Не так давно, погожим июньским утром, Дженни Уинделл открыла своим ключом входную дверь Обурн-Лоджа и, задумчиво что-то напевая, поднялась по лестнице в гостиную. Увидев тело своей тети Джейн на коврике рядом с открытой дверью, она очень удивилась. Разумеется, уже давно было ясно, что тетя Джейн плохо кончит. Мало того что ее черные волосы были подстрижены коротко, как у мальчика, она еще курила сигареты, вставляя их в длинный алый мундштук, и водила знакомство с Ситуэллами[2]. Кроме того, она играла по воскресеньям в дурацких спектаклях, любой из которых ничего не значил, или значил то, что вам казалось, он значит, — а это вряд ли было возможно. А еще ходили слухи, что она… но, разумеется, это неправда. Все же ее отец служил своему королю в Индии, и Уинделлы всегда считались знатью.

Удивительно было не то, что тетя Джейн так коротко подстрижена, и не то, что Дженни, поднявшись по лестнице, обнаружила ее тело в гостиной. Дженни была довольно начитана и знала, что люди то и дело, поднявшись по лестницам, обнаруживают тела в гостиной. Только прошлым вечером Майкл Аллоуэй, барристер по профессии, обнаружил тело хорошо одетой женщины на своем коврике перед камином и лежавшую рядом записку, смысл которой Дженни до сих пор не удалось разгадать. Сегодня утром, путешествуя от одной витрины магазина к другой, от одного прилавка к другому, она обдумывала возможность собственного романтического приключения, что гораздо легче обдумывать, когда ты на Бромптон-роуд, а не на седле какого-нибудь арабского шейха. Труп… молодой красавец детектив… Олд-Бейли[3]… Дженни Уинделл дает свидетельские показания: драматичное свидетельство. («О, здравствуйте! Нет, я просто заглянула… благодарю вас».)

Нет, удивительным было то, что тетя Джейн вообще оказалась в Обурн-Лодже. Ее не было здесь, дай подумать, Дженни, — наверное, лет восемь. Счастливое время, рассуждала про себя тетя Кэролайн (добропорядочная тетя), потому что для Дженни было гораздо лучше, что рядом нет Джейн. Она могла повредить Дженни, заронить какие-нибудь дурные мысли в ее головку. Это великое счастье, что Джейн навсегда уехала из Обурн-Лоджа восемь лет назад.

А теперь Джейн вернулась в Обурн-Лодж… и Дженни увидела ее снова, после этих восьми лет… и это могло повредить Дженни и заронить какие-нибудь дурные мысли в ее головку.

«Ой!» — произнесла Дженни. А потом: «Ну вот!» А потом удивленно: «Да ведь это тетя Джейн!»

Даже спустя восемь лет в этом не было никаких сомнений. Гладкая черноволосая голова, нелепые цыганские серьги, забавно подбритые брови над раскосыми глазами, пресловутый мундштук, который теперь валялся на полу, разбитый на несколько кусков, — все это было так давно и хорошо известно всем, кто читает «Санди пейперз», что любая из читательниц тут же воскликнула бы: «Да ведь это Джейн Латур!» «Санди пейперз» не была вхожа в гостиную Обурн-Лоджа, ни в коем случае. Мистер Гарвин из «Обсервера» был вхож, потому что отличался патриотизмом и делал все, что в его силах, для блага Англии; но ведь это совсем другое. Это была более Государственная Газета. Чтобы заглянуть в «Санди пейперз», нужно было спуститься в кухню… и подождать, пока кухарка скажет: «Вот тут еще кое-что написано о вашей тете, мисс Дженни. Я для вас вырезала». И из того, что выреза́ла кухарка, и из иллюстрированных журналов, над которыми ее светловолосая головка склонялась в парикмахерской, и из детских воспоминаний восьмилетней давности у Дженни сложился такой полный портрет тети Джейн, о каком только может мечтать любая племянница.

Этот портрет и манил, и отталкивал Дженни примерно так же, как ее первый и последний коктейль. Коктейль носил название «Белая дама», и назвать так тетю Джейн никому бы и в голову не пришло. Тетя Джейн была красно-черная дама. И так как она была известная актриса, можно было небрежно упомянуть в разговоре: «О да, это моя тетя» и ожидать завистливого: «В самом деле?» А поскольку она прославилась и во многих других отношениях, можно было поспешно произнести: «Ну да, она действительно какая-то родственница, но…» — и дожидаться, пока сменят тему. На самом деле Дженни (когда она задумывалась над этим) раздражала собственная неосведомленность относительно того, что именно тетя Дженни сделала. Тетя Кэролайн объяснила ей однажды, чего Джейн не сделала, но Дженни чувствовала, что здесь кроется еще что-то. В самом деле, с каждым может случиться: выходишь замуж за французского графа, а потом выясняется, что он вовсе не граф и что ты за него вовсе не вышла, и все, что от него остается, так это то, что он, вне всяких сомнений, (о, вне всяких сомнений!) француз. Но никто не станет писать о тебе в газетах из-за подобной ошибки. Разве не так, тетя Кэролайн?

— Дорогая, — сказала тетя Кэролайн, — это не все.

— Все что?

— Это не та тема, которую мне хотелось бы обсуждать с сестрой; и не та, которую мне хотелось бы обсуждать с шестнадцатилетней девушкой. Мои методы воспитания, возможно, старомодны, Дженни, но, используя старомодное выражение, я хочу вырастить тебя настоящей леди. А теперь поговорим о чем-нибудь другом.

— А тетя Джейн выросла настоящей леди?

— Тетя Джейн, — гордо сказала Кэролайн, — всегда была и остается леди, что бы она ни делала. Она из рода Уинделлов.

Так случилось, что Дженни тоже была из рода Уинделлов, и поэтому тоже оставалась бы леди, что бы она ни делала, даже если бы позволила себе все то, что тетя Джейн, чем бы это ни оказалось, тогда почему же…

— Позвони в колокольчик, пожалуйста, и давай будем пить чай. Кажется, у тебя спустилась петля на чулке. Дай я взгляну. Да. Тебе лучше пойти и сменить чулки, а потом поднимешь петлю.

Таким образом, Дженни и ее ближайшей подруге Нэнси оставалось гадать (над коробкой шоколадных конфет), что же такое делает тетя Джейн. Дженни склонялась к тому, что она нюхает кокаин во Все Большем Количестве. Нэнси же считала, что она играет на арфе обнаженной перед Всеми Короноваными Особами Европы. Но вскоре они заговорили о чем-то другом.

И теперь, два года спустя, тетя Джейн оказалась в гостиной Обурн-Лоджа, а Дженни так и не знала, что она делала.

Первой мыслью Дженни было «Потрясающе!» — затем она с раскаянием произнесла: «Ой, бедная тетя Джейн!» — а затем, будучи здравомыслящей девушкой, она подумала, что, если все правда — все, что говорят про нее, — может быть, вовсе неплохо, что тетя Джейн умерла, вместо того чтобы и дальше нюхать во все большем количестве кокаин и играть на арфе перед Всеми Короноваными Особами и, может быть даже, перед Президентами, совершенно обнаженной. И Дженни подумала, ведь ни одно из этих занятий нельзя назвать хорошим — когда суешь что-то в нос, то тебя тошнит, а показываться на людях без одежды неловко, — особенно, если Президенты похожи на свои фотографии в газетах. Так что тетя Джейн, должно быть, даже рада, что все уже кончилось. И, чувствуя волнение, она поглядела на пол, нет ли там шифрованных посланий от главарей какой-нибудь Главной Преступной Организации Европы. Потому что, если…

Но посланий не было. Хуже того (другой сказал бы, к счастью), не было никаких свидетельств какого-либо преступления. Высокий каблук тети Джейн скользнул по паркетному полу, она упала и с силой ударилась головой о старинный медный стопор для двери. Обвинять было некого.

Следующей мыслью Дженни было поднять дверной стопор и поставить его на привычное место на рояле. Стопор, который тетя Кэролайн когда-то привезла из Уитстабла, представлял собой фрагмент замка Конуэй и, хотя не отличался особой красотой, все же имел достаточное сходство с оригиналом, чтобы служить скорее украшением, чем полезной вещью, и в этом качестве имел право стоять на рояле, где его удобно было рассматривать, в то время как на полу его пришлось бы рассматривать лежа. Итак, Дженни подняла стопор, но, заметив, что он запачкан, не сразу поставила его на место между дедом-Генералом и лордом Робертсом[4] (под началом которого дед одно время служил), а тщательно вытерла вынутым из кармана носовым платком. Затем, поскольку платок тоже оказался запачкан, она слегка поморщилась и бросила его пока на кресло, раздумывая, что надо сделать дальше.

Но времени на раздумья не было. Снизу послышался звук открываемой двери, затем голоса на лестнице, и вдруг Дженни Уинделл с ужасом поняла, и от этого ее бросило в жар и в холод, она покраснела и побледнела, сердце жарко ударило в самое горло и затем ледяным комком ухнуло вниз, — поняла, что ее вообще не должно было здесь быть, что она тоже полгода назад уехала из Обурн-Лоджа навсегда.

Генерал сэр Оливер Уинделл, кавалер Ордена Бани 2-й степени, и так далее, был слишком добрым викторианцем, чтобы пережить свою королеву. Поэтому он умер в марте 1901-го, к некоторому облегчению военного министерства (которое не могло сбыть его с рук в течение всей Бурской войны) и к большому облегчению троих его детей. Такое отношение было вполне в духе самого Генерала, который всегда резко осуждал весь этот проклятый сентиментальный вздор.

Его старшая дочь, испытавшая, по-видимому, наибольшее облегчение, звалась Кэролайн. Ей исполнилось двадцать семь лет, и последние четыре года она была хозяйкой Обурн-Лоджа, таким образом наслаждаясь не только преимуществами дочери, но и всеми дневными обязанностями жены. Вторым ребенком был Оливер-младший, которому посчастливилось бо́льшую часть этих четырех лет провести в пансионе. Ему было семнадцать. Третьим ребенком была Джейн. Ей было семь, а в этом возрасте легко найти убежище в детской и не слышать проклятий в свой адрес.

Повторяющийся интервал в десять лет между их рождениями, который придавал им вид арифметической прогрессии, заставлял предполагать какой-то глубокий, хотя и не совсем разумный, военный замысел, в действительности был неизбежен. Когда Кэролайн исполнился год, они с матерью, как полагалось, вернулись в Англию. Там они поселились в Обурн-Лодже и стали с беспокойством ждать Генерала, который должен был приехать в отпуск. Они беспокоились напрасно. Уникальная способность провоцировать и, соответственно, подавлять вспышки религиозного фанатизма обеспечила ему такую занятость, что он сумел возобновить семейную жизнь только через восемь лет. И даже тогда ему было небезопасно покидать страну: Элейн было приказано отдать Кэролайн в школу и приехать к нему в Чакрапутту. Она повиновалась; и через два года смогла снова вырваться в Англию, на этот раз с Оливером-младшим. В этот раз Генерал остался ею доволен, поскольку мысль о будущем Индии без Уинделлов была для него невыносима, и вернулся к службе. Еще восемь лет религиозных мятежей, и возраст Оливера-младшего позволил его покинуть. Но вмешалась Судьба. Генерала отправили домой получать положенные ему награды. Он и ее светлость провели вместе зиму на юге Франции; когда же наконец коварное затишье в Индии срочно потребовало возвращения Генерала, оказалось, что ее светлости не следует сопровождать его. Она осталась в Обурн-Лодже; она умерла в Обурн-Лодже четыре года спустя; и Генерал, чей талант провоцировать мятежи пережил его способность подавлять их, поспешил домой, дабы заботиться о своих лишившихся матери детях.

Своим первым долгом перед ними он посчитал переименовать Обурн-Лодж в Симлу[5]. Кэролайн, которая еще не обладала опытом приграничных племен, осмелилась возражать. Она спросила: «Почему?» И Генерал ответил кратко: потому что первое название дурацкое, а второе — нет. Оливер младший как-то позволил себе в присутствии Индийской империи[6] пошутить на тему Симлы и был отправлен в постель. Генерал объявил, что весь этот чертов вздор должен прекратиться и что Кэролайн сделает ему большое одолжение, если напишет мистеру Хэнбери, занимавшему в то время пост министра почт. Кэролайн сделала ему одолжение. Письмо было отправлено, и в надлежащее время мистер Хэнбери прислал свои сожаления, что принять предложение сэра Оливера невозможно. Генерал, который не привык, чтобы его приказы принимали за предложения, продиктовал энергичное письмо в «Таймс», но и на этот раз Генералу оказалось не по силам справиться с мистером Хэнбери. Письмо не было доставлено. Оливер-младший, который к этому времени уже был выпущен из постели и отправлен в пансион, делал для отца все, что мог, по воскресеньям он писал домой и адресовал письма следующим образом:

Сэр Оливер не был похоронен в Аббатстве[7]. Он выразил желание уйти без всякого этого дурацкого вздора, и его желание было исполнено. Все некрологи высоко оценивали заслуги Генерала перед страной, в некоторых случаях перечислялось, в чем они состояли. Высшие военные чины последние полтора года находились в тяжелой ситуации, поэтому было нетрудно выражать энтузиазм по поводу Генерала, который никогда не был в Южной Африке, а теперь уже не мог там оказаться. Одна из самых патриотично настроенных газет сообщала малоизвестный факт, что сэр Оливер был готов занять важный командный пост в Трансваале, и давала понять, что все победы, одержанные бурами в его теперь уже вынужденное отсутствие, едва ли не служат им к чести.

Кэролайн осталась за старшую. Мистер Уоттерсон посоветовал ей обращаться к нему, если при каких-то затруднениях ей будет не хватать помощи отца. Поскольку Кэролайн никогда никакой помощи от отца не получала, она поблагодарила и сказала, что вполне справится сама. И справилась. Оливер поступил в Сандхерст, а оттуда — в гусарский полк, и сине-желтый мундир придавал ему необычайно удалой вид. Джейн сменила одну за другой несколько школ и получила довольно разносторонние познания; но только не в области английской истории (поскольку волею судеб, в какой бы школе она ни оказывалась, там в это время изучали Генриха VIII). В восемнадцать она со своей эксцентричной красотой, своим кошачьим безразличием к окружающим и, разумеется, со знанием эпохи Генриха VIII (накопившимся к тому времени) поступила в частный пансион благородных девиц. В двадцать она окончила его, и началась великая война.

С наступлением великого мира в Обурн-Лодже снова обитали трое Уинделлов.

Во-первых, Кэролайн. Теперь ей было сорок три (отцу она всегда казалась сорокатрехлетней), она осталась старой девой, как он и предполагал. В отличие от ровесниц она отказывалась прибегать к ухищрениям наступающей Новой Косметической эры. Она выглядела одинаково при любом освещении и (в пределах комнаты) с любого расстояния, тем самым обретя индивидуальность, какой ей не мог предсказать никакой викторианец. На свете была только одна Кэролайн Уинделл.

Теперь Джейн. Лондон был полон таких Джейн Уинделл. Сейчас ей было двадцать пять, во всяком случае, она выглядела на двадцать пять. Она развлекала войска во время войны; но каким образом, неизвестно. Однако работа в труппе актеров в Гавре и Руане ясно показала, что наибольший простор для природных способностей Джейн предоставляет ей Сцена.

И наконец, осиротевшая Дженни. Ей было пять.

Поскольку Эдуард мало что дал Джейн, и Георг, по мнению Кэролайн, не преуспевал в воспитании современных девушек, Дженни воспитывалась королевой Викторией. Под этим покровительством она расцветала в своем собственном мире.

Дженни была дочерью удалого юного Гусара, которого никогда не видела. Она радовалась и гордилась, что он был гусаром. Обращаясь к Богу в своих детских молитвах, она не раз говорила, что он, возможно, служил в Манчестерском полку.

Каждую ночь они разговаривали друг с другом в постели.

— Ну, Дженни, что мы будем делать сегодня вечером?

Наверное, она тогда читала «Робинзона Крузо», написанного мистером Даниэлем Дефо.

— Дорогой, я думаю, мы потерпим кораблекрушение сегодня вечером, и нас вместе выбросит на необитаемый остров.

— Без тетушек?

— А как ты думаешь, дорогой Гусар?

— Мне не нравится тетя Джейн, — с удалью в голосе сказал Гусар.

Дженни обратила внимание Бога на то, что это сказал Гусар, а не она.

— Мне нравится тетя Кэролайн, но не думаю, что она будет хороша на необитаемом острове.

(Нам обоим она нравится, объяснила Дженни, но мы не думаем, что она будет хороша на необитаемом острове. Ведь так?)

— Значит, там будем только мы со тобой, Дженни. Ну, а теперь корабль разваливается, и я плыву, посадив тебя на спину. Вперед!

Когда ей было девять, она познакомилась с Джулианом.

— Ну, Дженни, что мы будем делать сегодня вечером?

— Дорогой, я думаю мы можем быть Бесстрашной Троицей, если ты не против. Ты ведь не против, Гусар, дорогой? Ты будешь Хоресом, а я стану твоей правой рукой.

— А как насчет левой руки, Дженни?

— Наверное, ты что-нибудь придумаешь, дорогой.

— Может быть, Джулиан? — спросил Гусар, подумав.

— Дорогой, это чудная мысль! Тебе всегда приходят в голову чудные мысли.

А потом, год спустя, тетя Джейн познакомилась с графом де ла Тур. Во всяком случае, она так сказала.

— Гусар, дорогой.

— Да, Дженни?

— Ты понимаешь, почему тетя Джейн сбежала с французским графом?

— Да, Дженни.

— Почему им пришлось бежать?

— Он хотел оказаться во Франции быстрее, чем успеешь сказать «Vive la France!»[8], а туда долгий путь.

— Наверное, так оно и было… Гусар, дорогой.

— Да, Дженни?

— Почему о ней больше не надо говорить?

— Потому что они везут королю в изгнании секретные послания, а об этом никто не должен знать.

— Наверное, так оно и есть. Я ничего не скажу Джулиану.

— Нет, нет, не надо.

— Я не буду ему говорить. Я думаю, он просто глупый малыш.

— Я тоже так думаю, — сказал необыкновенно умный Гусар.

Таким образом тетя Джейн покинула Обурн-Лодж… И Джейн Латур, которая впоследствии играла на арфе и делала другие странные и потрясающие вещи, больше никогда не видела Дженни. Но Дженни, как нам известно, довелось увидеть Джейн Латур.

Когда тетя Кэролайн умерла, Дженни было восемнадцать. Первым делом Дженни подстриглась. Волос было очень много, чуть разного цвета, словно скирда соломы после дождя, а как только их благополучно убрали, она задумалась, не было ли это оскорблением тетиной памяти — так сразу объявить о своей независимости. Затем она вспомнила, что некоторые племена непременно обривают головы в знак траура, значит, если бы она была из такого племени, ей пришлось бы остричься. От этой мысли ей стало легче. А когда она посетила мистера Уоттерсона (которому было уже около восьмидесяти), и мистер Уоттерсон ничего не сказал о ее новой прическе, поскольку в свои восемьдесят не заметил разницы, она почувствовала себя совсем хорошо.

Мистер Уоттерсон предложил, чтобы они сдали Обурн-Лодж (со всей мебелью) на год, а Дженни этот год пожила бы с ним и его дорогой женой и за это время, как он выразился, смогла бы осмотреться. Мистер Уоттерсон жил в доме в Сент-Джонс-Вуде, с садом, и, разговаривая с Дженни, он вдруг увидел, как она сидит в гамаке, подвешенном между двумя грушевыми деревьями, читая журнал в яркой обложке, над ее головой распевает дрозд, а на траве лежит шляпка с вишневыми лентами; это было как воспоминание из какого-то другого мира; и слезы выступили на его старых глазах, и он понял, что ничего уже больше не будет, а скоро не будет и его самого. Но так же вдруг он забыл обо всем и вспомнил об оставшихся шести дюжинах портвейна и о том, что дивиденды по привилегированным акциям «Виктория Фоллз» должны повыситься.

— Вы очень добры, — сказала Дженни.

— Вы понимаете, дорогая, что теперь я ваш опекун?

— Ой! — произнесла Дженни и подумала: «Еще один опекун!», на самом деле ей нужен был только ее дорогой Гусар.

Она задумалась, что скажут о ее стрижке, потому что миссис Уоттерсон непременно ее заметит. Но, слава Богу, обратного пути нет.

— Я думаю, именно так мы и поступим, дорогая.

Дженни согласилась, как всегда соглашалась, когда с ней говорили опекуны.

Таким образом Обурн-Лодж был сдан на год (со всей мебелью) мистеру и миссис Джордж Парракот, которые тоже хотели осмотреться. Мистер и миссис Парракот десять лет прожили в Числхерсте. Они были большими театралами, но им приходилось уходить за пять минут до конца третьего акта каждой пьесы, которую стоило смотреть. Из-за этого же они пропустили и около пятисот исполнений Национального Гимна. Поэтому, когда старый Пол Парракот неожиданно умер (но не так уж неожиданно, принимая в внимание, что они были только лишь троюродными братьями), они решили снять в Лондоне дом на год и посмотреть, как им это понравится. Ведь как ни хорош Числхерст, Бромптон-роуд, несомненно, ближе к центру.

Но Джейн Латур ничего не знала об этом. Она не слышала даже о смерти своей сестры Кэролайн. Смерть Кэролайн не годилась для рубрики новостей. Ни один редактор отдела не посвятил ей ни строчки; ни разу ее фамилия не прозвучала в здании Би-би-си; и на отдаленном острове в Южных морях, к которому причалила экс-президентская яхта, Джейн Латур не пришлось проливать слез и завешивать свою арфу на ветку дерева.

Однако даже экс-президенты пресыщаются, и приятные путешествия подходят к концу. Джейн Латур снова оказалась в Лондоне и, на языке ее профессии, отошла от дел. Она тоже в каком-то смысле осматривалась. Проводила инвентаризацию.

Через год ей исполнится сорок… сорок… сорок. А сейчас, и немедленно, и все время ей нужны были деньги… деньги… деньги.

Сорок лет… деньги…

И вот, когда однажды утром, лежа в красно-черной ванне в красно-черной ванной комнате в маленьком красно-черном доме в Стэплтон-Мьюз, Джейн сравнивала — в последнее время ей довольно часто приходилось это делать — свои задолженности банку с активами, которых в этот момент почти не было, она вдруг неожиданно вспомнила о своей сестре Кэролайн. Они с Кэролайн были совладелицами Обурн-Лоджа; у нее даже сохранился ключ, на который ей давало право совместное владение. Правда, Кэролайн выплачивала ей ежегодно половину предполагаемой арендной платы, но почему бы Кэролайн не выкупить ее долю? Дом должен стоить… сколько? Шесть… восемь… десять тысяч? Пять тысяч фунтов для Джейн Латур! Она вытянула руку и бросила в воду еще пригоршню соли для ванны. Она сумеет добиться этого.

Поэтому тетя Джейн вернулась в Обурн-Лодж. Идя по узкому проходу между домами на своих высоких до нелепости каблуках, она рылась в сумочке, ища ключ от входной двери, который так долго лежал невостребованным. Войти самой в свой собственный дом значило заявить свои права; это должен был быть жест, напоминание Кэролайн, что половина всего этого принадлежит ей, Джейн, да-да, даже половина серебряных рамок, в которые заключены стоящие на рояле фотографии. Она не потерпит никаких глупостей Кэролайн.

Джейн покрутила ключом в замке, презрительно улыбаясь при мысли о бедняжке Кэролайн. Там ведь еще девочка Дженни. Дженни сейчас, должно быть, около восемнадцати. Интересно, насколько викторианская девица получилась из нее у Кэролайн.

Но при мысли о Дженни она не улыбалась презрительно. Дженни было восемнадцать.

Снизу послышался звук открываемой двери, затем голоса на лестнице, и вдруг Дженни Уинделл с ужасом поняла, что ее вообще не должно было здесь быть!

Как она могла совершить такую глупость!

Объяснить это можно тем, что сегодня она впервые с тех пор, как покинула Обурн-Лодж, оказалась на своей любимой улице, Бромптон-роуд. Коренные обитатели северо-западной части Лондона ходили за покупками на Оксфорд-стрит. Ну, не только на Оксфорд-стрит, они могли ненадолго зайти и на Уигмор-стрит, или забрести к югу до самой Бонд-стрит, Риджент-стрит или Ганновер-сквер; но они никогда не оказывались на другой стороне Парка. В течение полугода Дженни пыталась подражать их обычаям, и все напрасно. На ней лежала печать Бромптон-роуд.

Бромптон-роуд была ей особенно дорога, потому что по этой единственной улице в Лондоне ей с ее дорогим Гусаром было позволено гулять вдвоем. На Бромптон-роуд, считала тетя Кэролайн, молодая девушка находится В Полной Безопасности. В то время как мерзкая Опасность могла подкарауливать в переулках поблизости, дожидаясь момента, чтобы кинуться на того, кто сойдет с проторенной дороги, по надежной Бромптон-роуд ходили только Надежные и Почтенные прохожие. Дженни путешествовала по ней взад и вперед, не нуждаясь ни в какой защите, хотя на опасной Бичам-плейс рядом с Дженни всегда шагала тетя Кэролайн или горничная тети Кэролайн.

В Сент-Джонс-Вуде все было иначе. Мистер Уоттерсон придерживался общепринятых взглядов на современных девушек, а факт, что Похищение Противоправно, не позволял ему и помыслить, что нечто подобное может случиться с подопечной Уоттерсона, Уоттерсона и Хинчоу. Дженни не нужен был ключ от входной двери, но (уверил он миссис Уоттерсон) она может без опаски ходить днем одна по Лондону. И может таким образом даже снять часть хозяйственных забот с плеч миссис Уоттерсон.

Итак, в восемнадцать лет Дженни была предоставлена свобода передвижения в Лондоне. Более того, у нее в сумочке был ключ от входной двери, о чем не подозревал мистер Уоттерсон. Надо признаться, это был ключ не от дома на Экейша-роуд, и потому не сильно увеличивал ее свободу; но все же, небрежно вытащенный из сумочки при виде полисменов в омнибусе ключ мог иметь только одно значение, и вид его приводил Дженни, если не кондуктора, в глубокое волнение. На самом деле это был один из входных ключей от Обурн-Лоджа, который Дженни разрешили взять как исключение. Она ходила на танцы без тети Кэролайн, но отнюдь не одна, и ее провожатые (их было несколько) доставили ее прямо к дверям Обурн-Лоджа в истинно эдуардианское время. «Мы только посмотрим, чтобы вы благополучно вошли в дом», — сказал Полковник с сердечным смехом, и они все собрались (довольно комичной группой) около входной двери, а Дженни гордо полезла за ключом. Но он скользнул за подкладку ее сумочки и был обнаружен лишь восемь месяцев спустя, чем в свое время испортил весь эффект. Зато Дженни осталась обладательницей ключа, который теперь должен был бы находиться у Парракотов.

Ключ был при ней, в сумочке, и у нее было десять фунтов ее карманных денег за три месяца, к тому же был прекрасный теплый июньский день, и Бромптон-роуд манила ее к себе, как никогда.

Она ходила по улице. Она тратила деньги. Ходила взад и вперед и кругом — о милая Бромптон-роуд, как она была рада оказаться здесь снова! И ее дорогой Гусар был с ней, как обычно, и она рассказала ему все про Майкла Аллоуэя, барристера по профессии, который обнаружил тело хорошо одетой женщины в собственной гостиной, и они думали, как это, должно быть, потрясающе, и не очень следили, куда направляются… и, прежде чем поняли, где находятся, подошли к узкому проходу между домами и, болтая, по обыкновению, свернули в него. В руке у нее оказался ключ от входной двери, и он так легко повернулся в замке, и вот она уже в хорошо знакомом доме и задумчиво поднимается по лестнице, как сотню, как тысячу раз поднималась прежде… «Тетя Кэролайн! Я вернулась!»

Шаги и голоса приближались. Теперь они слышались прямо за дверью. Оставалось только одно: спрятаться!

В мгновение ока Дженни оказалась на широком подоконнике трехстворчатого окна, выходившего на лужайку. Она съежилась за шторами. Девочкой она пряталась туда от тети Кэролайн или тети Джейн, а потом высовывала головку и вскрикивала: «У-у-у!» — шутка, которую взрослые почему-то были не в состоянии оценить. Но сейчас она пряталась не ради шутки, а от отчаяния. Нельзя допустить, чтобы совсем чужие люди знали, как по-дурацки ты иногда поступаешь.

— Боже мой! — воскликнул мистер Джордж Парракот.

Дженни это не удивило и не возмутило. Из сотни детективных рассказов она знала, что именно так мужчины реагируют на тело незнакомой женщины в гостиной.

— Что случилось? — послышался голос из спальни тети Кэролайн.

— Быстрее! — крикнул мистер Парракот. А затем властным голосом: — Нет… Не надо. Оставайся на месте. — Мистер Парракот вспомнил, что он Мужчина и Старый Фелсбриджеанец. Женщин следует ограждать от подобных зрелищ.

Но было уже поздно. Миссис Парракот стояла в дверях.

— Джордж! — воскликнула она.

В ее голосе послышалось что-то такое, из чего стало ясно, что с этих пор и дальше, что бы ни случилось, к этому телу имеет отношение он, а не она. Мистер Парракот, носивший Клубный галстук, услышал этот оттенок и принял всю ответственность на себя.

— Ничего страшного, дорогая. Иди к себе. Предоставь все это мне.

— Она… мертвая?

— Да.

— Кто это?

— Представления не имею. Я говорю, дорогая, тебе лучше…

Миссис Парракот подошла поближе и сказала:

— Да ведь это Джейн Латур!

— Боже милостивый, неужели та самая Джейн Латур?

— Да, я уверена. — Она посмотрела на мужа. — Джордж!

В этом восклицании не содержалось ни обвинения, ни даже вопроса, и в нем было сказано о Джейн Латур все, о чем не говорится в некрологах.

— Я ни разу в жизни словом с ней не обменялся, — негодующе сказал Джордж. — Я никогда… Ну, мы видели ее на сцене раз или два. Только и всего. Каким же образом она очутилась здесь?

— Бедняжка, — произнесла Лора Парракот, вдруг ощутив безмерную зависть к той, что прожила такую потрясающую жизнь, и в то же время безмерную жалость к той, что больше не сможет так жить. — Что, она… покончила с собой?

Джордж озадаченно огляделся.

— Но… как?

— Веронал или что-нибудь в этом роде… Ой! — Она подошла еще ближе.

— Она не могла удариться головой, потому что здесь ничего…

— Джордж!

— Ничего страшного, дорогая. Иди к себе, а я позвоню в полицию.

— Но, Джордж, разве ты не понимаешь, что ее убили?

— Да-да, ничего страшного, дорогая. Я присмотрю за всем.

— А вдруг он еще в доме!

— Чепуха, дорогая, теперь он уже наверняка далеко отсюда.

— Но он должен был знать, что дом пуст, иначе бы не пришел сюда… с ней. А если бы мы не зашли по дороге в магазин… Ой, лучше бы мы сразу вернулись, а не… Но я хотела купить несколько вещиц подешевле, а тебе понадобился бриллиантин, а скажи, ты не думаешь, что он все еще в доме и ищет… ну, то, за чем они приходят.

— Ну-ну, дорогая, — быстро сказал мистер Парракот, — этого не может быть.

У него возникло тревожное предчувствие, что Лора может впасть в истерику, а в таких случаях лучше всего сильно стукнуть по щеке ладонью, а подобное действие настолько противоречило духу Фелсбриджеанства, что он вряд ли сумел бы себя к нему принудить. Он нервно подергал галстук и сказал:

— Если ты уйдешь в свою комнату и запрешь дверь, а я все время буду тут, все непременно обойдется, правда?

— Хорошо, Джордж, — храбро сказала дорогая.

Она вышла. Дженни осталась наедине с мистером Парракотом. Какое-то время в комнате стояла тишина. Затем раздался голос.

— Алло! Соедините меня, пожалуйста, с ближайшим полицейским участком… Обурн-Лодж. Бромптон-роуд… Благодарю вас… Алло! Я говорю из Обурн-Лоджа, неподалеку от Бромптон-роуд. Э… здесь… здесь у нас… тело… Тело… Да… Хорошо одетая женщина… Не знаю… Не знаю… Джордж Парракот… Да. Но мы уходили, дом оставался пустым… Совершенно уверен… Хорошо… Хорошо… До свидания.

И снова тишина. Дженни выглянула из-за шторы. Мистер Парракот сидел в кресле и ждал. Дженни прошептала молитву Богу или своему Гусару, она точно не знала кому, чтобы он помог ей что-то придумать. Ведь если ее сейчас найдут, никакому молодому раскрасавцу детективу ее не спасти.

Она все сделала не так! Они всегда говорят — до прихода полиции ничего не трогать, а она переставила единственное, что должно было оставаться на месте: дверной стопор! Хуже того, она вытерла его носовым платком! А самое худшее («О, дорогой Гусар, разве это не ужасно!») — она оставила носовой платок на кресле на всеобщее обозрение! А на нем вышито «Дженни»!

А потом спряталась!

И даже это еще не все. Она единственная родственница тети Джейн, значит, по закону, ее наследница, и полиция решит, что она совершила это из-за денег!

В кафе на Пиккадилли за чашкой кофе, румяной булочкой и двумя порциями меда Дженни обдумывала свою ситуацию. Половина первого. Двадцать минут назад она убежала из Обурн-Лоджа, и вот уже двадцать минут инспектор Меригольд неустанно ищет улики. Она задумалась, делает ли он перерыв на ленч, надеясь, что если делает, то довольно длительный.

Она обдумывала, что Хорошо и что Плохо, как обычно поступал ее старый друг Робинзон Крузо.

Дженни понимала, что не следует брать такси, потому что шоферы такси всегда помнят, когда они отвозили красивую девушку в светло-коричневой шляпе и зеленом платье из жоржета к вокзалу Ватерлоо, и почти всегда слышат, как она спрашивает у носильщика: «Поезд на Биттелшем-риджис в три десять, правда?», а потом отправляются в Скотланд-Ярд, и после недолгого ожидания их проводят в комнату инспектора, где они все рассказывают. Поэтому она поехала в Блумсбери на омнибусе и была очень рада, что водители омнибуса не отличаются такой хорошей памятью и не требуют столько денег.

Просто замечательно, что Нэнси мгновенно вспомнила про Глорию Харрис. Глория (это было самое славное[12] имя, какое Дженни могла придумать) Харрис (небольшая дань кухарке) и Эсетилин (потому что Нэнси только что узнала это слово[13]) Питт (в честь Питта-младшего[14], которого она проходила в этом триместре), их последнее совместное приключение происходило шесть лет назад, они тогда служили в армии Веллингтона[15] во время войны на Пиренейском полуострове[16], и, насколько это возможно для двух мальчиков-барабанщиков, перекраивали карту Европы при Ватерлоо. Теперь она снова собиралась стать Глорией Харрис, но ни в коем случае, подумала Дженни, не переодеваться в мальчика. Это всегда казалось ей глупой затеей, потому что, будь ты даже очень тоненькая, ты всегда другая, и никто не ошибется, увидев, как туго тебя облегает мужской костюм. Как ту девочку в школе у Нэнси в спектакле «Юный рыцарь» — совсем не такая фигура и вообще глупость. Конечно, полиция сразу догадается, что она убежала.

Она подошла к дому мистера Арчибальда Фентона и позвонила. Нэнси слышала колокольчик, ей очень хотелось подбежать к окну и ободряюще махнуть рукой. Но она не могла. Мистер Фентон, который за последнее время пришел к выводу, что успех и художественные достоинства не исключают друг друга, диктовал ей доброжелательную статью о романах мистера Голсуорси.

— Я мисс Харрис, — сказала Дженни горничной. — Я пришла за… письмом.

— Да, мисс. — Дженни показали конверт. — Вот это?

— Да, конечно. Большое спасибо, — ответила Дженни, удивляясь тому, какой вид принял ключ от квартиры Нэнси. Она сбежала по ступенькам и пересекла площадь. Мистер Фентон, которого сложная метафора подвела к окну, отметил ее спину и подумал, что для тетушки у мисс Харрис удивительно хорошая фигура.

Дженни пробежалась по Британскому музею и в зале, где все экспонаты были старше ее на три тысячи лет, вскрыла свой драгоценный конверт.

«Нэнси, дорогая, — подумала она, — Эсетилин Питт, ты просто чудо!»

Как было бы чудесно, если бы мистер Фентон ухитрился серьезно поранить себя словарем или чем другим, а подозрение пало бы на его секретаря! Тогда Нэнси могла бы присоединиться к ней попозже, взяв билет до Эрлс-корт, но выскользнув из вагона в Тоттенхэм-корт-роуд и вернувшись по собственным следам на вокзал Сент-Панкрас.

Она положила письмо и ключ в сумочку и, зажав под мышкой альбом для автографов, пошла к остановке омнибуса и стала дожидаться подходящего, чтобы доехать до вокзала Виктория. Платя за билет, она постаралась, чтобы кондуктор не увидел у нее в сумочке два ключа от входной двери.

У вокзала Виктория она села на омнибус, идущий по Кингс-роуд, и по пути все время думала: «прическа». Стоит ли подождать, пока она доберется до Танбридж-Уэллса или постричься сейчас? А если сейчас, то пойти в парикмахерскую и сделать настоящую стрижку «под мальчика» или попытаться подстричь волосы самой? Она приставила два пальца к волосам на шее и чикнула ими… Да, она легко сострижет их сама — и вдобавок те, что над ушами, — наверное, получится смешно, правда?

Плохо. Наверное, это будет выглядеть смешно.

Хорошо. Зато у меня останется 2 фунта 4 шиллинга и 5 1/2 пенсов.

Это решило дело.

Глория Харрис вышла из маленькой квартирки и огляделась. Конечно, инспектор все еще доедает ленч. Она вышла на Кингс-роуд и стала ждать омнибуса, который бы отвез ее назад к вокзалу Виктория.

План был выработан. Она станет путешествовать. Нельзя по-настоящему начать путешествовать на Кингс-роуд, поэтому ей придется добраться на поезде до Танбридж-Уэллса и отправиться в путешествие оттуда. Насколько она помнила, обычно путешествуют либо в больших компаниях, либо вдвоем. Вряд ли она найдет себе большую компанию, поэтому ей придется путешествовать одной, но на самом деле не совсем одной, потому что ее дорогой Гусар всегда с ней. Значит с этим все улажено.

В квартире мисс Фейрбродер осталось письмо следующего содержания:

Хотя инспектор Джеймс Меригольд работал в полиции уже давно, он никогда раньше не занимался убийствами. Пожалуй, это единственное, чем он еще не занимался. Он охранял большинство турнирных крикетных матчей на стадионе «Лордз», сидя рядом белым щитом на границе крикетного поля и в перерывах поднимаясь, чтобы сказать: «Покиньте площадку, пожалуйста» — тем зрителям, кто задерживал возобновление игры. Взявшись за руки с другими полисменами, он преграждал доступ толпе на фешенебельные свадьбы. Однажды он остановил лошадь, которая, завидев памятник принцу Альберту, вдруг заспешила назад в свою конюшню, но была остановлена констеблем Меригольдом и возвращена владельцу, а поскольку владелец оказался членом парламента, в вечерних газетах появилась короткая, но лестная заметка об этом полисмене. В другой раз он регулировал движение на Гайд-парк-корнер, в то время как стадо овец переправляли с пастбищ в Грин-парк; и хотя его фотография за этим занятием (с подписью «Сельский Лондон») производила такое впечатление, что именно овцы регулировали движение, а сам сержант Меригольд отправился пропустить стаканчик, подобные вещи разожгли его честолюбие и подготовили к Самому Главному его делу, к Тайне Обурн-Лоджа.

Первым делом он арестовал Джорджа Парракота. Для ареста существовало три причины.

1. Он первым нашел тело.

2. Он привлек внимание к носовому платку Дженни.

3. Он очевидно Утаивал Что-то.

Если бы Джорджа Парракота в оковах препроводили в полицейский участок на Мэррион-плейс, тогда (тревожная мысль) эта история могла бы быть написана по-иному. Поскольку плакат.

У Арчибальда Фентона была жена и шестеро детей, и поначалу ему казалось, что это многовато. Не только потому, что семерых трудно содержать. Он не мог отделаться от ощущения, что они создавали не тот фон для критика Самой Современной Школы. Друзья, спрашивая его при встрече «Ну, как семейство?», определенно относили его к числу викторианцев. Так Диккенс мог бы приветствовать Уилки Коллинза и, без сомнения, неоднократно это проделывал. Но успех «Стада овец» заставил Фентона понять, что семья — именно тот фон, который ему нужен. Человек, который вернул «крепость», «силу характера», «запах хмеля», «привкус елизаветинских времен» и «раблезианскую грубоватость» английскому роману (цитаты из различных статей в журнале «Обсервер»), прекрасно жил, ограничившись шестью детьми; и хотя нельзя сказать, что он испытывал по этому поводу благодарность к Фанни, но и не винил ее, ибо сам настоял на том, чтобы приписать все заслуги себе. Она выполняла, так сказать, роль издателя собственного мужа.

Он обнаружил и еще одно преимущество в том, чтобы иметь большую семью. Когда Фанни была молода, ее счет в банке обладал большей привлекательностью, чем фигура. Естественно, что потребности всех этих детей существенно уменьшили счет, и, наверное, неудивительно, что значительно утяжелили фигуру, и, несомненно, сейчас ее фигура производила гораздо большее впечатление, чем банковский счет. Арчибальд не имел ничего против некоторой крепости фигуры в мужчинах, крепости, которая ни в коем случае не могла и не должна была переходить в тучность; да и он сам, к примеру, обладал некоторой дородностью, вполне приятной полнотой фигуры, как нельзя лучше соответствовавшей грубоватости его работ. Но Фанни была женщиной, и, что ни говори, ее полнота зашла слишком далеко. Поэтому хорошо, что хлопоты в детской удерживали ее дома, в то время как ее муж, совершенно очевидно, был свободен в своих передвижениях. Даже если бы Фанни была красавицей с точеной фигуркой, Арчибальд предпочитал блистать в одиночестве, быть единственным центром всеобщего внимания. Более того, ни один настоящий художник не может сохранить эту тайну, эту замкнутость, которой профаны ждут от своих художников, в присутствии того, для кого он вовсе не тайна… и от кого он, строго говоря, никогда не замыкается.

Это отступление относительно семейства мистера Арчибальда Фентона не дает нам ничего, кроме факта, что дом писателя в Блумсбери был полон. Правда, самая большая комната служила Арчибальду рабочим кабинетом, но жаль, что при ней не было хотя бы маленького чулана. Для его секретаря.

В 9.30 приходила мисс Фейрбродер и просматривала письма, которые для нее оставил мистер Фентон.

В 10.15 мистер Фентон входил в кабинет. Мисс Фейрбродер вставала, а мистер Фентон говорил что-нибудь о погоде или о том, как выглядит его секретарь.

С 10.15 до 1.10 мистер Фентон диктовал.

В 1.10 мистер Фентон уходил в свой клуб.

В 1.15 мисс Фейрбродер обедала вместе с семейством, что позволяло мистеру Фентону платить ей немного меньше, а самой мисс Фейрбродер давало представление об обязанностях бонны на случай, если бы ей когда-либо пришло в голову сменить род занятий.

В два часа мисс Фейрбродер возвращалась одна в рабочий кабинет и печатала то, что застенографировала утром.

В 4.30 мисс Фейрбродер уходила, по большей части встречаясь с мистером Фентоном в дверях, в таком случае он спрашивал «Уже?», а она отвечала «Да», что соответствовало действительности.

С пяти до семи мистер Фентон один в своем кабинете готовил мысленно — или в карандашных набросках — очередную порцию на следующее утро.

В восемь часов, совершенно готовый, вплоть до монокля в кармашке, мистер Фентон уходил ужинать.

В девять часов миссис Фентон укладывала всех членов семейства (за исключением, разумеется, мистера Фентона) в постель.

В десять часов, когда мистер Фентон, выкурив сигару, выходил к дамам, она укладывалась сама.

И в этот день в конце июня, в 4.30, Нэнси поспешила в свою квартирку в Челси. Дженни не выходила у нее из головы весь долгий день. Перестук клавиш машинки продолжался, грохот Оксфорд-стрит и слабый шум с тихой площади долетали в окна, на которых пахла герань; но в какой-то момент Нэнси мысленно оказалась в самом сердце Кента. Она пряталась среди стогов сена, в то время как погоня проходила мимо, или переходила вброд ручей, чтобы сбить со следа ищейку… и в следующий момент, неохотно простившись со своими бежевыми бриджами, она уже снова оказывалась в Лондоне. Если бы только она могла быть вместе с Дженни (отправляясь в настоящее путешествие, причем каждая, разумеется, в своей собственной одежде), как бы им было весело!..

Тук-тук-тук. Тук-тук. (Что же могла сделать Дженни?) Тук-тук-тук. Тук.

Интересно, как она будет выглядеть в зеленом крепжоржетовом платье Дженни. Конечно, не совсем ее цвет. Тук-тук-тук…

Наконец-то рабочее время закончилось, она освободилась. Пребывая в мечтах, она поспешила к омнибусу и там, на верхней площадке, вдруг столкнулась с действительностью. На плакате значилось:

Нэнси вытащила второй лист из машинки, подложила его под первый и устроилась читать, время от времени одобрительно кивая головой. Хорошее письмо. Она была готова поспорить, что даже сам Арчибальд Фентон при всей своей репутации не сумел бы написать такого письма. Оно содержало все, что было задумано шесть вариантов назад.

Возможно, давний опыт войны на Пиренейском полуострове научил Эсетилин Питт крайней осторожности во время переписки с другом в присутствии неприятеля; но осторожность действительно была необходима. Ведь если дом англичанина все еще обладает целостностью и в какой-то степени (по его желанию) внешним видом крепости, его корреспонденция уже давно перестала быть частным делом. Как только письмо попадает в руки Ее Величества министра почт, оно оказывается во власти министра внутренних дел, который ищет в нем лотерейные билеты, или военного министерства, которое ловит изменников. Что может быть более обнадеживающим средоточием подобных поисков, думала Нэнси, чем почтовое отделение в Танбридж-Уэллсе? Танбридж-Уэллс известное место, там живут удалившиеся от дел Адмиралы, Генералы и Государственные Чиновники из Индии: замечательные люди с установленным, но несоразмерным доходом и неистребимой верой в собственные возможности увеличить его. Кому, как ни Адмиралу, небрежно играющему на тотализаторе, или Генералу, который продает коварной иностранной державе свой экземпляр «Воинского устава армии Великобритании» 1886 года издания, как нельзя лучше подойдет невинный, на первый взгляд, псевдоним «Глория Харрис»?

Таким образом Нэнси прекрасно понимала, что ее письмо Дженни было скорее публичным, чем частным сообщением. Но оно должно было послужить ответом на в высшей степени частное письмо Дженни и содержать следующие пункты, понятные для Дженни и ничего не дающие полиции.

С двумя свертками в оберточной бумаге под мышкой, обуреваемая смешанными чувствами, мисс Глория Харрис покинула Танбридж-Уэллс на омнибусе.

Было пять часов вечера, а вечер такой мягкий, такой благодатный, какого Дженни никогда не видела. В одном из ее свертков лежал комплект зеленого нижнего белья, голубая пижама, пара бежевых чулок, два носовых платка и губная помада. В другом — небольшое полотенце, мыло, расческа, ножнички, зубная щетка, маленькая губка, тюбик зубной пасты, большая плитка шоколада, коробочка фиников и «Удивительный гибрид сторожевого пса и водяного пистолета» Уотсона. В первом свертке лежало то, что она взяла в квартире Нэнси, во втором — то, что продал ей мистер Сандройд из «Магазинов и складов Сандройда», как только услышал магическое слово «рюкзак».

— Рюкзак? Разумеется, мэм, — сказал мистер Сандройд, разглаживая вислые усы тыльной стороной кисти, словно для того, чтобы его лучше слышали. — Отправляетесь в поход, позволю себе заметить?

— Да, — ответила Дженни.

— А! — произнес он, и его глаза за стеклами очков засияли. — Тогда, может быть, вы позволите мне обратить ваше внимание на список, который я составил для удобства наших покупателей. — И он вручил ей украшенный виньетками список, озаглавленный: «ТУРИСТЫ, ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ!»

— Остерегаться чего? — спросила Дженни с некоторым беспокойством.

— Это моя маленькая хитрость, мэм, — успокоил ее мистер Сандройд, — чтобы привлечь внимание леди и джентльменов к предметам, которые они так часто забывают взять с собой. — Видите, — он наклонился над прилавком и стал тыкать в список похожим на обрубок изогнутым большим пальцем, — я рискнул поместить эти предметы в двух колонках, озаглавленных «Рекомендуемые» и «Обязательные». Я далек от намерения, — сказал мистер Сандройд дружелюбно, — предписывать леди и джентльменам, что именно они должны брать с собой, а что нет. Единственная моя цель… если вы позволите на минутку, — он схватил список, сделал пометку ногтем около одного из названий и с самодовольным видом разогнулся, — вот! Мыло! — Он подмигнул Дженни. — Ведь я не захожу слишком далеко, предлагая молодой даме мыло как туалетную принадлежность?.. Даже в условиях полной компромиссов походной жизни?.. Вряд ли о нем можно сказать «рекомендуемое», правда? — Он склонил голову набок и забавно поглядел на нее сквозь стекла очков.

Дженни доверчиво кивнула.

— Да, мыло мне нужно.

— Нежное мыло со свежим ароматом, — согласился он. — Вербена, лимон, роза, сандаловое дерево — личный выбор каждого покупателя, у нас они есть все…

— Вербена, — кивнула Дженни.

— Нежное и изысканное, — одобрительно заметил мистер Сандройд. — Теперь, я думаю, мы сначала решим относительно рюкзака, а затем сложим в него все купленные вами вещи, каждую в соответствующее отделение. Тут у меня — минутку, извините, — он исчез и тут же появился, — тут у меня, — сказал мистер Сандройд поднимая над головой и поворачивая — великолепный образчик искусства рюкзачных дел мастеров.

Дженни вздохнула.

— О, я уверена, — начала она, — то есть… Вы знаете, у меня на самом деле не так много денег.

— А! — Он отложил рюкзак и сочувственно посмотрел на нее, придерживая ладонью локоть другой руки, которой почесывал ухо. — Подождите, дайте подумать, — он покивал, — вот. Мы сделаем так. Начнем с того, что купим мыло и прочее, а потом станет ясно, сколько у нас осталось денег. Мы сможем подобрать рюкзак по средствам. Подходит?

Дженни согласилась с тем, что это очень хорошая мысль, и сказала, что ей обязательно нужен тюбик «Колинос» и еще… э-э, ну, может быть…

Мистер Сандройд дружески поднял руку. Он прекрасно понимает. Имея в виду — как бы это сказать? — публичность походной жизни, многие молодые дамы пользуются возможностью обновить свои туалетные принадлежности. Например, губка даже после недолгого употребления, которое нисколько не ухудшает ее свойств, часто теряет свежий вид по сравнению с недавно приобретенной… Маленькую губку? Разумеется… А что еще?

Дженни стала называть, что…

— А теперь действительно все, — сказала она наконец.

Мистер Сандройд, подняв указательный палец, покачал головой.

— Пища, мэм. То, что в армии называют неприкосновенным запасом. Я рекомендую своим клиентам шоколад и коробочку фиников. Финики, — произнес мистер Сандройд, нежно похлопывая по коробочке, — из Туниса. Самая калорийная пища, как свидетельствуют многие путешественники, которым случалось пересекать пустыню, имея при себе лишь горсточку фиников.

— О, благодарю вас, да, — отозвалась Дженни. — Мне нужно что-то в этом роде. А теперь действительно все, спасибо. Сколько у нас получилось?

Мистер Сандройд сдвинул очки на лоб и принялся складывать. После недолгих напряженных усилий у него вышло в сумме 18 шиллингов и 4 1/2 пенса.

— Понятно, — сказала Дженни без большой надежды в голосе.

— Ну, и сколько у нас осталось на рюкзак?

— А какой у вас самый дешевый? — озабоченно спросила Дженни.

— Я не могу продать рюкзак дешевле, чем за пять шиллингов и шестипенсовик.

Дженни постаралась не показать своего облегчения и, после того как попросила показать ей рюкзак за пять шиллингов и шестипенсовик, объявила, что он прекрасно подойдет.

— В таком случае 1 фунт, 3 шиллинга и 10 1/2 пенсов, значит, я дам вам один фунт четыре… — Она вытащила кошелек.

— Простите, одну минутку, мисс, — мистер Сандройд исчез в западном углублении за прилавком и вернулся с несколько таинственным видом, пряча одну руку. — Мэм, — начал он торжественно, — я должен просить вас и надеюсь, что вы сможете простить мне эту вольность, скажите, вы отправляетесь в это приятное путешествие в большой смешанной компании или, я сказал бы, более тесной?

— Я… я должна встретиться… — пробормотала Дженни. — Я… я хочу сказать, что путешествую вдвоем. — Тут она сказала себе, что с ней всегда будет ее дорогой Гусар, что бы ни случилось.

— Я ни в какой мере не собираюсь вмешиваться, — уверил ее мистер Сандройд, подняв свободную руку. — Единственное, чего я хочу, это втолковать вам, мэм, что вы и ваш спутник или спутница можете оказаться порознь. Он — или она — или она, — повторил он, чтобы показать, насколько у него нет желания вмешиваться, — пойдет на соседнюю ферму купить яиц, а вы останетесь у костра кипятить чай. Или вы сами пойдете к ручью набрать воды для чая, а она или, возможно, он, останется в лагере. Так или иначе, вы окажетесь порознь. Разве я не прав? — Он с беспокойством ждал ответа.

Дженни согласилась, что иногда она будет оставаться одна.

— А! — Он с облегчением вздохнул. — В таком случае я буду настаивать, чтобы вы приобрели «Удивительный гибрид сторожевого пса и водяного пистолета» Уотсона. — С этими словами он быстро вытащил из-за спины руку с пистолетом и навел пистолет на воображаемого врага в дверях.

Дженни вскрикнула, думая, что врывается банда, что он сейчас начнет стрелять. Мистер Сандройд, приняв ее вскрик как дань устрашающему виду «Удивительного гибрида сторожевого пса и водяного пистолета» Уотсона, повернулся к ней со счастливой улыбкой.

— Всего лишь пять шиллингов шесть пенсов, — сказал он, — в ту же цену, что и рюкзак. — Как будто от этого сделка становилась выгоднее.

— Нет, я не могу себе этого позволить, — ответила Дженни. — Боюсь, что я… ну… — Она вспомнила, что на ней уже лежит ответственность за один труп, и она никак не может себе позволить объясняться относительно еще одного.

— Это не настоящий пистолет, мэм, — довольно сказал он.

— А я думала, настоящий.

— Именно! А теперь позвольте мне объяснить. — И не дожидаясь разрешения, он, разгладив усы, пустился в свои любимые разъяснения.

— Сторожевой пес. Каковы функции сторожевого пса? У него, можно сказать, две функции. Спугнуть злоумышленника лаем и разбудить домочадцев. «Удивительный гибрид сторожевого пса и водяного пистолета» Уотсона выполняет обе эти функции. Он пугает злоумышленника, мародерствующего бродягу, громким выстрелом, звук которого похож на выстрел из обычного пистолета, и в то же время призывает на помощь прохожего. И даже больше. Предположим, какой-то головорез хочет отнять у дамы кошелек или… — мистер Сандройд скромно опустил взгляд, — нечто еще более дорогое. Она вытаскивает свой Уотсон и говорит: «Уходите, или я буду стрелять!» Он отвратительно хохочет, он понимает, что ей не хватит смелости. Она стреляет! И теперь вы видим во всей красе это изобретение, вполне заслуживающее, по моему разумению, определения «удивительное». Она снова нажимает на спусковой крючок и стреляет тонкой водяной струйкой. Теперь представьте, как представил себе Уотсон, психологию этого головореза. Он видит пистолет, слышит выстрел, инстинктивно закрывает глаза. И вдруг ощущает, что что-то течет по лбу. Кровь! Он ранен! Если он останется на месте, его могут ранить еще раз! И он убегает! «Удивительный гибрид сторожевого пса и водяного пистолета» Уотсона изобретен, — самым дружелюбным тоном добавил мистер Сандройд, закончив разъяснения, — человеком по фамилии Уотсон. Благодетелем. С шестью зарядами и подробнейшей инструкцией пять шиллингов и шестипенсовик.

— Да, — сказала Дженни, — я понимаю.

— Ни одна из моих дочерей, — убежденно произнес мистер Сандройд, — не отправилась бы путешествовать без такого пистолета.

— Я не подумала о… о бродягах и прочем.

Мистер Сандройд минуту колебался, затем рискнув своей выгодой от пяти шиллингов шести пенсов, ободряюще улыбнулся. Она была так юна и, несмотря на накрашенные губы, так наивна.

— Я почти уверен, что он вам не понадобится, мисс, — сказал он успокаивающе. — Но на всякий случай… — воззвал он к Дженни. И в самом деле, он будет сегодня спать спокойнее, зная, что она под защитой изобретения Уотсона.

— Но как же я его буду носить? Я хочу сказать, если он лежит в рюкзаке за спиной…

— А в кармане, мэм? Как видите, он небольшой и складный. Или некоторые дамы носят его за круглой подвязкой, на испанский манер, прижатым к ноге.

— Ой, но я ношу пояс с подвязками! — воскликнула Дженни.

— Позвольте мне, мэм. — Он вышел и вернулся с парой дешевых розовых круглых подвязок.

— Но… — начала Дженни.

— Если позволите, — сказал мистер Сандройд с широкой отеческой улыбкой, — мы не будем говорить о них… дайте я взгляну, один фунт три шиллинга и десять с половиной пенсов и пять шиллигов шесть пенсов за пистолет. Всего получается один фунт, девять шиллингов и четыре с половиной пенса. Сложим вещи в рюкзак, или я заверну вам все?

— Заверните, пожалуйста. Да, но я… вы на самом деле… Как это мило с вашей стороны… Спасибо большое… Спасибо… До свидания и — и спасибо вам.

Мистер Сандройд проводил ее до двери. У двери он рискнул тихонько похлопать ее по плечу — два раза, легко, едва касаясь.

— Берегите себя, моя дорогая юная леди, — торжественно произнес он. — Во всех смыслах.

— Да, обязательно, — честно ответила Дженни, — я обещаю вам.

Теперь единственной мыслью Дженни было уехать из Танбридж-Уэллса. В Танбридж-Уэллсе была полиция, она видела одного полисмена. В полях их не будет. Понадобится ли ей еще что-нибудь до того, как она уйдет в поля? Понадобится. Кафе через дорогу называлась «МОРОЖЕНОЕ», а это всегда действовало на Дженни, как звук трубы. Она перешла дорогу и вошла в кафе (владелец Ф. Серл) ради — скорее всего последней в ее жизни — порции мороженого.

Было волшебное время вечернего чая, и в кафе сидело множество женщин, которые могли бы восстановить свои силы дома — более удобным, но менее заметным образом. Дженни оказалась за столом с двумя подругами, Мэй и Ниной. Мэй жила в Танбридж-Уэллсе с тетей Джейн — безусловно, с другой тетей Джейн; Нина приезжала к ней на целый день, и собиралась приехать снова через неделю, и конечно, заранее сообщит об этом Мэй, и уж в следующий раз они проведут весь день вдвоем. «Я тебя спрашивала, как дела у миссис Андерсон?» — сказала Мэй, и Нина ответила: «Да, она…», и миссис Андерсон была забыта, так что Дженни так и не узнала, как у нее дела. Мэй сказала, что, несомненно, омнибусы ужасно удобны, чтобы там ни говорили об уроне, который они наносят сельской местности, а Нина добавила, что сейчас, когда отцу пришлось отказаться от автомобиля, если бы не омнибусы… но, конечно, они наносят урон, во всяком случае, когда ты не едешь в одном из них. Тут они обе рассмеялись, и Мэй вдруг погрузилась в задумчивость, а ее чайная ложечка праздно описывала круги в чашке. Как только ее мысли оформились, она произнесла: «Тебе не кажется, что вся жизнь примерно такова? Я хочу сказать, что вещи кажутся различными, в зависимости от того, как ты на них смотришь? Как будто смотришь на две стороны стенки». Нина наморщила лоб и сказала, что понимает, что Мэй имеет в виду, и полагает, что, пожалуй, так и есть. Как две стороны монетки. «Д-да», — ответила Мэй с ноткой сомнения, возможно, чувствуя, что Нина не настолько прониклась ее мыслью, как следовало бы, затем позвенела дюжиной браслетов на запястье, взглянула на свои часики и сказала: «Боже, как поздно. Я провожу тебя до омнибуса. Нам ведь еще идти минут пять». Нина взглянула на свои часы, согласилась и попросила счет, добавив: «Посчитайте отдельно, пожалуйста», в то время как Мэй уже начинала протестовать: «Ну нет, дорогая, ты не должна…»

«Конечно, в сельской местности есть что-то такое, — сказала Мэй, чтобы скрыть замешательство, — я имею в виду, что она отличается, я хочу сказать, от, скажем, Танбридж-Уэллса, я имею в виду настоящую сельскую местность, скажем, где ты живешь».

«Ну конечно, — сказала Нина. — И я думаю, что хочется быть либо там, либо тут, скажем…»

В этот момент Дженни приняла решение. Даже если от этого заболит лоб, она должна доесть мороженое за четыре минуты, чтобы последовать за Ниной в настоящую сельскую местность, которая отличается от, скажем, Танбридж-Уэллса…

По трем счетам было заплачено. Мэй со всеми своими браслетами встала. До выхода надо было порядочно пройти, и Дженни, следуя за ней к двери, думала: «Конечно, она тощая, но думаю, что-то можно было бы сделать, хотя, кажется, уже поздно. Так или иначе, я не потеряю ее из виду, а это хорошо». Она постояла перед витриной соседнего магазина, чтобы не казалось, что она идет за ними, а потом в легком волнении поспешила вверх по холму, но затем успокоилась, потому что Мэй мелькала с южной стороны от нее, и пошла медленнее, пока не оказалась на таком расстоянии, что до нее доносился звон браслетов и слышны были голоса. Они подошли к омнибусу.

«Ну, мы успели», — произнесла Мэй, взглянув на часы, а Нина, взглянув на омнибус, согласилась. Нина сказала: «Тебе не стоит дожидаться», а Мэй согласилась, что, возможно, ей лучше вернуться домой, потому что тетя Джейн любит, чтобы ей в это время читали вслух. Нина спросила, читала ли Мэй «Стадо овец», а Мэй сказала, забавно, потому что как раз собиралась спросить Нину о том же самом. Оказалось, они обе читали книгу и находили ее очаровательной. Мэй сообщила, что одни ее друзья, Грейсоны, знакомы с большим другом Арчибальда Фентона, и выходит, что все это произошло с ним самим, вся часть, где описан цирк, это его собственные приключения, когда он сбежал из школы. Нина сказала: «А я думала, он учился в Итоне», а Мэри сказала, что, кажется, нет, но она может ошибаться. Очевидно, обе они считали, что из Итона никому бежать не захочется.

Тем временем Дженни обошла омнибус кругом, надеясь понять, куда он направляется. Собственно, ее не очень заботило, куда именно, только бы из Танбридж-Уэллса. Но она понимала, что девушка с двумя большими свертками под мышкой должна не просто возить свои свертки по сельской местности, а знать определенный пункт их назначения. Дженни могла сесть рядом с Ниной, но подальше от кондуктора, и повторить то, что скажет Нина. Но тогда Нина ее запомнит, а ей не хотелось, чтобы ее кто-нибудь запоминал. Кроме того, Нина могла взять обратный билет, если они бывают на таких омнибусах. В Лондоне их, разумеется не бывает.

Пунктом назначения омнибуса был Мейдстоун. Одно из самых бесполезных сведений, которое Дженни почерпнула у своей второй гувернантки, было то, что Мейдстоун — столица Кента, и, как теперь оказалось, одно из самых полезных сведений, почерпнутых у третьей гувернантки, — то, что столица графства это город, в котором находится главная тюрьма графства. Поэтому Дженни решила не ехать в Мейдстоун. Она даже вообще раздумала ехать на омнибусе из-за таких неприятных ассоциаций, как вдруг маленькая женщина в черном подошла к водителю и спросила: «Вы проезжаете мимо Эндоувера?», и водитель ответил: «Так близко, как только возможно, матушка», а она поблагодарила и вошла внутрь. Тут же Дженни решила сесть как можно дальше от маленькой женщины, и прошептать «Эндоувер» кондуктору как можно тише, и выйти на следующей остановке после маленькой женщины, и (самое важное) дать кондуктору полкроны для большей безопасности. Потому что, если едешь в Эндоувер с двумя свертками под мышкой, значит, и живешь в Эндоувере, и наверняка знаешь, сколько стоит билет.

Нина входила в омнибус, а Мэй говорила «Передай миссис Андерсон, что я о ней спрашивала», Нина отвечала: «Да, обязательно», но и этот последний промельк миссис Андерсон не дал Дженни ничего нового. Омнибус тронулся. Мэй и Нина помахали друг другу, Мэй более энергично, как подобает человеку, у которого больше простора для движения. Затем Мэй медленно пошла вверх по холму к своей тетушке Джейн, позванивая на ходу браслетами и говоря себе, что Нина, в общем-то, не задавалась, но не была так мила, как обычно; а Нина сидела в омнибусе с таким видом, словно никому только что не махала, и рассуждала про себя, что Мэй неплохая девушка, хотя слегка… — ну, вы понимаете, и, возможно, больше не стоит и встречаться… Омнибус шел дальше, и вот уже маленькая женщина вышла, и пошла по дорожке вбок, а через четверть мили они подъехали к деревне. Это, подумала Дженни, должно быть, Эндоувер. Поэтому она забрала свои свертки, стараясь выглядеть так, словно прожила в этой деревне всю жизнь, омнибус с шумом поехал дальше и пропал из виду… а Дженни Уинделл стояла и смотрела ему вслед, и говорила сама себе, что пока все получилось прекрасно.

Она уже была готова пуститься в путь по полям, когда удалому Гусару пришла в голову одна удалая мысль. Он прошептал ее на ухо Дженни, стоявшей рядом с деревенской лавкой, и указал на одну вещь в витрине. Тихонько посмеиваясь, она вошла и купила эту вещь. А еще купила два апельсина.

Какая жалость, что по самой своей специфике лучшие статьи, посвященные успехам тети Джейн, не могли быть ею прочитаны. Все они, разумеется, были хвалебными. Начать с того, что она была актрисой, а в игре на сцене, единственном из искусств, существует некий критерий, согласно которому артист должен быть скорее разоблачен, чем открыт. Отчасти потому что (по тем или иным причинам) она заключала мало контрактов, отчасти потому что эти контракты сводились к единичным представлениям по воскресным вечерам, Джейн Латур так и не была разоблачена. Напротив, явное нежелание превращать свое искусство в источник дохода казалось достаточной гарантией того, что это чистое искусство; и в связи с ее неожиданной смертью (и тем, что бо́льшая часть ее авторов работала в новой манере, что на самом деле многое объясняло) это более чем оправдывало восторженный тон некрологов.

Другая сторона жизни Джейн Латур, естественно, освещалась очень сдержанно. Если она действительно нюхала кокаин во все возрастающем количестве, говорилось, что «она была известной фигурой в обществе, в особенности среди молодежи», а ее таланты арфистки обозначались лишь намеком в следующей фразе: «она всегда была готова предложить свою помощь любым благотворительным начинаниям». Что же касается ее матримониального приключения с Графом, оно совершенно затерялось в перечислении заслуг ее выдающегося отца перед Империей, так что невнимательный читатель легко мог предположить, что она была замужем за епископом в колониях.

Вот и все о некрологах Джейн Латур. Убитой Джейн Латур была посвящена первая страница.

Сомнений в том, что это Убийство, не было. Склоняя к сотрудничеству Прессу и Публику, инспектор Меригольд не только дал сфотографировать себя в четырех разных позах, но и предоставил возможность нашим читателям ознакомиться со всеми фактами. Доктор Уиллоби Хатч (известный эксперт) должен был еще представить результаты вскрытия или по крайней мере сообщить о своих открытиях через коронера всей стране. Следовательно, судебное решение на какое-то время откладывалось. Но отсутствие орудия убийства и неизвестные следы, а кроме того, чужой носовой платок свидетельствовали в пользу преступления.

Кто была эта таинственная Дженни? Была ли она действительно убийцей, или она (по теории, которой придерживались многие хорошо информированные источники) была другой жертвой? Предположим (сказал Наш Особый Следователь в статье, помещенной под фотографией Чакрапутты, где одно время пребывал отец умершей женщины), предположим, кто-то замешанный в Торговле Белыми Рабами заманил Дженни в дом, который считал пустым. Предположим, что умершая женщина, которая сама, будучи еще Джейн Уинделл, когда-то жила в этом доме, помешала им. Предположим — и никто из знавших мисс Джейн Латур не был бы этим удивлен, — что она смело вмешалась, чтобы спасти намеченную жертву. Что же происходит? Головорез с силой отталкивает ее. Затем поспешно приводит Дженни в бесчувственное состояние с помощью хлороформа, выбрасывает ее из окна, прыгает вслед и наполовину волочет, наполовину несет ее к поджидающему автомобилю. Но он совершает две ошибки, такие ошибки зачастую приводили убийц на виселицу. Он не замечает, что она уронила носовой платок, которым пыталась остановить кровь из раны убитой женщины. Он не замечает, что на клумбе остались ее следы… Эта теория, которой придерживались многие хорошо осведомленные источники, могла быть, а могла и не быть правильной; но независимо от этого первым делом необходимо было выяснить личность таинственной Дженни. Кто такая Дженни?

Ответ на это был известен мисс Нэнси Фейрбродер. Читая газету по пути в Блумсбери в это утро, она поняла, что это скоро узнает и полиция. Вечерние газеты давали развернутое описание мисс Дженни Уинделл в одежде, которая была на ней в то роковое утро, в одежде, которая сейчас была спрятана в квартире Нэнси. Все будут высматривать светловолосую девушку среднего роста, с серыми глазами, привлекательной внешности, в зеленом платье из креп-жоржета и светло-коричневой широкополой шляпе. Да, но это ничего не даст. И даже если они поймают ее, она все равно сумеет убедить хорошо информированные источники, что она жертва, а не преступница.

Но сумеет ли? Дженни Уинделл вряд ли. Дженни слишком наивна, слишком непосредственна для этого. Вот если бы на ее месте оказалась Нэнси Фейрбродер!

Потому что никто не умел так перевоплощаться, как Нэнси. В ней сочетались воображение романиста и техника актрисы старой школы, она могла преобразиться во все, что бы ни пришло ей в голову. Она и думала, можно сказать, в кавычках. Если в воображении она знакомилась с принцем Уэлльским и они вели беседу, она была принцем Уэлльским, который говорил как принц Уэлльский, который только что познакомился с секретарем писателя, и она же была мисс Нэнси Фейрбродер, которая говорила как девушка, работающая секретарем писателя, которая только что познакомилась с принцем Уэлльским… что очень отличалось от речи принца Уэлльского, только что познакомившегося с мисс Нэнси Фейрбродер. Поэтому, если бы на месте Дженни была она, то без малейшего усилия поведала бы инспектору Меригольду целую историю об ужасной сцене в Обурн-Лодже; но если бы ее спросили, что именно сказала мисс Латур главарю Банды Торговцев Белыми Рабами, возможно, в ее изложении реплика мисс Латур оказалась бы слишком блестящей.

Да, она не Дженни. Но она правая рука Дженни, подруга, которая ее спасет. К тому же она личный секретарь Арчибальда Фентона, а кроме того, сегодня ей предстояло заложить часы Дженни. По дороге от омнибуса к дому мистера Фентона она превратилась в девушку с часами, которые нужно отдать в заклад; часы когда-то принадлежали ее младшей сестричке Джойс.

В это утро мистер Фентон был доволен собой. Причин для этого было несколько. Во-первых, в этот день он взвесился, и благодаря какому-то дефекту в механизме весов, стоявших в ванной комнате, оказалось, что он весит всего тринадцать стоунов семь фунтов. Во-вторых, Урсула определенно заболела корью, поэтому трех ее младших сестричек мать должна была увезти в Богнор-Реджис, подальше от опасности. В третьих, пришел отчет об успехах Стивена за половину триместра, из отчета следовало, что он первый в классе по богословию. Для человека, предоставившего заниматься подобными вещами жене и детям, это было особенно радостно. В-четвертых, фотографии в «Букмене» вышли отлично, особенно та, где он снят с леди Клодией и Фанни в Брокене, причем Фанни, частично заслоненная фонтаном, у которого они стояли, выглядела моложе, чем несколько лет назад. Все шло Прекрасно.

— Доброе утро, мисс Секретарь, — весело приветствовал он Нэнси, входя в кабинет.

— Доброе утро, мистер Фентон, — бодро отозвалась сестра Джойс.

— Эй!

— Да, мистер Фентон?

— Что случилось с нашей мисс Фейрбродер в это ясное веселое утро?

— Что случилось, мистер Фентон?

— Ну же, рассказывайте.

— Право, мистер Фентон, если вы думаете, что я хочу мешать вашему утру своими глупыми заботами…

— Вы помешаете гораздо сильнее, если будете сидеть здесь с видом святой Агнессы или святой Агаты или еще кого-нибудь в ожидании льва.

— Лев уже здесь, — ответила Нэнси, и ресницы ее затрепетали.

— Так уже лучше. Ну, и в чем дело?

Нэнси сглотнула и произнесла:

— Это касается моей младшей сестры Джойс.

— Но она не умерла? Извините, я бы не сказал ничего такого, если бы знал…

— Нет-нет! — воскликнула Нэнси. Ей хотелось сказать «хуже, чем умерла» печальным похоронным тоном, но она вовремя остановилась. Если начать таким образом, неизвестно, куда она (и ее младшая сестричка Джойс) зайдет. — Но она в беде.

— А-а! — сочувственно, с полным пониманием сказал мистер Фентон. Перед ним мелькнул не лишенный приятности образ Нэнси «в беде», причиной которой послужил он сам.

— Не в такой беде, — чопорно произнесла Нэнси.

— О! — обескураженно сказал мистер Фентон. — А в какой?

— Деньги.

— А! — холодно отозвался мистер Фентон. Он мог бы догадаться раньше.

— Она прислала мне часы, чтобы я их заложила, но я… я не знаю, как это делается, и…

Оживший мистер Фентон протянул руку.

— Дайте взглянуть на них.

Рассматривая их, он обратил внимание на букву «Д» (означавшую «Джойс»), Нэнси тем временем торопливо продолжала:

— Понимаете, она работает в конторе в кафедральном городе, и я не знаю, есть ли там ростовщики, но Джойс все равно не решится пойти, потому что ее могут увидеть, и если это обнаружится… Я хочу сказать, у нее такой строгий работодатель, а поскольку это не очень красиво, ведь правда, я хочу сказать, это показывает, что ты тратишь больше, чем можешь себе позволить, и…

— Бриллианты настоящие? — спросил мистер Фентон.

— Да, конечно. — Нэнси еще раз сглотнула. — Дядя Джордж подарил их ей на день рождения. Она была его любимицей. Он уже умер, поэтому… я хочу сказать, это не может его задеть, но я ни разу не была у ростовщика, и…

— Вы знаете, сколько он заплатил за них?

— Я думаю, двадцать фунтов, Джойс говорила, что тетя Эмили ей сказала, потому что она была недовольна, я имею в виду тетю Эмили, но точно не знаю. Они в хорошем состоянии, правда? И если бы она могла получить десять фунтов, поскольку обычно получаешь половину, ведь правда, и…

— Когда вы говорите «заложить», это значит, что вы хотите их потом выкупить или просто ходите продать их?

— Продать ростовщику, я думаю, — сказала Нэнси.

Мистер Арчибальд Фентон раздумывал. Еще два года назад он был Реалистом, разделяя таким образом с большей частью критиков и Придворных Художников убеждение, что фотография является высшей формой искусства. Описать с такой точностью, что даже деревенский дурачок, заглядывая через плечо художника, мог бы сказать «Разрази меня гром, если это не старая свинья с фермы Бассеттов»: несомненно, писательство не может претендовать на большее. Он обнаружил, что может. Оно может вернуть раблезианскую грубоватость английскому роману; даже если при этом (как написал мистеру Фентону человек, присматривавший за слонами в цирке Лэнгли) автор допускает три ошибки в описании наряда слонихи. Мистер Арчибальд Фентон перестал быть реалистом… но иногда у него возникали опасения. В конце концов он решил так: слоны не считаются, потому что очень мало людей хоть что-то знают о слонах, но с лошадьми нужно быть повнимательнее.

Нужно ли быть повнимательнее с ростовщиками? Вряд ли… за исключением, разумеется, дешевых изданий… и публикаций в периодических изданиях… Публикации в периодике: да, это решает дело.

— А что, если, — спросил мистер Фентон, — я отнес бы их ростовщику вместо вас?

— Ну что вы! — сказала старшая сестра Джойс.

— Прекрасно, — весело отозвался мистер Фентон, — я сделаю это сегодня вечером.

— Как это мило с вашей стороны. Джойс… — Нэнси сглотнула. — Просто не знаю, как благодарить вас. — Она промокнула глаза платочком. Она была прелестна.

— Прекрасно. — Он ободряюще похлопал ее по плечику. — Теперь давайте вернемся к Пятой главе.

Именно в конце Пятой главы (как Нэнси было хорошо известно) Юстейс Фрир относил в заклад запонки.

Для мистера Уоттерсона достоверным источником сведений о том, что случилось в большом мире, всегда была «Таймс». Для миссис Уоттерсон достоверным источником сведений о том, на что способны Радикалы, всегда был мистер Уоттерсон. На вокзале в Бате, на следующее утро после свадьбы внука, мистер Уоттерсон предложил купить «Таймс» и взять ее с собой и с миссис Уоттерсон в купе первого класса.

— Зачем тебе «Таймс», дорогой? — спросила миссис Уоттерсон.

— Читать, — ответил мистер Уоттерсон тоном человека, считающего такой вопрос излишним.

— Но ведь она ждет тебя дома. Жаль покупать еще одну.

Мистер Уоттерсон был женат пятьдесят лет и знал, что его стремление немедленно прочитать «Таймс» было из разряда тех, которые его жена не в состоянии понять.

— Дорогая, я могу позволить себе истратить лишние два пенса, — мягко возразил он.

— Ведь это пустая трата денег. Почему не купить другую газету?

— Других газет не бывает, — убежденно ответил мистер Уоттерсон.

— Чепуха. Их тут в избытке. Посмотри, вот «Монинг пост».

Время от времени мистер Уоттерсон прочитывал «Монинг пост» у себя в клубе, и время от времени мистер Уоттерсон и Издатель «Монинг пост» совпадали во мнениях по тому или иному вопросу, но только если Издатель «Таймс» и мистер Уоттерсон не совпали во мнениях по этому вопросу раньше.

— Хорошо, — сказал он, — я не стану покупать газету.

— Ну ведь тебе нужна газета, дорогой. Только мне кажется, глупо…

— Мне не нужна газета, мне не нужна газета, мне не нужна газета, — раздраженно ответил мистер Уоттерсон.

— Ну хорошо, дорогой, тебе лучше знать. Ты не купишь мне «Иллюстрейтид Лондон ньюс»?

Свадебное шампанское все еще оказывало действие на мистера Уоттерсона, он купил два экземпляра «Иллюстрейтед Лондон ньюс» — для себя и для жены. Миссис Уоттерсон вздохнула и ничего не сказала. Она была замужем пятьдесят лет и знала, что мужчины всегда ведут себя, как дети. Это объясняет Войну, и Политику, и Спорт, и многое другое.

Они вернулись домой вскоре после полудня, и едва мистер Уоттерсон открыл дверь, как кухарка, и Хильда, и Элис оказались в холле. За завтраком у них произошел спор.

Кухарка сказала, что это ей полагается сообщать любые домашние новости, хорошие или плохие, своей Хозяйке.

Хильда сказала:

— Давай я скажу, у меня лучше выйдет.

— Ну ладно, говори ты, — согласилась кухарка.

Элис сказала:

— Это меня полиция расспрашивала, во что она была одета, что я приготовила ей, потому что я ее горничная, как вам известно.

Кухарка сказала:

— Всему свое время, Элис. Я ничего не говорю, когда приходит полиция, но когда приходит Хозяйка…

Хильда сказала:

— Ну ладно, ведь я должна быть в холле, чтобы взять багаж и все прочее, правда?

Кухарка сказала:

— Я не против.

Элис сказала, слегка шмыгнув носом:

— Одна я на самом деле заботилась о бедненькой мисс Дженни, потому что я ее горничная, как вам известно.

Кухарка сказала:

— Элис! Как ты можешь сидеть здесь и говорить такие вещи, зная, как мы все относимся к мисс Дженни, она самая милая, самая чистая молодая леди, и Бог знает, что…

Хильда сказала:

— Ну ладно, ведь я должна быть в холле, чтобы взять багаж и все прочее, правда?

А Элис в то же время сказала:

— Я хотела позвонить в полицию, только вы мне не дали, а я ее горничная.

А кухарка, естественно, сказала:

— Хорошо, если мы все будем говорить вместе, вот как сейчас, никто не разберет, кто пропал. Вот все, что я про это думаю.

— Ну ладно, ведь я должна быть в холле, — сказала Хильда, — вот и все, а вы обе можете делать что хотите.

Так они и поступили; поэтому, как только дверь отворилась, кухарка, и Хильда, и Элис оказались в холле, выкрикивая: «Мисс Дженни, мэм!»

— Мисс Дженни? — спросила миссис Уоттерсон. — Что с ней?

— Она не вернулась домой, мэм.

— Не вернулась? — переспросил мистер Уоттерсон, приближаясь к «Таймс». Он взял газету как бы без умысла и открыл все еще с видом человека, слушающего разговор, на передовой статье.

Кухарка, и Хильда, и Элис говорили, перебивая друг друга, но ничего не могли сообщить, кроме того, что мисс Дженни сказала, что выйдет на ленч, а потом не вернулась вовсе. Потому что, как и мистер Уоттерсон, они не читали газет.

— Хьюберт, — обратилась к мужу миссис Уоттерсон, — ты слышишь?

Но мистер Уоттерсон не слышал. Название «Обурн-Лодж» бросилось ему в глаза с газетной страницы, и он стал читать о смерти Джейн Латур…

— Хьюберт!

— Да, дорогая, я понял.

Он пошел к себе в кабинет.

— Что ты собираешься делать?

— Звонить в полицию.

Он захлопнул за собой дверь. Элис торжествующе взглянула на кухарку. «Что, — читалось во взгляде Элис, — я же тебе говорила?»

Арчибальд Фентон, как обычно, обедал в клубе. После обеда он оказался втянут в один из тех бесконечных споров, которые так легко и так часто затевал в прошлом. Теперь они приводили его в замешательство. Человеку с репутацией Фентона, особенно если он иногда все еще выступал в качестве критика, приходилось быть очень осмотрительным. Будучи романистом, он умел и даже предпочитал быть великодушным; мог сделать так, что собеседники говорили потом: «Что я ценю в Фентоне, так это то, что он всегда восторженно говорит о других романистах». Публикуя от случая к случаю критические статьи в ежемесячниках, он заботился единственно о том, чтобы не сказать в частной беседе то, что лучше было бы приберечь для публики. Вот, например, заговорили о Блэре Стердже. Очень некстати. Книга Стерджа выходила в следующем месяце, а Фентон еще не решил, что собирается сказать о ней. Это зависит от неких неизвестных величин, среди которых, разумеется, уровень книги. Он мог воспользоваться фразой, которая на днях пришла ему в голову: «перо высококвалифицированной гувернантки, которая только что открыла для себя секс», — если, конечно, предположить, что новая книга в достаточной мере похожа на предыдущую. Но с другой стороны, Стердж и Рамзботам закадычные друзья, что сильно затрудняет…

Он медлил. Он медлил так успешно, что прежде чем спор закончился, пришло время чаепития. Его собеседники заказали чай. Фентон чувствовал, что ему, как человеку, вновь принесшему запах хмеля в английский роман, подобает с усердием приняться за высокую кружку пива. Он никогда особенно не любил пива, оно повергало его в уныние. Все-таки Лондон мерзкое место. Где он сегодня ужинает? Он заглянул в записную книжку и понял, что нигде. Черт!

Он перевернул несколько страниц и увидел перед собой незаполненную неделю. Кроме вторника, когда он должен ужинать у Моуберли. О Боже, он совсем забыл!

Это случилось на коктейле. Ну хорошо, а что делать на коктейле? Сколько сотен книг он прочел — ладно, просмотрел — о подобных приемах, на которых… И Боже мой, всего один поцелуй… а куда еще можно положить руку? И это современная девушка, штудирующая искусство… А ведь он до этого момента преклонялся перед ней.

Проклятая Синтия Моуберли!

Он попробовал придумать одну-две реплики для невысокого полного человека, пишущего рецензию на роман, в котором молодая девушка дает мужчине пощечину всего-навсего из-за того, что он поцеловал ее… Придумал несколько. Великолепно-презрительные, иронические…

Похоже, жизнь слишком многогранна, чтобы приравнивать ее к самому что ни на есть реалистическому роману. Пощечина в тридцатые годы двадцатого века! Кто бы мог подумать?

Нет, он не может ужинать у Моуберли. Это несомненно.

Он снова ощутил внутри то, что недавно было кружкой пива, и снова подумал, что Лондон мерзкий город. Почему бы не покинуть его и не поехать в загородный дом? И не заняться всерьез книгой? Писателям дозволено принимать внезапные решения, это всегда прекрасно выглядит в сообщении издателю. Он напишет миссис Моуберли. Он уедет из Лондона сегодня же вечером.

Дженни раньше никогда не ночевала под открытым небом, но имела об этом довольно полное представление. Леди Барбара бежала от заключения ненавистного брака, переодевшись в мужской костюм, и много ночей провела в стогах сена; то же самое Нэд Треджеллис, который бежал от заключения в тюрьму, переодевшись в женское платье. Оба они восторженно отзывались о своем опыте. «Клянусь небом, — говаривал юный Треджеллис, — я просто заболеваю, когда мне снова приходится ночевать в четырех стенах»; а леди Барбара (при совершенно других обстоятельствах) заявляла: «Когда я не могу провести ночь под небесным балдахином, клянусь, я не ложусь спать вовсе». В таком случае хорошо бы им было пожениться, но, к сожалению, они были из разных книг. Дженни до двух не давал заснуть козодой, а в четыре ее разбудила навозная муха, так что она не ощутила особого восторга. Задолго до того, как фермер надумал встать, она уже спустилась со своего стога, чувствуя себя невыспавшейся, и сказала себе, что к таким вещам, очевидно, придется привыкать.

И все-таки она это сделала. Она спала под открытым небом — одна-одинешенька. Много ли девушек могут сказать это о себе? И вот она снова на берегу своей речки, она начинает новый день. Несмотря на то что все тело щекотала и колола сенная труха, она ощущала уверенность в себе, и это ее поддерживало. Она совершила потрясающий поступок.

Выкупаться? Ей не избавиться от этих травинок, если она не выкупается. Тут есть маленькая бухточка, где берега круто спадают вниз к песчаному дну. Никто не встает так рано, поблизости никого нет. Стоит ли? Она огляделась вокруг. Никого не было. Она слезла вниз, сняла рюкзак, ботинки и платье, приготовила полотенце. Теперь она была в пижаме, в пижамах часто ходят. Она умылась. Пора. Она влезла на берег и еще раз огляделась. Все спокойно. Снова вниз. Раз, два, три — ух!.. Она лежала на спине, вода катилась вокруг нее и поверх нее, солнце светило сквозь ольховые ветви, птицы пели — клянусь небом, я просто заболеваю, когда мне снова приходится купаться в фарфоровой ванне.

Она лежала так, радуясь тому, что это она, настоящая Дженни, которая сумела ускользнуть от мисс Уинделл и от всего мира. Но было прохладно. Она позволила воде накрыть ее с головой, села, глотая ртом воздух и вылезла. Быстро вытерлась и оделась. Уселась на солнышке, весело грызя шоколад. Теперь ей было хорошо и внутри, и снаружи, и она была готова ко всему. Гусар, разве не весело? Разве я не стала другой? Вскоре она уже шагала вперед, подумывая о завтраке.

До обычного времени завтрака оставался еще час, когда она встретила Художника.

«Ой! — сказала себе Дженни. — Тут кто-то пишет этюд».

Она собиралась пройти мимо, быть может, поздороваться, но он заговорил с ней, и его голос оказался приятнее, чем у Бродяги.

Он сказал, не поворачиваясь к ней:

— Вы, случайно, не натурщица?

— Боюсь, что нет, — ответила Дженни и на минутку остановилась.

— Ох, какая жалость.

— Вам нужна натурщица? — спросила Дженни, ей вдруг пришла в голову мысль.

— Ну, в общем, да.

— Зачем? То есть для чего? — Она должна в ближайшее время каким-то образом заработать.

— Для водяной нимфы или русалки. Вы не против стать водяной нимфой или русалкой? Другими словами, наядой?

— Что на них надето?

— Ничего, — ответил Художник.

— Тогда, боюсь, я не смогу, — неохотно отказалась Дженни.

— Так и думал, что вы не сможете.

— А натурщица смогла бы вам позировать?

— Наверное. Если бы я хорошо ее попросил.

— Забавно, — задумчиво пробормотала Дженни. А затем объяснила: — То, что к этому привыкают.

— Верно. И натурщица, и художник.

— Как забавно.

— Но если посмотреть с другой точки зрения, забавна именно одежда.

— Да, это зависит от того, как смотреть.

— Именно это, — сказал Художник, — я и имел в виду.

Дженни немного помолчала, затем спросила:

— Я бы, наверное, смогла, правда?

— Нет, — ответил Художник, — наверное, нет.

— Тем не менее под открытым небом все кажется другим. Я хочу сказать, если я спрошу: «Вы женитесь на мне?», а вы ответите «Думаю, что нет», это вполне нормальный вопрос, и вполне правильно ответить «нет», раз вы не собираетесь этого делать.

— Именно так.

— Мне очень жаль. Вы не против, если я посижу и понаблюдаю за вами?

— Нисколько. Вы разбираетесь в живописи?

— Боюсь, что нет.

— Это хорошо.

Он продолжал писать, а Дженни наблюдала за ним.

— Существует много такого, о чем ничего не знаешь.

— Практически обо всем.

— Вы живете поблизости?

Он показал кистью куда-то за плечо.

— Я живу там, на ферме. В одной-двух милях отсюда.

— Ой! Удивительно!

— Почему?

— Я спала в их стоге прошлую ночь. Как вы думаете, они не рассердятся?

— Уверен, они были бы в восторге, если бы узнали об этом.

— Надеюсь, они не будут сердиться.

Художник, уныло переводя взгляд с холста на речку и обратно, спросил:

— Именно так вы и живете?

— Что вы имеете в виду?

— В стогах сена.

— О нет, я путешествую, — гордо ответила Дженни.

— Как это делается? Мне всегда хотелось узнать.

— Ну, ты идешь с рюкзаком…

— То есть то, что мы называем «ходить пешком»?

— Ну да. И спишь в стоге сена и все…

— То есть, то, что мы называем «спать под открытым небом»?

— Да. Ну, вот и все, я думаю.

— Понятно. Я рад, что наконец понял, в чем дело. И вы путешествуете совсем одна?

— Да, — ответила Дженни, — и это довольно забавно.

— Скорее всего. А как вы обращаетесь к себе, когда разговариваете сама с собой?

— То есть, как меня зовут?

— Именно так.

Дженни едва удержалась, чтобы не сказать «Дженни Уинделл».

— Глория Харрис, — произнесла она.

— Вы не можете всерьез хотеть, чтобы вас называли мисс Харрис, — сказал Художник, немного подумав.

— Да! — горячо согласилась Дженни.

— И я так думаю. Что же касается имени «Глория», против него я не возражаю.

— Удивительно, — сказала Дженни, — я всегда думала, что это красивое имя, а сейчас оно кажется мне довольно глупым.

— А как вас называли в школе?

— Я не посещала школу.

— Жалость. Это могло бы дать нам более широкий выбор.

Неожиданно Дженни вспомнила, что у нее с собой два платка с вышитой на них буквой «Н». Вдруг она уронит платок!

— Глория Харрис не полное мое имя, — сказала она.

— Я так и предполагал.

— Меня зовут Глория Наоми Харрис. На самом деле я Наоми. Я хочу сказать, для друзей.

— Это гораздо лучше. А теперь, — сказал Художник, — хотя вы не проявляете никакого интереса к этой теме, я назову вам свое имя.

— Ой, я хочу узнать. Правда, хочу, — честно созналась Дженни. — Назовите, пожалуйста.

— Дерек Фентон.

— Ой!

— Именно.

— Вы имеете отношение к Арчибальду Фентону?

— Нет. Он имеет отношение ко мне.

— Я имею в виду…

— Так случилось, что мы братья. Я, — объяснил Художник, — благовоспитанный брат.

— Удивительно.

— Ничуть, если вы видели Арчибальда, — сказал Художник.

— Я имею в виду, удивительно, потому что… — Тут Дженни замолчала. Она не была уверена, может ли Глория Наоми Харрис быть знакома с Нэнси Фейрбродер. Безопаснее, если они не будут знакомы. — Я имею в виду, ну, потому что все знают Арчибальда Фентона. «Стадо овец» и все прочее.

— Вы читали «Стадо овец»?

— О да!

— Вы должны рассказать мне об этой книге.

— А вы ее не читали? — удивилась Дженни.

— Нет.

— Но разве вы не должны были прочесть?

— Ну, он же не видел этой картины, — заметил Дерек.

— Забавно, — сказала Дженни, — вчера в омнибусе две девушки говорили на эту тему.

— О картине? — удивился Дерек.

— Нет-нет, я имею в виду книгу.

— Об этой картине, — сказал Дерек с нажимом, — будут говорить в такси.

Забавно, подумала Дженни, ведь они еще толком не видели друг друга. Она проходила позади него; она уселась позади него, и он ни разу не обернулся к ней. Сейчас она разглядывала со спины его загорелую шею, а он переводил взгляд с картины на реку, с реки на картину, на палитру, на картину, снова на реку; бросая реплики, так сказать, через плечо. Иногда она видела линию его подбородка, смуглого и мощного. Волосы сзади коротко подстрижены — не как обычно у художников, но, возможно, он не такой уж хороший художник, — и это на самом деле оказалось потрясающе. Удивительно, прожить столько лет — восемнадцать — и никогда прежде не видеть, как выглядит сзади мужская стрижка.

— Вы ведь намного моложе брата, правда?

— Да.

— И вы никогда не читали его книг?

— Нет.

— Почему?

— Вдруг бы они мне понравились.

— Но… но ведь это основание, чтобы прочитать их, правда?

— Ну, дело в том, что я не люблю Арчибальда.

— О! — Она немного подумала и спросила: — Почему? — Казалось удивительным, что брата можно не любить.

— В мире много людей, нельзя же любить их всех. Поэтому я… не люблю Арчибальда.

Дженни попробовала вспомнить еще каких-нибудь братьев, которые бы не любили друг друга. Ей пришли в голову только Иаков и Исав.

— Он украл у вас наследство? — спросила она.

— Да, в некотором роде.

— Каким образом? Или вы не любите говорить об этом?

— Я обожаю говорить об этом.

— Ну, и как же?

— Видите ли, я унаследовал фамилию Фентон, а он пришел и испортил ее.

— Испортил? — возмущенно переспросила Дженни. — Он прославил ее.

— Именно об этом я и говорю. Он испортил ее для меня. Как только я называю себя, все говорят… ну, то же, что сказала Глория Наоми Харрис.

— Что же я сказала? — задала себе вопрос Дженни, наморщив лоб. — Да, вспомнила. Но ведь вы должны испытывать гордость.

— Я испытываю. Гордость барахтаться в волнах от парохода славы Арчибальда, если вы улавливаете смысл метафоры. Я представляю себе день, — продолжал он мечтательно, — когда самодовольный, самонадеянный Арчибальд в сопровождении дворецкого с зычным голосом появится в полной народа гостиной, и, услышав его имя, все гости бросятся к нему с вопросами: «Скажите, скажите же, имеете ли вы какое-то отношение к Дереку Фентону?» Вот почему, — сказал мистер Дерек Фентон, указывая на холст круговым движением руки с зажатой в ней кистью, — я делаю это. В частной жизни я занимаюсь виноторговлей.

Услышав, что он виноторговец, Дженни поначалу пришла в замешательство. Молодая девушка, чей опыт с алкоголем сводился к одному коктейлю, не обладала той чувствительностью, которая позволила бы ей оценить пропасть между продажей бургундского и продажей овсяного печенья. Но повторное изучение его спины и затылка убедило ее в том, что такой человек, как он, не может продавать бутылки, скорее всего он владелец chateau[18] во Франции, вокруг которого растут виноградные лозы, — нечто вроде джентльмена-садовника, а это просто потрясающе. Но она решила не обсуждать с ним вопросы виноторговли на случай, если это не так.

— Простите, что я спрашиваю, — вдруг сказал Садовник после нескольких трепетных минут наедине с Искусством, — но в перерывах между вашим пребыванием… или, точнее, не-пребыванием в роли речной нимфы, вы где-нибудь живете?

— В Сент-Джонс-Вуде, — ответила Дженни, не подумав.

— А, понятно, лесная нимфа. Тогда я задам еще вопрос: бывает ли у дриад Сент-Джонс-Вуда когда-нибудь завтрак?

— Да, разумеется, — улыбнулась Дженни.

— Расскажите мне, — попросил Дерек, — об этом все.

— То есть, что я ем на завтрак?

— И пьете, и рассматриваете, и от чего отказываетесь, и воротите нос, а чего съедаете две порции.

— По разному. Обычно я съедаю грейпфрут, и тост, и омлет, и джем, и яблоко. И, конечно, кофе.

— Мне сегодня не везет, — сказал Дерек. — Я надеялся, вы скажете: апельсин, и булочки, и крутое яйцо, и масло, и банан. И, конечно, молоко.

— Да? — в замешательстве пробормотала Дженни.

— Если бы вы это перечислили, мы бы открыли вон ту хозяйственную сумку и посмотрели бы, что нам туда положили.

— О! — восторженно воскликнула Дженни. — Вы приглашаете меня позавтракать?

— Непременно, как говорят у нас в Америке.

— А вы были в Америке?

— И да, и нет, — сказал Дерек.

— Либо были, либо нет, — рассмеялась Дженни. — Разве не так?

— И да, и нет, если вы улавливаете смысл.

— Боюсь, не совсем.

— Однажды я отплыл в сторону Америки, но на борту было шестьдесят американцев, которые так много и так громко расспрашивали меня об Арчибальде, что я понял: не стоит и пробовать ужиться среди ста пятидесяти миллионов американцев.

— И что вы сделали?

— Вернулся.

— Вы хотите сказать, сразу же?

— Как только корабль повернул обратно.

— И вы совсем не видели Америки?

— Я видел Нью-Йорк со стороны реки, — восторженно произнес мистер Дерек Фентон, — когда садилось солнце, и меня никто не спрашивал, как Арчибальд выглядел в детстве, а этого достаточно. Так вы принимаете мое приглашение?

— Позавтракать? С удовольствием!

— Прекрасно.

Он выпрямился. Теперь они стояли лицом друг к другу. Она попыталась определить для себя, как он выглядит, запомнить его облик, чтобы потом, когда она уйдет отсюда и больше никогда его не увидит, можно было иногда думать о нем. Был ли он красивым или безобразным, высоким или низким? Она едва ли понимала. Она понимала только, что он нравится ей, он не может не нравиться, что, если рассказать ему о Гусаре, он все поймет, что, даже если рассказать ему о тете Джейн, он все поймет правильно. Она вспомнила о Бродяге и подумала, что он тоже, в сущности, очень мил, если узнать его получше. Дерек Фентон делал милым любого… И вдруг ей стало жарко, и она быстро отвернулась, чтобы не было видно лица, потому что ей вспомнился их разговор о водяных нимфах, когда на одну удивительную минуту в этом утреннем солнечном свете мир казался таким далеким от всего, чему ее когда-либо учили, а она вдруг ощутила что быть у него натурщицей — водяной нимфой — вовсе не ужасно, а просто, естественно и прекрасно. Теперь вдруг она поняла, что он единственный в мире человек, которому она никогда, никогда не могла бы позировать в таком виде.

— Это, — сказал Дерек, разбивая яйцо о носок башмака, — завтрак, а не государственное учреждение. Если я спрошу вас что-то неподходящее, просто небрежно передайте мне масло, и я буду знать, что я на скользкой почве. Хорошо?

— Да, — ответила Дженни. — Спасибо.

— Итак, грубо и в общих чертах, куда мы отсюда идем?

— Вы хотите сказать, куда я иду?

— В чьем стогу вы собираетесь ночевать сегодня?

— Ну, — осторожно начала Дженни, — я как бы иду к побережью.

— Если вы идете в том направлении, что раньше, когда мы встретились, вы доберетесь до него в Нортумберленде. Вы, случайно, не в Норвегию направляетесь?

— Нет.

— Держите масло под рукой на всякий случай. Вы убегаете от кого-то или от чего-то?.. Спасибо. И соль, если вам не трудно. — Он намазал булочку, макнул яйцо в соль и принялся жевать.

— Мне очень жаль, — сказала Дженни, умоляюще глядя на него.

— Все в порядке. Еще один вопрос, и мы сможем перейти к апельсину. Сколько вам лет, Наоми?

— Восемнадцать.

— Вы уверены, что не шесть?

— Восемнадцать, правда.

— Или шестьсот?

— Ну хорошо, на самом деле восемнадцать с половиной.

— Какая разница? Хотите апельсин?

— Спасибо.

— Если в восемнадцать лет не делать того, что хочется, то когда же? Ответ: никогда.

— Разве в тридцать нельзя?

— Мне тридцать, и я не могу делать то, что мне хочется.

— Правда не можете? — удивилась Дженни.

— Нет. Я хотел бы написать солнечный свет на воде, но не могу. Я хотел бы убить Арчибальда, но не должен этого делать. Я хотел бы… — он бросил на нее быстрый взгляд и закончил: — о, много всего. Ну хорошо, послушайте, Дриада.

— Да?

— Вы слушаете?

— Да.

— Ну, начнем. Вы собираетесь путешествовать от стога к стогу, очень хорошо. Я живу у Бассеттов, и это тоже очень хорошо. Вы представляете себе мисс Бассетт только как женщину, которая печет чудесные булочки, и думаете, что на другие добродетели ее просто не хватит. Вы ошибаетесь. Она обладает всеми мыслимыми добродетелями. Она — мать для тех, кто нуждается в матери, и тетушка для тех, кто любит тетушек. В написанном мной портрете, — сказал мистер Фентон, переходя на восторженный тон, — который висит в ее гостиной, отражены все эти качества. Даже мотив булочек проходит сквозь него — я бы сказал — мастерски.

— Как бы мне хотелось посмотреть на него, — сказала Дженни, заразившись его восторженностью.

— К этому мы и стремимся. Чтобы сделать все должным образом, мы сейчас вернемся к стогам сена. Сено, несомненно, может быть отличной постелью. У американцев, как я обнаружил за время своих путешествий в эту удивительную страну и обратно, есть даже такое выражение «завалиться на сено».

— Как забавно! И что оно означает?

— Оно означает лечь спать. По пути в Нортумберленд вам придется заваливаться на сено весь следующий месяц или около того. Если же ваше нортумберлендское паломничество всего-навсего оправдание ночевок в стогу, то тем же самым можно прекрасно заниматься по соседству с Бассеттами, как вы обнаружили прошлой ночью. Мы попросим фермера Бассетта не накрывать стог, пока мисс Харрис будет им пользоваться. Но если просто хочется побыть вне Лондона или, — осторожно сказал мистер Фентон, — как иногда бывает, оставаться неузнанным и незамеченным, раствориться в пейзаже, пока погоня не пройдет мимо, тогда, я снова вас спрашиваю, что может быть более подходящим, чем ферма Бассеттов?

— Вы хотите сказать, — нетерпеливо спросила Дженни, — что я могу остаться там?

— А почему нет? Но я предлагаю романтический и замысловатый способ, приличествующий дриаде, наяде и — если предположить, что вы поднимались на Конститьюшн-Хилл, — ореаде. Послушайте, как бы вы отнеслись к тому, чтобы назваться вымышленной фамилией?

Мисс Харрис залилась румянцем.

— Разумеется, вы шокированы, — сказал Дерек, — но иногда это довольно забавно.

— Да, действительно, — подтвердила мисс Харрис.

— Хорошо. Тогда почему бы вам не стать моей сестрой?

— Вашей сестрой?

— Я знаю, что вы сейчас думаете. Вы говорите себе: «Господи, тогда Арчибальд тоже станет моим братом», и приходите в ужас от этой мысли.

— О нет, нет, — с жаром принялась отрицать Дженни. — Мне кажется, это чудесная мысль.

— Ну, вы одна из самых храбрых девушек, которых я когда-либо встречал. Но нельзя требовать слишком многого. Вы будете моей единокровной сестрой, а Арчибальд всего лишь вашим единокровным братом. Вы кончили завтракать?

— Спасибо, да.

— Вы курите? Конечно, нет, раз вы дриада.

— Спасибо, нет.

— Теперь я должен подумать минуты две.

К тому времени, как трубка раскурилась, он был готов.

— Вы — мисс Наоми Фентон. Вы собирались в пеший поход с подругой. Как ее имя?

Нэнси Фейрбродер? Нет, он может вспомнить имя секретаря брата. Эсетилин Питт? Никто не поверит в такое имя.

— Нэнси Питт, — сказала Дженни.

— Хорошо. Вы и мисс Питт шли — куда, как мы скажем?

— В Эндоувер?

Дерек бросил на нее быстрый взгляд:

— Вам известен Эндоувер?

— Я проезжала его вчера. А что?

— Я понял. Вы сумеете найти обратную дорогу к нему?

— Наверное. — Она задумалась. — Да, уверена, что найду.

— Прекрасно. Значит, в Эндоувер.

— Почему вы на меня так посмотрели?

— Как?

— Словно вам это совсем не нравится.

— Вы очень сообразительны.

Вторая гувернантка Дженни, с которой они учили названия европейских столиц, говорила, что Дженни очень прилежна и подает большие надежды, а третья, с которой они от столиц перешли к «Жизни пчел»[19], считала, что Дженни любознательна и что ее поведение в высшей степени удовлетворительно, но еще никто не называл ее сообразительной. Она зарделась.

Дерек объяснил:

— У человека, которого я не люблю, в Эндоувере есть загородный дом. По счастью, сейчас он не там.

— Ваш брат? — сообразила Дженни.

— Свойственник, — сдержанно сказал Дерек, — по имени Арчибальд. Продолжим. В Эндоувере ваше путешествие прервалось. Может быть, мисс Питт растянула лодыжку? Или ее призвали к постели больного дядюшки Томаса?

— Лодыжка. Как бы дядя узнал, что она в Эндоувере?

— Вы предусмотрительны. (Дженни снова зарделась.) Она растянула лодыжку и вернулась омнибусом в Танбридж-Уэллс, а затем в город. Ей не хотелось портить вам отдых, и она настояла, чтобы вы не провожали ее. Но вы вряд ли сможете продолжать ваше путешествие в одиночку.

— Почему? — перебила Дженни.

— Потому что, — ответил мистер Фентон после некоторого пребывания в задумчивости, — вы обещали своему сводному брату Дереку не делать этого.

— Да, поняла.

— Прекрасно. Вы, наверное, удивитесь, но у Бассеттов есть телефон, хотя, слава Богу, нет радио. В Эндоувере вы вспоминаете, что ваш сводный брат Дерек остановился на ферме Бассеттов. Посадив мисс Питт в омнибус, вы идете на почту и звоните Бассеттам. Дерека нет на месте, и вы беседуете с миссис Бассетт. Здесь действует много Бассеттов, но это не важно. Вы просите миссис Бассетт передать вашему брату, что вы придете к чаю, и интересуетесь, нет ли у нее, случайно, свободной комнаты, поскольку вы путешествовали с подругой, которая растянула лодыжку… но нам не обязательно повторять все это снова. Вы следите за мной?

— Это не трудно, — сказала Дженни. — А у нее есть свободная комната?

— Есть. Сейчас есть. Нам нужно тайно вернуть вас назад, в Эндоувер. Как вы шли вчера?

— Первую милю вдоль реки, а потом отошла от нее и дальше шла по дороге.

— Кого-нибудь встретили?

— Одного человека.

— Мужчину или женщину?

— Разговаривали с ним?

— Да. Мы… мы немного побеседовали, — торопливо сказала она.

— Кто это был?

— Довольно милый человек средних лет, — ответила Дженни.

— Вы хотите вернуться тем же путем или пойдете по дороге?

— Думаю, что лучше по дороге, — сказала Дженни. Каким-то странным образом она ощущала, что Гусар покинул ее и что без него она не будет такой смелой. Каким-то странным образом она поняла, что впредь будет зависеть от присутствия этого другого человека, занявшего место Гусара. Без него на берегах речек и в стогах сена было страшно.

— Это безопаснее, — согласно кивнул Дерек. — Нехорошо получится, если вы встретитесь со стариной Бассеттом у вашего стога, в то время как должны быть на пути в Танбридж вместе с мисс Питт. Хорошо, я сейчас расскажу вам, как пройти. Но не торопитесь. Вы позвоните из Эндоувера около половины первого. Скажите миссис Бассетт, что идете через поля вдоль реки, и спросите, не могу ли я встретить вас, так как вы не очень хорошо знаете дорогу. Я выйду после обеда и приведу вас на ферму. Тем временем пообедайте сами и идите тем же путем, что вчера. Ну как?

— Чудесно, — сказала Дженни, энергично кивая.

Мисс Наоми Фентон взяла телефонную трубку.

— Это ферма Бассеттов? — спросила она.

— Да, это говорит миссис Бассетт, — отозвался уютный материнский голос, явно принадлежавшей женщине, пекущей чудесные булочки.

— Говорит мисс Наоми Фентон. Могу ли я поговорить со своим братом?

— Мистера Фентона сейчас нет. Передать ему что-нибудь?

— Я звоню из Эндоувера. Я хотела спросить, что, если я зайду сегодня ближе к вечеру и выпью с ним чаю.

— Думаю, он будет очень рад, мисс. Что сказать ему, в котором часу вас ждать?

— Ну… Это говорит миссис Бассетт?

— Да, мисс.

— Ну… Вы знаете, я путешествовала с подругой, а ей пришлось вернуться, и я хотела бы узнать, не могу ли я остановиться там же, где брат, потому что я осталась одна, и хотела бы узнать, что, если… но, я думаю, у вас нет свободной комнаты.

— Есть, мисс, если вас устроит одна спальня.

— Да, конечно, именно одна спальня.

— У мистера Фентона есть гостиная, и вы сможете там вместе обедать и отдыхать по вечерам, а если вас устроит только спальня, то я приготовлю вам хорошую комнату…

— Это было бы чудесно.

— Хорошо, мисс, я скажу ему, и мы будем ждать вас к чаю.

— Спасибо вам. Да, миссис Бассетт…

— Я слушаю, мисс.

— Я спрашивала дорогу, и мне сказали, что, если я пройду к реке мимо мельницы, а потом по берегу, то выйду к вашему дому…

— Все верно, мисс. Если вы пойдете по реке, то это около шести миль, но…

— Вы не скажете мистеру Фентону, что я иду этой дорогой и не попросите его встретить меня? И скажите, что я примерно в половине второго отправлюсь в путь от мельницы, и…

— Не беспокойтесь, мисс, он вас встретит. Это совсем близко от реки.

— Ну да. То есть, я хочу сказать мы там шли сегодня утром, и моя подруга растянула лодыжку…

— О Боже, мисс, какая жалость.

— Ну да, можно сказать, вывихнула, поэтому она решила, что должна вернуться, а еще у нее дядя не очень хорошо себя чувствует, и она подумала, что ей стоит вернуться, и поэтому…

— Да, мисс. Я обязательно скажу мистеру Фентону, и ручаюсь, мы сделаем все, чтобы вам было удобно.

— Спасибо вам большое. До свидания, миссис Бассетт.

— До свидания, мисс Фентон. А я пока приготовлю для вас комнату.

— Спасибо вам большое. До свидания.

— До свидания, мисс.

Миссис Бассетт вернулась к своей готовке.

К трем часам дня с Дженни Уинделл (если бы она только знала об этом) было снято главное подозрение. Несмотря на то что версия об убийстве Джейн Латур не была опровергнута, в результате мастерски проведенного вскрытия тела покойной доктором Уиллоби Хатчем, стало ясно, что ни одна женщина не могла нанести этот роковой удар. Напротив, он был нанесен сзади невысоким и, по всей вероятности, полным мужчиной, существовали также некие косвенные доказательства, что убийца, хотя и обладал достаточной силой, пребывал не в лучшей форме. Отсутствие неких других доказательств ясно свидетельствует о том, что покойная находилась с преступником в дружеских отношениях.

— Погодите, погодите, — сказал инспектор. — Как вы это выяснили?

— Отсутствуют какие-либо признаки борьбы, — терпеливо объяснил доктор Хатч. — Напротив…

— Так что ж, если сейчас в комнату войдет персидский шах, а я запущу ему в голову чернильницей, вряд ли это будет свидетельствовать о том, что я нахожусь с ним в дружеских отношениях, не так ли? На самом деле я и не нахожусь, — добавил он, чтобы на этот счет не оставалось никаких сомнений.

Доктор Уиллоби Хатч сунул в глаз монокль и принялся хладнокровно рассматривать инспектора. Покивал, словно ожидал чего-то подобного, но счел необходимым окончательно убедиться. Он встал.

— Вы хотите узнать что-то еще?

— Погодите, погодите, доктор. Я ведь не оспариваю того, что вы сказали. — На губах доктора мелькнула легкая улыбка. — Но мне нужно рассмотреть дело со всех сторон. — Он принялся записывать. — Невысокий полный мужчина… малоподвижный образ жизни?

— Это уже ваша область, — сказал Эксперт, снова усаживаясь. — Я просто констатирую, что он полноват и не в очень хорошей спортивной форме. Делайте из этих фактов любые выводы, которые сочтете обоснованными.

— «Малоподвижный образ жизни, — записывал инспектор, считая этот вывод обоснованным. — И знаком с убитой». А что вы можете сказать о девушке?

— Я так понял, что вы сами можете мне рассказать о ней все.

— Я знаю, кто она, если вы об этом, но не могу сказать, чтобы я знал, что она делала.

— Что ж, мисс Латур и мисс Уинделл вели беседу, и в это время произошло убийство. Когда мисс Латур ударили, она упала девушке на плечо, а уже потом на пол.

— Точно?

Доктор Хатч начал нащупывать свой монокль, и инспектор предупредительным жестом поспешно поднял широкую ладонь.

— Хорошо-хорошо, — сказал он, — я просто хотел понять, как вы это узнали, вот и все.

— На правой стороне грудной клетки маленький синяк, полученный в момент смерти. Поскольку там не было ничего, обо что она могла бы удариться…

— Пол, — сказал инспектор без большой надежды в голосе.

— В таком случае область синяка была бы более обширна. Более того, отсутствие каких-либо ушибов коленей…

— Хорошо-хорошо, — сказал инспектор. — Но ведь тогда дело выглядит так, что она могла быть соучастницей, верно? Занимать убитую беседой, пока убийца…

Доктор Уиллоби Хатч пожал плечами. Его интересовали факты, а не выводы.

— Или, разумеется, не соучастницей, — сказал инспектор, стремясь быть справедливым. — Как вы говорите, мы рассматриваем дело со всех сторон.

Доктор, который не говорил ничего подобного, встал.

— Дознание завтра, — сказал инспектор. Он просмотрел свои записи. — Что ж, мы продвинулись.

Они действительно продвинулись. Подробное описание мисс Дженни в костюме для прогулки и широкополой шляпе появилось во всех вечерних газетах. Это описание, снабженное еще одной фотографией инспектора Меригольда и кабинетной фотографией мисс Уинделл в вечернем платье без шляпы, фотографией, демонстрировавшей, как восхитительно лежат локоны. Однако, по какому-то джентльменскому соглашению между редакторами, фамилия «Уинделл» нигде не упоминалась, как не имеющая значения, и публику просили искать просто Дженни, и если кто-нибудь увидит Дженни, немедленно сообщить об этом в Скотланд-Ярд или в ближайший полицейский участок.

Элис сказала:

— Как это я могла забыть про ее часы!

Кухарка рассказывала им о своем знакомом по имени Альфред Труби, которому отрезало большой палец циркулярной пилой.

— Как это выглядело, миссис Прайс? — спросила Хильда. — Какой чай горячий, — пожаловалась она, наливая чай в блюдце и дуя на него.

— Да уж ничего хорошего, — ответила кухарка, качая головой. — Просто страшно. И вот, я вам говорю, никогда не знаешь, что может с тобой случиться. За пять минут до того, как это произошло, он нипочем бы не подумал, что лишится пальца, а через пять минут большого пальца как не бывало, и хоть бы все лучшие хирурги собрались, никто бы не приставил его обратно.

— Неужели пила отреза́ла ему палец целых десять минут? — спросила Хильда, которая только что открыла самый удачный способ дуть на чай, так что получалась рябь. — Я думала, в один момент. Посмотри-ка, Элис. — Она подула еще. — Как маленькие волны.

Элис сказала:

— Как же это я забыла про ее часы. Прямо на меня не похоже.

— Часы? — переспросила кухарка, готовая сменить тему.

— Вы рассказывали про пилу, и тут меня как осенило. Часы мисс Дженни.

— Посмотри-ка, Элис, — сказала Хильда.

— Ты про часы, которые она носила?

— Ну да. Все в бриллиантах и все такое прочее. Я ничего не говорила о них мистеру Меригольду.

— Ну же, Элис, посмотри! Как красиво!

— Ерунда это, Хильда, — резко сказала кухарка. — Тут есть вещи поважнее. Ее часы, Элис? Ну как же ты так сглупила!

— Мне в голову не пришло.

— Кому нужны эти дурацкие старые часы? — спросила Хильда, раздраженная, как всякий художник, посторонним вмешательством как раз в тот момент, когда совершенство было достигнуто.

— Ну как же, нужны.

— Если бы меня спросили, я бы сказала, что, если уж ее не нашли по платью и шляпе, то вряд ли найдут, если будут спрашивать время, чтобы взглянуть, какие часы.

— Да не в этом дело, Хильда, — возразила Элис. — Как раз часы, если что-то… если бедная мисс Дженни… если ее… — Она всхлипнула и предоставила дальнейшие объяснения кухарке.

— Первым делом они, — сказала кухарка выразительно, обращаясь к Хильде, — продадут часы. За такие часы можно много получить. Бриллианты ведь настоящие, Элис?

Элис кивнула.

— Ну вот. А полиция обойдет всех…

— Скупщиков краденого, — перебила Элис, почерпнувшая сведения об этом из книжек Дженни.

— Всех ростовщиков. И будет спрашивать: «Никто не пытался продать вышеупомянутые часы?», и так они получат описание этого человека, а это будет ключ к разгадке, поняла?

— Да ладно! — ответила Хильда и допила свой чай.

Поэтому, когда мистер Уоттерсон вернулся домой из своей конторы в шесть часов, Элис пошла и сказала ему, о чем она забыла сообщить. Мистер Уоттерсон позвонил инспектору, и Элис подробно рассказала ему, как выглядят часы Дженни, а затем инспектор Меригольд сделал именно то, что предполагала кухарка. А примерно в десять часов мистер Уоттерсон снова позвонил инспектору Меригольду, и инспектор снова появился в доме на Экейша-роуд. Снова Элис отправилась в кабинет, но на этот раз ее спросили только про ботинки мисс Дженни. Когда она дала ответ, инспектор и мистер Уоттерсон с серьезным видом покивали друг другу, а чуть позже инспектор Меригольд ушел. И в одиннадцать часов, чувствуя, что теперь-то он полностью расчистил площадку, как в давние времена на стадионе «Лордз», лег спать пораньше, готовый завтра целый день участвовать в игре.

Без двадцати семь мистер Арчибальд Фентон миновал Челси-Бридж в своем «Сандемане-6», направляясь в Эндоувер. Как сказал один критик, успех «Стада овец» был обусловлен тем, что роман поднял множество проблем. Одна из них встала перед автором — завести шофера или водить автомобиль самому. Мистер Фентон решил не заводить шофера по весьма обоснованной причине, а именно — тот, кто водит автомобиль, всегда при автомобиле, в то время как, если машину водит шофер, она в самый неподходящий момент может понадобиться жене, а он чувствовал, что восхищение жены может иссякнуть, если постоянно объяснять ей, как необходимо для его искусства взять автомобиль на сегодняшний вечер. Разумеется, он не говорил всего этого Фанни. Он объяснил довольно просто, что для его искусства необходимо, чтобы они жили по средствам, и, что, хотя это неудобно им обоим, ему кажется, им стоит попробовать обойтись без шофера. Фанни высказала весьма неразумное желание тоже научиться водить автомобиль, но муж сказал, что, сознавая всю нелепость своих волнений, будет тем не менее ужасно нервничать, зная, что Фанни разъезжает на автомобиле одна, особенно в Лондоне.

Мистер Фентон водил хорошо. Это было его единственным физическим достижением, если не считать полноты; потому что, хотя в последние года два он стал заядлым игроком в крикет, играл он скорее плохо, чем хорошо, с видом человека, предпочитающего играть неважно, отдавая дань литературной традиции. Ведя автомобиль, он с приятным удовлетворением, которое, правда, время от времени покидало его, думал о своих переговорах с ростовщиком. Он был, как ему казалось, совершенно в образе, вплоть до того, что потихоньку, прежде чем войти, снял галстук и поднял воротник пальто. Продемонстрировав, таким образом, свою бедность, он изложил историю о больной жене Джесси, которой в свое время преподнес эти часы как свадебный подарок, и о насущной необходимости вывезти ее за город на две недели. Его зовут Уильям Мейкпис Теккерей — да, подумал мистер Фентон, тоже очень неплохое имя. Ростовщик, которому, судя по всему, было все равно, сколько у мистера Теккерея больных жен, неохотно выдал ему двенадцать фунтов десять пенсов. Мистер У.М. Теккерей покинул лавку с квитанцией в кармане жилета. Нашел свой автомобиль. Вновь повязал галстук и отогнул воротник. И тут он вспомнил о Джулии и о насущной необходимости вывезти ее за город на две недели.

Джулия Трехерн была необычайно красивой и умной актрисой, замужем за своим Искусством и мистером Аллисоном уже десять лет, и не имела ни малейшего намерения изменять ни тому, ни другому. Она действительно преданно любила и Искусство, и мужа. Но и она, и мистер Аллисон прекрасно понимали, что актрисы отличаются от других женщин и что в известных границах ей необходимо быть всем для всех мужчин, в особенности, если они имели или могли иметь отношение к театру. Джулия держалась точно в установленных границах, получая большое удовольствие, и, как и муж, заботилась о том, чтобы это не получало огласки. Мистер Арчибальд Фентон (который, однако, не вполне знал правила) был ее последним завоеванием, и он только что вспомнил, что в пятницу у нее день рождения.

В пятницу. А сегодня среда. Приобрести ей подарок можно было бы без труда еще до отъезда из Лондона, но слишком поздно выбирать что-либо особенное, что он сделал бы с любовью и вниманием, вспомни он раньше. А ведь подарок дожидается его: часы с выложенной бриллиантами буквой «Д» — Джулия!

Мистер Фентон вернулся в лавку. С извинениями и упоминаниями о дядюшке Мейкписе, у которого, как он вдруг вспомнил, он еще не занимал, выкупил часы. Он понял, что, если бы продумал все это раньше, то мог бы купить их прямо у Нэнси дешевле, но он был удивительно честен в денежных делах и не пожалел, что подписал чек, который отправил ей. Он забрал часы с собой в дом. Они лежали у него в кармане, когда он поднимался к Хрустальному Дворцу. Завтра он отошлет их Джулии вместе с письмом… с таким письмом… и тогда! — кто знает? Даже, может быть, в следующее воскресенье…

Спускаясь по Ривер-Хилл, он остановился, думая об этом, и принялся составлять письмо. Когда он подъезжал к Танбриджу, оно превратилось почти в поэму…

В «Прекрасной даме», романе, которого мистер Арчибальд Фентон теперь стыдился, он описывал свою героиню, Барбару Уилмот, несколькими, как ему тогда казалось, верно подобранными словами. Она стояла на пороге жизни, как отмечал мистер Фентон, где ручеек вливается в реку, и изящные линии ее фигуры обещали нежное пробуждение женственности. Вряд ли можно выразиться более тонко. У нее было жизнерадостное, подвижное лицо, освещавшееся внутренним светом, когда она говорила, а однажды — но, по счастью, в самом раннем, черновом варианте — дошло даже до того, что она состроила прелестную гримаску Лесли Брэнду, герою. Лицо ее обрамляла масса непослушных волос, отдельные завитки то и дело выбивались из-под шляпы, где им полагалось скрываться, и их приходилось возвращать на место. Если Лесли Брэнд вдруг разражался эпиграммой, в ответ слышались переливы и журчание ее веселого смеха. В целом она казалась очаровательным созданием, и помолвка Арчибальда с Фанни через несколько дней после выхода романа стала полной неожиданностью для его друзей.

Возможно, именно потому, что мисс Фейрбродер напоминала мистеру Фентону Барбару Уилмот, он взял на должность своего личного секретаря именно ее, а не какую-нибудь из более полных и менее подвижных претенденток. Нэнси надеялась, что это так, потому что для того, чтобы занять эту должность, она, в сущности, следовала образцу мисс Уилмот. В игре, в которую она играла с жизнью, ей было почти необходимо следовать какому-то образцу; поэтому, узнав о том, что мистеру Фентону требуется секретарша, она, естественно, первым делом задумалась, какого рода претендентки могут представлять для него наибольший интерес. Несомненно, те, кто читал все его книги. Она прочла их и в процессе чтения обнаружила дальнейшие путеводные нити. Героиня «Стада овец» была блондинкой с красивой пышной фигурой, что было за пределами возможностей Нэнси. Героиням двух промежуточных книг (исключая, разумеется, эссе и критические статьи), по ее мнению, лучше было бы там и оставаться. У одной героини был прыщик на подбородке, который мистер Фентон описывал так часто и с такой любовью, что было ясно, как он скучает по нему. У другой было лошадиное лицо, которое так запечатлелось в памяти автора, что никому, кроме лошади, не удалось бы пробудить в нем нежных воспоминаний. Поэтому Нэнси решила прибегнуть к образу Барбары Уилмот в надежде, что напоминание о первой любви заденет какую-то струну в сердце Великого Человека. По всей видимости, так и случилось, поскольку ее взяли на работу немедленно.

Получив свою должность, Нэнси оставила Барбару Уилмот и сделалась Образцовым Личным Секретарем. Это разочаровало мистера Арчибальда Фентона. Исчезли переливы и журчание веселого смеха, когда он вдруг разражался эпиграммой; у мисс Фейрбродер не находилось для него ничего, кроме чопорного «Да, мистер Фентон». Если кто-то еще строил гримаски, то исключительно за его спиной, и теперь они ни в коей мере не были прелестными. Но завитки продолжали выбиваться, масса волос оставалась непослушной. Лицо было подвижным, хотя жизнерадостность, казалось, покинула его. Возможно, в том, чтобы стенографировать или бить по клавишам пишущей машинки не было ничего жизнерадостного; возможно, у бедняжки были дома неприятности, которыми она не хотела делиться с ним. Во всяком случае, ни в ее работе, ни в изящных линиях ее фигуры невозможно было найти ни малейшего изъяна. Последние, как мистер Фентон отмечал время от времени, обещали нежное пробуждение женственности…

В этот вторник утром мистер Фентон (слава Богу) убрался с дороги, и Нэнси собиралась «что-то сделать». Что именно, она еще не знала точно, но решила, что делать это будет Элис Питман. Мисс Питман, стоит напомнить, была добрая, честная, склонная к потливости, наполовину воспитательница, наполовину заведующая хозяйством в большом детском саду в Южном Кенсингтоне. Что еще? Она несколько полнее Нэнси, значит, придется что-то подложить. Будет жарковато в такую погоду, но ведь мисс Питман всегда жарковато в такую погоду, значит, все правильно. Очки? Без всякого сомнения. И, возможно, широкая белая шелковая юбка, которая все закроет…

В десять часов мисс Нэнси Фейрбродер вошла в банк мистера Фентона и получила деньги по чеку.

В 11.15 мисс Фейрбродер вернулась в свою квартиру с несколькими свертками в оберточной бумаге.

В 12.00 мисс Элис Питман посмотрела на себя в зеркало Нэнси с чувством удовлетворения, какого настоящая мисс Питман никогда не испытывала.

В 12.30 мисс Питман уехала из Лондона в Танбридж-Уэллс. Она собиралась искать Дженни.

«Теперь, — сказала себе Нэнси, сидя в купе третьего класса, — надо все продумать».

Что бы Дженни ни делала, ей не обойтись без денег. Если она получила письмо Нэнси, то должна была написать и сообщить адрес, по которому можно эти деньги выслать. Это значит, что до вчерашнего вечера она еще не получила письма Нэнси. Но, возможно, получила его сегодня утром. Очевидно, что первым делом надо выяснить именно это. Если письмо для мисс Глории Харрис все еще дожидается на почте в Танбридж-Уэллсе и если Дженни не пришла за ним сегодня, значит, в районе Танбридж-Уэллса ее нет, и ее надо выследить.

Как?

Насколько было известно Нэнси, существует три способа выследить человека. Первый: идти по следу разыскиваемого человека, что, на самом деле, возможно только в снегах, или в песчаных пустынях, или (если ты индеец) в непроходимых дебрях леса.

Танбридж-Уэллс был неподходящей ареной для подобных действий. Второй способ: дать понюхать ищейке какой-то предмет одежды, принадлежащий беглецу; но даже если бы у Нэнси при себе был этот предмет одежды и она могла бы купить в Танбридж-Уэллсе ищейку, этот способ был слишком публичным для ее целей. Иногда случается, что беглец случайно наступает на анисовое семя, прежде чем отправиться в путь, тогда можно использовать менее заметную собаку, но Нэнси сомневалась, что Дженни наступала на анисовое семя. Третий способ: задавать наводящие вопросы в барах гостиниц. Этот способ никак не подходил мисс Питман.

Что же остается?

«Ну, — сказала себе Нэнси, — разберемся на месте».

— Хотите посмотреть газету, мисс? — спросил сидящий напротив молодой человек, видя, что она ничем не занята.

— Ой, большое спасибо, — ответила мисс Питман, непроизвольно покрываясь испариной. — Как мило с вашей стороны. Я совсем забыла просмотреть газету сегодня утром.

— Это убийство в Обурн-Лодже какое-то подозрительное.

— Да, действительно подозрительное.

— Погодите. — Он перегнул газету и вручил ей. — Видите? Странно, правда?

Нэнси схватила газету. Под слоями одежды, которую она на себя навертела, сердце билось чуть быстрее, чем обычно. Она увидела фотографию собственноручно написанной ею открытки и ощутила то же, что ощущают множество авторов, впервые увидевших свое произведение в прессе.

— Что это значит? — спросила она. — Рентон-Фрерз?

— Там внизу написано. Название обувного магазина. Это по-французски «Братья Рентон». Вот тут объяснение.

— Да, я поняла. Fréres.

— Ну да. Братья. Сказать вам, что я думаю?

— Конечно, прошу вас.

— Сейчас скажу. Все эти рассуждения о Торговле Белыми Рабами… если вы не против, что я упоминаю это при даме…

— Ничего страшного, — сказала мисс Питман совершенно искренне. — Я секретарь одного джентльмена и как раз возвращаюсь из Женевы…

— Так вот, я могу вам сказать, что по большей части все эти разговоры чепуха. Чепуха, — повторил молодой человек и сделал такой жест, будто что-то отбрасывал от себя обеими руками. — Ничего в этом нет. Хотите знать, что я сказал сразу же, как прочел про это убийство?

— Конечно.

— Я говорю, кому от этого польза? Понимаете, о чем я?

— То есть кому это выгодно?

— Ну да. И ответ ясен: Дженни.

— Вы в самом деле так думаете?

— Но ведь она племянница Джейн Латур, верно?

— Да, но…

— И единственная ее родственница?

— Да, но…

— Может, так и нехорошо говорить, но я немного понимаю в этом деле. И я вам скажу…

— О, вы детектив! Потрясающе!

— И да, и нет. Скорее любитель, если вы понимаете, о чем я. Я изучал подобные дела. И так случилось, что один мой друг знаком с людьми из Скотланд-Ярда, и он сказал мне точно, они знают, что это сделала племянница. Не важно, что они не могут доказать этого, заметьте. Они знают.

— Ужасно думать, что молоденькая девушка может быть убийцей! Я все-таки не могу в это поверить.

— Это точно, ручаюсь.

— Тогда, значит, она сама написала эту открытку?

— Ну да. Чтобы сбить со следа.

— Да, но не проще бы было, если бы она вообще ничего не писала, тогда все бы решили, что она погибла?

— Ну, — сказал молодой человек, подумав и поняв, что для него это слишком сложно, — вам надо рассмотреть это дело со всех сторон. Понимаете, о чем я? Я только рассказал, что говорят в Ярде. Ага, уже «Севен-оукс», мне выходить. Всего хорошего, мисс. Нет-нет, не отдавайте, я ее прочел.

Оставшись одна, Нэнси снова взяла в руки газету. Она снова перечитала то, что написала сама, и перешла к менее ценному чтению — к тому, что написали другие. Вдруг газета выскользнула у нее из пальцев, и она присвистнула от удивления и тревоги, совершенно не в стиле мисс Питман. «Боже! — воскликнула мисс Фейрбродер. — Что и думать!..» Она только что обнаружила, что они ищут часы Дженни…

Что будет дальше? Они найдут ростовщика. Ростовщик назовет мистера Фентона. И даже в этом нет нужды. Фентон прочитает газеты и сам узнает это «Д», выложенное бриллиантами. Он обратится к полиции. Полиция отправится в Элм-парк-мэншнс… и через двадцать четыре часа все газеты будут кричать: «Где Нэнси?»

«Действительно, — самодовольно сказала мисс Питман, — где же она?»

В Танбридж-Уэллсе Нэнси сошла с поезда и отнесла сумку в камеру хранения. Затем отправилась на почту.

Вот она, почта.

Половина второго. Может быть, зайти и узнать о Глории Харрис?

Да…

Нет…

Конечно, нет. Если Дженни не приходила за письмом, это единственная возможность обнаружить ее. Бродить вокруг почты, пока Дженни не появится. Раньше или позже ей придется прийти. Но если Нэнси спросит про письмо сейчас, потом уйдет обедать и вернется, тогда весь вечер ее будет мучить ощущение, что Дженни приходила и ушла в этот обеденный перерыв и что она ждет напрасно. Потому что второй раз невозможно будет задать простодушный вопрос о письме.

Она прошла по Хай-стрит и пообедала. Затем вернулась к почте и вошла внутрь.

— Добрый день, — произнесла мисс Питман с робкой, но дружелюбной улыбкой. — Для меня нет письма? Питман. Мисс Элис Питман. Знаете, я путешествую, и не совсем… о, спасибо вам большое.

Служащий отошел посмотреть. Вернувшись, он объявил, что сожалеет, но для мисс Питман нет писем. Мисс Питман, казалось, была в замешательстве.

— Ой! — сказала она. — О, благодарю вас. — Она колебалась, затем, набравшись храбрости, подарила служащему еще одну робкую улыбку и сказала:

— Мне так неловко беспокоить вас, но я хотела бы узнать, не откажетесь ли вы сказать мне, пришло ли письмо моей подруге мисс Харрис? Мы путешествуем вместе, понимаете, и она…

— У вас есть какая-то доверенность мисс Харрис, чтобы вы…

— О нет, нет, — торопливо перебила его мисс Харрис. — Я не это имела в виду! Как глупо получилось! Нет, я хочу сказать, она должна прийти в Уэллс к чаю, но с противоположной стороны города, понимаете, а я помню, она говорила о том, что собирается зайти и посмотреть, нет ли ей писем, и я подумала, если бы я могла сказать ей, что писем нет, ей бы не пришлось идти, понимаете, а если есть, тогда она, конечно, придет за ними сама. Я, конечно, знаю, что не могу взять для нее письмо без доверенности, но если бы я могла просто сказать ей, понимаете… ой, спасибо вам большое.

Служащий отошел посмотреть. Не поворачиваясь, он спросил:

— Имя или инициалы?

— Глория, — с жаром ответила мисс Питман. — Мисс Глория Харрис. Как мило с вашей стороны. Вы избавите ее от такой длинной дороги, и…

— Мисс Глория Харрис, — прочитал служащий. — Да, есть письмо.

— О, спасибо вам большое, значит он написал. Я скажу ей. Только, конечно, может быть, она придет раньше, чем обещала, но надеюсь, она придет, но, конечно, она, возможно, передумала и вообще не придет сегодня, но хорошо, когда знаешь, правда? Спасибо вам большое, до свидания.

Пока все отлично, подумала Нэнси. Теперь все, что ей нужно делать, это гулять вокруг почты, пока не придет Дженни.

Все! Этого вполне достаточно. До сих пор приключение было потрясающим, но в том, чтобы ходить взад-вперед около почты, то и дело останавливаясь, делая вид, что рассматриваешь ту или другую витрину, не было ничего потрясающего. В книжках герой всегда снимает комнату напротив дома, за которым наблюдает, и поэтому может позволить себе присесть, но в реальной жизни владельцам дома напротив другого дома, который кому-то кажется подозрительным, нет никакого резона сдавать комнаты людям, отличающимся такой подозрительностью. Конечно, может быть, стоит попытаться, ведь ей нужно где-то спать, но она не решится наводить справки, пока ее сегодняшние бдения не закончатся. Три часа. Ей надо оставаться на посту по крайней мере до шести. Шесть это вполне приемлемо. Она продолжала прохаживаться взад-вперед…

Чтобы придать дополнительную прелесть этому привлекательному городку, власти решили поставить напротив почты отработавший свое Танк, и он вдохновлял молодежь, пробуждал нежные воспоминания у людей среднего возраста и служил символом веры для стариков. После часа, проведенного в его обществе, у Нэнси создалось странное ощущение, будто Танбридж-Уэллс практически целиком состоит из этого Танка (если не считать почты), ей даже захотелось, чтобы Дженни выбрала какой-нибудь другой город в качестве пристанища, например, тут и там украшенный гаубицами или горсткой бомб. Потом ей стало совестно за такие мысли, потому что на самом деле Танк был очень красив, и он вовсе не должен был стоять рядом с почтой, просто так получилось, потому что его хотели поставить напротив церкви уэслианских методистов…

Рядом с церковью две гостиницы. В шесть часов она заберет сумку из камеры хранения и снимет номер в одной из них, тогда она утром сможет позволить себе присесть…

Трудность заключалась в том, что сейчас она отрезана от Лондона. Она собиралась послать свой адрес миссис Федерстон, которая заходила каждое утро, с тем, чтобы, если Дженни напишет из другого города, письмо можно было бы переслать, но теперь это невозможно. ГДЕ НЭНСИ? Нет, она не собирается сообщать полиции свой адрес в Танбридж-Уэллсе. Пусть отыщут ее сами, если сумеют.

Она снова подошла к почте, неторопливо прошла сквозь вращающиеся двери, и вышла.

Удар!

— Извините, — произнесла серьезная и смущенная мисс Питман.

— Прошу прощения, — улыбнулся молодой человек, снимая шляпу.

С минуту они глядели друг на друга, и вдруг Нэнси, приятно удивленная, узнала его.

Его лицо не было очень знакомо, но тому, кто час за часом нетерпеливо высматривает подругу и не видит ничего, кроме Танка, встреча с вполне узнаваемым незнакомцем каким-то образом придавала уверенности. Она как-то видела его в Блумсбери — один, нет, два раза, — он заходил к мистеру Фентону, и они вместе шли обедать. Ее не познакомили с ним. Секретарей не знакомят. Он тогда только что вошел, поэтому она не слышала его имени. Арчибальд не был рад этому визиту. В другой раз они мельком виделись в холле, когда она уходила, закончив работу, а он улыбнулся и попрощался с ней.

Не было никаких оснований думать, что он каким-то образом связан с Дженни, но по странному внутреннему побуждению она прошла за ним в здание почты.

Нет ничего лучше, как следовать побуждению.

Она услышала, как он спрашивает: «У вас есть письма для мисс Глории Харрис?» Она увидела, как он подал какую-то бумагу служащему… Она вышла вслед за ним.

Он направился к вокзалу. Посмотрел на плакаты около газетного киоска. Купил все газеты. Пять газет сунул под мышку и стал читать шестую. Потом вернулся к стоянке около Танка, не прекращая чтения. Бросил газеты в синий двухместный автомобиль и пошел вверх по Хайстрит…

Что это значит?

Простое объяснение (всегда самое лучшее, как говорится в книгах) заключается в том, что Дженни поселилась где-то как Глория Харрис и, не имея возможности или боясь приехать в Танбридж-Уэллс сама, попросила своего нового знакомого зайти за письмом. Но по странному совпадению он оказался знакомым Нэнси. Только и всего.

Подождать, пока он вернется, и сказать: «Мне кажется, мы уже встречались…» Но они не встречались. Она — Элис Питман. Черт возьми! Ведь она должна каким-то образом дать весточку Дженни. Как?

Во времена, когда Глория Харрис и Эсетилин Питт были барабанщиками в армии Веллингтона, им следовало общаться друг с другом (или с Веллингтоном) с помощью шифра на случай, как Нэнси объяснила Дженни, если переписка попадет в руки врага или окажется вне расположения Британской армии. Шифр изобрела Нэнси, и он, несомненно, сбил бы с толку Наполеона. В самом деле, на какой-то момент он сбил с толку и Дженни.

Пишешь примерно такое послание:

— Ладно, ладно, — глухо отозвалась кухарка из буфетной.

Телефон продолжал звонить.

— Да иду, иду, — успокаивала его кухарка.

— Телефон, миссис Прайс, — услужливо крикнула Элис из кухни.

— Слышу, не глухая, — сказала кухарка, выходя из буфетной и вытирая полотенцем руки. — Закрой окно, будь друг, а то очень шумно. Алло!.. Да… Окно, Элис!.. Да?

— Это дом мистера Уоттерсона? — спросил далекий голос.

— Да, мэм.

— Ой… это говорит миссис Прайс?

— Да, а кто это?

В голосе кухарки послышалось нечто, заставившее Элис отойти от окна и сказать…

— Ш-ш! — кухарка замахала на нее рукой, прежде чем она успела произнести хоть слово. — Да, мэм, а кто это говорит?

— Ой, миссис Прайс, пожалуйста, скажите дяде Хьюберту, когда он придет, что я в полной-полной безопасности.

— Мисс Дженни! — взвизгнула кухарка.

— Мисс Дженни? — крикнула Элис.

— Что тут происходит? — сказала Хильда, просунув голову в дверь со стороны холла. — Элис, я бы тебя попросила не разбрасывать свои…

— Ш-ш! — зашипела Кухарка. — Алло… Алло!.. Алло!.. Мисс Дженни!.. Алло!

— В чем дело? — спросила Хильда. — Опять этот Меригольд?

— Мисс Дженни звонит, — взволнованно объяснила Элис. — Что она сказала, миссис Прайс?

— Алло! — произнесла в трубку кухарка, не теряя надежды. — Алло!

— Ну-ка, дайте мне, — сказала Хильда, беря телефон у кухарки. — Алло!

Миссис Прайс плюхнулась на стул.

— Ну и ну! — выпалила она.

— Разъединилось, — сказала Хильда, кладя трубку. — Может, она еще позвонит. Это точно была она?

Кухарка пересказала разговор.

Элис с жаром кивала, ей было все ясно.

— И в этот момент, — сказала Элис в продолжение рассказа, — тихонько подкрался главарь шайки, одной рукой зажал ей рот, а другой…

— Странно, — задумчиво произнесла Хильда. — Похоже, с ней все в порядке?

— Ну, я же вам сказала. Вот ее собственные слова: «Скажите дяде Хьюберту, когда он придет, что я в полной-полной безопасности».

— И тогда, прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, главарь шайки…

— Ох, заткнись, Элис!

— Ну-ну, Хильда, ты не должна так говорить с Элис.

— А что она болтает всякую чепуху про свои дурацкие шайки?

— Уж тебе-то все равно, — сказала Элис, — что за шайка ее похитила. — Она шмыгнула носом и продолжила: — Одна я на самом деле…

— Слушай, Элис, давай не начинай все сначала. Это были ее собственные слова, и если хотите знать мое мнение, она в полной безопасности, но не хочет, чтобы знали, где она.

— Вот-вот, — заметила Хильда. — Удрала с кем-нибудь.

— Не желаю этого слушать, — твердо заявила кухарка, — на своей кухне. Мисс Дженни не из таких, и тебе это хорошо известно…

— Да неужто? А ты посмотри на ее тетку!

— Какую тетку?

— Ну, Джейн Латур ведь ее тетка, правда? Ее кровная родня. Значит, это у них в крови, как говорится, наследственное…

— Надеюсь, голоса еще не научились подделывать, — язвительно заметила Элис, ни к кому не обращаясь.

— Это без толку, Хильда. Ты могла бы тогда сказать, что раз у твоей тети Люси водянка…

— Моя тетя Люси здесь ни при чем, — вдруг взвизгнула Хильда. — Если вы думаете, что прилично сплетничать здесь про мою тетю Люси, когда я только вам рассказала по секрету про тетину…

— Надеюсь, голоса еще не научились подделывать, — повторила Элис чуть громче.

— Я не из тех, кто нарушает слово, Хильда, и тебе это хорошо известно. Если ты вдруг услышала, Элис, что у Хильдиной тети Люси водянка, помни, прошу тебя, что это тайна! Все, что я сказала…

— Ну и говорите сами себе! — закричала Хильда и ушла, хлопнув дверью.

Нижняя губа кухарки задрожала, но она взяла себя в руки и дружелюбно спросила Элис:

— Что это ты говорила, Элис, про голоса?

— Ничего, — ответила Элис, — только я думаю, умеют подделывать голоса или нет?

— Да нет же, это была мисс Дженни собственной персоной, могу поклясться. Ее голос.

— Может, вам лучше позвонить мистеру Меригольду? Он просил звонить, если мы что узнаем.

— Мисс Дженни ничего не говорила ни о каком мистере Меригольде. Она сказала «Скажите дяде Хьюберту», а если она так сказала, не мое дело говорить кому-нибудь еще. Как только он вернется, я тут же пойду и скажу ему.

Но она не сумела этого сделать. Без четверти час вернулась миссис Уоттерсон вместе с мужем, Хильда уже дожидалась ее в холле.

— О мэм, — восклицала она, — о сэр! Мисс Дженни звонила и сказала, что в полной, полной безопасности!

— То есть? — переспросил мистер Уоттерсон.

Хильда изложила ему всю историю целиком. На самом деле, конечно, это было не ее дело, но кухарок, которые готовы рассказывать всем и каждому о таких вещах, как водянка тети Люси, следовало ставить на место.

Мистер Бернард Моррис, окончив рассказ, теребил шляпу. Инспектор Меригольд продолжал писать. Сержант Бэгшоу продолжал наблюдать, как он пишет. Мистер Моррис поглядел на инспектора Меригольда и на сержанта Бэгшоу и решил, что ему не нравится ни тот, ни другой. В лицах полисменов есть что-то такое, от чего порядочного человека тошнит.

— Хм, — сказал инспектор Меригольд, — вы считаете, это те самые часы?

— Ну я же вам сказал, разве нет? Господи Боже мой! — Мистер Моррис обращался к потолку. — Зачем, вы думаете, я сюда пришел? Ради вашего общества?

— Я не нуждаюсь в комментариях, Моррис. Отвечайте только на вопросы. Было на них «Д», выложенное бриллиантами?

— Это я и говорил. Именно это. Я понятия не имею, чьи это часы, да и знать не хочу. На них было «Д», выложенное бриллиантами. Обозначает Дантона, я бы сказал.

— Ну, хватит, Моррис, — оборвал его сержант Бэгшоу.

— И вы говорите, он заложил их, а потом через полчаса явился и выкупил? Интересно, почему же?

— Наверное, хотел узнать, сколько времени, — невпопад заметил мистер Моррис.

— Струсил, — сказал сержант Бэгшоу, кивая инспектору.

— Похоже на то, — согласился Меригольд. — Вы, конечно, записали его имя?

— Записал, а вы как думаете?

— Тогда давайте сюда.

Мистер Моррис поискал и выудил из жилетного кармана грязноватый клочок бумаги.

— Уильям Мейкпис Теккерей, — прочитал он.

— А! Думаете, это его настоящее имя?

— Ну и ну! — вновь обратился мистер Моррис к небесам. — Что вы думаете, я заглядывал в его паспорт или просил показать вытатуированную на груди монограмму?

— Не валяйте дурака, Моррис. Вы прекрасно знаете, когда вам говорят настоящее имя, а когда нет.

— Вот так дела! — сказал мистер Моррис. — Сколько же еще…

Сержант Бэгшоу прочистил горло и застенчиво посмотрел на инспектора.

— После вас, — любезно сказал мистер Моррис.

— Нет, — объявил сержант Бэгшоу.

— Что «нет»? — спросил инспектор.

— Не настоящее имя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что это автор. Писатель.

— Кто?

— Тот, о ком он говорил. Уильям Мейкпис Теккерей.

— Ну, а почему нет? Что ж, писатель не может совершить убийство, как любой другой?

— Я хочу сказать, он классик.

— Кто?

— Уильям Мейкпис Теккерей.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «классик»?

— Вроде Шекспира.

— Верно, — сказал мистер Моррис, решив, что пора вновь вступить в беседу. — Вроде Шекспира.

— Может быть, вроде Эдгара Уоллеса?

Сержант Бэгшоу задумался.

— Ну, скорее вроде Шекспира, — сказал он, стремясь выстроить как можно более точную иерархию ценностей.

— Я так вам и говорил, — сказал мистер Моррис. — Мы все время вам говорили. Вроде Шекспира.

— Послушай, Бэгшоу, — спросил инспектор, — откуда ты это взял?

— Сейчас расскажу. У меня был случай поговорить с одним джентльменом — нужно было спросить его фамилию. Он сказал: «Теккерей», а я переспросил «Теккерей, да?», вы-то помните, фальшивомонетчик. Дело «Норт-Мидленд банк». Он говорит: «Известная фамилия, да?», а я отвечаю: «Думаю, да, сэр» — имея в виду ту историю. Он говорит: «Писатель, верно?», а я отвечаю: «Верно, сэр, чего только этот Чарли Теккерей не выделывает своей ручкой…» Тогда он говорит: «Чарли? Какой, к черту, Чарли. Он Уильям». Тогда я говорю: «Простите, сэр, кому и знать, как не мне, ведь это я…», а он: «Держу пари на пять фунтов, сержант, это Уильям Мейкпис Теккерей. А вы подумали о Чарли Диккенсе». Ну а потом, так сказать, выяснилось, что этот Уильям Мейкпис Теккерей был писателем вроде Шекспира. Что называется, «классик». — Он покивал инспектору. — Вот так оно было.

— Все правильно, — поддакнул мистер Моррис, теребя шляпу, — классик.

— А! Так это могла быть кличка?

— Псевдоним, — растолковал мистер Моррис.

— Верно, — согласился сержант.

— Может быть, — сказал инспектор рассудительно, — а может быть, и нет. Он сказал, что это часы его жены, так, Моррис?

— Что-то в этом роде. Я не слишком прислушивался.

Инспектор снова повернулся к Бэгшоу.

— Этот Уильям Мейкпис Теккерей женат?

— Я же вам сказал, он умер.

— Повезло, — заметил мистер Моррис, ни к кому не обращаясь.

— Вроде Шекспира. Предан забвению.

— А!.. Что ж, давайте составим описание его внешности.

Мистер Моррис выжидательно смотрел на сержанта Бэгшоу в надежде услышать описание внешности Уильями Мейкписа Теккерея.

— Вы, Моррис, вы, глупец! — крикнул инспектор. — На кого был похож этот человек?

— Кто глупец? — спросил раздосадованный мистер Моррис.

— Вы.

— Да? Откуда мне было знать, что вы говорите не об этом другом типе?

— Какое нам дело до этого другого типа, если он умер?

— А какое нам дело до того, женат он или нет?

— Кто сказал, что нам есть дело?

— Вы.

— Я не говорил.

— Вы спрашивали его, — сказал мистер Моррис, указывая на сержанта, — и он подтвердит, вы спрашивали его, был ли этот Уильям Мейкпис Теккерей женат или нет. Поэтому я, естественно, подумал…

— Ну, я же тогда не знал, что он умер, правда?

— Знали. Я как раз сказал вам, что он классик. Мы оба это вам сказали. Как он мог быть классиком, если…

— Ну-ну, Моррис, — примирительно сказал сержант, — как он выглядел?

Мистер Моррис повернулся к нему.

— Ничего не имею против, чтобы рассказать вам, — произнес мистер Моррис с достоинством, — потому что вы и я образованные люди, которые знают, кто такой классик, и не обзывают друг друга. Говорю вам, как коллеге, это был невысокий полный человек с маленькими светлыми усиками.

— А! — холодно произнес инспектор Меригольд…

Минут через пять мистер Моррис снова оказался на улице, вдыхая воздух, в котором и духу не было полисменов.

— Боже правый! — воскликнул мистер Моррис, обращаясь к небесам. — Считается, что эти люди могут схватить наших убийц! Да им не схватить и простуды в декабре!

Для дознания по делу Джейн Латур было все готово. В небольшой зал суда на Мэррион-плейс потоком вливался фешенебельный свет. Сюда пришли сливки общества; молодежь, созревшая для женитьбы, молодежь, только что вступившая в брак, молодежь, только что получившая развод. Сюда пришел маркиз Паддлхинтон от лица своей воскресной газеты. Сюда пришел экс-президент Общества поверенных — на всякий случай.

Мистер Понсонби Уикс, коронер, открыл разбирательство. Он слегка коснулся вопросов, которые привлекли его внимание в последние недели: неэффективность Лиги Наций, усиление волнений в среде рабочего класса, все возрастающая распущенность романистов и других так называемых художников, необходимость удаления у детей гланд, как только они будут выявлены. «Вам решать, — обратился мистер Понсонби Уикс к жюри присяжных, — каким образом эта бедная дама рассталась с жизнью», и принялся обличать коррупцию среди американских политиков. «Вы не должны, — сказал мистер Уикс, — уклоняться от ответственности», и сухо заговорил о торговом соглашении с Россией…

Жюри удалилось осмотреть то, что осталось от тела после вмешательства доктора Уиллоуби Хатча…

Мистер Парракот давал показания. Он был в своем Старом Фелбриджеанском галстуке и (хотя их не было видно) Старых Фелбриджеанских подтяжках. Он был, как показалось сначала, холостяком, жившим в Обурн-Лодже, поблизости от Бромптон-роуд. Отдыхал в Истберне, а дом в это время стоял пустой. В вышеозначенный день он уехал из Истберна ранним поездом и по пути в Кроумер через Лондон заехал в Обурн-Лодж забрать одну-две вещи.

— Какие именно? — спросил мистер Уикс, чувствуя, что диалог в таком случае выглядел бы эффектнее.

— Ну, в сущности, — сказал Джордж беззаботно, — просто одну-две вещи. Бриллиантин… и крем для лица… и…

— Крем для лица? — переспросил мистер Уикс, хмурясь.

— Э-э, да, — виновато произнес Джордж, внезапно осознав, о чем говорит, — в сущности, да.

— Вы пользуетесь кремом для лица?

Все уставились на лицо мистера Парракота, которое мгновенно запылало румянцем.

— Э-э, в сущности, да, — подтвердил мистер Парракот.

— Зачем? — спросил коронер, и молодежь, созревшая для женитьбы, стала прислушиваться в надежде узнать что-нибудь новое.

— Для лица, — ответил Джордж, тщательно обдумав ответ.

Инспектор Меригольд шепнул что-то на ухо коронеру.

— Клянусь, сейчас его арестуют, — с надеждой перешептывался народ на дешевых местах.

— А! — произнес мистер Понсонби Уикс. Затем обратился к Джорджу: — Вы женаты, мистер Парракот?

— Ну да, — неохотно признался Джордж. — В сущности, да.

— И миссис Парракот отдыхала вместе с вами и вместе с вами заходила в Обурн-Лодж?

— Ну, э-э, да, — еще более неохотно признался Джордж.

— В таком случае будьте любезны, так и говорите. В наше время этого не стоит стыдиться, мистер Парракот.

Все засмеялись; молодежь, созревшая для женитьбы, громко, молодежь, только что вступившая в брак, вызывающе, молодежь, только что получившая развод, смущенно.

— Продолжайте, пожалуйста, мистер Парракот.

И мистер Парракот продолжил. Дешевые места теперь были настроены явно враждебно по отношению к нему и раздумывали, безопасно ли будет поехать отдыхать с детьми в Кроумер в этом году. Кресла партера смотрели на него с восхищением. Все знали, что этот тип Парракот хорошо известен Скотланд-Ярду как наркоторговец, а теперь еще, оказывается, он замешан в Торговле Белыми Рабами. Ну и тип…

Дорогая давала показания. Дешевые места жалели ее — ведь дорогая была замужем за убийцей. Партер тоже жалел дорогую. Я хочу сказать, милая, лицо у нее совершенно голое, и проста, как доярка.

— Вы были лично знакомы с покойной, миссис Парракот? — спросил коронер, а партер засмеялся при мысли о том, что Тото могла водить знакомство с Лорой…

Инспектор Меригольд давал показания. Дешевые места перешептывались, сообщая друг другу, что он из «Большой Пятерки»[24], но при этом пребывали в неведении, кто же остальные четверо. Партер глядел на него со смешанными чувствами. У инспектора Меригольда была репутация неподкупного человека, но мало кто из сидящих в партере верил в это. К тому же он был лишен чувства юмора, и когда известная партия Искусственного Вскармливания Младенцев заполнила Мэррион-плейс и в три часа ночи затеяла игру в «стук почтальона», он реагировал крайне вяло. Но те из них, кто был завсегдатаем ночных клубов, понимали, что инспектор Меригольд обладает и человеческими чертами, о которых не подозревают ни простая публика, ни его собственное начальство…

Был вызван доктор Уиллоби Хатч, и зал суда в предвкушении уселся поудобнее. Доктор Хатч, не вдаваясь, по счастью, в технические детали, дал отчет о результатах своих исследований органов покойной в ответ на вопрос мистера Понсонби Уикса относительно того, было ли вскрытие продиктовано интересами Правосудия или Прессы. Перейдя с некоторым нежеланием к внешним телесным повреждениям, суд узнал, что причиной смерти послужил удар по голове узким острым предметом неизвестного назначения.

— Разве не тяжелым тупым предметом? — удивленно спросил мистер Уикс.

— Нет, — ответил Хатч.

Мистер Уикс как умел скрыл свою растерянность и перешел к делу.

— Ну, доктор Уиллоби Хатч, — сказал он, — сложилось ли у вас какое-либо мнение о физических данных нападавшего?

— Да, — ответил Хатч.

Воцарилось напряженное молчание. Все смотрели на мистера Парракота и раздумывали, как доктор опишет его. Инспектор Меригольд шепнул что-то на ухо коронеру.

— Хорошо, — произнес коронер другим тоном, — нам нет нужды заниматься этим. Нас интересует сегодня только причина смерти. Давайте придерживаться этой темы, будьте так любезны, доктор Хатч. Что вы можете сказать нам о характере покойной?

Теперь мистер Понсонби Уикс готов подвести итоги. Он просматривает свои заметки и видит, что ничего еще не сказал о Контроле Над Рождаемостью, Военных Репарациях или о воскресной премьере в кинотеатрах.

Жюри удаляется для вынесения вердикта. В партере переговариваются, а те, кто еще не успел попасться на глаза маркизу Паддлхинтону, спешат наверстать упущенное, чтобы читатели его воскресной газеты не чувствовали себя обманутыми. Дешевые места смотрят на мистера Парракота с надеждой, открыв рот.

Жюри оглашает вердикт. К огромному облегчению инспектора Меригольда, который теперь разыскивает невысокого полного типа со светлыми усиками и вовсе не жаждет снова заполучить Джорджа в свои руки, вердикт гласит, что покойная была убита неизвестным лицом или неизвестными лицами. Все злобно смотрят на Парракота, который теребит галстук. Суд медленно пустеет…

Человек, который вернул «раблезианскую грубоватость» английскому роману, распустил шнур пижамы и принялся пить свой утренний чай. Как хорошо было вновь оказаться в Феррис — без Фанни. Феррис (без Фанни), стоявший в английском саду, с запахом хмеля или чего-то другого, вплывавшим в открытые окна, был его настоящим домом. Здесь можно писать — Господи, и как писать! Ленивое очарование этих мест вдохновляло его. Мысли, ярко вспыхивающие мысли, облеченные в самый момент своего появления в прекрасные слова, являлись ему слишком быстро, чтобы можно было их записать. Если бы только его секретарь — мисс Фейрбродер — была здесь, готовая их застенографировать, тогда, и только тогда он бы сумел не отстать от них…

Но если его секретарь — мисс Фейрбродер — Нэнси — была бы здесь в этот момент, в этой комнате, стали бы они…

Разумеется, нет…

(Не стали бы стенографировать.)

Нэнси…

Новые мысли замелькали у него в голове, доставив ему удовольствие. Грубоватые мысли. Раблезианские мысли.

…Нэнси…

Да нет же. Идиот. Джулия.

Джулия! Вот почему он ощущает себя в это утро таким веселым, энергичным, молодым. После завтрака он напишет Джулии письмо.

Мисс Эмили Гэдерс, пятидесяти четырех лет, сунула в рот кусочек ячменного сахара и поставила баночку на полку. Джордж Алфред Хикли, четырех лет, держал в руке кусок побольше. «Закрой дверь, Джордж, будь умницей», — попросила мисс Гэдерс. Джордж Алфред Хикли закрыл. Он всегда был готов закрыть дверь, чтобы можно было снова открыть ее и при этом зазвенел бы колокольчик. «Не надо, Джорджи, не надо!» — твердо сказала мисс Гэдерс после третьего звона, и Джордж Алфред Хикли, сочтя, что она, возможно, права, оставив дверь открытой, снова вышел на солнышко с видом человека, у которого так или иначе есть ценная вещь. Но тут произошли некоторые события. Подъехал автомобиль, остановился, из него вышел человек, взял пакет и направился к почте. Джордж Алфред Хикли посасывал свой ячменный сахар и ждал.

— Привет, Томми, — добродушно сказал мистер Фентон. — Что, ячменный сахар? — спросил мистер Фентон и, не получив ответа, добавил: — Отлично! — и нежно потрепал Джорджа Алфреда Хикли по головке.

Затем, чувствуя, что принял достаточное участие в деревенской жизни на сегодня, он вошел в дверь и закрыл ее за собой. Джордж Алфред Хикли открыл дверь, чтобы мисс Гэдерс знала, что кто-то пришел…

— О Господи, — произнесла мисс Гэдерс, быстро проглотив сахар, — да ведь это мистер Фентон! Вы наш гость, мистер Фентон.

— Доброе утро, — весело сказал Арчибальд, потому что утро и в самом деле было прекрасное, а Джулия становилась все ближе с каждой минутой. — Отправьте, пожалуйста.

Он вручил ей пакет, и начальница почтового отделения занялась своим делом.

— Можно сказать, собрались всем кланом, — лукаво сказала она, продолжая писать.

— Простите?

— Ваш брат снова у Бассеттов, не так ли, мистер Фентон?

— О! — холодно произнес Арчибальд.

— И ваша сестра, как я поняла.

— Моя сестра?

— Мисс Наоми. Она была здесь, звонила по телефону. Очень романтично. Ее подруга растянула лодыжку, я бы сказала, а потом она обнаружила, что брат совсем рядом.

Мисс Гэдерс весьма здраво смотрела на свои обязанности начальницы почты. Она была последним человеком, могущим обмануть доверие; но если ей случайно доводилось услышать телефонный разговор, или увидеть почтовую открытку, или она неизбежно оказывалась посвящена в содержание телеграммы, она относилась к этому с большой терпимостью. Например: когда миссис Тревор из Раунд-хауса поехала в родильное отделение в Лондон (и в самую пору), и пришла телеграмма «Диана-Мэри появилась на свет сегодня утром все благополучно», и когда через пять лет Диана-Мэри пришла сюда со своей няней и попросила круглых леденцов на пенни, разве можно было отказаться обслужить ребенка по той причине, что узнал о его существовании по службе и с обязательством сохранения тайны. Следуя этой линии рассуждений до логического конца, можно понять, что, если мисс Наоми Фентон или кто другой звонит миссис Бассетт или кому бы то ни было еще, а миссис Бассетт или кто бы то ни было еще хорошая знакомая (так оно и было) этого человека и, естественно, изложит все детали разговора при следующей встрече, когда бы она ни произошла, в таком случае практически, и относясь к делу с большой терпимостью можно считать, что эти сведения почерпнуты не при служебной оказии, а получены естественным путем от хорошей знакомой миссис Бассетт, но, разумеется, если бы разговаривали два чужих человек, дело выглядело бы совсем по-другому.

— Очень романтично, — повторила мисс Гэдерс, — но, я думаю, вы уже все об этом знаете от них самих. С вас ровно восемь пенсов, мистер Фентон.

Мистер Фентон ничего об этом не знал. Он никогда не видел телеграммы «Глория Наоми появилась на свет сегодня утром все благополучно», из которой можно было бы понять, что у него появилась младшая сестра. Ему стало интересно.

— Нет, я ничего не слышал, — сказал он. — Когда это было?

— Вчера. В обеденное время.

— И она здесь?

— Я так поняла, мистер Фентон. Так, — объяснила мисс Гэдерс, несколько предвосхитив события, — миссис Бассетт мне сообщила.

— Надо поехать навестить их, — решительно сказал Арчибальд.

— Уверена, они будут очень рады вам, мистер Фентон.

Арчибальд не был так уверен. Напротив, он полагал, что они вовсе не будут рады. Сестра! Ха! И это добродетельный Дерек! Он поедет навестит их сегодня же во второй половине дня… и посмотрит, как этот добродетельный Дерек будет выпутываться. Сестра!

— Благодарю, — сказал Арчибальд, беря сдачу. — Ну что ж, до свидания, мисс… э-э… — Как, черт побери, ее фамилия?

— До свидания, мистер Фентон.

Как только мистер Фентон вышел, сигнальный рожок его автомобиля, который уже давно молчал, неожиданно издал приветственный клич. Стащив Джорджа Алфреда Хикли с подножки автомобиля, мистер Фентон сел за руль и уехал. И это значило, что большая часть ячменного сахара Джорджа Алфреда Хикли уехала вместе с ним.

Был летний день, но небо хмурилось. «Может, не в пятницу, может, и не в субботу, но дождь будет». Фермер Бассетт понимал это по ломоте в костях, а авторитет его костей был общепризнан. Все до одного — мужчины, женщины, дети — убирали в поле сено, пока еще светило солнце.

Дженни с открытой книгой на коленях сидела одна в прохладной маленькой гостиной, пытаясь не поддаться сну. Ей было легко, спокойно, она ощущала себя окруженной заботой. Скоро Дерек должен вернуться, но она не испытывала нетерпеливого желания поскорее увидеть его. Когда он вернется, они снова поговорят о том, как обстоят дела, и будут вместе строить новые планы. Забавно строить планы вместе с Дереком; но ленивое довольство, которое окутывало ее, осознание того, что она целиком и полностью самостоятельна, было счастьем, которым нельзя поделиться, которое не могло усилиться от его присутствия. Она Дженни. Самостоятельная Дженни, Дженни-умница, Дженни-красавица. Она засыпала…

Вдруг раздался стук в дверь, прозвучавший внезапно и тревожно для Дженни, которой казалось, что никто не может помешать спокойному дню, предназначенному только для нее. Дженни вскочила на ноги, сердце ее колотилось. Она попыталась сказать себе, что это знакомая миссис Бассетт, торговец, прохожий, который хочет спросить дорогу, но нелепые маленькие страхи просачивались в ее разум, и росли там, и приобретали хорошо знакомые черты: Бродяги на Уединенной Ферме, Полисмены, Производящие Аресты: Закон и Насилие в равной степени были ее врагами. Дженни, Дженни, соберись! Что за детские страхи, ведь ты ничего не боишься.

«А, знаю!» — вдруг подумала Дженни и, затаив дыхание, на цыпочках прокралась по коридору мимо двери и поднялась по лестнице в свою комнату. Из-за штор она украдкой посмотрела на незнакомца.

Не Бродяга, не Полисмен. Просто человек, приехавший на автомобиле, хорошо одетый, небольшого роста, полный, вовсе не страшный.

«Я идиотка, — высмеяла себя Дженни, — но впредь не собираюсь быть идиоткой». И чтобы быть уверенной в том, что впредь не будет идиоткой, она вытащила из ящика комода «Удивительный гибрид сторожевого пса и водяного пистолета» Уотсона и две розовые подвязки. Пристроив Уотсона надлежащим образом, она бесстрашно спустилась по лестнице, ей почти хотелось какого-то приключения.

Она открыла дверь.

— О, добрый день! — поздоровался мистер Арчибальд Фентон и немедленно отметил про себя, что Дерек не промах.

— Добрый день, — ответила Дженни. — Вы… миссис Бассетт… и все остальные в поле, убирают сено. А вы…

— Ах! Извините, но я имею честь разговаривать с мисс Наоми Фентон?

— Э-э… да, — пробормотала Дженни.

Не ее вина, что она не узнала его. Она никогда его не видела; а на множестве газетных фотографий знаменитый Арчибальд Фентон оказывался стройным красивым молодым человеком лет двадцати трех, каким он на самом деле был лишь недолгое время при благоприятном освещении двадцать лет назад. Она не была готова увидеть это выпущенное с разрешения автора издание, про которое Нэнси ни разу не сказала ничего более вразумительного, чем «катастрофа». «Но скажи, что ты имеешь в виду под “катастрофой”?» — жаждала объяснений Дженни. «Подожди, пока не увидишь, это просто беда».

Теперь она видела.

— Я слышал в деревне, что вы приехали в гости к своему брату, — сказал Арчибальд, испытывая необыкновенное удовольствие, — и зашел навестить.

— О! Как мило с вашей стороны. Не хотите ли пройти?

— Вы позволите? Огромное спасибо.

Он последовал за ней в маленькую гостиную и самодовольно огляделся, уверенный, что видит насквозь все тайны этой комнатки.

— Мне очень жаль, но Дерека нет. Ему пришлось поехать в Танбридж-Уэллс. Садитесь, пожалуйста. И курите.

— Благодарю вас. А вы не хотите… — Он достал портсигар.

Она покачала головой.

— Так значит, Дерек в Танбридж-Уэллсе, — сказал Арчибальд, зажигая сигарету. — А вы здесь сидите в одиночестве. Бедняжка.

— Почему?

Арчибальд многих именовал бедняжками, но прежде его никогда не спрашивали почему.

— Я вам сочувствую, — театрально сказал он.

— Да, но почему? Я ничего не имею против того, чтобы побыть в одиночестве, а вы?

— Все зависит от того, чьей компании я лишаюсь. Но в этот самый момент, моя дорогая Наоми, я совершенно счастлив, что не один.

Дженни чувствовала себя несколько сбитой с толку.

— Кто вы, скажите, пожалуйста? — спросила она. — Вы друг Дерека?

— Можно сказать, да. Я знаю его с очень давних пор.

— О!

— Он часто рассказывал мне о вас.

— О! — повторила Дженни.

— О своей младшей сестричке Наоми. Вы не можете себе представить, как он гордится своей младшей сестричкой Наоми.

— О! — сказала Дженни в третий раз.

Он не сводил с нее глаз. Его взгляд казался довольным, оценивающим, собственническим, чего она терпеть не могла. Казалось, у него с Дженни есть какая-то общая тайна. Что это значило? Неужели он знает, что она обманщица?

— Даже когда маленькая Наоми была ребенком, — звучал его голос, — Дерек любил пересказывать всякие смешные вещи, которые она говорила. Они не были особенно забавны, — заметил Арчибальд, — но ведь то, что говорят дети, и не бывает особенно забавно, правда? Но Дерек уверял меня, что, если бы я мог слышать, как милая малютка произносит их — милая малютка Наоми… — Он прервал свою речь и затянулся сигаретой, не сводя с нее довольного взгляда.

Что он знает? Возможно, во внезапном озарении подумала она, он не знает ничего. Возможно, существовала или до сих пор существует настоящая Наоми Фентон, о которой рассказывал Дерек, сестра, которая умерла или вышла замуж.

— Вы ведь не назвали свое имя? — сказала она, пытаясь приветливо улыбаться. — Возможно, Дерек рассказывал мне о вас.

— Уверен, что рассказывал, — вкрадчиво произнес Арчибальд.

— Да?

Она казалась такой невинной, что на какой-то момент он почувствовал смущение.

— Послушайте, — сказал он с некоторым беспокойством, — ведь я не ошибся? Вы действительно сестра Дерека Фентона?

— Д-да, — выдавила из себя Дженни.

— Чудесно. Значит, разумеется, вы приходитесь сестрой и Арчибальду Фентону?

Дженни кивнула.

— В таком случае, — сказал Арчибальд, вставая, — я и в самом деле должен…

Он приближался к ее стулу, и Дженни вскочила на ноги.

— Должны что?

— Поцеловать вас, — сказал он радостно. — Всего один поцелуй, Наоми, дорогая, я твой давно пропавший братик Арчибальд.

— Ой! — воскликнула Дженни. — Какой ужас! — Она уставилась на него.

Она думала: неудивительно, что Дерек его терпеть не может. Неудивительно, что Нэнси отзывается о нем именно так, как отзывается. Что мне делать? Что же Дерек не возвращается? Что ему сказать, кто я? Он отвратителен. Подумать только, он поцелует меня! Что же делать? Он нисколько не похож на Дерека. Забавно, мне вполне понравилось «Стадо овец». Не буду говорить ничего.

— Ну? — сказал Арчибальд, улыбаясь, и подошел немного ближе.

Дженни отступила на шаг и сказала, задыхаясь:

— Ваш брат сейчас придет. Может быть, вы сядете и подождете его? Он расскажет вам все, что вы хотите знать.

— Наш брат, не так ли, Наоми?

— Он расскажет, почему я… кто я… как все это…

— О, думаю, я знаю, как все это, не правда ли? — улыбался Арчибальд.

Дженни сглотнула.

— Вы хотите сказать, что знаете, кто я?

— Конечно, мое милое дитя.

Пусть будет самое худшее, подумала Дженни.

— Кто?

— Не, — сказал Арчибальд, — …сестра Дерека.

Она непроизвольно отодвинулась от него и при этом стукнулась ногой об угол стула. Ах! Как глупо, что она забыла! Верный Уотсон! Теперь она снова была совершенно спокойна.

— Прошу вас, уходите, — твердо сказала она.

Арчибальд снисходительно покачал головой.

— Не уйду, пока не получу поцелуй.

— Прошу вас, уходите сейчас же.

— Ну перестаньте глупить, моя милая. Поцелуем больше или меньше, что это для такой девушки, как вы?

Дженни на мгновение наклонилась и тут же снова выпрямилась.

— Если вы не уйдете сейчас же, я буду стрелять, — сказала она. Почти бессознательно она произнесла это, как человек, который в последнее время только этим и занимался, и Арчибальд, услышав этот новый тон, быстро отступил.

— Уходите, пожалуйста, — попросила Дженни.

К знаменитому романисту вернулось самообладание.

— Вы насмотрелись фильмов, так ведь? — рассмеялся он. — Что там у вас? Водяной пистолет?

Он был так близок к истине, что Дженни опустила вниз своего защитника, чтобы не все тайны были раскрыты. Этого оказалось достаточно для Арчибальда, который рванулся за своим поцелуем. Человек более быстрый мог бы поймать ее, но он был слишком толст, и рука Дженни поднялась как раз вовремя. Мгновенная вспышка, грохот, который, казалось, заполнил всю комнату. Он инстинктивно закрыл глаза, что-то больно ударило его в висок. Он машинально дотронулся до этого места рукой. Рука стала влажной и ужасно, отвратительно красной. Машинально он посмотрел на руку, словно пытаясь разгадать смысл увиденного. Затем, внезапно поняв все, он упал на пол и остался лежать…

Все это произошло так быстро и оказалось так реально, что Дженни стояла, оцепенев, глядя на пистолет в собственной руке, словно хотела удостовериться, что это и вправду та самая игрушка, которую продал ей мистер Сандройд, а не какая-то чудовищная подмена. Может быть, у миссис Бассетт в этом ящике лежал настоящий пистолет. Может быть, я схожу с ума. Может быть, это просто сон. Затем она подумала: я дурочка, он просто упал.

— Встаньте, прошу вас, — сказала она, — ничего страшного.

Мистер Фентон не шевелился.

— Это на самом деле водяной пистолет, только я залила в него красные чернила. Думаю, вас испугало именно это.

Мистер Фентон не сказал ни слова.

— И еще выстрел. Он стреляет. Тем-то он и хорош. Я купила его в Танбридж-Уэллсе.

Но и после этого мистер Фентон не пошевелился.

— На самом деле вы не ранены, — умоляла Дженни, — это все только потому, что я налила туда красных чернил. Я купила пузырек в деревне.

Но и после этого мистер Фентон не издал ни звука.

— О Боже! Наверное, он стукнулся головой.

И вдруг она начала молиться, чтобы он просто стукнулся головой; потому что у нее вдруг возникло дурное предчувствие, а в памяти всплыли какие-то рассказы о людях, испугавшихся до смерти; истории, слышанные в детстве, о людях, прикидывавшихся привидениями; потом она вспомнила, что тетя Кэролайн сказала ей однажды, когда она выпрыгнула из-за двери перед кухаркой: «Никогда никого не пугай, Дженни. В лучшем случае это приведет к вполне обоснованной досаде, а в худшем — к очень серьезным последствиям». Что было в этот раз?

— О Господи, — молилась Дженни, — пусть это будет вполне обоснованная досада, а не очень серьезные последствия.

Прежде чем она успела понять, что же это, дверь отворилась и вошел Дерек.

Бросив газеты внутрь автомобиля, Дерек зашагал по Хайстрит, собираясь скупить для Дженни два-три хороших галантерейных магазина, потому что понимал, что такая чудесная девушка не может жить чудесно, если ей нечем себя украсить, кроме рюкзака и взятого взаймы у миссис Бассетт подвенечного платья. Но заглянув в бумажник и обнаружив там только тридцать шиллингов, он осознал опасность выбрать не тот фасон или немодный цвет и решил, что для Дженни будет лучше, если он ограничится коробкой конфет, корзиночкой вишен и одеколоном. Оставшись с пятью шиллингами и шестью пенсами, он отказался от мимолетной мысли о шампанском, поняв, во всяком случае, что сейчас именно такое время, когда можно купить бутылку, но нельзя ее унести, либо унести можно, но нельзя купить. Шампанское, он чувствовал, помогло бы им принять какое-либо мудрое решение по какому-нибудь важному вопросу, с которыми они столкнутся сегодня вечером; но, может быть, и нет; но, во всяком случае, это было бы приятно…

Какая Дженни храбрая…

Какая красивая…

Какая милая…

Какая совершенная идиотка.

Сегодня вечером им нужно подойти к делу серьезно и решить, что нужно сделать.

Когда он вошел в гостиную, его голова все еще была занята лондонским инспектором Меригольдом, к тому же он с трудом открыл дверь, стараясь не уронить что-нибудь из шести газет и трех пакетов, а Дженни, кинувшись к нему, только добавила неразберихи.

— Ой, Дерек! — крикнула Дженни. — Я убила человека.

— Неужели опять? — удивленно спросил Дерек. — Подожди, пока я положу все эти вещи.

— Он сказал, что он твой брат!

— Ладно, ладно.

Дерек положил свою ношу на стол, Дженни отошла в сторону… он увидел Арчибальда.

— Боже, — сказал Дерек, — действительно убила.

Дженни, затаив дыхание, смотрела, как он опустился на колени рядом с телом.

— Он мертв? — отважилась она спросить.

— Нет, — ответил Дерек, — но толст.

Дженни вздохнула с облегчением.

— Что случилось? — спросил он.

Дженни рассказала ему все…

— Ясно. Теперь ты понимаешь, почему я его так люблю?

Он сердится. Дженни нравилось, что он сердится.

— Хотя это, наверное, было забавно, — сказал Дерек и начал хохотать.

Теперь он смеется. Дженни нравилось, что он смеется.

— Он в обмороке? — спросила она.

— Да. А когда придет в себя, будет спрашивать: «Где я?» Что полагается в таких случаях делать? Нужно, чтобы ноги были выше головы, верно? Или наоборот? Сейчас только одна его часть тела явно выше всего остального.

— Тетя Кэролайн иногда падала в обморок.

— А! И что тогда делали?

— Мы обычно распускали ей корсет.

Дерек задумчиво разглядывал очертания тела брата.

— Ты думаешь, он носит корсет?

— Ну, я думаю, нужно расстегнуть ему воротничок.

— Хорошая мысль. И попутно мы сможем выкинуть этот галстук. — Он снял с брата галстук и протянул его Дженни. — Там сзади тебя корзина для бумаг. Брось, пожалуйста.

Она послушно бросила, не совсем понимая зачем. Но ей показалось, что Дереку не понравился галстук по какой-то определенной причине; и в самом деле, его цвета, красные и желтые полоски, плохо сочетались с обликом Арчибальда и не очень сочетались друг с другом.

— Клубные цвета Королевского Литературного общества, — небрежно объяснил Дерек через плечо.

— Да, я поняла.

— Мы не станем забирать его часы, — продолжал он, все еще возясь с братом, — это было бы нечестно, но о монокле надо серьезно подумать. А твое мнение?

— Можно ли что-то сделать, чтобы он пришел в себя? С помощью воды или чего другого?

— Да. Теперь подожди минутку.

Он задумался о том, что произойдет, когда к его брату вернется сознание. Как они будут вести себя, все трое? Будут говорить на повышенных тонах, спорить, обвинять друг друга, выходить из себя? Или будут вести себя как истинные леди и джентльмены, делая вид, что ничего не произошло? Или они…

— Так. Понял. Слушай.

— Да, Дерек?

— Беги в ванную. Там ты найдешь детскую губку, которой я обычно мою теннисные туфли. Помой ее немного и принеси сюда, влажную.

— Да, Дерек. — Она повернулась, готовая бежать.

— Погоди. В маленьком висячем шкафчике лежит бинт — или лежал. Принеси его.

— Да, Дерек.

— Погоди. В моей комнате есть маленький тазик, или, может быть, он в ванной. Во всяком случае, где-то там должен быть маленький тазик. В твоем пузырьке еще остались красные чернила? — Она кивнула. — Хорошо, налей в тазик воды и немножко красных чернил, чтобы придать ей цвет, и принеси сюда тазик, губку и бинт. Быстрее!

Она вернулась очень быстро.

— Умница. А теперь возьми все эти пакеты… они для тебя… и газеты… Да, а вот твое письмо… иди к себе, читай и наслаждайся, и предоставь все остальное мне.

Он открыл ей дверь.

— Ты уверен…

— Беги! Быстро!

Она убежала. Он вернулся к неподвижному телу.

Дженни думала, поднимаясь к себе в комнату: «Как чудесно, что есть Дерек, на которого можно все оставить. Я рада, что этот ужасный человек не умер. Конечно, братья совсем не обязательно должны быть похожи». Потом она вспомнила, что ее четвертая гувернантка когда-то говорила ей: «Каждые семь лет ты становишься совсем другим человеком, меняется и твоя кожа, и все остальное»; поэтому, так как Дерек по меньшей мере на десять лет моложе брата, то, в сущности, у них были разные отцы и матери, поэтому можно не опасаться, что, когда Дерек станет старше, то будет похож на Арчибальда Фентона, потому что некоторым образом они действительно из двух разных семей. Кроме того, если посмотреть на Нельсона, или Шекспира, или Жанну Д’Арк, которые нисколько не походили на свою родню, или на тетю Кэролайн и тетю Джейн — трудно найти менее схожих людей, а ведь они были сестрами, что на самом деле доказывает…

Она села на кровать, разложив вокруг пакеты; потом, невольно вспомнив, что тетя Кэролайн сочла бы это неаккуратностью, перенесла газеты на маленький столик у окна и села там. Что сначала: газеты или письмо Нэнси?

Не успев решить, с чего начать, она поймала себя на мысли о полноте. Конечно, полнота — совсем иное, чем характер. И нельзя верно судить о Нельсоне, Хереварде[25] или Гарибальди, не зная, были ли их братья толстыми. А потом она вдруг подумала, что, конечно, полнота не всегда наследуется, потому что она должна с кого-то начинаться, и, возможно, в семье Фентонов она началась именно с Арчибальда. И все это хорошо, потому что не имеет к Дереку никакого отношения…

Теперь она была до смешного счастлива, чувствуя, что ее счастье ничем не омрачено. Дурочка, чуть было не забыла! Она метнулась к постели и открыла пакеты. О, Дерек! Затем, держа письмо Нэнси в левой руке и рассеянно нащупывая вишни правой, она снова соприкоснулась с Лондоном…

Но сначала ей показалось, что соприкосновения не произошло. Кто это — «два новых экспоната», появившиеся в «зверинце»? Кто такая Берта Холлоуэй? «Ты ведь видела ее, когда приходила»? Когда приходила? Дженни наморщила лоб и продолжала читать, но теперь с некоторым сомнением. Что это случилось с Нэнси? «Дженни, которую разыскивает полиция, это не ее незаконнорожденная дочь». Ну конечно, нет. Как Нэнси могла… Она взяла другую вишню и перечитала: «Дженни, которую разыскивает полиция…» Значит, полиция разыскивает ее. Она подумала: «Хорошо, что я это узнала. Хорошо, что Нэнси сообщила мне об этом. Это, в сущности, я и хотела узнать. Это — и про одежду». Дженни бросила взгляд на следующий абзац и увидела «из креп-жоржета». А! Она стала читать очень быстро, вдруг Нэнси рассердилась из-за одежды… Нет, не рассердилась… Она стала читать медленно…

Теперь она все понимала. Какая умница Нэнси, что сумела так написать. У нее внезапно появилась мысль, за ней другая, и обе мысли попеременно поворачивались разными сторонами и расходились, крадучись, не в силах бороться одна с другой.

Как было бы чудесно, если бы Нэнси и она…

Дерек и Нэнси… и она.

Дженни вздохнула и встала, и обошла столик, чтобы выглянуть в окно, оперлась на руки подбородком и подумала: «Как все меняется. Где я буду, когда придет осень? Я хотела бы умереть сейчас, когда все так прекрасно. Думаю, он теперь никогда не увидит это платье из креп-жоржета. Забавно, ничто не остается всегда таким же, а становится либо лучше, либо хуже. Интересно, где я буду через десять лет. Мне кажется, смуглые люди красивее, правда». Потом она отошла от окна и вдруг ей бросился в глаза заголовок в одной из газет: «ГДЕ ДЖЕННИ?» Дурочка, подумала она, совсем забыла про газеты. Она быстро схватила одну из них и начала читать…

О Боже!

О Дерек!

О, какой ужас!

Теперь она перечитала письмо Нэнси и, читая, сумела понять все, что Нэнси не сказала. Но письмо Нэнси было написано во вторник вечером. Теперь это уже устаревшие новости. Она вернулась к газетам и стала внимательно читать…

«Обута в “Рентон-Фрерз”». Кто мог это знать? Ведь она всегда покупала ботинки у «Уинтропс» вплоть до того дня, когда оказалась у витрины «Рентон» и вспомнила, что от кого-то слышала, что здесь продаются самые лучшие ботинки. Конечно, дома об этом знали, но зачем тогда открытка…

Дурочка! Конечно же, это Нэнси, у которой сейчас лежат эти ботинки. Но зачем? А, понимаю, сказала Дженни, кивая, это чтобы дядя Хьюберт не беспокоился. Удивительно, Нэнси подумала об этом тогда же, когда и она.

Нет, не удивительно. Ведь когда они были Глория и Эсетилин, им всегда в одно и то же время приходило в голову одно и то же. Как в день, когда армия гнала французов с полуострова, они обе решили послать письмо Веллингтону с известием, что правый фланг португальской армии слабеет и просьбой послать подкрепление…

Дженни не донесла вишню до рта и снова посмотрела на страницу «Дейли мейл». Встала и подошла к зеркалу.

Она думала: «Конечно, у меня сейчас ужасная прическа. Некрасивая… На самом деле я совсем другая. Даже на фотографиях в газете я больше похожа на себя…» Ее потянуло снова взглянуть на фотографии, потому что на некоторых она выглядела не так уж плохо, кроме того, ей хотелось убедиться, что она успешно изменила свой внешний вид…

Она стала листать страницы и вдруг на полях увидела написанные буквы и цифры:

Дерек и Арчибальд почти не разговаривали по дороге в Феррис. Дерек раздумывал, что можно сделать для Дженни. Арчибальд в сотый раз говорил себе, что родственники — это проклятие.

Отношения между братьями. Все это неправильно. Взять, например, животных. Материнская любовь, понятно. Тигрица, защищающая своих детенышей, — очаровательно. Любовь между полами — пожалуйста. Два голубя весенним днем, два кого угодно весенним днем. Никто не станет возражать против любви между полами. Это естественно… пока не противоречит церковной традиции. Но кто ждет от двух кроликов одного помета, чтобы они не теряли друг друга из виду на протяжении всех перипетий своей кроличьей жизни, или от двух лягушек, чтобы они демонстрировали дружеские чувства, которых не испытывают, просто потому, что когда-то были соседними икринками. Смешно.

«Братолюбие между вами да пребывает»[26]. Откуда ему взяться, братолюбию? Он не выбирал Дерека, не хотел его. С первой их встречи Дерек неприязненно смотрел на него, а как только у этого младенца завелись брови, он начал иронически поднимать их. А теперь, когда один из них знаменитость, а другой нет, что происходит? Дерек все так же вздергивает брови…

Кузены, шурины, девери, тетки… Боже, целая толпа. Все хотят занять у него денег или воспользоваться его влиянием. Но справедливости ради надо сказать: Дерек никогда не просил у него взаймы…

— Ну, вот мы и приехали, — неожиданно сказал его брат, делая поворот, — а история для твоей экономки так и не создана. Что мы ей скажем?

— Я надеюсь что-нибудь придумать.

— Да, но…

— Должен тебе напомнить, дорогой мой Дерек, что вот уже двадцать лет зарабатываю на жизнь тем, что придумываю истории, и вполне способен состряпать какую-нибудь для миссис Приджен.

— Тебе не нужен соавтор?

— Откровенно говоря, нет.

— Ладно. Ну и что это за история?

— Я же сказал, что-нибудь придумаю.

— Как хочешь. Но если ты не посвящаешь меня, не жди никаких подробностей экспромтом.

— Не понимаю…

— Я лишен твоей быстроты воображения, и для меня важно знать заранее, идет ли речь о том, что ты столкнулся с велосипедистом или с большим автомобилем. Когда миссис Приджен…

— Тебе совсем не обязательно видеться с миссис Приджен.

— Даже когда ты попросишь принести выпивку?

— О!.. Ты хочешь выпить?

— Разумеется, не сейчас. Не хочу.

— Можешь выпить, если хочешь, — кисло сказал Арчибальд.

— Нет, спасибо, я воздержан в употреблении спиртного.

— Если ты думаешь, что я могу нарушить нашу договоренность…

— В том-то и беда, что никакой договоренности не было.

— Мы договорились сделать вид, что было дорожное происшествие, и договорились ничего не говорить о преднамеренной попытке убийства…

— Да, думаю, об этом лучше ничего не говорить.

— Хорошо, даю слово не говорить, и это все, что тебя касается. Тебе нет нужды болтаться вокруг и следить, сдержу ли я слово.

— Отлично. Тогда всем, кто станет спрашивать, я скажу, что ты приезжал повидаться со мной и по дороге попал в небольшую аварию, мы перевязали тебя и помогли добраться до дома.

— Именно.

— Хорошо. Значит, я могу разбить твой автомобиль так, как сочту нужным?

— То есть? — спросил Арчибальд.

— Это правильно, при твоей ране так и надо — включать мозги как можно меньше. Но понимаешь ли, если происходит авария, то бьется не только голова, но и машина.

— Ох! — сказал Арчибальд.

— Меня не волнует ветровое стекло, поскольку оно, без сомнения, должно оказаться разбитым. С этим все в порядке, я воспользуюсь клюшкой для гольфа. Ну и, разумеется, вмятины на крыле. Но если говорить о более мелких деталях…

— Будь я проклят, если позволю тебе разбить мой автомобиль.

— Как скажешь. Только давай сочиним правдоподобную историю. Вроде, — добавил он дружелюбно, — «Прекрасной дамы» или любой из твоих больших работ.

Арчибальд хмыкнул. Автомобиль остановился.

— Ну, мы приехали, — сказал Дерек. — Нужно пойти с тобой и помочь тебе с историей?

— Все, что нужно, это оставить мой автомобиль в покое. Ты понял?

— Вполне. Я даже не стану его мыть.

Его брат некоторое время молчал, затем ворчливым тоном сказал:

— Я стоял на дороге, и в мой автомобиль врезался другой.

— А зачем ты стоял на дороге?

— Да зачем хочешь, — нетерпеливо ответил Арчибальд. — А в чем, черт побери, дело? Мотор заглох, и я остановился посмотреть.

— Ты сделал это как раз перед домом, в который ехал? Знаешь, это как раз то, о чем высказывал сожаление «Нью стейтсмен», говоря, что мистер Фентон понятия не имеет о правдоподобности.

— Черт, как я могу думать с такой головой?

— Тогда позволь мне предложить тебе следующее: ворота у Бассеттов были закрыты, а ты вышел открыть их.

— Ну хорошо… хорошо… все, что хочешь.

— Спасибо. Тогда на сегодня все. До свидания.

На обратном пути Дерек снова был поглощен мыслями о Дженни. Только раз ему в голову пришел Арчибальд. Когда он прикидывал, бывают ли свадьбы настолько скромные, что на них не приглашают братьев.

Он остановил автомобиль и крикнул под ее окном:

— Наоми!

Она высунулась.

— Дерек!

— Ты пила чай?

— Миссис Бассетт все приготовила, а я поставила чайник.

— Отлично. Сейчас я уберу отсюда автомобиль и приду к тебе.

— С ним все в порядке?

— Абсолютно. Я оставил его потягивать виски с содовой и повествовать экономке, каким образом он выиграл битву при Ватерлоо.

— Почему ты…

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Почему я не отвез его на его собственном автомобиле.

— Да, об этом.

— Ответ таков: мне не хотелось возвращаться пешком. И мне хотелось чаю. Ты и в самом деле думаешь, что была красивее до того, как остригла волосы?

— До того, как… О! Но это ужасная стрижка. Выглядит жутко.

— Если бы ты смотрела отсюда, снизу, ты была бы другого мнения. Ты одна в доме?

— Да. А что?

— Дженни.

— Да.

— Просто Дженни, Дженни, Дженни. Я тренируюсь. Через некоторое время я стану всерьез думать о тебе как о Дженни. Это лучшее из имен, которые у тебя были до сих пор.

— О Дерек!

— А пока я лучше вернусь к Наоми на случай, если нас кто слышит. Все очень запутано. Ну, Наоми, ты прочла газеты?

Она кивнула.

— Потрясающе, правда?

Она снова кивнула, таинственно улыбаясь.

— Что это значит?

— Одна из них особенно потрясающа.

— Да? Мне кажется, они все одинаково интересны. Ну, — он включил зажигание, — давай выпьем чаю. Прощайте, мисс Дженни Уинделл. Если бы я обучался работать в цирке, то сейчас повел бы оба автомобиля сразу, стоя на подножке каждого из них. Но придется сделать это более безопасным, хотя менее зрелищным способом. Я отведу их по очереди. Сделай чай, будь хорошей сестричкой.

Дженни сошла вниз. Она накрывала на стол в яблоневом саду, думая: «А ведь я сейчас могла бы быть в Лондоне. Если бы я не спряталась за шторами, то наливала бы чай дяде Хьюберту». Она бросила взгляд сквозь время взросления, опыта и знания на дитя, которое затаилось за шторами два дня назад. Потом она поднялась наверх и с самым серьезным видом посмотрела на себя в зеркало. Почему ему так нравится ее прическа? Она подумала: «Я никогда не узнаю, как выгляжу на самом деле. Мне кажется, я хорошенькая на свой лад».

За первой чашкой Дерек спросил:

— Ну, какие новости? Я имею в виду — потрясающие новости.

— Я получила весточку от Нэнси! То есть еще одну.

— Еще одну? Но как она узнала, где ты?

— Не знаю. Письмо было в газете. Смотри!

Дерек посмотрел и, вполне естественно, поинтересовался:

— Что это значит?

— «Гостиница «Замок». Привезла для тебя деньги. Элис Питман», — перевела Дженни.

— Но… Ты уверена, что Элис Питман — это Нэнси Фейрбродер?

— Несомненно, как же иначе?

— Вам лучше знать, мисс Уинделл-Фентон-Харрис. Но как она сумела написать на моей газете?

— Ты ни с кем не останавливался поговорить или что-нибудь в этом роде?

— Нет, только заходил к парикмахеру. Тебе нравится, как меня подстригли? Чудесно. А, погоди минутку. Я столкнулся с молодой женщиной, когда забирал твое письмо. Она слышала, что я говорил… а потом… нет, все-таки не понимаю… А, ладно, не важно.

— Здесь, в Танбридж-Уэллсе, есть гостиница «Замок»?

— Есть. Я думаю, лучше привезти ее сюда, и тогда она нам все расскажет.

Дженни сказала:

— Я еще не поблагодарила тебя за все эти прекрасные вещи. Спасибо! Это было чудесно с твоей стороны.

— Я хотел купить еще кучу всего, но обнаружил, что нет денег.

— Мне действительно нужны… ну, одна-две вещи. А теперь, когда Нэнси привезла деньги, мы, наверное, могли бы… я хочу сказать, у меня даже нет щетки для волос.

Дерек через стол взглянул на нее и сказал:

— Зачем тебе щетка для волос? Мне казалось, я объяснил тебе…

— Но она должна быть!

— Хорошо, будет у тебя щетка.

— Я должна сейчас получить деньги, я хочу сказать, когда увижу Нэнси, за мои часы. Почему ты хмуришься?

Дерек перестал хмуриться и рассмеялся.

— Ну, вы и парочка! Ты понимаешь, что полиция знает все о твоих часах и сейчас ищет женщину, которая заложила их?

— Я думаю, она полностью изменила внешность, — уверенно ответила Дженни.

— Элис Питман.

— Да. Но она действительно стала Элис Питман. У нее это замечательно получается.

— И ты думаешь, полиция ее не поймает?

— Нэнси? Конечно, нет, — презрительно сказала Дженни. — Разве ей не удавалось обманывать Наполеона, причем не один раз?

Дерек снова рассмеялся и спросил:

— Не пойти ли нам убирать сено после чая?

— Да, давай.

— Я думаю об этом типе, Парракоте. Если полиция действительно преследует его… Но мы не узнаем об этом до завтра. Я имею в виду дознание. Я вечером позвоню мисс Питман и скажу, чтобы она ждала меня завтра утром, мы вернемся с газетами, а когда прочитаем их, то решим, что делать. При этом у нас остается еще вечер. Поэтому давай убирать сено, пока это возможно, потому что вдруг завтра мы все окажемся за решеткой.

— Да, Дерек, — счастливым голосом отозвалась Дженни. Тюрьма находилась в Мейдстоуне, и Дженни припомнила, что ее третья гувернантка как-то между прочим обмолвилась, рассказывая о здешней жизни, что в мейдстоунской тюрьме содержатся как мужчины, так и женщины.

Мисс Питман вошла в книжный магазин на Хай-стрит и попросила продавца показать ей какую-нибудь хорошую книгу.

— Да, мэм. Какого рода книгу?

— Хорошую, — терпеливо повторила мисс Питман.

— Разумеется, мэм. — Он растерянно поглядел на забитые книгами полки. — Есть ли у вас какие-нибудь особые…

— Это хорошая книга? — спросила мисс Питман, беря «Азбуку искусства верховой езды».

— Да, очень, — ответил продавец, просияв. — Есть еще одна очень неплохая книга, мы ее только что получили. Если вас интересуют лошади…

— Не особенно, — ответила мисс Питман, — мне нравятся хорошие лошади, — добавила она.

— Вот самое последнее руководство по уходу за лошадьми…

Мисс Питман перелистала несколько страниц и произнесла:

— Ничего особенного. У вас все книги про лошадей?

— Но мне показалось, вы говорили, мэм…

— Есть ли у вас что-нибудь не про лошадей?

— Конечно, мэм. — Он торжественным жестом вручил ей книгу. — Шедевр Арчибальда Фентона.

Нэнси открыла «Стадо овец» на странице 576 и прочла первый абзац сверху.

— Это хорошая книжка?

— Да, очень, мэм. Это его последняя опубликованная книга. Новая появится не раньше следующей недели, но если вы не читали эту, вам лучше прочесть сначала ее, потому что многие герои…

— У вас нет ничего поменьше?

— Поменьше?

— Мне нужно что-нибудь небольшого размера, чтобы читать за обедом, — серьезно сказала мисс Питман. — Я здесь одна, в большой гостинице, знаете, как устаешь читать и перечитывать карту вин. У вас нет какой-нибудь маленькой книги, чтобы прислонить ее…

— У нас, конечно, есть дешевые издания небольшого размера, мэм. — Он указал на ряд полок. — Может быть, вы сами подберете себе…

— Спасибо! Тогда я смогу найти книгу подходящего размера, правда?

Она выбрала детектив, который с удовольствием прочла, когда он впервые вышел из печати, но с тех пор успела забыть, и пошла к гостинице. «Конечно, — сказала себе Нэнси, проходя мимо Танка, — мисс Питман на самом деле не такая дура, но надо же как-то развлекаться».

Она обедала, как и сказала продавцу, одна. Метрдотель вручил ей карту вин, открытую без большой надежды на шампанском. Мисс Питман внимательно изучала сорта шампанского, спросила, насколько хорош Perrier Jouet 1923, долго колебалась, выбрать ли его или Bollinger 1921 и, наконец, остановилась на простой воде. «В сущности, — думала Нэнси, — эта женщина — совершенная идиотка. Я теряю над ней контроль».

Она как раз заканчивала карамельный пудинг и вторую главу, когда ей сообщили о телефонном звонке.

— Мисс Питман?

— Да?

— Мистер Дерек Фентон хотел бы поговорить с вами.

— Дядя Дерек! — обрадованно воскликнула мисс Питман и поспешила из зала. «Значит, вот это кто, — подумала она, — брат Фентона».

— Алло!

— Мисс Элис Питман? (Надо говорить осторожнее, подумал Дерек, на случай, если мисс Гэдерс подслушивает.)

— У телефона. (Надо говорить осторожнее, на случай, если эта телефонистка подслушивает.)

— Это Дерек Фентон.

— Ой, дядя Дерек! (Тьфу ты, подумала Нэнси. Как это я не сообразила. Получается, я незаконная дочь Арчибальда.)

— Э-э… да. (Родственников становится все больше, подумал Дерек. Это может оказаться обременительно.)

— Как вы узнали, что я здесь?

— Наоми мне сказала. (Ну, поймет или не поймет?)

— Кто?

— На-о-ми.

— Наоми? Так она у вас? Чудесно!

— Да, она здесь уже несколько дней. (Вы ангел!)

— Скажите, вы не сердитесь, что я называю вас дядей Дереком? По голосу кажется, что немножко сердитесь. Мы с Наоми иногда в шутку вас так называли. (Прекрасно. Теперь я снова вполне законнорожденная.)

— Рад и польщен быть вашем дядей, мисс Питман. И все же я думаю, это слишком много для старшего брата Наоми.

— Она просто шутит так. На самом деле она очень нежно относится к брату.

— Прекрасно. (Да она быстра, как молния, эта девушка.)

— Как дела у Наоми?

— Прекрасно. А вы поправились?

— Да, благодарю вас. (Поправилась?)

— Наоми мне рассказывала о вашей лодыжке. Как вам не повезло! Как нога сейчас?

— Все в порядке, мне просто надо быть осторожной. (И я действительно буду очень осторожна.)

— Отлично. Дело в том, что я звоню узнать, не можете ли вы приехать завтра утром и пробыть с нами целый день? Я заеду за вами в десять. Подходит?

— Чудесно.

— Замечательно. Тогда в десять.

— Спасибо большое. До свидания… дядя Дерек.

— До свидания… Элис.

— Передайте вашей сестре от меня привет. Скажите, что я жду не дождусь, когда мы снова увидимся.

— Обязательно. До свидания.

— До свидания.

Они положили трубки.

Дерек думал: «Так вот она какая, эта Нэнси. Что за девушка!» Вопрос, кто пишет книги за Арчибальда, для него теперь был решен.

Нэнси думала: «Отлично, Дженни. Я так и знала, что ты справишься. Он кажется довольно умным. Следует это как-то отпраздновать».

Она вернулась за свой столик и заказала crème de menthe[27] к кофе.

— Это полезно для пищеварения, правда? — спросила она у метрдотеля. — То есть ведь он целебный?

— Несомненно, — уверил ее метрдотель.

Подобный разговор, но по поводу двойного виски, происходил в лучшей спальне в Феррис.

— Если бы это касалось меня, то ни за что, — сказала миссис Приджен.

— Но, дорогая моя миссис Приджен, бренди — это первое, что рекомендуют врачи в случае шока. В сущности, это единственный способ прийти в себя, когда пабы уже закрыты.

— Вот именно, мистер Фентон. И, очевидно, они рекомендуют сначала выпить бутыль бургундского, я полагаю. — Она подняла бутылку к свету, чтобы удостовериться, что мистер Фентон следовал распоряжениям врача.

— Ну что вы, чем может повредить бургундское?

— Это мы узнаем завтра, тем или иным образом. Вам нужно что-нибудь еще?

— Нет, спасибо.

— Ну и не сидите не читайте слишком много. Надо дать голове отдохнуть, я бы сказала.

Арчибальд возопил в душе: «Ради Бога, уходите», а вслух сказал:

— Я так и сделаю.

— Тогда я вас покидаю.

— Доброй ночи, миссис Приджен.

— Доброй ночи.

Мистер Фентон остался наедине с Платоном. Полгода назад он был приглашен на симпозиум под названием «Книги, которые оказали на меня влияние». Назвав «Государство» главной из них, мистер Арчибальд Фентон приобрел привычку брать книгу с собой в постель (когда спал один) с намерением когда-нибудь постичь, заслуживает ли она почета, который он ей оказал. И теперь, откинувшись на подушки, освещавшие повязку на голове, он героически приступил к чтению.

«Так какое же познание, Главкон, могло бы увлечь душу от становления к бытию?..»

Потрясающе!

Если бы только его мог видеть издатель…

Был день рождения мисс Джулии Трехерн. Ей исполнилось тридцать девять. Она сидела в постели, рядом поднос, на коленях письма и пакеты, как распечатанные, так и еще не открытые. Выглядела она восхитительно.

В свой тридцать девятый день рождения Джулия решила лениться и собиралась оставаться в постели, пока не придет пора готовиться к встрече за ленчем. Подготовка всегда была занятием долгим, хотя и захватывающим. Полчаса в ванной, полчаса перед зеркалом, полчаса на то, чтобы решить, что надеть и одеться в выбранный наряд. Ленч назначен на половину второго. Она может не вставать до половины двенадцатого. А сейчас только десять. О благословенная постель!

Ей было тридцать девять, но благодаря ее стараниям за туалетным столиком, никто не мог поверить в это, поскольку одним из недостатков Новой Косметической эры было то, что поиски молодости, пусть и успешные, становились нескончаемыми. В своем натуральном виде, доступная лишь взорам мужа и горничной, мисс Трехерн выглядела не больше, чем на тридцать. Пытаясь с помощью косметики изобразить двадцатидвухлетнюю девушку, какой она, судя по свидетельствам ее артистической карьеры, никак не могла быть, она сразу же оказывалась дамой лет сорока пяти. Но ее лицевые кости были вылеплены так удачно, что этой красоты ничто не могло скрыть.

Раздался легкий стук в дверь. Она взяла с постели зеркальце, взбила волосы и сказала:

— Генри, дорогой, входи.

Вошел муж.

— Ну, милый, уже позавтракал? — произнесла Джулия, усиливая голос, чтобы он мог достичь балкона, тем самым увеличивая пространство спальни. — В этот раз тебе приготовили омлет, как ты любишь?

— Да, отлично, спасибо.

— Потому что я могу еще раз поговорить об этом.

— Спасибо, уже все в порядке. Чудесно, что ты не забываешь о таких вещах.

— Да, милый, если я не хорошая жена, то кто же?

— Ангел.

— Ты не прав, милый. Ангелы определенно не могут быть хорошими женами. Им чего-то не хватает. По крайней мере, — сказала Джулия, затрепетав ресницами, — мне так говорили. — Ресницы, которые будут трепетать при беседе с Нашим Театральным Корреспондентом над столиком с ленчем, окажутся длиннее и к тому же другого цвета, но Джулия будет трепетать ими не менее искусно.

— Радуешься своему дню рождения?

— Посмотри! — Она протянула руку и пошевелила пальцами.

— Нравится?

— Я в восторге. Спасибо, милый. Подойди поцелуй меня.

— С удовольствием.

Прошло минут пять, и Джулия сказала:

— Это один из наших самых долгих поцелуев. Ты не опоздаешь? — Она взяла зеркальце, посмотреть, что от нее осталось.

— Вероятно. Когда мы теперь увидимся? Пообедаем вместе где-нибудь в Сити? Давай. Почему бы нет?

— Извини, милый, я обещала Берти.

Губы его сжались, это была непроизвольная реакция множества мужей при упоминании имени Берти.

— Обязательно?

— Боюсь, что да. Мы уговорились.

— Я имею в виду, что…

— Я знаю, что ты имеешь в виду, милый.

— Что ж, ладно, — сказал Генри, пожав плечами. — Мы можем поужинать вместе после спектакля, если хочешь.

— Ты знаешь, я это ненавижу.

— Как правило, да. Но не по особым поводам.

— Милый, я обещала поужинать с О.Д.

— С этим хамом?

— Именно.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты…

— Милый, пока я помню, что он хам, все в порядке.

— На что он сейчас нацелился?

— На Шекспира. И, подозреваю, уже задолго до того, как я стала за ним присматривать.

— Почему надо было выбрать именно твой день рождения?

— О Небо! — воскликнула Джулия, простирая к нему руки. — Если я не договорюсь, чтобы начать играть Джульетту в тридцать девять лет, то когда и начинать?

— Да, я понял… У тебя дивные руки.

— Знаю. Как и у Джульетты. «В последний раз ее обвейте, руки!»[28] Ах нет, это Ромео. Проклятие, я опрокинула молоко. Милый, забери поднос, пока не пролилось на постель, а потом уходи сам. Мы можем съесть вместе ранний обед, если хочешь, но я знаю, ты не любишь ранних обедов.

— Нет, давай. Где-нибудь около театра. Я вернусь к шести. До свидания, дорогая.

Его руки обвили Джулию в последний раз, она запротестовала:

— О Генри, не надо больше, — и потянулась за зеркальцем.

Генри ушел.

Три пакета оставались неоткрытыми. В одном была книга. От Джона. Ну, это не настоящий подарок на день рождения, поскольку он давно обещал подарить эту книгу. В другом — о Боже! Снова от дочери Эрментруд, девятнадцатилетней Глэдис Уокер. Вот уже девять лет Глэдис обожает мисс Трехерн и на каждый день рождения дарит ей что-то, сделанное собственноручно. Пора ей, подумала Джулия, выйти за какого-нибудь красавца военного и уехать с ним в Индию.

Третий пакет пришел по почте. Интересно, от кого, думала Джулия. Очень любопытно. Из Эндоувера. Название было ей незнакомо. Чей это почерк? Неизвестно.

Джулия разрезала бечевку и обнаружила письмо и коробочку. Что сначала — открыть коробочку и посмотреть, что ей прислал этот неизвестно кто, или прочесть письмо и понять, кто же он? Она закурила сигарету, снова взяла зеркальце и посмотрелась. Что это за пятнышко на подбородке? Проклятие. Нет, ничего нет. Она бросила зеркальце на постель и открыла письмо.

Арчибальд Фентон. Отлично! Она прочитала письмо. Отлично! (Что у нее было намечено на воскресенье?) Она открыла коробочку. Отлично!

Джулия смотрела на часы с буквой «Д», выложенной мелкими бриллиантами, и думала, какие они хорошенькие и как это мило с его стороны (ведь он высокий, стройный, кажется, так), и на самом деле он не должен был дарить такую вещь; все это время она мысленно пыталась выделить его из сотни мужчин, которые могли послать ей часы с мелкими бриллиантами, но не сделали этого. Эта попытка оказалась сложна для Джулии, потому что для нее все мужчины, кроме мужа, были одинаковы; просто мужчины, которые говорили забавные вещи, или делали комплименты, или расплачивались с официантом, их можно было называть «дорогой», а если у каждого из них был собственный характер (она полагала, что был), и душа, и стремления — у Джулии никогда не было времени заниматься их изучением, а у самих у них не было стремления проявить себя. Возможно, потому что этого нельзя сделать ни за ленчем, ни за ужином, ни когда танцуешь, ни когда одеваешься, ни на коктейлях, а другого времени у нее не было. Про женщин все понятно, одну женщину отличишь от другой с первого взгляда, но десяток мужчин, пытающихся произвести хорошее впечатление, совершенно одинаковы, и в их лицах нет ничего запоминающегося.

Все время, пока она раздумывала над этим и играла часами, ее не оставляла мысль, что что-то похожее уже было. Где она видела похожие часы? Кто еще дарил ей похожие часы? Кому еще Арчибальд Фентон дарил похожие часы? Определенно что-то где-то…

— Боже мой! — воскликнула Джулия и схватила зеркальце, и посмотрелась, чтобы увидеть, насколько она удивлена. — Клара!

— Да, мэм? — спросила Клара, поспешно всовывая голову в дверь.

— У вас в кухне есть последняя вечерняя газета? И утренние тоже. Принеси все. Быстрее!

Три минуты на изучение газет, две на обдумывание плана. Она всегда реагировала быстро.

— Берти, это ты?

— Алло!

— Это Джулия. Послушай. Я хочу, чтобы ты был около Скотланд-Ярда в — я соберусь быстро — в половине двенадцатого и ждал меня.

— Где?

— Скотланд-Ярд. Скот-ланд-Ярд.

— Ты арестована?

— Оставь шуточки, Берти. Это серьезно. Послушай. Приготовь двух фотографов. Мисс Джулия Трехерн входит в Скотланд-Ярд. Понял?

— Могу я задать вопрос, в чем дело?

— Я потом расскажу. Когда вечерние газеты идут в печать?

— Весь день.

— Да, конечно. Я не подумала. Ну хорошо, договорились.

— Ты не можешь хотя бы намекнуть мне, о чем речь?

— Хорошо. Это совершенно секретно, пока я не скажу. Берти, это касается убийства в Обурн-Лодже!

— Боже милосердный! А я все думал, как бы связать тебя с этим делом. Господи, мы можем использовать…

— Погоди, послушай. Я не совсем уверена…

— Но ведь ты не Дженни, правда?

— Идиот, Дженни восемнадцать лет.

— Поэтому я и спрашиваю.

— Очень мило с твоей стороны. Увидимся, когда я выйду, и я расскажу тебе, как мы сможем этим воспользоваться.

— Ты уверена, что выйдешь? У них ничего нет против тебя?

— О Небо, нет, со мной все в порядке. Я должна дать важные показания…

— Это слишком хорошо. Ты будешь свидетельницей на процессе…

— Послушай, Берти. Ни слова, пока я не разрешу тебе. Может быть, я не права, но не думаю. Теперь нам надо не совершить ошибки. Есть в этом Скотланд-Ярде главный вход, или там много маленьких, или что? Как близко ты сумеешь подъехать? Я возьму такси и…

— Ничего подобного. Я заеду за тобой.

— Но…

— Я сейчас договорюсь с фотографами и решу, где их поставить… Пожалуй, ты будешь расспрашивать полисмена перед воротами…

— Отлично, Берти. Найди высокого полисмена, если сумеешь. Высокого и красивого.

— Думаю, придется обойтись тем, какой будет. А затем я заеду за тобой и по дороге объясню тебе, что говорить. В одиннадцать пятнадцать. Хорошо?

— Да, я должна спешить. Боже, как я должна спешить!

Она положила трубку, бросила взгляд в зеркало, чтобы проверить, нет ли каких изменений в ее облике, и соскочила с постели.

— Ну, — сказал инспектор Меригольд, подкручивая усы симметричным жестом обеих рук и глядя на стену перед собою, — посмотрим, что нам удалось выяснить. Я буду излагать все по порядку, и если что-то неясно, ты так и скажешь. Верно?

— Верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Итак, убийца — невысокий полный тип, ведущий малоподвижный образ жизни. Это нам известно от Хатча. Верно?

— Верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Верно. Человек, который закладывал часы Дженни, тоже невысокий полный тип, хотя относительно его малоподвижного образа жизни еще ничего не выяснено. Верно?

— Верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Верно. В качестве рабочей гипотезы мы можем допустить, что в одном и том же деле не могут быть замешаны два невысоких полных типа. Верно?

— Верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Теперь следи внимательно, Бэгшоу. Отсюда я делаю вывод, что убийца — невысокий полный тип со светлыми усиками, потому что у невысокого полного типа, который закладывал часы Дженни, были светлые усики, а мы установили, что так как в одном и том же деле не могут быть замешаны два невысоких полных типа, это один и тот же невысокий полный тип. Верно?

— Верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Дальше. Человек, который закладывал часы Дженни, сказал, что его зовут Уильям Мейкпис Теккерей, воспользовавшись, таким образом, именем знаменитого литературного классика. Естественно сделать вывод, что он сам имеет отношение к литературе, так как знаком с литературными трудами означенного Уильяма Мейкписа Теккерея. Верно?

— Подождите минутку, — сказал сержант Бэгшоу, подняв большую ладонь, — а как же я? Я знал про Теккерея, хотя не имею отношения к литературе.

— Твои сведения о нем получены по долгу службы. Это другое дело.

— Действительно другое, — согласился Бэгшоу.

— Хорошо. С одной стороны, мы видим, что человек, который закладывал часы Дженни, имеет отношение к литературе, с другой, мы видим, что человек, убивший Джейн Латур, склонен к малоподвижному образу жизни. Сложив два и два, мы приходим к выводу, что убийца — невысокий полный тип со светлыми усиками и ведет малоподвижный образ жизни, занимаясь литературными трудами. Верно?

— Верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Верно. Мы получим дальнейшие доказательства этого, если дальнейшие доказательства будут необходимы, на основании того, что убийца мог, предположительно, вращаться в тех же кругах, что его жертва, которая была актрисой и как таковая могла вращаться в тех же кругах, что невысокий полный тип, имеющий отношение к литературе. Верно?

— Верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Верно. Идем дальше. Оставив в стороне вопрос о дальнейшем выяснении вопроса, что представляет собой Дженни, жертву или сообщницу, мы располагаем фактом, что два поступивших сообщения могут быть расценены как прямое и непрямое известие от убийцы, одно — это почтовая открытка отправленная из окрестностей Блумсбери, другое — телефонный звонок из окрестностей Танбридж-Уэллса. Кроме того, доктор Хатч сказал нам, что убийца, несомненно, левша. Итак, — обратился инспектор Меригольд к сержанту Бэгшоу, — суммируя все перечисленное, мы приходим к следующему выводу. Нам нужен невысокий полный писатель-левша со светлыми усиками, занимающийся литературными трудами, который живет в Блумсбери и имеет загородный дом в окрестностях Танбридж-Уэллса, куда мог отвезти девушку. Понимаешь, что я имею в виду?

— Это верно, — подтвердил сержант Бэгшоу.

— Ну, — сказал инспектор после паузы, во время которой подкручивал усы, — теперь нам надо найти его.

— Это верно, — в очередной раз подтвердил сержант Бэгшоу.

Сержанту Бэгшоу рисовались туманные картины. Он видел себя одетым с ног до головы на манер человека, имеющего отношение к литературе, вращающимся в литературных кругах в Блумсбери, вовсю высматривая полного человека, прислушиваясь, не упомянет ли кто Уильяма Мейкписа Теккерея. Такая перспектива не радовала сержанта, так как не зная, что две главные школы художественной литературы — это Школа Пива и Школа Джина, он полагал, что на долгое время будет обречен на ячменный отвар и диетические хлебцы, с чем у него по какой-то причине всегда ассоциировалась литература. Однажды — возможно, в буфете Британского музея — он встретит невысокого полного типа со светлыми усиками, и они поговорят о Теккерее, а потом он пригласит этого типа выпить с ним ячменного отвара и закажет две маленькие порции, а этот тип возьмет свой стакан левой рукой, и тогда, наконец, он будет знать ТОЧНО.

Но перспектива казалась мрачной. Сержант Бэгшоу тяжело вздохнул и с тоской вспомнил об эдмонтонском убийце, который самым любезным образом давал ему возможность ходить то на одни, то на другие бега, а потом в полном замешательстве сдался на Эпсомском ипподроме.

— Пропустите ее, — сказал инспектор в телефонную трубку.

Сержант очнулся от кошмара и поднял голову.

— Прислали из Скотланд-Ярда, — объяснил инспектор. — Джулия Трехерн, актриса. Хочет что-то рассказать. Вероятно, приятельница этой Латур.

Появление Джулии был обставлено великолепно, хотя и несколько экстравагантно. Фотографы остались ждать, пока она не покинет полицейский участок.

— Мисс Трехерн? — спросил инспектор, поднимаясь со стула. — Прошу вас, садитесь. Это э-э… ваш муж?

— О Господи, нет, — засмеялась Джулия, — это Берти Клинк.

— Э-э…

— Сопровождает и защищает меня. Вы не возражаете?

— Здесь вы в полной безопасности, мисс Трехерн, — заверил Меригольд с галантным поклоном.

— Я никогда не бываю в безопасности рядом с по-настоящему красивым мужчиной, инспектор. С двумя по-настоящему красивыми мужчинами, — поправилась она, подарив сержанта Бэгшоу любезной улыбкой.

Инспектор, несколько задетый соседством Бэгшоу, чтобы отделить себя от нижестоящих, сказал:

— Постойте, мисс Трехерн, последний раз я имел удовольствие видеть вас в «Бинг Бойз»[29], если не ошибаюсь.

Улыбка мисс Трехерн погасла, она холодно попросила:

— Берти, объясни этому джентльмену разницу между мной и Джорджем Роуби.

Берти объяснил. Инспектор откашлялся и официально спросил мисс Трехерн, не будет ли она так добра изложить свое дело.

Джулия не стала излагать. Очень медленно она открыла свою сумочку, вынула оттуда коробочку, открыла коробочку и вытащила из нее нечто в тонкой оберточной бумаге, развернула бумагу и положила перед инспектором маленькие украшенные бриллиантами часики.

— Напомни за ленчем рассказать забавную историю про одного малыша в зоопарке, — обратилась она к Берти сценическим шепотом. — Я едва не забыла.

У инспектора Меригольда не было времени задуматься, при чем тут зоопарк. Он неотрывно смотрел на часики, потом перевернул и уставился на их оборотную сторону.

— Где вы это взяли, мэм? — спросил он.

— Прислал один из моих друзей. У меня сегодня день рождения.

— Мисс Трехерн сегодня исполнилось тридцать лет, — объяснил Берти.

— Могу я узнать имя этого друга?

— Арчибальд Фентон, — ответила Джулия с важностью, поскольку среди многих известных ее знакомых Арчибальд Фентон был не последним.

— Род занятий?

— Простите?

— Род занятий мистера Фентона?

— Что вы имеете в виду? — озадаченно спросила Джулия.

— Как он зарабатывает на жизнь?

Джулия, повернувшись к Берти, только вздернула брови, а он объяснил, очень четко выговаривая слова, как будто его собеседник был глухим иностранцем:

— Он пишет.

— Он написал «Крестное знамение»[30] и «Гекльберри Финна», — объяснила Джулия.

— И «Ламмермурскую невесту»[31], — добавил Берти.

— Но стихотворение, начинающееся «Феи танцуют в нашем саду»[32], — сказала Джулия, — написал не он.

Инспектор и сержант покивали друг другу. Затем инспектор, поглаживая усы дрожащими пальцами, спросил:

— Не ошибусь ли я, мэм, утверждая, что мистер Фентон — невысокий полный джентльмен?

— О нет!

— Нет, мэм? — удивленно переспросил инспектор.

— Как бы ты описал его, Берти? — спросила Джулия, раздумывая, может ли быть, что она ошиблась.

— Да почти так, — сказал Берти. — Коротенький и толстый.

— Ах! — Инспектор торжествовал.

— Тогда кто же высокий, стройный? — словно в забытьи, прошептала Джулия.

Берти, неправильно поняв ее, подсказал, прикрывая рот рукой:

— Один — инспектор, а другой — сержант.

— А, не важно, — нетерпеливо отмахнулась Джулия.

— И буду ли я прав, мэм, утверждая, что у него светлые усики?

Вдруг она его вспомнила.

— А, этот! Да-да, верно, светлые усики.

— И левша?

Джулия не была уверена. Она могла сказать только, что для пожатия он протягивает правую руку.

— Ну, ты понимаешь, о чем я, Берти. Я ни разу не видела, как он что-то бросает, или играет в теннис, или что другое.

— А теперь, мэм, не могли бы вы рассказать мне немного больше об обстоятельствах получения подарка. Он был отдан вам лично или…

— Нет, прислан по почте.

— Прилагалось ли к нему письмо?

— Разумеется.

— Могу я взглянуть? — спросил инспектор, протягивая руку.

— Боюсь, что нет, — ответила Джулия, качая головой и при этом сладко улыбаясь ему. — Видите ли, оно довольно личное.

— Боюсь, что я вынужден настаивать, мэм.

— Какая чепуха! В жизни не слышала такой чепухи. Берти, ты когда-нибудь слышал такую чепуху?

— Не думаю, что мистер…

— Клинк. Знаете Берти Клинка? Берти, я думала, тебя знает вся полиция.

— Не думаю, что мнение мистера Клинка поможет нам. Могу я увидеть это письмо, мэм?

Пожав плечами, Джулия открыла сумочку, вытащила письмо Арчибальда и прижала к груди.

— Я буду чувствовать себя очень неловко во время ленча, — сказала она с упреком. — Я, наверное, буду морщиться при каждом глотке, и люди подумают, что у меня что-то с пищеварением. Берти, ты должен объяснить им.

Инспектор встал. Берти тоже.

— Берти, — сказала Джулия радостно, — он хочет напасть на меня.

Инспектор сел. Берти тоже.

— Должен предупредить вас, мэм, — сказал Меригольд сурово, — что ваше поведение расценивается как попытка помешать торжеству правосудия…

— Что за чепуха!

— Самое важное для меня — узнать, где было написано письмо.

— Ну, дорогой мой, почему же вы сразу этого не сказали? Теперь я поняла… Вы все не против посмотреть в потолок, пока Берти не сосчитает до десяти? Все это заходит гораздо дальше, чем я думала.

На счете «семь» Джулия сказала:

— Феррис, Эндоувер, Танбридж-Уэллс, — и оба полисмена с торжествующим видом обменялись кивками.

— Вы не знаете, мисс Трехерн, каким образом к нему попали эти часы?

— Ну, я думаю, он увидел их у ростовщика и подумал, что «Д» подойдет для имени «Джулия». Это часы Дженни, верно?

— Но ведь он за городом?

— О! Тогда, возможно… — Она перестала пудриться и взволнованно повернулась к инспектору: — Но вы же не думаете…

Инспектор приказал Бэгшоу:

— Позвони Уоттерсонам, пусть кто-нибудь придет и опознает их.

Бэгшоу вышел.

— Берти! Неужели в меня влюблен убийца?

— Похоже на то. Ты когда-нибудь фотографировалась вместе с ним?

— Нет.

— Жалость, — печально сказал Берти.

Инспектор встал.

— Благодарю вас, мэм. Я должен оставить часы у себя, вы понимаете?

— Конечно, если это часы Дженни.

— Благодарю вас. До свидания. И передайте привет этому милому… то есть, до свидания этому…

— Пошли, — сказал Берти, стискивая ее локоть.

Они вышли. Когда они оказались у выхода на улицу, Берти что-то шепнул ей и отстал, чтобы завязать шнурок. Джулия вышла одна с видом…

Нэнси сидела в вестибюле гостиницы, читая последнее воззвание косметической фирмы «Слимакс» под названием «Как мне удается сохранять кожу чистой и безукоризненной», автор Джулия Трехерн. В этом отношении у нее были преимущества перед мисс Трехерн.

— Мне абсолютно все равно, что я якобы сказала по этому поводу, — объясняла Джулия Берти, — раз не обязательно это читать и пользоваться этим средством.

— Конечно, не обязательно, — отвечал Берти, — отдай его Кларе.

Так она и поступила, и Нэнси с трудом продолжала читать, не зная, что читает «Как мне удается сохранять кожу очень чистой и без пятнышек в одном-двух местах», автор Клара Уоткинс.

Дерек спускался с холма, в кармане у него лежал список необходимых Дженни вещей. Среди них было несколько кремов фирмы «Слимакс». Кожа Дженни была совершенно чистой и безукоризненной, но, естественно, ей хотелось сохранить ее в таком виде.

Дерек поставил автомобиль напротив гостиницы и вошел. Обменялся с Нэнси рукопожатием.

— А! — сказал он. — Значит, это были вы.

— Вы имеете в виду почту?

— Да. Мне хотелось бы услышать все об этом.

— А мне хотелось бы услышать все обо всем.

— Узна́ете. Вы готовы?

— Да.

— Тогда пойдемте.

Они вышли из гостиницы вместе.

— Теперь, — сказал Дерек, когда они сидели в автомобиле, — мы можем поговорить без всякого риска. Прежде всего, вы ведь Нэнси Фейрбродер, верно?

— Несомненно.

— Я тоже. То есть, я тоже настоящий. Со всеми этими сыщиками, которые рыскают вокруг, надо быть очень осторожным. Так вот, Дженни нужна масса вещей. Вот список. Взгляните на него и скажите, что вы об этом думаете.

Нэнси просмотрела список и сказала:

— Что тут думать? Ничего сложного.

— Вам хватит денег Дженни?

— О Господи, конечно.

— Хорошо. Теперь скажите, вы хотите, чтобы я ходил вместе с вами и носил пакеты, или предпочтете пойти одна?

Нэнси снова посмотрела на список.

— Думаю, одна я справлюсь быстрее. Кроме того, если вы будете рядом, я случайно могу сказать «Дженни».

— И это окажется роковой ошибкой. Нас тут же арестуют. Хорошо, я вместе с вами поднимусь по Хай-стрит и оставлю вас. Сколько времени вам понадобится? Полчаса?

— Три четверти.

— Боже милосердный, вы уверены, что вам хватит денег?

— Вполне. Может быть, мне понадобится час.

— Тогда я схожу подстригусь еще раз.

По дороге Нэнси сказала:

— Можете себе представить, я до сих пор даже не знаю, ни почему Дженни убежала, ни что она увидела, вообще ничего!

— Вы узнаете все об этом на обратном пути. — Он немного помолчал и добавил: — Знаете, мне нравится ваша Дженни.

— Знаете, мне тоже.

Таким образом Нэнси узнала все об этом на обратном пути на ферму Бассеттов, и рассказ закончился как раз когда они подъехали к воротам. Затем она и Дженни оказались друг у друга в объятиях.

— Дженни! Дорогая моя!

— Дорогая моя! Нэнси!

Дерек решил не мешать им. После всех этих пережитых ими ужасных приключений им было что сказать друг дружке. И они сказали.

— Дорогая, твоя прическа!

— Да, ужасно, правда?

— Ты сама подстриглась?

— Пришлось. Нэнси, ты купила для меня вещи?

— Мне, пожалуй, нравится. Повернись кругом, дай я посмотрю.

— О Нэнси!

— Похоже, будто их раздувает ветром.

— Да, я думала об этом. То есть сделать такую прическу у парикмахера, когда я смогу вернуться. Ты купила для меня вещи?

— Ну да. И юбка неплохо выглядит. Повернись еще разок.

— Но вышло слишком коротко.

— Дженни, дорогая, как ты забавно выглядишь в моей одежде! Не можешь себе представить, как мне странно тебя видеть.

— Дорогая, — промурлыкала Дженни, — если бы ты только могла видеть мисс Питман! Что тебе пришлось навертеть на себя? Скажи, ты все мне купила?

— Конечно. Да, чуть коротковато. Тебе надо подстричься немножко по-другому.

— Но я же не могу! Ты купила платье?

— Оно в автомобиле. Мне нравится твоя прическа, Дженни.

— Я рада. Но скажи, неужели ты сумела купить зеленое шелковое платье? То есть в Танбридж-Уэллсе? Чудесно!

— Оно не зеленое. Не удалось, Дженни. И конечно, Дерек все время подстригал и подстригал волосы и смотрел на часы каждые пять секунд и сверял их у ближайшего полисмена…

— Нэнси! Он стригся вчера!

— Значит, это становится у него манией. Поэтому, Дженни, мне пришлось купить то, что удалось найти. Оно белое и…

— О Нэнси! — огорченно воскликнула Дженни.

— Послушай, дорогая. У него зеленый пояс и маленький зеленый отложной воротничок, и спереди зеленые пуговки донизу. Оно очень милое, правда, Дженни.

— Чудесно! Ты просто ангел! Оно в автомобиле?

— Еще я купила зеленые босоножки — совсем дешевые — шесть шиллингов одиннадцать…

— Правда? — воскликнула Дженни, уже представляя их себе.

— Там такой смешной кармашек на груди, поэтому я купила зеленый платочек, чтобы можно было туда положить… но на самом деле, я купила два… один, чтобы помахивать…

Мысли о зеленом платочке, которым можно помахивать, Дженни не могла вынести. Она вдруг приняла героическое решение.

— Нэнси, дорогая, — сказала она, — я не хочу, чтобы ты была мисс Питман. Давай обе переоденемся. Ты наденешь свои вещи, а я шелковое платье, и ты снимешь очки и все, что на тебя накручено, и снова будешь Нэнси. Мне не нравится, что Дерек, в сущности, не видел тебя.

— Думаешь, стоит? — спросила Нэнси нетерпеливо. Нерешительно.

— Пойдем, дорогая, достанем вещи из автомобиля и переоденемся! Ты ведь купила чулки?

— Дженни!

— Да? — спросила Дженни, волнуясь, предчувствуя, что последует.

— Посмотри мне в глаза.

— Да.

— Положи руку на сердце.

Дженни положила руку на свое сильно бившееся сердце.

— Теперь говори.

Дженни снова оказалась маленькой девочкой в своей детской и кротко произнесла:

— Ну?

Лицо Дженни пылало, большие глаза глядели умоляюще.

— Хорошо, дорогая, мне кажется, я поняла.

— О Нэнси!

— Пойдем достанем вещи. Как весело!

Схватив драгоценные пакеты, они поднялись в спальню Дженни и пробыли там около часа… и в самых отдаленных тихих заводях фермы Бассеттов слышалось журчание их безостановочной болтовни.

— Дерек, вот Нэнси, — гордо сказала Дженни.

Дерек посмотрел на Нэнси и спросил:

— А кто другая?

— Дженни, — ответила Нэнси.

Дерек взглянул на них обеих, стоявших рука об руку, и кивнул:

— Хорошо. Только сначала немного сбивает с толку. А теперь… кстати, мисс Фейрбродер, нам о многом нужно договориться, а обращение «мисс Фейрбродер» не ускорит дела, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Вполне, мистер Фентон.

— Нет-нет, так вы обращаетесь к Арчибальду. Меня зовут Дерек.

— Постараюсь запомнить, Дерек.

— А теперь давайте возьмем одну или несколько подушек туда, где нас никто не услышит.

Они уютно устроились в дальнем углу сада. Дженни думала: «Я хотела бы, чтобы мы просто сидели здесь, я в этом платье, и не нужно было бы беспокоиться о том, чтобы что-то делать».

— Так вот, — сказал Дерек, — что мы собираемся предпринять? Я читал о дознании. Они не арестовали Парракота, поэтому о нем нам можно не думать. Нэнси, ты позже всех была в Лондоне… кого подозревает средний Светский Человек, Уэст-Эндский Завсегдатай Клубов или обычный Обыватель?

— Человек из Поезда…

— Подойдет. Ну?

— Дженни. Он сказал: «Это точно, ручаюсь». — Она мгновенно изобразила Человека из Поезда, который ручался за то, что это точно.

Дерек рассмеялся. Дженни, чувствуя себя прекрасно в новом платье, счастливо улыбалась при мысли о том, что ее подруга рассмешила Дерека.

— Да, но что с часами? Из-за них положение Дженни только ухудшится? То есть люди будут думать, что, если женщина… разумеется, вы нисколько не похожи на…

— Но я их не закладывала.

— Нэнси! — воскликнула Дженни. — Тогда откуда все эти деньги, которые я потратила?.. Дорогая, ты не должна была…

— Нет, я только хочу сказать, их заложил вместо меня мистер Фентон.

— Арчибальд?

— Да. Поэтому, как только он увидит газеты, он напишет в Скотланд-Ярд и скажет им, что это я. Значит, ростовщик здесь вообще ни при чем, а меня не могут спутать с Дженни.

— Но Арчибальд здесь!

— Я знаю. В Феррис. Поэтому я смогла приехать.

— Но, дорогая Нэнси, у нас здесь нет газет.

— О! — удивленно воскликнула Нэнси. — Отчего же? Или вы боитесь, — спросила она серьезно, — что локомотивы распугают коров, или образование распространилось не так сильно, как кажется?

— Когда я сказал, что здесь нет газет, я имел в виду, что мы не покупаем их в деревенской лавке, как сигареты или терки для мускатного ореха. Существует способ доставки газет, который я еще не вполне освоил, но так или иначе на это требуется время. Как давно Арчибальд уехал?

— В среду вечером.

— Внезапно?

— Совершенно.

— Тогда у него нет ни малейшей возможности увидеть газеты до понедельника. Если, конечно, он не поедет в Танбридж-Уэллс или куда-нибудь еще.

— Он не поедет. Он очень напряженно работает.

— Ну, — заметил Дерек, — не настолько напряженно, чтобы не найти времени нанести нам визит.

— Дженни! — воскликнула Нэнси. — Ты его видела?

— Не только видела, но и стреляла в него, — сказал Дерек.

— Дженни!

(Произошел перерыв, во время которого была рассказана история визита Арчибальда, к большому удовольствию Нэнси)

— Вот так это было. Ну, на чем мы остановились? Ростовщик теперь играет важную роль, так как дал описание Арчибальда. Теперь, наверное, оно на всех плакатах Лондона. Великолепно!

В шелковом платье без рукавов, с зеленым поясом, с маленьким отложным зеленым воротничком и зелеными пуговками донизу, с зеленым платочком, выглядывающим из смешного кармашка на груди, Дженни чувствовала себя так необыкновенно хорошо, что ей вдруг стало жаль людей, которые не носят таких прелестных платьев; а так как к числу их, несомненно, относился мистер Арчибальд Фентон (которому оно на самом деле не пошло бы), ей стало жаль и мистера Фентона, и еще больше потому, что его могут в любой момент по ошибке повесить.

— Дерек, — сказала она робко.

— Да?

— Я думаю, мне надо пойти в полицию.

— Будь я проклят, если ты это сделаешь.

— Дорогая, — сказала Нэнси, — подожди пока… Дерек, когда, ты сказал, в деревне можно прочесть о погоде в прошлый четверг?

— Ты меня не поняла. Я сказал, что Арчибальд прочитает понедельничную газету в понедельник.

— Хорошо, тогда подожди до понедельника, и я тоже пойду в полицию.

— И я тоже, — заявил Дерек. — Укрыватель и недоноситель. Мы все должны пойти в полицию.

— Но мы не можем допустить, чтобы бедный мистер Фентон…

— А что, если, — сказала Нэнси, — я поеду сегодня в Феррис разведать местность?

— А как это делают? Попробуйте здесь, чтобы показать нам.

Нэнси сделала несколько движений, подражая ищейке, разыскивающей свой ошейник.

— Да. Несомненно, вы в состоянии разведать местность. А потом мы сумеем сделать что-нибудь полезное.

Нэнси помахала рукой, призывая его к молчанию.

— Разведав или нет, как получится, — сказала она, — я позвоню в колокольчик и спрошу мистера Фентона. И скажу ему, что провожу выходные в Танбридж-Уэллсе и приехала узнать, не могу ли быть чем-нибудь ему полезна. Это все вполне естественно, и он, во всяком случае, захочет узнать мой адрес. Он рад меня видеть, вручает мне три альбома для автографов, чтобы я их отправила обратно, и спрашивает, как пишется «диссонировать».

— А вы знаете?

— Нет. Но он об этом не догадается. Затем мы беседуем, и я выясняю, что ему известно, прочел ли он газеты, и прочее.

Дерек вопросительно взглянул на Дженни:

— Как ты думаешь? Неплохо, правда?

— Ой!

— Что случилось?

— Я только что вспомнила. Ведь его автомобиль до сих пор у нас.

— О Господи, нам надо его вернуть.

— Тогда почему бы вам не отвезти меня туда? — предложила Нэнси.

— Хорошая мысль! — с жаром подхватил Дерек. — Потом мы оставляем тебя и автомобиль и вместе с Дженни возвращаемся и берем мой, и снова приезжаем…

— Разве твой брат не узнает свой автомобиль и не поинтересуется, каким образом Нэнси добралась из Танбридж-Уэллса?

Дерек замолчал и внимательно посмотрел на Дженни. Затем повернулся к Нэнси с видом безропотного страдальца.

— Дурацкая мысль, — сказал он, укоризненно покачав головой. — Зачем ты предлагаешь такие глупости?

— Прости. Попробую еще раз. Может быть, мне пробежаться пешком в оба конца?

— Жарко, — только и сказал Дерек. — Но, — добавил он, — мы могли бы дать тебе велосипед.

Нэнси повернулась к нему с видом безропотной страдалицы, что у нее получилось намного лучше.

— Можно предположить, что твои родственники с соколиным взором сразу же узнают его и определят, что он стартовал из Ипсвича?

— Не сумеют. Это анонимный велосипед.

— Женский или мужской? Или к нему прилагается пара брюк?

— Там есть…

— Лучше как-нибудь по-другому, — задумчиво заметила Дженни.

— Ты хочешь сказать, сидя задом наперед?

— Создавая таким образом ложное впечатление, что едешь в Танбридж-Уэллс…

— Из Ипсвича. Оригинально, — сказала Нэнси, — но утомительно.

Дженни, лениво улыбаясь своим непонятливым друзьям, объяснила:

— Лучше всего отвезти Нэнси в автомобиле Дерека, спрятать его где-нибудь и пешком вернуться за другим. И когда мы снова появимся в Феррис, будет понятно, зачем мы приехали — чтобы вернуть автомобиль мистера Фентона…

— Прислушайтесь, мисс Фейрбродер. Вот это идея.

— И мы сможем войти и надлежащим образом быть представлены секретарю мистера Фентона.

Нэнси подмигнула Дереку и бодро заговорила, обращаясь к Дженни:

— Это ваш брат, мистер Фентон? В самом деле? Значит, у вас есть брат? А мне казалось, что только мать.

Я часто говорю что-нибудь такое, а он потом вставляет в свои романы. Нет, он не платит мне за это, но разрешает смотреть вырезки из газет.

У Нэнси подобные вещи выходили замечательно: просто, непосредственно; она включалась, словно кто-то нажал кнопку. Дерек смеялся от всей души, Дженни мечтательно улыбалась.

— Ну, — сказал наконец Дерек, — давайте, во всяком случае, совершим это. Отправляемся в три. Согласны?

— Согласны, — подтвердили все.

Лежа в полутени яблоневого сада, каждый лениво погрузился в свои мысли.

Дерек думал: «Изумительная девушка. Когда мы поженимся, мы будем часто приглашать ее в гости».

Нэнси думала: «Он влюблен по уши. Я буду подружкой невесты».

Дженни думала: «Какие они оба чудесные. Они подходят друг другу».

Она была рада и горда этим, а не огорчена; день был прекрасный, и, что бы ни случилось в будущем, время, когда она и Дерек станут вместе возвращаться пешком из Феррис — она без шляпы и в новом шелковом платье, — будет принадлежать ей.

Мистер Фентон, глядя на солнечные пятна на стене, принялся обдумывать Главу Пятую…

Глава Пятая…

Завтра он будет готовиться к приезду Джулии. В воскресенье Джулия появится здесь, и времени думать о чем-либо, кроме нее, не будет. Вчера, не говоря уже о том, что в него стреляли, он не сделал ничего. Если предположить, что Джулия останется на ночь, он не будет заниматься ничем (ничем в смысле литературы) до понедельника. Значит, придется работать сегодня.

Глава Пятая…

Проклятие всей жизни писателя в том, что никогда не чувствуешь себя хорошо, если не пишешь, а проклятие жизни успешного писателя в том, что ему предлагается столько восхитительных альтернатив его ремеслу. Еще один чудесный день и чудесный сад, где можно этим днем насладиться… Какая разница, что там происходит с Юстейсом Фриром?

Глава Пятая…

Но истинное проклятие писательства в том, что всегда предвкушаешь какую-то сцену в книге и должен сдерживать себя, пока не дойдешь до нее. В Главе Седьмой Юстейс Фрир должен был плыть в Америку (откуда Арчибальд Фентон не так давно вернулся), и не было еще визита в Америку, которого так ждал бы человек, несший за него полную ответственность. В голове мистера Фентона вся Америка была разложена по полочкам уже в течение нескольких месяцев. Таким образом:

Миссис Приджен вошла, сказала: «О, он работает», пораженная этим фактом, покинула комнату и тут же появилась снова.

— Да?

— К вам пришла леди. Называет себя мисс Фейрбродер. Как мне с ней поступить? Я впустила ее в холл.

— Мисс Фейрбродер? — удивленно переспросил Арчибальд.

— Что-то вроде. Спросить еще раз?

— Нет, все правильно, это мой секретарь. Впустите ее.

Миссис Приджен вышла к Нэнси, сказала: «Вам туда», мотнув головой, и вернулась в кухню.

Нэнси вошла и застала писателя за напряженной работой.

— Приветствую вас, мисс Фейрбродер, — сказала писателева спина, — садитесь, я сейчас освобожусь.

Он написал: «ГЛАВА ПЯТАЯ», медленно и задумчиво, дважды подчеркнул эти слова и обернулся к ней.

— Ой, добрый день, мистер Фентон. Я просто… Боже милосердный, вы ранены?

— Что? А, это ерунда.

— Но, мистер Фентон!

— В самом деле, ерунда. Я самым дурацким образом стукнулся об автомобиль…

— Какой ужас!

— Ну, я сам виноват… Я… э-э…

Множество самых романтичных объяснений, почему он стукнулся о собственный автомобиль, пронеслось у него в мозгу, как репетиция для воскресенья, но было отвергнуто. Нельзя так увлекаться.

— Я думаю, — сказала Нэнси, глядя на него с благоговением, — вы спасли кому-то жизнь.

Разумеется, если девушка настаивает…

— Ну, вряд ли, — ответил он, пожимая плечами, — даже если бы меня там не было, не думаю… Да это не важно. Что вы делаете в этой части земного шара? Мне казалось, я отправил вас в отпуск? — Он улыбался добродушно, отечески.

— Вы знаете, я оказалась в Танбридж-Уэллсе и подумала, что приеду сюда на омнибусе узнать, не нужно ли вам что-нибудь, и забрать письма, какие у вас есть для меня.

— Как это мило с вашей стороны. На самом деле было что-то… я даже специально пометил себе… Что же это? А, да, что такое «кнехт»?

— Что?

— Кнехт.

— Не инструмент для работы по дереву?

— Нет, — сказал Арчибальд, — не инструмент для работы по дереву.

— О, кнехт! — воскликнула Нэнси. — Как же я не вспомнила сразу! Это не последователь Уиклифа[34]?

Арчибальд объяснил, что имеет в виду не столько последователя Уиклифа, сколько такую штуку, за которую зацепляешь канат на пирсе, а что его, в сущности, интересует, так это то, существуют ли такие штуки на корабле, и если да, то можно ли прислониться к ним. Мисс Фейрбродер, сдвинув брови, долго раздумывала, а затем объявила, что почти уверена, что можно.

— Да, оказалось, что от вас мало толку, если речь идет о кнехтах, мисс Фейрбродер.

— Мне очень жаль, мистер Фентон, боюсь, у меня из головы все выветрилось, как только я уехала из Лондона. Я все выясню, непременно.

— Вы очень добры.

— Ой, мистер Фентон, я хотела сказать, что это вы очень добры — я говорю про часы. Даже не могу вообразить, что скажет Джойс.

— А, вы все получили? Прекрасно. Джойс поняла, что я их продал, а не заложил? Вероятно, — сказал Арчибальд, — их уже кто-то приобрел. Такие хорошенькие часики долго не пролежат.

— Да, все в порядке, спасибо. Я хотела спросить у вас одну вещь. Вы перед отъездом из Лондона сделали что-нибудь, чтобы вам пересылали «Таймс»? Или мне следует написать, чтобы ее не приносили, пока вы не вернетесь? Я думаю, вы здесь, наверное, не получаете газет, и может быть, захотите…

— Да, — решил Арчибальд. — Вы можете это сделать. Напишите киоскеру и распорядитесь, чтобы газеты посылали сюда вплоть до дальнейших указаний. Кстати, вы не звонили мне утром? Не спрашивали, буду ли я дома днем?

— Нет, — удивленно ответила Нэнси.

— Какой-то таинственный звонок. Хотя, возможно, репортер или…

— Кто-то хотел узнать о вашей новой книге.

— Ну да. Послушайте, побудьте здесь. Может быть, я решу направить его к вам, если…

— Разумеется, мистер Фентон, — сказала Нэнси спокойно, снова становясь Образцовым Личным Секретарем. Мисс Фейбродер была, безусловно, тем человеком, который с энтузиазмом будет говорить о новой книге.

— Отлично. — Он встал. — Вы ведь никогда не видели Феррис? Пойдемте взглянем.

Они вышли и взглянули. Нэнси не на рабочем месте была очаровательна. Ему понравилось показывать ей Феррис.

Это был не репортер.

Без пяти четыре мистер Фентон вернулся домой, оставив мисс Фейрбродер в саду.

— Этот человек будет здесь с минуты на минуту, — сказал он. — Если вы мне понадобитесь, я пошлю за вами. А потом мы будем пить чай.

— Но я… — Как быть с Дереком и Дженни, думала Нэнси. Вряд ли ему захочется угощать их чаем, да еще с такой смешной повязкой на голове.

— Вот и хорошо, — сказал Арчибальд и ушел.

Через пять минут появился инспектор Меригольд.

— К вам два джентльмена, — объявила миссис Приджен, — говорят, что звонили утром и что дело очень важное. Вот они.

Вот они. Репортеры? Репортеры, как правило, не ходят парами. Впрочем, рисковать нельзя.

Арчибальд вежливо встал, старомодным жестом указал им на диван и спросил, чем может быть полезен.

Посетители остались стоять. Инспектор Меригольд быстро оглядел комнату с видом человека, от которого ничего не укроется. Если бы Дженни когда-либо была здесь, он, вероятно, увидел бы ее, но нет, ее не было. Однако он заметил повязку на голове мистера Фентона. Подозрительно.

— Да? — спросил Арчибальд.

— Мистер Арчибальд Фентон, писатель?

— Да, — скромно подтвердил писатель.

Инспектор вручил ему свою карточку. Сержант Бэгшоу флегматично смотрел в окно. Его дни в Гайд-парке закончились, и два голубя, воевавшие друг с другом на крыше конюшни, которые вполне заслуживали безотлагательного ареста, не будили в нем никаких эмоций…

Определенно не репортеры.

— Итак, — сказал Арчибальд сдержанно, — что я могу для вас сделать, инспектор?

— С вами произошел несчастный случай, сэр, — отозвался Меригольд, сделав вывод (из-за повязки), что именно так и было.

— И что?

— Могу я узнать, как это случилось?

— Нет, — ответил Арчибальд, — не можете.

— Вы не хотите сделать заявление по этому поводу?

— Нет, — сказал Арчибальд, как и следовало ожидать, — не хочу.

— А! — произнес инспектор. Его подозрения перешли в уверенность. Очевидно, в Обурн-Лодже было оказано больше сопротивления, чем он предполагал. Он посмотрел на сержанта, тот вытащил свой блокнот и принялся листать страницы.

— Но я должен сказать вам, инспектор, я весьма занятой человек. — Чтобы подчеркнуть природу и значимость своих занятий, Арчибальд бросил выразительный взгляд на слова «ГЛАВА ПЯТАЯ» и любезно добавил: — Если вы собираете пожертвования для полицейского сиротского приюта, об этом позаботится мой секретарь.

— Нет, — сказал Меригольд, вложив максимум язвительности в коротенькое отрицание, хотя ему это не совсем удалось. — Мы не собираем пожертвования для полицейского сиротского приюта.

— Тогда, — спросил Арчибальд, — что же вы собираете?

Вся эта история начинала его развлекать. В конце концов он был Арчибальд Фентон. Он был знаком с министром внутренних дел, с прокурором, с тремя судьями из Высокого суда, с пятью мировыми судьями и, как иногда казалось ему в клубе, со всей коллегией адвокатов. Он часто встречался с ними. Кроме того, он встречался, хотя и не так часто, с одним из принцев. Простой человек, внезапно оказавшись лицом к лицу с инспектором, который не собирает деньги для полицейского сиротского приюта, ощутил бы неясную тревогу и стал бы вспоминать, не задавил ли он на прошлой неделе на перекрестке тихую старушку или не оставил ли открытыми краны в ванной. Даже если его совесть чиста в этом и во всех других отношениях, он станет думать, вдруг они что-то выяснили о его подоходном налоге. Но Арчибальд Фентон не был простым человеком. Он был тем самым Арчибальдом Фентоном, которого могли испугать только рецензенты. Инспектор Меригольд ничего для него не значил. Его больше занимал сержант Бэгшоу, который, судя по тому, как он слюнил карандаш, мог оказаться литературным критиком из «Полис газетт»[35].

— Я не собираю пожертвования, — сказал Меригольд с подчеркнутым достоинством, — ни на какие благотворительные цели.

— Тогда зачем, — укоризненно заметил Арчибальд, — мы об этом говорим?

Инспектор не имел ни малейшего представления. Вот что получается, когда связываешься с литературными людьми. Он решил перейти к сути дела.

— Вы когда-нибудь раньше видели это? — задал он вопрос.

Арчибальд взял у него часы Дженни и уставился на них.

— Откуда вы их взяли? — резко спросил он.

— Не важно, сэр, я спрашиваю, видели вы их раньше?

— Не важно, — ответил Арчибальд. — Я спрашиваю, откуда вы их взяли?

Инспектор хотел сказать: «Я первый спросил», но решил, что это будет недостойно.

— Эти часы, — произнес он, — сегодня утром мне вручила мисс Джулия Трехерн, которая сообщила, что вы их ей прислали.

Досадно послать подарок на день рождения даме и обнаружить, что она тут же вручила его сопернику из полиции. Арчибальд был раздосадован.

— Если мисс Трехерн сказала, что я подарил их ей, так оно и есть.

— А! Вы заметили здесь «Д», выложенное бриллиантами?

— Поскольку я же поместил его сюда, то, естественно, заметил.

— Вы поместили его сюда?

— Да.

— И что, могу ли я спросить, обозначает это «Д»?

— Оно должно было обозначать «Джулия». По-видимому, мисс Трехерн полагает, что оно обозначает «Джеймс».

— Вас удивит, если я скажу, что это «Д» обозначает «Дженни»?

— Нисколько. Оно может обозначать все, что угодно, начинающееся с буквы «Д».

— И что это часы Дженни?

— Я так понял, что они ваши.

— И что они были опознаны как часы Дженни?

— Правда? А кто такая Дженни?

Этот вопрос вся Англия задавала себе два дня назад, но сейчас он показался инспектору излишним.

— Дженни Уинделл, разумеется, — резко ответил он.

— А кто такая Дженни Уинделл?

— Ну-ну, мистер Фентон, не играйте со мной.

— Мой дорогой инспектор, вам не кажется, что мы играем вместе? Обращаюсь к вашему литературному приятелю. Играю ли я, — сказал он сержанту Бэгшоу, — с инспектором? И если да, то во что? Напротив, я пытаюсь работать, а меня постоянно прерывают. — Он повернулся к своей рукописи и провел еще одну черту под словами «ГЛАВА ПЯТАЯ».

— Предупреждаю вас, мистер Фентон. Это может обернуться для вас неприятностью.

Арчибальд Фентон раздраженно вздохнул.

— Вы можете начать с самого начала и сказать мне, в чем дело? Пока мы только выяснили следующее: вы отрицаете, что собираете пожертвования для благотворительного базара в пользу полицейского сиротского приюта, и вы сообщили мне, что мисс Трехерн только что вручила вам с этой целью украшенные бриллиантами часики. Как собрата по перу, — сказал он, обращаясь к сержанту Бэгшоу, — я вас спрашиваю, разве это не требует объяснения?

Инспектор знал, чего это требует, и что в любой другой стране это бы уже осуществилось. Удержавшись от выражения естественных чувств полисмена, он сказал холодным официальным тоном:

— Двадцать девятого числа прошлого месяца Джейн Латур была найдена убитой в гостиной в Обурн-Лодже. Неопровержимые доказательства свидетельствуют, что ее племянница Дженни Уинделл присутствовала при совершении преступления. С этого времени молодая женщина бесследно исчезла. Тридцатого числа прошлого месяца часы, принадлежавшие вышеупомянутой Дженни Уинделл, были заложены и затем выкуплены человеком, назвавшимся вымышленным именем Уильям Мейкпис Теккерей и соответствующим вашему описанию. Первого числа текущего месяца эти часы были отосланы мисс Джулии Трехерн, по общему признанию, вами. Теперь я спрашиваю вас, не хотите ли вы дать какое-либо объяснение этим фактам?

Немедленным объяснением этим фактам послужило удивленное «Боже мой!» Арчибальда.

Так вот в чем дело! Он видел газеты в среду, и знал, что эта Латур была найдена мертвой. Он вспомнил теперь, что были какие-то разговоры о какой-то пропавшей Дженни. А его собственный секретарь, Нэнси Фейрбродер, которая сейчас грелась на солнышке в его розарии, дала ему часы пропавшей Дженни, снабдив их от начала до конца придуманной историей о своей младшей сестричке Джойс! Боже мой!

— Ну, — сказал мистер Фентон… — Это все было так, — сказал мистер Фентон. — На самом деле…

— Не торопитесь, сэр, — произнес Меригольд. — И, — добавил он любезно, — если вы к тому же объясните мне, каким образом поранили голову, мы будем знать об этом все.

Мистер Фентон не был Старым Фелсбриджеанцем, и хотя мальчиком проехал через Итон на велосипеде, не был, строго говоря, Старым Итонцем. Но он несколько семестров проучился в Харроу, и если даже девиз этого учебного заведения «Stet fortuna domus»[36] никогда особенно не вдохновлял его, тем не менее он понимал, что есть вещи, которых порядочный человек сделать не может. Он не мог пожертвовать очаровательной девушкой, с которой они только что собирались пить чай.

— Вы всерьез подозреваете меня в убийстве Джейн Латур? — спросил он с самым беззаботным смехом, на какой был способен.

— Это я пойму, сэр, выслушав ваши объяснения.

— Я не уверен, что вы их услышите.

— Считаю своим долгом предупредить вас, мистер Фентон, что есть множество доказательств, уже указывающих на вас, и ваш отказ дать разумные объяснения…

— То есть вы собираетесь меня арестовать?

— Ну, сэр, судя по всему, вы этого добиваетесь.

— Наручники у вас при себе? — насмешливо спросил Арчибальд.

С той стороны, где сержант Бегшоу прятал блокнот в карман, донеслось звяканье. Сержант флегматично смотрел в окно на голубей. Как и раньше.

Арчибальд соображал быстро. Он не говорил себе, что в Англии не могут повесить невинного человека, так как у него были все основания считать, что могут, он говорил себе, что невинного Арчибальда Фентона, который знаком с министром внутренних дел, с прокурором, с тремя судьями из Высокого суда, с пятью мировыми судьями и практически со всей коллегией адвокатов, вряд ли повесят. Кроме того, говорил он себе, его новый роман выходит из печати в следующий вторник…

В конце концов надо что-то сделать ради собственного нового романа. В прежние дни он устраивал прием с коктейлями, на который приглашал тех своих литературных собратьев, кто мог написать рецензию, с их моднейшими подругами, придававшими приему очарование. Он сам и его последняя Красавица крепко сжимали книгу, напоминая судей, дающих клятву, а фотограф из газеты, случайно оказавшийся поблизости, говорил: «Держите ее с веселым видом, мистер Фендер, ведь новые книги выходят не каждый день», и мистер Фендер держал ее с веселым видом, а какой-нибудь случайный распорядитель крестил книгу (если употребить это удивительно неподходящее слово) джином и вермутом, большая часть которого проливалась на рукав мистера Фентона (или Фендера) как раз в тот момент, когда фотоаппарат щелкал. Арчибальду нравились эти приемы, он видел в них искреннее выражение веселья, естественного в подобных случаях. Но сейчас они сделались смешны. Достоинство литературы окажется под угрозой, если писатели, о которых никто не слыхивал, будут устраивать подобные приемы с «крещением» книг, о которых никто не хочет знать, и получат больше рекламы в иллюстрированных газетах, чем кто-либо другой только потому, что ухитрились завязать знакомство с большим числом пэров.

Теперь не устраивали приемов по поводу новых книг, никакой шумихи, простенькое сообщение в газетах: «Оказалось, мистер Фентон совершенно равнодушен к успеху своего вышедшего вчера долгожданного нового романа. Я застал его в кабинете за чтением «Од» Горация»… и тому подобное, разумеется, с фотографиями мистера Фентона за этим занятием. Возможно, сейчас это было бы «в саду в Феррис, его загородном доме в сердце местности, бурно заросшей хмелем, и явно более заинтересованного устройством новой розовой клумбы, чем сенсационным успехом своей новой книги». Вот и все. Разве только…

Арестован за убийство!

Какая реклама!

— Ну, — сказал инспектор Меригольд, — мы собирались послушать ваши объяснения, не так ли?

— Нет, — твердо ответил Арчибальд. — Я буду говорить только в присутствии своих адвокатов.

С самым величественным видом он сложил запястья и протянул их сержанту Бэгшоу. Звяканье на этот раз прозвучало громче.

На обратном пути в Феррис в автомобиле Арчибальда Дженни напевала. Время от времени рука Дерека оставляла руль и находила ее руки, и говорила им: «Люблю, люблю, люблю», и снова возвращалась на руль, потому что это был чужой автомобиль, и страшно было подумать, что может случиться авария, в которой только что обретенная Дженни будет для него потеряна. Но Дженни вовсе не думала об этом. Она была погружена в счастливые мечты и вряд ли сознавала, что напевает.

— А вот и Нэнси, — сказал Дерек. — Ты не могла бы вернуть мою руку, дорогая? Я хочу остановиться.

Нэнси дожидалась их за воротами. Она подбежала к автомобилю.

— Послушайте, здесь полиция!

— Боже мой! Ты их видела?

— Я видела, как они пришли. Я разговаривала с твоим братом. Он ничего ни о чем не знает. Просто невинный младенец. Затем мы прогуливались по саду и острили напропалую, а еще раньше кто-то звонил и сказал, что будет в четыре, поэтому он пошел готовиться к визиту, а я подглядела из-за кустов, и это оказалась полиция.

— Ты слышишь, Дженни?

— Что? — рассеянно отозвалась Дженни.

— Давно это случилось?

— Минут десять назад. Его, наверное, как раз сейчас арестовывают, а он сует в рот белую таблетку, а инспектор подается вперед и говорит: «Не надо так, сэр», а мистер Фентон отвечает: «Дурак, это сода», потому что он всегда носит их с собой, и…

— Именно так. Может быть, тебе лучше сесть в машину?

— Мне здесь хорошо, — сказала Нэнси, стоя на подножке автомобиля. — Привет, дорогая.

Дженни рассеянно улыбнулась и продолжала напевать.

— Могу тебе признаться, — сказал Дерек, — что в данный момент меня не испугают и двадцать полисменов.

— Там их только два.

— Прекрасно, значит у меня восемнадцать в запасе. Теперь пойдемте, словно это обычный визит, и посмотрим, как идут дела. Рано или поздно нам придется дать массу объяснений, но не будем торопиться. Самое главное — посмотреть, как идет беседа, и появиться в нужный момент.

Они появились в нужный момент. Арест только что был произведен. А вот как шла беседа.

Дженни вместе с Нэнси сидела в гостиной и рассказывала ей «все об этом», Арчибальд прогуливался в розарии вместе с сержантом Бэгшоу, Дерек был в столовой вместе с инспектором Меригольдом и предлагал ему выпить.

— Это очень мило с вашей стороны, инспектор, — говорил Дерек. — С содой или без? Верно, не надо портить цвет. Ну, а теперь…

— Ваше здоровье, сэр.

— Благодарю вас, инспектор, это очень…

— Конечно, вы же видите, сэр, я исполнил свой долг.

— Именно. Выпейте еще.

— Ну, сэр… Достаточно, сэр, благодарю вас.

— Что? Простите.

— Может быть, я немного поторопился под конец… Еще раз за ваше здоровье.

— Вы очень добры. Думаю, я выпью с вами.

— Правильно, сэр. Нет-нет, мне больше не надо… ну хорошо, благодарю вас, сэр.

— За ваше доброе здоровье, инспектор.

— Благодарю вас, сэр. О чем я говорил? Да, невысокий полный левша, ведет малоподвижный образ жизни. Ну, сэр, разве это не ваш брат? Я вас спрашиваю откровенно.

— Вне всякого сомнения. Как вам нравится виски? Довоенное.

— Отлично. Первый класс. О чем я…

— Еще глоточек.

— О чем я говорил? Доктор Уиллоби Хатч определил убийцу как невысокого полного левшу, который ведет малоподвижный образ жизни. Нет-нет, сэр, больше не надо.

— Между нами, инспектор, мне всегда казалось, что действительно хорошее виски лучше всякого лекарства.

— Д, сэр, именно так. О чем я говорил? Доктор Хатч велел мне искать невысокого малоподвижного типа, который ведет полный образ жизни. И вот я вижу этого человека. Но левша ли он? Кто знает? А потом прямо перед моим носом хладнокровно вытаскивает спичечный коробок и… Ну, может, я и потерял голову. А кто бы не потерял?

— Действительно, кто?

— Не забудьте, я не говорил, что был уверен, но, так сказать, не мог рисковать. Поэтому я сейчас слушаю вас неофициально, потому что вижу, что вы понимаете, как все произошло.

— Это очень лестно. — Дерек осторожно огляделся и сказал, понизив голос: — Между нами, инспектор, вы верите всему, что говорит доктор Хатч?

— Я понимаю, сэр, к чему вы клоните… Ну, давайте скажем так. Предположим, я верю не всему, что говорит один джентльмен. Предположим, я иногда думаю: «Ха! А кто это сказал вам, хотел бы я знать, доктор Господь Всемогущий Хатч?» Но я не должен был говорить этого. Даже вам, сэр. Ваше самое доброе здоровье, мистер Фентон.

— Знаете, — сказал Дерек, рассеянно наклоняя бутылку, — мне иногда кажется, что, если доктор Хатч говорит, что убийство совершил невысокий полный левша, то самым разумным будет искать высокого стройного правшу, который совершил самоубийство.

— Ха-ха-ха! Неплохо, сэр, очень неплохо. Остроумно. За ваше здоровье, сэр. Я понимаю, о чем вы, и вижу, что вы осознаете мое положение. А вы понимаете, что я имею в виду, когда так говорю. Остроумно. Ну что же, возможно, мне придется, сэр, ведь работа наша тяжелая, взять вас под стражу, так что не говорите больше, чем следует.

— Именно. Я как раз собираюсь, инспектор, рассказать вам, что случилось в Обурн-Лодже и чего наш друг-медик, как выясняется, не заметил.

— Отлично, сэр, мне нравится, как вы к этому подходите.

— Это история, которую мисс Дженни Уинделл… очаровательная девушка, а, инспектор?

— Очень аккуратненькая. Ее здоровье, сэр. Ну, вот столько, не больше, благодарю вас, сэр.

— Как вам известно, мисс Уинделл родилась и выросла в Обурн-Лодже, а все эти счастливые детские воспоминания так много значат для нас и оказывают такое воздействие на нашу жизнь…

— Это верно, сэр. Я вспоминаю, как у меня был кролик в тысяча девятьсот первом…

— Ее счастливые воспоминания связаны с эти домом, Обурн-Лоджем, который теперь сдан со всей мебелью этим чужим для нее людям, Парракотам.

— Это верно, сэр. Красивая женщина эта миссис Парракот. А какая фигуристая!

— У мисс Уинделл был — в конце концов это ее дом — ключ от входной двери Обурн-Лоджа, и в прошлый вторник утром она вдруг ощутила желание еще раз оказаться хоть ненадолго в доме своего детства. Ведь мы можем понять это, Меригольд, верно? Не станем винить ее, Меригольд?

— Не станем. Очень понятно. Как вспомню своего кролика…

— Кроме того, что в этом дурного? Она знала, что Парракоты уехали, что дом стоит пустой. Возможно — она на самом деле мне этого еще не сказала, — но возможно, ей захотелось еще раз взглянуть на старые семейные фотографии в серебряных рамках, стоящие на рояле. Фотографии, которые так мало значат для этих чужаков Парракотов и так много для нее. Я думаю, это естественное, можно сказать, похвальное желание. Неплохая мысль, а, Меригольд?

— Весьма похвальная. Весьма неплохая. И подтверждается фактами дела. Я особо отметил эти фотографии. Массивные рамки из серебра. Прекрасное зрелище.

— И вот в гостиной Обурн-Лоджа она обнаруживает тело своей тети.

— Ах так, сэр? Нашла ее там. Доктор Хатч говорил… Совершенно верно, сэр. — Инспектор посмеивался, наблюдая, как наполняется его стакан, затем провозгласил тост: — За Господа Всемогущего Хатча!

— Очевидно, мисс Латур поскользнулась на натертом полу…

— Да, уж полы там натерты, я чуть было…

— …и ударилась головой о забавное медное украшение.

Инспектор одолел свой стакан.

— Это рассказ мисс Уинделл, сэр?

— Да.

— Но, сэр, должен вам сказать…

— Подождите минутку, дорогой мой Меригольд. Не осознавая, что делает, мисс Уинделл подняла эту медную безделушку, вытерла ее и поставила на место на рояль.

— Погодите, сэр, — сказал Меригольд, поднимая руку. Он закрыл глаза.

Дерек с беспокойством следил за ним, прикидывая, не собирается ли он заснуть, гоня от себя мысль, что придется начинать все сначала, когда (и если) он проснется.

— Такая медная штучка, — сказал инспектор медленно, не открывая глаз, — вроде изображения замка. Я прав, сэр? — Он открыл глаза и выжидающе посмотрел на собеседника.

— Правы ли вы? — воскликнул Дерек. — Да вы чудо, дорогой мой Меригольд! От вас ничто не ускользнет. Вы должны выпить еще.

— Нет-нет, сэр.

— Да-да, я настаиваю.

— Ну, если вы… благодарю вас. Ваше здоровье, сэр… и здоровье дамы. Да, я помню этот замок. Из меди. Безделушка.

— Замок Конуэй.

— Правда? А я не сообразил. Но должен вам сказать, мне это кажется удивительным, мистер Фентон.

— Что именно, инспектор?

— Да что он стоял на рояле, честно говоря, ведь это то, что называется дверной стопор, его употребляют, когда надо держать двери открытыми, если подают еду или приходят и уходят.

— Меригольд, — сказал Дерек, глядя на него с благоговением, — это почти невероятно. Это надо отметить. Я понял! Вы должны выпить со мной.

— Не могу, сэр. Никогда, можно сказать, не пью в это время дня. Не пить до ужина — вот мое правило.

— Не важно. Один раз вы можете нарушить свои правила.

— Ну, благодарю вас, сэр. Достаточно. Благодарю вас.

— Вы решили задачу, Меригольд.

— Разве, сэр?

— Знаете, как складываются фрагменты головоломки?

— За ваше самое доброе здоровье, сэр. И за здоровье дамы.

— Спасибо, Меригольд. Вы добрый человек.

— Вы что-то говорили, сэр, о фрагментах головоломки…

— Именно. Парракоты, зная, для чего предназначена эта безделушка, дверной стопор, держали ее на полу. Мисс Уинделл, для которой она, по детским воспоминаниям, была замком, машинально подобрала ее и поставила на рояль, на привычное место. Разве не так все произошло?

— Необыкновенно похоже, что так, сэр. Примерно так я себе это и представлял. Тем не менее, сэр, вы, как и я, отлично понимаете, что она не должна была трогать этот замок.

— Совершенно верно, Меригольд. Но — молодая девушка… как вы назвали ее?.. очаровательная молодая девушка…

— Это правда, очень аккуратненькая.

— Мы с вами люди знающие…

— Да, сэр, мы, конечно…

— Вы, разумеется, моложе меня…

— Ну-ну, не думаю, сэр.

— Чепуха, ведь вам нет тридцати.

Инспектор подкрутил усы.

— А что скажете, если выяснится, что мне уже сорок?

— Не может быть!

— Да нет же, правда, сэр.

— Тогда вы должны выпить еще. Я не хотел настаивать раньше, но если, как вы говорите, вам сорок, то вы как раз в том возрасте, когда человеку это необходимо. Вот так?

— Благодарю вас, сэр, это много.

— Так вот, вы знаете женщин, Меригольд. Здесь ничего не поделаешь, но…

— Но, сэр, — сказал Меригольд самодовольно, — не хочу говорить…

— И первое, что вы скажете мне как человек опытный, это что женщины импульсивны. Разве я не прав?

— Правы, сэр.

— В таком случае станем ли мы обвинять мисс Уинделл в том, что она действовала, повинуясь внезапному женскому импульсу? Мне не нравятся эти мужеподобные женщины. Меригольд.

— Да и мне тоже, мистер Фентон. Мужчина мужчиной, а женщина — женщиной, как их создал Господь. Этот мой кролик…

— Станете ли вы обвинять ее в том, что она, услышав, как возвращаются Парракоты, и зная, что ее вовсе не должно там быть, убежала? Станете ли вы обвинять ее в том, что, поняв, в конце концов, что произошло, она решила прийти к моему брату за советом, зная его как близкого друга министра внутренних дел, прокурора и главы Скотланд-Ярда?

— Это так, сэр? — задумчиво спросил инспектор.

— Вы обвиняете ее, Меригольд? Что ж, возможно, вы правы. Доктор Уиллоби Хатч непременно обвинил бы ее. Ваш сержант — без сомнения, замечательный человек, но, насколько я могу судить, ничего не понимает в женщинах и полностью лишен воображения, — ваш сержант мог бы обвинить ее.

— Бэгшоу дурак, сэр.

— О, да здесь еще что-то осталось. Еще глоточек…

— Да мне бы действительно не надо, сэр. Большое спасибо. У вашего брата, кажется, обширные знакомства.

— У Арчи? Боже, с Арчибальдом Фентоном знакомы все. Уверяю вас, Меригольд, мы на неверном пути. Эти известные писатели…

— Да, теперь мне нетрудно себе представить, как все произошло.

— Как только вы определили дверной стопор как главный пункт, вы раскрыли дело. Очень быстро, Меригольд, очень тонко.

— Конечно, я должен буду задать дамам пару вопросов. Для дополнительного подтверждения фактами.

— Ну, конечно. Смотрите-ка, оказывается мы ее еще не прикончили. — Он перевернул бутылку.

— Благодарю вас, сэр, я не стану беспокоить их, мистер Фентон.

— Это очень любезно с вашей стороны. Я был в этом уверен.

— Ну, за ваше доброе здоровье, сэр.

— Желаю удачи!

Инспектор Меригольд выкрутил усы в обратную сторону, затем вернул их в прежнее положение и промаршировал к двери. Дерек посмотрел на пустую бутылку, потом в открытую дверь на очень прямо шагавшего Меригольда. Эхо необыкновенно старательно произнесенного «подтвер-р-рждения» все еще звучало у него в ушах. Он в очередной раз поразился тому, как эффективно работает лондонская полиция.