйтеру Хансу Франку, которого после войны поляки повесят как военного преступника. Франк подружески принял советских гостей, пошутил:

— Мы с вами курим польские папиросы как символ того, что мы пустили Польшу по ветру.

Комиссар госбезопасности 3‑го ранга Иван Александрович Серов как нарком внутренних дел Украины, вспоминал тогдашний партийный руководитель республики Никита Сергеевич Хрущев, «установил контакты с гестапо. Представитель гестапо официально прибыл по взаимной договоренности во Львов со своей агентурой… Предлогом был «обмен людьми» между нами и Германией».

Обосновавшиеся во Львове гестаповцы занимались эвакуацией немецкого населения. Заодно им передали большую группу немецких коммунистов, которые думали, что найдут в Советском Союзе убежище от нацизма.

«Среди всех последствий пакта Сталина и Гитлера, — вспоминала Маргарет Бубер–Нойман, вдова Хайнца Ноймана, второго человека в ЦК компартии Германии, — есть одно, упоминание о котором долго заставляло краснеть от стыда иных коммунистов: это проходившая с конца 1939 по июнь 1940 года выдача советскими властями примерно пятисот немецких и австрийских коммунистов–эмигрантов нацистам.

Из советских тюрем и концентрационных лагерей были изъяты сотни немецких заключенных, осужденных во время великой чистки к многолетним срокам, их привезли под конвоем НКВД в Бутырку. Там им предъявили новый приговор, предписывающий «немедленную высылку с территории Советского Союза».

Хайнца Ноймана, который искал в Советском Союзе убежище от гестапо, расстреляли в Москве в 1937 году. Его вдову Маргарет арестовали в 1938 году и приговорили к пяти годам принудительных работ.

«Поезд с заключенными поехал в западном направлении, — рассказывала Маргарет Бубер–Нойман. — Некоторые все еще надеялись, что их доставят к границе балтийских государств и там отпустят на свободу. Откуда могли знать они, выехавшие из далеких лагерей Сибири, что Прибалтика уже находится во власти Сталина? Когда поезд проехал Минск и устремился в западном направлении, заключенным стало ясно, что произойдет. Хотя после всего, что с ними произошло, коммунисты не питали никаких иллюзий относительно советской системы, они считали немыслимым то, что с ними должно было произойти. Но это случилось: эмигрантовкоммунистов, людей, которые, рискуя жизнью, бежали в Советский Союз, Сталин возвращал Гитлеру.

Пятьсот человек были принесены в жертву дружбе между Сталиным и Гитлером как своего рода подарок. Этим актом Сталин хотел доказать, насколько серьезно он воспринимает эту дружбу; широким жестом предоставил Гитлеру возможность самому рассчитаться с пятьюстами своими ярыми противниками.

Я тоже была в этой группе.

3 февраля 1940 года меня привезли в Брест–Литовск, к

демаркационной линии между Советским Союзом и Германией. Офицер НКВД с группой солдат повел нас к железнодорожному мосту через Буг. Мы увидели идущих нам навстречу людей в форме СС. Офицер СС и его коллега из НКВД сердечно приветствовали друг друга. Советский офицер провел перекличку и приказал нам идти по мосту.

Я услышала сзади возбужденные голоса и увидела, что трое мужчин из нашей группы умоляли офицера НКВД не отправлять их через мост. Один из них до 1933 года был редактором немецкой коммунистической газеты. Его на той стороне моста ждала верная смерть. Такая же судьба ждала молодого немецкого рабочего, заочно приговоренного в рейхе к смерти. Всех троих поволокли по мосту. Здесь подошли гестаповцы и продолжили работу сталинского НКВД».

Когда совместными усилиями Польша была разгромлена, Молотов с удовольствием сказал на сессии Верховного Совета:

   – Правящие круги Польши немало кичились «прочностью» своего государства и «мощью» своей армии. Однако оказалось достаточным короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем Красной армии, чтобы ничего не осталось от уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей.

Раздраженные слова главы советского правительства и наркома иностранных дел Молотова о «близоруких антифашистах» потрясли советских людей, которые привыкли считать фашистов худшими врагами советской власти. А Молотов с трибуны Верховного Совета распекал соотечественников, не успевших вовремя переориентироваться:

   – В нашей стране были некоторые близорукие люди, которые, увлекшись упрощенной антифашистской агитацией, забывали о провокаторской роли наших врагов.

Говоря о врагах, он имел в виду Англию и Францию, которые теперь считались агрессорами.

Советский Союз и Германия сделали совместное заявление относительно начавшейся мировой войны. Сталин продиктовал такой текст: «Англия и Франция несут ответственность за развязывание войны, причем в случае продолжения войны Германия и СССР будут поддерживать контакт и консультироваться друг с другом о необходимых мерах для того, чтобы добиться мира».

Посол Шуленбург докладывал в Берлин:

«Советское правительство делает все возможное, чтобы изменить отношение населения к Германии. Прессу как подменили. Не только прекратились все выпады против Германии, но и преподносимые теперь события внешней политики основаны в подавляющем большинстве на германских сообщениях, а антигерманская литература изымается из книжной продажи».

Накануне второго приезда Риббентропа, 25 сентября, Сталин и Молотов пригласили посла Шуленбурга, который телеграфировал в Берлин:

«Сталин добавил, что, если мы согласны, Советский Союз немедленно возьмется за решение проблемы прибалтийских государств в соответствии с протоколом от 23 августа, и ожидает в этом деле полную поддержку со стороны германского правительства. Сталин подчеркнуто указал на Эстонию, Латвию и Литву, но не упомянул Финляндию.

Я ответил Сталину, что доложу своему правительству».

27 сентября прилетел Риббентроп. Первая встреча в Кремле началась в десять вечера и продолжалась до часу ночи. На следующий день переговоры возобновились в три часа дня. Потом был обед, поехали в Большой театр смотреть «Лебединое озеро», а в полночь продолжили переговоры.

Уже наступило 29 сентября, когда Молотов и Риббентроп подписали второй договор «О дружбе и границе», а заодно еще несколько секретных документов. Среди них: доверительный протокол о праве немецких граждан и других лиц германского происхождения переселиться в Германию и секретный дополнительный протокол, который объединял усилия Германии и Советского Союза в борьбе с «польской агитацией».

Риббентроп улетел 29 сентября в полдень. На следующий день

«Правда» процитировала слова нацистского министра иностранных дел:

«Переговоры проходили в особенно дружественной и великолепной атмосфере. Однако прежде всего я хотел бы отметить исключительно сердечный прием, оказанный мне советским правительством и в особенности гг. Сталиным и Молотовым».

Для ратификации советско–германского договора вновь собрали сессию Верховного Совета. 31 октября Молотов произнес свою знаменитую речь в защиту гитлеровской идеологии:

— Английские, а вместе с ними и французские сторонники войны, объявили против Германии что–то вроде идеологической войны, напоминающей старые религиозные войны… Такого рода война не имеет для себя никакого оправдания. Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с ней войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемая фальшивым флагом борьбы за «демократию».

24 октября 1939 министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп выступал в Данциге, ставшем немецким. Он назвал Советский Союз наряду с Италией и Японией «внешнеполитическими друзьями Германии, чьи интересы солидарны с немецкими». Риббентроп пошел на беспрецедентный шаг — он заранее отправил Сталину проект той части своей речи, где говорилось об отношениях с Советским Союзом, и Сталин выправил этот текст.

30 ноября 1939 года Сталин в интервью французскому информационному агентству Гавас назвал Францию страной, «выступающей за войну», а Германию — страной, «отстаивающей дело мира». Отвечая на вопрос главного редактора «Правды», Сталин развернуто изложил свою оценку ситуации:

«Не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну… Правящие круги Англии и Франции грубо отклонили как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны».

21 декабря 1939 года по случаю сталинского юбилея канцлер Адольф Гитлер из Бергхофа прислал генсеку свое поздравление:

«Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые сердечные поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания. Желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза»… Министр Риббентроп поздравил Сталина отдельно:

«Памятуя об исторических часах в Кремле, положивших начало повороту в отношениях между обоими великими народами и тем самым создавших основу для длительной дружбы между ними, прошу Вас принять ко дню Вашего шестидесятилетия мои самые теплые поздравления».

Вождь ответил нацистскому министру:

«Благодарю Вас, господин министр, за поздравление. Дружба народов Германии и Советского Союза, скрепленная кровью, имеет все основания быть длительной и прочной».

Можно было бы сказать, что Сталин вел дипломатические игры осени тридцать девятого безукоризненно, если бы не трагический исход этой игры — катастрофа лета сорок первого. Сталин своими руками уничтожил Польшу, которая являлась естественным барьером между нацистской Германией и Советским Союзом.

Неизвестно, решился ли бы фюрер напасть на Польшу в сентябре тридцать девятого, если бы не получил поддержку Сталина. Но он точно не посмел бы ударить по Франции в следующем году, боясь Красной армии в тылу. И не решился бы напасть на Советский Союз, имея за спиной враждебные Францию и Англию…

Невероятная наглость Гитлера вкупе с близорукостью европейских политиков — от Сталина до Чемберлена — позволили фюреру одерживать победу за победой в войне, которую он мог только проиграть. Военный, экономический и демографический потенциал Германии изначально обрекал ее на поражение.

Первый боевой опыт вермахта произвел впечатление на весь мир. Фотогеничный главком сухопутных войск генерал Вернер фон Браухич появился на обложке американского журнала «Тайм».

Но польская кампания выявила серьезные недостатки вермахта и военной промышленности, о чем знали немногие. Авиация исчерпала запас бомб и не была готова к продолжению военных действий. Ограниченные возможности немецкой экономики позволяли восстановить запас авиабомб только за семь месяцев. Выявилась недостаточная выучка пехотных подразделений.

Проблемы возникли и с танковыми частями. Меньше чем за месяц четверть боевых машин были либо повреждены в бою, либо вышли из строя. Легкие танки T-I и T-II вообще не годились для современной войны, требовали замены. Но именно в этот критический для Германии период между октябрем 1939 и октябрем 1940 года выпуск танков наполовину сократился.

Больше всего Гитлера, помнившего Первую мировую, беспокоила нехватка боеприпасов. Он потребовал пустить запасы стали и меди на производство патронов и снарядов. Приоритет он отдавал артиллерии — гаубицам и тяжелым минометам, оружию позиционной войны. Две трети ресурсов страны шли на программы, лично одобренные фюрером: это самолеты и боеприпасы. Танки, машины, стрелковое оружие — на втором месте.

Главком Вернер фон Браухич и начальник генштаба Франц Гальдер потребовали серьезной передышки для подготовки войны на Западе: нужно пополнить технический парк и арсеналы, подготовить еще миллион призывников. Гитлер не хотел ждать. Он требовал нанести удар на западе уже в ноябре 1939 года и исполнился классовой ненависти к генералам, не желавшим его слушать.

5 ноября 1939 года генерал Браухич пришел к Гитлеру — уговаривать его отсрочить наступление. Для поддержки он привел с собой генерала Эдуарда Вагнера, отвечавшего в генштабе за снабжение сухопутных войск. Фюрер слушал генералов нетерпеливо и обрушился на Браухича с упреками. Он требовал начать военные действия 12 ноября.

Генерал Гальдер запаниковал, испугавшись, что строптивыми генералами займется гестапо. Гальдер уверял потом, что осенью тридцать девятого он был готов сам застрелить фюрера, и приходил на ежедневный доклад с заряженным пистолетом. Что же спасло фюрера? Кровь немецкого солдата, которая бежала по жилам Гальдера. Немецкий офицер не может восстать против командира, которому поклялся в верности. Впрочем, так и осталось неясным, можно ли верить рассказам Гальдера о его оппозиционности.

Плохая осенняя погода исключала массовые действия авиации, и Гитлеру пришлось смириться с тем, что наступление откладывается на следующий год.

Нападение Германии на Польшу изменило настроения в Америке. Изоляционисты утратили влияние в конгрессе. 3 ноября 1939 года президент Франклин Рузвельт подписал закон о ленд–лизе, который снимал запрет на продажу американского оружия иностранным державам. Формально Германия тоже могла воспользоваться этой возможностью. Но нацисты не имели ни валюты, ни флота, чтобы прикрыть свои конвои в Атлантике.

Германия оказалась в экономической изоляции. Вступление в войну Франции и Англии отрезало ее от поставок из–за рубежа. Импорт важнейших видов сырья нефти, железной руды, меди — упал до кризисно низкого уровня. Экономика, полностью зависящая от импортных поставок, была на грани полного развала. Немецкую военную экономику спасало только экономическое соглашение с Москвой.

Осенью 1939 года Советский Союз обещал поставить Германии в течение года миллион метрических тонн фуражного зерна, девятьсот тысяч тонн нефти, сто тысяч тонн хлопка, пятьсот тысяч тонн фосфатов, такое же количество железной руды и другое сырье. Москва обещала даже дать больше, чем просил Берлин.

«Сталин поразил нас, — вспоминал советник немецкого посольства Густав Хильгер, — заявив, что наши страны должны помогать друг другу и во имя этого идти на жертвы. Поэтому советское правительство снизило цены на свои товары и не настаивало на том, чтобы Германия за все платила твердой валютой…

Для германской военной экономики это было громадным успехом. Дверь на Восток была широко открыта, и британские усилия ввести экономическую блокаду были значительно ослаблены».

В 1940 году Советский Союз обеспечил Германии: 74% нужных ей фосфатов, 67% асбеста, 65% хрома, 55% марганца, 40% никеля и 34% нефти. Как выразился назначенный начальником оперативного управления генштаба сухопутных сил генерал Эдуард Вагнер, «договор с Советским Союзом спас нас».

Поставляя Гитлеру все, что он просил, Сталин покупал время, надеясь, что Германия втянется в долгую истощающую войну с Западом.

Железная руда поступала только из Скандинавии. А что если Швеция под давлением англичан прекратит поставки? Гитлер опять же считал, что победоносная война все решит. Геринг объяснил генералу Томасу:

— Фюрер твердо уверен в победе. Он исходит из того, что Бельгия, Голландия и северная Франция перейдут под наше управление. Он считает, что эти промышленные зоны заменят нам поставки сырья из Скандинавии. Поэтому фюрер распорядился пустить в ход все запасы сырья, не думая о будущем.

Немецкая экономика полностью зависела от угля — девяносто процентов энергии получали, сжигая запасы бурого угля и антрацита. Кроме того, уголь нужен был в металлургии и химической промышленности. Запасов угля в стране хватало. Но его залежи находились в западных и восточных приграничных районах — в Руре и Силезии. Транспортировка угля в промышленные районы съедала треть возможностей немецких железных дорог.

В 1939 году массовая переброска войск сначала на восток, потом на запад оказалась непосильной для транспортной системы. Прекращение пассажирских перевозок не спасло от того, что десятки тысяч вагонов и платформ застряли в пробках. С декабря 1939 года шахтеры не могли отправить добытый уголь потребителям. Замерзали города, даже Берлин. А угольщики вынуждены были снизить добычу, потому что некуда было отгружать поднятый на поверхность уголь.

Проблема возникла и с рабочей силой.

По данным имперского ведомства статистики, на 31 мая 1939 года рабочая сила составляла: двадцать четыре с половиной миллиона мужчин, четырнадцать с половиной миллионов работающих женщин и триста тысяч, обозначенных в статистических справочниках как «иностранцы и евреи».

Через год число работающих сократилось на четыре миллиона — за счет призыва в вооруженные силы. Добавились триста пятьдесят тысяч пленных, и число иностранных рабочих возросло до восьмисот тысяч. Но трудовые резервы Германии неуклонно сокращались. Мужчин брали в армию, они гибли на фронте, их места занимали пленные и иностранные рабочие.

Германии не хватало ни солдат, ни рабочих. Выбор был между призывом в армию и работой на военном производстве. Вермахт сам был заинтересован в бесперебойном производстве оружия. Но все равно в казармы отправлялись те, кто обеспечивал военное производство. Только на некоторых заводах рабочие были освобождены от действительной службы. Призыв в армию четырех миллионов рабочих нанес серьезный удар по экономике. Пострадал и транспорт… Армия сама нуждалась в квалифицированных специалистах, которых отправляли в инженерные войска, войска связи, армейские ремонтные мастерские. Образованные молодые люди нужны были авиации и системе противовоздушной обороны, где появилось много сложной техники.

Прекращалось гражданское строительство, сокращались штаты невоенных учреждений. Война не просто сократила, а почти срезала гражданский сектор экономики. В 1937 году построили триста двадцать тысяч квартир, в сорок втором — всего сорок тысяч.

Гитлер добился своего: с января по июль 1940 года Германия вдвое увеличила военное производство. Этого удалось добиться благодаря безжалостной мобилизации всех ресурсов, без оглядки на нужды населения или будущее страны. Настроения людей фюрера не интересовали, хотя ему было известно, что в стране возникло напряжение. Немцы — в отличие от времен Первой мировой — совсем не радовались войне. Даже гауляйтеры пытались защитить свои области от тотальной мобилизации сил и ресурсов.

В первые недели Второй мировой войны ввели рационирование продовольствия и одежды. Возник и черный рынок, куда тоже утекали деньги, но поначалу черный рынок не имел особого значения.

Министерство продовольствия и сельского хозяйства 25 сентября 1939 года установило рационы, которые должны были обеспечить две с половиной тысячи калорий обычным гражданам и до четырех тысяч калорий военнослужащим. С учетом классового неравенства в Германии эти карточки даже улучшили уровень жизни определенного числа рабочих, которые жили весьма скудно. Но остальные, кто жил получше, быстро ощутили перемены к худшему.

Имперский руководитель медицины и заместитель министра внутренних дел по санитарной службе и здравоохранению Леонардо Конти в октябре

1939 года предупредил, что удлинившийся рабочий день и ограниченность питания пагубно скажутся на состоянии гражданского населения.

Фюреру не нравилась вялая атмосфера в стране. 24 февраля 1940 года он устроил в мюнхенской пивной «Хофбройхаус» встречу со старыми бойцами — по случаю двадцатилетия принятия программы партии. В Берлине фюрер встретился с гауляйтерами и сказал им, что «бюрократическая летаргия армейского руководства» должна быть преодолена динамизмом национально–социалистического движения. Гитлер рассуждал так: если он разгромит Францию и Англию, общественное мнение будет на его стороне. Надо выиграть войну, тогда решатся все проблемы.

Гитлер хотел, чтобы военным производством вместо склонных к пессимизму генералов занялся герой–чудотворец Фриц Тодт. Фюрер считал, что только Тодт в состоянии совместить преимущества частной инициативы с политической волей партийного работника.

Тодта уже поставили во главе всего строительного сектора немецкой экономики. Весной 1939 года он доложил, что половина средств, ассигнованных на строительство в стране, идет вермахту, двадцать процентов — на промышленное строительство, еще десять процентов — на общественно полезные проекты. Остаются еще двадцать процентов, в рамках которых будет строиться жилье для рабочих, занятых в военной промышленности.

В 1939 году Фриц Тодт получил погоны генерал–майора авиации. Это было поощрение. В марте 1940 года Гитлер создал министерство вооружений и боеприпасов — для руководства всей военной промышленностью. 17 марта назначил министром Тодта. Новый министр верил в командно–административную систему. Создал комитет по наращиванию производства танков, затем комитет по выпуску артиллерии… После победы на западном фронте, Гитлер поблагодарил за оружие одного только Тодта, не сказав ни одного доброго слова военным.

Заместитель министра продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке и генерал Георг Томас исходили из того, что Германии предстоит длительная война с западными державами и ресурсов должно хватить на три года. Адольф Гитлер тоже боялся повторения изнурительной Первой мировой, но твердо рассчитывал на быструю победу.

И все же: почему весной 1940 года Гитлер так торопился? Почему рисковал, начиная войну, к которой не был так уж готов? Почему начал войну на западе?

7 мая 1940 года немецкий посол в Москве Фридрих фон Шуленбург предупредил наркома Молотова о том, что через три дня начнется большое немецкое наступление на Западе. Молотов, доложил в Берлин посол, ответил, что советское правительство понимает: Германия вынуждена вести оборонительные действия против напавших на нее Франции и Англии, и добавил, что не сомневается в победе вермахта.

В 5 часов 35 минут утра 10 мая 1940 года на Западе развернулись настоящие боевые действия. Победа далась вермахту на диво легко — всего сорок девять тысяч погибшими и пропавшими без вести, значительно меньше, чем в польскую кампанию. Потери французов составили сто двадцать тысяч человек.

Поражение Франции было непостижимым. Еще несколько лет назад немецкие генералы боялись французской армии. Разгром англофранцузских войск воспринимался как личная победа Гитлера. Фюрер рискнул и выиграл. Одним ударом вермахт вывел из игры Францию, Бельгию и Нидерланды. Великобритания была вытеснена с континента. Вот тогда и возник миф о превосходстве вермахта.

В реальности немецкая армия не была так уж хороша. Из девяноста трех немецких дивизий только девять были танковыми (две с половиной тысячи танков). Французская армия имела больше танков (три тысячи двести), а вместе с британскими, голландскими и бельгийскими машинами и того больше — четыре тысячи двести.

Большинство немецких танков — устаревшие легкие машины Т-I и T-II — качественно уступали французским и британским. Только к маю в войска поступили средние танки T-III и T-IV, а также трофейные чешские машины. Тем не менее они не могли сравниться с тяжелыми французскими танками. Не располагал вермахт и эффективным противотанковым оружием. Тяжелые французские танки давили колонны немецкой пехоты. Немецкие танковые части брали хорошим вооружением и отличной радиосвязью, что позволяло им действовать организованно.

Немецкая авиация тоже не располагала количественным превосходством — три с половиной тысячи самолетов. Западные страны имели на тысячу машин больше. В мае 1940 года Франция получила пятьсот новых американских самолетов, которые были лучше немецких моделей. Так что не стоит говорить о том, что Германия победила благодаря самому современному оружию.

Но миф о блицкриге и о техническом превосходстве вермахта устраивал не только победителей, но и побежденных. Французам и англичанам проще было объяснять поражение невероятным превосходством врага — иначе бы пришлось говорить о профессиональной некомпетентности собственных генералов.

В ведомстве Геббельса выпустили пропагандистский фильм «Победа на Западе», в котором демонстрировали стратегию моторизованной войны и делали акцент на мистическом превосходстве немецкого солдата. Верховное командование вермахта говорило о «революционной динамике Третьего рейха и его партийного руководства». Для Гитлера победа была выражением преимущества немецкой расы и его личного гения.

Но победа в мае сорокового не может считаться чудом, рожденным боевым духом солдат вермахта и нежеланием французов сражаться. Удачный план, разработанный начальником штаба группы армий «А» генералом Эрихом фон Манштейном, оказался совершеннейшей неожиданностью для французов и англичан.

Вермахт намеревался наступать, следуя классическим схемам. Но в феврале 1940 года самолет с двумя немецкими штабными офицерами был сбит французами, им попали в руки планы военной операции. Все пришлось спешно переделывать. Тогда обратились к идее Манштейна. Он предлагал сконцентрировать силы и прорваться там, где противник не ожидает — через Арденский лес.

В декабре 1939 года генералы Браухич и Гальдер отвергли идею как непозволительно рискованную. В конце февраля 1940 года они вынуждены были принять этот план. Наступление группы армий «Б» через Голландию и северную часть Бельгии носило отвлекающий характер. Двадцать девять немецких дивизий отвлекли вдвое больше дивизий противника, причем лучших. А вот в Арденах немцы собрали мощный кулак, сорок пять дивизий, которым противостояли всего восемнадцать дивизий — и далеко не лучших. Командование вермахта бросило в бой все, что имело! В резерве немецкое командование не смогло оставить ни одной танковой дивизии.

Боевые действия носили ожесточенный характер. 10 мая 1940 года, в первый же день боевых действий, люфтваффе потеряло триста сорок семь машин, добиваясь превосходства в воздухе.

Танковой группе генерала Эвальда фон Кляйста предстояло прорвать линию фронта и нанести удар по французским войскам с тыла. Его группа состояла из тысячи двухсот танков и десятков тысяч грузовиков, а также инженерно–ремонтных групп. Если бы эти машины вытянулись в одну цепь, они протянулись бы от границы Люксембурга до Кёнигсберга, то есть на полторы тысячи километров.

Реку Маас танковая группа форсировала 14 мая через четыре узких моста. Каждая из колонн растянулась на четыреста километров. Это было крайне рискованно. Если бы авиация французов и англичан прорвалась через немецкое истребительное прикрытие, она бы сожгла эту танковую армаду.

Только немецкая точность и аккуратность позволили регулировщикам избежать пробок и неразберихи. Офицеры–управленцы курсировали на мотоциклах и легких самолетах. Стремительное продвижение вперед зависело от точного исполнения плана переброски частей. Заправщики со своим опасным грузом подъезжали почти к самой линии фронта. Вдоль маршрутов движения были установлены цистерны с горючим для заправки. План предусматривал трехдневный марш без остановок. Чтобы водители не заснули, им раздавали сильное стимулирующее средство первитин, который именовали «танковым шоколадом».

Но бензин и первитин были зарезервированы только для дюжины ударных дивизий. Остальная армия вступила в бой в пешем строю. Это была очень рискованная для немцев кампания.

Ошибочно думать, что германские генералы открыли чудодейственный рецепт победы. Больше они не смогут повторить успех лета сорокового. Как и при нападении на Советский Союз, вермахт не имел необходимых резервов. Топлива было только на пять месяцев войны. Если бы не удалось сразу добиться успеха, вермахт бы утратил наступательный потенциал, и положение изменилось бы не в пользу Германии (как это произойдет в войне с Советским Союзом). И в сороковом, и в сорок первом ставка делалась на первый удар. Французы в сороковом не выдержали. Советский Союз, куда более мощное государство, располагая несравнимо большим потенциалом и пространством для маневра, выстоял.

Но в сороковом в вермахте никто не анализировал опасные повороты уже выигранной войны. Упоение победой сыграло дурную шутку с генералами вермахта. Политическая карта Европы переменилась. За несколько недель Германия стала властителем континента от Балтики до Гибралтара, от Северного моря до Черного. Генералы поверили в гений фюрера.

13 июля 1940 года начальник генштаба Франц Гальдер записал в дневнике:

«Больше всего фюрера волнует вопрос, почему Англия не хочет пойти по пути к миру. Как и мы, он считает, что Англия еще имеет надежду на Россию. Придется силой заставить Англию согласиться на мир. Но на это он идет неохотно. Если Англия будет разбита, Британская империя распадется. Пользы от этого Германии — никакой. Пролив немецкую кровь, мы добьемся чего–то такого, что пойдет на пользу лишь Японии, Америке и другим…»

18 июля в Берлине был устроен парад победы. 19 июля Гитлер произнес большую речь в рейхстаге. Он предложил мир Англии.

«Я снова заметил, — отмечал корреспондент американского радио в Берлине Уильям Ширер, — что он может произносить речь с честным лицом порядочного человека. Возможно, кое–что из его вранья ему самому таковым не кажется, потому что он фанатично верит всему, что говорит».

Гитлер торжественно объявил, что произвел Германа Геринга в рейхсмаршалы и присвоил высшее воинское звание генералфельдмаршал двенадцати генералам: пехотинцам Вальтеру фон

Браухичу, Федору фон Боку, Эрвину фон Вицлебену, Вильгельму

Кейтелю, Гюнтеру фон Клюге, Вильгельму фон Леебу, Вильгельму Листу,

Вальтеру фон Райхенау, Герду фон Рунштедту и летчикам командующему 2‑м фоздушным флотом Альберту Кессельрингу, заместителю министра авиации, командующему 5‑м воздушным флотом Эрхарду Мильху и командующему 4‑м воздушным флотом Хуго Шперле.

Генрих Гиммлер и начальник главного управления имперской безопасности Райнхард Гейдрих сидели в зале и ловили каждое слово фюрера. Гейдриха фюрер вовсе не упомянул. О рейхсфюрере СС сказал одной фразой, отметив заслуги «товарища Гиммлера в обеспечении безопасности нашего государства».

21 июля Гитлер отправился в Веймар на вагнеровский музыкальный фестиваль. Перед отъездом он приказал генералу Вальтеру фон Браухичу готовить план военной кампании против Советского Союза. Из Веймара Гитлер поехал в Бергхоф. Несколько дней подряд он совещался со своими военными. Фюрер никак не мог принять решение: кто станет следующей жертвой?

29 июля к нему приехали начальник штаба оперативного руководства вермахтом генерал Альфред Йодль и его подчиненный генерал Вальтер Варлимонт. Гитлер сказал им, что время нападения на Советский Союз надо перенести с осени сорокового на весну сорок первого.

31 июля прибыл главнокомандующий военно–морским флотом гроссадмирал Эрих Рёдер. Он предложил назначить высадку в Англии на 15 сентября. Операции будет предшествовать восемь дней ожесточенных бомбардировок. Гитлер согласился с адмиралом.

Потом к фюреру пришли руководители верховного командования вермахта генералы Кейтель и Йодль, а также командование сухопутных сил — генералы Браухич и Гальдер. С ними фюрер говорил о войне против СССР, а не против Англии.

— Англия надеется на Советский Союз и Америку, — говорил им фюрер. — Если надежда на СССР исчезнет, Америка тоже потеряна для Англии, потому что разгром Советского Союза повысит шансы Японии на Дальнем Востоке… Словом, чем быстрее мы уничтожим Советский Союз, тем лучше. Но операция будет иметь смысл только если мы можем сокрушить Советский Союз одним ударом.

3 сентября Гитлер отложил высадку на Британских островах на три недели.

6 сентября гросс–адмирал Рёдер предложил вообще взамен рискованной высадки на островах уничтожить британские позиции на Средиземном море — захватить Гибралтар и Суэцкий канал.

17 сентября Гитлер вновь отложил высадку. На сей раз новая дата даже не была определена.

26 сентября гросс–адмирал Рёдер информировал фюрера о невыполнимости в настоящее время задачи высадиться в Англии. Он просил Гитлера принять решение: есть вообще смысл в этой операции? Германия может вести успешную войну против Англии на Средиземном море. Когда будет захвачен Суэцкий канал, итальянский флот отправится в Индийский океан. Если оторвать Индию, что же останется от Британской империи?

12 октября Гитлер принял окончательное решение: военная операция против Великобритании откладывается до следующей весны, но давление на Англию продолжается.

Когда Англия в сентябре тридцать девятого объявила войну Германии, но небо над Лондоном еще было чистым, пожилой джентльмен, ужиная в своем клубе, был потрясен тем, что впервые ни от кого не потребовали прийти в смокинге.

   – Телеграммы не доходят, — жаловался он. — Телефоны не отвечают, такси невозможно поймать! Надеюсь, что когда начнется настоящая война, жизнь нормализуется.

В тот вечер, когда немецкие бомбардировщики впервые появились над Лондоном, в одном из самых известных аристократических домов, где собралось избранное общество, к ужину подали шампанское.

   – Надо же отметить начало настоящей войны, — сказала хозяйка дома.

В лондонских ресторанах сократился ассортимент пирожных и сыров. Владелец модного заведения сетовал, что посетители заказывают черной икры в двадцать раз меньше, чем раньше, а в дни, когда объявляется воздушная тревога, вообще предпочитают отсиживаться дома.

Один из проголодавшихся лондонцев вспоминал, что ужинал практически в полном одиночестве. Он заказал фуагра (паштет из гусиной печенки), филе морского языка и хорошо зажаренного голубя. Он сдобрил это бутылкой белого вина и бокалом старого арманьяка. Но во время ужина бомба упала на другой стороне улицы, все заволокло дымом. Ему пришлось уйти, не закончив трапезу. Он не смог поймать такси, пошел домой пешком и на все лады клял войну.

Ввели карточки. Они отоварились полностью, и еды хватало. Бекона полагалось два фунта в неделю, масла — четыре фунта. В Англии фунт — это примерно четыреста пятьдесят граммов. Но семьи с низкими доходами жаловались на рост цен, им не хватало денег, чтобы отоварить карточки.

Лорд Вултон, назначенный в апреле 1940 года министром продовольствия, объявил, что до конца войны бананов не предвидится. Но в некоторых закрытых клубах бананы все равно можно было получить. Исчезли продавцы мороженного, потому что холодильники использовались для перевозки запасов крови.

Вдруг из магазинов пропал лук. Потом появился, но очень дорогой. Министр продовольствия получил одну луковицу в подарок вместе с язвительным письмом:

«Заплатив за эту луковицу такие безумные деньги, я не решилась использовать ее для готовки, а посылаю ее Вам. Надеюсь, эта луковица заставит Вас плакать так же, как она заставила плакать меня».

Правительство было озабочено обвинениями в неравенстве. Министерство продовольствия призвало владельцев ресторанов подавать дешевые блюда. В Лондоне наладили систему супердешевых обедов: большие порции жареной баранины с морковью и картофелем и рисовый пудинг стоили буквально копейки.

Вдруг возникла проблема с сигаретами. Говорили, что причина в женщинах, которые закурили во время войны. Некоторые продавцы отказывались продавать сигареты женщинам, чтобы не обделять мужчин. В военные годы британские женщины старались ни в чем не уступать мужчинам.

Летом сорокового года объединенные англо–французские силы были разбиты наголову. Франция капитулировала, Англия осталась без союзников и армии. Она в одиночку противостояла нацистской Германии и, казалось, представляла собой легкую добычу для вермахта. Пожалуй, один Черчилль в те дни вселял в страну уверенность и надежду. Он произнес знаменитую речь, в которой обещал:

— Мы будем сражаться на побережье, мы будем сражаться на полях и на улицах наших городов! Мы никогда не сдадимся!

Его выступление наполнило англичан уверенностью. Они не переживали по поводу утраты союзников. Им даже нравилось, что теперь они одни противостоят проклятым немцам. Англичане не заблуждались относительно соотношения сил. Но в этом проявился британский стоицизм: они предпочитали не говорить и не думать о плохом.

Летом 1940 года Британия и Германия противостояли друг другу, и ни одна из сторон не способна была одолеть противника.

После поражения летом сорокового маленькая британская армия вообще осталась без оружия. Гитлер располагал мощными сухопутными силами, но слабость флота и авиации не позволяли ему нанести смертельный удар по островной Англии.

Британия находилась в худшем положении. Она могла выжить только с помощью Соединенных Штатов и полностью зависела от доброй воли президента Рузвельта, который в ноябре 1940 года был переизбран на третий срок.

Но для успешного вторжения на британские острова Германия нуждалась в превосходстве на море и в воздухе. На это немецкая промышленность не была способна. В самые опасные месяцы лета 1940 года Британия держала минимум половину своих кораблей в Гибралтаре, готовая схватиться с Италией, обладавшей значительным флотом, и не очень опасалась вторжения немецких войск через канал. Чтобы гарантировать поставки шведской железной руды, Германия пожертвовала своим флотом. Британские корабли потопили все десять современных эсминцев, которые сопровождали немецкий десант в Нарвик. Главнокомандующий военно–морскими силами гросс–адмирал Эрих Рёдер отправил два тяжелых крейсера «Гнейзенау» и «Шарнхорст» в норвежские воды, где их серьезно повредили британские торпеды. Линкор «Бисмарк» британцы потопили в мае 1941 года. Осенью немецкие надводные корабли вернулись в порты — кончилось топливо. Немецкий надводный флот перестал существовать как серьезный военный фактор.

В Берлине сделали ставку на подводный флот, но лодки не сильно изменились с Первой мировой и не представляли такой уж опасности для британского флота. Англичане боялись вражеских субмарин, но подводная война не смогла принести Германии успеха. Британские судоверфи работали эффективнее, чем немецкие подлодки. Англичане строили больше, чем топили немецкие моряки.

Командующий подводным флотом адмирал Карл Дёниц подсчитал, что его подчиненные должны топить в месяц судов водоизмещением не меньше чем шестьсот тысяч тонн. Чтобы «поставить Англию на колени», Дёницу нужно было иметь триста подводных лодок. Германский флот вступил в войну, имея всего пятьдесят семь подлодок, из них только тридцать две действовали в Атлантике.

10 октября 1939 года воодушевленный победой во Франции Адольф

Гитлер и главнокомандующий военно–морским флотом гросс–адмирал Эрих Рёдер договорились построить шесть суперлинкоров, восемь крейсеров и шестьсот восемьдесят пять подводных лодок. Все судоверфи были уведомлены, что военно–морской флот вправе воспрепятствовать любому строительству в гражданских целях, если военным морякам понадобятся мощности. К концу 1942 года Рёдер намеревался иметь флот, способный нанести серьезный ущерб Англии, а к 1948 году немецкий флот должен был стать мощной силой в мировом океане.

Каждая подлодка стоила от двух до четырех миллионов марок (для сравнения линкор класса «Бисмарк» — двести миллионов). Но помимо денег требовалось драгоценное сырье — особенно медь и каучук, которых так не хватало в первую военную зиму. Так что к июню 1940 года выпустили только двадцать лодок. В июле Гитлер объявил, что строительство подлодок — высший приоритет. Стали спускать на воду по двадцать пять лодок в месяц.

Но возмутились конкуренты моряков — сухопутные силы и министерство авиации: строительство лодок съедает все скудные ресурсы! Гитлеру пришлось пересмотреть планы военной экономики. Он пожертвовал амбициозными планами военно–морского флота, которые сам же утвердил. К марту 1941 года построили всего семьдесят две лодки, но не все вышли в море, потому что еще предстояло обучить экипажи. В Атлантике действовали всего двадцать две немецкие подлодки.

К марту 1940 года немецкий подводный флот пустил ко дну британские суда общим водоизмещением шестьсот тысяч тонн, ни о каком серьезном ущербе для Англии речи не было. В июне 1940‑го — марте 1941 года немецкие подводники умудрились потопить суда общим водоизмещением два миллиона тонн. Казалось, что возможности британского флота снабжать армию и страну серьезно подорваны.

Но англичане умело использовали захваченную шифровальную машину «Энигма», чтобы читать немецкие радиограммы, выработали успешную тактику сопровождения конвоев и противолодочной борьбы. Летом сорок первого потери британского флота сократились до ста тысяч тонн в месяц.

Видя, что подводный флот не способен задушить Англию, Гитлер пустил в ход авиацию. Но во время французской кампании люфтваффе потеряли треть своих самолетов. Машины промышленность выпускала новые, но летчиков не хватало. Пилотов готовят дольше, чем строят машины.

Летом и осенью 1940 года англичане со дня на день ожидали немецкого вторжения. Кабинету министров доложили о настроениях в рабочих кварталах. Там говорили так:

— Нам нечего бояться Гитлера. Нам он ничего не сделает. Это пусть капиталисты боятся, а нам, может, даже лучше будет.

Но Гитлер и его генералы не решились совершить бросок через пролив Ла–Манш и высадиться на британских островах. Германия не располагала флотом, достаточным для такой грандиозной десантной операции. А рейхсмаршал Герман Геринг обещал фюреру, что его летчики сравняют Англию с землей.

Во время Первой мировой войны, 31 мая 1915 года, первый немецкий дирижабль неожиданно появился над Лондоном и сбросил несколько бомб. Погибли семь человек и тридцать пять были ранены. В 1917 году начались налеты самолетов. Всего в Первую мировую от налетов погибли шестьсот семьдесят человек, но психологический шок был сильным. Лондонцы прятались на станциях подземки и утром боялись выходить.

Этот опыт запомнился, поэтому накануне Второй мировой правительство отказывалось строить глубокие и надежные бомбоубежища. Эксперты утверждали, что люди, которые там спрячутся, впадут в истерику и не смогут подняться на поверхность, чтобы исполнять свои обязанности. Решили так: кто хочет, пусть сам о себе позаботится. Многие вообще выступали против программ гражданской обороны: зачем пугать людей несчастьями? Это только ввергнет их в депрессию. Врачи считали, что количество людей, чья психика не выдержит налетов, превысит число раненых в три раза, что миллионам англичан понадобится срочная психиатрическая помощь.

Британские военные считали, что от вражеской авиации не спасешься.

Атаки с воздуха опасались так же, как сейчас атомной бомбы.

Предсказывали, что Лондон будет охвачен хаосом, транспорт перестанет работать, толпы бездомных потребуют немедленного заключения мира…

Больше всего боялись химического оружия. Лондонцы с ужасом думали о том, как облака отравляющего газа накроют город, люди ослепнут и задохнутся. Каждый лондонец должен был носить с собой противогаз. Двух дезертиров приговорили к смерти, их уже вывели из зала суда, чтобы привести приговор в исполнение, но тут возмущенный полицейский заметил, что они забыли взять свои противогазы…

Детям раздавали противогазы с Микки Маусом. Впрочем, некоторые матери с раздражением смотрели на маски:

— Даже Гитлер не заставит моего сына надеть эту гадость! Мы с ним укроемся под одеялом.

Только что появившемуся телевидению запретили выходить в эфир, опасались, что вражеские бомбардировщики будут наводить на цель по излучению телепередатчиков. По всему городу погасли огни, Лондон погрузился в темноту. Приняли закон, который запрещал несанкционированное использование сирен и заводских гудков. В июне 1940 года церквям запретили звонить в колокола.

В зоопарке из соображений безопасности хлороформом умертвили ядовитых змей и пауков — вдруг бомбардировка позволит им выйти на свободу и они распространятся по городу. Опустел и огромный аквариум — рыбу съели. Панды, слоны и другие крупные животные были эвакуированы.

В первые дни войны хозяева умертвили примерно четыреста тысяч домашних животных, в основном кошек. В результате началось настоящее нашествие мышей и крыс. Городские власти обратились к горожанам с просьбой не избавляться от домашних животных. Животных подстерегали и другие опасности. «Берегите своих кошек!» — предупреждали газеты: разразилась настоящая эпидемия краж кошек. Говорили, что это дело рук персов, которые по традиции занимались мехами, — не хватало кошачьих шкурок для скорняков.

24 августа 1940 года первые бомбы упали на Лондон, в Ист–Энде вспыхнули пожары. 7 сентября, в субботу, небо словно заволокло тучами — стройными рядами немецкие бомбардировщики обрушились на город.

Их прикрывали истребители, которые вились вокруг них, как пчелы

вокруг матки. Ночью немецкие самолеты вернулись — двести сорок семь «юнкерсов». Бомбили до половины пятого утра. Погибли четыреста тридцать человек. С этого дня бомбардировки продолжались каждый день, и утром, и ночью. Сто семьдесят «юнкерсов» днем, двести — ночью.

Тысячи людей остались без крова. В уцелевших домах не было ни газа, ни электричества, ни воды. Утром выяснялось, что молока не привезут, а ближайшая булочная сгорела. Многие убежища оказались недостаточной защитой от мощных бомб. Но и в самые тяжелые дни, когда бомбили постоянно, один из семи лондонцев все равно оставался дома.

Англичане не любили большие бомбоубежища: верх брали любовь к одиночеству и нежелание покидать дом, презрение к опасности и нежелание выказать свой страх. В большинстве убежищ условия были невыносимыми — ввиду нехватки туалетов и воды. Запах нечистот и пота особенно плохо выносили женщины. Они смачивали носовой платок духами и прижимали к лицу. Правительство возражало против использования метро в качестве убежища. 8 сентября толпа потребовала открыть станцию метро на Ливерпул–стрит. Вызвали войска, но толпа не хотела расходиться. Наконец кто–то отдал распоряжение, и двери открылись.

Зенитный огонь был малоэффективным, пока не начали действовать радиолокаторы. В сентябре сорокового на один сбитый самолет уходило тридцать тысяч снарядов, в октябре — одиннадцать тысяч, а в январе сорок первого — всего четыре тысячи. Уходя от зенитного огня, немецкие бомбардировщики сбрасывали груз с большой высоты и промахивались. Вместо портов и железных дорог бомбы попадали в жилые дома.

Зенитный огонь был опасен не только для немецких летчиков — с неба сыпались осколки и неразорвавшиеся снаряды. Не успевшие укрыться рисковали быть убитыми собственными снарядами. Град шрапнели, сыпавшийся с неба, был столь же смертелен, как и вражеские бомбы. В результате погибло больше лондонцев, чем немецких пилотов. Но даже если бы англичане об этом знали, они бы все равно хотели слышать грохот зенитных орудий.

Некоторые англичане уверяли, что немцы бомбят только бедные кварталы, потому что богатые договорились с Берлином. Власти всерьез боялись бунтов. Когда люфтваффе обрушили бомбовый груз на ВестЭнд, в правительстве облегченно вздохнули:

   – Если бы немцы продолжали бомбить восточную часть города, началась бы революция. Теперь, когда они разнесли Бонд–стрит и Парклэйн, баланс восстановился.

Несколько бомб разорвались рядом с Букингемским дворцом. Если бы окна были закрыты, король и королева могли пострадать от взрывной волны. Королева сказала:

   – Я рада, что нас тоже бомбили.

Лондонцев периодически охватывала паника. Вдруг газеты стали писать, что гестапо располагает огромной агентурной сетью в Англии. Одного швейцарца бдительные соседи обвинили в том, что он своей сигарой подает сигналы врагу: «он специально попыхивает так, чтобы сигара ярко вспыхивала, и всякий раз направляет сигару прямо в небо». Если кто–то включал свет, собиралась гневная толпа, вызывали полицию. Один полицейский, обнаружив освещенное окно на четвертом этаже, полез туда по водосточной трубе, сорвался и погиб.

Отдохновения искали в кино. Зрители сидели в зале во время бомбежки, испытывая иллюзорное чувство безопасности и стараясь отвлечься. Один и тот же фильм крутили два раза подряд, да еще и приглашали музыкантов. Никто не расходился, пока не объявляли отбой воздушной тревоги. В питейных заведениях вино текло рекой. Молодые люди спешили вступить в брак — а вдруг это их последняя ночь вместе? Англичане избегают слова «подвиг» и «героизм». Они делали то, что делают все остальные, их друзья и соседи. В самые трудные дни лондонцы проявили терпение, стоицизм и железную решимость.

Англичанам повезло. Германия оккупировала 30 июня 1940 года только несколько островков в проливе — Гернси, Джерси, Олдерни, но на основную территорию Великобритании нога немецкого солдата не ступала. Лондонцам не пришлось оборонять родной город.

Британские военные, конечно, опасались, что немцы все–таки вторгнутся на острова. 14 мая 1940 года Энтони Иден, назначенный в новом правительстве министром обороны, объявил о создании добровольческого корпуса местной самообороны. Многих англичан тогда опрашивали, какой вклад в оборону родины они смогут внести в случае немецкого вторжения. Одна супружеская пара ответила, что готова както помогать стране в промежутке между пять и семью вечера. За исключением субботы и воскресенья, предупредили супруги, — в конце недели они всегда уезжают за город.

В добровольческий корпус записались в основном пожилые люди, не подлежавшие призыву в вооруженные силы. Англичане не теряли чувства юмора и называли их «папочкина армия». Не нашлось ни оружия, ни инструкторов, чтобы обучить ополченцев. Вместо гранат бросали картошку. Сумела ли бы «папочкина армия» оказать реальное сопротивление, если бы немцы действительно вторглись на британские острова?

В декабре сорокового Энтони Иден сменил лорда Галифакса на посту министра иностранных дел.

«Нашел я его в очень хорошем настроении, — докладывал в Москву советский посол Иван Майский, — бодрым, веселым, довольным. Даже внешность кабинета его как–то изменилась, при Галифаксе здесь было всегда сумрачно и тоскливо. Иден зажег на всех столах лампы, и в комнате стало светлее и уютнее… Вообще видно было, что Иден очень рад возвращению в министерство и чувствует себя почти триумфатором».

— Я не думаю, — сказал Иден советскому послу, — чтобы вы могли желать нашего поражения, не из любви к нам, а просто потому, что это не соответствовало бы вашим интересам. Стало быть, непримиримых конфликтов между нами нет.

Когда в сорок первом налеты внезапно прекратились, лондонцы бросились развлекаться. На модные концерты за билетами стояли очереди. Театры были переполнены. Люди соскучились по хорошей музыке, балету, поэзии, живописи. И страсть к танцам охватила лондонцев! Большие танцевальные залы заполнились до отказа. Музыка, веселье, общество, улыбки — вот чего хотелось в те военные дни. Даже маленькие рестораны обзавелись собственными оркестрами.

Развлекались, как могли. Недостатка в доступных женщинах не ощущалось: выбор был широким и днем и ночью — англичанки, итальянки, француженки и даже немки–эмигрантки. Один генерал восхищался проститутками: в то время как все бежали в поисках бомбоубежища, они преспокойно вышагивали по лондонским мостовым в ожидании клиентов.

Лондонцы не спешили верить, что все кончено. Они готовились к новым налетам, еще более тяжелым. Думали, что люфтваффе зализывает раны. В реальности авиацию перебросили на восток, весной сорок первого немцы оккупировали Югославию и Грецию и напали на Советский Союз.

Для победы над британской авиацией Герману Герингу нужен был куда более мощный флот бомбардировщиков и истребителей дальнего радиуса действия, чем тот, которым он располагал. Имевшиеся на вооружении люфтваффе истребители не в состоянии были прикрыть свои бомбардировщики во время налетов на Англию. Без прикрытия немецкие самолеты становились жертвой британской системы противовоздушной обороны. Во второй половине 1940 года британская промышленность выпускала уже вдвое больше истребителей, чем немецкая. И началось быстрое строительство тяжелых бомбардировщиков, чтобы разрушать германский военный потенциал.

В 1932 году в авиационной промышленности Германии было занято три тысячи двести человек, уровень производства — сто самолетов в год. Меньше чем за десять лет создали мощную авиапромышленность с числом занятых в четверть миллиона и выпускали больше десяти тысяч машин в год. Все авиакомпании — «Юнкерс», «Ара–до», «Хейнкель». «Дорнье», «Фокке–Вульф» и «Байерише флюгцогверке» (фирма Вилли Мессершмитта) — контролировались министерством авиации.

Если кто–то сопротивлялся, с ним поступали очень жестко.

Ранним утром 17 октября 1933 доктор Гуго Юнкерс был арестован у себя дома по обвинению в предательстве. Известный конструктор, он владел крупнейшим в стране авиационным заводом, на котором построил первый в мире цельнометаллический самолет. Он был националистом и сторонником милитаризации. Но его беда состояла в том, что министерство авиации хотело напрямую контролировать его производство.

Гуго Юнкерс провел в заключении всего двадцать четыре часа, после чего согласился передать завод рейху. Через два дня после реквизиции завода у Юнкерса Герман Геринг собрал представителей авиационной промышленности в Берлине. Он сообщил о намерении фюрера за год превратить Германию в авиационную державу. «Юнкерс» и «Дорнье» должны были создавать бомбардировщики, «Арадо» и «Хейнкель» — истребители, разведчики и учебные самолеты. Вся авиапромышленность контролировалась министерством и финансировалась через специализированный «Аэробанк».

10 июня 1936 года министерство авиации подписало соглашение с «ИГ Фарбен» о строительстве завода, способного давать двести тысяч тонн авиационного керосина в год. Технология, повышающая октановое число синтетического бензина, была получена от американской компании «Стандарт ойл». Американская компания подписала соглашение, несмотря на протесты государственного департамента Соединенных Штатов. Это была бартерная сделка, выгодная обеим сторонам. В обмен американцам раскрыли секрет производства синтетического каучука.

Каково было участие иностранного капитала в германской промышленности?

Четыреста пятьдесят миллионов американских долларов были прямо инвестированы в Германию. «Стандарт ойл» вложила шестьдесят пять миллионов долларов в «Немецко–американскую нефтяную компанию», тесно связанную с «ИГ Фарбен». Пятьдесят пять миллионов «Дженерал моторс» инвестировала в «Опель АГ», крупнейшую автомобильную компанию…

Авиационная промышленность Германии кажется примером успешного государственного управления. В реальности успех зависел от умелой частной инициативы. В 1930 году большинство самолетов строились из дерева. Первое поколение полностью металлических машин люфтваффе испытало только в 1935 году. А меньше чем через пять лет авиаконструктор Эрнст Хейнкель продемонстрировал прототип первого реактивного истребителя Хе‑176. Все это требовало технологической инициативы, успешного менеджмента и конкуренции производителей. Конкуренция была в большей степени движущей силой, чем указания партии и правительства.

Геринг и Мильх остановились на истребителе Вилли Мессершмитта Ме 109, который стал главной боевой машиной люфтваффе во Второй мировой. Проблема возникла с бомбардировщиком. Запустили в производство сразу три модели — «Дорнье‑217», «Хейнкель‑111», «Юнкерс‑86», чтобы не простаивали заводы и было на чем готовить пилотов. Но все три самолета не подходили для современной войны — им не хватало ни скорости, ни бомбовой нагрузки.

Герман Геринг сказал своим подчиненным в министерстве авиации, что для победы ему нужен воздушный флот в двадцать одну тысячу самолетов. В реальности максимум, что имели люфтваффе — это пять тысяч самолетов (в декабре 1944 года). Британия, которая сконцентрировала свои усилия на авиации, в 1944 году располагала воздушным флотом в восемь тысяч триста самолетов. Красная армия в апреле 1945 года имела семнадцать тысяч самолетов.

Для такой страны, как Германия, выпуск двадцати одной тысячи самолетов был просто недостижимой целью. Германия не имела таких средств и такого количества топлива. Та же проблема ограничивала возможности немецкого флота. Судоверфи могли бы справиться с заданием, но не хватало топлива. Гигантские планы перевооружения, которые обсуждали Гитлер и его окружение, не могли быть исполнены.

Выплавка высококачественной стали за десять лет выросла в семь раз. Правда, даже на пике выплавка стали в Германии не достигала и половины американского производства. Авиационные заводы получали на треть меньше алюминия, чем требовалось, и лишь половину необходимой им меди. Чтобы продолжить выпуск бомбардировщиков «Юнкерс‑88» пришлось пожертвовать более старой моделью пикирующего бомбардировщика «Юнкерс‑87 Штука», хотя машина хорошо себя показала в Испании.

Между тем «Юнкерс‑88» оказался неудачным: невысокая скорость, слабое вооружение и малая бомбовая нагрузка. Во время битвы за Англию в одном из рапортов начальству говорилось: «экипажи боятся не врага, они боятся летать на Ю-88».

«Мессершмитт‑109» показал себя удачным истребителем ближнего радиуса действия, но он состоял на вооружении еще с испанской войны и морально устарел. Скоростной истребитель «Фокке–Вульф — 190» был явно лучше, но руководители компании не имели таких, как у Вилли Мессершмитта, пробивных способностей и политических связей. Двухмоторный истребитель «Мессершмитт‑110», который использовался для прикрытия бомбардировочной авиации при налетах на Англию, тоже уступал британским машинам. Начальник боевого снабжения министерства авиации генерал–полковник Эрнст Удет намеревался заменить «Мессершмитт‑110» новой моделью — Ме‑210, но этот истребитель оказался еще хуже.

Военное противостояние между двумя державами продолжалось в других регионах. В конце января 1941 года британские войска нанесли удар по итальянским силам в Северной Африке, а через месяц их полностью разгромили. Эфиопия была освобождена. Германии пришлось прийти на помощь итальянскому союзнику. В апреле 1941 года генерал Эрвин Роммель принял на себя командование объединенными немецкими и итальянскими силами в Триполи. Немцы выбили британские войска из Греции и с помощью парашютного десанта захватили остров Крит. Зато англичане подавили путч в Ираке и выгнали из Сирии французские правительственные войска, которые подчинялись правительству в Виши.

В 1940 году больше половины железной руды поступало в Германию изза границы, из них восемьдесят три процента закупались в Скандинавии. В свою очередь Швеция и Швейцария зависели от немецких поставок каменного угля. В апреле 1939 года социал–демократическое правительство Швеции заверило Берлин, что продолжит поставлять руду и в случае войны.

Швеция Германию не тревожила. Беспокоила Норвегия.

В зимние месяцы шведская руда поступала в Германию через норвежский порт Нарвик. Немцы опасались, что если англичане захватят порт, заводы в Руре остановятся. Премьер–министр Уинстон Черчилль действительно попытался это сделать. Гитлер тоже приказал захватить Норвегию. После трехмесячных боев британским войскам пришлось эвакуироваться, и поставки шведской руды не прекращались до самого конца войны.

Все страны в Европе, оставшиеся не оккупированными, применялись к новой реальности. Швейцария предоставляла Германии кредиты на очень выгодных условиях, зато резко сократила поставки в Англию стратегически важных товаров. Немцы следили за тем, чтобы все полезное шло в Германию, а не врагу.

Победа над Францией оказалась весьма выгодным дельцем. Германия ограбила побежденную страну: с 1940 по 1944 год выкачала имущества почти на восемь миллиардов марок. Треть составило оружие: триста с лишним тысяч винтовок, пять тысяч артиллерийских орудий, четыре миллиона снарядов, две с лишним тысячи танков. Французские танки использовались в операциях на Балканах весной сорок первого. Французская артиллерия защищала рейх. В марте 1944 года почти половина артиллерийского парка Германии в семнадцать тысяч стволов была иностранного производства, в основном французского.

Вермахту достались и запасы полезных ископаемых. Например, восемьдесят тысяч тонн меди, что обеспечило потребности вермахта на восемь месяцев. Имперский банк прикарманил валютные резервы европейских банков — десять миллиардов марок. Немецкие банкиры посвоему организовали внешнюю торговлю на континенте. Европейские фирмы поставляли товары Германии, а расплачивались за них местные банки, потом они выставляли счет имперскому банку, но Берлин не платил по счетам всю войну. В 1944 году Имперский банк был должен тридцать миллиардов марок по внешнеторговым счетам.

Немецкие концерны брали под контроль важнейшие иностранные предприятия — если ими владело государство, которое проиграло войну. Ключевые голландские компании не попали в руки немцев, потому что вовремя были переоформлены на оффшоры.

Германия не спешила подписывать с побежденными окончательный мирный договор, поэтому ограбление шло не под флагом репараций, а как оплата расходов оккупационной администрации. Европейцы оплачивали содержание гарнизонов, аэродромов и баз подводных лодок, которые действовали в Атлантике. Французы платили около двадцати миллионов марок в день — на эту сумму не только содержались оккупационные войска, но и закупалось необходимое вермахту стратегическое сырье.

Оккупированная Европа была в распоряжении Гитлера, но подневольный труд не так эффективен. Экономическая машина Германии уже уступала ее противникам.

16 мая 1940 года президент США Рузвельт представил конгрессу план создания крупнейшего в мире военно–промышленного комплекса. Так что мобилизация американской экономики началась не после атаки японцев на Пёрл–Харбор, а после нападения Германии на Францию.

Летом сорокового британская армия уже получала стрелковое оружие и легкую артиллерию с американских складов. В августе Соединенные Штаты передали Англии пятьдесят эсминцев времен Первой мировой войны в обмен на создание баз — на британских территориях (Ньюфаундленд, Карибские острова). Когда конгресс США закончил работу над законом о ленд–лизе, то 11 марта 1941 года ассигновал восемь с лишним миллиардов долларов на поставки для Англии. Эта сумма была эквивалентна двум годовым военным бюджетам Германии.

В 1940 году Соединенные Штаты выпустили шесть тысяч самолетов, из них две тысячи получила Англия. В сорок первом выпустили девятнадцать с лишним тысяч самолетов, из них пять тысяч отправили в Англию. В сорок втором — сорок восемь тысяч машин, Англия получила семь с лишним тысяч.

Немцы пытались расширить свои военные возможности за счет оккупированной Европы. 12 февраля 1941 года имперское министерство авиации договорилось с Францией о производстве трех тысяч самолетов для люфтваффе. Франция имела запасы бокситов — для выплавки алюминия, но не было угля, чтобы вырабатывать электричество. К концу года Франция и Голландия передали люфтваффе всего семьдесят восемь машин.

За всю войну Германия получила две с половиной тысячи самолетов из Франции и около тысячи из Голландии. Производительность труда на французских авиационных заводах была вчетверо ниже, чем в Германии.

В 1943 году поставки продукции военного значения в Германию из

Франции, Бельгии, Нидерландов, генерал–губернаторства Дании, Норвегии и Сербии составили около девяти процентов общего военного производства. Поэтому немцы не столько рассчитывали на промышленность оккупированной зоны, сколько везли к себе иностранных рабочих.

4 сентября 1942 года французское правительство в Виши учредило Service du Travail Obligatoire (обязательную трудовую повинность). Все французы призывного возраста должны были отправиться на работу в Германию. К 1944 году один из трех работающих в немецкой военной промышленности был иностранцем.

Немецкая военная промышленность не была эффективной. В 1940 году, когда Германия потратила на оружие шесть миллиардов долларов, а Великобритания всего три с половиной миллиарда, британская промышленность выпустила в полтора раза больше самолетов, в двенадцать раз больше бронированных автомобилей, больше боевых кораблей, танков и артиллерийских орудий. К тому же Германия не поспевала готовить летчиков…

Но Герман Геринг просто не желал видеть разведывательные сводки о военном производстве противников.

Подписав договор с Германией, Сталин получил все, что хотел. В Литве, Латвии и Эстонии в 1939 году были размещены гарнизоны Красной армии, а на следующий год они вошли в состав Советского Союза. Осечка вышла только с Финляндией, которая оказалась крепким орешком.

Секретный протокол к пакту, который 23 августа 1939 года подписали в Москве Молотов и Риббентроп, относил Финляндию (как и Прибалтику) к сфере «советских интересов». После введения советских военных гарнизонов в Литву, Латвию и Эстонию, финны поняли, что им предъявят такие же требования. На какие–то уступки они были готовы — скажем, предоставить морские базы и аэродромы на финских островах в Балтике.

5 октября 1939 года Молотов пригласил в Москву финскую делегацию, не объяснив, что именно намерен обсуждать. Делегация приехала только 12 октября, что уже разозлило Вячеслава Михайловича. Он уже привык, что перепуганные соседи спешат исполнить его волю.

Переговоры с финнами шли почти целый месяц, до 9 ноября.

Советскую делегацию возглавлял сам Сталин, финскую — будущий президент страны Юхо Кусти Паасикиви. В Москве намеревались заключить такой же договор, какой был подписан с прибалтийскими странами и предусматривал создание на их территории советских военных баз. В Кремле считали, что с финнами решат вопрос так же легко, как с тремя прибалтийскими республиками.

Сталин требовал также передать Советскому Союзу часть островов Финского залива, часть Карельского перешейка, полуостров Рыбачий, сдать в аренду часть полуострова Ханко. В ответ СССР готов был передать территорию в Восточной Карелии.

Зачем требовать от Финляндии территориальных уступок? Советская официальная версия: отодвинуть границу подальше от Ленинграда, обезопасить город и другие жизненно важные центры от финской угрозы.

Финны не понимали объяснения. О какой угрозе может идти речь, если сам Молотов на сессии Верховного Совета издевательски заметил, что в Ленинграде столько же населения, сколько во всей Финляндии? Неужели кто–то верит, что эта маленькая страна может напасть на огромный

СССР?

В президентском архиве найден документ, датированный 1 апреля 1938 года. На нем пометки Сталина. Документ не подписан. Историки склоняются к мысли, что его составил майор госбезопасности Борис Аркадьевич Рыбкин (он работал под псевдонимом Ярцев), резидент внешней разведки в Хельсинки.

В нем говорится: финское правительство не является германофильским и стремится к улучшению отношений с Советским Союзом. В 1938 году Финляндия юридически закрепила свой нейтралитет. Запретила в стране профашистскую партию. Весной 1939 года отвергла договор о ненападении с Германией.

Один из финских министров говорил:

— Финляндия находится на пути советских интересов. Финляндия как свободное, независимое государство должно исчезнуть с карты, стать вассалом Советского Союза, чтобы он проложил себе прямой путь в Швецию, Норвегию и Прибалтику…

Директор Института российской истории член–корреспондент Академии наук Андрей Николаевич Сахаров считал, что советское руководство пыталось «при помощи благоприятных международных комбинаций решить исконные геополитические задачи: вернуть утраченные территории на подступах к Балканам, воссоздать границы империи на Западе» (см. «Российская история», № 5/2009).

Финская делегация отказалась от подписания договора о взаимопомощи, от обмена территориями и от передачи Советскому Союзу островов в Финском заливе и полуострова Ханко в аренду для создания там советской военной базы.

«Молотов, — вспоминал помощник наркома иностранных дел Владимир Иванович Ерофеев, — стал нервничать, срываться на угрозы, чем накалял и осложнял обстановку на переговорах, упуская из–за этого появлявшиеся иногда возможности выхода на альтернативные решения».

Финны отправились за помощью и советом в Берлин.

13 октября 1939 года нарком внутренних дел Берия доложил Сталину:

«Начальник разведотдела финского военного министерства ездил в Берлин, где пытался выяснить, какую позицию займет Германия в случае военного столкновения между Советским Союзом и Финляндией. Он возвратился оттуда очень разочарованным».

Руководство Третьего рейха, храня верность договору с Москвой, посоветовало финнам удовлетворить советские требования. 5 ноября 1939 года Герман Геринг, второй человек в нацистской Германии, посоветовал министру иностранных дел Финляндии Юхо Элиасу Эркко передать Советскому Союзу военно–морскую базу. Предупредил: если Москва начнет войну, Финляндии не стоит рассчитывать на поддержку Германии.

И все же финны — в отличие от латышей, эстонцев и литовцев — не хотели поступаться своей независимостью.

Еще до начала переговоров, 10 октября 1939 года, нарком обороны маршал Ворошилов подписал приказ о подготовке военной операции против Финляндии. Впоследствии, выступая на совещании начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии, Сталин 17 апреля 1940 года поставил точки на «i»:

— Мы знаем из истории нашей армии, нашей страны, что Финляндия завоевывалась четыре раза… Мы попытались ее пятый раз потрясти. Перед финнами мы с начала войны поставили два вопроса — выбирайте из двух одно — либо идите на большие уступки, либо мы вас распылим…

Когда назревал конфликт, полпред в Швеции Александра Михайловна

Коллонтай заволновалась. Она чувствовала, как война подбирается к Скандинавии. Полагала, что в Москве плохо представляют здешнюю ситуацию. 17 октября 1939 года попросила разрешения у Вячеслава Михайловича приехать в Москву.

Весь третий этаж старого здания Наркомата иностранных дел на Кузнецком мосту занимали апартаменты Молотова, его секретариат и охрана. К кабинету примыкали зал заседаний с длинным столом и комната отдыха — с ванной, столиком и кроватью, на которой Вячеслав Михайлович отдыхал среди дня. В вазе стояли фрукты и любимые наркомом грецкие орехи. Под кабинет выбрали угловую комнату, окна выходили на улицу Дзержинского и Кузнецкий мост.

2 ноября Молотов принял полпреда в Швеции. Александра Михайловна пыталась предупредить наркома:

   – Все прогрессивные силы Европы, не одни только скандинавские страны, будут на стороне Финляндии.

Вячеслав Михайлович раздраженно заметил:

   – Это вы капиталистов Англии и Франции величаете прогрессивными силами? Их козни нам известны.

«Молотов, — вспоминал Владимир Ерофеев, — был по натуре человеком сухим, жестким, желчным, часто занудным. Шуток не любил и не понимал». Словом, беседовать с ним было тягостно.

   – Договориться с финнами нет никакой возможности, — подвел черту Молотов. — Нам ничего не остается, как заставить их принять наши предложения, которые они упрямо, безрассудно отвергают. Наши войска через три дня будут в Гельсингфорсе, и там упрямые финны вынуждены будут подписать договор, который они отвергают, будучи в Москве.

Коллонтай получила указание:

   – Ваша задача: удержать скандинавов от вхождения в войну.

«Молотов не доверял Коллонтай как человеку, с его точки зрения, прозападных, либеральных настроений, — вспоминал Андрей Михайлович Александров–Агентов, будущий помощник Брежнева, который в те годы работал в полпредстве в Стокгольме. — И конечно, тоже считал ее необъективной в отношении Швеции, а заодно и Финляндии. Характерна фраза, которую он бросил в разговоре с Коллонтай сразу после начала советско–финляндской войны в 1939 году:

   – Не беспокойтесь за свою Финляндию, через три дня все будет кончено.

Ошибся тогда нарком в своих расчетах, крепко ошибся».

План удара по Финляндии представил Сталину командующий

Ленинградским военным округом командарм 2‑го ранга Кирилл Афанасьевич Мерецков. Первоначальные наметки Мерецков докладывал Сталину и Ворошилову еще в июле 1939 года и получил одобрение. Сталину только не понравилось, что на проведение операции Мерецков просил целых две недели. Вождь считал, что разгром маленькой Финляндии не займет столько времени.

29 октября военный совет Ленинградского округа представил Ворошилову уточненный «План операции по разгрому сухопутных и морских сил финской армии». В штабе округа исходили из того, что финны не окажут серьезного сопротивления, а финские рабочие вообще будут приветствовать наступление Красной армии. Продолжительность операции — десять–пятнадцать дней.

Осторожный и опытный начальник Генерального штаба маршал Борис Шапошников предложил отложить начало военных действий на несколько месяцев, чтобы подготовиться получше и перебросить к границе дополнительные соединения и тяжелое оружие. Сталин удивился:

— Вы требуете столь значительных сил и средств для разрешения дела с такой страной, как Финляндия? Нет необходимости в таком количестве.

Население Финляндии составляло три миллиона шестьсот пятьдесят тысяч человек. Сталин был уверен, что быстро справится с этой маленькой страной.

9 ноября 1939 года правительство в Хельсинки заявило: «Финляндия не может предоставить другому государству военные базы в пределах своей территории и своих границ».

Теперь для войны нужен был только повод.

26 ноября 1939 года в 15 часов 45 минут, сообщил ТАСС, финская артиллерия обстреляла советскую пограничную заставу на Карельском перешейке у деревни Майнила, четыре красноармейца убиты, девять ранены.

Нигде и никогда не были названы имена этих «убитых» и «раненых». Они таинственным образом исчезли, будто и не существовали. За десятилетия, прошедшие с того дня, не нашлось ни одного факта, который бы подтвердил, что финны стреляли первыми. Да и с какой стати они бы открыли огонь? В Хельсинки пытались избежать войны с Советским Союзом.

Финские пограничники зафиксировали выстрелы с советской территории. Историки полагают, что перестрелку на границе устроил начальник управления НКВД по Ленинградской области комиссар госбезопасности 2‑го ранга Сергей Арсеньевич Гоглидзе. После финской войны, в апреле 1940 года, он получил орден Красного Знамени. В 1953 году Гоглидзе расстреляли вместе с Берией.

Вопрос о том, кто же все–таки начал войну, снял сам Сталин. Выступая на секретном совещании в ЦК партии, он говорил:

— Правильно ли поступили правительство и партия, что объявили войну Финляндии? Нельзя ли было обойтись без войны? Мне кажется, что нельзя было. Второй вопрос, а не поторопилось ли наше правительство, наша партия, что объявили войну именно в конце ноября — начале декабря. Нельзя ли было отложить этот вопрос, подготовиться и потом ударить? Нет. Все это зависело не только от нас, а от международной обстановки. Там, на Западе, три самых больших державы вцепились друг другу в горло. Когда же решать вопрос о Ленинграде, если не в таких условиях, когда их руки заняты и нам предоставляется благоприятная обстановка для того, чтобы в этот момент ударить…

29 ноября 1939 года Молотов вручил финскому посланнику ноту. В ней говорилось: «Советское правительство не может больше поддерживать нормальные отношения с Финляндией». Полпред в Хельсинки получил от первого заместителя наркома Владимира Потемкина шифротелеграмму: всей советской колонии немедленно покинуть страну.

В тот же день, 29 ноября, Молотов заявил по радио:

— Враждебность в отношении нашей страны нынешнего правительства Финляндии вынуждает нас принять немедленные меры по обеспечению внешней государственной безопасности Советского Союза.

30 ноября части Ленинградского округа перешли границу. Советская авиация бомбила Хельсинки. При налете восьми бомбардировщиков Балтийского флота погиб девяносто один человек (см. «Военноисторический журнал», № 3/2006). На самом деле не отдавали приказа атаковать столицу Финляндии с воздуха, это была ошибка летчиков, но она имела большие политические последствия. А вот в 1940 году города бомбили уже целенаправленно. Бомбежки сильно подействовали на финское население. 2 февраля 1940 года 5‑я бомбардировочная авиабригада (восемьдесят четыре самолета) военно–воздушных сил 13‑й армии, выполняя приказ «уничтожить город Сортавала», сбросила сорок тысяч фугасных и двенадцать тысяч зажигательных бомб.

Советские войска получили приказ разгромить финские войска, освободить финский народ от гнета помещиков и капиталистов и выйти на границу со Швецией и Норвегией, то есть полностью занять страну.

Что же испытывала Александра Коллонтай, когда началась война и советская авиация бомбила Хельсинки, город, который она так любила? Каково ей было следить за ходом боевых действий Красной армии против финнов — «мужественного народа, с которым у меня всегда были тесные связи и по крови, и по симпатиям».

2‑й спецотдел Наркомата внутренних дел занимался перлюстрацией писем военнослужащих Красной армии. Для своего начальства чекисты составляли сводки с выдержками из писем красноармейцев:

«В 8 часов утра началась война против Финляндии. Первой выступила артиллерия и с час била по Финляндии из разных калибров. Ударили очень крепко. Близ границы сравнялась вся земля. Ночью хорошо видно, как по всей границе горят финские деревни и города…»

«Берем деревню за деревней, и горит вся Финляндия, наверное, у вас (в Ленинграде) видно зарево, деревни жжем… Не могу смотреть, что делается с людьми — ужас».

«Финляндия вспыхнула заревом от ворошиловских килограммов и от наших метких пуль. Финляндия со всех сторон объята огнем и превратилась в огненное зарево».

«Сегодня идем в бой. Они такие черти упрямые, что их бьешь, а они все равно не отступают и не сдаются».

Когда с финнами переговоры еще шли, 26 октября 1939 года, нарком обороны Ворошилов приказал сформировать 106‑й особый стрелковый корпус из советских финнов, карелов и ингерманландцев. Комкором был назначен Аксель Моисеевич Антила, получивший боевой опыт в Испании (на следующий год он стал генерал–майором). Корпусу, усиленному танками и авиацией, предстояло стать основой Финской народной армии, которая восстала бы против правящего в Хельсинки режима. Русские офицеры, зачисленные в 1‑й корпус народной армии Антилы, получили финские фамилии.

Советские газеты сообщили о создании «народного правительства»

Финляндии во главе с одним из руководителей финской компартии Отто Вильгельмовичем Куусиненом, который с 1921 года работал в Москве в аппарате Коминтерна. «Правительство» с трудом сформировали, поскольку многих финских коммунистов, работавших в Москве и в Карелии, уничтожили в ходе репрессий. Министром внутренних дел стал зять Куусинена. Министром по делам Карелии сделали Павла Степановича Прокофьева, который стал Прокконеном.

1 декабря правительство никогда не существовавшей Финляндской Демократической Республики из Ленинграда на машинах привезли в финский приграничный поселок Терийоки, только что занятый советскими войсками (ныне город Зеленогорск). Отобранные Куусиненом финские коммунисты провели заседание, которое стенографировал сын самого Куусинена по–русски, и призвали финский народ встретить Красную армию как освободительницу.

Член политбюро, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома Андрей Александрович Жданов собственноручно составил текст сообщения ТАСС о создании «народного правительства». Он распорядился сообщать в печати, что эти документы — «перевод с финского» и получены путем «радиоперехвата».

Накануне, 30 ноября, Молотов доверительно предупредил немецкого посла в Москве графа Фридриха Вернера фон Шуленбурга:

— Не исключено, что в Финляндии будет создано другое правительство — дружественное Советскому Союзу, а также Германии. Это правительство будет не советским, а типа демократической республики. Советы там никто не будет создавать. Но мы надеемся, что это будет правительство, с которым мы сможем договориться…

2 декабря Куусинен уже вернулся в Москву. Его принял Сталин. Молотов подписал с Куусиненом договор о взаимопомощи и дружбе. Отто Вильгельмович, как и сам Вячеслав Михайлович, возложил на себя обязанности министра иностранных дел.

Договор между советским правительством и Куусиненом предполагал передачу Советскому Союзу островов, прикрывавших вход в Финский залив. Полуостров Ханко передавался в аренду на тридцать лет. В обмен Советский Союз был готов уступить Финляндии территорию советской Карелии вместе с населением, которое никто не собирался спрашивать, желает ли оно оказаться в составе другой страны. Землю отдавали вместе с крепостными…

К договору, как водится, приложили «конфиденциальный протокол», который рассекретили только в конце девяностых годов ХХ столетия. В протоколе говорилось:

«Установлено, что СССР имеет право держать на арендованной у Финляндии территории полуострова Ханко и примыкающих островов до пятнадцати тысяч человек наземных и воздушных вооруженных сил».

Молотов немедленно обратился в Лигу Наций с заявлением:

«Советский Союз не находится в состоянии войны с Финляндией и не угрожает финскому народу. Советский Союз находится в мирных отношениях с Демократической Финляндской Республикой, с правительством которой 2 декабря заключен договор о взаимопомощи и дружбе. Этим документом урегулированы все вопросы».

По части цинизма Вячеслав Михайлович кому угодно мог дать сто очков вперед.

Сформировали правительство Финляндской Демократической Республики, Финскую народную армию и систему местного самоуправления — Комитеты трудового народного фронта. Стали печатать свою газету «Кансан Валта». Занимался этим Андрей Жданов. По его распоряжению ленинградская радиостанция организовала вещание на финском языке. Готовились провести выборы финляндского сейма, который примет решение о вхождении республики в состав СССР, как это было с Прибалтикой.

Отто Куусинен собственноручно написал обращение к вождю от имени «бойцов и командиров 1‑го корпуса Народной армии Финляндии»:

«Мы, сыны финляндского и карельского народов, охваченные пылом сегодняшней борьбы за освобождение финляндского народа от ига преступной плутократии и империализма, шлем Вам, дорогой товарищ Сталин, проникнутый глубоким уважением наш пламенный боевой привет… Гордость и радость овладевают нами сегодня, когда вместе с десятками тысяч наших товарищей, борющихся по ту сторону фронта, во внутренней Финляндии, против белофинских палачей народа, присоединяемся к боевым приветствиям, посылаемым Вам, товарищ Сталин, трудящимися со всех концов земного шара…» Сегодня историки отмечают, что эта идея, похоже, возникла спонтанно, без подготовки. Рассчитывали, что Куусинен сумеет расколоть финское общество (см. «Военно–исторический журнал», № 3/2006). Но никакой поддержки он не получил. Никто не захотел иметь дело с «правительством» Куусинена.

Война с Финляндией вызвала возмущение в мире.

2 декабря 1939 года советский полпред Яков Суриц сообщал в наркомат из Парижа:

«В связи с финскими делами очередной взрыв негодования. Больше всего ярости вызвало появление на сцене правительства Куусинена… даже больше, чем сами военные действия… Мы сейчас зачислены в число прямых врагов».

Премьер–министр Даладье отозвал французского посла из Москвы и сказал финскому посланнику, что готов разорвать отношения с Москвой, но это надо сделать синхронно с Англией. Реакция Лондона была более осторожной. Англичане исходили из того, что война в Финляндии, по крайней мере, мешает Сталину снабжать Гитлера сырьем и продовольствием.

Европейцы окончательно поставили знак равенства между Гитлером и

Сталиным. 14 декабря Советский Союз из Лиги Наций исключили. В

Москве даже не огорчились, считая, что настало время не слов, а дел…

Финляндия получила французское оружие: за четыре месяца в Хельсинки перебросили сто семьдесят пять самолетов, почти пятьсот орудий и пять тысяч пулеметов. Даладье был готов отправить в Финляндию англо–французский экспедиционный корпус и одновременно нанести бомбовый удар по нефтепромыслам в Баку. Он хотел не столько помочь финнам, сколько помешать поставкам советского горючего нацистской Германии.

Англичане и французы не пошли на это потому, что главным противником все–таки был Гитлер, а фюрер был бы только рад такому повороту событий. Союзники боялись, что Гитлер перебросит на Кавказ немецкую авиацию на помощь советской противовоздушной обороне. А если немцы помогут Сталину на Кавказе, Сталин в ответ пошлет свои танки против французов…

В Берлине однозначно встали на сторону Сталина: «Основой нашей политики в северном вопросе является наша дружба с Советской Россией». Гитлер публично поддержал Москву в войне с Финляндией, сказав, что Сталин всего лишь хотел получить выход к незамерзающему морю.

«Немцы в Москве очень довольны и смеются, — отмечал сотрудник американского посольства в СССР Чарлз Болен. — Они полагают, что чем больше русские завязнут в Финляндии, тем выгоднее это для Германии, так как она будет держать Советский Союз в руках и сможет выставлять любые требования политического и экономического характера, угрожая в противном случае оказать помощь Финляндии».

Соединенные Штаты и Швеция предложили Москве и Хельсинки посредничество, чтобы поскорее закончить войну. Шведы, связанные с финнами почти родственными отношениями, болезненно воспринимали происходящее.

Молотов ответил:

«Советский Союз не признает так называемого финляндского правительства, которое находилось в Хельсинки… Советское правительство признает только Правительство демократической Финляндии, во главе которого находится Куусинен».

В Москве были уверены в скорой победе Красной армии и свержении финского правительства. Председатель исполкома Коминтерна Георгий Димитров записал в дневнике, как 21 декабря 1939 года, когда отмечали шестидесятилетие вождя, Сталин откровенно сказал гостям:

   – В Союзе стало тесновато. Финляндия, Бессарабия, Черновцы нам не помешают.

Через месяц, 21 января 1940 года, на дружеской вечеринке по случаю дня рождения Ленина, Сталин произнес тост:

   – Пока мы убили в Финляндии шестьдесят тысяч человек. Теперь надо убить остальных, и тогда дело будет сделано. Останутся только дети и старики.

Превосходство Красной армии над финнами в живой силе и технике было многократным. Численность советской армии составила почти миллион человек, финской армии — втрое меньше. Думали, что финская кампания будет такой же легкой прогулкой, как в Польше в сентябре 1939 года. А пришлось вести тяжелые, кровопролитные бои. Война шла не полмесяца, как предполагали в Генеральном штабе Красной армии, а три с половиной месяца. Отчаянное сопротивление финской армии опрокинуло все планы Сталина. Завоевать маленькую Финляндию не удавалось.

Главный удар на Карельском перешейке наносила 7‑я армия, состоявшая из двух корпусов, насыщенных танками; ее возглавил сам Кирилл Мерецков. Другие соединения и части должны были играть вспомогательную роль. Но глубина и надежность финской обороны оказались неожиданностью.

По инициативе барона Карла Густава Маннергейма, генерал–лейтенанта царской армии и фельдмаршала финской, на Карельском перешейке еще в двадцатые годы была создана система долговременных оборонительных сооружений. В 1938–1939 годах она была модернизирована. Однако «сотрудники нашей разведки, — вспоминал Мерецков, — считали эту линию не чем иным, как пропагандой». Советские танки подрывались на минах и не могли прорвать финские укрепления. Артиллерия не пробивала бетонные стены финских дотов. Советские части по вине неумелых командиров попадали в окружение, несли большие потери.

Особый отдел 18‑й стрелковой дивизии докладывал своему начальству: «Все полки уничтожены полностью, нас беспрерывно днем и ночью забрасывают снарядами. Продержимся немного, умрем, не сдадимся. Торопитесь с помощью, иначе будет поздно. Дни наши сочтены, выручайте».

18‑я дивизия была окружена, пыталась вырваться, но попала под сосредоточенный огонь противника, к своим пробились немногие. Виновным признали командира дивизии комбрига Григория Федоровича Кондрашова, по приказу Сталина его отдали под суд.

Несмотря на огромное превосходство Красной армии над финнами, зимняя кампания протекала на редкость неудачно.

Рассекреченные документы особых отделов Красной армии, пишет членкорреспондент Академии наук Андрей Сахаров, «показывают катастрофические недостатки в состоянии советских вооруженных сил: слабый профессионализм командных кадров — выдвиженцев времен Гражданской войны, дремучий уровень рабоче–крестьянских бойцов, коррупцию, воровство и пьянство в армейских частях, нарастающую враждебность красноармейцев к бессмысленно жестоким армейским порядкам, слабую техническую подготовленность сухопутных и авиачастей…»

С 14 по 17 апреля 1940 года в ЦК партии проходило совещание начальствующего состава армии, посвященное итогам войны с Финляндией. Стенограмма рассекречена. Многие военачальники высказывались очень откровенно — наболело.

Плохо работали штабы, терялись в боевой обстановке, не знали ситуации на фронтах. Командование Ленинградского округа делало ставку на массированное применение танков, артиллерии и авиации. Но незамерзающие болота, леса, снег, отсутствие дорог помешали использованию тяжелой техники. Без нужды отдавали приказ перебросить танки с одного фланга на другой, но не обеспечивали горючим. В результате шестьсот танков, оставшись без горючего, стояли без движения, превратились в груду металла.

Авиации у Красной армии было больше, чем у финнов, но выяснилось, что летчики обучены летать только в хорошую погоду, да и аэродромы не готовы к зимним полетам.

Комдив Михаил Петрович Кирпонос рассказал:

   – В восемнадцать часов наши истребители летят ужинать или чай пить, а в это время противник летит нас бомбить.

   – Противник знает, когда наши летчики чай пьют? — заинтересовался Сталин.

   – Конечно, — подтвердил Кирпонос.

Комдива ждал стремительный взлет. Накануне Кирпоносу присвоили звание Героя Советского Союза. К началу войны генерал–лейтенант возглавит Киевский особый военный округ. Не имея достаточного военного опыта и знаний, он погибнет, обороняя город, а вместе с ним многие тысячи его бойцов и офицеров…

Финские солдаты защищали родину. Красноармейцы не очень хорошо понимали, во имя чего они воюют. В 1940 году заявили, что потери Красной армии в войне с Финляндией составили сорок восемь тысяч человек. Сегодняшние подсчеты дали другую цифру: сто тридцать тысяч убитых. Финская армия потеряла двадцать три тысячи, в шесть раз меньше.

Выяснилось, что командование Красной армии не имеет точных данных не только о противнике, но и о количестве собственных бойцов и командиров. Армии и дивизии не могли сообщить, сколько у них в строю, сколько убито и ранено, сколько попало в плен…

Начальник Генерального штаба Шапошников отметил поразительное равнодушие к судьбе отдельного солдата, когда командиры даже не интересовались своими бойцами:

   – Я был во время империалистической войны командиром полка. Бывало в окопах сидишь и сам считаешь: вчера в роте было девяносто человек, сегодня восемьдесят девять. Куда ушел? Или убили, или ранили. Командира роты тянешь к ответственности. А у нас считают — пришлют пополнение, и все будет в порядке…

«Лыжи вовремя в армию не поступали, а, когда, наконец, доставлялись до соединений, то оказывалось, что они были без креплений и без палок, — отмечает Андрей Сахаров. — Красноармейцы, не готовые к лыжным переходам, как это было в 8‑й армии, бросали их… Наступали сильные холода, а часть красноармейцев оставалась в летних пилотках, без теплых рукавиц, ходили в ботинках, потому что валенки вовремя также не поступали, не было и полушубков. Росло количество обмороженных, но по забитым дорогам раненых и больных бойцов невозможно было доставить в тыл, в госпитали, и бойцы сутками не получали необходимой медицинской помощи».

К финской кампании не подготовились интендантские службы. Солдаты получали промерзшие буханки хлеба, которые приходилось пилить или рубить топором. Кусочек мерзлого хлеба клали в рот, он таял, тогда его можно было разжевать… Армия голодала. Сухари стали спешно сушить уже во время войны.

Начальник управления снабжения Красной армии Александр Васильевич Хрулев подтвердил:

   – В результате отсутствия данных о численности было тяжело снабжать Ленинградский военный округ. С товарищем Тимошенко у нас были расхождения буквально на двести тысяч едоков. Мы держались своей, меньшей цифры. Но у меня, товарищи, не было никакой уверенности, что прав я. Не окажется ли, что он прав и у него на двести тысяч больше, а потом начнут голодать…

   – Надо заставить людей считать, — с угрозой в голосе произнес Сталин.

   – Генеральный штаб численности действующей армии не знал в течение всей войны и не знает на сегодняшний день, — продолжал Хрулев.

Красная армия вступила в войну в летнем обмундировании, в ботинках — это зимой–то! Солдаты мерзли, а валенок не было.

   – 163‑я дивизия пришла на фронт босая, — констатировал Мерецков.

Командарм 2‑го ранга Владимир Николаевич Курдюмов, начальник управления боевой подготовки Красной армии, признал:

   – На финском театре в первый период войны было много обмороженных, потому что люди прибывали в холодной обуви, в ботинках даже, а не в сапогах. Причем часть ботинок была рваной. Я здесь докладываю с полной ответственностью, что воевать при сорокаградусном морозе в ботинках, даже не в рваных, и в хороших сапогах нельзя, потому что через несколько дней будет пятьдесят процентов обмороженных.

Комкор Василий Иванович Чуйков, командовавший 9‑й армией:

   – Я считаю, что мы своих бойцов и командиров не учим в мирное время тяжелым условиям войны. Когда мы инспектировали части, мы больше всего обращали внимание на клубы, на столовые, где чище миски, где больше официанток, где больше отдыха. Но никто не проверял, умеют ли бойцы в поле приготовить обед, умеют ли они в котелке сварить пищу, как с режимом питья в походе. Приказ народного комиссара обороны о том, чтобы тридцать процентов занятий были ночными, мы не выполняли. Мы не закаляли бойца для трудных условий войны. Части, отступая, бросали тяжело раненых. Люди, которых могли спасти, умирали. Один из участников совещания горько заметил:

   – Такой момент надо учесть — своевременно увозить погибших и раненных в бою. Это имеет большое моральное значение на войне для участников боя. Это нужно учесть. Враги–финны старались подбирать своих убитых…

Рассекреченные документы особых отделов рисуют еще более страшные картины: после боя находили останки красноармейцев, которых еще живыми поедали животные.

«Особый колорит общему облику Красной армии, — пишет Андрей Сахаров, — придают многократно упомянутые в материалах спецслужб случаи мародерства на захваченной финской территории. Тащили из домов, покинутых жителями, или даже в их присутствии, буквально все, что можно — велосипеды и швейные машинки, патефоны, шелковые женские платья, одежду, обувь, всякую утварь. С наивным восторгом советские бойцы — обитатели деревенских лачуг, пригородных бараков, «коммуналок» входили в благоустроенные, чистые, ухоженные, полные неведомого им быта дома финских городских обывателей, сельских, хуторских жителей и забирали все, что попадало под руку».

Сталин со злой иронией высказался о частях, попавших в окружение:

   – Окружена была всего лишь одна дивизия, а сюда телеграммы шлете — партии Ленина–Сталина: герои сидят, окружены, требуют хлеба… Сидели, кормили дармоедов… Каждый попавший в окружение считается героем…

Слова вождя запомнили. Попавшие в окружение воспринимались как плохие солдаты, а то и как предатели. Финны вернули советским властям 5572 пленного красноармейца. 180 человек отказались возвращаться в СССР, и они уцелели. Вернувшимся на родине не были рады, встречали их отнюдь не с цветами.

19 апреля 1940 года нарком внутренних дел Берия обратился к Сталину:

«Учитывая, что среди принимаемых военнопленных, безусловно, будет значительное количество лиц, обработанных финской, а возможно, и другими разведками. НКВД СССР считает необходимым обеспечить тщательную фильтрацию принятых военнопленных и проведение среди них соответствующих чекистско–оперативных мероприятий, для чего необходима их фильтрация на срок не менее двух–трех месяцев.

Для осуществления этого считаем целесообразным военнопленных поместить в Южский лагерь НКВД, находящийся в Ивановской области в 47 километрах от железнодорожной станции Вязники. В этом лагере в прошлом помещалась исправительно–трудовая колония НКВД для несовершеннолетних преступников. Лагерь рассчитан на 8000 пленных и вполне приспособлен для организации и размещения в нем военнопленных.

Оперативно–чекистская группа будет доведена до пятидесяти человек и обеспечена соответствующим руководством».

Из числа возвращенных военные трибуналы 350 приговорили к расстрелу. 4354 бывших пленных отправили в лагеря на срок от четырех до восьми лет. Освободить — и то через несколько месяцев — Берия предложил только четыреста пятьдесят человек, «попавших в плен раненными, больными и обмороженными».

Финнов попало в плен в семь раз меньше — всего семьсот девяносто два человека.

Финны противопоставили превосходящим силам Красной армии действия хорошо подготовленных мелких подразделений и одиночных бойцов. Стала ясна разница между плохо обученным призывником и военным профессионалом.

Известный летчик Павел Васильевич Рычагов, командующий военновоздушными силами 9‑й армии, награжденный за Испанию «Золотой Звездой» Героя, возмущался:

   – Один из командиров дивизий сказал, что при такой мощной авиации, какая имеется у нас, ему не надо маскироваться, нас и так защитят. Другая дивизия бросила свою зенитную артиллерию под Ленинградом и вылезла на фронт, как на праздник. Когда один самолет противника появляется над нашим расположением, то поднимается паника, особенно в тылу… Нашу пехоту приучили, что авиация противника ее не будет бомбить. Мало нас били с воздуха, вот почему мы не знаем цену авиации…

Попав под огонь, впадали в панику, бежали с поля боя, бросая оружие.

Ворошилов докладывал Сталину:

«Пехота действует на фронте не как организованная сила, а болтается туда–сюда, как почти никем не управляемая масса, которая при первом раздавшемся выстреле разбегается в беспорядке по укрытиям и в лес».

Армейский комиссар 2‑го ранга Александр Иванович Запорожец, член военного совета 13‑й армии, подтвердил плохое моральное состояние вооруженных сил:

   – Много было самострелов и дезертиров.

   – К себе в деревню уходили или в тылу сидели? — уточнил Сталин.

   – Было две категории. Одни — бежали в деревню, потом оттуда письма писали. Вторые — бежали не дальше обоза, землянок, до кухни. В одном полку было сто пять человек самострелов.

   – В левую руку стреляют? — спросил Сталин.

   – Стреляют или в левую руку, или в палец, или в мякоть ноги…

Финские части, уступавшие в численности, были подготовлены к ближнему бою и несравненно лучше вооружены — в первую очередь автоматами и минометами, что позволяло им косить наступавшую советскую пехоту. Финны оснастили свою армию пистолетамипулеметами «суоми», удобными в бою. Красноармейцы имели только винтовки. Треть красноармейцев оказалась вовсе не обученной. Ответ на все очевидные беды и недостатки вооруженных сил был один.

«Следовали кары — аресты, предание военному трибуналу, расстрелы, создание контрольно–заградительных отрядов для борьбы с дезертирами, — пишет Андрей Сахаров. — Так, в январе 1940 года за упущения и военные неудачи был расстрелян весь штаб 44‑й стрелковой дивизии. Однако это, видимо, мало помогало, потому что вплоть до конца боевых действий сводки спецслужб и донесения руководства НКВД «наверх» по–прежнему изобиловали все теми же обвинениями, что и прежде.

Все эти материалы рисуют весьма рельефно общую цивилизационную картину состояния Красной армии в канун предстоящего жестокого противоборства с гитлеровской Германией».

В конце декабря 1939 года Ставка Главного Командования приостановила боевые действия, чтобы подготовиться посерьезнее. Войну начали, сосредоточив на финском фронте двадцать одну дивизию. Пришлось наращивать силы, и довели их число до пятидесяти восьми. Таким образом добились тройного превосходства в силах. На финский фронт перебросили дополнительное вооружение, прежде всего артиллерию большой мощности и авиацию. 11 февраля 1940 года после мощной артиллерийской подготовки советские войска начали новое наступление, теперь уже более успешное.

Видя, что творится в мире, Сталин спешил закончить неудачную войну. Начались тайные переговоры с финнами — через посредство шведов — о заключении мира. Вот тут и понадобилась Александра Михайловна Коллонтай. В начале 1940 года Коллонтай подключили к подготовке мирного договора с Финляндией.

В секретных переговорах Коллонтай с ее дипломатическими талантами, широкими и давними связями в политическом истеблишменте Скандинавии играла главную скрипку. Лидер социал–демократической партии и министр иностранных дел Финляндии Вяйне Альфред Таннер тайно приезжал в Стокгольм, чтобы поговорить с советским полпредом.

Но у Коллонтай возникли трения с резидентурой НКВД. Политическая разведка хотела показать Сталину, что это ее люди заставят финское правительство принять условия мира.

Уже после смерти Зои Ивановны Воскресенской, автора детских книг о Ленине (за что она удостоилась Государственной премии СССР и премии Ленинского комсомола), появились ее воспоминания о работе в разведке. В том числе в Скандинавии.

«В конце 1939 года, — говорится в воспоминаниях Зои Воскресенской, — я была направлена в Стокгольм с заданием восстановить связи с агентурой в Финляндии. Необходимо было знать истинное положение в стране. Прилетела самолетом, явилась в полпредство к Коллонтай, но Александра Михайловна встретила меня холодновато:

   – О вашем приезде я не была осведомлена. С какой миссией вы прибыли?

   – Война с Финляндией, — пожала я плечами.

   – Вот этого я и опасалась, — сказала она. — За нашим полпредством и

всеми нашими работниками ведется наблюдение. Любое неосторожное действие может привести к тяжелейшим последствиям…

Она отправила телеграмму Молотову с просьбой отозвать меня, «поскольку деятельность советской разведки в Швеции в данной обстановке может привести к осложнениям». На эту шифровку последовал ответ: «Товарищ такая–то выполняет задание своего руководства».

Зоя Воскресенская в воспоминаниях Коллонтай не упоминается. Видимо, будущая писательница не была заметной для посла фигурой. А вот появление другого представителя НКВД в бумагах полпреда отмечено.

В марте 1940 года, в разгар переговоров, в стокгольмское полпредство прислали нового сотрудника. Новичок не понравился Коллонтай:

«Самоуверенный зазнайка и ничего не знает о дипломатической работе (он из другого ведомства). Он все пристает ко мне и допытывается, как идут переговоры, но именно этого я не могу ему сказать.

   – Я прислан сюда, чтобы вам помочь, а если я не буду в курсе, вам же хуже. У вас могут получиться крупные неприятности, от которых именно я смог бы вас избавить.

Он ревнует и следит за моими беседами с военным атташе.

   – С ним вы делитесь положением дел, почему вы скрываете от меня вашу работу, не доверяете мне? Спросите Москву!

Его жалобы мне так надоели, что я запросила Молотова и получила ответ, подтверждающий прежнюю директиву: сохранение полной секретности, никого из членов полпредства не вводить в курс переговоров. Отношения с моим новым секретарем не налаживаются. Я отмахиваюсь от этой ненужной помехи в работе, но меня раздражает постоянная его обидчивость».

В ночь с 12 на 13 марта 1940 года в Москве был заключен мирный договор. С финской стороны подпись поставил министр без портфеля Юхо Кусти Паасикиви. Сталин не мог себе позволить затягивать столь непопулярную в стране и мире войну. Во внешней политике потери были очень большими, хотя Молотов смело назвал войну «новым международным успехом Советского Союза».

3 апреля на заседании политбюро постановили:

«В связи с окончанием военных действий разрешить НКВД СССР:

   1. Установленный порядок передвижения граждан по Кировской железной дороге по индивидуальным пропускам — отменить.

   2. Изъятые у гражданского населения радиоприемники личного пользования возвратить.

   3. Отменить распоряжение о закрытии радиостанций наркоматов и ведомств».

Финны сохранили свою независимость, но им пришлось отдать все, что от них требовал Сталин. Советский Союз получил все территории, которые хотел, а сверх того — в аренду полуостров Ханко, где должна была появиться советская военно–морская база. Граница СССР на Карельском перешейке отодвинулась на сто пятьдесят километров. Финляндия потеряла целую провинцию, эти территории включили в состав образованной 31 марта 1940 года Карело–Финской Советской Социалистической Республики.

За десять дней до этого, 21 марта, Куусинена и его министров Анттилу и Прокконена пригласили к Сталину. Там им, видимо, объявили, что деятельность «народного правительства» прекращена. Большинство его активистов пристроили в Карелии.

В двадцатые и тридцатые годы это была просто Карельская Автономная Республика в составе Российской Федерации. Во время мирового экономического кризиса 1929 года советская пропаганда зазывала в Карелию финнов. Около двенадцати тысяч финнов перебрались в советскую Карелию. Приехали даже несколько тысяч финнов из Америки. Они все бросили, распродали имущество и поехали в счастливую страну, где нет безработицы и эксплуатации. А попали в глухие карельские леса, в тяжелейшие условия, где трудились за гроши. Паспорта и валюту у них отобрали. Целые группы американских финнов приезжали со своей техникой, ее отбирали и передавали в совхозы. Изза присутствия иностранцев в Карелии постоянно шли чистки, вели борьбу с «финским буржуазным национализмом». Наибольшее недоверие вызывали те, кто по своей воле перебрался в Советский Союз, желая участвовать в строительстве социализма…

Теперь Карельскую АССР переименовали в Карело–Финскую и повысили ее статус до союзной республики. Соответственно Карельский обком преобразовали в ЦК компартии Карело–Финской ССР. Сталина не покидала надежда целиком присоединить Финляндию к Советскому Союзу, поэтому он отправил в Петрозаводск Куусинена. Но назначил его не первым секретарем ЦК, а, с расчетом на будущее международное признание, «президентом» — Председателем Президиума Верховного Совета Карело–Финской ССР.

«Мы понесли тогда огромные потери, — вспоминал Никита Хрущев. — В ответ было сменено военное руководство: смещен Ворошилов с поста наркома обороны… Отношения между Сталиным и Ворошиловым были мало сказать дружескими: я всегда видел их вместе, они были неразлучны. Если Сталин пошел на это, то можно себе представить, как был он поражен слабостью нашей армии в войне с финнами!»

Финская кампания показала, что советские вооруженные силы не готовы к серьезному военному конфликту. Во всяком случае именно такой вывод сделал Адольф Гитлер:

   – Состояние русской армии — катастрофическое. Ее едва ли можно использовать для боевых действий. Отсюда, видимо, и такое упорство финнов… Россия в данный момент не опасна. Она внутреннее ослаблена… В настоящее время боеспособность русских вооруженных сил незначительна…

Наблюдая за ходом боевых действий Красной армии, Гитлер пренебрежительно сказал Геббельсу:

   – Хорошенького же союзника мы себе выискали.

До столкновения с Германией оставался год с лишним. Если бы уроки были извлечены, многое удалось бы исправить.

Но Сталин повелел считать финскую кампанию победоносной:

   – Финнов победить — не бог весть какая победа. Мы победили еще их европейских учителей — немецкую оборонительную технику победили, английскую оборонительную технику победили, французскую оборонительную технику победили. Не только финнов, но и технику передовых государств Европы. Не только технику, мы победили их тактику, их стратегию. В этом основная наша победа!

А раз победили, то зачем что–то менять? Маршал бронетанковых войск Павел Семенович Рыбалко вспоминал: «В Финляндии мы опозорились на весь мир. Армией командуют неграмотные люди — командиры эскадронов, вахмистры без образования и опыта». В июне сорок первого Красной армией командовали все те же командиры.

Последний шаг, который привел к мировой войне и предопределил катастрофу Германии, Адольф Гитлер сделал, напав на Советский Союз. Если бы он не пошел на эту авантюру, нацистская Германия, возможно, существовала бы достаточно долго — как минимум до смерти фюрера. Но вся политика Гитлера была сплошной авантюрой! Просто до поры до времени ему невероятно везло.

Его злобная натура не позволяла ему жить в мире и согласии с окружающими. Его безумные взгляды толкали его к завоеваниям.

Нехватка земли — вот главный мотив, который определял политику европейских держав с семнадцатого века. По этой причине коренные жители Северной Америки, Латинской Америки и Австралии подвергались геноциду. Тридцать миллионов рабов были доставлены из Африки в Северную Америку — выращивать рис, сахарный тростник и хлопок. Сорок миллионов переселенцев из Европы отправились по миру в поисках плодородной земли. Желание расширить свою территорию, чтобы иметь больше земли и природных ресурсов, владело умами европейцев как минимум двести лет.

Первая мировая война оказалась такой невероятной трагедией для Европы, что изменила воззрения многих людей. Но не Гитлера. Он жил старыми представлениями. Нацисты не признали результаты войн, которые велись в восемнадцатом и девятнадцатом веках, не признали распределение ресурсов и территорий.

Германия оставалась аграрной страной — в одном ряду с Ирландией, Болгарией и Румынией. Когда нацистские идеологи славили крестьянскую жизнь, они находили немалый отклик среди немцев. В 1933 году почти треть населения Германии работала в сельском хозяйстве. Большая часть населения страны жила в небольших поселках, а не в городах, зависела от сельского хозяйства или как минимум еще морально не оторвалась от деревни. Многие миллионы горожан подкармливались со своих участков, держали кур и свиней. Этим во многом объяснялась отсталость Германии. Фотографии того времени свидетельствуют: летом дети ходили без обуви — родители не могли им купить обувь.

Первая мировая война перевела продовольственный вопрос в разряд политических. Блокада кайзеровской Германии французским и британским флотом привела к тому, что немцы почти голодали. Считается, что от голода в Первую мировую погибло около шестисот тысяч немцев и австрийцев. Страх остаться без продовольствия преследовал Гитлера, как и многих других немцев.

Германия, промышленная держава среднего уровня, нуждалась в закупках продовольствия за границей. Гитлер считал, что импорт — это смерть Германии. Ему рисовались пугающие картины. Немцы, остающиеся без работы или получающие низкую зарплату, ютящиеся в маленьких квартирах, перестанут рожать. Лучшие и яркие эмигрируют в другие страны.

Министром сельского хозяйства стал нацист Рихард Вальтер Дарре, автор книги «Кровь и почва». Он руководил аграрно–политическим отделом партии и считался главным специалистом по сельскому хозяйству.

Дарре родился в Аргентине в семье немецкого переселенца в 1895 году. Он не смог получить аттестат об окончании школы. Но после Первой мировой войны поступил в сельскохозяйственный институт, который закончил в 1925 году, специальность — свиноводство. Значение аграрного избирателя для партии сделало Рихарда Дарре важной фигурой. Он тесно сотрудничал с другим специалистом по сельскому хозяйству Генрихом Гиммлером и по его просьбе руководил в аппарате СС главным управлением расы и поселений. Своим заместителем в министерстве он сделал Герберта Бакке, еще одного старого нациста.

Герберт Бакке родился в 1896 году в Батуми, окончил гимназию в Тифлисе. Его семья переселилась в Россию из Вюртемберга еще в девятнадцатом веке. После начала Первой мировой семью интернировали и отправили за Урал. В 1918 году он вернулся Германию. В 1922 году вступил в нацистскую партию. В 1926 году написал докторскую диссертацию на тему «Российская зерновая экономика как основа народа и экономики России». Бакке полагал, что развитие России возможно только в том случае, если страной будут руководить иностранные этнические элементы. Он имел в виду немцев.

Дарре и Бакке считали, что немцы должны оставаться крестьянами.

Враги немцев — это лишенные корней городские жители–космополиты. Выдвинув лозунг прав и свобод человека, либералы разорвали мистическую связь между немецким народом и землей. Земля превратилась в товар, который продают и покупают. Это лишает народ жизненных сил, потому что земля может принадлежать только настоящим немцам, в жилах которых течет арийская кровь. Люди чуждой крови не станут заботиться о земле. Основу расы составляют крестьяне, чью кровь нужно сохранять.

Дарре и Бакке считали главной опасностью «придуманные англичанами и евреями» свободную торговлю, парламентаризм и либерализм. Собственное сельское хозяйство должно производить все, что необходимо государству, иначе враги задушат Германию.

Нехватка земли — вот что тревожило немецких политиков, потому что Германия — более населенная страна, чем Франция. И она не имела колоний, как Англия. Дар–ре и Бакке полагали, что для успешного ведения хозяйства землевладельцу нужно иметь не менее двадцати гектаров. И выходило, что восемьдесят восемь процентов сельского населения Германии фактически лишены земли; они обрабатывали участки в полгектара или немногим больше. Для двенадцати миллионов малоземельных крестьян обещания нацистов дать им наделы были крайне важны. Перераспределение в их пользу земель крупных помещиков не изменило бы положения вещей. Даже если бы всю землю в Германии переделили, то на одно хозяйство пришлось бы не более тринадцати гектаров.

1 октября 1933 года нацисты провели первый праздник урожая. В район Хамельна свезли делегации со всех концов страны. Вечером на самолете прилетел Адольф Гитлер. Ему организовали восторженную встречу.

За несколько дней до праздника урожая, 26 сентября, Дарре и Бакке представили правительству проект закона о защите германского крестьянства. Это один из первых законов, подготовленных нацистами. Закон возвращал Германию к древним понятиям крови и почвы и знаменовал отказ от современных представлений о собственности.

В законе гарантировалось «здоровое питание германского народа благодаря свободному крестьянскому сословию, в котором только старший сын — единственный наследник неделимого крестьянского двора». Иначе говоря, старший сын получает земельное владение и все имущество, остальным наследникам не полагается ничего.

«Настало время борьбы, — писал участвовавший в разработке закона нацистский юрист Роланд Фрайслер, — время борьбы — это время сева. Посеем верность, пожнем жизнь».

Дарре и Бакке предлагали выделить наследственные наделы, которые должны быть защищены от долгов, от колебаний рынка и передаваться только по наследству в расово полноценных семьях. Размер надела — от семи с половиной до ста двадцати пяти гектаров. Но эти наделы нельзя продать или заложить. Владельцы обязаны были подтвердить чистоту своей крови и передавать землю только наследнику мужского пола.

Делить надел запрещалось — все достается только одному наследнику. Женщины лишались права наследовать землю.

Предварительно министр Дарре съездил в Бергхоф, чтобы получить одобрение Гитлера. Тем не менее законопроект встретил сопротивление. Крупные землевладельцы не любили Дарре и Бакке, которых именовали «аграрными большевиками».

Глава Имперского банка Яльмар Шахт считал, что законопроект подрывает экономику сельского хозяйства. Крестьянин берет кредит под залог земли, покупает посадочный материал, технику, удобрения, выращивает урожай, продает его и возвращает кредит. Откуда крестьянин возьмет деньги, если землю запретят закладывать? Министр экономики Курт Шмитт предупреждал, что появятся землевладельцы, которые совершенно не будут заинтересованы в эффективном хозяйствовании, потому что как бы плохо они ни вели дела, государство спасет и от долгов, и от падения цен.

Идея передавать землю одному наследнику, чтобы надел не дробился, нравилась. Но получалось, что в таком случае хозяин и вовсе лишается права решать судьбу своей собственности. К тому же остальные наследники не могли рассчитывать даже на компенсацию за то, что земля досталась другим. Обделялись жены и дочери землевладельца. Гестапо фиксировало недовольство сельского населения. Был и другой аспект: Дарре и Бакке хотели стимулировать большие семьи, а этот закон подталкивал крестьянина к тому, чтобы иметь только одного наследника.

Тем не менее закон 29 сентября 1933 года приняли, земельные наделы площадью до ста двадцати пяти гектаров перевели в разряд наследственных неотчуждаемых владений.

Сельское хозяйство Германии оставалось отсталым, ему не хватало специалистов и умелых управляющих. Ситуация только ухудшалась тем, что Дарре и Бакке старались вывести сельское хозяйство из–под влияния сил рынка, введя систему контроля над производством и над ценами. Деревню пронизали партийные структуры. В каждой из пятидесяти пяти тысяч немецких деревень появился ортсбауэрнфюрер, который присматривал за односельчанами. Они докладывали о ситуации пятистам крайсбауэрнфюрерам, а те девятнадцати ландесбауэрнфюрерам…

Закупочные цены были повышены — к радости крестьян, но к неудовольствию остальных немцев. Расходы правительство напрямую переложило на потребителя путем повышения цен на продовольствие, что ударило по карману горожан.

В 1935 году Дарре и Бакке объявили «Битву за урожай». Проводились собрания и митинги, распространялись листовки. Нацистские уполномоченные ездили с лекциями по деревням. Пытались уменьшить зависимость от импортных кормов. Сократили вдвое закупки масличных семян, в два с половиной раза — закупки жмыховой муки. От покупки кукурузы отказались почти полностью. Крестьянам рекомендовали заменять импортные корма отечественными — сеном, турнепсом (то есть репой), ботвой сахарной свеклы. Свиней — откармливать картошкой.

Урожаи ржи и пшеницы на протяжении трех лет, в 1934–1937 годах, были очень низкими. Пустили в ход стратегические резервы, оставшиеся от рекордного урожая 1933 года. Крестьян заставляли продавать молоко и масло по низкой цене. Они несли убытки. Теми, кто пытался самостоятельно торговать продовольствием, занималось гестапо.

Немцы получали работу на военном производстве, стали зарабатывать, хотели нормальной еды и не желали удовольствоваться диетой, предписываемой нацистскими лидерами. Летом тридцать пятого возникла идея введения карточек на хлеб. По политическим соображениям ее отвергли. В муку подмешивали кукурузу и картофельный крахмал. А вот масло и мясо в 1935 году продавали уже только местным жителям — по спискам.

«Даже я, дипломат, — записывал в дневнике американский посол в Берлине Уильям Додд, — должен написать заявление, чтобы покупать мясо у местного торговца. Магазинам разрешено продавать продовольствие только тем, кто включен в список, да и то в ограниченном количестве».

В 1936 году стало очевидно, что сельское хозяйство Германии не в состоянии обеспечить страну продовольствием. Но что–то менять в аграрном секторе нацистские руководители не хотели. Они видели выход в территориальных приобретениях — нужны еще семь–восемь миллионов гектаров плодородной земли. Взоры обращались на восток.

— Естественная сфера обитания немецкого народа, — говорил министр продовольствия и сельского хозяйства Вальтер Дарре, — это территории к востоку от рейха — до Урала, к югу до Кавказа, Каспийского моря, Черного моря. Мы должны освоить это пространство, следуя тому природному закону, что более полноценный народ имеет право захватывать землю, принадлежащую неполноценному народу. Вопросы морали к этой ситуации неприменимы. Немецкий народ имеет право считать своими огромные территории на востоке и выселить оттуда тех, кто там сейчас живет. На земле действует только один закон: слабый уступает место сильному…

Призыв в армию молодых мужчин, разгром и плен, сокращение выпуска кормов для скота и удобрений (их производство сократили ради выпуска взрывчатых веществ), мобилизация конского поголовья для военных нужд привели к тому, что во многих странах Европы, которые поставляли зерно и мясо Германии, в 1940 году разразился сельскохозяйственный кризис. Германия начала Вторую мировую войну, имея меньше девяти миллионов тонн зерна. Через год войны остался миллион.

С экономической точки зрения, военные победы 1940 года не уменьшили зависимости Германии от поставок из Советского Союза. Это стало особенно ясно после того, как нарком иностранных дел Молотов во главе большой делегации побывал в Берлине в ноябре 1940 года.

Советские руководители желали объясниться с Гитлером. Но зазвать

Риббентропа в Москву в третий раз уже было невозможно. Пришлось Молотову отправиться за границу. Сталин продиктовал ему подробные инструкции (записи сохранились), и Вячеслав Михайлович отчитывался перед ним после каждого раунда бесед. Нарком натолкнулся на жесткую позицию Гитлера.

Вячеслав Михайлович телеграфировал Сталину:

«Похвастаться нечем, но по крайней мере выяснил теперешние настроения Гитлера, с которыми придется считаться».

Немцы предложили проект соглашения четырех держав — России, Германии, Италии и Японии, чтобы координировать политику и поделить сферы влияния. Идея наркому нравилась. Но он хотел все уточнить. Сказал фюреру, что они со Сталиным рассчитывают, что Германия признает, что «Финляндия должна быть областью советских интересов». Гитлер не без колебаний согласился с этим.

   – В той же степени, как, например, Эстония и Бессарабия? — уточнил Молотов.

К тому времени Бессарабия и Эстония уже стали частью Советского Союза. Вячеславу Михайловичу нужно было получить прямое согласие Гитлера на присоединение Финляндии.

   – Я не хочу войны в Финляндии, — ответил Гитлер. — Кроме того, Финляндия является для Германии важным поставщиком.

   – Эта оговорка является новым моментом, — заметил Молотов. — Прежде советские интересы в Финляндии признавались без оговорок.

   – Нет ничего нового, — возразил Гитлер. — Когда вы вели войну с Финляндией, мы сохраняли лояльность. Мы советовали Финляндии согласиться на ваши требования. Но как вы говорили, что война в Польше будет источником осложнений, так я теперь заявляю, что война в Финляндии будет источником осложнений. К тому же Россия уже получила от Финляндии львиную долю того, что она хотела… 25 ноября 1940 года, вернувшись в Москву, Молотов пригласил к себе германского посла Шуленбурга и сказал, что Советский Союз готов принять проект пакта четырех держав, но выдвигает свои условия: «Немецкие войска должны покинуть Финляндию, которая по советско–германскому соглашению 1939 года является сферой влияния СССР. Экономические интересы Германии в Финляндии (поставки леса и никеля) будут обеспечены».

Покинув Берлин, Молотов оставил там нового полпреда — Владимира Георгиевича Деканозова, которого в Наркомат иностранных дел перевели из НКВД. 19 декабря 1940 года Деканозов вручил верительные грамоты Гитлеру.

«Приняв верительные грамоты и поздоровавшись со мной, Гитлер предложил сесть, — докладывал Деканозов в Москву. — Гитлер сказал, что я самый молодой посол в Берлине. В былые времена раньше шестидесяти пяти лет никто не становился послом, теперь все изменилось. Я заметил, что в Германии теперь также происходит выдвижение молодых кадров на разные отрасли государственной работы. Гитлер подтвердил это».

Немцы поставили вопрос об удвоении поставок зерна, которые уже достигли миллиона тонн в год. Получили согласие. Советское руководство изъявило готовность распечатать стратегические запасы зерна, чтобы удовлетворить просьбу Германии.

28 ноября 1940 года Молотов, вернувшись в Москву, сказал послу Шуленбургу:

— Советское правительство решило пойти навстречу германскому правительству и потревожить свои общегосударственные резервы, причем эти резервы пришлось потревожить значительно. Тем не менее, учитывая нужду Германии в зерне, советское правительство решило полностью удовлетворить просьбу Германии и поставить два с половиной миллиона тонн зерна…

3 июня 1941 года, меньше чем за три недели до начала войны, в Москве особо секретным решением политбюро разрешили «из особых запасов» поставить в Германию тысячи тонн стратегического сырья, необходимого военной промышленности, — медь, никель, олово, молибден и вольфрам. В 1940 году на нацистскую Германию пришлось 52 процента советского экспорта.

Но все это не умаслило Гитлера. Напротив, он уверился в том, что первым делом надо захватить Украину, чтобы кормить Германию.

Только в СССР были уголь, сталь, природные ископаемые, необходимые для бесперебойной работы военно–промышленного комплекса. Только на Кавказе была нефть, которая сделала бы Германию и захваченные ею территории независимыми от импорта нефти. Только с ресурсами Советского Союза Германия могла продолжать войну против Британии и Соединенных Штатов.

В октябре 1940 года сотрудник германского посольства в Москве Гебхард фон Вальтер отправил доклад начальнику генштаба сухопутных войск Францу Гальдеру. Он предупреждал, что не стоит ожидать распада Советского Союза после первого удара и что Германия не так много приобретет, захватив Украину: это перенаселенный район с очень неэффективным сельским хозяйством.

Но в аппарате генерала Георга Томаса подсчитали, что смогут выкачать с Украины не менее четырех миллионов тонн зерна. Томас твердил, что вслед за Украиной нужно взять и Кавказ: для вывоза урожая с оккупированных территорий понадобится большое число тракторов и грузовиков, а топливо можно взять только в самом Советском Союзе. Для своих подчиненных, отправляемых на работу в оккупированные советские районы, Бакке, родившийся в Российской империи, составил памятку:

«Не разговаривайте, а делайте. Русского вам никогда не

переговорить и не убедить словами. Меньше слов и дебатов. Главное — действовать. Русскому импонирует только действие, ибо он по своей натуре женственен и сентиментален… Россия всегда была страной подкупов, доносов и византизма. Эта опасность может проникнуть к вам, особенно через эмигрантов, переводчиков и т. д. Русские, занимающие руководящие посты, а также руководители предприятий, старшие рабочие и надсмотрщики проявляют всегда склонность к подкупам и вымогательству взяток у своих подчиненных. Пресекайте взяточничество, будьте сами всегда неподкупны…»

После нападения на Советский Союз, 20 августа 1941 года, секретарь фюрера Криста Шрёдер писала подруге из «Волчьего логова»: «Мне непонятно, почему англичане не берутся за ум. После того, как мы двинулись на восток, нам не нужны их колонии. Украина и Крым такие плодородные, что мы сможем получать все, что нам нужно, а остальное (чай, кофе, какао и так далее) ввезти из Южной Америки. Само по себе это так просто и ясно. Дай бог, чтобы вскоре англичане образумились».

Многие годы ходили слухи о том, что накануне войны Сталин и Гитлер тайно встретились — где–то на западной границе, но взаимопонимания не достигли. Однако этой встречи не было… Считается, что накануне войны они обменивались письмами, пытаясь о чем–то договориться. Вроде бы маршал Жуков об этом говорил. Но подтверждений в архивах не найдено. И это миф…

А вот попытка остановить войну действительно была предпринята в мае сорок первого, за месяц до нападения нацистской Германии на Советский Союз. Об этом известно немногим, потому что главных действующих лиц этой драматической истории казнили.

8 января 1941 года Адольф Гитлер вызвал в свою альпийскую резиденцию, в Бергхоф, все военное руководство Третьего рейха:

— Нашим решением должно быть: как можно скорее свалить Россию наземь.

«Гитлер дал понять, — записал в дневнике адъютант фюрера полковник

Николаус фон Белов, — что этим летом намерен начать войну против России. Присутствующие восприняли заявление Гитлера молча и без возражений. Должен отметить: лица у офицеров были замкнутыми. Похоже, никто из них не считал необходимым вести войну против России. Но высказать свои опасения Гитлеру они не решились…

3 февраля Гитлер провел длительное, продолжавшееся несколько часов совещание с командованием вооруженных сил. Обсуждались способы завоевания невероятно огромного пространства России.

В сороковом году, перед французской кампанией, главком сухопутных сил Браухич и начальник генштаба Гальдер не раз высказывали свои опасения, возражая против этой войны. Указания Гитлера о войне с Россией они восприняли без единого слова сомнения или сопротивления. Мне даже пришла в голову мысль, что, целиком и полностью осознав неосуществимость этого замысла, они ничего не предприняли, дав фюреру возможность самому загнать себя в гибельную западню».

После громкой победы на Западе и капитуляции Франции политическая карта Европы переменилась. Германия стала властителем континента. Гитлер казался умелым и удачливым стратегом. Германские генералы больше не рисковали ему возражать.

Рискнул только один человек — немецкий посол в Советском Союзе граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург. Вся его дипломатическая карьера была связана с нашей страной. Он начинал свою службу, когда еще существовала Российская империя.

Шуленбурга считали хорошим профессионалом и весьма обаятельным

человеком. «Граф Шуленбург, — как выразился один из его подчиненных, — имел репутацию дипломата, у которого были только друзья и не было врагов». Посол считал войну с Россией гибельной для Германии. Такого же мнения придерживались его ближайшие сотрудники.

   – Если в слухах о войне есть доля истины, — сказал советник посольства Густав Хильгер исполнявшему обязанности военного атташе полковнику Хансу Кребсу, — тогда ваша обязанность — объяснить Гитлеру, что война против Советского Союза приведет к крушению Германии. Вам известна мощь Красной армии, стойкость русского народа, безграничные просторы страны и неистощимые резервы.

   – Я все это отлично понимаю, — ответил полковник Кребс, — но Гитлер нас, офицеров генерального штаба, больше не слушает — после того, как мы отговаривали его от кампании против Франции и называли линию Мажино непреодолимой. Он одержал победу вопреки всему, и нам пришлось заткнуться, чтобы не потерять свои головы.

Шуленбург не терял надежды предотвратить войну. В апреле сорок первого посол вылетел в Германию, чтобы попасть на прием к Гитлеру. Предварительно он отправил в Берлин личное послание, в котором пытался в дипломатичной форме предупредить об опасности нападения на Россию. Когда его допустили к Гитлеру, письмо лежало на столе. Но фюрер ни словом не дал понять, читал ли он его. Посол воспринял это как сигнал — Гитлер с ним не согласен.

Шуленбурга не посвящали в тайны высшего руководства Германии, считая его слишком расположенным к России. Гитлер фактически уклонился от разговора со своим послом. Но прежде чем закончить беседу он вдруг произнес:

   – Да, вот еще что — я не собираюсь воевать с Россией!

30 апреля посол Шуленбург вернулся в Москву из Берлина. В аэропорту его встречал советник Хильгер.

Шуленбург отвел его в сторону и обреченно произнес:

   – Жребий брошен. Война с Россией — решенное дело!

   – Почему вы так считаете, — удивился Хильгер, — если сам Гитлер сказал, что воевать не собирается?

Посол пожал плечами:

   – Он мне просто соврал.

Но посол не оставлял надежды как–то воздействовать на Берлин. 2 мая Шуленбург телеграфировал в имперское министерство иностранных дел:

«Я и высшие сотрудники моего посольства постоянно боремся со слухами о неминуемом немецко–русском военном конфликте… Попытки опровергнуть эти слухи здесь, в Москве, остаются неэффективными, поскольку эти слухи беспрестанно поступают сюда из Германии — каждый прибывающий в Москву или проезжающий через Москву не только привозит эти слухи, но может даже подтвердить их ссылкой на факты».

Телеграмма осталась без ответа. Именно в тот день, 2 мая, командующий 4‑й танковой группой вермахта генерал–полковник Эрих Хёппнер, перед которым поставили задачу — взять Ленинград, подписал секретный приказ:

«Война против России является важнейшей частью борьбы за существование немецкого народа. Это — давняя борьба германцев против славян, защита европейской культуры от московскоазиатского нашествия… Эта борьба должна преследовать цель превратить в руины сегодняшнюю Россию, поэтому должна вестись с неслыханной жестокостью. Каждый бой должен быть организован и проводиться с железной волей, направленной на безжалостное и полное уничтожение противника».

А Шуленбургу пришла в голову новая мысль: если невозможно урезонить фюрера, то почему бы не устроить новые переговоры между Москвой и Берлином? Навязать их Гитлеру, заставить его заняться дипломатией и тем самым приостановить подготовку к войне?

«Мир можно спасти, если уговорить советское руководство проявить дипломатическую инициативу и вовлечь Гитлера в переговоры, которые лишили бы его предлога для военных действий против Советского Союза, — считал Густав Хильгер. — Советский посол в Берлине Деканозов как раз в это время находился в Москве. Решили, что нам нужно связаться с ним и открыть ему глаза».

Старое здание советского посольства в Берлине сгорело в войну. Но новое построили на том же месте, на Унтер–ден–Линден. Здесь в сорок первом году и работал тогдашний посол Владимир Георгиевич Деканозов. Он считался у немцев очень влиятельным человеком. Они полагали, что советский посол — чуть ли не личный друг самого Сталина.

«Во время вручения верительных грамот, — докладывал Деканозов в Москву, — Гитлер спросил, происхожу ли я из той местности, где родился Сталин, знаком ли я со Сталиным издавна по совместной революционной работе. Я ответил, что мои родители происходят из той же местности Грузии, где родился Сталин. Сам я родился в Баку, совместную революционную работу в Грузии со Сталиным не вел, объяснив, что мне сорок два года, а товарищу Сталину около шестидесяти одного года».

Немцы ошибались. Своей карьерой советский посол был обязан не Сталину, а Берии.

Владимир Георгиевич Деканозов родился в июне 1898 года в Баку в семье контролера нефтяного управления. Окончил Тифлисскую гимназию, два года учился на медицинском факультете Саратовского, затем Бакинского университетов. Летом 1921 года Деканозова назначили уполномоченным отдела по борьбе с бандитизмом Азербайджанской ЧК, потом заместителем начальника экономического отдела. Там он и познакомился с Берией. И благодаря Лаврентию Павловичу быстро делал карьеру. Берия сделал его секретарем ЦК компартии Грузии по транспорту, наркомом пищевой промышленности, председателем республиканского Госплана.

Переведенный в Москву в 1938 году, Лаврентий Павлович взял с собой надежного соратника. Решением политбюро комиссар госбезопасности 3‑го ранга Деканозов был назначен начальником внешней разведки. «Низенький, плотно сколоченный человек с круглой лысеющей головой и выпученными, белесыми, рачьими глазами, — таким его запомнил помощник. — Держал себя очень самоуверенно, почти развязно». Но разведкой Владимир Георгиевич руководил недолго — ушел на повышение.

В мае 1939 года новым наркомом иностранных дел был назначен Молотов, его заместителем — Деканозов. 12 ноября 1940 Молотов на поезде прибыл в Берлин в надежде решить спорные вопросы с Гитлером. Его сопровождал Деканозов. Тогдашний полпред в Берлине Молотову не понравился. Он снял его с должности и назначил полпредом Деканозова, сохранив за ним высокую должность заместителя наркома…

А 5 мая 1941 года Шуленбург пригласил к себе находившегося в тот момент в Москве Деканозова на завтрак. Шуленбург хотел предупредить Деканозова, что Гитлер готовит нападение на Россию. Немецким языком Деканозов не владел. Поэтому взял с собой Владимира Николаевича Павлова, чьи переводческие таланты ценили и Сталин, и Молотов.

Павлов в марте 1939 года защитил дипломную работу на теплоэнергетическом факультете Московского энергетического института. Судьба молодого человека изменилась в один день, когда его вызвали в ЦК, устроили экзамены по английскому и немецкому языкам, которые он знал с детства, и отправили на работу в Наркомат иностранных дел. И сразу назначили помощником Молотова. Потом год Павлов проработал в Берлине.

«А в конце декабря 1940 года, — вспоминал Павлов, — я был отозван из

Германии и назначен заведующим Центрально–европейским отделом Наркоминдела. Отдел ведал отношениями с Германией, Венгрией и Чехословакией, оккупированной Германией».

Молодой переводчик нравился большому начальству. Но нравы были страшноватые. Как–то на приеме Сталин, будучи в хорошем настроении, пошутил в своей манере:

— Светлая голова у товарища Павлова. Много знает. Не пора ли ей в Сибирь?

Говорят, что Владимир Николаевич Павлов смеялся вместе со всеми. «Шуленбурга, — вспоминал Павлов, — переводил на русский язык советник германского посольства Густав Хильгер. Он говорил порусски безупречно».

До революции Хильгер окончил юридический факультет Московского университета. Накануне Первой мировой войны он вместе с русской женой уехал в Германию. Вернулся в Россию после заключения Рапалльского договора.

Владимир Павлов:

«В Германии менялись посольства, а Хильгер неизменно оставался в составе посольства в Москве, медленно, но верно продвигаясь по дипломатической лестнице. К нашей стране Хильгер относился с плохо скрываемой враждебностью».

Павлов, похоже, ошибался. Густав Хильгер обрусел, что произошло со многими немцами, давно переселившимися в Россию.

«Я разрывался между русской и немецкой культурой, — писал Хильгер. —

В конечном счете возобладало немецкое влияние, но не будет ошибкой утверждать, что у меня всегда были два отечества — Германия и Россия. Я привязан к обеим странам душой и по обеим тоскую… Фюрер говорил, что считает меня наполовину русским».

Хильгер впервые увидел фюрера в 1939 году:

«Гитлер медленно подошел к нам, пристально вглядываясь в нас странно уклончивыми и хитрыми глазами. Ни тогда, ни во время последующих встреч с Гитлером я не ощущал никакого гипнотического эффекта, который ему приписывали. При виде небольшой фигуры, смешной челки, спадающей на лоб, и забавных маленьких усиков я ощущал лишь безразличие, которое через час сменилось физическим отвращением из–за того, что он постоянно грыз ногти».

Разговаривая с Деканозовым, посол Шуленбург не мог, конечно, прямым текстом сказать, что Германия вот–вот нападет на Советский Союз. То, что он делал, и так могло считаться государственной изменой. Он втолковывал Деканозову, что советское правительство недооценивает опасность войны. Убеждал, что необходимо что–то предпринять — до того, как Гитлер решит нанести удар. Объяснял, что отношения между Берлином и Москвой испортились из–за Югославии.

Весной сорок первого в Москве с тревогой следили за тем, как Германия укрепляет свои позиции на Балканах, в опасной близости от советских границ. 1 марта немецкие войска вошли в Болгарию. София присоединилась к тройственному (между Германией, Италией и Японией) пакту от 27 сентября 1940 года.

Договор подписали также Венгрия и Румыния, которые тем самым становились союзниками Берлина. Немцы требовали и от Югославии присоединиться к пакту. Прежде всего это был бы удар для Англии, пытавшейся помешать триумфальному шествию нацистов по Европе.

Глава британского правительства Уинстон Черчилль делал все, чтобы этому помешать. Он отправил телеграмму премьер–министру Драгише Цветковичу в Белград: «Полный разгром Гитлера и Муссолини в окончательном счете неизбежен. Я надеюсь, ваше превосходительство, что вы учтете ход исторических событий и окажетесь на высоте».

Югославия раскололась. Союз с нацистами не был популярен в обществе. Но правительство боялось злить Гитлера и было готово пойти фюреру навстречу.

Британские разведчики и дипломаты сообщали в Лондон, что в Белграде царят страх и смятение. Черчилль хотел отправить в Югославию своего министра иностранных дел Энтони Идена. Югославы ответили отказом. Единственным исключением была позиция командующего военновоздушными силами Югославии генерала Душана Симовича. Он представлял националистически настроенных офицеров. На него англичане и опирались.

25 марта нацистские дипломаты все–таки вынудили правительство Югославии вступить в союз с Германией и Италией. Но только на два дня. В ночь на 27 марта югославские генералы, ориентировавшиеся на Англию, совершили военный переворот. Известие о революции в Белграде было воспринято в Лондоне как настоящий праздник:

— Наконец–то, — говорил Черчилль, — хоть какой–то результат наших отчаянных попыток создать антигитлеровский фронт на Балканах и помешать захвату этих стран гитлеровской Германией.

28 марта 1940 года начальник разведывательного управления

Генерального штаба Красной армии генерал–лейтенант Филипп Иванович Голиков информировал Сталина о ситуации в Югославии:

«Цветкович и другие министры арестованы. Новое правительство поручено сформировать армейскому генералу Симовичу. В столице с 7 часов 27 марта мимо полпредства начали проходить колонны демонстрантов с лозунгами: «За союз с СССР», «Да здравствуют Сталин и Молотов», «Долой Гитлера».

Новое югославское правительство попросило Советский Союз о помощи. 3 апреля в Наркомате иностранных дел первый заместитель Молотова Андрей Януарьевич Вышинский принял югославскую делегацию.

— Наше правительство, — заявил югославский посланник Милан Гаврилович, — горячо желает и ожидает союза с Москвой.

Сталин согласился подписать с Югославией договор о дружбе и ненападении. Это привело Гитлера в дикое раздражение. Он отложил нападение на Советский Союз, чтобы наказать непокорную Югославию. 5 апреля 1941 года агент советской военной разведки Альта в Берлине вызвала своего связного из советского посольства на срочную встречу. Это был капитан Николай Максимович Зайцев, по военной профессии артиллерист. Он работал в Берлине под крышей начальника административно–хозяйственного отдела советского торгпредства. После войны он будет служить в управлении военного коменданта советского сектора Берлина…

Альта сообщила: «Выступление Германии против Югославии произойдет в ночь с 5 на 6 апреля. Германия рассчитывает за 14 дней разгромить Югославию».

Альта — псевдоним Ильзы Штёбе, немецкой журналистки, которая много лет работала на советскую разведку.

Информация была точной. 6 апреля немецкие войска обрушились на

Югославию. Это произошло через несколько часов после подписания в Москве советско–югославского договора. Праздничный банкет отменили, ограничились шампанским. Югославы хотели включить в договор пункт о военной взаимопомощи. Сталин отказал югославам. Когда Гитлер оккупировал и расчленил Югославию, Сталин не стал протестовать. Не отозвал советского посла из Берлина, не прекратил сотрудничество с нацистской Германией и не отправил Красную армию на помощь братьям–сербам.

«Россия теперь держится в стороне, — восторгался министр пропаганды Йозеф Геббельс. — Никто не хочет попасть на линию нашего огня. Так–то лучше».

12 апреля драматург Всеволод Витальевич Вишневский, автор знаменитой пьесы «Оптимистическая трагедия», записал в дневнике:

«Вернулся из Кремля: был у Ворошилова… Он перешел к теме Гитлера: человек оказался гораздо умнее и серьезнее, чем мы предполагали. Большой ум, сила… Пусть упрекают: маньяк, некультурный, экспансивный и прочее, но в своем деле — гений, сила… Мы внимательно слушали. Трезвая оценка возможного врага». На следующий день, 13 апреля, в воскресенье, Сталин сделал неожиданный жест. Вождь приехал на вокзал проводить польщенного таким вниманием министра иностранных дел Японии Ёсукэ Мацуока.

«Этого не ожидал никто, — вспоминал Молотов, — потому что Сталин никогда никого не встречал и не провожал. Японцы, да и немцы, были потрясены. Поезд задержали на час. Мы со Сталиным крепко напоили Мацуоку и чуть ли не внесли его в вагон. Эти проводы стоили того, что Япония не стала с нами воевать».

Весь дипломатический корпус увидел, как Сталин обнял за плечи немецкого посла Шуленбурга и попросил его позаботиться о том, чтобы

Германия и Советский Союз и дальше оставались друзьями. Затем

Сталин повернулся к немецкому полковнику Хансу Кребсу,

исполнявшему обязанности военного атташе, и пожал ему руку со словами:

— Мы останемся друзьями, что бы ни случилось.

Министр Геббельс записал в дневнике: «Как хорошо обладать силой! Сталин явно не хочет знакомиться с германскими танками… Я провел весь день в лихорадочном ощущении счастья. Какое воскресение из долгой зимней ночи!»

17 апреля югославская армия капитулировала. Третий рейх находился в зените могущества. «Для немецкого солдата нет невозможного» — этими словами заканчивалась сводка вермахта, где подводились итоги боевых действий на Балканах и в Северной Африке.

«4 мая, в шесть вечера, — вспоминал адъютант Гитлера, — состоялось обычное после каждой успешной кампании выступление фюрера в рейхстаге. Подчеркнув мощь и выдающиеся успехи вермахта, Гитлер сказал: «Сорок первому году суждено войти в историю как году нашего величайшего триумфа».

Но Гитлер не сказал, что оккупация Югославии заставила его отложить нападение на Советский Союз на четыре недели. А это имело большое значение для нашей страны…

Как раз на следующий день в Москве Шуленбург объяснял Деканозову, в каком бешенстве пребывает Гитлер из–за истории с Югославией.

«Германия как великая держава, — говорил немецкий посол, — не могла терпеть действий югославского правительства, которое по прошествии всего лишь нескольких часов после подписания пакта с Германией посадило в тюрьму министров, подписавших этот пакт… У Гитлера остался неприятный осадок от действий советского правительства, заключившего договор с Югославией. У него создалось впечатление, что Советский Союз стремится препятствовать осуществлению Германией своих жизненных интересов».

Шуленбург предупредил советского посла, что не имеет указаний из Берлина и ведет эту беседу в частном порядке.

Но Деканозов просто не мог поверить, что немецкие дипломаты ведут эту беседу на свой страх и риск! И счел их слова попыткой спровоцировать советское правительство на какой–то опасный шаг. Тем не менее Деканозов доложил Молотову:

«По мнению Шуленбурга, слухи о предстоящей войне Советского Союза с Германией являются «взрывчатым веществом» и их надо пресечь, «сломать им острие»… Шуленбург несколько раз повторял мысль, что следует что–то предпринять, чтобы пресечь слухи…»

Вечером того же дня, 5 мая 1941 года, в Кремле состоялся традиционный прием для выпускников и преподавателей шестнадцати военных академий и девяти военных факультетов гражданских учебных заведений. На приеме выступил Сталин.

Речь не опубликовали. Иностранные дипломаты и журналисты, работавшие в Москве, пытались выяснить, что именно сказал вождь военным. Советская разведка организовала утечку информации, точнее дезинформации, специально для германского посольства. И посол Шуленбург сообщил в Берлин, что Сталин, сопоставив силы Красной армии и вермахта, «старался подготовить своих приверженцев к новому компромиссу с Германией».

В реальности речь носила прямо противоположный характер. Сталин пренебрежительно говорил о вермахте и превозносил успехи Красной армии. Многие историки даже увидели в словах призыв к превентивной войне против Германии. Но Сталин объяснил соратникам:

— Я сказал это, чтобы подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира.

Немецкие победы на Западе производили сильное впечатление. И Сталин успокаивал своих командиров. Заодно напомнил, что Германия — потенциальный противник. Это не означало, что война вот–вот начнется. Красная армия должна постепенно готовиться к тому, чтобы в какой–то момент перехватить у Гитлера военную инициативу.

На следующий день, 6 мая, в газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о назначении Сталина председателем Совета народных комиссаров. Он сделал себя главой правительства, в частности, с прицелом на зарубежные поездки. Конечно, в мире никто не заблуждался относительно его реальной роли. Но, с протокольной точки зрения, генерального секретаря партии нельзя было принять с официальным визитом. Роль главы правительства позволяла Сталину поехать за границу, где он не был с дореволюционных времен.

В Москве обсуждался вопрос о том, что Сталину есть смысл самому побывать в Берлине и объясниться с Гитлером. Ситуация с каждым днем становилась все сложнее. Советские военные нервничали, видя, как немецкие войска концентрируются на западных границах Советского Союза.

   9 мая состоялась вторая беседа послов. На сей раз угощал Деканозов. Шуленбург пришел на встречу воодушевленный. Он считал, что назначение Сталина главой правительства открывает неожиданную возможность для активной дипломатии, которая снимет угрозу войны.

«По мнению Шуленбурга, — доложил Молотову Деканозов, — Сталин мог бы в связи со своим назначением обратиться с письмами к руководящим политическим деятелям дружественных СССР стран, например, к Мацуока, Муссолини и Гитлеру. В письме Гитлеру могло быть сказано, что до Сталина дошли сведения о слухах по поводу якобы имеющегося обострения советско–германских отношений и даже возможности конфликта. Для противодействия этим слухам Сталин предлагает издать совместное коммюнике. На это последовал бы ответ фюрера, и вопрос, по мнению Шуленбурга, был бы разрешен».

Незадолго до встречи двух послов резидентура советской внешней разведки, работавшая в Берлине, сообщила в Москву, что, судя по всему, Гитлер предъявит некий ультиматум, который станет основой для новых переговоров. Поэтому предложение Шуленбурга и восприняли как начало этого нового тура переговоров.

Идея организовать обмен письмами, чтобы решить накопившиеся проблемы, Сталину явно нравилась. Встреча с Гитлером, новая поездка Молотова в Берлин или нацистского министра иностранных дел Риббентропа в Москву казались реальными… Но на следующий день совсем другой человек и с другим посланием отправился из Берлина в Лондон.

   10 мая 1941 года заместитель фюрера по партии имперский министр Рудольф Гесс на двухмоторном истребителе «Мессершмитт‑110» улетел в Англию, которая находилась в состоянии войны с Германией. Гесс любил летать и сел за штурвал сам. Он хорошо подготовился к полету, запасся картами и лекарствами, долетел до Шотландии и прыгнул с парашютом.

Он еще был в воздухе, когда его испуганные адъютанты принесли Гитлеру прощальное письмо.

Второй человек в партийной иерархии намеревался предложить Лондону мир: Берлин гарантирует неприкосновенность Британской империи, Англия предоставляет Германии свободу рук в Европе. Гесс полетел втайне от Гитлера, но ему казалось, что он исполняет желание фюрера помириться с Англией накануне нападения на Советский Союз, чтобы избежать войны на два фронта.

Это была суббота, британский премьер–министр Уинстон Черчилль отдыхал. После обеда ему сообщили о сильном налете на Лондон. «Я был бессилен что–либо предпринять, — вспоминал Черчилль, — поэтому продолжал смотреть комический фильм». А вечером ему сообщили о том, что в Шотландию прибыл Гесс. Черчилль решил, что это какое–то недоразумение. Но это была не ошибка.

Рудольф Гесс приземлился близ поместья герцога Гамильтона на западе Шотландии. «Гесс прыгнул с парашютом, — пометил Геббельс в дневнике. — Самолет разбился, а сам он вывихнул ногу. Его обнаружил один крестьянин, и он был арестован местным ополчением. Можно и смеяться, и плакать одновременно».

Заместитель фюрера был еще и официальным преемником Гитлера. 1 сентября 1939 года, в день начала Второй мировой, Адольф Гитлер появился перед депутатами рейхстага в новеньком военном мундире:

   – Я не хочу ничего иного, кроме как быть первым солдатом рейха. Вот почему я снова надел мундир, который с давних времен был для меня самым святым и дорогим. И сниму его только после победы, ибо поражения я не переживу. Если в этой борьбе со мной что–то случится, моим преемником станет мой товарищ по партии Геринг. Если же чтонибудь случится и с Герингом, следующий на очереди мой преемник — товарищ Гесс…

Рудольф Гесс считался одним из самых близких к фюреру людей. Он обожествлял Гитлера и часто повторял:

   – Я полностью принадлежу фюреру. Я его люблю!

Но фюрер ворчал, что Гесс приходит только с дурными новостями, а вот руководитель партийной канцелярии Мартин Борман умеет доложить так, что его приятно слушать. Гитлер привык к Борману, а Гесс чем дальше, тем больше стал его раздражать.

Гесс чувствовал, что его оттирают от фюрера и от власти. Может быть, он решился на отчаянный шаг, надеясь таким путем вернуть себе прежнее положение второго человека в партии?

Фюрер распорядился опубликовать сообщение о побеге Гесса, в котором говорилось, что «оставленное им письмо при всей его сумбурности носит, к сожалению, черты умственного расстройства, дающего повод опасаться, что товарищ Гесс стал жертвой умопомрачения».

«Тяжелый, почти непереносимый удар, — вспоминал Геббельс. — Фюрер совершенно раздавлен. Какая картина для всего мира: второй после фюрера человек — душевнобольной! Я приказываю немедленно вырезать кадры с изображением Гесса из еженедельного киножурнала. Письма, оставленные Гессом: дикая мешанина, школярский дилетантизм; хочет при помощи лорда Гамильтона свалить правительство Черчилля и заключить мир. Он не учел того, что Черчилль сразу же прикажет арестовать его. Какой кретин! А ведь был следующим после фюрера человеком! И такой человек правил Германией! Хотелось бы избить до полусмерти его жену, его адъютантов и его врачей».

Офицеры британской контрразведки давали Гессу барбитураты в надежде выяснить, что у него на уме. Но ничего выудить им не удалось. Психиатры пришли к выводу, что заместитель фюрера — человек «без интеллектуальных интересов», иначе говоря, небольшого ума. Англичане, не колеблясь, арестовали Гесса. На свободу он уже никогда не выйдет. Но в Москве подозревали, что Гесс прилетел не просто так, что у него была какая–то договоренность с Лондоном.

В начале сорок первого в Лондон прилетел специальный представитель американского президента Гарри Гопкинс. Он должен был определить, что происходит в Лондоне и как долго англичане намерены сопротивляться. После встречи с премьер–министром он доложил Рузвельту: правительство — это Черчилль. С ним и надо иметь дело. В Москве же, напротив, Уинстону Черчиллю совсем не доверяли. Считали злейшим врагом советской власти, помня его участие в Гражданской войне, когда он организовал помощь оружием и боеприпасами Белой армии генерала Антона Ивановича Деникина.

Советские руководители считали, что британская королевская семья симпатизирует Германии и потому может подписать мир с Гитлером. Но это было очень неточное представление о национальных устремлениях англичан.

Хотя советский посол в Лондоне Иван Михайлович Майский прекрасно понимал логику англичан:

«Правящие классы Англии не хотят мира, а предпочитают войну с Германией. Мир в данный момент означал бы мир на базе нынешних завоеваний Германии. Германия вышла бы из войны, получив в свое распоряжение все материальные, технические и другие ресурсы всех оккупированных или подчиненных ей стран. В течение пяти лет Германия построила бы флот, не уступающий английскому, и тогда бы настал последний момент для Британской Империи». Черчилль писал, что советское правительство было заинтригованно эпизодом с Гессом. Заинтригованно — это еще мягко сказано! Для советских разведчиков в Лондоне это была одна из главных задач — выяснить, зачем заместитель фюрера прилетел в Англию и о чем говорил с британскими чиновниками. Это же впоследствии придется объяснять и самому Черчиллю, когда он окажется в Москве.

«Переводчик дал мне понять, что Сталин не верит моим объяснениям, — вспоминал Черчилль, — я сказал: «Когда я излагаю известные мне факты, то ожидаю, что мне поверят». Сталин ответил на мои резковатые слова добродушной улыбкой: «Даже у нас, в России, случается многое, о чем наша разведка не считает необходимым сообщать мне». Я не стал продолжать этот разговор».

В Москве и англичан, и немцев подозревали в двойной игре. Сталин и Молотов укрепились в мысли, что германский посол Шуленбург, разумеется, исполняет поручение Берлина и нужно играть напрямую.

Третья и последняя встреча двух послов в Москве прошла 12 мая 1941 года. Накануне Молотов сам — от руки! — написал Деканозову инструкции для новой беседы.

— Я говорил с товарищем Сталиным и товарищем Молотовым, — сказал советский посол немецкому, — насчет предложения об обмене письмами в связи с необходимостью ликвидировать слухи об ухудшении отношений между СССР и Германией. И Сталин, и Молотов в принципе не возражают… Так как срок моего пребывания в СССР истек, и сегодня я должен выехать в Германию, то Сталин считает, что вам следовало бы договориться с Молотовым о содержании и тексте писем.

Реакции не последовало.

Деканозов разочарованно доложил Молотову: «Шуленбург сам не начинал разговора… На мое заявление ответил, что он собственно беседовал со мной в частном порядке и сделал предложение, не имея на то никаких полномочий».

Шуленбург ответил Деканозову, что «не может продолжить эти переговоры с Молотовым, так как не имеет поручения от своего правительства. Он несколько раз «просил» не выдавать его, Шуленбурга, что он внес эти предложения… Было бы хорошо, чтобы Сталин сам от себя спонтанно обратился с письмом к Гитлеру». И дальше немецкий посол перешел на менее важные темы.

Деканозов, составляя отчет о беседе, не мог объяснить, почему Шуленбург, который сам затеял этот разговор, внезапно утратил интерес к идее обменяться письмами…

А дело было в том, что немецкий посол пришел к выводу, что в Москве его не понимают. И не верят, что война вот–вот начнется.

Сталин полагал, что фюрер так же холоден и расчетлив, как и он сам, и не станет рисковать, поставив на кон все достигнутое во имя нереальной цели — покорения Советского Союза. Но особая сила Гитлера состояла в умении бесстрашно строить воздушные замки. Сколько бы насмешек ни вызывал его вид и очевидная театральность выступлений, люди слушали фюрера, открыв рот.

Сталин был уверен, что Гитлер не станет воевать на два фронта — пока Англия не завоевана, вермахт не повернет на восток. А сосредоточение немецких дивизий на советской границе — всего лишь средство политического давления на Москву. Гитлер блефует и пытается заставить Сталина пойти на уступки, скорее всего экономического свойства.

Немецкие проблемы с продовольствием не были секретом для советского руководства. 13 августа 1940 года нарком внутренних дел Берия со ссылкой на своих разведчиков доложил Сталину:

«Германия начала вывозить из Норвегии и отчасти из Голландии имеющиеся там запасы продовольствия. В самой Германии нынешний урожай, по предварительным справкам, будет далеко хуже среднего. Положение же в Польше, Бельгии и Франции такое, что Германии придется заботиться о снабжении продовольствием этих стран».

«Мясной рацион придется урезать на 100 грамм в неделю начиная со 2 июня, — записал в дневнике министр Геббельс. — Если нам предстоит пережить третью военную зиму, то мы проедим последние запасы хлеба».

22 мая 1941 года записал: «Я распорядился выдать со складов 140 миллионов сигарет для продажи в Берлине. Мы не можем не вмешаться в эту бедственную ситуацию. Также большая проблема с одеждой. Невозможно купить количество, обозначенное в карточке. А обувь вообще отсутствует. Но с этим мы ничего поделать не можем. Война есть война!»

Заместитель министра продовольствия и сельского хозяйства Герберт Бакке внушал Адольфу Гитлеру:

— Оккупация Украины решит все наши экономические проблемы. Если нам нужна какая–то территория, то именно Украина. Только на Украине есть зерно…

Военно–экономическое управление вермахта подсчитало, что сможет выкачать с Украины не менее четырех миллионов тонн зерна. А вслед за Украиной нужно взять и Кавказ: Германии катастрофически не хватает топлива. Если Германия не захватит нефть и зерно Советского Союза, не нарастит добычу угля, считали в Берлине, произойдет резкое падение производства и катастрофическое снижение уровня жизни. Только в СССР были уголь, сталь, природные ископаемые, необходимые для бесперебойной работы военно–промышленного комплекса. Только на Кавказе была нефть, которая сделала бы Германию независимой от импорта энергоносителей. Только с ресурсами Советского Союза Германия могла продолжать войну против Британии и Соединенных Штатов.

Сталин исходил из того, что рано или поздно интересы двух держав неминуемо столкнутся, но года через три–четыре. Пока что Гитлер войну на два фронта не осилит. Немецкая экономика, которая так зависит от советского сырья, советской нефти и советской пшеницы, длительной войны не выдержит.

В принципе Сталин рассуждал правильно. Да только Гитлер и не планировал затяжную войну! Он намеревался нанести молниеносный удар, разгромить Красную армию за несколько летних месяцев и решить все проблемы.

Гитлер исходил из того, что Сталин боится войны, поскольку истребил командный состав собственной армии и деморализовал солдатскую массу, которая не верит своим офицерам и генералам. Своим соратникам фюрер пренебрежительно заметил, что советский генерал, которого прислали в командировку в Германию, в немецкой армии мог бы командовать только батареей. О советском вооружении фюрер заявил: материальная часть, техника устарели, у русской армии

отсутствует духовный размах…

Гитлер сильно ошибался. Но неудачная война с маленькой Финляндией, казалось, подтвердила невысокий уровень командного состава и слабые боевые возможности частей Красной армии.

Один из полководцев Победы маршал Александр Михайлович Василевский, который был и начальником Генерального штаба, и министром Вооруженных сил СССР, считал так:

— Говорят, что без 1937 года не было бы поражений 1941 года, а я скажу больше. Без 1937 года, возможно, не было бы вообще 1941 года. В том, что Гитлер решился на войну в 1941 году, большую роль сыграла оценка той степени разгрома военных кадров, которая у нас произошла…

Цифры такие: были репрессированы тридцать четыре бригадных комиссара из тридцати шести, двести двадцать один комбриг из трехсот девяноста семи, сто тридцать шесть комдивов из ста девяноста девяти, двадцать пять корпусных комиссаров из двадцати восьми, шестьдесят комкоров из шестидесяти семи, пятнадцать армейских комиссаров 2‑го ранга из пятнадцати, два флагмана флота 1‑го ранга из двух, двенадцать командармов 2‑го ранга из двенадцати (все!), два командарма 1‑го ранга из четырех, два армейских комиссара 1‑го ранга из двух, три маршала Советского Союза из пяти.

Такого планомерного уничтожения собственного офицерского корпуса история не знает. Из ста восьми членов Высшего военного совета при наркоме обороны осталось десять. А приказы об исправлении ошибок, увольнение из аппарата проштрафившихся чекистов, их аресты — все это было обычной практикой взваливания вины за прошлое на предшественников. Когда несколько арестованных военных освободили, это получило широкий резонанс в армии. Людям казалось, что справедливость, наконец, восторжествовала, невинных отпустили. А те, кто сидит, и кого расстреляли, значит, действительно виновны…

Теперь некоторые историки говорят так: правильно, что до войны расстреляли высший командный состав армии, пришли новые, молодые командиры, которые и смогли победить врага.

Прежде всего вызывает омерзение моральный аспект этого утверждения — уверенность в том, что убийство невинных людей вообще может быть полезным.

Говорят: репрессированные командиры были глубоко отсталыми в военном отношении людьми, проку от них в сорок первом было бы немного. Конечно, пострадали разные люди. Но наиболее отсталая часть генералитета как раз благополучно пережила эпоху массового террора. Ворошилов, Буденный, Тимошенко, Кулик, Щаденко остались на своих постах или даже получили повышение.

Но дело еще и в том, что массовое уничтожение командного состава подорвало обороноспособность армии. Видя, как арестовывают одного офицера за другим, рядовые красноармейцы переставали верить своим командирам: а вдруг они тоже враги народа? Командиры были растеряны, не могли навести порядок. Увеличилось число самоубийств, катастроф и аварий.

В 1937–1938 годах сменили всех командующих округами, девяносто процентов их заместителей, восемьдесят процентов командующих корпусами и дивизиями, девяносто процентов командиров полков и их заместителей («Военно–исторический архив», № 17/2001). К началу войны половина командиров дивизий находились на своих постах меньше полугода.

В Белорусском военном округе арестовали всех командиров корпусов.

«Тяжелая обстановка, создавшаяся в армии и в стране в связи с массовыми арестами, продолжала действовать угнетающе, —

вспоминал маршал Жуков. — Арестам подвергались уже не только крупнейшие государственные и виднейшие военные работники, но дело дошло и до командиров и политических работников частей.

После ареста командующих войсками округа И. П. Уборевича и И. П. Белова учебная подготовка высшего командного состава в округе резко снизилась.

Резко упала боевая и политическая подготовка команднополитического состава, понизилась требовательность и, как следствие, ослабла дисциплина и вся служба личного состава».

Репрессии в первую очередь ударили по преподавательскому составу военных учебных заведений, по военной интеллигенции. Были репрессированы примерно три тысячи военных преподавателей. То есть некому стало готовить молодых командиров. Уровень подготовки в военно–учебных заведениях резко снизился.

Массовые репрессии в предвоенные годы привели к катастрофе лета 1941 года.

Экономический, военный и демографический потенциал Советского Союза и Германии были несравнимы. Германия не могла одержать военную победу над нашей страной. Но в мире сложилось дурное впечатление о боеспособности Красной армии. Командование вермахта пришло к выводу, что советские вооруженные силы более не представляют опасности.

6 мая 1941 года знаменитый советский разведчик Рихард Зорге сообщал из Токио:

«Я беседовал с германским послом Оттом и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отто заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы…

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной армии настолько низко, что они полагают, что Красная армия будет разгромлена в течение нескольких недель».

Последний абзац начальник разведывательного управления Генштаба генерал–лейтенант Голиков вычеркнул своей рукой, оставил резолюцию: «Дать в пять адресов (без вычеркнутого)». Начальник военной разведки знал, что нельзя раздражать Сталина.

Еще в марте, за три месяца до начала войны, генерал Голиков представил вождю обширный документ, неопровержимо свидетельствующий о подготовке Германии к нападению на Советский Союз. Но сам же и пометил:

«Большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходят от англо–американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией… Слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки».

Известный военный историк профессор Виктор Александрович Анфилов, сам участник Великой Отечественной, через двадцать лет после войны спрашивал Голикова, дослужившегося до маршала:

   – Почему вы сделали вывод, который отрицал вероятность осуществления вами же изложенных планов Гитлера? Вы сами верили этим фактам или нет?

   – А вы знали Сталина? — задал встречный вопрос Голиков.

   – Я видел его на трибуне мавзолея.

   – А я ему подчинялся, — сказал бывший начальник военной разведки, — докладывал ему и боялся его. У него сложилось мнение, что пока Германия не закончит войну с Англией, на нас не нападет. Мы, зная его характер, подстраивали свои заключения под его точку зрения.

Немецкие планировщики исходили из того, что победа над Красной армией будет достигнута в кратчайшие сроки. Отклонение от этого плана исключалось. В 1940–1941 годах в Германии наблюдалась стагнация военного производства и катастрофическое падение производительности труда. Гитлер уверенно обещал своим солдатам, что они вернутся на свои рабочие места в конце августа. В октябре сорок первого планировалось демобилизовать треть армии, чтобы нарастить военное производство.

Разработчики операции «Барбаросса» делали ставку на скорость, на моторы, на концентрацию сил на главных направлениях, на первую решительную битву. Упоение собственными успехами сыграло дурную шутку с руководством Третьего рейха. Генерал–фельдмаршалу Федору фон Боку, которому было поручено захватить столицу Советского Союза, фюрер уверенно сказал:

   – После захвата Украины, Москвы и Ленинграда Советам придется пойти на мировую.

А в Лондоне премьер–министр Черчилль пытался предостеречь Сталина.

Личный кабинет Черчилля и секретариат находились в лондонском бомбоубежище, где теперь устроен музей. Здесь он написал первое личное письмо Сталину. Это было предостережение. Премьер–министр хотел обратить внимание советского руководителя на грозящую ему опасность.

«Я написал Сталину краткое и загадочное письмо, — вспоминал Черчилль, — надеясь, что сам этот факт и то, что это было первое письмо, которое я посылал ему, привлекут его внимание и заставят призадуматься».

Предупреждения Уинстона Черчилля о готовящемся нападении нацистской Германии на Советский Союз однозначно воспринимали в Кремле как провокацию, как желание поссорить Москву с Берлином. Тем более, что и британская разведка весной сорок первого не верила в возможность войны между Советским Союзом и Германией.

По мнению британского военного командования, главная цель нацистской Германии в сорок первом — окончательный разгром Соединенного Королевства. В Лондоне полагали, что Сталин и Гитлер скорее сговорятся за счет Англии, чем станут воевать друг с другом.

Пакт Молотова–Риббентропа в 1939 году открыл для советской разведки новые возможности. Активизация контактов с Берлином позволила восстановить связи с агентурой на территории Германии. Но опытные разведчики были уничтожены в годы массовых репрессий, и в Берлин поехали новички.

Руководителем берлинской резидентуры политической разведки назначили старшего майора госбезопасности Амаяка Захаровича Кобулова — брата комиссара госбезопасности 3‑го ранга Богдана Кобулова, заместителя наркома госбезопасности и ближайшего соратника Берии.

Амаяк Кобулов был высоким, стройным, красивым, обходительным. Душа общества, прекрасный тамада. Но этим его достоинства исчерпывались. Ни немецкого языка, ни ситуации в Германии Кобулов не знал. Он начинал свою трудовую деятельность кассиром–счетоводом в Боржоми и рос в чекистском ведомстве благодаря старшему брату.

Немецкая контрразведка успешно подставила Амаяку Кобулову говоривших по–русски агентов–двойников, которые на самом деле работали на Главное управление имперской безопасности. Гитлер сам просматривал данные, предназначенные для Кобулова. Это была успокоительная информация: Германия не собирается нападать на Советский Союз. А концентрация немецких войск — это война нервов.

Немцы готовят ультиматум. Какой? Возможно, Берлин потребует от Москвы дополнительных поставок нефти и зерна. Или присоединиться к войне против Англии…

25 мая 1941 года нарком госбезопасности Всеволод Николаевич

Меркулов доложил Сталину, что сообщают его разведчики из Берлина: «Война между Советским Союзом и Германией маловероятна… Германские силы, собранные на границе, должны показать Советскому Союзу решимость действовать, если Германию к этому принудят. Гитлер рассчитывает, что Сталин станет более сговорчивым и прекратит всякие интриги против Германии, а главное даст побольше товаров, особенно нефти».

По всем каналам — дипломатическим и разведывательным — шел поток противоречивой информации. Даже британская разведка,

располагавшая широкой сетью, никак не могла понять, что в реальности происходит между Москвой и Берлином.

В двадцатых числах мая британские разведчики сошлись во мнении, что слухи о войне между Германией и Советским Союзом развеялись. Москва и Берлин готовятся подписать новое торговое соглашение. Исходили из того, что германская экономика затяжную войну без советских поставок не осилит.

Только 5 июня британская разведка пришла к выводу, что, судя по масштабам германских военных приготовлений в Восточной Европе, возможно, Гитлер решил нанести удар по Советскому Союзу. Но и 10 июня разведка все еще не знала, чего ожидать. Докладывала: в конце месяца мы станем свидетелями либо войны, либо нового соглашения Москвы и Берлина. И, наконец, 12 июня разведка сообщила Черчиллю: новые данные свидетельствуют о том, что Гитлер нападет на Советский Союз.

А в Москве в конце мая, докладывая Сталину, нарком обороны Тимошенко сказал:

   – Последнее время немцы слишком часто нарушают наше воздушное пространство и производят глубокие облеты нашей территории. Мы с Жуковым считаем, что надо сбивать немецкие самолеты.

Вождь отмахнулся от предупреждений:

   – Германский посол заверил нас от имени Гитлера, что у них сейчас в авиации очень много молодежи, которая профессионально слабо подготовлена. Молодые летчики плохо ориентируются в воздухе. Поэтому посол просил не обращать особого внимания на их блуждающие самолеты.

Тимошенко и Жуков осторожно пытались втолковать вождю, что ему морочат голову: немецкие военные самолеты умышленно летают над важнейшими объектами и спускаются до непозволительной высоты, чтобы лучше их рассмотреть.

   – Ну что же, — вдруг согласился Сталин, — в таком случае надо срочно подготовить ноту по этому вопросу и потребовать от Гитлера, чтобы он прекратил самоуправство военных. Я не уверен, что Гитлер знает про эти полеты.

В июне разведывательная деятельность немецкой авиации усилилась. Вновь доложили Сталину. Он переадресовал военных в Наркомат иностранных дел:

   – О всех нарушениях наших воздушных границ передайте сообщение Вышинскому, который по этим вопросам будет иметь дело с Шуленбургом.

Когда упрямый Жуков вновь обратил внимание вождя на то, что немцы усилили свою воздушную агентурную и наземную разведку, Сталин заметил:

   – Они боятся нас. По секрету скажу вам, что наш посол имел серьезный разговор лично с Гитлером, и тот ему конфиденциально сообщил: «Не волнуйтесь, пожалуйста, когда будете получать сведения о концентрации наших войск в Польше. Наши войска будут проходить большую переподготовку для особо важных задач на Западе».

Получается, что Сталин поверил обещаниям Гитлера никогда не нарушать свои обязательства по отношению к Советскому Союзу. А Жуков и другие, в свою очередь, безоговорочно верили Сталину.

Но почему Сталин проявил столь несвойственную ему доверчивость? Он же видел, что Гитлер легко нарушал свои обязательства перед другими странами. И сам Сталин никогда не считал себя связанным собственными словами и обещаниями.

Обмануть можно только того, кто рад обманываться.

По словам Жукова, Сталин «полагал, что, если мы будем вести крайне осторожную политику и не давать повода немцам к развязыванию войны, будем выполнять взятые на себя торговые и иные обязательства, войны можно избежать или, в крайнем случае, оттянуть ее».

Генеральный секретарь исполкома Коминтерна Георгий Димитров получил по своим каналам очередное предупреждение о готовящемся нападении немцев: «Германия нападет на СССР 21 июня!» Утром 21 июня Димитров позвонил Молотову:

   – Я прошу вас переговорить с Иосифом Виссарионовичем. Необходимо дать какие–то указания компартиям.

Молотов, несколько раздраженный звонком, ответил:

   – Положение неясно. Ведется большая игра. Не все зависит от нас. Я переговорю с Иосифом Виссарионовичем. Если будет что–то особое, позвоню!

За несколько часов до начала войны Сталин и Молотов все еще думали, будто Гитлер с ними играет!

Сотрудник министерства иностранных дел Германии Рудольф фон Шелия в документах советской военной разведки значился под псевдонимом Ариец. Он ненавидел и нацистский режим, и советский. Его завербовали от имени британской разведки. Он снабжал Москву секретной информацией, думая, что помогает Англии.

Все, что он знал, рассказывал Ильзе Штебе — псевдоним Альта. А она передавала информацию своему связному из советского посольства. 20 июня Альта встретилась с Рудольфом фон Шелия. Он сказал, что Германия нападет на СССР в течение ближайших двух дней.

21 июня Альта попыталась встретиться со своим связным, чтобы сообщить в Москву эту жизненно важную информацию. Но офицерразведчик не смог прийти — из–за плотного немецкого наблюдения. На следующий день, 21 июня, Альта сама пришла к советскому посольству, но увидела, что повсюду сотрудники гестапо.

В Москве поздно вечером 21 июня нарком иностранных дел Молотов пригласил немецкого посла и выразил протест против систематического нарушения границы германскими летчиками. Заметил:

   – Любой другой стране мы бы уже давно объявили ультиматум. Но мы уверены, что немецкое командование положит конец этим полетам.

Молотов удивленно спросил Шуленбурга:

   – Создается впечатление, будто немецкое правительство чем–то недовольно. Но чем? Нельзя ли объясниться? Советское правительство удивлено слухами о том, что Германия готовит войну против Советского Союза. И к тому же у нас имеются сведения, что жены и дети персонала немецкого посольства покинули Москву. С чем это связано?

Шуленбург обещал доложить о разговоре в Берлин. Что еще он мог ответить?

В германском посольстве в Москве работал давний агент советской разведки — Герхард Кегель. Утром 21 июня он встретился со своим связным — военным инженером 2‑го ранга Константином Борисовичем Леонтьевым. Встреча состоялась возле станции метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»).

Кегель сказал:

   – Ночью начнется война.

Объяснил, что посол Шуленбург получил из Берлина важную и срочную телеграмму. Герхард Кегель обещал к вечеру узнать, что в ней.

Но в Кремль, зная настроения Сталина, передавать его слова не стали. Начальник военной разведки генерал Голиков принял решение ждать до вечера. Это был последний мирный день.

Вечером 21 июня Кегель вновь покинул посольство и поехал на улицу Горького. Из здания Центрального телеграфа позвонил по оставленному ему номеру. Приехал связной. Было уже семь вечера. Кегель подтвердил, что ночью начнется война.

Военный инженер 2‑го ранга Леонтьев вернулся в разведывательное управление Красной армии. Составили спецсообщение. Генерал Голиков приказал в запечатанном конверте отправить его Сталину, Молотову и наркому обороны маршалу Тимошенко.

Дальнейшее известно. Ранним утром Шуленбург приехал в Кремль. Его принял Молотов.

«Шуленбург, — сказано в записи беседы, — говорит, что не может выразить свое подавленное настроение, вызванное неоправданным и неожиданным действием своего правительства. Он отдавал все свои силы для создания мира и дружбы с СССР…

Товарищ Молотов спрашивает, что означает эта нота? Шуленбург отвечает, что, по его мнению, это начало войны».

А в Берлине советский полпред Деканозов несколько дней пытался встретиться с Риббентропом. Имперский министр под разными предлогами уклонялся от беседы. В последний мирный день в его секретариате отвечали: министр находится вне Берлина и появится поздно вечером. Когда он вернется, полпреда об этом уведомят.

В Берлине было три часа ночи, когда Эрих Зоммер, переводчик германского министерства иностранных дел, позвонил в советское посольство. Трубку взял переводчик посла Валентин Михайлович Бережков. Зоммер сказал, что Деканозова ждет Риббентроп. Нацистский министр часто принимал послов ночью. Странность состояла в том, что советского полпреда повезли на немецком автомобиле. Обычно он ездил на своем.

Отец Валентина Бережкова, инженер–судостроитель, в 1916 году был командирован в США и хотел уехать за океан вместе с беременной женой, но теща отговорила. «Не будь бабушка столь упрямой, — вспоминал Бережков, — я бы родился в Соединенных Штатах. И, быть может, оказался бы переводчиком не Сталина, а Рузвельта».

Деканозов пытался вручить полученную из Москвы ноту. Риббентроп сразу его прервал и кивнул руководителю своей канцелярии. Тот зачитал заявление об объявлении войны. Деканозов слушал молча. Видно было, как его лицо краснело, кулаки сжимались.

   – Весьма сожалею, — произнес он.

Переводчику Риббентропа Эриху Зоммеру Деканозов позднее заметил:

   – Крайне сожалею, что наши вожди, Сталин и Гитлер, не встретились. История пошла бы иным путем.

Когда Деканозов и Бережков вернулись из министерства в советское посольство, здание было окружено эсэсовцами. Прервалась телефонная связь. Полпред распорядился уничтожить секретные документы и шифры. Покидать посольство немцы запретили. А именно это было позарез необходимо нашим разведчикам!

Резидент политической разведки Амаяк Кобулов находился в Москве.

Его замещал лейтенант госбезопасности Александр Михайлович Коротков. Его ждала большая карьера, со временем он возглавит нелегальную разведку. Но в тот день ему нужно было во что бы то ни стало повидаться с важнейшими агентами берлинской резидентуры.

Обаятельный Валентин Михайлович Бережков сумел договориться с эсэсовцем, начальником охраны посольства. За хорошим ужином объяснил, что другу нужно попрощаться с немецкой девушкой, с которой у него роман. Бережков сел за руль. Эсэсовец рядом. Коротков на заднем сидении. Они доехали до самого крупного в ту пору в Европе универсального магазина. Коротков выскочил из машины. Здесь проще было затеряться в толпе, вспоминал Бережков. К тому же поблизости находится подземка. Договорились через два часа встретиться у метро.

Поджидая Короткова, Бережков и немец пили пиво. На следующий день операцию повторили. Коротков оставил своим агентам не только необходимые инструкции, но и передатчик. Теперь они могли связываться с Москвой только по радио.

Если бы Гитлер не напал на Советский Союз, Третий рейх, возможно, существовал бы достаточно долго. Но злобная натура фюрера не позволяла ему жить в мире и согласии с окружающими. Его безумные взгляды толкали его к завоеваниям. Вся политика Гитлера была сплошной авантюрой! Просто до поры до времени ему невероятно везло.

Граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург после возвращения из Москвы работал в министерстве иностранных дел, хотя партийное руководство ему не доверяло. Бригадефюрер СС Вальтер Хевель, постоянный представитель министерства иностранных дел при ставке фюрера, пренебрежительно говорил:

«Из примерно пятидесяти наших дипломатов только пять–шесть светлых голов, а остальные — это где–то уровень почтальона. Пример тому — наш посол в Москве фон Шуленбург и наш военный атташе там генерал Кёстринг, которые были введены в заблуждение русскими».

Участники заговора против фюрера, попытавшиеся убить его 20 июля 1944 года, чтобы закончить войну, прочили Шуленбурга на один из важных постов в новом правительстве.

«Когда оппозиционные группы в Германии обратились к Шуленбургу с целью привлечь его на свою сторону, — рассказывал один из его сослуживцев, — он согласился занять пост министра иностранных дел в новом национальном правительстве, если переворот окажется успешным».

Некоторые заговорщики полагали, что Сталин не прочь заключить сепаратный мир с Германией, чтобы прекратить кровопролитную войну… Сам Шуленбург не очень в это верил. Но был даже готов — ради переговоров со Сталиным, чтобы его перебросили через линию фронта. После провала заговора 20 июля гестапо арестовало Шуленбурга. 10 ноября его повесили во дворе берлинской тюрьмы Плетцензее.

Бывший помощник военного атташе в Москве Ханс Кребс, который не решился доложить в Берлин, что столкновение с Россией станет гибельным для Германии, в войну сделал изрядную карьеру. Он стал последним начальником генштаба сухопутных сил вермахта. 1 мая 1945 года генерал пехоты Кребс покончил с собой в бункере фюрера.

Весь состав советского полпредства вернулся на родину через Турцию, и Владимир Деканозов приступил к своим обязанностям в Наркомате иностранных дел. Но его карьере повредило увлечение слабым полом. Будто бы одна из тех, на кого он положил глаз, устроила скандал. Его перевели в Главное управление советского имущества за границей (им руководил его старый знакомый — бывший министр госбезопасности Меркулов). Главное управление занималось ко всему прочему вывозом трофейного имущества, в том числе для высшего начальства, которое вагонами везли из поверженной Германии: картины, антиквариат и мебель.

После смерти Сталина Берия мобилизовал всех своих людей и назначил Деканозова министром госбезопасности Грузии. Ненадолго. Уже в декабре 1953 года его расстреляли вместе с другими ближайшими соратниками Лаврентия Павловича. Бывшего резидента советской внешней разведки в Берлине генерал–лейтенанта Амаяка Кобулова расстреляли в октябре пятьдесят четвертого.

Больше повезло переводчикам. Густав Хильгер написал важную для историков книгу, которую в советские времена перевели на русский язык для идеологического начальства. Занимался этим его бывший партнер на переговорах Владимир Павлов, которого после смерти Сталина сослали в Издательство политической литературы. Собственные — весьма краткие — записки Павлова были опубликованы, когда сам он уже ушел в мир иной.

Интересные воспоминания оставил и Валентин Бережков. Счастливо одаренный от бога, с аристократической осанкой и манерами джентльмена, он был предметом всеобщего восхищения. В конце войны поговаривали, что он поедет послом. Вместо этого Бережкова внезапно убрали из Наркомата иностранных дел, где он был помощником Молотова. В аппарате Берии его сочли неблагонадежным. Впрочем, такой блестящий человек без дела не остался. Он стал известным журналистом и с опозданием на сорок лет все–таки получил дипломатическое звание и отправился на работу в Вашингтон… Не был ли наивен посол Шуленбург, когда все это затеял?

Остановить Адольфа Гитлера летом сорок первого было уже невозможно. Он вознамерился уничтожить нашу страну. Но каждый выигранный день имел значение! Командование вермахта планировало завершить разгром Красной армии до осени. В Берлине понимали: долгая война Германии не под силу.

Кто знает? Если бы замысел посла Шуленбурга удался, начало войны пришлось бы на более поздний период. Вермахт меньше бы успел в сорок первом, меньше бы погибло наших солдат, легче было бы Красной

армии одолеть нацистскую Германию…