Не прошло и десяти минут с начала боя, как мерзкий страх прижал солдат к земле. И было из-за чего… Несущая смерть сталь рассекает воздух. Нутро сводит от низкого гула улетающего вдаль снаряда. За ним идёт ещё один, и от его высокого, душераздирающего свиста голова звенит, словно колокол. Он летит в мою сторону и вонзается в землю, поднимая клубы пыли. Следующий снаряд пробивает брешь в пылевой завесе.

В воздухе снуют тысячи кусков металла размером с палец, и каждая из этих пуль легко прошьёт человека навылет. Парень из моего десанта, с которым мы вместе смеялись и обменивались шутками, секунду назад стал грудой остывающего мяса.

Смерть приходит неожиданно. Мгновенно. Безжалостно. Но тем, кто лишился жизни, не успев даже этого осознать, ещё повезло. Многие солдаты с переломами и разорванными внутренними органами корчились, истекая кровью. Им оставалось лишь одиноко валяться в грязи, тяжело дышать и с тоской ждать, когда ангел смерти подкрадётся и задушит их своей ледяной рукой.

Если рай существует, то там наверняка прохлада, темнота и одиночество.

Мне страшно. Руки дрожат, напряжённый указательный палец сжимает спусковой крючок, я отгоняю ангелов смерти очередями раскалённых пуль. Автомат бьётся у меня в руках. Я чувствую ритм его ударов чётче собственного сердца. Душа солдата не в теле, а в его оружии. И когда ствол раскаляется от стрельбы, охвативший меня страх плавится, превращаясь в гнев.

Fuck you, командование, давшее мизерную поддержку с воздуха!

Fuck you, штаб, придумавший этот идиотский план!

Fuck you, артиллерия, просравшая артподготовку на левом фланге!

Fuck you, мёртвый товарищ!

Но мой самый большой «фак» — проклятым врагам, которым нужна моя жизнь! Почувствуйте ярость моей стали! Всё, что движется, — враг. Сдохните! Замрите навсегда!

Сквозь мои стиснутые зубы прорывается рык. Магазин двадцатимиллиметрового автомата, выпускающего четыреста пятьдесят пуль в минуту, почти опустел. Что с того? Разве мне понадобятся пули, когда я сдохну? Меняю магазин.

— Перезаряжаюсь! — кричу я, но все, кто могли бы прикрыть меня огнём, уже мертвы.

Мои слова, рассыпаясь радиоволнами, бессмысленно улетают в пустоту. Я нажимаю на спуск.

Моего товарища Ёнабару унёс первый же вражеский выстрел — копьё проткнуло его костюм. Сломанный наконечник, выскочивший из тела, был измазан кровью, машинным маслом и другими непонятными жидкостями. Костюм Ёнабару ещё секунд десять по-дурацки плясал, а затем замер. Звать медика не было никакого смысла — ниже груди зияла двадцатисантиметровая сквозная дыра. Сила удара опалила скрутившуюся на краях раны кожу. Вокруг плясало несколько язычков оранжевого пламени. И минуты не продержался после сигнала об атаке. Конечно, Ёнабару любил считать себя опытнее всех и рассказывать, кто в детективе убийца, но даже он не заслуживал смерти.

Сто сорок шесть человек моего подразделения — семнадцатой роты третьего батальона двенадцатого полка триста первой бронепехотной дивизии — компактно десантировались на северном краю острова Котоиуси. От нас требовалось лишь высадиться из транспортных вертолётов, залечь в засаде за левым вражеским флангом и перестрелять убегающих от лобовой атаки по центру. Но… Ёнабару умер внезапно, не успев толком повоевать. Интересно, мучился ли он перед смертью? Не успел я глазом моргнуть, как уже со всем своим отрядом оказался в гуще боя. В нашу сторону стреляли и враги, и союзники. В наушниках были только вопли, всхлипы и бесконечное «Fuck! Fuck! Fuck!». Что за срань! Наш взводный сдох, ответственный сержант — тоже. Не гудели вертолёты поддержки. Связи не было. Отряд разбежался.

Я выжил, потому что сразу после смерти Ёнабару припал к земле. Пока остальные проявляли чудеса героизма, я дрожал и прятался за бронекостюмом мертвеца. Костюмы, защищавшие нас, — гордость Японии, механизированная броня из композитных пластин. Я трусливо прикинул, что раз уж у одного слоя защиты не получилось остановить вражеские копья, то хотя бы два справятся. Надеялся, что если спрячусь и не буду смотреть на врагов, то те рано или поздно исчезнут.

Короче, я зассал. Я всего лишь новобранец, только прошедший подготовительные курсы. Меня научили обращаться с автоматом и сваебоем, но до нормального уровня владения ими мне как до звёзд. Любой дурак может нажать на спусковой крючок — ба-бах! — и готово! Но когда стрелять, куда стрелять, как попасть во врага? В кого целиться, чтобы вырваться из окружения? Мне отчаянно не хватало знаний о том, как вести себя на поле боя.

Над головой просвистел ещё один снаряд.

Во рту разлился железистый вкус крови, доказывающий, что я пока жив. Ладонь под рукавицей взмокла. Костюм вздрогнул, намекая, что батарея на последнем издыхании. Пахнет маслом — запах просачивается снаружи через барахлящий фильтр. Вонь от вражеских трупов напоминает запах мятой листвы.

Я уже давно не чувствую ничего ниже пояса. Раны, хоть и должны, не болят, и я не знаю, хорошо это или плохо. Говорят, боль доказывает, что ты жив, но с другой стороны — так я хоть не буду думать, что обоссался в костюм.

Детонирующие гранаты закончились. В двадцатимиллиметровом автомате осталось тридцать шесть патронов: хватит секунд на пять. Каждому солдату выдавали трёхзарядные гранатомёты, но мой куда-то потерялся ещё до того, как я успел им воспользоваться. Вспомогательная камера на голове повреждена, броня на левой руке наполовину разрушена, и даже в режиме полной мощности костюм выдаёт лишь сорок два процента тяги. Только сваебой на левом плече каким-то чудом уцелел.

Сваебой — оружие для рукопашной, которое при выстреле выбрасывает кол из карбида вольфрама. Пользоваться им можно только на маленькой дистанции, когда враг приблизился на расстояние вытянутой руки. Гильзы вылетают размером с кулак взрослого мужчины. Если бить им под прямым углом к поверхности, выдержит только танковая броня. Узнав, что в магазине сваебоя двадцать зарядов, я подумал, что сдохну задолго до того, как успею их потратить. Как ни странно, я могу оказаться неправ: у меня осталось ещё четыре. Я использовал сваебой шестнадцать раз, из которых пятнадцать ударов ушли мимо. Может, и все шестнадцать…

Картинка на сломанном дисплее перед глазами пошла рябью. Рябь — это слепота. Никогда не поймёшь, прячется ли за ней враг. Говорят, когда привыкаешь к костюму, даже без вспомогательных камер понимаешь, что творится вокруг тебя. В бою нельзя полагаться только на зрение. Нужно прислушиваться к каждому удару, который сквозь слои металлокерамики получает тело. К сопротивлению спускового крючка. К ощущениям подошв. Опытный боец уверенно читает показания всех датчиков и хорошо понимает, что происходит. Но ко мне это не относится. Новобранец, только что попавший на войну, ничего не понимает.

Вдох. Выдох. Противный запах испаряющегося пота. Хочется вытереть текущие сопли. Я гляжу на часы возле дисплея. С начала боя прошла шестьдесят одна минута. Надо же! Мне казалось, я сражаюсь без передышки уже месяца три.

Я смотрю за спину и по сторонам. Сжимаю ладонь в перчатке.

«Не слишком сильно, — напоминаю себе, — иначе линия огня сместится вниз».

Мелькнула тень. На доплеровский радар нет времени. Я начинаю просто стрелять.

Вражеские пули, грозно свистя, летят почти прямо в меня, а мои почему-то разлетаются в разные стороны, словно враг усилием воли раскидывает их. Инструктор на курсах говорил, что у автоматов такое бывает, но разве справедливо, когда противник не слышит надвигающегося свиста? Думаю, мы заслуживаем, чтобы враги, как и мы, чувствовали дыхание смерти, когда рядом с ними проносятся пули.

Но даже предсмертные вопли не могли внушить им человеческий страх, потому что Объединённая армия обороны воюет с чудовищами. Люди называют их мимиками. А впрочем, как ни назови, враг остаётся врагом. Сдохните, твари!

Патроны кончились. Из светло-коричневой дымки появилась фигура, похожая на помятый шар. Ниже человека — примерно по плечо бронекостюму. Но если человек похож на стоящую палку, то мимик — на бочонок с четырьмя короткими конечностями и хвостом. Нам всегда казалось, что они напоминают раздувшихся жаб-утопленников, вставших на задние лапы, хотя биологически они вроде бы ближе к ящерицам. Однако, несмотря на невысокий рост, из-за которого в них тяжело целиться, мимики гораздо тяжелее людей. По массе их можно сравнить с большой американской бочкой для бурбона, доверху наполненной влажным песком. Млекопитающим, на две трети состоящим из воды, до плотности тел мимиков очень далеко. Одного взмаха их лапы достаточно, чтобы с лёгкостью разорвать человека. А копья, вылетающие из отверстий в их телах, разят не хуже сорокамиллиметровой пушки.

Чтобы противостоять такому врагу, мы усилили свои мышцы приводами бронекостюмов; ощетинились самым современным оружием; спрятались за бронёй, которую не поцарапает и выстрел в упор из дробовика. Но даже так мимики гарантированно сильнее нас.

Когда человек сталкивается с мимиком, он не ощущает первобытного страха, как перед медведем или тигром. Мимики не рычат, не корчат страшные рожи, не расправляют крылья, чтобы казаться больше. Они лишь методично и без устали истребляют людей. Я чувствовал себя бездомным котёнком, который стоит посреди шоссе и ждёт, когда его задавит несущийся грузовик. Я не понимал, почему так вышло.

Патроны кончились. Мама, я умру. Здесь, на этом обоссанном поле боя, на острове хрен знает где. Без друзей, без знакомых, без семьи и без любимой. С болью, страхом и собственным говном. Неспособный поразить надвигающегося врага последним оставшимся у меня оружием. Словно моя воля кончилась вместе с патронами.

Мимик приближался. Я уже слышал в ушах дыхание смерти. И даже видел её на дисплее.

Смерть была с ног до головы в красном, и двухметровая коса в её руках — того же цвета. Точнее, не коса, а топор. Друзья носили пустынный камуфляж песчаного цвета, враги были окрашены примерно так же, и только её фигура привлекала внимание. Обогнав мимика, смерть подскочила ко мне и отправила меня в полёт ударом алой ноги.

Заскрипела погнутая броня, страшный удар вышиб из меня дух, а небо с землёй поменялись местами. Половина дисплея стала багровой от предупреждений, вторая половина — от выхарканной мной крови. Выстрелил заглючивший сваебой. Я пролетел дюжину метров под скрежет тормозящих о землю бронепластин. Мир перед глазами оставался перевёрнутым.

Смерть взмахнула топором. Клинок кромсал твердь с душераздирающим лязгом, похожим на звук аварийного торможения поезда. Вверх взлетел обломок панциря мимика.

Один удар. Всего один удар — и мимик превратился в неподвижную массу! Из его ран сыпался серый песок, а разрубленное пополам тело слегка подрагивало. Человечество обрушило на врага всю силу своих достижений, но лёгкую победу принёс боевой топор, которым воевали варвары тысячи лет назад.

Смерть медленно обернулась. На экране, полном красных предупреждений, зажёгся зелёный огонёк сообщения от своего.

— …кажется… как?

Голос женский, но из-за шума почти ничего не разобрать. Я уже не мог встать. Ни тело, ни костюм меня не слушались, и сил едва хватило на то, чтобы перевернуться. Присмотревшись, я наконец-то понял, что это никакой не посланник загробного мира, а такой же, как я, солдат в бронекостюме. Отличий было всего три: боевой топор вместо сваебоя, нарукавный знак US вместо JP и алый цвет блестящей брони, хотя обычно костюмы красили в пустынный камуфляж цвета пролитого на песок кофе.

Боевая Сука. Я слышал об этой помешанной на войне бабе, в поисках битв переезжающей из одного конца мира в другой. Поговаривали даже, что половина всех убитых мимиков находится на счету спецназа США в составе ОАО. Если она до сих пор жива, нося броню такого вызывающего цвета, наверное, она и правда смерть во плоти.

Обладательница алого бронекостюма, продолжая держать топор, подошла ко мне. Её рука нащупала на плече разъём контактной связи.

— Хочу спросить одну вещь.

Теперь её голос стал отчётливо слышен. Такой высокий, что никак не сочетается с недавним боем и двухметровым топором.

— Я в одной книге прочла, что в японских ресторанах зелёный чай после еды подают бесплатно. Это правда?

Ветер рассеивал электропроводный песок, высыпающийся из останков мимика. Вдалеке выли пролетающие снаряды. Мы были на поле боя. Здесь валялись Ёнабару, капитан Югэ и другие мои товарищи по взводу. В воздухе свистели пули, а на земле солдаты гадили под себя, ползая по болоту из крови и грязи.

— Я уже как-то попала впросак, поверив написанному. Так что теперь всегда уточняю у местных.

И всё же эта женщина говорила со мной, словно с соседом, которого случайно встретила на дороге. Люди вокруг умирают в собственном говне — и зелёный чай после еды? Она пнула меня так, что я улетел на дюжину метров, — и говорит про зелёный чай? У неё все дома?! Я хотел в ответ выругаться, но не смог ничего сказать. Слова крутились в голове, но язык будто забыл, как двигаться, чтобы получилась членораздельная речь. Вся пришедшая на ум брань застряла у меня в горле.

— В художественной литературе автор пишет, как очевидец, о том, о чём не имеет ни малейшего понятия. Мне один писатель, который сочиняет книги про войну, рассказывал. Так, а теперь сглотнули, убрали палец со спуска и глубоко дышим.

Я послушался. Ударившая в голову кровь опускалась к шее. Каким-то непонятным образом её слова действительно меня успокоили. Вернулась боль в животе, о которой я уже успел забыть. Костюм сходил с ума, принимая спазмы за управляющие сигналы. Точно так же перед смертью плясал Ёнабару.

— Больно?

— Будто… сама не видишь, — выдавил я из себя голосом не громче шёпота.

Красный костюм опустился на колено, и его хозяйка принялась изучать оторванные бронепластины на моём животе.

— Ну и как там наши? — спросил я.

— Триста первая дивизия уничтожена. Основные силы отступили к берегу и перегруппировались.

— А твой отряд?

— За него бесполезно волноваться.

— Ясно… А что… со мной?

— Снаряд пробил тело и застрял в спинной пластине. Внутри одни угли.

— Совсем хуёво?

— Совсем.

— Бля… — Я посмотрел наверх. — Ещё и небо такое… ясное.

— Ага. Мне нравится здешнее небо.

— Почему?

— Когда со всех сторон море, у него красивый оттенок.

— Я умру?

— Да, умрёшь.

На глаза навернулись слёзы, и я поблагодарил шлем бронекостюма за то, что сквозь него точно ничего не видать. Хотя бы другим не будет противно смотреть, насколько я жалкий.

Красный костюм бережно приподнял мою голову:

— Можешь назвать своё имя? Не звание и не отряд. Просто имя.

— Кэйдзи… Кэйдзи Кирия.

— Я Рита Вратаски. Я буду рядом, пока ты не умрёшь, — ответила женщина.

Я очень обрадовался её словам, но, пытаясь скрыть смущение, заметил:

— Тогда и тебя убьют.

— Не волнуйся, Кэйдзи. Когда ты умрёшь, я заберу батарею твоего костюма.

— Вот сволочь!

— Именно. Поэтому спокойно отправляйся в мир иной и не переживай обо мне.

Вдруг Рита получила сообщение. Говорил мужчина. Я тоже слышал его голос по контактной связи:

— Старший Кобель вызывает Псину Бедствия.

— На связи, — деловито ответила Рита.

— Сервер Альфа и окрестности успешно захвачены. Продержимся максимум тринадцать минут. Займись доставкой пиццы.

— Принято, Старший Кобель. Больше на связь не выхожу.

Обладательница красного костюма встала. Наша контактная связь оборвалась. За спиной женщины прогремел взрыв; меня, лежащего на земле, изрядно тряхануло. Взорвалась упавшая с небес и забурившаяся глубоко в грунт бомба с лазерным наведением. Белый песок раздулся и треснул, словно печенье в духовке. Из разрыва выплеснулась грязь, похожая на чёрный сироп. Земля содрогалась, грязный дождь барабанил по костюму. Сверкал топор Риты.

Постепенно дым рассеялся. В самой середине кратера от бомбы копошились существа. На доплеровском радаре зажглись красные точки. Враги. Так много врагов, что точки сливались в единое пятно.

Рита словно бы кивнула… и кинулась вперёд. Она рубила, кромсала, разворачивалась, затем повторяла это снова и снова. Панцири мимиков разлетались с каждым движением топора, а струйки токопроводящего песка из их ран рассыпались по ветру. Клинок Риты резал врагов как нож масло. Она двигалась по кругу, защищая меня от мимиков.

Хотя мы с ней оба солдаты и прошли одинаковые подготовительные курсы, я валялся на земле, словно игрушка с севшей батарейкой, а Рита отважно сражалась, размахивая боевым топором. Никто не звал меня в это чёртово место, я припёрся сам. И вот я бесславно сдох, не принеся никакой пользы. Ладно бы просто сдох, так ещё и подставил под удар Риту, пришедшую мне на помощь.

Я решил: негоже умирать, пока не потрачу последние три заряда сваебоя. Встал на колено. Упёрся рукой в землю. Встал. Прокричал что-то неразборчивое… А затем побежал сломя голову. Обладательница красного костюма обернулась. В наушниках послышался шум. Я так и не разобрал, что сказала Рита.

В стае, с которой она воевала, был необычный мимик. Не то чтобы совсем другой — он тоже, подобно своим собратьям, выглядел как утонувшая жаба. Но что-то отличало его от остальных. Возможно, моё чутьё, обострившееся на пороге смерти, что-то мне подсказало. А может, я всего лишь увидел в нём достойного противника для последней битвы. Так или иначе, мой выбор пал на него.

Я прыгнул на мимика. Тот атаковал хвостом. Тело стало легче: он отрубил мне руку. Хорошо, что правую, — сваебой крепился к левому плечу. Я нажал на спусковой крючок.

Не пробил.

Но ведь я бил под прямым углом!

Ещё раз.

В панцире появилась дыра.

Ещё раз.

Я потерял сознание.

Недочитанная книга в мягкой обложке лежала у подушки.

Детектив про американца, который был весь такой эксперт по Азии. Я использовал указательный палец как закладку. Остановился на сцене, в которой все относящиеся к делу лица собрались в японском ресторане в Нью-Йорке. Итальянец собирался заказать после еды эспрессо, но детектив блеснул эрудицией и заверил его, что в японских ресторанах в конце трапезы всегда приносят зелёный чай, поэтому можно без этого обойтись. Далее он рассказывал о том, как хорошо сочетаются зелёный чай и соевый соус, почему индийцы добавляют в молочный чай специи и так далее. Он собрал всех, чтобы выявить преступника, но вместо этого болтал на отвлечённые темы.

Я протёр глаза и погладил под одеялом живот. За полгода на нём наросли кубики пресса. Не было ни раны, ни тем более углей. Правая рука тоже находилась на месте.

Я выдохнул. Заснул за книгой и увидел кошмар. Надо было догадаться, что это сон, ещё когда Психорита Безбашски вдруг задала вопрос из текста. Боец американского спецназа, который пересёк океан, чтобы поучаствовать в нашей войне, не будет читать детектив-бестселлер. Когда у таких людей появляется свободное время, они начинают вылизывать свои бронекостюмы.

Обидно! Сегодня ведь у меня первый бой. Почему вместо этого мне не приснилась пара внеочередных званий?

На верхнем ярусе моей узкой койки радио с убитыми басами извергало из себя музыку. Какой-то доисторический рок-н-ролл. Истеричный и чрезмерно энергичный диджей пробивался даже сквозь шум просыпающейся базы и болтовню моих сослуживцев. Его жизнерадостный голос, эхом отдаваясь в голове, зачитывал прогноз погоды: «Сегодня, как и вчера, над архипелагом безоблачное небо. Во второй половине дня берегитесь прямого солнца и постарайтесь не обгореть».

На стене казармы, наскоро собранной из огнестойких панелей, висел постер с загорелой девчонкой в купальнике. Какой-то придурок оторвал ей лицо и вместо него наклеил фотографию премьер-министра из армейской газеты. Тем временем лицо красотки улыбалось с висевшего неподалёку постера, на котором позировал мускулистый мужик. А куда подевалось лицо этого мужика, пока было неясно.

Я потянулся на койке — одной из многих, стоявших длинными рядами. Заскрипел прочный каркас, сваренный из стальных труб.

— Кэйдзи, подпиши-ка.

С верхней койки свесился Ёнабару — тот самый парень, который в моём сне погиб в первые минуты битвы. Впрочем, говорят, умереть во сне — это к долгой жизни.

Дзин Ёнабару пришёл в бронепехоту на три года раньше меня, так что его тело по сравнению с моим было куда как суше и мускулистее. Думаю, на гражданке этот раздолбай стал бы жирным увальнем, но здесь превратился в настоящего солдата. Ну, как минимум, приобрёл мужественные черты лица.

— Для чего?

— Чистосердечное признание. Помнишь, объяснял?

— Я же вчера подписывал.

— Да? Что-то не помню. — Над головой послышался шорох. — He-а, нет подписи. Короче, подпиши ещё раз.

— Надеюсь, ты меня подставлять не собираешься.

— Это признание на случай, если тебя принесут в чёрном мешке. Там уже никак не подставишь. Разве что ты собираешься умереть несколько раз.

У передовой базы Объединённой армии обороны есть традиция: перед операцией пробираться на склад службы снабжения, воровать оттуда бухло и отмечать. Мертвецам алкоголь всё равно не нужен, а завтра — в бой. Тем более перед ним всё равно делают инъекцию, принудительно растворяющую весь оставшийся в крови ацетальдегид.

Кража — это минимум дисциплинарный комитет, а то и трибунал, но вскроется она уже после возвращения на базу, а прежде кого-нибудь обязательно убьют. Преступления мертвецов расследовать без толку, поэтому пропажу бухла списывают на погибших в бою. Для этого все солдаты заранее пишут признание в том, что это они всё провернули.

В службе снабжения прекрасно знают о кражах, поэтому заранее оставляют солдатам бухло, которое не жалко. Казалось бы, почему просто не наливать всем перед боем для поднятия боевого духа? Но так уж повелось с давних времён.

— Ты само спокойствие, — заметил я, принимая бумагу.

— Если я начну волноваться сейчас, то до пострелушек не дотяну.

— Тянуть-то осталось до полудня, дальше уже в костюмах будем.

— Ты из него вообще вылезать не собираешься? Ну ты и маньяк!

— Когда же его ещё надевать, если не сегодня?

— Выдвигаемся только завтра, алло!

Я грохнулся с койки и встретился глазами с соседом, который листал порножурнал.

— Чего это тебя перекосило? — спросил Ёнабару, уставившись на моё лицо.

— Операцию отложили, что ли?

— Нет же. Как была назначена на завтра, так и назначена. Сегодня в девятнадцать ноль-ноль у нас секретные учения по закладыванию за воротник. Надираемся в щи, а уже завтра тащимся в ад. Всё точно по плану.

Шумная попойка после кражи из ССС — вчерашнее событие. Я перенервничал накануне боевого крещения и был не в настроении лакать, поэтому ушёл рано и весь вечер читал детективчик. Я даже помню, как заталкивал Ёнабару на его верхнюю полку после того, как он, наобщавшись с какой-то дамой из другой роты, вернулся вдрызг пьяный.

Или… Или это мне тоже приснилось? Я подобрал валяющийся на кровати детектив. Эту книгу я взял с собой, чтобы было что почитать в свободное время, но из-за строевой подготовки и нарядов она так и пролежала на дне моей сумки. Я ещё с горечью усмехнулся, что единственная возможность почитать подвернулась буквально накануне битвы. Я перелистывал страницы. Да, уже начал читать. Американский детектив, выдающий себя за знатока Азии, всплыл в памяти и снова поделился исключительно полезными знаниями относительно зелёного чая. Но если высадка только завтра, откуда мне знать сюжет?..

Я окончательно запутался.

— Ну, ты это… Не заморачивайся особо по поводу операции.

— Ты серьёзно?

— Для тебя выжить и вернуться, не выстрелив никому из наших в спину, — уже твёрдая четвёрка. Так что не накручивай себя.

— Эх…

— Иначе космические сигналы грохнут тебя раньше, — с этими словами Ёнабару сложил из пальцев пистолетик и направил его себе в висок.

Моего предшественника отправили в запас из-за помешательства. Якобы сигналы из космоса, которые он начал ловить, рассказали ему, что человечество обречено. Хреново слышать голоса, особенно если ты бронепехотинец Объединённой армии обороны. В общем, такие потери в наших рядах тоже есть, хоть их значительно меньше, чем боевых.

На войне здоровое тело и здоровый дух одинаково важны. И если у меня, только что прибывшего на передовую базу, уже начались галлюцинации, это тревожный сигнал для моей кукушки.

— Но вообще, я вот что тебе скажу: тот, кто на войне не сходит с ума, самый псих и есть, — заявил Ёнабару.

— Не запугивай новобранца.

— Ты посмотри на Феррела — сразу всё поймёшь. Чтобы выжить, нужно потерять что-то человеческое. Увы, моя благородная чувствительная натура не рождена для поля битвы.

— Сержант — хороший мужик.

— Я не говорю, что он плохой или хороший. Я про то, что у него сердце из вольфрама, а мозг, пока он бицепсы качал, совсем усох.

— Хорош его говном поливать!

— Может, ты ещё скажешь, что и Безбашски — человек?

— Ну, как бы…

Сержант объявился ровно в тот момент, когда мы начинали в тысячный раз перемывать кости Рите. Бартоломеу Феррел — ответственный сержант нашего взвода, ветеран, переживший множество битв, и, по сути, человек, на котором держится весь отряд. То есть на семьдесят процентов он — заботливый отец полка, на двадцать — охеревший физрук, а на остальные десять — сплав высокоуглеродистой стали. Феррел обвёл нас хмурым взглядом и помрачнел ещё сильнее, как только увидел пачку признаний в руках Ёнабару.

— Это ты прокрался в ССС?

— Так точно! — без запинки ответил тот.

Бездельничавшие на других койках солдаты быстро попряталась под одеяла, словно невезучие тараканы, заметившие банку инсектицида. Они прекрасно знали, что такое выражение на лице сержанта означало лишь плохие новости.

— Неужели охрана подняла тревогу?.. — спросил я у Феррела, морщины на лбу которого уже напоминали слой брони. Именно это случилось в моём сне: пока Ёнабару и остальные залезли в ССС, на базе, к их несчастью, случился переполох. Из-за этого охрана обнаружила пропажу алкоголя не после окончания операции, а сразу.

— Ты-то откуда знаешь?

— Ну, я так… догадался.

— Что случилось? — спросил Ёнабару.

— Какой-то мудак накосячил. Не из ваших, но в девять ноль-ноль всем приказано собраться на первой прибрежной тренировочной площадке в форме номер четыре. Передай остальным.

— Вы прикалываетесь, что ли? Какая ещё физподготовка за день до операции?

— Приказ понятен, капрал?

— Так точно! Сбор в форме номер четыре на первой прибрежной тренировочной площадке в девять ноль-ноль! Но, сержант, «штурм Грузии» происходит каждый раз. Откуда вдруг сейчас претензии?

— Ты точно хочешь знать? — Феррел уставился на нас таким взглядом, что я нервно сглотнул.

— Конечно! Это ведь пиздец какой-то!

— Вот и выясни.

— Сержант, постойте!

Феррел остановился, сделав три идеальных строевых шага.

— Хоть подсказочку, а? — настаивал Ёнабару, прячась с кипой признаний за стальными трубами.

— Генерал-майор оскорбился дырявой охраной нашей базы. Ни я, ни ротные тут ничего не можем сделать. Забей.

— Может, он хочет, чтобы мы выполняли упражнения для повышения командного духа? — предположил я.

— Не будь дебилом, какая ещё магия дружбы за день до операции?!

На самом деле я уже знал, что случилось. Причём тоже благодаря сну. После серии поражений последних полутора лет, начавшихся с разгрома сухопутной операции на Окинаве, японцам Объединённой армии обороны позарез нужно отбить у врага остров Котоиуси, расположенный недалеко от берегов полуострова Босо. Если противник там закрепится, ему откроется прямая дорога на Токио. Конечно, Император и правительство уже эвакуировались в Нагано, но Токио по-прежнему оставался важным экономическим центром. В штабе прекрасно понимают, что от успеха этой операции зависит само существование Японии, поэтому войска усилили двадцатью пятью тысячами бронепехотинцев и самыми мотивированными офицерами, которые сейчас заполнили передовую базу «Флауэрлайн»[1] на полуострове Босо. Более того, командование запросило поддержку американского спецназа, хотя до этого на Окинаве отказалось от предложенной помощи.

Готов поспорить, американцы и бровью не поведут, если Токио превратится в пустыню, но им тоже не хочется, чтобы мимики разгромили приморскую промзону, где производятся самые лёгкие и прочные бронепластины в мире. Хотя две трети комплектующих уже делаются в Китае, бронекостюмы — высшее достижение человеческого гения — по-прежнему зависят от японских технологий. Вот почему их спецназу пришлось пересечь океан.

Кроме них подогнали подкрепление из других стран, так что базу охраняли строже, чем обычно. Так что наш дружный алкогольный рейд случился ровнёхонько перед переучётом, и офицеры, узнавшие о недостаче, были вне себя от ярости.

— Вот невезуха, а? Кто же этот накосячивший мудак? — спросил Ёнабару.

— He мы точно, — ответил я. — Там же сокровище американцев прибыло — батальон Железной Принцессы. Поэтому мы весь вечер вели себя осторожнее, чем девственница на сельской дискотеке.

— Эх… — картинно вздохнул Ёнабару. — Ой, мать, у меня живот разболелся! Сержант! Я болен! Аппендицит! Нет, это столбняк от раны на физподготовке!

— Рассчитывайте, что мы до заката не закончим. Не забывайте пить воду. До завтра успеете отдохнуть.

— Больно, больно! А-а-а-а…

— Слышал меня, Кирия? Вода. Не забывай.

— Есть!

Феррел вышел из казармы, даже не посмотрев в сторону койки симулянта Ёнабару.

— Больно… Тьфу ты, у него совсем чувства юмора нет. Наверное, уронил где-то под Фудзи. Надеюсь, я в его возрасте таким не буду. Не буду же?

— Ну-ну…

— Эх, этот день… этот день… какая-то жопа без конца и края! Беспросветная жопа!

Всё происходило ровно как во сне. Дальше всю семнадцатую роту ждут три долгих часа физподготовки. Когда мы окончательно вымотаемся, увешанный медалями майор, прежде чем отпустить, будет полчаса полоскать нам мозги на тему дисциплины. Я хорошо помню, как проклинал его: «Дай только добраться до своего костюма — я тебе все волосы на жопе механическими пальцами повырываю».

Во сне я не вмешивался в разговор между Ёнабару и Феррелом, но само пробуждение было почти таким же. Я начал задумываться, действительно ли это был сон…

Есть такое упражнение — отжимание с удержанием. От обычного отличается тем, что нужно подолгу стоять на вытянутых руках в упоре лёжа. Казалось бы, проще простого, а вот хрен там плавал. Мало того что у тебя ноют руки и пресс, ты ещё постепенно теряешь чувство времени. Когда счёт прыгающим в голове овцам переваливает за тысячу, ты уже готов на всё, лишь бы тебе разрешили наконец согнуть руки. Руки — это ведь не палки. Мышцы и суставы в них созданы для сгибания и разгибания. Вот это как раз приятно — сгибать, разгибать, сгибать, разгибать… Нет, нельзя об этом думать, а то совсем расклеюсь. Я палка. Я должен быть палкой. Прямой и твёрдой.

Штука в том, что бронепехотинцу не обязательно быть мускулистым. Неважно, сколько ты жмёшь ладонью, тридцать или семьдесят, внутри бронекостюма твой максимальный жим всё равно триста семьдесят. Для нас важнее выносливость и способность долго оставаться неподвижными. Поэтому мы делаем сраные отжимания с удержанием. Ещё иногда сидим на несуществующих стульях.

Говорят, в старых силах самообороны отжимания с удержанием использовали в качестве дисциплинарного наказания, потому что побои к тому времени уже запретили. Но ещё до моего рождения силы самообороны вошли в состав Объединённой армии обороны, и мне с трудом верится, что старые традиции перекочевали в бронепехотные войска. Тем не менее тому, кто придумал это упражнение, я желаю гореть в аду.

— Девяносто восемь!

— Девяносто восемь!

— Девяносто девять!

— Девяносто девять!

Ротный прапорщик считал вслух, а мы повторяли за ним, яростно крича в землю. В глаз попала капля пота.

— Восемьсот!

— Восемьсот!

Fuck you!

Под ярким солнцем тени от наших тел особенно чёткие. На высоком флагштоке развевается полковое знамя. Прибрежную площадку обдувает морской ветер, покрывая кожу солёной влагой. Сорок один человек из семнадцатой роты удерживают одну и ту же стойку посреди большой тренировочной площадки. Трое взводных неподвижно стоят каждый перед своим отрядом. Ротный прячется в тени навеса и смотрит на нас кислым взглядом. Рядом сидит майор из штаба. А что до упомянутого генерал-майора, решившего выразить своё драгоценное мнение по поводу порядка в части, то он, наверное, прохлаждается в кондиционированном кабинете, попивая зелёный чай. Вот мразь!

Для нас генерал-майор — небожитель. Он выше по званию и меня, и Ёнабару, и Феррела, и взводного, и ротного, и капитана. Он аки бог управляет базой «Флауэрлайн» на пару с полковником из храма под названием «полевой штаб». Он настолько главнее любого из нас, что кажется мифическим существом.

Генерал-майору не нужно тырить алкоголь, он рано ложится и рано встаёт, не забывает чистить зубы и ухаживать за бородой. Уверен, даже сегодня, накануне операции, из которой многие не вернутся живыми, он спокоен как удав. Тьфу! Сидел бы себе в Нагано, рисовал планы на бумажке и не лез в жизнь передовой базы. У нас тут свои правила.

«Сунься он на поле боя, я бы шальной пулей добавил его в список случайных потерь», — промелькнула у меня в голове расстрельная мысль.

Посмотреть на пытку пришёл не только майор. Больше всего наши мучения радовали четвёртую роту. Мы с ними не ладим, особенно после того, как с перевесом в тридцать очков разгромили их в регби. Сегодня вечером они тоже собирались выпить, но сейчас делают вид, будто кража их вообще не касается. Какие твари, а! Если попадут в беду на Котоиуси, их я спасать не буду.

Издалека на нас и нашу дурацкую стойку поглядывает американский спецназ, возле которого ошивается кто-то похожий на военного журналиста. Мускулистые спецназовцы тычут в нас пальцами и посмеиваются: видимо, для них это упражнение в диковинку. Бриз доносит до меня их голоса. Вроде и стоят далеко, а всё равно умудряются раздражать болтовнёй. Вблизи они, наверное, своими голосами могли бы шарики лопать. Эй, ты чего камеру навёл? He снимай, гад! Всё, теперь ты тоже кандидат на попадание в список убитых. Помни у меня!

Усталость и боль разъедают тело. Как же я вымотался!

Я изнывал от скуки. Считая сон, эта физподготовка была для меня уже второй. Тем более отжимания с удержанием, во время которых нельзя двигаться. Инструктор на подготовительных курсах учил: когда больно, надо найти что-нибудь более интересное. Поэтому, не имея возможности повернуть голову, я шарил взглядом по местности. Американский журналист с пропуском на шее непрерывно щёлкал фотоаппаратом. Мужик очень мускулистый: рядом с верзилами из спецназа смотрелся достойно. Настолько, что был даже больше похож на солдата, чем я. Спецназовцы напоминали мне сержанта Феррела. Они давно подружились с болью и стрессом, а когда опасность подбирается к ним, они улыбаются ей в лицо и встречают как старую знакомую. Мне, новобранцу, такое недоступно.

Но один человек выбивался из стройного ряда спецназовцев. Женщина, стоявшая в стороне от остальных. Из-за её скромного роста — особенно на фоне бугаёв — казалось, что она стоит намного дальше. Мне сразу пришло в голову название: «Энн из Зелёных Крыш идёт на войну»[2]. Так Монтгомери бы назвала очередную книгу о своей героине, если бы сошла с ума и отправила Энн на поля Первой мировой с винтовкой под мышкой. Её волосы были цвета старой ржавчины, а вовсе не цвета пламени, крови или отваги, как иногда описывают рыжеволосых писатели. Не будь на ней рубашки пустынного камуфляжа, она могла бы сойти за студентку, заблудившуюся во время экскурсии по базе. Верзилы держались от маленькой, им по грудь, женщины на расстоянии, словно средневековые крестьяне, не смеющие приблизиться к аристократке.

Вдруг до меня дошло. Это же Рита! Само собой, а как иначе? Какая ещё женщина, на первый взгляд максимально не похожая на бронепехотинца, могла стоять возле американских спецназовцев? Дамы, которые служили в нашей дивизии, обычно выглядели так, будто несколько поколений назад их предки породнились с гориллами. Особы другого телосложения просто не выдерживали службы в рядах бронепехоты, которая всегда сражается на передовой.

Рита Вратаски — самый известный в мире солдат. Когда я записывался добровольцем в армию, в Сети каждый день выходили статьи о ней под заголовками типа «Новый гениальный солдат!», «Валькирия во плоти!» и тому подобное. Поговаривали даже, что Голливуд собирается снимать фильм с Ритой в главной роли, но я записался в ОАО до премьеры, поэтому посмотреть не успел. Американский спецназ, в котором она служила, ответственен за уничтожение доброй половины всех мимиков, которых человечество умудрилось истребить. Меньше чем за три года они стёрли с лица земли столько же врагов, сколько остальные вооружённые силы за двадцать лет. Она практически спасла Объединённую армию обороны, которая до того терпела от мимиков поражение за поражением. По крайней мере, так говорят на гражданке.

Мы у себя считаем, что она не более чем член специального пропагандистского отряда, который показывает нам, как нужно наносить ответный удар с помощью нового оружия и боевой подготовки. Как ни крути, армия состоит из мужчин процентов на шестьдесят, а проливающая кровь бронепехота — и на все восемьдесят. Кого после двадцати лет поражений в войне с неизвестными созданиями выбрать на роль спасителя армии мужиков, которых научили сначала стрелять, а думать — потом? Да, будь я в штабе, тоже выбрал бы женщину.

Успехи американского спецназа значительно подняли боевой дух на фронтах, и зажатая в угол ОАО постепенно начала отвоёвывать позиции. После успешной кампании в Северной Америке спецназ поучаствовал в битвах за Европу, потом за Северную Африку, а теперь пришёл помочь Японии с врагами, уже почти начавшими вторжение на Хонсю. Американцы называли Риту Боевой Сукой или Королевской Сукой, мы же придумали ей своё прозвище: Психорита Безбашски.

Рита Вратаски сражается в ярко-красном бронекостюме, вот ведь чокнутая! Инженеры изо всех сил потели, чтобы сбить врагов с толку, и придумали специальную краску, поглощающую электромагнитные волны, но Рита смеялась над их достижениями и нарочно покрасила свой костюм в яркий алый цвет. Более того, она выбрала фосфоресцирующую краску, которая светится в темноте.

Недоброжелатели говорили, что это и не краска вовсе, а кровь убитых ею товарищей по оружию. И красит свою броню она, чтобы выделяться на поле боя. Поговаривали, что иногда она равнодушно пинает союзников и красуется, защищая их от вражеских снарядов. Что у неё бывают ужасные мигрени, во время которых она перестаёт отличать своих от чужих. И тем не менее она всегда возвращалась из глубин преисподней без единой царапины на бронекостюме. О ней вообще ходило множество баек.

Ровно это и нужно было скучающим солдатам, чтобы убить время: байки, о правдивости которых можно спорить бесконечно. Рита уже давно живёт на нашей базе, а я до сих пор её не видел. Пожалуй, мы её недолюбливали. Она ведь такой же солдат, как и мы, но отношение к ней особое.

Я с любопытством разглядывал концы вьющихся коротких волос Риты. Вообще, если присмотреться, личико у неё довольно милое. Наверное, её даже можно считать красивой: узкая переносица, точёный подбородок, тонкая по солдатским меркам шея и бледная кожа. Кстати — хотя, скорее, некстати, — сисек нет. Вообще нет, будто она местная. Хотя какая разница…

У того, кто, посмотрев на неё, подумал: «Боевая Сука», точно не всё в порядке с головой. Какая она сука… Так, щенок. Впрочем, щенок, сохраняющий невозмутимость посреди стаи доберманов, тоже вызывает уважение. Если бы в моём сне Рита вышла из своего красного бронекостюма, я бы прифигел от её внешности. Мне почему-то казалось, что она должна быть высокой, хладнокровной, бессердечной и самоуверенной женщиной с божественными пропорциями тела. Я подумал, насколько смешны были мои предположения. И тут…

Наши глаза встретились.

Какое-то время она молча сверлила взглядом дерзкого новобранца, который посмел на неё пялиться. Я лишь смотрел в ответ, замерев, словно вмёрзшая в лёд жаба.

Затем она пошла в мою сторону.

Рита двигалась словно хищный зверь — быстрым, пружинящим шагом. Правда, из-за маленького роста она так быстро двигала ногами, что почти семенила, и в итоге это производило странное впечатление.

А я-то никуда деться не могу! Не подходи! Кыш! Свали куда-нибудь, пожалуйста!

Но Рита шла прямо ко мне. Чёрт! У меня затряслись руки. Она прошла ещё несколько шагов. Остановилась. Повернула в другую сторону.

Видимо, мои беззвучные мольбы были услышаны, потому что, пока я на неё смотрел, она повернула к навесу, под которым сидел майор.

Рита безупречно отдала честь — не слишком расслабленно, но и не настолько резко, чтобы щёлкнули суставы. Идеальное воинское приветствие для Боевой Суки. Майор посмотрел на неё с подозрением. Она имела звание прапорщика, то есть с точки зрения субординации разница между ней и майором примерно как между обедом в слегка претендующем на элитарность ресторане и бизнес-ланчем в сетевой забегаловке. Ну а я, как новобранец, был вообще фастфудом. Точнее, заказанной к гамбургеру большой порцией картошки фри.

Но есть несколько нюансов: Рита служила под началом Американского штаба Объединённой армии обороны, считалась ключом к успеху завтрашней операции и вообще была одним из известнейших в мире бойцов. У кого из них больше реальной власти — вопрос открытый.

Рита молча стояла.

— Чего тебе? — спросил майор.

— Разрешите присоединиться к тренирующимся, — ответила она на беглише высоким, прямо как в моём сне, голосом.

— Но ведь тебе завтра в бой.

— Им тоже, однако наш отряд не участвует в этой физподготовке. Я считаю, перед тем как сражаться плечом к плечу в предстоящей операции, нам надо укрепить дух товарищества в коллективе.

Майор хмыкнул, а стоявшие поодаль спецназовцы присвистнули.

— Разрешите принять участие ради успеха завтрашнего боя.

— Гм, ладно. Разрешаю.

— Благодарю за понимание!

Ещё раз откозыряв, Рита повернулась направо и приблизилась к мужчинам, сверлящим землю напряжёнными взглядами. Она остановилась возле меня, приняла упор и замерла. В неподвижном воздухе я чувствовал жар её тела.

Я не двигался. Рита тоже. Палящее солнце постепенно нас припекало. Из-под мышки скатилась капля пота. На коже Риты тоже появились капли. Fuck! Чувствую себя цыплёнком, которого засунули в духовку вместе с рождественской индейкой. Внезапно Рита заговорила.

— У меня что-то не так с лицом? — спросила она тихим, одному мне слышным шёпотом.

— А?

— Ты так внимательно на меня смотрел.

— Я… нет…

— В меня слово лазерный прицел направили. Не привыкла к пристальным взглядам.

— Прости. Э-это я так, просто…

— Нет? Ну ладно.

— Кирия! Бестолочь! Стой ровно! — рявкнул взводный.

Я торопливо выпрямил руки. Рита продолжала удерживать стойку с таким видом, словно никогда в жизни не разговаривала с соседями во время упражнений. Физподготовка продлилась меньше часа. Успокоившийся майор отпустил нас в казарму без своего дисциплинарного бенефиса. Семнадцатая бронепехотная рота толково распорядилась оставшейся половиной дня.

События развивались не как во сне — в нём я не говорил с Ритой, а она не участвовала в физподготовке. Может, я выдаю желаемое за действительное, но такое чувство, что Рита присоединилась к нам, чтобы утихомирить майора. Сократить назначенное офицером наказание в условиях войны, когда приказы старших по званию — всё… Да, такое могла провернуть только эта валькирия! А может, мозговая антенна психопатки просто почуяла что-то интересное в отжиманиях с удержанием?.. И всё же я решил, что Рита Вратаски совсем не такая сволочь, как о ней рассказывают.

— Эх, как же вчера было классно!

— Да-да, я уже слышал.

— Ух, как она реагировала! Даже не знаю, откуда в маленьком теле столько упругости. Я прям прессом чувствовал!

— Только не говори ей, а то разозлится.

— Это ж комплимент, чего ей злиться? Ну, главное, что было круто, — повторил Ёнабару, двигая бёдрами.

Учитывая, что он был в бронекостюме, его кривляния выглядели смешно, ведь любого энергичного толчка его чресел сейчас было достаточно, чтобы развалить небольшой дом. Наш взвод надел выключенные костюмы и залёг на северном краю острова Котоиуси. Перед нами стоял полуметровый экран, транслирующий пейзаж за нашими спинами. Эта система называется активным камуфляжем. Кто бы ни посмотрел на нас спереди, ему покажется, что нас нет. Правда, бомбардировки уже превратили остров в пустыню, так что пейзаж спереди ничем не отличался от пейзажа сзади.

Бо́льшую часть времени мимики сидят в гротах, уходящих под воду. Перед высадкой на сушу мы хорошенько обстреливаем берег ракетами с зарывающимися в землю боеголовками. Это безумно дорогое удовольствие: каждая ракета обходится в сумму, сравнимую с моим годовым жалованием. Но враги всё равно избегают их с такой лёгкостью, будто каким-то образом заранее знают о наших планах. Несмотря на превосходство в воздухе, человечеству приходится выкуривать мимиков масштабными наземными операциями.

Поскольку мы сидели в засаде, мы не захватили с собой крупнокалиберных, размером с автомобиль, орудий. Только двадцатимиллиметровые автоматы, объёмно-детонирующие гранаты, сваебои и трёхзарядные гранатомёты.

Я связался коммуникационным кабелем с Ёнабару, он — с Феррелом. От Феррела, командира нашего отряда, расходились кабели к взводным, которым он передавал шифрованные сообщения. Температура воздуха двадцать восемь градусов Цельсия. Атмосферное давление 760 миллиметров ртутного столба. Ещё немного — и основные силы начнут наступление.

Накануне, после часовой физподготовки, я, наперекор событиям сна, всё-таки присоединился к пьянке — не хотелось читать ту же книгу по второму разу. Зато я точно так же, как во сне, запихивал Ёнабару, утомлённого дамой и алкоголем, на его койку.

Кстати, любовница Ёнабару тоже из бронепехоты. Если не считать спецназа, мужские и женские роты на передовой держат врозь, так что вряд ли мы её тут встретим.

— Как думаешь, если… Ну, а вдруг?.. Если кто-то из вас умрёт, второй будет грустить? — спросил я.

— Да. Ещё как!

— И тебя это не остановило?

— Рай — это не швейцарский банк. Нет никакого тайного счёта, который ты будешь тратить после смерти. Солдатская мудрость: сделай всё, что хотел, до битвы.

— Я понимаю, но…

— Не будь ханжой. Сколько раз тебе говорил — найди себе девчонку.

— Я не ханжа.

— Как насчёт Безбашски? Вы ведь говорили на физподготовке? Ты ей понравился, что ли?

— Не надо об этом.

— Не думал, что она такая мелкая. Зато трахается, наверное, как подорванная.

— Кончай пошлить.

— Что пошлого в ебле? Развитие человечества привело к тому, что и рядовые, и даже Его Величество генерал-майор хотят иногда кому-нибудь присунуть, поэтому…

— Ёнабару, слишком много болтаешь.

— И вы туда же, сержант? Обидно! Я же говорил: я дурачусь, чтобы сберечь свою тонкую душевную организацию. Вы ведь тоже так делаете?

— Иногда.

— Я бы промолчал, — заметил я, взяв небольшую паузу. — Но если устав велит мне ответить, то я согласен с товарищем.

— Я уже настроил фильтр, чтобы он не пропускал твои шутки. Тарахти дальше.

— Кажется, Ёнабару и Кирии следует подкачать чувство юмора.

— Командир! Мне срочно надо перезагрузить костюм! Не хочу, чтобы он завис посреди битвы!

— Курить-курить-курить… Как же, сука, курить охота!

— Ты до сих пор не бросил, что ли?

— Хорош пиздеть уже! Поспать не даёте!

Через кабель донеслись голоса других парней из взвода. Феррел вздохнул и пожал плечами.

Правильно нас учили: когда лопаешься от напряжения, лучше думать о приятном. И ничего не поделаешь с тем, что те представители человеческой расы, которые ближе прочих к животным, понимают под приятным половые отношения. Для меня единственной девушкой, о которой я мог думать, была та библиотекарша, но даже её я начал подзабывать. Фиг его знает, как она там сейчас. Со свадьбы прошло полгода — может, уже с пузом ходит.

Я продолжаю убеждать себя, будто моё решение сразу после школы пойти в армию не связано с тем, что она разбила мне сердце. Главной причиной стать солдатом для меня был поиск смысла в этой сраной жизни. Я думал, что найду его на поле боя, перед лицом смерти. В те времена я был наивным подростком с голубыми мечтами — не как униформа голубыми, а намного, намного хуже. Увы, пока я постиг лишь, что моя шкура стоит меньше пуска одной ракеты. Мне ещё не встретился добродушный продавец смысла жизни, принимающий риск в качестве платы.

— А вообще, я что думаю… Может, нам тут окопаться стоит? — снова заговорил Ёнабару.

— В окопе не спрячешься, — ответил Феррел.

— Мне кажется, от активного камуфляжа толку тоже нет. Кто сказал, что у врагов видимый диапазон, как у нас? Вон на Окинаве какая жопа была: они влёгкую сбивали вертолёты, которые не должны были видеть.

— Хорошо. Встретим мимиков, я обязательно спрошу у них, заметили они нас или нет.

— Окопы — величайшее изобретение человечества. Хочу копать!

— У тебя будет такая возможность, когда вернёмся на базу. Я лично прослежу.

— Не, это уже попахивает тюремной пыткой.

— Я иногда думаю, что, если кто-то изобретёт замок для твоего рта, я отдам ему своё жалование за год… Бля!.. Наступление началось! Соберитесь, пока вам яйца не отстрелили!

Крик Феррела потонул в грохоте перестрелки. Под ногами дёрнулась земля — видимо, где-то вдалеке разорвался снаряд. Я посмотрел на Ёнабару. Если судить по эпизоду с физподготовкой, события из сна не обязательно сбываются. Но если его убьют в самом начале боя, я всё равно потом уснуть не смогу. Копьё прилетело с двух часов, пробив камуфляжный экран, в течение первой минуты после начала операции. Я напрягся, готовясь отпихнуть Ёнабару с траектории его полёта. Руки дрожали. Спина чесалась. Складка на рубахе тёрла под мышкой. Да стреляйте уже!

Ёнабару так и не сдох.

По неясной причине копьё, предназначавшееся ему, досталось мне. Я даже на миллиметр сдвинуться не успел. Картинка, как это хе́рово копьё в меня летит, навсегда отпечаталась в моей башке.

Недочитанная книга в мягкой обложке лежала у подушки.

Детектив про американца, который был весь такой эксперт по Азии. Я использовал указательный палец как закладку. Остановился на сцене, в которой все относящиеся к делу лица собрались в японском ресторане в Нью-Йорке. Я не вставая осмотрелся. Та же унылая казарма. Постер с девчонкой в купальнике, у которой голова премьер-министра. Хриплая музыка из радио надо мной. Музыкант тихо пел о том, что не надо грустить, хотя твоей девушки больше нет на свете. Дослушав прогноз погоды, зачитанный анимешным голосом диджея, я поднялся и сел на койке. Потом изо всех сил ущипнул себя. Кожа покраснела. Больно было до слёз.

— Кэйдзи, подпиши-ка.

С верхней койки свесилась голова Ёнабару.

Я промолчал.

— Ты чего? Не выспался, что ли?

— Нет-нет… Подписать, да? Ща.

Голова Ёнабару исчезла.

— Можно задать странный вопрос? — бросил я вдогонку.

— Какой? Чур, с тебя только подпись, ничего не дописывать. И рожу взводного на обороте не рисовать.

— Даже не собирался.

— Правда? А вот я в первый раз так и сделал.

— Сравнил тоже… Ладно, я не про то. Операция ведь не сегодня? Она завтра?

— Конечно, будто ты сам не знаешь!

— А может, мы застряли в одном дне, который повторяется снова и снова?

— Просыпайся давай! За вчерашним днём идёт сегодняшний, потом завтрашний. Иначе не было бы ни дня святого Валентина, ни Рождества, и мы окончательно охренели бы.

— Да, конечно…

— Ты, это… Не заморачивайся особо по поводу операции, хоть она у тебя и первая.

— Ага.

— Иначе космические сигналы грохнут тебя раньше.

Я смотрел на трубчатую раму койки, и в голове у меня было пусто.

Война человечества с мимиками началась, когда я был ещё ребёнком. В те годы дети, играя в войнушку, любили делиться на «людей» и «пришельцев». Игрушечные пластиковые пистолеты подходили для этого как нельзя лучше: пульки бьют не больно, и, даже если стреляли в упор, можно вытерпеть.

Мне нравилось быть умирающим героем. Я нарочно прыгал под вражеские пули, и каждый раз, когда в меня попадали, драматично дёргался, словно от силы выстрела. Это удавалось мне лучше всего. Моя геройская смерть воодушевляла друзей, которые наносили ответный удар. Жертва помогала человечеству победить пришельцев, и всё заканчивалось хеппи-эндом. А когда люди праздновали победу, их враги присоединялись к ним, чтобы радоваться вместе.

Я делал так потому, что герой в глупой детской игре умирал понарошку. Немного повзрослев, Кэйдзи Кирия решил, что в настоящей войне точно не будет геройски умирать. Даже во сне.

Бывают такие кошмары, когда знаешь, что смотришь сон, но проснуться невозможно. Вот и тут я с какого-то раза понял, что вижу по кругу один и тот же сон, но не могу из него вырваться. Я начал паниковать. Кажется, всё повторяется по новой.

Начинался день перед операцией, который я уже два раза пережил. Возможно, мне это снится, а я на самом деле лежу у себя в койке. Поскольку это сон, в нём может из раза в раз повторяться одно и то же, ведь всё происходит у меня в голове…

«Да ну на хер!» — подумал я и ударил кулаком по матрасу.

Та приближающаяся точка — тоже сон? Копьё, пробившее насквозь бронекостюм и моё тело, — игра воображения? Кровь с кусками лёгких, хлещущая изо рта, — картинка, нарисованная в мозгу?

Знаете, что происходит с человеком после разрушения лёгких? Он захлёбывается, только не водой, а воздухом. Сколько ты ни напрягаешься, пытаясь вдохнуть, ты не получаешь в кровь кислорода, который нужен мышцам. Твои товарищи как ни в чём не бывало продолжают дышать, и только ты тонешь, окружённый воздухом со всех сторон.

Я знаю об этом, потому что только что пережил это сам. Мне никто не рассказывал. Я не мог это придумать. Ощущения были слишком достоверными.

Наверное, мне ещё много раз будут сниться эти события, и я буду вскакивать с воплями посреди ночи, пытаясь отдышаться. Но сейчас это однозначно был не сон. Такое никому не расскажешь, да никто мне и не поверит, однако мои собственные чувства кричат, что всё было правдой — и боль, электричеством пронзившая тело, и налившиеся свинцом ноги, и сжимающий сердце страх. Мозг не мог придумать всего этого просто так. Получается, я и правда уже дважды погибал в бою.

Я не против вести с Ёнабару повторяющиеся беседы хоть десятки, хоть сотни раз. В моей жизни на базе и до этого мало что менялось. Но я отказываюсь ещё раз умирать в бою. Если я ничего не сделаю, меня снова убьют. Раньше Ёнабару или позже — неважно. Я не смогу выжить, как бы яростно ни сражался.

Мне нельзя здесь оставаться. Я должен бежать. Куда угодно.

Говорят, на третий раз даже Будда гневается. Конечно, я не настолько доверчивый, чтобы верить в Будду или Иисуса, но небеса дали мне третий шанс, и я должен грамотно им распорядиться. Лежать в кровати и сверлить взглядом стены — гарантированный путь к чёрному мешку. Если я хочу выжить, мне надо действовать, а потом думать. Разве не этому учили на курсах?

Если я действительно попал во временную петлю, через пару минут в казарме появится Феррел. В первый раз это случилось, когда я отошёл по-большому, во второй раз — когда мы с Ёнабару болтали о какой-то ерунде. Затем нас против воли потащат на физподготовку, где выжмут все соки.

Но что, если подумать? На физподготовке будет вся семнадцатая бронепехотная рота, а помимо неё, на прибрежной площадке соберётся куча скучающих зрителей. Это ли не идеальная возможность убежать с базы? Учитывая, что после физподготовки я буду обессилен, надежда на успех есть только сейчас.

Можно попробовать покалечиться. Раненых на физподготовку не тащат. Травма должна быть достаточно серьёзной, чтобы меня освободили, но не настолько, чтобы я не мог двигаться.

Я припомнил, чему меня учили на курсах первой помощи: кровотечение из головы выглядит ужасно, даже если рана неглубокая. Я ещё тогда подумал: «Что толку от первой помощи, когда мимик может снести башку даже солдату в броне?» Но теперь полученные знания неожиданно пригодились.

Надо действовать быстро. Fuck! Столько времени потрачено впустую на бессмысленные повторения, а теперь приходится торопиться. Грёбаный сержант уже почти здесь. Скорее! Скорее!

— Ты чего там возишься? — беззаботно спросил Ёнабару.

— Мне надо отойти!

— Ты куда намылился? Эй! А подписать?!

Я выбежал в проход, сэкономив время на завязывании шнурков. Повернул, едва не врезавшись в постер с девчонкой, и помчался по бетонному полу мимо бойца с порножурналом.

Я пока не знал, куда бегу. Моя первоочередная задача — не столкнуться с Феррелом. Затем травмироваться в каком-нибудь безлюдном месте и вернуться окровавленным как раз под конец разговора сержанта и Ёнабару. Неплохой план для бегущего в незашнурованных ботинках!

Тьфу, надо было прихватить из-под подушки боевой нож! В бою с мимиками от него толку никакого, но это всё равно лучший друг солдата, способный открывать консервы, рубить ветки и разрезать ткань. Во время подготовительных курсов я кучу раз им резался. Расхерачить таким ножом лоб проще простого.

Выбежав из казармы, я, не сбавляя скорости, бросился в противоположную от штаба сторону. Завернул за угол. Впереди кто-то был. Как же не вовремя!

Женщина толкала перед собой тяжёлую тележку, груженную картошкой. У женщины были чёрные вьющиеся волосы, белоснежный фартук, здоровый загар, внушительного размера грудь и осиная талия. Если делить человеческих самок на красавиц, уродин и горилл, которым только и место в армии, эта женщина однозначно будет в категории красавиц. Рэйчел Кисараги, если не ошибаюсь. Гражданская, работает во второй столовой.

Сейчас, спустя двадцать лет с начала войны, экономика бы не выдержала, если бы в армии работали одни бюджетники. Даже на передовых базах стараются нанимать как можно больше сторонних подрядчиков. Парламент обсуждает, не доверить ли коммерческим компаниям транспортировку армейских грузов в областях, где нет военных действий. А в народе хотят несмешные шутки о том, что скоро и солдат будут вербовать гражданские подрядчики.

Насколько я знаю, Рэйчел не столько повар, сколько диетолог. Я хорошо её помнил, потому что Ёнабару отчаянно подкатывал к ней до того, как нашёл свою нынешнюю подружку. Кстати, с Рэйчел у него ничего не получилось потому, что та недолюбливает легкомысленных парней.

Вспоминая об этом, я на полной скорости врезался в картофельную гору. Я попытался устоять и топнул правой ногой, но попал по упавшей картофелине и шлёпнулся на задницу. Лавина клубней обрушилась на моё лицо. Град ударов, достойный чемпиона мира по боксу. Финальным аккордом меня приложила в правый висок перевернувшаяся тележка. Моё падение сопровождалось таким грохотом, словно взорвалась граната. Какое-то время я даже дышать не мог.

— Ты в порядке? — спросила Рэйчел, вроде бы невредимая.

— Навер… ное, — простонал я.

— Прости. С этой тележкой совсем не вижу, куда еду.

— Нет, это я виноват, что внезапно выскочил.

— Ой, ты же…

Зелёные глаза Рэйчел уставились на меня, валяющегося на полу.

— Опять мы наткнулись друг на друга. — Я с трудом выдавил из себя слабую улыбку.

— Так и знала! Новобранец из семнадцатой роты!

— Да, это я. Прости, — сказал я, продолжая сидеть на земле.

Рэйчел упёрла руки в бока и окинула взглядом рассыпавшийся картофель. Красивые брови сложились печальным домиком.

— Ну, что поделать. Рассыпалось и рассыпалось.

— Угу.

— Картошка вообще легко рассыпается. Круглая же.

— Извини.

— Тебе, конечно, здорово досталось. Знаешь, если ты мне поможешь, мы её быстро соберём.

— Н-нет, я… т-то есть да, но…

— Ну так что? — настойчиво спросила Рэйчел, выпятив пышную грудь.

На счету была каждая секунда. Я должен сбежать, или завтра сдохну. У меня нет времени подбирать картофель. Но в то же время с первого дня на базе я не мог спорить с этой женщиной. Поэтому я сидел и тянул время, делая вид, что борюсь с болью. Я вдохнул, чтобы ответить… И услышал чеканящую шаг походку.

— Какого хрена тут творится?

Феррел. Он вышел из-за угла казармы и окинул рассыпавшийся картофель тоскливым взглядом. Его гулкий голос показался мне похожим на рычание Цербера.

— Простите, я… — протянула Рэйчел.

— Кирия, это ты там, что ли?

— Так точно! — выкрикнул я, вскакивая.

У меня закружилась голова. Феррел вытаращил глаза.

— Сержант?

— Ты ранен. Покажи.

— Не беспокойтесь, ерунда!

Сержант подошёл ко мне и потрогал лоб рукой. Приступ боли пронзил голову. Толстые пальцы Феррела разжали края раны, и кровь, пульсируя в ритме рок-н-ролла, толчками полилась наружу. Густая жидкость стекла по носу, обогнула рот и закапала с подбородка. На бетоне расцвёл алый цветок. Запахло железом. Я услышал, как ахнула Рэйчел.

— Хм. Какой аккуратный порез. Обо что стукнулся?

— Я уронила на него тележку. Извините.

— Это правда?

— На самом деле это я в неё врезался, но в принципе так и есть.

— Ясно… Не боись, рана ерундовая.

Феррел хлопнул меня по затылку. Брызги крови полетели на рубашку. Пока я стоял истуканом, Феррел отошёл к углу казармы и рявкнул голосом, способным убивать спящих на стене цикад:

— Эй, Ёнабару! Выходи!

— Да-да-да, уже бегу выполнять лёгкую и приятную солдатскую работу. Что случилось?.. О, Рэйчел, привет. Смотрите, какая сегодня прекрасная погода, сержант, — картошка прямо на бетоне выросла!

— Кончай дурачиться и притащи людей это собрать.

— Почему я?

— Потому что он сам видишь в каком состоянии.

— Ох, ебать! Ты с тяжеловесом до первой крови дрался, что ли? То есть всё это Кэйдзи рассыпал? Бля, всё утро к чертям собачьим!

— О, ты не хочешь мне помочь? — спросила Рэйчел.

— Нет-нет! Ради тебя что угодно: хоть картошку, хоть тыквы, хоть противопехотные мины!

— Меньше трёпа, — отрезал Феррел. — И почему мне достались балбесы, которые вечно всё портят…

— Ну что вы так! Я сейчас же приведу самых рукастых парней нашей роты.

— Кирия! Прекращай ловить мух и двигай в госпиталь! На физподготовку можешь не ходить, я скажу взводному.

— Физподготовку? О чём вы? — спросил Ёнабару.

— Вчера в ССС какой-то мудак накосячил. Не из ваших, но в девять ноль-ноль всем приказано собраться на первой прибрежной тренировочной площадке в форме номер четыре. Передай остальным.

— Вы прикалываетесь, что ли? Какая ещё физподготовка за день до операции?

— Приказ понятен, капрал?

— Так точно! Сбор в форме номер четыре на первой прибрежной тренировочной площадке в девять ноль-ноль! Но, сержант, «штурм Грузии» происходит каждый раз. Откуда вдруг сейчас претензии?

— Ты точно хочешь знать?

Я сбежал в госпиталь под звуки уже знакомого разговора.

Охранник с подозрением изучал мою карточку. Я стоял у ворот, которые отделяли «Флауэрлайн» от внешнего мира. С тех пор как на базу приехал американский спецназ, постовых выставляли две страны. Японские охранники отвечали за общий порядок, но в силу политических причин не могли вмешиваться в дела, касающиеся американцев. А американские охранники интересовались в принципе только своими. Новобранец Кэйдзи Кирия не мог покинуть базу без пропуска, выписанного офицером. С другой стороны, американцев выпускали наружу по карточкам. Ворота на базе одни, и я подумал, что американский охранник не будет против выпустить японца просто так. В конце концов, их задача здесь — беречь свой ценный спецназ, а не ловить новобранцев, пытающихся дезертировать с базы.

Охранник изучал незнакомую карточку. Сканер карточек на воротах всего лишь регистрировал входящих и выходящих. Волноваться нечего: никто не станет менять сложившуюся систему за день до операции. Я втянул живот. Охранник сравнивал моё лицо с мутной фотографией на карточке.

Рана на голове болела не переставая. Эскулап из госпиталя наложил три шва без обезболивающих. Казалось, будто горячие искры разбегаются от пореза по всему телу. Ныли даже колени. Никакого оружия при мне не было. Я до сих пор жалел, что оставил нож под подушкой. Будь он у меня — давно бы уже подобрался к этому придурку со спины и… Тьфу, о чём я только думаю! Нельзя сбежать, просто уложив охранника. Выпрямить спину. Вести себя естественно. Не отводить взгляд, когда смотрит.

Охранник лениво нажал на кнопку. Открылись скрипучие ворота к моей свободе. Я обошёл жёлтый шлагбаум и медленно обернулся. Вдалеке виднелась первая прибрежная тренировочная площадка. Бриз доносил солёный запах моря аж досюда. По ту сторону забора приседали похожие на горошины солдаты — мои товарищи по семнадцатой роте. Сколько раз я тренировался и обедал с ними… Я успокоил разыгравшиеся чувства и неторопливо зашагал, подгоняемый влажным ветерком. Всё правильно: иди, пока не покинешь поле зрения охранника. Не беги. Потерпи. Заверни за угол. Теперь можно.

Я бежал не останавливаясь.

От передовой базы «Флауэрлайн» до Татэямы с её оживлённым центром пятнадцать километров. Двадцать, если выбирать окольные пути. На месте можно будет переодеться и раздобыть вещей в дорогу. До Тибы придётся избегать поездов и магистралей, но там меня уже никто не найдёт. Подземная часть города превратилась в трущобы, где не бывает ни армии, ни полиции. Собрание взвода в восемнадцать тридцать, через восемь часов. На нём станет ясно, что я ушёл в самоволку. Они могут бросить на поиски машины или вертолёты, но к вечеру я уже растворюсь в толпе.

После шестнадцатикилометрового марш-броска в полной выкладке у подножия Фудзи пробежать половину полуострова Босо должно быть проще простого. К началу завтрашней операции я уже буду в укромном тёмном уголке, свободный от повторяющихся смертей.

Зависшее в небе солнце ослепительно сияло. В тени береговых укреплений через каждую сотню метров располагалось по скорострельной пятидесятимиллиметровой пушке, каждая из которых была накрыта белым винилом. За долгие годы их стойки побурели от ржавчины. Такие же орудия установлены по побережью всей страны на случай вторжения мимиков с моря. В детстве эти пушки казались мне очень крутыми. По непонятной причине их тусклая сталь вызывала у меня доверие. Но теперь, побывав в настоящем бою, я могу спокойно утверждать, что они мимиков не остановят. Да как вообще в них можно попасть из этих неповоротливых штуковин? Каким придурком надо быть, чтобы на это надеяться? Тем не менее есть ответственные люди, которые раз в неделю их проверяют. Война — дело затратное.

«Возможно, человечество проиграет», — вдруг подумалось мне.

Когда я рассказал родителям, что ухожу в Объединённую армию обороны, они посоветовали мне записаться в береговую охрану. Мол, там можно повоевать вдали от передовой, да и защита городов, где живут люди, — тоже важная работа. Но я хотел воевать с мимиками не ради людей. Героев и в фильмах хватает. Сколько бы я ни копался в своих чувствах, там не было желания спасти человечество. Вместо него было раздражение, словно какой-то пазл никак не хотел собираться. Я был безвольным тюфяком, который не способен привлечь внимание той библиотекарши. И я надеялся, что война меня изменит. Но, даже наивно мечтая о том, как последняя деталь пазла под названием «Кэйдзи Кирия» отыщется на поле боя, я не видел ни капельки смысла жертвовать собой ради других. Всё, чего я хотел, — чтобы несколько близких друзей наконец-то увидели, что я тоже толковый парень.

А в результате?.. Полгода подготовительных курсов дали мне только неплохой пресс и несколько бесполезных в бою навыков. Я остался безвольным, а мир — безнадёжным. Папа, мама, простите: очевидные вещи доходят до меня слишком туго. Забавно, что понимание пришло ко мне во время бегства с базы…

Других людей на берегу не было. За последние полгода побережье сильно опустело. Почти час я бежал трусцой, прежде чем сесть на один из бетонных блоков береговых укреплений. Где-то восемь километров позади. Я на полпути к Татэяме. Песочного цвета рубашка почернела от пота. Марлевая повязка на лбу уже отклеивалась. Шею обдувал морской воздух, куда более свежий, чем на нашей базе. Если бы не пушки, казавшиеся пришельцами из какого-то аниме-сериала, берег мог бы сойти за курортный.

В тени блока валялся использованный фейерверк — пластиковая трубка от примитивной ракеты. Ни один дурак не будет пускать фейерверки возле передовой базы ради развлечения. Скорее всего, это след психа, который получил сигнал из космоса, а теперь пытается предупредить мимиков об операции «Флауэрлайна». Есть такие люди, которые выступают против войны с мимиками, считая их разумными существами, и пытаются выйти с ними на связь. И этим придуркам кто-то дал право голоса на выборах!

Из-за глобального потепления пляж во время прилива целиком уходит под воду. Вечером этот кусок пластика смоет в океан, и никто его больше не увидит. Я пнул оплавленные останки фейерверка.

— Ты солдат, шоль? — раздался вдруг голос, и я обернулся.

Давненько я не слышал чистой японской речи. Кажется, я настолько выпал из реальности, что не заметил, как ко мне кто-то подошёл со спины. На набережной стояли двое: старик и маленькая девочка. Загорелая кожа дедули сморщилась и просолилась за долгие годы его жизни; в руке он держал какой-то прямо сказочный трезубец. Девочка, на вид младшеклассница, крепко держала его за правую руку. Но хотя она пряталась за ногами старика, это не мешало ей пялиться на меня из-под соломенной шляпы. В отличие от своего дедушки, она была настолько бледной, словно никогда в жизни не выходила на солнце.

— Шото я тебя не припоминаю.

— Ну да, я ведь из «Флауэрлайна»…

Бля, зачем я проболтался?!

— О как.

— А ты что тут забыл, дедуля?

— Дык рыбку дома не поймаешь, надо в море выходить. Остальные из дома все в Токио укатили.

— Есть же береговая охрана.

— А мои как услышали, что наших на Окинаве побили, так сразу и уехали. Так шо, солдатики, если вмажете этим крякалам, нам сразу спокойнее станет.

— Угу.

Видимо, крякалами он называл жаб, то есть мимиков. У обычных людей нет возможности увидеть мимика вживую. Иногда рыбаки вылавливают останки подстреленных, но к тому времени весь токопроводящий песок из тех уже высыпается в море. Из-за этого среди людей ходят слухи о том, что мимики — подвид линяющих жаб.

Дед так шепелявил, что я понимал только два слова из трёх, но я узнал главное — береговая охрана покинула этот район. Похоже, поражение на Окинаве было сокрушительнее, чем я думал, и вынудило штаб отозвать все войска с Утибо[3]. Всю береговую охрану перебросили на защиту больших городов и промышленных зон.

Старик молча кивал, а девочка смотрела на него большими удивлёнными глазами. Кажется, он возлагает большие надежды на войска «Флауэрлайна». Мне стало даже неловко, хотя я тренировался и сражался совсем не ради них.

— Солдатик, а нет ли у тебя сигаретки? А то военные все ушли, стрелять теперь не у кого.

— Прости, не курю.

— Ничо страшного. — Старик посмотрел на море.

Среди бронепехотинцев почти нет курильщиков. Сильнее всего затянуться хочется посреди боя, а всё равно нельзя.

Я стоял молча. Хватит необдуманных слов и действий. Нельзя, чтобы дед догадался, что я дезертир. Побег из армии карается расстрелом. Глупо убегать от мимиков, чтобы быть расстрелянным своими. Девочка потянула деда за руку.

— А… у неё здоровье слабое. Зато глазастая — ух. Родилась бы парнем, стала бы хорошим рыбаком.

— Ага.

— Я чо ещё спросить-то хотел… Во, никогда такого не видал. Как заметил, сразу из дома выбежал, а тут на удачу как раз солдатик попался. Скажи — это чо такое? С крякалами как-то связано?

Старик поднял руку и указал заскорузлым пальцем на море. Я перевёл взгляд и увидел зелёное пятно. В южных морях часто бывает чистая зелёная вода, но эта была светлее и грязнее. Казалось, где-то там сел на мель танкер, доверху груженный коктейлем из молока и зелёного чая. Между волнами блестели трупики рыб.

Я знал, что это за пятно. Нам показывали на курсах. Мимики, как черви, питаются землёй. Вот только когда грунт проходит сквозь мимика, на выходе он становится ядовитым для живых существ. Когда мимики убивают всю флору и фауну на земле, получается пустыня. Когда в море — зелёное пятно.

— Красные приливы видал, а такого — ни разу.

Послышался пронзительный звук. Одна из мелодий поля боя. Лицо деда продолжало хмуриться, даже когда его голова полетела по параболе. Брызги крови из разбитого подбородка и шеи окрасили соломенную шляпу в красный.

Девочка не поняла, что произошло. Копья мимиков летают с гиперзвуковой скоростью — тысяча двести метров в секунду. Первое оторвало деду голову. Я медленно поднял взгляд. Вот и второе. Чёрные глаза девочки ещё не успели увидеть мёртвого дедушку, когда оно безжалостно пронзило её. Маленькое тело разорвало в клочья.

Обезглавленное тело старика пошатнулось от ударной волны. Его правую половину заляпало кровью. В воздухе пролетела соломенная шляпа. Я застыл, не в силах шевельнуться.

У кромки воды стояла на задних лапах раздувшаяся жаба-утопленник. Мы находились на внутренней стороне защитного периметра. В новостях не было ни слова об атаке на разведывательные корабли. Передовая база тоже пока держалась. Здесь не могло быть мимиков. Тем не менее один из них уже убил двоих. Дед-рыбак и его внучка, надеявшиеся на бронепехотинцев, погибли на глазах у бронепехотинца-дезертира.

У меня не было оружия. И нож, и пистолет, и бронекостюм остались на «Флауэрлайне». Всех своих товарищей я час назад бросил там же. До ближайшей пятидесятимиллиметровой пушки метров тридцать. Добежать — не проблема. Как пользоваться — знаю. Но всё портит белый водоотталкивающий винил. Нет времени возиться с этим чехлом. Мне, помимо него, надо вставить карточку в дверцу на стойке, ввести код, с трудом поднять тридцатикилограммовый магазин, зарядить пушку, дёрнуть за рычаг блокировки, повернуть её и навести на цель, сесть в кресло оператора, схватить ржавую рукоять и, сука, крутить-крутить-крутить! Стрелять ведь надо!

Я знал, насколько силён мимик. В разы сильнее, чем вооружённый до зубов пехотинец в бронекостюме. Он весь покрыт панцирем, под которым прячется прочный скелет. Чтобы пробить такую тушу, нужны пятидесятимиллиметровая пушка и бронебойные снаряды. Я ничего не смогу ему сделать, а он без жалости разорвёт меня. Я почувствовал себя жучком, которого вот-вот раздавит сельскохозяйственный комбайн.

— Пиздец.

Первое копьё навылет пробило мне бедро и развернуло спиной к мимику. Второе сделало дыру в спине. Куда попало третье — не помню: был слишком занят тем, что пытался проглотить собственные органы.

Я потерял сознание.

Недочитанная книга в мягкой обложке лежала у подушки.

Ёнабару пересчитывал признания на верхней койке.

— Кэйдзи, подпиши-ка.

— Слушай, у тебя пистолет при себе?

— Конечно.

— Можно посмотреть?

— Что, начал ценить хорошее оружие?

— Не, мне для другого…

Свисающая с верхней койки рука исчезла, затем появилась снова, держа чёрную блестящую сталь.

— Учти, заряжен. Чур, в меня не целиться.

— Лады.

— Давай-давай! Вот станешь капралом, тоже сможешь брать игрушки в постель, и мама не заругает. Сам понимаешь, против мимиков эта пукалка ничего не сделает. В бронекостюме у тебя с собой двадцатимиллиметровый автомат и трёхзарядный гранатомёт. А в обед, как говорится, лишний банан не считается. Кстати, подпиши.

Я молча вставил в рот холодный ствол, в котором пряталась девятимиллиметровая пуля. И спустил курок.

Недочитанная книга в мягкой обложке лежала у подушки.

Я вздохнул.

— Кэйдзи, подпиши-ка. — С верхней койки свесилась голова Ёнабару.

— Как скажешь.

— Что-то ты мрачный. Не заморачивайся особо по поводу операции.

— Я не заморачиваюсь.

— Забей, поначалу у всех так. Это как с бабами — чего только не нафантазируешь, пока не потрахаешься в первый раз. А в итоге самое кайфовое — дрочить в предвкушении.

— Не ожидал от тебя такого.

— А вот! Я знаю, о чём говорю.

— Интересно… Что, если бы твой первый раз продолжался вечно?

— Это как вообще?

— Никак, но ты попробуй представить. Допустим, ты играешь в игру, делаешь первый ход, но затем игра начинается сначала.

— Ну ты загнул… — На лице Ёнабару отразился мыслительный процесс. — Ты сейчас про секс или про войну?

— Я тебя никогда в жизни не спрошу про секс.

— Если кто-то предложит мне заново пережить Окинаву, он пойдёт на хуй автоматически. Даже под угрозой расстрела — нет.

«А если бы и этот расстрел из раза в раз повторялся?»

Человек — существо самостоятельное, может и жопу себе подтереть, и важное решение принять. Обстоятельства, конечно, играют роль, но не главную.

Разумеется, я не говорю, что выбор есть у каждого. Кому-то с раздачи достаются никудышные карты, а кому-то — козырной туз. Бывает и так, что жизненный путь внезапно заканчивается тупиком. И всё же до тех пор человек идёт по дороге самостоятельно. Даже перед лицом палача у человека есть выбор: смиренно склониться или брыкаться, пока тебя держат четверо.

Но я не мог избежать боя. Возможно, за Татэямой есть огромный водопад, обозначающий край мира, но я никогда не смогу это выяснить. Мне предстоит каждый день бродить по базе, валяться на поле боя и умирать, как бессильному жуку. Подует ветер, и я оживу, чтобы умереть снова. Я не могу брать с собой ничего в следующий виток петли. Ничего, кроме одиночества, запредельного страха и памяти об отпечатке спускового крючка на пальце…

Что же, в этом хре́новом мире есть хренова временная петля. Хорошо. Я достал из-под подушки гелевую ручку и написал на руке: «5». С этой маленькой цифры начинается моя борьба.

Всё-таки кое-что я могу переносить между витками. И это — лучшее, что только есть во всём грёбаном свете. Теперь я смогу в последний момент уворачиваться от снарядов и убивать мимиков одним ударом. Рита Вратаски научилась сражаться на недостижимом для человека уровне, но с бесконечным запасом времени этому научусь и я.

Если я способен хотя бы на это…

Если у меня есть способ хоть как-то менять этот повторяющийся день…

Если это единственное, чем я могу ответить этому сраному миру…

Один китайский император сказал: «Хорош тот кот, который ловит мышей». С этой точки зрения валькирия Рита Вратаски — идеальная кошка, а я, способный только бесцельно метаться по полю боя, — бесполезная дворняга, которую только на сямисэн[4] пустить. Генерал-майор сдувал пылинки со шкурки Риты, а моя ему была до лампочки.

Хренова физподготовка продолжалась полных три часа. Включая хреновы отжимания с удержанием.

Я так напряжённо думал о том, как быть дальше, что совсем не смотрел по сторонам. Американский спецназ глазел на нас где-то с полчаса, потом заскучал и вернулся в свою казарму. На Риту я не пялился, так что она к нам не присоединилась, и в итоге мы огребли физподготовки по полной.

В принципе это можно считать доказательством того, что мои действия всё-таки влияют на происходящее. Если я пялюсь на Риту, физподготовка заканчивается за час. Бессмысленным упражнениям — бессмысленный конец.

В таком случае ситуация не безнадёжная. Может, я даже уцелею в завтрашней битве. Пусть в моём распоряжении десятая или даже сотая доля процента, но моя задача — научиться сражаться достаточно хорошо, чтобы открыть эту дверь. Если Кэйдзи Кирия пройдёт все необходимые испытания, то выживет и увидит послезавтрашний день.

Я решил, что на следующей физподготовке буду пялиться на Риту. Разумеется, мне не хотелось смотреть укоризненным взглядом на человека, который не сделал мне ничего плохого, но куда было деваться! Я должен запоминать, как правильно вести себя в бою, а не тратить время на силовые упражнения, результат которых всё равно не возьму с собой на следующий виток.

Солдаты, ворча, возвращались в казармы под палящим солнцем. Я подошёл к ответственному сержанту, который как раз перешнуровывал обувь. Хорошенько подумав, я смекнул, что учиться сражаться лучше всего у Феррела. Мало того что у него самый большой в нашем взводе опыт выживания, он, по слухам, работал инструктором на подготовительных курсах.

Над его подстриженными площадкой волосами поднимался пар, но, судя по лицу, даже после трёх часов физподготовки он мог бы хоть сейчас занять первое место в триатлоне.

У основания его бычьей шеи виднелся шрам. До того как окончательно принять бронекостюмы на вооружение, бронепехотинцам имплантировали чипы, которые ускоряют работу нервов. Потом такую практику посчитали неэффективной и прекратили, но для Феррела этот шрам был одной из наград и доказывал, что он возвращается живым с поля боя уже по меньшей мере двадцать лет.

— Что там у тебя, мозоли? — спросил Феррел, не отвлекаясь от шнурков. Он говорил на беглише с характерным бразильским акцентом.

— Нет…

— Ссышься из-за завтрашнего?

— Я готов к битве. Не то чтобы не боюсь, однако бегство всё равно не поможет…

— Ты, конечно, сопляк, недавно закончивший курсы, но держишься неплохо.

— Сержант, вы ещё будете тренироваться?

— Ну да.

— Можно мне с вами?

— Дурацкая шутка.

— Я не шучу.

— Тогда не суйся в душный бронекостюм за день до того, как пойдёшь на смерть. Хочешь попотеть — пыхти между ног какой-нибудь тёлки.

Я покраснел. Феррел продолжал возиться со шнурками.

— У меня всё. Свободен.

— Сержант… Почему же вы сами так не делаете?

Феррел посмотрел на меня. Взгляд его круглых глаз, окружённых загорелой кожей, бурил во мне дыру крупного калибра. Солнце по-прежнему палило.

— Ты думаешь, я гомик, которому бронекостюмы нравятся больше женщин?

— Разумеется, нет!

— Ладно. — Феррел почесал короткие волосы, затем похлопал по земле той же рукой. — Садись.

Я присел. Между нами подул ветерок.

— Дело было во время битвы на Исигаки, — продолжил Феррел. — Лет десять назад. Тогда ещё бронекостюмы делать толком не умели. Вот прям тут, между ног, был шов между пластинами, он кожу натирал. На тренировках там мозоли появлялись, а в бою ещё сильнее тёрло. Пиздец больно было, вот некоторые и отказывались ползать. Просто вставали и шли. Им, конечно, говорили, что это опасно, но с болью-то не поспоришь. Мишень из них была идеальная. Пиу, бдыщ — и нет парня. Много кто так сдох.

Полубразилец-полуяпонец, Феррел родился в Южной Америке, которую мимики уже больше чем наполовину захватили.

Бронекостюмы, которыми мы пользуемся, — продукт прецизионного машиностроения. В Японии, где еда стоит дороже технологий, это не так критично, но многие страны вынуждены бороться с мимиками по старинке, с помощью противогазов и древних гранатомётов. Артиллерии и авиации у них, разумеется, тоже нет. Даже если солдатам каким-то чудом удаётся убить мимиков, они могут надышаться наномашинами из высыпающегося песка и постепенно умереть от разрушения лёгких. Земли, где живут люди, постепенно превращаются в безжизненные пустоши.

Семья Феррела бросила землю, на которой не росли уже даже сорняки, и решила продолжать жизнь в экзотичной дальневосточной стране под защитой науки и техники. Семьи солдат Объединённой армии обороны получают гражданство в упрощённом порядке, поэтому Феррел записался на службу под началом Японского штаба. Среди бронепехотинцев полно людей, вступивших в армию ради гражданства.

— Слыхал когда-нибудь про кири-обоэру?

— А?

— Была у самураев такая практика — обучение через убийство врагов.

— Простите, никогда о ней не слышал.

— Бокудэн Цукахара, Иттосай Ито, Мусаси Миямото… Эти самураи жили здесь пять столетий тому назад.

— Я читал комиксы о Мусаси.

— Что, Бокудэна современная молодёжь уже не знает?

Феррел фыркнул. Странно было думать о том, что он, рождённый в Бразилии, разбирается в нашей истории лучше меня, коренного японца.

— Самураи зарабатывали на битвах. Они, как и мы, были профессиональными военными. По-твоему, сколько людей за свою жизнь зарубили те, которых я перечислил?

— Ну… Если их даже спустя пятьсот лет помнят, то по десять-двадцать?

— Ноликом ошибся. Официальных данных нигде нет, но у каждого на счету по триста-пятьсот убитых. Учти, у них не было ни пистолетов, ни бомб: только холодное оружие ближнего боя. Да их за такие успехи орденами бы наградить!

— Но как это возможно?

— Если раз в неделю убивать по человеку, за десять лет пятьсот наберётся. Вот так они и стали настолько сильными, что их называют великими мечниками.

— Я не очень понимаю. Вы сейчас о том, что можно стать сильнее, побеждая врагов, как в компьютерной игре? Тогда мне ещё много тренироваться…

— Их врагами были не чучела и не монстры, а люди. У противника тоже в руках катана, он тоже хочет жить. А тебе нужно отрубить ему голову. Вот и приходится нападать исподтишка, устраивать ловушки, а иногда убегать, поджав хвост.

— Хм…

— И всё это очень опасно. Как можно безнаказанно рубить врагам головы? Только натренировав тело в настоящих битвах до полного автоматизма. Молокосос, который махал только тренировочным мечом, никогда не победит человека, научившегося фехтовать ради выживания. Вот так постепенно ты накапливал пятьсот трупов. В японской истории все великие мечники только и делали, что без конца убивали людей.

— Убивали и учились… Кири-обоэру, да?

— Именно.

— Какой тогда смысл во всех наших тренировках?

— Правильные вопросы задаёшь. Для солдата у тебя слишком хорошо варит башка.

— А если серьёзно?

— По-хорошему, с мимиками нельзя воевать без вертолётов, танков и так далее. Но вертолёты дорогие. Обучить пилота тоже стоит огромных денег. От танков в Японии толку нет — везде горы и реки. Лучше уж перекинуть на передовую побольше людей в бронекостюмах.

— Ясно.

— Всё, что тебе могут дать на курсах, — минимальные навыки самообороны. Туда берут ничего не знающих пацанов, объясняют им правила на уровне «переходи дорогу только на зелёный», а затем бросают в самое пекло. Типа, хороший мальчик смотрит по сторонам и всегда прижимается к земле, когда в него летит пуля. В результате везунчики выживают, остальные — дохнут. Постепенно везунчики учатся благодаря настоящим битвам и превращаются в солдат. — Феррел сделал паузу. — Кстати, ты чего лыбишься?

— А?

— Рожу почему перекосил? Я ничего смешного не сказал. Ты с катушек, что ли, съезжаешь из-за завтрашней операции?

Только после этих слов я понял, что мои губы изогнуты в полуулыбке. Во время первого боя, когда мне помогла Психорита, я был одним из «невезунчиков», которые лежали в грязи с обугленными кишками, и обливался слезами отчаяния. Во время второго боя — тоже. Насчёт третьего трудно сказать, я сбежал. Пока мне ни разу не удавалось выжить, но по какой-то причине мир дал мне ещё один шанс. Он будто предлагал мне перестать надеяться на удачу и вместо этого защитить себя с помощью мастерства.

Если я не пытаюсь улизнуть с базы, у меня есть бесконечно повторяющиеся день тренировок и день битвы. Новость о том, что битвы важнее тренировок, мне даже на руку, потому что теперь я могу заниматься этим кири-обоэру до посинения. За один день я смогу научиться всему, на что великие мечники много веков назад тратили по десять лет.

Феррел встал, прерывая мои мысли, и могучей дланью стряхнул пыль со своей задницы.

— Короче говоря, смысл в том, что поздно рыпаться. Понял? Если да, то лучше не лезь ко мне с тренировками и найди себе тёлку.

— Я понимаю, что поздно, но…

Феррел вытаращил глаза, и я тут же уточнил, что имею в виду:

— Если я вдруг выживу в завтрашней битве, меня отправят на другую. Если выживу там, то на следующую. Если я буду закреплять полученные знания и умения в тренировках между битвами, я сильно повышу свои шансы на выживание. Верно рассуждаю?

— В общем, так и есть.

— Тогда что плохого в том, чтобы заранее приучить себя к тренировкам?

— Ну ты и трепло, новобранец!

— Простите.

— Если честно, не думал, что ты из этих. Наверное, уже нюх теряю.

— Из этих — это из каких?

— В армии есть три вида людей. Психи, которые могут жить только на волосок от смерти; солдаты поневоле, для которых это единственный способ прокормить себя; и все остальные, споткнувшиеся на жизненном пути и скатившиеся сюда.

— Я из последних?

— Ага, мне так казалось.

— А вы из каких?

Феррел пожал плечами и сменил тему:

— Через пятнадцать минут, здесь, в форме номер один.

— Есть!.. В полном снаряжении?

— В чём смысл бронепехотинцу тренироваться без своего костюма? Не боись, боевых патронов не будет. Бегом переодеваться!

— Есть!

Я бодро отсалютовал.

Дорогу к территории, занятой американским спецназом, охраняли два караульных. Оба — амбалы, вооружённые автоматическими винтовками, с руками толще моих ног. Демонстрируя броню из накачанных мышц, эти ребята без лишних слов наводили страх на всех, кто посмеет к ним приблизиться. Тупицы подчиняются только непосредственному командиру и готовы стоять хоть в дождь, хоть под падающими с неба бомбами.

Выход с базы, общий для американцев и японцев, был совсем недалеко от них. Добравшись до него, можно повторить события второго витка с дезертирством. То есть сбежать-то легкотня. Возможно, мне даже удалось бы справиться с нападением мимика и добраться до Тибы.

Но сегодня у меня иная цель. Десять двадцать девять. Я остановился там, где глаза сторожей меня не видели. Длина моего шага — восемьдесят сантиметров. Нужно пятнадцать шагов, чтобы поравняться с ними.

Над головой пролетали утки. Сквозь шум базы доносился шум прибоя. Моя тень была лишь маленьким тёмным пятном под ногами. Прохожих не было. Караульные не двигались. Мимо проехала старенькая машина с американскими офицерами. Качки отдали им честь. Это сигнал, что мне пора идти. Три, два, один…

Машина заехала на перекрёсток. Перед ней выскочила уборщица со шваброй. Резкое торможение. Глохнущий движок. Караульные тут же повернулись на звук… а я прошмыгнул мимо них.

На миг по глазам резанул блик солнца на груде мускулов. Эти парни настолько мощные, что они, наверное, могут вытащить мой хребет через задницу. На секунду во мне вспыхнуло желание побороться с ними. Да, я азиатский новобранец, но не такой дистрофик, каким кажусь. Почему бы и нет? Почему бы не проверить, годятся ли мои навыки, заточенные под управление бронекостюмом, для поединков против людей? Почему бы не узнать, насколько сильнее как солдат я стал? Почему бы не измерить мою силу с помощью этих здоровяков?

Правый караульный повернул голову. Так, успокоиться. Нельзя менять скорость.

Я точно знал, что будет. Сейчас он развернёт туловище влево, а я как раз буду закрыт телом его товарища. Когда их взгляд наконец упадёт на Кэйдзи Кирию, он уже растворится на фоне базы.

— Что там было?

— Заткнись. На нас смотрит капитан, и он не в духе.

— Fuck you.

Я благополучно проник на американскую территорию. Мне было нужно оборудование их спецназа. После нескольких витков петли я пришёл к выводу, что нужно достать оружие, которого нет у японцев.

Наши стандартные двадцатимиллиметровые автоматы бессильны против мимиков. Этот калибр — самое большее, что нам могли выдать с учётом веса дополнительных магазинов, отдачи и необходимости стрелять по проворным врагам. Конечно, эти автоматы гораздо мощнее старых винтовок, но для стрельбы по панцирю мимиков желательно иметь калибр не ниже пятидесяти миллиметров.

Основная стратегия Объединённой армии обороны: выстроить бронепехотинцев полукругом, чтобы они тормозили мимиков огнём из всех орудий, после чего добивать врагов танками и артиллерией. Однако на деле бронепехотинцы чаще всего не дожидаются поддержки, так что приходится валить мимиков своими силами.

Опытные солдаты для этого прибегают к последнему козырю — сваебою на левом плече, который может пробивать в пузе мимиков дыры диаметром с кулак. Ещё полезен гранатомёт, но, как правило, солдат либо не попадает, либо в самый последний момент понимает, что заряды кончились. Пообвыкнув на поле боя, я тоже постепенно начал полагаться на мощь пятидесятимиллиметрового сваебоя.

Увы, у него есть огромный недостаток. Двадцать зарядов и, в отличие от автомата, несъёмный магазин. Хоть смейся ты, хоть плачь, у тебя ровно двадцать зарядов! Можно экономить, можно транжирить — двадцать, и точка. Один бронепехотинец может проделать только двадцать дыр. Когда заряды заканчиваются, сваебой превращается в бесполезный кол, которым даже умирающего вампира не добить. Создатели костюмов не ожидали, что солдат может в течение одной битвы сразиться с двадцатью мимиками и выжить. Суки! Я умирал! Умирал, когда кончались заряды! Это тупиковый путь. Чтобы вырваться из круга, мне нужно оружие, не ограниченное боезапасом.

Один раз я уже его видел. В самой первой битве, с которой и начался мой круиз по временной петле. Валькирия Рита Вратаски размахивала топором, облачённая в красный бронекостюм. Вернее, это был здоровенный кусок карбида вольфрама в виде топора. У топора не заканчиваются патроны. Даже если он слегка погнётся, им всё равно можно пользоваться. Бьёт ощутимо. Идеальное оружие для ближнего боя.

Но, увы, по документам Кэйдзи Кирия — лишь новобранец, ни разу не видевший настоящей битвы. Никто не стал слушать мои жалобы на сваебой и просьбы о замене снаряжения. Ёнабару поржал, Феррел дал в ухо, взводный сделал вид, что вообще ничего не услышал. Если я хочу пережить битву, то должен добыть другое оружие самостоятельно.

Я направлялся в ангар бронекостюмов. Американский спецназ привёз с собой не только их, но и бригаду ремонтников. Спустя минут пять после проникновения на американскую территорию я нашёл одну из ремонтниц, работающую гаечным ключом и что-то бормочущую себе под нос.

В этом уголке базы запах машинного масла был сильнее аромата моря. Сюда не доносились голоса вездесущих мужчин. Стальные орудия человечества дремали в тёмной глубине ангара.

Девушку с гаечным ключом звали Шаста Рейл. Она поступила с гражданки на должность механика. При зачислении на службу она получила звание лейтенанта и находилась в одном чине с нашим ротным, то есть была гораздо старше меня по званию. Как-то раз мне удалось подсмотреть её досье: рост 152 сантиметра, вес — тридцать семь килограмм, зрение — 0,6 на оба глаза, любит пирожные с маракуйей. Чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, намекали на происхождение от коренных американцев.

Если Рита похожа на рысь, то Шаста — на кролика, которому суждено стать добычей хищника. Ей бы не марать руки машинным маслом на военной базе, а сидеть в уютной тёплой комнате и, поедая крендельки, смотреть тупые комедии.

— Добрый день, — постарался произнести я как можно спокойнее.

— А… А-а!

Чёрт, напугал! Очки Шасты с толстенными линзами упали на пол. Шарит, шарит по полу… Нет, не найдёт. Лучше бы отложила свой гаечный ключ и искала обеими руками. Но она упрямо продолжала шарить одной. С трудом верилось, что Шаста с высшими баллами экстерном закончила MIT[5], а затем занималась наукой, и достаточно успешно, чтобы прямо из лаборатории её забрали в оборонку, где она участвовала в разработке новейших моделей бронекостюмов. В конце концов её зачислили в ряды Объединённой армии обороны, где она лично возилась с особым бронекостюмом, выкрашенным в ярко-красный цвет. Даже бестолковые девушки из бесконечных воскресных аниме-сериалов ведут себя умнее.

Я подобрал с пола очки, линзы которых вполне можно было использовать как лупы.

— Ты уронила.

— Не знаю, кто вы, но огромное вам спасибо!

— Пожалуйста.

Шаста посмотрела на меня, и её зрачки в очках казались огромными чёрными кругами.

— A-а… кто вы такой?

— Кэйдзи Кирия.

— Рада познакомиться. Меня зовут Шаста Рейл, — ответила девушка и кивнула.

Я нарочно не упомянул своё звание и штаб подчинения.

— На самом деле я не должна с вами разговаривать. Видите ли, кажется, что это обычный ангар… То есть это действительно обычный ангар, но с уровнем доступа «совершенно секретно», поэтому для входа сюда нужно получить разрешение.

— Я в курсе.

— Правда? Хорошо.

— У меня есть к тебе дело.

— Ко мне?! Что? Прошу прощения, но я, наверное, откажусь. Спасибо за внимание, вы довольно приятный человек, просто… мне надо доделать одну работу…

— Сейчас только полдень.

— Там работы до ночи!

— Послушай…

— Вам, наверное, кажется, что я просто откручиваю и прикручиваю одну и ту же деталь… и это на самом деле так, но я действительно очень занята. Правда!

Коса Шасты подпрыгивала и изгибалась в такт её порывистым жестам. Кажется, она неправильно меня поняла. Если её не остановить, разговор уйдёт совсем не в ту степь. Пришлось перебить:

— У этого костюма повреждён внешний модуль памяти, верно?

— Да… Но откуда вы об этом знаете?

— На поле боя модулем внешней памяти почти никто не пользуется, но его управляющий чип — секретная военная разработка, поэтому тебе нужно заполнить кипу документов, чтобы выписать со склада новый. Задалбывает, правда? Ещё и этот лысый хрен постоянно домогается, хотя ты ему уже много раз давала понять, что хватит. Неплохо было бы незаметно украсть этот чип у одного из японских костюмов, а?

— Украсть? У меня и в мыслях не было!

— Ни разу не хотелось?

— Если совсем точно, то я, наверное, всё-таки задумывалась, но воровать… Кстати, откуда вы столько обо мне знаете?!

Я с ухмылкой вытащил из кармана чип в виниловом конверте:

— Между прочим, у меня как раз с собой один такой чип.

— Дайте!

— Ишь какая!

Я поднял руку с чипом повыше. Шаста прыгала вокруг меня, пытаясь дотянуться, но полтора метра роста не оставляли ей никакой надежды. Я почувствовал запах машинного масла, пропитавшего её одежду.

— Зачем вы надо мной издеваетесь!

Прыг-прыг.

— Мне было очень тяжело его достать.

— Пожалуйста, дайте!

Прыг.

— Хорошо, но при условии.

— Условии?

Шаста сглотнула, крепко сжала гаечный ключ и прижала его к груди, сдавливая мягкие холмы под спецовкой. Похоже, годы похабных взглядов со стороны хищников из спецназа приучили её считать себя жертвой. Правда, если она на всё так реагирует, то, пожалуй, над ней и правда приятно издеваться. Я опустил руку с чипом и указал на огромный боевой топор, закреплённый на стеллаже в дальней части ангара. Шаста заморгала, не сразу поняв, куда направлен мой палец.

— Я позаимствую его.

— Будь моё зрение получше, мне бы показалось, что вы показываете на топор Риты…

— Именно.

— Вы тоже бронепехотинец?

— Японский.

— Ой… Заранее прошу прощения, мне очень неприятно это говорить, но не пытайтесь повторять за Ритой — только себе хуже сделаете.

— Ты не можешь его отдать?

— Могу, если он вам так нужен. Это всего лишь кусок металла, у нас полно запасных. Когда всё только начиналось, я по просьбе Риты выточила их из крыльев списанных бомбардировщиков.

— Тогда почему бы мне его не взять?

— Вы умрёте…

— Я и без него умру.

— Вам он принципиально нужен?

— Да, принципиально.

Шаста замолчала, перебирая пальцами гаечный ключ, словно платок. Она уставилась в пол сквозь чёлку, липкую от масла и пота.

— В Северной Африке, — заговорила она, — ко мне с точно такой же просьбой обратился лучший боец самого элитного отряда. Его я тоже предупредила, но так и не смогла остановить — вопрос уже стоял о чести отряда.

— Он умер?

— Чудом выжил, но ему пришлось покинуть армию. Я до сих пор жалею, что так получилось.

— Ты не виновата.

— Его травмировал не мимик. Вам знакомо понятие инерции?

— Я вообще-то школу закончил.

— Масса топора — двести килограммов. Бронекостюм развивает усилие в триста семьдесят, поэтому в нём его можно поднять и держать, но это не отменяет инерции. Тот солдат повредил позвоночник, потому что, вращая двухсоткилограммовым оружием, можно случайно открутить себе верхнюю половину тела.

Я прекрасно понимал, о чём она, — в конце концов, я хотел топор как раз ради инерции. Чтобы рубить панцири мимиков, мне нужно размахивать тяжёлым оружием, даже если оно неудобное.

— Рита особенная, — добавила Шаста.

— Я знаю.

— Нет, она правда особенная. Она никогда не пользуется автобалансировщиком. Не потому, что отключает, — он у неё вообще не установлен. У единственной во всём спецназе. Она особенная даже на фоне самых элитных бойцов американского отделения Объединённой армии обороны.

— Я и сам уже долгое время не пользуюсь автобалансировщиком. Хорошая, кстати, мысль — снять его. Костюм полегче станет.

— Вы считаете себя особенным?

— Конечно, нет. Мне до Риты Вратаски никогда не доплюнуть.

— Как сейчас помню, что сказала Рита во время нашей первой встречи: «Мне повезло родиться в мире, где есть война». Вы бы смогли так сказать?

Огромные чёрные глаза Шасты смотрели на меня сквозь толстые линзы предельно серьёзно. Я молча заглянул в них в ответ.

— Ой… Н-но вы не подумайте, я не боюсь Риту! Правда! Честное слово!

— Да, я знаю. Люди считают её холодной и бездушной, но это не так.

Шаста выдохнула с облегчением.

— A-а для чего вам так нужен именно топор?

— Мне не нужен именно топор — просто это единственное, чем можно заменить бесполезный сваебой. А так мне без разницы: топор, копьё или сабля. Лишь бы не приходилось выживать с оружием ближнего боя, которого хватает всего на двадцать ударов.

— Вы…

Шаста прервалась. Руки, сжимавшие гаечный ключ, слегка расслабились.

— Я что?..

— Вы удивительный человек.

— Да?

— Кажется, Рита говорила то же самое, когда попросила выточить топор.

— Сравнение с валькирией — большая честь для меня.

— Но я должна вам сказать, что им очень сложно пользоваться.

— Освою, времени вагон.

— Я всегда думала, что бронепехотинцы делятся на два типа. Одни подражают Рите, потому что ничего не понимают, вторые не подражают, потому что поняли, что никогда не станут такими же. Мне ещё не встречались люди, которые увидели ширину пропасти, но решили строить через неё мост.

Чем больше воюю, тем больше поражаюсь Рите Вратаски. На первом витке она присоединилась к нашей убогой физподготовке, заметив мой пристальный взгляд, и теперь я понимаю, что только у безмозглого новобранца могло хватить смелости посмотреть на неё. Пережив ещё несколько витков, я стал сносным бронепехотинцем и осознал, что на самом деле мне до Риты очень далеко. Не будь у меня бесконечного запаса времени, я бы даже не попытался догнать её.

Шаста изящно подпрыгнула и выхватила конверт с чипом из моей руки.

— Пожалуйста, подождите здесь. Я сейчас же его заменю и заполню все бумаги. Заберите их с собой, ладно?

— Спасибо.

— И ещё… Можно спросить?

— Валяй.

— Что означает число сорок семь на вашей левой руке?

Я не нашёлся с ответом. Трудно было придумать, с чего бы бронепехотинец решил подписать маркером тыльную сторону ладони.

— Ой, я… зря это спросила?

— Некоторые люди помечают крестиком дни на календаре. Из той же серии.

— Наверное, это какой-то очень важный день, если вы написали его на руке. Вы через сорок семь дней возвращаетесь домой? Или это день рождения возлюбленной?

— Скорее, день смерти.

Шаста замолчала. Я взял топор.

06:00 — подъём.

06:03 — отмахнуться от дурацкого разговора с Ёнабару.

06:10 — стащить чип со склада.

06:30 — завтрак.

07:30 — повторение основных движений.

09:00 — мысленные тренировки во время сраной физподготовки.

10:30 — получить от Шасты топор.

11:30 — обед.

13:00 — тренировка (в бронекостюме) с отработкой эпизодов вчерашнего боя.

15:00 — встреча с Феррелом, тренировочные поединки (в бронекостюме).

17:45 — ужин.

18:30 — собрание взвода.

19:00 — участие в попойке с Ёнабару.

20:00 — проверка состояния бронекостюма.

22:00 — отбой.

01:12 (следующего дня) — закинуть Ёнабару на койку.

Девяносто девятый виток.

Меня убили через сорок пять минут после начала боя.

Сто десятый виток.

Из-за Ёнабару враги прорвали нашу оборону.

— Кэйдзи, преступник в том детективе… тот, который… хотел водоросли.

С этими словами он умер.

Меня убили через пятьдесят семь минут после начала боя.

Сто двадцать третий виток.

Мигрень, начавшаяся где-то на пятидесятом витке, становится невыносимой. Я не понимаю, откуда она. Лекарство военного врача совсем не помогает. Мрачно раздумываю о том, что в будущем придётся сражаться не только с врагами, но и с головной болью.

Меня убили через шестьдесят одну минуту после начала боя.

Сто пятьдесят четвёртый виток.

Я потерял сознание на восьмидесятой минуте боя. Не умер, но из петли вырваться не удалось.

Ладно, плевать. Как получилось, так получилось.

Сто пятьдесят восьмой виток.

Я наконец-то привык к топору из карбида вольфрама и теперь мог раздробить панцирь мимика лёгким поворотом запястья. Столкнувшись с фактом, что враги серьёзно защищены, человечество изобрело высокочастотные виброклинки и сваебой, ударная часть которого вылетает со скоростью полтора километра в секунду. По слухам, сейчас применяют даже кумулятивные бомбы ближнего боя. Но оружие, в котором есть боеприпасы, может заклинить или забарахлить, а сверхтонкие виброклинки ломаются, если ударить ими под неправильным углом.

Топор из карбида вольфрама — изобретение Боевой Суки Риты Вратаски. Это гениальное оружие превращает силу приводов бронекостюма в чистую разрушительную мощь. Конечно, топор может гнуться или слегка крошиться, но даже после этого он остаётся грозным оружием. Ещё один плюс — в отсутствии режущей кромки. Оружие ближнего боя в подавляющем большинстве случаев используется как дубинка. Я как-то слышал, что хорошо заточенную катану бывает трудно вытащить из раны, поэтому самураи нарочно «убивали» клинок, затупляя перед битвой о камень. Так или иначе, топор Риты доказал свою силу на поле боя.

Наш взвод, одетый в спящие бронекостюмы, залёг на севере острова Котоиуси. Через пять минут взводный отдаст приказ об атаке. Даже спустя столько витков это самый волнующий момент операции. Я прекрасно понимал Ёнабару, который пытался успокоить нервы, городя всякий бред. Феррел пропускал наш бестолковый разговор мимо ушей.

— Поэтому я и говорил тебе найти девчонку до того, как нас посадят в костюмы. Сейчас уже поздно рыпаться.

— Возможно.

— Как насчёт Безбашски? Вы ведь говорили на физподготовке? Ты ей понравился, что ли?

— Возможно.

— Ты сегодня на редкость спокойный.

— Правда?

— Прожжённый такой, типа! У меня перед первым боем сердце стучало так, что дышать не мог.

— Ну да, бой — это же как экзамен.

— В смысле?

— Ты в школе не учился?

— Что-то ты вообще глубокую древность вспомнил!

— Возможно.

Пауза.

— Возможно.

— Я ничего не сказал.

Голос Ёнабару показался тихим и далёким. Я лежал на этом поле всего ничего, а казалось, что прошла уже сотня лет. Всего полгода назад я был школьником, который тихо-мирно жил с родителями, играл с друзьями и ни капли не интересовался войной за выживание, которая захватила мир. Мне и в голову не могло прийти, что я тоже окажусь на передовой.

— Ты второй день сам не свой.

— Правда?

— Береги голову. Не хватало нашей роте ещё второго помешавшегося… И кстати, что это за железная хреновина? Это тебе для чего? Самовыражение? Искусство?

— Топор? Рубить.

— Кого?

— Врагов в основном…

— У нас уже есть сваебои для рукопашной. А если топор — лучшее оружие, то что тогда? Сильнейший воин человечества — дровосек Хэй-хэй-хо?

— Его звали Ёсаку, а не Хэй-хэй-хо[7].

— Ну, ты меня понял.

Затем в наш разговор вмешался Феррел:

— Кирия, я понятия не имею, где ты учился махать топором, но я видел, что ты освоил его в совершенстве. Главное, не забывай, что рукопашная начинается только после того, как враги подойдут в упор. Не вздумай лезть к ним сам. Базовая современная тактика — дистанционный бой.

— Так точно.

— Кстати, Ёнабару.

— Что?

— Хотя… Нет, оставайся таким же.

— Да серьёзно?! Кэйдзи похвалили, а меня вот так? Сержант, моя чувствительная натура тоже требует тёплых слов!

— Хвалить тебя столько же пользы, сколько разговаривать с автоматом, пока его чистишь.

— Чё за дискриминация!

— Я иногда думаю, что, если кто-то изобретёт замок для твоего рта, я ему отдам всё моё жалование за год… Бля!.. Наступление началось! Соберитесь, пока вам яйца не отстрелили!

Вот и бой. Я выскочил вперёд, не отсоединяя кабель. Выкрутил мощность радара на максимум. Ага, вижу. Выстрелил. Залёг. Копьё пролетело над головой.

— Кто там вперёд лезет?! Жить надоело?!

Я лишь делал вид, что слушаю крики взводного. Если выполнять все приказы выпускников офицерских школ, быстро попрощаешься с жизнью. Началась оглушительная перестрелка. Я стряхнул песок со шлема. Когда я бросил взгляд на Феррела, тот кивнул мне. Он быстро догадался, что мой упреждающий выстрел защитил взвод от внезапного нападения. Этой выходкой я сообщил Феррелу, что невзрачный Кэйдзи Кирия, впервые оказавшийся на поле боя, на самом деле очень толковый солдат. Его опыта хватит, чтобы отличить интуицию от безрассудства. В конце концов, именно это и помогло Бартоломеу Феррелу пережить последние двадцать лет.

Если начистоту, сержант — единственный полезный боец во всём взводе. Остальные «ветераны» прошли максимум через два-три сражения. И даже если солдат выжил, он не понимает из личного опыта, какие именно действия приводят к смерти.

Никто из них не знает, каково это — стоять на границе между жизнью и смертью. Они не понимают: на этой выложенной трупами границе выживать проще всего. Пропитавший моё тело страх шептал, что это самое жуткое, самое жестокое, но в то же время самое безопасное место на поле боя. Только так можно одолеть мимиков, а ни с кем больше я и не сражаюсь. Кэйдзи Кирия воюет против врагов человечества, остальное неважно.

Страх внутри меня никогда не исчезал. Я боялся. Дрожал. Покрывался мурашками каждый раз, когда чувствовал мимика за границами поля зрения. Кто мне сказал, что тело надо наполнять страхом? Взводный? Феррел? Препод на подготовительных курсах?

Постоянный страх приносит не только дрожь, но и спокойствие. Солдаты, которые полны отчаяния или тонут в адреналиновой эйфории, долго не живут. Страх похож на психанутую бабу, которую ты не можешь бросить. Только и остаётся, что как-то уживаться с ней.

Взрывался порох. Свистели пули. Скрежетал рвущийся металл. Пропахшая маслом, пылью и кровью смерть витала в нескольких сантиметрах от носа. Семнадцатая рота третьего батальона двенадцатого полка триста первой бронепехотной дивизии — пушечное мясо.

Если операция основных сил пройдёт успешно, мы окажемся на пути толпы мимиков, бегущих из окружения. В противном случае мы просто застрянем посреди вражеской армии. Так или иначе, шансов выжить у нас немного. Взводный и Феррел наверняка знали об этом. Такая роль выпала нашей роте, потому что она была сформирована из отрядов, переживших Окинаву. В операции участвуют двадцать пять тысяч бронепехотинцев, и штаб даже бровью не поведёт, узнав о гибели ста сорока шести человек. Стратегия предполагает жертвы.

С другой стороны, ситуации в бою вообще делятся только на три типа: опасные, крайне опасные и пиздец какие опасные. Так что нечего жаловаться на несправедливость. Где бы на поле боя я ни находился, там обязательно будет неразбериха. Такие же бронекостюмы. Такие же враги. Такие же боевые товарищи. Такой же я.

Мои недостойные солдата мышцы уже начали уставать. Но хотя тело осталось таким же, управляющая им операционная система изменилась до неузнаваемости. Из беспомощно плывущего по течению новобранца я превратился в ветерана, управлявшего течением битвы. Я не страдал из-за того, что этот бой повторялся из раза в раз. Я стал машиной для убийства, в которой вместо масла течёт кровь, а электричество заменили нервными импульсами.

Машина не отвлекается на посторонние мысли, она не проливает слёз. На моём лице вечная ухмылка. Я наперёд знаю, что будет дальше, и, когда тело убивает одного врага, глаза ищут второго, а голова — уже третьего. У меня не бывает удач и неудач: я просто сражаюсь, ни о чём не волнуясь. И если эта битва продлится вечно, я даже бровью не поведу.

Выстрелить. Перебежать. Расставить ноги и упереться в землю. Шаг, ещё шаг. Пролетело копьё, разминувшись со мной на десятую долю секунды. Оно вонзилось в землю, и удар поднял клубы пыли. Идеально. Враги не найдут меня через эту завесу, а я их — найду. Вон там. Один, два, три. Пока облако не осело, я прикончил трёх мимиков.

Не задумываясь, пнул одного из товарищей. Будто открываю дверь ногой, пока руки заняты: левая — автоматом, правая — топором. Как же повезло людям, что Господь дал им четыре конечности! Будь у меня их три, я бы сейчас не смог спасти этого неизвестного солдата.

Поворачиваясь, разрубил ещё одного мимика. Хватило одного удара. Затем подбежал к солдату, которого пнул. На костюме волк в короне — кто-то из четвёртой роты. Раз он здесь, мы уже соединились с основными силами. Наступление захлёбывалось.

У его бронекостюма дрожали плечи. Значит, солдат до сих пор в шоке либо от мимика, который пытался его убить, либо от моего пинка. Если ему не помочь, минуты за три его отправят на тот свет.

Я положил ладонь ему на плечо и нащупал разъём.

— Ты помнишь, какая была разница по очкам? — спросил я.

Солдат молчал.

— Я про ваш матч с семнадцатой ротой.

— Что?.. — выдавил он из пересохшего горла.

— Регби. Забыл уже? Говорили, этот матч останется в истории роты: то есть там же разница была не десять и не двадцать очков, а реально до хера. Кстати, про историю роты не я придумал. Если учесть, что любые военные изобретения становятся собственностью армии, она с меня может и денег стрясти за патент.

— Ты… о чём вообще?

— Похоже, пришёл в себя.

В отличие от меня, новобранца, этот парень очухался быстро. Я похлопал его по плечу:

— Должен будешь. Ты из четвёртой роты? Кто именно?

— Ефрейтор Когоро Мурата.

— А я Кэйдзи Кирия.

— Много выпендриваешься. Ты мне не нравишься.

— Взаимно. Желаю удачи.

Мы стукнулись кулаками и разошлись. Я осмотрелся. Побежал. Начал стрелять. Тело изнывало от усталости, но разум был даже яснее, чем во время повседневной рутины. Я чувствовал себя сортировальной машиной для яблок на конвейере: вся лишняя информация автоматически летела в тартарары, и мозг получал лишь то, что необходимо.

Сегодня я снова увидел Риту Вратаски.

Она появилась одновременно со взрывом. Самолёты, кружившие над полем боя на недосягаемой для мимиков высоте, сбросили бомбу с лазерным наведением, и спустя где-то двадцать секунд снаряд ударил именно туда, куда указала королева битвы.

Куда бы ни шла Рита, её сопровождали бомбардировки хирургической точности, распылявшие всё живое и неживое. Если что-то и выползало из кратеров, оно мигом становилось кормом для её топора.

Красный бронекостюм непонятным образом успокаивал меня. Захлебнувшееся было наступление обрело второе дыхание. Рита — непревзойдённый мастер войны. Лучшая из лучших, звезда американского штаба Объединённой армии обороны. Но эти слова не выражают почти ничего. Она действительно была нашей валькирией.

Солдаты замечали на поле боя ярко-красный бронекостюм и сражались с мыслью о ней. Говорят, приток адреналина на качающемся подвесном мосту может заставить женщину полюбить мужчину. Наверняка и поле боя с витающим в воздухе предчувствием смерти подталкивало солдат массово влюбляться в Риту. Наверняка даже Боевой Сукой её назвал какой-то вояка. От души, так сказать.

И как бы я это в себе ни отрицал… но, возможно, что и я начал проникаться к Рите Вратаски чувствами.

Какая разница. Я застрял в этой блядской временной петле, так что ответная любовь мне никак не светит. Даже если я успею за один день наладить с кем-нибудь отношения, на следующий день этот человек станет прежним. Бесконечный цикл лишает меня ценной возможности делить время с другими.

Она помогла мне, когда я был слабым, — успокоила неуместным на поле боя разговором про зелёный чай. Она пообещала, что будет рядом, пока я не умру. К кому ещё мне питать безответные чувства, как не к недосягаемой валькирии?

Пока я думал, моя операционная система действовала. Тело поворачивалось, ноги топтали землю. Бой, пролетающий перед глазами, не требует мыслей. Когда я превращаюсь в точную машину, любая рефлексия только мешает. Думать, прежде чем делать, можно только во время тренировок. В пылу сражения это неизбежно закончится тем, что давно поджидающая смерть с хохотом обрушит на тебя свою косу.

Битва продолжалась. Прошло семьдесят две минуты. Погибли Танака, Мае, Убэ и Нидзё. Четверо. Семь раненых. Ноль пропавших без вести.

Нидзё повесил на стену казармы постер с девчонкой в купальнике, Мае приехал из какой-то китайской глубинки, остальных я почти не знал. Я запечатлел в памяти лица парней, которых не смог спасти. Всего через несколько часов всё вернётся на круги своя, но я постараюсь не забыть их мучений. Эта заноза в сердце поможет мне стать крепче в следующем бою.

Наш взвод пока держался. В небе слышался тихий гул вертолётов поддержки, которые на этот раз успешно долетели. Пока что это лучший виток из всех. Взводный уже перестал жаловаться на новобранца, который без команды убежал вперёд и дрался как проклятый. Феррел иногда поддерживал меня непревзойдённо меткими выстрелами.

Наконец я увидел его. Мимика, с которым сражался прямо перед тем, как угодить в петлю. Именно его я трижды ударил сваебоем, когда Рита меня спасла.

Не знаю, как я отличил его от остальных. Мимик и мимик: такая же утонувшая жаба. Но даже спустя сто пятьдесят семь боёв я в мельчайших подробностях помнил врага, которого убил в самый первый раз.

И я должен сделать это ещё раз. Что-то подсказывало: когда я его уничтожу, перелистнётся страница моей истории. Вряд ли его смерть повлияет на будущие витки, но мне казалось, что после этой победы я смогу хоть как-то изменить бесконечно повторяющиеся дни.

Жди там и никуда не уходи. Сейчас я тебя прикончу.

Кстати, о страницах… Я вдруг вспомнил, что так и не вернулся к чтению детектива. Всего один раз, ещё перед началом временной петли я потратил редкое время солдатского отдыха на чтение этой книги. Я остановился на кульминационной сцене, в которой главный герой собрал важных для расследования людей и пытается понять, кто же убийца. Но бесконечные тренировки совсем отвлекли меня от книги. Казалось, будто я не читал её уже целый год. Может, пора к ней вернуться? Решено: когда дойду до следующего этапа, убив этого гада, всё-таки дочитаю свой детектив.

Я поднял топор. Осторожно приблизился к врагу. В наушниках послышался шум. Женский голос. Рита Вратаски, она же Психорита Безбашски, валькирия и последняя надежда человечества, вдруг сказала:

— Ты сейчас на каком витке?

Полуденное солнце добавило чёткости теням на земле. Ясное небо казалось таким низким, будто ничего не стоит дотянуться до него лучом лазерного прицела. Высоко-высоко на флагштоке развевалось полковое знамя. Прибрежную площадку обдувал южный тихоокеанский бриз.

Рита Вратаски глубоко вдохнула морской воздух, ощутила языком привкус соли и нахмурила рыжие брови. Да уж, это тебе не вонь мимиков. Уж не за этот ли аромат любят вьетнамский соус ныокмам?

Не считая войны, на Дальнем Востоке было совсем не плохо. Красивые закаты, в которых солнце пропадало за трудным для обороны побережьем, свежий воздух, вкусная вода. Если уж Рита, понимавшая в красоте значительно меньше среднего человека, прониклась этими местами, то обычные отпускники и вовсе были в восторге… Хотя влажность здесь не подарок.

Сегодня вечером будет идеальное время для авиаудара. Как только стемнеет, в небо поднимутся бомбардировщики, полные снарядов с GPS-наведением, и от обречённого острова останутся лишь кратеры. И враги человечества, и красивые кораллы, и птицы, и остальная живность — всё очень скоро превратится в мелкую пыль.

— Не правда ли, прекрасный день, госпожа прапорщик? Самое то фотографировать самолёты. Получатся насыщенные, контрастные снимки, — заявил мужчина с плёночной камерой. Она свисала с могучей шеи, которой позавидовали бы даже ребята из бронепехоты.

— Решил заняться художественной фотографией?

— Не забывай, ты разговариваешь с единственным репортёром, которому разрешили принять участие в японской экспедиции. Я, между прочим, очень горжусь тем, что по долгу службы показываю людям правду о войне.

— У тебя точно только один язык?

— Ровно один, потому что такими американцев создал Господь. Вот у критян и русских, я слышал, по два.

— А я слышала, в Японии есть бог, который вырывает языки врунам. Веди себя осторожнее, а то недосчитаешься своего.

— О, дрожу от страха!

Они стояли в уголке обдуваемой морем тренировочной площадки. Посреди этого огромного пространства замерли в причудливой позе сто сорок шесть японских бронепехотинцев. Рита никогда не слышала про это упражнение, которое они называли отжиманием с удержанием. Товарищи Риты по спецназу стояли неподалёку, тыкали в потомков самураев волосатыми ручищами и смеялись над их странными позами.

Существовал негласный уговор: за тридцать часов до начала операции никому нельзя подходить к Рите Вратаски. Говорить с ней в это время решались только рассеянная ремонтница-индианка и репортёр Ральф Мёрдок.

— Им нельзя шевелиться? — спросила у него Рита.

— Как мне объяснили, они должны удерживать эту стойку.

— Это и есть самурайские тренировки, о которых ты рассказывал? По-моему, больше похоже на йогу.

— Между легендами Индии и Японии наверняка почти нет разницы.

— Девяносто восемь!

— Девяносто восемь!

— Девяносто девять!

— Девяносто девять!

Ротный прапорщик вёл счёт, а солдаты повторяли за ним, крича в землю перед собой, словно брадобрей Мидаса[8]. Голоса роты солдат эхом отдавались в голове Риты. Начиналась привычная мигрень. Сегодня сильнее, чем обычно.

— Опять голова болит?

— Это тебя не касается.

— На этой базе одних докторов целый взвод. Не понимаю, как они с головной болью не справятся.

— Мне тоже интересно. Можешь узнать у них подробности?

— Так молчат же. Ничем не хотят делиться с репортёром!

Мёрдок принялся фотографировать. Дались ему эти непонятные упражнения? Возможно, собирался продать их какой-нибудь жёлтой газете.

— Такое снимать неправильно.

— Фотографии — это просто фотографии, они не бывают правильными или неправильными. Если ты щёлкнешь по ссылке, а перед тобой выскочит фотография трупа, можно даже в суд подать. Были случаи. Но если эта же фотография попадёт на передовицу «Таймс», есть вероятность получить Пулитцеровскую премию.

— Ты совсем обнаглел.

— С чего бы?

— Это ведь ты залез в центр обработки данных. Парни страдают по твоей милости, а ты их фотографируешь. Я считаю это неправильным.

— Хочешь свалить всю вину на меня?

Фотоаппарат щёлкал быстрее, чем раньше. Репортёр пытался заглушить беседу звуком двигающегося затвора.

— Здесь охрана проще, чем в Центре, — продолжила Рита. — Что бы ты ни рассчитывал найти на далёкой передовой базе, хотя бы не подставляй посторонних.

— Так ты и правда всё знаешь?..

— Когда твою скандальную публикацию запретит к печати цензура, что будешь делать?

— Пускай судьбу правдивой статьи решает правительство. Даже если мой репортаж никто не опубликует, я должен увидеть правду своими глазами.

— Ты эгоист.

— Все журналисты эгоисты. Ну ладно… Я тут собрал отличный материал про «Спящих». Слышала о них?

— Церковь космических сигналов меня не интересует.

— А знаешь ли ты, что это движение появилось практически одновременно с твоими подвигами во Флориде?

«Спящие» — название гражданского антивоенного движения. Вмешательство мимиков так сильно изменило океаны, что прежние группы защитников морской живности типа дельфинов и китов исчезли сами собой. Им на смену пришли «Спящие».

Эти люди уверены, что мимики разумны и сражаются с человечеством просто потому, что люди не разговаривают с ними. Они говорят, что раз мимики способны эволюционировать, развивая своё оружие, то могут выработать и способность к общению с людьми, если пойти с ними на контакт. Последние два-три года движение «Спящих» росло как на дрожжах, пополняясь людьми, уставшими от войны и не верящими в победу над мимиками.

— Я говорил с некоторыми из них перед Японией.

— Молодец.

— Им снятся сны, в которых человечество проигрывает мимикам. Одним и тем же людям одновременно снятся одни и те же сны. Они считают, что так мимики передают сообщения человечеству. Но это ты и без меня знала, а теперь послушай…

Мёрдок облизал губы. Маленький язык огромного репортёра напоминал застрявшего во рту моллюска.

— Я разобрался и выяснил, что сны приходят к ним преимущественно накануне операций американского спецназа ОАО. Более того, с годами их видит всё больше людей. Даже в армии их полно, хоть об этом и не рассказывают.

— Ты серьёзно прислушиваешься к фанатикам, которые рассуждают про разум загадочных подводных тварей?

— С точки зрения официальной науки разумность мимиков — вопрос дискуссионный. А если они наделены разумом, почему бы им не отправлять нам послания?

— Хватит видеть послания во всём, что не можешь объяснить. Если не поумнеешь, так и останешься на побегушках у правительства до конца жизни.

— Возьмём одноклеточных, холоднокровных и теплокровных животных — на каждой ступени развития существо становится прожорливее в плане энергии. Современный человек потребляет на порядок больше энергии, чем любое животное. А мимик, которого считают холоднокровным, потребляет на порядок больше человека.

— Какая интересная теория! Запиши и опубликуй.

— Ты говорила, что тоже видишь сны.

— Да, я вижу. Но сны — это всего лишь сны.

Рита считала, что искать в снах смысл — занятие бессмысленное. Кошмары — это всего лишь кошмары. Они заметно отличаются от временных петель, в которые Рита попадает в каждой битве.

— Кстати, сегодня тоже канун операции. Люди, с которыми ты разговаривал, опять получали сообщения? — спросила она.

— Разумеется. Я с утра звонил в Лос-Анджелес. Троих опросил, все подтвердили.

— Вот ты и проговорился. Такое в принципе невозможно.

— С чего ты так решила?

— Потому что это первое сегодня.

— Опять за своё? Как сегодня может быть первым, вторым и так далее?

— Если не понимаешь, то и не надо.

Мёрдок картинно пожал огромными плечами и снова уставился на несчастных парней, потеющих посреди площадки.

Считается, что бронепехотинцам незачем быть мускулистыми. Активная работа мышцами тратит слишком много сил. Вместо этого нужно тренировать выносливость. Тренировка спецназа, в котором состояла Рита, включала в себя китайское упражнение ма-бу. Его суть в том, чтобы встать так, будто оседлал коня, и удерживать стойку. Это упражнение не только укрепляет ноги и поясницу, но и развивает чувство равновесия. Что касается самурайского отжимания с удержанием, то Рита не видела в нём никакой пользы. Такая тренировка больше напоминала наказание.

Японцы, уперевшись руками в землю вплотную друг к другу, удерживали одну и ту же стойку. Скорее всего, для них это будет одним из худших воспоминаний в жизни, но Рита завидовала их житейским трудностям. Сама она уже давно не могла делить неприятные воспоминания с кем-то ещё.

Влажный ветерок обдувал её волосы цвета ржавчины. Длинноватая чёлка слегка щекотала лоб. Этот мир ещё не начал повторяться. Всё, что сейчас происходило, останется лишь в голове у Риты. Скоро исчезнет и пот, пролитый японцами, и насмешки американского спецназа.

Ей не обязательно было приходить на площадку, но она немного жалела солдат. Их заставили тренироваться в такую жару, что потную рубашку от тела не оторвать, и отчасти в этом виноват Мёрдок. Наверное, у Риты случился приступ эмпатии, но она задумалась, как бы сократить время бесполезной, не считая закалки самурайского духа, физподготовки. Она обвела взглядом площадку… и наткнулась на дерзкий взгляд.

Парень смотрел на Риту глазами, посылающими проклятия этому миру. Она привыкла видеть глаза, полные уважения, обожания и даже страха, но незнакомец глядел на неё так, будто у него были личные счёты. Если бы люди могли сжигать глазами, Рита уже секунды через три превратилась бы в рождественскую индейку.

До сих пор Рита встречала лишь одного человека с подобным взглядом. Его звали Артур Хендрикс. Но Рита убила его, и сейчас обладатель прекрасных голубых глаза покоится под землёй.

Судя по мускулатуре, парень с вызовом во взгляде — новобранец. Конечно, он не Хендрикс — тот был лейтенантом, командиром взвода и американцем. Другой цвет глаз. Другой цвет волос. Другие лицо и тело. И всё же…

Этот азиат привлёк внимание Риты Вратаски.

Иногда Рита задумывалась: как бы выглядел мир, если бы в нём существовал измеритель человеческих талантов?

Если есть участки ДНК, которые определяют рост и черты лица, то почему бы не быть таким, которые отвечают за таланты? Кровь отца, матери, дедов, бабушек и всех остальных предков сливается в нас, определяя наш характер. Точная, беспристрастная машина могла бы оцифровать склонности человека так же, как это происходит с весом и ростом.

Что, если гениальный астрофизик стремится стать писателем? Что, если одарённый пекарь рвётся в инженеры? Есть дар и есть стремление. Если они направлены в разные стороны, то какой из двух путей приведёт человека к счастью?

Посмотрите в ночное небо. В нём есть созвездие, которое люди назвали «Рак». Его космическая правая клешня держит небольшую звезду, но вы её не увидите. Для этого нужен телескоп размером с гору. Эта звезда за секунду пролетает семь с половиной диаметров Земли, и лететь до неё от нашей планеты более четырёх с половиной тысяч лет. Радиоволны человечества до неё не достают. Вот сказка о том, что могло произойти около этой звезды.

На одной из планет, которая вращается вокруг неё, жизнь расцвела сильнее, чем на Земле, цивилизация продвинулась дальше, а существа стали разумнее. Для простоты будем называть обитателей той планеты людьми.

Однажды люди придумали устройство, которое назвали терраформирующей бомбой.

Эта бомба прикрепляется к специальному космическому кораблю, на котором нет ничего живого, поэтому он намного легче и быстрее обычного. Корабль доставляет бомбу до нужной планеты, где она взрывается.

Взрыв бомбы разбрасывает по территории планеты нанороботов, которые перерабатывают окружающую среду, превращая её в пригодное для жизни людей место. На самом деле процесс намного сложнее, но опустим подробности. Затем не торопясь прилетают корабли с людьми, и те расселяются на планете, уже переработанной нанороботами.

Учёные возражали:

— Что, если бомба нанесёт непоправимый вред недостаточно изученной биосфере? Если планета находится в кандидатах на переселение, значит, на ней уже могла зародиться жизнь. Правильно ли истреблять местную биосферу ради удобства людей?

Изобретатели ответили:

— Необратимый прогресс — та основа, на которой строится человеческая история. Захватывая новые территории, люди всегда жертвовали живой природой: рубили леса, осушали болота, строили плотины, добывали ископаемые. Многие существа уже вымерли от принесённых нами изменений. Почему мы должны беречь жизнь на какой-то другой планете, если не бережём на своей?

— Там может существовать разумная жизнь. Люди должны наблюдать за преобразованием планеты.

Никто так и не ответил учёным. Людей на планете стало слишком много, другая планета нужна была как воздух.

Не слишком далёкая система с одной звездой класса G постоянной светимости и планета с водой в жидком состоянии. Под эти условия подошла планета у звезды, которую люди назвали Солнцем. Никто даже не подумал о том, что в пределах Млечного Пути может существовать ещё одна разумная раса. Способов связаться с этой удалённой точкой тоже не было. В конце концов, до неё было больше сорока световых лет.

Рита Вратаски оказалась в спецназе бронепехоты Объединённой армии обороны сразу после битвы, которая принесла ей медаль доблести Тора.

Этой медалью награждались солдаты, уничтожившие за один бой больше десяти мимиков. Генерал, прикрепивший к её груди медаль с изображением блестящего молота, заявил, что далеко не многим солдатам удаётся за раз убить столько врагов и что до Риты никому не удавалось заслужить эту медаль после второго сражения. В конце концов, обычно мимиков побеждали, окружив отрядом из пятидесяти бронепехотинцев и расстреляв перекрёстным огнём. Некоторые спрашивали у Риты, где она научилась сражаться так, что уже во втором бою начала щёлкать врагов как орехи?

Рита задавала встречный вопрос:

— Молодая жена готовит на кухне. Она в опасности?

Почти все отвечали, что нет. Один щелчок — и газовый баллон выдыхает пламя. Под раковиной спрятана масса легковоспламеняющихся жидкостей. Падающие с полки кастрюли могут серьёзно травмировать, а кухонным ножом можно и убить человека.

Но люди не считает кухню опасным местом, и они правы. Домохозяйки прекрасно знают, где опасность и как её избежать. Им не придёт в голову тушить огонь маслом или водить ножом по венам.

Рита считала, что на поле боя действуют такие же правила. Мимики не отличаются хитростью, они ведут себя не сложнее питтсфилдских свиней. Люди уничтожают их по одному, а они кидаются сразу на толпу. Они действуют как метла, сметающая пыль, и, если пылинка умеет уворачиваться от прутьев, их усилия тщетны. Всё, на что они способны, — раз за разом пытаться сгрести непослушные пылинки в кучу. Секрет выживания в бою против мимиков — не уходить от опасности, а бежать прямо по грани жизни и смерти.

— Сами попробуйте, — предлагала Рита мужчинам, но те лишь недоверчиво смотрели на неё и уходили, ничего не сказав.

Когда Рите только-только исполнилось шестнадцать, она открыла в себе талант бойца. Она предпочла бы умение печь пирожки с мясом, но пути Господни неисповедимы. Должно быть, Бог видел, как она спала на воскресных службах, куда её водили родители. Считается, что в спецназ попадают плохие парни, не признающие правил. Иногда даже говорят, что самых отпетых преступников ставят перед выбором — высшая мера или служба в спецназе. Мол, в таких отрядах служат те, кому ничего не стоит убить человека: эти ребята готовы двадцатым калибром стрелять хоть в мимиков, хоть в людей. А поскольку их суровые миссии никогда не обходятся без потерь, им всегда нужна свежая кровь.

Но оказалось, что спецназ — место, где оседают опытные вояки. Если бы кто-то отлил штангу из медалей отряда, в котором она служила, её смог бы поднять разве что олимпиец. Прошедшие огонь и воду спецназовцы никогда не унывали и могли травить анекдоты даже в самых тяжёлых условиях. Разумеется, анекдоты по большей части были пошлыми, но всё равно в опровержение всех слухов спецназовцы оказались добродушными людьми. Рите они нравились.

Её взвод держался на лейтенанте Артуре Хендриксе, ослепительном блондине с голубыми глазами. Его женой была хрупкая женщина, которой он звонил перед каждой, даже самой незначительной, операцией. Личный состав не забывал над этим подшучивать. Хотя все мужчины и женщины в спецназе матерились так, что любая монашка за секунду сгорела бы от стыда, лейтенант никогда не употреблял бранных слов. Поначалу он раздражал Риту тем, что относился к ней как к младшей сестре, но со временем она привыкла.

Временные петли начались через полгода после её вступления в спецназ. Это была особенная даже по меркам их подразделения операция, после которой Риту и начали называть валькирией. Президенту США была нужна крупная победа, чтобы граждане переизбрали его на выборах. Все танки, вертолёты и сто с лишним тысяч бронепехотинцев бросили отбивать Флориду. Никогда ещё Рита не участвовала в настолько опасной, сложной и безмозглой операции.

Спецназ укомплектован ветеранами, но одного отряда недостаточно, чтобы переломить безнадёжную ситуацию. Бронекостюмы дают людям силу, но не превращают их в суперсолдат. Сто с лишним лет назад во Второй мировой у немцев был пилот бомбардировщика, лично взорвавший больше сотни танков, но это не помогло Германии выиграть войну. Если штаб спланировал операцию, которая не может завершиться успешно, то она и не завершится успешно.

Земля Флориды была усеяна трупами солдат, для которых бронекостюмы стали их гробами. Рита кое-как выживала, балансируя на тонкой, словно струна, грани между жизнью и смертью. Сваебой сломался и потерялся, патроны заканчивались. Палец будто прирос к спусковому крючку. Борясь с тошнотой, Рита забрала аккумулятор у павшего товарища и села в обнимку с автоматом.

— Как-то у тебя дела не очень, — раздался вдруг голос Хендрикса.

Он присел рядом с Ритой, свернувшейся клубочком в воронке, и посмотрел в небо. Над ними пролетело копьё мимика, раздался истошный вопль. Вился чёрный дым. Рита вспомнила, как полыхал Питтсфилд. Она не могла ответить. Горло пересохло настолько, что нельзя было даже сглотнуть слюну.

— Жена мне как-то рассказывала, что в китайской глубинке люди добавляют в чай кровь животных.

Рита молчала.

— Там живут кочевые племена, где все умеют ездить верхом: мужчины, женщины, даже дети. В Средние века эта мобильность помогла им захватить почти всю Евразию. Вот и Европе досталось. Захватчики наступали с востока, покоряя одну страну за другой. Представь, как на тебя скачут племена кровопийц. Жутко, а? Говорят, восточноевропейские предания о вампирах как раз и пошли от рассказов о нравах кочевников.

— Лейтенант…

— Так себе история?

— Лейтенант, со мной всё хорошо. Простите, что расклеилась посреди битвы.

— Да ладно, всем иногда нужна передышка. Особенно во время такого затяжного боя. Но я тебе обещаю — до горячего душа осталось всего ничего.

С этими словами лейтенант убежал к следующему солдату, а Рита вернулась в пекло. Там она увидела странного врага. Не сказать, чтобы он чем-то отличался от остальных — такая же распухшая жаба-утопленница. И всё-таки этот мимик был другим. Возможно, Рита так долго балансировала между жизнью и смертью, что научились видеть вещи, недоступные обычному глазу. Временная петля началась с его убийства.

Один из мимиков играет роль ядра сети. Он выглядит так же, как остальные. Для новичка на ферме все свиньи одинаковые, вот и среди солдат никто, кроме Риты, не замечал разницы. Она выделила этого мимика из остальных только благодаря своему богатому опыту и не смогла бы объяснить, чем он отличается.

Дерево легче всего спрятать в лесу. Генерала легче всего спрятать среди солдат. Ядро стаи прячется среди заурядных мимиков. Рита дала ему название «сервер».

Убийство сервера посылает всей сети сигнал. Позже учёные рассказали ей о тахионах, которые теоретически могут опережать время, но Рита не поняла их заумных объяснений. Всё, что она знала, — что сигнал от убитого сервера отправляется в прошлое и предупреждает там мимиков о грозящей опасности.

Знание о будущей опасности принимается мимиками, и они меняют поведение, чтобы избежать той же ошибки. Это одна из способностей, которую пришельцы получили в результате эволюции и передали своим автономным модулям, чтобы масштабный проект по преобразованию далёкой планеты не рухнул из-за критических случайностей.

Однако если в момент гибели сервера человек будет соединён с ним электрическим проводником, то предсказание достанется и ему. Уходящим в прошлое тахионным сигналам не важно, кто их услышит — мимик или человек. Для человека предсказание будет казаться вещим сном. А поскольку мозг у людей меньше, чем у мимиков, это воспоминание будет для них значительно ярче.

И получается, что победа над сервером не означает победы над мимиками, потому что за каждым из серверов стоит целая сеть и несколько резервных копий. Пока эта структура цела, мимики будут и дальше менять свою стратегию в поисках лучшего алгоритма уничтожения человечества.

Рита участвовала во многих битвах за Северную Америку.

Её грозное прозвище «Боевая Сука» произносили с уважением и ужасом. Рита тайно собрала команду, исследующую временные петли. Вдоволь поиздевавшись над её телом, люди в белых халатах написали отчёт, где говорилось, что петля могла как-то изменить структуру мозга и это стало причиной головных болей. Короче, ничего конкретного. Впрочем, ради истребления всех оставшихся на Земле мимиков Рита готова была мириться и с сигналами из космоса, и с раскалывающей голову мигренью.

Президент наделил Риту особым правом не подчиняться приказам на поле боя. Она почти перестала общаться с товарищами по спецназу. Наград скопилось так много, что Рита просто сбрасывала их в ячейку камеры хранения, арендованную в Нью-Йорке.

Рита воевала в Европе.

Северная Африка.

Рите Вратаски сообщили, что следующим этапом будет операция на Дальнем Востоке.

Она была совсем не против: белокожие и чернокожие трупы уже надоели, хотелось экзотики. Интересно, у жрущих сырую рыбу азиатов кровь красная? Рита предвидела, что к концу той операции ей успеют надоесть и желтокожие трупы.

Рита слышала, что в Японии существует древнее искусство рыбалки с помощью привязанного за шею баклана. Ей всегда казалось, что её собственные отношения с армией очень похожи на отношения баклана и рыбака-бакланщика. Она служила, чтобы выживать. Армия давала ей работу: охотиться на мимиков и улучшать отчётность. Взамен её обеспечивали всем необходимым и улаживали разные трудности, так что Рита их даже не замечала. Взаимовыгодное сотрудничество. Партнёрство.

Конечно, она совсем не претендовала на роль спасительницы мира, но так уж было надо. Армия нуждалась в актрисе, которая бы изображала героиню ради поднятия боевого духа у потерявших надежду солдат.

Последняя линия японской обороны трещала по швам. Поражение на острове Котоиуси привело бы к захвату полчищами мимиков прибрежной промышленной зоны. По оценкам, потеря японской индустрии с высокотехнологичными фабриками металлопроката могла на треть снизить эффективность выпускаемых бронекостюмов. Это был бы удар по всей Объединённой армии обороны.

Эта война не закончится, пока кто-то не прервёт тахионные послания мимиков. Разумеется, при подавляющем превосходстве мимиков можно прогнать. После нескольких бесплодных попыток те поймут, что эту битву им не выиграть, и постараются отступить с минимальными потерями. Но это нельзя назвать поражением, потому что выжившие мимики перегруппируются на дне океана, где в недосягаемости для людского оружия соберут силы для нового вторжения.

Воевать с мимиками было всё равно что играть с ребёнком, который не успокоится, пока не победит. Результат известен заранее. И человечество действительно постепенно теряло Землю.

Виток временной петли длится около тридцати часов. Рита Вратаски решила, что одного повторения будет достаточно. В первый раз она оценивала потери среди союзников, во второй — одерживала победу. Каким бы ни был ход операции, кто бы в ней ни умирал — Рита повторяла её ровно один раз, решив отдать безжалостным ангелам смерти право выбирать, кто из её незаменимых товарищей расстанется с жизнью.

Перед боем она находилась у себя в комнате, собираясь с мыслями. Спасительница мира была вправе требовать полного уединения и запрета на встречи с кем-либо.

Весь спецназ знал, что за тридцать часов до начала активных боевых действий наступает личное время Риты. Они понятия не имели, что такова длина витка, но понимали: валькирия перед битвой ни с кем не хочет общаться. Рита держалась в стороне ото всех, и они уважали её выбор. Но в этом чётком распорядке, который она для себя завела, ей временами было одиноко.

Рита смотрела на блеск Тихого океана из окна высокой башни. Её поселили в самом высоком, за исключением радиовышки, строении базы «Флауэрлайн». Сидеть здесь — всё равно что просить мимиков подстрелить её первой. Конечно, если они вдруг вылезут на сушу. Хоть смейся, хоть плачь: самое уязвимое здание на базе использовалось как жильё для офицеров. Хотя что взять со страны, которая никогда не знала сухопутных оборонительных войн…

Японская земля и вправду оказалась до невозможности мирной. Будь Хонсю чуть дальше от континента — он уже давно превратился бы в безжизненную пустыню, а будь чуть ближе — его бы захватили во время сухопутного вторжения мимиков в Азию. Японии страшно повезло, что война до сих пор не коснулась её столицы.

Офицерская комната была неприлично большой. Вид на Тихий океан мог бы поспорить с лучшими отелями, и на его фоне спартанская койка посреди комнаты казалась издевательством. Рита щёлкнула переключателем. Жидкокристаллический слой внутри пакета из пуленепробиваемого стекла стал непрозрачным и скрыл пейзаж. Она выбрала офицерскую комнату, чтобы не пересекаться с товарищами по спецназу. Мужчины, прокопчённые в дыму войны, и близко не подойдут к зданию, которое словно создано быть мишенью. Даже Рита не хотела в нём жить.

Японский инженер попытался её успокоить, мол, в стекло вплетены углеродные нити, поэтому по прочности его можно сравнить с танковой бронёй. Не лучше ли было эти навороты использовать для оружия? Но пускай, главное — не видеть других людей. Если башня скроет от неё лица тех, кого завтра придётся бросить умирать, то…

Тихий стук прервал мысли Риты. Стеклянная дверь тоже имела жидкокристаллическое затемнение.

— Меньше тридцати часов до операции, я не в духе, — проворчала Рита. — Я предупреждала, чтобы меня не трогали.

Из-за двери раздался странный писк то ли зверька, бегущего от хищника, то ли девушки, спасающейся от маньяка… Чёрт возьми, неужели Шаста?

Рита щёлкнула переключателем. Дверь сделалась прозрачной, стала видна фигурка коренной американки. Лейтенант Шаста Рейл, ремонтница бронекостюмов. Несмотря на разницу в чинах, валькирия могла вообще не отвечать, однако ей нравилась эта девушка, которая вела себя вежливо даже с теми, кто был младше её по званию или по возрасту.

Шаста громко стукнулась лбом о дверь и села на корточки, обхватив голову. Кажется, она решила, что дверь не стала прозрачной, а открылась, и попыталась войти в комнату.

В прижатой ко лбу руке девушка сжимала что-то непонятное и дрожала, словно умирающая цикада. И ведь не скажешь, что умная.

Впрочем, гении, наверное, все такие. Риту считали гениальным солдатом, хотя разница между ней и остальными была только в сосредоточенности. И если она каждую секунду думала о тактике, то Шаста, должно быть, размышляла лишь о странном предмете в её руке.

Когда Рита приоткрыла дверь, Шаста поправила чуть съехавшие от удара очки и выпрямилась.

— Прости, мне очень нужно тебе кое-что показать… Я правда не хотела! — с этими словами Шаста резко поклонилась и снова ударилась о дверь на этот раз об угол. — Ай! Б-больно… у-у…

Шаста снова села на корточки.

— Господин лейтенант… можешь заходить в любое время. Ты ведь обслуживаешь мой костюм.

— А-а! — Шаста вскочила на ноги в слезах. — Ты опять называешь меня лейтенантом! Не надо! Просто Шаста.

— Нет, лейтенант…

— Шаста! Хватит уже! Говори со мной так же, как с остальными!

— Хорошо, Шаста.

— Вот! — Она уже улыбалась.

— Ладно… Что ты хотела мне показать?

— Ах, да. Посмотри! Я такое нашла!

Шаста раскрыла ладонь, и Рита тщательно изучила взглядом загадочную штуковину. Нечто ярко-красное, очень сложной формы, размером чуть больше девятимиллиметрового патрона. Некоторые любили красить свои пули в разные цвета, чтобы не перепутать, но никто не красил патроны целиком.

Рита взяла предмет в руку и увидела, что это фигурка человека.

— Смотри, сколько деталей! Я за ней в Татэяму сходила — мне люди с базы показали, где это! Почти все деньги потратила, пока не выиграла!

— Выиграла?

— Там есть такая машинка — вставляешь деньги и крутишь. Она гремит, потом даёт тебе капсулу с выигрышем.

— Так это игрушка?

— Нет-нет, это коллекционный предмет для взрослых. Говорят, особенно редкие призы стоят от ста долларов.

— Вот за это — сто долларов?

— Именно. — Шаста медленно кивнула.

Рита подняла фигурку, чтобы получше рассмотреть в белом свете комнаты. Наконец-то стало понятно, что фигурка изображает бронепехотинца. Точнее, судя по красной краске и боевому топору, её саму.

— Очень достоверно, — заметила Рита. — Вот эти выступы вообще словно настоящие, а ведь устройство бронекостюмов засекречено.

— Над этим работают лучшие моделисты, которые даже по мутным изображениям могут сделать реалистичную фигурку. Японские производственные образцы особенно хороши — их продают на аукционах за огромные деньги.

— Как много в мире людей, чей талант пропадает зря, — пробормотала Рита, поворачивая фигурку. На подошве было написано «Made in China».

— Надо же! У Китая ещё есть силы клепать такие штуковины? Я слышала, они постоянно срывают планы по поставке управляющих чипов к нашей броне.

— У них совсем другая численность рабочего населения. Помнишь историю с сенатором, которому пришлось уйти в отставку после слов, что если в Китае умрёт всё население Америки, то всё равно останется миллиард? Они действительно теряют миллионы людей на южном фронте, но удерживают его, перебрасывая ресурсы из глубины континента.

— Даже не верится, что это происходит на нашей планете.

— США тоже продолжают снимать дурацкие фильмы, несмотря на войну.

С таким аргументом не поспоришь.

Объединённая армия обороны защищала мир, который производит горы бесполезного хлама. Но Рите нравилась страсть человечества к бессмысленному. В конце концов, сама она тоже хорошо умела только убивать мимиков.

— У меня их полно. — Шаста достала из кармана спецовки ещё несколько фигурок.

— А это что? Жаба-мутант из джунглей Амазонки?

— Это мимик.

— Ты говорила, моделисты могут делать реалистичные фигурки по мутным изображениям.

— В кино мимики так и выглядят. Это реалистичная фигурка мимика из кино. Здесь все складки тщательно повторяют то, что показывают в фильмах.

— Ладно, а это?

— Это ты, Рита.

Фигурка «Рита Вратаски» была высокой, с огромной грудью и светлыми вьющимися волосами. Найти что-то общее между ней и оригиналом было затруднительно. Рите вспомнилось, как однажды ей пришлось разговаривать с игравшей её киноактрисой, чтобы та могла вжиться в роль. Даже Рита была не слишком похожа на бронепехотинца, а уж на роль актрисы вообще взяли предельно гламурную особу, несовместимую с жизнью на передовой. Рита перевела взгляд на фигурку мимика. Пожалуй, даже она была достовернее.

— Можно забрать? — спросила Рита, беря не похожую на себя фигурку Боевой Суки.

— Что?

— Я думала, ты мне одну подаришь.

С чем бы можно было сравнить лицо Шасты в этот момент?.. Счастливо дремавшая кошка, пинком хозяина сброшенная с кровати. Пятилетний ребёнок, который изо всех сил сдерживает слёзы после того, как его заставили отдать последнюю шоколадную конфету любимой бабушке. Если кто-то увидит лучшую выпускницу MIT с такой гримасой, в следующему году институт не досчитается абитуриентов.

«Хотя, — возразила себе Рита, — с учётом того, какие люди рвутся в этот институт, они, скорее, после такого зрелища полетят туда как взрывом подкинутые».

— Шучу. Прости, если обидела.

— Извини, это особенно редкая и дорогая фигурка… И я за все попытки выиграла только одну.

— Не волнуйся, я не собираюсь грабить человека, который и без этого потратил все деньги.

— Извини, правда не могу… Может, возьмёшь эту? Она тоже редкая, хоть и не настолько.

— Кто это?

— Ремонтница отряда Риты из фильма. То есть я.

Шаста неловко рассмеялась. Фигурка изображала стереотипную девушку-механика: худую, веснушчатую, с лицом круглой отличницы. Такая себе зрелая холостячка-перфекционист, которая не упустит ни болта, ни гайки. Один в один. Хотя, как показывает практика, талантливые инженеры вполне могут биться головой о двери и шкафчики. Шаста исподлобья посмотрела в глаза Риты.

— Не нравится?..

— Она совсем не похожа на тебя.

— И твоя не похожа.

Они переглянулись.

— Ладно, оставлю себе как талисман.

Дальше разговор плавно перетёк в лекцию Шасты, что именно изображает тот или иной шедевр пластиковой миниатюры. Монолог длился почти вечность и был прерван появлением ещё одного гостя.

Такого персонажа в фильме не было, да и вообще он относился скорее к съёмочной группе, нежели к актёрам. Ральф Мёрдок со своим плёночным фотоаппаратом на бычьей шее.

— Доброе утро, девочки.

Рита вскинула рыжую бровь и неодобрительно посмотрела на незваного мужчину.

Испугавшись и сурового взгляда валькирии, и незнакомого великана-журналиста, Шаста на секунду растерялась, а затем спряталась за Ритой.

— Кто тебя сюда пустил?

— Официально — я твой личный помощник. Кто меня остановит?

— Хорошо, я поняла. Но ты работаешь на себя, а не на меня, так что свободен.

Рита недолюбливала этого мужчину, который всячески избегал боевых действий. Зато с ним и Шастой она говорила спокойно, ведь их не могли убить в бою. С ними было приятно перекинуться парой слов, не опасаясь, что завтра их придётся бросить умирать. Рита не могла общаться с братьями по спецназу, но легко разговаривала с мужчиной, который заходил к ней в комнату в грязной обуви. Мысль об этом парадоксе разозлила её ещё сильнее.

— Ну не прогоняй меня, я же только пришёл! И у меня есть интересные новости.

— Прекрасно. Отсылай их в «Нью-Йорк Таймс», пусть печатают на первой полосе.

— Снаружи сейчас будет кое-что занятное.

— Мы с тобой считаем занятными совершенно разные вещи.

— У японцев будет физподготовка в наказание за вчерашний переполох.

— Проваливай. И хватить портить мне настроение перед боем.

— Ты что, не хочешь на это посмотреть? Я слышал, у них там будет какая-то самурайская тренировка. Почему бы нашей валькирии не почтить их своим присутствием и не поделиться со мной впечатлениями от увиденного?

— Когда тебя рожали, совесть достать забыли. Так теперь без неё и живёшь.

— Вот уж не ожидал! — Мёрдок сделал вид, что удивился.

— Я тоже, поэтому на втором витке не скажу.

— Иногда тебя совершенно невозможно понять.

— Взаимно.

— Нет совести — ну и ладно. Значит, в ад попаду. Мне уже говорили об этом, когда я снимал в Индонезии плачущих детей, убегающих от мимиков.

— Молчал бы про ад. Уверена, ты и там устроишься: нащёлкаешь снимков сатаны, а потом пролезешь в рай.

— Временами твою ругань невозможно отличить от лести.

Валькирия улыбнулась. Так, как улыбалась в самые тяжёлые минуты битвы, когда в шлеме никто не видит её лица. Шаста напряглась. Мёрдок невольно попятился.

— Я сама иду в ад, — сказала Рита. — И не хочу видеть твою рожу ещё и там.

Рита всё-таки пошла смотреть на японскую физподготовку, но Шаста не составила ей компанию. Рядом стоял только ненавистный репортёр. Остальной спецназ держался на расстоянии. Именно тогда она увидела тот дерзкий взгляд.

Парень смотрел на Риту глазами, посылающими проклятия этому миру. Она привыкла видеть глаза, полные уважения, обожания и даже страха, но незнакомец глядел на неё так, будто у него были личные счёты. Если бы люди могли сжигать глазами, Рита уже секунды через три превратилась бы в рождественскую индейку.

Этот азиат привлёк внимание Риты Вратаски. Она пошла в его сторону.

В её походке не было лёгкости: это была тяжёлая поступь человека, сражающегося в бронекостюме. Совершенный бронепехотинец умеет управлять своим центром тяжести так, что может ходить по яйцам, не ломая их скорлупы.

Парень не отрываясь смотрел на Риту. Почти дойдя до него, она повернула под прямым углом и направилась к навесу, где сидел майор. Остановившись, она по всей форме отдала честь.

Майор подозрительно посмотрел на неё. Сама Рита имела звание прапорщика, но служила под началом Американского штаба Объединённой армии обороны, так что у кого больше реальной власти — вопрос открытый.

Рита помнила этого мужчину. Он был рядом с генерал-майором во время бессмысленной церемонии встречи и первый протянул ей руку для рукопожатия. В армии нетрудно найти конторскую крысу, которая получила погоны, ни разу не побывав на передовой, а майор, ко всему прочему, любил показать свою значимость и порассуждать о нравственности.

Рита стояла молча.

— Чего тебе? — спросил майор.

— Разрешите присоединиться к тренирующимся.

— Но ведь тебе завтра в бой.

— Им тоже, однако наш отряд не участвует в этой физподготовке. Я считаю, перед тем как сражаться плечом к плечу в предстоящей операции, нам надо укрепить дух товарищества в коллективе.

Майор хмыкнул и быстро поглядел в глаза Риты, но тут же отвернулся, не выдержав её напора. Стоявшие поодаль спецназовцы присвистнули.

— Разрешите принять участие ради успеха завтрашнего боя.

— Гм, ладно. Разрешаю.

— Благодарю за понимание!

Рита встала рядом с тем парнем и приняла упор на вытянутых руках. Повисло напряжённое молчание. В неподвижном воздухе она чувствовала тепло его щуплого по солдатским меркам тела.

Парень не двигался. Рита тоже. Палящее солнце постепенно их припекало.

— У меня что-то не так с лицом? — спросила Рита тихим, одному ему слышным голосом.

— Нет, дело не в этом…

Если не считать лёгкого акцента, парень говорил на внятном беглише. Жители бывших колоний Франции в Северной Африке говорили куда неразборчивее.

Беглый английский, он же беглиш, — язык с минимальным количеством слов и исключений из правил, созданный для общения личного состава в многонациональной армии. Придурки, состряпавшие этот lingua franca человечества, разумеется не включили в него брань, но невоспитанные мужики всё равно через слово вставляли fuckin’.

— Ты так внимательно на меня смотрел.

— Ну… не буду спорить, смотрел…

— У тебя ко мне какое-то дело?

— Да, но я не хочу его обсуждать в этой позе.

— Хорошо, давай подождём, пока всё закончится.

— Кирия! Бестолочь! Стой ровно! — рявкнул взводный.

Рита продолжала удерживать стойку с таким видом, словно никогда в жизни не разговаривала с соседями во время упражнений. Отжимания с удержанием оказались намного сложнее, чем выглядело со стороны. Капли пота скатывались с волос на виски и бежали по щекам, шее, между грудей. Неутолимое желание почесаться напомнило ей ощущения внутри бронекостюма. Да уж, надо отдать должное самурайскому духу.

Когда тяжело — отвлекись от происходящего. Рита перестала думать о руках, ноющих от боли, и сосредоточилась на том, что её окружало. Штабной майор до сих пор не пришёл в себя после её вмешательства. Пороху он не нюхал, так что эта обдуваемая морским бризом площадка и была в его понимании полем боя. Человек, не вдыхавший вонь раскалённого металла, пыли и крови, не может знать, что настоящая война происходит там, где убивают. А перед этой заурядной операцией только одному человеку нужно ощущать себя как на войне — попавшей во временную петлю Рите Вратаски.

Иногда ей снилось, что придёт кто-то другой. Ей снились волшебные слова — ответы на фразы, известные только Рите и людям, с которыми она ими делилась. Появление нового человека, запертого во временной петле, будет означать, что кто-то ещё умудрился убить сервер мимиков. Как она оставляла других людей за пределами своего кольца времени, так и он будет изнывать от одиночества, вращаясь в петле без Риты.

Но хотя она не сможет путешествовать по петле вместе с этим человеком, она сможет давать ему советы. Она разделит с ним одиночество. Скажет, что спустя двести одиннадцать попыток и отчаянных поисков сумела найти выход. Скорее всего, этот человек будет таким же прекрасным солдатом, как и она сама, ведущим нескончаемую войну. Но… в глубине души девушка не верила, что человек, который произнесёт заветные слова, появится.

Тахионные сигналы — главное оружие мимиков, триумф их эволюции. С помощью этих сигналов они захватывали Вселенную. Человечеству повезло влезть в их временную петлю во время битвы за Флориду. Не случись так, Земля бы уже пала под их натиском.

Чем больше Рита воевала, чем громче гремела её слава, тем больше её терзало одиночество. Даже за пределами временных петель дни стали похожими друг на друга. Ей оставалось только надеяться, что успешное истребление врагов поможет унять это чувство в груди. Поэтому Рита Вратаски продолжала сражаться.

Хорошо на поле боя! Там не надо думать. Все печали, все шутки и смех, все воспоминания о душевных ранах забываются, как только она залезает в красный бронекостюм. Пропахшая порохом земля — вот её настоящий дом…

Физподготовка продлилась меньше часа. Успокоившийся майор ушёл к себе. Рита встала на ноги одновременно со своим соседом.

Тот был на редкость высоким по сравнению с обычно коренастыми бронепехотинцами. Он, несмотря на юные года, совершенно естественно чувствовал себя в военной форме, что было особенно странным, учитывая, какая она была новая. Дежурная азиатская полуулыбка на лице парня успешно скрывала его возраст.

На тыльной стороне его левой ладони виднелась небрежная надпись «159». Рита не догадывалась, что это значит, но чувствовала, надолго запомнит парня хотя бы за эту особенность. Говорят, до того как бронекостюмы приняли на вооружение, пехотинцы приклеивали к ногам группу крови, но Рита никогда не слышала, чтобы рядовые оставляли себе заметки маркером на ладони.

— Ты сказал, у тебя ко мне дело.

— А, да.

— Пошевеливайся. Я довольно терпеливая, но мне ещё много чего предстоит сделать до завтрашней операции.

— Отвечая на твой вопрос… — произнёс парень равнодушным тоном, словно актёр, зачитывающий реплику из плохого сценария. — Да, зелёный чай в японских ресторанах подают бесплатно.

Девятнадцатилетняя Боевая Сука, прошедшая через множество битв, не удержалась и заплакала.

— Бля!.. Наступление началось! Соберитесь, пока вам яйца не отстрелили!

Сто пятьдесят девятый бой. Я, как обычно, выскочил вперёд, не отсоединяя кабель. Выкрутил мощность радара на максимум. Ага, вот он. Выстрелил. Залёг. Копьё пролетело над головой.

— Кто там вперёд лезет?! Жить надоело?! — как обычно, крикнул взводный.

Началась оглушительная перестрелка. Я стряхнул песок со шлема. Когда я бросил взгляд на Феррела, тот кивнул мне.

Сегодняшний бой будет последним. Если сегодня я позволю Ёнабару или Феррелу умереть, они уже не воскреснут. Это последняя попытка, следующей не будет. Моё сердце колотилось как бешеное от страха уже не перед смертью, а перед неизвестностью грядущего. Хотелось бросить топор с автоматом и нырнуть под одеяло.

Но это… это правильные чувства. Я улыбался как маньяк. Мир не должен повторяться. Все солдаты испытывают страх, когда рискуют своей единственной жизнью перед лицом врага. Если верить словам Риты, на самом деле я вовсе не путешествовал по временной петле. Все сто пятьдесят восемь битв были настоящими, но в них сражался другой я. Боль, радость, печаль и обоссанные от страха бронекостюмы — всё это события из жизни других Кэйдзи. А для меня — лишь осколки их воспоминаний. Рита рассказывала, что опыт и память об опыте — одно и то же, но её слова были мудрёными, и я ничего не понял. Возможно, она тоже не до конца понимала, что говорит.

В детстве я читал комикс, в котором герой нашёл машину времени и путешествовал в прошлое. Ещё тогда я задумывался: если он что-то изменит в прошлом, то, получается, изменится будущее и исчезнет герой, пытавшийся что-то изменить в прошлом? Но книга не была богата на объяснения.

Сейчас же, по словам Риты, я украдкой смотрел сны мимиков. Во время самой первой битвы я с её помощью случайно убил сервер. Со второго по сто пятьдесят восьмой разы его убивала Рита, однако, поскольку я уже подключился к электронной сети мимиков, по временной петле путешествовал я, а не она.

Мимики умеют переигрывать битвы в попытках выцарапать для себя более выгодное будущее. Вот почему копьё во второй битве полетело в меня вместо Ёнабару, и вот почему мне не удалось благополучно сбежать с базы. Всё это время мимики сознательно охотились на меня. И без Риты я был для них лёгкой добычей.

На поле боя, как обычно, царил хаос. Я вернулся к взводу, пока шквал копий не изрешетил меня. Мы залегли в кратере в сотне метров от берега — одном из следов вчерашней бомбардировки снарядами с GPS-наведением. Вражеский снаряд ударился в землю рядом с ногой, поднимая пыль.

— Вот и на Окинаве так же было, — бросил Феррел, подпирая спиной склон.

— Кошмарное было месиво, — ответил Ёнабару, возвращаясь в кратер после автоматной очереди.

— Точно так же лежали в окружении. Самая жопа наступила, когда патроны кончились.

— Не каркай, сержант.

— Знаешь… — Феррел высунулся из укрытия, выстрелил и снова спрятался. — Моей лысой башке кажется, что эта чёртова операция пройдёт как надо. Интуиция.

— Разрази меня копьё, у сержанта оптимизм! — Ёнабару выстрелил и спрятался.

— Следи за нашим новичком, Ёнабару. Он так сильно рвётся в бой, что может выскочить и джигу станцевать, лишь бы врагов привлечь.

— Но я не умею танцевать джигу, — возразил я.

— Ясен хрен.

— Ну и здоровый топор же ты захватил. Дашь помахать? — спросил Ёнабару.

— Не вздумай, кости себе переломаешь, — ответил Феррел.

— А чё это ему можно, а мне — нет!

— Враг на два часа!

— А вот и го-ости пожаловали.

— Бля, что за мудак пересылает жирные файлы посреди битвы?!

— Курить-курить-курить… Как же, сука, курить охота!

— Заткнись! Огонь! Огонь! Огонь!

Взвод высунулся из укрытия, направляя оружие на группу врагов. Засвистевшие в воздухе пули не остановили натиск мимиков. Я сжал рукоять топора.

Вдруг упала бомба. Снаряд со сверхточным лазерным наведением раздробил скалу, забурился в землю и взорвался. Провалившаяся земля проглотила всю стаю мимиков.

Посреди дождя из грязи сверкал красный бронекостюм. Удар, удар, поворот, удар — и больше ничего не двигалось.

— Извини, задержалась, — раздалось в наушниках.

Обладательница бронекостюма, вооружённая огромным топором, встала прямо посреди нашего взвода. Алая краска ярко блестела на фоне нашего песочного камуфляжа.

— Да ладно, я как раз собирался идти к тебе, — ответил я, махнув рукой.

— Что за… Почему здесь Боевая Сука?.. — Ёнабару во все глаза смотрел на красную броню, забыв даже вернуться в укрытие.

Я хотел напомнить ему, что не стоит упоминать это прозвище в присутствии Риты, но решил сделать скидку на шок. Жаль, не увидел её лица под шлемом.

— Я хочу поговорить с командиром отряда, — сказала Рита Феррелу. — Соедини меня.

Феррел связал её по кабелю со взводным.

— Готово.

— Моё имя Рита Вратаски. Мне нужен командир третьего взвода семнадцатой роты третьего батальона двенадцатого полка триста первой бронепехотной дивизии. Буду краткой: я хочу позаимствовать Кэйдзи Кирию. Разрешите?

Рита не стала называть своё звание и отряд. В армии строгая субординация, и если командир сказал, что ворона бежевая, — значит, бежевая, без разговоров. Только валькирия была свободна от этих условностей. Даже заговорив со мной во время самой первой битвы, она представилась не как прапорщик спецназа США, а просто как Рита Вратаски.

— Кирию?.. — ответил взводный с дрожью в голосе. — Если для дела, я могу предложить кого-нибудь опытнее…

— Это запрос Риты Вратаски. Да или нет?

— Д-да.

— Благодарю за помощь. А ты, сержант, не против?

Феррел пожал плечами, выражая согласие.

— Извини, что забираю его.

— Главное не пляшите свою джигу рядом с нами.

— Джига — это какой-то условный термин?

— Скорее, фигура речи.

— Так… Кэйдзи, какого хрена ты… — начал было Ёнабару.

— Извини, мужик, потом объясню, — перебил я.

— Мы выдвигаемся на двенадцать часов.

— Ага.

— Кэйдзи! Если найдёшь магазин, купи сиги! — крикнул Нидзё.

— Мне нравится твой взвод, — Рита усмехнулась. — Готов?

— Давай понежнее, ладно?

— Это ты не у меня, а у врагов проси.

— Неужели ты сейчас пошутила?

Рита молча кивнула.

Мимики начали вылезать из ямы. Два бронепехотинца кинулись вперёд и уже скоро не видели перед собой ничего, кроме цели. Бежать. Уворачиваться. Стрелять. Перезаряжаться. Снова бежать. Дышать.

Нашли, где спряталась стая, вызвали бомбардировку. Прилетела бомба. Всё утонуло в клубах дыма. Через секунду полетели комья чёрной грязи. Затем тела мимиков. Бросились в эпицентр взрыва, разрубая тех, кто подвернётся. Ещё. Всех.

Изо дня в день я делал одно и то же, но бой так и не стал для меня рутиной. Всего один удар топора под неправильным углом отделял меня от смерти. Упущенный враг через секунду нападёт на моих союзников. Они умрут, враги прорвутся через линию фронта и уничтожат других солдат. Небольшая ошибка могла в корне изменить всю ситуацию.

Надвигалась бесконечная толпа мимиков. Радар показывал сплошное белое пятно. Мимики тяжелее вооружённого до зубов бронепехотинца. Повредить защищённый панцирем скелет способен только бронебойный патрон не ниже пятидесятого калибра. Считается, что для победы над мимиком нужен отряд как минимум из десяти человек. До сих пор основной успешной тактикой войск было выскочить из-за укрытия, окружить с трёх сторон и стрелять, пока не кончатся патроны. Однако Рита Вратаски двигалась без передышек. Почти ленивый взмах топора — и очередной мимик отправляется в полёт. Шаг. Взмах. Полёт. Шаг. Взмах. Полёт. Для меня это было новое, непривычное чувство. Всюду летали смертоносные снаряды, враги находились на расстоянии вытянутой руки, но я был охвачен умиротворением. Рядом был товарищ, на которого я мог положиться, — одной этой мелочи хватило, чтобы я перестал ощущать страх. Его ледяная хватка растаяла от тепла Риты. Я стоял возле смерти, но спиной к спине с девушкой, которой мог доверить свою жизнь.

Я так долго подражал ей, учась выживать и рубить топором, что выучил все её повадки. Я знал, с какой ноги она начинает движение. Как именно выбирает цель. С которого врага будет выходить из окружения. Когда берётся за оружие, а когда бежит. Все эти знания уже стали неотъемлемой частью моей операционной системы. Рита избегала опасности и ловко уничтожала врагов. Помогать ей — значит заниматься теми мимиками, на которых ей совсем некогда отвлекаться. Мы с Ритой прошли через разные тренировки, но спустя бесконечные битвы стали похожи как близнецы.

Четыре мимика напали одновременно. Даже Рите пришлось тяжко. Из-за огромной инерции топора она накренилась, и я подтолкнул её тело свободной рукой. Сперва Рита удивилась, но мигом поняла, что произошло. Всё-таки Рита Вратаски действительно гениальный солдат. Пяти минут не прошло, как она привыкла к моей помощи. Она сразу смекнула, что у меня в любой момент есть свободная конечность, которой я могу оттолкнуть её от вражеского удара. После этого она сражалась, уже не пытаясь уворачиваться. Она даже не моргала, когда вражеские лапы пролетали в сантиметрах от её носа.

Мы действовали как единый организм, с огромной скоростью разрубая врагов и краем глаза присматривая друг за другом. Не нужны были ни слова, ни жесты. Мы обменивались мыслями с помощью выпадов и шагов.

Если величайшее достижение вражеской эволюции — умение отматывать время, то человеческой — разнообразие людских талантов. Кто-то преуспел в ремонте бронекостюмов, кто-то — в планировании операций, кто-то — в поддержке из тыла, а кто-то — сражаясь на передовой. Человечество способно меняться и подстраиваться под различные обстоятельства. Этим мы отличались от мимиков, которые полагались лишь на то, что заранее знали обо всех опасностях. Вот почему люди, родившиеся с талантом воина, властвовали на поле битвы.

Два бронепехотинца двигались вперёд, из-за особенностей ходьбы Риты плавно поворачивая вправо. Я прошёл через этот бой сто пятьдесят восемь раз, временами умирая ужасной смертью, и достиг таких высот, которые не снились ни одному существу на этой планете. Валькирия Рита поднялась ещё выше. Там, где проходили мы, оставались горы дрожащих останков. Позади оставались враги и друзья. Прошло двадцать минут с начала наступления.

Наконец я увидел то, что стало причиной и этой петли, и нашего с Ритой знакомства. Сервер мимиков. Вот из-за кого я плевался кровью, смотрел на выпадающие из меня кишки и каждый раз возвращался на поле боя. Вот из-за кого я познакомился с Ритой Вратаски.

— Это последняя битва, Кэйдзи. Именно ты должен убить сервер.

— Ага, понял.

— Помнишь, что я говорила? Сначала сломай его антенну. Затем найди и лично убей всех резервных мимиков. Только потом добей сервер.

— И всё?

— Дурак ты. Дальше начнётся настоящий бой, уже без повторов. И он будет идти, пока мы не убьём всех врагов.

— А, ну да. Точно.

Наша война — на истребление. Сегодня под полным разгромом армии чаще всего понимают гибель в лучшем случае трети солдат, но мы должны уничтожить всех мимиков до единого. Война не закончится со смертью сервера. Всё, что нам под силу, — вытащить наши войска из вражеской временной петли, а для победы в войне потребуется совсем другое. И если потом погибнем я, Рита, Ёнабару, Феррел, товарищи по взводу и сволочи из четвёртой роты, то время больше не повернётся вспять, и новый день начнётся без нас.

Рита сказала, что битва с сервером похожа на вскрытие консервной банки. Если есть открывашка, то это легко. Трудность в том, что до сих пор единственной такой открывашкой была Рита Вратаски. Что же, президенты и премьер-министры, возрадуйтесь! У человечества появилась новая открывашка, и имя ей Кэйдзи Кирия. Получите её в подарок при покупке открывашки Риты Вратаски! Чтобы успеть воспользоваться этим предложением, до конца передачи позвоните по короткому номеру.

Раздельно не продаёмся — мы с Ритой хитрые торгаши. Никто не уговорит нас разойтись. И думать не хочу о том, чтобы сражаться отдельно от первого на моём пути человека, который пережил то же, что я. Пока эта хурьма не закончится, мы с Ритой будем громить врагов плечом к плечу!

Я уничтожил антенну.

— Готово!

— Теперь резервные копии!

— Сейчас!

Я моментально принял боевую стойку, занёс топор…

Очень неловко говорить, когда знаешь, что собеседник в ответ заплачет. Вдвойне неловко, когда тебя при этом окружают знакомые. Хуже всего, когда рядом Дзин Ёнабару. Тем не менее на прошлом витке я смог произнести те слова. Даже немного по-пижонски. Хотелось бы сказать иначе, но на ум никак не приходило ничего более убедительно доказывающего, что я застрял во временной петле… Видимо, и в этот раз придётся их повторить. Чёрт, вообще ничего в голову не лезет!

Тем более что моя бестолковая голова и так была занята вопросом, почему я не смог вырваться из цикла. Я сделал всё, как говорила Рита, но вдруг опять, в сто шестидесятый раз, очнулся накануне операции.

Небо первой прибрежной площадки было таким же безоблачным, как и все разы до этого. Дополуденное солнце нещадно мучило солдат. Драная физподготовка только что закончилась, и в тени ещё виднелись следы от капель пота.

Передо мной стояла Рита Вратаски, не знавшая, кто я такой. Волосы цвета ржавчины, на удивление бледная для солдата кожа. Карие глаза неотрывно следили за мной.

— Ты сказал, у тебя ко мне дело.

Всё, время вышло. Ничего лучше я так и не придумал. Надо было поговорить с ней до физподготовки. Но что уж теперь!

Я сказал ей те же слова про зелёный чай, что и в прошлый раз, но вроде бы произнёс их получше. С учётом моего обычного красноречия, получилось очень даже… По крайней мере, хотелось бы в это верить… Чёрт!

Слеза скатилась по щеке невозмутимой девушки и упала с подбородка на мою протянутую ладонь. Руки до сих пор горели после тренировки, так что капля показалась бронебойной двадцатимиллиметровой пулей. Я чувствовал себя школьником, встретившим свою первую любовь. Даже перед самым началом боя не было такого мандража.

Рита так сильно сжала край моей рубашки, что на её пальцах проступили капельки крови. Я мог угадать, как она поведёт себя на поле боя, но совсем не знал её привычек в обычной жизни. Здесь и сейчас от моего мозга, способного уворачиваться от атак тысячи мимиков, не было никакого толку. Я стоял истуканом, нервничая из-за каких-то пустяков. Например, старался случайно не коснуться руки Риты потными частями тела.

Кэйдзи Кирия прошлого витка тоже не двигался с места, пока Рита не успокоилась и не заговорила с ним. Наверное, раз на десятый я бы настолько привык к этому разговору, что научился бы приобнимать плачущую Риту и успокаивать её. С другой стороны — как можно обращаться с этим единственным, неповторимым и долгожданным человеком по заученному шаблону? Лучше уж просто стоять и ждать.

Ёнабару смотрел на нас глазами мальчика, заметившего в зоопарке танцующих медведей. Обычно он бы первым что-нибудь ляпнул, но не сейчас. Ветерана Феррела удивить было сложнее: он для приличия отвернулся, хоть и следил за нами краем глаза. Примерно так же поступили и остальные парни. Сука, если честно, я и сам чувствовал себя танцующим медведем! Не пяльтесь. Или хотя бы молчите. Или платите за вход.

Что там у нас в Японии принято делать, когда волнуешься? Рисовать иероглифы на руке? Хотя нет, это только перед выступлениями. Стоп, нас же учили на подготовительных курсах: когда от напряжения сдают нервы, думай о чём-то приятном. Если подумать, это ведь и есть приятный момент, который потом надо вспоминать в бою! Только почему он такой невыносимый, а? Ответьте, кто-нибудь… Хоть Господь: мне уже без разницы.

Я взял Риту за запястье. Она казалась растерянной.

— Я Кэйдзи. Кэйдзи Кирия.

— Рита… Вратаски.

— Приятно познакомиться, что ли.

— Почему ты улыбаешься?

— Не знаю. Наверное, мне весело.

— Ты странный. — Выражение лица Риты немного смягчилось.

— Бежим на два часа. Готова?

Мы умчались подальше от моих изумлённых товарищей. Как только мы оббежали рабицу тренировочной площадки, горячий воздух над бетоном сменился солёным бризом. Мы не остановились. По левую руку простиралось бескрайнее море, отделённое от нас колючей проволокой, которую даже в шутку нельзя было назвать линией обороны. Судя по кобальтово-синему цвету, мы по-прежнему успешно защищали это море от врагов. Воду и небо разделяла идеально ровная линия горизонта, на которой оставляли белые следы разведывательные корабли.

Звуки мужского смеха окончательно стихли. Я слышал только шум моря, топот наших ботинок по бетону, своё бешено стучащее сердце, дыхание Риты…

Я остановился как вкопанный и замер. Рита врезалась в меня, не успев затормозить. Опять моя операционка дала сбой. Пришлось сделать несколько неуклюжих шагов. Рита тоже с трудом удержала равновесие. Мы удерживали друг друга от падения.

Столкновение балансировало на грани правил приличия. Упругие мышцы девушки прилегали к моему телу, словно пружинящая броня. Какой-то очень приятный запах щекотал ноздри. Лишённый своих доспехов, я был совершенно беззащитен перед витающими в воздухе химическими соединениями.

— Ох… Прости, — Рита извинилась первой.

— Нет, что ты… Это ты прости, что я так затормозил.

— Извини, но…

— Всё, проехали уже.

— Я не об этом. Ты не мог бы, наконец, отпустить мою руку?

— Ой!

Я так крепко держал запястье Риты, что оно покраснело.

— Прости, я не хотел!

Мы вместе составляли план действий и вместе сражались на поле боя. Мне казалось, я знаю Риту Вратаски уже лет десять, но для неё Кэйдзи Кирия был всего-навсего незнакомым иностранцем. Пока что она видела во мне лишь серую тень за пределами её реки времени.

Только я знал о том, как спокойно нам было сражаться спиной к спине. Только я помнил, как наши взгляды передавали друг другу сигналы быстрее электрических импульсов. И в конце концов, только она была для меня кумиром. Ещё до армии я как-то смотрел фильм, в котором возлюбленная главного героя потеряла память в результате несчастного случая. Прямо сейчас я ощутил ту же тоску, что и он. Я чувствовал себя как беспомощный ребёнок, у которого ветер вырвал из рук и навсегда уносит с собой сахарную вату.

— A-а… э-э…

— Это у тебя включилась смекалка, и ты помог мне сбежать оттуда?

— Ну, в принципе, да.

— Очень хорошо. Только скажи, что это за огромная площадка. — Рита посмотрела по сторонам.

Пустая площадь, огороженная с одной стороны колючей проволокой и с остальных — рабицей. Десять тысяч квадратных метров старого бетона с сорняками, торчащими из трещин. Морской бриз здесь был настойчивее и пах сильнее по сравнению с первой площадкой.

— Это третья прибрежная тренировочная площадка.

Что творится у меня в голове, если я убежал с одной тренировочной площадки на другую? Неужели я столько времени провёл рядом с Феррелом, что заразился любовью к тренировкам?

— Потрясающе пустынное место.

— Извини.

— Не извиняйся. Мне нравятся свободные пространства.

— Какое… необычное увлечение.

— При чём тут увлечение? Просто там, где я росла, кроме простора, ничего не было. И моря не было тоже.

— Понятно.

— Рядом с морем небо такое ясное и голубое!

— Тебе… нравится небо?

— Мне нравится, какого оно цвета.

— Но ты покрасила свой бронекостюм в красный.

— В Питтсфилде небо было гораздо бледнее, — ответила Рита после небольшой паузы. — Оно было цвета воды, в которой помыли кисть с синей краской. В детстве мне казалось, что вся вода рядом с городом поднялась в небо и размыла его синеву…

Я посмотрел на Риту. Её карие глаза посмотрела в ответ.

— Прости, забудь, что я сказала.

— Почему?

— Рита Вратаски не должна так говорить.

— Ты ошибаешься.

— Не ошибаюсь.

— Ошибаешься. Готов повторить сколько угодно раз.

Рита округлила глаза. Несмотря на умиротворённое выражение лица, в них на секунду появился огонёк Боевой Суки.

— Что ты сказал?

— Что готов повторить сколько угодно раз.

Почему-то Рита выдохнула с облегчением. Затем начала играть с упавшими на лоб прядями рыжих волос. Иногда из-под пальцев были видны глаза, в которых отражались сложные чувства. Казалось, с её сердца только что упал камень или она наконец призналась матери во всём, в чём ей лгала.

— Я что-то не так сделал? — спросил я.

— Да нет.

— Ты не подумай, я не издеваюсь. Я давно хотел это сказать, просто никак не мог выбрать удачный момент…

— Мы с тобой почти так же разговаривали на предыдущих витках, верно? Но об этом помнишь только ты.

— Да… Прости.

— Не извиняйся, я не обижена.

— Тогда о чём ты задумалась?

— Расскажи, какой у тебя план.

— Ситуация очень сложная и запутанная. Многого я и сам не знаю. Мне нужно, чтобы ты заново рассказала мне, как вырваться из временной петли.

— Я спросила: что ты планируешь?

— Ты издеваешься?

— Ни в коем случае.

— Ты серьёзно хочешь знать мои планы на будущее?

— Я ещё никогда в жизни не спрашивала других людей об их планах. А это гораздо интереснее, чем самой крутиться в петле.

— Мне вот ни капли не интересно.

— А мне, Рите Вратаски, — да. Я очень долго работала одна. Видимо, теперь твой черёд.

— Эх, тяжела моя ноша!

— Кэйдзи, не выпендривайся.

— До обеда ещё есть время, но очень скоро тебе захочется японской еды.

Мы выдвинулись в сторону второй столовой, где я уже обедал сто пятьдесят девять раз.

Сон для меня — не отдых. Либо меня убьёт мимик, либо меня неожиданно вырубит посреди битвы. А дальше — ничего, сознание просто переключается безо всякого предупреждения. Лежавший на спусковом крючке палец окажется между страницами книги в мягкой обложке. Я буду лежать на койке из стальных труб, слушая прогноз погоды в исполнении жизнерадостного диджея. Он скажет, что сегодня над островами безоблачное небо, а после обеда надо остерегаться ультрафиолетовых лучей. Напомнит, что излишний загар вреден. Каждое из его слов уже навсегда врезалось мне в память.

На слове «сегодня» я беру маркер, на «безоблачном небе» — рисую на левой ладони новое число, а к началу бубнежа про хренолетовые лучи уже иду на склад. Так начинается утро первого дня.

Сон накануне операции — тоже часть тренировки. Усталость не копится, а воспоминания и полученные навыки — да. Ворочаясь в постели, я во сне повторял все освоенные за день движения, добавляя их в мозговую программу. Сделать то, что раньше было невозможным; победить врагов, которые раньше были неубиваемыми; спасти товарищей, которые раньше были обречены. Я постоянно вскакивал от кошмаров.

Как обычно, я проснулся, полностью готовый к битве. Не вставая, я по очереди проверил каждую мышцу тела, словно пилот, по очереди включающий приборы перед вылетом. Я не упустил ничего, даже мизинцев, ведь им тоже придётся управлять машиной с жимом в триста семьдесят килограмм. Наконец я крутанулся на ягодицах на девяносто градусов, прыгнул с койки и открыл глаза.

Я ошибся. Перед глазами было совсем не то, к чему я привык. Не девчонка в купальнике с головой премьер-министра. Но было уже поздно: тело, повинуясь инерции, начало двигаться, ноги не нащупали под ногами ожидаемой тверди, и я грохнулся на пол. Ударившись головой о плитку, я догадался, где нахожусь.

Неприлично большую комнату заливал свет, проходящий через многослойные пуленепробиваемые окна. Воздух из фильтра стелился по полу, обволакивая моё тело. Толстые стены и стёкла не пропускали воздух извне. Офицерский люкс располагался в единственном на всю базу здании, которое не только сделано из стали и огнеупорного бетона, но и обладало каким-никаким оформлением. Первоначально это помещение задумывалось как комната для отдыха и совещаний офицеров, а вид из окна на Утибо был такой, что хоть туристов за деньги пускай.

Но каким бы хорошим ни был вид, для сна это место годилось плохо. В таких апартаментах ночуют разве что горные козлы, известные любители забраться повыше, или люди, с которыми никто не хочет пересекаться. Хотя Ёнабару болтал, что над этим офицерским помещением есть ещё секретный этаж, которым он пользуется, когда уламывает девчонок.

Глядя на роскошный пейзаж, можно было даже заметить кривизну горизонта. Над Утибо стелился утренний туман. Белели треугольники волн, быстро разбивавшихся в пену. Вдали из воды поднимался остров, ставший гнездом мимиков. Мне привиделось зелёное пятно на синем море. Я быстро заморгал. Почудилось — это просто блестели волны.

— Ты спал без задних ног, — сказала Рита.

Я медленно оторвал голову от плиток на полу.

— Такое чувство, будто впервые за год.

— Что впервые?

— Выспался. Даже не знал, что спать — это так приятно.

— Ты иногда такой бред несёшь!

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Рита махнула рукой, мол, понимаю. Валькирия выглядела гораздо спокойнее, чем накануне. Утренний свет будто бы топил холод в её глазах, а ржавые волосы на солнце ослепительно блестели оранжевым. Рита глядела на меня, словно достигший просветления и к тому же на редкость красивый монах на безнадёжного болвана. Смотреть на неё стало так же больно, как на солнце, и я прищурился.

— Кстати, чем тут у тебя пахнет?

В потоке фильтрованного воздуха ощущалась какая-то примесь: не то чтобы неприятная, но и приятной я бы её не назвал. Еда не может пахнуть так резко, а духи — так вкусно. Если честно, я вообще не представлял, на что это похоже.

— А ведь я только-только мешочек открыла. У тебя чуткий нюх.

— На курсах нас учили всегда следить за запахами, потому что неизвестная вонь может означать отказ системы фильтрации костюма… Ну, на поле боя, конечно.

— Ты, наверное, первый человек, спутавший аромат еды с запахом химоружия. Разве плохо пахнет?

— Как бы сказать… Я что-то не уверен.

— Ты меня обижаешь, — Рита слегка возмутилась. — Зря я, что ли, решила приготовить тебе кофе в постель?

— Это кофе пахнет?

— Именно.

— Ты надо мной прикалываешься в отместку за сливы?

— Если обжарить зёрна выросшего в земле кофейного дерева, они будут пахнуть именно так. Никогда не пил настоящего кофе?

— Суррогатный пью каждый день.

— Когда сварю, запах будет ещё сильнее.

Я даже не знал, что в этом мире ещё остались зёрна натурального кофе. Вернее, знал, но не думал, что кто-то по-прежнему ими пользуется. Сейчас называем «кофе» порошок из суррогатных бобов с синтетическим ароматизатором. Его запах даже близко не был похож на запах зёрен, перемолотых Ритой, а главное, он не заполнял собой всё окружающее пространство. Можно, конечно, рассуждать о том, что аромат суррогатного кофе слабее воспроизводит запах натурального, но для моего носа разница была как между пистолетом и танковой пушкой.

— Наверное, бешеных денег стоит?

— Я говорила, что перед этим воевала в Северной Африке? Это подарок от жителей деревни, которую мы спасли.

— Здорово!

— Есть определённые плюсы в том, что со мной обращаются как с королевой.

На стеклянном столе стояла ручная кофемолка. Я знал, как выглядят такие кофемолки — их продают в антикварных магазинах в качестве декоративных украшений. Рядом стояла какая-то фарфоровая воронка, накрытая куском ткани с большим коричневым пятном посредине. Я не знал наверняка, что это такое, но предположил, что на эту ткань высыпаются перемолотые зёрна.

Кроме того, на столе стояли армейская полевая горелка, крепкая кастрюлька, в которой закипала вода, одна помятая кружка, одна новая и, наконец, мешочек с застёжкой, полный коричневых зёрен.

К слову, в комнате почти не было вещей Риты. Под столом лежала холщовая сумка в форме боксёрской груши, но и только: другого багажа не наблюдалось, сколько я ни смотрел. Сумка выглядела полупустой, хотя Рита вытащила из неё лишь набор для кофе. Я понимаю, что спецназ могут забросить в любой уголок земли и поэтому не разрешают брать с собой много вещей, но даже с поправкой на это Рита путешествовала налегке. Хотя для кого-то самым странным было бы то, что она постоянно таскает с собой ручную кофемолку.

— Можешь ждать на кровати, если хочешь.

— Лучше посмотрю. Интересно же!

— Я сейчас буду молоть зёрна.

Рита начала вращать ручку кофемолки. Послышался хруст, стеклянный стол задрожал. Рыжие волосы девушки подпрыгивали от вибрации.

— После этой битвы я обязательно угощу тебя лучшим зелёным чаем в благодарность за кофе, — пообещал я.

— Но я слышала, что зелёный чай из Китая.

— Они его открыли, а мы — довели до совершенства. Долгое время его даже не экспортировали, ведь…

— Но в ресторанах его подают бесплатно?

— Да.

— Может быть, после войны… — протянула Рита с тоской в голосе.

— Не волнуйся, война обязательно закончится. Ведь есть мы с тобой.

— Ага. Благодаря тебе, может, и закончится. — Рита высыпала содержимое кофемолки на накрытую тканью воронку. — Самое важное — ошпарить порошок.

— Серьёзно?

— Давным-давно отец научил меня, что это сильно меняет вкус… но он не знал почему.

Рита взяла кастрюлю уже не кипящей воды и плеснула в помол. Выступила кремовая пена, а вокруг стеклянного стола начал распространяться яркий запах, в котором смешались горечь, кислинка и сладость.

— Всё ещё сомневаешься насчёт аромата?

— Уже нет. Мне нравится.

Рита наливала воду медленно и по кругу. Коричневая жидкость постепенно наполняла кружки.

Вдруг мощные стены тряхнуло от удара. Плиточный пол вздрогнул. Раздался грохот: не такой, как стекло разбили, а глухой, будто бы бросили на пол телефонный справочник. На пуленепробиваемом окне появилась паутина трещин, из которых текла тёмно-синяя жидкость. В самом центре паутины торчало копьё. Снаряд мимика.

Мы переглянулись, лёжа на полу. Рефлекторно залегли, едва почувствовал тряску. По всей базе запоздало взвыли сирены. За окном вились три струйки дыма. В море разливалось ярко-зелёное пятно.

— Нас атакуют? Но почему?

Мой голос дрожал. Тело, скорее всего, тоже. За сто пятьдесят девять витков враги ни разу не атаковали базу. Сражение с мимиками начиналось только после переброски Объединённой армии обороны на остров Котоиуси.

Второе копьё, третье. Окно вогнулось внутрь, но пока не разбилось. Всё стекло покрылось трещинами, через которые виднелись мутные вспышки.

Рита Вратаски встала, поставила кастрюлю обратно на горелку и выключила огонь.

— А это стекло и правда крепкое. Не зря его так расхваливали.

— Ответный удар… Нет, сначала связаться с сержантом… Да, точно! Бронекостюмы!

— Первым делом успокойся.

— Но я не могу! Почему они здесь?!

— Мимики пользуются временной петлёй, чтобы побеждать. Ты не единственный, кто помнит прошлые витки.

— Неужели из-за моей неудачи в прошлый раз…

— Видимо, они решили, что это единственный путь к победе.

— Но ведь база… Как они вообще здесь оказались?..

— Мимики как-то прошли по дну против течения реки, чтобы напасть на Иллинойс. Это морские твари, им нетрудно обойти кордоны, выставленные людьми на суше.

— Что есть, то есть.

— Не ломай себе голову, пусть этим занимаются офицеры. Для нас ничего не меняется. Просто будем воевать здесь, а не на Котоиуси, — заметила Рита и протянула мне руку, помогая подняться.

У основания её пальцев нащупывались мозоли от управления бронекостюмом. Ладонь, недавно державшая горячую кастрюлю, была теплее моей, и от этого тепла мой страх постепенно таял.

— Задача бронепехотинца — убивать всех врагов, которых он видит. Я неправа?

— Права…

— Сначала доберёмся до американского ангара, где я надену бронекостюм и возьму оружие на нас двоих. Затем помогу тебе добраться до японского ангара. Как тебе такой план?

— Годится.

— Затем ищем сервер и убиваем. Выйдя из временной петли, добиваем оставшихся врагов.

Тело перестало дрожать. Железная леди бесстрашно улыбнулась.

— Не пить тебе сегодня утром кофе.

— А вдруг мы успеем, пока он не остыл?

— Ты слишком любишь забегать вперёд.

— Прости.

— Но да, если кофе разогреть, он уже будет невкусным. А если забыть натуральный кофе дня на три, он заплесневеет. Со мной так было в Африке, я страшно расстроилась.

— Хоть вкусно было?

— Не тупи.

— Так ты его выпила или нет? Если нет, вдруг он был вкусным?

— Если пьёшь кофе с плесенью, молись, чтобы отделаться только несварением. Пойдём уже. — Рита отошла от стола и кружек с кофе.

Когда мы уже собирались на выход, в комнату ввалился человек. Подпрыгнула и закачалась косичка из чёрных волос. Шаста Рейл, гордый потомок коренного населения Америки.

— На нас напали! На нас напали! Враги, враги, враги! — кричала запыхавшаяся ремонтница. К её волосам были привязаны белые перья, прямо как у индейских вождей в фильмах. Лицо украшали белые и красные линии.

Рита отступила на шаг и окинула взглядом инженера, с отличием окончившего MIT.

— Нас… атакует вражеское племя?

— Нет, конечно! Это враги! В смысле, мимики!

— Ты всегда так украшаешься перед боем?

— Я… странно выгляжу?

— Не моё дело спорить с обычаями и убеждениями других людей, но такое чувство, что ты промахнулась лет этак на двести.

— Нет-нет, ты не поняла! Я не хотела! Меня заставили это сделать на вчерашней вечеринке! И так каждый раз, когда тебя нет!

Похоже, её жизнь — тоже не сахар.

— А здесь ты зачем?

— Точно! Я пришла сообщить, что твоё оружие не в ангаре, а в ремонтной зоне…

— Поняла. Спасибо, что сказала.

— Ага… Будь осторожна.

— Ты куда теперь?

— От меня в бою толку нет, так что я геройствовать не собиралась. Думаю просто спрятаться здесь. Если повезёт — выживу.

— Тогда оставайся у меня в комнате. Похоже, мимики не могут прострелить стены и окна. Они гораздо крепче, чем кажутся.

— Правда можно?

— Конечно. Но при одном условии.

— Что? К-каком?

— Никого не впускай, пока не вернусь я или этот парень.

Судя по реакции Шасты, она только сейчас осознала, что рядом стоит японец. Чёрные глаза заморгали и уставились на меня. В этой петле мы не успели познакомиться.

— A-а… Я, конечно, не знаю, кто вы…

— Кэйдзи Кирия, рад знакомству.

— Знаю, это будет нелегко, но никого, слышала? — повторила Рита. — Даже президента гони, если стучаться будет, поняла?

— Хорошо.

— Не подведи меня. И кстати…

— Что ещё?

— Спасибо за подарок. Я буду его беречь.

Моя пустая солдатская башка не могла сообразить, для чего Рита тратит столько времени на пустую болтовню, когда бой уже начался. Мы поспешили в ангар.

Офицерская башня находилась довольно далеко от ангара, и, пока мы бежали, спецназ успел развернуть вокруг здания линию обороны. Рита за две минуты надела бронекостюм. Ещё за минуту и сорок пять секунд добежала до ремонтной зоны. Дорога до ангара семнадцатой роты заняла шесть минут и пятнадцать секунд, потому что по пути пришлось убить двух мимиков. В общей сложности после выхода из офицерской башни прошло двенадцать с половиной минут.

На базе царил хаос. Где-то полыхало, на дорогах валялись перевёрнутые машины. Все проходы между казармами затянуло непроницаемым дымом. Иногда слышался стрёкот лёгких автоматов (бесполезных против мимиков), иногда кишки подпрыгивали от выстрела из гранатомёта. Кое-как поднявшийся в воздух боевой вертолёт тут же стал лёгкой мишенью для копий и скоро свалился в штопор со сломанным винтом. Кто-то бежал на север, кто-то на юг. Никто не представлял, где безопаснее. Внезапная атака полностью парализовала штаб. По шкале общего пиздеца это был настолько пиздец, что даже неясно, что делать.

Трупы мимиков нам почти не попадались. На базе вроде как расквартированы десять тысяч бронепехотинцев, но их мы тоже не встречали. Попадались разорванные в клочья тела, по которым было очевидно, что эти люди уже мертвы.

В тридцати метрах перед ангаром валялся труп. Лежащий ничком мужчина, живот которого превратился в фарш, держал в руках журнал. С пыльной обложки улыбалась полуголая светловолосая актриса. Я узнал её огромные сиськи: на них пялился наш с Ёнабару сосед по казарме, когда мы говорили о всякой ерунде. Его звали Нидзё.

— Умер, читая порножурнал?..

— Кэйдзи, надеюсь, ты понимаешь.

— Понимаю. Больше никаких повторений, кто бы ни умер. Понимаю.

— Идём, времени мало.

— Да, идём. Бля! Да тут ёбаная резня!

Двери в ангар были открыты. Судя по вмятинам, кто-то вскрыл их с помощью лома.

Рита поставила один из двух боевых топоров на землю и сняла с пояса автомат.

— У тебя пять минут.

— Мне и трёх хватит.

Я забежал внутрь. Ангар расположился в очень длинном здании. С обеих сторон вдоль стен стояли бронекостюмы. У каждого взвода было по своему ангару с костюмами на пятьдесят человек. Воздух был влажным и затхлым. Настенные лампы нервно мерцали — видимо, не хватало напряжения. Почти все бронекостюмы свисали, нетронутые, с крючьев. Витал густой запах крови.

В центре зала разлилась лужа таких размеров, что в ней могли бы играть дети. Вот только состояла она из побуревшей, отчасти впитавшейся в бетон крови. От неё уходили две ровные, будто нарисованные кистью линии — следы того, что кто-то тащил раненого человека наружу. Линии означали, что для переноски не было ни людей, ни носилок, поэтому ноги раненого волочились по полу. Если вся эта кровь вытекла из одного человека, то либо он уже мёртв, либо ему сделали переливание.

Рядом не было ни людей, ни мимиков. Ничего не двигалось. Некоторые бронекостюмы, как сброшенные шкуры, валялись на полу. Бронекостюмы — это почти кигуруми[9], только стальные. Когда они не используются, то висят на стенах, подвешенные за люк на спине.

Костюмы настраиваются под каждого конкретного бронепехотинца — только так можно надёжно считывать нервные импульсы солдата и усиливать того в несколько раз. Невозможно залезть в чужой бронекостюм и управлять им: машина либо вообще откажется двигаться, либо переломает тебе все кости. Но хотя это знал любой солдат, окончивший курсы, валявшиеся на полу бронекостюмы доказывали, что кто-то в безумном отчаянии всё-таки попробовал влезть в чужие машины. Возможно, это и есть разница между прожжёнными вояками американского спецназа и японскими контрактниками.

Я вздохнул. Щёлкнул тумблером своего бронекостюма. Отменил двадцать шесть из тридцати семи пунктов начальных проверок. Начал снимать одежду. Вдруг там, куда уходили кровавые следы, появилась фигура. Это тоже был вход в ангар, но Рита его не прикрывала. Моя нервная система тут же забила тревогу. Между мной и фигурой меньше двадцати метров. Мимику пробежать такое расстояние — меньше секунды. Копью пролететь — ещё меньше.

Можно убить мимика голыми руками? Нет. А уйти от удара? Можно. Мимик движется гораздо быстрее человека в бронекостюме, но он предсказуемое. Увернуться так, чтобы враг врезался в стену. Выиграв несколько секунд, вернуться к Рите. Да, это реально. Моя правая нога сама сдвинулась по часовой стрелке, а левая — против часовой. Но тут я разглядел очертания фигуры.

Ёнабару. Его ноги были измазаны кровью, а красные кляксы на лбу напоминали картину второсортного художника-авангардиста. На нервном лице Ёнабару зажглась слабая улыбка, и он подбежал ко мне.

— Кэйдзи, ты так вовремя пришёл! Тебя нигде не было, я волновался.

— Я тоже рад, что с тобой всё хорошо, — бросил я, отключая боевую программу.

Одной рукой взял форму пилота костюма, второй швырнул снятую одежду.

— Что ты делаешь? — удивился Ёнабару, не прекращая нервничать.

— Как видишь, сажусь в бронекостюм.

— Ты совсем ебанутый? Сейчас надо другим заниматься!

— Чем сейчас должен заниматься бронепехотинец?

— Мало вариантов, что ли?! Думать над планом тактического отступления, искать место, где нет врагов, просто бежать со всех ног, наконец!

— Американцы уже обороняются. Мы должны присоединиться к ним.

— Нам до них как до луны. Забей! Надо спешить, пока нас тоже не грохнули!

— Кто остановит врагов, если не мы?

— Что ты несёшь? С ума сошёл?

— Мы тренировались именно для этого.

— Уже похуй, база пиздой накрылась!

— Пока есть мы с Ритой, это не так.

Я надел форму пилота. Осталось засунуть в бронекостюм руки-ноги, дальше он натянется сам. Ёнабару схватил меня за руку. Я нахмурился, увидев складки на одежде.

— Кончай тупить. Битва обойдётся без тебя. Может, враги оскорбили твоё чувство справедливости или ещё чего, но это же не повод тупо умирать? Мы с тобой обычные люди. Не путай нас с Феррелом или спецназовцами.

— Я знаю, что битва обойдётся без меня. — Я стряхнул руку Ёнабару. — Но я без битвы не обойдусь.

— Что?.. Кэйдзи… Ты реально спятил?

— Я приспособился.

На поле боя среди дыма меня ждёт Рита Вратаски. Я надел бронекостюм. Изменилось поле зрения. Загудели приводы. Лицо Ёнабару превратилось в изображение на экране. Я потратил четыре минуты.

— Если что — пеняй на себя, — тихо сплюнул Ёнабару.

Пропустив его слова мимо ушей, я выбежал из ангара. Судя по огонькам союзников на дисплее, некоторые тоже добрались до своих костюмов. Они сидели группами по двое-трое, прячась за казармами и брошенными машинами и отстреливаясь от врагов.

Нападение мимиков было крайне эффективным: солдаты до сих пор не могли действовать слаженно. Да, некоторые смогли залезть в бронекостюмы, но по-прежнему оставались толпой, а не боевым подразделением. Обычно бронепехота окружает мимиков и расстреливает с разных сторон. Отряд из пары пехотинцев не сможет убить никого.

Огоньки союзников вспыхивали и гасли, без потерь воевал только американский спецназ. Мимиков тоже не становилось меньше. Из наушников слышалась ругань, всякие отчаянные «fuck, fuck, fuck» и ни одного приказа. Такими темпами прогноз Ёнабару сбудется, и очень скоро.

— Как поступим?

— Как обычно. Всё, что нужно бронепехотинцам, — убивать мимиков.

— Я понимаю, но…

— Иди за мной, я тебя научу.

Мы ворвались в гущу врагов. Ярко-красный бронекостюм Риты Вратаски служил маяком для наших. Мы подбирали потерявшихся союзников и без лишних слов уводили за собой, чтобы собирать в одном месте. Вот наша работа.

Когда она закончится? Когда сдохнет последний мимик, вот когда.

Валькирия летала по базе «Флауэрлайн», даря солдатам надежду. Японские войска никогда в жизни не воевали бок о бок с Ритой, но при виде девушки в красном бронекостюме их отчаянье отступало, и солдаты брались за оружие. Куда бы ни направилась Рита, огонь битвы следовал за ней по пятам.

Пока Рита Вратаски в броне, она неуязвима. И вдобавок рядом с ней Кэйдзи Кирия — пока ещё смертный, но способный прикончить любого мимика. Добро пожаловать, враги человечества. Сейчас мы вам объясним, что вы пришли прямо в ад.

Мы били врагов руками и ногами, забирали патроны и аккумуляторы у павших союзников и танцевали джигу войны. Когда нам мешали здания — мы безжалостно ломали их топорами. Пороховой склад взорвали вместе с мимиками. Сломали радиовышку, превратив в баррикаду. Боевая Сука и её верный рыцарь несли смерть, от которой невозможно было спрятаться.

Рядом с горящим броневиком нам попался мимик и не успевший сбежать мужчина. Я уловил от Риты немой сигнал: этот враг — мой. Напал. Убил. Встал между рассыпающимся мимиком и человеком. Вдыхать их содержимое смертельно опасно.

Рита стояла рядом с лежащим мужчиной и смотрела по сторонам. Из-за чадящего броневика мы почти ничего не видели. В десяти метрах к югу валялся упавший металлический столб. Радар показывал кучу вражеских белых огоньков: уже скоро здесь будет целая толпа.

Нога мужчины застряла под броневиком. Он был на редкость мускулистым, с бычьей шеей, с которой свисал фотоаппарат. Да это же американский репортёр, который пришёл на физподготовку и щёлкал нас, стоя рядом с Ритой!

— Не ожидала тебя здесь встретить, — сказала Рита и нагнулась, чтобы осмотреть его ногу.

— Слишком хороший был ракурс, прапорщик Вратаски. — Грязный от копоти и масла рот репортёра изогнулся в ехидной улыбке. — Успел бы снять, Пулитцер был бы у меня в кармане. А потом меня задело взрывом.

— Ты и счастливчик, и неудачник в одном флаконе…

— Больше счастливчик, раз в аду меня навестила богиня.

— Твою ногу зажало бронепластиной. Невозможно быстро вытащить.

— Какие у меня варианты?

— Один из двух: либо валяйся тут и делай кадры, пока тебя не раздавит мимик, либо мы отрубаем тебе ногу и тащим в госпиталь.

— Погоди-ка, Рита!

— У тебя минута на размышления. Стая мимиков уже близко.

Репортёр задержал дыхание, а потом вновь заговорил:

— Можно спросить?

— Давай.

— Если я выживу… дашь мне себя нормально сфотографировать?

— Да, обещаю.

С этими словами валькирия ударила топором.

Японские войска соединились с американским спецназом спустя два с лишним часа с начала боя. Нечто похожее на линию фронта появилось уже после того, как поднявшееся с востока солнце прошло через зенит. Это, конечно, ужасное побоище, но не разгром. Многие выжили, собрались с силами и вступили в бой.

Мы с Ритой носились по всей базе, вдруг ставшей нашей ареной.

Линия фронта шла полукругом через центр базы «Флауэрлайн» к побережью. Враги наседали сильнее всего на середину дуги, поэтому там сражался американский спецназ. Бесстрашные вояки прятались за мешками с песком и кучами обломков. С их стороны в неприятеля летели плевки, матерная брань и пули.

Если провести воображаемую линию от укреплений спецназа к далёкому острову Котоиуси, она пройдёт через третью прибрежную тренировочную площадку. Здесь мимики вышли из воды и напали на базу. Эти существа действуют как бульдозеры и не прибегают к засадам или другим сложным тактикам, поэтому слабое место их армии наверняка будет в самой гуще мимиков, под надёжной защитой.

Люди превратили оружие массового поражения практически в искусство: ракеты, которые перед взрывом зарываются под землю; кластерные бомбы, разлетающиеся на тысячи гранат; газовые фугасы, способными выжечь всё вокруг себя; и, конечно же, снаряды, распыляющие любую материю силой ядерного распада. Но все эти орудия бессильны против мимиков. Их нужно обезвреживать с аккуратностью сапёра, иначе они просто начнут всё сначала.

Два вооружённых топорами бронекостюма — один красный, другой песочного цвета — сражались спина к спине, прикрывая друг друга. Они уходили от выстрелов, рубили мимиков, дырявили бетон сваебоями и двигались вперёд в поисках главного мимика.

Чтобы не допустить нового витка временной петли, нужно первым делом сломать антенну и убить все резервные серверы. Тогда враги не смогут послать сообщение в прошлое.

На сто пятьдесят девятом витке я всё сделал как надо. Рита тоже не могла ошибиться. И всё-таки новый виток начался. Конечно, на сто шестидесятом повторе наши с Ритой отношения стали ближе, но ценой атаки на базу «Флауэрлайн». Пострадали и солдаты, и гражданские. Вообще много народу погибло. У Риты наверняка есть мысли по этому поводу. Она знакома с временными петлями лучше меня — может, и найдёт ответ. Я, конечно, тоже считаю себя ветераном, но на её фоне я пока что зелёный новичок.

Мы добрались до третьей площадки, пустого пространства, огороженного с одной стороны колючей проволокой и с трёх — рабицей. Вся колючая проволока уже была выдернута из земли, а рабица по центру базы — прорвана. Бетон потрескался, прогнулся и вздыбился от огромной массы мимиков. Медленно заходящее солнце рисовало на нём сложные тени. Дул такой же, как вчера, бриз, однако фильтры бронекостюма убирали из ветерка весь запах соли.

Мы с Ритой быстро и практически одновременно нашли сервер. Каким-то образом мы оба сразу его узнали. Возможно, он рассылал какие-то управляющие сигналы, доступные нам?

— Помнишь, что я говорила?

— Сначала сломать его антенну. Затем найти и лично убить резервных мимиков. И только потом добить сервер. После этого истребить всех оставшихся.

— У меня нет связи с тылом. Поддержки с воздуха не будет.

— У меня её никогда не было.

— Тогда пойдём.

Мы начали прорубаться сквозь толпу мимиков, заполонившую все десять тысяч квадратных метров площади.

Наконец мы добрались до него. Четыре короткие конечности и хвост. Уже привычное сходство со вставшей на задние лапы жабой-утопленницей. Внешне мимик-сервер ничем не отличался от мимиков-клиентов — разницу чувствовали только я и Рита. Эти твари жрут грунт, а гадят уже переработанным и ядовитым для всего живого веществом. На отравленных ими площадях остаются лишь пустыни и зелёные участки моря. Мимиков создали какие-то разумные пришельцы, открывшие межзвёздные полёты и способ передавать сообщения в прошлое. И теперь они хотят переделать под себя Землю, на которой живут деревья, цветы, насекомые, животные и люди. Но на этот раз мы точно прикончим сервер мимиков. Потому что иначе эта чёртова битва никогда не закончится.

Я раскручивал топор до тех пор, пока мне не удалось сломать антенну.

— Готово! — крикнул я…

Я спиной почувствовал опасность. Тело отреагировало раньше головы. В бою им управляла не личность по имени Кэйдзи Кирия, а точно настроенная и невозмутимая операционная система.

Бетон под ногами раскололся надвое. Удар выбросил в воздух облако серой пыли. Моя правая нога автоматически оттолкнулась от земли. Нападавший скрывался в моей слепой зоне. Времени махать топором не было.

Сдвинулись ноги, сдвинулись руки, а следовательно, сдвинулся и центр тяжести. Только сейчас, когда я отошёл от рефлекторного прыжка, по моему телу пробежала дрожь. Будь бронепластина на моей спине подключена к нервной системе, она бы сейчас мелко тряслась.

Я изо всех сил выбросил вперёд конец топорища. Если постараться, удар будет как выстрел из сваебоя. Под тремястами семьюдесятью килограммами усилия, развиваемого бронекостюмом, при фронтальном ударе выдержит разве что лобовая броня танка.

Но я попал по касательной.

Fuck!

На краю поля зрения мелькнула вражеская тень. Уворачиваться поздно. Я вдохнул, готовясь к удару. Сейчас он будет. Удар. Тело оторвалось от земли. Перекатился. Земля, небо, земля, небо, земля. Быстро вскочил и выставил перед собой топор.

Передо мной стоял, опустившись на колено, ярко-красный бронекостюм. Меня ударил не мимик, а Рита Вратаски. Либо она в меня и целилась, либо я просто оказался у неё на пути. Как бы там ни было, это она меня пнула.

— Какого хрена ты…

Красный бронекостюм пригнулся… И побежал на меня. Топор разогнался, превращаясь в светящуюся линию. Она была настроена серьёзно, поэтому я отдал тело во власть битвы. Послушно запустилась машина, откалиброванная за сто пятьдесят девять битв. Сначала удар сбоку — я уклонился в последний миг. Потом сверху вниз — заблокировал древком топора. Блядский мимик, совсем некстати! Пнул. Отпрыгнул, предупредив третий удар, и перевёл дух.

Только тогда я, к своему изумлению, осознал, что сражаюсь против Риты.

— Ты что, ебанулась?!

Рита Вратаски медленно шла ко мне. Топор волочился за ней.

Она остановилась.

— Так нужно, — раздался сквозь шум наушников неуместно звонкий голос девушки.

— Чего? Какого бы это хера?!

— Люди принимают сигналы мимиков и видят вещие сны. Наш мозг принимает их сигналы. Через множество витков он приобретает свойства антенн мимиков. В процессе этой перестройки возникает дикая мигрень. У тебя ведь голова болела?

— Да, но при чём здесь…

— Вот почему после уничтожения всех резервных копий временная петля не закончилась. Пока внутри у тебя резервная антенна, я не покину временную петлю.

— О чём ты, Рита?

— И наоборот. Пока внутри у меня есть резервная антенна, ты не покинешь петлю. Вырваться может только один из нас.

Я перестал понимать, что происходит. Однажды новобранец угодил во временную петлю, но, увидев несокрушимую валькирию, захотел быть как она. Он много раз умирал, но, помня о ней, возвращался к жизни и в конце концов дорос до её уровня. Они сражались плечом к плечу. Смеялись. Шутили за обедом. И теперь грёбаный мир решил разлучить валькирию и сделавшего невозможное новобранца. Я закалился в ста шестидесяти боях, но сейчас я к смерти ближе, чем всё это время.

— Чтобы человечество победило, — продолжила Рита, — кто-то должен разорвать временную петлю мимиков.

— Рита, подожди…

— Пора решить, кто это сделает: я или ты.

Рита вновь бросилась на меня. Я откинул автомат. Если против меня Боевая Сука, у меня точно не будет времени целиться и жать спусковой крючок. Я вцепился в топор обеими руками. Сражаясь, мы перемещались по базе.

Вскоре мы оказались уже не на третьей площадке, а на первой. Растоптали остатки навеса, под которым отдыхал майор. Затем пробежали рядом со сгоревшими казармами семнадцатой роты и ударили топорами перед ангаром. Клинки заскользили друг по другу. Я нагнулся, уворачиваясь. Затем мы снова побежали.

Только тут остальные бронепехотинцы отвлеклись от перестрелки и обратили на нас внимание. Я не видел под шлемами их лиц, но наверняка они были страшно удивлены. Что и говорить, если даже я не верю в происходящее! Однако пока я недоумевал, моё тело реагировало, рефлекторно уворачиваясь от вражеских атак идеально выверенными движениями.

Когда мы приблизились к линии обороны американского спецназа, на дисплее зажёгся зелёный огонёк. Кто-то вышел на связь с Ритой, и я, всё ещё подключённый к ней, тоже услышал разговор.

— Старший Кобель вызывает Псину Бедствия, — сказал мужской голос.

Рита слегка затормозила, а я воспользовался возможностью и слегка отпрыгнул.

— Все враги возле опорной точки успешно подавлены. Кажется, ты сражаешься. Тебе помочь?

— Не вмешивайтесь, — коротко ответила Рита.

— Всё?

— Не позволяйте японцам вмешиваться, или я не отвечаю за их безопасность.

— Старший Кобель принял. Желаю удачи.

Связь прервалась.

— Эй! — крикнул я. — Это что, всё?! Погоди!

Красный бронекостюм молча побежал на меня. Время для разговоров подошло к концу. Я приготовился увернуться от очередной атаки.

Небо было ослепительно ярким. После смерти Риты Вратаски, убийства сервера и истребления всех оставшихся мимиков меня посадили на гауптвахту. Сказали, что за нарушение воинского долга: якобы я проигнорировал приказы офицеров и своими необдуманными действиями подверг товарищей угрозе. Я что-то не припоминаю, чтобы там вообще были офицеры, способные отдавать приказы, но ладно уж. Очевидно, в штабе спорили, на кого свалить вину за потерю Риты.

Я сидел взаперти трое суток, потом был военно-полевой суд, который не только оправдал меня, но и постановил наградить. Слова о том, что я совершил великий подвиг, говорил усатый генерал-майор, который выглядел так, будто съел лимон. Именно эта сволочь назначила нашей роте внеочередную физподготовку. Очень хотелось пожелать генерал-майору засунуть эту бесполезную награду себе в жопу, чтобы придать усам ещё больше блеска, но я сдержался. В смерти Риты виноват я, а не он.

Меня наградили орденом доблести валькирии, который даётся тому, кто за одну битву уничтожил больше сотни мимиков. Эту награду придумали для конкретного бронепехотинца, и это высший орден, который можно получить, не погибнув в бою. Так же как это когда-то сделала Рита.

Я и правда победил целую армию мимиков. На этот раз Рита со мной даже рядом не стояла. Я почти не помню, что творилось после убийства сервера, но на «Флауэрлайне» я укокошил как минимум половину мимиков.

Армия бросила все силы на восстановление базы. Половина зданий была разрушена во время атаки, и даже на разбор завалов ушла куча сил. Казармы семнадцатой роты сгорели дотла вместе с так и не дочитанным детективом. Я не знал, куда мне идти. По базе деловито ходили люди, и только я брёл, ни о чём не думая.

— Получил награду и стал героем, которому всё можно? Можно пинать товарищей и не замечать их? — раздался знакомый голос.

Обернувшись, я увидел летящий в меня кулак. Почувствовал, как моя левая нога уже пришла в движение. Не успев подумать, я оказался перед выбором: сражаться или нет? Если я нажму на кнопку где-то в глубине мозга, то включатся натренированные рефлексы, и моё тело начнёт двигаться с точностью робота на фабричном конвейере.

Сместить центр тяжести движением левой ноги, плечом сбить кулак с пути, шагнуть к противнику правой ногой, схватить за локоть, ударить в бок своим локтем. Всё это я мог сделать на одном дыхании. Проработав этот план действий в голове, я понял, что таким ответом сломаю незадачливому противнику ребро, и решил молча пропустить удар. Всё равно он в худшем случае грозил мне фингалом.

Кулак попал в цель. Больно.

Повинуясь инерции, я отступил на шаг и упал на задницу. На этот раз я принял удар по всем правилам. Если уйду из армии — смогу работать боксёрской грушей.

— Может, ты и гений, но нехер зазнаваться. Слышал меня, мудило?!

— Отстань от него.

Я поднял голову. Передо мной стоял Ёнабару с таким видом, словно хотел ударить меня снова, но ему мешала девушка в серой рубашке бронепехоты. Её левая рука была в белоснежной повязке, свисавшей с шеи. Сочетание серого и белого резало глаза. Наверное, это и была подружка Ёнабару, о которой он рассказывал. К счастью, они оба пережили битву.

Никто и никогда не смотрел на меня как эта девушка. Это был взгляд человека, которого заперли в одной клетке с медведем или который увидел сорвавшегося с цепи льва. На людей так не смотрят.

— Ходит тут, будто, сука, самый главный!

— Я сказала, отстань.

— Пойдём уже.

Ёнабару ушёл, оставив меня сидеть. Я встал и отряхнул пыль. Болела челюсть, но несерьёзно. Особенно по сравнению с дырой в сердце, которую оставила смерть Риты.

— Врезал тебе, да? — послышался голос Феррела. Он, как обычно, хмурился так, что на лбу будто бы появлялась бронепластина.

— Ты видел?

— Извини, не успел вмешаться.

— Ничего.

— Не злись на него. Он слегка не в себе из-за смерти товарищей.

— Я видел труп Нидзё.

— В нашем взводе погибло десять. По всей базе, говорят, точно за три тысячи, но официальных цифр пока нет. Знаешь красотку из второй столовой? Забыл, как зовут. Она тоже того.

— Ясно…

— Я тебя не обвиняю. Ну, нельзя спасти всех, что теперь.

Я промолчал.

— Кстати, ты её хахаля тоже пнул. И не только.

— Не только?

— Не только.

Феррел намекал, что в пылу боя я и его успел пнуть. Увы, я этого совершенно не помню. Похоже, в бою Кэйдзи ни с кем особенно не церемонится. Как знать, вдруг это я виноват в переломе у подружки Ёнабару. Пинок в бронекостюме — очень мощный удар, у неподготовленного человека от него даже разрыв селезёнки может быть. Не удивлюсь, если Ёнабару разозлился на меня, испугавшись, что она умрёт.

Я считаю, пусть ценит этот страх. Он поможет ему выживать в будущих сражениях. Вряд ли Ёнабару захочет дальше дружить со мной, но для меня он всё ещё друг…

— Прости.

— Забей. — Феррел не просто не сердился — я видел в его глазах благодарность. — Где ты учился двигаться в бронекостюме?

— У тебя, сержант.

— Шутки шутишь? Во всей Японии нет человека, который мог тебя так натренировать. У нас одни только бестолочи, которые вместо строевой подготовки на сямисэнах бренчат.

Сержант Бартоломеу Феррел — ветеран многих битв. Он повидал на своём веку действительно сильных бойцов и прекрасно понимает, что без моего пинка мог расстаться с жизнью. Ему известно, что молокосос Кэйдзи Кирия достиг невероятных высот боевого мастерства и что в экстремальных боевых условиях на вершине иерархии стоят самые сильные люди. На самом деле Феррел и правда обучил меня основам, но я не стал углубляться в подробности, понимая, что всё равно ничего толком не объясню.

— Кстати, коротышка из американского сектора тебя разыскивает.

Что ещё за коротышка? Шаста Рейл? Но ведь мы с ней виделись только в офицерской комнате, она меня практически не знает. Все Шасты, с которыми я разговаривал ради топоров, исчезли в прошлых витках петли.

— Куда переселили нашу роту? И что с ангаром? Я хочу проверить свой костюм.

— Только вышел с гауптвахты — и уже тянешься к костюму? Ну ты и кремень.

— Да брось.

— Твой бронекостюм утащили к себе американцы. Да, коротышка тоже была, когда его забирали.

— Для чего им мой костюм?

— Наверху на тебя уже строят огромные планы. Может, переведут в американское отделение.

— Серьёзно?

— Кто-то должен заменить Боевую Суку. Я думаю, ты с этим справишься.

Сержант похлопал меня по плечу. На этом мы расстались. В поисках Шасты и своего бронекостюма я направился в американский сектор базы. Дороги и казармы так сильно пострадали от пожаров, что трудно было сказать, где проходила граница. Мускулистых постовых тоже не было.

Я нашёл бронекостюм в ремонтном ангаре. Вместе с Шастой, конечно же. Какая-то сволочь нацарапала на одной из бронепластин: Killer Cage. Видимо, это теперь моё прозвище. Не ожидал, что меня начнут называть другим именем так же быстро, как Риту Вратаски — Боевой Сукой. Значит, буду Киллером Кейджем — прекрасное прозвище для выродка, который убил своего товарища и забрал себе всю славу. Приятно, что нашёлся порядочный человек, который сообщил мне эту радостную новость. Мир не без добрых людей.

— Я следила за ним не отрывая глаз, но стоило на секунду отвлечься… Простите.

Судя по всему, Шасте не впервой присматривать за чужими бронекостюмами. Может, она и за костюмом Риты так следила?

— Не страшно, расслабься. Это ты меня искала, правильно?

— Я должна отдать вам ключ от офицерского люкса.

— Ключ?

— Рита оставила его мне и велела, чтобы я не впускала никого, кроме неё или вас. Держать комнату запертой все три дня было очень сложно… Мне пришлось нарушить несколько правил.

Я забрал ключ-карту из протянутой руки Шасты.

— Сразу скажу, там на входе кое-что есть, но вы не обращайте внимания!

— Спасибо.

— Не за что. Это единственное, что я могла сделать.

— Ответишь мне на один вопрос?

— Да, что?

— Почему Рита выбрала этот цвет бронекостюма? Она не любила красный. У неё была какая-то причина?

— Она говорила, что хотела быть заметной, хотя я никогда не понимала, для чего выделяться на поле боя. Она ведь делала себя идеальной мишенью…

— Ясно. Стать мишенью? Здорово придумала.

— Может быть, мне навинтить на ваш бронекостюм рога?

Судя по тому, как поёжилась Шаста после этих слов, я в ответ скорчил чересчур страшную рожу.

— Я просто шучу! Не злитесь!

— Не злюсь. Извини, что напугал. Спасибо за ключ. Пойду, осмотрю комнату.

— И ещё…

— Что?

— Я не уверена, могу ли к вам обращаться… Можно задать один вопрос?

— Давай, я не против.

— Вы старый знакомый Риты?

Я горько улыбнулся. Шаста опять напряглась.

— Извините, я спросила не подумав!

— Тебе не за что извиняться, вопрос как вопрос. Но нет.

— Нет?

— Мы познакомились вчера.

— Понятно… Да, мы ведь только-только прибыли на базу. Ну и глупости я спрашиваю!

От Шасты я направился в башню офицеров и медленно открыл дверь опустевшей комнаты.

Дверной проём был замотан жёлтой лентой BIOHAZARD. Под ногами валялись огнетушители, пол был засыпан порошком. Видимо, это она и имела в виду под нарушением правил. Сейчас, когда база заражена токопроводящим песком, все силы брошены на очистку основных объектов, а до этой комнаты руки дойдут нескоро. Умно́ придумала!

Я вошёл. В спёртом воздухе уже не осталось запаха Риты Вратаски. Сдувшаяся сумка валялась там же, где её бросили. Кофемолка и походная горелка были немыми свидетелями, что когда-то она здесь жила.

Было видно: она почти не успела пожить в этой комнате. Рита в основном пользовалась казёнными вещами, а из личного у неё был разве что кофейный набор. Разумеется, никаких записок она мне не оставила. Сентиментальность была ей чужда. В кружке на стеклянном столе ещё осталась чёрная жидкость. Сваренный Ритой кофе.

Я прошёл по полу безлюдной комнаты и взял кружку в руку. Чёрный кофе уже застоялся и остыл до комнатной температуры. Я вздрогнул, и по жидкости пробежала рябь. Наверное, это и есть вкус твоего одиночества. Теперь я его понимаю.

Ты была лишь пешкой, а теперь этой пешкой буду я. Мы фальшивые герои, которые нужны этому миру. Вот почему нас так охотно бросают в безнадёжные битвы, в кровь и порох. Но даже это не заставило тебя возненавидеть мир. А значит, и я должен быть не хуже тебя.

Даже если меня забросят в толпу врагов с севшим аккумулятором и одним топором, я всё равно выйду победителем. Кэйдзи Кирия уже пережил больше передряг, чем сильнейшие воины в истории. Моё тело знает, когда выстрел из автомата помогает выжить, а когда всего один неловкий шаг приводит к смерти. Я могу воевать с закрытыми глазами, и всё равно ни один выстрел мимиков даже не поцарапает мой костюм.

Обещаю тебе: пока я здесь, человечество не проиграет. Возможно, война растянется на десятилетия, но победа будет за людьми. Вот только ты этого не увидишь. На пьедестале победителей не будет единственной женщины, которую я хотел защищать.

Я посмотрел через разбитые стёкла на небо, чувствуя, как мои глаза становятся влажными. Я решил не проливать слёз из уважения к товарищам и дорогим мне людям, которым ещё предстоит погибнуть. Я стану оплакивать тебя только после окончания войны. Сквозь пелену влаги и трещины я вдруг увидел облако, окружённое ясным небом. Вот он, долбанный синий цвет, цвет надежды. Моё тело впитывало синеву, словно изголодавшаяся по воде губка.

Ты ненавидела одиночество, но решила ночевать одна, чтобы не видеть лиц идущих на смерть товарищей. Тебе так долго приходилось сражаться в нечеловеческих условиях, что ты начала забывать, сколько добра в тебе было. Ты никому не желала смерти. Красный цвет останется твоим и только твоим. Я сохраню его для тебя, хоть ты уже и не вернёшься. Мой бронекостюм будет синим. Я покрашу его в цвет неба, ведь во время нашей первой встречи ты сказала, что это твой любимый. Я буду единственным из миллиона, все враги начнут узнавать ясный цвет моего костюма и выбирать меня мишенью.

Я медленно выпил последний кофе, который приготовила моя недолгая знакомая, ощущая как навевающий печаль аромат, так и сине-зелёную плесень, уже выросшую на поверхности.