— Строч-чит пулемет-чик

За синий платочек…

Знаменитая Клавдия Шульженко эффектно поднимала красивую руку с синим платком. Но не это, не это потрясало мое свежее детское воображение. Я пережидала всю песню, а потом первую серию низких поясных поклонов. А потом — вот! Вот оно! Изящный жест левой руки в сторону и чуть назад:

— Ак-компаниатор Да-а-вид Ашкенази!

Сколько раз у зеркала я одновременно небрежно и изящно отводила руку в сторону и чуть назад и произносила как заклинание:

— Аккомпаниатор Давид Ашкенази!

Вот тогда во мне и родилась уверенность, что мне нравится не петь, не танцевать, не играть на фортепьяно, хотя я все это делала неплохо, — а объявлять! Я мечтала быть объявлялой.

Однажды я поделилась этой мечтой со своей учительницей музыки, и она устроила мне дебют. Добрая душа, если б она знала, чем это закончится…

Мне поручили вести концерт выпускников нашей музыкальной школы. Благо голос у меня был звонкий, а дикция четкая. На прогонах концерта в школе и вечерами дома я торжественно объявляла всех исполнителей, композиторов, произведения, инструменты и педагогов. Я все это вызубрила наизусть и несколько ночей подряд будила свою сестру воплями: «Выступает аккомпаниатор Давид Ашкенази!»

Сложность была в том, что когда я объявляла аккомпаниаторов, то после первого слова останавливалась, сглатывала и мысленно подставляла вместо прочно засевшего в памяти маэстро Ашкенази фамилию выпускника, а потом уже объявляла ее вслух.

— Начинаем! Кан-церт! Выпускников! Музыкальной школы номер три! — заученно заголосила я под грохот собственного сердца.

Все шло прекрасно: выпускники волновались, вытирали платками пальцы, лбы и инструменты, а я была спокойной и самой главной. Все спрашивали меня: «А когда я? А когда я?»

И все бы закончилось хорошо, если бы не Столяры. Саша и Этя Столяры играли «Детскую сюиту» Кабалевского, Саша — на скрипке, а Этя аккомпанировала ему на фортепьяно. За номер до этого выступления ко мне взволнованно подскочила их мама.

— Деточка, — стала она умолять меня (меня — главную!), — не называй Этю аккомпаниатором, она обижается. Ведь это же дуэт! Скажи: «У рояля — Этя Столяр». Хорошо? Это же так просто.

Вот не надо было ей этого говорить! Не надо было! Схема выученного была разрушена, и я тупо повторяла, чтобы не забыть: «У рояля — Этя Столяр. У рояля — Этя Столяр». Это была абсолютно новая для меня формула, и в моей уставшей голове она не складывалась. На ватных ногах я вышла на сцену, думая только о том, что Этя — не «аккомпаниатор», а — «у рояля».

— Кабалевский, — растерянно объявила я, — «Детская сиюта».

В зале грохнул смех, и на боковой стене покосился портрет Кабалевского. Я помотала головой и повторила:

— Сиюта… Детская…

Каша в моей голове забулькала и закипела.

— Исполняют, — доверительно продолжала я, — Александр Столяр, скрипка, а у рояля (я сказала! сказала! — мысленно ликовала я)… — а у рояля…

А кто же у рояля? В зале воцарилась мертвая тишина. Я задумалась. И вдруг вспомнила! Память услужливо подсунула мне то, что и так лежало на поверхности. И я брякнула:

— У рояля — Давид Ашкенази!

А потом мне стало скучно, и я зевнула. Все уже было испорчено навсегда. Я устало поплелась за кулисы прямо на белые вытянутые лица Столяров и их мамы.

Тогда мне было только восемь лет. Но до сих пор я болезненно вздрагиваю, когда слышу: «У рояля…» «Давид Ашкенази», — мысленно добавляю я.

Вчера на каникулы к бабушке приехала Оленька. И все в ней Юрику нравилось: и походка, и смех, и уши… Он долго слушал под ее окнами, как она занимается на фортепиано, ее расходящиеся гаммы и арпеджио. И ему было тесно в груди, и даже не хотелось кушать. И к вечеру Юрик понял, что все! Все! Трудный возраст, о котором так долго говорили взрослые, наступил. И он, хулиган, драчун Юрик Степанов, теперь другой. А ночью Юрику вдруг приснилась мелодия, такая свежая, новая, нежная, никогда и никем не петая раньше. Юрик встал, нащупал карандаш и старую тетрадку и быстро, пока не забыл, записал мелодию прямо на розовой обложке с Пушкиным. Вот так записал: «Ля-ля-ля — ля-а! — ля ля-ля, Па-па-ра-ра!» Еще раз прочел записанное. Пропел тихонько сам себе, понял, что все изменилось в его жизни к лучшему, и счастливый лег спать.

Наутро как ни напрягался, как ни читал Юрик свои записи, мелодия не вспоминалась. Вот так, подумал Юрик, вот так. Если что-то хорошее, музыка или Оленька, так нет. А если что-то плохое, так мама сразу ругается. Все!

И Юрик с горечью осознал, что в его новой жизни все пойдет по-старому. Учитывая трудный возраст. И он решительно вышел во двор. Раз мелодия все равно не вспоминалась. Решил идти обзываться. Как всегда. Мишку Павчинского он, как всегда, обозвал евреем. Ашотика Ставридку — грузын. А татарина Рафика — незваный гость. Потому что все уже было потеряно навсегда. И зачем становиться лучше? Раз так.

— Юрикина ма-а-ма!!! — как всегда, завопил Мишка Павчинский в окно Степановых. — Юрикина мама!!!

Мама Юрика, как всегда, вышла на балкон с плохим выражением лица.

— Ну? — спросила Юрикина мама.

— А ваш Юрик опять обзывается, — Мишка задрал к балкону свою склочную физиономию.

А Юрик под гневными взглядами мамы даже не убежал, он молча равнодушно стоял рядом. Все равно. Раз так.

— Юрик!!! Ты опять?!

Юрик молчал.

— Так шо? — настаивал Мишка Павчинский на справедливости.

— Ну так обзови его тоже!

— А как? — обрадовался Мишка. — Как обзовить?

— Скажи: «Сволочь ты, Юрик!» Понял?

— Понял, — Мишка кивнул головой и с интересом оглянулся на Юрика.

Ашотик и Рафик тоже обступили того на предмет обозвать. Но Юрик, этот какой-то странный сегодня Юрик, предупредив благородный гнев детей, мрачно и свысока подтвердил:

— Да! Я — сволочь! Да! Я такая сволочь!

А потом посуровел и отошел в угол двора. Он почувствовал себя старым и одиноким. Всеми брошенным. А мама… Она даже не заметила, что он, Юрик, изменился! Что он захотел стать хорошим с этого утра. Что у него начался трудный возраст! И что он не доел омлет!!! Никто его не поймет. Никто не смог бы пережить такого потрясения, какое пережил он, забыв прекрасную ночную мелодию. Юрик забежал в тесный и темный проем между гаражами, сел на ящик и тихонько заскулил:

— И-и-и…

Он представлял, как мама мечется по двору, его разыскивая, как друзья испуганно пожимают плечами, не зная, где он, как Оленька… А что Оленька… Она со своими красивыми ушами и смехом даже и не заметит, как он тут… умрет… навсегда… один… На ящике… И-и-и-и…

Сколько так прошло времени, он не знал. Хотелось посмотреть, как там. Не сильно ли страдает его мама, нет ли во дворе милиции с собаками, не приехали ли пожарные искать его на крыше… Он вытер слезы и пошел во двор. Страшное разочарование ожидало Юрика во дворе. Никто! Никто его не искал! Никому он не был нужен. Двор, согретый солнцем, был пуст и тих. «Ах, так!» — только подумал Юрик, и слезы снова защипали в носу, ах так?!

И только он подумал: «Ну что ж!!!» — как во двор с двумя бадминтонными ракетками вышла Оленька. Оглянулась и пошла прямо к нему. К Юрику. К нему!!! Она что-то говорила ему своим красивым голосом, протянула ему ракетку, отошла недалеко, улыбнулась, подбросила воланчик и своей ракеткой послала его Юрику. Воланчик завис в воздухе и стал медленно, м-е-д-л-е-н-н-о опускаться прямо на ракетку Юрика. И зазвучала вдруг в его душе записанная ночью и забытая наутро прекрасная мелодия, и невесомо легли на мелодию слова:

— Скажите, девушки, подружке ва-а-ашей, что я не сплю ночей, о ней мечтая…

В возрасте восьми с половиной лет я зарекомендовала себя махровой диссиденткой.

— Ты подвела Родину, — сказал Лева с трагическим надрывом и добавил: — Ты подвела Родину в моем лице.

Я доверчиво разглядывала Левино лицо и недоумевала: неужели у нашей Родины рыжие щетинистые усы, огромный нос с яркими веснушками и очки с толстыми линзами?

Лева работал во Дворце пионеров режиссером массовых мероприятий. Какие могли быть массовые мероприятия во времена моего октябрятского детства, спрашивается? Съезды, конференции, совещания. Лева готовил на эти массовые мероприятия пионерские приветствия. Помните? Когда половина делегатов медитирует, а вторая обдумывает планы дерзкого побега, в распахнутые, как для эвакуации, двери вламывается толпа детей с увядшими букетами цветов и разными дацзыбао про достойную смену.

— Нас пришли приветствовать юные пионеры!

Вот это самое и готовил Лева. Все дети хотели туда попасть, потому что для репетиций снимали с уроков.

Меня Лева взял не только за хорошую дикцию, но и за мою старшую сестру Лину. Лева был в нее давно и безнадежно влюблен.

— Марьяночка, — заговорщицки шептал Лева, — пойдем, Лева купит тебе «Сказки Пушкина». «Золотого петушка» — тебе. А «Руслана и Людмилу», — тут Лева стыдливо опускал глаза и краснел, — а «Руслана и Людмилу» отнеси, пожалуйста, сестре.

Я тогда не была такой уж любительницей книг. «Сказки Пушкина» — это был такой плиточный шоколад, причудливо выложенный в виде арок, пирамид, гробниц в витринах магазинов. «Петушка» я съедала сама (знала бы мама), а «Русланом и Людмилой» щедро оделяла друзей во дворе. Я справедливо полагала, что Линка и так получает много подарков от своего ухажера из Москвы. Например, косметику из магазина «Ванда». Что Левины романтические намеки по сравнению с этими конкретными богатствами!

Лева, сама доброта, взял меня читать стихи от имени октябрят. Стихи! Где он их брал? Наверняка писал сам.

Слобуш, мой одноклассник, начинал:

— Мы скоро станем все отцами…

А тут я верещала. Пронзительно, как будто меня топят:

— И мамами с веселыми глазами!

Это была «коронка» приветствия. Лева ею страшно гордился. Все умилялись, смеялись.

Когда я похвасталась дома, моя сестра хихикнула и промурлыкала, рассматривая в зеркале свой носик:

— Поздравляю, Манечка. Значит, ты скоро станешь матерью? А отец кто? Слобуш?

Моя девичья честь была оскорблена. Я плохо спала ночью. Я была задумчива днем. Я продолжала ходить на репетиции, но решение подвести Родину зрело.

Пришел день конференции. Барабаны забили раскатом. Хрипло задули горны. Мы торжественно промаршировали на сцену. Пионеры звонко поздравляли, хвалили, заверяли, славословили, по-доброму критиковали что-то абстрактное — то ли погодные условия, то ли империализм. Все шло гладко. Настала очередь октябрят. Малышня тоже что-то весело пообещала, а потом Слобуш сделал шаг вперед и прогундел:

— Мы скоро станем все отцами…

Я тоже сделала шаг вперед и с убийственным нахальством прокричала, бережно сохраняя размер стиха:

— А мамою я стану позже,

Когда исполнится мне двадцать пять…

Незатейливо… Зато честно.

Дети растерялись. Слобуш захлюпал носом — ведь, по собственному заявлению, вскоре ему предстояло стать отцом-одиночкой.

— Ты подвела Родину! — стенал Лева. — И меня.

Для меня, восьмилетней, Родина — это была чужая незнакомая суровая тетя из учебника «Родная речь». Тогда я еще не умела жалеть чужих теть. Мне было жаль Леву. Я чувствовала себя коварной изменщицей, подготовившей заговор против доброго, невинного и щедрого человека. Я очень страдала и думала, что жизнь моя кончена.

К слову, на этом мое диссидентство не кончилось. В следующий раз на конференции учителей белая форменная пионерская юбка, выданная костюмерной, обернутая вокруг меня по причине большого размера и небрежно заколотая английской булавкой, сползла с меня плавно на пол как раз тогда, когда я произносила с теплым чувством:

— И сегодня здесь приветствуют ребята

Дорогих своих учителей!

Но Лева тогда уже не работал во Дворце. Ушел на свободные хлеба. Играл на свадьбах, юбилеях. На разных инструментах. На аккордеоне лучше всего у него получалось «У моря, у синего моря» и «О Марианна, как сладко спишь ты, Марианна…».

Рядом с нашим домом — школа номер пять. Практически в нашем дворе. Мы все в эту школу ходили. И наш дом в городе называют учительским, потому что многие учителя здесь живут. Петр Борисыч, Клара Марковна, Ася Львовна, завуч Ираида Петровна, физрук…

Педсовет в этой школе проводится раз в четверть. Эти педсоветы, они такие скучные бывают, что однажды Клара Марковна, учительница химии, так зевала, так зевала… То на окно, то на докладчика Петра Борисыча, ну так уже зевала, что порвала себе рот! Нет, его, конечно, не зашивали в больнице, но разговаривать, а главное, есть Кларе Марковне потом было очень неприятно.

И тогда учительница английского языка Ася Львовна и физрук затеяли новую потеху на педсовете — охотиться за туфлями завуча Ираиды Петровны. Ираида, как только садилась, сразу же туфли снимала по привычке и задвигала их под стул. Ася с физруком садились на следующую парту за Ираидой и дотягивались ногами до Ираидиных туфель. А дальше дело техники — передвигая ногами туфли от парты к парте, их перегоняли на последний ряд, там они и отлеживались до конца педсовета. И уже тогда никто не зевал, все хихикали и ждали, как Ираида завозит под стулом ногами, чтобы наощупь туфли найти. Потом будет заглядывать недоуменно: где туфли, куда пропали, были же? Ну а потом, когда все, перемигиваясь, уйдут из класса, она, босая, будет по классу бродить и туфли свои искать.

Вот какие Ася и физрук затейники.

И вот на последнем в году педсовете, когда у всех уже отпускное настроение, жарко, Ася и физрук, как всегда, стянули Ираидины туфли. Их конвейером перетащили коллективно назад, а в конце педсовета Ираида встала и — цок-цок-цок — первой вышла из класса. В босоножках вышла. На каблучках.

Тогда настала очередь Аси Львовны и компании заглядывать под столы и стулья, искать загнанные в угол туфли и недоумевать…

Если бы вы знали, как сестры Наташа и Маша Бидяки из пятнадцатой квартиры любят духовую музыку! Это у них от дедушки. Он играет на тубе в оркестре военной части 365. И дома репетирует — бу-бу! бу-бу! Или — бум-ля-ля! бум-ля-ля! Соседи у нас терпеливые, не возражают. Наташа и Маша еще детьми сопровождали оркестр на всякие концерты, конкурсы или фестивали.

А этим летом оркестр пригласили на международный смотр военных духовых оркестров в Германию. Дирижер собрал коллектив, объявил: едем в Германию. Все — ура! ура! А дирижер — нам переводчик нужен, как без переводчика? Девочки Бидяки — они как раз сессию сдали, отдыхают на каникулах — тут как тут, возьмите нас, мы будем переводить. Не сомневайтесь, мы кое-что знаем. Не все, конечно, но кое-что.

— А ну-ка, скажите чего-нибудь по-немецки, — потребовал дирижер.

— Да пожалуйста, — сестры легкомысленно пожали плечиками. — Нам это только так… Вот, например. Варум либен ди метхен зольдатен!

— А что это означает? — поинтересовались в оркестре.

— Да много чего означает, — отмахнулись Наташа и Маша.

И правда, много чего. Особенно на фестивале военных духовых оркестров. Как только девочки, смущаясь, краснея и опуская ресницы, произносили свою волшебную коронную и, надо признать, единственную в их словаре фразу на немецком языке, собеседники расцветали, открывали свои сердца и делали все, о чем девочки просили уже знаками и жестами. Делали все. И даже больше.

Маша и Наташа приехали счастливые и долго во дворе рассказывали, как работали переводчиками в военном духовом оркестре. Рассказывали и загадочно улыбались.

Врунген меттен либен де золдатен? И почему девушки так любят военных?

Мама с папой уехали в Ленинград в свадебное путешествие, когда-то давно отложенное на потом. Они долго не могли в это свадебное путешествие поехать. Сначала учились. Потом папа сдавал государственный экзамен по коню и брусьям. Да, я забыла сказать: папа мой — гимнаст. Мама должна была сдавать теорграмматику, а тут и я — здрасьте вам, явилась — не запылилась, ребенок по кличке Мыша. Мыша — потому что маленькое, писклявое, и девочка. А дальше пошло-поехало. Мы с мамой сдаем экзамен по научному коммунизму. Мама — в аудитории, я в коляске в университетском дворе. Папа уезжает на Спартакиаду народов СССР.

— А как же свадебное путешествие? — интересуется мама.

— А как же спартакиада? А как же народы СССР? Без меня? Я ведь один из нас, из народов СССР, — резонно парирует папа. И едет.

И правильно. Привез кучу всего: связку целую звонких медалей, стопку дипломов, книжку для меня, чтоб ее раскрашивать, туфельки для мамы и руку в гипсе. Свою. Съездил, порадовал народы СССР своим участием.

Словом, они все откладывали и откладывали это свое свадебное путешествие. А тут мудрая наша бабушка как топнет ногой: «А ну-ка мне, дети!!! Немедленно поезжайте в свадебное путешествие! Немедленно!»

И мама с папой поехали. Такие привлекательные оба там гуляли. Мама — в роскошной белой юбке колоколом в крупных цветах, в черной бархатной кофточке, а папа в белом чесучовом костюме «Дружба» из братского Китая и в белых башмаках, кучерявый и гордый, что он в Ленинграде с такой красавицей. Тем более это у них был в том году последний шанс. Потому что должна была появиться на свет моя сестра Танька, которую я выпросила себе на день рождения. Мама так и сказала, что если я буду хорошая, то у меня будет сестра или брат. Я сказала: «Зачем мне брат? Я буду очень и очень стараться, пусть лучше будет сестра Таня». И стала ныть и ныть, чтоб была сестра Таня.

— А ну-ка мне, Мыша! Кто будет, тот будет, — сказала мудрая наша бабушка.

Я страшно волновалась, а вдруг, когда мама и папа будут в Ленинграде, в это время сестра Танька появится, и что мы с бабушкой с ней делать будем без мамы?..

И вот родители уехали, а я уселась на пол поудобней и стала реветь. А что еще было делать? Если отсутствие папы я еще могла терпеть, сцепив свои молочные зубы, то маму я должна была всегда держать за руку или хотя бы за полу халата. А когда меня водили в детский садик несколько дней — скажу сразу, ничего у них с этим не получилось, потом ко мне пригласили няню, — то я с собой тайком прихватывала мамину юбку, чтобы за нее держаться. И в саду я надрывалась страшно, но с маминой юбкой не расставалась.

Короче, я стала причитать что-то вроде: «Да на кого ж вы меня, бедную Мышу, оставили одну всего лишь только с бабушка-а-а-а-й!»

— А ну-ка мне, Мыша! — топнула ногой мудрая наша бабушка, сняла со стены портрет Хемингуэя и повесила на освободившийся гвоздь мамин ситцевый халат. Я перестала всхлипывать, кинулась к нему и все десять дней, пока мамы и папы не было дома, простояла рядом с этим халатом, прижималась к нему и шептала: «Мама… Мама…»

Бабушка качала головой, вздыхала, но ногой не топала и «А ну-ка!» не говорила.

Прошло много лет. Очень много лет прошло. Ну просто века прошли-пролетели! Мне предложили поучиться и поработать в Великобритании. Я долго колебалась. Пока моя постаревшая мудрая бабушка, как всегда, не топнула ногой:

— А ну-ка мне! Немедленно собирайся в Англию! Немедленно!

И что? Я засобиралась, конечно.

Забежала к родителям попрощаться и забыла там свою спортивную куртку с австралийским флажком на груди… А потом уехала. Далеко. И надолго. А курточка моя осталась висеть на спинке стула…

Мама с папой подходили к ней, гладили и шептали:

— Мыша… Мыша…

Бабушка качала головой, вздыхала, но ногой не топала и «А ну-ка!» не говорила.

Бабушка тоже гладила мою куртку и шептала:

— Мыша… Мыша…

— Ты, моя дорогая, — ворчит мой муж, — притягиваешь всяких проходимцев, как планета Земля своих питомцев, сыновей и дочерей. А проходимцы — они для чего? Чтоб проходить мимо! Нет, ты обязательно зацепишь, на вопрос ответишь, который час, как пройти или что вы делаете сегодня вечером!!!

— Опять?! — возмущается мой муж.

У нас на пороге Дима Левтолстой. Его так называют, потому что у него длинная редкая бороденка, летом он ходит босой и в сомнительного вида штанах, в прошлом веке бывших белыми. Дима — не бомж. У него есть дом, но там ему скучно, одиноко и нету выпить, поесть и поболтать. А работать Дима Левтолстой не хочет, говорит, что он — птичка Божия и «не знает ни заботы, ни труда». Хотя иногда он выполняет какие-нибудь мелкие работы у меня во дворе. Правда, вполруки, без особого рвения и энтузиазма.

Когда никто его не выручает деньгами, Дима Левтолстой одалживает у друга своего по имени Филя-баян баян. Ну да, да! Одалживает баян у Фили-баяна и садится на углу в сквере рядом с вернисажем художников. Играть он совершенно не умеет. Разворачивает баян, произвольно нажимает время от времени какие-нибудь кнопки, но зато очень знатно голосит. Слов песен, однако, не помнит, поэтому в основном пересказывает их своими словами под свою же так называемую музыку.

Например, вот что услышали мы солнечным летним днем:

Один крокодил одиноко стоял на улице-е,

И был в это время такой сильный до-ождь,

А крокодил играл на баяне, как и я, господа-а-а,

Потому что не было у него денег хоть чуть-чу-у-уть,

А выпить же ему душа проси-и-ила,

И день именин у друга ево-о-о,

А друг у него вообще-е-е с ума сойти,

Уши как блины-ы-ы,

И карлик мохнатый,

Но зато зажиточный и денежный,

Подарил крокодилу голубой вертоле-е-ет,

Ну, крокодил ему хоте-е-ел

Его отблагодарить за это,

Типа поста-а-а-авить,

Если кому не понятно,

За этот вертоле-е-ет,

И стал под дождем выступа-а-ать

Перед вами, господа прохожие.

И простудился…

Вы представляете себе, как печальна пластика старого пиджака, одиноко висящего на спинке стула? Бережно сохранившего формы своего хозяина, его локти, плечи, спину…

Вот так вот стоял стул на сцене, а на спинке висел старый пиджак с оттопыренными навсегда карманами, пустой пиджак, без хозяина в нем… А потом вышел клоун, лохматый, с огромными круглыми влажными, как у тюленя, глазами. И стал творить чудеса с этим пиджаком — клоун его выслушивал, почтительно и настороженно, как маленький мальчик слушает отца. Он с ним прогуливался, взявшись за рукав. Он к нему прижимался доверчиво. И все зрители улыбались и верили, что это совсем не старый пиджак, это папа клоуна, сильный, уверенный, непобедимый… Потом клоун вешал пиджак на спинку стула и медленно уходил знакомой вихляющей независимой походочкой… Походочкой одинокого сильного и чуткого человека…

Такая походка могла быть только у одного мальчика в мире, только у одного… Это мог быть только Занкин, мой бывший одноклассник.

Вот что нам не нравилось всегда в летних каникулах, что полноценного отдыха все равно не получалось. А какой отдых, когда нависают эти ЛДЗ — летние домашние задания. Эти ЛДЗ являлись нам во сне и отравляли наш беззаботный летний отдых. Иногда ЛДЗ были вполне конкретными — сто задач по математике, список обязательной литературы, которую надо прочесть за лето, и гербарий. Ужас! Жуть! Этим высушенным сеном можно было обеспечить не одну животноводческую ферму.

Иногда ЛДЗ формулировалось как-то туманно, что-то вроде иди туда, не знаю куда, неси то, не знаю что. Например, первого сентября можно было приволочь какое-нибудь чучело или двоюродного дедушку, который Зимний брал, или старинную монету, правда, очень быстро исчезавшую из недр кабинета истории в неизвестном кармане.

Как-то мы с родителями путешествовали по Украине и заехали в село Морынци, как известно, родину Тараса Григорича… Шевченко, кто не понял, да. А там под окном ну такой роскошный калиновый куст рос — глаз не оторвать. И я, благословленная на воровство молчаливым участием моих родителей, стыдливо оглядываясь, варварски выломала довольно большую ветку калины, усыпанную красными ягодками, чтобы впоследствии засушить ее и преподнести музею кабинета украинского языка и литературы в качестве ЛДЗ. О, как здорово придумано было!

Я высушила эту ветку по всем правилам, наклеила на картонку и задумалась, как ее надписать. Папа предложил быть предельно честной и написать так:

«Ветка калины, стыренная в Доме-музее Тараса Шевченко».

Но мы с мамой решили дипломатично обойти нелегитимный способ добычи экспоната и надписали просто: «Ветка с калинового куста, растущего под окном Дома-музея Тараса Шевченко в селе Морынци». При этом ни на секунду не сомневаясь, что все поверят: да, эта ветка именно оттуда, а не, например, с дерева, растущего прямо в школьном саду. Ну наглость.

Скажу вам откровенно, сейчас бы я такого ни за что не сделала и детям своим не позволила. И глупо, и жестоко, и вообще…

Но тогда быстрое решение проблемы ЛДЗ перевешивало все.

Ветку благодарно поместили в застекленный шкаф в кабинете украинского языка и литературы, и фанаты Тараса бегали туда любоваться и благоговейно прикладываться дланями к моей картонке.

Через неделю калину съели. Кто-кто… А кто же еще?!

Занкин ел все, не потому что был голоден, просто других увлечений на тот момент в его жизни было мало. Он очень любил грызть мел, ел смолу с деревьев и одуванчики, да мало ли всего съедобного… А однажды прославился на всю школу тем, что за несколько минут сжевал целый чайный сервиз в натуральную величину, слепленный девочками на уроках труда из муки и соли, абсолютно несъедобный, раскрашенный гуашью, смешанной с молоком. Чайный сервиз на двенадцать персон с чайничком, сахарницей и молочником. И потом клялся, что сервиз был вкусный. Клялся, бил себя кулаком в грудь и ел землю, опять поел… Так что моя калина — это была райская закусь для луженого Занкиного желудка.

От ветки остался только жалкий скелетик, а ягоды, которые я так старательно высушивала сначала феном, потом под прессом, потом в песке, исчезли. Занкин схрумкал их на глазах у всего класса, войдя в историю школы как пожиратель музейных экспонатов.

Так вот, тогда, на том конкурсе в Эдинбурге, Занкин получил гран-при за игру со старым пиджаком.

Гран-при ему вручала королева Объединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Елизавета Вторая…

Ее величество была в белой шляпе. И в светлых перчатках. С сумочкой на локте… Такая… Королева настоящая…

Удивительно, как удивительно, но все мечты Занкина сбылись.

Во-первых, он очень хотел встретиться с королевой. Казалось бы…

Мы видели конец света. Ну, не совсем конец. Но край.

Нас туда возил Зяблик.

Вот уникальный тип был. Он не озадачивался в свои тридцать лет наживанием какого-либо имущества. Хотя являлся вроде формальным главой семьи. Но там, в этой семье, где он бывал очень редко, Зяблик в основном лежал, прикованный к дивану и телевизору, и смотрел про океан и горы. Если про океан и горы не было, он не смотрел, а просто лежал и мечтал про океан, горы или еще про что-нибудь далекое и романтическое. И когда жена Света — кстати, победительница конкурса «А ну-ка девушки!» среди телефонных операторов, который у них в городе проводил сам Масляков, — говорила ему, что надо не лежать, а наживать честным трудом совместное имущество, Зяблик отвечал, что он лучше останется владельцем одной чайной чашки, одной чайной ложки и одних своих двух домашних тапок. Чтоб легко было передвигаться по жизни от стола до дивана. И что спорить со Светой смысла нет, потому что может родиться истина, но сомнительная. Поэтому лучше споров избегать.

— Нет, ну вообще… — вздыхала Света. — Иди ты…

А однажды утром, когда Зяблик решил начать новую жизнь и сделать Свете приятный сюрприз, Света нагрубила ему и опять обозвала словами «Ну вообще…».

И он решительно заявил:

— Знаешь что, Света, жена моя?! — сказал он Свете, своей жене. — Если ты со мной так, то тогда я буду впадать в отчаяние. Буду становиться злым, бездеятельным и мстительным. Я хотел пригласить тебя развлечься в годовщину твоей свадьбы… Со мной… А ты что?! Надулась и отказалась?!

— Вообще, ну? Ничего себе придумал развлечение!!! Пойти в центр города и взвешиваться на весах! Хорош сюрприз!

— Но не на простых же весах, Света! А на го-во-ря-щих!

— Го-во-ря-а-а-ащих!!! Ага, конечно, это чтоб полгорода знало, каков мой вес! Так и скажи, что это сюрприз не для меня, а для города!

— Света, прости, я ж не нарочно, я по недомыслию, Света!!! — каялся Зяблик. — Ну почему только это?! А потом, после взвешивания и торжественного объявления твоего веса, я хотел пригласить тебя еще ехать смотреть конец света! Я знаю, где это! Я узнавал-узнавал — и узнал! — прищелкнул хвастливо Зяблик языком.

Света опять глубоко вздохнула и пошла сама наживать совместное имущество путем нелегкого честного труда.

Ну и что же с концом света? — спросите вы. Спросите? А вы спросите! Ну?!

Земля наша — планета круглая. И, учитывая этот факт, Зяблик долгое время был уверен, что все поезда ездят по железной дороге по кругу. Как на той игрушечной, что ему в пять лет подарили. Аргумент неопровержимый, напоминаю: планета круглая — значит, и рельсы на ней расположены… овально.

И где-то на четвертом десятке он вдруг делает открытие, что есть в Карпатах городок, где рельсы КОНЧАЮТСЯ. Обрываются. «Тянулись-тянулись, — объяснял он нам подробно и вдохновенно, изображая поезд, пыхтя и присвистывая, — чух-чух, чух-чух! Сибирь, Сибирь, Сибирь, чух-чух! Урал, потом степи всякие, мосты, луга, поля — ты-ды-ты-тых, ты-дых-ты-дых! — весь мир подлунный из вашего окна, ту-ту-у-у! Киев, древний город-красавец, потом живописные села, мальвы, кипенные хатки, как из снега, а вот и Хмельницкий, бывший Проскуров, там есть гипсовые девушки, пионеры и маленький мальчик с гусем на фонтане в парке, а еще индюков можно увидеть на проезжей части, если повезет. А вот Ивано-Франковск, «панське мисто», там красивые паненки, дамочки в шляпках, старинный город Черновицы, Вижница — СТОП! Куда разбежались?! Все. Дальше — все… Жители этого городка страшно гордятся тем, что у них есть такая достопримечательность для туристов со всего мира — КОНЕЦ СВЕТА. КРАЙ.

Зяблик взбодрился. Ну хорошо, раз Света не хочет, собирайтесь все в воскресенье на вокзале, поедем туда — поездом. Оттуда вечером — автобусом. Потому что поезда-то туда — едут, а оттуда… Оттуда они не возвращаются! А может, и возвращаются, но уже каким-то другим путем. Так что поедем, поглядим, как там вообще, — куда, например, поезд потом девается, просто пятится, или его краном поднимают, переворачивают и опять ставят на другие рельсы в направлении к Сибири. Давайте, друзья мои, говорил Зяблик, поедем и будем стоять и смотреть прямо в упор на локомотив, посмотрим, как он выкрутится.

В электричке Зяблик всю дорогу взахлеб рассказывал нам и какому-то незнакомому дедушке, с которым он немедленно подружился, про край света. И добавил, что хочет знать, что ТАМ и что ПОТОМ. И призывал его, этого своего нового верного товарища, присоединиться к нашей экспедиции и ехать до последней станции, и вместе дежурить рядом с электричкой, чтобы узнать, куда и как она потом девается. Дед покачал головой сочувственно, сказал ласково про Зяблика: «От, божий человек!», погладил его, такого большого, по голове и сошел на своей станции, а на конечную мы уже приехали одни.

Вышли с опаской. Не каждый же день видишь край света. А там, знаете ли, было очень неплохо. Там в тишине пели цикады, рельсы шли гладкие, шпалы чистые, без единой травинки или мусора, шли-шли и вдруг упирались в заросли. Как будто какой-то великан огромными ножницами аккуратно срезал все сплошное кольцевое железнодорожное полотно «Сибирь — Вижница — Сибирь», в которое тридцать с лишним лет верил Зяблик. Итак, рельсы упирались в заросли. Зяблик полазил там, внимательно пошерудел и сказал, что дальше — НИЧЕГО нет. Дальше — только планета. Обычный земной шар, но без железной дороги.

Мы предусмотрительно набрали с собой из дому еды, расселись там удобно в кустах и стали ждать. Поезд наш пригородный, на котором мы прибыли, «Черновцы — Вижница», тоже не торопился, стоял себе, отдыхал.

— Это он не просто так стоит, он ждет удобного случая, — предупредил Зяблик, — когда мы отвлечемся, чтобы незаметно смыться. Будьте бдительны! А то я три раза уже здесь сидел, и трижды он обводил меня вокруг пальца.

Мы сначала дежурили по очереди, а потом стало скучно смотреть на закрытые вагоны все время. Что мы, электричек не видели…

Ну мы и отвлеклись, правда, не случайно — вдруг увидели в луже огромную жабу. Такую жабу! Жабу ослепительной красоты — сама бурая, грудка алая, сидит, пыжится, вроде как пугает нас. Причем первым ее, конечно, заметил Зяблик. И закричал, что сейчас ее поцелует, и все у него в жизни пойдет по-новому. И вот мы все отвлеклись на эту красотку, заахали, стали фотографировать… Но когда подняли головы, оказалось, что наш поезд исчез… Он куда-то делся, бесшумно и таинственно. Как будто растворился.

Цикады пели, рельсы блестели, курлыкала, булькала и чавкала наша пригожая жаба, дальше за рельсами были горы… Похолодало, птицы затихли, задул свежий ветер, и мы засобирались на автобусную станцию, в цивилизацию.

— Ну вот! Проворонили… — огорчился Зяблик, пал духом совсем, но потом оживился, увидев наши кислые физиономии. — Ну ничего, я в следующее воскресенье опять поеду. И уже тогда глаз от него не отведу! Ни на каких жаб отвлекаться не буду… Кто со мной?

Надо сказать, что в следующее воскресенье никто из нас уже не поехал. У кого-то были занятия в танцевальном кружке, у кого-то тренировка по гимнастике. Не знаю, поехал ли Зяблик один, без нас, без его пионеров…

Да, а я не сказала? Зяблик, то есть Зябликов Владимир Иванович, работал у нас в школе старшим пионервожатым. А потом его уволили за марксистско-ленинское воспитание. Верней, за его полное отсутствие… Мы очень о нем жалели. И только сейчас, спустя сто тысяч лет, мы поняли, что на самом-то деле все тогда было бы серым и обычным, что мир был бы пресным и суровым, если бы не Зяблик. И что только вокруг Зяблика с его веселостью, с его фантазией и чистой ликующей душой он, этот мир, завихривался, расцветал и ухитрялся радовать не только его, но нас, наивных и доверчивых подопечных…

Соседка наша тетя Катя — любительница красивой жизни. То есть выпить, закусить и песни петь громко, покачиваясь и приложив ладошку к пышной груди. Ну, еще подглядывать за соседями. Но красивая жизнь у нее действительно красивая. Выпить — так обязательно на белой крахмальной скатерти, из красивых хрустальных стопочек, холодную водочку, в хорошей компании, под лакомую закуску, а песни — под караоке.

Продувная, хваткая тетя Катя. Юркая она. Гость на порог, даже нежданный какой-нибудь, хуже татарина, тетя Катя — хвать за топор. И побежа-ала. В мятом халате! Халат такой ситцевый у нее знаменитый, сохраняет ее форму тела, когда она его снимает… Редко снимает, наверное… И бежит тетя Катя с топором! Курицу догонять. А куры у нее привыкшие, натренированные. Так окрепли за лето… Шеи вытягивают, чтоб далеко видеть, ноги у них длинные, узловатые, они их в беге высоко выбрасывают, несутся, пылят, как стадо рапторов. Видели, как рапторы, динозавры, бегают? Нет? Ну а страусы? Во! Примерно так, но быстрей.

Мы всегда за тети-Катиных кур болеем. Они сейчас даже не дожидаются тетю Катю с топором на пороге. Как гостя увидели во дворе, так и помчались по дороге со двора. Гребут с громким топотом, голгочут, друг дружку предупреждают: «Хужетатарина! Хужетатарина пришел!» И все на нашей улице знают: как ломанулась толпа кур по дороге, так к ночи жди песен с тети-Катиного двора. Такая примета. К ночи куры только могут вернуться назад. Тетя Катя тогда уже добрая, уже выпила с гостем и поет про хуторянку, девушку-смуглянку или про погоду в доме…

Она вошла в вагон и сразу очень уютно поселилась, такая очаровательная дама средних лет, фальшивая блондинка с высокой уложенной прической и строгим учительским лицом. Сначала она, как это и бывает в поездах, присматривалась ко мне, покашливала, раскладывала какие-то буклеты, как бы невзначай поворачивая их ко мне так, чтобы я могла прочесть, что написано на обложке. Наконец, когда проводница принесла чай, дама решила, что самое время открыть карты. Ее звали Августина Олеговна.

— Вы куда едете?

— В коман… — рассеяно ответила я.

— В командировку. Я ви-и-ижу, — странно и прозрачно глядя сквозь меня, подхватила Августина Олеговна.

— А как вас зовут?

— Мариан…

— Марианна. Да-да, я ви-и-ижу.

Лицо ее и вся фигура выражали: «Спроси меня, спроси, куда еду я. Ну?! Ну?! Спроси же немедленно!!!».

— А…?

— А я! — подхватила мой вопрос Августина Олеговна. — Еду! На форум! Форум расширения сознания.

В голосе ее сквозило превосходство и плохо скрываемая радость. Я с такими общалась, поэтому тут же заглотнула собственный язык — вот здесь, предупреждаю вас, надо быть очень осторожной, вот не надо ничего спрашивать — предупреждаю, не надо! — а зачем вам расширять сознание там, а что на форуме будет или а что потом… Нет-нет! Ни в коем случае. Надо тут же вставать, бежать мыть руки, потом к проводнику — и меняться на другое купе. А еще лучше — на другой вагон! Немедленно.

Я этого не сделала. В купе было на удивление чисто, светло и тепло. Я расслабилась и спросила: «А…?» И все! С этой секунды я провалилась куда-то в тягучее, нудное, пресное и серое, как кисель в пионерском лагере… Иногда я выныривала оттуда и пыталась что-то спросить или сказать: «А…?» Она движением руки останавливала меня: «Можете не говорить, я и так ви-и-ижу».

Наконец я взмолилась:

— Я спать хочу. У меня голова болит.

— Да-да, — в последний раз подтвердила волшебница, — я вижу, я все ви-и-ижу. Ложитесь, — разрешила она.

Словом, это была ужасная поездка. Августина Олеговна все во мне ви-и-идела — мои скрытые пока еще болезни, мое прошлое и мое будущее, загадочно хихикая, она на что-то такое намекала и таинственно умалчивала.

Прошло какое-то время, может, месяц или два. И вдруг я встретила Августину на нашей улице.

— А…!

— Не спрашиваю тебя ни о чем, — тут же застрекотала Августина, — все ви-и-ижу и знаю! Все ви-и-ижу — и твои успехи, и твои огорчения.

Она была, как всегда, полна энергии, весела и очень привлекательна. Правда, левая рука, зафиксированная шелковым платком, была в гипсе.

— А…?

— Ви-и-ижу, хочешь спросить, что с рукой? Перелом, — ответила Августина, вдруг поменяв свой величественный тон на бытовую кухонную скороговорку: — Слушай, тут такое было! Вечером, значит, шла с приема, жрать хотела, умирала просто, прям бежала бегом, а фонари-то в городе и не горят! Экономят, сволочи! Шла, шла и камешек не разглядела под ногами. Ка-ак споткнусь, нога за ногу зацепилась! Не видно же ни черта! Совсем одурели! Двадцать первый век — на улице темно! Вот я и упала.

— Не уви-и-идели, значит? — вкрадчиво спросила я.

Лицо Августины вдруг окаменело, она отряхнулась и, обиженно поправив прическу здоровой рукой, ушла не попрощавшись…

А вчера из нашего дачного городка уезжал чешский луна-парк.

А так все хорошо начиналось…

Приехал, расположился на пустыре. Каждую ночь музыка, лампочки разноцветные мигают. Визг, смех, крики… Выстрелы в тире, мягкие игрушки, сладкая вата, аромат ванили…

Три молодых гаишника забрались на аттракцион, где на высокой стене длинная такая лавка крутится со все убыстряющейся скоростью. Пристегнули их, и как пошла эта лавка крутиться вверх-вниз! Гаишники только крякали и постанывали. А мужчины наши, особенно у кого автомобили свои, сбежались и тихонько механику этого аттракциона доплачивали, мол, покрути их еще чуть-чуть… Нехай порадуются… Хлопчики… Выходили они, эти трое, как зеленые марсианские человечки из космического корабля. Очень даже веселились наши автомобилисты местные.

А этот дворец ужасов! О-о-о! На днях туда пьяный дяденька забрел, вот тогда был ужас. Уснул, отоспался, а потом и выбрался навстречу посетителям весь в паутине. С вопросом «Иде я?» Идет вперевалку, его болтает из стороны в сторону, стонет и хрипит: «Иде я?!» Посетители орут, дяденька орет. Вот это аттракцион!

А позавчера…

А позавчера вечером прямо в ладонь главного механика луна-парка Марека упал желтый лист. Марек покачал головой, почесал в затылке, выключил музыку, мигающие лампочки и погрустнел…

Рано утром задул холодный ветер, нависли тяжелые скучные тучи, и вдруг из-за угла, где у нас в городке все лето жил луна-парк, и казалось, как цветок, врос в нашу землю и будет там всегда, оттуда, из-за угла, стала неспешно и величественно выплывать колонна исполинских грузовиков. Они везли на своих бортах фрагменты дворцов, металлические остовы рельсов, везли лошадок, корабли, кареты и паровозики. Они увозили смех, визг, беспечность, аромат ванили и прогретые солнцем яркие воздушные шарики. Последний грузовик вез разобранные гигантские карусели, так похожие на летающие тарелки.

А те, в высоких кабинах, операторы и механики, казалось, такие знакомые всем нам и почти родные, сидели сейчас отчужденные и сосредоточенные. Они смотрели только вперед, и глаза их были задумчивы и печальны. Впереди у них была длинная и нелегкая дорога. Их путь лежал туда, далеко, на другую планету, где тоже есть лето, где их уже с нетерпением ждут дети с говорящими собаками, легкомысленные гостеприимные женщины, разводящие кур, юные гаишники и визг, смех, крики, воздушные шары, сахарная вата и цветные наивные лампочки…

Мы стояли на обочинах под зонтами на жестком влажном ветру, закинув вверх головы… Прощайте… Прощайте…

Последняя машина медленно скрылась, и сразу стемнело. Внезапно как-то сразу стемнело. У нас в городе наступила осень.

Осень, господа, осень. Теперь все будет по-другому. Осень.

Наша бабушка, совсем не компьютерный человек, но все, о чем говорят дома, слышит. Говорит сегодня утром:

— Почему у вас в ванной на три ЮЗЕРА семь больших полотенец?..

В горах рядом с водопадом на камнях валялись, пардон, большие мужские трусы; никого при ближнем рассмотрении в них видно не было… Мужчина из них, по-видимому, вылез или выпал и удрал… Или смыло его… Водопадом… Кто знает… Загрустила я — такие они покоились нелепые, одинокие, сиротливые в полоску… А тут приятель говорит — это водопад особенный. Говорит, в нем если полчаса постоять, два кило можно сбросить…

А! Вот оно что! Интересно, сколько часов стоял этот неизвестный мужчина в этом водопаде, что даже трусы потерял?..

Что ж такое… Электрические чайники погибают, кончают самоубийством… В доме — кладбище чайников… Последний на память о себе вырубил пробки во всем квартале, погиб на миру, как говорят… Теперь у меня есть печальная маленькая старомодная кастрюлька. Она — и. о. чайника. Стала замечать, что должность эта ее портит. Когда в ней варили кашу для Андрея, она была покладиста и мила, а сейчас воду кипятит долго, шипит, плюется… Видите ли, она хоть и кастрюлька, но на чайниковой должности.

Кстати, у моего компьютера тоже мания величия… Он-то всего лишь Селерон, но при тестировании сообщает, что он — Пентиум Четвертый.

А монитор — наоборот. Он японский Ияма, но спокойный, уверенный, благородный. Не капризничает. Уважаю очень. Называю Ияма-сан.

Ксения Драгунская — Чеширский кот. Она сама уехала, а ее улыбка плавает вокруг меня, плавает…

Вспомнилось, как младшая сестра моей подруги готовилась стать пионеркой и взволнованно учила дома торжественное обещание, переживала, что она может что-нибудь забыть и ее не примут в пионеры:

— Боже! Я, юный пионер Союза Советских Социалистических Республик! Господи Боже, перед лицом своих товарищей, Боже-Боже, торжественно клянусь…

Моя бабушка Софья Николаевна привезла в Черновцы из эвакуации мою маму, своего больного мужа и маленькую котомку с вещами, где была черная чугунная сковородка и несколько серебряных фамильных ложек. Посуды не было, салфеток, скатертей, стола не было, не было ничего. Мама в самодельных картонных тапочках сидела перед перевернутым ящиком и ела кашу на воде из посуды, переделанной из ленд-лизовской консервной банки. Ела серебряной ложкой с вензелями…

В Дом детского творчества на работу пришел новый завхоз, старательный и услужливый, но очень недалекий, очень… Директор Галина Владимировна, привыкшая к тому, что все вокруг понимают ее с полуслова, с полувзгляда, велела ему проинвентаризировать имущество Дома.

Завхоз оторопел:

— А как это?

— Ну, подпишите все, как полагается… — отмахнулась Галина Владимировна.

Она имела в виду сверить со специальным журналом, надписать номера там, где их нет. Как это у нас принято, белой краской — жуткая традиция, оставшаяся с советских времен. Завхоз ходил весь день унылый и озадаченный… Наутро, когда все пришли на работу, увидели страшную картину. Везде белели надписи. Нет, это были не стыдливые циферки в интимных местах имущества Дома творчества. Нет, это были откровенные бесстыжие усердно выписанные слова. На борту полированного письменного стола чистосердечно было написано «Стiл», на боку компьютера — «компютер», на спинке стула «крiсло», на шкафу — «шафа»… Из туалета целый день доносился здоровый ликующий гогот сотрудников. Но венчали все таблички с названиями кабинетов. На двери костюмерной висела табличка «Комора», на стене холла выписанное под трафарет ярко белело слово «IСТЄБЮЛЬ».

Вчера чествовали всяких учителей.

Одна из них, ненавистная мне Т.Т., вымогательница, взяточница, ну такой уже нечеловеческий экземпляр, что духу не хватает здесь все описывать, чтобы не испортилось настроение…

Она шла такая широкая, на очень коротких крепких ногах, нахмуренная, суровая, угрюмая, изнуренная любовью к детям, гребла тяжелой поступью и ритмично колыхала щеками, бюстом и тяжелыми руками, звеня в такт медалями и значками на пиджаке…

Чистый породистый бассет на выставке собак…

Посидела на большом концерте в летнем театре. Был он посвящен первому упоминанию города в летописях.

В программе танцевальные и музыкальные этнографические группы, яркие такие, живописные костюмы… Всякие танцы — гуцульские, украинские, молдавские, румынские… Вышел еврейский оркестр. Играли все: вариации такие изумительные — еврейские мелодии переходили в молдавские, гуцульские… Целая философия и история еврейского народа на Буковине… Последней они врезали такую сырбу, в таком темпе и так виртуозно… Артистичные все — сам руководитель Лев Клейман, довольно тучный в черном костюме, легко подпрыгивал, хватался то за бубен, то за маракасы, сиял лицом, чуть не хохотал…

Немецкий ансамбль вокальный промаршировал в аккуратных фартучках… Открывали рты, что-то пели, никто не слышал, что именно… Но сами они страшно радовались и дружно танцевали руками…

Румыны — бойкий народ. Пока одни танцуют на сцене, другие в кулисах выплясывают, хватая в партнерши представителей других национальных ансамблей… Горячие парни… Орут из-за кулис оглушительно в такт, визжат и ойкают, кричат какие-то рифмованные строчки на румынском.

Зав. отделом культуры С., пьяный, в пижаме, выгуливал на шлейке своего сиамского кота с недовольной брезгливой мордой. Кот с надеждой поглядывал на С.: «Слышь, хозяин, может ныранем в подвал на пару минут, там кошечки… Или на чердак…»

С. (строго):

— Папа сказал: «Нельзя!»

И волок его на шлейке к магазину «Пиво Чернигивське».

Сначала там шло интервью создателя фильма Миши Алдашина. И вот он рассказывает, как он этот фильм делал, рассказывает о своем провинциальном городке, где он родился, о друзьях, о жизни. А руки его, Алдашина, как будто свою собственную жизнь живут, как будто у каждой руки отдельная душа. И я не могла оторвать взгляда от этих рук, да…

А мультик этот на такой грани, чтобы и не в ересь, и не в одержимость, и не в яростную религиозность, и чтоб не плоско было, чтобы искрилось и живое, и чтоб всем — взрослым, детям, взрослым детям… Все же это мультик…

Мария такая, хочется ее назвать Машей или еще как-нибудь… Такая девочка, где-то в Крыму или где, развешивает мокрое белье… Солнце… Рыжий спокойный прогретый денек. И вдруг Ангел легонько — топ-топ. Такой трудяга, ему потом столько пришлось всего организовать… А крылья у него за спиной — как руки Алдашина, живут себе сами. И этот Ангел говорит Маше, нет, он шепчет Маше на ушко (мы не слышим, там все без единого слова, мы просто догадываемся):

— Маша… — шепчет он, — это… (…Ну и дальше шепчет.)

А Маша (смущенно): «Кто?! Я?!»

А наш Ангел: «Ну?! А кто?!»

Маша такая девочка хорошая, послушная, опускает пустой таз из-под белья на землю под деревья, идет в дом свой маленький, и тут — ой, Боже! Боже! — шум крыльев, и голубь! — трижды смотрела, сердце замирает в этом месте. Маша дверь — хлоп! Ангел остался в саду, и вдруг с дерева груша ему под ноги — тыдынц! На! Молодец!

Ангел: «О! Груша!» — поднял, обтер ее о рубашечку, надкусил и почесал дальше по тропиночке устраивать дела мира.

А тут Иосиф, крепкий, большой, надежный плотник — в дверь с инструментами своими в специальном ящике деревянном, а из дому голубь… Все непросто…

А потом — уже Вифлеем. Ливень, сумрак вечный, толпы людей, никто никому не нужен. Маша с большим животом, на ослике, Иосиф мечется — ночевать негде. И тогда он находит этот хлев и несколькими движениями своих сильных крепких умелых рук — раз-два! — и дверь подправил, и крышу заделал, и огонь развел. Что бы она делала без Иосифа, не представляю. И вот — кри-и-и-ик! — родился малыш.

Иосиф какой-то не в себе — его же можно понять — мучат его сомнения… А тут Ангел наш. Тот знакомый, который грушу ел… Он вообще уже совсем забегался, летит-летит, а на землю опускается, как неопытный парашютист, чуть не падает, ножки заплетаются.

Так вот, открывает он перед Иосифом Большую Главную Книгу, показывает пальчиком, мол, читай, а Иосиф только отмахивается, ай, мол, оставьте этих ваших книжек… И тут вдруг на небе появляется огромная Звезда, такая, как ромашка садовая, как засияет!

Ангел: «Ага! Ага! Ну?! А теперь?!»

Иосиф поднимает свое лицо, а глаза у него, как у Алдашина. Верней, как его правый глаз, — у Алдашина Миши глаза немного разные, как у многих талантливых людей… Такая в нем дегтярная ночь, сила и скорбь… И какое-то новое узнавание.

И вот несет Иосиф воду в деревянном ведре — набрал у водопада, и сам отхлебнул немного из ладони, несет он ведро, и это ведро тяжелое так перегнуло на сторону его большое плотное тело… И он несет-несет, тяжело ступая, откинув для равновесия свободную руку, а мы смотрим — несет — топ-топ-топ — несет — и думаем, а там, в хлеву, там, в люлечке, маленький мальчик… Мальчик маленький… Их же в Вифлееме посчитали — поставили две палочки, а их уже трое…

И вот Мария выливает воду в корытце или в ушат и так ладошкой поводила, и вдруг этот жест — локоточком в воду… Это с ума сойти! Ну откуда всякая девочка этот жест знает?! Я его увидела в три года, когда сестра родилась, и с тех пор его помню… Так и другие девочки… И вот Маша этим самым важным в мире жестом пробует локотком воду, а потом опускает в воду малыша, купает его и напевает…

Иосиф утомился, так измотался, что присел на солому, сбросил свои чуни, или что там, башмаки, пошевелил огромными ступнями, свалился горой и так аппетитно уснул — а на лице дневные тревоги, заботы, ответственность… Где она его такого нашла, этого Иосифа… Почему так мало о нем говорят и пишут?..

Конечно, волхвы, пастухи, рыбаки, звери, птицы, рыбы… Ангел наш — работяга — туда-сюда, туда-сюда, люди — они ведь в суете мирской и не замечают ничего, пока Ангел им Главную Книгу под нос и на Звезду пальчиком — тык!

Кстати, зайцы там — три, и все три с разными лицами, а один даже косой на нервной почве. От потрясения. Потому что там в процессе зайцы испытывают огромное потрясение: на одного из них Лев нападает.

Вообще, говорил же Флобер: «Мадам Бовари — это я». Говорил? Так вот, в этом мультфильме все — немного Алдашин. Иосиф прежде всего, Маша, Лев, Ангел, Рыба…

Да, как стали идти к Маше с малышом гости… А Иосиф присел на лавочке, которую сам и смастерил. Присел, наблюдает спокойно, мол, наше дело тут, на подхвате, если что…

А потом все собрались — и как пошли плясать… Наш Ангел и еще его два приятеля уселись на облачке неподалеку и наяривают на разных божественных музыкальных инструментах…

И тут Маша с малышом на руках выглянула и пальчик к губам: тс-с-с…

И наш Ангел тоже — вот понятливый парень! — тоже пальчик к губам, всем: тс-с-с…

Такое вот кино посмотрела… Трижды. Мультик короткий.

Это кукла. Ей уже надо присваивать звание героя за выслугу лет в разных семьях. Кукле лет шестьдесят. А может, и больше. Она — парижанка. С выразительным фарфоровым, совершенно не кукольным лукавым острым личиком, большими удивленными глазами, с роскошной черной шевелюрой, в облезлой соломенной шляпке. Она, сшитая из мягкой байки, уютно по-домашнему одета в платье а-ля пейзан с оборками и белые панталончики. Каждая семья, которая получает мадемуазель Жюльетт в подарок, делает что-то, какой-то вклад, продлевая ее жизнь. Кто-то пришивает к панталончикам кружева, кто-то подшивает разболтавшиеся руки-ноги, кто-то чинит шляпку…

Нам она досталась в подарок от Караташовых, когда Лине исполнилось пять лет, и Карташовы убедились, что Линка не будет над ней издеваться. Ее подарили с наказом любить и беречь, шептать ей в ухо девчачьи глупости и не оставлять одну. А главное, никогда не класть ее в темный шкаф, коробку, а тем более в полиэтиленовый пакет. Потому что она — живая.

Карташовым Жюльетт-Марион досталась как символ семейной реликвии от потомственного дворянина из Парижа. Светка Карташова оказалась его двоюродной внучатой племянницей. Старик их как-то разыскал лет сорок тому назад, прислав огромное письмо на французском языке. В том маленьком городе в Карпатских горах, где жила Светка, в то время не оказалось никого, кто смог бы это письмо перевести. В школах изучали немецкий и английский. Письмо отвезли в областной центр, и там в бюро переводов им отпечатали на машинке откровения старого дворянина: одиночество, печаль, любимая газета выходит на плохой бумаге, стал хуже видеть, волосы на макушке редеют. Экология, наверное, — размышляет восьмидесятилетний дедушка. И добавляет: «Да! Чуть не забыл! Вы у меня одни на этом свете».

Нужно было написать что-то в ответ. Во-первых, ответить на вопросы старика, во-вторых, дать понять: мы не претендуем, хоть и одной крови. У нас все есть.

В горах, если выпадал снег, дороги так заносило, что люди оставались долгое время как на острове. В областной центр можно было доехать только на вездеходе. Светкин отец ужасно изобретательный. Ему в голову пришла абсолютно гениальная идея — Лев Толстой, «Война и мир». Все письма там были написаны на куртуазном французском, а в сносках — перевод. И тогда они решили выбрать оттуда хотя бы пару фраз для вежливого ответного письма.

Все разбежались по комнатам, вооружившись томами Толстого, закладками и карандашами — отмечать подходящие места. Каково же было их разочарование, когда выбрать удалось всего две подходящие фразы: «Магазины пусты. Дороги непроходимы».

Старик стал звонить им.

— Бонжур, — говорил он тихим дребезжащим голосом, что означало: «Мне одиноко. Зрение падает. Макушка лысеет. Газета не радует».

— Бонжур, — отвечала Светка, что означало: «Магазины пусты. Дороги непроходимы».

— Же там, — говорил старик, что означало: «Да! Чуть не забыл: мы же одной крови!»

— Мерси, — отвечала Света, что означало: «Мы — одной крови, но нам ничего не надо».

— Оревуар, — прощался старик, что означало: «Позвоню еще, если буду жив».

— Оревуар, — это Света, что означало: «Конечно, конечно, звоните в любое время».

Именно этот вот Светкин титулованный двоюродный дедушка и прислал в подарок мадемуазель Жюльетт-Марион. Уже далеко не юную, но хорошо сохранившуюся девицу. С ней в компании выросла сама Светка, потом, подреставрировав личико и ладошки с растопыренными пальцами, она подарила ее своей старшей дочери Тане. Младшая Наташа только ей открывала все свои тайны. А потом кукла-ветеран была подарена Лине. И моя дочь приняла ее в качестве лучшей умудренной прошлым опытом подруги. Линкина бабушка, подремонтировав мадемуазель-пейзанку в очередной раз, вшила в ее мягкое тельце красное бархатное сердечко. И сейчас, когда на нее смотришь долго, кажется, что она дышит.

Ритка — ученица моей мамы. Они подружились на почве английского языка и еще на почве обаяния моей мамы и Риткиного чувства юмора. Они так хорошо дружили, что и дня не могли друг без друга обойтись. Надо сказать, что мою маму вообще очень любят все ученики. Есть у нас в доме одна фотография — виньетка выпускного класса. Выпуска 1964 года. Там все девочки (практически все они — наши с сестрой няньки) сфотографированы в одинаковых кофточках, очень стильных, импортных. Просто удивительно, где они столько таких красивых одинаковых кофточек раздобыли. Кстати, и фотография моей мамы была на этой виньетке. И мама тоже была в такой же стильной кофточке с бантиком. Так чтоб вы знали — это была одна и та же кофточка. Девочки надевали ее по очереди и фотографировались. Это была мамина кофточка. Теперь поняли?

Да, так вот мы с сестрой приняли Ритку практически в качестве старшей сестры. Родители часто оставляли нас на нее.

— Ри-ита! — орала я из соседней комнаты. — Как пишется: шыколад или шеколад?

— Шо! — в ответ Ритка. — Шоколад. А что?

— А ничё-ничё. Я пишу список, что ты мне должна купить, чтобы я не говорила маме, что к тебе сюда Олег приходил, и чтобы моя мама не говорила твоей маме.

Мы с сестрой писали:

Шиколад.

Рисовачку (эту книжку заказывала сестра, там надо было раскрашивать рисунки).

Свяжи нам платье для Кучинской (Кучинская — это была кукла-гимнастка).

Тут мы с сестрой расходились в желаниях, я хотела белое, сестра — красное.

Нарисуй нам бумажных кукол, чтоб вырезать им платья.

В воскресенье пойдем с нами гулять далеко, и чтоб ты нам рассказывала что-нибудь.

И тогда мы ничего не скажем маме.

А в конце я приписывала:

А когда ты уже окончишь институт, тогда привези мне складной зонтик, который из маленького делается большим-большим. И цветным.

У меня тогда был только смешной клеенчатый китайский зонтик на бамбуковых тростях.

И я получала свой шОколад на следующий день. И платье для куклы. И бумажных красавиц. Риткин брат Женя был художником, поэтому наши куклы были лучшие во дворе. И конечно, Ритка уводила нас гулять и рассказывала много чего интересного. Мы были страшными шантажистками. Хотя все это делалось только потому, что мы хотели, чтобы Рита принадлежала только нам. И никаким всяким Олегам.

Сейчас Рита со своим Олегом живет в Бангладеш. Пишет мне удивительные письма. Там, в Бангладеш, к ней в дом пришла собака. Пришла, стала ненавязчиво кокетничать, юлить, подлизываться. Рита долго крепилась, держала нейтралитет, мол, я тебя не знаю и знать не хочу. Но собака была с характером и дело свое знала очень хорошо, она принялась защищать Ритку от муравьев и соседей. И однажды Ритка расслабилась, ну была в хорошем настроении и ей подмигнула. Собака поняла это как входи, живи, чувствуй себя как дома.

Ритка наша добрая и очень красивая. Она как улыбнется на базаре, там у бенгальцев температура сразу повышается. Продавцы все бросают и за ней несколько километров бегут, чтобы всучить какой-нибудь залежалый товар за бесценок, но втридорога… И Ритка на третьем километре такого преследования обычно жалеет бенгальца, ну что он, маленький, бежит, тряпками размахивает и лопочет — они ведь все костлявые, коричневые, ленивые — останавливается она резко, оборачивается, бенгалец ей в объятья — шмяк! И застывает, как в раю. Ритка аккуратно бенгальца от своей роскошной груди отпихивает и вежливо спрашивает:

— Ну?! Какого черта?!

А тот как начинает перед белой красавицей хвастаться своим товаром, он же на себе тянул все три километра, когда за Ритой бежал. Это в плохие дни. А в удачные за Риткой бежит полбазара. Их даже не останавливает, если Рита в машину садится, — они тогда догоняют автомобиль и в окна стучат зазывно, мол, отвори потихоньку калитку… И покупает Ритка у них какую-нибудь циновку там или еще что-нибудь. На такой вот циновке поселилась у нее та самая большая длинная толстая и желтая собака. Как, вы думаете, можно назвать большую длинную толстую и желтую собаку? Правильно, Банан.

Банан отличался добрым нравом. Исключительной верностью. И проявлял стойкую любовь к мусульманским обрядам. В преддверии рассвета он очень торопился во двор и внимательно смотрел на минарет, что высился неподалеку. Как только туда взбирался муэдзин, Банан не мешкая откашливался, плотно усаживался на хвост и принимался вдохновенно вторить, распевая во все горло сладостную хвалу Аллаху. За что неоднократно был бит оскорбленным местным населением. Но пристрастию своему не изменил. Даже самая вкусная котлета, даже очаровательная соседская болонка-француженка Корова не могли отвлечь Банана от любимого занятия восхваления Всевышнего.

Обо всем этом мне рассказывала в своих письмах наша Ритка. Но я это пишу только для того, чтобы вы поняли, какая она замечательная. Она ведь с самой своей юности ездит по всему миру, и не праздно путешествовать, а работать. Ритка — переводчик. И вот однажды, когда она работала со своим Олегом в Египте, там случилась война Судного дня. И красавицу Ритку, главное — как сказал один военный летчик — стратегическое оружие нашей страны, красавицу блондинку с сияющей улыбкой и синими глазами, Ритку и еще пятнадцать жен советских специалистов, которые оставались там, в Каире, ночью на военно-транспортном самолете эвакуировали из Египта. Их самолет опустился на пустынный военный киевский аэродром. И когда самолет сел, это было в начале октября, и Ритка стояла там, на пустынном аэродроме, одна, растерянная, с будущим сыном Павликом в животе, тогда она разревелась, что для Ритки большая редкость. Так вот, в маленькую сумку, в которую ей велели собрать САМОЕ НЕОБХОДИМОЕ, Ритка кинула документы, медицинскую свою карту, тюбик губной помады, пачку салфеток, пакетик мятной жвачки и новенький прелестный японский зонтик. Для меня.

Однажды я пришла к подруге Свете утром пораньше… Часов в одиннадцать. А у нее в доме как будто Мамай прошел. И не ногами прошел, а на лошадях проехал. И не просто проехал, но еще и пожил с недельку. И не один, а со всей своей ордой….

Светка с дочкой Катей, лохматые, заспанные, в ночных сорочках, сидят посреди этого всего великолепного беспорядка, шелковыми нитками вышивают на пяльцах и беседуют неспешно… Про элитарную культуру…

— О-о-о… — говорю. — Девочки!!! Молодцы! — говорю. — В таком бардаке еще хорошо на арфе играть. Или на виолончели. «Элегию» Массив. А еще лучше, если вдруг, скажем из кухни, оперный солист во фраке появится и начнет петь.

И Светка не нашла ничего умнее, чем вот посреди всего этого пожать плечами и сказать:

— Ой, ну ты вообще на своей опере чокнулась…

Я чокнулась, а они с Катькой — нормальные!

Но, между нами, они правы…:

Любите ли вы оперу? Как люблю ее я? Слушать, смотреть… Но особенно петь сама… Давно, когда я училась в школе, в квартире над нами жил мой преподаватель математики Владимир Иванович. Такой деликатный человек. Он прекрасно понимал, что никакой Складовской из меня не получится никогда, тем более Кюри… Ему неудобно было как-то ставить мне тройку или четверку по алгебре и геометрии. Потому что я писала такие сочинения, что на областных олимпиадах сбегалась вся профессура посмотреть на дерзкого, нахального подростка в здоровенных очках, который крупным смелым округлым почерком уверенно излагал, что Пушкина и Лермонтова убило светское общество, в состав которого, по моему мнению, входил император всея Руси, Сталин, Гитлер, американские империалисты, а также под шумок вставила я в тот список и нашу учительницу астрономии Коронар Ливию Петровну, героическую безрадостную женщину, участницу большевистского восстания на молокозаводе «Сыр Бессарабии» в 1939 году. Вписала, чтоб ей было неповадно тыркать твердым согнутым указательным пальцем в макушку друга и одноклассника моего, Гарика. А Дантес, к слову, писала я, тут совершенно ни при чем — так, ничтожный волокита, легкомысленный угодник и вообще, абсолютно лишний человек. И потом целая комиссия приезжала к нам в школу проверять секретаря парткома нашей школы большевичку Коронар Ливию Петровну — какое она проводит коммунистическое воспитание среди меня, даже не члена ВЛКСМ, ученицы, которая написала странное, но любопытное сочинение на областной олимпиаде по литературе, за что прогрессивное крыло университета даже выдало мне почетное второе место в области и подарило две книги. Одну очень смешную книгу — «Ленин в произведениях художников Средней Азии», где Владимир Ильич на всех картинах был похож на добродушного киргиза… А вторую — не такую смешную, толстый том «Кукрыниксов». А я вообще-то хотела Бидструпа. Но Бидструпа мне потом мама купила.

Конечно, такой прославленной в школе личности, из-за которой произошел раскол во взглядах не только на литературу в университете, но и на воспитание в нашей семье — между мамой и папой — пороть меня или не пороть за инакомыслие — такой подозрительной особе, конечно, нельзя было ставить «четыре» или «три» по математике, потому что мало ли что я могла бы написать потом и куда, в какое общество глумливо включить и самого Владимира Ивановича. И когда однажды мы, Владимир Иванович и я, столкнулись в парадном при ежевечернем ритуальном выносе мусора, то тут же подписали мы конвенцию, а проще говоря, по-тихому договорились, что он мне — «пять» по математике в аттестат, а я не буду называть в своих сочинениях его фамилии, а в виде бонуса не буду подходить к роялю после телевизионной информационной программы «Время», а тем более петь. Потому что однажды, когда я пела арию Оксаны из оперы Петра Ильича Чайковского «Черевички» в пол-одиннадцатого вечера, у Владимира Ивановича раскололась пополам громадная дорогущая хрустальная ладья, прямо на столе. И все они — Владимир Иванович, жена его, директор плодоконсервной фабрики Вероника и дочь Инна, такая красавица, как не знаю кто, — они все пережили жуткий стресс.

— У твоей ли дочки новая сорочка. Узо-о-ора-ми шита у твоей ли до-очки… — голосила я оглушительно и вдохновенно. В ванной. — …Косы перевиты шелковою ле-е-нтой, а на белой ше-е-е золото-мони-исто…

Я вообще-то везде могу петь. Я мечтала стать большой толстой оперной дивой. Чтоб боками сдвигать колонны, когда выходишь на сцену, чтоб кушать что попало на ночь, причем для дела. Чтоб все мои начальники строго меня спрашивали:

— Поела ли ты на ночь? Вкусной калорийной еды, хотя бы вареников с картошкой, чтоб быть потолще?!

Я бы и в жизни пела бы и пела, в автобусе, в очереди, в роддоме, на рынке, на железнодорожном вокзале. На вокзале особенно, там ведь такая акустика. Вот пела бы по железнодорожным вокзалам. Это были бы триумфальные гастроли… В аэропорту тоже можно… Да, пела бы и пела. Если бы только была уверена, что окружающий народ не вызовет «Скорую психиатрическую помощь».

Хотя… Вообще-то я трусиха, и если уж делать карьеру певицы, то я бы выбрала хор. Да, я бы пела в хоре. А в хоре, если уж очень боишься, можно же вообще не петь — так, вышла, спряталась за чужими спинами и широко разеваешь рот…

Представляете, если, например, в «Хованщине» трусихой в хоре была бы не одна я, а… все… Или почти все — кроме одного кого-нибудь… Н-да…

Но петь-то можно и не на сцене, правда?

В соседней с нашим домом аптеке работала женщина-провизор — большая, могучая, такая красивая, на двух крепких ногах. Спросишь капли от насморка. А она в ответ поет:

— Капли от на-а-сморка. Сейчас-сейча-ас. Сей-час!!! Сорок пять копе-е-е-ек!

Честное слово, я не вру! И я стала туда заходить по поводу и без повода, слушать, как она посетителям поет. И тихонько ей подпевать. В терцию, кварту, в унисон или как попадет. Как когда.

— Бальзам Шостако-о-вского. Сейчас-сейча-ас. Сей-час!

— Средство от поно-о-о-са… — тщательно выводили мы с ней вдвоем, ласково и понимающе поглядывая друг на друга. — Три раза в де-е-ень…

А потом случилось неожиданное — ей сделал предложение один англичанин, такой милый, интеллигентный. Он приходил в аптеку и просто ею любовался, как она грациозно, переваливаясь с одной толстой ноги на другую такую же, двигается там у себя в аптеке за стеклянной перегородкой. Он приходил, замирал и часами стоял. Стоял и любовался. Она сначала его боялась, думала, что это наркоман какой-то, а потом поняла, что это же она ему просто нравится… Такой приятный человек оказался. Толстый тоже, увалень, лысый, ну очень обаятельный, с хорошей улыбкой. Ах да! И со слуховым аппаратом… И она уехала, живет сейчас в Вуллере, не знаю, поет, нет, не знаю… Наверняка поет, это же навсегда…

Так что музыка гораздо правдивее слов. Но в нашем городе не было оперного театра. В музыкальной школе мы, конечно, пели на уроках музыкальной литературы. И нет чтоб хор цыган из «Трубадура» как грянуть вместе, чтоб стекла звенели в окнах… «Кто укра-а-сит жизнь цыгана? Ла зингарелла!» Нет. Нам совсем не давал оторваться как следует, душу отвести Борис Степанович, наш преподаватель.

Кислыми голосками напевали мы тихо-тихо:

В Черновцах, повторюсь, не было оперного театра, но был любительский… Театр этот оказался так знаменит, что в нем частенько пели профессиональные певцы, и приглашение даже считали честью, потому что приглашали не всех.

В то время, о котором пойдет речь, когда я была молода и довольно симпатична — так считала моя мама, — я ловила молодых людей на бабочку. Прекрасное занятие, скажу я вам, прекрасное. У меня была изящная брошь в виде бабочки из венецианских кружев, которую мне в подарок на шестнадцатилетие прислал мальчик-болгарин Олег. Его мама так любила русскую культуру, что назвала дочь Аксиньей в честь Аксиньи из «Тихого Дона», а сына — Олегом в честь вещего Олега, князя. Мамы наши где-то отдыхали вместе и заочно познакомили нас, своих детей. Князь немедленно запал на мою фотографию, изъятую его мамой из походного блокнотика моей мамы, и прислал свой портрет, где он, коротенький, упитанный, с круглым животом и пышными кудрями, стоял, аппетитно обнюхивая какой-то живописный куст с мелкими цветами… Наверное, думал, вот какой я тут весь в кудрях херувим, она посмотрит на меня, такого гладкого, толстенного красавца — и все! Он и прислал мне коробочку с драгоценной бабочкой, на коробочке вязью было написано: «Винаги с теб», что означало: «Всегда с тобой». Сестра моя Лина кивнула головой и констатировала:

— Все понятно. Втрескался… — Сказала и нацепила мне бабочку на предплечье.

— Так не носят, — возразила я.

— А придется, — с угрозой сообщила сестра, как о решенном деле, — так интересней…

«Так интересней» — это для меня неоспоримый аргумент!

Кстати, с вещим Олегом я дружить не стала. Потому что на вопрос «Любишь ли ты оперу, как люблю ее я?» Олег авиапочтой немедленно прислал короткое письмо: «Терпет оперу нимагу!»

И кто его заставлял терпеть?.. Словом, с Олегом нетерпеливым я не подружилась, но бабочка на память осталась.

Сестра моя оказалась права. На эту бабочку стали ловиться молодые люди. К тому времени я уже сформировалась в миловидную — так считала мама, — довольно миловидную, но долговязую и угловатую девушку.

— Ой, девушка, девушка, у вас бабочка на плече!

— Это брошь…

— А-а-а… А почему вы ее носите на рукаве?

— А где?

— На… Ну, на этом самом… На этой… На…

— Она сама села…

— А-ха-ха! Смешно… А что вы делаете сегодня вечером?

И главное, сестра меня все время умоляла, чтобы я не спрашивала про оперу на первом же свидании. Я старалась — крепилась изо всех сил, но потом, особенно после глотка шампанского, или если красивый закат там, или если мальчик был очень уж мне мил, меня прорывало, и я начинала делиться, какое изысканнейшее действо — опера. Вот представьте, говорила я молодому человеку, героя убивают, так? Мальчик послушно кивал: так. Уже выстрелили в него из старинного ружья — ба-бах! — так? Мальчик опять опасливо кивал. А он, этот герой убиенный, стоит и поет, и поет, и поет отчаянно… Ну потом уже, конечно, падает. Но слушатель переполняется наслаждением. И от красоты музыки, и от силы голоса нежного, и от звука дивного совершенного последнего затихающего — а-а-а-а-а…

Мальчики обычно после такого представления быстро давали деру, один за другим… И даже моя миловидность не помогала…. Так что, может, моя подруга Светка была частично права, что я чокнулась на почве любви к опере.

Но однажды на бабочку поймался мальчик Саша Бирадзе, рыжий и очень застенчивый… И после вопроса «что-вы-делаете-сегодня-вечером?» Саша вдруг робко спросил:

— А любите ли вы оперу?

— Я согласна! — немедленно выкрикнула я, чем очень смутила Сашу.

Он осторожно добавил:

— Я сам вообще-то оперу — не очень, но вот моя мама… Она…

Сашкина мама, как оказалось, пела в том самом самодеятельном, но знаменитом народном оперном театре во Дворце культуры текстильщиков. Давали премьеру «Мазепы» Чайковского. Сашкина мама должна была петь партию мамы. То есть партию матери пела Сашина матерь… Ой, то есть… Ну словом, вы меня поняли — Сашина мама по имени Любовь Бирадзе пела партию Любови Кочубей, супруги Кочубея.

Кто там в чем был виноват, кто кого там завоевывал с политической точки зрения — это вы меня не спрашивайте. Мне всех было жалко — потому что все они были просто люди со своими любовями, бедами, слезами, слабостями… Передрались как дураки какие-то, натворили бед по недомыслию и наподставляли друг друга как только могли. И непонятно ради чего… Нет, понятно — эти мужские амбиции, кто главнее, кто важнее… А там сверху всех Петр Первый был, тоже не сахар человек. Конечно, новатор и все такое, но нагородил!.. Ой, оставьте — политика… Какая политика?! Просто все они, эти мужчины, все без исключения, хотели сами ходить по красным дорожкам навстречу послам иностранных держав, махать приветственно рукой с коня, говорить: «мой народ, моя нация», а не стоять в сторонке за чьим-то могущественным плечом, скинув униженно шапку долой. А Мазепа ведь к тому же у Кочубея дочку отобрал… И там вообще не разберешь — то любит ее без памяти, то вдруг куда-то ушел. Ну как все мужчины, словом. Сначала жить без тебя не может, а потом рыбалка, сауна, охота, друзья… А она сидит одна-одинешенька, в окно смотрит, ждет. Так и с Мазепой. А что, он же обычный мужик был. Ну гетман. А что, гетман не человек, что ли?.. Словом, все как всегда со времен Трои — обвинили, конечно, во всем женщину. Они, эти мужчины, странные существа, почему-то уверены, что будут жить вечно, и совсем не думают, что вот-вот — уже и о душе надо поразмышлять. А тут будильник — дзын! — пришла пора… Вот вкратце, если вы поняли, примерно об этом опера.

К началу мы с Сашкой приехали прямо из университета, и я неосмотрительно сдала в гардероб свою сумку с учебниками и конспектами, где у меня еще лежал и носовой платок. Ну так случилось, потом я об этом очень пожалела, но было поздно. Мы выпили в буфете чаю с булочками и уселись в зале. Лукавая бабулька подплыла к нам и радостно предложила молодому человеку взять девочке программку… Сашка взял.

Ой, ребята… Сначала было очень смешно… Как эти вот, вправду сказать, восхитительные певцы, все, ну все, с фамилиями Ушаков, Сынжерян, Капустина, Розенбойм, Штурм, Тененбаум, Бирадзе, указанные в программке, как они в вышитых сорочках сурово заголосили:

Тененбаум и Бирадзе: «Москаль проклятый…» А? Как вам вообще? А? Н-да… Текстик еще тот, спасибо Александру Сергеевичу.

Там, как оказалось, еще пели мои знакомые мальчики из музучилища. Они пели партии сердюков. Это у них там было что-то навроде охраны или ОМОНа. Но назывались — сердюки. В красных шароварах, с саблями и в таких шапках с красными хвостами — не знаю, как они называются.

Эти мальчики — Гриша Постельник, Илья Шапочник и Саша Потируха — три друга-скрипача… Я с ними познакомилась прошлой весной, когда наш факультет и струнный отдел музучилища бегали кросс в парке Шиллера…. Эти трое такие стояли худенькие, жалкие, с тощими, бледными, жидкими ножками в своих спортивных трусищах бесформенных и жалобно справлялись у тренера, куда надо бежать, как быстро и зачем… И на вопрос, как будут ставить зачет, на время или кто первый прибежит — тому поставят, тренер Лебедев, сам довольно неспортивный какой-то, кстати, как застоялый конь, со скрипящими и стреляющими коленями, оглядел горе-спринтеров и ответил язвительно:

— Кто дойдет, тому зачет.

И махнул флажком.

И мы пошли. Доходить. С нами двинулась еще парочка доходяг из нашего иняза и две пышные виолончелистки. Мы долго доходили этот кросс, потому что трасса была длинная, парк — красивый, заросший и тенистый, на улице стоял май, а мы знакомились, болтали обо всем, шли не спеша и пели «Аллилуйю» Моцарта и колыбельную из «Порги и Бесс» Гершвина. И пришли, когда наши преподаватели уже хотели вызывать милицию с собаками, чтобы нас искать. Зачет нам не поставили.

Так вот, эти трое моих друзей по несчастью в парке Шиллера грозно рявкали со сцены Дворца культуры текстильщиков:

И очень хорошо пели. Клянусь казацкой своей честью — они все очень хорошо пели. Они пели так, что я даже забыла про их неспортивные коленочки, как у кузнечиков, и узкие плечи…

И вот еще… Знаете, я им вдруг, неожиданно даже для самой себя, поверила… Буквально сразу во все поверила… С самого первого звука. Конечно, не было богатых декораций, а всего лишь какие-то робкие символические намеки. Не было огромного хора и живых коней, как в больших театрах, не было богатых костюмов, не было оркестра, а всего лишь два рояля. Но те два пианиста играли искусно, внимательно и очень чутко. А главное — певцы, приглашенные из оперы. Они так пели, что мы все, кто их слушал, напрочь забыли, что это фармацевты, учителя, врачи, ученые, студенты…

На роль самого Мазепы пригласили заслуженного артиста Украины Семена Шкургана. Кто не слышал о Шкурганах, отце и сыне, это ваша беда — рыдайте в рукав, ничем не могу помочь, поскольку оба они сейчас в Варшаве. Сын поет заглавные партии и гастролирует по всему миру, а отец, тот самый Семен Шкурган, который почитал за честь петь в оперном самодеятельном театре Дворца культуры текстильщиков, преподает в Варшавской музыкальной академии. К слову, — так меня это смущает — держава наша могучая почему-то не может обеспечить достойную жизнь для великих оперных, балетных, пианистов, скрипачей… Поэтому символ, по которому узнают страну, как, например, Кабалье в Испании или Каррерас в Италии, это не Шкурганы, отец и сын, а сомнительная певица в блестящем халате со звездой на голове, с маленьким скрипучим мальчишеским голосом, непристойным юморком, сопровождаемая повсюду сельской мамой-старушкой откуда-то с Сумщины, старушки конфузливой и в пальто в любое время года.

Ох, как же мне повезло в тот раз! Как повезло!

Недаром говорят: музыка — льется… Когда вышел Семен Шкурган, упование и награда нашего великого старинного города Черновцы, Семен Шкурган, когда он стремительно и величественно вышел, наполненный звуком, то баритоном своим густым чарующим просто залил, затопил весь зал. Мелко трепетали подвески на старинной люстре, дрожал и плыл воздух, сотрясались стекла в окнах. Вот куда надо было учителю моему, Владимиру Ивановичу, и жене его, красавице Веронике, принести пару десятков хрустальных изделий из своего серванта для полного эффекта. С каким ослепительным звоном они бы полопались в мелкие брызги от восторга и упоения!

Ой, бесполезно… Разве можно описать, как он пел… Разве можно… Как он пел!!!

— Тиха украинская ночь, — пел Мазепа, утомленный, пожилой и нестерпимо прекрасный, —

А потом, ребята, наступило «вааще». Как сказала одна прелестная девушка, изящная, утонченная, очень красивая, разглядывая восхитительную акварель в выставочном зале. Она взглянула на меня огромными глубокими очами, полными слез, сглотнула взволнованно, прижала руки к груди, помотала головой, сжав плотно губы, и вдруг выдохнула: «Ну капец вааще, да?»

Так вот, это был реальный капец вааще… Вааще. Подлинный вааще.

Сашкина мама, та самая Люба Бирадзе-Кочубей, пела дуэтом со своей дочкой Марией. И я поняла, почему все профессиональные оперные из нашей филармонии, из Киевского и Львовского оперных театров с удовольствием приезжают петь в черновицкий Дворец текстильщиков:

Ой, вот тут я уже совсем не выдержала — и безутешно расплакалась… просто навзрыд… А платка у меня не оказалось совсем. А был только случайный троллейбусный талон в кармане юбки. И этим талоном, обливаясь слезами, я вытирала нос и потекшую тушь на ресницах… И дедушка какой-то, рядом сидевший, впоследствии оказавшийся Сашкиным дедушкой, свекром Любови Кочубей-Бирадзе, протянул мне клетчатый платок и разрыдался со мной… И мы с ним дружно ревели в противоположные углы платка, не стесняясь… Это невозможно было выдержать.

После долгих аплодисментов Сашка привел меня к своей маме в гримерную. Любовь Бирадзе еще в костюме, в своей вышитой сорочке сидела, подперев ладонями лицо, уставившись на себя в зеркало, и тихо плакала. И я опять разревелась от всей души. И Любовь вскочила нам навстречу и растроганно меня обняла. Я обняла ее тоже, и за ее плечом, вдруг подняв голову, случайно увидела, как дедушка Бирадзе, с которым мы делили в зрительном зале один носовой платок, одобрительно и ликующе показывал Сашке поднятые кверху большие пальцы, мол, внучок, вечер — люкс, опера — люкс, твоя мама — люкс, твоя девочка — люкс, жизнь — люкс!

К слову, все время, пока шла опера, Сашка ерзал и скучал. Краем глаза я видела, как он сползал с кресла, укладывая голову на спинку, разглядывал люстру, как он вертел головой, рассматривая других зрителей, как он отчаянно зевал и боролся с дремотой… Словом, прямо там я поняла, что, несмотря на его прекрасную гениальную маму Любовь Бирадзе и моего сотоварища по носовому платку дедушку Бирадзе, нам с Сашкой совсем не по пути. И когда он вызвался меня проводить, я ему так и сказала:

— Александр! Нам совсем не по пути. Не по пути… — и тут же добавила: — А можно я приду к вам… как-нибудь… в гости? Ну то есть не к тебе, — тут же спохватилась я, — а к твоей маме… И к твоему дедушке…

— Нельзя! — гордо и обиженно ответил Сашка и добавил: — Раз так!

Ну вот… Пару раз я заходила в университетскую библиотеку, где работала Любовь Бирадзе, чтобы завести с ней разговор об опере. Но она там всегда была занята, делала вид, что меня совсем не узнала, и потом, она ведь не пела в библиотеке, как знакомая моя женщина-провизор, а наоборот, говорила строгим бесцветным голосом. И трудно было поверить, что она тогда в Доме культуры текстильщиков, блистательная и страстная, могла вызвать такое неподдельное волнение всего зала, ну, конечно, кроме своего дитятки Сашки…

Вот и все… Дом культуры текстильщиков потом закрыли, и там обосновался Дом политпросвещения. Текстильщикам, наверное, опера была не нужна… А политически грамотными обязаны были быть все… В то время.

Я уехала… Потом вообще все изменилось… Слышала, что Бирадзе, вся семья, во главе с дедушкой уехали сначала в Израиль, потом в Канаду.

Лица их почти совсем стерлись из моей памяти, но я хорошо помню ее, Любови, голос, ее восхитительное меццо-сопрано. И если бы вдруг когда-нибудь судьба опять свела нас, я непременно узнала бы ее по голосу, конечно, только в том случае, если бы она пела. Потому что сколько я потом смотрела и слушала оперу в исполнении лучших оперных мира — в белых шарфах и смокингах, в бархатных нарядах и роскошных кринолинах, с участием гигантских симфонических оркестров, — такой искренности и чистоты звука я не слышала никогда. И никогда больше так открыто, неподдельно и абсолютно не контролируя себя и свои эмоции, не сопереживала.

А бабочка? Та самая? Она куда-то делась… То ли я ее потеряла… То ли кто-то ее тихонько стянул с моего рукава где-то в троллейбусе или автобусе… А может, она сама улетела… Все-таки потом началась осень.

У каждого есть Любимая Книжка. Вряд ли вы поймете, Иллария Михайловна, но я постараюсь объяснить. Это не значит, что мы больше ничего не читаем. Иногда статус Еще Одной Любимой Книжки приобретает новая книга или даже целое собрание сочинений. Но это не значит, что Ту Свою Любимую Книжку мы любим меньше…

С нее, с Моей Любимой Книжки, надо начинать день. Прямо на рассвете. Рассвело, ты быстро вскочил, сварил себе кофе и — прыг! — обратно в постель с чашечкой, пьешь кофе и читаешь. Вот это я понимаю. Достойная трата времени. А если прямо на рассвете надо выходить из дому и ехать на форум, конференцию или — боже упаси! — съезд и слушать там всякие непристойности, это ужасно. Спасет тебя в данном случае, только если ты прихватишь с собой Любимую Книжку.

Приезжаешь, садишься, достаешь Книжку и… тебе по плечу оловянным пальцем — дыг-дык, мол, Марианна Борисовна, вы приехали сюда за казенный счет глобальные проблемы решать или книжку читать с лодкой на обложке?! Да, соглашаюсь, недостойно я себя веду — отвечаю под ваши одобрительные кивки профсоюзного деятеля с тяжелой кормой и таким же глазом, Иллария Михайловна, нельзя Мою Любимую Книжку читать здесь, недостойна она… конференция ваша, чтоб здесь Эту Книжку читать. Ее надо — на берегу пруда, под шорох сосен или как Миша, один, есть у меня знакомые Миша и Надя.

О них надо отдельно вообще писать. Так вот, Миша — ох умеет счастливым быть, ох умеет! — бутерброд из душистого черного хлеба с сыром, чашка сладкого чаю с конфетой вприкуску, в печке дрова потрескивают, притомившаяся Надя на диване сладко посапывает, ходики тик-так — вот это как раз та самая компания для Моей Любимой Книжки с лодкой на обложке, а не ваш форум…

А с другой стороны, ну что делать на таких форумах, как ваш, Иллария Михайловна?! Сидишь, бывало, и мысленно целишься в докладчика, как лучше его пришлепнуть, в какое конкретное место, чтоб он уже заткнулся, — такие вот кровожадные мысли приходят в голову. Ну, вообще. Вас же не книжка моя расстроила тогда, признайтесь себе, Иллария Михайловна. Не книжка.

Вы мне позвонили, мол, прическу сделать не забудьте, пожалуйста, Марианна Борисовна, и поприличнее оденьтесь. Нет, я, наверное, произвожу впечатление уголовницы, которая может в тренировочных штанах с пузырями на коленях явиться на конференцию, конечно, да. Вы могли бы ожидать от меня чего угодно, Иллария Михайловна. Конечно, я могла бы прийти лохматая, и под хмельком, и с синяком под глазом, почему нет? Кх-кх, н-да… Но для вас, Иллария Михайловна, я сделала исключение — надела новый свитер цвета топленого молока… И волосы мои пахли лугом и блестели, и мерцали, и перекатывались волнами на плечах, как вам и во сне не снилось. И что? Вы за меня порадовались? Для вас же старалась… Хмыкнули так неодобрительно и глазом сверкнули недобрым…

Кстати, Иллария Михайловна, о прическе. Однажды я пришла на родительское собрание в класс своего сына, одиннадцатиклассника Даниила. Опоздала немного, вошла в класс, свободной оказалась только первая парта, куда я и села. И вдруг учительница химии встает и говорит, вот, мол, хорошо, что вы пришли, родительница Даниила, хорошо. А то вас не допросишься вообще никогда, а тут вот — очень кстати вы наконец соизволили, пришли, явились — не запылились… И сын ваш высокомерный, и в окно смотрит, когда я, заслуженная учительница, объясняю новую тему, а подымешь его, он всегда все знает. И никогда помощь свою не предложит, чтоб пробирки или спиртовки в лаборантскую отнести, тетрадки в учительскую… Словом, не нравится он мне…

— Нет, а как ты хотела?! — успокаивает меня Валентина Григорьевна, классный руководитель моего сына, одиннадцатиклассника Даниила, — она, химичка заслуженная, сегодня целый день в школе, в синтетическом темно-синем платье 60-го размера в жару, с ее-то 102 килограммами авторитета! Целый день. А ты мало что дома сидишь в декретном отпуске с маленькой девочкой, явилась сюда в возмутительно открытом салатовом платьице с ромашками и рукавчиками-крылышками, пропорхнула к первой парте, опустилась легко, как бабочка, на сиденье, тряхнула гривой своей с отливом рыжим, все мужчины уже вообще забыли, для чего пришли. И ты хочешь, чтобы после такого она твоего сына похвалила?!

Это я к тому, что, Иллария Михайловна, лучше бы вы меня не предупреждали по поводу сделать прическу… Ну зачем вы… У вас у самой же настроение и испортилось… И что вы сделали?! Вы цапнули Книжку! Вырвали Мою Любимую Книжку из моих рук и унесли к себе на сцену в президиум… То есть вы, неисправимая заслуженная профсоюзная работник, как вы сами о себе говорите, со стажем «стописят» лет, забрали у меня Книжку, как учительница начальных классов забирает у двоечника подшипниковые шарики, его неоспоримую драгоценность, выменянную на два «Сникерса», с которыми он увлеченно играет на уроке природоведения, не слушая новый материал.

Ну хорошо, дальше. Народу понаехало на тот клятый форум — ужас. Меня так это удивило. Как можно хотеть участвовать в заседании… А все почему? Люди нормальные, они же обычно с неохотой на всякие такие конференции ходят. Это раньше стремились — как партийный съезд, так книги хорошие по четыре в одни руки с нагрузкой, колбаса сервелат в буфетах, по две палки на одного делегата, а на приглашенного — одну… Все хотели тогда делегатами или приглашенными на партийный или профсоюзный форум, все. Споры шли, люди друг на друга сигналы писали, мол, он на оккупированной территории жил, а вы его на съезд посылаете за колбасой и книгами из Кишинева издательства «Зорилей».

А сейчас какая в них, в этих сборищах, выгода?

И что? Холодина стояла, как будто земля к нам полюсом повернулась, а мы все туда и перекатились. Мы с приятельницей Таней Храменко приехали замерзшие, а у входа вдруг угощают всех кофе, и не простым, а с коньяком. Вот это да! Непонятный такой жест оказался потом понятным, потому что выборы шли. У нас в стране, кто не знает, это такая национальная забава, выборы. И если кофе дают, а еще и с коньяком, — точно выборы. Такая примета. А приятельница моя, Татьяна Максимовна, как хряпнула этого кофе — ей не надо много, — и сразу захмелела, быстро и неприглядно. Да мы обе пригорюнились, я — что у меня Книжку отняли и так унизили, что прямо ни в какие ворота, а Танька — безобразно пьяная — мне сочувствовала. Сначала она агрессивно кулаками размахивала, мол, пойду, отберу, дам по шее. Танька! Даст по шее! Я даже развеселилась. Даст по шее! Метр сорок два на каблучках… И это еще если мухлевать, а на самом деле — метр сорок один. «А я подпрыгну! — не унимается Танька. — Подпрыгну, достану, дам по шее и удеру…»

А тут вдруг громко Танькину фамилию произносят: Храменко. Я Таньку — тырк в бок! Таньк! Тебя!!! Вон, со сцены тебя… Танька, нет, ну дает! Совсем уже! Она вдруг вскочила, одернула юбочку и поперлась на трибуну, черт ее знает зачем, так вдруг шустро дунула, что я не успела ее задержать. Цокает она каблучками, деловито так чешет на трибуну, мелко перебирая ножками. И все на нее смотрят и думают, чего это она на трибуну пилит, ее же всего-навсего в составе счетной комиссии назвали… А я просто похолодела, ну, думаю, влипли — как она выкручиваться будет…

Думаю, вылезет сейчас на трибуну, разгладит кофточку на плечах и так проникновенно: «Вот стою я тут перед вами, простая русская… Ой, нет…» Интересно, а кто Танька по национальности?.. Вот никогда не задумывалась, кто есть кто по национальности.

Однажды, кстати, Иллария Михайловна, пригласили нас на свадьбу. Женились дети одного большого начальника. Потом после свадьбы чего-то отцы поссорились, не поделили, и отец жениха отлупил отца невесты. А жених, в свою очередь, отметелил своего тестя, ну, потом мамаши друг другу наваляли, и дети развелись сразу. Но свадьба была широкая, с тремя оркестрами гуляли.

Один из оркестров — настоящие гуцульские «троисти музыки». И стали они наяривать — всякие гуцульские коломыйки играть — кто из гостей больше споет. Я так разбушевалась, размоталась юбкой, пела-пела — и всех победила. А руководитель этого оркестра и говорит, по-отечески, очень осторожно и даже несколько брезгливо, положив тяжеленную руку мне на плечо, говорит своим музыкантам и гостям: «Ач! Дывиться, хлопци! Жидивка, а наших писень знае!» И обижаться тогда или плюнуть — не знала, как поступить. Стала смеяться. Недаром же пела наша легендарная черновицкая певица Сиди Таль: «Лахн из гезунт». Что означает «Смех, хлопцы, — это здоровье!». Про «хлопцы» это я загнула, но это чтоб именно вам было понятно, Иллария Михайловна. Так что посмеемся сейчас вместе — жизнь короткая, потом жалеть будете, а уж настанет «не смешно».

Ну, вернемся к форуму.

Танька уже на сцену вскарабкалась. И тут она, видимо, быстренько протрезвела и поняла, что весь зал умолк и страшно заинтересованно наблюдает, чего это она без дела по сцене ошивается. Она, ну и молодец, как будто так и надо, подошла к солидному дяденьке в президиуме, что-то прошептала ему на ухо, он так на нее посмотрел, кивнул, она тоже ему кивнула, подмигнула и ушла в кулисы куда-то… А уходя, вдруг изогнулась, вытянулась, чуть ли не улеглась на стол президиума, каким-то вороватым обезьяньим движением что-то стянула, скинула себе в сумку, опять поправила юбочку и скрылась в кулисах!!! Весь зал просто замер. Ну чисто Мата Хари, такая загадочная! Вот, думают, чего она поперлась?.. Что ж такого она могла сказать?.. Что ж такого она стянула со стола?.. Я думаю, и все думают, и никто уже никого не слушает, тем более Танька вышла из-за кулис в фойе, вошла в зал, победно процокала к своему месту и села…

Все на нее оглядываются, а в глазах вопрос — что сказала? что такого сказала? почему он кивнул? почему она ему мигнула?! Почему он смутился? Что стянула?.. Танька мне долго не хотела говорить. А потом призналась. Знаете, что она сказала? Не падайте только… Она спросила шепотом: «Можно выйти? Я быстренько…»

Я в ужасе спросила:

— А он что?

— А он машинально, от неожиданности: «Куда?»

— И что ты ответила?

— В туалет…

— А он?

— А он сказал: «Идите, конечно».

То есть она чесала на сцену с двадцатого ряда, торжественно цокая каблучками, под тишину притихшего зала, чтобы, дохнув на высшее начальство коньяком, сообщить ему, что ей приспичило…

И что вы думаете?

Когда первый докладчик вылез на трибуну и весь зал задремал, Танька бережно достала из сумки и положила мне на колени Мою Любимую Книжку. Небольшую книжку про детство. С лодкой на обложке. Мы удобно устроились в бархатных креслах и стали ее читать вдвоем, открывая в любом месте.

Есть такое волшебное качество у Моей Любимой Книжки — ее можно увлеченно читать с любого места…

— Твой сын закончит в тюрьме, — строго сказала соседка Элла, когда я приехала из командировки. — Вы совсем не занимаетесь ребенком. Твой ребенок растет, как репейник у дороги. Вчера твой ребенок жестоко избил мальчика и нагрубил тете Дине Самохвалец. Сегодня во дворе все соседи это обсуждают. Твоему ребенку запретят играть с другими детьми. Твой ребенок ступит на неправедный путь, пойдет по наклонной и рано или поздно попадет в колонию для малолетних преступников. И вот тогда-а-а…

Я влетела в школу, где учился мой злоумышленник, постучала в дверь, где было написано «3 А класс» и попросила сына на секунду. И учительница, золотая Светлана Ивановна, которую мой изобретательный ребенок звал Сметана Сметановна за блондинистость, пышность и белокожесть, ласково сказала: «Данилка, а к тебе мама пришла».

Ага, Данилка, думала я, тот еще Данилка, позор семьи моей Данилка.

Ко мне вышел мальчик, меньше самой маленькой девочки в классе, ростом с корзину для бумаг, зеленую такую, у Сметаны под столом, и, выходя из класса, сообщил классу туда, себе за плечо: «А ко мне мамочка пришла в школу, ура!» А потом задрал на меня свою веселую и смышленую мордаху.

У меня хорошее воображение, но я не могла представить, как этот клоп напал на мальчика Рикачевских, выше его на три головы и старше на четыре года, набросился, хорошенько его отметелил и по ходу еще и нагрубил тете Дине, именитой нашей соседке тете Дине.

Тетя Дина Самохвалец — это вообще отдельный цирковой номер. Тетя Дина — это ненастье, это катастрофа. Тетя Дина Самохвалец — это горючий и взрывной гибрид асфальтового катка, который основательно укатывает всех и вся под свои колеса, и сирены гражданской обороны. Есть подозрение, что у нее где-то на животе приделана кнопка. И достаточно малейшего повода, чтобы тетя Дина Самохвалец, порывшись в пуговицах своего необъятного халата, ткнула в нее железным своим указательным пальцем и завелась с полоборота. Когда она орет, собаки прячутся в щели и подвалы, коты прижимают уши, птицы падают с неба замертво, в домах звенят стекла и люстры, а электрики и сантехники нашего ЖКХа моментально писаются от страха.

И мой клоп нагрубил вот этому вот стихийному бедствию?..

Я сказала ему, такому маленькому и такому объективно симпатичному: «Даниил Аркадии, — когда я сержусь, я и сейчас так говорю, — Даниил Аркадии, — сказала я своему потенциальному заключенному, будущему каторжнику, узнику и острожнику (ой, сейчас зареву, так жалко его стало), — есть мужской разговор! Пройдем в сад».

Он весь уже издергался за эти три минуты, пока трусил за мной по коридору, потом по ступенькам в школьный двор, ужас. (Ну я же идиотка тогда была, еще хуже, чем сейчас.) А внутри у него в животе дрожащий заячий хвостик. И на мордочке было все видно, как ему не по себе.

— Рассказывай давай, — усадила я его перед собой, — почему ты отлупасил Рикачевского и нагрубил тете Дине Самохвалец.

Данька виновато взмахнул на меня ресницами, вздохнул глубоко и начал:

— Я… нес… жмелика… на цветочке.

Сколько жить буду, всегда буду помнить, как он это сказал. Он сказал это так, что я поняла, что он нес на цветке, бережно и осторожно, аккуратно ступая, не сводя глаз со своей мохнатой рыжей ноши, он нес на цветке не просто шмеля, а величайшую для себя живую ценность.

— Я нес жмелика на цветочке. Я его нашел в траве, жмелика. Он там гудел. Я хотел его пересадить на куст повыше, чтоб на него не наступили. Нес-нес, нес-нес, и почти донес. А тут прибежал Рикачевский и сбил жмелика с цветка. На землю… И я наклонился, чтобы его подобрать. А Рикачевский засмеялся вот так: «Гы-гы-гы!» — и накрыл его ботинком своим. Ботинком, который у него на ноге. И топтал его, топтал. Топтал тысячу раз. Втаптывал его. Жмелика. И жмелик это… И тогда я это… Как дал Рикачевскому в нос, чтоб он знал. И Рикачевский заревел.

А тетя Дина Самохвалец на лавке во дворе раскричалась: «Что это делается, га?! Этот ребенок Даня этих со второго этажу, он же хулиган какой, га?! Он же бандит, он же убийца какой, га?! Ах, негодяй, какой же, га?!»

А я сказал: «Тетя Дина Самохвалец, вы сами хулиган, тетя Дина Самохвалец, бандит, убийца и негодяй». И потом я пошел домой. И был дома тихий-тихий. А бабушка сказала: «Даня, кушать». А мне хотелось лежать в темноте.

Мы с ним помолчали немного, а потом обнялись. Если кто не знает, человека, особенно маленького, надо обнимать минимум семь раз в день. Минимум. А то и больше. Это очень полезно. И поэтому я обняла его, а он обнял меня. А потом я задала совсем какой-то неправильный с точки зрения воспитания и педагогики вопрос.

— Даня, этот Рикачевский, он ведь такой высокий, длинный такой, как же ты достал до его носа?

И немного картавя от волнения, Данька повозился в моих руках, поднял ко мне лицо и ответил, немного удивляясь моей непонятливости:

— Как-как. Подп’ыгнул.

Я прижала его к себе всего, целиком, маленького в форменном синем пиджачке со школьной эмблемой на рукаве, всего — пальцы со следами фломастера, макушка, стриженая, пахнущая орешками, мягкие ушки — прижала его к себе, и немного помедлив, спросила:

— Ты… ты потом плакал?

Данька всхлипнул мне в кофту и буркнул:

— Еще чего!

Заведующий районо Босович готовился к бюро обкома. Все методисты и инспекторы стряпали отчет на странную тему (для 1978 года): «Половое воспитание в школах района».

Когда Босович приехал в обком, буквально в последний момент выяснилось, что предмет заседания никакое не «половое», а «правовое» воспитание во вверенном ему районе. Секретарь обкома по идеологии, а именно он отвечал за подготовку бюро, — кулаком по столу, мол, пишите объяснительную, почему не подготовились к бюро, ну и прочий букет неприятностей типа «парт-билет-на-стол-положишь» и т. д. Разъяренный Босович приехал в районо:

— Кто принимал телефонограмму о коллегии?!

Все:

— Буряк!

А Буряк, методист по технике безопасности, отчаянно картавя, оправдывается, что ему так и сказали, что картавить-то он картавит, но слышит хорошо! Что передавала телефонограмму секретарь из приемной обкома Елена Ивановна, вот она так и сказала: «По-ло-во-е воспитание».

Босович сажает Буряка в машину, и они едут за правдой в обком. Разыскали Елену Ивановну, у которой вообще оказалась самая яркая отличительная примета — дефекты речи. Она, в отличие от Буряка, не только картавила, но еще и не произносила много других букв. Происходит восхитительный диалог двух очень симпатичных, но странных людей.

— Я-a?! Как вы смеете такое говоить?! Я вам, товаищ Буяк, сказала «павовое воспитание» а не «пововое воспитание»! Вы не йасслышали!

— Я хойошо йасслышал! — закричал Буряк. — Вы говоии не «павовое воспитание», а «половое воспитание»!

— Я не говоия «пововое воспитание»!! Я говоия «павовое воспитание»!!!

— Непйавда! Вы говоии «половое». По-ло-во-е!

— Пйя-во-вое! Пйявовое! А не пововое!

Босович схватил обоих и поволок в кабинет секретаря обкома. И там еще долго звенел взволнованный голосок Елены Ивановны и бас Буряка.

Вот написать об этом рассказ — ведь не поверят, скажут, придумала… Разве такое можно придумать… Обком партии, билет на стол, телефонограммы… Сердечные приступы, бессонница, ранняя смерть, как у Босовича… И ради чего? Из-за чего?! Жуть какая!..

В парке продавали воздушные шары, заполненные гелием. Андрюшка сказал: купи один и еще один, и еще один. И еще один. Он привязал один шар к передней кошкиной лапе, второй — ко второй передней, еще один — к задней лапе. И четвертый — к другой задней лапе. А мы все — мама и папа, и дедушки, и бабушки — кричали ему: «Не мучай кошку! Не мучай кошку! Не му-у-учай ко-о-ошку! Кошку перестань мучить!»

— Андрей, прекратиии!!! — кричали мы все уже наперебой и хором.

И кошка обернулась и крикнула нам:

— Отстаньте от него! Мне нра-а-а-вится!!!

И полетела…

Одноклассники…

Рая Оксенштейн говорила «Тихий акиян» и еще смущалась на уроке русского языка: «Я путаю падежей». Одноклассники смеялись. Рая плакала.

Фима Майзель, когда проигрывал в теннис, ломал ракетку об колено, лез драться, получал по башке и плакал.

Проказливые близнецы Ваня и Шурик Чумаки были влюблены в одну девушку Таю Иванову. Она не могла выбрать. Они ссорились между собой, с Таей и плакали.

Сема Ткач в школьном саду учил девочек курить папиросы «Беломор». Сему исключили из пионеров. Сема плакал.

Ромка Цегла на вопрос «отличительные черты приматов» по подсказке шкодливого Майзеля ответил: «Седалищные мозоли». Получил «два». Класс дразнил его еще несколько лет. Ромка плакал.

Рая Сокол написала в сочинении: «На том берегу реки росли пейзажи». Получила плохую отметку. Плакала.

Так я вас спрашиваю, про это ли говорят — «счастливое детство»?

Мишка-керогаз. Выучился, окончил институт, работал на московском заводе по сборке холодильников. Сделал научное открытие — холодильники не тонут. Сбрасывали холодильник в Москву-реку (завод — прямо на берегу) — партнеры по бизнесу или клиенты его сразу вылавливали или доставляли в условленное место на лодке. Так он и заработал свой первый миллион: утром — деньги, вечером — холодильник. Вечером деньги — утром холодильник.

Бабушка собирается на девичник, надевает шляпку перед зеркалом.

— А что вы там делать будете? — спрашиваю.

— Развлекаться.

— Как развлекаться?

— Ну как… Разговаривать… Чай пить… Давление мерить…

Линка маленькая нарисовала цветок «лавандыш».

Водитель маршрутки — моей Ирочке:

— Вы такая… маникюрная…

В Одессе.

Искали дачу наших друзей, спрашиваем дорогу у прохожего с ведром.

Он: «Езжайте прямо-прямо, а станет скучно, остановитесь и еще раз спросите».

Андрюшка — прекрасный мальчик. «Сделано с любовью», — гордится его папа.

Шурка с Вовкой целовались на лавочке в парке. Началась гроза. Вовка вдруг сполз со скамейки и улегся на землю. «Зачем?» — спросила испуганная Шурка. Он ответил, что заземляется, молнии боится.

Шурка его бросила, такого идиота. А он окончил университет, поступил в аспирантуру, а потом еще и премию Ленинского комсомола получил за открытие в области электротехники… Шурка, когда узнала, очень расстроилась. В валяющемся под скамейкой трусливом однокласснике не рассмотрела будущего гения.

У знакомых попугай удивительного воспитания.

— Доброе утро! — говорит он утром приветливо. — Что тебе снилось?

Бочком-бочком подвигается поближе к хозяину, который завтракает, заглядывает тому в глаза и в рот, вкрадчиво спрашивает:

— Вкусно?

Когда ему что-то воркуют нежное, он прислушивается, а потом ласково и счастливо вздыхает:

— Какой милый разговор!

Когда все уходили на работу и в школу, он не унывал, пел песни, беседовал с радиоприемником, всегда включенным, дрессировал собаку, распевался и откашливался, сам себе делал замечания: «Фальшивишь!» — и продавал партии опта.

Встретила знакомую с диковинной собакой — такой длинной, что ее хвост появился из-за угла уже тогда, когда мы обменялись приветствиями.

Мама не выносит звука шелестящей бумаги. Сидела в кинотеатре, а за ней сидели муж и жена Петрушенко. Смотрели «Щит и меч». Петрушенко держал в руке билеты на сеанс и шелестел, шелестел. Прошел уже журнал, какая-то дополнительная короткометражка, а у мамы сводило челюсти, она ничего не видела, хотя смотрела на экран. Она только слушала вот это вот за спиной: шур-шур-шур-шур… Звук то замирал, то вновь начинался… На середине фильма мама не выдержала, обернулась и ловко вырвала билеты из рук Петрушенко. Молча. Он только тихо сказал: «Э! Э!..» Вторую половину фильма она не могла смотреть, потому что сгорала от стыда.

Эта женщина такая злобная, такая угрюмая, ей все не нравится, ну все: весной ей противно, летом — жарко, зимой — холодно, осенью — мокро. Дети — противные, старики — ворчливые, молодежь — дураки. Ненавидит город, в котором живет, и страну, и континент, и планету…

Словом, легче заменить ее. А мир оставить как есть.

Семья одна, жулики редкие, назвала своего второго ребенка Индирой. В честь Индиры Ганди. Этой радостной новостью они немедленно поделились с индийским посольством. Отослали письма в довольно требовательном тоне, мол, вот, девочке уже три дня от роду, Индире нашей, а вы и в ус не дуете. Вежливые работники индийского посольства прислали девочке какую-то сумму в подарок и открыточку. Семья обиделась. Говорят, вот, итальянцы какие щедрые: старшему сыну Сильвио присылают подарки без напоминания. И не только на день рождения, но и на Пасху, и на Рождество. Следующего ребенка хотят назвать Барак, если родится мальчик. А если девочка — то Анхела. Германия тоже страна богатая…

Мне вот нравится, что в Британии нет такого юридического понятия «народ». Жители Британии — подданные ее величества королевы. Она же, королева, олицетворяет закон. В суде обвинительный акт всегда начинается словами: «Именем короны».

А в действительности — демократия в Британии активно разгулялась. Британцы требуют от своих монархов высоких нравственных стандартов. И монархи стараются соответствовать королевской чести. А народ, то бишь подданные, наблюдают и делают замечания.

И еще мне очень нравится, что когда будущий монарх влюбляется в особу некоролевских кровей, то, преодолевая конфликт личных чувств и монарших обязанностей, он принимает решение — отказаться от короны. Или от любви. И то, и другое вызывает уважение.

Вчера были у родителей. Кот очень пришелся ко двору — умный, послушный, смешной. А еще смотрит как собака. В упор, разглядывает, наклоняя голову то к одному плечу, то к другому.

Вчера забрался ко мне на колени и уснул животиком вверх. Вздыхал глубоко. Зубки острые — я это чувствую невооруженными пальцами. Он в них вгрызается от радости, что он у нас поселился.

Он никого не будит ночью или рано утром. Он просто садится напротив и смотрит. Не мигая. Смо-о-отрит, смоооотрит. Глядииииит своими круглыми большими, на все лицо, глазищами. С интересом, с укоризной. А когда мама открывает глаза, он говорит: «Мииим… хээээээм…» Вчера он потерял молочный зуб. Я почувствовала невооруженным пальцем.

Я помню голоса, звуки, помню, как поет соловей, могу слушать его в своей памяти. Или забавные крики птиц, которые жили у нас на реке три года тому назад. Помню голоса людей, которых нет. Помню голос Сливинского. Помню голос Лены.

Вообще, я быстрее вспомню человека по голосу, чем по имени-фамилии.

У меня в голове есть синтезатор. Иногда я развлекаюсь тем, что фразу какую-нибудь прочитанную слушаю у себя в голове разными голосами.

Выходила гулять, сидит девочка, босые ножки положила на смиренно лежащего гигантского ротвейлера. Девочка пишет — что-то бисерно сыплет ручкой в большой блокнот, ротвейлер неподвижен и только водит бровями. Им обоим, по-моему, очень хорошо этим утром.

Зазывала из ночного мексиканского кафе плетется домой с работы. Но приветлив, кудряв и молод. «Устал?» — спрашиваю на английском. — «Невер майнд», — отвечает, зато есть работа. Хорошая, говорю, у тебя работа, стоять на улице в сомбреро и приставать к девушкам. А еще и зарплату за это дают… Посмеялся, говорит, пойдем кофе выпьем из автомата? Ну пойдем, говорю, это рядом и совсем недорого. Я выбила себе мокаччино — горячий кофе с шоколадом. Он сказал, что у него есть девушка, которая не нравится его маме… И это все усложняет. И что он хочет еще учиться. Но не в Европе, а в Штатах. Ушел спать, волоча ноги и шляпу в руке.

Французский младенец в чепце с лопаткой и ведром присел в памперсе в воду и втянул своим памперсом половину моря. Смешной, сладкий. Ковыляет по кромке, ножки как конфетки-леденцы.

После обеда море разбушевалось — пополняет запасы, которые исчезли в младенцевых штанах.

Какие здесь чайки — большие, бесцеремонные… Орут, скандалят, хохочут с рассвета. Никаких других птиц не видно… Вечером они ходят по пляжу, по-хозяйски заложив «руки» за спину, и строго поглядывают, не боятся совсем. Почему вечером… Утром они уже ничего не найдут — утром специальные машины и специальные службы убирают пляж до паркетного блеска. Чайки — это болгарские уличные собаки.

Где наши мухи, где комары, где осы, где?!

В Несебре нет ни одного храма, костела, синагоги, церкви, молельного дома… Во всяком случае, не видела я ни одного… В других городах, особенно в старых, купола, шпили и прочее возвышаются над всеми другими зданиями, а тут нету… Видимо, Боженька здесь не работает. Боженька сюда приходит в отпуск, на отдых.

И он прав. Несебр чудесен. Он наполнен воздухом, это сказочный маленький городок с узкими мощеными каменными улочками, греческими амфитеатрами, византийскими дворцами, турецкими крепостными стенами. Городок сказочных принцесс, гончаров, кукольников, романтиков… Здесь все улочки ведут к морю. Здесь тени благословенные, улыбчивые люди, прохладные таверны, тихие кондитерские…

Солидные люди под 60–70 забрались в пластиковые прозрачные огромные шары и пытались в них ходить по бассейну, постоянно падая и кувыркаясь. Публика вокруг хохотала. А этим двоим было не до смеха — они там пыхтели, кряхтели в шарах и пытались выглядеть достойно. И самое интересное, что следом за ними в шары полезли другие в расчете на то, что у этих двоих не выходило, а у них-то получится. И опять кувыркаются. Дураки. И я представила, кто из моих знакомых полез бы в этот шар и как бы выглядел. Представила депутатов, вот тут стало смешно… Оказывается, у меня в голове не только синтезатор, но и компьютерная видеопрограмма. Увидела нахмуренного Ш. в таком шаре, и Ю. В., и националистов в сорочках, и коммунистов, оочччень порадовала сама себя.

Утром встретились с опозоренным чау-чау. Он был острижен, как пудель. Я прямо ахнула. Он потом долго на меня оглядывался. Точно на меня — никого не было на этой пустынной улице. Он оглядывался, потому что понял, что мы должны были быть вместе и что я ни за что не стала бы выстригать его шикарные штаны, и нам было бы о чем поговорить. Но он уже привык к своему хозяину, тот его кормит, чау-чау его охраняет. Тем более у чау-чау такой красивый красный ошейник. А то, что выстрижено, отрастет. Так у нас с ним ничего и не вышло. Только встретились взглядом и пару раз оглянулись друг на друга.

Все-таки лето несколько вульгарно. Весна слишком сексуальна и напориста. А осень красивее и весны, и лета. Лето нахально, осень благородна. У нее манеры…

Там, в горах, все по-другому. Там, в горах, не нужны часы. Люди, живущие в горах, точны, как представители королевских кровей. Например, назначаешь встречу, когда взойдет первая звезда. И смотришь не на часы или мобильный телефон. А на небо. Поглядываешь на небо, заплетаешь косу, надеваешь домотканую сорочку, мастерски вышитую еще бабушкой при свете свечи. Первая звезда — ап! Хлопчик — тут как тут! В шляпе с венком на полях. Вот она зирочка, вот он и я, а вот и ты, мое сонэчко, Маричка!

Вот как.

Кто-то говорит: тю, подумаешь — Средние века какие-то: вышитые сорочки, сеновалы, постолы… Ну-ну…

А вот ты, умный, цивилизованный, вчера свою спутниковую тарелку на крыше приделывал повыше, потому что она у тебя ничего не ловит, кроме программы «Телемагазин», где тетенька радостно-торжественная с первомайским голосом продает жужжалку, чтоб ее в корыто положить, и чтоб она там жужжала, типа изображала стиральную машину нового поколения. А тебе по спутнику надо ж и другое что-нибудь посмотреть, кроме овощерезок, утягивающих колготок и тренажеров для живота. Так ты карабкался, лез, чуть не свалился оттуда, с крыши, — и все для чего? Тетенек хотел смотреть неодетых — давай честно, да? Ну и у кого же Средние века, дорогой?

А люди в горах — они, позевывая, выходят рано утречком из хаты в огород и эту спутниковую тарелку — тырк в землю, прямо между грядкой с ноготками и кустами ежевики. И вот вам пожалуйте, смотрите себе на здоровье: тут тебе и Канада, тут тебе и Польша, и Венгрия, даже Москву можно поймать.

А бывает еще, когда собака Шарик лапу на антенну подымет, все — можно даже Юпитер поймать. Какие-то сигналы инопланетные, какие-то звуки чудные фантастические, всякие искристые стрелы по экрану рассыпаются… Неопознанные летающие объекты тут же в небе начинают шнырять туда-сюда в панике, мол, ой, шо делается, мамочки! Смотрите-ка, у этих вот в горах высокие технологии, они, эти люди в горах, нас рассекретили, они поймали наши тайные переговоры со штаб-планетой… Ай, что будет!

А это всего лишь Шарик, Ивановой собака, мордатый, драчун и забияка с рваным ухом, щедро пописал на антенну телевизионную.

Тут однажды одну бабу Марию снимали на камеру. Ну, то есть приехал какой-то уважаемый телеканал, баба Мария села на лавочку нарядная такая, улыбчивая, румяная, умытая — готовилась… Хата побелена, дворик убран. Сидит баба Мария, вышивает образцово-показательно, песенку поет про то, как была она рудая, то есть рыжая. И все хлопцы за ней табунами таскались.

Но видно было по ней, чего-то очень нервничает, мол, побыстрей бы надо, побыстрей. Телевизионщики понять никак не могли, куда ей, старушке, так торопиться. Оказалось, причина была. Не успели они собрать свою аппаратуру и сняться со двора, как загудел, зарычал вдали мотор, заскрипели тормоза, приехал, явился муж бабы Марии, Олексий. Мария — большая, медленная, томная, Олексий — мелкий вуйко с усами и маленькими лукавыми глазками, вертлявый, дерзкий, мосластый, тощий. Он на своем уазике обычно возит туристов по горам. Знаете, есть сейчас такая услуга «джипинг», да? Ну вот, дядько Олексий там в этом «джипинге» подрабатывает на своем уазике, то есть предоставляет такой сервис чуть подешевле — «уазинг». Списанный с погранзаставы «уазик» обварил крепкими дугами, иначе он бы не прошел в те места, куда проходит. Теперь его машина не то что на одном колесе, боком лежа, стоя на задних колесах, она даже с горы на гору перепрыгивать может.

Ну, приехал Олексий, походил молча руки в боки, покивал, мол, та-а-к, значыть, ага-а-а… ага-а-а… Телебачення, ага… Зъёмки тут устроила, значыть, пока меня дома не было… Ага… Без меня, значыть!

Словом, устроил Олексий день газды. День хозяина, значит. Гонял жинку, воспитывал, почему его сниматься не подождали, чем он хуже. Чоловик он ей или хто, главный он в семье или как. Газда он в доме или где. Сама в кино знималася, значить, светило вышивальное, артыстка мелкотравчата, телезирка, а его, значыть, не подождала?!

— О! — кричал дядько Олексий. — Я еще помню, как я молодой был, а твой батько не хотел тебя за меня отдавать, что я из лемкив… А твой батько из бойкив! А оказалось, шо он из цыган румунських, а никаких не из бойкив!!! Ах ты, бисова дочка!!! На телевизор зниматыся?! Га?! Я тэбэ просыв, звары мени кулешу запашну с когутыком в печке, чтоб дымком пахла, а ты сказала, шо нема дров, сказала чи не?!

— Та, чоловиче, то колы ж було… — пыталась возражать баба Мария.

Дядько Олексий стал вспоминать все обиды, накопленные за всю жизнь: и что в газете Марийчин портрет був, а его — не був. И что ее на первомай наградили грамотой, а его нет. И что ее на радио с песнями записывали, а его — нет. И что к ней с журнала «Жинка» приезжала корреспондент, а на него и внимания не обратила.

— Щас буду курыть и напиваться! — пригрозил Олексий.

Быстро сориентировались. Баба Мария и ее подружки тайком попросили соседского зятя из Путилы с видеокамерой, чтоб приехал снимать Олексия, мол, вот, приехали продолжать съемки, еще Олексия надо доснять. Что вышивки, подумаешь, вот дядько Олексий — да! Уазинг! Газда!

Народу набежало, соседей, нависли на заборе, опять у этих телебачення! Соседский зять скомандовал:

— Выходьте, панэ! Знимаю!

Во двор неспешно и величаво вышел дядько Олексий, одетый в новенькую вышитую сорочку, под горло завязанную на витой шнур с красными кистями, его волосы мокрые были старательно зализаны назад. Он важно опустился на лавочку, с достоинством сложил руки на коленях и застыл. Даже дыхание затаил, так оцепенел.

— Та ж вы рухайтэсь, пане Олексий. (Мол, двигайтесь.) Цэ ж нэ фотоаппарат, а камэра. Вправо головою, вливо похытайтэ, посмийтеся трошки… — посоветовал оператор.

— Я шо, не знаю, як на телевизор зниматыся, чи шо? Вы мэнэ, панэ, выбачайтэ, алэ йдить вы… — Олексий вежливо, но уверенно назвал конкретный адрес, почти не разжимая рта, и опять застыл, прижавшись спиной к стене хаты.

После короткой съемки Олексий вскочил, прытко вбежал в хату, переоделся в спортивные штаны и драную тельняшку, с азартным бесовским видом подскочил к своей машине и впрыгнул в нее, как американский супермен, напоследок погрозил своей знатной вышивальщице кулаком и крикнул: «Хаты держися!» (То есть будь дома, никуда не ходи.) Машина рванула с места, как дикий кабан. Олексий помчал свой «УАЗ», подскакивая на заднице, иногда вставая, укладываясь набок на крутых виражах. Под агонизирующий рев мотора, постепенно затихая вдали, доносился только виртуозный многоэтажный русский мат. Поехал туристам Говерлу показывать. Самую высокую гору в Карпатах. А там такая высота — прямо сердце заходится…

Встретили как-то Галю. Румянец во всю щеку, зубы как жемчуг, голос звонкий, как ручеек, смех колокольчиком, большая, тугая… Глазищи хитрые…

— Ты куда, Галя?

— Йой!! Та йду забаву подглядывать? Пишлы зи мною!..

Подглядывать забаву — это значит пойти в колыбу, место отдыха пастухов с очагом посредине хаты, — спрятаться и подслушивать. Там собираются старики в определенное время — женщинам в тот день туда вход запрещен. Старики — такие древние, спускаются раз в год с гор, в постолах, с одним зубом во рту, еще те, что в опрышках бегали и летающего змея в горах видели. О, это отдельный рассказ. Кто захочет — все ж захотят, правда? — я потом расскажу. Старики, которым давно за сто лет, да они и счет летам потеряли, а им и неинтересно, они по-другому живут совсем. Ходят сквозь время, дружат с разными потусторонними существами, и никто им не указ, и никто им не брат, и политика, кризис, жизнь наша суетная для них возня насекомых, для этих старцев с резными посохами, крепкими руками и колючими всевидящими глазами.

Меня все время волновал один вопрос — как они договариваются, если живут за сотни километров и из своих хат выходят чуть ли не ночью, а приходят все в одно и то же место одновременно… Загадка.

Вот они собираются, невозмутимые, мудрые, немногословные, в основном взглядами переговариваются, садятся вокруг огня, выпивают, помолчат — и потом начинают резвиться: петь коломыйки, причем высший шик — сочинить на ходу на злобу дня. Слова «импровизация» они не знают, но владеют ею мастерски.

Мы с Галей пробираемся с черного хода со стороны кухни, где Галя работает, и подслушиваем. Тот из стариков, кто запаздывает со своей коломыйкой, угощает горивОчкой. Но не всех — а кого уважает. Он встает, держа в руках чашу, и торжественно отвешивает поклон в сторону «тостуемого», произнося: «Пью до тэбэ!» И тот, «до кого пьют», пьет до дна.

Вечером на закате солнца старики разбредаются. А тот, кого больше всего уважают в компании, «до кого» больше всего выпивали, уходит из колыбы крепко во хмелю и очень этим гордится.

Тот, кого не уважают, уходит трезвый и сердитый.

Вот такая жизнь. Другая.

Айпетри — главный лесник тут, в предгорьях Карпат. Высокий, лохматый. Умелый и быстрый, гоняет по лесу бесшумно и легко. Есть подозрения, что может летать. Полудикий человек, на треть румын, на треть поляк, на треть медведь. Правда, мяса не ест совсем, а пчелы его не кусают. Айпетри — просто леший какой-то, существо лесное, полудикое, но сердечное и очень справедливое. Прежде чем на охоту ехать или просто на озеро в горах в закрытые приграничные зоны, всегда нужно у него разрешения спрашивать. Он сначала думает, рассматривает тебя взыскательно, вздыхает, качая головой, может не разрешить, чаще всего не разрешает, а если разрешает, то на клочке из старого настольного календаря пишет: «Аддыхать разришаю. Плохово ни делай. Айпетри», — устно наставляя: «Костры — не! Бумажка бросать — не! Оленята трогать или кормить — недайбоже!!!»

Такой вот документ — верный пропуск в чарующие места. Никакие геральдические знаки на всяких удостоверениях здесь недействительны. Только это вот разрешение «аддыхать». И так становится легко… Раз тебе письменно разрешают отдыхать… Я, например, который год храню такую записку, однажды нам выданную, когда мы на озеро Гирске Око (Горный Глаз) ездили. И вот ничего, бывает, делать не хочется, а столько надо! Достану бумажку «30 мая. День химика», прочту корявое «Аддыхать разришаю» и отдыхаю с чистой совестью, плохого не делаю и бед не знаю…

Девочка одна четырехлетняя, дочь моих знакомых, по имени Мышь, придумала и нарисовала свою книжку, красочную и значительную, где принцы дрались за честь и свободу принцесс, где благородные рыцари помогали всем за просто так, где добро регулярно побеждало зло. И на последней странице девочка огромными разноцветными буквами щедро вывела: «ДОБРО ПОБЕДИЛО ЗЛО. И ВСЕ ПОЖЫНИЛИСЬ».

То есть представление о счастье для девочки в XXI веке или в XIX веке одинаковое: оно в том, что побеждают добро и любовь. Истина стара, но на то она и истина.

Случайно посмотрела рано утром программу. Обычное вроде бы ток-шоу. Как во всех таких шоу, в амфитеатре сидят случайные какие-то кокетливые бабушки в букольках, суровые тети (психотип «народный контроль») и парочка там и сям посаженных квадратно-гнездовым способом, молью побитых дядек неопределенного возраста. Почему вообще я зацепилась глазом за эту передачу — вдруг увидела среди зрителей свою старинную знакомую, ну, допустим, Марьантонну. Бойкую такую, крикливую бабушку, довольно скандальную, раздражительную и всегда во всем правую. И вот сидит Марьантонна с ответственным перекошенным лицом, и глаз как у курицы на самом краю профиля, чтоб камеру видеть, нарядная, широкая и конфузится.

Судили «Гарри Поттера». И при этом они все в телевизоре там с Марьантонной решали практически судьбу страны. Молодой человек в костюме, красавец просто, серьезный подвижник, насупленный и суровый — чур, меня, только чтоб он с моей дочкой никогда не пересекся, не познакомился, и с дочками моих друзей тоже, — потрясая лобными долями, угрожал нам будущими катаклизмами и практически концом света в связи с прочтением хотя бы одной книги Роулинг. (Я его блог в интернете потом видела — у него 15 аватарок, и все 15 — его лик крупным планом с чубиком, как у Чиполлино, — и так, и так, и в профиль, и сверху, и сбоку, и в очках, и с книгой — блллеск! Может, он маленького роста? Я чё-то не рассмотрела. Оно ведь как бывает, знаете, маленькие мужчины — они как в индийском кино: или ооочень хорошие, или злодеи, или со знаком «плюс» или со знаком «минус». А тут вот попался со знаком «минус».

Дальше — больше. Гладкий священнослужитель, ну картинка прямо, куколка, а не батюшка, румяный, благостный, вообще так чего-то завелся, аж заискрился весь. Интимным, но жарким шепотком поведал, что де в Интернете он нашел, что Дамблдор вообще-то… кх, кхх… И так блудливо хехекнув: …любит мальчиков… И глазки батюшкины маслено и торжествующе засияли… А камера — все мою Марьантонну: у нее на лице гамма чувств, и все — праведные. И как пошли Марьантонна и другие гости голосовать!!! И большинство — против! Так завелись, загалдели. Вот, думаю, тоска, ну ничего нового — «не читал, но осуждаю». Ну, думаю, сейчас костер зажгут и как пойдут книжки в него кидать непотребные да прыгать-плясать вокруг. И Марьантонна моя торжественная сидит, аж помолодела вся — щеки пылают, глаз горит, пальцами в кнопки ответственно тыркает — Против! Против! Против!!!

И только один был там в этом паноптикуме растерянный… писатель-фантаст С. Д. Он, по-моему, вообще плохо понимал, что происходит. У него на лице ясно было написано: Что я тут делаю? Он, конечно, пытался объяснить, что книжка эта добрая, учит хорошему… Но кому объяснять? Народ — он в гневе ужасен. А Марьантонна вдвойне ужасна, мы-то знаем. Мы с мамой.

Помню, как в нашем городе в кинотеатре — ну явно по ошибке — один только день демонстрировали старый трофейный фильм с Вивьен Ли «Леди Гамильтон». Мама меня из музыкальной школы отпросила, мы бросили все дела, потому что мама тогда сказала: идем, это такой шанс — ты этого можешь никогда больше не увидеть. (Кто тогда во что верил? Это было чудо, это кино в нашем совковом провинциальном кинотеатре, где перед каждым сеансом показывали нашего обожаемого боготворимого нечленораздельного постылого Леонидаильича.)

И вот мы прибежали к самому началу, и мама взволнованно повторяла: «Боже-Боже! Ты увидишь! Ты сейчас увидишь! Какая я сегодня буду счастливая, что мы это увидим!»

И Марьантонна, та самая, — она стояла на контроле — клянусь вам — она, знаете ли, она меня не впустила! Она меня не пустила в кинотеатр, потому что фильм шел под грифом «Детям до 16-ти…», а мне было только тринадцать. И в свои тринадцать я была очень мелкой и выглядела на одиннадцать.

Народу было очень мало, Марьантонна поставила свою большую ногу в войлочном белом сапоге и перекрыла вход. Моя красавица мама унижалась, умоляла, но Марьантонна отрицательно качала головой, свысока оглядев мамину точеную фигурку, ее узкие кисти рук в перчатках, ее шляпку и сумку, которые папа привез ей из Праги, и ликующе с упоением повторяла: «Ни можна! Ни можна!»

Потом мы плелись домой, и мама моя — как пугающе страшно и пронзительно она рыдала… И тогда я думала, что она плачет из-за «Леди Гамильтон».

Так, значит, вы, Марьантонна, против… И вы, мальчик — с чубчиком Чиполлино, — тоже против. И вы, батюшка… Волшебство у Роулинг непотребное, говорите? Страшная богопротивная, говорите, книжка? А ну-ка, ну-ка… Переберем-ка мысленно ваши сказки, Марьантонна, любимые. Вы-то наверняка их помните.

Ну, вот эту, к примеру, где добрая женщина ребенка отправляет в лес, наверняка зная, просто в полной уверенности пребывая, что там в лесу волк. И чтоб волку виднее девочку было, эта мамаша ласково так, мол, надень красную шапочку, дочка… Она, конечно, намекнула девочке превентивно, что, дескать, дорогу выбирай не ту, где волк, а вон ту… Но и та дорога — не гарантия. Нет, ну на что она рассчитывала? У нее, у этой мамаши, что, были далеко идущие планы на освобождение от девочки, а заодно и бабушки?!

А эта вот сказка, Марьантонна, вообще из разряда триллеров. Наверняка тоже ваша любимая… В книжном супермаркете как открыла сказку, так и не смогла оторваться. Сказочка для младшего школьного возраста. Внимание! Родители там, значит, сильно обеднели и увезли своих детей в лес на съедение диким животным. Обычное дело, денег нету — детей в лес. Младшие школьники, если эту книжку прочтут, очень будут беспокоиться за родительское благосостояние. Ну вот, тащат родители детей в лес, в мешке, конечно. А самый младший оказался самым сообразительным, он зерна рассыпал по дороге или крошки там, не помню… Где он их раздобыл-то, эти зерна, родители вроде же сказали детям, что дома ни зернышка… И вот по этим зернам дети и вернулись домой, а их родители как раз к этому времени и разбогатели. О как! И так обрадовались детям своим, будто и не они их в лес в мешке тащили!

Честно сказать, самая для меня страшная жуткая недетская сказка — та, не помню название, где какое-то скособоченное существо, то ли Баба Яга, то ли колдунья какая-то, поет нежно песенку:

«Покатаюсь-поваляюсь, Иванушкиного мясца поевши…»

Вот тут я бы проголосовала категорически против.

А Гарри Поттер… А что Гарри Поттер? Ну, это, Марьантонна, всего лишь увлекательная фантастическая книжка про мальчика-сироту, жившего у злых и жутко правильных родственников («Ни можна! Ни можна!») на правах Золушки у злобной мачехи, в роли гадкого утенка, над которым дозволено было измываться. Не принц, не эльф, не царевич, об землю головой не ударяется, чтоб ясным соколом оборотиться, обыкновенный мальчик, похожий на тех мальчишек, которых вы можете встретить в школе, на спортплощадке, во дворе. И ему, Гарри, присущи детские мальчишеские черты — например, он… боялся. А вы думали! Да, он боялся, но, преодолевая свой страх, он сражался со вселенским злом, Марьантонна, со злом в чистом его виде. Уж как мог, как умел, извините. Да все они, и Гарри, и Рон, и Гермиона, — взрослеют в книжке из года в год, совершая ошибки и благородные поступки, озорничая и выручая друг друга из беды.

Роулинг, волшебница — фантазия ее безгранична, — создала свой удивительный мир, населила его обычными людьми с необычными способностями и фантастическими существами с обычными человеческими вздорными или покладистыми характерами, выстроила диковинные параллельные миры, города и страны, замки, деревни, имения, улицы, министерства, системы ценностей и знаний, таинственных наук, и в фундамент этого мира много чего разумного и вечного общечеловеческого уместила: крепкую верную дружбу детей, ум и справедливость взрослых, благородство и самопожертвование, рыцарскую отвагу и первую влюбленность, романтику подвига, честность и веру в чудеса. И еще одна прекрасная неожиданность — книги Роулинг проповедуют моду… на образованность, на стремление к новым знаниям, к познаванию, к учению, моду на высокий уровень интеллекта. Ведь не так просто, как оказалось, колдовать, заниматься волшебством, это вам не просто палочкой махнуть или три желанья загадать, юному волшебнику нужно долго и упорно учиться.

А уж относительно того, написана книга хорошо или плохо, не вам, Марьантонна, судить (что вы там тыркаете пальчиками в пульт?!), книга эта просто клад для тех, кто изучает современный английский язык. Вот вам для примера — только в первой части Роулинг использовала более двадцати глаголов-синонимов слова «говорить» и около сорока синонимов — «передвигаться». Книжка написана с чувством юмора, красивым ароматным свежим языком. Сюжет увлекательный, захватывающий. Умница Роулинг подняла огромный пласт культуры, включая кельтские мифы и легенды, откуда черпала темы, образы, сюжеты. Читатель легко узнает, услышит, прочтет в именах, названиях и реалиях — латынь, древнегреческий, немецкий, французский, санскрит и, конечно, древнеанглийский языки.

Дети не верят, что Поттер — вымышленный, они надеются, что Гарри настоящий, точно так же, как британцы верят в короля Артура и его круглый стол, в волшебника Мерлина и мощное его волшебство, о котором писали и продолжают писать все уважающие себя сказители легенд, сказочники и фантасты. Тот самый Мерлин, знающий истину, дарящий бессмертие, соединяющий параллельные миры в один сложный и красочный, к которому и принадлежит Гарри Поттер по праву своего рождения.

Так что проголосуете ли вы за, проголосуете ли вы против, Марьантонна, для читателей Роулинг это уже ничего не значит, Гарри Поттер стал реальностью и зажил своей полной приключений, загадок, тревог, испытаний, изнурительного труда взаправдашней жизнью. И теперь, Марьантонна, будет жить всегда. Всегда.

Кстати, в конце последней, седьмой книги, когда Гарри, Гермиона, Рон, Джинни и другие друзья Поттера повзрослели, добро на самом деле победило зло и, как правильно написала девочка по имени Мышь: «И ВСЕ ПОЖЫНИЛИСЬ!!!»

Осень. Общая тема для людей, живущих тут, в нашей щедрой и прекрасной местности, — виноград и вино.

Знакомый рассказывает в ужасе. Выдавил вино, разлил по бутылям, оставил бродить. Но предварительно на каждую бутыль надел резиновую перчатку, так положено. И чтоб бутыль была закрыта, и чтобы место оставалось для вытесняемого газа.

И вот он входит в подвал как-то через неделю после начала брожения… А та-а-ам…

Все бутыли подняли свои перчатки вверх. Знакомый говорит:

— Представляешь, полутемный подвал, тихо-тихо, а на полках лес рук — прямо Рада, которая единогласно проголосовала за принятие закона о депутатской неприкосновенности. Прямо в первом чтении…

Один мой одноклассник, Ваня Бертик, рассказывал, как он пытался ухаживать за Розой Вайсман. Ее мама — мадам Вайсман — ставила перед ним крохотную чашечку кофе и все время при этом говорила: «Пей сколько хочешь». Брак у них не сложился. Ваня — кофеман. Он пьет сейчас кофе ведрами. Сколько хочет.

В семь утра приехал какой-то ворчащий вэн, привез какие-то трубы к соседям. Дядьки повыскакивали, разорались, энергичные, даже радостные, как стали трубы тягать, звенеть, греметь.

С одной стороны, ну чего от них ждать — джентльмены только в кино гоняются за огромной фантастической псиной, курят трубку, играют на скрипке и говорят скрипучим сухим голосом: «Элементарно, Ватсон».

А с другой стороны, я за них порадовалась — такие муравьи, сейчас будут красоту во дворе наводить.

И у меня однажды один работал. Миша… Ну такой лентяй на редкость был. И все время подходил к зеркалу в прихожей, брал с полки щетку, которой мы Чака причесываем, и причесывался, причесывался, тщательно, с огромной любовью глядя на свое причесанное отражение. Он тоже что-то с трубами делал у меня во дворе, уже забыла, что.

Иногда забегаю в итальянскую кофейню, туда приходят ну не подруги, а так — приятельницы. Кофейня очень стильная, «Лавацца». Там только разный кофе, всякие напитки на основе кофе и разный-преразный чай. Там к кофе не подают ничего. Как в Италии. Я им даже предложила написать для недоумевающих посетителей: «Приносить с собой и «разъедать» принесенные десерты строго запрещено». Словом, там только пьют. Кофе и чай.

И как-то была я там с приятельницей одной по имени Люба, я пила кофе со сливками и шоколадной крошкой из большой чашки, а она, Люба, — ароматный цветочный чай. Там вообще чаев очень много. Стоят стеклянные фигурные колбы с разными красивыми чаями. Нина — хозяйка кофейни, — она вообще специалист по чаю, в Италии училась ресторанному делу. И вот я расплачиваюсь и кладу в кожаную с тиснением папочку деньги. Нина забирает папочку, пытается мне вернуть какие-то деньги. (Она мамина ученица и все время мне говорит: «Гончаровым — скидка, скидка». А я ей говорю: «Ниночка, какая скидка, это же вам НА ЧАЙ!!!»)

И Люба — приятельница моя, которая чайник вкусного чаю только что выдула, — сидит с круглым животом, отдувается, говорит, мол, а ты уверена, что Нине надо именно НА ЧАЙ?!

Так вот, из-за карантина кофейня закрыта, а хочется там посидеть. Ну, то есть надеть каблучки, блузку, причесаться. Сидеть там, сплетничать, Нина подходит, присаживается, все новости знает, и потом еще можно глазки строить соседним столикам. Там обычно бывают женские собрания с повесткой дня «Все мужчины — сво…». Только одна я сижу и помалкиваю, и не участвую в прениях. А муж Нины Эдик работает на «Скорой помощи», и это его Чак не выпустил как-то. И мы сидели с ним на диване, с Эдиком, ждали К. А водитель «Скорой» сигналил под окном и не мог понять, почему фельдшер не идет, какой ему интерес сидеть с дамой на седьмом месяце беременности. И Эдик кричал в форточку, что его собака не выпускает, а мне нельзя вставать. И водитель хлопал руками по коленям, сгибался пополам и реготал как идиот.

Слушай, вчера днем включила телик у Линочки в комнате — хотела Андрея «прислать». А там какое-то кино, где дяденька кидается на тетеньку и начинает ее раздева-а-а-ать… прямо… на… столе. И она его раздева-а-а-а-ает. И знаешь что? Видно, КАК! ИМ! СКУЧНО! Ноги она закинула на его бедра. Ноги в узких джинсах. И он вроде ее обнимает, но как-то лениво, и все это похоже на вялый акробатический этюд. И ощущение, что их заставили. Уговорили. А они не умеют это. Им не хочется совсем. И НИКОГДА это не делали. И она сидела бы себе в прачечной, кокетничала с военными. (Военные чистят свои кители в прачечной.) А он бы гонял машины из Германии. И тут их такое заставили… И мамам, наверное, их будет потом стыдно. И бабушка будет скрывать, что это ее внучка.

Перечитывала с детства любимую книгу «Длинноногий папочка» Вебстер. Она вспоминает там письма Стивенсона:

«На свете так много всяких вещей, / Уверен, мы все счастливее королей».

«Знаете, это правда, — пишет Джеруша своему опекуну. — Мир полон счастья, он изобилует дорогами, по которым следует пройти, если только жаждешь выбрать те, что попадаются на твоем пути. Весь секрет заключается в том, чтобы проявлять СГОВОРЧИВОСТЬ».

В «Детском мире» выбрали для Андрея костюм-тройку. Костюм для маленького джентльмена. Брюки с высоким поясом, жилет, сорочечка с бабочкой. Все цвета топленого молока в легкую серую полоску, элегантный, просто безумно. Дорогущий… И отойти невозможно… И девочка-консультант за нас взялась. Заговорила-запела:

— Какой безупречный крой, видите? По косой, аккуратно, смотрите, ткань в елочку, как выкроено! Ах, какая линия плеча элегантная на рубашечке!

(Я тут же представила нашего Андрея в этом вот практически полутоксидо для денди, как он гоняется по площади с нашей собакой, обнимает ее, падает в лужу, на коленях ползает по ступенькам памятников, подлазит под скамейки, валяется на клумбе, а потом в порыве вдохновения, забывшись, щедро писает в эти вот элегантные брючки…)

А девочка не умолкает и все водит ладонью с почтением вдоль висящего костюмчика вверх-вниз, водит-поглаживает, заговаривает, завораживает… Я забираюсь вовнутрь, заглядываю в подкладку жилетика и вижу надпись: «Made in China. Зделано с лубовью».

В книжном магазине покупаем Андрею и Лине книги. Беседуем попутно с продавцами о том о сем. Вдруг в магазин со страшным топотом стремительно вбегает — нет! влетает пышная большая девушка с красным озабоченным лицом, задыхается, попутно впихивает обратно в одежду те части тела, что случайно выпали, и очень громко, почти кричит озабоченно-тревожно:

— Здрасте!!! У вас есть книжка «Рабыня страсти»?!

Девочки-продавцы невозмутимо:

— А кто автор?

— Не знаю! Но там! Про одну девушку! Как она! Поехала!!! Через пустыню!!! На…

Девочки-продавцы ее прерывают:

— Зайдите на рынок в двух кварталах отсюда, там наверняка есть.

Я по-охотничьи ринулась за ней следом… Куда… Она так неслась, не догнать было… Потом мы ее вдруг увидели из машины, когда ехали на концерт, она мчалась куда-то целенаправленно, вытирая ладонью на ходу вспотевший лоб, но все еще боевитая и энергичная… Рабыня страсти.

Линочке все вокруг задавали один и тот же вопрос:

— В каком ты классе?

Поэт И. И. посмеивался и успокаивал, говорил, что следующим вопросом обязательно будет:

— Кого ты больше любишь, маму или папу?

Все цветы, которые мне подарили на концертах, перед отъездом отдала девочкам на ресепшн. Одна из них капризно:

— А конфет вам совсем не дарили, что ли?

В Симферополе познакомились с осликом Василием Алибабаевичем. Служит транспортным средством на центральной улице города. Ставит ножки аккуратненько, как модель на дефиле.

И еще там подрабатывал пони. Девочка на нем сидела лет трех, смелая девочка с косичками торчком. Спинка крепкая, ровненькая. Маленькая Пеппи.

Что-то в Симферополе было не по себе… Рядом с отелем аптека. Стали завсегдатаями. То одно купим, то другое… Женщина-провизор нас уже узнавала. Весело с нами прощалась:

— Не приходите к нам еще!

Хватит! Не могу, надоело! Никаких сил нет! Все! Выключай, Аркаша, выключай! Так жить нельзя! Кто говорил? Кто-то уже это говорил? Когда? Давно? Значит, с тех пор ничего не изменилось.

Лицо косметической фирмы… Лицо компании по производству часов… Лицо парфюма… Лицо геля для душа… Лица, лица… Сплошные лица чего-то…

Капельницы ставить у нас некому. Кашу детям варить в детсадах. Телят поить. Цветы сажать. Хлеб печь…

Новости утренние ведет юный бюст с губами. Ток-шоу — инфантильная косматая шепелявая страхолюдина. Без мата вообще не обходится, поэтому все ток-шоу — сплошное биип! биип! биип! Свист стоит на всех каналах.

Но мы, Аркаша, ничего с тобой не понимаем: сейчас это называется «стильно», «актуально», «креативно». Я не нервничаю, Аркаша, я абсолютно спокойна.

Женщин за сорок в стране, видимо, нет. Их просто нет. Нет, ну парочка где-то завалялась, конечно, — в школе вон, в классе, вечером засиделась над тетрадками с детскими сочинениями «Кем я хочу стать», где сплошные «топмадели», «везажысты», «стелисты» и «пивицы». Сидит, валерьянку пьет… Потом в библиотеках — тихие, умные, спокойные, шалью укрытые — есть еще одна-две…

Ты помнишь, в Ялте мы шли с пляжа и встретили пожилую даму? Обрадовались: актриса, известная актриса! И стали вспоминать, где мы ее видели… А-а-а! «Дядя Ваня», телевизионная версия. И «Странная миссис Сэвидж». А ребенок наш и говорит: нет, мама. Эта женщина рекламирует отбеливатель. Отбеливатель. И порошок для чистки всех поверхностей. Она — лицо отбеливателя. Понял, Аркаша? Она — лицо хлорки… Нет-нет, я спокойна, я совершенно спокойна.

А подруга Хрюши, Фили, Степашки и наша с тобой, Аркаша, в нашем счастливом детстве — теперь известное лицо стирального порошка. Правда, это лицо она делит с лисой. Ну, такой мультяшный зверь — лиса. Почему-то любит стирать цветные футболки эта лиса. Придурочная.

А в Москве, помнишь, Аркаша, в театре? Дама в шляпе и тальме, среди декораций: «Извольте изъясняться, как в благородном обществе подобает!» Мы насторожились. Что-то не так было в ней, что-то не так. И правда! Это ведь, как мы вспомнили, именно она так грозно-наступательно прямо с экрана смотрит тебе в глаза и без «здрасте», с интонацией следователя «здесь-вопросы-задаю-я»: «За-пор?!» И мы все головы в плечи виновато, трусливо: «Не-не…» А она: «Да-да! Запор!» А эти романтические подробности, изложенные ее металлическим голосом…

И кто тогда на спектакле поверил ее жеманному «Полноте, милостивый государь!»? Бедняга… Потому что она для нас для всех — уже не княгиня Бутурлина, а лицо запо… ой, лекарства специального. Кстати, помнишь, Аркаша, на собаке попробовали — никакого эффекта…

Что? Для людей? Для каких людей? Что у нас, Аркаша, для людей?!

Певица поет, прыгает, машет ручонками… Песни — как стук копыт старого коня: «Ты-гы-дык! Ты-гы-дык!» Ну, так певица эта — лицо жвачки от кариеса.

Ой, а видел, Аркаша, какое страшное лицо у этого нового шампуня от облысения? Никогда не куплю, никогда…

Собрались люди на кинофестиваль, раскатали дорожку красную и пошли по ней: важно шествует лицо сметаны (пополам с крахмалом), аккуратно на каблучках семенит личико шоколадки с пузырьками (вместо какао — соя: я вас предупредила), вышагивают роскошные керамические зубы пасты от пародонтоза, чешут стройные точеные ноги мази от варикоза, валит грешная морда средства от алкоголизма…

Ой, а эту девочку жалко — проблемы будут с замужеством. Она — лицо прокладок. С крыльями!

Я не кричу, Аркаша! Я не кричу! Это я так разговариваю теперь!

И самое страшное и неисправимое: по красной дорожке навстречу славе прется кролик. Я не кровожадна, Аркаша, нет, но чтоб он сдох, этот кролик! О-о-ой… Ладно, пусть живет, но пусть напрочь потеряет голос. Насовсем. Кролик, поющий «Заздравную чашу» из «Травиаты», — это, конечно, прикольно. Один раз. И не для всех. Потому что в ноты не попадает совсем! Нарочно, скотина! Этот кролик — лицо карамелек цветных. Ни за что! Никогда! Вижу карамельки эти — сразу тошнит, сразу. Потому что это животное фальшивит каждые полчаса! Верди уже не переворачивается на том свете, он как миксер крутится — 1200 оборотов в минуту.

Куда бы обратиться? Куда?.. Зачем мне твои капли? Не нужны мне твои успокоительные капли!

Аркаша! Ты просто вчера не видел, а я этот концерт по телевизору смотрела. Замечательный концерт. Но у него единственный недостаток, маленький такой недостаток: его вообще нельзя было выпускать в эфир. Нельзя было! От ребенка на протяжении всего концерта экран «Плейбоем» закрывала. Почему? Ну… Пусть лучше «Плейбой» смотрит. Там хоть не поют, в «Плейбое», и не танцуют…

Кто нервничает? Я нервничаю? Ну что ты… Я даже рада, я в порядке! Замечательный концерт, просто замечательный. Но я бы чуть-чуть изменила там кое-что. Чуть-чуть… Вот вместо вот этой вот голенькой… Как мальчик?! Вот это вот, которое рассказывало, что оно зажигало в Лас-Вехаси, оно — мальчик?! А я думала, что раз оно — лысое, в кружевах, в трусиках в облипочку, с зелеными ресницами и в башмаках американских коммандос для хождения по минному полю, — я думала, что это девочка… Стоп, а грудь? А… да-да… Стильно… Хорошо, а татуировка «Я душка»? Он действительно душка, Аркаша? Душка?!

Так, все, Аркаша! Выключай! Тихо чтоб… Выключай давай, говорю! В лес пойдем, в горы, птиц послушаем, водопад, ветер… Вдруг это все еще есть…

— Сливу надо варить на открытом огне в медном тазу, — авторитетно заявляет Голда. Ей можно верить. Она приехала в Черновцы из Полтавской области, где работала звеньевой в колхозе. И за ней ухаживал сам председатель на вороном коне. Но это было давно. Голде за семьдесят.

— А где у нас медный таз? — пожимают плечами соседи.

— У меня есть, — это Голда.

— Так дайте, пожалуйста, нам ваш медный таз, — просят соседи.

— Нате, — великодушная Голда выносит таз и предупреждает: — Но он у меня один.

— Так нам и надо один, — это соседи. Им надо один. Они варят сливу вместе, в одном тазу. А потом мирно делят.

Но таз у Голды один. И кто-то увидел, как в этом тазу она парит больные ноги.

— Что?! — не верят глазам соседи.

— Так я вас предупреждала — он у меня один, — спокойно парирует Голда.

В складчину купили новый медный таз. Костер, сахар, слива-венгерка.

— А в сливовое повидло надо добавлять сливочное масло, — советует Голда.

— Сливочное масло? — удивляются соседи.

— Ну! — подтверждает Голда.

— Зацветет, — подозревают соседи.

— Кто?! Слива?! — уверенно возмущается Голда.

— Слива. А кто же еще, — отвечают соседи, но масло уже купили.

— Вы увидите, — обещает Голда.

Ладно. Добавляют масло. Увидели. Зимой сливовое повидло зацвело.

— Слива зацвела! — сообщают Голде соседи.

— Кто?! Слива?! — не верит Голда.

— Нет! Верба! — издеваются.

— А коньяк? — интересуется Голда.

— Куда? — недоумевают соседи.

— На бумагу. Которой сливу закрываете, — выкручивается Голда.

— Коньяк?! — шокированы соседи.

— Ну так, да. Или водка, — уступает Голда.

— Так мы же не знали, — разочарованы соседи.

— Будете теперь знать, — и вдогонку: — Масло не обязательно. А коньяк — да. Или уже в крайнем случае водка.

Первой это увидела Голда (она раньше всех встает), что в соседнем подъезде из окон Пенишкевичей льется вода. Она же позвонила Гребешковым, мол, вставайте, сейчас у вас будет потоп. А сама села наблюдать во дворе. Гребешковы бегали наверх, стучали Пенишкевичам, а те как раз на дачу уехали. А у Гребешковых уже вода играет в плафонах люстры, как шампанское в бокале. Наконец красный «Москвич» Пенишкевича въехал во двор. Гребешков кинулся наперерез, как под танк. И торопливо скороговоркой — быстрей! Вода! Вода! Льется вода! Течет! А Пенишкевич, мол, иду-иду. А сам не идет вовсе. Достает из багажника удочки, сумки. Рыбу в сетке. Пенишкевич никогда не спешит. Он такой.

А тут и Голда подобралась, между ними стоит. Слушает.

— Да быстрей же, быстрей! — прыгает рядом Гребешков.

— Быстрей, — помогает Голда.

— Говорю же, иду, иду! — сворачивает снасти Пенишкевич, а сам не идет вовсе.

— Он не идет, — сигнализирует Голда Гребешкову.

— Но вы же не идете! — добивается правды Гребешков. — Вы же на месте стоите! — чуть не плачет Гребешков и выдирает из рук Пенишкевича спиннинг.

— Отдайте спиннинг, — просит Пенишкевич.

— Пойдем! — кричит Гребешков.

— Пусть отдаст спиннинг, и тогда идите, — подсказывает Голда.

— Отдайте мой спиннинг, тогда пойду! — кричит Пенишкевич.

— Пусть пойдет сначала. Тогда отдадите. А то не пойдет, — прогнозирует Голда Гребешкову.

— Идемте, тогда отдам, — уже чуть не плачет Гребешков.

Пенишкевич и Гребешков вцепились в спиннинг и тянут его каждый к себе. Голда активно участвует. И вдруг ее осеняет.

— А знаете что? — предлагает Голда. — А пока там у вас наверху льется вода, вы тут подеритесь! А?! Пенишкевич и Гребешков, подеритесь! Пока там все заливает вода. Подеритесь, — вдохновенно советует Голда. — Это будет очень вовремя!

— Ты снова забыла мне закапать!!! — это кричит муж Голды Гриша. — Ты снова забыла. Ты хочешь, чтобы я совсем ослеп!

— Да, я забыла! — резонирует Голда. — А что, мне уже нельзя забыть? Тем более я не выспалась. Ты, Гриша, так храпел. Так храпел. Я уже хотела вызывать милицию.

— Зачем?! — пугается Гриша. — Зачем милицию?!

— А затем, чтобы они таки дали уже тебе по морде.

— Негодяйка! — Гриша возвращается к своей главной партии: — Ты мне не закапала, ты снова забыла мне закапать.

— Ну и забыла! Потому что у меня одни хлопцы в голове, — дразнится Голда и закапывает Грише глаза, приговаривая: — Одни хлопцы в голове… Одни хлопцы…

Я хотела бы, чтобы ко мне в гости пришел бургомистр. И побыл у меня в гостях часик-два.

А чем мы хуже голландцев?

Вон, моя подруга Катюша Потапова из маленького голландского городка на днях пишет:

«Вчера получила гражданство. Ко мне домой приходил бургомистр».

Ну, я прямо покой потеряла. Потеряла покой. Я-то ведь гражданство вон еще когда получила, в девяностых годах прошлого столетия.

И где?!

Правда, я сначала Кате не поверила. Спрашиваю:

— Как это приходил? Вот так вот сам бургомистр? Поднялся к тебе в лифте?

А Катя:

— Почему в лифте? У нас лифта в доме нет. Он поднялся сначала по обычным ступенькам, а потом ко мне с пятого на получердачный этаж залез по деревянной лестнице. Мы к его приходу как раз ее починили, а то там парочки перекладин не хватало.

Я опять не поверила. Спрашиваю:

— Вот так вот, бургомистр в костюме карабкался к тебе в квартиру?

— Почему же в костюме? Ничего не в костюме. В мантии.

— В… в…

— Ну да, в парадной мантии и со знаком магистратуры на солидной позолоченной цепи.

— И что?! — продолжаю я фантазировать. — Его сопровождающий решительно позвонил в дверь, — предположила я, — и крикнул зычно: «Откройте смиренно, новый гражданин Голландии! К вам идет бургомистр!!!» Да?

— У нас еще нет звонка.

— А что? Неужели постучал, да? Его сопровождающий трижды постучал в дверь и громогласно провозгласил: — Бур-го-ми-и-и-ис-тыр!!!

— Нет. Не стучал. Он, бургомистр, во-первых, сам пришел, без сопровождающих, а во-вторых, не постучал, а поскребся. Тихо-тихо. А я же ждала. И открыла. А иначе и не открыла бы.

— Ну да? И в чем ты была?

— В джинсах и кофточке, чистой, почти новой. Он сказал: «Здрасть». Потом пошаркал ногами о половик и спросил: «Мэфроу Катия?» А я такая: «Да-а…»

— А он?

— А он мне руку жмет, говорит: «Я — бургомистр. Оч приятно». И Яну, другу моему: «Оч приятно. Бургомистр. Оч приятно». И мы с Яном как заскакали на месте: «Оч приятно. Оч приятно». И стоим в прихожей, как последние дураки, к стенам приваливаемся, то к одной, то к другой, прихожая ведь узкая у нас. А потом я опомнилась: «Чаю?»

— А он?

— А он сказал: «Не откажусь».

— Ну?! И что пили?

— Как что? Чай.

— Чай?! Катерина!!! И все?

— С пирожными, конфетами, печеньем. И не так, как в голландских семьях принято, — по одному пироженку на брата. А много, на блюде.

(Да, я знаю. Катя из большой веселой семьи. И когда готовит что-то, то в промышленных количествах. Привыкла так. Отвыкнуть не может.)

— И в пирожные мы воткнули маленькие флажки — Украины, откуда я родом, Польши — откуда Ян, и Голландии — откуда бургомистр. И для красоты, и чтобы бургомистр оценил нашу толерантность, повтыкали те, что были в ближайшем магазине, — американский, российский, английский и флажок Непала. А бургомистр напрягся как-то, оглядывая стол, что, говорит, все флаги будут в гости к вам? А я ему: «Ну что вы, что вы, это старинная украинская традиция — чтоб было много, подавать всего много».

Правда, стол у нас был бильярдный, сверху вышитой скатертью накрытый. И бургомистр спросил: «А что, это бильярдный стол у вас?» А мы ответили: «Да, бильярдный. Пока». А бургомистр: «Ха-ха. Вот придумали здорово!» И мы пили чай, держа чашки в руках. И хорошо поговорили. И наша кошка лезла к бургомистру на колени. А я ее стаскивала. А она, чтобы задержаться, цеплялась когтями и опять лезла на колени бургомистра и там топталась, стараясь устроиться поуютнее. А он смущался. Бургомистр наш… И сказал вдруг: «Та ладно, пусть сидит уже. И так уже налиняла мне своей белой шерстью на мантию. Чего уж». И кошка уютно затрещала и развалилась у него на коленях, у бургомистра, и подставила ему уши, чтоб гладить. И он гладил. Наш бургомистр. Нашу кошку. Посидели, он поспрашивал нас, мол, как поживаете, гражданка Голландии мэфроу Катия и друг ваш Ян из Польши? Как ваше то да сё? Здоровье? Настроение? И потом по коленям себя — «хлоп» — и говорит: «Ой, ну, мне пора». И ушел, весь в шерсти нашей кошки. А в прихожей говорит: «Ах, да! чего ж я приходил-то». И вытащил из портфельчика своего. Вот! И вручил мне диплом такой красивый, подтверждающий, что я теперь гражданка Голландии.

Вот такая история про мою Катю. Верите — ночей не сплю. Хочу бургомистра! Мэра по-нашему. Нет, это по-ихнему мэра. А по-нашему — председателя городского совета.

Вот представляю, как ко мне, ну, например, на юбилей или в честь выхода новой книги о нашем городе придет председатель горсовета.

Я сначала очень хотела. Мечтала. А потом подумала-подумала. Ну, это вообще-то очень хлопотно будет. Сначала охрана приедет, за день-два, с сиреной, через весь город, проверить, как у нас и что, полазит по соседним крышам, чердакам, не обстреливается ли. Наконец настанет день и час. И мы двери распахнем. И ворота. И соседей всех по квартирам загоним, чтоб ни-ни. И станем ждать. И прикатит эскорт. Опять с мигалками. Сам председатель, зам председателя, зав каким-нибудь отделом, еще пара каких-то, в галстуках. Все гладенькие, стерильные. Как гинекологи. А встречать? У нас ведь как — раз власть, значит, надо вышиванку там, венок, хлеб-соль в обеих руках — и торжественно, вытянув носок навстречу из подъезда.

Тут, конечно, чаем не отделаешься. Так, значит, считайте сами: сам, зам, зав и еще человек девять-восемь… Н-да…

И собаку, и кошку надо будет спрятать подальше, запереть где-нибудь. И попугая, чтоб лишнего не сболтнул. Да и детей тоже. Чтоб вопросов не задавали. Они у меня любопытные.

Но вот плюс, что хорошо было бы — дорогу к нам сюда точно подремонтировали бы. Точно. Вот ради этого я бы даже согласилась председателя принять. Мне все соседи по нашей улице были бы благодарны. Сколько каблуков здесь полетело, сколько шаровых опор, поворотных кулаков, а сколько велосипедов сломалось…

Ой! А главное-то я и не сказала. Бургомистр-то к Кате на велосипеде приезжал. Во-первых, Катин дом был недалеко. Во-вторых, это экологично для города, в котором бургомистр бургомистром служит. Он всем пример показывает. И в-третьих — это очень полезно для здоровья.

Вот на таких условиях, как у Катюши, я бы согласилась принять бургомистра. Так что приходите, бургомистры…

К моей бабушке приходит патронажная Ляля-медсестра: сделает укол, чай пьют, сплетничают про Путина, Ющенко и Буша. Потом Ляля, как всегда, произносит свою коронную фразу: «Буш-Буш объелся груш, а работа ждет», — и собирается уходить. И как всегда, обуваясь в прихожей, жалуется, что у бабушки полы холодные, ну очень холодные полы. А обувь все равно снимает, хотя бабушка ей говорит не снимать, потому что Ляля — медсестра, чистоту любит и бабушкин труд ценит…

Бабушка получила пенсию и купила тапки для Ляли, такие нарядные: мягкие, синие, с усатой мордой. Бабушка их назвала Штепулячки.

У бабушки есть колдовская привычка всему в доме давать имена. Цветок у нее — Вася. Второй цветок, выросший из отростка Васи, зовется Василич. Пальто свое бабушка зовет Жорик-пижон. Грелку электрическую — Миша-теплый. Телевизионный пульт — Гавка-холера. Холера, потому что пропадает все время куда-то. Светильник в прихожей — Шлимпон, с этим светильником у бабушки свои счеты. Разные вещи — разные характеры, разные имена. Давая им имя, бабушка обращается с ними бережно, как с живыми. И все вещи с именами служат бабушке верно и с любовью.

Тапки она назвала Штепулячки.

Ляля по случайному совпадению тоже купила себе тапки. Тоже синие, мягкие, с усатой мордой. И никак их не назвала. У Ляли нет такой привычки. И очень скоро эти тапки — Штепулячки и их близнецы, тапки без имени, — встретились.

У бабушки в прихожей темновато. Шлимпон иногда включается. Иногда бастует. Старый потому что.

— Надень там тапочки, Ляля, — бабушка Ляле из кухни. Вот как вовремя она тапки Ляле купила, синие, мягкие, с усатой мордой, потом надо не забыть Штепулячки в шкаф убрать, подумала бабушка, чтоб были они только для Ляли.

— Да уж надела, — ответила Ляля. Вот как хорошо, что она тапки купила, синие, мягкие, с усатой мордой, теперь ей бабушкины холодные полы не страшны, надо не забыть сложить тапки в сумку, чтоб и у других больных переобуваться, потому что у них тоже полы холодные.

Как всегда, укол, чай с пирожками, поговорили, а потом «Буш-Буш объелся груш» — и Ляля-медсестра засобиралась к другим больным уколы делать. Переобулась и сложила тапки в целлофановый пакет.

А вечером они обе чуть не сдурели. Ляля — медсестра патронажная — не могла понять, почему у нее в пакете не два, а три тапка: два правых, один левый, синие, мягкие, с усатыми мордами. Пересчитывала-пересчитывала — опять получалось два правых, один левый, три. Закрывала пакет, потом резко открывала — все равно получалось три. Закрывала глаза, зажмуривалась, резко открывала — три!

А бабушка облазила всю прихожую, такую иллюминацию устроила, Шлимпон врубила на все пять рожков, вывалила из шкафчика в прихожей все тапочки и туфли, долго на полу сидела, анализировала: вот одна Штепулячка, откладывала ее в сторонку, потом искала-искала, перебирала всю обувь, и вроде — ага, вот же она, вторая, а это оказывалась та же самая Штепулячка, отложенная в сторонку. Ужас просто какой-то, заснуть не могла, удивлялась.

Разъяснилось все только на следующий день.

Но сколько нервов ушло, сколько нервов…

А все из-за ерунды. Из-за тапка синего, мягкого, с усатой мордой. Из-за Штепулячки…

Большой зал для приемов, столы ломятся, цветы, гирлянды, шарики, фонарики… Суетятся официанты, парни румяные в фартуках длинных, до пола, красиво. Настраиваются, переговариваются музыканты. Собираются гости. Становится шумно. Все ждут. Ждут. Ждут давно.

Появляются наконец жених и невеста.

Распорядительница. Нарядная, уверенная, яркая…

— Так, молодые, я вас, конечно, поздравляю, но у нас видеосъемка срывается, а вы опаздываете. Мы тут уже два часа ждем, сидим, как дураки какие-то. Где вы ходите, молодые?! В чем дело?! Гости давно собрались. Вокруг столов шастают. Еду таскают. В чем дело, я спрашиваю вас?! Так, приготовились все, построились!

Ю-ю-юрик! Сни-и…маем!!! Не снимаем, Юрик! Лишние, ушли из зала в фойе! Все в фойе! Ушли девочки в розовом все! О! Гос-с-с-пд… Где такие наряды дают… Гос-с-с-п… Ушли все! Почему? Нет, почему! Чтоб бардака, девушка, потом на видео не было! Понятно вам говорю?! Мы тут снимаем фрагмент «Жених и невеста входят в зал». Понятно вам? Девушка, ушла быстро отсюда! Возражает еще…

Так, построились! Жених взял невесту под локоть. Так взял…

Юрии-и-ик… сни-и-имаем!!! Не снимаем, Юрик! Жених! (Ну и галстук надел… Гос-с-с-п… Ну Незнайка вылитый…) Что это за лицо, жених? Откуда вы принесли это лицо? Где вы разгуливали, где вы болтались, что у вас, жених, такое лицо? Так, только честно… Вы ЭТИМ лицом хотите жениться, ЭТИМ лицом — в законный брак? Или заменим? Вы уверены? Та-а-ак, это кто там в рюшках проскочил? Кто это юркнул сюда? Тетя… (Гос-с-с-п…)

Тетя, дорогая, в рюшках! Не толпитесь тут, тетя! В фойе! Потом поздравите! Десять лет не видели?.. Ну еще потерпите пять минут… Так, построились наконец. Сначала жених и невеста.

Родители. Одни. Другие. Веселей, родители невесты! Веселей!

Ю-ю-юрик, сни-и-и…маем!!! Стоп! Не снимаем, Юрик! (Гос-с-с-п…) Мать жениха! Куда вы все время коситесь и оглядываетесь, мать жениха (в кофточке не по возрасту)!!! Что вы шею тянете? Кого вы там глазами ищете?! Бабушку? Фрукты? Персики, киви?.. Гранаты… Так! Алё! Швейцар! Пропустите там у входа бабушку с гранатами!!! Вы что, не поняли? Бабушку! С гранатами!!! Та не-е-ет, гос-с-с-с-п…! Фрукты у нее в корзине, у бабушки! Фрукты! (Гос-с-с-п…)

Ю-ю-юрик, сни-и-и…маем!!! Стоп! Не снимаем, Юрик!

Так, почетные свидетели… Куда?! Почетный свидетель! Куда вы вылазите? Кто вас учил так ходить, почетный свидетель? Кто? Армия… Вы полковник? Настоящий? Так что вы припадаете на все ноги, такой сутулый? Танковых войск? Шутите, полковник… Не злите меня, я на работе, почетный свидетель! Я уже два часа стою тут на каблуках, танкист, вас жду. Еще вы тут будете мне!!!

А ну-ка, стали мне все!!! Я двести три свадьбы уже провела за свою жизнь! Сорок крестин! Три бармицвы! Даже один той! Что для женщины-тамады исключение! И банкет в честь возвращения Бобы Тумбана из мест заключения!!! А вы тут собрались, капризничаете мне! Так, пошли медленно, торжественно, радостно! Стараемся!

Ю-ю-юрик! Сни-и-и…маем! Не. Не-е-е… Не снимаем, Юрик…

Ну в чем, в чем дело?! Ну что за слезы, невеста?! Раньше надо было плакать! Она у вас припадочная? Нет? А какой диагноз? Нервы? Ну? Кто с такими нервами замуж выходит, невеста?!

Устала она… А кто не устал?! (Гос-с-с-п… Эта с нервами, у того бигборд вместо лица, эти вообще в танке приехали… Гос-с-с-п…)

Сделала улыбку, невеста! Поправьте ей прическу кто-нибудь. Цветы взяла, букетик… Так… Нет! Ну вы посмотрите на нее, как с картины этой… ну, картина этого… ну этого художника одного… Где там такая невеста… Что? «Неравный брак?» Правильно, жена танкиста, молодец! Ну да, неравный брак! Вот такая тоже!

Улыбнулась невеста, кому говорят! Посмотрела счастливо в лицо своему табло… жениху своему… (нашла тоже… искала долго…) И пошла. Красивенько пошла. Легко с букетиком… Ну-ну… Топ-топ… раз-раз-раз… Потом смотреть видео будешь, благодарить будешь. Гос-с-с-п… Родители! Ну что стоим? Пошли детям навстречу… На встречу… Не мимо, папаша… (О! Вот оно откуда такое лицо у жениха, вот!) Кто-кто? Водитель со стажем?! Так! В лоб идем! В лоб пошел, папа жениха! Пошли-пошли… Вру-чи-и-и-или! Так! Жених влево! Влево, сказала! Юрик, не снимаем!!!

Жених, вот вы мне скажите, как вы женитесь, если вы до сих пор не выучили, где лево, где право?! Вот просто скажите мне, чтоб я знала, жених. Или вы издеваетесь, жених? Или, может, вы — комик, жених? Но не предупредили заранее? Родители, заберите у молодых обратно все! Разошлись на исходные позиции! А теперь… Юрик, снимаем, сил нет уже! Родители под-нес-ли! Вру-чи-и-и-или! Благослови-и-и-или… О! Гос-с-с-сп…Молодые! Кла-а-аня-ем-ся-а-а-а… Отломи-и-или… Хлеб в солонку… Та-а-к… Пошел-пошел, Юрик, берем крупно руки невесты (в этих жутких колечках), Юрик… Так, хорошо, жених и невеста, пробуем родительские хлеб-соль…. Так… Как это «не буду»?! Юрик, не снимаем! Что значит «не буду»?! Невеста! Что значит, «не ем хлеба»? Вы в своем уме?! У нас сценарий! Я сейчас уйду отсюда, и вы сами будете держать эту свадьбу со своими сумасшедшими родственниками, с этим вашим дедушкой усатым, глянь, шмыгает уже туда-сюда… Дедушка! Все кушать хотят, дедушка! Вон внучка ваша отказывается пробовать родительские хлеб-соль. Благодарная… Полковник, эй, полковник?! Вы куда?! О! Гос-с-с-сп… Ну что за балаган?! Все встали! Построились опять! Ну, невеста?! Что будем делать? Пробуем хлеб-соль или нет?! Нет. Юрик, будем монтировать. Невеста берет хлеб, макает в соль, а кушать будет… Дедушка в усах, идите сюда и кушайте! Кушайте хлеб-соль, дедушка! Вот его снимай, Юрик.

Так, теперь все стали в шеренгочку! Стали! Подравнялись! Юрик, на меня, Юрик! Кх-кх! До-ро-ги-и-и-ие Игорек и Леночка! В этот самый счастливый день вашей жизни мы — ведущая вашего свадебного торжества Виолетта, музыкальный ансамбль «Ритм» и оператор Юрий — приложим все наши усилия, знания и талант, чтобы вы запомнили вашу свадьбу навсегда!

Вот так!

Юрик! Берем гостей! Пускай гостей!

Гости! Пошли! Марш!

О! Гос-с-с-п…

Когда меня пригласили на съемки передачи с таким названием, то доверительно и тепло добавили: «Мы вас очень уважаем. И поэтому вас будет снимать сам Субботка!»

Согласитесь, звучит многообещающе. Обнадеживающе. Это как в институте глазных болезней — зрение мне вернул сам академик Лагай. Или вот украшение ручной работы — его сделал сам Владимир Теут. Вот это вот «сам» — завораживает необычайно, впускает тебя в какие-то иные миры, где небожители своими золотыми руками совершают чудеса. Сами.

— Субботка обычно работает на записи — опять же сам — с тремя стационарными камерами. На региональном телевидении сокращение. Даже гримершу сократили! — скороговоркой объясняла ведущая Лариса Денисовна, встретив меня на проходной телестудии. — Нужно делать все, что он рекомендует. И не капризничать. Правда… Он художник и эстет, снимает только тех, кого считает интересными, то есть красивыми.

— А если я… э… не покажусь ему интересной? — похолодев, спросила я. — Это ж как диагноз поставить: ты — лягушка!

— Ну, так вызовем другого оператора! — беспечно бросила мне Лариса Денисовна. — Но, правда, качество съемки будет похуже.

Обрадовала… Меня противно зазнобило.

В студии уже был включен свет. На невысокой площадке, улегшись на ковровое покрытие, расположился человек невероятных размеров, вольготно разбросав руки и ноги на манер морской звезды. С левантийской беспечностью он, хмельной, возлежал и тонким хриплым голоском напевал:

— Это кто? — шепотом спросила я ведущую.

— Это? — переспросила Лариса Денисовна и с гордостью ответила: — Это Субботка!

— Но он же… Он же… — зашлась я.

— Он — профессионал! — строго прервала меня Лариса Денисовна. — Он настолько профессионал, что достиг уже высшего уровня мастерства — может снимать только в состоянии э… эйфории. Средней степени, — подчеркнула она.

Субботка вдруг закопошился, поднял голову, с трудом сел, приложил руку козырьком к глазам и уставился на меня. Недолго размышляя, титаническими усилиями с третьей попытки он поднялся.

— Ты знаешь, ты как кто? — не ответив на мое «здрасьте», панибратски обратился он ко мне.

— Как кто? — дрожащим голосом спросила я.

— Ты… Ты… (Сейчас скажет: как лягушка…) Ты — как крсна девца…

— Кто?!

— Красна девица, — деловито перевела с хмельного заплетающегося Субботкина языка на общечеловеческий Лариса Денисовна и повела меня на площадку. — Будем снимать.

Меня усадили в кресло. Субботка встал и, покачиваясь, принялся энергично мотаться по площадке, гоняя вокруг себя ветер. Он носился, плотно ставя ноги, чтоб не грохнуться. Двигал столы, кресла, отбегал на край площадки и, откинув голову, прищурившись и соорудив из пальцев экран, смотрел в него, что-то прикидывая. И вид у него был вдохновенный и целеустремленный. Недовольный тем, что он увидел в квадрате пальцев, он обеими руками, поднатужившись, цапнул вдруг мое кресло, забыв меня оттуда вытряхнуть, и поволок в другой конец площадки. Я сидела, выпучив глаза и поджав ноги, как цирковая обезьяна, попискивала от страха и жалела, что согласилась на это интервью. Вот-вот Субботка должен был свалиться сам и с грохотом повалить и меня. Возможно, с трагическими последствиями.

Субботка потаскал нас с креслом туда-сюда и обронил примерно там, где и взял. Затем он стал совершать совсем уж неприличные манипуляции: стал расстегивать на мне блузку! Видел бы мой муж Аркадий Кузьмич — вмешался бы, и на региональном телевидении на одного талантливого оператора стало бы меньше. Я только хотела сказать, что сейчас ка-ак я позвоню, ка-ак приедет мой муж… Но под гневным взглядом Ларисы Денисовны сдержалась. Тем более Субботка, оказывается, всего-навсего пристегивал меня к микрофону-петличке. А шнур прятал у меня под одеждой. С сонным опухшим равнодушным лицом, он еще повозил по моим волосам руками, поправил воротничок блузки, пошатываясь, пошел к первой камере, уцепился за нее и, по-моему, уснул.

Мы с Ларисой Денисовной стали обсуждать вопросы интервью, увлеклись, даже поспорили… Тут Субботка из-за камеры вдруг брякнул утробно:

— Блстит!

— Что?

— Крсна девца блстит!

Он завозился там, на границе света и тьмы, опять с трудом взгромоздился на площадку возле меня, держа в руках коробочку и косметическую кисть. Потыкав кистью в коробке, он повазгал ею по моему носу, лбу, попадая в глаза и рассыпая пудру мне на одежду. Удовлетворенно еще раз оглядев свою работу, исчез за камерой и, наконец, затих там.

Мне было плохо видно, что там происходило, тем более — я все-таки отвлекалась на интервью, давая членораздельные ответы на коварные вопросы Ларисы Денисовны. Но в общих чертах я уловила, что там происходило действо, не менее интересное, чем на площадке. А может, и более увлекательное. Для кого как.

Субботка, видимо, мысленно проведя для себя линию от одной камеры к другой, по команде режиссера автоматически выпадал из наушников камеры номер один и, держа на прицеле камеру номер два, несся к ней, громко топая по намеченной условной траектории, широко расставляя ноги, как матрос на палубе в штормящем море. Зацепившись руками за камеру номер два, он вныривал головой в наушники, успокаивался и подремывал, навалившись на камеру, до следующей команды режиссера. Так он мотался от одной камеры к другой, шепча и бурча себе что-то под нос и даже ехидно комментируя вопросы Ларисы Денисовны и мои ответы.

По окончании съемки — когда меня отцепили от микрофончика и в студии выключили лишний свет — оператор подгреб ко мне, еще, кажется, более хмельной, чем был, и поклонился с величайшим достоинством, присущим обычно хронически пьющим людям:

— Продолжим наше знкмсво в кафе «Смак»… — то ли спрашивал, то ли утверждал Субботка.

Я растерянно закрутила головой. Подоспевшая Лариса Денисовна прошипела мне в самое ухо:

— Не соглашайся. Субботка — тот еще ходок. Потом не отвяжешься.

И повела меня на выход.

— Ты посто-ой, посто-о-ой, крса-авица мья… — запел печально мне вслед оператор и, подойдя, положил свою огромную лапу мне на плечо. — Пстой! Скажу тебе… (Я остановилась.) Знаешь, о чем я мечтаю? (Я помотала головой.) Я мечтаю… — Субботка бухнул себя в грудь кулаком и произнес тихо, серьезно и без присущего ему надрыва: — Я мечтаю снять прямой репортаж… Прямой… репортаж… с конца… света… О! — он страшно захохотал и сквозь смех добавил: — Это будет мой звездный час. И он скоро наступит, крсна девца, да!

Субботка прощально устало махнул рукой, полез на съемочную площадку и завалился на ковровое покрытие. Улегшись морской звездой, он тихонько и печально завыл:

Через неделю программу давали по четвертому каналу. Это было невероятно!.. Сперва я не поняла, кто эта хорошенькая молодая женщина на экране… Неужели это я?! Ну, Субботка!.. Такой я не была никогда. Даже в самой ранней юности. Даже на самой лучшей моей фотографии! Никогда! Никогда…

Мои соседи, сами того не зная, подымают мне самооценку регулярно, как только стемнеет. Когда я вечером выхожу и прохожу мимо их дома, зажигается яркий прожектор и освещает мне путь. То есть у них над балконом есть фотодатчик. Он, этот датчик, видит меня издалека. И как будто ждет. О! Идет. И р-р-аз! Зажегся!

И я понимаю, что это всего лишь датчик. Но все равно говорю «спасибо». Его же кто-то установил, так ведь?

А когда-нибудь, когда-нибудь, не скоро, я буду проходить мимо, а он не зажжется. И вроде бы все у меня будет как всегда. Я буду куда-то очень спешить, оденусь, схвачу сумку, ключи, телефон, и пойду по делам. А прожектор не зажжется. Не увидит меня. И вот только тогда я пойму, что меня-то уже и нет…

Я, конечно, сначала буду сомневаться и вспоминать, видела я сегодня себя в зеркало или так причесалась… А потом вдруг вспомню, что почему-то и черты лица не нанесла сегодня. Ну хотя бы основные, ресницы там, губы… И огорчусь — точно! Нету меня…

Ну, или другой вариант, попроще: прожектор мог перегореть, например…

Вчера шла с работы, снег, дворников в городе нет, куда-то подевались: кто-то уехал, кто-то в торговлю ушел, а какие-то, думаю, самые лучшие, лучшие по профессии, вымерли, как динозавры. А что? Вот наш Сережа дворником работал, а в свободное время читал Сартра, Шопенгауэра… Кофе пил из фарфоровой чашечки прозрачной… Да, так вот.

Еле тащусь в наш глухой кут. Мне падать нельзя категорически. У меня хрусталики. Врач сказал, нельзя алкоголь, сауну, поднимать тяжелое и падать — хрусталики держатся на честном слове. Хотя я, конечно, доверяю честному слову Екатерины Ивановны, моего прекрасного доктора. Но раз она сказала — нельзя, то я этим и не увлекаюсь: ни распитием алкогольных напитков, ни походами в сауну, ни подъемом тяжестей, ни… паданьем. Иду, стараюсь сдержать слово, данное Екатерине Ивановне. А за мной веселая собачка — я ее подкармливаю иногда, эту собачку, потому что она плодовитая и очень везучая: вот ей везет так везет — щенки по нескольку раз в год, и по десять-двенадцать штук. А у с…с…собачки этой игривое как раз настроение. Верней, игривое состояние, не по-зимнему весеннее. И за этой вот с…собачкой тащится целый табун разномастных к…к…кавалеров. А эта с…с…собачка, конечно, легкомысленная и беспечная, но с…с…существо широкой души и очень благодарная, ее, с…с…собачку, интересую только я, кормилица ее. Она прыгает, цепляет меня то за ногу, то за пальто, проявляет признательность и внимание, чтоб я не забыла, кого кормить. А снег по колено, а там, где не по колено, — очень скользко. А пацаны эти тоже вокруг меня вьются, мол, ах, так это вы ее кормите, ах, мы тоже вам благодарны, мол, просим у вас руки-лапы и сердца этой рыжей с-с… дамы. И роняют меня постоянно в пробегающие мимо сугробы. И так мы разношерстной разнокалиберной колоритной толпой пришли в наш переулок: впереди вывалянное чучело в мокром пальто и шапке — я, а за мной кавалькада во главе с моей этой, этой… этой кокоткой. Позади.

Позади всей нашей процессии тащится громадный такой чуть ли не волкодав, добродушный, видимо… И недалекий, судя по поведению и выражению лица: язык вывалил, улыбается, хвостом мотает. Ну так, трусит полегоньку, согреться чтоб. Дурак, словом. Видимо, еще цели не осознал, но любопытно, а за чем стоим. Верней, бежим. Но тут от нашего дома в тупике небольшого переулка отделяется грозная рыжая туча — старина Чак как раз прогуливается во дворе. И ведь старенький, больной, жалкий, на полусогнутых лапках. А как увидел угрозу хозяйке своей, верней, не увидел, он ведь подслеповатый, он почувствовал своим кожаным носищем. Не-не… Сердцем своим ангельским почуял. И как ощетинится, как насупится… И внутри в груди мотор сразу: эрррррррррр… Предупреждающий мотор: эррррррр…

И я своим сопровождающим: «Все, милостивые дамы и господа, от ворот — поворот. А то не сдобровать. Проще говоря, еще один шаг, и вам — ка-пец».

Эти наивные постояли, посмотрели вдаль, попереглядывались, мол, та-а-а… а чё нам туда? да? коллеги? Сильно надо нам… Подумаешь, Рэмбо.

Дружно развернулись и почесали за своей с-с-с… дамой сердца. Она впереди, кокетливым скоком. Вот же!!! Опять принесет штук десять-двенадцать. И опять мне во двор… С…с…собака!!!

Слушай, ну такая была сегодня ночь — вообще. Комар здор-р-ровый по мне топтался, откусывал от меня куски, чавкал, радостно летал вокруг, верещал и делал ветер. А потом нажрался, слышь, Наташка, представляешь, разлегся на подоконнике, отдуваясь, постанывая, покряхтывая. И затих. Но уже было утро. Я его взяла на салфетку и выпустила в окно. Ну не убивать же его — мы же теперь одной крови, он и я. А он полетел тяжело, как бомбардировщик с полным боекомплектом. Дурак такой.

Я читала твои письма, Наташка, а там про жареные пельмени для Давидки. И про то, как ты готовила заливную рыбу в Одессе. Я помню. Ты вообще готовила вдохновенно. Я тебя спрашивала, ну охота тебе возиться с этими почками, вымачивать их, чистить. А ты говорила, да, охота, потому что потом будет вкусно. И было вкусно.

Поймала себя, Хатунька, на том, что хочу толстую настоящую тугую сочную сардельку, как в детстве. С горчицей и черным хлебом, и сладкий чай с лимоном. Похотела немного, ну и все. Есть вообще не хочется.

Еще я хочу в Болгарию, в Несебр, чтоб лежать на берегу и не волноваться ни о чем. А вечером чтоб надеть сандалии без каблуков совсем и удобные шорты с майкой и бродить по старому Несебру, который в крепости. И чтоб дети гнали маленькую чайку, еще птенца на длинных ножках в черных галошках, и чтоб я ее защитила. Чтоб дети растерянно стояли такой стайкой и черными глазками на меня луп-луп, луп-луп, а я бы на них строго помахала пальцем по-английски. А чайчонок чтоб успел смыться. Помнишь, я тебе недавно писала про Несебр и про кошку с чайкой, и про все, а ты позвонила и сказала «А-лё!». И я засмеялась — ты так это сказала. В этом твоем «А-лё!» было столько обещаний — предвкушения веселого общения, всяких интересных новостей и долгой-долгой нашей с тобой дружбы. Ты сказала, что тебе было весело читать мои болгарские записки…

Ты была похожа на мою маму в молодости. Ты даже больше была похожа на мою маму, чем я сама. На мою маму больше всего были похожи кошка Лайма и ты…

Смотрела на твою фотографию, где ты смешная и печальная, и с тобой потом разговаривала громко. И кричала на тебя. Не потому что я на тебя сержусь, сама знаешь, почему.

Ты теперь все сама знаешь, и тебе уже все можно…

Они уходят от нас… Из нашей с вами жизни… Они уходят, и мы никогда, никогда…

Они… Почему «они»? Я, например, знаю всего одну… Не исключаю, что где-то есть еще одна, ну две, ну сто двадцать две… Но мне как-то они не встретились.

Я понимаю, кто-то может мне и не поверить. Ну что ж…

Итак, я знаю Светлану Петровну Перманент… (Это фамилия.) Я ее знаю, эту Свету. Я знаю Свету, которая говорит, что НЕ ЛЮБИТ ЖВАНЕЦКОГО! НЕ ПОНИМАЕТ ЖВАНЕЦКОГО! НЕ МОЖЕТ ПОСТИЧЬ, ПОЧЕМУ ЛЮДИ СМЕЮТСЯ И ПЛАЧУТ, КОГДА ЧИТАЕТ ЖВАНЕЦКИЙ!!! И не стесняется об этом заявить! Больше того, мне даже кажется, что она этим гордится.

До поры до времени она скрывала и таила эту свою способность сидеть с каменным лицом, когда читает Жванецкий, томиться, когда читает Жванецкий. Однажды она даже равнодушно поменяла два билета на концерт Жванецкого, поменяла на DVD с «Аншлагом»! Она скрывалась от нас всех, обычных рядовых людей, которые замирают у телевизоров, когда читает Жванецкий, когда дыхание перехватывает то ли от смеха, то ли от совпадений и узнаваний, то ли от горечи… Она скрывалась от нас, как скрываются экстрасенсы, чувствительные амбидекстры, настоящие пророки, скромные и непритязательные… Она скрывала долгое время этот свой удивительный дар, свой загадочный таинственный мир, где нет места Михаилу Жванецкому…

Однажды Света зашла в гости. По телевизору шла программа. Читал Жванецкий. Публика в телевизоре заходилась, мы дома у телевизора сучили ногами и хватались за животы… Света молчала, тихо, несколько печально, пытливо и с подозрением глядя на нас добрыми-добрыми глазами…

Сначала мы думали, что Света стесняется смеяться. Ну, например, что-то там с зубами… И тогда стали гоготать еще оживленнее, подбадривая и подзадоривая ее кивками, взглядами и даже тычками, мол, не бойсь, давай!

Нет, Света даже не улыбнулась, даже не ухмыльнулась, как Мона Лиза, мол, дураки вы все, нет — ни следа улыбки, Света расстроилась и надулась окончательно.

Смотреть на Свету во время выступления Жванецкого было еще комичнее. Мы выли и причитали, в изнеможении кидаясь на пол. На Светином лице была видна каторжная работа мысли. Мысли мускулистой и гнетущей. Мысли о том, почему мы смеемся, почему.

— Тетя Света, вам разве не смешно? — вежливо спросила моя тринадцатилетняя дочь Лина, вытирая слезы после приступа смеха.

— Нет, Лина, — честно сквозь зубы процедила Света, печально глядя на девочку добрыми-добрыми глазами, — мне скуЧЧЧно.

Друг мой доктор Карташов говорит, что неизлечимых болезней нет.

— Вот, почитай дома, — вручила я Свете книгу Жванецкого «Мой портфель»…

На рассвете Света стояла у моей двери. С «Портфелем» в руках:

— А где здесь смешно? — абсолютно серьезно, даже с ноткой отчаяния в голосе спросила Света.

— Тебе отметить карандашом?

— Ну хотя бы… — с сомнением согласилась Света.

Я растерянно открыла книгу… Карандашом надо проводить длинную сплошную вертикальную линию… Света выжидательно и пытливо глядела на меня добрыми-добрыми глазами. И молчала…

Нет, расследования показали, что иногда Света все же смеялась. И не только когда смотрела Петросяна. Однажды кто-то на работе рассказал ей анекдот про пьяного дядьку в кинотеатре, который всем предлагал выпить. «Мужик, пить будешь? А баба твоя?» Конца этого анекдота я так и не услышала, так и не знаю, в чем там дело. Света пришла в полный восторг прямо на середине, не дослушав анекдот до конца.

Потом она вспоминала «Пить будешь? А баба твоя?» и опять смеялась. Потом вспоминала «Пить будешь?», и пароксизмы смеха скрючивали ее пополам, она так заливалась, что стала икать от изнеможения…

Мы не оставляли надежды. Ведь Карташов же сказал, что неизлечимых болезней не бывает.

Но нет.

Книги Жванецкого, диски и видео с записями разных лет, Карцев и Ильченко оставляли ее равнодушной. А что там смешного? — Света пожимала плечами, печально, пытливо и выжидательно глядя на меня добрыми-добрыми глазами.

И тогда я поняла, доктор Карташов, что неизлечимых болезней — есть!

Света была неизлечима: она не любила Жванецкого. Не любила…

Карташов вскричал бы в отчаянии:

— Мы ее теряем! Теряем!!!

Да. К сожалению, он был бы прав. Мы их теряем…

Они уходят от нас… Из нашей обычной жизни… Из воспитателей детских садов… Из методистов институтов общественных наук, из руководителей отделов кадров институтов заочных форм обучения…

Уходят в государственные служащие! В заведующие отделами культуры! В депутаты!!! Они уходят в правительство!!! В министры!!! В советники президента!!!

И ОТТУДА… И оттуда указывают, кого надо читать, кого слушать, кому верить, кого любить… Оттуда они отчеркивают карандашиком, где надо смеяться и где надо плакать.

И глядят они на нас добрыми-добрыми глазами, глядят печально, пытливо и выжидательно…

— Я не знаю, Алиска, не знаю, что с тобой делать! Наверное, ты родилась в базарный день. Во вторник, четверг или воскресенье. Почему, почему… Был базарный день, и акушер-гинеколог Лариса Емельяновна ушла на рынок, покупать творог. На пятнадцать минут выбежала. А ты в это время и родилась. Нет?! Профессор тебя принимал? Значит, это у тебя тогда благоприобретенное. Это твое умение завести всю свою жизнь в тупик. Эта твоя доверчивость и склонность браться за все. Чаще всего за то, чего ты делать не умеешь, Алиска! Молчи, молчи… Кто это тебе сказал, что ты умная? Кто?! На рынке? Ах, на рынке… Ты выбирала туфли… Так… И тебе показали особенные, так, особенные туфли. Он сказал: «О! — сказал он, тот тип. — О! Я вижу, вы умная… Эти туфли надо понять…» И ты их поняла! Никто не понимал эти китайские одноразовые картонные туфли! А ты, такая умная, поняла! Потому что в твоем любимом женском журнале ты прочла, что в моде будет вонючий вяленый картон под кожу. Отдала за эти туфли ползарплаты. Носила три дня, пока они не разлезлись. Четыре? И не спала потом неделю от огорчения. Не потому что туфли разлезлись, а потому что продавец — мошенник. А казался таким порядочным человеком. И хвалил за ум. Не спала. Слонов по ночам считала. Сводила мизинцы обеих рук вместе, думала о синем… Делала все, что в случае бессонницы советует делать твой журнал. Ну что ж, хорошо. Ты — умная, Алиска, ты — умная. Не плачь. Ты умная. Если учесть, что ум — понятие векторное.

Почему? И ты еще спрашиваешь, почему… Так. Кто прочел в том же любимом женском журнале, что черный чай полезен для здоровья? Да, полезен. Но ведь не на ночь, Алиска! Заварила, умная, чифир. Без сахара. Что грипп?! Что грипп?! Ну, был у вас грипп. Напоила племянников, на одну ночь на тебя оставленных! Сама — три чашки. А потом удивлялась, почему старший матерился всю ночь, а младший рыдал. И почему твои племянники тебя так боятся и вопят: не хотим к Алиске! Лучше к дантисту пойдем! И опять не спала, слонов считала. Мизинцы соединяла. О синем думала. Умная потому что.

Ты, Алиска, не захотела в магазине работать. Действительно, зачем? Скучно же. Что там делать? Кокетничать со свежей охлажденной курятиной? Захотела работать с людьми. Решила стать дистрибьютором косметики «Свежая линия». Какой демон погнал тебя на презентацию?! А подвиг этот, вероятно, еще дома запланировала, потому что все деньги из дома вынесла. Тебе впарили, Алиска, два чемодана просроченного зеленого крема по цене установки залпового огня «Град». За каждый тюбик. И буклетик «Станьте нашим дистрибьютором и считайте себя миллионером!». И ты посчитала. Так и считаешь до сих пор.

Теперь давай, Алиска, о мужчинах. А? Не надо? Ах, не на-адо! Алиска, кто тебе сказал, что твой любимый глянцевый женский журнал — это учебник жизни, Алиска? Ну, кто? Смотрим ту самую статью, что довела тебя до жизни такой. Замечательная инструкция. На что мужчина клюет зимой. На что летом. Как из весеннего мужского косяка, обалдевшего от гона, правильно выбрать жертву. Как нападать первой, как наносить боевую раскраску, на какой запах лучше приманивать. Приманила. Кто хороший? Фима хороший? Тот, который в Министерстве сельского хозяйства работал? Министром! Не министром? А кем? Сантехником… А говорил, что министром? И что? Такой врун-романтик? Прислал телеграмму. «Жду в лучшем городе мира. У танка». У танка… А ты и поверила. И почему ты решила, что лучший город мира — это Житомир? Потому что вы там познакомились? Помчалась. Дура умная. Ходила там у постамента всю ночь. Танк охраняла. Ты что думаешь, что у нас один город, где танк стоит? У нас же страна танков, Алиска!!! Так что, ты теперь будешь ездить по стране и под танки кидаться?

А Толик, мастер спорта по прыжкам в воду? Ах, он прыгал с восемнадцатиметровой скалы! Ах, он такой ослепительный! А ты, Алиска, видела Толика в полете? Видела? Оказалось потом, что он плавает только по-собачьи. И любая собака его обгонит. Даже крохотная чау-чау. Ну, пришел он к тебе из другого города. На лыжах. Нет, ну это нормально? Восьмого марта на лыжах? По лужам, Алиска, на лыжах? А в ресторане изображать самолет после первой же рюмки? Выходить на вираж, Алиска, маневрировать, а потом навернуться… тебе на шею! С горящим двигателем! И висеть там, на шее, три года. Ага. А город подумал, а город подумал, ученья идут…

Хорошо, возьмем, Алиска, тот самый, из твоего журнальчика, нередкий случай, когда на твою территорию забредает чужой окольцованный мужчина в ошейнике, где указано, Алиска, что он уже давно отловлен и произвел потомство. Но ты же плюешь на чистоту эксперимента, Алиска, и устраиваешь себе развлекательное сафари. Для какой души, Алиска? И где же у тебя тогда душа? Как это не отлавливала? А врач Яшенька Полянский? Яшенька-то был женат, когда ты поперлась к нему домой украшать его скучную жизнь собой, искусственными цветами и салатом «Мимоза». И оказался не просто женат, а на молчаливой коренастой якутке, которая потом и била тебя в подъезде крепким потомственным кулаком, якутка Тамара, из семьи вальщиков леса.

А вот теперь, Алиска, давай о нем. Что ты так побледнела? Да. Он был застенчив. Да, не миллионер. Да, молчалив и простодушен. Да, любил стихи, простую одежду, кофе и танцевать. Он очень любил танцевать с тобой, Алиска. Да, не блистал в обществе в смокинге от Юдашкина. Зато обожал природу. Умел говорить с птицами и собаками. Да, любил свою работу. Да, увлечен был оперной музыкой, а тебе было скучно. А любил как, Алиска! Свет лил на тебя, теплый нежный свет лил, отчего ты хорошела несказанно. Тебе было спокойно и комфортно. Но ты так и не поняла этого. Потому что ты, Алиска, хоть и умная, но дура дурой. Вот теперь думай. Думай о синем. Считай слонов. Своди мизинцы. Можешь поплакать… Поплачь. Поплачь о себе, Алиска…

Вчера кот обнаружил окно, а за ним жизнь. Такой умный, слушай, не удивлюсь, что к годику он выучит таблицу умножения и сам дойдет умом до того, что земля круглая. И не надо будет это ему объяснять. Так вот, он обнаружил окно, а за окном оказался целый мир. Мир в лице воробьев. Эти воробьи там всегда живут, на старых лозах папиного виноградника. О винограднике отдельно.

Когда папа ел вишню где-нибудь, поел — и бросал за плечо косточку, она обязательно прорастала. Кстати, такой же талант у Даньки — он бросил из окна своей комнаты орех — тот пророс. Но соседи побоялись и его спилили, потому что он ветками тянулся к их окнам. Они боялись, что к их дочери будут по дереву лазить кавалеры или того хуже — воры. Ну вот, а однажды он яблоко ел и косточки опять в окно — лень было спускаться вниз… И что? Правильно — мы этот саженец пересадили подальше от бдительных соседей, поближе к реке, и оно, это деревце, ну прямо как девочка-балерина пятнадцатилетняя, стройненькое, радостное уже седьмой год, ка-а-к расцветет весной в одночасье, дух захватывает от гордости, мол, вот какое ты у нас…

Ну вот, папа посадил лозу под балконом, но внизу жила соседка Лиза Чайка, огро-о-омная, как трансформаторная будка. Она вылила под виноград кипяток. Виноград своими салатовыми листиками заслонял ей виды. А какие виды там были — стройка… да. Вылила кипяток, и папа так расстроился, что прямо чуть не плакал. И он стал эту лозу спасать. Что-то вырезал. Выстригал, пересадил ее на заднюю сторону дома, и она, благодарная, лоза, — она ведь существо чувствующее и мистическое, она принялась и потянулась листьями прямо к окну, где была моя комнатка. Окрепла. И вот на этой лозе — воробьи. Уж которое поколение. На закате они начинают орать, устраиваясь на ночлег, как они там помещаются, просто не представляю. Но орут, орут… Но тут Тигрис наш, пират сомалийский, одним прыжком — шлеп! — легенько, на подоконник, глаза выпученные, и, поцыкивая зубом после сытного ужина, он воробьям, мол, пацаны, а чё орем, ы?

И все-о! тихо! Все по койкам и спят. Порррядок теперь у нас. Отак. А то галдели и дрались каждый вечер.

Надо бы его сфотографировать, но сначала ведь надо его поймать. Остановить, чтоб он сел или лег… Не-е-е. Он ведь не бегает, он телепортируется. Только по топоту и звону его игрушки слышно, в какую сторону он умчался, ускакал… И дает всем понять, кто здесь хозяин. Неприветлив с чужими. Подходит, нюхает, трогает лапой, даже шипит иногда, мол, гражданка, вы тут случаем не засиделися? У нас дел — цельна телега. А вы тута…

И кушает уже с таким брезгливым видом, мама говорит, иногда думает, что он повернется и скажет, головой покачивая: «А печеночка сегодня жестковата… не удала-а-а-ась… бывала и лучше. Знаем. Едали…»

— Ты, мама, — говорил как-то мой Даня, — или посылай за мной в детский сад дедушку, или сама одевайся поприличнее, потому что Генка всем говорит, что у меня мама ненастоящая. Вон у Генки мама, — и Данька мечтательно закатил глаза, — у нее имя, знаешь, какое?! Не какая-нибудь там… А Галина Трандафировна! И она здоровенная такая! Крепкая! И в юбке! Ох, какая у нее юбка! — восхищенно завидовал Данька. — Можно палатку делать или ширму для кукольного театра!

И дочь моя туда же:

— Что-то ты, мама, какая-то несолидная. Хохочешь все время. И поешь, как птичка. И ходишь как-то вприпрыжку. Что же это такое? Ты почему не занимаешься совсем нашим воспитанием, мама?! У меня скоро детство закончится, а я до сих пор не знаю, что значит стоять в углу, что такое крепкая родительская рука или ремень на моей попке… Другие дети вон сколько рассказывают… И скандалы, и наказания разнообразные… Эх ты, мама… Лишить тебя, что ли, родительских прав?

А Данька возражает с сомнением:

— Да кому она такая нужна? Она же без нас пропадет… Или плачет, когда у нас неприятности, или хохочет, когда все в порядке. В нормальном состоянии ее же не застанешь… Вот, опять смеется!

Вообще, как-то жизнь слишком быстро мчится. Мое внутреннее состояние и моя мысль за нею просто не поспевают. Мне ведь уже двадцать шесть лет… Даже за сорок…. Очень за сорок. А в душе — все еще тринадцать. И не больше.

Вот сплю я как-то, мать семейства, женщина в возрасте, по мнению окружающих, — 26 лет и вправду мне тогда было — и снится, что Лев Алексеевич вызывает меня к доске отвечать, а я — ну абсолютно не готова. И весь девятый «А» класс начинает мне подсказывать, шепчут что-то, а я ну ничего не понимаю. И влепят мне сейчас, примерной отличнице, пару.

И вдруг просыпаюсь от какой-то возни, кряхтенья и шуршания. А рядом в кроватке — ой! какой-то малюсенький ребеночек, такой хорошенький! — А! так это же Даня, мой сын, — он, как бабочка, уже вылез из всех своих пеленок и одежек, лежит, в чем я его родила, приветливо машет мне руками и ногами, намекает, что неплохо бы перекусить, самое время, а потом видит, что я никак в себя прийти не могу, и как заорет! А голос у него — ого!

А я, глядя на него, с ужасом думаю, что мне утром еще фартук гладить черный школьный и воротничок с манжетами к форменному платью пришить — в школу к девяти часам. И ужасная, просто ужасная годовая контрольная по физике. И к репетитору по математике. И в музыкальную школу — технический зачет у меня скоро. И самая страшная мысль — на кого ж я Даню оставлю!!!

И я так глубоко задумалась, что очнулась оттого, что он вдруг говорит: «Мама, мы с Ирочкой решили пожениться…» Смотрю, а он в офицерской форме со значком переводческого корпуса и уже с двух языков синхронно переводит, третий учит, четвертый со словарем, а пятый и так понимает. Представляете?! А у меня еще та! годовая! контрольная! по физике! не написана!!! Поняли, как время бежит?!

Свадьба. Ирочка такая воздушная, изящная, с узкой талией, в платьице белом, Даня — в парадном офицерском кителе. Распорядительница, залакированная, в бархате, шипит: мать невесты, станьте сюда! Мать жениха, станьте с этой стороны. Мать жениха! Матьжениха! Где матьжениха! И орет поверх моей головы. А я стою, жду спокойно, когда она откричится и найдет того, кого ищет. Стою, от счастья чуть не плачу — детей моих рассматриваю, Иру и Даню, о чем-то своем думаю, что надо выглядеть посолидней, что надо посуровей, посуровей! Чтоб потом на фотографиях достойно войти в семейный архив… Чтоб внукам за меня не было стыдно. И правнукам. И главное — не смеяться! Не смеяться! А эта бархатная дама в ленте через весь живот вдруг мне:

— Матьжениха! Так это ж вы! Что ж вы тут передо мной стоите насупленная и не откликаетесь?! Вы!

— Я? — спрашиваю растерянно…

— Вы-вы, Матьжениха в легкомысленной кофточке… — говорит бархатная, — посерьезней надо бы, посерьезней! (Да куда уж посерьезней, и так из последних сил…)

Хвать она меня за плечо, как в школьном хоре, и поставила аккуратненько, где мне положено стоять. И с таким укором на меня. Говорит-говорит, а сама опять — зырк на меня осуждающе. Нет, ну разве я могу отзываться на такое имя? Вернее, кличку — Матьжениха! Я ж не пудель. И не Гюльчатай какая-нибудь из гарема, чтоб на такое имя отзываться. Позвала бы меня ласково и спокойно:

— Гончарова…

Я бы тут же руку подняла, мол, к доске хочу… Или: а где тут у нас Данина мама? Я бы с радостью… Словом, ЗАГС я с трудом выдержала. Но венчание… Ой, прости меня, Боженька милосердный, и спасибо, что ты сделал так, что мой сын Даня не заметил моего смеха. Нет, ну забавны пути твои, Господи, согласись… Этот батюшка радостный румяный волоокий с бородой и косичкой… (Говорили, что он медучилище окончил, по специальности «фельдшер скорой помощи» и свою профессию в анкетах писал «хфельдшир», и очень боялся уколы делать. Но потом освоил смежную специальность — фельдшер душ человеческих. И тут у него лучше получалось.) Как он торжественно от всего сердца пожелал нашей интеллигентной Ирочке, выпевая ласково тенорком: «…и чтоб была плодовии-и-ита аки ко-о-оза!» Так у меня засело это «плодовита аки коза, плодовита аки коза…». И все… Лариса, Матьневесты, только кулак мне издалека показывала, головой качала и глазами делала «умоляю-умоляю…».

Ничего, выдержали и это.

И вот совсем недавно, год назад, Даня приходит сосредоточенный, скоро-скоро, мама, предстоят тебе новые испытания — давай, привыкай к мысли, что станешь бабушкой, а то мы тебя знаем, еще не хватало, чтоб ты в роддом Ирку с ребенком проведать на велике прикатила и в шортах.

Как же я обрадовалась!!! И сразу поставила им условие, сразу:

— Чтоб был мальчик! — вот так твердо и однозначно сказала я: — Или девочка!

А потом подумала и строго добавила:

— Одно из двух! Мальчик или девочка! — а потом еще немного поразмыслила: — Или двойня! Все!

Нет, ну видите, как я все-таки остепенилась, повзрослела, да?

Ирочка прошла обследование ультразвуком и принесла первую фотографию маленького. Не знаю, где там на том снимке что было, и кто, но я поняла тогда, что младенец — копия я. Ручки, ножки, глазки… И шустрый.

А потом, когда мы узнали, что будет действительно мальчик, мы сразу стали звать его юным князем Андреем Данилычем и читать ему сказки Александра Сергеевича. А что? Интересно, а на каких сказках лучше учиться становиться бабушкой? Конечно, на Пушкине.

И музыку ему включали классическую. Чтоб малыш не отупел у нас в деревне. И разговаривали с ним все. И гладили Ирочкин живот, чтоб мальчик наш знал, что ждет его тут добрая и любящая компания.

Ну и вот — он наконец родился… Какая героическая оказалась наша Ирка, так это надо отдельный рассказ писать… Сегодня — об Андрее.

Мы с ним увиделись где-то часа через два после его рождения. Я все переживала, как же мы встретимся, и очень хотела ему понравиться. Я даже надела новую кружевную белую блузку с аметистовой камеей моей бабушки. Все ждала, что вынесут сейчас спящую красненькую гусеничку, крохотную копию-подобие будущего человека. А вынесли подлинник — настоящего маленького прекрасного мальчика с точеным носиком и лучистыми глазами. Князя. Он с интересом рассматривал меня, и под его осмысленным умным и оценивающим взглядом — посерьезней надо бы! Посерьезней! — я даже несколько смутилась… Ну надо же… Такой маленький, а кажется, все обо мне знает.

И все! Жизнь ликующе покатилась теперь под Андрюшиной звездой. Вот он научился держать голову, вот — улыбаться, гулить, хватать рукой игрушку…

Недавно ему исполнилось пять месяцев. Сегодня вечером он научился смеяться вслух, во весь голос. Он, моя радость благоуханная, научился не просто смеяться. А весело и легко хохотать! Он лежал и с большим аппетитом смаковал свой собственный кулачок, а как только я наклонилась над ним, он радостно улыбнулся. Еще бы — у него на самом деле очень потешная бабушка…

— Добрый вечер, — сказала я.

— Хе! — счастливо и беззаботно улыбнулся Андрей.

— Скоро-скоро мы пойдем с тобой в цирк! И в зоопарк!

— Хи! — ответил мальчик.

— Будем играть в футбол и в теннис…

— Ха-ха!

— И «Алису» будем читать, и «Денискины рассказы»…

— Ха-ха-ха!

— Еще столько впереди интересного и смешного!!!

И вот тут Андрюша так знакомо, так беззаботно рассмеялся. И мы с ним так смеялись-заливались долго-долго… Прямо уморились, так хохотали. А потом он уснул. Но даже во сне продолжал улыбаться и хихикать.

А я смотрела на него не отрываясь, вдыхала его нежный теплый аромат и тоже задремала. И приснилось, как Лев Алексеевич вызывает меня к доске, а я — ну абсолютно не готова… И весь девятый «А» начинает мне подсказывать…