Все–таки есть нечто мистическое в этом совпадении: годы, которые оканчивались на цифру 9, меняли наши отношения с Китаем.

В 1949 году Советский Союз признал новую власть во главе с вождем коммунистической партии Мао Цзэдуном. В 1959 году отношения с Пекином стали враждебными. В 1969 году на острове Даманский советские и китайские солдаты стреляли друг в друга, мы оказались на грани большой войны. В 1979 году Китай атаковал соседний Вьетнам, и в этот вооруженный конфликт едва не вовлекся Советский Союз. А в 1989 году, когда генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев прилетел в Пекин мириться, на столичной площади Таньаньмэнь танки Народно–освободительной армии Китая давили «контрреволюционный мятеж».

И всякий раз эти драматические события становились сюрпризом для Москвы. Мы плохо понимаем Китай и китайцев?

В 1949 году, когда Мао Цзэдун взял власть в Пекине, измученный долгой войной и междоусобицей Китай отчаянно нуждался в помощи куда более развитого Советского Союза.

Сегодня китайцы считают себя главным партнером Соединенных Штатов в мировых делах и державой номер два. Россию в Пекине воспринимают как «ресурсный тыл». А к 2049 году, когда будет отмечаться столетие Народной Республики, Китай твердо намерен стать самой крупной державой и вернуть себе определяющую роль в мировых делах. Китай не ищет свое место под солнцем, как когда–то говорили о кайзеровской Германии. Скорее, Китай вновь занимает свое законное место Солнца!..

Глава КНР Си Цзиньпин в программной речи сказал:

— Мир нуждается в Китае. Никто не вправе диктовать китайскому народу, что он должен делать или чего он не должен делать. Китай не станет развиваться за счет интересов других стран, но никогда не откажется от своих законных прав и интересов.

Мир вступил в эру соперничества великих держав — Соединенных Штатов, Китая и России. Оптимизм, рожденный окончанием холодной войны, развеялся. Начался период нестабильности и неопределенности.

Я учился в школе, когда бешеные китайские толпы рвались через советскую границу. Помню, что все вокруг ждали большой войны.

Много позже в воспоминаниях советника президента Соединенных Штатов по национальной безопасности Генри Киссинджера прочитал, что и американцы были уверены: в ответ на попытку захватить остров Даманский Советский Союз нанесет ядерный удар по Китаю. И начнется большая — если не третья мировая! — война с огромными потерями и непредсказуемыми последствиями.

Наши военные действительно предлагали наказать Пекин. После гибели наших пограничников о войне с миллиардным Китаем говорили как о неизбежности.

Почему китайцы решили провести разведку боем в районе острова Даманский (китайское название Чжэньбаодао) на реке Уссури? Отчего выбрали именно этот остров?

Уже практически договорились на двухсторонних переговорах, что он перейдет к Китаю, поэтому в Пекине, видимо, полагали, что Советский Союз не станет так уж сильно его защищать.

Пограничные заставы появились здесь лишь недавно, и пограничников явно не хватало на огромный не оборудованный участок границы. 57‑й пограничный отряд, которым командовал полковник Демократ Владимирович Леонов, находился в стадии формирования. Условия службы были тяжелые. Не хватало офицеров, старшин. Трудно было со связью.

Сначала на остров, нарушая государственную границу, приходили китайские рыбаки, обычные китайцы с плакатами, потом появились люди с оружием. Перед пограничниками стояла практически невыполнимая задача — малыми силами, не применяя оружия, раз за разом вытеснять китайцев с советской территории. Эти столкновения быстро перерастали в драки, в ход шли палки, колья, ломы. Пограничники обзавелись рогатинами и дубинами, обливали китайцев из огнетушителей. Потом доставили пожарную машину — мощная стена воды сметала китайцев. Постепенно схватки приобрели массовый, ожесточенный характер, запрещено было только одно — стрельба.

От советского берега до острова Даманский — полкилометра, от китайского меньше — в разное время года от трехсот до семидесяти метров. Остров необитаемый, весной его практически полностью заливает река. Китайские солдаты несколько раз пытались его захватить. Однажды схватились в настоящем штыковом бою. Начальство требовало от пограничников — не открывать огонь. За месяц до кровавых событий на Даманском с бронетранспортеров сняли боекомплект, опечатали и отправили на склад.

В феврале 1969 года все вроде бы успокоилось. В Москве решили, что острый период миновал. Резервные группы вернулись в отряд. Остался только личный состав погранзастав. Но командиры 1‑й и 2‑й застав не верили, что китайцы оставят их в покое. Нарушив приказ, на свой страх и риск они вернули боезапас в бронетранспортеры.

В ночь на 2 марта 1969 года на остров Даманский скрытно проникли несколько сот бойцов Народно–освободительной армии Китая и замаскировались. Пограничники этого не заметили и не подозревали, что им устроена засада.

Нападение было неожиданным. Одна из самых мощных разведок в мире — советская — не смогла его предугадать.

Внешнюю разведку возглавлял генерал Александр Михайлович Сахаровский. Дважды в день Сахаровский передавал председателю КГБ предназначенные для членов политбюро ЦК сверхсекретные материалы разведки. Юрий Владимирович Андропов подписывал спецсообщения; их доставляли адресатам в запечатанных конвертах. Вскрывать и читать их не имели права даже помощники членов политбюро. Но в ту пору внешняя разведка не располагала агентурой внутри Китая и не могла разгадать далеко идущие планы пекинского руководства.

Утром 2 марта 1969 года дежурный наряд засек группу вооруженных китайцев, которые двигались к острову. Начальник 2‑й заставы старший лейтенант Стрельников поднял личный состав и на трех машинах выехал на остров. Иван Иванович Стрельников закончил курсы младших лейтенантов и сам построил эту заставу в рыбацком поселке НижнеМихайловка.

Стрельников, как положено, потребовал от китайцев покинуть остров. Вместо ответа китайцы внезапно открыли огонь. Они практически в упор уничтожили две группы пограничников. И только третья группа, задержавшаяся в пути — подвела машина — под командованием младшего сержанта Юрия Бабанского вступила в бой. Они бы тоже погибли, но подоспел с двадцатью двумя бойцами начальник соседней заставы — старший лейтенант Бубенин.

Виталий Дмитриевич Бубенин, закончив Алма–Атинское погранучилище, прибыл на Дальний Восток летом 1966 года. Сначала он был заместителем у Стрельникова. А на следующий год командующий Тихоокеанским пограничным округом отвез молодого офицера на вертолете на Кулебякины сопки и показал:

— Запомните, лейтенант, здесь будет пограничная застава. Построите ее к 7 ноября — будете ее начальником.

Когда подоспел Виталий Бубенин, двадцать два советских пограничника были убиты, один, тяжело раненный, попал в плен. Вернут его китайцы мертвым…

Командование отряда находилось на учениях и не подозревало, что рядом идет настоящий бой. Пограничникам не разрешалось брать с собой больше двух магазинов к автомату, то есть они должны были отстреливаться, экономя патроны. К исходу первого часа боя Виталий Бубенин был ранен и контужен при разрыве мины, но из боя не вышел.

Старший лейтенант отвел своих людей, а сам на бронетранспортере двинулся вдоль острова и, ведя огонь из двух крупнокалиберных пулеметов, оказался у китайцев в тылу. Он вел огонь, пока бронетранспортер не подбили китайские артиллеристы. При абсолютном численном превосходстве китайцы ничего не смогли сделать с небольшой группой советских пограничников. Ни один из наших солдат не сплоховал, ни один не поддался панике, ни один не отступил, хотя шанс выжить был минимальным.

На помощь подъехала резервная группа с заставы Бубенина. Она доставила весь остававшийся боезапас, пулеметы и гранатомет. Старший лейтенант Бубенин (раненый и контуженный!) пересел в бронетранспортер Стрельникова и опять двинулся в сторону китайцев. Бубенин ворвался в их расположение с фланга. Появление бронетранспортера было неожиданностью для китайцев. Безостановочно работавший крупнокалиберный пулемет рассекал китайские цепи.

Бубенину повезло — он выскочил прямо на командный пункт китайцев и расстрелял его в упор. Оставшись без командования, китайцы запаниковали и побежали. Уже в последний момент бронетранспортер подбили, и Бубенин вторично был контужен.

Только потом на вертолете появилось командование погранотряда, перебросили подкрепление с 3‑й заставы. В бою погибли тридцать два советских пограничника. В плен попал тяжело раненный ефрейтор Павел Акулов, его тело обменяли на труп китайского солдата в середине апреля 1969 года. Цифра китайских потерь до сих держится в тайне.

Из Москвы прилетела комиссия, которую возглавлял первый заместитель председателя КГБ генерал–полковник Николай Степанович Захаров.

«В Имане (нынешнем Дальнереченске), где квартировалось командование погранотряда, прошли первые похороны, — вспоминал собственный корреспондент «Известий» по Дальнему Востоку Павел Демидов. — Собрался чуть ли не весь город. Выступает начальник Иманского погранотряда полковник Демократ Леонов. Говорит хрипло, простуженно. Через несколько дней Демократ Владимирович погибнет, как и его соратники, с которыми он прощается сейчас. Оркестр исполняет Гимн Советского Союза, на этом фоне слышен стук молотков — забивают гвозди в крышки гробов. И вдруг, перекрывая все звуки, раздается пронзительный детский крик: «Па–а–па-а!».

На всем участке 57‑го погранотряда перешли на усиленный режим охраны границы. Командир расквартированной по соседству 135‑й мотострелковой дивизии получил приказ наметить маршруты выдвижения войск и артиллерии, если придется вступать в бой. Но вводить в действие армейские части не хотели, и пока что на помощь малочисленным пограничникам выдвинули всего две мотострелковые роты и два танковых взвода. Почему–то в Москве рассчитывали на то, что китайцы больше не полезут. И допустили непростительную ошибку, за которую опять пришлось заплатить кровью наших пограничников.

Меньше чем через две недели вновь вспыхнули бои.

15 марта 1969 года заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов записал в дневник:

«В восемь часов утра позвонил Ю. В. Андропов и сообщил о новых осложнениях на советско–китайской границе (у острова Даманского). Несмотря на субботу, было заседание политбюро. Приняли текст заявления советского правительства. Внутри МИДа создал оперативную группу, ввел круглосуточное дежурство, вертелся у телефонов, как пляшущий человечек».

Китайцы наступали с самого утра при поддержке артиллерийского и минометного огня. Противостояла им маневренная группа погранотряда, не имевшая тяжелого оружия. Пограничники просили военных о поддержке — рядом стояла минометная батарея, но ей запретили открывать огонь. Под напором превосходящих сил пограничники отошли. Китайцы заняли остров. Но пограничники не сдавались, хотя не располагали силами и средствами для общевойскового боя. На бронетранспортерах они пошли в контратаку, но китайская артиллерия жгла боевые машины.

Командир погранотряда полковник Леонов, не выдержав, буквально заставил четыре танка, не имевших приказа действовать, двинуться вперед. Он сел в головной танк, который подбили. Полковник Леонов выбрался из горящей машины, но китайцы забросали его гранатами.

Генерал армии Вадим Александрович Матросов был тогда начальником штаба пограничных войск. Через много лет он рассказывал в интервью, как в тот день ему позвонил домой сам генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев:

   – Что там происходит? Это война?

Генералу Матросову предстояло на следующий день вылететь на место событий. Он просил дать ему время разобраться — тогда будет ясно. Брежнев требовал ответа немедленно:

   – Мне из Генштаба докладывают, что там уже все признаки настоящей войны.

Матросов ответил, что, по данным разведки, китайцы своих войск к границе не придвинули. Так что пока это еще не война. Леонид Ильич несколько успокоился.

«Наверное, можно было бы и избежать такого обострения, — говорил генерал Матросов, — в чем–то уступить, но наши политики тогда на компромисс не пошли. В итоге мы получили на границе протяженностью в семь с половиной тысяч километров адскую обстановку. Люди находились в постоянном напряжении».

Генерал Матросов не мог понять логики высшей власти. Если не хотели пускать китайцев на Даманский, надо было сразу перебрасывать туда соответствующие силы и давать достойный ответ. Если, напротив, не хотели ничего затевать, зачем подставили пограничников, обрекли их на смерть?

Пограничники жаловались, что командование Дальневосточного военного округа не желало вмешиваться и им помогать: это ваше дело, а не армии.

К острову Даманскому вела всего одна дорога — развернуть войска было невозможно. Да и не хотели этого в Москве. Перестрелка между пограничниками — это инцидент на границе. Использование вооруженных сил — это уже настоящая война.

Только поздно вечером, после целого дня боев, пограничникам разрешили использовать четыре дивизиона ракетных установок залпового огня «Град». Это Брежнев дал согласие. После десятиминутной обработки острова ракетами, артиллерией и минометами китайцы отошли. На этом кровавый конфликт вокруг Даманского закончился.

«Два залпа нашей ракетной установки «Град», наконец, поставили точку в кровавом конфликте: противника как ветром сдуло, — писал известинец Павел Демидов. — Но к тому времени — к 16 марта — наши потери уже составили пятьдесят восемь человек убитыми и девяносто четыре тяжелоранеными…

Остров Даманский — тысяча семьсот метров в длину и пятьсот в ширину. Весной его заливало с макушкой, летом и осенью там косили траву для скота, а зимой — белое безмолвие… Через полгода было решено отдать Даманский Китаю. Соседи быстренько засыпали протоку между берегом и островом, и теперь о тех событиях напоминают могилы в центре Имана да детский вопль на пленке моего диктофона, перекрывающий стук молотков».

Во время событий на острове Даманском в марте 1969 года у себя в Комитете госбезопасности Юрий Владимирович Андропов устроил совещание. Что делать? Как реагировать? Горячо выступали сторонники мощного удара по китайцам. Андропов был против. Его поддержал Брежнев. Что бы ни говорили о Леониде Ильиче, он прошел одну войну и делал все, чтобы избежать новой.

Конфликт постепенно угасал. Хотя 16 и 17 апреля столкновения между советскими и китайскими пограничниками произошли на границе между китайской провинцией Синьцзян и советским Казахстаном. В мае и в начале июня продолжались столкновения вдоль всего Амура. 8 августа произошли новые стычки. Китайское информационное агентство Синьхуа обвинило Советский Союз в подготовке войны против Китая…

Критические ситуации на китайской границе возникали и позже, но таких потерь, как на Даманском, уже не было.

Если говорить о событиях вокруг острова Даманский, то китайские руководители поступили преступно и подло, устроив засаду советским пограничникам. Но было очевидно, что в соответствии с нормами международного права Даманский принадлежит китайцам. Была ли необходимость из–за него проливать кровь? Уже в перестроечные времена переговоры с Китаем привели к изменению линии границы. Остров Даманский отошел к Китаю и теперь называется Чжэньбаодао.

В Пекине тогда, похоже, действительно не хотели большой войны. Но я думаю, что если бы лейтенанты Стрельников и Бубенин, сержант Бабанский и другие пограничники не проявили в марте 1969 года поразительного мужества, стойкости, готовности сражаться и, если надо, умереть в бою, у китайских руководителей, пожалуй, могло возникнуть желание вновь и вновь проверять прочность советских границ штыком…

Напряженность на советско–китайской границе росла в течение пяти лет, с осени 1964 года, когда в Москве сменилось руководство.

Вождь китайской революции Мао Цзэдун просил советского руководителя Никиту Сергеевича Хрущева дать ему ядерное оружие. Летом 1957 года в Москве решили ответить положительно. На следующий год в Китай отправилась группа советских ученых и инженеров из ядерного центра Арзамас‑16. Они получили такое задание:

— Китайские товарищи хотят сделать бомбу, и надо рассказать им, что такое ядерное оружие.

Они рассказали практически все о конструкции советской ядерной бомбы образца 1951 года. Китайцы спрашивали о более новых разработках, но ответа не получили. Никита Сергеевич предпочел проявить осторожность…

28 июня 1958 года глава правительства КНР Чжоу Эньлай обратился к Хрущеву с просьбой помочь в строительстве ядерных подводных лодок. 21 июля советский посол Павел Федорович Юдин в Пекине передал ответ: Москва предлагает общими усилиями создавать совместный советско–китайский подводный флот, который будет действовать с китайских баз…

Буквально на следующий день посла пригласили на заседание китайского политбюро, и Мао устроил ему настоящий разнос, обвинив Советский Союз в попытке превратить страну в советскую колонию:

   – Вы никогда не доверяли китайцам! Для вас русские — люди первого класса, а китайцы — это низший сорт, дураки и неряхи… Если у вас есть несколько атомных бомб, то вы думаете, что можете контролировать нас… Мои замечания могут вам не понравиться. Вы можете обвинить меня в том, что я националист или новый Тито. Мой же контраргумент — ваш русский национализм простирается до китайского побережья.

Потрясенный реакцией китайского руководства Хрущев прилетел в Пекин объясняться.

   – Я считал нужным, чтобы ваш приезд состоялся втайне, — объяснил Мао, — дабы империалисты не могли воспользоваться вашим отсутствием и произвести внезапное нападение.

   – Не думаю, чтобы они на это решились, — ответил Хрущев, — соотношение сил не в их пользу.

Сам диалог руководителей двух огромных государств свидетельствовал о крайне примитивном понимании внешнего мира…

Переговоры проходили в Запретном городе — бывшей резиденции императоров. Поскольку воцарилась страшная жара, Никита Сергеевич и Мао сидели у бассейна. Объяснение проходило на высоких тонах. Вроде бы обо всем договорились, но атмосфера переговоров была не очень приятной для советской делегации. Беседы в Пекине насторожили Хрущева. Советским ядерщикам сказали в нашем посольстве:

   – Хрущев уехал, и вы собирайте чемоданы.

Мао счел это предательством. Так Хрущев превратился в личного врага…

В декабре 1963 года на пленуме ЦК в заключительном слове Хрущев прошелся насчет китайцев. Замечательный поэт и редактор популярнейшего журнала «Новый мир» Александр Трифонович Твардовский записал его слова:

   – Мне уже семидесятый, но я еще (некий петушиный жест)… (бурные аплодисменты, все даже встали — это в связи со словами о китайских расчетах). Они, китайцы, не против советской власти, не против даже партии нашей, даже ЦК, даже президиума в целом, а только против Хрущева. Они всякий раз, как объявляется наш очередной пленум, активизируются, всякий раз новая волна нападок на Хрущева. Словно надеются в информационном сообщении прочесть, что Хрущев, мол, выведен из состава пленума, снят…

Не прошло и года, как надежды китайцев сбылись.

Мао Цзэдун мечтал превратить Китай в мощное военное государство, которое никогда больше не станет жертвой агрессии и будет играть ведущую роль в мировой политике. Мао верил в силу оружия. Еще 4 ноября 1938 года, выступая на шестом пленуме ЦК компартии Китая, Мао произнес свой знаменитый афоризм:

   – Винтовка рождает власть.

Вообще–то это его соперник Чан Кайши, который прежде управлял Китаем, любил говорить так: «Есть армия — есть власть», так что Мао всего лишь переделал его формулу.

Он стремился уравнять себя с великими державами психологически, сознавая слабость собственной военной машины. Доказывал, что не боится ядерного оружия, что смерть сотен миллионов китайцев не приведет к капитуляции страны, даже, напротив, ускорит торжество коммунизма. На публике Мао демонстрировал презрение к ядерному оружию, повторяя, что «атомная бомба — бумажный тигр». — Американских атомных бомб, — пренебрежительно замечал он, — слишком мало, чтобы уничтожить всех китайцев.

И при этом спешил обзавестись собственной бомбой.

Мало кто знал, что в те годы он чуть ли не каждое заседание высшего руководства страны открывал словами сожаления о том, что «у нас нет атомных бомб». Когда в провинции Гуанси нашли большие запасы урана, Мао пожелал увидеть образцы драгоценной руды.

«Я разложил урановую руду на столе, — вспоминал министр геологии Лю Цзе, — и провел над ней счетчиком Гейгера. Счетчик затрещал. Председатель Мао рассмеялся как ребенок, и сам взял счетчик, провел над рудой, слушая его треск. Когда я уходил, Мао задержал мою руку в своей и сказал: «Ах, Лю Цзе! Я хочу, чтобы вы знали: вы сделали то, что решительно изменит нашу судьбу!»

Созданием ядерной бомбы занимался специальный комитет под руководством главы правительства Чжоу Эньлая. Мао боялся превентивных мер со стороны Соединенных Штатов: а вдруг американцы попытаются силой остановить китайскую ядерную программу?

Американцы следили за ходом работ с помощью самолетов–разведчиков У-2.

1 августа 1963 года президент Джон Кеннеди предупредил мир: сталинистский Китай, нацеленный на войну с ядерным оружием, представляет самую большую опасность для мира со времен Второй мировой войны. На совещании в Белом доме Кеннеди попросил своих генералов обсудить идею превентивного удара по китайским ядерным объектам. Летчики доложили, что это практически неисполнимо. После убийства Кеннеди новый президент Соединенных Штатов Линдон Джонсон обсуждал со своими помощниками другую идею: сбросить тайваньских диверсантов над китайским ядерным полигоном Лоп–Нор, чтобы они там все взорвали. Этот полигон в пустыне Гоби был изолирован от остальной страны. Рабочие и инженеры, участвовавшие в ядерном проекте, годами жили здесь в глиняных хижинах и палатках и не видели своих семей. Что такое отпуск, в Китае не знали. Но и идея Линдона Джонсона отпала.

Весной 1964 года подчиненные доложили Мао Цзэдуну, что осенью можно будет провести первое испытание. На всякий случай он хотел заручиться поддержкой Советского Союза. Он написал неожиданно теплое поздравление Хрущеву по случаю его семидесятилетия, призвав к солидарности:

«В случае мирового кризиса мы встанем плечом к плечу против нашего общего врага… Пусть империалисты и реакционеры дрожат перед нашим союзом».

Вот тут американцы оценили возможности разведывательных спутников. Директор ЦРУ Джон Маккоун объехал руководителей европейских государств, чтобы их предупредить — вскоре Китай испытает ядерную бомбу. Он вспоминал: «Я рассказывал им, что Китай может взорвать свою бомбу в течение ближайших месяца–двух. Китайцы провели испытание через месяц. Европейцы смотрели на меня, как на пророка».

Первая бомба взорвалась 16 октября 1964 года на полигоне Лоп–Нор в пустыне Гоби.

Первое ядерное испытание вызвало у китайцев невероятный восторг. Солдат без колебаний бросили прямо в эпицентр взрыва, чтобы доказать: китайская армия готова к войне с применением ядерного оружия. Испытание китайской бомбы сделало баланс сил еще менее предсказуемым. В Вашингтон прилетел премьер–министр Японии Эйсаку Сайто. Его приняли президент Линдон Джонсон и министр обороны

Роберт Макнамара. Сайто умолял Соединенные Штаты в случае войны Японии с Китаем прийти на помощь и пустить в ход ядерное оружие. Совершенно счастливый Мао сочинил короткое стихотворение:

Атомная бомба взрывается по приказу. Какая безграничная радость!

По странному стечению обстоятельств именно в эти дни в Москве убрали главного оппонента Мао — Никиту Хрущева. В Пекине это восприняли как двойной подарок…

   – Советский Союз захватил слишком много земель, — заявил в 1964 году председатель ЦК коммунистической партии Китая Мао Цзэдун.

Слова Мао прозвучали как прямое обвинение. У Китая есть территориальные претензии к Советскому Союзу. И сразу возник вопрос: не намерен ли Мао силой решить этот спор?

В июле 1964 года Мао Цзэдун принимал представителей социалистической партии Японии. Гости из Токио поинтересовались у Мао, что он думает относительно давнего конфликта между Японией и Советским Союзом из–за Курильских островов. Он ответил неожиданно резко:

   – На Ялтинской конференции Монголии номинально предоставили независимость, номинально отрезали ее от Китая. Фактически же она находится под контролем Советского Союза. Мы в свое время ставили вопрос о том, нельзя ли возвратить Монголию Китаю. Они нам отказали.

Они отрезали от Румынии кусок, называемый Бессарабией, отрезали от

Германии кусок Восточной Германии. Они еще отрезали кусок и от Финляндии. Они отрезали все, что можно было отрезать. Более ста лет назад они отхватили земли к востоку от Байкала, включая и Хабаровск, и Владивосток, и полуостров Камчатка. Этот счет не погашен, мы еще не рассчитались с ними по этому счету.

Вернувшись домой, японцы опубликовали текст беседы с Мао. Вспыхнул скандал. Отношения между Советским Союзом и Китаем уже были испорчены. Но до этого дня спор двух компартий носил большей частью теоретический характер: кто большие марксисты? Мао же превратил идеологический спор в межгосударственный. Слова насчет того, «что мы еще не рассчитались», в Советском Союзе восприняли как прямую военную угрозу.

15 сентября 1964 года первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета министров Никита Хрущев тоже принимал японскую делегацию. Он дал публичный ответ Мао. В его голосе звучал металл:

— Конечно же, если нам войну навяжут, мы будем сражаться всеми своими силами и всеми средствами. А средствами войны мы располагаем достаточно мощными, я бы сказал неограниченными.

И если агрессоры развяжут войну, то они в ней погибнут. Я вынужден был вчерашний день потратить на осмотр новых видов оружия. Мне пришлось этим заниматься, потому, что пока в мире есть еще волки, надо обязательно иметь средства для того, чтобы защищаться от этих волков…

Что означали слова Мао Цзэдуна, сказанные японцам, о том, что

Советский Союз «захватил слишком много земель»? В Пекине с февраля 1964 года шли территориальные переговоры. Китайцы предложили упорядочить линию границы и заключить новый договор. Москва согласилась. Дипломаты работали вполне успешно. Но Мао, похоже, хотел подтолкнуть переговоры.

«Он не собирался требовать от Советского Союза возврата территорий, — считают сегодня историки. — Он стремился оказать давление на Москву, поставив ее перед суровым выбором: или результативное завершение переговоров о границе, или пугающая перспектива «получить к оплате» счет на полтора миллиона квадратных километров».

Мао промахнулся. Переговоры были прерваны. Вражда усилилась. Мао, похоже, сам испугался. Он объяснял гостям из Северной Кореи:

   – Мы сейчас говорим некоторые пустые слова. Говорим, что правительство царской России отрезало у нас миллион пятьсот тысяч квадратных километров. Хотим ли мы требовать возвращения этих районов? Мы и не думаем требовать этого. Цель состояла в том, чтобы привести Советский Союз в напряженное состояние и благодаря этому добиться сравнительно рационального договора о границе. Примерно то же самое Мао повторил албанскому министру обороны:

   – Мы стремились к тому, чтобы на пограничных переговорах находиться в наступлении. Возможно, вы считаете, что мы и вправду хотим возвратить миллион пятьсот сорок тысяч километров земель, захваченных царями. Мы отнюдь этого не хотим. Это и называется произведением холостых выстрелов. Хрущев такой человек, что если ты в него не произведешь несколько холостых выстрелов, то он будет чувствовать себя нездоровым…

Новый руководитель страны Леонид Ильич Брежнев попытался использовать смещение Хрущева для сглаживания противоречий и нормализации отношений с Пекином (см. журнал «Исторический архив», № 5/2006).

Послом в Пекине был Степан Васильевич Червоненко. До войны он был директором средней школы на Украине, ушел на фронт и был тяжело ранен при форсировании Днепра. В 1949 году окончил в Москве Академию общественных наук при ЦК партии. В Киеве новоиспеченного кандидата наук принял хозяин Украины Хрущев и предложил должность заведующего отделом науки и вузов республиканского ЦК. Летом 1956 года Червоненко избрали секретарем ЦК компартии Украины, в октябре 1959 года отправили послом в Китай.

Степан Васильевич попал в Пекин в трудные годы, когда стремительно ухудшались отношения с Китаем и к советским дипломатам стали относиться враждебно.

Через несколько дней после отставки Хрущева посол получил шифровку из Москвы:

«Посетите т. Чжоу Эньлая и сообщите ему от имени ЦК КПСС и Советского правительства, что в Москве будут рады принять партийно–правительственную делегацию КНР на празднование 47‑й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Скажите, что в Москве согласны с тем, что поездка китайской делегации может послужить установлению контактов, обмену мнениями. Мы разделяем мнение ЦК КПК о том, что следует «делать шаг за шагом для улучшения советско–китайских отношений»… Исполнение телеграфируйте».

Член постоянного комитета политбюро ЦК КПК Чжоу Эньлай возглавлял правительство Китая и фактически был в стране вторым человеком после Мао Цзэдуна. Чжоу Эньлай ответил советскому послу, что принимает приглашение на празднование октябрьской революции, потому что «величайшее желание Мао» — улучшить отношения с Советским Союзом.

После снятия Хрущева и успешного атомного испытания в Пекине чувствовали себя увереннее, чем когда бы то ни было. Мао решил, что новые руководители в Москве помогут ему с ракетами. Бомба у него уже есть, но как ее доставить к цели?

Китайская делегация приехала. Но переговоры, продолжавшиеся четыре дня, оказались безуспешными. 14 ноября 1964 года Брежнев рассказал об этом на пленуме ЦК:

   – Китайские товарищи отказались принять предложение о прекращении открытой полемики. Более того, они сказали, что если КПСС будет осуществлять курс ХХ съезда, следовать своей программе, то они не видят возможности для прекращения борьбы.

Кандидат в члены политбюро и секретарь ЦК коммунистической партии Китая Кан Шэн упрекнул Алексея Николаевича Косыгина в том, что глава советского правительства на приеме в Кремле 7 ноября любезно беседовал с американским послом.

   – Я, — заявил Кан Шэн, — покраснел, когда товарищ Косыгин подошел к американскому послу с дружественным жестом. Перед лицом империалистов он показал, что Советское правительство имеет в этом вопросе две позиции.

Кан Шэн курировал спецслужбы и вошел в историю как «китайский Берия». А в искусстве изощренных пыток, которым придумывались красивые названия — «кресло наслаждений», «питье жаб», «обезьяна держится за веревку», «ангел играет на цитре» — возможно, и превзошел Лаврентия Павловича Берию, не одаренного таким богатым воображением.

«Кан Шэн, — пишут историки Юн Чжан и Джон Холлидей, — тощий усатый человечек в очках с золотой оправой, ценитель эротики, тем же взглядом ценителя наблюдал, как корчатся от боли, причиняемой пытками».

Со временем его исключат из партии и объявят контрреволюционером…

Твердолобый догматизм, который демонстрировали китайские руководители, претил даже советским аппаратчикам. Брежнев жаловался участникам пленума ЦК:

   – Кан Шэну было резонно сказано, что это всего лишь обычная дипломатическая практика, которой придерживается любой глава правительства, в том числе и сам товарищ Чжоу Эньлай. Этот эпизод наглядно показывает, как много нам предстоит поработать, чтобы добиться взаимопонимания с китайскими товарищами.

Советская делегация предложила провести встречу на высшем уровне. Чжоу Эньлай ответил, что для этого еще предстоит создать подходящую атмосферу:

   – Если вы когда–либо сочтете, что условия для такой встречи уже созрели, вы могли бы внести какие–либо конкретные варианты — что и как обсуждать.

Атмосфера встречи была безнадежно испорчена настоящим скандалом.

На том же праздничном приеме в Кремле, 7 ноября министр обороны маршал Родион Яковлевич Малиновский подошел к Чжоу Эньлаю. Маршал, возможно, несколько возбужденный горячительными напитками, с солдатской прямотой сказал главе китайского правительства:

   – Мы не хотим, чтобы какой–то Мао или какой–то Хрущев мешали нашим отношениям.

   – Не понимаю, о чем вы говорите, — ответил Чжоу и ушел.

Малиновский повернулся к китайскому маршалу Хэ Луну:

   – Мы от своего дурачка — Хрущева — избавились. Избавьтесь и вы от своего — от Мао. После этого у нас вновь начнется дружба.

Чжоу Эньлай ночью отправил Мао телеграмму о происшедшем. Утром в резиденцию китайской делегации приехал Брежнев с членами президиума ЦК извиняться за Малиновского. Но китайцы обратили внимание на то, что маршал не был наказан.

Чжоу поклялся, что он больше никогда не приедет в Москву. И до смерти Мао вообще никто из руководителей Китая в СССР не приезжал. Только будущий глава страны Дэн Сяопин сделал короткую остановку в Москве, когда в июле 1965 года ехал на партийный съезд в Румынии.

Для Брежнева это были первые важные переговоры международного характера. Он беседовал с китайцами искренне, хотел договориться. Но после окончания переговоров был настроен пессимистически:

   – Вполне возможно, что китайские товарищи смотрели на эти контакты как на своего рода «разведку боем», с помощью которой они попытались прощупать нашу стойкость в защите принципиальной линии КПСС… Мы и впредь будем со всей решительностью отстаивать принципиальные позиции нашей партии. Отступать от них нельзя. Мы не можем встать на путь обострения международной напряженности и вооруженных авантюр. Мы не откажемся от линии на повышение благосостояния трудящихся и развитие социалистической демократии. Как бы ни были дороги нам согласие и дружба с КПК, такую цену за них платить нельзя…

Тем не менее, первое время Брежнев не терял надежды на какое–то сближение. Он отозвал из Пекина советского посла Червоненко, который занимал жесткую позицию в отношении китайского руководства. Личных претензий к нему не было, и в порядке компенсации Степана Васильевича перевели в спокойную и комфортную Прагу.

В конце июня 1965 года в Москву приехала делегация компартии

Индонезии, которая полностью стояла на позициях китайской компартии. С советской стороны переговоры вели Брежнев и занимавшиеся международными делами секретари ЦК Михаил Андреевич Суслов и Борис Николаевич Пономарев.

Брежнев, по словам заместителя заведующего международным отделом ЦК Карена Нерсесовича Брутенца предложил забыть о прошлом, примирительно сказал:

— Я новый человек. Вы знаете, что я никогда ни с кем из вас не ругался.

Но в Пекине довольно быстро возобновили критику советского руководства, обвиняя его в перерождении и отказе от социалистических идеалов. Чжоу Эньлай доложил Мао Цзэдуну, что Брежнев производит впечатление слабого руководителя.

Но Мао, подозрительный по природе, насторожился. Не зреет ли внутри Китая заговор, который поддерживает Москва?

Профессор Пекинского университета Ли Даньхуэй считает, что 1964 год был поворотным для Мао. Он решил повернуть вооруженные силы не только против США, но и против СССР. Летом шестьдесят четвертого Мао определил подготовку к войне как главную задачу.

Маршала Хэ Луна, с которым разговаривал Родион Малиновский, арестовали. В 1969 году он умер в тюрьме. Через четыре года, когда Мао нуждался в поддержке своих генералов (см. журнал «Проблемы Дальнего Востока», № 6/2006), на заседании Военного совета ЦК он вдруг сказал:

— Мне представляется, что в вопросе о товарище Хэ Луне была совершена ошибка. И я должен нести за нее ответственность… Я прислушивался только к одной стороне, к Линь Бяо, поэтому и совершил ошибку… Вот ведь как получилось: я несколько раз прислушивался только к одной стороне, тут действительно нехорошо получилось. Тут я перед товарищами выступаю с некоторой долей самокритики. Критикую себя…

Заместитель министра обороны, побывавший в мае 1965 года в Советском Союзе в командировке, тоже был арестован. Его пытали, требуя, чтобы он рассказал, кто из китайских руководителей и военачальников связан с Москвой.

Смена первых лиц в советском руководстве осенью 1964 года не привела к снижению напряженности в двусторонних отношениях. Напротив, усилия официальной пропаганды обеих стран привели к чудовищному результату. Советские люди стали воспринимать Китай как врага номер один, китайцы готовились к войне с Советским Союзом.

Начались стычки на границе. В марте 1969 года пролилась кровь: китайские солдаты стреляли в советских. Взаимная ненависть достигла предела.

Поводом стали пограничные споры. Обычно границы на реках проводятся по главному фарватеру. Царское правительство когда–то заставило Китай согласиться на границу по урезу воды вдоль китайского берега, в результате река Уссури со всеми островами оказалась российской. Остров Даманский, на котором в 1969 году развернутся настоящие бои между советскими пограничниками и китайскими солдатами, кстати говоря, появился лишь в 1915 году: река подмыла китайский берег, и часть его стала островом…

В пятидесятые годы китайские руководители заговорили о том, что пора бы провести более справедливую границу. В Москве согласились. В 1964 году начались переговоры. Но они были прерваны, когда Мао Цзэдун заявил, что Советский Союз «захватил слишком много чужой земли». Конфронтация между двумя странами сделала переговоры невозможными. Теперь уже китайцы откровенно претендовали на советские острова.

Министр иностранных дел Китая Чэнь И рассказал иностранным журналистам, что царская Россия оккупировала немалую часть китайской территории, а советские руководители не желают вести переговоры на эту тему. Это был прямой вызов.

В феврале 1964 года Мао сказал северокорейскому вождю Ким Ир Сену: когда Советский Союз исчерпает все средства давления на Китай, чтобы заставить его покориться, «останется еще такое средство, как война».

С тех пор Мао стал выспрашивать иностранных гостей:

— Как вы считаете, способна Москва начать против нас войну?

Осенью 1964 года группа офицеров генерального штаба Народноосвободительной армии Китая провела рекогносцировку в Северном, Северо–Восточном и Северо–Западном Китае: изучали возможные направления ударов советской армии.

Больше всего тревожило монгольское направление. От Монголии до Пекина всего пятьсот километров. Чем остановить советские танки? В декабре 1964 года началась разработка грандиозного плана строительства противотанковых заграждений на Северо–Китайской равнине.

Теперь Мао полагал, что не Соединенные Штаты, а Советский Союз представляет главную опасность для Китая. Товарищи по руководству призывали Мао заняться исключительно экономическими делами, чтобы исправить все ошибки. Мао же думал: не пойдет ли в таком случае Китай по пути Советского Союза? Куда заведет этот путь — к западному капитализму? К советскому ревизионизму? Не захватят ли власть в Пекине политики, которые захотят союза с Москвой? Не попытаются ли эти карьеристы и интриганы свергнуть самого Мао, чтобы он не мешал?

Мао Цзэдуна очень беспокоил вопрос: не располагает ли Советской Союз действующей агентурой в Китае?

Но его подозрения были беспочвенны.

Во время Второй мировой войны советская разведка имела двенадцать легальных резидентур на территории Китая, восемь из них — в Синьцзяне, богатом урановой рудой, золотом и нефтью. После прихода коммунистов к власти московские чекисты помогали китайским товарищам в создании органов госбезопасности по советскому образцу.

Постановление политбюро ЦК ВКП(б) от 14 октября 1949 года:

«Вопрос МГБ СССР

В связи с просьбой Мао Цзэдуна обязать Министерство государственной безопасности СССР (тов. Абакумова) направить в Народную Республику Китай для оказания помощи в работе органов государственной безопасности и их войск в качестве советников МГБ СССР тт. Иванова А. А. и Великанова П. С.»

30 мая 1947 года постановлением правительства был учрежден Комитет информации при Совете министров (Комитет № 4), который должен был вести и политическую, и военную, и научно–техническую разведку. В состав комитета включили первое главное управление МГБ, Главное разведывательное управление министерства вооруженных сил, а также разведывательные и информационные структуры ЦК партии, министерства иностранных дел и министерства внешней торговли.

Личный состав всех этих служб был сведен в единый аппарат, размещенный возле ВДНХ, в зданиях, где когда–то работал Исполком Коминтерна. Впрочем, всем помещений не хватило, и нелегальную разведку пристроили в Лопухинском переулке.

Реорганизация стала результатом глубокого недовольства Сталина работой спецслужб. Годом раньше он сменил министра госбезопасности — вместо генерала армии Всеволода Николаевича Меркулова назначил генерал–полковника Виктора Семеновича Абакумова.

Но характерно то, что Комитет информации при Совете министров возглавил не Абакумов, а министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов, потом сменивший его на посту министра иностранных дел Андрей Януарьевич Вышинский. Вождь не хотел излишнего усиления министра госбезопасности. Или не считал его способным руководить разведкой.

Сталин предполагал, что объединение создаст мощный разведывательный организм. Но Комитет информации тяготел к политическим делам, и первыми стали жаловаться маршалы и генералы, что их отрезали от разведывательной информации.

Сталин пошел военным навстречу. Главное разведывательное управление вернули в министерство вооруженных сил. Объяснение было простым: «В силу своего специфического характера разведывательная работа в военной области не может должным образом проводиться в структуре Комитета информации».

29 января 1949 года Комитет информации при Совете министров стал комитетом при Министерстве иностранных дел — «для более полного использования информационных возможностей Комитета информации в области политической разведки, а также подчинения политической разведки задачам внешней политики СССР и текущей работе Министерства иностранных дел». Андрея Вышинского на посту председателя комитета сменил заместитель министра иностранных дел Валериан Александрович Зорин. Он среди прочего должен был помочь китайским товарищам.

Постановление политбюро ЦК ВКП(б) от 4 ноября 1949 года:

«Вопрос Комитета информации

   1. Обязать Комитет информации (т. Зорина):

а) командировать в Народную Республику Китай к 25 ноября с. г. сроком на один год 3‑х преподавателей–специалистов для обучения разведывательной службе слушателей школы по подготовке работников информации, организуемой китайским правительством; б) подготовить в течение ноября с. г. и снабдить организуемую китайским правительством школу работников информации учебными пособиями по основам разведывательной службы, материалами, характеризующими подрывную деятельность разведок империалистических государств.

   2. Обязать Министерство государственной безопасности (тов. Абакумова) командировать к 25 ноября с. г. сроком на два месяца в органы безопасности Народной Республики Китай 2‑х специалистов МГБ СССР для обучения способам обнаружения тайнописи и негласного вскрытия корреспонденции.

Разрешить МГБ СССР после обучения передать китайским органам безопасности пять комплектов специальных кварцевых ламп для обнаружения тайнописи и десять специальных аппаратов для негласного вскрытия корреспонденции».

Старшие советники появились в исполнение постановления политбюро от 27 февраля 1949 года для «более тесной координации усилий МГБ СССР с органами безопасности стран народной демократии в обстановке холодной войны».

Впрочем, в науке разведки и контрразведки, а особенно политического сыска китайские коммунисты и сами весьма преуспели. А вот техническую помощь китайские товарищи принимали охотно.

Постановление политбюро ЦК ВКП(б) от 6 ноября 1950 года:

«Вопрос Китая

Обязать Министерство государственной безопасности СССР (тов. Абакумова) направить в Китайскую Народную Республику для оказания помощи в работе органов государственной безопасности тт. Кулешова В. И. и Евдокимова А. И. — специалистов по выявлению вражеских подпольных радиостанций, с необходимым техническим оборудованием, т. Арефьева Д. А. — работника по пограничной службе и т. Фатьянова З. А. — по работе органов милиции».

Борьба с вражескими радиостанциями, радиоперехват, а также радиопеленгаторные установки и другая техника находились в ведении министерства госбезопасности. Оно и получило указание всячески содействовать Пекину.

Постановление политбюро ЦК ВКП(б) от 5 октября 1951 года:

«Об американских и гоминьдановских агентурных радиостанциях, действующих на территории Китая

   1. Удовлетворить просьбу правительства Китайской Народной Республики о предоставлении китайским властям имеющихся в распоряжении МГБ СССР данных об американских и гоминьдановских радиостанциях, действующих на территории Китая.

   2. Поручить МГБ СССР передать правительству Китайской Народной Республики через МИД СССР указанные в п. 1 данные об агентурных радиостанциях в Китае».

На посту министра госбезопасности Абакумова сменил партийный работник Семен Денисович Игнатьев. Вместе с министром вооруженных сил маршалом Александром Михайловичем Василевским и министром внешней торговли Михаилом Алексеевичем Меньшиковым он подготовил подарок для китайских друзей — партию спецтехники. Постановление политбюро ЦК ВКП(б) от 31 октября 1951 года:

«О поставках радиоаппаратуры и оборудования в Китай для

Министерства общественной безопасности

Принять предложение тт. Василевского, Игнатьева и Меньшикова о поставке радиоаппаратуры и оборудования в Китай для Министерства общественной безопасности и утвердить представленный проект постановления Совета Министров СССР по этому вопросу».

В октябре 1951 года политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «Наставление для советников МГБ СССР при органах государственной безопасности в странах народной демократии». Советникам разрешалось давать «практические советы только в устной форме». Им запрещалось вмешиваться в решение кадровых вопросов, самим работать с агентурой, допрашивать арестованных и участвовать в оперативной разработке высших руководителей страны, в которой они работали.

Но это относилось к работе советских чекистов в восточноевропейских странах. В Пекине они с самого начала существовали в определенных и строго очерченных рамках.

В Китае резидентура советской разведки не только прекратила самостоятельную работу внутри страны, но и передала китайским друзьям всю свою агентуру, вспоминал бывший начальник нелегальной разведки КГБ генерал–майор Юрий Иванович Дроздов. Разведчики считают это непоправимой ошибкой, поскольку отношения между двумя странами быстро ухудшились, а потом и вовсе стали враждебными.

Так что советской агентуры внутри страны Мао мог не бояться. Впрочем, это не мешало ему периодически уничтожать ненужных ему людей как «советских шпионов».

Вот характерная история. Одна из многих!

Ли Лисань был одним из руководителей КПК в конце двадцатых годов. Он считал, что в Китае революционная ситуация и революцию надо торопить. В конце 1930 года его попросили приехать в СССР. В 1936 году он женился на русской женщине — Елизавете Павловне Кишкиной. В Китае она преподавала, взяв китайское имя Ли Ша. В 1938 году чекисты посадили Ли Лисаня, обвинив в троцкизме и шпионаже в пользу Японии…

Это было дело рук Кан Шэна, который стал в 1930 году заведующим орготделом ЦК, а в 1934‑м членом политбюро. Несколько лет Кан Шэн жил в Москве, входил в состав делегации компартии Китая в Коминтерне.

Кан Шэн, тесно связанный с НКВД, помогал проводить чистку китайцев, оказавшихся в Советском Союзе. Он назвал имя Ли Лисаня, и того посадили (см. журнал «Проблемы Дальнего Востока», № 3/1991). Но Ли повезло. Он отсидел чуть меньше двух лет, и его освободили по просьбе будущего главы китайского правительства Чжоу Эньлая, который приехал в Москву лечиться.

В 1946 году Ли Лисаню разрешили уехать в Китай. В Китайской Народной Республике он стал членом ЦК и министром труда. В сентябре 1959 года шеф госбезопасности Кан Шэн вызвал Ли Лисаня и посоветовал его жене выйти из советского гражданства. Она отказалась:

   – Советский Союз — моя родина, а родина бывает только одна.

В 1962 году образовали комиссию, которая выясняла, зачем жена Ли Лисаня ходит в советское посольство. Муж объяснил: исключительно по делу — продлить паспорт или оформить поездку в СССР, чтобы повидать родных. 14 октября 1962 года он написал главе правительства Чжоу Эньлаю:

«Она живет со мной двадцать шесть лет, неизменно разделяя мои политические взгляды и не допуская ничего дурного в своем поведении. Она в Китае уже шестнадцать лет, горячо любит нашу партию и дело нашего народа». Он сказал дочери:

   – Мне предлагают развестись с мамой, но я этого сделать не могу. Мы пережили вместе самые трудные годы. Она не отказалась от меня, когда я сидел в тюрьме, — как же я могу бросить ее сейчас! А потом ведь это меня не спасет — наоборот, если я с ней разведусь, то тем самым подтвержу все обвинения в ее адрес.

Его дочь Инна Ли, которая со временем станет профессором Пекинского университета иностранных языков, сама рассказала печальную историю своих родителей (см. журнал «Проблемы Дальнего Востока», № 6/1999).

От советского гражданства все равно пришлось отказаться. Елизавета Петровна подала прошение о вступлении в гражданство КНР. В 1964 году прошение удовлетворили. Но семью это не спасло. В июне 1966 года секретаря Северного бюро ЦК КПК Ли Лисаня сняли с работы. Это было лишь начало. Ли Лисань фигурирует в учебниках истории как виновник многих неудач компартии Китая.

23 мая 1967 года член Центральной руководящей группы по делам «культурной революции» объяснял, что главный объект — это Ли Лисань, потому что он «не дохлый, а живой тигр, его жена — советская шпионка, а сам он поддерживает отношения с заграницей».

Хунвэйбины вселились в их дом, и он прошел через все муки ада «культурной революции».

«Отцу на шею, — вспоминает Инна Ли, — вешали доску с надписью «антипартийный элемент», заставляли часами стоять на ногах, склоняться в три погибели, занимать позу «реактивного самолета» перед лицом изрыгающей проклятья толпы».

Потом Ли Лисаня отвезли в тайную тюрьму. 22 июня 1967 года родным сообщили, что он покончил с собой, приняв большую дозу снотворного. Его жену тоже посадили. Ей занималась комиссия третьей канцелярии ЦК КПК, которая ведала делами «шпионов и предателей». Обвинение: «Ли Лисань — резидент советской разведки. Много лет по ее заданию вел подрывную и вредительскую работу, а жена ему помогала».

Елизавета Петровна ничего не признала, потому что знала, что надо держаться до последнего. В августе 1975 года следственная комиссия третьей канцелярии утвердила обвинительное заключение, признав супругов советскими шпионами. Ее отправили в ссылку. Ли Лисаня посмертно исключили из партии. Дочерей арестовали…

Насколько точно в Москве понимали идущие в Китае процессы? Китаистов хватало. И поток разведывательной информации был огромным. Недостатком было нежелание резидентуры сообщать то, что могло вызвать недовольство центра. Поэтому, когда речь шла о политических делах, картина происходящего искажалась. Резидент ориентировался на настроения начальства. Офицеры, добывающие информацию, учитывали пожелания резидента.

Да и руководство страны фактически не стремилось получить всеобъемлющую информацию. Полковник Юрий Иванович Модин, который после войны в общей сложности проработал около десяти лет в лондонской резидентуре советской внешней разведки, писал:

«Во всех странах секретные службы стараются добыть как можно больше информации по самым разным вопросам, затем она оценивается и распределяется между различными правительственными организациями. Наши методы работы были совершенно иными. Мы всегда получали приказ свыше добывать только определенную информацию».

Концентрация усилий разведывательного аппарата на каких–то направлениях, конечно, помогала добиться конкретного результата. Но лишала политическое руководство возможности понимать, что в реальности происходит в Китае. Не разведывательная информация была исходным материалом для анализа политических процессов, а собственные представления советских руководителей о китайских делах. От разведки же требовалось подтвердить правоту их выводов.

Разведка еженедельно составляла доклад о положении в мире, но руководство ведомства госбезопасности старательно причесывало текст, чтобы не раздражать начальство. Когда Дэн Сяопин начал свои реформы, советским разведчикам иногда даже поступали такого рода указания: проанализируйте состояние экономики Китая, но, смотрите, не увлекайтесь и не расписывайте успехи китайцев…

А в середине шестидесятых глава советского правительства Алексей Николаевич Косыгин требовал от Брежнева как можно скорее помириться с Китаем, предлагал совершить визит в Пекин. Леонид Ильич чувствовал, что дело безнадежное, ехать не хотел, отвечал недовольно:

   – Если считаешь это до зарезу нужным, поезжай сам.

В феврале 1965 года глава советского правительства отправился в Северный Вьетнам, чтобы сообщить вьетнамцам, что они получат массированную военную помощь для противостояния американцам.

На обратном пути из Ханоя он сделал остановку в Китае и 11 февраля встретился с Мао Цзэдуном. После разговора довольно сообщил политбюро, что Китай откроет свое воздушное пространство для прямых доставок советской боевой техники во Вьетнам.

Но Алексей Николаевич не понял китайского вождя. Мао не разрешил советским военным самолетам летать через китайское воздушное пространство. Мао вообще пытался заставить вьетнамцев отказаться от советского оружия. Чжоу Эньлай недовольно сказал премьер–министру Северного Вьетнама Фам Ван Донгу:

   – Вам лучше не принимать советскую помощь. Я не поддерживаю идею приезда советских добровольцев и советской помощи Вьетнаму.

Во Вьетнаме находилось больше трехсот тысяч китайских солдат и офицеров. Чжоу Эньлай говорил египетскому президенту Гамалю Абдель Насеру:

   – Чем больше войск Соединенные Штаты пошлют во Вьетнам, тем счастливее мы себя будем чувствовать, ибо их плоть окажется доступной нашим когтям, и мы сможем пить их кровь. Они станут нашими заложниками…

Столь же безуспешно Косыгин пытался уговорить Мао снизить накал полемики между двумя странами и даже пригласил его в Москву. Мао отказался:

   – Я стар, даже не всегда принимаю участие в заседаниях политбюро и, видимо, скоро умру…

Мао Цзэдун просто уклонился от разговора. Он не спешил не только в мир иной, но и на покой. 17 июня 1967 года в Китае взорвали первую водородную бомбу. Мао уже видел себя будущим хозяином мира:

   – Америка и Советский Союз, — говорил он, — имеют слишком маленькое население, им не хватит человеческих ресурсов для выполнения такой задачи. Кроме того, они боятся ядерной войны: их не волнует гибель населения в других странах, но им трудно примириться с потерей собственных граждан.

1 октября 1949 года Мао Цзэдун появился перед огромной толпой на главной пекинской площади Тяньаньмэнь (Площадь небесного согласия) и провозгласил создание Китайской Народной Республики. Толпа восторженно кричала: «Да здравствует председатель Мао!» Он взмахнул рукой и ответил: «Да здравствует народ!» И с этого дня загадочный Мао оставался в центре внимания всего мира.

При жизни его фигура была скрыта покровом таинственности и благоговения в значительно большей степени, чем это бывало с китайскими императорами. Его высказывания цитировались с трепетным страхом. И кто мог с уверенностью сказать, что понимает Мао и способен предугадать его шаги?

Жизнь Мао Цзэдуна — это увлекательный роман о крестьянском сыне из

Южного Китая, который поставил перед собой цель завоевать

Поднебесную, нашел восторженных последователей, боролся сначала с японцами, а затем с собственным правительством, всех одолел и стал неограниченным властителем страны с миллиардным населением.

Мао родился 26 декабря 1893 года в крестьянской семье в деревне Шаошань (провинция Хунань). Его имя Цзэдун в переводе с китайского означает «Сияющий на Востоке». Мао обожал свою мать и ненавидел отца. Во время «культурной революции» говорил:

— Мой отец был плохим человеком. Если бы он был сейчас жив, ему следовало бы сделать «самолет»…

Так хунвэйбины поступали со своими жертвами: выкручивали им руки за спиной, а голову опускали вниз.

Как это ни странно для вождя революции, Мао был человеком книги, а не действия. Он хотел учиться, много читал, писал стихи. Поздно вставал и с юных лет страдал от бессонницы. Знакомство со снотворными улучшило его жизнь. Он даже сравнил изобретателя снотворных с самим Карлом Марксом.

В юные годы Мао был невысокого мнения о своем народе: «По своей природе люди в нашей стране инертны, лицемерны, довольствуются рабским положением и полны предрассудков…. Страна должна быть разрушена, а затем построена заново».

Мао Цзэдун преподавал в школе историю, но не собирался довольствоваться столь скромной ролью.

Мао увлекся коммунистическими идеями и подумывал о поездке в «Мекку революции» — Россию. Пытался брать уроки русского у одного эмигранта, но не осилил даже алфавита.

До начала индустриальной революции Китай был значительно богаче любого европейского государства. Китай больше всех производил и торговал. На протяжении восемнадцати из двадцати последних столетий Китай производил большую долю валового внутреннего продукта, чем любое западное общество. Еще в 1820 году на долю Китая приходилось больше тридцати процентов мирового ВВП — это больше чем совокупное производство тогдашних Западной Европы, Восточной Европы и Соединенных Штатов!..

Китайцы привыкли считать другие народы варварами. В давние времена китайские власти просто издевались над иностранцами. Китайская элита установила экономические и культурные связи с Европой еще в XVIII веке, когда китайцы снабжали Европу фарфором, изучали европейскую архитектуру и искусство.

С древних времен Срединная империя была ведущей политической и культурной силой в Восточной Азии. Китай оказал глубокое влияние на развитие корейской, японской, вьетнамской культур. Властители этих стран посылали дары китайскому императору в надежде поддержать хорошие отношения с великим государством. И только в XIX веке западный империализм, а затем японский милитаризм покончили с китайским лидирующим положением в регионе. Наступил период колоссального унижения китайцев. Они были поражены и растоптаны. И не понимали, как при такой великой истории это с ними случилось.

29 декабря 1911 года в Нанкине вождя революции Сунь Ятсена провозгласили временным президентом Китайской республики. В октябре 1919 года Сунь Ятсен преобразовал Чжунхуа гэминьдан (Китайскую революционную партию) в Чжунго гоминьдан (Китайскую национальную партию).

После кончины Сунь Ятсена от рака главой центрального правительства Китая стал генерал Чан Кайши. Он руководил страной двадцать два года — пока в 1949 году его не одолел Мао Цзэдун.

Советские руководители разрывались между гоминьданом и китайской компартией. Дружить хотели и с правительством, как реальной властью, и с товарищами коммунистами.

С начала тридцатых китайская политика Сталина стала определяться противостоянием с Японией, территориальные аппетиты которой росли с каждым днем. Корея уже была японской колонией, и с ее территории императорская армия пыталась захватить Китай.

Сталин старался помешать тому, чтобы Китай перешел под управление японцев, пытавшихся захватить страну. Но он и не желал укрепления китайского правительства, чтобы оно не стало слишком сильным — в таком случае исчезнет желание ориентироваться на Москву. Сталин одновременно помогал центральному правительству Чан Кайши в борьбе против японцев, и он же поставлял оружие коммунистической армии Мао Цзэдуна, чтобы она сражалась против Чан Кайши.

В Москве китайских коммунистов инструктировали: «Сейчас главное — война с японцами». Но Мао не хотел отказываться от борьбы за власть. Он знал, что Чан Кайши зависит от Советского Союза и не посмеет сейчас вести решительные действия против коммунистов. В Москве были им недовольны.

В январе 1941 года глава исполкома Коминтерна Георгий Димитров писал Мао: «Не вздумайте по собственной инициативе развязать гражданскую войну».

Димитров доложил Сталину:

«Китайские товарищи бездумно ведут дело к расколу. Мы решили обратить внимание товарища Мао Цзэдуна на его неправильную позицию…»

Сталин выразился еще резче в послании Мао:

«Мы не считаем, что раскол является неизбежным. Вы не должны стремиться к расколу. Наоборот, вы обязаны сделать все, что возможно, для предотвращения гражданской войны. Пожалуйста, пересмотрите свою теперешнюю позицию по этому вопросу».

После нападения нацистской Германии на Советский Союз, в июне и сентябре 1941 года Исполком Коминтерна просил ЦК компартии Китая перебросить части Красной армии и партизанские отряды в Южную Маньчжурию, чтобы в случае вступления Японии в войну против СССР незамедлительно развернуть в японском тылу боевые действия.

ЦК КПК ответил отказом:

«Не исключено, что мы будем разбиты и не сможем упорно отстаивать партизанские базы в тылу противника».

Несколько раз советские представители обращались с призывом к Мао Цзэдуну активизировать Красную армию, чтобы сковать основные силы японской армии и не позволить ей присоединиться к Гитлеру. Мао был весьма практичен и видел, что Советский Союз ему очень полезен. Когда фашистская Германия напала на Советский Союз, он очень боялся поражения Москвы. Но не откликнулся на призыв Сталина и не спешил помогать Советскому Союзу и разворачивать широкие действия против японцев. Советским представителям он рекомендовал отвести войска за Урал и развернуть партизанскую войну.

Удивительным образом Сталин не обиделся на Мао, понимал: для вождя китайских коммунистов его собственные цели важнее всего. В этом смысле они были очень похожи.

После разгрома нацистской Германии американцы просили Москву присоединиться к боевым действиям против Японии. Условием вступления в войну Сталин делал возвращение России всех прав и территорий, утраченных в неудачной русско–японской войне 1904–1905 годов, восстановление в Порт–Артуре военной базы, а также передачу Советскому Союзу права управлять Китайско–Восточной и ЮжноМаньчжурской железными дорогами.

Президент Франклин Рузвельт принял все условия Сталина и взялся убедить Китай пойти навстречу Москве. Летом 1945 года в Москву приехала китайская делегация. Чан Кайши не хотелось, конечно, принимать советскую военную базу на своей территории. Но Сталин убеждал китайцев: все это нужно только для того, чтобы в будущем держать в руках Японию:

   – Япония не будет разорена, даже если она подпишет безоговорочную капитуляцию. После Версаля думали, что Германия не поднимется. Прошло пятнадцать–двадцать лет, и она восстановилась. Нечто подобное случится и с Японией, даже если ее поставят на колени.

Он объяснял, почему Советскому Союзу нужны Курильские острова и военные базы на океане:

   – Мы закрыты. У нашего флота нет выхода в Тихий океан. Необходимо сделать Японию уязвимой со всех сторон: с севера, запада, юга и востока. И нам нужны Дальний и Порт–Артур на тридцать лет — на случай, если Япония восстановит свои силы. Мы могли бы ударить по ней оттуда.

Договор, подписанный наркомом Молотовым и Ван Шицзэ, министром иностранных дел в правительстве Чан Кайши 14 августа 1945 года, был крайне выгоден нашей стране. Одновременно заключили три соглашения — о Китайской Чанчуньской дороге (она стала общей собственностью СССР и КНР), о совместном использовании военноморской базы Порт–Артур в течение трех десятилетий, об объявлении Дальнего свободным портом, причем директором порта становился советский гражданин.

Китайским коммунистам договоренность Москвы с Чан Кайши была неприятна.

В военные годы Мао Цзэдун пытался найти опору не только в Москве, но и в Вашингтоне. Мао и его ближайший соратник Чжоу Эньлай втолковывали американцам, что у них превратные представления о коммунистах:

   – Коммунизм для нас не означает немедленного уничтожения частного капитала, поскольку в Китае капитализм уже почти не существует. Он не означает диктатуры пролетариата, поскольку пока нет пролетариата. Не означает коллективизации сельского хозяйства, поскольку политическое воспитание крестьян еще не преодолело в них примитивного индивидуалистического стремления обрабатывать собственную землю…

В августе сорок пятого Советский Союз вступил в войну с Японией. Советские танковые клинья стремительно рассекали Квантунскую армию, располагавшуюся на севере Китая, и японцы оказывались в окружении. Отступавшим тоже некуда было деваться: их родина осталась за морем, а японский флот уже перестал существовать. Война с Японией была совсем недолгой, но в плен попала практически вся Квантунская армия.

Советские войска заняли Маньчжурию. Кампания августа сорок пятого обеспечила Сталину военные базы в Китае, контроль над северной частью Корейского полуострова, возвращение Южного Сахалина, получение Курильских островов и свободный выход в открытый океан для советских боевых кораблей.

Чан Кайши потерял популярность в стране, где царили голод, разруха и коррупция. Деятельная помощь Советского Союза позволила Мао Цзэдуну сформировать мощную армию, способную противостоять правительственным войскам.

Столицей тогда был город Нанкин, там и находились иностранные посольства. 24 января 1949 года Чан оставил пост главы государства.

Новое правительство перебралось в Гуанцин (Кантон). Из всех послов за правительством последовал только советский — к изумлению коллегдипломатов. Вот уж от советского представителя они этого не ожидали. Все остальные посольства, в том числе США и Великобритании, остались в Нанкине…

История с переводом посольства, видимо, означала, что Сталин не верил в окончательную победу коммунистов и не хотел рвать с Чан Кайши. Китайские коммунисты победили в гражданской войне, чего от них не ожидали в Москве. Войска Мао Цзэдуна взяли Пекин. Советское представительство получило личное сталинское указание «на время прекратить выполнение официальных функций». Общаться с чиновниками коммунистической власти Сталин позволил только консулам.

Чан Кайши бежал на остров Формоза (ныне Тайвань). 8 декабря 1949 года объявил, что отныне Тайвань — столица страны. В Соединенных Штатах это восприняли как собственное поражение. И это ощущение многие годы определяло американскую политику в китайских делах.

25 апреля 1950 года закрылось последнее дипломатическое представительство Соединенных Штатов в континентальном Китае — генеральное консульство в Шанхае. Правительство США опубликовало документы, связанные с политикой в Китае. Но президент Гарри Трумэн напрасно пытался прекратить истерию, охватившую страну. Особую роль играло «китайское лобби» — влиятельные группы, особенно среди республиканцев, которые утверждали, что Америка потеряла Китай и виной тому неправильная политика Вашингтона. Среди тех, кто атаковал Трумэна за Китай, был молодой конгрессмен Джон Кеннеди…

Мао Цзэдун 1 октября 1949 года провозгласил создание Китайской

Народной Республики. Советский генеральный консул Сергей Леонидович Тихвинский (будущий академик) получил приглашение на торжественную церемонию и запросил Москву, как ему быть. Заместитель министра иностранных дел Андрей Андреевич Громыко ответил, что генконсул может присутствовать на церемонии, «но не должен выдвигаться на передний план». Точно исполняя указание центра, Сергей Тихвинский попросил китайцев выделить ему место во втором ряду.

Мао Цзэдун вновь сделал столицей Пекин. А сам разместился в огромном императорском комплексе Чжуннаньхай. Как когда–то вожди большевиков обосновались в Кремле. Всех выселили, и за стенами Запретного города обитал сам вождь китайской революции, обслуживающий персонал и охрана.

«Культурная революция» — феномен, полного объяснения которому не найдено и по сей день. Она кажется китайской экзотикой. В реальности — это неотъемлемая часть жизни в тоталитарном обществе.

Если бы эти молодые люди знали, чем все закончится для них самих… Если бы им дано было предвидеть будущее… Они бы не стали в этом участвовать. Не потому, что разрушили страну, а потому что сломали собственную жизнь.

Но все начиналось так упоительно! Они ощутили себя повелителями судеб. Они бесцеремонно усаживались за стол вместе с сильными мира сего и требовали своей доли. И мысленно уже делили высшие посты и должности…

Информированные люди, занимавшиеся экономикой, видели, что указания Мао губят страну. Когда в стране исчезло мыло, потому что весь жир Китай экспортировал, Мао сказал, что мыло и не нужно: он сам давно моет руки без мыла.

Второй человек в стране председатель КНР Лю Шаоци выступил с резкой речью:

   – Людям не хватает еды, одежды и других необходимых вещей. Сельскохозяйственное производство вовсе не выросло, а, наоборот, снизилось, причем не немного, а чудовищно. Мы скатились в пропасть…

На Лю Шаоци сильно подействовала встреча с сестрой, которая жила в деревне. Глава государства привез ей гостинцы: два с половиной килограмма риса, килограмм печенья, килограмм конфет, девять яиц и банку свиного сала. Сестра рассказала, что ее муж умер от голода. Потрясенный увиденным Лю Шаоци извинился перед крестьянами:

   – Я глубоко поражен тем, как сурова жизнь моих земляков. Я чувствую ответственность за причиненные вам страдания и должен попросить прощения.

Глава правительства Чжоу Эньлай и его заместитель Дэн Сяопин пытались наладить экономику. Крестьянам разрешили брать землю в аренду у коммуны. Это была идея Дэн Сяопина, который произнес фразу, ставшую знаменитой:

   – Не важно, какого цвета кошка, главное, чтобы она ловила мышей. Называйте это как хотите, главное — поднять сельскохозяйственное производство и остановить голод.

Мао пришлось пойти на попятную. И он испугался самостоятельности технократов, их успех означал бы потерю им власти. Полем битвы избрал идеологию, где был несравненно сильнее. Мао обвинил своих оппонентов в забвении классовой борьбы и создал Группу по делам «культурной революции». Первую скрипку в поиске «буржуазных элементов» играла его жена Цзян Цин, крайне амбициозная женщина. В мае 1966 года составили первый список тех, кого следует устранить:

среди них были начальник генерального штаба, мэр Пекина…

25 мая 1966 года в Пекинском университете появилось дацзыбао (плакат), подписанный несколькими студентами и аспирантами, с критикой парткома университета, горкома партии и столичного правительства. Это не была инициатива масс. Дацзыбао писалось по поручению Группы по делам «культурной революции», которую возглавляли Чэнь Бода (бывший личный секретарь Мао), Кан Шэн и Цзян Цин.

Лексика дацзыбао носила весьма угрожающий характер:

«Разобьем господство ревизионизма и все коварные интриги и темные планы, полностью уничтожим всю нечисть, всех контрреволюционных ревизионистов хрущевского типа!»

Летом 1968 года Мао обратился к молодежи: «Осудите своих учителей за то, что они отравляют вас буржуазными идеями». Он распорядился прекратить занятия по всей стране. Через несколько дней, 18 июня, толпа студентов вытащила на площадь преподавателей Пекинского университета — их заставляли вставать на колени, мазали их грязью, надевали им на голову шутовские колпаки.

29 июня группа школьников в Пекине вывесила дацзыбао и подписалась так — «красные охранники» (хунвэйбины). Они поклялись охранять Мао Цзэдуна. Главный лозунг хунвэйбинов: «Мы втопчем врагов Мао в землю и раздавим их!» Появились значки с изображением Мао, их выпустили почти пять миллиардов штук. Всем вручали «Маленькую красную книгу» — сборник цитат из произведений Мао.

Харбинские хунвэйбины телеграфировали вождю:

«Если председатель Мао прикажет, мы сумеем достать черепаху со дна океана, подняться в небо и поймать дракона! Мы готовы сразиться с прогнившим Парижем, сравнять с землей Нью–Йорк, освободить Лондон, доставить в Пекин кремлевскую звезду, захватить и привезти в Пекин мавзолей с Лениным! Установить его на площади Тяньаньмэнь! Окрасить новый мир в багряный цвет своей крови!» Зачем все это понадобилось самому вождю?

Самая распространенная версия: Мао после фиаско с «большим скачком» временно ушел в тень. Власть оказалась в руках технократов — Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Они пытались остановить безумные новации Мао, вернуть страну к нормальной жизни. «Культурная революция» стала возвращением Мао на политическую арену. Он показал согражданам, что революция не закончена.

Он устроил большую чистку в стране, на манер тех, что устраивал Сталин. Все, кто выступал против Мао, превращались во врагов народа. С ними расправлялись.

— Я люблю большие драки, — говорил Мао.

Он видел, что в Советском Союзе государственное управление экономикой привело к невиданному разрастанию бюрократического аппарата, крайне неэффективного. Возможность перехода к рыночной экономике он отвергал с порога. И решил, что нужно ударить по бюрократии. Молодежь охотно подхватила этот лозунг. Она врывалась в учреждение и заявляла, что «ваши начальники — враги».

В современном Китае полагают, что «культурная революция» — это стихийное возмущение низов против всемогущего аппарата, бюрократизации, закостенения. Но если бы не борьба за власть, что было главным для Мао, этого бы не случилось.

Мао никого не приказывал убивать и мучить. Это была инициатива масс. Желающих нашлось превеликое множество.

«При Мао, — считают историки, — никому не позволялось участвовать в политическом процессе, и страна буквально кишела

неудовлетворенными активистами. Они были лишены обычных почти для любого общества возможностей: например, сесть в кружок и поспорить. Теперь у них вдруг появился шанс».

А Мао устроил многочасовой заплыв в реке Янцзы. Он показывал стране, что в свои семьдесят два года здоров и полон сил для новой борьбы. 1 августа он сообщил «красным охранникам», что полностью их поддерживает. 5 августа в пекинской школе для девочек появилась первая жертва культурной революции. Женщину, директора школы, которой было пятьдесят лет, избивали и поливали кипятком. Она умерла.

18 августа Мао с площади Тяньаньмэнь обратился к отрядам хунвэйбинов со словами:

— Я решительно поддерживаю вас.

Больше он ничего не сказал. Но этого было достаточно.

По всей стране была объявлена война «старому миру» и началась атака на «старую культуру».

Молодежь срывала таблички с названием улиц, заменяя их новыми. Девушкам запрещали носить длинные прически; юбки и туфли на высоком каб луке заставляли снимать прямо на улице. Все должны были ходить в пиджаках и брюках военного образца, в руках — цитатник Мао, и у мужчин кожаный ремень с пряжкой, чтобы избивать врагов. Женщин избивали и стригли им длинные волосы. В этих акциях охотно участвовали не только профессионалы — хунвэйбины и цзаофани (в переводе с китайского — бунтари, еще одна категория гвардейцев «культурной революции»), но и обычные прохожие, охваченные безумием разрушения.

Писатель Лао Шэ немало горьких строк посвятил китайской толпе, жестокой, кровожадной, жаждущей отвратительных зрелищ: «Нация умеет умирать, но при этом и сама любит посмотреть на казни. Народ страны ритуалов любит смотреть, как убивают… Получив власть, любой из них смог бы вырезать город и сложить гору отсеченных женских грудей и ног, и с удовольствием! Не имея же такой власти, они не прочь посмотреть, как забивают свиней и баранов или казнят людей, чтобы отвести душу».

Именно так травили и самого писателя во время «культурной революции» (подробнее см. книгу В. Усова «Дэн Сяопин и его время»)…

Хунвэйбины врывались в дома, жгли книги, разрезали картины, ломали музыкальные инструменты, разбивали грампластинки. Летом того года только в Пекине незваные гости побывали в тридцати с лишним тысячах домов. Они забили до смерти тысячу семьсот человек. Министр общественной безопасности Се Фучжи освободил убийц от всякой ответственности:

— Следует ли наказывать хунвэйбина, который убил человека? На мой взгляд, если человека убили, значит, он мертв, и только. Нас это не касается. Если ненависть масс к вредным элементам не знает предела, зачем же пытаться ей мешать?

Из столицы изгнали сто тысяч человек — в деревню. Это было серьезное наказание. Крестьянам запрещалось уезжать из деревни, перебираться в город и менять профессию. Вот почему китайцы так боялись ссылки в деревню: это означало не только полуголодное существование и тяжелый труд, это и детей обрекало на такую же жизнь. Поколение, отправленное в годы «культурной революции» в деревню, не получило образования и впоследствии с трудом приспосабливалось к экономическим переменам. «Культурная революция» разрушила китайскую систему высшего образования, после Мао придется отправлять молодежь на учебу за границу…

После первого акта начался второй. 15 сентября министр обороны маршал Линь Бяо на площади Тяньаньмэнь сообщил хунвэйбинам, что настало время разоблачить тех, кто обличен властью, но идет по капиталистическому пути. Для этого сформировали новые группы — цзаофани, они атаковали руководителей страны. Это уже было уничтожение тех, кто проявил непослушание, кто пытался поднять экономику наперекор Мао. Первой жертвой 21 января 1967 года пал министр угольной промышленности, который был противником большого скачка. Ему разбили голову пряжками ремней.

Самой известной жертвой «культурной революции» стал председатель Китайской Народной Республики Лю Шаоци и его жена Ван Гуанмэй. Из всех руководителей Китая только Лю Шаоци сочувствовал крестьянам.

«Народ очень беден, — доказывал Лю Шаоци. — Он отчаянно нуждается в лучшей жизни… Крестьяне хотят иметь новую одежду, покупать носки, носить обувь, пользоваться зеркалами, мылом и носовыми платками и чтобы их дети ходили в школу».

И Лю Шаоци, и его жену публично оскорбляли, избивали прямо на людях. Лю Шаоци лишили медицинской помощи. Он умер в заключении от невероятных страданий. О его смерти не сообщалось, и хунвэйбины продолжали поносить его как живого. Точно так же издевались над героем войны маршалом Пэн Дэхуаем.

Пэн Дэхуай восстал против Мао, понимая, каково приходится крестьянам. Пэн был против культа личности и считал правильным сократить расходы на военную промышленность. Пэн Дэхуай родился, как и Мао, в провинции Хунань, но пятью годами позже. Он вырос в бедности и очень заботился о бедняках. Будучи офицером, тайно вступил в компартию в 1928 году и увел с собой к коммунистам всю свою часть. Он стал первым министром обороны коммунистического Китая. Летом 1959 года на расширенном пленуме ЦК в Лушане министра обороны Пэн Дэхуая обвинили в «антипартийных действиях» и «тайных сношениях с заграницей». Пэн Дэхуая избивали палками, сломали ему ребра. Он сидел в одиночке. О его смерти 29 ноября 1974 года также не сообщили.

«Придя на рабочее место, — пишет доктор исторических наук Виктор Усов, — люди выстраивались перед портретом вождя и троекратно кланялись, мысленно испрашивая указаний, которые помогут справиться со стоящими перед ними задачами. Ритуал повторялся вечером — в форме доклада о достигнутых за день результатах. На городских вокзалах портрету трижды кланялись отправляющиеся в путь пассажиры — в противном случае их просто не пускали в поезд».

В разгар «культурной революции» Дэн Сяопину пришлось на митинге в Пекине каяться в проведении буржуазной линии:

— Мои ошибки — не случайность, а проявление определенного стиля в работе.

Самокритика не помогла. Дэн Сяопин лишился всех постов. Его младший брат, не выдержав издевательств со стороны хунвэйбинов, покончил с собой. Хунвэйбины измывались и над Дэном. Но его не уничтожили. За пределами Китая не понимали, почему Мао не расстреливал врагов, а лишь заставлял их каяться. Дело в том, что если китаец теряет лицо, он теряет больше, чем может себе представить европеец.

Дэн Сяопина с женой держали под домашним арестом. А их детей выселили, вода — во дворе, общественная уборная — на улице. Они, как все, стояли в очередях, чтобы отоварить талоны на продовольствие и уголь. Осенью стало холодно.

«Мы натягивали на себя толстые ватные курки, — рассказывала дочь Дэн Сяопина, — ватные штаны, ватные туфли. Сжавшись в комок, сидели у нашей печурки».

От дочери и сына Дэн Сяопина хунвэйбины требовали разоблачить отца.

Старшего сына — Пуфана, студента физико–технического факультета Пекинского университета, хунвэйбины доставили в свой штаб и стали пытать. Дети Дэн Сяопина называли этот штаб «фашистским концлагерем». Пуфан не выдержал издевательств и выпрыгнул из окна. У него был перелом трех позвонков. Ему нужна была срочная операция, но одна больница за другой отказывались принимать сына Дэн Сяопина. Время было потеряно, и его парализовало, юноша стал инвалидом…

В октябре 1969 года Дэн Сяопина с женой отправили (подробнее см. книгу В. Усова «Дэн Сяопин и его время») на перевоспитание физическим трудом в провинцию Цзянси. Жили они под присмотром сотрудников госбезопасности… Встречаться и разговаривать с кем–либо им запретили. В ноябре им нашли работу — в мастерских по ремонту тракторов. Дэн слесарил, как когда–то на заводе «Рено» во Франции. Его жену определили в бригаду электромонтеров. Дэн помалкивал и старался сохранить здоровье, чтобы пережить опалу. Катастрофически не хватало денег, ведь приходилось содержать пятерых детей, один из которых лежал в больнице — за это тоже надо платить.

«Дэн Сяопин перестал пить чай, — пишет доктор исторических наук Усов, — считая его слишком дорогим. Из спиртного покупал только самую дешевую местную водку «Три цветка», выпивал по маленькой рюмочке после работы за обедом. Ему покупали один блок сигарет без фильтра в бумажной упаковке на месяц. Каждую пачку он растягивал на три–четыре дня. По утрам и на работе он не курил, курил только вечером, строго придерживаясь установленной нормы».

Над его искалеченным сыном Пуфаном продолжали измываться. Его выкинули из больницы и мучили, пока, наконец, кто–то из высшего начальства не распорядился отправить несчастного юношу к родителям. Они не виделись пять лет…

Дэн трогательно ухаживал за ним, переворачивал каждые два часа, чтобы не образовались пролежни, обтирал его полотенцем, потому что в провинции Цзянси жарко и влажно… Дэн много читал. Часами ходил по двору и думал. Видимо, тогда в нем созрели идеи, которые потом помогут Китаю ожить…

Постепенно группы хунвэйбинов стали враждовать друг с другом, находя презренных консерваторов и реакционеров уже в собственном кругу. Они перемещались из города в город в поисках новых жертв. «Культурная революция» была куда увлекательнее скучной работы. Китайцы переставали работать. Экономика несла большие потери. Даже военная промышленность остановилась. Специалистов–профессионалов просто выгоняли. Начинался хаос. Система управления была парализована. Транспорт не работал. Это происходило по всей стране.

Только армия оставалась относительно свободной от «культурной революции». Некоторые воинские части пытались подавить выходки обезумевших хунвэйбинов. Мао категорически запретил армии вмешиваться. На большом совещании маршал Е Цзяньин обрушился на Чэнь Бода:

— Вы внесли смуту в партию. Внесли хаос в правительство, в работу заводов и фабрик. Этого вам недостаточно. Вы непременно хотите внести сумятицу в жизнь армии! Что же вы замыслили?

В конце концов Мао испугался полного развала. Он распорядился ввести армию в города и разогнать студентов. Потом вернул старых руководителей, способных наладить экономику. Но «культурная революция» привела к голоду и краху экономики.

В Москве подозревали, что Китай готовится к большой войне, и думали, как одолеть столь многочисленного врага. В Китае ждали нападения со стороны Советского Союза. Боялись ядерного оружия. По всей стране строились бомбоубежища.

В январе 1968 года Военный совет ЦК компартии Китая отправил в приграничные округа секретную директиву — подготовиться к ведению боевых действий, разработать оперативные планы с задачей: «вступил в бой, должен победить».

25 января 1969 года командование Хэйлунцзянского провинциального военного округа представило план ведения военной компании. Его одобрил генеральный штаб. Не возражало и министерство иностранных дел. Окончательное решение приняли в ЦК партии. В феврале генштаб отправил директиву о подготовке боевых действий.

В апреле 1969 года Мао Цзэдун созвал партийный съезд, который должен был ознаменоваться военной победой (хотя бы небольшой) над Советским Союзом. Накануне девятого съезда успешная военная акция должна была сплотить народ вокруг Мао. Но он не ожидал такого отпора на Даманском.

Он приказал армии ответного огня не открывать. Испугался советского удара по Пекину в момент партийного съезда. Поэтому девятый съезд открылся в полной тайне. О нем сообщили только после окончания. Делегатов тайно доставляли на заседания. Это был 1969 год. К тому времени советские войска уже вошли в Чехословакию, чтобы «спасти социализм». Мао думал: а ну как в Москве решат спасать социализм и в Китае?

12‑й пленум ЦК компартии Китая осудил Советский Союз за «военную оккупацию Чехословакии с молчаливого согласия и при поддержке со стороны американского империализма».

Мао навряд ли собирался всерьез воевать с Советским Союзом. Но, видимо, хотел показать, что с Китаем не удастся поступить так же, как с Венгрией или Чехословакией. При этом понимал, что и советская армия не рискнет ввязаться в большую войну.

Главе правительства Алексею Николаевичу Косыгину досталась почти невыполнимая миссия — договариваться с китайцами после боев на острове Даманском. Москву и Пекин все еще связывала линия правительственной высокочастотной связи, которую протянули еще в годы большой дружбы. В конце марта в советское посольство в Пекине позвонил Косыгин. Трубку снял дипломат Алексей Иванович Елизаветин. Несколько расстроенный Косыгин сказал:

   – Я имею поручение политбюро переговорить лично с товарищами Мао Цзэдуном или Чжоу Эньлаем. Мы пытались связаться с ними по аппарату ВЧ-связи, но на телефонной станции в Пекине сидит какой–то хам, отвечает грубо и отказывается соединять меня с ними. Чем может помочь посольство?

Елизаветин объяснил, что теперь связаться с китайскими руководителями без предварительной договоренности с министерством иностранных дел едва ли возможно. Посольство в Пекине официально попросило МИД устроить разговор между главами правительств. Китайский чиновник высокомерно ответил:

   – Никакого разговора по телефону быть не может. Если у советской стороны есть что сказать нашему руководству, то это следует сделать по дипломатическим каналам.

Это был отказ в самой невежливой форме, о чем Елизаветин доложил Косыгину по телефону в сдержанных выражениях, исходя из того, что переговоры по линии ВЧ-связи китайцы, естественно, прослушивают.

Первая удобная возможность поговорить с китайцами возникла во время похорон вьетнамского лидера Хо Ши Мина. В Ханой прилетели и Косыгин, и глава китайского правительства Чжоу Эньлай. Советские дипломаты предложили китайцам организовать встречу, вспоминает посол Валерий Васильевич Цыбуков, бывший сотрудник секретариата Министра иностранных дел.

Китайцы долго не реагировали. Косыгин, не дождавшись ответа, полетел домой. Когда он уже сделал промежуточную посадку во Фрунзе (ныне Бишкек), Пекин сообщил, что Чжоу Эньлай готов встретиться. В политбюро считали, что Косыгину не к лицу поворачивать назад. Но хитроумный министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко нашел выход. Косыгин полетит в Пекин, но в официальном сообщении будет сказано, что он сделал остановку в китайской столице по пути домой. Беседовали в пекинском аэропорту — китайцы были не слишком гостеприимны. Но этот разговор 11 сентября 1969 года позволил снизить уровень напряженности между двумя странами. 19 октября возобновились переговоры о границе.

Пограничный инцидент мог перерасти в войну. Председатель КГБ Юрий

Андропов, вспоминал его бывший помощник Владимир Александрович Крючков, предлагал локализовать конфликт, решать его только силами пограничников, не допуская участия в боевых действиях армии. Но были сторонники другой точки зрения — использовать инцидент как повод для мощного удара по китайцам.

Командующий воздушно–десантными войсками генерал армии Василий Филиппович Маргелов в беседе с группой работников ЦК, приглашенных на показательные учения, сетовал, что ему не разрешают «заняться» Китаем.

Маргелов превратил десантные части в элиту армии. С парашютом стали сбрасывать и грузы, и военную технику — иногда вместе с экипажем. Ему принадлежит идея десантирования войск прямо в боевой технике.

Сменивший Малиновского на посту министра обороны маршал Андрей Антонович Гречко был категорически против — люди могут погибнуть. Маргелов сказал, что в таком случае он прыгнет первым. Гречко запретил генералу прыгать. Тогда Маргелов принес рапорты молодых офицеров, готовых рискнуть.

Первым на стол министра лег рапорт одного из сыновей командующего — майора Александра Маргелова, который тоже служил в десантных войсках. Гречко разрешил. Испытания парашютно–реактивных систем, на которых сбрасываются боевые машины десанта с экипажем, прошли успешно.

23 января 1976 года на парашютодроме Кислово под Псковом (там расквартирована 76‑я воздушно–десантная дивизия) испытали парашютную реактивную систему «Реактавр», разработанную Московским агрегатным заводом «Универсал». Прежние опыты с собаками на борту не увенчались успехом — монокупольные системы не срабатывали, и машины бились («Красная звезда», 12 октября 2006 года).

В машине сидели двое — подполковник Леонид Иванович Щербаков из научно–технического комитета ВДВ и майор Александр Васильевич Маргелов.

Александр Маргелов рассказывал «Красной звезде»:

— Вытяжной парашют выдернул комплекс из самолета. Мгновения снижения на стабилизирующем парашюте, и раскрылся основной купол, вышли телескопические щупы. В момент их касания с землей сработали двигатели мягкой посадки: взрыв, газы, дым! Комплекс так приложило по укатанной ледяной дороге, что мы ощутили солидную ударную перегрузку.

Десантироваться прямо в боевой машине способны только исключительно хорошо подготовленные экипажи. Это не только тяжелые физические перегрузки, сравнимые с теми, что испытывают летчикиистребители, но и почти непереносимое психологическое напряжение.

Во время десантирования экипаж лежал в специальных креслах, похожих на те, что устанавливаются в космических кораблях. Но ведь самый подготовленный и психологически устойчивый человек не может не думать о том, сработает или не сработает система торможения. Использование реактивных двигателей для уменьшения скорости приземления и для амортизации при соприкосновении с землей выглядит очень эффектно, но это опасная операция.

Подчиненные Маргелова справлялись, и генерал внушал цековцам, что хорошо было бы сбросить его «ребят–десантников» на Пекин, они там разберутся…

Но было ясно, что любой успех в боевых действиях с Китаем будет носить временный характер. А что потом? Вести войну на истощение со страной, имеющей миллиардное население? Пустить в ход ядерное оружие?

Чтобы поиграть на нервах Мао, в газете «Лондон ивнинг ньюс» поместили статью Виктора Луи, советского гражданина, которому разрешили стать корреспондентом иностранной газеты в обмен на исполнение деликатных поручений второго (контрразведывательного) главного управления КГБ СССР.

Виктор Луи писал, что в Москве обсуждается идея бомбардировки ядерных объектов Китая и смены руководства в Пекине.

В статье говорилось, что на территории Китая действует подпольная радиостанция, принадлежащая антимаоистским силам. Эти силы могут обратиться к другим социалистическим странам с просьбой оказать им «братскую помощь».

На самом деле тайная радиостанция, вещавшая на китайском языке — будто бы от имени противников Мао Цзэдуна, была создана усилиями комитета госбезопасности и находилась в Москве. На этой станции подрабатывали (под разными китайскими псевдонимами) многие отечественные синологи.

Но Виктор Луи многозначительно напомнил и о вводе войск Варшавского договора в Чехословакию, которые подавили «пражскую весну» и сменили руководство страны.

«Советский Союз, — писал Луи, — придерживается доктрины, провозглашающей, что социалистические страны имеют право вмешивается в дела друг друга в своих собственных интересах или в интересах других стран, оказавшихся под угрозой».

Мао Цзэдун поверил в угрозу. Опасаясь ракетно–ядерного удара, начальник генерального штаба Народно–освободительной армии Китая Хуан Юншэн отдал «приказ номер один» — о рассредоточении руководства страны. Члены политбюро должны были разъехаться в разные города, чтобы не погибнуть в пламени одного ядерного удара. Несколько месяцев в Китае царил военный психоз. Мао готовился отразить советское военное вторжение. Под Пекином строились гигантские бомбоубежища.

Когда Мао согласился на приезд в Пекин советской делегации для ведения пограничных переговоров, он всерьез предполагал, что на самолете может быть ядерная бомба, поэтому все руководство страны покинуло столицу. Он успокоился только тогда, когда советский самолет благополучно приземлился, и делегация спустилась по трапу — без бомбы.

9 мая 1969 года в приказе министра обороны маршала Андрея Гречко по случаю победы в Великой Отечественной войне впервые Китай вместе с Соединенными Штатами и Федеративной Республикой Германия был назван основным врагом Советского Союза.

Андрей Антонович Гречко был единственным человеком, который на пленумах ЦК называл Брежнева на «ты». Выступая, пренебрежительно заметил, что у китайцев не так уж много ракет с ядерными боеголовками.

   – А у нас, — и, прервав себя, повернулся к президиуму: — Как ты думаешь, Леонид, сказать, сколько у нас?

Брежнев остановил министра обороны:

   – Не надо, не пугай!

Многие советские генералы китайцам не верили и были настроены воинственно. В середине декабря 1970 года на политбюро обсуждали отношения с Китаем. Выступил министр обороны маршал Гречко:

   – Антисоветская ненависть охватила Китай. Китай собирается взять реванш и отобрать у нас полтора миллиона километров нашей территории. Китай проводит широкие военные мероприятия, строит подземные заводы, аэродромы, изготовляет и закупает новое оружие. Мы располагаем данными, что Китай к 1971 году изготовит сорок пять — пятьдесят ядерных бомб. Мы не можем ко всему этому относиться равнодушно. Надо, конечно, добиваться заключения договора с Китаем, но самим быть ко всему готовыми…

На Дальний Восток переводились общевойсковые объединения, полностью укомплектованные новые дивизии. В Монголии дислоцировали полнокровную 39‑ю армию. Пополнение получили не только Дальневосточный, но и Забайкальский военные округа. Новые части «были развернуты на неподготовленных местах: в степи и на склонах сопок, в палатках и полевых парках». В ноябре 1970 года полковника Павла Александровича Носенко назначили заместителем командующего войсками Забайкальского военного округа по строительству и расквартированию войск: «Огромная территория, большая часть ее — зона вечной мерзлоты. Зимой здесь повсеместно рекордно низкие температуры». Строились глубоко эшелонированные рубежи обороны.

Генерал–лейтенант Антон Михайлович Колесников, который в начале семидесятых годов был начальником штаба Сибирского военного округа, рассказывал «Красной звезде», как министр обороны маршал Гречко проводил крупное стратегическое командно–штабное учение трех округов (Сибирского, Забайкальского, Дальневосточного) и

Тихоокеанского флота. В рамках учений в Сибирском подняли по тревоге

13‑ю танковую дивизию и из Бийска по Чуйскому тракту двинули ее к Улан–Батору. Танковый бросок через Хинган. До этого два года работали дорожно–мостовые батальоны: расширяли дорогу, укрепляли мосты. На подходах к Улан–Батору провели учебный встречный бой, то есть готовились воевать с китайцами.

В Китае говорили, что ждут нападения со стороны Советского Союза, по всей стране строились бомбоубежища. В Москве верили, что Китай готовится к войне, и думали, как одолеть врага. Китайскую угрозу переоценили. Народно–освободительная армия Китая, состоявшая из неграмотных солдат, вооруженных винтовками, не представляла опасности для Советского Союза. Стычки на границе, которые устраивали китайцы, были средством внутриполитической борьбы. Переброска дополнительных войск на Дальний Восток и связанное с этим военное и транспортное строительство было безумной растратой денег.

25 августа 1975 года писатель Юрий Маркович Нагибин описал в дневнике впечатления от посещения Благовещенска, стоящего напротив китайского города Хэйхэ:

«Я был у пограничников. Там на стенах висят плакаты, учащие, как надо поступать с нарушителями границ. Приемы борьбы, удушений, ножевых ударов. Противником нашего бойца выступает некто узкоглазый в маодзэдуновке. Хорошие иллюстрации к пресловутой «дружбе народов». Вот на какой ноте оборвалась песня братской любви двух великих народов «Москва — Пекин»… Мы потешаемся над китайскими глупостями, будто не совершали худших — да и сейчас совершаем. Ведь мы издеваемся над нашим собственным отражением в китайском зеркале».

Новый состав ЦК компартии Китая, избранный после боев на острове

Даманский, на четыре пятых состоял из новичков. Половина — военные. В политбюро вошла жена Мао — главный функционер культурной революции Цзян Цинь.

После «культурной революции» армия взяла на себя ответственность за восстановление порядка в стране, и министр обороны маршал Линь Бяо стал человеком номер два в Китае. В партийных документах он именовался «близким соратником» Мао. На девятом съезде в апреле 1969 года в устав партии вписали, что Линь Бяо — «продолжатель» дела Мао, то есть преемник. Вождь познакомился с Линь Бяо еще в 1928 году, когда двадцатилетний Линь командовал ротой. В 1959 году он сменил слишком самостоятельного маршала Пэн Дэхуая на посту министра обороны.

Его имя — Линь Бяо — в переводе с китайского означает Лесной барс. Но историки отмечают: «Скромный и застенчивый от природы, он по характеру не был лидером. В кругу вождей китайской компартии его называли «девушкой». Худенький и низкорослый, с густыми, чуть удивленно поднятыми вверх бровями, он и вправду напоминал красотку из пекинской оперы, где все женские роли исполняли мужчины». Линь Бяо был четырежды ранен, страдал от головной боли, бессонницы, нервного расстройства. Еще в 1939 году Линь Бяо с женой приехал в Советский Союз на лечение. В августе сорок первого он вернулся в Китай. Его жена осталась и работала в Ивановском интернациональном детском доме — вместе с бывшей женой Мао.

А Линь Бяо женился вновь. Новая жена Е Цюнь была моложе его на двенадцать лет. Она родила ему дочь Линь Лихэн и сына Линь Лиго. Летом 1951 года Линь Бяо вновь приехал в Москву лечиться. Но постепенно он перестал доверять врачам.

«У него развилась мания преследования, — пишет профессор Панцов. — Ему казалось, что врачи замышляли убить его, подсыпая яд в ванны, которые ему прописывали. Он отказался от врачей, и его лечила жена. Эта женщина обладала поразительно сильным характером, так что не удивительно, что безвольный Линь Бяо оказался полностью в ее власти.

Любить мужа, изнывавшего от депрессии, она не могла. Линь Бяо, зациклившийся на своих болезнях, потерял интерес к интимным отношениям. Но брак с ним был для нее трамплином в высшую власть, поэтому она старалась ублажить больного супруга».

Если министру обороны предстояло выступать на публике, ему вводили лекарство, которое официально именовалось «витамин С». Похоже, это был наркотический препарат. Состояние маршала ухудшалось. Он месяцами не мог работать.

«Линь Бяо был неврастеником, он так боялся света и сквозняков, что редко выходил из дома, — вспоминал личный врач Мао. — Он и воды боялся. Никогда не мылся — его обтирали сухим полотенцем. Жидкости не пил. Жена размачивала в воде булочки, приготовленные на пару, и кормила ими мужа, чтобы его организм получал жидкость хоть таким образом… Линь Бяо явно страдал душевной болезнью».

Несмотря на некоторые странности, министр обороны Линь Бяо и его генералы вполне здраво говорили, что пора заняться перевооружением армии, а затянувшаяся «культурная революция» этому мешает. Цзян Цин и ее сторонники были недовольны руководством армией, которое оставалось в стороне.

На пленуме ЦК в августе–сентябре 1970 года Линь Бяо завуалированно обрушился на ее группу. Своего министра поддержали генералы, ненавидевшие жену Мао. Бойцы «культурной революции» испугались и бросились к Мао за поддержкой. Они обвинили военных в заговоре.

Линь Бяо проиграл жене Мао в изощренной аппаратной борьбе. Мао встал на сторону жены. Ему и самому казалось, что Линь Бяо набрал слишком много власти. Он потребовал от генералов и Линь Бяо самокритики. Министр не желал признавать себя виновным.

Кампании критики и самокритики были характерной чертой политической жизни Китая. Члены партии были обязаны находить врагов в собственных рядах и их разоблачать. Публичная критика почти всегда предшествовала расправе. И самокритика считалось обязательной. Вопервых, так собирался материал для уничтожения попавшего в опалу. Во–вторых, эта процедура унижения считалась едва ли менее важной, чем снятие с должности и отправка на перевоспитание.

Разговоры о заговоре Линь Бяо против вождя китайской революции не нашли документального подтверждения. Но вот сын министра обороны, похоже, и в самом деле считал Мао врагом. Линь Лиго, самоуверенный молодой офицер, был уже заместителем начальника оперативного управления штаба военно–воздушных сил. Вместе с несколькими офицерами он образовал тайное общество, где разрабатывали «Проект 531». Эта цифра по–китайски звучит так же, как и слова «вооруженное восстание». Мао Цзэдун фигурировал под кодовым именем Б-52.

Молодые офицеры были настроены серьезно:

«Мы должны поднять вооруженное восстание. Б-52 нас подозревает.

Лучше сжечь за собой мосты, чем сидеть и ждать, когда тебя схватят. Это борьба не на жизнь, а на смерть. Или они уничтожат нас, или мы — их».

Заговорщики искали способ убить Мао. Самый молодой в Народноосвободительной армии Китая генерал Цзян Тэнцзяо был готов помочь. Они изучали разные варианты: обстрелять поезд Мао из базуки, разбомбить его.

А Мао Цзэдун тем временем уже целый месяц ездил по стране, встречался с местными партийными секретарями и армейскими политработниками. Он поносил министра обороны Линь Бяо и его людей:

— Они предприняли внезапную атаку. Начали подпольную деятельность. Это показало, какие у них подлые душонки. Сначала действовали скрытно, а потом вдруг перешли в наступление. Кто–то страстно желает стать председателем государства, поэтому хотел расколоть партию и захватить власть.

Слова Мао дошли до Линь Бяо. Министр обороны и его жена Е Цюнь отдыхали на курорте в Бэйдайхэ. Рядом в аэропорту постоянно находился личный самолет министра обороны. Понимая, что их ждет, они решили бежать.

Вечером 12 сентября 1971 года сын министра поделился планами с сестрой, у которой были очень плохие отношения с матерью. Она почему–то считала, что Е Цюнь — не настоящая ее мать. Дочь министра донесла заместителю начальника управления правительственной охраны, что мать и брат решили похитить отца и бежать. Тот позвонил в Пекин.

Тем временем беглецы на машине приехали на аэродром. Из девяти членов экипажа на борту было только четверо — командир корабля и три механика. Они только начали готовить самолет к полету и не успели его полностью заправить. Линь Бяо приказал взлетать. Полетели без второго пилота, штурмана и радиста.

Чжоу Эньлай предложил поднять в воздух истребители и сбить самолет Линь Бяо. Но Мао не доверял авиации. Он запретил все полеты и приказал взять под контроль военные аэродромы.

— Дождь будет идти с неба, — в привычно загадочной манере говорил Мао. — Вдовы вновь выйдут замуж. Линь Бяо хочет бежать. Что мы можем сделать? Пусть бежит.

Уже наступило 13 сентября, когда самолет с беглецами вошел в воздушное пространство Монголии и исчез с экранов радаров.

Днем китайский посол в Монголии сообщил в Пекин, что китайский самолет разбился 13 сентября в половине третьего ночи. Кончилось топливо, и самолет пытался совершить аварийную посадку. На борту было девять человек — восемь мужчин и одна женщина. Все погибли.

«В трупе № 5, — докладывал китайский посол, — мы опознали Линь Бяо. Труп № 8 — жена Линь Бяо. Она обгорела сравнительно мало, волосы практически целы. Труп № 2 — сын Линь Бяо: его лицо обуглилось и приняло мученическое выражение, как будто до смерти он горел в пламени. Из вещей, принадлежащих погибшим, обнаружен пропуск № 002 в военно–воздушную академию на имя Линь Лиго».

Из Москвы в Монголию вылетела группа офицеров советского КГБ, чтобы проверить, действительно ли это был Линь Бяо. Обгоревшие трупы эксгумировали. Головы Линь Бяо и его жены отделили и отправили в Советский Союз на экспертизу. Линь Бяо когда–то лечился в Москве, так что с помощью рентгеновских снимков и записей в старой медицинской карте удостоверились, что министр обороны Китая действительно пытался бежать от Мао.

Мао Цзэдун без труда одержал еще одну победу. Одну из многих. Никто не мог ему противостоять. Но история с бегством маршала Линь Бяо сильно на него подействовала. Мао как–то сразу постарел, еле ходил, ему не хватало воздуха — сказывалась сердечно–сосудистая недостаточность. «Сутками он лежал в кровати, — вспоминал его личный врач, — ничего не говорил и не делал».

Враждебность между Москвой и Пекином привела к тому, что в семидесятые годы наладились американо–китайские отношения. В мировой политике это был крупнейший переворот.

В 1949 году свергнутый коммунистами президент Чан Кайши вместе с остатками своих войск бежали с материкового Китая на остров Тайвань. США отказались признать власть коммунистов над Китаем. В разгар холодной войны все коммунисты воспринимались как агенты Советского Союза. На американцев гнетущее впечатление произвела победа китайских коммунистов. Потеря Китая казалась поражением глобального масштаба, свидетельством серьезности красной опасности: коммунисты, имея атомную бомбу, овладели третью мира.

Соединенные Штаты признали режим на Тайване, управлявший семнадцатью миллионами человек, в качестве подлинного правительства всего Китая. Миллиардный Китай в дипломатическом отношении просто не существовал для США и его союзников. На протяжении двадцати лет Вашингтон не позволял Китаю занять место в ООН и изолировал его практически от всего мира.

24 января 1955 года президент Дуайт Эйзенхауэр потребовал у конгресса предоставить ему особые полномочия и на следующий день получил право принимать меры, «которые могут предусматривать применение вооруженных сил в случае, если возникнет необходимость обеспечить безопасность Формозы (Тайвань)».

Это была демонстрация силы. Начальник штаба американской авиации генерал Натан Твайнинг грозно говорил:

   – Я не думаю, что три небольшие атомные бомбы, если их положить точно в цель, принесут слишком много неприятностей. Зато они преподадут китайцам хороший урок.

В пятидесятые годы Мао постоянно демонстрировал готовность силой захватить Тайвань, куда, проиграв гражданскую войну, с остатками войск бежал бывший президент Китая Чан Кайши. Историки полагают, что он провоцировал Соединенные Штаты на резкие ответные меры, чтобы под предлогом американской опасности получать от Советского Союза военную технику и самые современные технологии.

Постепенно тональность высказываний Мао Цзэдуна в отношении США начала меняться, хотя немногие в ту пору заметили эту перемену. В 1965 году он сказал американскому писателю Эдгару Сноу, поклоннику китайской революции и автору книги «Красная звезда над Китаем»:

   – Я лично сожалею, что силы истории разделили американский и китайский народы. Тем не менее, я не верю, что это закончится войной, что стало бы одной из самых страшных трагедий в истории.

Его слова остались неуслышанными.

7 апреля 1965 года президент Линдон Джонсон оправдал американское вмешательство во вьетнамские дела коварными замыслами Китая:

   – Над всей Азией нависла тень коммунистического Китая. Ханойские властители подталкиваются Пекином. Противостояние во Вьетнаме — часть более широких агрессивных замыслов…

Но Мао не имел отношения к вьетнамской войне. Его вообще мало интересовала мировая революция. Он говорил Эдгару Сноу:

   – Если где–то происходит революция, мы делаем заявления и проводим митинги в ее поддержку. Мы любим произносить пустые слова, но мы не посылаем войска.

В октябре 1967 года будущий президент Ричард Никсон писал в журнале «Форин афферс» в статье «Азия после Вьетнама»:

«С позиций длительной перспективы мы просто не можем позволить себе навсегда оставить Китай за пределами семьи народов, чтобы он, находясь в таком состоянии, вынашивал фантастические замыслы, копил ненависть и угрожал соседям. На нашей маленькой планете нет места, где бы миллиард китайцев — потенциально самый способный народ — мог жить в состоянии злобной изоляции…

Необходима политика, рассчитанная на то, чтобы убедить Пекин, что он может обеспечить свои интересы, только восприняв основные правила международной корректности. Эта политика означает возвращение Китая в мировое сообщество, но в качестве великой и развивающейся страны, а не центра мировой революции».

В марте 1968 года Никсон предсказал, что Советский Союз станет более сговорчивым из–за плохих отношений с Китаем. В определенном смысле он оказался прав. Советник президента Соединенных Штатов Генри Киссинджер вспоминал:

«18 августа 1969 года сотрудник советского посольства в Вашингтоне спросил чиновника госдепартамента, какой будет реакция США, если СССР нанесет удар по ядерным объектам Китая. Я отнесся к этому сообщению достаточно серьезно, чтобы собрать заседание вашингтонской группы специальных действий — подкомитета Совета национальной безопасности, занимающегося разработкой планов на случай непредвиденных обстоятельств».

Первый сигнал о желательности сближения пришел в Вашингтон из Китая после ввода советских войск в Чехословакию в августе 1968 года.

Китайцы хотели избавиться от угрозы войны на два фронта — против Советского Союза и против Соединенных Штатов, выйти из международной изоляции и продемонстрировать всему миру свою значимость.

В 1969 году вражда между Москвой и Пекином приобрела зловещий военный аспект. Когда произошли столкновения советских и китайских войск на берегах реки, о которой раньше никто в Америке и не слышал, Вашингтон без колебаний повернулся лицом к Китаю.

Ричард Никсон не упустил возможности войти в историю как политик, который восстановил отношения с Пекином.

Бои на острове Даманский были задуманы китайцами как попытка произвести шоковое впечатление на советских лидеров, напугать их. Типично китайская тактика: вместо того, чтобы добиваться военной победы, нанести психологический удар и заставить противника отказаться от самой идеи войны.

Но Мао ошибся: реакция Москвы была иной. Началось усиленное военное строительство по всей линии границы. И Пекин стал обхаживать Вашингтон.

Генри Киссинджер был убежден, что нельзя допустить поражения Китая в войне с Советским Союзом, потому что после этого вся военная мощь СССР повернулась бы против Запада. В августе 1969 года на заседании Совета национальной безопасности президент Никсон сказал, что в нынешней ситуации Советский Союз опаснее Китая и не в интересах

Соединенных Штатов допустить, чтобы советская армия размазала Китай…

Это была революция во внешней политике. Впервые президент США провозгласил, что американцы заинтересованы в выживании коммунистической державы, с которой они даже не имели дипломатических отношений.

«Китай имел для нас такое важное значение не потому, что он был сильным, — писал Киссинджер. — Чжоу Эньлай говорил, что его страна не является сверхдержавой, и был, безусловно, прав. Если бы Китай был сильнее, он бы не стал так настойчиво добиваться улучшения отношений с нами. Мы нужны были Пекину для того, чтобы он мог выйти из изоляции и для противовеса смертельной угрозе, нависшей над ним с севера. Нам же Китай нужен был для того, чтобы мы могли придать нашей дипломатии больше гибкости».

Пекин маневрировал очень умело. Китай в отношениях с Соединенными Штатами перешел от враждебности к союзу. И проделал обратную эволюцию в отношениях с Советским Союзом. Имея дело с двумя великими ядерными державами, Мао думал о главном: не дать им объединиться против Китая. Он предпочел сблизиться с Америкой, чтобы гарантированно уйти от войны с Советским Союзом.

«Так начался, — вспоминал Киссинджер, — сложный менуэт между нами и китайцами, настолько тонко организованный, что обе стороны всегда могли утверждать, что между ними нет контакта; менуэт исполнялся в таком стиле, что ни одна страна не должна была нести ответственность за проявление инициативы».

Первыми американцами в Пекине оказались члены американской команды по настольному теннису, которых пригласил лично Мао. 14 апреля 1971 года их принял глава правительства Чжоу Эньлай.

Уолтер Стессел, посол США в Польше, получил указание наладить контакты с китайцами, а те буквально бегали от американцев, пытавшихся с ними заговорить и куда–нибудь пригласить. Стессел увидел китайского дипломата на выставке и передал послание из Вашингтона: американцы готовы к серьезным переговорам. У китайского дипломата едва не начался сердечный припадок, он не знал, что ответить. Контакты налаживали через румын и пакистанцев.

«Американский империализм находится при последнем издыхании, — писала газета «Жэньминь жибао», центральный орган компартии Китая. — Хотя он дошел уже до своего конца, Никсон имеет наглость говорить о будущем. Человек, стоящий одной ногой в могиле, пытается утешиться мечтами о рае».

Тайная поездка Киссинджера в Китай состоялась в июле 1971 года.

Чжоу Эньлай в разговоре с Киссинджером определил принципы отношений двух стран:

— Взаимное доверие и взаимное уважение.

Многие американские дипломаты опасались, что сближение с Китаем подорвет отношения с Советским Союзом. Киссинджер, напротив, считал, что это заставит Москву искать взаимопонимания с американцами. Реакция Советского Союза оказалась именно такой, какой ее ожидал увидеть Киссинджер. Москва спешила показать, что с ней можно иметь более серьезные дела, чем с китайцами.

Каждый шаг Китая в международных делах оказывался неприятным сюрпризом для Кремля. Несколько десятилетий советские дипломаты добивались, чтобы место в Совете Безопасности ООН, зарезервированное для Китая, занял представитель КНР, а не Тайваня.

Когда это произошло, в Совете Безопасности обосновался ярый враг Советского Союза…

«На Генеральной Ассамблее, — рассказывал Киссинджер, — почти ежегодно проходило голосование по вопросу о том, какое правительство — Китайской Республики на Тайване или Китайской Народной Республики в Пекине — имеет право представлять Китай. Вначале большинство голосовало против допуска КНР. Но с каждым годом росло число стран, выступавших в пользу Пекина.

Соединенные Штаты нашли выход в процедуре. Начиная с 1961 года, мы и наши союзники ежегодно вносили резолюцию, в соответствии с которой предложение изменить представительство Китая считалось «важным вопросом», требующим для своего одобрения большинства в две трети голосов на Генеральной Ассамблее… Мы были в состоянии блокировать принятие Пекина, набрав треть голосов плюс один голос… Однако неизбежное в конечном счете поражение становилось все более очевидным».

Американской делегации не удалось набрать необходимой трети голосов, и представителю Тайваня пришлось оставить кресло в Совете Безопасности.

Свидетельствует тогдашний представитель США в ООН (и будущий президент страны) Джордж Буш–старший:

«Делегация КНР в своих мешковатых серых френчах прибыла в НьюЙорк 11 ноября 1971 года… Я по–настоящему удивился тому, что они всего лишь недолюбливают нас, но ненавидят русских. Это стало очевидно, когда посол Китая в ООН Хуан Хуа присутствовал на своей первой неофициальной встрече пяти постоянных членов Совета Безопасности.

Эта встреча проходила в резиденции французского представителя Жана Костюшко–Моризе… Поприветствовав Хуан Хуа у дверей своей резиденции, Костюшко–Моризе ввел его в гостиную, где уже находились сэр Колин Кроу, Яков Малик и я. Хуан был представлен сэру Колину и подал ему руку, затем — мне, и я подал руку. Потом протянул свою руку Малик. Я увидел, как Хуан Хуа вытянул было руку, но, услышав слова: «Советский посол!» быстро убрал ее назад, круто повернулся и отошел в сторону.

Оскорбление не могло быть более расчетливым. Хуан заранее знал, что Малик будет присутствовать на встрече… Я понял, что действия Хуана — это преднамеренная и открытая демонстрация другим великим державам того, что китайцы рассматривают советский «гегемонизм» в качестве главной угрозы безопасности, даже большей, чем американский империализм…

Рука Малика повисла в воздухе, а его лицо покрылось ярким пурпуром, словно Хуа дал ему пощечину. В этот момент — он длился несколько секунд, хотя казалось, что времени прошло гораздо больше, — напряжение в комнате было настолько велико, что его трудно даже описать. Не было произнесено ни единого слова, слышалось лишь тяжелое дыхание всех присутствующих. Затем наш французский хозяин в полной панике быстро двинулся в направлении столовой, отчаянно жестикулируя и громко призывая: «Прошу! Прошу! Давайте начнем совещание».

Яков Александрович Малик был очень опытным дипломатом. Он занимал должность посла в Японии во время Второй мировой войны, был заместителем министра иностранных дел. Один из его подчиненных, Дмитрий Федорович Сафонов, вспоминал:

«Одним он казался очень строгим, неорганизованным и не в меру шумливым начальником — каким–то импульсивным, шебутным, требовавшим от своих подчиненных много такого, в чем ни он сам, ни дела, которыми он занимался, совсем не нуждались — так, впрок, лишь бы не сидели без дела…

Но был и другой Малик, вне работы, совсем не похожий на первого: общительный, веселый, остроумный, готовый принимать участие в самых несерьезных мероприятиях — застольях, танцах и различных играх… Женщины буквально восторгались таким Маликом и считали его отличным кавалером и настоящим джентльменом».

Очаровать китайских партнеров оказалось непосильной задачей…

2 июня 1971 года Ричард Никсон получил от главы китайского правительства Чжоу Эньлая приглашение посетить Китай. Его передал президент Пакистана Яхья Хан.

Никсон очень хотел знать, что его ждет в Пекине. 30 июня 1971 года президент сказал руководителю своего аппарата Роберту Холдеману:

— Надо забраться туда, обшарить все, взять документы и доставить их сюда.

Речь шла о похищении документов из дипломатического представительства Китая. Никсон говорил откровенно, забыв, что тайные микрофоны работают. О них не знала даже его личный секретарь.

Микрофоны находились повсюду. Пять в его письменном столе. По одному с обеих сторон камина в овальном кабинете. Два в личном кабинете президента. К магнитофону подключили его телефонные линии, потом стали записывать и его разговоры в загородной резиденции в Кэмп–Дэвиде. Практически везде они включались, когда он начинал говорить.

Никсон, который рассчитывал, что его президентство войдет в историю, хотел сохранить свои разговоры и для историков, и для собственных мемуаров. Он уже выпускал книги и знал, что они могут быть очень успешными и прибыльными. Кроме того, как опытный политик, он не хотел, чтобы помощники его надували, меняя свое мнение и уверяя, что они всегда так думали…

Но он же первый и забывал, что запись идет! И произносил то, что не стал бы говорить в другой ситуации. Иногда его речи напоминали гангстерские фильмы.

Подготовка визита Никсона в Китай проходила в полной тайне. Ничего не просочилось в прессу, и влиятельные противники сближения с Пекином были захвачены врасплох. Перед поездкой французский писатель Андре Мальро сказал Никсону о Мао:

   – Вам предстоит встреча с колоссом, но с колоссом, стоящим одной ногой в могиле. Знаете, о чем подумает Мао, когда увидит вас? Он подумает: «Вот человек намного моложе меня». Вы будете считать, что он говорит с вами, на самом же деле он будет беседовать со смертью… В Мао есть что–то колдовское. Его снедают видения, они поглощают его.

Ричард Никсон прилетел в Пекин 21 февраля 1972 года, это был дождливый день. В аэропорту его ждал Чжоу Эньлай. Когда Никсона везли в город, улицы были пусты. В вечернем выпуске новостей о визите американского президента сообщили напоследок.

«На первом официальном обеде в Пекине, — вспоминал Никсон, — Чжоу Эньлай, чтобы продемонстрировать крепость «маотая» — китайской водки, налил ее в блюдце и поднес спичку. Водка вспыхнула, как церковная свечка. Представляете, что случится, если этот напиток попадет в желудок».

На прощальном банкете Ричард Никсон поднял бокал:

   – Мы провели здесь неделю. Это была неделя, которая изменила весь мир.

В Москве приезд президента Никсона в Пекин в феврале 1972 года восприняли как поражение, как неудачу. В реальности это был путь к стабилизации ситуации. Китай переставал быть непредсказуемым, опасным соседом, от которого можно было ждать чего угодно. Он начал превращаться в нормального игрока, который в мировой политике подчиняется определенным правилам.

До этого Москва не горела желанием организовать встречу Никсона и Брежнева. После поездки американского президента в Пекин позиция переменилась. Советские руководители спешили показать, что они — более серьезный партнер, чем китайцы. «Действительной ценой, назначенной Советским Союзом за встречу на высшем уровне, был сговор против Китая», — констатировали американцы. Они оказались в выгодном положении: сближения с ними жаждали и в Москве, и в Пекине.

Визиту Никсона в Москву придавалось большое значение. Протокольные вопросы обсуждали на заседании политбюро. Брежнев озабоченно говорил:

   – Никсон в Китае ходил по Великой Китайской стене с мадам. А у нас всюду мадам будет ходить одна. А вместе — только на «Лебединое озеро». Удобно ли? Не надо селить сопровождающих Никсона в гостинице. Там за ними Андропову не уследить. Надо их всех — в особняки на Ленинские горы. Заодно и контактов будет меньше. Встреча на аэродроме. Обычно у нас машут флажками и кричат «Дружба!». Сейчас это не пойдет. Но надо, чтобы не молчали совсем. Надо пятерых–шестерых ребят подготовить, чтобы что–нибудь по–английски сказали президенту, пожелали, скажем, успеха в переговорах…

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Николай Викторович Подгорный предложил показать Никсону ансамбли Осипова и Александрова.

Брежнев отмахнулся:

   – Это не то, чем мы можем блеснуть.

Секретарь ЦК партии Михаил Андреевич Суслов посоветовал сводить в Алмазный фонд.

   – Не то! — отмахнулся Брежнев. — Мы с Николаем (Подгорным) видели в Иране такой фонд, что наш на его фоне просто жалкий.

Подгорный предложил представить Никсону дипломатический корпус не в аэропорту, а позже, в Кремле. И эта идея не понравилась Брежневу.

   – Голо будет на аэродроме. И вообще, не надо походить на китайцев.

Вон Чжоу Эньлай: пришел в своих широких штанах, угрюмый и повел

Никсона внутрь аэровокзала. Это не годится. Мы — культурные люди…

В мае 1972 года Ричард Никсон прилетел в Москву, и это было огромное событие для обеих стран. Помимо всего прочего Брежнев жаждал ответа на вопрос: не затевают ли американцы союз с Китаем против СССР? А Пекин настойчиво подталкивал Вашингтон к конфронтации с Москвой.

В феврале 1973 года Генри Киссинджер в Пекине вел переговоры с Чжоу Эньлаем.

«Китайский премьер, — вспоминал Киссинджер, — призвал нас взять на себя руководящую роль в организации антисоветской коалиции, простирающейся от Японии до Западной Европы, включая Китай, Пакистан, Иран и Турцию. Китайский коммунистический лидер высмеивал саму мысль о переговорах с Советским Союзом.

С его точки зрения, экспансионистские тенденции советской системы неизменны, и переговоры могут лишь все запутать. Задача Китая — разоблачать советские замыслы и тем самым обеспечивать базу для согласованного им противодействия. Разрядка, предупреждал американцев Чжоу, может усыпить бдительность Запада, обеспечить Советскому Союзу свободу рук для нажима на Китай и подорвать волю к сопротивлению».

Через год, 16 июня 1973 года, Брежнев с ответным визитом отправился в

Вашингтон. В здании советского посольства Леонид Ильич дал большой обед. Продукты и спиртное были доставлены спецсамолетом из Москвы. 22 июня Брежнева повезли в Сан–Клемент — загородную резиденцию Никсона.

На встрече с президентом в узком составе Брежнев обрушился на китайцев. Генри Киссинджер записал его слова. Китайцы, по мнению Брежнева, вероломны и умело скрывают свои истинные цели. «Культурная революция» — пример морального вырождения. Какие же это руководители, возмущался Леонид Ильич, если они подавляют свой народ и в то же время пропагандируют свои идеи по всему миру?

Брежнев намекнул, что, по мнению советских врачей, Мао Цзэдун страдает психическим заболеванием. Цель этого монолога состояла в том, чтобы предостеречь Соединенные Штаты от сотрудничества с Китаем в военной сфере. Но добиться этого было невозможно.

В 1973 году, когда Киссинджер прилетел и беседовал с Чжоу, тот фактически просто требовал, чтобы США мобилизовывали всех и вся на борьбу с Советским Союзом.

А Мао демонстрировал, что не боится СССР. Сказал американскому гостю:

— Если Советский Союз сбросит на нас свои бомбы и убьет всех китайцев старше тридцати лет, то это даже хорошо — это решит проблему с диалектами. Старики, вроде меня, не могут выучить мандаринский диалект…

Осенью 1974 года главой американской миссии связи в Пекине, состоявшей из трех десятков человек, стал Джордж Буш–старший. Исходя из его биографии, он был наилучшим кандидатом для того, чтобы занять овальный кабинет. Самый молодой боевой летчик во второй мировой. Пятьдесят пять боевых вылетов. Четыре раза его самолет подбивали или что–то ломалось. И он выжил.

«Китайская дипломатия, — вспоминал Буш, — довела до степени искусства умение пользоваться загадочными фразами. Подайте просьбу о встрече с высокопоставленным китайским официальным лицом, и вы можете получить отказ в трех вариантах, но всегда вежливо.

Во–первых, вам могут заявить, встреча «не очень удобна». Это значит, что вы никогда не встретитесь с тем, с кем хотели.

Во–вторых, что ваша просьба «в принципе» может быть принята. Смысл этого: ждите, затаив дыхание.

В-третьих, вам могут сказать, что такая встреча «возможна, но ее подготовка может занять некоторое время». Поскольку китайцы измеряют время иным способом, чем нетерпеливые европейцы, «некоторое время» может означать все что угодно — от пяти до двадцати лет… С точки зрения китайцев, иностранцы могут узнать только то, что им позволят хозяева. Их обычный прием сводится просто к тому, чтобы ограничить доступ приезжих к источникам информации; но для особых гостей у них есть свои варианты «потемкинских деревень».

Впрочем, для самого Буша–старшего был характерен очень осторожный и секретный стиль дипломатии. Когда он стал главой миссии в Китае, начал регулярно надиктовывать свой личный дневник. Но, боясь утечек информации, не произносил ни одного рискованного слова.

Ладить с китайскими чиновниками американцам было не легче, чем с советскими. Но высшее руководство в Пекине старалось расположить к себе американцев.

«Во время визита Киссинджера, — рассказывал Джордж Буш, — когда Генри и я посетили заместителя премьер–министра Дэн Сяопина, тот спросил, была ли у меня возможность посмотреть «пещеры». Когда я сказал «нет», была организована специальная рождественская экскурсия.

На определенном перекрестке в Пекине меня встретили представители Народно–освободительной армии и провели в находящийся неподалеку магазин одежды. Мы подошли к каким–то полкам, один из сопровождающих нажал скрытую кнопку. Стеллаж повернулся, и открылся проход. Мы спустились вниз и прошли по лабиринту тоннелей и довольно больших помещений. Там были туалеты, но я не заметил признаков вентиляционной системы, хотя сопровождавшие уверяли меня, что воздух здесь очень чистый, что тут устроена дренажная система и достаточно места для того, чтобы разместить тысячи людей, живущих по соседству…

Мне сказали, что СССР когда–нибудь все равно начнет против Китая войну, причем с использованием ядерного, а не обычного оружия».

Третий крупный игрок — Китай, оказывал серьезное влияние на взаимоотношения двух великих держав. Пекин давил на все кнопки, чтобы столкнуть Москву и Вашингтон.

Краткая встреча президента США Джеральда Форда и Леонида

Брежнева во Владивостоке в ноябре 1974 года ухудшила отношения США с Китаем. Место встречи было выбрано исключительно по прагматическим соображениям. Форду нужно было встретиться с советским генсеком. Переговоры проходили на очень сложную тему — обсуждалось новое соглашение по ограничению стратегических наступательных вооружений. Организовать переговоры в Европе было невозможно, потому что Форду пришлось бы встречаться с рядом европейских лидеров, а расписание не позволяло. Его визит в Японию и Южную Корею давно запланировали.

Однако же подозрительные китайцы восприняли встречу Брежнева и Форда как попытку советско–американского сговора — да еще в том самом районе, который, с их точки зрения, Россия приобрела в результате неравноправных договоров со слабым Китаем! Когда Киссинджер из Владивостока прилетел в Пекин, его встретили более чем холодно. Это был единственный раз, когда его не принял Мао Цзэдун.

В начале 1974 года глава правительства Чжоу Эньлай попал в опалу. Вместо него Дэн Сяопин стал основным партнером американцев. Он держал себя с неподражаемым апломбом и самоуверенностью.

«Генри Киссинджер вновь прилетел в Пекин 19 октября 1975 года, — вспоминал Джордж Буш–старший. — Во время встречи с Киссинджером Дэн Сяопин сокрушался — как ни парадоксально это звучало — о том, что Соединенные Штаты демонстрируют свою слабость перед лицом советской угрозы миру.

Дэн Сяопин, как Мао и другие китайские лидеры, был обеспокоен американской политикой разрядки по отношению к Советскому Союзу. Он бросил нам обвинение, что политика Соединенных Штатов аналогична политике Великобритании и Франции по отношению к Гитлеру в 1938 году в Мюнхене. Он так и сказал: подобна политике «умиротворения».

Киссинджер негодовал, но сохранил самообладание и спокойно возразил:

— О стране, которая расходует сто десять миллиардов долларов на оборону, нельзя сказать, что она следует духу Мюнхена. Позвольте заметить вам, что мы сопротивлялись советскому экспансионизму уже тогда, когда ваши страны в силу ваших собственных интересов были еще союзниками.

В декабре 1975 года Киссинджер видел Мао в последний раз. Он не мог встать с кресла без помощи двух медсестер. Говорил с трудом. Переводчица записывала его слова на бумаге и показывала иероглифы Мао. Если он кивал, она переводила слова вождя на английский. Мао говорил, что американский контингент в Европе слишком слаб, чтобы противостоять советской армии в случае войны, а использованию ядерного оружия помешает общественное мнение.

Впрочем, обе стороны едва ли питали иллюзии относительно прочности взаимоотношений. Это был брак по расчету, который, говоря словами Киссинджера, превратился в эмоциональную связь главным образом благодаря психологической тонкости китайцев и сентиментальным воспоминаниям американцев о Китае времен Второй мировой войны.

Проницательные американцы не сомневались, что когда Китай будет достаточно сильным, чтобы выстоять в одиночку, он порвет с Вашингтоном. Или даже выступит против Америки, если придет к выводу, что этого требуют его интересы.

Киссинджер доложил президенту Джеральду Форду:

«Я могу гарантировать, что если у нас возникнет конфликт с Советским

Союзом, китайцы атакуют и нас, и Советский Союз. Хорошие отношения с Москвой более всего способствуют отношениям с Пекином. И наоборот».

В конце января 1979 года по случаю формального восстановления дипломатических отношений в полном объеме в Вашингтон приехал заместитель премьер–министра Дэн Сяопин. На первые роли он выдвигал других людей, а сам руководил как бы со стороны. Но все знали, что именно Дэн принимает в Пекине все ключевые решения.

Президентом Соединенных Штатов был Джимми Картер.

«Он назначил своим советником по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, одно лишь имя которого с типично славянскими шипящими звуками воплощало в себе особую озлобленность эмигранта из восточноевропейских стран, — вспоминает американский дипломат и историк Строуб Тэлботт. — В глазах Москвы он был самой опасной разновидностью рыцаря холодной войны».

Збигнев Бжезинский, который завидовал лаврам своего предшественника Генри Киссинджера, играл главную роль в тайных переговорах между Белым домом и Дэн Сяопином, что привело к полной нормализации отношений с Китаем и позволило Дэну приехать.

А государственный секретарь Сайрус Вэнс, то есть формальный глава американской дипломатии, был весьма уязвлен своей скромной ролью исполнителя, которого даже не посвящали во все секретные детали. Вэнса отправили в поездку по Ближнему Востоку, когда в Белом доме объявили о нормализации отношений с Пекином. Ничто не могло в такой степени подчеркнуть второстепенную роль государственного секретаря в принятии ключевых решений по внешней политике и первостепенную роль помощника президента.

Збигнев Бжезинский надеялся привлечь Китай к антисоветской коалиции. Во всяком случае, в Москве не сомневались, что таков замысел Бжезинского.

Бжезинский был любителем всякого рода геополитических, или, как он сам их называл, геостратегических построений относительно жизненно важных для США сфер, которым угрожает СССР, вроде района от Гиндукуша до Босфора, дуги нестабильности от Пакистана до Эфиопии. Бжезинский исходил из того, что СССР формирует антиамериканскую ось — СССР, Индия, Афганистан. И Вашингтону надо в ответ формировать антисоветскую ось — США, Пакистан, Китай, Саудовская Аравия…

Такие идеи овладевают слабыми умами. Непрофессиональные политики охотно верят в глобальные замыслы другой стороны. Классическая дипломатия предполагает недосказанность: я говорю тебе правду, но не всю правду. Современная дипломатия так стремительна, что не остается времени на недосказанность. Приходится говорить прямо, как есть, иначе будет потеряно дорогое время и доверие.

А исчезновение доверия в дипломатии опасно. Возникает подозрительность, которую никакими силами невозможно развеять. Приводит это к тому, что уже никто никому не верит. Все убеждены, что другая сторона сознательно делает выбор в пользу конфронтации и вынашивает коварные замыслы. Эскалация — от потери доверия до уверенности во враждебности замыслов соперника происходит мгновенно.

Министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко сожалел о конфронтации с Китаем именно потому, что это позволило американцам наладить отношения с Пекином, используя это сближение для давления на Советский Союз. Сам по себе Китай его не интересовал.

Громыко интересовали только Соединенные Штаты, крупные европейские страны и Организация Объединенных Наций. Весь остальной мир для Громыко практически не существовал. Сердце у него не лежало к государствам третьего мира. Он не считал их серьезными партнерами. В Индию его всего однажды заставили съездить. И то чуть не силком.

   – Он считал, что третий мир — это одно беспокойство, — рассказывал многолетний посол в США Анатолий Федорович Добрынин. — Он сам мне это говорил.

Частично такая позиция объяснялась тем, что третьим миром и социалистическими странами ведал не МИД, а ЦК партии. И послами туда отправляли не дипломатов, а бывших партийных секретарей. Восток и арабский мир Громыко тоже не очень интересовали, поэтому он отдал эти регионы на откуп международному отделу ЦК, во главе которого многие годы стоял секретарь ЦК Борис Николаевич Пономарев

   – он начинал еще в Коминтерне. Зато министр не подпускал людей Пономарева к американским и европейским делам. Громыко и Пономарев друг друга не любили.

Дэн Сяопин впервые прилетел в Нью–Йорк еще в апреле 1974 года в составе китайской делегации на сессию Генеральной Ассамблеи ООН. Формально делегацией руководил министр иностранных дел КНР.

Дэн придумал формулу, ставшую знаменитой: первый мир — сверхдержавы США и СССР, второй мир — развитые страны, третий мир — развивающиеся. С этой формулой из–за противоборства с Пекином у нас долго не соглашались. Советским журналистам «советовали» избегать ею пользоваться, но удобное и всем понятное выражение «третий мир» прочно вошло в обиход…

Тогда еще роль Дэн Сяопина не была ясна. Но с тех пор, пишет Киссинджер, американцы оценили этого маленького неустрашимого человека с меланхоличными глазами.

Когда Дэн прибыл в Соединенные Штаты в 1979 году, ему показали автомобильный завод и космический центр. Его усадили в кабину управления космическим кораблем, где моделировался реальный полет. Руководитель народного Китая увлекся игрой и не хотел уходить… Он и на родео побывал с интересом. Не отказал себе в удовольствии покрасоваться в ковбойской шляпе.

Дэн Сяопин обладал одним фантастически важным качеством. Он смотрел на мир незашоренным взглядом. Увидев, что рыночная экономика способна накормить людей, сделать страну процветающей, он безжалостно отбросил все догмы социалистического хозяйства.

   – Если бы я мог родиться снова, — сказал Дэн в узком кругу после поездки в Америку, — в Китае уже сейчас существовала бы рыночная экономика.

Один венгерский философ заметил когда–то, что ленинизм есть приспособление марксизма к решениям очередного пленума ЦК. Дэн Сяопин приспособил маоизм к фактическому разрушению социализма в том виде, в котором он существовал при Мао Цзэдуне. Дэна идеологические формулы не волновали. Он хотел, чтобы народ лучше жил, а государство было крепким, способным охранять свои границы от всякого рода посягательств извне.

Во время визита Дэн Сяопин всячески демонстрировал свое расположение к Соединенным Штатам.

   – Мы приехали, — говорил Дэн, — чтобы выразить дружбу китайского народа к американскому народу, и здесь, на вашей земле, мы ощущаем ваше дружеское отношение к нашей стране.

Одновременно Дэн Сяопин не упускал случая пройтись насчет Советского Союза. На одном приеме Дэн прямо обвинил Москву в агрессивности и вероломстве. Да и в самом Китае, когда приезжали американцы, звучали зловещие тосты:

   – Долой нашего общего врага полярного медведя!

Дэн говорил журналу «Тайм»:

   – Если мы хотим остановить полярного медведя, надо объединяться. Недостаточно полагаться только на мощь США. Недостаточно рассчитывать на мощь Европы. Вот если мы объединимся, то обретем вес…

Дэн Сяопин выговаривал Збигневу Бжезинскому:

   – Зачем вы торгуете с русскими? Вы тем самым помогаете русским преодолеть их слабость.

С Дэном беседовал и президент Джимми Картер.

Картер вел себя нарочито скромно. Сам носил свой портфель, отправил дочь Энн в муниципальную школу, продал президентскую яхту, уменьшил количество служебных автомобилей в гараже Белого дома и сократил своим сотрудникам зарплаты на десять процентов. Он на всем пытался сэкономить. Он устраивал совещания с лучшими экономистами и банкирами страны, но ничем не угощал и даже не предлагал воды. Президент «Бэнк оф Америка» ходил в ванную, чтобы напиться из–под крана. На завтраках с руководителями конгресса Картер приказал ограничить меню печеньем и кофе. Законодатели взбунтовались и потребовали включить в меню яйца. Президенту пришлось пойти им навстречу.

После встречи с китайским гостем Джимми Картер записал в дневнике:

«Дэн сказал, что Китайская Народная Республика не желает войны.

Китайцам нужен длительный мир, чтобы осуществить модернизацию. Советский Союз в конце концов развяжет войну. Но мы можем оттянуть войну до конца столетия. Дэн не считает, что нужен формальный союз, но мы должны координировать свои усилия, чтобы сдерживать Советский Союз».

В конфиденциальном разговоре Дэн Сяопин предупредил американцев, что Китай намерен «преподать урок» соседям–вьетнамцам. Отношения двух стран, между которыми всегда существовали сильные противоречия, приняли откровенно враждебный характер после того, как вьетнамские войска вошли в Камбоджу. Тогда она называлась Кампучией, и у власти находились красные кхмеры во главе с Пол Потом.

Его настоящее имя — Салот Сар. В юности ему дали стипендию для поездки на учебу в Париж. Во Франции он должен был получить диплом инженера, а стал марксистом. Он не сдал экзамены и вернулся домой, не закончив учебу. Он присоединился к подпольному движению против французов. В 1963 году стал секретарем компартии. В 1968‑м красные кхмеры начали партизанскую борьбу против полиции и армии. В 1975 году они взяли власть в стране.

Окружение Пол Пота состояло в основном из его друзей по учебе в Париже — все, как на подбор, люди, лишенные элементарных человеческих добродетелей. Его неулыбчивые бойцы с холодными глазами приступили к чистке столицы от врагов. Врагов оказалось много. Уничтожали всех, кто служил свергнутому режиму, учителей, инженеров, врачей, вьетнамцев, буддийских монахов. Идеи Пол Пота представляли собой горючую смесь национализма и коммунизма. Он создавал коллективную экономику без денег. В результате страна осталась без еды и погибала.

Пол Пота называли «брат номер один». Он был похож на привидение — мало кто его видел, но все и всегда боялись. Те, кто разговаривал с ним, вспоминали, что он был мягок в обращении и вежлив, всегда улыбался.

Но за три года и восемь месяцев у власти он превратил страну в кладбище. Красные кхмеры в стране с семимиллионным населением убили около двух миллионов человек.

Красные кхмеры, как и нацисты, аккуратно вели записи об уничтожении. Рядом с палачами работали клерки. Сохранились следственные дела, в которых арестованные признают себя одновременно американскими, советскими и вьетнамскими шпионами. Сохранились папки с отчетами партсобраний аппарата тюрем и лагерей, где следователи и надзиратели подвергали себя самокритике такого, например, содержания:

   – Мы должны правильно применять пытки, потому что иногда они говорят нам не правду, а то, что мы хотим от них услышать.

Красные кхмеры отгородились от всего мира. Какие–то отношения они поддерживали только с Китаем и с Северной Кореей. Инструкторы, отправленные в Пномпень Ким Ир Сеном, обучали камбоджийские спецслужбы.

Советский Союз они презирали и наших людей из страны сразу изгнали.

Заведовавший корпунктом ТАСС во Вьетнаме Александр Иванович Минеев описал позднее в «Новой газете» рассказ своего коллеги из Камбоджи Юрия Косинского:

   – Основной состав посольства СССР вернулся на родину по мере того как красные кхмеры сжимали кольцо окружения и обстреливали столицу. Семеро советских сотрудников были оставлены, чтобы последить за зданием и имуществом. 16 апреля из города исчезли солдаты правительственных войск, а в полдень 17‑го к центру потянулись колонны красных кхмеров. Особенно недружественно освободители отнеслись к советскому посольству. Железную дверь взорвали выстрелом из гранатомета, с персоналом отказались разговаривать. Солдаты лет 14–16 на вид, обутые в черные «сланцы» из автомобильных покрышек, угрожая оружием, выстроили сотрудников во дворе у стенки. Все указывало на то, что они готовились расстрелять иностранцев. Но прежде решили согласовать со старшими командирами. В конце концов отвели на переполненную людьми территорию французского посольства, где был устроен временный лагерь. Оттуда 30 апреля всех вывезли на грузовиках, по 20 человек в каждом, к

таиландской границе. Путешествие заняло больше трех суток под проливным дождем…

В определенном смысле красные кхмеры — тоже порождение холодной войны. Это одна из самых позорных страниц истории. Советские руководители с раздражением следили за их деятельностью, считая, что Пол Пот компрометирует мировое коммунистическое движение. Но Москва блокировала все попытки мирового сообщества вмешаться и не позволяла осуждать красных кхмеров. Они же строят социализм! Китай же вообще безоговорочно поддерживал красных кхмеров, потому что Пекин, как и другие крупные державы в годы холодной войны, нуждался в сателлитах.

Красные кхмеры ненавидели Вьетнам и вьетнамцев, которые обосновались в Камбодже. Ненависть маленькой Камбоджи к большому Вьетнаму имеет глубокие исторические корни.

Упадок империи Ангкор после XIV столетия привел к тому, что соседние государства — Сиам (Таиланд) и Вьетнам — стали делить территорию Камбоджи. Французская интервенция в XIX столетии помогла вернуть земли, отрезанные Таиландом. Но дельту Меконга и деревню рыбаков, которая со временем превратилась в Сайгон, французы оставили Вьетнаму. Страх быть зажатыми со всех сторон с тех пор не покидает камбоджийцев.

А вьетнамцы переселялись в Камбоджу и занимались торговлей. К 1970 году число вьетнамцев в стране превысило полмиллиона. В апреле этого года в стране был устроен настоящий вьетнамский погром. Красные кхмеры твердили:

   – Ни один вьетнамец не имеет права жить в Камбодже.

Вьетнамцы бежали из страны. Оставшиеся жили в страхе.

Как отличить вьетнамца от кхмера?

   – Посмотрите, чем они заняты, — говорили местные националисты, — прислушайтесь к их произношению, попросите прочитать буддийскую сутру и вы отличите вьетнамца от кхмера. Кроме того, вьетнамки не умеют завязывать саронг. Попросите вьетнамку пробежать сто метров, и она потеряет саронг, а кхмерская женщина — никогда.

25 декабря 1978 года Ханой отправил в Камбоджу вьетнамские войска, которые выбили красных кхмеров из Пномпеня и сформировали лояльное Вьетнаму правительство Хенг Самрина. 10 января 1979 года была провозглашена Народная Республика Кампучия.

Ханой ввел войска в Камбоджу, не предупредив Москву. Вьетнамцы исходили из того, что Москве в любом случае придется им помогать. А китайцы, которые поддерживали красных кхмеров, уверились, что Вьетнам действует по указке Советского Союза. Это казалось очевидным. В ноябре 1978 года СССР и Вьетнам подписали договор о дружбе и сотрудничестве. А в декабре вьетнамские войска вошли в Камбоджу…

Кроме того, теперь уже в бедственном положении оказались не вьетнамцы в Камбодже, а жившие во Вьетнаме хуацяо, около двухсот тысяч этнических китайцев; их считали пятой колонной.

Пятьдесят шесть миллионов китайцев живут в эмиграции — в Азии, Америке, Европе. Чайна–тауны существуют во многих городах мира. Китайцы покидали родину, потому что это была бедная страна. На новом месте начинали с нуля, не имея никакой опоры, не зная чужого языка, но редко где они не достигли богатства. Местным жителям это почти всегда неприятно. Последствия бывают трагическими. Скажем, в 1965 году индонезийские военные заявили, что китайцы–коммунисты готовят государственный переворот, и устроили резню…

Для Китая речь идет о его национальной безопасности, втолковывал Дэн Сяопин президенту Картеру и его помощникам, имея в виду угрозу появления на южной границе крупной и хорошо вооруженной державы с фанатичным руководством, связанным с Советским Союзом. Ввод вьетнамских войск в Камбоджу означает гегемонию Ханоя в регионе. Поэтому главным для Китая является не столько победа красных кхмеров, сколько создание гарантий независимости и нейтралитета Камбоджи…

Китайцы возмущались «региональным гегемонизмом» Ханоя, считали, что Вьетнам намерен объединить Камбоджу и Лаос в Индокитайскую федерацию — и что за этим тоже стоит Советский Союз.

В середине февраля 1979 года, менее чем через две недели после поездки в Америку, Дэн Сяопин двинул китайские войска на Вьетнам.

Искусство китайской дипломатии состоит в том, чтобы создать впечатление, будто та или иная страна поддерживает политику Пекина, хотя этого не было и в помине. Так, в 1958 году Мао Цзэдун приказал начать обстрел островов в тайваньском проливе через три недели после визита в Пекин Хрущева, создав впечатление, будто действует с благословения советского руководителя. Во всяком случае, президент Дуайт Эйзенхауэр в это точно поверил.

Следуя той же тактике, Дэн Сяопин накануне вьетнамской войны побывал в США. Создавая иллюзию поддержки со стороны одной из супердержав, Китай гарантировал себя от вмешательства другой. И в Москве действительно предположили, что военная акция согласована с Вашингтоном.

В реальности на переговорах в Белом доме Збигнев Бжезинский пытался отговорить Дэна от военных действий, объясняя, что Соединенные Штаты не могут поддержать военную акцию. Обещал китайскому гостю:

— Мы предоставим вам разведывательные данные, которые свидетельствуют о том, что советские войска не подтягиваются к вашим границам.

Фронты холодной войны перевернулись. Одно социалистическое государство напало на другое. Идеология отошла на задний план. По всему миру проросли зерна ненависти, посеянные холодной войной. Она продолжалась так долго, что стала жесткой структурой, определявшей все события в мире. Американцы, русские, европейцы, да и все остальные стали заложниками этого противостояния.

17 февраля 1979 года одиннадцать армейских корпусов Народноосвободительной армии Китая вошли на территорию Вьетнама. Они захватили несколько приграничных уездов и провинциальных центров. Главный удар — пятью корпусами — китайцы нанесли в направлении города Лангшон. 4 марта китайцы взяли город. И остановились, хотя до Ханоя оставалось всего сорок километров.

Сумел ли Пекин преподать урок вьетнамцам? С военной точки зрения, это была крайне неудачная кампания для плохо обученной китайской армии. «Культурная революция» не прошла для Народноосвободительной армии Китая бесследно: устаревшее оружие, устаревшая тактика, нехватка опытных бойцов и командиров.

Армии вторжения противостояли всего две вьетнамские дивизии, основные силы находились в Камбодже. Но вьетнамцы, накопившие большой боевой опыт, легко отразили нападение.

За две с небольшим недели китайские войска опустошили район севернее Ханоя, писал американский политолог (и будущий заместитель госсекретаря) Строуб Тэлботт: «Они временно заняли несколько городов и затем сделали то, что предлагали некоторые американцы во время военных действий США во Вьетнаме: Китай объявил себя победителем и ушел. Советский Союз не вмешался, не предпринял ни отвлекающих, ни карательных действий на северной границе Китая».

Кремль ограничился массивными морскими поставками Ханою оружия и предупреждениями, чтобы «китайцы остановились, пока не поздно». Хорошо помню, как в феврале 1979 года честолюбивые коллегижурналисты ездили в ЦК, просили командировать их во Вьетнам, мечтали о славе военных корреспондентов… Им отвечали: продолжайте спокойно работать, этот конфликт долго не продлится.

19 февраля группа советских военных советников во главе с генералом армии Геннадием Ивановичем Обатуровым прилетела в Ханой. Обатуров командовал войсками Прикарпатского военного округа, с 1973 года был первым заместителем главного военного инспектора Министерства обороны. Ему было шестьдесят четыре года, но он занимался гимнастикой по системе йогов, стоял на голове, крутил «солнце» на турнике, играл в теннис. На курсах «Выстрел» сам водил танк и боевую машину пехоты, стрелял из стрелкового оружия. В Ханое его назначили главным военным советником при министре национальной обороны.

«Утром будит звонок дежурного коменданта: «Посол вызывает» — вспоминал Александр Минеев, руководивший в Ханое корпунктом ТАСС. — Для советских людей за границей посол был высшим начальством. Борис Николаевич Чаплин разъярен: «Сегодня Обатуров мне скандал закатил. Он, мол, вьетнамцам план обороны составляет, а копия уже, наверное, в китайском генштабе».

В кабинет зашел маленький худой старичок с рубленым крестьянским лицом, и посол кивком указал на меня. Передо мной стоял человек, который освобождал Европу от нацизма, в 1956‑м давил танками восставший Будапешт, а в 1968‑м — весеннюю Прагу. Теперь он отчитывал меня за телетайписток.

В ханойском отделении ТАСС работали две девушки. Была у них подружка, красавица–брюнетка, машинистка аппарата военного советника. Познакомились с молодым дипломатом–сербом, и он их пару раз всех троих приглашал к себе… С подачи генерала армии красавицу этапировали в Москву первым же рейсом, а моим телетайписткам не продлили командировки. Связь с иностранцем…»

Советские войска на Дальнем Востоке были приведены в состояние полной боевой готовности, но с места не сдвинулись. Ограничились отправкой боевых кораблей в Южно–Китайское море и поставками Ханою оружия по воздуху. Воздушно–десантную дивизию перебросили в Монголию, поближе к КНР.

В апреле 1979 года в Китае подвели итоги вьетнамской войны:

   – Советский Союз не посмел двинуться с места.

Генри Киссинджер полагает, что таков излюбленный китайский прием.

Когда китайцы чувствуют, что сила противника растет, они отвечают тем, что подрывают уверенность противника в себе и получают право заявить о своей психологической победе. Вьетнам постоянно должен был находиться в напряжении, думать о возможности второй войны, держать на северной границе большую группировку войск… Эпоха вражды между двумя странами завершилась только в 2000 году, когда президент Вьетнама Чан Дык Лыонг приехал в Пекин, чтобы встретиться с главой Китая Цзян Цзэминем. Встречу назвали исторической.

А тогда премьер–министр Сингапура Ли Куанъю высказал свою точку зрения:

   – Западная пресса назвала китайскую акцию провалом. Я думаю, она изменила историю Восточной Азии.

Эта война стала пиком американо–китайского сотрудничества. Началась продажа американского снаряжения военного назначения в Китай. Но в Вашингтоне явно зашли дальше, чем следовало бы. Получилось, что не только Китай, но и США помогают красным кхмерам, кровавым палачам, которые теперь красиво именовались участниками камбоджийского сопротивления.

Есть еще одно важное обстоятельство. Разумную сдержанность Москвы многие назвали пассивностью, признаком ослабления СССР в конце холодной войны. Все эти неприятные разговоры явно подействовали на советских вождей. В таком случае не стал ли ввод советских войск в Афганистан в конце того же года попыткой реваншироваться за вялую поддержку Вьетнама?..

   – Мы не знаем, какого следующего шахматного хода ждать от китайской стороны, — внушал министр иностранных дел Андрей Громыко своим подчиненным. — Средняя норма терпения, умноженная на тысячу, — вот, что нам нужно. Этот запас выдержки у нас есть. Не следует поддаваться наскокам, личным выпадам. Эта линия остается в силе.

Зато очевидная слабость Народно–освободительной армии Китая несколько успокоила советских генералов, встревоженных ростом военных расходов КНР. В Министерстве обороны предлагали развернуть на Дальнем Востоке мощную группировку сухопутных сил и построить там сеть укрепленных районов. Осуществление этого проекта потребовало бы от десяти до двадцати миллиардов долларов — непосильные деньги для советского бюджета.

«Ученые Академии наук, — вспоминал профессор Георгий Геннадьевич Малинецкий, заместитель директора Института прикладной математики имени М. В. Келдыша (научный центр, работавший на оборону), — проанализировав экономику, демографию, военно–стратегический потенциал страны, пришли к выводу, что до 2000 года развитие Китая не позволяет создать угрозу, устранение которой потребовало бы предложенных военными мер. Результаты математического моделирования исторических процессов в Кремле приняли во внимание, что позволило избежать неоправданно огромных затрат».

Но почему вообще возникло противостояние Москвы и Пекина, ведь Мао Цзэдун начинал как пламенный марксист и поклонник Ленина?

После образования народного Китая в 1949 году Мао телеграфировал в Москву, что намерен посетить Советский Союз. Он хотел приехать на три месяца. У него были большие планы. Первый месяц — переговоры со Сталиным и заключение нового договора. Второй месяц — поездка по Восточной Европе. Третий — отдых и лечение на юге СССР.

Еще за два года до этого советский вождь изъявил желание познакомиться с главой китайских коммунистов. 15 июня 1947 года Сталин отправил шифротелеграмму своим людям в Китай с приглашением Мао:

«Передайте Мао Цзэдуну, что ЦК ВКП(б) считает желательным его приезд в Москву без какого–либо разглашения об этом. Если Мао Цзэдун также считает это нужным, то нам представляется, что это лучше всего сделать через Харбин. Если нужно будет, то пошлем самолет. Телеграфьте результат беседы с Мао Цзэдуном и его пожелания».

Это произошло после того, как правительственные войска заняли город Яньань, где десять лет располагалось руководство компартии. Но Мао отказался от приглашения. А на следующий год уже сам захотел побывать в Москве.

29 апреля 1948 года Сталин дал согласие. А 10 мая передумал и телеграфировал: «Мы считаем целесообразным временно отложить поездку Мао Цзэдуна». Сталин сослался на предстоящие военные операции коммунистов — Мао не стоит оставлять свои войска…

Наконец, 6 декабря 1949 года Мао уже в роли хозяина Китая отправился в долгий путь на поезде — договариваться со Сталиным об основах взаимоотношений и перенимать советский опыт. Он поехал один без соратников. Возможно, боялся унижений со стороны Сталина и не хотел, чтобы это кто–то видел.

А советский вождь, похоже, не очень знал, как ему вести себя с Мао. Китай — слишком большая держава, чтобы Мао можно было командовать, как восточноевропейскими руководителями, которых Сталин сам же и назначил.

24 декабря 1949 года отправленный в Пекин главным советником при ЦК компартии Китая Иван Владимирович Ковалев, недавний нарком путей сообщения, докладывал Сталину:

«В рядах партии, в том числе и среди членов ЦК, имеются люди, настроенные в прошлом проамерикански и антисоветски, которых руководство ЦК сейчас поддерживает…

Сколько–нибудь активной работы по привлечению рабочих в ряды партии не ведется. Партийные организации в значительной степени засорены помещичье–кулацкими и буржуазными элементами, причем прием в партию в ряде районов проводится огульно».

Нелепо, конечно, полагать, будто Сталин не был рад победе коммунистов в Китае. Но в принципе Чан Кайши дал ему все, что он хотел. Договор, подписанный с китайским президентом 14 августа 1945 года, был крайне выгоден нашей стране. Советский Союз получил железную дорогу, которая через китайскую территорию вела к Тихому океану — теперь она называлась Китайско–Чанчуньской, и две незамерзающих гавани — Порт–Артур и Дальний.

Сталин хотел сохранить военно–морскую базу в Тихом океане и ведущую к ней дорогу. Но с Мао пришлось договариваться заново, потому что он заговорил о том, что договор, который Москва заключила с Чан Кайши, китайское общественное мнение считает утратившим свое значение.

Сталин его прервал:

   – Этот договор заключен между Советским Союзом и Китаем в соответствии с ялтинскими соглашениями стран антигитлеровской коалиции, поэтому мы решили временно не менять никаких статей этого договора.

Сталин не хотел нового договора. Мао был разочарован и разгневан. Он показал характер — отказался от поездки по Советскому Союзу, заявив, что намерен «отоспаться на даче».

Навещавшим его советским товарищам Мао говорил:

   – Состояние моего здоровья после двухнедельного отдыха стало лучше. Последние четыре дня я уже сплю нормально, по восемь часов в сутки, не принимая специальных для сна лекарств. Чувствую себя гораздо бодрее, но, выходя на прогулку, не могу пробыть на воздухе больше четверти часа — кружится голова. В связи с этим я намерен отдохнуть еще одну неделю в полном покое и окончательно восстановить нормальный сон.

Разговоры Мао в его резиденции прослушивались в надежде выяснить подлинные намерения китайского вождя. Вести переговоры с Мао поручили Андрею Януарьевичу Вышинскому, который сменил Молотова на посту министра иностранных дел. Разносторонне одаренный человек, профессиональный юрист и златоуст, Вышинский умел быть обаятельным и убедительным. Но столкнулся с крепким орешком. Такого трудного партнера у Андрея Януарьевича еще не было.

Вышинскому Мао твердо сказал:

   – Я все более прихожу к убеждению о необходимости заключения нового договора о дружбе и союзе между Китайской Народной Республикой и Советским Союзом. Необходимость заключения нового договора между нами вытекает из тех совершенно новых отношений, которые сложились между КНР и СССР после победы народной революции в Китае… Кроме того, определенная часть китайского народа, как известно, выражает недовольство существующим сейчас между Китаем и СССР договором.

Вышинский возразил: пересмотром договора могут воспользоваться американцы или англичане, чтобы нанести ущерб интересам и Советского Союза, и Китая:

   – Это нежелательно и не должно быть допущено. Мао неопределенно ответил:

   – Это обстоятельство, несомненно, должно быть учтено при определении формулы для решения данного вопроса.

Он понимал, что не Вышинский принимает решения в Москве. Все это была проба сил. Сталин и Мао прощупывали друг друга, проверяли на крепость, ждали, кто уступит первым…

В декабре 1949 года в Москве пышно отмечали семидесятилетие советского вождя.

После войны Сталин ежегодно проводил на юге три–четыре месяца. В Москву возвращался обыкновенно к 21 декабря, ко дню рождения. Высокопоставленные чиновники загодя получили приглашение, украшенное государственным гербом СССР:

«Товарищ…

Правительство Союза ССР приглашает Вас на прием, посвященный Семидесятилетию со дня рождения Великого вождя и учителя Коммунистической партии и советского народа товарища И. В. Сталина.

Прием состоится 22 декабря 1949 г. в Большом Кремлевском Дворце в 9 час. вечера».

Когда Мао, которого в мире еще совершенно не знали, как дорогой гость сидел рядом со Сталиным, во всем мире с надеждой или со страхом следили за тем, что теперь произойдет. После победы Народного Китая советские и китайские коммунисты сообща владели уже третьей частью мира. И судьба всего человечества зависела от того, как складываются отношения Сталина и Мао. Что они замышляют вдвоем?

Но и в самой Москве мало кто знал, о чем они договорились. И договорились ли вообще? Ходили слухи, что Сталин не очень доверяет слишком самостоятельному Мао Цзэдуну, что он поддерживал совсем других людей в руководстве китайской компартии, а Мао намерен держаться наособицу, потому что он сам великий вождь.

Матьяш Ракоши, тогдашний руководитель компартии Венгрии, во время концерта оказался в ложе между Сталиным и Мао Цзэдуном. Вспоминал, как вел себя Мао:

«Из отдельных номеров на сцене его не интересовали сольные певцы и декламаторы, а больше привлекали хоры и танцы. А когда вышли фокусники, показав множество самых различных увлекательных трюков, Мао совершенно изменился: он напряженно следил за их работой, провожал взглядом каждый жест фокусника и после каждого удачного номера весело, чуть ли не самозабвенно смеялся.

Китайский посол рассказывал, что Мао, находившийся к тому времени в Советском Союзе уже несколько недель, целыми днями мог смотреть один советский фильм за другим, так как считал, что это самый простой и самый быстрый способ познакомиться с советскими условиями».

Мао искренне называл советского вождя своим учителем. Сталин с конца двадцатых поддерживал Мао и помог ему подняться на вершину власти.

Исходил из того, что компартия Китая нуждается в жестком и властном правителе. Да Сталин и не мог позволить себе поссориться с Мао, за которым стоял огромный Китай. Победа коммунистов в этой стране была самым ярким свидетельством успеха общего дела.

Вечером на дачу к Мао приехали члены политбюро Вячеслав Михайлович Молотов и Анастас Иванович Микоян. Оба считались большими дипломатами. Они сообщили китайскому вождю: Советский Союз готов заключить новый договор.

Китайский вождь был счастлив — настоял на своем. Начальник его личной охраны Ван Дунсин пометил в дневнике: у Мао «особенно хорошее настроение».

Договорились, что советский военный флот остается в Порт–Артуре, но Москва отказывается от прав на порт Дальний. Железной дорогой временно будут руководить совместно советские и китайские работники. Потом все советское имущество перейдет к Китаю.

Мао провел в Советском Союзе два месяца, пока готовился текст документа. 14 февраля 1950 года министр иностранных дел Андрей Вышинский вместе с главой китайского правительства Чжоу Эньлаем в присутствии Сталина и Мао Цзэдуна подписали договор о дружбе, союзе и взаимной помощи.

Договор требовал совместных военных действий только в случае нападения на Советский Союз или Китай Японии или другой страны, которая объединится с Японией. Поскольку после оглушительного разгрома Япония перестала представлять военную опасность, военная составляющая договора не имела практической ценности.

Договор не обязывал Советский Союз вмешиваться в случае военного столкновения Пекина с войсками Чан Кайши, которые укрылись на Тайване. А вот Соединенные Штаты взяли на себя прямое обязательство поддерживать правительство Чан Кайши, и это привело Вашингтон к длительному конфликту с Китаем из–за Тайваня.

Но в любом случае подписанный в Москве документ был выгоден Китаю, потому что подтверждал его суверенитет и обеспечивал экономические интересы. Зато решилась проблема Монгольской Народной Республики, которую признавал тогда только Советский Союз. На китайских картах Монгольская Народная Республика значилась как Внешняя Монголия. А Внутренняя Монголия входила в состав Китая… Мао со скрипом согласился признать независимость Монгольской Народной Республики.

Договору сопутствовало секретное соглашение, в соответствии с которым Китай обязался не допускать деятельность иностранных государств в Северо–Восточном Китае и Синцьзяне. Все права на экономическую деятельность передавались Советскому Союзу. Здесь добывались стратегически важные виды сырья — вольфрам, олово, сурьма. Мао впоследствии с раздражением говорил:

   – Был один человек по имени Сталин, который взял у нас Порт–Артур и превратил Синьцзян и Маньчжурию в полуколонии…

Но Сталину не удалось заставить Китай предоставить Советскому Союзу право в случае необходимости перебросить войска на Дальний Восток через Синьцзян, Северо–западные и Северо–восточные провинции Китая. Мао в ответ попросил дать Китаю возможность перебрасывать свои войска в Синьцзян через территорию СССР. На этом обсуждение завершилось. Настаивать советские руководители не решились.

В ресторане «Метрополь» Мао устроил прием. На него — впервые в жизни, вождь не посещал иностранные приемы! — пришел Сталин.

Он провозгласил тост:

   – Дорогие товарищи, мы должны быть благодарны истории за то, что она дала нам такого выдающегося марксиста–ленинца, неустрашимого коммуниста Мао Цзэдуна. За его здоровье и успехи! До дна, товарищи!

Уже заслуживший сталинскую премию композитор Вано Ильич Мурадели написал на стихи Михаила Максимовича Вершинина песню:

Русский с китайцем — братья на век, Крепнет единство народов и рас.

Плечи расправил простой человек,

Сталин и Мао слушают нас…

Вано Мурадели удостоился сталинской премии. Исполнял песню ансамбль песни и пляски Красной армии под управлением Александра Васильевича Александрова.

В начавшейся холодной войне Сталину было жизненно необходимо, чтобы Народный Китай оставался на его стороне. Но Сталин все равно не очень доверял Мао Цзэдуну. Опасался, что китайский вождь вслед за проявившим самостоятельность югославским лидером Иосипом Броз Тито тоже отдалится от Москвы и поладит с Западом.

Мао это чувствовал. В 1957 году рассказывал новому советскому министру иностранных дел Андрею Андреевичу Громыко:

   – А ведь Сталин обвинял меня в том, что в Китае коммунизм является националистическим, что Мао Цзэдун, хотя и коммунист, но настроен националистически…

А еще через год приехавшему в Пекин Хрущеву он предъявил целый реестр обвинений в адрес Сталина:

   – Его первая главная ошибка та, из–за которой одно время у китайской компартии оставалась одна десятая той территории, что была. Вторая его ошибка в том, что когда в Китае созрела революция, он нам не советовал подниматься на революцию и говорил, что если начнете воевать с Чан Кайши, это может грозить гибелью всей нации…

Как же получилось, что за десять лет ближайшие союзники, Москва и Пекин, превратились в злейших врагов, готовых помериться силой на поле брани?

Роль Мао Цзэдуна в социалистическом лагере сразу после смерти Сталина стала куда более значительной, чем прежде. Вот характерная история. По распоряжению тогдашнего главного редактора «Правды» Дмитрия Трофимовича Шепилова редакционные умельцы так отретушировали давнюю фотографию, сделанную еще во время подписания в феврале 1950 года советско–китайского договора, что новый глава правительства Георгий Максимилианович Маленков оказался рядом со Сталиным и Мао Цзэдуном. Они втроем образовали как бы руководящую тройку.

Георгий Максимилианович считал себя самым близким к Сталину человеком и его законным наследником. И воспринимался как новый хозяин страны. Шепилов решил сделать приятное Маленкову. Но товарищам по президиуму ЦК это не понравилось. 12 марта 1953 года президиум объявил главному редактору «Правды» строгий выговор за «произвольную верстку речей руководителей партии и правительства на траурном митинге» и за опубликование без ведома ЦК «произвольно смонтированного снимка на третьей полосе».

   – Я считал, что основная проблема — это наша дружба с Китаем, — оправдывался Шепилов, — близость двух глав правительств — символ этой вечной дружбы, и я в этих целях так сделал.

В конце сентября 1954 года Никита Сергеевич Хрущев, который достаточно быстро отодвинул Маленкова на вторые роли, полетел в Китай.

Представительную советскую делегацию восхитили пышные празднества по случаю пятилетия Китайской Народной Республики на площади Тяньаньмэнь. Хрущев поучал хозяйку Москвы Екатерину Алексеевну Фурцеву:

   – Вот, Екатерина Алексеевна, учитесь у китайцев, как нужно оформлять и проводить демонстрации. У нас все это официально и сухо проводится. А тут тебе и пение, и танцы, и физкультурные упражнения.

Вернувшись в Москву, Фурцева постаралась учесть пожелания первого секретаря ЦК КПСС. Празднование майских и октябрьских годовщин на Красной площади приобрело более театральный характер.

Перед отъездом председатель КГБ Иван Александрович Серов представил Хрущеву справку, составленную по материалам своих сотрудников, работавших в Пекине. С октября 1949 по 1954 год руководители Народного Китая уничтожили семьсот десять тысяч человек, арестовали за «контрреволюционную деятельность» два миллиона. Хрущев по этому поводу высказываться не стал. Ему важно было установить личные отношения с Мао Цзэдуном, который пока что демонстрировал полную солидарность с Москвой.

Мао пока еще очень нуждался в масштабной советской помощи. За советские промышленные поставки Китай расплачивался продовольствием, которого не хватало самой стране. В инструкции министерству внешней торговли КНР летом 1954 года говорилось:

«Ради экспорта следует сократить внутренний рынок таких продуктов, как мясо. Другие продукты, такие как фрукты и чай, следует экспортировать в как можно большем количестве и потреблять на внутреннем рынке только в том случае, если что–нибудь остается…» Глава правительства КНР Чжоу Эньлай, обещая друзьям увеличить поставки продовольствия, сказал:

— Если наш народ и голодает, то не в городах, а в сельской местности.

За этим стояло: никто не узнает о голоде. Да и крестьян не жалко. Крестьянам запрещалось уезжать из деревни, перебираться в город и менять профессию.

До приезда советской делегации Мао Цзэдун убрал члена политбюро и руководителя Северо–Восточного Китая (то есть Маньчжурии) Гао Гана — тот был слишком откровенен с советскими товарищами, а Мао не хотел, чтобы русские знали, как делаются дела в высшем руководстве страны. Гао Гана обвинили в создании «антипартийного блока». Гао Ган пытался покончить с собой. Первая попытка не удалась, его заставили каяться за «вредительский акт против партии» и посадили под домашний арест.

«Членам партии не позволялось прибегать к самоубийству, — вспоминал Ли Джисуй, личный врач Мао Цзэдуна. — Оно рассматривалось как предательство партии. Члены семей самоубийц носили ярлык «жена предателя» или «сын предателя» и влачили жалкое существование». Гао Ган собрал снотворное и все–таки принял смертельную дозу…

Мао присматривался к Хрущеву, прикидывая, что это за человек. Проверял его на прочность. Никита Сергеевич в сентябре 1955 года вернул Китаю советскую военную базу в Порт–Артуре. Военные были недовольны. Но несложно представить себе, что творилось бы вокруг базы, когда наши страны оказались на грани войны, и в Китае бушевала культурная революция. Не стала бы база в Порт–Артуре запалом для настоящего боевого столкновения?

Впрочем, и Мао Цзэдун не исполнился благодарности к Хрущеву. Готовность к компромиссу, умение учитывать интересы партнера он считал признаком слабости.

Вновь зашел разговор о судьбе Монголии, которую китайские руководители все равно внутренне не признавали самостоятельным государством, считали, что эта территория должна быть частью Китая. Личный переводчик Мао вспоминал, как во время концерта оказался рядом с главой правительства Николаем Александровичем Булганиным. Выступали монгольские артисты. Булганин, обращаясь к переводчику, пробормотал, что, мол, когда летел в самолете над Монголией, то увидел, там — сплошная пустыня, ничего там нет, экономику монголам развивать очень трудно и лучше уж возвратить их Китаю.

Хрущев спросил Булганина — о чем ты? Булганин повторил свои слова.

Никита Сергеевич недовольно заметил, что этого говорить не нужно. Теперь уже второй человек в КНР Лю Шаоци заинтересовался разговором и в свою очередь поинтересовался у переводчика:

   – О чем это они?

Переводчик пересказал слова Булганина. Лю Шаоци доложил об этих словах Мао Цзэдуну. Во время переговоров Мао заметил Хрущеву:

   – Слышал, что вы хотите вернуть Монголию Китаю. Мы это приветствуем. Просим вас поговорить об этом с монгольскими товарищами.

Хрущев немедленно ответил:

   – Нет, не было ничего такого. Мы это с Монголией не обсуждали.

Повернувшись, он с гневом сказал Булганину:

   – Все из–за того, что ты много болтаешь!

10 мая 1955 года в Варшаве собрались делегации Польши, Венгрии, Чехословакии, Болгарии, Румынии, Албании и ГДР. Они договорились о создании военного союза социалистических государств в противовес НАТО. В качестве наблюдателя присутствовал китайский маршал Пэн Дэхуэй.

В перерыве председатель Совета министров СССР Николай Булганин спросил маршала, сколько дивизий сможет выставить Китай. Китайский маршал коротко ответил:

— Сто дивизий.

Цифра впечатляла. 14 мая 1955 года был подписан Варшавский договор. С учетом возможностей Китая военный потенциал социалистического блока казался особенно внушительным. Но Китай Варшавский договор не подписал! Пекин не подчиняет свои национальные интересы каким–то коалициям. Великому государству не пристало быть младшим партнером.

К 40-летию Октября осенью 1957 года в Москве провели международное совещание коммунистических и рабочих партий. Приехала большая китайская делегация: Мао Цзэдун, председатель КНР Лю Шаоци, глава правительства Чжоу Эньлай, его заместитель Дэн Сяопин, руководитель ведомства госбезопасности Кан Шэн.

Тогда Мао во второй и последний раз покинул Китай. Встреча в Москве проходила сразу после того, как в СССР запустили спутник. Казалось это победа коммунистического строя. И Мао уверенно говорил о том, что не надо бояться ни атомной бомбы, ни ракетного оружия.

Социалистические страны все равно победят.

   – Давайте прикинем, сколько людей может погибнуть, если разразится война, — рассуждал с трибуны Мао. — Погибнуть может одна треть или даже чуть больше, может, половина. Я бы сказал, даже принимая худший вариант: пусть половина погибнет, а половина останется в живых, но империализм будет стерт с лица земли, и весь мир станет социалистическим.

От этих слов Мао содрогнулись даже его закаленные товарищи по мировому коммунистическому движению.

У себя дома на съезде партии 17 мая 1958 года Мао повторил:

   – Не раздувайте страхи насчет мировой войны. Самое большее — умрет сколько–то народу. Сгинет половина населения — такое уже происходило несколько раз в китайской истории. Это даже хорошо, если исчезнет половина населения, неплохо, даже если исчезнет одна треть…

Неужели он верил в то, что говорил? И в самом деле, готов был пожертвовать половиной населения собственной страны? Можно предполагать, что ему просто нравилось произносить такие речи и всех запугивать.

На встрече в Кремле вождь итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти растерянно спросил китайского вождя:

   – Что же останется от моей Италии после ядерной войны?

Мао холодно ответил:

   – А кто сказал, что Италия должна выжить? Триста миллионов китайцев останется, и этого достаточно, чтобы человеческая раса продолжила свое существование.

Вообще говоря, Мао следовал марксистским канонам. В Москве тоже ведь шли споры на сей счет. За несколько лет до этого разговора, 12 марта 1954 года, выступая перед избирателями накануне выборов в Верховный Совет, Георгий Маленков сказал: новая мировая война «при современных средствах ее ведения означает гибель цивилизации». То есть он отказался от представлений о неизбежности войны и о том, что она поможет уничтожению мирового империализма.

Но его слова товарищи по партии возмущенно отвергли. Заявление Маленкова о возможности гибели мировой цивилизации в случае третьей мировой войны стали желанным поводом для Хрущева избавиться от соперника. Никита Сергеевич обвинил главу правительства в отказе от основных принципов советской политики:

   – Своим неправильным утверждением о гибели цивилизации товарищ Маленков запутал некоторых товарищей… Теоретически неправильное и политически вредное положение способно породить настроения безнадежности усилий народов сорвать планы агрессоров…

Хрущева поддержали военные, уверенные в том, что и в ядерной войне можно победить. На Маленкова обрушился и Молотов:

   – Не о «гибели мировой цивилизации» и не о «гибели человеческого рода» должен говорить коммунист, а о том, чтобы подготовить и мобилизовать все силы для уничтожения буржуазии… Разве можем мы настраивать так народы, что в случае войны все должны погибнуть? Тогда зачем же нам строить социализм, зачем беспокоиться о завтрашнем дне? Уж лучше сейчас запастись всем гробами… Мысль о том, что ядерная война станет катастрофой, отвергли как ошибочную. Маленкову, снятому с должности главы правительства, пришлось опровергнуть самого себя. При первом удобном случае он заявил, что нападение на Советский Союз закончится тем, что «агрессор будет подавлен тем же оружием и подобная авантюра неизбежно приведет к развалу капиталистической общественной системы».

Да и Хрущев говорил об использовании ядерного оружия как о чем–то вполне реальном. Зять первого секретаря ЦК, главный редактор «Известий» Алексей Иванович Аджубей вспоминал, как Хрущев принимал редакторов западногерманских газет. Один из них спросил: сколько ракет нужно для полного уничтожения ФРГ? Хрущев позвонил в Генштаб. Выслушал ответ, положил трубку и сказал:

   – Всего семь штук.

Однажды Хрущев принял британского министра по вопросам науки и техники лорда Хэйлшема. В записи беседы говорится:

«Никита Сергеевич спрашивает Хэйлшема, где он живет, и говорит, что даст указание командующему ракетными войсками в случае войны не посылать в этот район ракету с боевым зарядом. Хэйлшем говорит, что если начнется новая война, то он предпочитает умереть. Никита Сергеевич соглашается с министром: выжить ему не удастся…»

Так что Мао просто откровенно формулировал то, что было основой и советской военной доктрины: в ядерной войне можно и нужно победить. Мао был невероятно амбициозен и руководствовался интересами не мировой революции, а собственными. Он хотел превратить Китай в военную супердержаву. Но едва ли хотел, чтобы война лишила его собственной страны, которой он управлял. Мао, надо понимать, исходил из того, что ядерная война разразится между Советским Союзом и Соединенными Штатами. А он останется в стороне.

   – И в такой ситуации, — полагает профессор, доктор исторических наук Евгений Петрович Бажанов, непревзойденный знаток Китая, — Мао исходил из того, что Китай может остаться в стороне — не так уж много бомб у СССР и США, чтобы на Китай бросать. Они между собой подерутся, а он будет сидеть на горе и наблюдать. Поэтому он и говорил Хрущеву: не бойтесь, вы их заманите, а там и мы подключимся…

Тогда еще Хрущев и Мао беседовали вполне дружески. Китайский лидер крайне удивился, когда советские товарищи сами предложили убрать из всех документов положение о том, что КПСС — ведущая сила мирового коммунистического движения.

   – Если вы не хотите быть лидером, — сказал Мао, — то мы возьмем на себя эту роль.

Он пришел к выводу, что новые советские руководители слабоваты. А в Москве всячески старались сделать Мао приятное.

Так что же разрушило дружеские и союзнические отношения Москвы и Пекина?

Принято считать, что виной тому необузданный характер Хрущева, который с каждым годом с все большим удовольствием занимался международными делами.

Никита Сергеевич действительно был человеком фантастической энергии, огромных и нереализованных возможностей. Живой человек, с чувствами, эмоциями и взрывным темпераментом, он оказался талантливым политиком. И проницательные партнеры быстро определили, что Хрущев вовсе не таков, каким он хочет казаться: большая ошибка считать его человеком, который способен начать войну в припадке гнева; когда обсуждаются серьезные вопросы, он трезв, холоден и невозмутим.

Не эмоции Хрущева погубили казавшееся монолитным единство с Пекином, хотя более осторожный, дипломатичный и гибкий человек на его месте сумел бы удержаться от крайностей. Причины разрыва носили более глубинный характер.

25 февраля 1956 года, в последний день, когда ХХ съезд КПСС фактически закончил работу и уже был избран новый состав ЦК, на закрытом заседании Хрущев произнес свою знаменитую речь о сталинских преступлениях.

Почему секретный доклад был прочитан после формального завершения работы съезда? Считалось, что Хрущев решился выступить только в последний момент, никого не поставив в известность. Это не так. Доклад долго готовился, обсуждался на президиуме ЦК. Маршал Ворошилов удрученно заметил, что после такого доклада никого из них не выберут в ЦК, делегаты проголосуют против. Поэтому о сталинских репрессиях и рассказали уже после выборов руководящих органов партии.

Первоначальный проект доклада представили секретари ЦК Петр Николаевич Поспелов и Аверкий Борисович Аристов. В этом сравнительно коротком тексте уже содержался весь перечень сталинских преступлений, от которых мороз шел по коже. Так что доклад на ХХ съезде не был ни импровизацией, ни случайностью. Хрущев вышел на трибуну с текстом, который дорабатывал до последней минуты. Сохранилась обильная правка, сделанная считавшимся главным идеологом партии Михаилом Андреевичем Сусловым.

Во время выступления Никита Сергеевич отвлекался от написанного текста, импровизировал. Его речь не стенографировалось. Поэтому после съезда еще неделю шла работа над уже произнесенным докладом, он приглаживался, причесывался, «обогащался» цитатами из Маркса и Ленина.

Съезд поддержал Хрущева. Его речь, вызвавшая шок, завершилась под аплодисменты зала. Но делегаты были ошеломлены. Даже те, кто уже знакомился с саморазоблачительными документами госбезопасности, были потрясены. Председательствовавший на закрытом заседании Булганин предложил прений не открывать. Он зачитал короткий, всего в одну фразу проект постановления ХХ съезда, и добавил:

— Имеется в виду, что доклад товарища Хрущева и принятое съездом постановление «О культе личности и его последствиях» не публикуется в настоящее время, но эти материалы будут разосланы партийным организациям.

Через день, 27 февраля 1956 года, в ЦК КПСС составили спи сок находившихся в Москве руководителей братских компартий, которых ознакомили с докладом Хрущева. Китайскую делегацию на ХХ съезде возглавлял член политбюро и секретарь ЦК маршал Чжу Дэ.

Будущий полководец в юности пристрастился к опиуму, но сумел избавиться от наркотической зависимости (см. журнал «Проблемы Дальнего Востока», № 6/2006). Когда–то солдаты гоминьдана, захватив жену Чжу Дэ, казнили ее, а голову выставили на площади на столбе. В конце двадцатых годов, когда Мао Цзэдун был не очень популярен в партии, его сместили с должности и всю власть на какое–то время передали Чжу Дэ. Мао этого не забыл и постепенно оттирал маршала от руководства.

Прочитав доклад о культе личности Сталина, Чжу Дэ хотел сразу же поддержать Хрущева. Но осторожный Дэн Сяопин, входивший в делегацию, настаивал на том, что сначала следует посоветоваться с Мао. А в Пекине Мао Цзэдун решительно возразил против разговора о преступлениях Сталина.

Он внушал Хрущеву:

— Критика ошибок Сталина правильна. Мы не согласны только с отсутствием четкой границы критики. Мы считаем, что у Сталина из десяти пальцев было три гнилых. В его жизни главное — заслуги… Чем определялась позиция Мао?

Во–первых, признание преступных деяний Сталина подрывало концепцию непогрешимости вождя. И это пугало Мао больше всего. Если Сталин был не прав и совершал преступления, значит, и другие вожди могут быть небезгрешны. А вот этого они никак не могли допустить. Народ должен пребывать в уверенности, что власть, люди у власти, хозяин страны всегда правы.

Во–вторых, это вообще рождало сомнения в идеальности марксистских догм, во имя которых все делалось. Никаких сомнений и никакой критики допустить нельзя!

Мао Цзэдун чувствовал, что реабилитация жертв массового террора, честный разговор о трагическом прошлом неминуемо ведут к полному развалу системы, которая строится на страхе. Стоит дать людям свободу слова, и система начинает рушиться.

Никита Сергеевич выдернул слепое поклонение вождю из фундамента, на котором стояло советское государство, и система зашаталась. Вот почему власти всегда так важно, чтобы ее боялись, чтобы не звучали критические голоса, чтобы не было сомнений и дискуссий, а от подданных власть желает слышать только долгие и бурные аплодисменты, переходящие в овацию…

Мао выступал и против разрядки напряженности, улучшения отношений с Западом, считал, что противостояние с империалистическим миром сплачивает китайский народ. Члены советского политбюро воспринимали разрядку как хитрый шаг в противостоянии с Западом. А Мао не желал никакой маскировки и требовал проводить жесткую линию «революционной борьбы с империализмом»…

Но главное было в другом. Мао не принимал хрущевской политики мирного сосуществования, потому что боялся: в случае ядерного кризиса страх перед бомбой возобладает, и Москва ему на помощь не придет.

Мао Цзэдун вынужденно держался на вторых ролях, пока был жив Сталин, которого он боялся, и пока остро нуждался в советской помощи. Смерть Сталина избавила Мао от страха перед Москвой. Почувствовав себя увереннее, Мао вышел из–под опеки Москвы.

Император Китая не может быть не только чьим–то младшим братом, но даже союзником. С какой стати ему быть с кем–то на равных? Китай слишком велик. Так что столкновение единоличных правителей Москвы и Пекина было неизбежным.

В разговорах с Мао Никита Сергеевич, это чувствуется по записям бесед, часто ощущал себя не в своей тарелке. Чувствовалась разница в положении. Он, в конце концов, всего лишь один из партийных работников, который со временем занял высшие позиции в партии и правительстве. А Мао — вождь революции, который сам вздыбил огромную страну…

Когда в Китае начались безумные экономические эксперименты, Хрущев не знал, как на них реагировать. Потом забеспокоился, потому что некоторые социалистические страны стали восхвалять и копировать опыт китайских товарищей, казавшийся Москве безумным. Никита

Сергеевич возмутился, что когда один из руководителей Болгарии Вылко Червенков, съездив в Китай, высоко оценил политику «большого скачка».

Вот уж от братской Софии, где клялись в вечной любви к старшему советскому брату, Хрущев этого стерпеть не мог. Партийный аппарат получил задание сплотить все соцстраны против Китая. Удалось уговорить всех, кроме Албании.

Когда отношения с Китаем разладились, в Пекин отправилась албанская делегация. Это было еще до ссоры Советского Союза с Албанией. Но китайцы делегацию уже обрабатывали, вербовали в свои сторонники. На обратном пути, в Москве, к секретарю ЦК КПСС по социалистическим странам Юрию Владимировичу Андропову по–дружески зашла член политбюро Албанской партии труда Лири Белишова и рассказала, что китайцы вели с ними антисоветские разговоры.

В тот момент председатель Совета министров Албании Мехмет Шеху лежал в Москве в больнице. Андропов поехал к нему и поделился информацией, полученной от Белишовой. Это была ошибка. Юрий Владимирович плохо представлял настроения в руководстве страны. Мехмет Шеху встал с больничной койки и уехал на родину. Там вместе с главой партии Энвером Ходжей они начали охоту на тех, кто продолжал открыто придерживаться промосковской линии. Лири Белишову, которая была так откровенна с Андроповым, вывели из политбюро, исключили из партии и арестовали.

Хрущев не хотел рвать с Энвером Ходжей, потому что Албания занимала стратегически важное положение на Средиземном море. Единственная из всех стран она получала не льготные кредиты, а все даром. Албанская армия состояла на содержании Советского Союза. Не только оружие, но и обмундирование, и питание — все шло из советского бюджета.

В обмен Ходжа разрешил разместить в албанских портах двенадцать подлодок, которые могли действовать в Средиземном море. Это была первая возможность для советских моряков противостоять американскому флоту в Средиземном море.

В 1959 году Хрущев с делегацией ездил в Албанию.

«Мы хотели, — вспоминал Никита Сергеевич, — помочь перестроить албанское хозяйство на современном уровне, сделать из Албании как бы жемчужину, которая притягивала бы к ней мусульманский мир, особенно Ближний Восток и Африку, притягивала бы к коммунизму. Вот, собственно, каковы были наши намерения и какую политику мы там проводили».

Ничего не получилось. Уладить разногласия с Энвером Ходжей не удалось. «У него резкий характер, — вспоминал Никита Сергеевич, — и когда он говорит о том, что ему не нравится, у него лицо просто передергивается и он чуть ли скрежещет зубами».

На совещании коммунистических и рабочих партий в Москве в ноябре 1960 года Энвер Ходжа произнес уже антисоветскую речь. Руководитель компартии Испании Долорес Ибаррури ответила ему очень резко:

— Это выступление напоминает мне пса, который кусает руку человека, кормящего его хлебом.

С Хрущевым Мао держался наставительно, как старший, поучал его. А вскоре обвинил Никиту Сергеевича в ревизионизме и отзывался о Советском Союзе с нескрываемым презрением. Как говорил сам Мао,

«он вернул горькие фрукты, которые его заставил проглотить Сталин». Открыто выступил против Советского Союза на встрече Всемирной конфедерации профсоюзов в Пекине в июне 1960 года.

Хрущев приказал отозвать всех военных советников и прекратить помощь в создании промышленных объектов. Распорядился вызвать домой и всех советских студентов. Над ними в Китае издевались, не давали нормально заниматься.

Соответственно попросили вернуться на родину китайских студентов, которые распространяли в Советском Союзе маоистскую литературу. На конечной железнодорожной станции перед Монголией китайские студенты устроили демонстрацию.

«Даже неприлично говорить о том, что они проделывали, — вспоминал Никита Сергеевич, — снимали штаны и гадили на перроне и в вокзале. Не знаю даже, как назвать такую демонстрацию. Это просто свинство!» Для Мао Цзэдуна разрыв отношений стал сильнейшим ударом: Китай не успел получить все, что хотел. Мао пошел на попятный. Приехал в советское посольство на прием по случаю октябрьской годовщины, отправил особенно теплое поздравление Никите Сергеевичу Хрущеву с Новым годом.

В тот момент заканчивалось обучение китайских ядерщиков искусству создания атомного оружия, и уже была готова изготовленная специально для Китая модель ядерного взрывного устройства небольшой мощности. Министр среднего машиностроения доложил, что все готово к отправке. В последний момент на заседании Президиума ЦК решили не снабжать Китай ядерным оружием.

В Пекине это сочли враждебным актом.

Жертвой противостояния двух держав стал сын Сталина, бывший генерал–лейтенант авиации, которого непонятно за что посадили после смерти вождя. 11 января 1960 года Василия Иосифовича Сталина досрочно освободили. Но через три месяца, 16 апреля, его вновь арестовали «за продолжение антисоветской деятельности».

— Василий Сталин — предатель родины, его место в тюрьме, — констатировали советские руководители на заседании Президиума ЦК КПСС.

Имелось в виду то, что он побывал в китайском посольстве, где сделал «клеветническое заявление антисоветского характера», как говорилось в документах КГБ. Василий Сталин просил посольство разрешить ему поехать в Китай для лечения и работы. Отпускать сына вождя в Пекин, отношения с которым портились на глазах, партийное руководство не собиралось.

   14 апреля 1960 года председатель КГБ Александр Николаевич Шелепин и генеральный прокурор Роман Андреевич Руденко доложили в ЦК партии:

«Несмотря на даваемые ЦК КПСС заверения, В. Сталин систематически пьянствует, проводит время в кругу лиц с низкими моральными качествами, пьяницами… допускает враждебные разговоры

антисоветского порядка и возводит клевету на отдельных руководителей Коммунистической партии и Советского правительства…

В. Сталин на днях посетил китайское посольство, где якобы, по его словам, оставил письмо на имя Мао Цзэдуна. Подробности разговора в посольстве и содержание этого письма нам не известны. По имеющимся у нас данным, В. Сталин намерен пойти в китайское посольство и остаться там…»

   15 апреля 1960 года на президиуме ЦК обсуждали, что делать с Василием Сталиным. Ворошилов рассказал, как он принимал «этого дурачка». Все накинулись на Ворошилова, хотя ничего дурного Климент Ефремович не сделал.

   – Василий Сталин — предатель родины, его место в тюрьме, а вы его приласкали, — отчитал маршала секретарь ЦК Фрол Романович Козлов. — После беседы с товарищем Хрущевым он никуда не побежал, а после разговора с вами побежал в китайское посольство.

Фурцева укорила Ворошилова:

   – Василий Сталин дискредитирует вас и президиум ЦК. Какой же он вам сын, если от вас он пошел в китайское посольство!.. Что касается Василия Сталина, надо его изолировать.

Сталина–младшего отправили назад в места лишения свободы.

В октябре 1961 года на съезде румынской компартии в Бухаресте китайская делегация стала критиковать Хрущева за десталинизацию. Никита Сергеевич попросил румын устроить закрытую встречу всех иностранных делегаций, прибывших на съезд. Между Хрущевым и китайцами возникла перепалка. В какой–то момент выведенный из себя Хрущев вспомнил о мумии Сталина, которая еще покоилась рядом с Лениным в мавзолее, и сказал:

   – Если он вам так нужен, забирайте!

Китайцы промолчали.

Хрущев приехал в Пекин рассказать об итогах встречи с американским президентом Дуайтом Эйзенхауэром в сентябре 1959 года. Среди прочего по просьбе Эйзенхауэра поднял вопрос об освобождении пяти американских «шпионов» из китайских тюрем. Руководители государств, как правило, оказывают друг другу подобные мелкие любезности. Но Мао демонстративно возмутился тем, что Хрущев позволяет себе исполнять поручения американского президента. Афронт, крайне неприятный для Никиты Сергеевича.

Хрущеву приходилось доказывать всему миру и, прежде всего социалистическим странам, что Советский Союз, а не Китай, лидер соцлагеря и что Советский Союз способен защитить всех союзников и о них позаботиться. Эта мысль позже повлияет на его решение отправить ракеты с ядерными боеголовками на Кубу.

Китай был недоволен слишком малыми объемами советской помощи, встревожен желанием Хрущева добиться разрядки напряженности. Мао желал полной экономической самостоятельности, чтобы обходиться без помощи иностранных государств. При этом легко балансировал на грани войны и мира, пытаясь втравить в военные действия и Советский Союз.

Из всех великих держав Китай был самым слабым и уязвимым. Пекин умело эксплуатировал страх США и СССР друг перед другом.

В конце пятидесятых Китай был главным раздражителем для Соединенных Штатов. Конфронтация с Советским Союзом бывала весьма острой, но реальная война могла разразиться с Китаем. Два самых опасных кризиса — из–за Берлина и Кубы — созревали достаточно долго, великие державы имели время подумать и сообразить, что им делать. На Дальнем Востоке штормы начинались без предупреждения и потому были более опасны. Китай, считали в Вашингтоне, еще менее предсказуем, чем Советский Союз.

На женевской конференции в 1954 году, где обсуждался вопрос о мирном урегулировании во Вьетнаме, государственный секретарь США Джон Фостер Даллес демонстративно отказался пожать руку главе китайского правительства Чжоу Эньлаю. Но все–таки договорились, поскольку дипломатических отношений между КНР и США не было, поддерживать контакты на территории третьих государств. За пятнадцать лет — с 1955 по 1971 год — американские и китайские дипломаты провели 136 встреч, в основном в Варшаве.

Мао не устраивало такое невнимание.

После окончания корейской войны артиллерия Народно–освободительной армии Китая стала обстреливать прибрежные острова, занятые тайваньскими войсками. Острова не были нужны Мао. Но он устроил маленькую войну, держа весь мир в напряжении. При этом отдал приказ своим войскам ни в коем случае не стрелять в американцев.

15 марта 1955 года Джон Фостер Даллес объявил, что Соединенные Штаты готовы применить тактическое ядерное оружие в случае нападения коммунистических войск на Тайвань. На следующий день президент Дуайт Эйзенхауэр подтвердил слова своего госсекретаря. В Пекине все поняли. 23 апреля 1955 года Чжоу Эньлай на конференции в Бандунге заявил:

— Китайский народ не намерен воевать с Соединенными Штатами. Китайское правительство желает сесть за стол переговоров с американским правительством, чтобы обсудить вопрос об ослаблении напряженности на Дальнем Востоке и особенно в районе Тайваня. На следующей неделе Китай прекратил обстрел островов.

Но в 1958 году Мао Цзэдун вновь устроил войну из–за архипелагов Цзиньмыньдао и Мацзу. 23 августа вечером начался артиллерийский обстрел островов. Затем последовали авиационные налеты и атаки торпедных катеров. Китайским войскам было приказано избежать жертв среди американцев и не отвечать на огонь американских кораблей.

Конечно, эти демонстративно громкие акции носили внутриполитический характер. Мао подвергался критике за авантюризм в экономических решениях со стороны более прагматичных руководителей. Ему нужно было мобилизовать Китай на свою поддержку…

Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес знал, как иметь дело с Мао. 4 сентября он заявил, что США защитят и Тайвань, и прибрежные острова. 7‑й американский флот перебросил на острова тайваньские подкрепления, доставил артиллерию. Запахло войной. 5 сентября Чжоу Эньлай заявил, что Пекин желает возобновить переговоры с США.

В Пекин отправился министр иностранных дел Андрей Громыко.

   – Международная напряженность более выгодна нашим странам и менее выгодна империалистам, — сказал Мао Цзэдун советскому министру. — Наша цель — скорее смести империализм. В этом смысле я — милитарист. США могут пойти на авантюру, на развязывание войны против КНР. Но капитулировать мы не намерены. Если США нападут на Китай и применят даже ядерное оружие, китайская армия отступит вглубь страны, чтобы заманить противника в ловушку.

Мао объяснил, что делать Москве:

   – Советский Союз не должен давать на начальной стадии войны военный отпор американцам основными своими силами. Лишь затем, когда американские армии окажутся в центральной части Китая, СССР должен их накрыть всеми своими средствами.

И Мао мило осведомился у Андрея Андреевича Громыко:

   – Когда война закончится, где мы построим столицу социалистического мира?

Из его слов следовало, что в грядущей войне Москва неминуемо сгорит в ядерном пламени. Громыко испугался. Но остановить попытались не Китай, а Соединенные Штаты. 7 сентября 1958 года правительство

СССР предупредило американского президента: нападение на КНР

будет рассматриваться как нападение на Советский Союз и в случае применения агрессором ядерного оружия он «немедленно получит должный ответ теми же средствами».

Мао Цзэдун тут же написал в Москву: «Я от имени всех товарищей — членов Коммунистической партии Китая — выражаю вам сердечную благодарность… Мы глубоко тронуты вашей безграничной верностью принципам».

На встрече в Пекине 2 октября 1959 года Хрущев мягко выговаривал китайцам:

— Если уж вы стреляете, то следует брать эти острова. А если вы не считаете необходимым брать острова, то нечего и стрелять. Я не понимаю такой вашей политики. Честно говоря, я думал, что вы возьмете острова, и был огорчен, когда узнал, что вы их не взяли. Это, конечно, ваше дело, но я говорю об этом как союзник… Обстреливать острова, чтобы дразнить кошек, не стоит.

Мао Цзэдун не счел необходимым предупредить Москву о намеченной военной операции. Но при этом требовал солидарности от советского руководства, которое, как он считал, должно было автоматически приходить ему на помощь.

Хрущев оказался в тяжелейшем положении. Он разрывался между желанием избежать ядерной войны и сохранить важнейшего союзника. Хрущев оказался актером, играющим роль в пьесе, написанной другими авторами.

«Хрущев, — писал известный американский политолог Ричард Пайпс, — предпринял крупную дезинформационную акцию с целью убедить Соединенные Штаты, что в его распоряжении имеется большее количество ядерных боеприпасов, а также более совершенные средства доставки, чем было на самом деле. Эта дезинформация принесла Советскому Союзу больше вреда, чем пользы, поскольку ее организаторы не учли всех политических последствий.

Во–первых, она подтолкнула Соединенные Штаты к расширению своего арсенала ракетного оружия.

Во–вторых, она привела в замешательство и рассердила китайское правительство, которое явно не было посвящено в секрет этой операции и приняло советское хвастовство за чистую монету, истолковав этот «факт» как нежелание России использовать якобы имеющееся превосходство над Соединенными Штатами как трусость или как тайный сговор с американцами, либо как то и другое, вместе взятое».

Хрущев пытался произвести впечатление на Мао, но не владел тем языком, который Мао воспринимал всерьез. Никита Сергеевич предложил Мао отправить китайских рабочих в Сибирь. Мао его отчитал:

это во времена колониализма Китай рассматривали как резервуар дешевой рабочей силы, китайцы считают такие предложения обидными…

Запад понял, что ситуация в социалистическом блоке меняется: дружба Москвы и Пекина оказалась недолговечной.

Канцлер ФРГ Конрад Аденауэр заметил приехавшему в Бонн французскому президенту Шарлю де Голлю:

— Моя надежда основывается на том, что Россия будет вынуждена отвести вооруженные силы с Запада и выставить их против красного Китая. Мое убеждение таково, что проблема красного Китая может в один прекрасный день стать величайшей проблемой для всего человечества. Я считаю, что нужно использовать все способы, чтобы по возможности превратить Россию в плотину против Китая.

А у американцев созрела обратная идея. И она оказалась реальной.

Надо было только понять Мао Цзэдуна.

С того самого момента, как, одолев всех врагов, под аплодисменты своих поклонников он стал главой огромного государства, председатель компартии Китая Мао Цзэдун не умывался, не принимал ванну и не мыл голову. Его каждый день растирали горячими полотенцами, делали ему массаж, а парикмахер заботливо укладывал волосы.

На пути к высшей власти главным соперником Мао был руководитель китайской делегации в Коминтерне Ван Мин, безжалостный и амбициозный политик. Он себя видел во главе партии. Ван Мин обвинял Мао в троцкизме и переправлял свои критические послания в Кремль через советских военных разведчиков. Кончилось это тем, что Ван был отравлен и в тяжелом состоянии эвакуирован в Москву. Больше он в Китай не вернулся.

   – Такие люди, как я, — говорил председатель компартии Китая Мао Цзэдун, — в долгу лишь перед самими собой. Мы ничем не обязаны другим. Великие герои становятся могущественными, неистовыми и непобедимыми. Сила героев подобна урагану, вырывающемуся из теснин ущелья, подобна сексуальному маньяку, охотящемуся за своей жертвой. Нас не остановить…

Мао родился 26 декабря 1893 года в крестьянской семье в деревне Шаошань провинции Хунань. Его красивое имя Цзэдун в переводе с китайского означает «Облагодетельствующий Восток».

Он женился четыре раза. Судьбы всех его жен оказались трагичными.

Первую спутницу жизни — по имени Ло Игу — ему подыскал отец, когда будущему вождю китайской революции исполнилось всего четырнадцать лет. Невеста, его дальняя родственница, была на четыре года старше. Родители подписали брачный договор, не спрашивая мнения сына. Они пробыли в браке год, в 1910 году она умерла. Американскому журналисту Эдгару Сноу Мао рассказывал:

   – Я никогда не жил с ней. Я не считал ее своей женой и почти не думал о ней.

Потом Мао женился на Ян Кайхуэй, красивой дочери своего преподавателя. Впрочем, любил он другую женщину, но она не приняла его радикальных политических взглядов. А вот Ян Кайхуэй сразу подпала под его чары. Она признавалась:

   – Я решила, что если у нас ничего не получится, ни за кого другого я замуж не выйду.

Они поженились в 1920 году. Квартиру Мао снял на деньги из партийной кассы. Кайхуэй работала учительницей, преподавала китайский язык и арифметику. Они ссорились. Уезжая, он оставил ей стихотворение:

В уголках твоих губ и в изгибе бровей Мне все видятся отблески гнева, А в глазах твоих капельки слез. На дорогу к Восточным воротам иней лег толстым слоем сегодня. И осколок луны освещает пруд и неба одну половину.

Как печально мне, как одиноко!

Она родила ему троих сыновей, но Мао быстро утратил к ней интерес. Кайхуэй тосковала, передавала мужу квашеную фасоль с красным перцем — любимое блюдо Мао. Она тоже писала ему стихи:

Я уже много дней не сплю.

Я просто не могу спать. Я схожу с ума.

Прошло уже столько дней, а он не пишет.

Я жду день за днем.

Слезы…

Если бы только я могла забыть его.

Но его прекрасный образ!

Как я люблю его!

Небеса, дайте мне верный ответ!

Она знала об изменах мужа, и это отравляло ей жизнь. Хотела покончить с собой. Не решилась, не желая оставлять детей одних на этой земле. Но ее, как жену одного из главных бунтовщиков, арестовали правительственные войска. После недолгого суда казнили.

Солдаты сняли с расстрелянной жены Мао башмаки и забросили их подальше — таково было поверье, иначе дух убитой стал бы их преследовать. Когда солдаты ушли обедать, выяснилось, что несчастная женщина еще жива. Какой–то добрый человек побежал уведомить об этом солдат. Они вернулись и добили ее.

О смерти второй жены Мао узнал из газет. Отправил теще тридцать серебряных юаней, чтобы она установила надгробие на могиле. Ян Кайхуэй умерла, потому что не пожелала отречься от своего мужа. А он уже давно жил с другой женщиной, которая родила ему дочь. Мао не видел в своем поведении ничего предосудительного, повторял: «потребность в любви сильнее всего».

Многоженство было широко распространено в Китае. Женщина услаждает жизнь мужчины и не более того. Судьба детей тоже мало интересовала отца. Не до них, когда все мысли о революции! Он редко вспоминал троих маленьких сыновей, которые после убийства матери остались совсем одни.

Один из мальчиков заболел и умер. Двое нищенствовали, жили на улице, питались объедками. Писали отцу. Он не отвечал. Мао не собирался забирать детей к себе. В конце концов шанхайский партком переправил их в Советский Союз.

Третья жена председателя, Гуйюань, была на шестнадцать лет его младше. Когда она родила девочку, Мао велел отдать малышку в крестьянскую семью, оставив ей пятнадцать юаней на пропитание. Обещал жене, что они заберут девочку после победы революции. Но этого не произошло. Никто не знает, как сложилась судьба дочери председателя.

Когда у Гуйюань родился сын, ее вновь убедили передать его на воспитание в другую семью. После победы коммунистов в Китае в 1949 году она пыталась найти своего мальчика. Но безуспешно.

Вскоре она родила девочку. И то же решение — бросить ребенка. Новорожденную оставили на грязном тряпье в чужом доме. Положили рядом тридцать юаней и записку: «Красная армия не может взять с собой этого ребенка. Мы передаем девочку вам на воспитание. Когда она вырастет, станет о вас заботиться».

Что с ней стало — тоже неизвестно. Свою дочь Мао даже не видел. И не хотел. Дети председателя исчезали бесследно. Отец не горевал по этому поводу.

Мао теперь всегда окружало множество женщин. К нему приехала американская журналистка крайне левых взглядов Агнес Смедли. Принципиальная противница брачных уз, она прежде была любовницей советского разведчика Рихарда Зорге.

Переводчицей Агнес Смедли взяла театральную актрису Лили У. Они обе добивались внимания председателя. Агнес раздобыла патефон и пластинки с модным тогда фокстротом и познакомила вождей китайских коммунистов с западными танцами. Мао танцы понравились, так можно было близко знакомиться с женщинами.

Он развлекался, пока о танцевальных вечеринках не проведала его жена. Гуйюань была женщиной с характером. Мужа, который уже привык к подчинению и восхищению окружающих, ее непокорность злила:

   – Ты — железо, я — сталь, стоит нам столкнуться — все звенит.

Она застала мужа в интимном обществе обеих дам и принялась колотить его металлическим фонариком. Потом бросилась на разлучниц. Мао пытался ее урезонить:

   – Ты позоришь себя как коммунист. Иди домой, пока другие члены партии не узнали.

Приказал охране увести Гуйюань.

Она тяжело заболела. Ее вывезли в Советский Союз лечиться. Здесь вместе с ней жили сыновья Мао от предыдущего брака. Они называли ее мамой.

«Мы старались как–то отвлечь ее от грустных мыслей, — рассказывали они, — вспоминали смешные истории, анекдоты. Но в разговорах никогда не упоминали имя человека, о котором мы все постоянно думали, — имя Мао Цзэдуна».

За пятнадцать лет разлуки он написал сыновьям всего два письма.

Председатель Мао развелся с Гуйюань и отослал к ней их общую дочь. Шестого, последнего ребенка от Мао, Гуйюань родила в московском роддоме. Несчастья преследовали ее. Мальчик не прожил и года. Умер от воспаления легких. Для нее это был страшный удар. После возвращения в Китай ее упрятали в психиатрическую клинику. А отец вновь не заметил гибели собственного ребенка.

Цзян Цин — четвертая и последняя жена Мао — стала самой могущественной женщиной в мире. Она не пожелала жить в тени великого человека и состариться в неизвестности. Но ни внешний мир, ни родная страна не признавали ее стремления к власти.

«Она обладала особой привлекательностью, особым очарованием, — писала встречавшаяся с ней американская журналистка Роксана Уитке. — Это можно было бы назвать сексуальностью, проистекавшей из ее огромной власти».

Цзян Цин родилась в марте 1914 года в городе Чжучэн, неподалеку от порта Циндао в провинции Шаньдун. Ее настоящее имя Ли Цзинь. В год, когда она родилась, Япония прибрала к рукам эти места.

— Я выросла в старом обществе, — рассказывала она, — и у меня было жалкое детство. Я не только ненавидела помещиков Китая, но и испытывала стихийное чувство неприязни к зарубежным странам, потому что иноземные дьяволы и с Востока, и с Запада обычно грубо обращались с нами. Иностранцы смотрели на нас свысока и называли нас больными людьми Востока.

В детстве ей доставались только обноски от брата. Другие дети над ней смеялись. Из одного изношенного башмака вылезал большой палец, который насмешливо окрестили «старшим братом», а сзади выступали ее пятки, прозванные «утиными яйцами».

Она росла в жестокие времена, и впечатления юности никогда ее не покидали. Однажды она увидела старика, который нес на плече шест с отрезанными головами: они болтались, привязанные за волосы, с них еще капала кровь. Она прибежала домой и бросилась на кровать, ее трясла лихорадка.

Мечтавшую об актерской карьере Цзян Цин, как и тысячи молодых китайских писателей, художников и драматургов, неудержимо влекло в Шанхай. Этот город тогда называли Парижем Востока, Меккой современной китайской культуры — с его уникальным космополитическим духом.

В начале тридцатых в Шанхае, городе с трехмиллионным населением, иностранцев было примерно пятьдесят тысяч. Они жили в аристократической неприкосновенности, услаждая себя собственными оркестрами, балетом и кино. Шанхай тридцатых — это бары, где подавали коктейли, которые еще были новинкой, магазины парижских мод, танцевальные залы и целые кварталы публичных домов и массажных салонов. Экзотика — доступные женщины из числа «белых русских», эмигранток, бежавших от большевиков.

Китайская опера отличается простотой сюжета, стилизованными персонажами, непременной пантомимой, захватывающей акробатикой, пронзительным пением и слабой оркестровкой. Все роли исполнялись мужчинами. Актрисы были редкостью. На них смотрели с презрением. Даже в космополитическом Шанхае тридцатых годов их ставили на одну доску с палачами, преступниками, бродягами и проститутками. Но Цзян Цин мечтала о большой сцене и главных ролях.

В молодости она была красивой. Стройная и тонкая в кости, с покатыми плечами и тонкой талией, она двигалась с исключительной гибкостью и грацией. Жесты ее изящных с длинными и тонкими пальцами рук были плавными. Цзян Цин была темпераментной и весьма самостоятельной женщиной с сильным характером и богатым прошлым. О ней судачили в шанхайских газетах. Когда кинозвезда стала женой Мао Цзэдуна, стали вспоминать связанные с ней сексуальные истории, любовные приключения и разбитые ею сердца.

Честолюбивая молодая актриса верила, что нет искусства, которым она не могла бы овладеть, науки, которой она не сумела бы познать, царства, которого она бы не завоевала. Она была осколком феодальной эпохи, когда правители женились на красивых и талантливых женщинах. Но немногим удавалось со временем обрести реальную власть у трона и совсем редко — править с самого трона.

— Моя жизнь тогда был такой романтичной, — вспоминала жена Мао Цзэдуна годы, проведенные в Шанхае. — У меня было так много поклонников, которые меня добивались.

Она восхищалась американской актрисой Гретой Гарбо и обожала американский фильм «Унесенные ветром». Пробовала писать романы, пьесы и стихи.

Занялась политикой и вступила в коммунистическую партию. Ее арестовали и посадили.

Освободившись, в августе 1937 года она из Шанхая приехала в город Яньань, где находилось руководство компартии Китая. Началась новая жизнь, вот тогда она и взяла себе имя Цзян Цин. В переводе с китайского — «лазурные реки». В Яньане она поступила в партийную школу. Когда в аудиторию приходил Мао Цзэдун, она садилась на первую парту и задавала вопросы, чтобы он обратил на нее внимание. Она произвела на Мао впечатление — его прежние жены были крестьянками, а тут городская штучка, актриса.

Мао Цзэдун льстил китаянкам, когда говорил:

— На женщинах держится половина неба.

В реальности немногие женщины были вознесены на высшие посты после революции. Бывшей актрисе Цзян Цин приходилось преодолевать инстинктивное презрение крестьян к девушкам из больших городов с их свободной моралью и свободной любовью.

«Цзян Цин мало кто любил в партии, — пишет профессор Александр Панцов. — И в этом заключалась ее главная трагедия. Нелюбовь многих членов партийного руководства и их жен разжигали в ней злобу, зависть и ненависть. Чем больше ее презирали, тем сильнее она всех ненавидела, но чем изощреннее преследовала она врагов, тем яростнее ее третировали».

Семейное счастье оказалось недолгим. У четвертой жены Мао тоже возникли серьезные проблемы со здоровьем. Почти пять лет, с зимы 1953 до 1958 года, Цзян Цин была прикована к постели. У нее нашли рак и отправили лечиться в Советский Союз.

Новых союзников, китайцев, в Москве всячески обхаживали, приглашали на отдых и лечение. Принимали по высшему разряду.

В решении политбюро в 1949 году записали:

«1. Расходы по приему, обслуживанию, лечению и отдыху в СССР партийных и государственных деятелей зарубежных стран принять за счет Советского правительства. Выдавать прибывающим в СССР для лечения и на отдых партийным и государственным деятелям зарубежных стран за счет Советского правительства на личные расходы денежные пособия в размере 10 000 руб. на каждого, а при приезде с членами семьи — в размере 20 000 руб.

   2. Утвердить мероприятия по приему, содержанию, лечению и другому обслуживанию приезжающих в СССР партийных и государственных деятелей зарубежных стран.

   3. Обязать МГБ СССР (т. Абакумова) обеспечивать охрану, размещение и обслуживание прибывающих в СССР руководителей братских компартий, президентов и премьер–министров стран народной демократии.

   4. Обязать Министерство внешней торговли СССР (т. Меньшикова) в случаях необходимости по представлениям Внешнеполитической Комиссии ЦК освобождать от таможенного досмотра прибывающих в СССР руководящих деятелей братских компартий».

Политбюро поручило Моссовету выделить для приема гостей три люкса и пять полулюксов в гостинице «Москва» и шесть квартир в доме № 9 на улице Горького. Иностранным гостям отвели два люкса в доме отдыха Совета министров «Сосны», государственную дачу № 1 в Успенском и госдачу № 43 в Серебряном Бору, два люкса и три полулюкса в санатории «Барвиха», а также дачи и отдельные номера в санаториях в Крыму, в Сочи, Гаграх, Кисловодске…

В первый раз жена Мао Цзэдуна приехала в Москву летом 1949 года — нелегально под фамилией Юсупова. Это было сделано с санкции высшего руководства страны.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 12 мая 1949 года:

«О приезде в СССР на лечение семьи Мао Цзэдуна.

   1. Поручить Министерству Государственной Безопасности СССР (т. Абакумову) размещение, обслуживание и охрану жены Мао Цзэдуна — Цзян Цин и дочери Ли Ла на время пребывания их в Советском Союзе.

   2. Обязать Управление делами ЦК ВКП(б) (т. Крупина) обеспечить тт. Цзян Цин и Ли Ла необходимым обслуживанием и лечением».

В аэропорту Внуково из самолета жену Мао вынесли на носилках.

Доктор исторических наук Анастасия Ивановна Картунова работала младшим референтом в секторе стран Дальнего Востока отдела внешней политики ЦК партии. Ей, знавшей китайский язык, поручили заниматься женой Мао, которая несколько раз приезжала в Москву.

«Выглядела она всегда элегантно благодаря изящной фигуре, умению носить одежду и отработанной манере поведения, — вспоминала Анастасия Картунова. — Она как–то точно «угадывала», с кем и как следует себя вести. Думаю, помогала ей и школа киноактрисы в прошлом… Я подумала о том, как Цзян Цин способна была задурить головы и юным хунвэйбинам, выступая перед ними во время «культурной революции», называя их «маленькими генералами», наигранно задушевным тоном вливая яд в их души…

Цзян Цин жаловалась на бессонницу. Говорила, что это результат переутомления, неустройства быта… Снотворные средства, по ее словам, не действовали. Попросила, чтобы в спальне на ночь ей оставляли коньяк, поскольку рюмка коньяку перед сном порой помогала ей уснуть…»

Иметь дело с женой вождя оказалось непростым делом.

Анастасия Картунова:

«Она была человеком резко меняющегося настроения. Однажды я приехала в больницу на Грановского, где Цзян Цин занимала отсек на втором этаже. В вестибюле я увидела Машеньку, закройщицу из пошивочного бюро на Кутузовском проспекте, всю зареванную. Она сказала:

   – Да как же тут не заплачешь! Я ей всю ночь готовила платья к примерке, а она не хочет их примерять!

Не знаю, что было причиной дурного расположения духа Цзян Цин…»

В 1953 году жена Мао Цзэдуна изъявила желание посетить в Москве универмаг.

«И вот мы в ГУМе, — вспоминала переводчица. — Со второго этажа на первый вытянулась длинная очередь. Цзян Цин спросила меня, что это. Я попросила офицера охраны узнать, за чем очередь. Когда он вернулся и рассказал, я повернулась к Цзян Цин: «Товарищ Цзян Цин, это шерстяные кофты вашей страны пользуются таким большим успехом у наших покупателей». Цзян Цин была явно шокирована… Вернувшись в особняк, Цзян Цин в сердцах сказала:

   – Это советский народ, который совершил Октябрьскую революцию и открыл новую эпоху в истории человечества, это советский народ, который неисчислимыми жертвами спас народы мира от фашистских варваров, — этот народ стоит в огромной очереди за нашими китайскими паршивыми кофтами! Да мы все, страны народной демократии, должны отрывать от себя последнее, чтобы советские люди ни в чем не нуждались…

Я доложила заведующему сектором Илье Сергеевичу Щербакову. Он направился к заведующему отделом. Возвратившись, сказал:

   – Садитесь и изложите этот эпизод в письменном виде. Будем докладывать.

Помнится, дня два эта бумага читалась, правилась, вычитывалась по буквам, прежде чем пошла «на самый верх»…

Вокруг виллы Цзян Цин устроили тропический ботанический сад:

вьющаяся бугенвиллея, гибискус (китайская роза) с яркими цветками, розоватые лотосы на прудах, пахучая магнолия, жасмин и цветы имбиря.

   – У меня хроническое заболевание верхних дыхательных путей, — рассказывала она гостям. — Это плохо сказалось на мочевой системе. В прошлом всякий раз, когда у меня бывала температура, мне делали инъекции антибиотиков. Сейчас я принимаю стебель лотоса четыре раза в день и чувствую себя намного лучше. Пятнадцать минут кипятите его в воде, а затем пьете эту жидкость, как чай…

Она принимала транквилизаторы, глотала снотворное и все равно плохо спала.

   – Я больна, — жаловалась сама Цзян Цинь, — меня беспокоят свет, шум и сквозняки…

Она становилась все несноснее и вымещала свой гнев на обслуживающем персонале, обвиняя медсестер в том, что они преднамеренно ее мучают.

«Однажды вечером, — вспоминал личный врач Мао, — вступив в горячую ванну, приготовленную служанкой, Цзян Цин закричала от боли. Она обвинила девушку в попытке обварить ее кипятком, хотя из крана никогда не идет кипяток. Затем Цзян Цин заявила, что кто–то пытался отравить ее снотворными пилюлями, хотя все лекарства проверялись пекинской спецбольницей…»

В этом смысле она мало отличалась от своего мужа.

«Мао повсюду мерещились заговоры, — рассказывал его врач. — Он мистически боялся яда. Я впервые почувствовал его паранойю, когда Мао заподозрил, что его плавательный бассейн отравлен. В какой–то момент ему показалось, что его болезнь вызвана ядом, которым пропитали дом, где он разместился».

По словам его личного доктора, написавшего мемуары (в Китае они запрещены), у Мао были весьма странные привычки и вкусы. С 1949 года, с того момента, как он стал главой государства, Мао не принимал ванну.

Мао наслаждался властью. Он любил хорошую жизнь, и власть позволяла ему вести такую жизнь. Доктор описал, как развлекался вождь коммунистов.

Советские врачи диагностировали у Цзян Цин рак. Ее облучали, она очень страдала, но поразительным образом преодолела неизлечимый недуг, подобно Солженицыну. Возможно, это свойство особо сильных натур.

Болезнь Цзян Цин разрушила семейные отношения. По мнению историков, Мао Цзэдун потерял интерес и к четвертой жене.

«Я видел, — свидетельствует личный врач Мао, — что его жена при всех ее привилегиях и окружающей ее роскоши глубоко несчастна. Игры Мао с женщинами становились все более явными, и Цзян Цин очень нервничала. Но были и другие причины, заставлявшие ее чувствовать себя несчастной. Цзян Цин сжигали политические амбиции…» А Мао предпочитал общество юных и здоровых женщин.

«Я сопровождал Мао на танцы, — вспоминал личный врач вождя, — и мог видеть, как председатель уводил молодых партнерш в свою комнату, чтобы «отдохнуть» вместе с ними… Для большинства китайцев перехватить взгляд Мао было счастьем. Те, кому удалось подать руку председателю, несколько недель не мыли руку. Друзья и знакомые приходили к ним, чтобы коснуться руки, которую пожал председатель Мао… Когда Мао уставал от них, и райская жизнь заканчивалась, они выходили замуж за молодых людей из охраны или обслуги или просто исчезали».

Жена исчезнуть не могла.

Однажды ее увидели рыдающей.

   – Не говорите никому, — попросила Цзян Цин. — Никто не может победить председателя в политической борьбе. Никто не может превзойти его и в обладании женщинами.

«Мао, — по словам его врача, — и Цзян Цин достигли взаимопонимания. Он согласился предоставить ей видную общественную роль, обязался не оставлять ее и не разводиться. Взамен Цзян Цин обязалась не реагировать на молодых женщин в его спальне. Цзян Цин смогла наконец удовлетворить свои политические амбиции. Она изменилась. Она шагала энергично, держала спину прямо, и больше не жаловалась на здоровье. Ее не беспокоили ни яркие огни, ни шум, ни сквозняки. Головные боли прошли. Она больше не нуждалась в услугах доктора».

Цзян Цин стала главным организатором культурной революции в Китае, погубившей судьбы целого поколения.

   – Я простой солдат из патруля председателя Мао на идеологическом фронте, — повторяла она. — Я стою на страже и сообщу председателю все, что обнаружу.

В этом и состояла ее сила. Никто не знал, говорит она от своего имени или исполняет поручение председателя Мао… Однажды она сказала американской писательнице, которая сделала ее героиней своей книги:

   – Иностранцы не сознают, как глубока моя приверженность коммунизму…

Сказав это, она со зловещей улыбкой бросила взгляд на свое окружение; от ее слов повеяло холодом.

   – Моя настоящая специальность, — грозно произнесла Цзян Цин, — это выворачивать валуны и камни.

«Не знает жалости к себе, — писал о ней советский военный разведчик, работавший в Китае, — ее заботит только карьера».

Она была уверена, что народ ее обожает.

   – Меньше видят — больше восхищаются, — говорила Цзян Цин, — больше видят — меньше восхищаются. Когда я выезжаю на машине, я велю опустить матовое стекло, иначе массы узнают меня, закричат и побегут за машиной.

Она стала членом политбюро. Рассчитывала на большее. Но и она никогда не знала, поддержит ли Мао ее грандиозные проекты. Тем более, что в последние годы Мао предпочитал играть роль удалившегося на покой философа, а не царствующего монарха.

Только две женщины имели постоянный доступ к вождю — Чжан Юйфэн, бывшая проводница его поезда, и Мэн Цзиньюнь, недавняя артистка ансамбля песни и пляски военно–воздушных сил. Они постоянно находились рядом с ним, исполняя все желания престарелого вождя. Попасть к нему можно было исключительно с их помощью.

В те годы о личной жизни Мао практически ничего не было известно. Американцы — президент Соединенных Штатов Ричард Никсон и его советник по национальной безопасности Генри Киссинджер — сделали Мао невероятную рекламу. Все мировые политики желали удостоиться аудиенции в Пекине. Мао наслаждался этим вниманием.

На встречи с Мао, вспоминал Генри Киссинджер, полагалось ехать в китайском автомобиле. Американцам даже не разрешалось брать с собой сотрудников охраны. Не доезжая до площади Тяньаньмэнь и здания Всекитайского собрания народных представителей, машины сворачивали влево и проезжали через традиционные китайские ворота с красными колоннами. Резиденция Мао, окруженная стенами Запретного города — старого императорского дворца, казалась скромной.

Принимая иностранцев, Мао очень веселился. На переговорах с Генри Киссинджером, тоже падким на женскую красоту, Мао сказал:

   – Ходят слухи, что вы на грани истощения. Сидящие здесь женщины крайне этим недовольны (смех). Они говорят, что если доктор

Киссинджер близок к изнеможению, мы останемся без дела (смех).

Генри Киссинджер обещал делиться с китайцами всей информацией о переговорах с Советским Союзом по военно–стратегическим делам. Советник президента Соединенных Штатов доверительно, как он умел, поведал китайцам:

   – Мы рассказываем вам о наших беседах с русскими, но мы не говорим русским о наших беседах с вами.

Мао довольно сказал своим помощникам:

   – Америка превращается из обезьяны в человека. Хотя еще не совсем человек, так как у нее остается хвост, но она уже не рядовая обезьяна, а шимпанзе, так как хвост у нее не очень длинный. Америка начинает новую жизнь. Это эволюция.

В пятидесятые годы Мао Цзэдун провоцировал Америку, чтобы под предлогом американской опасности получать от Советского Союза военные технологии. Теперь тот же номер он повторял с американцами: хотел получить от них современные технологии, чтобы противостоять Советскому Союзу.

Взору посетителя Мао Цзэдун представал в своем кабинете среди множества книг, очень высокий и крупный для китайца. Он смотрел на посетителя пронизывающим, слегка ироническим взглядом, улыбаясь и как бы предупреждая всем своим видом, что его бессмысленно пытаться обмануть. Даже тогда, когда над ним уже нависла тень смерти, мысль Мао была окрашена характерным для него сарказмом.

Одной из фраз в разговоре с Киссинджером он как бы подвел черту под прошлым:

   – В прошлую эпоху вы были настроены против нас. Мы тоже были настроены против вас. Таким образом, мы с вами — два врага.

И он рассмеялся.

   – Два бывших врага, — уточнил американец.

Мао это показалось недостаточным:

   – Теперь мы именуем наши взаимоотношения дружбой.

Он не любил долгих монологов. С иностранными гостями любил затеять шуточный диалог в духе диалогов Сократа. Облекал свои главные мысли в форму легкой болтовни и шуток. В результате главные мысли были окутаны множеством иносказаний. Высказывания Мао напоминали зыбкие тени на стене. Создавалось впечатление, что имеешь дело с пришельцем с другой планеты, который иногда чуть приподнимал завесу, скрывающую будущее, давая возможность заглянуть за нее, но никогда не открывая всего.

   – До тех пор, пока мы преследуем одни и те же цели, — продолжал Мао, — мы не будем вам вредить, и вы не будете вредить нам… Будет, конечно, случаться такое, что нам захочется немного вас покритиковать, а вам захочется покритиковать нас. Вы говорите: «Долой коммунистов!» Мы говорим: «Долой империалистов!» Иногда мы действительно говорим такие вещи. Без этого не обойтись.

Казалось, его замечания делались безо всякой цели, на самом деле это были прямые указания его подчиненным. Высказывания Мао были подобны внутренним дворам Запретного города, каждый из которых вел все дальше вглубь. Общий смысл композиции крылся в совокупности целого, и понять его можно было только после долгих размышлений.

Все помнили, как когда–то Мао произнес фразу, ставшую знаменитой:

   – Пусть расцветают сто цветов.

Тогда подумали, что вождь — сторонник свободы мысли, и ошиблись. Мао писал стихи, любил читать, но собственную интеллигенцию — гуманитарную (ядерщики и ракетчики были необходимы) — считал ненужной. Эти слова были ловушкой для инакомыслящих.

   – Как бы мы изловили всех змей, если бы не выманили их из нор? — говорил потом Мао. — Мы хотели, чтобы эти сыны черепах выползли из своих убежищ и запели, и засмердели. Лишь тогда мы смогли отловить их всех.

Иностранцы не всегда могли уловить смысл его высказываний.

   – Китай — очень бедная страна, — вдруг сказал Мао Киссинджеру. — Мы располагаем немногим. Но что у нас имеется в излишке — это женщины.

Решив, что вождь шутит, Генри Киссинджер ответил в том же духе:

   – На их экспорт не распространяются квоты и тарифы.

   – Если они вам нужны, можем выделить вам небольшое число — несколько десятков тысяч, — предложил Мао.

   – Разумеется, на добровольной основе, — уточнил присутствующий при беседе глава правительства Чжоу Эньлай.

   – Пусть они поедут к вам, — продолжал понравившуюся ему мысль Мао. — Они натворят у вас дел. Так что вы сможете облегчить наше бремя.

И он громко рассмеялся. Но Мао, видимо, почувствовал, что американский гость, вероятно, его не понимает. Исходя из того, что американцы известны своей несообразительностью, он вернулся к этой теме:

   – Вам нужны наши женщины? Мы можем позволить им уехать и причинить вашей стране неисчислимые беды.

Тут Киссинджер, наконец, понял, что Мао пытается сказать ему что–то серьезное. Позднее работающие в Пекине американские дипломаты объяснили: радикально настроенные женщины — имелась в виду жена Мао Цзян Цин — весьма раздражали вождя.

Мао в письме предупреждал честолюбивую жену:

«Не позволяй победе отравить тебя. Думай чаще о своих слабостях, недостатках и ошибках. Я говорил это тебе десятки раз»…

Он, похоже, видел, что саморазрушительная «культурная революция» обрекала страну на бессилие и ставила под угрозу главное — независимость Китая. Коммунистическое государство не должно превращаться в бюрократическое царство, считал Мао. Но на старости лет почувствовал, что невозможно управлять государством с помощью идеологической экзальтации. Изоляция от мира вела к бедствиям. Мао меланхолично говорил иностранным гостям:

— Нам придется отправиться на выучку за границу.

Если бы Мао мог жить вечно, Китай, возможно, и по сей день сотрясали все новые революции и большие скачки. Но даже великие вожди не властны над природой.

Мао, пишет его биограф профессор Александр Панцов, страдал бронхитом, потому что выкуривал по две пачки в день. В последние годы предпочитал сигареты «Северная полярная звезда», которые набивались в Кантоне из импортного табака. Спать ложился очень поздно, иногда под утро. Ел два раза в день — в два–три часа дня и в восемь–девять вечера. Любил жареную свинину, приготовленную в остром хунаньском соусе с красным перцем. Живую рыбу ему везли со всей страны. Рис для него выращивали в специальном хозяйстве.

Пил он мало и редко. Спал плохо. Пристрастился к снотворным. Он принимал в десять раз больше пилюль, чем необходимо. Такой дозой можно убить обычного человека. Но Мао много лет употреблял снотворное, и у него выработалась невосприимчивость к барбитуратам…

Пока Мао был здоров, то пренебрежительно замечал, что чрезмерно большое внимание к собственным болезням носит классовый характер. Говорил:

— Китайские органы здравоохранения стремятся перещеголять советские. Я же лишь наполовину следую советам врача. Если мы будем выполнять все требования врачей, то болезни увеличатся и жизнь станет невыносимой.

Но в семидесятые годы он стал серьезно болеть. В семьдесят четвертом Мао перестал бывать на заседаниях политбюро. Он практически ослеп, не мог читать даже с лупой — из–за катаракты на обоих глазах. У него развилась редкая «болезнь Лу Герига» — боковой амиотрофический склероз. Отмирание нервных клеток спинного мозга ведет к параличу рук и ног, потом человек лишается возможности глотать, говорить и дышать.

Мао не мог глотать твердую пищу, его поили бульонами. Он мог их пить только лежа на левом боку, чтобы жидкость проходила через горло в пищевод. Иногда пища попадала в трахею. «Ненависть, бессилие и жалость к себе, — пишут его биографы Юн Чжан и Джон Холлидей, — были главными чувствами, которые испытывал Мао в последние дни жизни».

А в его окружении шла закулисная борьба за власть между двумя группами. Условно говоря, идеологи, которые возвысились в годы «культурной революции», противостояли технократам, озабоченным бедственным состоянием экономики. Идеологов возглавляла жена председателя — Цзян Цин. Самым опасным технократом она считала Дэн Сяопина, отправленного в ссылку, но еще живого.

У парализованного сына Дэн Сяопина оказались золотые руки. Он собрал радиоприемник. Из передач иностранного радио Дэн узнал о том, что второй человек в стране министр обороны маршал Линь Бяо пытался бежать из Китая и объявлен предателем. 8 ноября 1971 года Дэн написал Мао письмо с критикой Линь Бяо, чтобы напомнить о себе.

«У меня нет никаких просьб, — скромно писал опытный Дэн, — надеюсь, что я еще смогу что–то сделать для партии — конечно, я имею в виду работу технического характера. Я еще здоров, могу работать несколько лет до пенсии. Я всей душой желаю Председателю долгих лет жизни! Здоровье и долголетие Председателя — самое большое счастье для всей партии и всего народа!»

Мао прочитал письмо. «Культурная революция» уже отошла в прошлое. У вождя возникли иные заботы. Дэн Сяопин мог еще пригодиться. И отношение к нему изменилось. А тут Мао Цзэдуну доложили, что у главы правительства Чжоу Эньлая рак.

— Оставьте пациента в покое, — сказал врачам Мао, — и позвольте ему закончить жизнь счастливым. Если бы я был болен раком, я определенно не стал бы лечиться.

Подобная история произошла, когда рак диагностировали у Кан Шэна.

«Существовало неписанное правило, — свидетельствует личный врач Мао, — ни один из высших руководителей или сотрудник личного аппарата Мао не мог быть подвергнут хирургическому вмешательству без разрешения председателя. Мао операцию не разрешил. Рак неизлечим, заявил он. Чем больше рак лечат, тем скорее больной умрет».

Чжоу Эньлай больше боялся Мао, чем смертельной болезни. Этот страх преследовал его всю жизнь. А ведь именно Чжоу по существу основал китайскую Красную армию, когда 1 августа 1927 года возглавил мятежные армейские части в городе Наньчан! Он учился в Японии и Франции, пользовался успехом у женщин и авторитетом в партии. В октябре 1932 года на совещании в городе Нинду Мао сместили с должности. Его место занял Чжоу Эньлай, за что впоследствии принужден был постоянно каяться. Аппаратчик до мозга костей, партийный служака, он все терпел от Мао. Глотал все обиды и унижения. — Чжоу Эньлай, — считает историк Джон Холлидэй, — оставался запуганным рабом. А для всего мира он был виртуозным политиком, который очаровывал иностранных гостей. Многие считали его самой влиятельной фигурой в Китае и самым привлекательным человеком, которого они когда–либо встречали…

«За шесть десятилетий в политике, — писал Генри Киссинджер, — я не видел более интригующей фигуры, чем Чжоу Эньлай».

Как оценить его деятельность?

Дэн Сяопин так сказал о Чжоу:

— Без него «культурная революция» была бы еще хуже. Но без него же «культурная революция» не продолжалась бы так долго…

Летом 1928 года в Москве, где проходил шестой съезд компартии Китая, учредили особый комитет по контрразведке, пишет доктор исторических наук Виктор Усов (см. его книгу «Советская разведка в Китае: 30‑е годы ХХ века»). В него вошли три члена политбюро под руководством Чжоу Эньлая, будущего главы правительства КНР.

Задачи комитета: охрана руководителей партии, информация о противнике, спасение арестованных товарищей, уничтожение предателей, связь с резидентурой советской разведки… При комитете образовали особый отдел (из четырех секторов), который занимался контрразведкой и охраной вождей. Им руководил Гу Шуньчжан, доверенное лицо Чжоу Эньлая.

Гу когда–то был охранником Михаила Марковича Бородина

(Грузенберга), который в двадцатые годы был главным политическим советником гоминьдана. Гу прошел спецподготовку в Советском Союзе, ему поручили выявлять провокаторов и предателей. В начале 1931 года он получил приказ поехать в Ухань и убить Чан Кайши. Но 25 апреля 1931 года гоминьдановская полиция его арестовала. Он дал показания: назвал конспиративные квартиры партии, систему организации связи, выдал нескольких руководителей партии.

Чжоу Эньлай приказал уничтожить родственников предателя. Восемь трупов нашли потом в Шанхае. Полиция арестовала исполнителей акции — работников особого отдела ЦК КПК. Они сказали, что получили приказ от Чжоу Эньлая и пожалели только младшего сына предателя. Кроме того, еще один сотрудник аппарата указал еще пять мест, где похоронили убитых по приказу Чжоу и других партийных работников — уничтожили их во имя «поддержания дисциплины». Выкопали три десятка трупов.

Гу Шуньчжана вновь отправили учиться в Советский Союз. От гоминьдановцев он ушел, а от своих не сумел. В 1937 году его уничтожили… Чжоу Эньлай считался в китайском руководстве «умеренным»…

Соратники поражались его рабскому подобострастию. А Мао Цзэдун с каким–то наслаждением топтал самых верных своих соратников.

Когда Чжоу Эньлай оказался на больничной койке, Мао разрешил назначить Дэн Сяопина первым заместителем премьера — кто–то должен заниматься экономикой. Потом Дэн стал заместителем председателя ЦК партии, заместителем председателя Центрального военного совета и еще начальником генерального штаба, потому что Мао сам побаивался армейской верхушки, ставшей слишком влиятельной после «культурной революции».

— Он человек решительный, — одобрительно сказал Мао о Дэн Сяопине, — способный семьдесят процентов своего времени делать полезные дела и только тридцать — плохие.

Но через три года его вновь сняли со всех постов — старая гвардия не принимала его идей модернизации. Вожди «культурной революции», начиная с Цзян Цин, жаловались на Дэна: он говорит только о производстве и мало о революции… На сей раз ему грозила серьезная

опасность. Он уехал в Кантон, где укрылся у старого друга, командующего военным округом. Мао вновь лишил Дэна всех должностей. Но не посадил. Не хотел нарушать баланс сил.

8 января 1976 года Чжоу Эньлай умер.

Мао назначил первым заместителем председателя ЦК партии и главой правительства Хуа Гофэна, который не принадлежал ни к одной из групп.

Это–то и устраивало Мао. Поскольку он говорить уже не мог, то написал Хуа записку, слова которой вошли в историю: «Иди медленно, не волнуйся. Следуй прежнему курсу. Когда дело в твоих руках, я спокоен». Назначение главой правительства Хуа Гофэна стало неприятным сюрпризом для Цзян Цин, которая сама рассчитывала на первые роли.

— Мао умел вводить людей в заблуждение, — считает Джон Холлидэй. — А вот сам всегда чувствовал, что происходит у него за спиной. Он чувствовал тех, кто играет против него. Он умел ждать. Он мог годами ждать момента, когда можно будет взять реванш. Это был самый сладостный момент для него — как и для Сталина.

Но, к счастью для многих, земной срок отмерен даже диктаторам.

11 мая 1976 года у Мао Цзэдуна случился инфаркт. 26 июня последовал второй. 2 сентября его поразил третий инфаркт, более сильный, чем предыдущие. 7 сентября ему стало очень плохо. Едва наступило 9 сентября 1976 года, как Мао скончался.

Вождь не оставил наследника — в нарушение китайской традиции.

Дети Мао от второго брака учились в Московском институте востоковедения, вспоминает доктор исторических наук Анастасия Картунова:

«Младшего брата, Мао Юньшу, мы звали Колей, а старшего брата, Мао Юньфу, — Сергеем. Сергей показал себя в институте юношей очень способным, я бы даже сказала, талантливым, широко начитанным. Мы, его однокашники, слышали, что по возвращении в Китай он не сошелся по ряду вопросов с отцом…»

Отец его отправил на корейскую войну, и Мао Юньфу погиб.

Жена Мао Цзэдуна рассказывала, как погиб сын вождя:

«Однажды, когда раздалась очередная тревога «воздух», все побежали в ущелье, служившее в тот момент бомбоубежищем, а Мао Юньфу, вспомнив о котелке с рисом на огне, помчался за ним. Тут и настигла его бомба». У Мао остался только младший сын, страдавший от нервного заболевания.

Побег и смерть Линь Бяо лишили Мао преемника. Непонятно было, что произойдет со страной после ухода вождя. В последние годы жизни он искусно стравливал различные фракции, готовые вцепиться друг другу в глотку. Высший эшелон был полностью поглощен внутренней борьбой, парализовавшей страну. Смерть Мао, как и смерть Сталина, коренным образом переменила жизнь страны. Одна эпоха закончилась, и наступила другая.

Траурная церемония продолжалась восемь дней. На венке, который Цзян Цин возложила к его гробу, было написано: «Твоя ученица и соратница».

Уже через месяц вдова Мао была арестована вместе со своими соратниками по «культурной революции». Цзян Цин и ее соратники не имели тесных связей с военной верхушкой и ветеранами.

Цзян Цин всегда считала: «Единственный путь, который позволяет не быть пешкой в чужих руках, — это обрести власть». Так же думал и сменивший Мао на партийном посту Хуа Гофэн. Он приказал «навсегда исключить» Цзян Цин из компартии и арестовать ее.

Пленум ЦК КПК поступил в лучших традициях мирового коммунистического движения. Члены ЦК сообщили китайскому народу, что член политбюро Цзян Цин «в 1935 году была завербована контрразведкой гоминьдана, а в 1937 году, скрыв свое помещичье происхождение и контрреволюционную биографию предательницы, пробралась в партию».

Красная императрица оказалась не на троне, а в тюрьме. Еще недавно по всей стране устраивались митинги, на которых толпа скандировала:

   – Учиться у товарища Цзян Цин! Клянемся стоять насмерть за товарища Цзян Цин!

А теперь миллионные толпы по всей стране обвиняли вдову вождя в намерении узурпировать власть и кричали:

   – Раскромсать Цзян Цин на десять тысяч кусков!

Незадолго до смерти Мао написал жене:

«Сейчас мы расстаемся и будем находиться в разных мирах. Эти несколько слов могут оказаться последним посланием тебе. Человеческая жизнь ограничена, но революция не знает границ. В борьбе, которую я вел последние десять лет, я пытался достичь вершины революции, но меня постигла неудача. Ты можешь достичь вершины. Если тебе это не удастся, ты упадешь в бездонную пропасть. Твое тело разобьется вдребезги. Твои кости поломаются».

Цзян Цин защищалась:

   – Я была псом председателя Мао. Кого председатель Мао велел мне кусать, того я кусала.

Оправдания не помогли. Она здорово насолила многим людям. В январе

1981 года Цзян Цин приговорили к смертной казни с отсрочкой приведения приговора в исполнение на год. Потом смертную казнь заменили пожизненным заключением.

«Культурная революция», которая вознесла Цзян Цин к вожделенному креслу в политбюро, отбросила Китай назад, искалечила духовно и нравственно целое поколение молодежи. Но судили Цзян Цин не за реальные преступления, поскольку роль судей взяли на себя люди, столь же виновные перед собственным народом.

В июле 1991 года последняя жена Мао Цзэдуна покончила с собой в возрасте семидесяти семи лет…

Преобразования, начатые Дэн Сяопином, были вынужденным решением. Выходом из тупика, в который страну за три десятилетия загнал Мао Цзэдун.

   – Если социалистическая страна, — говорил Дэн Сяопин, — по темпам развития производительных сил на протяжении большого отрезка времени отстает от капиталистических стран, то какая может быть речь о преимуществах социализма?

Мао гордо обещал Хрущеву построить коммунизм быстрее, чем Советский Союз. Он попытался одним махом решить все проблемы и превратить Китай в супердержаву. В мае 1958 года началась программа «большого скачка». Задача: «обогнать все капиталистические страны в короткое время и стать одной из самых богатых, самой передовой и мощной державой в мире». Начали с конфискации продовольствия.

Мао объяснял своим подручным:

   – Крестьяне скрывают продовольствие и очень нам вредят. В них совсем нет коммунистического духа. Крестьяне остаются всего лишь крестьянами.

За советские промышленные поставки, за строительство заводов, за помощь специалистов Китай расплачивался продовольствием, которого самим не хватало. Снабжали и другие социалистические государства, хотя нечем было кормить своих сограждан.

Выступая на сессии Всекитайского собрания народных представителей, Мао Цзэдун сам себе задал вопрос: «Что делать, когда не хватает продовольствия?» И ответил:

   – Ничего страшного, надо просто меньше есть. Восточный образ жизни — это хорошо для здоровья. Западные люди едят очень жирную пищу. Чем дальше на Запад, тем больше в ней жира. Я всегда презирал западных людей, объедающихся мясом. Я считаю, что есть меньше только полезно. Что хорошего в том, чтобы объедаться и растить себе живот, как у иностранного капиталиста в мультфильме?

Глава Китая считал, что крестьяне едят слишком много.

«Научите крестьян есть меньше и варить похлебку пожиже, — писал Мао. — Государство должно приложить все силы для того, чтобы отучить крестьян есть слишком много».

На политбюро Мао сказал:

   – Государство находится в состоянии войны с населением. Это война с производителями продовольствия, а также с его потребителями.

Мао велел сократить импорт удобрений, необходимых сельскому хозяйству. Велено было лучше использовать местные возможности. За деревнями закрепили определенные отхожие места в городах (канализации не было). Каждое утро крестьяне приходили сюда, чтобы собрать драгоценные фекалии в специальные высокие бочки на колесах. Иногда за выгребные ямы возникали драки между выходцами из разных деревень.

Мао нравилась сталинская модель государства. Но он считал, что советская система полна недостатков. Пытался довести ее до совершенства. Мао был поражен, когда узнал, что колхозник–пасечник Ферапонт Петрович Головатый во время войны из патриотических чувств внес два миллиона рублей на строительство боевых самолетов. «Какой же это социализм, — говорил Мао, — если у колхозника есть два миллиона?!»

   – Считается, что бедность — это плохо, — утверждал Мао Цзэдун. — На самом деле бедность — это хорошо. Чем народ беднее, тем он революционнее. Просто ужасно представить себе время, когда все станут богатыми. Из–за избытка калорий у людей будет по две головы и по четыре ноги.

Он, как и положено марксисту, презирал деревню и хотел отобрать у крестьян собственность. Потребовал, чтобы все крестьяне вступили в колхозы. Это среди прочего упрощало отъем урожая. Крестьянеединоличники могли что–то припрятать. А в колхозе весь урожай прямо с поля переходил в распоряжение государства.

Летом 1958 года он велел объединить всех крестьян в «народные коммуны». Это означало отказаться от всего имущества. Людям не только запретили готовить и есть дома, но и заставили сдать всю посуду. По существу это были трудовые лагеря, где трудились за пайку. И желание работать начисто исчезло. Это привело к краху сельского хозяйства и закончилось настоящим голодом.

Но глава правительства Чжоу Эньлай нашел другое объяснение:

   – Некоторые руководители на местах плохо рассчитали запасы зерна — вместо того, чтобы распределить его на весь период до нового урожая, вводили в общественных столовых народных коммун бесплатное питание по принципу «ешь, сколько пожелаешь».

На «крестьянский аппетит» жаловался и министр иностранных дел Китая Чэнь И:

   – В деревне проживает пятьсот миллионов человек, и если все их рты соединить в один — получится такой огромный рот, что можно проглотить целый земной шар.

Историки полагают, что за четыре года «большого скачка» в Китае умерли примерно тридцать восемь миллионов человек — от голода и истощения. Они стали жертвой попытки Мао создать общество равных. Это была смерть от идеологии. Такой трагедии история человечества не знает.

Вождя это не беспокоило. 9 декабря 1958 года он сказал своим помощникам:

   – Умершие приносят нам выгоду. Они могут удобрять почву.

Когда председатель ЦК компартии Китая Мао Цзэдун символически бросил лопату земли на строительстве плотины в пригороде Пекина, газета «Жэньминь жибао» писала:

«Как только председатель Мао положил лопату на землю, солдат по имени Юй Бинсэнь тут же поднял ее и завернул в свой китель. Он произнес счастливым голосом: «Теперь, глядя на эту лопату, мы будем думать о председателе Мао и наполняться исходящей от нее энергией».

Придуманные Мао домашние металлургические печи в лучшем случае выплавляли никому не нужный чугун низкого качества. Зато пустили в переплавку множество полезных орудий и предметов. Это было чистое разорение страны. В Китае, вспоминают работавшие там советские журналисты, проводились недели борьбы против «четырех зол» — мух, комаров, крыс и воробьев. Во время поездок по стране Мао Цзэдун строго спрашивал своих сограждан:

   – Мухи у вас в доме есть? А комары?

Мао решил, что воробьи склевывают слишком много зерна. Китайский научно–исследовательский институт зоологии подсчитал: в Китае два с половиной миллиарда воробьев, каждый склевывает за год два с половиной килограмма зерна. В результате пропадает зерно, которым можно было накормить тридцать пять миллионов человек… Безумная кампания уничтожения воробьев привела к тому, что невероятно размножились вредители, которых раньше съедали воробьи.

Удивляться нечему. Заведующий организационным отделом ЦК компартии Китая сказал советским дипломатам в Пекине: среди руководящих работников партаппарата неграмотных и малограмотных — половина. Это не мешало им руководить страной. Результат: самолеты, сделанные в Китае, не летали, танки — не ездили, корабли — тонули.

Жизненный путь Дэн Сяопина — это мечта биографа, это фантастическая история, включающая в себя войну, революцию, взлеты и падения, поразительные успехи и личные трагедии. Казалось, жизненной энергии в нем хватит на века.

Когда российские политики боятся отказаться от старых, замшелых представлений и говорят себе в оправдание, что общественное мнение их не поймет, это кажется смешным. Нашему правительству надо убедить в своей правоте всего лишь сто сорок семь миллионов человек. А Дэн Сяопину приходилось убеждать миллиард триста миллионов! И он справлялся с этой задачей.

Он родился в семье отнюдь не бедного человека. Прекрасно учился в школе. В 1920 году он отправился учиться во Францию. Некоторое время он работал на автомобильном заводе «Рено». Во Франции он полюбил круассаны и пристрастился к игре в бридж. Здесь он вступил в компартию Франции. В 1925 из Франции Дэн перебрался в Москву, чтобы учиться в университете имени Сунь Ятсена. Это было время ленинского НЭПа.

Дэн Сяопину был двадцать один год. В Москве его и других иностранных учащихся–коммунистов хорошо кормили, каждый получил пальто, ботинки, плащ, зимнюю одежду. Каждому студенту в Москве давали русскую фамилию. Дэн значился под именем Дозорова. Он был парторгом группы. Он пробыл в Советском Союзе шесть месяцев. В конце 1926 года его отозвали на родину.

В Китае Дэн сразу оказался в подполье. В 1943 году в зоне, которую контролировала китайская Красная армия, Дэн впервые начал борьбу за повышение урожая. Он предложил платить премии тем, кто собирал больший урожай и добился успеха.

В 1955 году Дэна избрали членом политбюро. Когда через два года Мао Цзэдун приехал в Москву, он показал Хрущеву Дэна:

— Посмотрите на этого маленького человека. Он очень умный, и у него большое будущее.

Когда речь шла о политике, о роли партии, Дэн оставался доктринером. Он послушно следовал за Мао. Поддержал идею большого скачка, что закончилось катастрофой для экономики страны. Но в начале шестидесятых Дэн уже всерьез задумался над тем, как привести экономику в порядок, и это оттолкнуло от него Мао.

И только смерть Мао в сентябре 1976 года открыла Дэну путь наверх.

ЦК компартии Китая принял постановление «Решение по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР», в котором говорилось, что в деятельности Мао семьдесят процентов — заслуги и тридцать процентов — ошибки. Заметим: это то же соотношение хорошего и дурного, которое сам Мао когда–то определил в отношении Сталина…

Абсурдные идеи Мао забыты, но сам он сохранен как символ национального возрождения, как политик, который заставил мир разговаривать с Китаем на равных. Некоторые решения Мао назвали ошибочными. Но люди, которые после него руководили страной, сами были соратниками Мао.

Дэн Сяопин сообщил товарищам по партии:

— По всей стране был пересмотрен ряд дел, сфабрикованных на основании надуманных, ложных и ошибочных обвинений. По неполным данным, реабилитировано в общей сложности почти три миллиона человек…

О культе личности Дэн сказал: «Нет зла большего, чем это зло». В устав компартии записали: «Партия запрещает культ личности в любой форме».

Это соотношение «семьдесят процентов и тридцать» отражает идеологическую платформу руководства в отношении печального прошлого. Очень похоже на брежневские идеи: о критике Сталина следует забыть! При Сталине хорошего было больше, чем плохого, и говорить следует о хорошем в истории страны, о победах и достижениях. Те, кто отступает от линии партии, должны быть наказаны.

Но Дэн сказал, что нельзя преувеличивать ошибки вождя и, тем самым чернить партию.

Почему Дэн Сяопин вступился за Мао? Назвать Мао преступником означало взять часть вины и на себя. Китайские лидеры соучаствовали во многом, что тогда творилось.

А как же чиновники молодого поколения, начавшие карьеру после Мао и «культурной революции»? Они не несли никакой ответственности за прошлое. Но тоже защищали вождя — по принципиальным соображениям. Если согласиться с тем, что прежняя власть совершала преступления, значит, придется признать, что и нынешняя может как минимум ошибаться. А вот этого они никак не могут допустить. Народ должен пребывать в уверенности, что партия, политбюро, генеральный секретарь, то есть власть, всегда правы. Никаких сомнений, никакой критики допустить нельзя!

Но в центральной прессе все равно появляются рассказы о трагедиях времен «культурной революции». История КПК еще станет предметом внимательного изучения, жутких открытий, и неминуемый расчет с прошлым вряд ли окажется простым и легким.

Дэн Сяопин начал реформы в трудных условиях: перенаселенность Китая, нехватка пахотной земли и питьевой воды, низкий уровень экономики, образования, науки и техники. Историки говорят, что само государство было на грани развала. В те годы китайцы мечтали о трех колесах и о звуке — то есть о часах, велосипеде, швейной машинке и радио. Эти богатства казались недостижимой роскошью.

Сохраняя полный контроль над страной, Дэн Сяопин повернул экономику от плановой к рыночной. В 1978 году Китай выбрал путь экономической модернизации, и реформы принесли невероятный успех.

Дэн никогда не выражал сомнений в верности марксизма–ленинизма, но был прагматиком до мозга костей. Не так–то просто разобраться в его взглядах. Он жестко выступал против буржуазной либерализации, но позволил начаться послаблениям. Он поддерживал политиков, которые хотели либерализации, но сам же их убирал и назначал новых, которые вели куда более консервативную линию.

Китай у многих в нашей стране вызывает откровенную зависть. Все–то у них получается, все у них ладится. И их достижения действительно достойны восхищения. Но кто был в Китае, тот едва ли захочет жить так, как живут китайцы. Уровень жизни китайцев все еще очень низкий. Даже в Пекине очень многие не имеют ни горячей воды, ни центрального отопления, ни канализации. Китай — это огромная страна с колоссальными проблемами, решить которые не проще и не легче наших. Зависть — как говорят китайцы, болезнь красных глаз — заставляет ненавидеть тех, кто много работал и быстро разбогател.

Немало политиков в нашей стране предлагают идти китайским путем — постепенные экономические реформы без политических перемен. У профессиональных китаистов эта идея вызывает улыбку. В России, как минимум, слишком мало китайцев, чтобы следовать китайским путем, а никто другой не согласится работать в таких каторжных условиях.

Поклонникам китайского пути нравится то, что в КНР сохраняется партийная и государственная бюрократия, ограничена свобода слова. При этом они не хотят видеть того, что китайская бюрократия не мешает частной инициативе и предпринимательству, не угнетает бизнесменов и торговцев, не душит их и не унижает. Можно ли представить себе отечественную бюрократию, которая бы дала простор частной инициативе, привлечению иностранного капитала и не смела бы вмешиваться в дела частного производителя?..

Многие уверены, что СССР должен был пойти китайским путем: сохранить социалистический строй и развивать экономику. Но возможно ли это было?

В 1978 году китайское общество находилось в состоянии хаоса. «Культурная революция» закончилась полным разочарованием в марксизме. И партийно–государственный аппарат пострадал очень сильно, не мог и не хотел сопротивляться реформам. Советский аппарат все держал в руках и противился переменам… Дэн Сяопин, обладая огромным авторитетом, мог позволить себе решительные реформы. Горбачев, молодой политик из провинции, вынужден был маневрировать, действовать постепенно, шаг за шагом, оглядываясь на старую гвардию.

Восемьдесят процентов населения Китая составляли крестьяне, они хотели работать. Дэн дал им эту возможность: разрешил семейный подряд, позволил продавать излишки сельскохозяйственной продукции, и этого оказалось достаточно для того, чтобы сельское хозяйство страны стало доходным, чтобы страна смогла себя прокормить. Успех был огромным. Он позволил Дэну двигаться дальше, к реформам в промышленности.

Горбачев тоже пытался начать реформу в экономике. Но в СССР после десятилетий совхозов и колхозов осталось маловато желающих трудиться на земле. Да и перестраивать более современную экономику куда труднее. И Горбачев, повсюду упираясь в стену противостояния, в 1987 году приступил к демократизации, чтобы пробудить энергию народа. Демократизация привела к слому тоталитарного строя…

Китайские реформы ведут отсчет от третьего пленума ЦК КПК одиннадцатого созыва. Пленум был созван 18 декабря 1978 года для утверждения разработанного Дэном после кончины Мао плана реформ и открытости. Китайцам разрешили обогащаться.

— Как в деревне, так и в городе надо позволять части людей делаться зажиточными раньше других, — говорил Дэн в январе 1983 года. — Достигать зажиточности за счет честного труда законно. Разрешать части людей и районов переходить к зажиточной жизни — неплохое средство. Я одобряю появление крупных подрядных дворов в деревне.

Обогащайтесь! — это главный лозунг в Китае. Обогащайтесь — это тот самый партийный лозунг, который пришелся людям по душе. Мао считал, что бедность не порок. Дэн решил, что бедность — тяжкое бремя, от которого нужно избавляться.

Мао был реакционным утопистом, который тянул Китай назад к мотыге, к ручному труду, питал ненависть к интеллигентам. Дэн, напротив, повернул к научно–технической революции, он требовал от Китая уважать науку. Мао пытался изолировать Китай от мира, от внешнего влияния. Дэн избавился от этого железного занавеса.

Но главное состоит в том, что Дэн повернул Китай лицом к самому себе. Он заставил китайцев понять, что они живут в отсталой, нищей стране, которая отнюдь не идет в авангарде человечества, в стране, которую можно преобразовать только упорным трудом. Он заставил китайцев перейти от абстрактных идей к практическим делам. Он требовал, чтобы люди работали с полной отдачей и строили не утопическое царство, а реальный Китай. Мао обещал народу построить счастье за несколько лет. Дэн такие сроки не ставил. Он понимал, что сделать народ богатым в сжатые сроки невозможно. Для него минимальный срок — это сто лет.

Против реформ не высказались даже военные.

Во времена Мао армии приходилось снабжать себя всем необходимым. Революционная армия всегда обрабатывала землю и производила какие–то товары, чтобы накормить и одеть себя. С тех пор у нее осталась экономическая империя.

Двадцать тысяч военных компаний производили все — от запасных частей к автомобилям и катерам до игрушек и лекарств. Корпорация НОАК активно искала иностранных вложений и жаждала инвестиций. Иностранные компании, американские и японские, охотно вступили в долю с армией. Военные считаются хорошими партнерами. Они привыкли добиваться своего и не любят, когда им отказывают. Генералы–коммерсанты надежны в делах, им можно доверять, говорят иностранцы.

В Китае не всегда можно определить, кто же реальные акционеры, но часто известно, что тем или иным фармацевтическим предприятием или пятизвездочной гостиницей в центре Пекина владеет армия. Мировой производитель мороженого «Баскин–Роббинс» занялся своим бизнесом в Пекине с помощью агентства, которое управляет китайскими спутниками. Так что китайские военные помогают продавать мороженое.

В НОАК все было распределено. С разрешения Центральной военной комиссии генеральный штаб контролировал три крупные компании, которые занимались внешней торговлей и крупными транспортными проектами, телекоммуникациями и строительством гостиниц. Главное политическое управление руководило угольными шахтами, производством бытовой электроники и барами с караокэ. Главное управление тыла ведало производством лекарств и средств народной медицины, а также одежды, обуви и косметики. Завод начинал с выпуска военной формы, а потом стал шить одежду.

Для начала военные заводы осваивали гражданскую продукцию. Потом на их базе развивались самостоятельные производства, уже не имеющие отношения к армии, а потом юридически оформлялись гигантские концерны. Они приносили неплохой доход, который, судя по всему, частично попадал в карманы генералов. Генералы радовались прибыли, поэтому не было опасности, что армия станет на сторону твердолобых и помешает экономическим реформам в стране.

Со временем предприятия отберут у подразделений низкого уровня и передадут экономическому управлению армии, НОАК получала в год три миллиарда долларов чистой прибыли. Но сменивший Дэна на посту руководителя страны и партии Цзянь Цзэминь потребовал от армии прекратить всю экономическую деятельность. Цзянь считал, что вооруженные силы должны не деньги зарабатывать, а заниматься боевой подготовкой…

— Так что же ты купил, когда появились первые свободные деньги?

Задавая вопрос, я заранее знал ответ. Что тогда покупали китайские семьи? Радиоприемник–магнитофон–телевизор-видеомагнитофон… Или:

стиральная машина–цветной телевизор–видеокамера–японский холодильник…

Впервые прилетев в Китай в начале девяностых, я увидел, что страна переживает потребительский бум. Китайские магазины обилием товаров похожи на западные, а количеством покупателей на наши. В магазинах было все. И по разумным, приемлемым ценам. Некоторые экономисты даже боялись кризиса перепроизводства — полки ломятся, а заводы все производят и производят.

Так что же в первую очередь купил мой ровесник из деревни в юговосточном пригороде Пекина?

— Я купил бульдозер, — ответил он.

Чтобы работать еще больше.

Его зовут Ли Юэфу. Два года назад его выбрали бригадиром. В бригаде сто тридцать дворов. Умножить на трое и получится число жителей. В китайских семьях теперь, как правило, по одному ребенку — в борьбе за искусственное ограничение рождаемости государство одерживает победу.

Первая перепись населения, проведенная в 1953 году, установила, что население страны — 594 миллиона человек. Население Китая увеличивалось так быстро, что казалось: скоро почти все в мире будут китайцами. В 2010 году в Китае жило уже 1,34 миллиарда человек. Но за десять лет население увеличилось всего на 5,7 процента. В соседней Индии население растет в три раза быстрее, чем в Китае!

Китайские руководители ввели в действие самую жесткую демографическую политику в мире. Они разрешили иметь только одного ребенка в семье. За второго родителей били по карману, лишали пособий и медицинской помощи. Исключения делались только для представителей национальных меньшинств и сельских жителей.

Школьникам объясняют премудрости контрацепции, а вступающих в брак наделяют соответствующими средствами. Китайское общество еще не знает добрачной половой жизни, во всяком случае, как массового явления. Счастливые люди, у них все впереди…

Политика оказалась настолько успешной, что страну ждет совершенно необычный демографический кризис. Продолжительность жизни растет, а рождаемость сокращается.

Китай стареет. К 2030 году один из каждых пяти китайцев будет старше шестидесяти лет, и число работающих начнет сокращаться.

Иначе говоря, Китай постареет раньше, чем разбогатеет. В нынешнем столетии Китай станет самым старым государством в мире. Все больше стариков, все больше нужно пенсий. Скоро стариков некому будет кормить, слишком мало останется молодежи, чтобы работать. В Японии тоже происходит нечто подобное, но это богатая страна.

В Китае пенсия была роскошью, которая распространялась только на небольшую часть работающих в государственном секторе. Большинство стариков ничего не получали. Пенсии платит не государство, а предприятие. Так что о стариках в Китае заботились в основном семьи.

Сегодня ситуация с пенсией улучшилась, ее получает половина тех, кому она положена по возрасту. В основном это горожане. Поэтому китайцы привыкли откладывать на старость. Надежды на детей нет. Детей все меньше. Так что на селе власти закрывали глаза, если в крестьянской семье не один, а двое детей, особенно если первый ребенок — девочка.

Ограничение рождаемости привело к неожиданному результату. Горожане уже свыклись с тем, что в семье один ребенок. Но если можно иметь одного ребенка, пусть это будет мальчик! Абсолютное большинство предпочитает мальчиков — это будущий кормилец. Беременные женщины просят врачей с помощью УЗИ определить пол будущего ребенка и делают аборт, если выясняется, что ждут девочку. В результате на 100 девочек рождается 118 мальчиков. В развитых странах соотношение другое: на 100 девочек 107 мальчиков. Юношам просто не хватит невест. Появится поколение холостяков… Правда, иногда рождение девочки родители просто не регистрируют, чтобы иметь право родить еще и мальчика.

Сам Ли Юэфу и его жена выросли в больших семьях, но они совсем не огорчены тем, что у их единственного сына нет ни братьев, ни сестер.

— Ребенок должен быть один, — сказал мне Ли. — Тогда у него будет счастливое детство. Родители смогут послать его учиться, лучше всего за границу.

Уже выросло первое поколение китайцев, которые не имеют ни братьев, ни сестер. Такого образованного поколения в Китае еще не было — они владеют компьютером, знают английский язык, играют на пианино, рисуют… Они хотят учиться, но не приспособлены к самостоятельной жизни. Из ста детишек в детском саду, как выяснилось, девяносто играют на пианино, но только десять в состоянии самостоятельно завязать шнурки на ботинках.

Дети вовсе не страдают от того, что у них нет брата или сестры. Им бы пришлось с ними делиться, а так все достается одному. Китайцы считаются самыми бережливыми на земле. Но так ли это? Молодые китайцы расточительны. Они сыты по горло прежними лозунгами о пользе спартанской жизни. Китайцы безудержно тратят деньги, компенсируя себе нехватки прошлых десятилетий.

Молодые китайские родители, выросшие в нищете, хотят, чтобы дети получили все то, чего они сами были лишены. Китайские дети толстощекие, плотные — видно, что их закармливают. Городские дети получают все, что может иметь ребенок в любой стране. В результате они эгоцентричны, им трудно будет привыкнуть к необходимости сотрудничать с другими и делиться с ними. Они не хотят ездить в школьные летние лагеря, где надо работать руками, и удивляются, почему в студенческих общежитиях не предоставляют отдельных комнат. Им нравится беззаботная жизнь, потому что есть родители, которые о них заботятся.

С января 2016 года политика «одна семья — один ребенок» отменена. Семьи могут заводить и второго… Власти испугались, что скоро некому будет работать…

Ли Юэфу купил вместо телевизора и стиральной машины бульдозер. Вкалывал свои восемь часов за баранкой грузовика, а потом пересаживался в жесткое кресло бульдозериста и работал еще восемь часов.

   – Молодой был, сил много, — вспоминает Ли. — С удовольствием работал. Зато семью стал хорошо кормить. А как еще заработать деньги?

Социалистическое общество — это общество потребления, которому нечего потреблять. Китай опроверг эту аксиому. Конечно, если попрежнему считать Китай социалистической страной. Китай сегодня — это гигантское общество потребления, которое желает получить компенсацию за нищету, полуголодное существование, лишения и унижения всей предыдущей жизни. Этот реванш осуществляется самым естественным путем — путем зарабатывания денег. Никакая работа не считается зазорной.

   – Для нас воскресений не существует, — объяснил мне Ли.

Благодаря тому, что Ли купил когда–то бульдозер, он со временем заработал и на все остальное. Худой, быстрый, подвижный, он с радостью доказывал мне, что его дом — полная чаша. Выскочил во двор. На улице дул холодный ветер, который пришел сюда из Сибири, но Ли скинул пиджак, оставшись в одной белой рубашке.

Он был какой–то возбужденный, и я сначала решил, что он где–то выпил. — Ваш муж любит выпить? — поинтересовался я у его жены.

   – Конечно.

   – И много может выпить?

   – Два бокала пива или стакан вина.

Пьяных я в Китае не видел. Девушек в баре, куда деревенские парни собираются по вечерам на танцы, тоже спросил:

   – Что ребята пьют?

   – Пиво, — девушки отвечали спокойно и равнодушно.

Даже немного обидно — у нас на иностранцев и то больше внимания обращают. — И много?

   – Одну–две баночки.

   – А драки бывают?

   – Нет. У нас вообще редко дерутся. Зачем драться–то?

Ли открыл мастерскую по изготовлению мебели для служебных помещений. Сами искали покупателей, показывали образцы, получали заказы. Хорошо зарабатывает и его жена. Познакомились они с помощью сватов — так принято. У ее дяди есть друг, который хорошо знает семью Ли. Словом, у вас товар, у нас купец… Она работала водителем грузовика — по совету мужа. Социалистическая эмансипация, как водится, вылилась в умение заставить женщину делать то, что и не всякому мужчине под силу. Когда сын подрос, самостоятельно выучилась бухгалтерии, перешла в счетоводы.

Прощаясь, все вместе вышли из дома. Хозяева заперли калитку. Иероглифы на калитке складывались в изречение: «Когда человек талантлив, а земля плодородна, урожай получается богатым».

Ли пошел к соседям. Его жена на велосипеде поехала в контору.

Я с завистью смотрел, как она весело крутила педали.

В Китае все ездят на велосипедах, бесстрашно лавируя между машинами. Не знаю, что я стал бы делать, если бы жил в Китае. Когда мне исполнилось одиннадцать лет, самая популярная западногерманская гадалка Маргарете Консантье, которую все называли фрау Бухела, между делом нагадала моей маме, что ее сыну следует остерегаться велосипеда. Рассказ о предостережении фрау Бухелы я встретил смехом, обидным для профессионального достоинства гадалки. Но с того времени мой «Орленок» почему–то застрял в чулане…

Отовсюду только и слышно: «Китайский путь! Китайский путь!». И обязательно с укоризной: «Надо было все делать, как в Китае». А как это делают в Китае?

Родители Го Шученя — робкие, тихие люди, навсегда напуганные «культурной революцией». Они пытались остановить сына, занявшегося бизнесом:

— Не влезай ты в это дело. Сиди тихо. Сегодня разрешили, завтра опять запретят и все отберут.

Го Шучень молод, высок ростом и уверен в себе. Он поверил не родителям, а Дэн Сяопину. Собрал деньги и открыл ресторан. Раньше он был таксистом — дело в Китае прибыльное. Еще раньше пел в ансамбле. У него модные часы, золотое кольцо, клетчатый пиджак, новенькие туфли. Молодые китайцы уже поняли, в чем радость жизни.

Он служил в совместной китайско–японской компании. Для него это хорошие деньги, хорошая школа, и к тому же — небывалое для Китая дело — два выходных. Выходные он проводил с пользой: в ресторане помогал жене, которая прежде была экскурсоводом. У нее красивое лицо, усталые глаза и покрасневшие натруженные руки, ногти с облупившимся лаком. Она выглядит старше мужа, хотя они ровесники.

В ресторанчике работают четыре человека. Все непрофессионалы. Они робки и неумелы. Кроме повара. Кухня рядом, за перегородкой. Это очень маленький ресторан, похожий на наши провинциальные буфеты. Только чистый, без ругани, мата и пьяных. Посуда простая, термосы (горячей воды нет) старенькие. Цены доступные.

Такие ресторанчики в Китае на каждом шагу, маленькие и крохотные, бедные и совсем бедные. Китайцы сколачивают из брошенных досок какие–то халупы, красят их и открывают ресторанчик. На худой конец вытаскивают рано утром жаровню на улицу и пекут пышки в масле. Все это дешево и вкусно.

Живет семья Го очень скромно. На троих небольшая комнатка с низким потолком и окном во всю стену. За занавеской большая супружеская кровать и детская для дочки.

Китай пока что очень бедная страна. Полтораста миллионов живут за гранью нищеты, а китайская нищета беспросветная, хуже российской. Жилье, медицина, транспорт незавидные. В самом Пекине многие живут без отопления, горячей воды и туалетов, в мороз бегают, что называется, до ветру.

Дом принадлежит родителям Го. Увидев, что никто не приходит реквизировать имущество их сына, они на старости лет открыли велосипедную мастерскую. Они живут в такой же маленькой комнате, только на их попечении внук от старшего сына. Мальчик сидит на полу и, торопясь на улицу, выводит в школьной тетрадке иероглифы без должной почтительности к древнему письму.

   – Страна становится открытой, перспективы появляются. Сейчас только и работать, — говорит Го Шучень. — Креветки сами с неба не падают.

Го, несмотря на свою молодость, большой дипломат:

   – Конечно, у партии были свои ошибки. Но к ней нужно относиться, как к старой матери. Мать ведь не бросишь.

Ресторан Го Шученя работает семь дней в неделю, практически круглосуточно. Если кто–то пожелает просидеть в ресторане до утра, его будут кормить и поить. Перерывов на обед и санитарный час не существует. Так работают в Китае теперь все частные ресторанчики и лавки. Они открываются чуть свет и закрываются (весьма условно), когда исчезает всякая надежда заполучить последнего клиента.

Рестораторы и владельцы лавок гоняются за клиентами. Официантки выскакивают на улицу, если видят, что потенциальный клиент сомневается: заходить или не заходить? Овес не просто ходит, а уже бегает за лошадью.

А вот как выглядела новая жизнь на селе…

Хорошо жить в таком доме. Дом двухэтажный, красивый, с большими окнами. С садиком, в котором цветут розы. Дом благоустроенный — с водопроводом, теплым туалетом, газовым отоплением. На первом этаже пол каменный, на втором паркетный.

В доме есть все, что принято иметь преуспеваю щей китайской семье: холодильник совместного японо–китайского производства, стиральная машина, цветной телевизор, видеомагнитофон, музыкальная система с караоке. Протяни руку — прямо на полу, под вешалкой стоит батарея литровых пивных бутылок.

Такие дома строят в богатых колхозах, где можно заработать, куда сам Дэн Сяопин приезжал убедиться, что его сограждане наконец стали счастливы. Тут и пенсию платят неплохую. И еду любую — рис, овощи, мясо — в колхозе дают бесплатно.

Главное, что Лю Пинноп, которой восемьдесят лет и которая живет в чудесном доме № 317, до всего этого дожила.

Ее сын выращивает в колхозе грибы и разводит рыбу. Он зарабатывает почти в три раза больше, чем городской рабочий. Ее невестка, крепкая деревенская женщина, работает теперь в колхозном Доме культуре и ходит в ярко–красном костюме с золотыми пуговицами.

Ее внука родители собираются послать после школы в университет. Если провалится на экзаменах в государственный, пойдет в частный, есть такие теперь и в Китае. Год обучения стоит примерно двадцать пять тысяч юаней — семимесячная зарплата среднего служащего. В колхозе накопить деньги сыну на образование легче, чем в городе.

Всю жизнь Лю Пинноп крестьянствовала, выращивала рис, овощи, пшеницу. И до провозглашения народного Китая, и после. Жила плохо или очень плохо. Нормальная жизнь началась с реформой, когда Дэн Сяопин разрешил зарабатывать.

В зеленом платке, синей куртке и таких же штанах, она сидит на новеньком стуле под большой фотографией Дэн Сяопина в окружении колхозных детишек. Дедушка Дэн на восемь лет старше бабушки Лю. Не знаешь, у кого жизнь была легче. Дэну всегда хватало еды, зато бабушку не позорили на весь белый свет, не выгоняли из дома и не угрожали размозжить ее «свиную голову».

Лю Пинноп и ее семья всем обязаны Дэн Сяопину. Зато не будь бессловесной бабушки с ее готовностью жить впроголодь и работать за троих, реформа бы не получилась. А можно еще подумать о том, что если бы в 1949 году у Дэна и его старших товарищей Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая, Линь Бяо, Лю Шаоци и других руководителей компартии Китая ничего бы не вышло, то Лю Пинноп, может быть, не пришлось бы ждать восьмидесяти лет, чтобы из одной–единственной комнатки, где ютилась вся семья, перебраться в собственный дом…

Ее сморщенное личико не выражает ни восторга, ни недовольства судьбой. Ее уже ничего не может ни огорчить, ни обрадовать. Даже обилие еды в доме, последняя утеха пожилого человека. Маленькие тарелочки с приготовленным заранее обедом и ужином стоят не в холодильнике, а в шкафчике со стеклянными дверцами — для внука, который должен прийти из школы, для сына и невестки, каждому то, что он любит. А у бабушки нет любимого блюда. Ни в детстве, ни в молодости, ни в зрелые годы не удалось ей поесть чего–нибудь вкусного и вдоволь. Теперь уже и не хочется.

В Китае, как и в России, надо жить долго…

Молодой человек, который приехал на встречу со мной на «мерседесе», был одет в джинсовый костюм и белую рубашку.

   – Мао Цзэдун для нас как бог. Наши водители вешают на лобовое стекло портрет председателя Мао, и в этом выражается народная любовь к председателю. Совсем недавно автобус свалился с откоса, но никто из пассажиров не пострадал. Знаете почему?

   – Почему?

   – На лобовом стекле был портрет председателя Мао.

Молодой человек торжествующе посмотрел на меня. Он курил только «Мальборо» по восемь юаней за пачку. Его зажигалка шипела, как змея.

Молодой человек и его начальник работают в администрации города Ханчжоу и отчаянно завидуют новым китайским бизнесменам. Другие времена настали в Китае: быть маленьким начальником не так уж выгодно.

Что сохранилось из прежних привилегий?

Хорошие квартиры. Служебные машины с шофером. Квалифицированная медицинская помощь.

Поездки за границу — так то для высшей пекинской номенклатуры! Провинциального чиновника эти блага и прежде обходили. Но раньше у него была зарплата повыше, чем у соседей, положение, и ждала хорошая пенсия. Теперь чиновничья зарплата мало кого привлекает. Дополнительных выгод — никаких.

Китайская экономика делится на две. Государственный сектор: военная промышленность, энергетика, включая атомную, транспорт, научные — в том числе космические, исследования. Частный сектор: все остальное, включая торговлю и сектор обслуживания. Что представляет собой сельское хозяйство? Частные хозяйства на принадлежащей государству земле.

Хорошо живется в Китае тем, кто занялся бизнесом. На втором месте тем, кто сумел устроиться на совместные предприятия. На третьем сельские промышленники — крестьяне, которые не только землю обрабатывают, но еще и что–то производят.

Ханчжоусские начальники рассказали мне, как буквально на глазах один крестьянин стал миллионером. Когда его избрали бригадиром, он придумал выпускать пластиковые упаковки — для молока, соков, шампуней и моющих средств. Как раз такие упаковки и понадобились. Вчерашний бригадир, которого теперь величают генеральным директором, купил новую производственную линию в Японии и вообще «из–за границы не вылезает». А еще недавно шапку ломал перед любым уездным начальником.

Хаунчжоусские начальники душевно и убедительно рассказывали мне об успехах реформы, хотя на сей счет меня совсем не надо было агитировать, и расстроились, когда я спросил их о Мао Цзэдуне.

   – Мы всегда любили и будем любить председателя Мао, — после долгой паузы последовал ответ. — Всем, что у нас есть, мы обязаны ему.

Я позволил себе усомниться. Мне как раз казалось, что экономическая реформа, открывшая путь к рыночной экономике, отвергает и опровергает идеи Мао.

   – Нет, — объяснили мне. — На самом деле реформа развивает его идеи. Все дело в том, что когда председатель Мао их провозгласил, его просто не поняли. В те времена совершались большие ошибки. Но их исправили, отстранив от власти тех, кто мешал правильному пониманию идей председателя, а среди них была и его вдова товарищ Цзян Цин.

   – Наша партия очень демократичная, — объяснил мне старший из начальников. — Что делать, определяет директор предприятия, а партком лишь обеспечивает выполнение его указаний, не вмешиваясь в процесс принятия решений.

Партия пытается сохраниться и ищет свою нишу. Экономические реформы подорвали ее могущество. Ослаб даже идеологический контроль, что неминуемо при таком количестве иностранцев. Так что же осталось от идей Мао Цзэдуна в обществе стремительно разрушающегося социализма?

Парткомы? Цензура? Одинокий портрет Мао, который через площадь Тяньаньмэнь смотрит на свой мавзолей, не очень популярный даже среди туристов из провинции?.. Партийный аппарат утратил контроль над духовной жизнью общества. Вера в коммунизм даже в самом аппарате сохранилась лишь в форме ритуальных заклинаний.

С кухни принесли большого рака, который приветствовал нас слабым шевелением клешней. Он покинул нас, сидя на дне миски, зеленый и мрачный. Вернулся он на стол красным, аппетитным, но уже сваренным. В сегодняшнем Китае, похоже, только раки становятся красными. Да и то не по собственной воле.

Чжу Лукунь — молодой человек в очках, очень серьезный — преданный член коммунистической партии Китая. Его партийное поручение — привлечь в Китай как можно больше иностранного капитала.

   – А вы не боитесь, что транснациональные корпорации проникают в Китай с целью превратить вашу страну в сырьевой придаток Запада? — спросил я Чжу Лукуня.

Он с трудом понял меня:

   – Совсем наоборот! Они же создают на нашей земле заводы, приносят в Китай современные технологии, помогают нашему развитию.

   – Разве у вас не говорят о том, что западным компаниям нужны только ваши дешевые рабочие руки и ваше сырье? Они вывезут из страны все сколько–нибудь ценное и исчезнут, а Китай останется с опустошенными недрами, — выкладывал я аргументы российских борцов с чуждым влиянием.

Чжу Лукунь был изумлен моими вопросами:

   – Меня унижает наша бедность. Когда сюда приходит

транснациональная корпорация и начинает обучать и хорошо платить людям, производит то, чего у нас нет, платит нам налоги в долларах — что же в этом плохого? Если кто и растрачивает впустую драгоценные ресурсы, природные ископаемые, так это наша собственная отсталая экономика.

В Пекине сразу определили: государство не вмешивается в дела совместных предприятий и заводов, принадлежащих иностранным компаниям. Им гарантируется вывоз прибыли и своей части капитала после окончания срока действия договора о совместной деятельности. Иностранная собственность не подлежит национализации или экспроприации…

Гордость Китая — разного рода особые экономические зоны, где создаются выгодные условия для иностранных инвесторов. Идею экспортно–перерабатывающих зон, которые смогут зарабатывать валюту, в 1979 году выдвинул первый секретарь партийного комитета провинции Гуандун Си Чжунсюнь. Это казалось невозможным. Но его поддержал Дэн Сяопин:

   – Когда–то Яньань была маленькой территорией и тоже особой зоной, а потом мы завоевали такую большую страну.

Яньань — район, в котором когда–то базировалось руководство компартии вместе с Красной армией…

Решением ЦК партии и правительства разрешили создавать особые зоны в провинциях Гуандун и Фуцзянь, поскольку рядом Гонконг (Сянган) и Макао (Аомэнь) и налажены связи с хуац'яо — соотечественниками, постоянно проживающими за границей. Первые две зоны появились в городах Шэньчжэнь и Чжухай. Эта стратегия себя оправдала. Деньги пришли. Китай не просто накормил себя. Страна завалена товарами, причем собственного производства.

В одной из прибрежных экономических зон я видел типичное предприятие, основанное японским предпринимателем, который все показал после того, как я с ним заговорил по–японски. Он наладил совместное производство по обработке морепродуктов для своих соотечественников. Рыбу он покупает российскую или австралийскую. Рабочие у него — китайские. А есть рыбу будут японцы.

Порядок на японском заводе образцовый. Без белого халата и сапог в цех не пускают. Оборудование — самое современное. Повсюду контролеры, которые следят за тем, чтобы никто не отлынивал. Никто и не пытается.

   – И китайцы не боятся засилья иностранного капитала?

   – У нас нет страха перед иностранцами, — отвечает Чжу Лукунь. — Наоборот, мы создаем самые заманчивые условия для привлечения иностранного капитала.

В Китае почти три с половиной миллиона первичных организаций. Они везде — на производстве, в селе, в армии, научных институтах, частных компаниях, совместных предприятиях. Костяк партии — партийные секретари. Частный бизнес создает большие соблазны. Теперь можно неплохо жить и вне партии. Не возникает ли желание у партийцев уйти в бизнес? Не возникает. Можно иметь партбилет и богатеть. Зачем бросать свой пост и уходить в частные компании, если и должность позволяет преуспевать. В частных компаниях тоже создаются партийные организации.

Секретари парткомов произносят речи в духе героев старых советских фильмов, но задача партии в промышленности и на селе — помочь людям разбогатеть. Даже на совместных с иностранцами предприятиях обязательно создается партийная ячейка.

В компартии Китая это самое важное поручение — привлечь в страну как можно больше иностранного капитала. Сначала иностранцев это удивляло, но потом им самим это понравилось. Иностранные владельцы даже оплачивают должность освобожденного партийного секретаря у себя в компании.

Уже год Чжу работает в международной корпорации, которая ищет инвесторов и обустраивает для них шанхайскую землю.

— У нас есть свой партком, — рассказывает Чжу Лукунь. — Если возникает необходимость, мы устраиваем собрание — в свободное время, разумеется. Корпорация относится к этому с пониманием — ведь собрания посвящены тому, как сделать нашу работу более эффективной.

Его дед был крестьянином. Чжу закончил индустриальный институт, затем финансовый и еще ходил слушать лекции на юридический факультет университета. В прошлом году посещал курсы в Сингапуре и в Канаде.

Когда я, оканчивая Московский университет, начал работать в журнале «Новое время», Чжоу Ган еще служил в армии. Я пришел в «Новое время» 15 февраля 1979 года, через две недели после того, как началась война между Китаем и Вьетнамом.

В конце января к национальному празднику социалистического Вьетнама в нашей редакции изготовили красочную обложку, воспевавшую мирный труд братской республики. Из–за войны весь тираж журнальной обложки, которую нашему журналу в силу скудных типографских возможностей приходилось делать загодя, пошел под нож.

Рабочий день я начал с того, что по примеру старших товарищей спустился на первый этаж, в большую комнату, где сортировались поступавшие ежедневно тассовские информационные вестники для служебного пользования, то есть недоступные обычным гражданам. Там в поисках интересного материала собиралась добрая половина редакционного коллектива. Там же обсуждались и вопросы текущей политики.

Когда я вошел в комнату, один из ветеранов мечтательно произнес:

— Вот если бы вдарить ядерной бомбой по Синьцзяну…

В этом самом Синьцзяне в тот самый момент и служил Чжоу Ган, с которым через много лет после упомянутых событий мы познакомились в Шанхае.

Пока в редакции «пикейные жилеты» обсуждали вопрос о том, какой эффект мог бы иметь ядерный удар по Китаю, сержант Народноосвободительной армии Китая Чжоу гонял новобранцев, ожидая отправки на вьетнамский фронт.

В Китае армия добровольческая. При миллиарде с лишним населения проблем с призывом нет. Солдатам, в основном вчерашним крестьянам, платят небольшое жалованье, родителям — компенсацию за отсутствие кормильца. Половина, отслужив, возвращается к себе в деревню, половина, сняв форму, оседает в городе. В городах плохо с жильем, зато больше возможностей. Особенно, в таком городе, как Шанхай.

Шанхай — один из крупнейших городов мира. Аэропорт, две железнодорожные линии, морской и речной порты. Полсотни высших учебных заведений и с тысячу научно–исследовательских институтов. Здесь уличные банковские автоматы появились раньше, чем в России. Помню свои тогдашние впечатления. Прямо над головами бизнесменов, осваивающих западную новинку, сушится чье–то белье. Продавщица считает выручку с помощью электронного калькулятора, а деньги кладет в старенький деревянный ящик. В современнейшем аэропорту, где стоят одни «Боинги», две нехуденькие тетеньки, устроившись под японскими часами, разливают слабенький чай из алюминиевого бака в пластмассовые стаканчики. Когда бак пустеет, одна из тетенек доливает кипятку из эмалированного ведра…

В Шанхае решением партии и правительства создана зона

экономического и технологического развития. Создание таких зон — часть политики открытого Китая. Можно твердо сказать, что эта политика себя полностью оправдала. Единственное ограничение, налагаемое на менеджеров совместных предприятий, — необходимость брать на работу местных уроженцев, шанхайцев. С одной стороны, это попытка сократить безработицу в городе. С другой, помешать перемещению рабочей силы из центральных провинций в южные.

Южные провинции богатеют. Центральные им завидуют и хотят того же. Миллионы людей пытаются всеми правдами и неправдами перебраться на юг, где хорошо платят, но Пекин этому сопротивляется. Центральным провинциям самим понадобится квалифицированная и мобильная рабочая сила, потому что реформы, начавшиеся на юге, должны захватить и остальную часть Китая.

Только суперквалифицированных мастеров разрешают выписывать из других городов. Иностранных же специалистов раз–два и обчелся, потому что им надо много платить. На небольшом предприятии, как правило, всего один иностранец — обычно на должности заместителя управляющего.

Китайская толпа самая большая в мире. Она же и самая разношерстная. В выходные дни тысячи китайцев приезжают к Великой Китайской стене, чтобы немного насладиться жизнью.

У Юрия Карловича Олеши, как известно, не складывались отношения с трамваями, которые упорно не желали возить этого замечательного писателя. У меня не сложились отношения с Великой Китайской стеной. Все началось с того, что, поступив на работу, я получил свое первое редакционное задание: придумать подпись к фотографии, на которой был запечатлен тогдашний помощник президента США по национальной безопасности Збигнев Бжезинский у этой самой Великой Китайской стены. Фотография должна была символизировать стратегический союз Пекина и Вашингтона против Советского Союза.

Я извел пачку бумаги, предложил пятнадцать вариантов, но с заданием не справился. Подпись к фотографии сочинил опытный редактор нашего отдела. Он написал:

«Эмиссар Белого дома у Великой Китайской стены весело «пошутил»:

кто заберется наверх последним, тот и должен выступить против русских…»

Так я — неудачно — познакомился с грандиозной достопримечательностью Китая.

Продолжение было тоже не очень удачным.

Четырнадцать лет спустя гостеприимные китайские хозяева повезли меня туда, куда некогда ступила агрессивная нога Збигнева Бжезинского. Великая Китайская стена превратилась в грандиозный, веселый туристский аттракцион, где сметливые китайцы зарабатывают буквально на всем: на входных билетах, на платной автостоянке, на индустрии сувениров, памятных маек, фотографий и медалей, на которых гравируют имя покупателя, на свидетельствах о посещении стены с подписью и печатью местного начальника.

Крестьяне в кителях, девушки в кожаных куртках из Гонконга, солдаты в форме ядовито–зеленого цвета, подростки в джинсах и кроссовках легко осваивают привычки современного общества — пьют баночное пиво и кока–колу, жуют резинку, с треском разрывают пакетики с орешками, закусывают толстыми сэндвичами и чувствуют себя замечательно. Они фотографируют друг друга, пишут на любом удобном месте «Ван и Ли были здесь» и устремляются куда–то вверх по ступенькам нескончаемой стены.

Китайцы доят стену, как племенную корову. Стена, несмотря на почтенный возраст, пребывает в превосходном состоянии и постоянно реставрируется.

Но меня стена отвергла, как Юрия Олешу трамваи.

Одетый не по сезону, я простыл на ледяном ветру и, прилетев на следующий день в город Ханчжоу, обнаружил, что потерял голос.

Люди постарше моему шепоту нисколько не удивлялись. В китайской провинции иностранный корреспондент приравнивается к начальству, которому позволена некая эксцентричность. Но в конечном итоге решено было восстановить мои вербальные возможности с помощью медицины.

Меня повезли в маленькую районную больницу на шестьдесят коек неподалеку от Ханчжоу. Там я в первый раз в своей жизни встретил главврача, который не жаловался на протекающую крышу, на холодные батареи, на строителей, на прачечную, на сантехников, на отсутствие краски, денег, медикаментов. Он вообще не жаловался.

Главный врач Мяо Цокуй сидел за деревянным выщербленным столом, на котором лежали незаполненные бланки рецептов. Единственным украшением комнаты был муляж человека с приветственно поднятой рукой. На муляже были обозначены точки для акупунктуры. Я испугался, что в меня тоже станут втыкать иголки, но главный врач твердо стоял на почве реальности.

— Антибиотиками мы стараемся не пользоваться, — порадовал меня главный врач прогрессивным взглядом на современную медицину, но заглянув мне в горло, выписал именно антибиотик.

Главному врачу — пятьдесят восемь лет. Из них семнадцать он провел в этой больнице. До этого работал в городе, сюда перебросили решением уездного парткома для «укрепления деревенской медицины». В больнице тридцать два врача, шестнадцать медсестер, японский компьютерный томограф и допотопное зубоврачебное оборудование, на которое больно даже смотреть.

В кабинете главврача к потолку был прикреплен вентилятор, большой, как вертолетные лопасти. Летом в Шанхае, говорят, очень жарко. Но когда я оказался в больнице, безумно холодно было не только на улице, но и в палатах, где больные лежали, забравшись под одеяло в ушанках и теплых халатах. На тумбочках — связки бананов и термосы. Горячей воды в больнице нет, и в палатах не топят.

Прописанные мне главврачом капсулы я старательно глотал. Но, открывая коробочку, всякий раз с содроганием вспоминал холодную больницу, и эти воспоминания явно лишали китайское лекарство его целительных свойств…

Верные своему убеждению, что все прибывающие к ним иностранцы умирают с голода, китайцы обрушивают на гостей все великолепие своей кухни. Блюда подаются одно за другим нескончаемой чередой, и китайцы следят за тем, чтобы тарелка гостя не пустовала. Во время трапезы следуют бесконечные тосты, в которых китайцы могут соперничать с кавказцами.

Большинство тостов поднимается за здоровье гостя и за дружбу. При этом звучат бодрые выкрики: «гамбэй» — пей до дна! Бокал или рюмку надо осушить залпом. Предложивший тост следит за тем, чтобы не было обмана, и, лихо опрокинув свой бокал, показывает гостю, что надо следовать китайским традициям. Поэтому настроение участников трапезы быстро поднимается.

   – В семь утра будьте готовы, — предупредили меня накануне. — Поедем на важную встречу. Только не опаздывайте.

Я вышел из гостиницы без пятнадцати семь, чтобы не заставлять себя ждать.

До половины восьмого простоял спокойно. Машина, которая должна была приехать за мной, не пришла и в восемь. Я плохо понял своих хозяев и перепутал время, или с ними что–то случилось? Дурацкая ситуация. Что делать: ждать на улице или подняться в номер — вдруг планы изменились, и именно сейчас они мне звонят?

Решил вернуться. Когда я вышел из лифта на последнем, двадцать восьмом этаже новенькой пекинской гостиницы, меня встретил улыбкой молодой встрепанный парень с тряпкой в руках. Он по очереди вызывал к себе каждый из пяти гостиничных лифтов, чтобы их помыть. Он отступил в сторону, пропуская меня, и по–русски сказал почему–то:

   – Спасибо.

Я попытался заговорить с ним, но его познания в языке северного соседа исчерпывались одним словом. Я юркнул в свой номер. Позвонил по единственному известному номеру. Трубку никто не снял.

«Ага, — сообразил я. — Они, конечно же, выехали, и с минуты на минуту будут. Надо скорее идти вниз, чтобы не заставлять их ждать».

Я вышел из номера и побежал к лифту. Парнишка с тряпкой улыбнулся и уступил мне лифт, который собирался вымыть. Не повезло! Спустился вниз и увидел, что забыл в номере, возле телефона, записную книжку. Пришлось опять взлететь на двадцать восьмой этаж.

Улыбчивый парнишка с тряпкой в руках встретил меня как родного. Когда через секунду я показался из дверей номера, он немедленно нажал кнопку, вызывая мне лифт.

Я поблагодарил и опустился на милую мне землю в уверенности, что обещанная машина уже у порога. Как бы не так! Ни машины, ни записки у администратора! Попробовать еще раз позвонить? Мобильных телефонов еще не было. Назад, к лифтам. Мне показалось, что мой юный друг с тряпкой в руках ждет меня. На сей раз он не отпустил с миром лифт, а держал его до моего появления.

Машины не было еще на протяжении двух часов, которые я в основном провел в лифте. Я то поднимался наверх, чтобы в очередной раз позвонить, то спускался в надежде увидеть моих хозяев, о которых думал теперь с нежностью подкидыша.

Уловив нехитрый алгоритм моих перемещений во времени и в пространстве, мой юный друг старался мне помочь. Едва я скрывался в дверях своего номера, он отключал доставивший меня лифт, чтобы никто не мог им воспользоваться. Как только я появлялся, он включал этот лифт, делал мне приглашающий жест и кланялся. При этом он продолжал терпеливо и доброжелательно улыбаться.

В какой–то момент ему пришлось уступить «мой» лифт постояльцу из соседнего номера, который тоже захотел спуститься вниз. Тогда мой юный друг, уже забросивший свое основное дело, дернул наверх группу датчан, которые намеревались спуститься на первый, а вместо этого вознеслись на двадцать восьмой. Вниз им удалось спуститься только в моей компании.

Когда, спустившись в очередной раз, я увидел своего переводчика и рядом с ним шофера, то подумал даже: не подняться ли еще раз наверх? Мне захотелось предупредить своего нового друга, что в ближайшие несколько часов никак не смогу воспользоваться его услугами, и что он временно может снять с себя заботу о моем перемещении то поближе к поднебесью, то о возвращении на грешную землю. Но переводчик подхватил меня под руку и повлек вперед, извиняясь на ходу за опоздание.

С того дня и до самого моего отъезда домой, мы виделись с моим юным другом постоянно. Я улыбался и подмигивал. Он улыбался и кланялся. Когда с сумкой через плечо я вышел из своего номера в последний раз, торопясь в аэропорт, мне показалось, что в его глазах мелькнуло некоторое разочарование. Все эти дни он, похоже, ждал, что я продолжу свою загадочную игру, смысл которой остался ему непонятен. Я же никогда не забуду, что в трудную минуту он принял во мне участие…

Много лет возглавлявший комсомол (Лигу молодых коммунистов) Ху Яобан в 1977 году стал руководителем организационного (важнейшего!) отдела ЦК партии. Именно он начал процесс реабилитации видных партийных, государственных и военных деятелей, пострадавших при Мао. В конце 1978 года распустили третью канцелярию ЦК, которая была инструментом репрессий.

Уже в 1979 году началась критика Мао Цзэдуна. Анализом его деятельности занимался отдел пропаганды ЦК КПК. Ху Яобан требовал преодолевать косность и догматизм. Группа историков пыталась заново оценить путь, пройденный партией. Итогом стал документ под названием

«Решения по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР». Режим «культурной революции» был назван «феодальнофашистской диктатурой». Признали, что партия в этот период была парализована. Всю ответственность возложили на Мао, на его ошибки и единоличное правление.

Но Дэн Сяопин вступился за Мао:

— Товарищ Мао Цзэдун не изолированная личность, он был вождем нашей партии вплоть до самой смерти. Нельзя преувеличивать его ошибки.

Преувеличивать его ошибки — значит чернить его, чернить нашу партию и наше государство.

В середине девяностых в Пекине в лавке древностей я отыскал старый бюст Мао Цзэдуна. Обошелся он мне не дешево, но в обычном китайском магазине ни портрета, ни бюста Мао я не видел. Это само по себе о многом говорило. А этот антикварный экземпляр был ужасно грязный, и мне пришлось его долго отмывать. Видно, хозяин лавчонки без всякого уважения относился к покойному вождю.

Посмертная судьба Мао Цзэдуна зависела от Дэн Сяопина, который возглавил страну.

Мао дважды сбрасывал Дэн Сяопина со всех постов. Старший сын Дэна, которого избивали хунвэйбины, превратился в инвалида в годы культурной революции. Тем не менее, Дэн не стал устраивать расправу с Мао. Он сохранил видимость культа Мао, но поступал согласно собственным представлениям о том, как надо модернизировать страну. Он не позволил стране отречься от Мао, но на практике ничего не оставил от учения великого кормчего. Точнее было бы сказать, что теперь в Пекине цитируют Мао Цзэдуна лишь затем, чтобы легче было поступать по–своему.

На пятом пленуме в феврале 1980 года сформировали секретариат ЦК, генеральным секретарем избрали Ху Яобана. В сентябре 1980 года пост главы правительства занял Чжао Цзыян. На XII съезде партии в сентябре 1982 года на шестьдесят процентов обновили состав ЦК. На пленуме после съезда Дэн Сяопин стал председателем военного совета ЦК и председателем Центральной комиссии советников КПК.

Летом 1985 года Дэн благодушно говорил:

— Всю основную работу ведут товарищи Чжао Цзыян и Ху Яобан, я нахожусь чуть в стороне.

В целом ситуация хорошая, даже лучше, чем предполагали.

Ху Яобан и Чжао Цзыян вдвоем сделали многое из того, что приписывается самому Дэн Сяопину. Но они придерживались различных взглядов, прежде всего, относительно методов.

Ху Яобан был очень открытым человеком, способным слушать и воспринимать другие мнения. Не позволял себе топтать подчиненных. С ним можно было не соглашаться и даже спорить. Ху нажил немало врагов, проводя кампанию по борьбе против коррупции. В тюрьму угодили близкие родственники высших руководителей (см. книгу В. Усова «Дэн Сяопин и его время»), которые как раз и были политическими оппонентами генсека. Как он мог понравиться ветеранам, когда настаивал на омоложении кадров? А генсек еще и рассорился с военными, предлагая сократить и численность вооруженных сил, и непосильные оборонные расходы.

Глава правительства Чжао Цзыян поддержал генерального секретаря, обратился к нему с запиской, в которой говорилось: «Для ускорения социалистической модернизации, для длительного и стабильного развития страны необходимо ускорить темпы реформы политической системы».

Ху пострадал из–за интервью гонконгской газете в январе 1985 года, в котором увидели намерение отправить Дэна в отставку. Но это была последняя капля. Он еще раньше лишился поддержки Дэна. Стала очевидной разница во взглядах.

Ху упрямо проталкивал реформы вперед, не поддаваясь на давление ястребов и сторонников жесткой линии. Он запретил ЦК вмешиваться в дела творческих союзов. Назначил министром культуры писателя Ван Мэна. В 1986 году министр писал:

«Мы с радостью видим, что ныне соперничество всех ученых становится живой реальностью. Люди стали активнее мыслить, высказывать то, что они думают, обмениваться взглядами, безбоязненно искать, смело творить. Создалась прекрасная обстановка всеобщего оживления. У интеллигенции никогда еще не было так легко на душе».

С этим «старики» не смирились. Дэн Сяопину докладывали, что генеральный секретарь противопоставляет себя его политике. Дэн сделал ему замечание, сказав, что генсек недооценивает необходимость борьбы с «буржуазным либерализмом».

В жизни страны стали заметны студенты, которые требовали обновления и демократии. С декабря 1986 года во многих высших учебных заведениях Китая проходили студенческие демонстрации, распространялись листовки. Студенты требовали политических свобод. Дэн Сяопин осудил митингующих.

30 декабря он провел совещание, сказал:

— Студенческие демонстрации — не случайность. Это результат потери контроля над буржуазной либерализацией.

Иначе говоря, возложил всю ответственность на Ху Яобана.

4 января 1987 года состоялось новое совещание у Дэна. Он показал высшим руководителям страны заявление Ху об отставке. 10 января устроили разбор его «ошибок». Ху очень волновался, у него на глаза навернулись слезы. 16 января провели расширенное заседание политбюро. Вывод: Ху Яобан слишком радикален в экономических реформах и слишком либерален к антипартийным выступлениям.

Его сменил Чжао Цзыян. Он стал генеральным секретарем в 68 лет — остальные члены высшего партийного руководства были много старше. Они согласились с его кандидатурой, полагая, что он сосредоточится на экономике. Однако новый генсек сразу обозначил свою позицию по всем принципиальным вопросам. Заявил, что «борьба с буржуазной либерализацией не должна препятствовать развитию производительных сил, реформ, открытости и творческой работе интеллигенции».

Чжао Цзыян сделал карьеру в провинции Гуандун. Потерял работу во время «культурной революции». Его отправили на перевоспитание — работать на заводе.

Однажды ночью в апреле 1971 года раздался стук в дверь. Выяснилось, что ему велено срочно ехать в город. Его отправили на мотоцикле, другого транспорта предоставить не смогли. А в аэропорту его ждал самолет, чтобы доставить в Пекин. Здесь его поселили в хорошем отеле. Он не спал всю ночь, теряясь в догадках. Утром его доставили к главе правительства Чжоу Эньлаю:

— Центральный Комитет принял решение отправить вас на важную партийную работу во Внутренней Монголии.

В 1975 году он уже руководил провинцией Сычуань, где сумел поправить дела на селе. Чжан пришел к выводу, что привычные методы управления экономикой не работают: у людей нет стимула хорошо трудиться, поэтому мало чего удается достичь. С 1952 по 1980 год промышленность выросла в восемь раз, валовый внутренний продукт в четыре раза, а уровень потребления всего лишь удвоился…..

«Я задумался, — вспоминал Чжао, — как сделать так, чтобы китайский народ получал конкретные результаты от своего труда?»

Чжао был волевым человеком. Он пристрастился к сигаретам в юные годы, но нашел в себе силы бросить курить накануне назначения премьер–министром. Но не отказался от выпивки. В компании легко выпивал шесть порций крепкой водки маотай.

На Чжао произвело сильное впечатление увиденное за границей — в 1979 году он побывал в Греции, Швейцарии, Франции и Англии, поразился уровню сельского хозяйства и процветанию крестьян. Чжао увидел, что нет нужды в огромных хозяйствах. Большие урожаи собирают на семейных фермах. И тогда в Китае стали поощрять семейный подряд.

На него сильно повлияла доложенная ему история. В одной из провинций крестьянам запрещали выращивать арахис, приносивший высокие урожаи, и заставляли сеять кукурузу, которая плохо росла. Чжао понял, что пора вообще перестать командовать крестьянами: пусть выращивают то, что приносит большой доход. Это быстро принесло успех. Отказ от народных коммун, созданных Мао, освободил китайских крестьян. Энергия деревни казалась фантастической. К тому же с 1979 года несколько лет подряд в стране были очень хорошие урожаи. Никто не ожидал такого рывка!

Такие же перемены Чжао произвел в промышленности. В годы маоистского социализма если предприятия что–то зарабатывали, у них это отбирали. Если работали в убыток, не наказывали…

«Наша стратегия развития индустрии, — рассказывал Чжао, — была основана на пословице: «Не начинай готовить, пока нет риса». Это означало, что в любой отрасли надо начинать с самой основы. Сначала разведать полезные ископаемые, затем наладить их добычу, проложить дорогу, и только потом строить сталеплавильный завод… Получалось невероятно затратное производство. Мы стали покупать дешевую руду в Канаде и Австралии, выплавляли сталь в прибрежных провинциях и экспортировали ее. А прибыль вкладывали в развитие индустрии! Наше огромное преимущество состояло в дешевой рабочей силе, что позволяло нам конкурировать на мировом рынке».

Архитектором реформ считается Дэн Сяопин. Он все начал. Но идея развития прибрежных провинций, создания там ориентированной на экспорт экономики принадлежит Чжао Цзыяну.

Понадобились иностранные займы на закупку оборудования, чтобы развивать свое производство. Откуда их взять? Иностранные компании не спешили приходить в Китай. Им нужна была развитая инфраструктура — дороги, вода, электричество, а чтобы ее создать, требовались солидные вложения.

Один из гонконгских миллионеров объяснил Чжану:

— Если у вас есть земля, вы можете заработать много денег. Все очень просто. Местные власти дают землю в аренду, что само по себе приносит деньги в бюджет, а получившая права на землю компания превращает пустырь в обитаемый район.

Но многие побаивались пускать иностранцев. Сказывалась травма прошлого, когда иностранные державы распоряжались на китайской территории, как у себя дома. Говорили: выделить иностранцам территорию под развитие — значит потерять суверенитет, особые зоны превратятся в новые колонии, Макао тоже первоначально отдали португальским рыбакам, чтобы они сушили на берегу сети, а кончилось тем, что Макао превратилось в колонию Португалии.

Только со стороны кажется, что у китайцев все сразу пошло, как по маслу. На самом деле борьба за реформу была долгой. Идея импорта, закупок за границей воспринималась в штыки. Мы же все обязаны делать сами! Стыдно покупать у буржуев!..

Чжао воспользовался тем, что многие развитые страны переводили производство в развивающиеся государства. Так поступали Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг… Прибрежные провинции Китая предложили свои услуги, и здесь стали размещать современные производства иностранные компании. Сотни миллионов жителей прибрежных провинций смогли выйти на мировой рынок и смело на нем конкурировали.

Чжао с завистью расспрашивал крупного тайваньского бизнесмена:

   – Как маленькому государству удалось аккумулировать такие огромные финансовые резервы?

Тот успокоил главу китайского правительства:

   – Продолжайте вашу политику реформ, открытости и развития внешней торговли. И очень скоро у вас будут большие деньги. Тайвань смог этого добиться, сможете и вы.

К 1985 году сельское хозяйство практически полностью стало рыночным. Шло сокращение плановой экономики. Чжао на XXIII партсъезде в 1987 году сформулировал принцип новой экономической системы: — Государство регулирует рынок, рынок управляет предприятиями.

Чжао и его сторонники ввели акционерные общества. Запретили министерствам и ведомствам вмешиваться в дела предприятий. Чжао хотел, чтобы руководители предприятия полностью отвечали за свою работу и были заинтересованы в успехе.

После ухода Ху Яобана сторонники твердой линии воодушевились. Они хотели наказать либералов и «восстановить порядок». Но у Чжао поддержки не нашли. Он хотел продолжения реформ, развития политической и юридической системы.

Пока Ху был генсеком, Чжао был поглощен экономическими делами, идеология находилась вне сферы его внимания. Теперь он обнаружил, что «партийные теоретики» ему постоянно мешают, ставят палки в колеса. Получая всякий раз одобрение Дэна, он стал очищать аппарат от догматиков, распустил целое подразделение в аппарате ЦК, закрыл центральный теоретический орган партии журнал Хунци («Красный флаг»). Чжао отстранял ветеранов от руководства идеологическим аппаратом, потому и стал для них врагом номер один.

Аппарат сопротивлялся, как мог. Влиятельная фракция догматиков не смирилась с переменами. Противопоставлять себя Дэну открыто мало кто решался. Подкапывались под тех, кто проводил его линию. Так добились ухода Ху. Теперь на прицеле оказался Чжао Цзыян. О нем возмущенно говорили, что он «еще больше Ху Яобан, чем сам Ху Яобан». Пытались отодвинуть его от экономики: занимайся идеологией и кадрами, а в дела правительства не влезай… Жаловались на него Дэну…

В хозяйственных делах Дэн Сяопин был непреклонен. Говорил:

китайская экономика создавалась по советской модели. Но если русские сами от нее отказались, зачем китайцам–то за нее держаться?

Он вроде бы поддерживал и политические реформы, но менее охотно. Что касается роли государства, то экономику Дэн сравнил с птицей: если слишком сильно сжимаешь ее рукой, она умрет. Если отпустишь, она улетит…

Чжао Цзыян объяснял иностранным партнерам, что хотя Дэн больше не входит в состав постоянного комитета политбюро, за ним остается роль лидера, принимающего главные решения. Пленум ЦК решил, что необходимо спрашивать совета Дэна по всем важнейшим вопросам и наделил Дэна правом созывать политбюро и принимать окончательное решение по любым вопросам.

Когда советская компартия стала разваливаться, пекинские консерваторы запаниковали. А Чжао Цзыян осознал необходимость перехода от власти людей к власти закона.

Даже успешная политика имеет свою цену. Переход к рынку привел к расцвету коррупции. Это стало острой проблемой. Власть принадлежала партийным и государственным чиновникам, которые хотели получить свою долю от развития частного бизнеса. Но борьба против взяточничества, спекуляций, расхищения государственной собственности вылилась в кампанию против экономических реформ, либерализации в экономике и в преследование тех, кто пытался вести дела по–новому. Чжао же пришел к выводу, что без политических реформ не пойдут и экономические. Коррупцию иначе не победишь. Нужна открытость, диалог с обществом, самостоятельные средства массовой информации. Он хотел, чтобы на выборах избиратели выбирали из нескольких кандидатов.

Дэн Сяопин торопил Чжао с экономическими реформами. Но не позволял ничего, что могло бы поколебать монопольную власть партии. Дэн тоже был недоволен политическим механизмом страны, бюрократизмом, сверхконцентрацией власти, клановостью. Но политические перемены он представлял себе в форме административной реформы. Он всего лишь хотел улучшить действующий механизм. Категорически не принимал многопартийность, разделение властей и парламентаризм западного типа. Несколько раз говорил об этом Чжао Цзыяну:

   – Одно из важнейших преимуществ социалистической системы состоит в том, что когда решение принято, его можно немедленно претворять в жизнь без всяких помех, вроде парламентского процесса, который очень сложен и все задерживает….

Как–то раз Дэн заметил:

   – Разве могут американцы конкурировать с Советским Союзом? Русским достаточно одного решения политбюро, чтобы начать действовать. А американцам?

Главным для Дэна была стабильность. Он смертельно боялся хаоса и ради сохранения стабильности считал диктатуру полезной. Но все же Дэн Сяопин в конце января 1989 года сказал Чжао, что передаст ему важнейший пост председателя Центральной военной комиссии. Объяснил: чтобы заставить всех стариков уйти, он сам должен подать им пример. Но события на площади Тяньаньмэнь все перечеркнули… 15 апреля 1989 года скончался бывший генсек Ху Яобан. Прощание с ним превратилось в политическую демонстрацию несогласия с официальной линией. Вновь появились дацзыбао, на сей раз не продиктованные сверху. В них жестко критиковалась компартия и сам Дэн Сяопин. Это было время, когда общество бурно реагировало на рост цен и растущую коррупцию.

Вечером 18 и 19 апреля молодежь собиралась у здания ЦК партии. 22 апреля, когда хоронили Ху Яобана, десятки тысяч студентов вышли на площадь Тяньаньмэнь. Ху многие высоко ценили. Он реабилитировал тех, кто пострадал при Мао. Он проводил реформы. И главное — он не был замешан в коррупции.

Глава правительства Ли Пэн требовал принять жесткие меры против «кучки негодяев». Его сторону принял первый секретарь пекинского горкома Ли Симинь. Генеральный секретарь Чжао Цзыян им возразил:

   – Необходимо решать вопросы путем диалога, не обострять противоречия.

«Я твердо считал, — вспоминал Чжао, — что все общество симпатизирует студенческим демонстрациям. Полагал, что все можно решить спокойно и разумно — на основах демократии и закона, путем диалога и снижения напряженности. И это поможет нашим реформам».

19 апреля Чжао побывал у Дэн Сяопина. Изложил свою точку зрения на студенческие демонстрации. Дэн с ним согласился. Чжао полагал, что сумеет постепенно убедить студентов прекратить митинги протеста и покинуть площадь.

Но он отправился с визитом в КНДР. В его отсутствие премьер–министр и руководители столичного горкома привезли Дэну пачку студенческих листовок, в которых критиковали его самого. Дэн был потрясен и согласился с ними, что выступления студентов носят «антипартийный, антисоциалистический» характер…

26 апреля опубликованная во время отсутствия генсека передовая статья в «Жэньминь жибао» оценила студенческие волнения в столице как «спланированный заговор» против партийного руководства и социалистического строя. Статья очень плохо была воспринята интеллигенцией.

4 мая главную площадь китайской столицы Тяньаньмэнь заняла восставшая молодежь. Это был откровенный протест против власти. Китайские студенты требовали не только экономических, но и политических реформ.

Чжао не согласился с авторами передовой «Жэньминь жибао». Он хотел поговорить с Дэном. Но ему ответили, что Дэн плохо себя чувствует.

8 мая на совещании в столичном горкоме Чжао предложил бороться с коррупцией и бюрократизмом, ликвидировать систему спецобслуживания высших чиновников, разработать закон о свободе средств массовой информации, все конфликты решать путем поиска согласия… Чжао считал необходимым создать специальную комиссию по борьбе с коррупцией, всерьез заняться этой болезненной проблемой и тем самым откликнуться на чаяния людей.

И в эти дни в Пекин прилетел Михаил Сергеевич Горбачев, чтобы встретиться с патриархом китайских реформ Дэн Сяопином и нормализовать советско–китайские отношения. Встреча должна была стать исторической и для России, и для Китая.

Советская делегация оказалась в Пекине в один из самых драматических моментов в истории страны. Пекинская молодежь брала пример с Советского Союза. Для студентов Горбачев был кумиром и образцом. Разочарованные нежеланием власти вступить в диалог, они решили воспользоваться приездом в Пекин советского гостя и днем 13 мая, накануне его прилета, начали на площади Тяньаньмэнь коллективную голодовку. Сначала их было две сотни человек, через несколько дней — уже три тысячи. Число участников голодовки росло. На четвертый день некоторые из них стали терять сознание.

Студенты просили Горбачева выступить перед ними на площади Тяньаньмэнь, гарантируя порядок и безопасность. Официальные власти были, разумеется, против. Окружение Михаила Сергеевича тоже не советовало ему этого делать. Если бы Горбачев поддержал восставших пекинских студентов, это принесло бы ему уважение всех правозащитных организаций в мире, но межгосударственные отношения с Китаем были бы испорчены надолго.

Вот как развивались события. 16 мая Горбачева принял Дэн Сяопин.

Разговор с Дэном сам по себе дорогого стоил. Дэн, фактически управляя Китаем, так и не занял ни одного из главных постов в партии и государстве.

— Люди хотели, чтобы я стал председателем партии, — говорил Дэн, — но я слишком стар для этого.

Михаила Сергеевича принял и генеральный секретарь ЦК КПК Чжао

Цзыян. Кстати говоря, именно Чжао предстояло официально заявить Горбачеву, что встреча двух генсеков означает восстановление отношений между партиями. Но Дэн оставил эту честь себе, предупредив Чжао, что символическая фраза будет произнесена после его беседы с советским лидером.

Вечером, после встречи с Горбачевым, Чжао собрал постоянный комитет политбюро и предложил обратиться к студентам с просьбой прекратить голодовку. В проекте обращения были такие слова: «Патриотизм студентов вызывает восхищение, ЦК и правительство одобряют их действия».

Большинством голосов заявление приняли. Но китайское руководство раскололось. 17 мая у Дэна собрались члены постоянного комитета политбюро ЦК КПК. Возник вопрос о введении военного положения в столице. Чжан возразил и остался в одиночестве.

Дэн подвел черту:

   – Чтобы ситуация не вышла из–под контроля, вводим войска в Пекин и объявляем военное положение.

Но он предупредил:

   – Только чтобы никто не знал, что я принял это решение!

18 мая Дэн улетел в Ухань. Беседовал с военным командованием. Хотел, видимо, убедиться в том, что военные поддерживают это решение и приказ будет выполнен.

Чжао Цзыян подал в отставку:

— Я не хочу быть генеральным секретарем ЦК, который бросил армию против студентов.

19 мая утром генеральный секретарь вышел на площадь Тяньаньмэнь.

«Я просто пытался уговорить их прекратить голодовку, — объяснял Чжао. — Они молоды и должны беречь свои жизни. Я понимал, что хотя им симпатизирует страна, это не имеет никакого значения для кучки стариков, занявших жесткую линию».

С десяти часов утра 20 мая ввели военное положение в ряде районов столицы. В последующие дни число митингующих на площади сократилось. Осталось несколько тысяч человек. Накануне применения силы китайское руководство нервничало и не было уверено в успехе. Военных вызвали в ЦК и приказали применить силу.

Один из генералов отказался: студенты на площади — это политическая проблема, которую следует решать путем переговоров: — Пусть мне лучше отрубят голову, чем я стану преступником.

Когда–то он кровью написал заявление с просьбой принять его на военную службу — во время корейской войны. Он считал неправильным отправлять регулярную армию на улицы города против студентов. Это может привести к кровопролитию, ведь в толпе невозможно отличить виноватых от невиновных, и повредит репутации армии. Генерала сместили с должности, исключили из партии и арестовали. Он отсидел четыре года. Подчиненных ему офицеров заставили клеймить недавнего командира и клясться в верности партии.

В партийном руководстве пошли опасливые разговоры о возможности военного переворота. Это только усилило страх перед студенческой манифестацией. Чиновники поняли: это настоящая угроза власти партии.

В ночь на 2 июня войска двинулись в сторону площади, чтобы «подавить контрреволюционный мятеж». Горожане отчаянно сопротивлялись, поджигали военную технику и сражались с солдатами подручными средствами.

Военные взяли площадь в кольцо. В ночь на 3 июня войска открыли огонь из автоматического оружия. У армейских частей не было ни оружия для разгона демонстрации (резиновых пуль), ни средств защиты (щитов, шлемов). Сначала солдаты стреляли в воздух, а потом в людей. Применили бронетехнику. Погибли несколько сотен человек.

«Мне не сказали, что я отстранен от должности, — вспоминал Чжао. — Но никто ко мне не обращался. Информация перестала поступать. Я был изолирован. До меня доносились сведения о том, что на всех совещаниях в аппарате говорят о моих «преступлениях».

Расширенное заседание политбюро продолжалось три дня, с 19 по 21 июня. Рассматривали вопрос «Об ошибках товарища Чжао Цзыяна во время антипартийных и антисоциалистических волнений и беспорядков».

Главное обвинение:

«Чжао Цзыян допустил ошибки, поддержав волнения и беспорядки и внеся раскол в ряды партии… Он проявил пассивное отношение к борьбе против буржуазной либерализации, не уделял должного внимания партийному строительству и идейно–политической работе».

Чжао попросил слово. Председательствующий посмотрел на часы и сказал:

   – Вообще–то мы уже выходим из графика. Если уж хотите выступать, то не больше десяти минут.

Чжао лишили всех постов.

Дэн Сяопин вел себя принципиально иначе, чем Мао Цзэдун, который давал руководящие указания во всех сферах жизни. Дэн выдвигал толковых людей на ключевые посты, предоставлял им возможность развернуться и поддерживал то, что работало, ценил все удачные идеи. Но страна с трудом поддавалась радикальным переменам. И Дэн легко пожертвовал двумя самыми либеральными ставленниками — сначала Ху Яобаном, а затем и Чжао Цзыяном…

Перед голосованием Дэн Сяопин заявил, как это делал когда–то на пленумах ЦК КПСС Хрущев, добиваясь единодушной поддержки:

   – Все участники заседания имеют право голосовать, даже если они не члены политбюро.

Это было нарушением устава.

3 сентября 1989 года Чжао вызвали в ЦК, где объявили, что его делом займется группа партийных следователей. Они составили толстенное обвинительное заключение. Но никаких обвинений ему больше не предъявляли. В Пекине хотели, чтобы о нем забыли.

Покидать дом он мог только в сопровождении бдительных сотрудников госбезопасности. Даже старых соратников к нему не пускали, чтобы бывший генсек ни с кем не встречался. И, уж конечно, ему запрещали беседовать с иностранцами и журналистами. Когда он приезжал заниматься спортом, зал был пуст.

12 сентября 1997 года Чжао обратился с письмом к XV партсъезду. Он изложил свою позицию: как бы ни оценивать студенческие демонстрации, нет никаких свидетельств того, что это был «контрреволюционный мятеж». Все знают, что студенты требовали борьбы с коррупцией и политических реформ, а не свержения компартии. Использование армии ухудшило отношения между партией и народом. Социальные проблемы с тех пор только обострились. Коррупция процветает… Он просил снять с него нелепые обвинения.

Ответом стало ужесточение условий его жизни. И только накануне визита Цзян Цзэминя за океан ему внезапно разрешили выйти из дома. Чтобы в США генсека не упрекали за то, что его предшественника держат под домашним арестом. Чжао Цзыяну позволили играть в гольф и посещать похороны старых друзей, которые один за другим уходили в мир иной. Потом к нему стали пускать родственников и бывших сотрудников — но тех, кто уже вышел на пенсию.

Последние шестнадцать лет своей жизни — до смерти в 2005 году — он провел в изоляции. Он сумел наговорить на магнитофон свои воспоминания — тридцать аудиокассет по тридцать минут каждая. Кассеты раздал доверенным друзьям. После его смерти они сумели все собрать, расшифровать и передать за границу, где мемуары напечатали. Очень похоже на историю воспоминаний Хрущева. История Чжао показала, что если человек сопротивляется аппарату, то найдутся жернова, которые любого сотрут в порошок…

Когда Дэн Сяопин отобрал власть у ортодоксов и начал реформы, Китаем в мире не могли нарадоваться. Когда армия разогнала студентов, собравшихся на площади Тяньаньмэнь, симпатий к Китаю поубавилось. Либеральная общественность увидела, что в Китае сохраняются многие черты тоталитарного государства.

Соединенные Штаты ввели против Китая санкции, правда, ограниченные.

«Китайцы исключительно чувствительны к тому, что может быть истолковано как вмешательство во внутренние дела — это наследие многих десятилетий разрушительного иностранного господства, — объяснял свою позицию тогдашний президент США Джордж Бушстарший. — Для этого древнего, гордого и самодостаточного народа критика со стороны иностранцев (тех, кого они все еще считают варварами и колониалистами, не понимающими Китай) оскорбительна».

Дэн Сяопин не захотел войти в историю «палачом Тяньаньмэня». И утратить мировую славу отца реформ. В начале 1992 года, когда все считали, что Китай сдал назад и отказывается от реформ, 87-летний Дэн предпринял большую поездку по южным провинциям Китая. Он потребовал дальнейшей экономической либерализации. Его поездка произвела почти мистическое действие. Начался новый этап преобразований. На всякий случай Дэн обезопасил себя от любых обвинений, называя экономические реформы продолжением революции. Это было последнее, что Дэн сделал для страны.

Реформы продолжились. Но, как и предсказывал Чжао Цзыян, пока страной правят люди, а не законы, коррупция процветает, подрывая веру людей в то, что правительство способно улучшить их жизнь. Борьба с этим злом невозможна без политической реформы.

В Пекине подчищают самые темные места. Говорят о правах человека, о демократии. Не любят неодобрительных отзывов. Помню, как

Министерство иностранных дел пересылало в редакцию журнала «Новое время», где я много лет работал, записи бесед с китайскими дипломатами в Москве, которые приходили на Смоленскую площадь выразить недовольство нашими публикациями.

Всякий раз в редакции возникал спор: писать о Китае то, что мы знаем, или не обижать китайских друзей? В конце концов приходили к выводу, что важнее всего не обижать наших читателей неправдой. Потом поток посланий из Министерства иностранных дел иссяк. Наверное, нашим дипломатам надоело пересылать жалобы.

Поклонники китайского пути требуют судить Китай по его собственным правилам, не критиковать публично пекинских лидеров, чтобы не разозлить их и не спровоцировать новое закручивание гаек.

Эта логика напоминает мне старинную китайскую притчу.

Одной великой империей управлял император — деспот, который повелел считать, что два плюс два равняются шести. Все его подданные вынуждены были подчиниться. Необходимые изменения были внесены в вычисления математиков и в школьные учебники. Когда деспот умер, его более прагматичный наследник счел необходимым пойти на некоторую либерализацию. Отныне два плюс два приравняли к пяти.

Но талантливый астроном–отшельник установил, что на самом деле два плюс два равняются четырем. Как человек далекий от политики, он и не думал привлекать к своему открытию публичное внимание, а опубликовал свои изыскания в небольшом сугубо научном журнале.

Об этой статье немедленно стало известно сотрудникам службы безопасности. Астронома арестовали. От него потребовали публично отречься от своих взглядов. Упорный астроном стоял на своем и мужественно переносил пытки. Тогда его привели к начальнику службы безопасности, который не стал его бить, а лишь укоризненно заметил:

— Неужели ты не понимаешь, что если ты будешь продолжать настаивать на своем заблуждении, то могут вернуться мрачные времена, когда два плюс два равнялись шести?..

Трудно со стороны понять устремления Китая. Китайцы не уверены, что разум западного человека способен постичь сложность любой ситуации. Здесь — загадочное для европейца лицо Дальнего Востока, лицо, лишенное в своей застывшей непроницаемости всяких признаков «зеркала души». Показать, что творится в твоей душе, значит, нарушить всякие приличия, потерять лицо. Дерево дорожит своей корой, человек — своим лицом, говорят китайцы.

Переговоры с китайцами напоминают тщательно отрепетированную пьесу, в которой нет ничего случайного, и в то же время все выглядит экспромтом. Китайцы помнят каждое ваше слово. В свою очередь каждое замечание, сделанное китайцами, является как бы частью мозаики, общей картины. У европейцев создается впечатление, будто они ведут бесконечный разговор с неким единым организмом, который все помнит и, кажется, обладает неким единым, интегральным интеллектом. Это порождает трепет и бессилие перед подобной самодисциплиной и преданностью своему делу. Миллиардный Китай вообще многим внушает благоговейный страх.

Другая древняя китайская традиция — никогда не показывать своей заинтересованности в сотрудничестве с иностранцами. Те предложения, с которыми китайцы соглашаются, выполняются с поистине волшебной эффективностью. Другие идеи просто растворяются в непробиваемых облаках приторно вежливых фраз.

Старый спор между Россией и Китаем, спор из–за того, где проводить границу между нашими странами, продолжался многие годы. Подписали договор, и дипломаты занялись демаркацией и делимитацией границы, то есть устанавливали, где она точно должна пройти. Но некоторые дальневосточные и не только дальневосточные российские политики публично заявляли, что договор противоречит интересам России, что отдаем Китаю часть российской территории. В Китае эти заявления воспринимали очень болезненно.

Российский пограничный генерал, начальник комиссии по демаркации границы с Китаем ушел в отставку со скандалом, когда оставалось установить всего девять пограничных столбов. Генерал заявил, что не желает участвовать в передаче Китаю стратегически важной российской территории… ЧП не районного масштаба вновь пробудило старый страх перед великим дальневосточным соседом — Китайской Народной Республикой.

Заметные российские политики, в первую очередь тогдашний губернатор Приморья, говорили, считали, что демаркация границы в соответствии с договором 1991 года превратилась в передел границы, причем в ущерб России, призывали денонсировать договор с Китаем. Они сумели мобилизовать общественное мнение российского Дальнего Востока. Наверное, это выглядело очень патриотично: стучать кулаком по столу и говорить, что договор с китайцами надо порвать. Тот, кто так говорит, не понимает главного. Такие же суперпатриоты есть и по ту сторону границы. Причем среди одного миллиарда трехсот миллионов китайцев их даже больше. Если бы Россия нарушила договор, сорвала демаркацию границы, китайские суперпатриоты считали бы, что руки у них развязаны….

Специалисты в один голос говорили: впервые в истории оформлена граница. Радоваться надо! Китайцы отказались от своих претензий.

— Дэн Сяопин сказал: у нас были претензии, но мы этот вопрос закрываем, подписываем документы и все, — рассказывал Александр Николаевич Панов, который в ту пору был заместителем министра иностранных дел России и отвечал за дальневосточное направление. — На два года мы приостановили процесс демаркации. Проводили проверки, совещались, обсуждали и пришли к твердому выводу: уступок нет. Все законно. Отдаем, но и получаем. И нет иного пути обеспечить надежность границы.

Точная граница проводилась впервые в истории отношений двух стран. Российские дипломаты работали с картами много лет…

Если одни подозревают Пекин в зловещих замыслах, то другие столь же ошибочно полагают, будто Китай готов всегда и во всем выступать с Россией единым фронтом против Запада.

Когда началось расширение НАТО на восток, в нашей стране звучали призывы свернуть отношения с Западом, перевооружить армию и искать новых союзников. Рисовалась идея анти-НАТО, то есть союза государств, которые бы противостояли Североатлантическому блоку. Больше всего рассчитывали на Китай. Но Пекин заявил, что ни в какие блоки и союзы входить не станет.

Китайское выражение «испить иностранных чернил» означает приобщиться к западной науке. Стремление получить иностранное образование всегда было формой нового подхода — использовать западные знания для сохранения китайских идеалов. Все западное следует изучить, чтобы побить Запад его же собственным оружием. Но китайское должно быть лучше иностранного. На одном небе не могут гореть два Солнца. Китай никогда не имел равного себе союзника. Древняя китайская традиция — никогда не показывать какой–либо необходимости в сотрудничестве с иностранцами. А когда грозит опасность, Китай — так было на протяжении всей его истории — всегда стремится столкнуть своих потенциальных противников друг с другом.

«Умение китайских лидеров разбираться во внешней политике выше, чем у всех, с кем я когда–либо встречался», — признает Генри Киссинджер.

Китай ищет гарантии своей безопасности, создавая себе репутацию страны, ни в чем никому не уступающей. Главное доказать, что страна будет защищать свою честь и территориальную целостность любой ценой. Пекин ведет себя так, словно малейшая уступка станет для него полным поражением, поэтому обязан отвергать уступки и компромиссы с таким ожесточением, словно речь идет о национальном выживании.

Китайские лидеры — самые несентиментальные проводники политики равновесия сил. Часто, будучи слабыми в военном отношении, они побеждали, так как понимали и использовали в своих целях психологию и предрассудки чужеземцев. Китай, когда ему грозит опасность, умело сталкивает своих противников друг с другом.

Руководители Китая действуют в стиле классических традиций европейских государственных деятелей. Коммунистические лидеры оценивают потребности в сохранении равновесия сил хладнокровно и невозмутимо, не позволяя довлеть над собой никаким соображениям идеологического порядка или эмоциям. Это специалисты в области эквилибристики, знатоки теории относительности.

Китай не рискнет поставить свое выживание в зависимость от доброй воли державы, занимающей господствующее положение на мировой арене. И не позволит возможному противнику накопить силы, обеспечивающие ему подавляющее превосходство над остальными странами.

От противостояния Москвы и Вашингтона выиграл третий крупный игрок — Китай, который ни с кем и никогда в союзы и коалиции не вступает. К концу холодной войны Китай невероятно поднялся и оттеснил нашу страну с позиции второй державы в мире.

Неоправданные надежды на Китай не сбываются. Похоже, у нас часто не понимают китайцев, неверно судят об их намерениях и амбициях.

По китайской традиции оценить человека можно только после того, как он закончит земной путь. Но роль Дэн Сяопина оценили еще при его жизни. Его почти единодушно называют одним из выдающихся реформаторов современности. В наследство от Мао он получил нищее государство с разваленной экономикой и запуганным народом. Дэн вернул гигантский Китай к нормальной жизни. Он сумел преобразить страну путем постепенных реформ.

Он правил Китаем, находясь как бы в тени, отказываясь от первых постов в государстве. Это был его стиль — не вмешиваться в мелочи. Он сидел, лежал, думал, наблюдал, и пока обсуждались вопросы, которые не касаются кардинальных проблем, он спокойно взирал на ход дел. Но когда речь шла о судьбе реформ, Дэн Сяопин поднимался с постели и говорил, что он думает по тому или иному поводу.

Это вполне отвечает китайским, восточным традициям. Невидимый властитель рождает в народе чувство страха. Не очень точно называть Дэна коммунистом. Он, скорее, китайский националист, традиционный китайский правитель, создающий крепкое государство. Дэн Сяопин дал Китаю экономическую свободу, но жестоко подавлял попытки радикальных политических реформ.

Мао считал себя философом, его кабинет был завален книгами. Дэн предпочитал проводить время за картами. Он был любителем бриджа. С бравадой говорил, что из марксистской литературы читал только «Манифест коммунистической партии» и ныне забытую «Азбуку коммунизма», написанную некогда Николаем Ивановичем Бухариным.

Жестокая расправа над взбунтовавшимися весной 1989 года студентами на площади Тяньаньмэнь была продиктована страхом перед беспорядками и хаосом, перед распадом общества и страны. Китайские лидеры боятся митингов, собраний, демонстраций. Они хотят одного — стабильности. Выборы для них — та же смута.

Расправу осудил тогда почти весь мир. Через несколько лет на события стали смотреть несколько иначе. Многие специалисты по Китаю робко говорят, что, возможно, Дэн был прав, иначе бы миллиардный Китай погрузился в пучину хаоса и беспорядков…

Характерно, что кровавое подавление студентов на площади Тяньаньмэнь в 1989 году не привело к свертыванию экономических реформ, как этого все ожидали.

— Реформы будут продолжаться, независимо от того, буду я жив или нет, буду я занимать какой–то пост или нет, — обещал Дэн Сяопин бывшему президенту США Ричарду Никсону. — Этот курс, та политика, которая была определена под моим руководством, ни в коем случае не будет изменена.

Уход Дэн Сяопина не изменил курса. Китай больше не принадлежит харизматическим лидерам. В Пекине у власти деловые люди, которые строго соблюдают правила игры. Не очень ясно, действительно ли они верят в социализм, или просто считают необходимым сохранять идеологические вывески, опасаясь, что отказ от социализма может разрушить страну.

Мао Цзэдун когда–то доказывал государственному секретарю США Генри Киссинджеру, что когда речь идет о внешней политике, национальным интересам следует отдавать предпочтение перед идеологическими разногласиями. Китайцы мастера забывать об идеологии, когда она идет вразрез с их национальными интересами.

Человек, который шестнадцать лет управлял Китаем, архитектор китайских реформ Дэн Сяопин, ушел в мир иной вечером 19 февраля 1997 года.

Дэну было много лет, последние годы он совершенно отошел от дел, явно тяжело болел, но одно только его имя гарантировало, что Китай продолжает идти по пути реформ. Этот маленький человек до последних дней своей жизни обладал каким–то фантастическим магнетизмом, способностью убеждать людей и подчинять их своей воле.

В те дни в Китае повсюду висели портреты Дэна и лозунги: «Дорогой товарищ Дэн Сяопин! Ты бессмертен!» В Москве в огромном здании китайского посольства, которое находится на улице Дружбы, тоже царил траур. Посол в России Ли Фэнлинь, который знал Дэн Сяопина, работал с ним, искренне переживал его смерть. Когда посол давал мне интервью, то не справился с эмоциями и заплакал…

Казалось, Китай снова вступает в период неопределенности. Мир строил самые разнообразные прогнозы относительно будущего Китая. Сохранится ли власть в руках нынешнего политбюро или в Пекине начнется борьба, как это произошло после смерти Мао Цзэдуна? И вообще, что ждет страну в ближайшем будущем? Продолжатся реформы или они будут постепенно остановлены? Не приведут ли все–таки экономические реформы к политическим? И не закончатся ли политические реформы развалом страны, хаосом? Не рассыпется ли коммунистическая империя, как это произошло с Китаем после распада империи Маньчжу в 1911 году?

Дэн Сяопин завещал кремировать себя, а прах развеять над морем.

Почетную миссию — развеять прах Дэн Сяопина над морем — поручили Цзян Цзэминю. Это было самым надежным подтверждением его роли нового хозяина страны.

После студенческих манифестаций на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года все гадали, кто будет новым руководителем Китая. Называли разные имена, но Дэн Сяопин неожиданно предложил на пост генерального секретаря ЦК компартии кандидатуру Цзян Цзэминя, который был первым секретарем Шанхайского горкома. Возможно потому, что в Шанхае в тот период было спокойно, студенты продолжали учебу и не стали выходить на улицы. Если Чжао Цзыян проявил непозволительный либерализм и сочувствовал студентам, требовавшим демократии, то Цзян Цзэминь в склонности к демократии и к политическим реформам замечен не был.

У него двое детей. Старшего сына во время культурной революции отправили на перевоспитание в деревню. Затем он получил возможность окончить университет, учился и в США. Младший сын отслужил в армии, поработал на заводе.

Дэн Сяопин предпочитал зимой отдыхать именно в Шанхае. Цзян Цзэминь создавал Дэну все необходимые условия для отдыха и имел возможность много времени проводить с Дэном, беседовать с ним. Так шел к власти и Михаил Горбачев, у которого в Ставрополье отдыхал и председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов, и другие члены политбюро. Цзян Цзэминь был симпатичен Дэну еще тем, что он твердо управлял Шанхаем и не имел связей в Пекине.

В 1955 году будущий генеральный секретарь год стажировался в Москве на заводе ЗИЛ (тогда он назывался ЗИС). Поэтому он немного говорил по–русски, а также по–румынски и по–английски. На встрече лидеров Шанхайской организации сотрудничества Цзян Цзэминь спел куплет из «Калинушки», на память читал Константина Симонова «Жди меня»… Он любит поэзию и, как говорят, сам пишет стихи. В узком кругу охотно поет арии из популярных китайский опер. Играет на бамбуковой флейте, на фортепьяно, на губной гармошке.

Поначалу Цзян Цзэминя считали временной фигурой. Казалось, ему не хватает опоры в аппарате. В отличие от своих предшественников он улыбался, рассказывал анекдоты, любил в разговоре подпустить иностранное словечко. Он легко устанавливал неформальные отношения с иностранными партнерами, что было немыслимо для других китайских вождей.

«Во время нашей встречи, — вспоминала руководившая американской дипломатией Мадлен Олбрайт, — китайский лидер был любезен и изо всех сил старался показаться космополитом. Он расцвечивал свой разговор репликами на русском языке, сыпал английскими цитатами, читал стихи. Когда Цзян улыбался, а это случалось часто, он напоминал мне Чеширского Кота».

Цзян Цзэминю трудно давалось восстановление отношений с

Соединенными Штатами из–за трагедии на площади Тяньаньмэнь. После своего назначения в ноябре 1989 года он пригласил Генри Киссинджера, к которому в Пекине питают особую симпатию. Генеральный секретарь просил передать в Белый дом:

— Между США и КНР нет серьезных разногласий помимо тайваньской проблемы. У нас много общих интересов. Что касается Китая, то мы держим дверь открытой. Мы готовы откликнуться на любой позитивный жест США.

Цзян поделился с американским гостем собственными соображениями относительно событий на площади Тяньаньмэнь. Китайское правительство психологически не было готово к этим событиям. Судя по его словам, героев там было немного — ни среди студенческих лидеров, ни среди партийных, которые проявили свою неэффективность перед лицом беспрецедентного вызова.

«Когда в Вашингтон приехал Цзян Цзэминь, вечером я пригласил его для неофициальной встречи, — рассказывал тогдашний президент Билл Клинтон. — Меня беспокоили подавление гражданских прав в Китае и судьба находившихся в заключении диссидентов. Я попросил Цзяна освободить некоторых из них… Мы вели дискуссии о том, какие перемены и какие свободы может позволить себе Китай, чтобы в нем не начался внутренний хаос».

Билл Клинтон стал первым президентом, который приехал в Китай после подавления студенческих выступлений.

«Вечером Цзян и его жена пригласили нас на ужин в свою официальную резиденцию, которая находится на берегу тихого озера в комплексе зданий, где живет высшее руководство, — пишет Клинтон в своих мемуарах. — Чем больше я узнавал Цзяна, тем больше он мне нравился. Он был очень интересным человеком, несколько странным и довольно самолюбивым, но всегда готовым выслушать разные мнения».

Появление Цзян Цзэминя в роли первого человека означало, что Китай вступил в новый период своей истории. На смену харизматическим лидерам, будь то Мао Цзэдун или Дэн Сяопин, приходили менеджеры и экономисты, соблюдающие законы и правила. В китайской конституции записали, что премьер–министр может занимать свой пост только два срока, и когда пришло время, глава правительства Ли Пэн действительно покинул свой пост. Это был первый случай в истории социалистического Китая, чтобы член политбюро ушел в отставку по возрасту.

Его сменил Чжу Жунцзи, недавний соратник генерального секретаря по Шанхаю. Он был всего лишь пятым главой правительства в истории народного Китая.

Чжоу Эньлай, соратник Мао Цзэдуна, возглавлял правительство с 1949 года до самой смерти в 1976‑м. Его ненадолго сменил Хуа Гофэн. Дэн назначил премьер–министром реформатора Чжао Цзыяна, судьба которого нам уже известна. После этого десять лет правительство возглавлял осторожный Ли Пэн…

Чжу Жунцзи родился в бедной семье в 1928 году в провинции Хунань, на родине Мао Цзэдуна. В пять лет потерял родителей, остался сиротой. Природные способности помогли ему окончить школу и поступить в университет в Пекине.

Будущий премьер–министр Китая несколько лет вынужден был ухаживать за свиньями и преподавать в заводском училище. В китайском руководстве много бывших репрессированных, тех, кого отправили в деревню на перевоспитание, и кого вернул из политического небытия Дэн Сяопин. Но они все пострадали во время «культурной революции», то есть в шестидесятые годы. А Чжу Жунцзи попал в число врагов народа на десять лет раньше, в пятидесятые. Он работал в Госплане, но в 1957 году, во время очередной кампании по выявлению врагов народа его исключили из партии и отправили в деревню на перевоспитание.

Через двадцать лет его вернул к работе Дэн Сяопин. Чжу очень быстро поднимался по служебной лестнице. В 1987 году его отправили мэром в Шанхай. Партийным секретарем в Шанхае был будущий глава Китая Цзянь Цзэминь. Тогда они вдвоем руководили вторым по значению городом страны, потом вместе возглавили весь Китай. Говорят, что в Шанхае в первый же день Чжу потребовал от начальников туристического ведомства привести в порядок все общественные туалеты…

Шанхай — это олицетворение самой жизни. Нет другого места на земле, где бы так кипела жизнь. Но так было не всегда. Мао Цзэдун наказал Шанхай за его империалистическое прошлое. Он задавил жизнь в городе. Это был город хунвэйбинов, куда не пускали иностранцев. Наследники Мао наказали Шанхай за яростное участие в «культурной революции». Даже когда в других провинциях начались экономические реформы, Шанхай еще долго оставался в стороне.

Зато теперь Шанхай стал локомотивом экономического развития страны. Он находится у устья реки Янцзы, богатейшего района Китая, который дает треть национального продукта. Чжу Жунцзи добился привлечения в Шанхай огромных иностранных инвестиций. При этом он лишил чиновников пышных застолий за казенный счет и сократил количество подписей, необходимых для создания совместных предприятий.

Чжу Жунцзи шумно, заметно вошел в политику. Очаровал публику своим юмором и откровенностью. Он говорил резко и жестко. Не скрывал своих эмоций. Когда он был чем–то недоволен, то давал волю гневу. Когда смеялся, то от души. Он окружил себя талантливыми людьми, потому что был наделен умением зажигать в людях интерес к работе, что редкость в Китае. У него было чувство юмора, он способен насмешить людей, что фантастическая редкость в Китае. И никаких политических амбиций! Он знал, что через пять лет уйдет на пенсию. Он просто делал то, что считал нужным.

Премьера уважало молодое поколение технократов — за его нелюбовь к церемониям и пустым речам. Западные бизнесмены — за экономические знания, умение вникать в детали и способность к неожиданным решениям.

Чжу Жунцзы обещал сократить аппарат, реорганизовать банковскую систему и что–то сделать с убыточными, нерентабельными и отсталыми государственными предприятиями. Он сказал, что придется покончить с бесплатной раздачей жилья.

Жилье стоит денег, говорит он. Понимал, что эти слова никому не понравятся.

— Я вступаю на минное поле, — сказал он.

Он был популярен среди простых китайцев, но партийный и государственный аппарат подозрительно наблюдал за его действиями, потому что многие бюрократы потеряли свои места в результате его реформ.

После ухода и Цзян Цзэминя на пенсию в 2002 году партию возглавил Ху Цзиньтао, а в 2003‑м его избрали председателем КНР.

По китайской терминологии Мао Цзэдун — лидер первого поколения. Дэн Сяопин был лидером второго поколения, Цзянь Цзэминь принадлежал к третьему поколению, а сменивший его Ху Цзиньтао — лидер четвертого поколения.

Ху Цзиньтао успел получить высшее образование до того, как система образования рухнула во время «культурной революции». Он сделал карьеру в комсомоле. В тридцать девять лет самый молодой член ЦК партии, в сорок девять — член политбюро. Он руководил партийной организацией в Тибете, где сильны сепаратистские настроения, и дважды безжалостно подавил антиправительственные восстания — в 1988 и 1989 годах.

Еще недавно китайские вожди были людьми советского воспитания. Им на смену пришли те, кто свободно говорил по–английски и знал толк в бизнесе. Они выделяли иностранным инвесторам землю под строительство, создавали свободные экономические зоны и завалили весь мир китайскими товарами.

Цзян Цзэминь и Чжу Жунцзи обеспечили вступление Китая во

Всемирную торговую организацию в 2001 году. Но их преемники Ху Цзиньтао и премьер–министр Вэнь Чжибао не выдержали атак со стороны новых левых — коалиции марксистов–догматиков и консерваторов — и приостановили, затормозили экономические реформы.

Однако после вступления в ВТО экспорт рос на тридцать процентов в год. Инвестиционный и производственный бум создавал впечатление, что Китай неумолимо растет. Эксперты пропустили накопление Китаем значительного долга — в основном из–за плохих кредитов и неудачных инвестиций. А ведь глава правительства Вэнь Чжибао сформулировал «парадокс четырех не»: за внешней мощью китайской экономики таится структура, которая становится нестабильной, несбалансированной, нескоординированной и неустойчивой.

1 июля 2011 года коммунистическая партия Китая отметила свое 90 летие. КПК — самая многочисленная партия в мире: почти девяносто миллионов человек, население немаленькой страны. Членство в партии по–прежнему необходимо для успешной карьеры. Даже те, кто не так уж сильно любит партию, нуждаются в ней. Без партбилета не продвинешься.

Партийный аппарат определяет все стороны жизни страны через государственные и правительственные учреждения. Отделы ЦК контролируют все важнейшие структуры в стране — вооруженные силы, спецслужбы, средства массовой информации, суды и государственные предприятия. Номерные знаки лимузинов по–прежнему наглядно демонстрируют подлинную иерархию в обществе. В городе машина первого секретаря имеет номер 00001, у мэра города — 00002. Все высшие чиновники соединены системой прямой телефонной спецсвязи, которую здесь именуют «красной машиной».

В типичных для нового Китая зонах развития высоких технологий, где сконцентрированы самые передовые предприятия, секретари парткомов вдохновенно рассказывают о том, как народ любит и ценит партию. Объясняют:

   – ЦК КПК вырабатывает курс, сочетая марксизм с современными условиями. А местные партийные комитеты сочетают курс ЦК с местными условиями. Никакого догматизма. Задача коммуниста состоит в том, чтобы не он один, а все стали богатыми. В уставе партии сказано, что руководящие кадры — это слуги народа. Если они гоняются за личным интересом, значит, не годятся на роль партработников. Партийно–государственный аппарат скроен по знакомой нам схеме. Но в отличие от советского — куда более эффективен. Трудолюбие, прилежание, высокая трудовая мораль — все эти свойственные китайскому обществу качества, воспитанные конфуцианством, распространяются и на чиновничество.

Конфуцианство — это больше чем религия. Это свод морально–этических правил и норм, которые в значительной степени определяют жизнь целого общества.

В эпоху Мао Цзэдуна из китайцев пытались выбить конфуцианство. Обычно спокойный глава правительства Чжоу Эньлай взорвался в разговоре с американской делегацией, услышав утверждение о том, что марксизм продолжил традиции Конфуция.

   – Конфуцианство — доктрина социального принуждения! — возразил Чжоу. — Марксизм — это философия освобождения.

Конфуций призывал к социальной гармонии. Мао же идеализировал революции и борьбу. Он требовал полного разрыва с прошлым и постоянного обновления. Он не позволял людям просто жить. Он надеялся пробудить в народе такую энергию, которая приведет к великим свершениям. Потому вновь и вновь подвергал китайцев невыносимым испытаниям. При Мао страна находилась в постоянном кризисе. И над всеми, даже самыми преданными Мао людьми, всегда висела опасность оказаться в опале. И почти никто не избежал этой судьбы. Почти все соратники Мао в конце концов стали жертвой чисток и подверглись репрессиям.

Маршал Линь Бяо в предисловии к «Выдержкам из произведений Мао Цзэдуна» (знаменитой красной книжечке) писал: «Идеи Мао Цзэдуна — как только ими овладеют широкие массы — станут неиссякаемой силой, всесокрушающей атомной бомбой».

«Культурная революция» была попыткой Мао воспитать идеологически чистое молодое поколение революционеров, беспощадных к внутренним и внешним врагам. Это была своего рода гражданская война, расколовшая многие семьи: дети против родителей.

Конфуцианство — это золотые правила: рационализм, государственная польза, умеренность, отказ от личного в пользу общественного, чувство долга, уважение к старшим, неукоснительное следование правилам и ритуалам. Эти правила впитываются с детства. Сходное влияние оказывал и буддизм в китайском варианте. Буддизм тоже учит строгой социальной этике.

«Что называется долгом человека? — писал Конфуций. — Отец должен проявлять родительские чувства, а сын — почтительность, старший брат — доброту, а младший — дружелюбие, муж — справедливость, а младшие — покорность, государь — человеколюбие, а подданные — преданность».

Конфуций родился в 551 году до нашей эры на востоке Китая. Идеи Конфуция изложены в книге «Лунь юй» («Суждения и беседы»). Вот еще одно из его суждений: «Старые должны жить в покое, друзья должны быть правдивыми, младшие должны проявить заботу о старших… В общении с отцом или матерью проявляй мягкость и учтивость. Если видишь, что твои желания им неугодны, все равно проявляй почтительность — не противься их воле».

Творения Конфуция для китайцев — смесь Библии с конституцией. В императорские времена знание трудов Конфуция было обязательным для государственной карьеры.

Китайцы ответственно относятся к своему делу. Они думают о необходимости добиваться успеха. Они дисциплинированны. Они соблюдают иерархию и почтительны к старшим. Они согласны идти на жертвы ради семьи и будущего. Внутренне готовы к аскетизму, осуждают излишнее потребление, что помогает накапливать средства и вкладывать их в производство. Они хотят работать и зарабатывать и привыкли рассчитывать только на самих себя.

— Мне многие китайские друзья, — рассказывал профессор Евгений

Бажанов, который работал в нашем посольстве в Пекине, — говорят, что

в России все очень любят рассуждать о политике. Приходишь в кафе или на стадион, — обсуждают политические темы… У китайцев это не принято. Идешь по китайской улице и слышишь, о чем люди говорят. Звучат ключевые слова: юань, доллар, купил, продал… Вот, чем они заняты, хозяйственными делами и бизнесом. Они нам говорят: вы слишком много времени тратите на болтовню, на споры, кто прав, кто виноват. А китайцы друг друга спрашивают: за сколько продашь? За сколько купишь?..

Почему Юго–Восточная Азия стала примером экономического успеха, а Африка так и осталась голодной и нищей, живущей за счет финансовой помощи Запада? Почему в Юго–Восточной Азии создаются современные телекоммуникационные системы, а в Африке соседу не позвонишь домой? Почему руководители стран Азии сражаются за отмену торговых барьеров, а африканские лидеры перерезают горло соседям, потому что те принадлежат к другому племени?

Такие африканские страны, как Уганда, в момент получения независимости в начале шестидесятых годов ХХ столетия были на пороге экономического подъема, по уровню жизни опережали некоторые азиатские государства. Но африканские правители довели эти благополучные страны до катастрофы. Статистика: больше всего детей в возрасте до пяти лет умирает в Африке. Здесь больше всего болеют заразными заболеваниями, здесь меньше всего людей доживает до пятидесяти и меньше всего учатся. Часть мирового рынка, которая приходится на долю африканских стран, упала вдвое с семидесятых годов ХХ века.

Малайзия и Сингапур тоже были колониальными державами, но это не помешало им добиться успеха. Что толку вспоминать колониальное прошлое Африки?.. Не хватает ресурсов? В Сингапуре вообще ничего нет.

Есть более простые объяснения неудач. Китай сильно поражен коррупцией, но за Африкой ему не угнаться. В Азии любят рассказывать такой анекдот. Африканец и азиат когда–то учились вместе. Через много лет африканец приезжает к гости к азиату. Видит прекрасный дом, «мерседес», плавательный бассейн и слуг. Удивляется:

   – Как тебе это удалось?

Азиат подводит африканца к окну и говорит:

   – Видишь эту дорогу?

Тот видит прекрасную современную дорогу. Азиат скромно говорит:

   – Десять процентов ассигнований мои.

Через год азиат навещает африканца. Видит огромное поместье, дюжину «мерседесов», армию слуг.

   – Как тебе все это удалось?

Африканец подводит азиата к окну:

   – Видишь дорогу?

Азиат изумленно говорит:

   – Но здесь нет никакой дороги!

   – Верно, — говорит африканец, — все сто процентов мои…

Африканцы, объясняя свои неудачи, жалуются на наследство колониализма, апартеид и холодную войну. Африканцы считают, что белые у них в неоплатном долгу, и все ждут, что долг им вернут. Но не хотят смотреть в глаза реальности. Неуспехи и конфликты на континенте — это творение их собственных рук. Африке не хватает честности и открытости в деятельности властей.

   – Мой опыт управления Сингапуром, — сказал Ли Куанъю, открывая в 1994 году международную конференцию, посвященную 2545-летию Конфуция, — особенно в трудные годы, убедил меня, что мы не смогли бы преодолеть наши трудности и препятствия, если бы подавляющая часть населения Сингапура не вдохновлялась конфуцианскими ценностями.

Что же он понимает под конфуцианскими ценностями?

Ли Куанъю объяснял:

   – Отношения между отцом и сыном базируются на любви; отношения между правителем и министром должны базироваться на справедливости; муж и жена должны с вниманием относиться к сфере деятельности друг друга; отношения между старыми и молодыми должны находиться в надлежащем порядке; отношения между друзьями базируются на верности. Жители Сингапура считали, что интересы общества выше их собственных интересов.

Сингапур и Тайвань, где живут китайцы, десятилетиями демонстрируют фантастические успехи в экономике. В основе — сформированные китайским сообществом ценности. Например, и для Тайваня, и для Сингапура характерны необычайно высокие темпы роста сбережений. Люди откладывали на будущее треть заработанного.

Ли Куанъю, тогда еще премьер–министр Сингапура, в 1976 году впервые побывал в Китае. Вернувшись, с горечью заметил:

   – Если бы вы тоже увидели сейчас землю наших предков, то, вернувшись домой, целовали бы сингапурскую землю.

С тех пор многое изменилось в Китае. Людям дали возможность работать и зарабатывать. Все государства, входящие в конфуцианский мир, невероятно преуспели. Страны Юго–Восточной Азии за последние полвека от нищеты перешли к процветанию и вошли в круг развитых государств.

И генеральный секретарь, и премьер–министр сознают, что способность партии остаться у власти зависит от умения обеспечить народу достойный уровень здравоохранения, образования, охраны окружающей среды. Добиваться экономического развития при сохранении социальной гармонии. Теперь повсеместно изучаются идеи Конфуция. В январе 2011 года в центре Пекина ему поставили памятник.

Главный вопрос: сможет ли компартия продолжать управлять огромной страной, не меняясь сама? Или же коммунистическая система рухнет, будучи не в силах разрешить внутренние проблемы: невероятное неравенство между бедными и богатыми, чудовищное загрязнение окружающей среды, возмущение национальных меньшинств: тибетцев, уйгуров и монголов?

Дэн Сяопин пытался побороть коррупцию, ему это не удалось. А кому это по силам? Коррупция была и при императорах, и при гоминдане, и при компартии. Видно это неизбежно, если страной бесконтрольно управляет огромная бюрократия.

Как от этого спастись? Китайцы отвечают:

   – В Сингапуре же нет коррупции. Это пример для нас.

Внутри руководства явно существуют разные мнения. Одни — сторонники более открытой системы, говорят:

   – Движение к демократии неостановимо. Свобода слова необходима.

Другие так не считают:

   – Многопартийная система не нужна Китаю. Мы потеряем то, что создали.

Одни синологи уверены, что нынешняя политическая система обречена:

невозможно остановить историю. Другие предполагают, что страна вступает в длительный период стагнации. Третьи видят признаки серьезных перемен внутри компартии. Вместо маоизма цементирующей общество идеологией становится национализм.

С 2002 года богачи тоже могут вступать в компартию. Каждый третий китайский миллиардер — член партии. Многие из них избраны в состав Всекитайского собрания народных представителей (аналог парламента). В конгресс США таких богатых людей не выбирают. В Китае больше восьмисот долларовых миллиардеров (в США значительно меньше) и шестнадцать с половиной миллионов долларовых миллионеров! Целый город миллионеров…

Есть ли смысл столь преуспевшим людям так уж рьяно требовать политических перемен с неясным результатом? Свобода много зарабатывать и тратить деньги по собственному усмотрению, устраивать свою жизнь комфортно для многих важнее туманной перспективы многопартийной демократии и разделения властей…

Считалось, что по мере того, как Китай станет богаче, политические перемены станут неизбежными, люди потребуют реформ, и элита, понимая необходимость перемен, пойдет обществу навстречу… Китай становится богаче, но пока что нет признаков политических реформ.

Пока руководство страны обеспечивает высокий уровень экономического роста и сдерживает инфляцию, система остается стабильной. С чем же сравнить китайскую компартию, демонстрирующую уникальные способности к адаптации и выживанию? Может быть, с католической церковью?

Постоянный комитет политбюро ЦК компартии Китая по–прежнему заседает в Запретном городе, в бывшем императорском дворце, где когда–то плели интриги наложницы и евнухи. И сегодня заседания проводятся в секрете. Членам политбюро не нужно выходить на публику, давать интервью и рассказывать о принятых решениях.

Текущую политику определяет постоянный комитет политбюро из семи человек. Эти семеро управляют страной. Они, как когда–то советское политбюро, одеты почти одинаково. На торжественных заседаниях они даже хлопают в унисон.

Генеральный секретарь, становясь главой партии, получает огромную власть. Но и он зависит от мнения других членов партийного руководства, в постоянном комитете политбюро всегда находятся сильные фигуры со своим мнением. Генсек не подписывает важных бумаг, не получив согласия других членов постоянного комитета политбюро.

В политбюро не голосуют. На советский манер решения принимаются только консенсусом, так что у каждого фактически есть право вето. На позиции членов политбюро влияют не политические симпатии и антипатии, а ведомственные интересы.

Глава Китая придает большое значение расстановке высших кадров. Как говорит председатель Си Цзиньпин, жизнь похожа на рубашку:

неправильно застегнешь верхние пуговицы, и все остальные пойдут наперекосяк.

В конце 2012 года прошел XVIII съезд компартии Китая. Ху Цзиньтао ушел на покой. 15 ноября партию возглавил Си Цзиньпин. 14 марта 2013 года на сессии Всекитайского собрания народных представителей его избрали еще и председателем Китайской Народной Республики, иначе говоря, президентом страны.

Говорят, что Си Цзиньпин считает, что именно люди его поколения, дети видных революционеров — «законные наследники» традиций и достижений своих родителей и потому должны управлять Китаем. Вроде бы он пренебрежительно относится к тем, кто происходит не из семей старых революционеров и заслуженных партийцев. Воспринимает их как «сыновей лавочников», ведь их родители не сражались и не умирали за революцию.

Его отец Си Чжунсюнь, один из соратников Мао, будучи очень молодым, стал заместителем главы правительства. Будущий председатель Си родился в 1953 году. Мальчик рос в привилегированной семье. Таких, как он, называли «красными принцами». Все определялось родительским рангом в правящей иерархии: спецраспределитель, детский сад, машина, обслуживающая семью. Детям обещали, что и они со временем займут видное место в руководстве страны.

Но отец впал в немилость, как это часто случалось при Мао. Обвинили в участии во внутрипартийном заговоре, лишили всех постов, в 1965 году сослали в провинцию. А в годы «культурной революции» арестовали и избивали, обвинив в том, что у него дома секретный передатчик — для связи с иностранными разведками.

Будущему председателю Си было всего четырнадцать лет. Его вырвали из семьи, из привычной жизни. Он сам рассказывал, как им занялась группа хунвэйбинов.

   – Ты сознаешь, насколько серьезны твои преступления?

   – Вы сами можете это оценить, — ответил Си. — Достаточно ли этого, чтобы казнить меня?

   – Мы можем казнить тебя сто раз, — пригрозили хунвэйбины.

«На мой взгляд, — вспоминал Си Цзиньпин, — не было никакой разницы между казнью сто раз или один раз, так зачем бояться сто раз? Они хотели напугать меня, сказав, что теперь мне придется ощутить демократическую диктатуру народа, и что у меня осталось всего пять минут… Но в конце концов они велели мне читать книжечку изречений председателя Мао каждый день до поздней ночи».

Из Пекина его отправили на трудовое перевоспитание в одну из беднейших провинций — Шэньси, в уезд Яньчуань, где он семь лет в прямом смысле жил в пещере. Спал на земле, вместо теплого туалета — ведро. Отдать ему должное — он не сломался. Все преодолел.

После смерти Мао, при Дэн Сяопине отца вернули на руководящую работу, а сына — в Пекин. Когда они встретились, отец не узнал сына.

Одна его сестра, Си Хэпин, не выдержала атмосферы «культурной революции» и покончила с собой. Другая сестра, Си Анань, уехала в Канаду. Младший брат, Си Юаньпин, переехал в Гонконг, тогда еще британскую колонию, там он разбогател и растолстел. А Си Цзиньпин изучал химическое машиностроение в престижном пекинском университете.

Но инженерному делу отдавалось немного времени. Большую часть учебного времени студентов заставляли штудировать марксистсколенинскую литературу, прежде всего труды Мао Цзэдуна.

Си с раннего возраста выделялся среди ровесников. Расчетливый, уверенный в себе и целеустремленный человек. Не пил, не позволял себе ничего предосудительного. Его даже находили скучным. Но он всегда держался дружелюбно и знал ответы на все вопросы. Деньги его не интересовали. Поэтому его никто и никогда не обвинял в коррупции! Как заметил его давний знакомый, Си может позволить себе быть неподкупным:

— Он родился с серебряной ложкой во рту.

Он неустанно поднимался по иерархической лестнице, стал помощником заместителя председателя Центральной военной комиссии, бывшего подчиненного его отца. Но карьеры делаются не в Пекине, и попросился в провинцию. Это был правильный шаг. При этом Си поддерживал тесные отношения с работниками ЦК, прежде всего из влиятельного орготдела.

В 2007 году Си Цзиньпин возглавил партийный комитет Шанхая после того, как его предшественника с треском сняли и отдали под суд за коррупцию. Он провел чистку шанхайского аппарата. Ему же поручили контролировать подготовку к Пекинской Олимпиаде 2008 года. Считается, что он чудесно справился.

В первый раз он женился на Ке Сяомин, дочери посла Китая в Великобритании, элегантной и хорошо образованной. Но семейная жизнь не сложилась. Си женился вновь — на певице Пэн Лиюань, которая в генеральском звании руководила ансамблем песни и пляски Народноосвободительной армии Китая. Дочь генсека училась в Гарварде.

Пэн назвала своего мужа очень трудолюбивым и простым:

— Когда он приходит домой, я никогда не чувствую, что в доме лидер страны. Для меня он просто муж.

Когда Мао Цзэдун в 1949 году высоким голосом провозгласил создание Китайской Народной Республики, он был одет в китель–френч с отложным воротником, застегнутый на все пуговицы. С тех пор он всегда представал перед миром в этом облике. Этот китель называется чжуншань чжуан. Первым его надел вождь китайской революции Сунь Ятсен. Он выбрал его сознательно — и не западный деловой костюм, и не пышное царское одеяние. Костюм вождя олицетворял особый китайский путь.

Так и в революционной России в семнадцатом году глава Временного правительства Александр Федорович Керенский ввел новую моду — военный френч и фуражку, но без погон, кокарды и знаков различия.

Вслед за ним так же оделись все комиссары Временного правительства.

После Октября сходную форму носил генсек Сталин, а, подражая ему, и целая армия советских аппаратчиков.

Во время «культурной революции» над самими китайцами издевались. Китай казался жалким и безнадежно отставшим государством. Но китайцам было не до смеха. Это была трагедия огромного народа, чья жизнь полностью разрушилась.

Все китайцы стали одинаковыми. Казалось, стерлись даже различия между мужчинами и женщинами. Девушкам запрещали носить длинные волосы; их насильно стригли. Туфли на высоком каблуке заставляли снимать прямо на улице. Украшения и косметику запретили. Все должны были ходить в пиджаках и брюках военного образца.

Но о подлинном равенстве, разумеется, говорить не приходилось.

Деньги потеряли ценность, потому что ничего нельзя было купить. Торговлю заменило распределение — в соответствии с занимаемой должностью. Чем выше кресло, тем больше благ.

Рядовые чиновники носили костюмы из дешевой колючей ткани.

Аппаратчикам рангом повыше полагались костюмы из полиэстера. Главным начальникам костюмы шили из тонкой и мягкой шерсти. Место на служебной лестнице определялось количеством карманов на френче. Больше карманов — выше ранг.

После смерти Мао Цзэдуна и начала реформ новые руководители Китая перешли на обычные костюмы с галстуком. Казалось, любимая форма великого кормчего осталась только в кинематографе. Его кители носят главные отрицательные персонажи фильмов о Джеймсе Бонде… Но нынешний глава партии и государства Си Цзиньпин вернулся к кителю Сунь Ятсена. Или Мао?

Председатель КНР и генеральный секретарь ЦК компартии Си Цзиньпин на наших глазах превращается в самого могущественного китайского лидера после Мао Цзэдуна. Его иногда подобострастно сравнивают с самим Дэн Сяопином.

Бывший руководитель Сингапура Ли Куанъю на вопрос о Си ответил:

   – Он прошел через многие испытания и невзгоды. Человек с огромной эмоциональной стабильностью, который не позволяет своим личным несчастьям или страданиям влиять на его суждения. Другими словами, он впечатляет.

Из всех империй, некогда владычествовавших над миром, один только Китай словно помолодел и обрел новую имперскую жизнь. Пекин ныне контролирует большую территорию, чем когда–то завоевали маньчжуры из династии Цин. Власть Китая в мире растет. И наследство Мао еще живо.

   – Нет зла большего, чем культ личности, — в свое время заметил Дэн Сяопин.

И в уставе КПК записали: «Партия запрещает культ личности в любой форме».

ЦК компартии Китая принял специальное постановление, в котором говорилось, что в деятельности Мао семьдесят процентов — заслуги и тридцать процентов — ошибки. Это соотношение «семьдесят процентов и тридцать» отражает идеологическую платформу руководства в отношении печального прошлого. Очень похоже на подход нашего общества: при Сталине хорошего было больше, чем плохого, поэтому говорить следует о победах и достижениях.

Половинчатая позиция не помогла китайскому обществу избавиться от трагического прошлого, как и у нас антисталинские решения ХХ съезда партии. Абсурдные идеи Мао забыты, но сам он сохранен как символ национального возрождения, как политик, который заставил весь мир разговаривать с Китаем на равных.

Председатель Си Цзиньпин не критикует Мао за трагедию «культурной революции», когда пострадал и его отец, и он сам. Напротив, вспоминая места, где в юности проходил трудовое воспитание, повторяет:

— Я оставил там свое сердце. Там я стал человеком.

«Культурная революция» была попыткой Мао воспитать идеологически чистое молодое поколение, свободное от всего, что было в прошлом. От любви к родителям, от моральных норм и принципов, от культуры и от истории… Мао хотел создать нового человека, беспощадного к внутренним и внешним врагам. И его усилия не пропали втуне.

Отличительной особенностью Китая последних десятилетий была добровольная смена лидеров. После Мао китайские лидеры стремились свести срок пребывания у власти к одной десятилетке.

Происходила строгая ротация высших руководителей. Отработав два срока, они отказывались от власти, передавая дела преемникам. Ротация лидеров означала, что страна настроена на политические инновации.

В отличие от советской тоталитарной системы, во главе которой один вождь, в Китае было, скорее, авторитарное правление во главе с коллективным руководством. Система, в которой видны элементы восточно–азиатского неоавторитаризма, латиноамериканского корпоративизма и даже европейской социал–демократии.

Си Цзиньпин уходить не намерен. Ради него изменили конституцию. Прежде председатель КНР мог занимать эту должность не более двух пятилетних сроков. Теперь он получил возможность руководить страной пожизненно.

Поначалу Си столкнулся с мощным соперником. Член политбюро и первый секретарь Чунцинского горкома харизматичный Бо Силай считал, что ничем не уступает Си. Он тоже был «красным принцем», его отец Бо Ибо вошел в историю как один из руководителей народного Китая. Но аппарат перешел в контратаку. Жену Бо Силая обвинили в убийстве. Сам Бо Силай лишился своей должности и был приговорен к пожизненному заключению за коррупцию.

В ходе процесса над ним вскрылся чрезвычайный уровень коррупции в высших эшелонах власти. Ответом председателя Си стала жестокая чистка кадров невиданным со времен Мао Цзэдуна способом тотальных проверок, где главный критерий — не профессиональная компетентность, а преданность и неукоснительное исполнение руководящих указаний.

— Мы непреклонны в очистке внутрипартийной политической среды, — декларировал свою позицию председатель Си, — требуем неуклонного соблюдения дисциплины, стремимся всеми силами бороться с формализмом, бюрократией, гедонизмом и расточительностью, проявлять нулевую терпимость и строгость в борьбе с коррупцией.

Но сражение с коррупцией сводится лишь к арестам тех, кто попался. А не к избавлению от причин, порождающих коррупцию, среди которых всевластие чиновников на первом месте.

Китайская бюрократия — это множество ведомств, печати с красными чернилами и каменные лица бюрократов. Людей бесконечно пересылают из одной канцелярии в другую, но они с трудом выцарапывают из лап разветвленной бюрократии документы, без которых жить невозможно.

Чтобы получить номера на новый автомобиль, пекинец должен принять участие в лотерее, а шансы выиграть — один из ста. Женщины после свадьбы получают разрешение родить ребенка. Через два года срок истекает. Не успел — начинай все заново. Чтобы получить студенческий займ на учебу, понадобятся двадцать шесть печатей на дюжине документов.

Бюрократия по–прежнему контролирует ключевые аспекты жизни людей. Аппарат вовсе не намерен делать жизнь людей легче. И власть ведь понимает, что происходит. Некоторые ограничения пытаются смягчить. Но не получается!

Ослабили ограничения относительно рождения второго ребенка в семье. Но сколько же бумаг нужно получить, чтобы воспользоваться этим правом! Шутят: за разрешением следует обращаться еще до зачатия, и все равно ребенок появится на свет раньше вожделенной бумаги.

Система крайне снисходительна к аппаратчикам. Один муниципальный чиновник, отвечавший за водоснабжение, был известен тем, что в прямом смысле перекрывал кран тем, кто не давал ему взяток. В конце концов он был арестован. У него дома нашли 29 миллионов долларов.

Чиновников обвиняют не только в коррупции, но и просто в безделье и лени. Одного чиновника в провинции Хенан сняли на видео постоянно лузгающим семечки, пока приема ждут длинные очереди посетителей. Местные власти стали его оправдывать: у него диабет, и он постоянно должен принимать пищу.

В Пекине говорят о необходимости осовременить юридическую систему, но важнейшие решения по–прежнему принимает партийный аппарат, а не независимый суд. Партаппарат определяет все стороны жизни страны. Отделы ЦК контролируют все важнейшие структуры в стране — вооруженные силы, спецслужбы, средства массовой информации, государственные предприятия…

— Будь то правительство, армия, обычные люди или студенты, восток, запад, юг, север или центральная часть страны — всем руководит партия, — с гордостью говорит председатель Си Цзиньпин.

Секретари ЦК КПК придумали формулу «демократическая диктатура народа», хотя не очень понятно, что имеется в виду. Так советские идеологи любили рассуждать о «мнимой» демократии при капитализме и о «подлинной» при социализме…

Си Цзиньпин обещал широкие реформы, чтобы «омолодить нацию». Но реформ, похоже, сейчас в Пекине побаиваются.

Мы часто завидуем успехам Китая, не подозревая, какого масштаба проблемы там существуют. Бремени некоторых из них государство может и не выдержать. Главная задача руководства — поддержание стабильности в обществе, где идут социальные и экономические перемены, которые в прошлом приводили к хаосу и насилию.

Миллионы юношей и девушек покидают деревни в поисках работы. В городах они живут в общежитиях в спартанских условиях, без воды и туалета, питаются в заводских столовых. Они счастливы, если им удается найти работу — причем не только на совместном производстве, а просто на обычном заводе, где все делается вручную и много не заработаешь.

А многие государственные предприятия, несмотря на все усилия, приносят убытки. Они разорительны для страны, неконкурентоспособны. Часть надо модернизировать, остальные закрывать. Но крупные предприятия худо–бедно кормят своих рабочих и их семьи, строят жилье, больницы и школы. Закрытие убыточных предприятий привело бы к тяжелейшему кризису, гигантской безработице, серьезным социальным волнениям. Поэтому китайские лидеры боятся тронуть крупные государственные предприятия.

В год отмечаются десятки тысяч вспышек недовольства рабочих в городах и крестьян на селе. «Стабильность — это главное» — заклинают китайские партийные газеты. Китайские руководители опасаются любых волнений, деятельности активистов демократических движений. Из опыта развала СССР извлечены уроки: либерализация режима неминуемо ведет к его крушению.

Поэтому Си Цзиньпин явно переориентировал партию: вместо продолжения реформ — поддержание стабильности.

В Китае создается государство тотального цифрового контроля. Вся информация о человеке, собранная с помощью высокотехнологичных инструментов, сводится в централизованную базу данных для создания так называемой «системы социального кредита». Анализируя собранные данные, компьютерные алгоритмы оценивают каждого китайца: не представляет ли он угрозу для режима? Точнее, определяют степень лояльности к коммунистической партии и лично к председателю Си.

В зависимость от этого вердикта ставится вся жизнь. Поступление в университет, получение работы, квартиры и банковского кредита… В 2015 году приняли новый закон о национальной безопасности — для защиты «коренных интересов народа». Национальная безопасность, как сказано в законе, это «состояние, когда государственная власть, суверенитет, единство и территориальная целостность, народное благосостояние, устойчивое социально–экономическое развитие и другие ключевые интересы государства находятся в относительной безопасности и не подвергаются ни внутренним, ни внешним угрозам».

Граждане и организации обязаны сообщать о деятельности, представляющей угрозу для страны. «Чтобы содействовать осознанию китайским обществом» важности этой работы, 15 апреля объявили Днем всенародного воспитания в духе национальной безопасности.

Обращают на себя внимание статьи закона о защите суверенитета Китая в киберпространстве: «Государство создает национальную сеть и систему защиты информации, борется с распространением незаконной и вредоносной информации, обеспечивает в киберпространстве защиту суверенитета и развития».

Китай не знает себе равных в создании цензуры. Доступ к иностранным сайтам в интернете ограничен. Иначе говоря, граждане КНР лишены возможности читать, видеть и слышать то, что доступно практически всему миру. Есть страны, которые завидуют этой системе и пытаются перенять китайский опыт.

Самой опасной угрозой власть считает проблему национальных меньшинств; особенно уйгуров, тех, кто исповедует ислам.

Компартия Китая, когда–то либеральная в своем подходе к этническому разнообразию, ныне считает полноценными китайцами только ханьцев, то есть тех, кто принадлежит к народности хань. Ханьцы составляют больше девяноста процентов населения страны. Иные сплоченные этнические группы, особенно если они исповедуют ислам, воспринимаются как угроза единству страны, как внутренняя опасность.

Синьцзян–Уйгурский автономный район — предмет большого беспокойства для Пекина. Корни этих проблем — в недавней истории.

Перед Второй мировой войной, когда Сталин решил помочь Китаю в борьбе против общего врага — японцев — и поставлял ему оружие, то военные грузы везли автотранспортом по дороге, которую специально для этого проложили через Синьцзян. Там же, в Синьцзяне, советские техники собирали истребители и другую боевую технику для китайской армии. И там же основали военную школу для китайцев — артиллерийское, авиационное, бронетанковое отделение, отдельно готовили водителей и радистов.

Во время войны советская разведка развернула двенадцать легальных резидентур на территории Китая, восемь из них — в Синьцзяне, богатом урановой рудой, золотом и нефтью. Китайских коммунистов просили не приближаться к провинции Синьцзян, потому что Сталин помогал живущим там уйгурам, казахам, киргизам и другим народам обрести самостоятельность в надежде, что они вообще отделятся от Китая и, может быть, присоединятся к Советскому Союзу.

В конце 1944 года, когда значительная часть Китая была оккупирована японцами, в Синьцзяне образовалась Восточно–Туркестанская Республика. Ее провозгласило восставшее против центрального правительства Китая (не без помощи советской агентуры) местное мусульманское население. Правительство республики возглавил Алихан–тюре Закирходжаев, узбек по происхождению. Он сразу же обратился за помощью в советское консульство и получил ее. Восточно–Туркестанской Республикой занимались и наркомат внутренних дел, и наркомат госбезопасности. Лаврентий Павлович Берия обещал Сталину: «В случае удачи в Синьцзяне возникнет независимое от Китая дружественное СССР мусульманское социалистическое государство».

Уйгурам отправили советских военных инструкторов и оружие, хотя еще шла война и все ресурсы требовались на германском фронте. Однако независимый Синьцзян даже при советской поддержке просуществовал недолго. После капитуляции Японии в августе 1945 года китайское правительство бросило против мятежников большие силы.

Берия обратился к Сталину: «НКВД просит указаний о целесообразности дальнейшей поддержки повстанческого движения мусульман в Синьцзяне». Но стало ясно, что дело обреченное. Воевать против Чан Кайши в тот момент Сталин не мог — китайцы, как и англичане с американцами, были союзниками в войне против Германии и Японии.

Советских инструкторов вывели на территорию СССР, оружие у уйгуров забрали. 12 октября 1945 года правительство Восточно–Туркестанской Республики вступило в переговоры с центральным правительством Китая. 2 января 1946 года подписали мирное соглашение. Непризнанная республика перестала существовать.

В Пекине историю с попыткой отделить Синьцзян не забыли. В

Синьцзяне жили сто двадцать тысяч эмигрантов из Советского Союза.

Советское консульство охотно выдавало документы желающим вернуться. Многие обитавшие в Синьцзяне казахи и уйгуры ориентировались на Советский Союз и не хотели быть жителями нищего тогда Китая. Граница не была четко определена и не охранялась. Люди свободно переходили из страны в страну. Весной — осенью 1962 года из Или–Казахской автономной области Синьцзяна бежало в Советский Союз больше шестидесяти тысяч человек.

Мао Цзэдун с раздражением говорил, что Синьцзян, богатый урановой рудой, золотом и нефтью, — это советская «колония».

Теперь Пекин вкладывает в Синьцзян, имеющий стратегическое значение, миллиарды долларов. Туда переселяют миллионы людей из внутренних провинций, чтобы изменить демографический баланс. Полвека назад мусульмане составляли восемьдесят процентов населения, теперь — немногим больше половины.

Деятельность радикальных мусульман всегда беспокоила Пекин. В последние годы сепаратисты стали активнее. Они проходят подготовку на базах талибов в Афганистане и устраивают теракты. Есть тревожные связи, отмечают китайские власти, между уйгурским сепаратизмом и глобальным джихадом. Сотни уйгуров присоединились к радикальным исламистам на территории Сирии.

Но система репрессий в крае выходит далеко за рамки всего, что было бы оправдано борьбой против терроризма. Иностранных журналистов стараются туда не пускать. Но в августе 2018 года высокопоставленным китайским чиновникам пришлось публично держать ответ за то, что происходит в Синьцзяне. В Женеве группа экспертов по правам человека из Организации Объединенных Наций опубликовала доклад, в котором утверждается, что два миллиона человек загнали в лагеря для перевоспитания.

Синьцзян, утверждают эксперты, превратился в «лагерь, окутанный тайной, своего рода зону бесправия», где «перевоспитывают» мусульман — уйгуров, казахов, киргизов… В докладе говорится, что Пекин рассматривает мусульман в Синьцзяне как «врагов государства», склонных к террору и мятежам: «В лагерях организовано настоящее промывание мозгов, заключенных заставляют зубрить партийные лозунги, принуждают отказаться от ислама».

Пекин отверг все обвинения.

Китай может похвастаться системой самого технологически изощренного и всеобъемлющего контроля над гражданами. В Синьцзяне повсюду контрольно–пропускные пункты и полицейские информаторы, строгая цензура и постоянная слежка. Видеокамеры на домах и фонарных столбах распознают лица и отслеживают движение каждого, кто выходит на улицу. На КПП полицейские просят предъявить документы и их сканируют.

Группы из полудюжины человек, состоящие из полицейских и местных чиновников, ходят из дома в дом, составляя досье на всех и каждого. Партия называет эту работу «искоренением опухолей». Что считается опасным? Отказ от употребления свинины и алкоголя, соблюдение поста во время исламского праздника Рамадан, длинные бороды, наличие в доме Корана. Со всеми беседуют, выясняя взгляды, симпатии, знакомства…

Во время государственных медицинских осмотров собирают ДНК уйгуров. На все мобильные телефоны и компьютеры загружаются специальные программы, которые предоставляют полиции доступ к звонкам и переписке пользователей. Когда уйгур покупает кухонный нож, его личные данные наносятся на лезвие специальным кодом.

Эта личная информация наряду с биометрическими данными вводится в базу данных. И система выносит вердикт: «безопасен» или

«небезопасен». Исходя из этого, разрешают или не разрешают зайти в торговый центр, снять квартиру, устроиться на работу или купить билет на поезд. Или же принимают решение задержать и отправить в лагерь на перевоспитание.

Председатель Си Цзиньпин приехал в Синьцзян в апреле 2014 года. Провел в автономном районе четыре дня.

   – Усилить общественную идентификацию каждой этнической группы с великой Родиной, с китайской государственностью и с китайской культурой, — призвал тогда председатель Си. — Должно быть больше контактов, обменов и взаимодействия.

А 30 апреля, спустя несколько часов после отъезда генсека, на Южном железнодорожном вокзале города Урумчи, региональной столицы, прозвучал взрыв, и боевики напали на пассажиров с ножами. Трое были убиты, семьдесят девять ранены. Надо понимать, этот теракт был воспринят Си Цзиньпином как личный вызов.

   – В регионе должна быть обеспечена социальная стабильность и безопасность всех этнических групп, их нормальная жизнь и рабочая деятельность, — сказал Си. — Борьба против насилия и терроризма не позволяет расслабиться ни на минуту и для подавления деятельности террористов необходимо принять решительные шаги.

Месяц спустя было решено принять энергичные меры для того, чтобы ассимилировать уйгуров и установить более жесткий контроль над Синьцзяном.

Программа экономических реформ Дэн Сяопина помогла вернуть китайское общество к более ровному и прагматичному стилю. Но председатель Си Цзиньпин, похоже, возвращается к прежним методам. В результате отношение к Китаю переменилось в последние годы. Не потому, что испугались удачливого соперника. Китайская экономика очевидно замедляется. Это потому, что политика Пекина вызывает разочарование.

В Синьцзяне, Тибете и других пограничных районах осуществляется «цивилизационный проект», цель которого — создание единой китайской нации. Разработан даже план китаизации ислама в течение ближайших пяти лет. Чиновники намерены «исправить» ислам, чтобы он был совместим с социализмом.

Создана обширная сеть лагерей насильственного политического перевоспитания. Власти именуют их учебными центрами, где преподают основы права и мандаринский (столичный) диалект китайского языка, учат профессиональным навыкам. Цель, как выразилось государственное телевидение, «спасти невежественные, отсталые и бедные сельские меньшинства».

Но непонятно, зачем в таком случае загонять в лагеря не только «невежественных» крестьян, но и виднейших уйгурских интеллигентов? Что там делать поэтам, ученым и журналистам?

В лагерях от уйгуров требуют отказаться от ислама и от уйгурского языка, заставляют заучивать китайские иероглифы и пропагандистские песни. А «профессиональная подготовка» — это фактически принудительный труд.

Промывание мозгов, или контроль над разумом имеет в Китае долгую историю.

В отличие от западного либерализма конфуцианство — шире говоря, китайская политическая культура — считает главным не права личности, а социальную иерархию. На этой шкале уйгурский крестьянин из Синьцзяня находится в нижней части эволюционной лестницы, а партийный работник, принадлежащий к этническому большинству, ханьцам, на высшей. Но человека можно и нужно перевоспитать, исправив его недостатки.

В императорском Китае семья была инкубатором общественного порядка. Отцы учили соблюдению принятых ритуалов своих сыновей, а мужья — жен. Если в семье царит гармония, то и общество процветает. А за нарушения надо наказывать.

На протяжении семидесяти лет компартия постоянно пыталась кого–то перековать: непокорных студентов или политических оппонентов, проституток или крестьян. Забота о социальной гармонии поручена руководящим кадрам, чья задача — преобразовывать «изначально неполноценных людей в полностью развитых, компетентных и ответственных граждан».

Провинившихся отправляют в лагеря, где «перевоспитывают трудом». Известного актера засадили в лагерь на шесть месяцев за то, что он нанял проститутку. Звезда экрана тоже провела в лагере несколько месяцев — за уклонение от налогов. Выйдя из лагеря, она публично благодарила компартию за отеческую заботу.

Стыд, осознание вины, раскаяние должны исправить грешников. Но путь к человеческому совершенствованию лежит через боль и страдания. Усилия партийных аппаратчиков по перековке несознательных сограждан опирались не на моральное убеждение, а на принуждение: публичное осуждение, лишение всего необходимого и даже пытки. Безжалостные методы привели к смерти множества людей.

В шестидесятые годы известный американский психиатр и писатель Роберт Джей Лифтон назвал контроль над разумом в китайском стиле — с его догматической верой в абсолютную истину и принуждением к исправлению неисправимого — «идеологическим тоталитаризмом».

Удивительным образом молчат исламские страны, которые мужественно вступаются за своих единоверцев, когда речь идет о палестинцах или народности рохинджа в Мьянме. Возможно, это свидетельство растущего геополитического влияния Китая. Председатель КНР Си Цзиньпин пообещал предоставить арабским странам кредиты на сумму около двадцати миллиардов долларов, а также сто миллионов долларов финансовой помощи таким странам, как Сирия и Йемен.

Президент Турции Реджеп Эрдоган десять лет назад, будучи еще премьер–министром, возмущался «геноцидом» уйгуров в Китае. Ныне он высказывается куда осмотрительнее и обеспечил значительные китайские инвестиции в неустойчивую экономику Турции. Министерство иностранных дел Пакистана заявило, что средства массовой информации распространяют ложную информацию о положении уйгуров. Для обремененного долгами Пакистана Китай — главный финансист.

Китай исторически не стремился к распространению своих идей в мире.

Но должен был обезопасить себя от «варваров», окружавших Срединную империю со всех сторон. Богатство Китая словно провоцировало соседей на вторжение.

Великая Китайская стена — свидетельство уязвимости страны, отгораживающейся от множества опасностей. Соседи часто были лучше вооружены.

Маньчжуры, уйгуры, тибетцы — их кавалерия постоянно совершала набеги на китайские плодородные районы. Соседи с юга были еще воинственнее, особенно вьетнамцы. А население Китая состояло в основном из крестьян. Элита — мандарины — добились высокого положения не на поле брани, а путем изучения Конфуция, поэзии и каллиграфии.

Но Китай умело сохранял себя с помощью дипломатии и торговли. Западные стратеги думали о том, как выиграть битву, а китайские — как одержать победу без войны. Мастерство не в том, чтобы одержать победу на поле боя, а в умении предотвратить формирование коалиции врагов. Разделять и властвовать, натравливать «варваров» друг на друга. Все это преследовало одну цель: не позволить врагам сплотиться в союзе против Китая. Китайцы крайне прагматичны. Подкуп, умиротворение… И, надо сказать, методы не меняются век от века. Нет другой страны, руководители которой, как в Китае, руководствовались бы стратегическими концепциями тысячелетней давности.

Даже во времена Мао Цзэдуна громкие революционные лозунги относились только к внутренним делам. Китайские лидеры понимали, что не располагают силами и средствами для изменения мирового порядка. Все сводилось к традиционной политике манипулирования «варварами».

С древних времен китайцам приходилось противостоять сильным соседям. Слабые в военном отношении, они побеждали, умело используя в своих целях психологию и предрассудки чужеземцев. От холодной войны, от противостояния Советского Союза и Соединенных Штатов выиграл именно Китай. К концу холодной войны Китай невероятно поднялся и оттеснил нашу страну с позиции второй державы в мире.

История научила китайцев тому, что не всякая проблема имеет решение. Вокруг так много врагов, что добиться полной безопасности немыслимо, поэтому надобно неустанно трудиться на благо родины. Но нет смысла завоевывать внешний мир. Земля обетованная — это Китай, китайцы уже нашли свое место на земле.

Самое удивительное состоит в том, что и те, кто не сумел пока выполнить партийное указание и разбогатеть, не теряют присутствия духа, не жалуются на свою трудную жизнь, не клянут власть и начальство, а просто работают.

В ХХ столетии китайцы пережили все мыслимые и немыслимые несчастья: японскую оккупацию, гражданскую войну, революцию, грандиозные преобразования всей жизни, голод, великий скачок, «культурную революцию», не говоря уже о таких природных катаклизмах, как землетрясения и наводнения. Несмотря на все это китайцы, одна из старейших наций на земле, поражают своей жизнерадостностью и оптимизмом.

Удивительную картину можно увидеть ранним утром в Пекине. В столичных парках собираются многие тысячи людей. То, что они делают, едва ли можно назвать утренней гимнастикой. На взгляд европейца, это нечто иное, хотя забота китайцев о своем здоровье очевидна. Китайская гимнастика тренирует не только тело, но и душу. Иногда это почти спорт, но чаще — медитация.

Причем вариантов этой гимнастики множество. Бок о бок занимаются гимнастикой поклонники разных философско–спортивных направлений. Они не мешают друг другу и, похоже, даже не замечают соседей. По крайней мере здесь нет ни правоверных, ни еретиков. К совершенству, физическому и духовному, каждый может идти своим путем.

В пекинских парках ранним утром занимаются не только гимнастикой. Весьма солидные люди начинают день танцами под старые советские мелодии. Они танцуют основательно и всерьез. Танцы, видимо, приравниваются к спорту или медитации. Но убедиться в этом трудно: в танцевальный зал, как гласит строгая надпись, иностранцам вход воспрещен.

Даже в годы неудач китайская дипломатия искусно маскировала государственную слабость. Древний мудрец писал: «Император не управляет варварами. Тот, кто придет к нему, не будет отвергнут. Тот, кто уйдет, не будет преследоваться».

Китай не экспортирует свои идеи. Но разрешает прийти, чтобы познакомиться с ними. В древнем Китае иностранные послы прибывали не ради налаживания двусторонних отношений, а для того, чтобы прикоснуться к великой цивилизации. Соседям пошло на пользу знакомство с культурой Китая.

Вершина китайского прагматизма — отношение к победителю. Когда иностранная династия брала верх в битве, китайская бюрократия предлагала победителям свои услуги: Китай настолько огромен, что без нее никто не справится с управлением… Постепенно завоеватели китаизировались.

Китайцы — приспособленцы и оппортунисты. К чему шуметь и волноваться, если изменить что–либо ты все равно не сможешь? Пока над страной бушует буря, бамбук гнется, наступит затишье — он снова выпрямится. Расторопность и приспособляемость позволяют китайцам спокойно встречать любые неожиданности. Кажется, нет ничего на свете, что могло бы разозлить китайца. Китаец наделен редкой способностью не принимать неприятности близко к сердцу и оберегать себя от того, что могло бы вывести его из внутреннего равновесия.

Китайцы умеют скрывать свои чувства и переживания. Справившись с минутным гневом, спасешь себя от ста дней печали.

Рассудительность и уравновешенность помогают китайцу справляться с трудностями жизни, демонстрировать полнейшую невозмутимость в самые критические моменты. Это страна, на которую постоянно обрушиваются тайфуны и наводнения, которые иногда смывают целые деревни. Тогда гибнут люди и рушится привычная жизнь. Китайцы прямотаки с наслаждением берутся за решение неожиданно встающих перед ними задач.

Нормы поведения китаец согласует не со своей совестью, а с возможным воздействием своих поступков на окружающих. Личные отношения как бы связывают его и с современниками, и со всеми теми, кто жил до него и будет жить после него. Это воспитано веками.

Крайности претят китайцам. Они любят золотую середину, компромиссы. И перед смертью китайца не покидает понимание того, что он член великого клана, который ведет свою историю из седой древности в далекое будущее. Он видит перед собой неприметный холмик земли на семейном поле, под которым ему суждено покоиться. Он знает, что его сыновья, его внуки и впредь будут возделывать эту землю.

Но все меняется.

В Китае отмечен всплеск интереса к работам Зигмунда Фрейда и психоанализу. Переводы книг Фрейда продаются во всех книжных магазинах. Еще недавно его имя было известно только профессионалам. Компартия в свое время запретила все виды психоанализа, назвав его псевдонаукой. Во время «культурной революции» психология в целом была под прицелом. У настоящего коммуниста не бывает психологических проблем. Если что–то непонятно, можно поговорить с секретарем парткома…

Между тем, в Китае высокий уровень душевных заболеваний. Здесь не принято делиться сокровенным с чужими, мешает традиционная культура стыда. В реальности китайцы переживают так же, как и все остальные люди на земле: те же подавленные желания, стремления и чувства. Проблема подавляемых сексуальных эмоций очень актуальна для современного китайского общества… Но не это главное.

Болезненные воспоминания о прошлых политических кампаниях, когда погибло множество людей, всплывают вновь и вновь. Погоня за экономическим успехом, конкуренция, соперничество, отчаянная борьба за рабочие места, должности и посты породили новые психологические проблемы. Обратиться к врачу все еще стыдно, однако же, проблемы сами собой не рассасываются…

Европейцам или американцам кажется, что Китай — это край света. Но сами китайцы так не думают. Напротив, они уверены, что живут в самом центре мира. Сегодня — больше, чем когда бы то ни было.

Вот почему в Пекине горячие головы говорят, что Китай вступает в эпоху

национального возрождения. После четырех десятилетий экономического успеха молодое поколение китайцев сознает, что наступило время величайших возможностей для Китая.

Глава британской внешней разведки МИ‑6 Алекс Янгер, выступая перед студентами университета Сент–Эндрюс, в котором сам когда–то учился, признал:

   – Грубо говоря, власть, деньги и политика перебираются на Восток, — это та политическая реальность, к которой нам нужно адаптироваться.

Власть над миром? Это означает ссору с влиятельными партнерами. Дэн Сяопин когда–то говорил:

   – Если Китай когда–нибудь попытается доминировать в мире, тогда все народы повернутся против нас.

Но сейчас Пекин накачивает политические мускулы и успешно возвращает утерянное в годы поражений и неудач. Другим странам придется подвинуться, чтобы очистить место для нового гиганта. Успех Китая потрясает и даже немного пугает.

Прежний руководитель страны Цзян Цзэминь говорил, что он понимает: Китай воспринимается как огромный дракон, при каждом его движении целые континенты бросает в дрожь. Поэтому Пекин держался осторожно. Сегодня молодое поколение китайцев уверено: пора пересмотреть принципы взаимоотношений с миром. Надо всем наглядно показать, что происходит смена лидера, центр власти над миром перемещается в Китай…

Глава КНР Си Цзиньпин в программной речи по случаю 40-летия политики реформ и открытости говорил:

   – Достижения последних сорока лет не упали с неба и тем более не подарены нам другими, они получены благодаря трудолюбию, мудрости и смелости партии и всего народа нашей многонациональной страны.

Готовность много и тяжело работать за маленькие деньги была одним из главных факторов успеха. Теперь зарплаты китайцев быстро растут, а китайские фирмы стремительно осваивают новейшие технологии и превращаются в опасных конкурентов западных производителей. Обосновываться в Китае есть смысл только гигантам с самой современной технологией, которые не боятся, что китайцы, научившись всему, быстро потеснят учителя.

У Китая интересы повсюду. Все знают о том, как мир приходит в Китай. Но и Пекин вкладывает деньги по всему свету. Разные страны получают миллиардные займы и помощь в строительстве инфраструктуры. Без китайцев не было бы работы во многих регионах мира. Китайские лидеры завоевывают мир, проводя агрессивную торговую политику, предоставляя займы под низкие проценты.

Джибути — одна из самых маленьких стран Африки. Здесь нет ни нефти, ни других полезных ископаемых. Еще недавно здесь жили одни кочевники. По улицам столицы и по сей день разгуливают козы и верблюды. Но вот уже несколько лет местные жители пытаются создать на этой выжженной солнцем земле нечто подобное процветающему Сингапуру. С китайской помощью.

Китайцы быстро претворяют слова в дела. Уже построен новый порт и создана зона свободной торговли. Китайцы за свой счет воздвигают школы, больницы, спортивные сооружения и национальную библиотеку. Что здесь понадобилось китайцам? Они соблазнились стратегически важным расположением Джибути в районе Африканского рога, где проходит один из главных морских торговых путей.

В Джибути находятся военные базы американцев, французов (вместе с ними несут боевое дежурство испанские и немецкие солдаты), итальянцев, японцев. Теперь в Джибути создана и база материальнотехнического обеспечения китайского флота. Первый форпост Народноосвободительной армии Китая за пределами Азии. Говорят, что главные помещения базы скрыты под землей и там, на трех этажах, можно разместить десять тысяч солдат и офицеров.

Зачем Китаю база в Джибути? В Пекине отвечают, что уже инвестировали более ста миллиардов долларов в Африку и нужно позаботиться о «защите интересов Китая на континенте».

Президента Джибути Исмаила Омар Гелле, бывшего главу секретной службы, в Пекине встречают как дорогого гостя. Председатель КНР Си Цзиньпин предложил ему «стратегическое партнерство».

Для Китая это крохотное государство — еще и ворота в Африку. Из Джибути китайцы намерены проникнуть в соседнюю Эфиопию. Две столицы должны связать железная дорога, водопровод и газопровод. Для китайцев это часть Нового шелкового пути — огромной экономической зоны под контролем Китая.

Китайцы давно добиваются доступа к минеральным ресурсам континента. В обмен выделяют миллиардные кредиты для строительства портов, железных дорог и плотин. Но в Африке китайцев считают безжалостными фанатиками бизнеса, которые думают только о себе, и называют неоколониалистами.

Глобальная стратегия Китая реализуется в масштабных проектах: «Экономический пояс Шелкового пути» и «Морской Шелковый путь XXI века». Эта программа известна как «Один пояс и один путь». Речь идет об инвестициях более чем в 60 странах.

Цель — налаживание тесных связей между Китаем и его торговыми партнерами по всему миру. Пекин предоставляет большие кредиты на огромные инфраструктурные проекты, которые, как правило, реализуются китайскими компаниями. Пекин выделил триллион долларов, на которые создается обширная сеть автомагистралей, железных дорог и морских судоходных путей, прокладываются трубопроводы, воздвигаются плотины, строятся аэропорты, мосты и заводы…

Информационные службы Китая распространяют рекламные видеоролики, в которых счастливые дети, до крайности воодушевленные идеей инвестиций в мировую инфраструктуру, поют:

Будущее наступает сейчас!

«Один пояс и один путь» —

это и есть будущее.

Американские сенаторы полагают, что цель этого плана — «создание экономического мирового порядка, в котором в конечном счете будет доминировать Китай».

Да, в Пекине рассчитывают занять более заметные позиции в «глобальном управлении», изменить геополитику и геоэкономику.

Как минимум эта программа позволит Китаю разнообразить источники энергии и сырья, от поставок которых сильно зависит его экономика, улучшить отношения с Пакистаном, Бангладеш и центрально–азиатскими государствами.

В краткосрочной перспективе Китай сможет использовать часть своих избыточных промышленных мощностей за рубежом, поскольку его собственная экономика замедляется. В долгосрочной перспективе это поспособствует выходу китайских компаний на внешний рынок. Пекин будет играть более важную роль в мировой торговле.

Но грандиозная цель связать Азию с Европой недостижима: у Китая нет таких свободных валютных резервов, чтобы инвестировать в огромное количество заведомо невыгодных сделок. Пекин выделил денег меньше, чем ожидалось.

Многие из амбициозных инфраструктурных проектов оказались неэффективными. Малайзия объявила в августе 2018 года, что отложила два крупных инфраструктурных проекта, предложенных китайскими компаниями: слишком дорого! И другие лидеры задаются вопросом, являются ли китайские инвестиции на самом деле хорошей сделкой?

Правительство Шри–Ланки не сумело вернуть шесть миллиардов долларов, полученных в виде кредитов на строительство порта и аэропорта, предназначенного для обслуживания миллиона пассажиров в год. Почему? Новый аэропорт окрестили самым пустым международным аэропортом в мире. Власти аэропорта зарабатывают тем, что сдают в аренду грузовые терминалы, используемые для хранения риса. Чтобы рассчитаться, Шри–Ланка передала Пекину управление портом и прилегающую землю в аренду на девяносто девять лет.

Джибути, Кыргызстан, Лаос, Мальдивские острова, Монголия, Черногория, Пакистан и Таджикистан также столкнулись с этой проблемой — как погасить китайские кредиты. Государства, оказавшиеся в долговой кабале перед Китаем, рискуют лишиться как своих природных богатств, так и суверенитета.

Многие местные политики бьют тревогу: бархатная перчатка новой империи скрывает железный кулак, выжимающий жизненные силы из маленьких стран. Для них мечта Пекина о новом будущем начинает выглядеть как кошмары прошлого.

— Мы не хотим появления новой версии колониализма, — заявил премьер–министр Малайзии Махатхир Мохамад на пресс–конференции в Пекине.

Конечно, для небольших и небогатых стран китайские кредиты имеют большое значение. Скажем, нефтепровод в Мьянме и железные дороги в Кении представляются достойными капиталовложений. И пока есть возможность получить легкие деньги, другие страны, безусловно, будут стучаться в дверь Пекина.

Тем не менее, председатель Си Цзиньпин объявил, что «тщеславные проекты» закроют в пользу тщательно продуманных и просчитанных. Китаю не хватит ресурсов для слишком большого количества убыточных инвестиций. Председатель КНР явно был огорчен реакцией мирового сообщества. Он ожидал слов благодарности, а услышал упреки и обвинения. Заметно свертывание интереса к торгово–экономическим связям с Китаем.

Политическая реальность такова: мало кто в Восточной Азии желает жить в тени гегемонистского Китая. Успехи Китая потрясают и пугают. Пекин накачивает политические мускулы, и другим странам придется подвинуться, чтобы очистить место для нового гиганта. Пекинские властители не стесняются демонстрировать свою мощь, если им кажется, что их задевают.

Некоторые авторы утверждают, что для начала китайские лидеры намерены доминировать над всей Азией. И полагают, что это стремление неминуемо приведет Китай к прямому столкновению с американскими интересами.

Президент США Дональд Трамп полагает, что американцы по собственной вине проигрывают соревнование с Китаем. Десятилетия процветания погрузили Соединенные Штаты в летаргический сон.

   – Моя администрация следует двум очень простым правилам, — объяснил Трамп, — покупать американские товары и брать на работу американцев.

Между тем китайская и американская экономики настолько переплетены, что впору говорить о некоем симбиозе Китая и Соединенных Штатов, сложной взаимозависимости двух государств.

   – Я очень люблю Китай, — сказал Трамп, — я люблю китайцев, я уважаю китайских лидеров, но при этом Китай использовал нас много лет подряд, и мы больше не можем этого терпеть.

Напряженность становится еще более резкой из–за личного характера столкновения между Трампом и Цзиньпином. Они оба желают выглядеть сильными лидерами, которые умело защищают интересы и честь своих народов. Не хотят казаться слабыми, что сужает возможности для компромисса.

По мнению Дональда Трампа, Китай стал экономической супердержавой за счет американцев, и президент обещал заставить Китай отказаться от поддержания заниженного курса собственной валюты:

   – Китайцы добились этого путем валютных манипуляций, за счет девальвации. Причем весьма ловких манипуляций. Они настоящие гроссмейстеры в деле девальваций. Сейчас они нас бьют. Теперь надо их бить.

Президент Трамп решил давить на китайцев, прикрывая им свободный доступ к американскому рынку. Он обещал:

   – Мы не можем больше позволять Китаю насиловать нашу страну.

В Пекине встревожились. Публично признали, что контакты с Вашингтоном, а не с Россией или каким–то еще государством, главный для них приоритет.

   – Китайско–американские отношения — самые важные двусторонние отношения в мире, и Китай готов продолжать развивать отношения с Соединенными Штатами, — поспешил заявить заместитель министра иностранных дел КНР Чжэн Сяосун.

В Америке сформировался единый антикитайский фронт — объединились правозащитники, озабоченные репрессиями в Китае, политики, встревоженные растущей военной мощью страны, и бизнесмены, несущие убытки из–за обилия дешевых китайских товаров. Ведь Китай имеет огромное положительное сальдо в торговле с Соединенными Штатами.

Китайская Народная Республика — нелегкий партнер. Китайских производителей подозревают в воровстве, в незаконном использовании чужих разработок. Китайские компании покупают лицензии у американских компаний. А заодно с черного хода торгуют подделками. К ним трудно подобраться, потому что они мешают настоящий товар с фальшивым.

Отношения с Китаем — это головная боль для сменяющих друг друга американских президентов.

Китай воспринимается как огромный дракон. Каждое его движение бросает в дрожь целые континенты. Грандиозные маневры вооруженных сил пугают мир. Откровенная демонстрация силы возводит Китай в ранг великой державы, с которой остальным странам, особенно соседям, придется считаться.

Все дни, пока идут военные маневры, пекинское телевидение с наслаждением демонстрирует картины грозной боевой мощи Народноосвободительной армии Китая. Дикторы торжествующе зачитывают победные реляции: цели поражены, враги уничтожены, задачи, поставленные перед вооруженными силами, выполнены с честью… Первые десять лет после создания Китайской Народной Республики ее армия создавалась с помощью Советского Союза. Затем Китай стал действовать самостоятельно. Пекин занялся созданием ядерного оружия, ракет и спутников военного назначения.

Мао Цзэдун тратил на армию десять процентов валового национального дохода. «Культурная революция» не прошла бесследно для Народноосвободительной армии Китая: устаревшее оружие, устаревшая тактика, нехватка опытных бойцов и командиров. Создание новых видов оружия фактически прекратилось из–за разрухи и хаоса в стране.

— Китайские военные смотрелись несерьезно, даже комично, — вспоминал сотрудник советского посольства в Пекине. — Какие–то расхлябанные, в кедах с болтающимися шнурками, в мятой форме.

После Мао китайские власти вынуждены были сконцентрироваться на гражданских отраслях экономики. В 1979 году Дэн Сяопин, взяв курс на реформы, объяснил своим генералам и адмиралам, что им придется подождать, прежде чем модернизация Китая позволит дать дополнительные деньги армии и флоту. Большие военные проекты отложили до той поры, когда будут решены основные экономические задачи.

Дэн Сяопин говорил, что большая война в течение ближайших пятидесяти лет едва ли возможна, и Китаю угрожают лишь локальные военные конфликты вблизи китайских границ. Поэтому нет необходимости в большой армии. Дэн заморозил военный бюджет и сократил армию с четырех миллионов до трех. Началась конверсия военного производства. Тем не менее, в 1980 году было проведено первое испытание межконтинентальной баллистической ракеты. В 1987 м у Китая появилась первая атомная подводная лодка.

Теперь страна разбогатела и не жалеет денег для армии. Один рекордный военный бюджет за другим меняет баланс сил в Азии.

За десять лет военные расходы выросли на триста процентов. Изменилась военная доктрина. Раньше делали ставку на живую силу, теперь — на современные технологии. Китай тратит огромные суммы на создание искусственного интеллекта и гиперзвукового оружия, робототехнику, которые могут изменить характер войны.

Стратегическое командование США обеспокоено тем, что Китай разрабатывает космическое оружие и учится уничтожать ракеты и спутники на околоземной и геостационарной орбитах, что позволит вывести из строя средства управления американскими ядерными силами.

11 января 2007 года китайские зенитчики, демонстрируя свои возможности, ракетой сбили старый метеорологический спутник. 20 февраля 2008 года Соединенные Штаты показали, на что они способны, — ракетой, запущенной с крейсера, сбили спутник на куда более дальней орбите. Это было первое испытание космического оружия после 1985 года. И соревнование продолжается! В январе 2010 года китайцы уничтожили одну из своих ракет на большом отдалении от Земли. В Вашингтоне сочли это шагом на пути создания противоспутникового оружия.

Окружающий мир не понимает китайских политиков. Западные страны удивлены: Китай вооружается без всяких видимых оснований… Но у китайцев иное видение мира. Они исходят из того, что американцы снабжают Индию и Тайвань оружием, держат свои войска на базах в Японии и Южной Корее.

Сегодня китайские лидеры подогревают национализм дома и готовы пустить в ход вооруженные силы, отстаивая свое право на спорные территории от Южно–Китайского моря до Гималайских гор. Милитаризация идет полным ходом.

Стремительное развитие Китая ставит перед миром вопрос: как строить отношения с восходящей супердержавой? Ставки высоки. Речь идет о новом мировом порядке. Роль Соединенных Штатов в мире снижается, а роль Китая — растет. Поэтому не прижилась и идея дуумвирата Китая и Америки, двух великих держав, совместно управляющих миром.

История услужливо предлагает такую траекторию: сначала государство становится богатым, потом опасным и требует себе «места под солнцем», как выразился некогда германский рейхсканцлер Бернхард фон Бюлов.

Успех Китая потрясает и даже немного пугает. Особенно масштабами экономики и численностью вооруженных сил. Не ждет ли нас эпоха конфликтов, если Китай попытается взять власть над миром? Некоторые авторы утверждают, что для начала китайские лидеры намерены доминировать над всей Азией. И полагают, что это стремление неминуемо приведет Китай к прямому столкновению с американскими интересами.

Китайская армия, самая большая армия в мире, поражает своей грандиозностью, но при ближайшем рассмотрении не выглядит столь уж пугающей. И, кстати говоря, последний опыт боевых действий был для Китая неудачным. В 1979 году большая китайская армия не смогла справиться с маленькой вьетнамской. Но сейчас уже нельзя говорить, что китайский солдат — это слабый солдат.

Китай всегда мечтал вернуть себе оторванный от основной территории страны остров Тайвань, куда в 1949 году бежала свергнутая коммунистами Мао Цзэдуна прежняя власть — партия Гоминьдан. Весь мир и в конце концов Соединенные Штаты признали, что существует только один Китай. Но в реальности США по–прежнему поддерживают тесные отношения с Тайванем и фактически гарантируют его безопасность. А Пекин угрожает рано или поздно вернуть мятежную провинцию в состав страны.

Пять необитаемых островков в Восточно–Китайском море составляют гряду, которая по–китайски называется Дяоюйдао, а по–японски — Сэнкаку. Они стали предметом спора между Токио и Пекином.

Дэн Сяопин предлагал Японии оставить территориальный спор будущим поколениям. Но в Токио не сомневаются, что острова — японские.

В Пекине не стесняются демонстрировать свою мощь. Не колеблясь, отправили свой военный флот в Южно–Китайское море, чтобы подкрепить свои претензии на район, на который претендуют шесть стран Юго–Восточной Азии, — здесь обнаружены большие запасы нефти и газа. И рыбы — поэтому китайские военные моряки не пускают сюда иностранных рыбаков.

Речь идет об архипелаге Спратли в южной акватории Южно–Китайского моря — это около сотни коралловых островов. Здесь пролегли стратегически важные торговые пути. Треть мирового судоходства идет через Южно–Китайское море. Из–за островов в Южно–Китайском море возникают все более опасные инциденты.

Китай целенаправленно создает себе репутацию страны, ни в чем никому не уступающей. Главное доказать, что страна будет защищать свою честь и территориальную целостность любой ценой. Пекин ведет себя так, словно малейшая уступка станет для него полным поражением, поэтому не идет на уступки и компромиссы.

Китай создал полторы тысячи баллистических ракет ближнего радиуса действия, некоторое количество ракет среднего радиуса и неустановленное количество межконтинентальных баллистических ракет, способных обрушиться и на Москву, и на Вашингтон.

Китай — единственное государство из числа пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН, которое не представляет информацию о своих ядерных силах. Как оценивать сегодняшний ядерный потенциал Китая?

Академик Алексей Георгиевич Арбатов, руководитель Центра международной безопасности Национального исследовательского института мировой экономики и международных отношений имени Е. М. Примакова Российской академии наук:

— Китайский общий ядерный потенциал, стратегический и тактический, оценивается примерно в триста боезарядов. На самом деле есть и другие оценки. Весьма компетентные наши специалисты с большими погонами и с большими звездами оценивают наличный китайский потенциал примерно в тысячу боезарядов.

Китайские ядерные силы наземного базирования сведены во 2‑й артиллерийский корпус. В местах его дислокации построена система подземных тоннелей общей протяженностью в несколько тысяч километров. Возможно, там скрывают резервные мобильные пусковые установки с баллистическими ракетами… Сосед внушает тревогу.

Численность населения российского Дальнего Востока уменьшается. Это всего несколько миллионов человек, что во много раз меньше населения любой из приграничных провинций Китая. С Дальнего Востока уезжает больше людей, чем приезжает. Одновременно увеличилось использование китайской рабочей силы.

У России и Китая огромная общая граница. Она проходит причудливой линией по землям, с которых некогда совершали свои набеги завоеватели, именовавшиеся то гуннами, то монголами, то казахами. На протяжении истории граница переносилась то туда, то сюда… Все это создавало основу для взаимной нетерпимости.

Дурные предчувствия преследуют российских лидеров, особенно на

Дальнем Востоке, когда они думают о том, как быстро растет население Китая. Нависающий над российским Дальним Востоком Китай многим у нас кажется чудовищной опасностью. Не покусится ли народ без жизненного пространства на незаселенные сибирские просторы?

Китаю в определенном смысле не везет. Его постоянно подозревают в дурных намерениях и зловещих замыслах… ХХ век начинался со страха перед «желтой опасностью».

«Китаец, — писала одна из русских дореволюционных газет, — противен не чем иным, как лишь своим китаизмом: желтой кожей, косыми глазами, запахом, манерами… Азиатский наплыв идет днем и ночью и подмывает самые устои нашего царства».

Россию пугали приходом «желтых полчищ»:

«Китайская толпа с одинаковыми, безбородыми, безусыми желтыми лицами не сговаривается, не спорит, не противоречит… переговаривается одинаковыми шипящими голосами… Все фигуры в китайской толпе по одному образцу, как фабричное изделие… Но в этом равнодушии, полусне и полудремоте чувствуется терпеливое выжидание момента, скрытая настороженность. И кажется, что вот–вот они зашевелятся все разом, задвигают желтыми белками, поднимутся и пойдут… Из десятков вырастая в сотни, из сотен в тысячи, плодясь и размножаясь».

Не преувеличены ли слухи о коварстве китайцев? В старой России писали и говорили о китайской опасности, а воевать в ХХ веке пришлось с Германией и Японией. Китай же входил в антигитлеровскую коалицию и был союзником России.

Столетие спустя опять говорят о китайском пришествии…. Но разговоры о миллионах китайцев, которые незаконно обосновались на территории России, судя по статистике, не имеют реальной основы. Лишь небольшому числу китайцев так полюбилась Россия, что они решили у нас остаться. Остальные приезжают и уезжают. Бескрайние, но не слишком гостеприимные и комфортные для жизни просторы Сибири и российского Дальнего Востока не то место, где китаец мечтает обосноваться. Китайцы предпочитают либо юг, то есть соседние азиатские страны, либо Соединенные Штаты или Австралию.

Можно вопрос сформулировать максимально просто: китайские вооруженные силы представляют для нас военную опасность или нет?

Академик Алексей Арбатов:

— Сейчас отношения хорошие, а какие они будут через десять лет — никто не знает. Дай Бог, чтобы они были хорошими. Но если они вдруг испортятся, мы будем в крайне уязвимом положении. Потому что у нас там меньше всего вооруженных сил, вооружений. Мы там, в общем–то, достаточно беззащитные. Китайские самые современные, оснащенные, боеготовые бронетанковые и мотострелковые дивизии и бригады расположены около границ Российской Федерации. Не там, где у Китая есть противоречия, скажем с Юго–Восточной Азией, с Вьетнамом или с Индией. Нет, они развертываются вдоль наших границ, протяженностью четыре с половиной тысячи километров. У России сейчас армия в целом сильнее, чем армия Китая. По технической оснащенности и боеготовности. Но где она? Ее львиная доля находится к западу от Урала. А то, что к востоку от Урала, — несопоставимо c тем, что у китайцев рядом с нашей Сибирью. Но, самое главное, что в случае, не дай бог, каких–то серьезных конфликтов, мы уже не можем рассчитывать на ядерное оружие, потому что у Китая тоже оно есть. И, в случае применения, Китай, имея вот те же самые системы средней дальности и новые, межконтинентальной дальности, может точно так же превратить в радиоактивную пыль всю нашу европейскую часть, как мы можем уничтожить Америку, а Америка может нас…

Китай экономически способен стремительно нарастить свои стратегические ядерные силы. Но китайские военные боятся американского высокоточного оружия — крылатых ракет морского и воздушного базирования. Еще больше страшит оружие будущего — частично–орбитальные и ракетно–планирующие гиперзвуковые системы, которые, как считается, уничтожат китайский ядерный арсенал прежде, чем он будет пущен в ход.

Американская система противоракетной обороны в Азии точно создается не только для перехвата северокорейских ракет, но и для сдерживания Китая. В Пекине опасаются, что радары противоракетной системы, установленной в Южной Корее, способны контролировать китайское воздушное пространство на большую глубину.

США держат в Азии сто тысяч солдат и офицеров, почти столько же, сколько в Европе, и это порождает в китайцах древний страх перед враждебным окружением. Военные союзы Америки с Южной Кореей и Японией воспринимаются как антикитайская ось.

Академик Алексей Арбатов:

— У Китая самая большая военная кораблестроительная программа в мире, масштабнее, чем у США. За исключением авианосцев. Хотя Китай планирует иметь пять, может быть, шесть авианосцев, но пока в этой сфере у Соединенных Штатов неоспоримое преимущество. По всем другим видам и типам кораблей и подводных лодок китайская кораблестроительная программа больше американской и больше, чем у любой другой страны, включая Россию. Китай ставит перед собой цель сделаться как минимум второй морской державой, развертывает свои флоты и базы и в Тихом, и в Индийском океанах. И уже совершает вылазки в Средиземное море. У Китая большие планы. Для начала — в окружающих морях, где на шельфе есть нефть, но у него территориальные споры с другими государствами. Его интересует и Индийский океан, через который проходит чуть ли не восемьдесят процентов транзита нефти из Персидского залива. Китай имеет огромные экономические интересы в Африке, куда вкладывает колоссальные средства для добычи полезных ископаемых, и хочет контролировать их перевозки.

Военно–морской флот за последнее десятилетие получил более ста военных кораблей и подводных лодок. Председатель Си объявил, что Китай — «великая морская держава». Военно–морская экспансия Китая началась после того, как страну возглавил Си Цзиньпин. Сокращая сухопутные силы, он вложил огромные средства в военный флот.

Желание Китая господствовать на море может иметь столь же разрушительные последствия для мира, как и когда–то решение кайзеровской Германии вступить в морскую конкуренцию с Англией, что закончилось мировой войной.

В апреле 2018 года первый китайский авианосец отошел от причала в портовом городе Далянь на Бохайском море. «Наш первый авианосец просто немного переместился, а Соединенные Штаты, Япония и Индия задергались», — радостно описывали китайские военные журналисты реакцию трех стран, которые Пекин рассматривает в качестве своих основных соперников.

Баланс сил в Тихом океане, где флот Соединенных Штатов действовал беспрепятственно со времен морских сражений второй мировой, изменился. Американский флот еще не сталкивался с такой угрозой.

Возглавляющий Индо–Тихоокеанское командование адмирал Филип С. Дэвидсон заявил:

— Нет никакой гарантии, что Соединенные Штаты одержат победу в будущем конфликте с Китаем.

В 2017 году китайский флот получил свою первую заграничную базу в Джибути на Африканском Роге. В Пекине объяснили, что база нужна для участия в многонациональных антипиратских патрулях у побережья Сомали. Китай планирует получить доступ к сети портов и баз по всему Индийскому океану, это облегчит долгосрочные военно–морские операции.

История редко течет по заранее предсказанным руслам. Это своенравная река. Действительно ли центр мира неумолимо перемещается на восток? Произойдет ли превращение Китая в великую державу?

А не будет ли точнее сказать, что мощный в военном отношении Китай вступает в период экономической стагнации и страшно боится распада?

Вот что заставляет задуматься. Половина разбогатевших китайцев желает эмигрировать, большинство стремится в Соединенные Штаты. Если перспективы страны столь радужны, как уверяют в Пекине (и если верить официальной китайской статистике), отчего же самые удачливые сыновья и дочери Китая видят свое будущее в другом месте и при первой возможности перебираются за границу?

Может быть потому, что демократия, верховенство закона, конкуренция, прозрачность, низкий уровень коррупции в правительстве, независимые источники новостей, свобода мысли, совести и слова — необходимая часть жизни, которой в Китае нет и не предвидится. Если говорить о силе притяжения, а не принуждения, то Пекин — с его обещанием тотально контролировать всех граждан, — не так уж привлекателен. Превращение в высокотехнологичное полицейское государство делает страну менее конкурентоспособной и подрывает перспективы роста.

Фантастический успех Дэн Сяопина объяснялся счастливым стечением обстоятельств. В тот момент, когда на рынке труда предложило свои услуги огромное молодое население Китая (в годы Мао Цзэдуна искусственно отрезанное от мира), богатое западное общество располагало большими деньгами и готово было платить за товары, произведенные в Срединной империи. Ныне китайская рабочая сила стремительно стареет и дорожает. В менее развитых странах — Вьетнаме и Бангладеш — рабочим платят меньше. А западные кошельки опустели из–за кризиса.

Работоспособное население Китая уже достигло своего пика и начинает сокращаться. К 2030 году в сельской местности число работоспособных сократится вдвое. К 2050 году половина населения Китая будет старше 45 лет, а четверть населения — старше 65 лет. Кто же тогда станет локомотивом экономического успеха?

Многие государства в свое время — как это было с Португалией, Голландией, Англией — становились на короткий срок государством номер один в мире, но быстро лишались своего первенства.

«XIX век был британским веком. ХХ стал американским. XXI будет японским». Я прочитал это пророчество американского футуролога Германа Кана в тот год, когда начал учить японский язык, и когда все были зачарованы японскими экономическими достижениями. Перспектива стать специалистом по стране, которой суждено превратиться в государство номер один, прибавляла сил в единоборстве с иероглифами.

Я никогда не сожалел о времени, потраченном на изучение Японии, хотя Герман Кан подвел меня. XXI век не стал японским, и Япония не будет великой державой. Не окажутся ли столь же нереальными нынешние восторженные прогнозы относительно Китая? И Китай завязнет в своих столь же масштабных проблемах? И кто–то другой вырвется вперед?

Впрочем, все эти рассуждения могут показаться чрезмерно мрачными. Как насчет не знающих себе равных небоскребов в городе Гуанчжоу? А фантастические успехи студентов шанхайских университетов? А то, что сотни миллионов китайцев в этой нищей стране разбогатели?

Прежде мои друзья на Дальнем Востоке любили на несколько дней съездить в Китай и отдохнуть. Теперь им это не по карману. Зато китайских туристов все больше. В универмагах Владивостока и других городов они, не спрашивая о цене, скупают золотые украшения. И наши молодые люди отправляются в Китай учиться, остаются там, хорошо зарабатывают и очень довольны; объясняют родителям: «Здесь ценят умелых работников».

Си Цзиньпин не похож на лидера страны, переживающей политический упадок или экономический застой.

Конечно, подъем Китая — это не мираж. Но важно будущее, а не прошлое. Может ли государство, построенное на ограничении возможностей, инициативы и свобод, превзойти страны, построенные на защите и расширении этих свобод?

Китай создает сегодня новую империю страха и делает ставку на национализм. Си Цзиньпин не устает напоминать, что партия сражается за восстановление исторической роли Китая в международных делах:

— Наша великая нация пережила неисчислимые лишения и страдания. Но коммунистическая партия открыла новые горизонты для великого обновления.

Считалось, что революция, вождем которой был Мао Цзэдун, покончила с жалким прошлым старого Китая. Си отбросил эту интерпретацию истории. Теперь политика компартии есть часть долгой истории Китая. Китай пережил немало взлетов и падений. Последняя империя пала столетие назад, не справившись с трудными внутренними проблемами.

Империю погубили гражданская война, восстание мусульман, слабая экономика, внешнеполитические унижения и ощущение, что императоры утратили «мандат небес»… Сегодня мы бы это назвали идеологической пустотой.

Политики и эксперты озабочены сегодня тем, как справляться со стремительно растущим Китаем. Но не пора ли задуматься над тем, что будет означать упадок Китая? Воспримут ли руководители Китая перспективу своего собственного упадка философски, если они уже убедили себя в быстром восхождении к мировому первенству? Сомнительно. Из этого и надо исходить. А раненый тигр редко бывает миролюбивым.