Этот эпиграф для моей книги придумал мой друг Максим, который занимается телевидением и прекрасно мыслит образами.

Действительно, неплохо бы понять, из чего я выскочил. А выскочил я из своей теперь уже прошлой украинской жизни — меня выдавила из неё большая политика. Чужая неуёмная жажда власти.

Представьте себе, что у вас всё хорошо. Трёхкомнатная квартира в Киеве, машина, работа — причём любимая работа. Вы возглавляете редакцию информационного сайта, который быстро поднялся в рейтинге самых читаемых из шестого десятка в третий. За четыре года после 2014-го не было никаких претензий со стороны государственных органов Украины, хотя ваш сайт своим брендом «РИА Новости — Украина» даёт отсылку к крупнейшему информационному агентству России. Хорошие, дружеские отношения в коллективе.

Несмотря на то что, как говорит официальная пропаганда на Украине, идёт четвёртый год войны, претензий ни к вашему изданию, ни к вам нет. Есть, конечно, некоторые личные проблемы. Например, жена Ирина — коренная москвичка — хотя и жила на Украине в течение нескольких лет, так и не смогла привыкнуть к атмосфере истеричной русофобии. Она косметолог, и некоторые клиентки, услышав её характерный московский выговор, цедили сквозь зубы: «Ну конечно, москали у нас Крым отняли».

Все её попытки объяснить, что она лично ничего ни у кого не отнимала, заканчивались ничем. В итоге Ирина не выдержала и уехала.

Были и другие сложности. Например, друг детства, одноклассник, в 2014 году, после референдума о присоединении Крыма к России, перестал поздравлять с днём рождения, прислал СМС: «Встретимся после войны».

Да, компания, с которой в течение почти восьми лет ходил каждое воскресенье в баню, в 2014 году распалась на две части. Один из отколовшихся заявил прямо: «Мы не можем мыться с вами в одной бане. Вы — ватники, а мы — патриоты». Хотя в бане разговоров о политике было мало, в основном о футболе.

Были и более серьёзные проблемы. Так, 9 мая 2018 года один из моих друзей, глава киевского представительства Россотрудничества, шёл к памятнику героям Великой Отечественной возлагать цветы. По пути некие «радикальные патриоты» облили его зелёнкой. Зелёнка попала в глаза, обожгла сетчатку — возил друга к врачу, все обошлось. Да, нам мешали нормально работать — всех корреспондентов редакции лишили аккредитации в Раду и министерства, не пускали на пресс-конференции в госучреждения. Ничего, мы справлялись.

Но при этом хотелось верить, что этот угар национализма пройдёт и всё будет хорошо. Так было до тех пор, пока в один прекрасный — или, наоборот, не очень — день в половине девятого утра, когда я вышел из дома на парковку, два бойца подразделения силовой поддержки СБУ не провели мое показательное задержание. Маски в пол-лица, камуфляжные майки — май, Киев, жарко. Человек в штатском при них оказался следователем СБУ, предложил войти в квартиру для обыска. Я без адвоката входить отказался.

Некоторое время мы спорили, входить — не входить. Следователь понял, что меня не переспорить, скомандовал бойцам: «Пошли». Силовики закрутили мне руки, втолкнули в лифт и повезли на третий этаж, к моей двери. Так начались те 15 месяцев, что я провёл в тюрьмах Киева, Херсона и Одессы.

Только потом я узнал, что это был, наверное, самый громкий из всех политических арестов в 2018 году, а может быть, и за всё время правления на Украине Петра Порошенко.

В момент, когда в моей квартире проходил обыск, в центральном офисе СБУ уже шла пресс-конференция. Там звучали рассуждения о моей подрывной деятельности, о «разветвлённой сети». Тогда же многочасовые обыски прошли в редакции, в офисе представительства «РИА Новости» в Киеве, дома у двух моих коллег. На допрос по моему делу почти сразу вызвали около 20 человек. Мало того, прошли обыски в квартирах моих отца и матери в Днепропетровске — обоим хорошо за 70 лет. Позже выяснится, что всего было проведено 10 обысков в день моего ареста и отснято более 50 часов оперативного видео. Даже по юридическим адресам пытались провести обыски!

Только потом, уже в тюрьме, я соотнёс эти события с тем, что как раз 15 мая 2018 года открылся Крымский мост. Путин проезжал по нему в большегрузном КАМаЗе, а в моей квартире и домах моих коллег шли обыски и звучали первые заявления об обмене. Всё это напоминало какое-то шоу. Какой обмен? Ведь в отношении меня даже не было выдвинуто никакого конкретного обвинения, чтобы как-то легализовать все подозрения в подрывной деятельности, да и сам арест де-юре и де-факто еще не произошел… а меня уже предлагают на кого-то обменять! Впрочем, на кого, выяснилось очень быстро. Накануне, 14 мая, украинец Олег Сенцов, сидевший в российской тюрьме по обвинению в подготовке террористического акта, начал многодневную голодовку. Сообщения о голодовке, объявленной Сенцовым в колонии, расходились и обсуждались как раз тогда, когда я препирался со следователем СБУ, не соглашаясь входить в квартиру без адвоката.

Ожидал ли я подобного развития событий? Обыски, арест, больше года в тюрьме. Если честно — нет, несмотря на то, что я прекрасно понимал: атмосфера вокруг накалена до предела. Это ощущалось в отношении к журналистам, которые не вписывались в созданную Порошенко машину пропаганды ненависти. Её главный девиз: «У нас же не гражданская, а война с Россией, и мы должны бороться со всем русским». Языком, журналистами, миром…

Я, наверное, не очень тогда прислушивался к своим предчувствиям. Хотя сигналов об обострении ситуации было более чем достаточно. В апреле 2015 года убили моего коллегу и товарища Олеся Бузину. Мы обсуждали с ним новый проект в 2014 году, и я даже хотел видеть его редактором нашего сайта «РИА Новости — Украина». Но не случилось. Олеся убили за его позицию — в том числе и за то, что он называл происходящее в Донбассе «гражданской войной», а не «российской оккупацией» и не «войной с Россией».

Уехал в эмиграцию еще один мой коллега, главный редактор сайта Strana.ua Игорь Гужва. В своё время, после Майдана 2014 года, мы с ним обсуждали, что же будет с прессой на Украине. Он был уверен: ничего хорошего не будет. Все, кто работает в ином дискурсе, чем эта машина ненависти, получат клеймо «сепаров», «ватников», «колорадов», их начнут преследовать. Если Запад осуждал попытки прежнего президента страны Януковича как-то «наехать» или одернуть оппозиционную прессу, то теперь тот же демократический, свободолюбивый Запад будет совершенно спокойно смотреть, как Порошенко уничтожает всё, что хотя бы отдалённо напоминает инакомыслие. Как видим, этот печальный и даже трагический прогноз полностью подтвердился. Отношение Запада к Порошенко было сродни тому, как много лет назад кто-то из руководителей ЦРУ сказал по поводу одного латиноамериканского диктатора: «Даже если он сукин сын, то он наш сукин сын».

Летом 2017-го в Житомире арестовали Васю Муравицкого, который писал для сайта «Украина. ру». Арестовали показательно — в роддоме, где он проведывал жену через пару дней после рождения ребенка. И все же я не очень верил, что такое может произойти со мной. Наверное, оказался наивным человеком — наивность заключалась в твёрдой уверенности, что моя профессия меня защитит. Ведь я работаю профессионально, меня не в чем упрекнуть — факты жестко проверяем, отделяем их от мнений и комментариев. За те четыре года, что работал наш сайт, его ежедневная посещаемость выросла в среднем в четыре раза — в условиях жёсткой конкуренции, под давлением мы всё равно завоёвывали читателя. Претензий со стороны контролирующих органов нет…

Но оказалось, что вовсе не обязательно работать профессионально и очень просто найти мотивы, по которым меня закроют в камере. При этом даже не задумываясь, как это убедительно обосновать в юридическом плане.

И снова 15 мая 2018 года. Обыск в моей квартире шёл около 10 часов. За это время адвокат показал мне несколько комментариев украинских депутатов и чиновников — меня сразу же предлагали обменять на Сенцова. В квартире нашли российские награды, СБУшники очень этому обрадовались, и почти сразу же фото оказались в интернете. Хотя и мне, и тем более следователю и другим участникам обыска по закону было категорически запрещено разглашать какие-либо предварительные его результаты — я за это расписался в протоколе.

После обыска и протокола на меня надели наручники и повезли в одно из зданий Центрального управления СБУ на улице Владимирской. Там я прождал часа полтора-два, пока следователь и прокурор оформляли документы о том, в чём я подозреваюсь. Из «подозрения» (так на Украине называется обвинительный документ) я узнал, что меня обвиняют в публикации статей на подконтрольном мне сайте. Не в написании или подготовке статей, а именно в их публикации. И это тянуло на государственную измену! Стало окончательно ясно, что ближайшую ночь я проведу в изоляторе временного содержания (ИВС) — осталось только гадать, в каком из двух киевских, полиции или СБУ. Адвокат, мой старый приятель, съездил ко мне домой, привёз всё самое необходимое — эти вещи уместились в небольшой косметичке. Я сам попросил его об этом, поскольку был уверен, что проведу в камере ночь, ну, может быть, две, а там всё прояснится. Вот он и взял только то, что стояло на полке в ванной — бритву, зубную щётку, пасту….

И тут следователь нас ошарашил: «Собирайтесь, мы едем в Херсон». Я ничего не понял — почему из Киева вдруг в Херсон?

— Вы невнимательно читали подозрение, — сказал следователь. — Там сказано, что вас задерживают по делу, которое находится в производстве Управления СБУ по Крыму и Севастополю. В связи с этим и производится передислокация в Херсон.

Вот так — мое дело о виртуальном преступлении, совершённом в виртуальной среде, интернете, ведёт виртуальное Управление СБУ по Крыму и Севастополю. Ведь никакого украинского СБУ в Севастополе нет и быть не может! А вот в Херсоне оно есть. Нет преступления — оно только на бумаге, в виртуальном пространстве. И в этой странной виртуальной реальности — реальный я, в наручниках, в машине, которая всю ночь везёт меня в Херсон.

Вот в этот момент я и почувствовал себя косточкой, которую выдавили из айвы, когда стали готовить варенье. Помните, я в самом начале привел эпиграф, придуманный моим другом Максимом? Айва — это Украина с её странными пересекающимися параллельными реальностями. И из этой общей реальности меня выбросили, выщелкнули. И началась совсем другая жизнь, в которой мне ещё предстояло сориентироваться.

…Меня везли в Херсон — я ехал в оперативной машине, а не в автозаке, руки были скованы наручниками, и рядом со мной сидел простой оперативник. Рядом с водителем — тот самый следователь, что проводил у меня обыск и который потом будет руководить всей следственной группой, майор Просняк. Ехали всю ночь, с короткими остановками. Причём оперативник рядом со мной был далёк от вида классического охранника — не очень спортивный, в штатском. Но сразу заявил:

— Со мной не забалуешь, я сначала стреляю, потом разговариваю.

Так он попытался навести на меня страху. В машине я начал понимать — из Херсона в Киев была делегирована огромная группа людей для обысков у меня и моих коллег. Водитель, что меня вёз, второй или третий день спал по три-четыре часа. И я старался разговаривать больше, чтобы этот человек не заснул по дороге — глупо бы получилось….

Мне спать не хотелось совсем — после обыска адреналина в крови хватало на четверых.

Всю дорогу говорил: со следователем — о том, какое специальное учебное заведение он закончил. С охранником — о роли веры в жизни человека. Даже когда приехали в Херсон, в управление, наш диспут продолжался. Охранник оказался ницшеанцем, для которого бог — ум и религии нет. Любой верующий для него — просто слабый человек, который все свои ошибки пытается оправдать верой в бога, не желая сам отвечать за свои поступки. Это доморощенное ницшеанство показалось мне смешным, глупым и недалёким, происходившим только от непонимания того, что значит жизнь человека.

Наверное, очень необычно выглядело продолжение этого ночного разговора с охранником в 9 утра в кабинете, где уже собирались следователи. Похоже, они смотрели на это с недоумением — человека везут арестовывать, а он со своим охранником рассуждает о вопросах веры и безверия. И это в то время, как ему грозит от 12 до 15 лет тюрьмы. Впрочем, тогда я ещё этого не знал, не имел полного представления о том, что меня ждёт впереди…

Теперь о первой реакции на мой арест в России и на Украине. На Украине меня сразу объявили пропагандистом пророссийских идей, почти что «наёмником оккупантов». Конечно, я видел не все украинские новости (первые два дня после ареста — практически без новостей), но из того, что я видел — меня практически никогда не называли журналистом, только «русским пропагандистом». Иногда называли еще главным редактором, чтобы обозначить должность, но журналистом — никогда. Украинские сообщения о моем аресте напоминали пародию на картину Репина из школьного учебника «Арест пропагандиста». Никого не волновало, о чем писал наш сайт, соблюдали мы стандарты журналистики или нет — просто поставили клеймо.

Другой была реакция в России на мой арест. Глава МИД Сергей Лавров сразу же заявил, что «Вышинского на Украине арестовали только за то, что он выполнял свои профессиональные обязанности».

Затем появилось сообщение: «В Кремле считают, что арестованный глава «РИА Новости — Украина» Кирилл Вышинский должен быть незамедлительно освобождён, поскольку его арест является нарушением всех международных норм». Об этом заявил пресс-секретарь президента России Дмитрий Песков в ответ на вопрос украинского журналиста, почему Москва не хочет обменять Вышинского на украинского журналиста Романа Сущенко, приговорённого в России к 12 годам колонии за шпионаж: «Потому что мы считаем, что Вышинский должен быть незамедлительно освобожден. Это не тема для каких-то обменов, это непосредственное нарушение вообще всех международных правил». Он добавил, что арест Вышинского является нарушением принципа свободы прессы, так как «фактически его арестовали за журналистскую деятельность».

Так я стал знаменитостью — моё имя попало в ленты новостей. Вокруг меня закручивалась колоссальная и многоходовая интрига, смысла которой сразу после ареста я еще никак не мог понимать. А сам я в это время сидел в украинской тюрьме в Херсоне.

Есть старое правило — если вы хотите, чтобы главная мысль сказанного осталась в памяти, обязательно закончите ею свой текст или выступление. Что-то в духе: «Карфаген должен быть разрушен!» — так один из римских сенаторов заканчивал все свои тексты. Для него это было важным… Я против любых разрушений. Для меня важно в этой книге рассказать, как журналиста, да что там журналиста — обычного человека выдавила из привычной жизни неуемная жажда власти украинских политиков…

На первом заседании Херсонского горсуда, куда я попал на второй день после задержания, меня не отпускало ощущение: сейчас всё закончится. Самое большее — минут 15 поговорим и разойдёмся. Настроение было романтическое, даже приподнятое. Меня в наручниках вводят в зал суда, вокруг множество моих коллег-журналистов. Щёлкают затворы фотоаппаратов, сверкают вспышки, на меня смотрят объективы кинокамер. Вижу знакомые лица — люди, с которыми я часто работал, кто-то даже делал репортажи по моим заказам.

И вот теперь они видят меня в наручниках, под конвоем, в окружении адвокатов. Прокурор бормочет что-то невнятное. Я заготовил речь — был уверен, что сейчас убедительно выступлю, опровергну весь этот бред, что написали следователи в обвинительном заключении, и судья, конечно же, меня отпустит.

Пришёл мой черёд выступать, и весь романтический настрой растаял, как туман. Я увидел абсолютно безразличные, холодные глаза судьи. Хотя слушал он внимательно, не перебивая. Я всё равно постарался как можно убедительнее высказать свою позицию — глупо лишать свободы за то, что мы публиковали на сайте статьи людей с различными точками зрения. Это немыслимо в любом правовом государстве! Судья вежливо поинтересовался, закончил ли я, не желаю ли что-нибудь добавить к сказанному. И перечеркнул все мои надежды своим решением — лишение свободы на 60 дней.

И вот я в херсонской тюрьме. До сих пор мои представления о жизни «за забором» были в основном книжными или киношными. Лишь однажды, в конце 1990-х, мне довелось побывать в днепропетровской тюрьме, такой же старой, как в Херсоне, тоже построенной в екатерининские времена. Я снимал там сюжет, как «сидельцы» голосуют на выборах — четыре часа работы, и я снова был за воротами тюрьмы.

Теперь я попал в тюрьму надолго. Но в Херсоне мне быстро стало понятно, что ко мне относятся, как к нетипичному заключённому — «на въезде» со мной лично поговорил начальник оперчасти. Сказал, что меня «не стоит смешивать с общей массой», и я буду помещён в камеру для бывших сотрудников силовых структур, буду сидеть с «бээсниками» Так я попал в не совсем обычную камеру. В ней в тот момент было всего пять человек (в других по десятку и больше), и условия, как мне сказали, были лучше.

Честно говоря, я был так растерян, что забыл поздороваться, входя в камеру. Сделал несколько шагов, меня окликнули: «Нужно вымыть обувь». В камере было такое правило — заходя, мыть обувь в закутке у туалета, потом переобуваться и проходить. «Подожди, сейчас придёт старший, он с тобой поговорит», — я сел, чувствуя, что меня внимательно изучают. Уже потом старший сказал, что в камере меня ждали второй день, поскольку в каком-то смысле она была «блатной»: бытовые условия были лучше, контингент приличнее, народу немного, и именно сюда приводили представителей всяких гуманитарных организаций — ООН, Красного Креста и так далее. Так можно было безбоязненно содержать тех, кто под «особым вниманием общественности».

До меня здесь содержались два российских пограничника — сбились и по неопытности за шли на украинскую территорию. Их должны были привлечь к административной ответственности за нарушение границы, но вместо этого предъявили обвинение в агрессии против Украины: они зашли из Крыма и задержались в тюрьме на 11 месяцев. Пограничников обменяли в феврале 2018 года, буквально за три месяца до моего ареста. Побывали в этой камере и другие иностранцы, дожидавшиеся экстрадиции.

Здесь были бойлер и душ, не было перенаселения, как в других камерах на том же этаже. 14 посадочных мест, которые никогда не были заняты «под завязку».

При том что камера была вроде как блатной, именно «блатных» в ней не было. Обычный человек, попавший по какой-то причине в тюрьму, стремится оградить себя от блатной среды — среда эта для него чужая. Блатные не столько сидят в тюрьмах, сколько живут в них, сверяя жизнь не с законами и тюремными правилами, а с «понятиями». Хотя и «понятия» сегодня не догма, но сейчас о другом. В «бээсной» камере мне сразу сказали — здесь живут не по понятиям, а по правилам. Правила эти сформулировал один из соседей по камере, сказал просто: «Если в студенческие годы жил в общежитии, ты и в тюрьме выживешь».

Принципы любого общежития универсальны: если ты уважительно относишься к чужому пространству, не бросаешь грязную тарелку, убираешь за собой, кладёшь на место то, что взял, ведешь себя достойно и порядочно, то будет легче, поскольку и окружающие тебя люди будут относиться к тебе нормально.

Понятно, что все были очень разные, по политической статье в камере я был один. Все остальные по уголовным: обвинения в убийстве, грабеже, разбое, драках. Я почувствовал, что попал в тюрьму с тянущимся за мной большим шлейфом публичности — меня показывали по телевизору. Украинские СМИ рассказывали, что арестован русский пропагандист. Соответственно, я ожидал и со стороны сокамерников отношения как к сепаратисту, «врагу народа» и так далее.

Но ничего подобного — в камере в первую очередь важно, какой ты человек. Как можешь ладить с людьми 24 часа в сутки, ведь тюрьма никогда не спит. Надо быть комфортным в общении для тех, с кем свела судьба. Сравнить это можно с пребыванием на подводной лодке или восхождением на горную вершину. Последнее мне было легче представить, поскольку мой отец — мастер спорта по альпинизму, и последние 10 лет каждое лето мы с ним совершали походы в горы, поднимались на Эльбрус (я на нём был три раза), на Казбек.

Я сравнивал своё нахождение в тюрьме с подъёмом на горную вершину, когда проходишь разные стадии: движение вверх, пребывание на вершине и спуск. В альпинизме есть известное правило: 70 % травм, смертей и прочих неприятных происшествий происходит не на подъёме, а на спуске. Когда поднялся на вершину, кажется, всего достиг, можно расслабиться. Но как раз в этот момент тебя и подстерегает больше всего опасностей.

Вот и в тюрьме я понимал, что не могу определить заранее, когда завершится «подъём» и начнётся «спуск», особенно с учётом того, что вопросы права в моём деле особой роли не имели и справедливого юридического решения ждать не приходилось. Меня арестовали не для того, чтобы судить, а для чего-то другого. Это я отчётливо понял в первые три недели в тюрьме.

Вот я и стал, лёжа по вечерам в койке, представлять, как я двигаюсь по склону Эльбруса, самой знакомой для меня горы. Наверное, со стороны это выглядит наивно или даже глупо, но если в тюрьме не сконцентрироваться на себе, то ни на что другое опереться будет нельзя. Если не абстрагироваться от ситуации, всё время думать: «Я в тюрьме, какой и когда меня ожидает приговор?» — можно просто сойти с ума.

Я стал искать внутреннюю опору, формулировать для себя, для чего нахожусь здесь, что делаю, что мне надо делать, чтобы не впасть в депрессию. Для себя сформулировал это так: я должен выйти из тюрьмы хоть в чем-то лучше, чем был.

В камере три основных занятия: спать, есть и смотреть телевизор. Час в день ты можешь выйти на прогулку — и все. Остальное время надо занимать самому. Выбор невелик, но он есть.

Я решил, что не буду смотреть телевизор. Хотя это было почти невозможно — в Херсоне он работал практически 24 часа в сутки. До того как попасть в тюрьму, я практически не смотрел телевизор, был весь в интернете по специфике своей работы. Исключение делал только для футбола и информации, политических ток-шоу. Из профессионального интереса просматривал украинские информационные каналы, но никогда не смотрел то, что предпочитают обычные украинцы — различные семейные программы, музыкальные передачи. В тюрьме для меня стало настоящей пыткой то, что я увидел по украинскому телевидению. Тем более что телевизор превращался в предмет соперничества среди сокамерников. Их интересы были мне не всегда понятны — как можно восхищаться реалити-шоу «Меняю жену», «Женитьба вслепую», «Хата на тата» и тому подобными. Герои этих шоу занимаются какими-то совершенно идиотскими вещами: меняются женами, ролями в семье, меняют порядок вещей в браке — знакомятся не до ЗАГСа, а после. И ещё обязательный просмотр программы криминальных новостей «Чрезвычайные происшествия» — бесконечные рассказы о том, кто кого убил или ограбил. Мне казалось, что это нонсенс — интересоваться криминалом, сидя в тюрьме. Но деваться было некуда.

Кстати, и свет в камере на ночь не выключался, только вместо центрального включалось дежурное освещение. Несколько раз было и такое, что контролёр, дежуривший в коридоре («продоле» по-тюремному), так называемый «продольный», просто забывал выключить верхний свет — спать приходилось при свете.

Кстати, насчёт тюремного жаргона. Коридор — «продол», камера — «хата», койка — «шконка» и так далее. Я старался не засорять свой язык ни жаргонизмами, ни ненормативной лексикой. Когда находишься в мужском коллективе, среди людей с разным жизненным опытом за спиной, разными имущественными и интеллектуальными цензами, мат становится языком повседневного общения. Я же помнил слова одного из своих преподавателей на филологическом факультете Днепропетровского университета: «Ни один филолог не может отрицать очарования русского мата. Но такими ценностями не разбрасываются, поэтому употреблять его следует уместно и бережно». Это тоже входило в мою программу «Как выйти из тюрьмы лучшим, чем вошел».

В тюрьме больше всего раздражают две вещи. Первая: отсутствие любой привычной бытовой мелочи превращается в проблему. В тюрьме меняется весь быт, вся привычная жизненная структура ломается — даже чайная ложка становится проблемой. Вернее, ее отсутствие — тебе дают еду, возможно, дадут и обычную ложку, но чайной ложки точно не дадут. Да и с обычной тоже в первое время проблема. Да, в тюрьме точно не положена вилка — это запрещенный предмет, поскольку им можно нанести увечье сокамернику. И быт становится проблемой, пока ты не найдешь себе чайную ложку, кружку, чашку, не разберешься со своим постельным бельем. По крайней мере, в тех тюрьмах, в которых я был, постельное белье не выдавали, а если и выдавали, то это была благородная воля моих соседей: «Понимаем, у тебя ничего нет, ты только заехал — на, пока тебе с воли не передадут. Вот одеяло, вот белье, возьми тапочки». Так же дали на первое время ложку, миску, кружку, а дальше уже сам начинаешь обрастать каким-то бытом. Вещи передают с воли родные, что-то через адвокатов.

Новый человек в камере обычно спит на верхнем ярусе двухъярусных нар — это называют «пальмой». Не самое лучшее место — свет постоянно бьёт в глаза. В лучшем случае можно закрыть глаза полотенцем. В первые тюремные ночи дежурный свет в сочетании с постоянно работающим телевизором — в нашей камере по ночам почти никогда не выключался музыкальный канал — плюс навязчивые мысли о том, что сказать адвокату, что передать на волю, что вообще будет завтра — все это создаёт жуткий дискомфорт. И это я еще мягко формулирую — некоторые называли это просто пыткой, психологическим давлением.

На первом ярусе проще — там из простыней делаются «шторы», как раньше делали в поездах. Это и называется «купе» — твоё личное пространство. Там не видно, чем ты занимаешься, можешь спать, читать или молиться. В тюрьме это дорогого стоит.

Второй раздражающий фактор для новичков — невозможность остаться одному. Если, конечно, не сидишь в одиночке — но там за тобой регулярно наблюдают через камеру или в глазок в двери. Поначалу мне это больше всего мешало, постоянное ощущение на себе чьих-то взглядов. Невозможно расслабиться, забыться.

В тюрьме все привилегии — бытовые: отсутствие соседа сверху, прикроватная тумбочка. Эти привилегии приходят со временем. Вопросы, где кому лежать и кому чем пользоваться, у нас решал старший по камере. У блатных — «смотрящий».

Выполняя свою «программу движения вверх», я решил больше читать, заменяя этим телевизор. В херсонском следственном изоляторе не было библиотеки, ее закрыли и раздали книги по камерам. И у меня в камере были четыре полки с книжками. Книжки, конечно, были подобраны, на первый взгляд, странным образом: юридическая литература (кодексы, их толкования, то, что помогает писать ходатайства, апелляции и прочее), книги на религиозную и эзотерическую тему, классика. С кодексами понятно — каждый в тюрьме поневоле становится юристом. Про религию и эзотерику я нашел для себя такое объяснение — любой человек, попадающий в тюрьму, где-то глубоко внутри ощущает это как поворот судьбы, как мистическое событие за гранью рациональности. Если ты не виноват, то непонятно, почему в тюрьме, а если виноват, все равно странно — есть же и другие виноватые, которые не попали в тюрьму, а ты уже здесь. Поэтому и хочется прочитать больше про другие силы, судьбу… А на кого еще надеяться — на прокурора или судью?! Ну и, конечно, в тюрьме много мыслей о Боге.

Была и художественная литература — рядом с какими-то бульварными детективами стояли «Крестный отец» Марио Пьюзо, Пушкин, «Война и мир» Толстого, «Преступление и наказание» Достоевского. Позже мне в камеру передали Джека Лондона, О'Генри, книги Стругацких.

Федор Михайлович почему-то не пошел — «Преступление и наказание» «ушло» к соседям, у которых вообще ничего не было. Я начинал перечитывать «Братьев Карамазовых» — не смог, слишком мрачно оказалось для тюрьмы. Зато «Война и мир» перечитал запоем и за три недели. Я читал роман Толстого в самое трудное для себя время — первые два месяца тюрьмы, когда было совершенно непонятно, куда всё повернётся, сколько меня будут держать здесь. И в ситуации неопределённости мне очень помогла большая сага о семьях, людях, попадающих в непростые жизненные ситуации. И самое главное — как они меняются, что происходит с их характерами. Ведь чем велик Толстой и чем вообще настоящая литература отличается от графоманства? Для меня тем, что видит человека в развитии, показывает, как жизненные обстоятельства могут менять его характер. Человек же не стабильная субстанция — родился героем и таким живёшь. Или наоборот — трус по рождению и навсегда. Мы формируемся в детстве, затем как-то меняем свои представления о жизни, меняемся сами. Герои того же Толстого тоже меняются, но при этом остаются в чем-то неизменными — и мне было страшно интересно следить за этими людьми. Я только теперь по-настоящему понял смысл знаменитого толстовского изречения: «люди как реки». Русло может меняться, но вода течет — где-то мутная и грязная, где-то чистая и прозрачная…

Ну и понятно, чтение, которое просто занимало время и отвлекало от всего происходящего вокруг, своеобразное погружение в детство и юность: «Северные рассказы» Д. Лондона, «Одиссея капитана Блада» Р. Сабатини, «Трудно быть богом» Стругацких. Я перечитывал и вспоминал запахи, звуки, когда читал эти книжки на балконе своего дома в Днепропетровске. Такой якорь, привязывающий к родному дому.

Книги Джека Лондона и О'Генри — особое чтение. Это проза людей, как мне казалось, никогда и нигде не падавших духом. О'Генри сидел в тюрьме, Джек Лондон мыл золото и валил лес на пределе человеческих возможностей. Мне было важно еще раз убедиться, что даже в самых экстремальных ситуациях люди могут найти в себе силы что-то изменить и, самое главное, остаться собой. И вообще я пришёл к выводу, что существует некая «магия изолированного мужского коллектива» — лучшие рассказы о мужском характере пишут те, кто в таком коллективе побывал.

В Херсоне мне попался «Фаворит» Пикуля, как раз про времена, когда Потемкин осваивал Новороссию и строил этот город. Там есть замечательная цитата из письма Екатерины своему фавориту: «Свет мой, Гришенька, когда будешь закладывать новые города, первым делом строй церковь и тюрьму». Не знаю, придумал это Пикуль или так было на самом деле, но в Херсоне церковь стоит прямо напротив тюрьмы. До церкви я не дошел, только видел ее из окна, когда проезжал мимо на суд. В этой церкви бывал мой отец, когда приезжал ко мне на свидания. Херсонская же тюрьма одна из самых старых на Украине, прямо по классику, «времён потёмкинских и покоренья Крыма» — об этом я ещё расскажу отдельно.

Чтение книг помогало. Позже я попросил передать мне учебник английского языка, чтобы освежить свой университетский курс, затем пробовал читать и книги на английском. Во время прогулок начал тренировать память, учил наизусть стихи — мне с детства это было не очень легко.

Если говорить о каких-то важных для меня строках в тюрьме, то это были строки из «Гамлета» Пастернака. Мне казалось, что там всё сказано абсолютно точно про человека в кризисной ситуации. Сначала отчаянная просьба: «Если только можно, Aвва Oтче, чашу эту мимо пронеси». А затем простое понимание: «… но продуман распорядок действий, и неотвратим конец пути». Для меня это означало, что закончился один, достаточно простой и легкий период моей жизни и начинался другой. И еще более ясное в тот момент: «Я один, все тонет в фарисействе. Жизнь прожить — не поле перейти».

Но были и строки для оптимизма, которые мне прислал мой киевский друг буквально в первые месяцы. Это был Ю. Визбор: «Спокойно, дружище, спокойно, И пить нам, и весело петь. Еще в предстоящие войны Тебе предстоит уцелеть. Уже и рассветы проснулись, Что к жизни тебя возвратят, Уже приготовлены пули, Что мимо тебя просвистят». Я знал, что до расстрела точно не дойдет. К тому же у меня была цель — выйти и добиться справедливости, как это ни наивно звучало в тот момент.

Кроме того, я понял, что если раньше был типичным офисным работником, то с момента ареста перестал им быть. Раньше я был человеком, который проводил по три планёрки в день, пересаживался из одного кресла в другое и не злоупотреблял физическими нагрузками — в лучшем случае два-три раза в неделю плавал в бассейне или в выходные ездил на велосипеде. Теперь, когда возможностей резко стало меньше, я решил, что нужно больше заниматься физическими упражнениями. В Херсоне условия для этого были ограниченными: в камере — приваренная к косяку перекладина, для прогулок — дворик шесть на восемь, а иногда и два на шесть метров. Особенно не побегаешь, но можно ходить, к тому же во двориках были турник и брусья. Сначала мне казалось, что всё будет, как в американских фильмах — заключённые во время прогулок качаются гантелями и штангой, играют в баскетбол или футбол. Ничего подобного — только маленький дворик, единственное преимущество которого перед камерой в том, что над головой нет потолка (так было в Херсоне). Дышишь свежим воздухом и видишь небо, пусть даже и зарешечённое.

В камере со мной были люди, которые совсем не выходили на прогулку или выходили один-два раза в месяц, остальное время сидели в помещении. Я их не понимал, старался выходить каждый день. Вместе со мной сидел парень из Херсона, мастер спорта по тайскому боксу — он занимался каждый день, даже бегал по дворику, поднимая пыль. Подсказывал, какие упражнения и как лучше делать. Я отжимался, приседал и подтягивался — поначалу было непросто. Но, как говорил мой отец, главное во всём — регулярность и постепенность. Сначала висел на турнике, потом стал наращивать количество подходов и подтягиваний. В конце заключения, уже в Киеве, ставил себе цель за время прогулки подтягиваться 52 раза — по количеству своих лет. Получалось.

Отдельный вопрос в тюрьме — это еда. В Херсоне первое время у меня не было никаких передач. Приходилось есть, что называется, с «продола», что приносят в камеру баландёры. В культовом советском фильме «Джентльмены удачи» есть фраза: «В тюрьме сейчас ужин — макароны». В камере, когда смотрели этот фильм, такое выражение казалось никчемным и глупым — макарон мы не видели ни разу. Стандартная еда в украинской тюрьме — это каша, как правило, пшеничная или пшённая. В обед нечто жидкое, что называется борщом или супом. Это только название, на деле — просто жидкость с какими-нибудь овощами.

Кашу подавали с «подливой» — переваренные мелко порубленные куски курицы вместе с костями и потрохами. В камере такое сразу не употребляли — дважды промывали кипятком, потом пытались отделить мясо от костей. Только после такой обработки и сепарации каша, в которой не было ничего, смешивалась с этим мясным крошевом и заправлялась кетчупом или специями, поскольку без специй такое варево есть невозможно.

С «продола» питались только от безысходности — те, кому никто не помогал с воли. Лучше, конечно, таких блюд в пищу не употреблять. Пребывание в тюрьме — само по себе стресс, то есть удар по организму. Если ещё усугублять его тюремной едой, то могут возникнуть очень серьёзные проблемы со здоровьем. Мне это сразу же объяснили.

Самые универсальные продукты в тюрьме — каши быстрого приготовления или вермишель. Лучше всего овсянка, которую достаточно залить кипятком. Второе место у «Мивины», лапши за 3 минуты. Это так, на скорую руку. Когда уже обустроил быт и обзавёлся собственной посудой, то старался питаться тем, что передавали адвокаты или присылали родственники. При этом приходилось приноравливаться и обходить массу различных тюремных запретов.

В первую очередь это запрет на всё колющее и режущее — научился в камере резать хлеб и колбасу заточкой, в течение 10 месяцев не видел ни одного ножа. Пользовался черенком от ложки с заточенным ребром, который тщательно прятался, поскольку заточка — предмет по определению запрещённый. Обогревательные и нагревательные приборы, разумеется, тоже запрещены — кроме кипятильника или чайника. Тут начиналась игра между теми, кто прячет и кто ищет — и то, и другое можно делать по-разному. Можно не очень прятать, зная, что даже если найдут, оставят — охранники и опера тоже люди, есть какие-то негласные договоренности. Если установить с ними нормальные отношения, как правило, финансовые, то решать можно любые проблемы, хотя чувство дискомфорта полностью, конечно же, не исчезает. А можно и тщательно прятать, но если стоит задача найти — то все верх дном перевернут, не раз придут, но найдут обязательно. Обыски — это тема для отдельного разговора.

В тюрьме я начал вести дневник — большая тетрадь в клетку — и назвал его «Мысли в клетку». Вот некоторые из моих первых внесённых туда впечатлений и наблюдений.

• В тюрьме ничего нельзя откладывать «на потом» — «потом» может не наступить. Логика здесь может не сработать, причинно-следственные связи тоже — просто можно не знать всех реальных причин, которые влияют на происходящее с тобой и то, почему «потом» не наступило.

• Тюрьма приучает к тому, что тебе не будут сочувствовать и сострадать, к обыденности ненависти по отношению к тебе. Так, в обычной жизни, вроде и не за что тебя ненавидеть, но в тюрьме, как повелось, «невиновных нет».

• Не нужно воспринимать тюрьму как наказание, особенно если ты не виноват, — это просто новые жизненные обстоятельства. Новый быт, новые люди и новые обстоятельства с новыми возможностями. Есть шанс сделать то, что не сделал раньше — прочитать, изучить, осмыслить, найти в себе.

• О делах в тюрьме не говорят — у всех свои проблемы. Сближают ценности, а не цена украденного.

• Важно выбрать — ты здесь живёшь или готовишься к новому этапу в своей жизни. Если живёшь — ты «чёрный», то есть профессиональный уголовник. Если для тебя это этап — ты просто другой.

И ещё я понял, что украинская тюрьма — это зеркало абсурда, возникшего после 2014 года.

Простая мысль — жить можно везде, и в тюрьме тоже. Главное решить для себя — ты хочешь просто жить или даже в этих условиях ты хочешь что-то узнать о жизни новое, понять что-то в себе и окружающих, взглянув на все вокруг с новой стороны. Я выбрал второе.

Все, с кем я говорил во время заключения, да и после освобождения тоже, спрашивали об одном — в чём меня обвиняют? Что я такого сделал, что должно было потянуть не меньше чем на 12 лет? Это самое главное, и ответ, казалось бы, должен лежать на поверхности. Но в моём деле всё оказалось очень непросто.

Первое, что я услышал от следователей — и о чём было объявлено СБУ в день моего ареста — меня подозревают в государственной измене. В Херсонском суде мне предъявили обвинение по части 1 статьи 111 Уголовного кодекса Украины. Заглянем в УК Украины.

«1. Государственная измена, то есть деяние, умышленно совершенное гражданином Украины во вред суверенитету, территориальной целостности и неприкосновенности, обороноспособности, государственной, экономической или информационной безопасности Украины: переход на сторону врага в условиях военного положения или в период вооруженного конфликта, шпионаж, оказание иностранному государству, иностранной организации или их представителям помощи в проведении подрывной деятельности против Украины».

Мне из этого букета досталось «проведение подрывной информационной деятельности».

Выразилось это якобы в «оправдании аннексии Крыма Россией» и «информационной поддержке террористов на временно оккупированных территориях Луганской и Донецкой областей». Дальше — еще большая галиматья про «вовлечение в подрывную деятельность журналистов и других украинских граждан» и «наполнение украинского медиапространства искажённой информацией». У меня дома и в редакции шли обыски, а СБУ в это время сообщало о «раскрытии сети медиаструктур, которые Москва использовала для ведения “гибридной войны”» против Киева. Виктор Кононенко, в то время заместитель главы СБУ, заявлял: «Установлено и задокументировано, что весной 2014 года Вышинский получил задание из Москвы отправиться в Крым для проведения подрывных информационных акций. В то время, когда на площадях наших городов прощались с погибшими на востоке страны воинами, здесь, в центре Киева, готовились материалы о том, как Вооружённые силы Украины обстреливают мирный Донбасс».

В Крыму весной 2014-го я не был — в то время в Киеве я как раз только вступал в должность главного редактора «РИА Новости — Украина», было не до поездок. Что касается обстрелов мирных городов Донбасса, так это был секрет Полишинеля — с 2014 года их регулярно фиксировала миссия ОБСЕ, мы лишь писали о том, как жители Донбасса живут в условиях войны и что они об этом думают. Поэтому пафос эсбэушного чиновника был явно адресован тем, кто просто терял чувство реальности от ненависти, услышав бессмысленные, но трескучие фразы про «гибридную войну», «руку Москвы» и прочую пропагандистскую ерунду.

Потом появились и «вещественные доказательства» моего участия в «гибридной войне»: из моей банковской ячейки извлекли документы, которые я там хранил (среди них трудовой договор с МИА «Россия сегодня»), деньги и «предмет, похожий на пистолет». Им оказался… ржавый «браунинг» образца 1906 года. Все это приобщили к делу и предъявили мне еще одно подозрение по статье 263 УК Украины в незаконном приобретении и хранении огнестрельного оружия и боеприпасов. Все, естественно, было «приобретено у неустановленных лиц» и при «неустановленных обстоятельствах».

«Странно, что у Вышинского нашли не танк», — иронично высказались по этому поводу коллеги из «РИА Новости».

Со временем обвинение разрасталось, и уже весной 2019-го, когда дело всё же дошло до суда, меня обвиняли в совершении тяжких преступлений по пяти статьям Уголовного кодекса Украины:

статья 109 — действия, направленные на насильственное изменение либо свержение конституционного строя или на захват государственной власти;

статья 110 — посягательство на территориальную целостность и неприкосновенность Украины;

статья 111 — государственная измена;

статья 161 — нарушение равноправия граждан в зависимости от их расовой, национальной принадлежности, религиозных убеждений, инвалидности и по другим признакам;

статья 263 — незаконное обращение с оружием, боевыми припасами или взрывными веществами.

Поэтому в апреле 2019-го на стол судьям в Подольском суде Киева лег уже многостраничный документ. И начался спектакль из репертуара театра абсурда под названием «зачитывание обвинительного акта». Три прокурора, путая слова и коверкая ударения, по очереди монотонно бубнили, уткнувшись в текст. За две с лишним недели они осилили всего 34 страницы, не добравшись и до половины документа. Всего страниц было 79.

В судебном заседании постоянно объявлялись перерывы. Конвоиры старались поскорее увести меня из зала суда, чтобы не дать возможности высказать своё мнение коллегам-журналистам. Их собралось немало, и все хотели услышать мои комментарии по поводу обвинений прокуратуры. Но ни прокуратура, ни СБУ не могли допустить моего общения с коллегами — им это было невыгодно и не нужно. Заказчики моего уголовного преследования хорошо знали главный закон эффективной пропаганды — отсутствие второй точки зрения. Ничего, кроме обвинения, никаких комментариев от противоположной стороны.

Я все же решил сказать своё слово и написал текст, который в конце апреля появился на сайте «РИА Новости». Там я изложил свой взгляд на основные обвинения СБУ в мой адрес. В детали не погружался, они требовали отдельного разговора.

Итак, согласно основному обвинению, на посту главного редактора сайта «РИА Новости — Украина» я занимался не журналистикой, а проводил «информационные спецоперации в интересах Российской Федерации». В рамках этой «нежурналистской» деятельности под моим руководством на сайте публиковалась не объективная и достоверная информация, а статьи «антиукраинской направленности». Их было 72, которые были опубликованы начиная с весны 2014-го и в течение всего 2015 года, и только пять из них вышли в 2016-м. Вот в общих чертах главная фабула обвинения.

Если кратко высказаться по поводу обвинений СБУ и прокуратуры, то все они содержали откровенные манипуляции, ложь и абсурдную ложь. Можно разобрать их более подробно.

На начало 2018-го я работал журналистом больше 25 лет. Четыре с лишним года, с 2014 по 2018 год, — главным редактором сайта «РИА Новости — Украина». До этого руководил информационными редакциями в Днепропетровске и Киеве, работал в газете, на радио и телевидении. Мои телерепортажи выходили в эфире новостей практически всех крупнейших национальных каналов Украины. В 2006 году я стал собственным корреспондентом ВГТРК (телеканалы «Россия 1» и «Россия 24») на Украине — на эту должность я ушел с поста заместителя главного редактора главной информационной программы «Факты» на украинском телеканале ICTV, который входил в тройку самых рейтинговых каналов страны.

Больше чем за четверть века работы в профессии я прекрасно уяснил: недостоверная информация, опубликованная или вышедшая в эфир, — это провал в работе редакции и повод для серьезных неприятностей. Последствия — возможный судебный иск, опровержение недостоверной информации и чаще всего — требования материальной компенсации за причиненный ущерб. На моей памяти такими исками банкротили редакции крупных изданий. В нашей редакции, на сайте «РИА Новости — Украина» мы всегда тщательно проверяли факты, которые публиковали, боролись за стопроцентную достоверность наших материалов. И нам это удавалось — за четыре с лишним года моей работы во главе редакции «РИА Новости — Украина» не было ни одного судебного иска, требования опровергнуть изложенную информацию или упрека в необъективности. Поэтому считал тогда и считаю сейчас бездоказательными обвинения СБУ, что с первого дня моей работы главредом, то есть с марта 2014 года, я систематически и целенаправленно публиковал на сайте необъективную и недостоверную информацию. Доказательств этого нет и в экспертизах наших текстов, которые провели эксперты СБУ. Мой комментарий к таким обвинениям СБУ один — просто ложь.

Теперь насчёт «антиукраинского характера» 72 публикаций, которые вышли на нашем сайте весной 2014-го, затем в 2015 и 2016 годах. Странное обстоятельство — три года целенаправленно выходят публикации «антиукраинских» материалов на сайте, который входит в тридцатку самых посещаемых информресурсов Украины, но нет ни одной претензии по этому поводу за четыре года (до мая 2018-го) ни со стороны СБУ, ни со стороны Министерства информационной политики Украины.

Более того — в материалах дела есть письмо Мининформполитики, в котором приводится список из 42 сайтов. В их деятельности экспертный совет министерства из нардепов, журналистов и медиаэкспертов прослеживает «антиукраинскую направленность, наполненную деструктивным содержанием». У многих из них посещаемость — менее 100 тысяч в месяц, в то время как у нас в среднем более 1 миллиона в месяц. Антиукраинскую деятельностью этих «карликов» эксперты Мининформполитики заметили — нашу работу, которая, по словам СБУ, продолжалась четыре с лишним года, эксперты таковой, то есть антиукраинской, просто не считали. Как и профильное управление СБУ все те же четыре года не считало нашу деятельность антиукраинской. И вдруг на пятый год, в 2018-м, управление СБУ по Крыму, где велось следствие по моему делу, просто прорвало — «систематически и целенаправленно», «антиукраинская деятельность». И все это — меньше чем за год до президентских выборов, да еще и под хор голосов: «А давайте его на кого-то поменяем…» Очевидно, и не только для меня, что эти обвинения в «антиукраинскости» наших материалов — ложь, призванная оправдать мое содержание в тюрьме. Напоминаю, что к тому времени, когда появился мой текст на сайте «РИА Новости», я находился в застенках уже почти год.

Следователям явно поставили задачу — так слепить образ врага, чтобы никто вообще даже не погружался в уголовное дело. Как в анекдоте: «А у Рабиновича дочь проститутка! — У меня нет дочерей! — Ой, слушайте, мое дело сказать, а дальше вы сами разбирайтесь!» Порошенковская пропаганда была построена на том, что её деятели врали так, как будто вообще никто не выскажет другого мнения по моему делу, не будет анализировать и осмысливать факты. Да, самые массовые украинские телеканалы были у них под контролем, но полный контроль за информацией в современном мире интернета невозможен.

Я с самого момента ареста понимал, что право СБУшников и прокуроров не интересует, это — политическая акция, потому что идти с таким обвинительным актом в суд — если этот суд объективный и политически независимый — глупо. Еще раз вкратце изложу свои «грехи»: согласно обвинительному акту я вёл подрывную деятельность в интересах Российской Федерации. Содержание моей подрывной деятельности — размещение 72 статей в интернете. Конечная цель — уничтожение суверенного государства Украина вплоть до полного его территориального поглощения Россией. Я сижу, читаю это и думаю: «Блин, этот бред кто-то же написал, и он же должен был всерьез считать, что публикация 72 статей в интернете может уничтожить крупнейшее по территории европейское государство! Да, Россия крупнее, но не вся ее территория в Европе. Государство Украина с более чем 250-тысячной армией, 130-тысячной полицией, прокуратурой, СБУ, пограничниками — почти полмиллиона только тех, кто работает на защиту суверенитета и национальной независимости. Я размещаю 72 статьи на сайте «РИА Новости — Украина», потом бы разместил еще немного, опа-шлепа — и государства Украина нет.

Следователи СБУ истребовали в киевском психоневрологическом диспансере справку о том, что за последние пять лет я на учёте там не состоял. То есть, если грубо, у них был на руках документ, что я — не идиот. Но инкриминируют мне совершенно идиотскую идею — захватить и уничтожить Украину при помощи 72 статей в интернете.

Не менее интересный цирк был, когда прокуроры, кое-как завершив перечисление общих обвинений, перешли к деталям. То есть к оценке содержания тех самых 72 текстов, размещённых в течение трёх лет на сайте в «антиукраинских целях».

Чтобы понять, о чем идет речь, нужно знать, что эти тексты делятся на три категории. Первая — новостные сообщения, только факты и цитаты из заявлений и высказываний официальных лиц, экспертов, широко известных спикеров, аналитиков. Это хлеб журналистики, особенно современной. Объективность и достоверность изложенного здесь — на первом месте.

Вторая категория — репортажи или аналитические материалы наших журналистов, рассказывающие о значимых событиях, процессах, проблемах. Репортаж — рассказ нашего корреспондента о событии, на котором может побывать не каждый читатель. Аналитический или проблемный материал — это определенный отбор фактов, осмысление явлений и процессов, а не просто набор информации. Редакция несет ответственность уже не только за достоверность фактов, но и за объективность анализа — подчеркну, что за четыре с лишним года претензий по этому поводу к нашему сайту не было.

Третья категория материалов — комментарии обозревателей или авторов, чей взгляд на события носит не только экспертный, но и личный характер. Именно своей субъективностью такие комментарии и интересны читателю. Очень часто комментарии одного и того же события двумя разными по взглядам обозревателями могут быть диаметрально противоположны. Особенно часто так бывает у нас, в политизированном и чересчур поляризованном украинском обществе, во время глубокого общественного и политического кризиса последних лет. Поэтому на нашем сайте такие субъективные тексты публиковались в рубриках «Точка зрения» или «Аналитика и комментарии». Они сопровождались обязательной ремаркой: «Мнение автора может не совпадать с мнением редакции. Ответственность за цитаты, факты и цифры, приведенные в тексте, несет автор». Видя такую ремарку, читатель понимает — он имеет дело с субъективной оценкой, часто полемического характера, а не просто с изложением фактов. Редакция может не разделять точку зрения автора, но считает важным, чтобы с ней познакомился читатель, — это важно для понимания всего спектра мнений, существующих в обществе. Именно это и называется плюрализм взглядов, даже если взгляды кажутся спорными или неприемлемыми. Это — мировая практика, азбука журналистики в демократическом обществе. От редакции или издания можно требовать ответственности за публикацию недостоверных фактов, непроверенной информации. Но комментарий событий или явлений — ответственность его автора, его субъективный взгляд на действительность, который этим и интересен читателю, а не позиция редакции.

Теперь вернемся к обвинениям, которые СБУ предъявило к текстам, размещённым, как пишет следователь, на «подконтрольном» мне сайте. Их много — напомню, что речь идет о 72 текстах — поэтому приведу только несколько примеров.

Страница 11-я обвинительного акта. Я «при неустановленных в ходе досудебного следствия обстоятельствах» разместил 30.03.2014 на интернет-ресурсе «РИА Новости — Украина» «статью антиукраинского содержания, которая содержала призывы к смене границ территории и государственной границы Украины в нарушение порядка, установленного Конституцией Украины, насильственным изменениям и свержению конституционного строя». Речь идет об информационном сообщении «Крым перешел на московское время».

Это классическая новость о том, что Крым после референдума в марте 2014-го по решению местных властей перешел на московское время, перевел стрелки на два часа вперед и график движения всех видов транспорта на территории полуострова также переведен на московское время. Кроме этого в тексте описываются обстоятельства перехода на новое время и предыстория событий, которые к этому привели. Только информация и фактаж. Но для СБУ и прокуратуры эта публикация — проявление «антиукраинской деятельности». По такой логике любой информационный репортаж и любая новость из Барселоны с митинга каталонцев, требующих отделения, — это призыв к свержению конституционного строя в Испании! Абсурд? Конечно! Ложь? Естественно! Но в моем обвинительном акте такая абсурдная ложь становится реальностью!

Но в нашем тексте про Крым даже этого нет — с точки зрения грамматики русского языка в тексте «Крым перешел на московское время» — ни одного призыва! Кстати, фраза «с точки зрения грамматики русского языка, в тексте призывов нет» придумана не мной — это цитата из заключения СБУшной экспертизы сообщения.

Еще один пример — страницы 14-я и 15-я. Прокуратура и СБУ утверждают, что, «продолжая реализовывать преступный замысел» и «при неустановленных досудебным следствием обстоятельствах», я разместил на нашем сайте статью «История украинских референдумов». Её автор якобы «оправдывает проведение местного референдума в АР Крым и их отделения от Украины» (сохранено оригинальное написание, при котором выражение «АР Крым» почему-то употребляется во множественном числе…) Такая публикация «является проявлением подрывной деятельности… против Украины».

Речь идет о статье политолога и эксперта в области права Юрия Городненко. Она была опубликована на «РИА Новости — Украина» 15 марта 2014 года в рубрике «Точка зрения» с ремаркой «Мнение автора может не совпадать с мнением редакции. Ответственность за цитаты, факты и цифры, приведенные в тексте, несет автор».

В этой статье автор исследует историю проведения местных референдумов на Украине и высказывает свою точку зрения по поводу референдума в Крыму. Читатель, как и редакция, может соглашаться или не соглашаться с мнением автора, но знать о существовании такого мнения читатель имеет право — редакция такое право читателю дает. При этом четко указывая в рамках мировой журналистской практики, что эта статья — личное мнение ее автора, а не редакции. Но для СБУ и прокуратуры такое соблюдение права на свободу слова, мнения и оценок — «проявление подрывной деятельности». Абсурд? Без всякого сомнения! И такого в обвинительном акте — претензий к статьям из рубрики «Точка зрения» с пометкой «Мнение редакции может не совпадать с мнением автора» — воз и маленькая тележка!

И еще один, последний в моём тексте, пример абсурдности обвинений против меня.

Мне инкриминировали (и это есть в обвинительном акте), что я якобы поддерживал сепаратистов, и в доказательство этого приводились статьи, в которых просто описывалось, как живут люди в Донбассе. У нас были новости, где были заявления официальных лиц, в том числе ДНР или ЛНР, но это — нейтральные новости. У нас не было даже никаких развернутых интервью с кем-то из них.

Нашей задачей было показать, каково простым людям находиться в зоне боевых действий. Что они переживают, каким видят будущее своё и своих детей. Об этом рассказывали материалы, размещённые на сайте в 2015–2016 годах, когда в Донбассе было горячо. Вот заголовки только некоторых из них: «Жители Луганщины: «Мы просим военных: уйдите…», «Донбасс в блокаде — ни нашим, ни вашим», «Ни проехать, ни пройти. Транспортная блокада Донбасса и маршруты под обстрелами». Они о том, каково приходилось простым жителям Луганской и Донецкой областей в 2015–2016 годах, честный, прямой и правдивый рассказ об их трудностях, бедах и реалиях жизни. Были и репортажи, и просто информационные сообщения. Новости и бытовые репортажи — именно их мне и вменили как «подрывную деятельность» и «поддержку террористических организаций» на Юго-Востоке Украины.

Кроме этой темы мы писали и об экономической и социальной ситуации в стране. Что пишет прокуратура по этому поводу? Страница 20: «…Перечисленные выше статьи по своему содержанию, независимо от того, правдивую или неправдивую информацию они содержат каждый отдельно (!!!), являются составляющими системы взглядов…» и «статьями антиукраинской направленности». После такого обвинения в акте я, как говорят сегодня подростки, просто «завис». На странице 5 прокурорского акта меня обвиняют в пренебрежении и невыполнении обязанности «подавать для публикации объективную и достоверную информацию» (то есть писать правду), а на 21-й уже пишут, что не важно, правдивую или неправдивую информацию содержат статьи на нашем сайте. Важно, что они просто «антиукраинской направленности». И это всего лишь потому, что в этих и других наших текстах есть утверждения, что «украинская власть во главе с П. Порошенко коррумпирована, олигархична, жестока, безразлична к своему народу, цинична…» (стр. 20). И это тоже «статьи антиукраинского направления», «проявления подрывной деятельности». Абсурд? Да, но очень опасный.

Формулировка, нелепая по своей сути, — «независимо от того, правдивую или неправдивую информацию они содержат» — полностью развязывала руки СБУ и прокуратуре. Принимая её как норму, можно было предъявить претензии кому угодно в прямом смысле слова. В десятках журналистских материалов в украинских СМИ так или иначе говорилось о том, что «украинская власть во главе с Порошенко П. коррумпирована, олигархична, жестока, безразлична к своему народу…» Но на странице 20 обвинительного акта по моему делу это преподнесено как основание для привлечения к уголовной ответственности! И если можно посадить одного журналиста — меня — с таким набором абсурдных обвинений, то почему остальные мои коллеги должны чувствовать себя в безопасности?! Был бы прецедент создан. Да и не только к журналистам это относится — за такие слова половину населения нынешней Украины можно было посадить, включая президента Зеленского — он тоже не раз так говорил про «украинскую власть во главе с Порошенко П.», которая была «коррумпирована, олигархична, жестока, безразлична к своему народу…» во время предвыборной кампании. Посмотрим, что изменится при Зеленском, но раньше он не стеснялся в выражениях в адрес Порошенко. И стал президентом, а я за это же оказался в тюрьме…

А за то, что в одном из опубликованных на нашем сайте материалов содержится критика получения томоса об автокефалии так называемой Православной Украинской Церковью, то сегодня за это можно привлечь и самого… главу раскольнической Украинской церкви Киевского патриархата владыку Филарета, который сначала в ПЦУ вошел, а потом томос раскритиковал и со скандалом из новой автокефальной вышел! Чудны дела твои, Господи!

Всё это было бы смешно, если бы не было так грустно. Политическим заключённым на Украине не легче от того, что все здравомыслящие люди признают нелепость предъявляемых им обвинений.

Я так подробно в этой главе пересказал юридические аспекты моего дела, утомив и себя, и кого-то из читателей, чтобы стала понятной простая и очевидная вещь — про право в моей истории говорить не приходится. Сплошная политика и неуемная жажда власти тех, кто принимал решение о моем аресте.

Меня часто спрашивают после освобождения — почему я отказался от обмена летом 2018 года, ведь тогда бы не пришлось находиться 15 месяцев в заключении. К тому же тем летом я готов был отказаться от украинского гражданства. Чтобы понять, надо ещё раз раскрутить кино с начала.

Я уже говорил в самом начале своего рассказа, что предложения обменять меня появились сразу же, практически в первые минуты ареста. До всякого предъявления обвинения. Выглядело это так: мы с адвокатом сидим в моей квартире, СБУшники проводят обыск и адвокат показывает мне по мобильнику, что в этот момент появляется в информационном пространстве — заявление пресс-службы СБУ о том, что раскрыта широкомасштабная сеть русских пропагандистов, подрывающих основы украинской государственности. Пресс-конференция одного из высших чинов СБУ, на которой он также вещает о «большой сети», поимке «большой рыбы» и прочее. Одновременно следуют заявления пресс-службы Кремля, где есть слова о недопустимости ареста журналиста, то есть меня, за его профессиональную деятельность.

Я понимал, что пока я сижу в своей трёхкомнатной квартире в шестнадцатиэтажке даже не в самом центральном районе Киева, за стенами этой квартиры заваривается большая политическая каша. Уже тогда мне стало ясно, что в моей истории речь будет идти не о законе, а о политике.

Обыск у меня начался в половине девятого утра. А уже в три часа дня пошли заявления знаковых персон Украины и России. Народный депутат Антон Геращенко, тогда советник министра внутренних дел Авакова, своего рода его рупор, прямым текстом заявил, что меня надо менять на Сенцова. Такое же заявление сделал глава пресс-службы Министерства внутренних дел Украины Артём Шевченко. Ирония судьбы в том, что с Артёмом я дважды работал вместе, в одной редакции. Сначала в Днепропетровске, когда я только начинал свою карьеру, он был у меня журналистом в редакции новостей «11-го канала». Затем в Киеве на телеканале «ICTV», где я был выпускающим редактором. Этого парня я знал ещё со студенческой скамьи, и он меня тоже хорошо знал. Мы здоровались, поддерживали отношения, у нас была масса общих знакомых…

Вся эта мешанина — обвинения нет, подозрения тоже нет, но меня уже собираются менять — помогла мне понять, что ради этого всё и затевалось.

В Херсоне вокруг меня тоже создавался соответствующий антураж — я уже говорил, что меня поместили в камеру «бээс», где держали людей, находящихся под пристальным вниманием. Туда было не стыдно привести людей из международных организаций, проверяющих условия содержания заключённых.

Я не говорил в предыдущих главах, что после помещения меня в эту камеру для бывших сотрудников прошел совершенно уникальный персональный шмон — обыск. В принципе, шмоны в тюрьме — явление обычное, даже рутинное. Обыскивают камеры, ищут в них наркотики, телефоны, оружие — все, что запрещено. Но это был шмон особенный! Пришли два майора, несколько офицеров чином пониже, и возглавлял этот обыск представитель центрального управления из Одессы, в состав которого входили тюрьмы Херсона и Николаева. При этом обыскивали не камеру, а только меня и мои нары! Всех остальных вывели из камеры, и целая толпа офицеров осматривала мои вещи (я к тому времени уже немного успел прибарахлиться) — переворачивали матрас и так далее. Такие «почести» новому заключённому можно было объяснить только большим политическим интересом к моей скромной персоне.

Следить за этими политическими играми я мог только одним способом — по сообщениям о самом себе в украинских новостях. Мой арест, моя история, суд по моему делу в Херсоне — всё это было в новостях. Поэтому, когда я вошёл в камеру, обо мне уже всё было известно, меня ждали. И я ждал, что ко мне скоро придут с каким-то важным разговором — раз уж поспешили озвучить слово «обмен».

Буквально через неделю или две я узнал из новостей, что состоялся телефонный разговор между Путиным и Порошенко. Процесс обмена между Россией и Украиной застопорился с декабря 2017 года. И вот теперь президенты поговорили и решили, что обмены должны продолжаться. Поручили конкретное согласование этого процесса омбудсменам. С российской стороны это Татьяна Николаевна Москалькова, с украинской — Людмила Денисова.

Я понял, что рано или поздно Денисова окажется в херсонской тюрьме. Точно, дня через два после телефонного разговора президентов нас предупредили с утра, чтобы в камере навели порядок — снять всё лишнее с кроватей, бельевых верёвок, натянутых между верхними койками… Ждём омбудсмена!

И вот открывается дверь, входит госпожа Денисова в сопровождении начальника СИЗО и еще каких-то депутатов Рады и помощников. Мы строимся. Она сначала делает вид, что это просто плановый обход. Спрашивает всех, какие претензии, пожелания, замечания, и только потом обращается ко мне. С теми же словами, что ко всем: «Есть ли замечания по содержанию?» Я в ответ был немногословен. Сказал, что свой арест считаю незаконным и не вижу никаких оснований для содержания меня в тюрьме. Она мне напомнила, что я являюсь гражданином Российской Федерации, имею второй паспорт. Я возразил, что согласно украинскому законодательству это не более чем административное правонарушение — второй паспорт. И находиться за него в тюрьме я уж точно не должен, поскольку двумя, а то и тремя гражданствами на Украине даже бравировали высокопоставленные чиновники — например, про три свои гражданства когда-то говорил экс-губернатор Днепропетровской области И. Коломойский, два паспорта было у главы Государственной фискальной службы (налоговой) Украины Насирова. И это госчиновники, а не я, простой журналист. Прозвучали ещё какие-то необязательные слова, из чего я сделал вывод, что внимание ко мне налицо, но главный разговор впереди.

Этот разговор состоялся через неделю. В кабинете начальника СИЗО, где были только я, Денисова и её помощник. Тут начался разговор о главном — об обмене. Мне предложили подписать заявление на обмен. Моя первая реакция — без своего адвоката никаких документов не подписываю. И второе — я вообще не понимаю, в чём суть такого понятия, как «обмен». Что это за юридическая процедура? Кем я выхожу после этого обмена, в каком юридическом статусе? Мне ответили, что это «политическое решение»: «Вас поменяют и всё забудется…» На это я вполне логично сказал: «Если бы мы разговаривали с вами на улице, где-нибудь в кафе, и вы сказали бы: «Сделай доброе дело, согласись на обмен. Тебя куда-то отправят, сюда мы привезём людей, все окажутся в более комфортных условиях, чем сейчас», — я бы искренне удивился, но не так, как сейчас. Я сегодня в тюрьме, и вдруг ко мне приходят люди и делают предложение об обмене — а у меня в портфолио статья 111, то есть «госизмена». Она предусматривает наказание, начинающееся с 12 лет заключения. В такой ситуации разговор в подобном ключе — давай мы тебя как-нибудь поменяем, а там всё забудется и это будет политическое решение — как-то не очень меня устраивает, слишком все расплывчато и неконкретно.

Наш разговор длился минут 40–45. Потом я узнал, что на такой же разговор пригласили мою соседку по тюрьме, девушку на шестом месяце беременности. Её звали Лена Одновол, она тоже шла по статье 111. Её вина заключалась в том, что она возглавляла одну из комиссий по организации референдума в Крыму весной 2014 года. После этого она спокойно жила в Крыму, а родственники её мужа — в Херсоне. Лена неоднократно пересекала границу, никаких претензий к ней не было. Но в начале 2018-го, во время очередного посещения херсонской родни, её вдруг арестовали и предъявили обвинение в гос измене. Во время ареста она была на четвёртой неделе. Тогда следственные органы СБУ об этом вроде даже не знали. И вот на шестом месяце беременности, когда её состояние было очевидно для всех, её держали в соседней со мной камере СИЗО. И предлагали обмен, что стало знаковым показателем политической ситуации на Украине в те дни. Человек не осужден, следствие идет, может, он еще окажется ни в чем не виновным, суд же своего слова не сказал, но его хотят обменять на уже осужденных и отбывающих свой срок преступников в России. Абсурд, но для тех, кто оказался в украинской тюрьме, — суровая реальность.

На разговор с госпожой Денисовой пригласили беременную девушку и меня, вот такая получилась компания. Мы оба отказались от обмена, поскольку не понимали, что это такое. Мы в тюрьме, никаких юридических гарантий, никаких объяснений, зачем и кому это нужно. Хотя я уже понимал, что идёт игра для поднятия политического рейтинга Порошенко, ему на тот момент уже нечего было предъявлять стране, обманутой его обещаниями. Он решил, что история с обменом ему поможет заслужить поддержку украинцев на предстоящих выборах. В дальнейшем плодами этой истории воспользовался не Порошенко, а Зеленский. Как показала жизнь, на сегодняшний день это чуть ли не самое значительное, что вновь избранный президент может поставить себе в заслугу.

Ещё одно обстоятельство, представляющееся мне очень важным. В тюрьме так — каждый, кто туда попадает, поневоле становится юристом. Ведь все решения о содержании в тюрьме на Украине принимает суд. К человеку, там находящемуся, должны быть конкретные претензии, доказанные в строгом соответствии с юридическими процедурами, по Уголовно-процессуальному кодексу. Обвинения должны быть не просто словами. Поэтому все, кто в тюрьме, листают Уголовный кодекс и УПК, стараются сами разобраться, насколько законно то, что с ними происходит.

Ситуация с обменом была чрезвычайно странной с точки зрения закона. Речь шла о Сенцове, который продолжал считать себя украинским гражданином. Что получается? В российской тюрьме находится украинец (таким считал себя сам Сенцов, и таким его считали в Киеве) с приговором за подготовку террористического акта. Другой украинец — Вышинский — находится в украинской тюрьме даже без какого-либо обвинения, только с подозрением. Как можно их обменивать друг на друга? Украинца на украинца? Человека, чья вина доказана и есть приговор (Сенцов), на невиновного, только с подозрениями (Вышинский). С юридической точки зрения это нонсенс.

Об этом мне говорили и адвокаты во время свиданий — например, западники из украинской миссии ОБСЕ не понимают, как можно менять украинца на украинца. Да ещё и один из них без приговора суда — а вдруг он невиновен?

Порошенко заварил кашу с великим множеством правовых нестыковок. Я вообще не понимал, как это может быть сделано. Зато я хорошо понимал — на меня будут давить. Я-то к тому времени уже был к этому готов. Да и что мне могли сделать? Ухудшить условия пребывания в тюрьме? Вряд ли. Те, кто заварил эту кашу, явно боялись большого общественного резонанса. Применить меры физического воздействия? Тем более нет. Я сижу по нашумевшему делу, регулярно встречаюсь с адвокатами, могу в любой момент оказаться в суде. Любой синяк, след насилия бросится в глаза, и это сыграет против тех, кто на меня давит.

Остаётся одно — давить будут на моих родственников и коллег. После тех 10 обысков, что провели у родителей и моих сотрудников, я понимал: надо оградить близких мне людей от давления, сделать так, чтобы они почувствовали себя увереннее.

Поэтому на одном из заседаний суда по апелляции я сделал заявление. Сказал, что готов отказаться от украинского гражданства, но при этом прошу следствие оставить в покое моих коллег по редакции, которых начали таскать на допросы — пока в качестве свидетелей. У меня были опасения, что кого-то из них, из большого коллектива в 40 с лишним человек, могут сделать моим соучастником и в итоге человек тоже может оказаться в тюрьме. При очень расплывчатых подозрениях, что были мне предъявлены — обвинений и вовсе не было, — всё было возможно.

Сделав это заявление, я обратился к президенту России Владимиру Путину с просьбой защитить меня как профессионального журналиста. Было очевидно, что в политической плоскости мне больше опереться не на кого. На Украине — жёсткая кампания против меня. Украинское журналистское сообщество демонстрировало, мягко говоря, отстранение от ситуации. Не все, конечно. Были люди, которые меня поддержали. Например, мой коллега Вася Муравицкий, который просидел 11 месяцев в тюрьме по такому же обвинению в Житомире. Начиная с августа 2017 года мы за него боролись. Его взяли в роддоме, на третий день после рождения ребенка, его жена осталась с младенцем на руках, а муж сел в тюрьму. Когда Вася все же вышел под домашний арест, первым прислал мне посылку и письмо, в котором давал дельные советы, как себя вести в камере. Это было очень трогательно. В посылке были самые элементарные и необходимые вещи: пачка чая, сахар, лапша быстрого приготовления, две книжки. Он живёт в не самом богатом украинском городе Житомире. Сам не очень богатый человек, зарабатывал в то время преподавательской деятельностью и подрабатывал тем, что писал статьи. Он и его жена первыми меня поддержали.

Большую поддержку я чувствовал со стороны моего коллеги Игоря Гужвы и возглавляемого им сайта «Страна. юа» — ребята размещали мои тексты из тюрьмы, постоянно давали новости обо мне. Наверняка были еще какие-то попытки меня поддержать, но такие отдельные жесты со стороны моих украинских коллег никак не были показателем того, что происходило в информационном пространстве Украины. Там меня упорно величали не журналистом, а «российским пропагандистом». Из меня хотели сделать агента России, пойманного с поличным, как говорится, «на горячем»: «Этот «вражеский пособник» заслуженно сидит в тюрьме, и единственная польза от него для Украины может быть в обмене на нашего патриота, томящегося в российских застенках!»

Кампания была хорошо выстроена, в украинских новостях организовали массовую истерию, связанную с голодающим Сенцовым. Каждый день передавали, что он голодает 50-й день, 55-й… Митинги в его поддержку и тому подобное. Вывод из чётко отработанной кампании следовал только один — надо Сенцова срочно менять! На кого? Да всё равно — хоть на этого Вышинского.

Чем дальше, тем больше я убеждался — не в праве дело. Когда начал погружаться в материалы дела, увидел, насколько там всё сшито белыми нитками. Но это было потом. А тогда, весной-летом 2018-го, весь антураж был просчитан буквально по шагам. Смотрите сами, вот хронология событий:

14 мая, накануне открытия Крымского моста — Сенцов начинает свою голодовку;

15 мая, утро — меня арестовывают. Дальше начинается то, о чём я уже говорил. Херсон, суд, арест, апелляция;

конец мая — начало июня — хорошо подготовленная волна акций «Поменяем Сенцова!» Ежедневные сообщения о том, что он голодает из последних сил. К нему присоединяется еще кто-то из украинцев, сидящих в российских тюрьмах, потом они прекращают голодать;

9 июня — телефонный разговор между президентами Украины и России. Из сухих официальных сообщений понятно, о чем речь: «Была достигнута договоренность, что в ближайшее время заключенных посетят уполномоченные по правам человека обеих стран», — говорится в сообщении пресс-службы Порошенко. В Кремле уточнили, что достигнутая договоренность о визитах омбудсменов касается как украинцев, находящихся в заключении в России, так и российских граждан, находящихся в заключении на Украине. «Особое внимание уделено вопросам гуманитарного характера, включая обмен удерживаемых лиц. Владимир Путин подчеркнул необходимость незамедлительного освобождения российских журналистов, арестованных на Украине», — говорится в сообщении Кремля. Это по РБК.

Дальше начинаются переговоры об обмене и составление списков. Денисова едет в Москву, а затем в Лабытнанги, Ямало-Ненецкий автономный округ, где сидит под воротами колонии, в которой отбывает наказание Сенцов, — чистой воды пиар, который ничего не дает переговорному процессу.

В июне 2018-го в разговоре с омбудсменом Верховной Рады Денисовой я отказался подписать заявление об обмене. Вернулся в камеру. Насколько я понял, Людмила Денисова уехала расстроенная или, по крайней мере, разочарованная. Её настойчивые попытки убедить меня, что «так будет лучше всем», ни к чему не привели. После этого она разговаривала ещё с моим адвокатом, с тем же результатом.

На следующий день меня вызвал капитан из тюремной администрации и как-то загадочно спросил: «Тут вчера женщина приезжала, велела узнать — вы вообще готовы к переговорам?» Это выглядело странно — он разговаривал со мной намёками, будто мы были на чужой территории. Хотя он-то был точно на своей — он охраняет, а я сижу.

Я был несколько удивлён, тем более что вызвали меня под вечер, полусонного. Ответил, подумав: «Что ж, пусть формулируют — посмотрим, что к чему».

Чуть позже через адвоката мне передали следующее предложение. Ему сказали так: «На оправдательный приговор ваш клиент может не рассчитывать. В самом лучшем случае — 12 лет лишения свободы по обвинительному приговору. А там возможен досрочный выход на волю по помилованию президента Украины. Но это только для обмена».

В такой данности я оказался в мае 2018 года. Ещё моему адвокату сказали: «Но при всём этом мы можем договориться. Один из вариантов договорённости: Ваш клиент может дать пресс-конференцию и во всём покаяться. Понятно, что после этого дорога в Россию будет для него закрыта. Зато мы можем вернуть всё его арестованное ныне имущество и организовать его выезд за рубеж, в одну из европейских стран».

После этих «предложений» стало понятно, что договариваться не с кем и не о чем…

Здесь нужно сделать уточнение по поводу статьи 111 «Госизмена» в украинском Уголовном кодексе. Эта статья существовала давно, но в 2014 году санкции по ней были ужесточены. В неё были введены два положения. Она превратилась в «безальтернативную» — это значит, что если вам предъявили обвинение по этой статье (а также по 109-й или 110-й, которые также входят в раздел УК Украины «Преступления против национальной безопасности»), то вы автоматически оказываетесь в тюрьме. Никаких залогов, выходов на поруки, личных обязательств — только в тюрьму.

И второе — эта статья стала конфискационной. При вашем аресте на имущество также автоматически накладывается арест, а после вынесения обвинительного приговора ваше имущество конфискуется.

Для чего это была сделано? Таким образом появилась прекрасная возможность разбираться с политическими противниками тех людей, что пришли после Майдана в Верховную Раду. Тот, кому предъявляют эту статью, лишается какой-либо возможности манёвра — не имеет возможности ни уехать, ни договариваться на свободе с кем-то во время суда. Сразу арест — человек сидит в тюрьме, у него уже не самое радужное настроение. Более того, на имущество наложен арест. Посадили в тюрьму, лишили свободы, всё арестовали — и дальше с человеком начинают разговаривать: «У вас нет никакого выхода, давайте договариваться». Это, с моей точки зрения, сильнейшее средство в борьбе майдановцев с политическими противниками, например, из «Партии регионов», которые при Януковиче были во власти. Там люди достаточно богатые, никогда не сидевшие — поставив их в такие условия, с ними можно договориться о чём угодно.

Я, не будучи ни «регионалом», ни супербогатым человеком, тем не менее оказался по этой статье в тюрьме. И со мной начались такие переговоры-уговоры на заведомо не лучших условиях — от 12 лет заключения.

Итак, мне сделали прямое предложение, суть которого в следующем: не хотите непонятного обмена, а хотите юридическую схему — хорошо, вот она, пожалуйста. Вы признаёте свою вину, вас быстро осуждают, тут же вас помилует президент Украины, затем все-таки обмен и всё — все довольны, все смеются.

Я резонно отвечал, что в число этих довольных не попадаю, поскольку ни в чем не виноват. Что мне признавать в таком случае? На этом переговоры-уговоры между мной и украинскими политиками зашли в тупик. Их не устраивала моя позиция, но я её менять не собирался. А просто упрятать меня в тюрьму по 111-й статье им было недостаточно. Из ситуации с моим арестом хотели выжать гораздо больше пользы, чем просто избавление от ещё одного журналиста, который критикует Порошенко и пишет правду о том, что происходит на Донбассе. Тем более что вокруг меня и обмена Сенцова уже были созданы завышенные ожидания — украинская сторона во многом сама же и спровоцировала их поспешными заявлениями о моём предстоящем обмене.

Такова основная канва событий, связанная с вопросом об обмене, от которого я решительно и однозначно отказался ещё в 2018 году.

А что же произошло в сентябре 2019-го, когда я прилетел в Москву вместе с еще 34 людьми, выпущенными из украинских тюрем. Это что было? Обмен или нет?

После освобождения из Лукьяновской тюрьмы 27 августа 2019-го мне пришлось отвечать на огромное количество вопросов коллег-журналистов по этому поводу — желающих взять интервью у меня в ту пору было немало. Поэтому несколько слов о том, что было до и сразу после освобождения, а потом цитата из одного из моих интервью.

Летом 2019-го, после победы Зеленского на президентских выборах, стало понятно — для тех, кто сидит в тюрьме по политическим обвинениям, начнутся подвижки. Первая из них — Конституционный суд Украины в июне отменил безальтернативное содержание в тюрьме по политическим статьям. Политических начали выпускать на свободу — в течение месяца вышли на свободу трое из моих соседей по этажу в тюрьме. Обвинения не снимали, дела не закрывали, но выпускали на свободу — уже что-то. У меня было несколько судов в конце июля — начале августа, и я надеялся, что тоже выйду на свободу. Но ждать пришлось дольше…

Мне ещё раз где-то в мае-июне предложили старый вариант — покаяться, получить приговор, получить помилование и выйти на свободу с вариантом обмена. Я снова отказался — каяться не в чем.

И вот 27 августа Апелляционный суд Киева принимает решение, которого я так ждал, — заменить мне содержание под стражей личным обязательством перед судом и выпустить на свободу. Я выхожу из здания суда, говорю по телефону с родными и коллегами, заказываю билет на рейс Киев — Минск — Москва на 28 августа, когда уже забираю свои вещи из Лукьяновского СИЗО, у меня происходит разговор с неким высоким чином СБУ — обойдемся в этот раз без имен и фамилий. Сначала угрозы: «Мы не выпустим Вас из страны, найдем способ задержать в аэропорту, на границе». Затем просьбы: «Не уезжайте, готовится большой обмен, 34 на 34, Вам нужно лететь с этими людьми». Я понимаю, что украинская сторона просто боится — я вышел на свободу, юридически у меня нет ограничения на выезд из страны, и они просто боятся, что после моего отъезда обмен не состоится. Эти люди с украинской стороны думали, что для России судьба остальных 34 человек не имеет никакого значения — журналиста вытянули, а там трава не расти… То ли степень доверия в ходе переговоров, которые шли по обмену больше года, совсем сошла на нет, то ли сама украинская сторона готова была на подобный шаг и, как говорится, всех меряла по себе, но я увидел отчетливый страх в глазах этого эсбэушного человека… Я поставил ему условие — без разговора с российским омбудсменом Татьяной Николаевной Москальковой ни на какие просьбы украинской стороны реагировать не буду. Эсбэушник тут же связался с ее помощником, и через 10 минут разговор состоялся.

Все мои догадки подтвердились — доверие на нуле, украинская сторона боится срыва обмена, в страхе готовы на любые шаги… Татьяна Николаевна все обрисовала прямо и исчерпывающе, попросила: «Задержись, полети одним бортом с теми, кто идет по обмену. Так всем будет спокойнее, и «нашим партнерам» в первую очередь». Как ни хотелось оказаться в Москве уже завтра, отказать я не мог.

Началось ожидание без понимания точной даты отлета — все время шли какие-то согласования, утрясались списки и имена. Обстановка нервозная, к тому же старая команда Порошенко делала все, чтобы сделать её ещё более накалённой — банальная фраза, но в ход шли любые провокации. Оно и понятно — Зеленский за несколько месяцев своего президентства смог сделать то, что Порошенко обещал, но не сделал за полтора года до выборов.

Одна из таких провокаций — сообщение от имени тогдашнего генерального прокурора Луценко, что я будто бы добровольно согласился войти в списки на обмен и даже подписал какой-то документ. Причём скан, какую-то мутную копию этого якобы «документа», которого я никогда в глаза не видел, опубликовала его пресс-секретарь, а потом быстро удалила.

Вот какой разговор по этому поводу произошёл у меня с журналистом популярной на Украине интернет-газеты «Страна. ua». Он проливает свет на ситуацию.

— Пресс-секретарь экс-генпрокурора Луценко Лариса Сарган опубликовала документ с Вашей подписью, из которого следует, что якобы Вы согласились на обмен. Это правда?

— Мне неизвестно происхождение документа, опубликованного Ларисой Сарган. В интернете, соцсетях ежедневно публикуется масса разных вещей. Но мы с Вами журналисты и знаем, что кроме информированных источников существуют еще надежные и ненадежные источники. Последние, ненадежные, те, что не заслуживают доверия, могут публиковать недостоверную информацию. Юрий Витальевич Луценко и его пресс-секретарь Сарган — это ненадежные источники. Со всеми вытекающими последствиями.

— Почему?

— Уже бывший прокурор Луценко — человек без юридического образования, который прокомментировал решение Конституционного суда об отмене безальтернативности меры пресечения по статьям, связанным с преступлениями против основ национальной безопасности (которые мне инкриминируют), матерными выражениями. Когда после этого решения КС Подольский суд мог меня отпустить, отпустить по закону, как отпускали многих других людей с такими же статьями, этот человек призвал «улицу» в судебное заседание, чтобы этого не допустить. Я не знаю, чем лично я ему так насолил. Думаю, он осознает свою персональную ответственность и своё участие в том, что со мной произошло. Он понимает, что суд состоится и примет не то решение, которое он захочет, а значит, возникнет вопрос об ответственности тех людей, которые организовывали это дело. В страхе он совершает судорожные движения, поэтому я считаю, что ни он, ни его пресс-секретарь, ни тем более их страницы в соцсетях, где появляются, а потом исчезают какие-то размытые бумажки, не являются надежными источниками информации.

— Но пока ещё они — официальный источник информации и они утверждают, что Вы идёте на обмен.

— Они могут утверждать все что угодно. Тем не менее все, что исходит от этого человека, Луценко, для меня ненадежная и вызывающая активное неприятие информация. Я не понимаю, как генпрокурор (уже бывший прокурор. — Ред.) может требовать от суда — вы такое решение принимайте, а такое нет. А если не сделаете, как мы считаем нужным, то лучше на улицу не выходите. Речь ведь идет о законности, а законно или незаконно — это решает только суд. Суд, а не адвокат или прокурор, пусть он даже генеральный. И в тот момент, когда это произошло, мне стало безразлично, что он говорит и делает.

— То есть Вы опровергаете новости с громкими заголовками, что «Вышинский согласился на обмен пленными»?

— Опровергаю. Новость о том, что меня можно «обменять», озвучили несколько украинских политиков и чиновников в тот момент, когда в моей квартире шёл первый обыск. Я не имел тогда ни статуса подозреваемого, ни обвиняемого, а меня уже собирались менять. Я провёл год в СИЗО, познакомился с Уголовным кодексом и сейчас понимаю, что «обмен» — это некий юридический процесс. Наверняка у него есть какая-то политическая подоплека, но процесс этот точно идет в рамках закона. «Обмен» — это обмен людьми, которых суд признал виновными или которые под судом, но суд принял решение о возможности их перемещения из одной страны в другую по определенным договоренностям. Я — ни первое и ни второе, я на свободе под личные обязательства приходить в суд на заседания. И поэтому к процессу обмена не имею никакого отношения.

Я отказался подписывать заявление на обмен еще в 2018 году, поскольку юридически мне никто не смог объяснить, что это означает для меня, какое меня ждало будущее. Я тогда говорил и сейчас так считаю — если я иду в процесс, то в конце концов буду оправдан или осуждён, однако это будет некая определённость для меня. А какой была бы моя судьба после обмена? Я что, так бы всю жизнь был подозреваемым? Что это значило — был бы в розыске и не мог выехать в страну или мне заочно вынесли бы какой-то приговор? Когда я иду в суд, у меня есть возможность защитить себя и свое будущее. При обмене все было бы очень туманно, мягко говоря. ТОЧКА!!!!

Другая «утка», запущенная тогда же, — будто бы предложения о моём обмене исходили от российской стороны. И якобы представители России были настолько в этом заинтересованы, что приезжали в тюрьму меня уговаривать. При этом конкретно называли имя омбудсмена РФ по правам человека Татьяны Москальковой. Это полная нелепость. Татьяна Николаевна Москалькова давно заявила о том, что моя персона как объект обмена «раздувается» украинской стороной и что подобные вещи недопустимы. В Киев, в Лукьяновское СИЗО, она действительно приезжала, но там её интересовали в первую очередь условия моего содержания. Конечно, мы говорили с ней о том, какие процессы идут по обмену. Моя позиция ею воспринималась с пониманием — я не хочу получить свободу любой ценой, а хочу справедливости. Вот и все, о чем мы с ней говорили.

Но слухи казались настойчивыми, и мне пришлось в очередной раз опровергать их в интервью моему старому другу, главному редактору журнала «Русский репортёр» Виталию Лейбину:

— Мне все время говорили: «Ну слушай, это политическое решение, они сюда, а ты туда, ну а потом что-то как-то оно забудется». Я говорю: «Что значит забудется? Мы же с вами разговариваем не в кафе на улице, типа сделай доброе дело, помоги нам, помоги себе. Вы со мной разговариваете в тюрьме. У вас есть конкретное подозрение по отношению ко мне. Вы меня отправляете туда, соответственно, я ухожу отсюда из-под юрисдикции суда, но при этом остается возможность, например, заочного обвинения. И откуда мне знать, что я буду еще лететь или ехать, а вы уже примете в заочном режиме какое-то решение — суд, например, признает меня виновным. Ну зачем мне это нужно?» И все на меня смотрели, как на идиота, типа пацан, ты же из тюрьмы выйдешь, на свободу, какая тебе разница. А я на них смотрел, наверное, точно так же.

— На каком уровне делались эти предложения?

— На достаточно высоком, я мягко скажу. И — важное замечание — все эти уговоры исходили только от украинской стороны. То есть никогда никто из представителей Российской Федерации не предлагал и не уговаривал меня на обмен. Более того, в Верховном суде в марте этого года, когда состоялась моя встреча с Татьяной Москальковой, журналисты могли задать вопросы. И ее спросили, естественно, язвительные украинские журналисты: «А вы не спекулируете ли обменом Вышинского?» Она была страшно удивлена, а я потом сказал: «Друзья мои, вы вообще ничего не путаете? История с обменом — это политическая акция украинской стороны».

Поэтому, когда появились слухи о том, что кто-то из российских ответственных лиц приехал меня уговаривать на обмен, как бы сказали у нас во дворе, я ржал как подорванный. Все было, но с точностью до наоборот.

Так на современной Украине решается вопрос о соотношении права и политики. В моей истории политическая составляющая оказалась довлеющей над правовой стороной просто до неприличия откровенно.

Я с первого дня моего ареста отказывался от того, что называли «обменом». Я и сейчас, что бы ни говорили, не считаю себя обменянным — ни один суд не доказал моей вины, меня никто не освобождал по процедуре амнистии или помилования. Меня освободил украинский суд, потому что это позволял сделать закон. И то, что я оказался в числе тех, кто прилетел в Россию по обмену, — моя добрая воля, а не результат давления на меня украинских политиков.

15 месяцев я провёл в тюрьме. Узнал много нового о людях и жизни, получил много уроков. Я и раньше слышал, что «Россия своих не бросает», знал о журналистской солидарности, сам участвовал в акциях поддержки коллег, но теперь убедился сам, как важно знать и ощущать, что ты не один в этом мире. Что пока ты находишься в замкнутом пространстве камеры, и каждый твой день проходит одинаково, по внутреннему распорядку тюрьмы, там, за её стенами идёт борьба за тебя. В ней участвуют и те, кто знаком с тобой, и те, кого ты знал как людей «из ленты новостей». В моем случае это были даже политики мирового уровня — В.В. Путин.

Твоя история для них не информационный повод — сегодня пошумели, завтра позабыли, а дело принципа. И это дело надо обязательно довести до конца, чтобы люди поняли — есть кому защитить справедливость, беспредел не всесилен. Нет слов, чтобы выразить мою благодарность всем, чью поддержку я чувствовал во время заключения.

Я уже говорил, что информационное сражение вспыхнуло в первые же часы моего ареста. Украинская сторона попыталась с ходу захватить инициативу, определив мою роль — «пропагандист» и мою дальнейшую судьбу — «обмен». Об этом говорили как о чём-то очевидном, не вызывающем сомнений. Дескать, всем понятно, что Вышинский занимался пропагандой враждебных для Украины идей и впереди у него только обмен на «украинского политзаключённого».

Но информационная атака сразу же наткнулась на чёткую позицию российской стороны: не пропагандист, а журналист, человек, выполнявший свои профессиональные обязанности. И не об обмене должна идти речь, а только об освобождении. На противостоянии этих понятий и развивались дальнейшие события. Причём украинская сторона, взорвав информационную «бомбу» с арестом «пропагандиста», затем пыталась перевести переговоры в кулуарный режим. Россия же все 15 месяцев твёрдо стояла на своём. Мировой общественности не давали забыть о моей судьбе, не позволяли решить вопрос «по-тихому». Силы, что защищали меня, выступали единым фронтом. Но всё же я бы выделил три основных линии моей поддержки.

Первая — со стороны российских коллег по журналистскому цеху. Не прошло и суток после моего задержания, как адвокат передал мне, что МИА «Россия сегодня» запустило хэштег #ЖурналистикаНеПредательство. В тот же день, 16 мая, главный редактор информагентства Маргарита Симоньян выступила в эфире телеканала «Россия-1». Она предельно ясно выразила позицию коллектива МИА по моей ситуации: «Мы будем биться за него до конца, чего бы это нам ни стоило». Маргарита саркастически заметила, что «в ответ на захват Вышинского российские спецслужбы могли бы легко задержать парочку, а то и больше украинских журналистов, их в Москве много. Но Россия остаётся на принципах уважения к правам человека. Украина же выбрала другой путь и думает, что «це Европа».

На следующий день, 17 мая, Херсонский городской суд продлил мой арест на два месяца. 18 мая под проливным дождём у здания украинского посольства в Леонтьевском переулке в Москве собрались сотни людей. Мокрой тряпкой висел над ними жёлто-голубой флаг, сквозь раскаты грома звучали требования немедленно освободить Вышинского безо всяких условий. Снова горячо и гневно говорила Маргарита Симоньян: «Нельзя, чтобы эта история просто промелькнула в новостях. Мы должны требовать от Украины прекратить давление на журналистов, а от российских властей — жесткой реакции на происходящее там. Ситуация с Вышинским угрожает всей журналистике».

Гендиректор МИА «Россия сегодня» Дмитрий Киселёв назвал то, что творится на Украине, «средневековой инквизицией»: «Тогда сжигали на кострах, теперь собираются посадить человека в тюрьму на 15 лет по абсолютно абсурдному обвинению в том, чего он не совершал и даже не мог совершить».

В майскую грозу к посольству пришли журналисты разных редакций — от ведущих российских телеканалов до районных газет. Они держали в руках мои портреты с надписью «#це Европа». Звучали обращения к международным организациям: как можно рассуждать о свободе слова и не замечать правового беспредела на Украине?

Голос российских коллег услышали. Второй линией моей защиты стали выступления со стороны мирового сообщества. Уже 16 мая Международная федерация журналистов призвала украинские власти освободить меня. К этому присоединился Комитет по защите журналистов со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

Представитель ОБСЕ по вопросам свободы СМИ Арлем Дезир осудил атаку украинских силовиков на «РИА Новости — Украина» в Киеве.

Он назвал обыски СБУ офисов российских СМИ недопустимыми и заявил, что будет внимательно следить за развитием событий. В октябре 2019-го я искренне поблагодарил Дезира за такую поддержку на конференции ОБСЕ по вопросам свободы слова в Москве.

Ну и третьей линией моей поддержки стала реакция на ситуацию российских политиков и государственных деятелей. Это и стало главным в моём освобождении через 15 месяцев. Отношение России к происходящему было однозначно определено в первые же дни и потом нисколько не менялось. С украинской стороны была попытка провокации, верные Порошенко журналисты спрашивали, почему Москва не хочет обменять Вышинского. Подоплёка вопроса — почему вы его бросили в беде, не хотите выручать? Пресс-секретарь президента РФ Песков и министр иностранных дел Лавров ответили прямо, без дипломатических тонкостей — потому что, когда так грубо нарушаются все международные нормы, ни о каких обменах и соглашениях речи быть не может, только незамедлительное освобождение безо всяких условий.

1 июня собрался — для вида — Херсонский апелляционный суд. Жалобу моих адвокатов на незаконный арест удовлетворять не собирались и не стали. Зато я смог обратиться к коллегам-журналистам. Раскрыл по максимуму планы киевской власти на мой счёт, назвал вещи своими именами. Сказал, что никакого судебного процесса нет, есть политический заказ, форма давления на меня, по сути, моральная пытка. Причём за две недели после задержания в Киеве давление на меня лично ослабло. Поддержка России и международного сообщества свою роль сыграла. Но моим близким продолжают угрожать.

МИД РФ откликнулось моментально. Его представитель Артём Кожин вновь напомнил, что Россия своих не бросает, ситуацию считают возмутительной и ждут адекватной реакции от профильных международных организаций.

Наступило 7 июня — дата проведения ежегодной «Прямой линии» президента России Владимира Владимировича Путина. В этот день позиция Москвы по поводу моей судьбы получила подтверждение на самом высоком уровне. Путина спросили о «возможности обмена журналиста Вышинского на режиссёра Сенцова». При этом ведущий оговорился, что так указано в записке, а вообще-то слово «режиссёр» к Сенцову применимо весьма условно. Президент ответил, что считает саму постановку вопроса неправильной — такой обмен был бы заведомо неравноценным: «Нашего журналиста… Вышинского арестовали на Украине за его прямую профессиональную деятельность. Что же касается другого фигуранта, господина Сенцова, он задержан в Крыму, кстати говоря, не за журналистскую деятельность, а за подготовку террористического акта, за подготовку взрыва, в результате которого могли пострадать конкретные люди. Это совершенно разные вещи, разные и несопоставимые».

Путин не стал прятаться за протокольные условности, с присущей ему откровенностью назвал «политику сегодняшних украинских правителей абсолютно недопустимой». Сказал, что на Украине должен восторжествовать не политический расчёт, а элементарный здравый смысл. По велению этого здравого смысла российского журналиста должны освободить.

Теперь даже у самых преданных порошенковских фигурантов от политики не осталось иллюзий насчёт возможности торговаться с Россией, плести вокруг моей фигуры интриги.

Расчёт украинской стороны на то, что волна акций в мою поддержку окажется чьим-то пиар-ходом (как это было для Порошенко и его свиты), что страсти со временем улягутся, опадут, как морская пена, не оправдались ни в чём. Шквал выступлений с требованием немедленного освобождения журналиста Вышинского не утихал, а, наоборот, усиливался. Ни одно решение суда по поводу продления моего ареста — других решений не было, ни одна дата моего пребывания в неволе не оставались в тишине, происходящее получало всё более жёсткие оценки. По сути, киевским властям не давали опомниться, перевести дух и выработать новую тактику и стратегию по поводу меня. К ним не просто обращались, не просто стыдили, клеймили позором — их разоблачали, выставляли на всеобщее обозрение грязную изнанку ситуации, и, что самое главное, указывали на их беспомощность и растерянность. В глазах мировой общественности «авторы» политического заказа моего ареста всё больше превращались из преступников и беспредельщиков в жалких паяцев. К чувству возмущения присоединилась насмешка.

Я говорил, что позиция России и моих коллег оставалась неизменной до самого моего освобождения. Но тональность выступлений менялась, и заметно. Политологи, эксперты стали всё чаще открыто называть меня захваченным СБУ заложником, жертвой политических репрессий. Чем дальше, тем больше высвечивалась не просто несправедливость, но и явная нелепость, бессмысленность выдвигаемых против меня обвинений.

На 100 дней моего заточения, в августе 2018-го Маргарита Симоньян выступила на митинге даже не с протестами, а с вопросами к Украине и Европе. Причём прозвучало это в формате общения с неадекватными собеседниками: «К Украине. Вы правда думаете, что чем больше журналистов в ваших тюрьмах, тем ближе светлое европейское будущее? К Европе. Вы не в курсе, вы забыли, вы не заметили, вам запретили замечать или вы теперь тоже считаете, что шить госизмену за журналистский труд — это в порядке вещей? А к США и вовсе вопросов нет, — подчеркнула Маргарита, — там уже некому их задавать».

Дмитрий Киселёв прямо заявлял, что у моего дела нет судебных перспектив, потому его и затягивают: «То, что Кирилл в тюрьме лишь за то, что профессионально исполнял свой долг, — это показатель слабости режима… Это позор, средневековье, инквизиция».

7 сентября срок ареста вновь продляют до начала ноября — прокурор и судьи выглядят как двоечники, вызубрившие несколько фраз из учебника и бездумно их повторяющие на каждом уроке, не вдаваясь в смысл. Заседания судов проходят под копирку. Зато я пользуюсь ими для контакта со СМИ. На этот раз ко мне подошли коллеги с сайта «Страна. ua». Они обнародовали мои высказывания о том, как на кампании вокруг моего ареста украинские правители безуспешно пытаются «заработать очки». Близятся выборы, а предъявить избирателю нечего, кроме войны в Донбассе, инфляции, заоблачных цен на ЖКХ, массовой миграции «заробитчан» в Россию и в Евросоюз. Отсюда карикатурные парады, суета вокруг автокефалии, потуги вернуть домой осуждённых в России уголовников.

На заседании ОБСЕ в Варшаве Пётр Лидов, директор по коммуникациям МИА «Россия сегодня», называет происходящее на Украине «полностью выходящим за рамки разумного».

Наконец, 25 сентября заместитель главы СБУ Виктор Кононенко заявляет, что расследование моего дела завершено, и материалы готовятся для передачи в суд. До истечения срока очередного ареста — чуть больше месяца. В октябре — очередная дата, 150 дней моего ареста. Коллеги называют их днями позора — даже не для Порошенко и тех, кто его «крышует» на Западе, а для будущего Украины. Моя тюремная эпопея теперь осмысляется в исторической перспективе.

Наступает долгожданный ноябрь. Срок действия решения суда об аресте завершается. Все мои друзья ждут, что будет дальше. Ничего. Судья сонно слушает мои слова об абсурдности и лживости обвинений, вяло кивает головой. Затем отводит глаза в сторону и зачитывает решение — набрасывают мне ещё 60 суток ареста до конца 2018 года.

Украинское посольство в Москве снова в осаде митингующих. Теперь они уже не только требуют моего освобождения, а напрямую обвиняют киевскую власть. Надписи на плакатах бьют по глазам — «Дело Кирилла Вышинского шито белыми нитками!», «Кирилл — узник совести!» Все понимают, что стесняться больше нечего, надежд на то, что в головах украинских политиков хотя бы ночевал здравый смысл, не осталось. Поэтому говорят уже не о преследовании за профессиональную деятельность, а о захвате заложника с целью обменять его на террориста. Очевидно, что следствие зашло в глухой тупик, да на его результаты украинские правители и не рассчитывали. Им не удалось сразу сломать меня и заставить выполнять свои условия — теперь явно не знают, что со мной делать.

Озабоченность моим содержанием в тюрьме выражают генсек ОБСЕ, МИДы нескольких европейских государств. Освободить Вышинского требует МИД России, европейские и всемирные журналистские организации. Суд в Херсоне напоминает кучку людей, спрятавшихся от обстрела и бомбёжки в бронированном бункере. Лишь изредка они подают оттуда голоса: «Продлить срок содержания под стражей… до 27 января 2019 года… до 16 февраля… до 8 апреля…»

Всем понятно, что от этих судей так же, как и от виртуального управления СБУ по Крыму и Севастополю, не зависит ничего от слова совсем. Решения могут приниматься только в Киеве, но и там, похоже, полная растерянность.

Настал мой 52-й день рождения. 19 февраля 2019 года. Я встретил его в камере Херсонского СИЗО, где провёл уже больше 270 дней, девять месяцев. Родные, близкие, друзья, коллеги поздравляли меня, подбадривали, желали улучшения в судьбе, говорили, что верят в скорую встречу за пределами тюрьмы, на свободе. Я был рад каждому доброму слову и, как все люди в такой день, надеялся, что всё изменится к лучшему, начнётся новый этап в жизни. В этот день Сергей Владимирович Лавров, министр иностранных дел Российской Федерации, поздравил меня с днём рождения. Пожелал сил, здоровья, крепости духа. Сказал, что Россия не прекратит бороться за меня, за моё освобождение: «Мы продолжим держать этот вопрос на контроле, сами будем предпринимать все необходимые меры, будем активно поддерживать усилия ОБСЕ. Будем добиваться, чтобы очередное полное вопиющее неуважение к профессии журналиста было устранено».

Это было больше, чем простое выражение поддержки. Это была протянутая рука, подставленное плечо, личная заинтересованность великой державы в моей судьбе. Могу только гадать, какое впечатление произвело личное обращение ко мне Лаврова на тех, кто заказал и организовал мой арест. Думаю, эффект был сравним с нокаутирующим ударом в боксе. Сколько бы времени ни провёл я в заключении, моя связь с Россией не ослабевает, а крепчает. И не с абстрактным государственным образованием, а с живыми конкретными людьми.

Сказать, что мой авторитет в камере взлетел «выше крыши», значит ничего не сказать. В тюрьме связи ценятся особенно высоко. Мои же «связи и знакомства» сразу все перекрыли.

Я на одном дыхании написал письмо российскому президенту. Это был не журналистский материал, а выражение состояния души. Передал письмо через адвоката. «РИА Новости» его опубликовало. Вот что я там написал:

«Я — журналист. В профессии уже больше 25 лет — работал в газете, на радио, телевидении, в интернет-СМИ. Родился и вырос на Украине, сотрудничал с большинством общенациональных каналов в разное время. Затем я был семь лет собственным корреспондентом ВГТРК на Украине.

В силу моей профессии Владимир Путин для меня был человеком «из ленты новостей», главным мировым ньюсмейкером. Его пресс-конференции собирают сотни журналистов крупнейших мировых СМИ, за его словами и действиями следят в столицах самых мощных государств планеты. И не только там — миллионы людей в мире знают, как много зависит от решений и оценок Владимира Путина.

За Путиным всегда было интересно следить не только как за политиком и сильным лидером, но и наблюдать его человеческие качества и реакции.

Для политика мирового масштаба он может быть удивительно открытым и непосредственным. И в проявлении любви — чего стоила сцена с его умиленным поцелуем в живот российского карапуза (это событие произошло на территории Кремля, когда возвращавшийся с торжественной встречи президент подошел к группе туристов с детьми. — Прим. авт.), и в неожиданно прорвавшейся фразе «будем карать там, где застанем», превратившейся затем в народе в знаменитое «мочить террористов в сортире» (на самом деле Путин действительно произнес эту фразу во время пресс-конференции. — Прим. авт.). Такой человек умеет не только любить…

Еще он умеет быть очень ироничным и остроумным — цитаты «из Путина» уже давно на слуху. Мне запомнилось, как он прокомментировал очередную утку про российское влияние на Трампа — мол, его еще в допрезидентские времена завербовали «московские проститутки»: «Да, у нас, как и во многих странах мира, еще встречаются женщины с пониженной социальной ответственностью…. Все остальное — полная чушь».

Пошутил, как отрезал.

При этом волевые качества Путина, его трезвый расчет и спокойствие в момент принятия важнейших, а для сотен тысяч и миллионов людей просто судьбоносных решений не перестают удивлять.

Крым, Сирия, мировой экономический кризис и реформы в стране — все это решительные действия человека, отвечающего на самые серьезные вызовы времени. Мне кажется, что в эти моменты Путин понимает — он не просто глава ядерной державы и самой большой по площади страны в мире. За ним — целая цивилизация с многовековой историей, многонациональное государство с собственными национальными интересами, которые по вкусу далеко не всем. За Путиным — тот самый «русский мир», к которому тянутся и на который с надеждой смотрят одни и которого боятся и недолюбливают другие. С такой ответственностью на плечах принимать не самые простые решения — на мой взгляд, это требует от лидера особого мужества. Именно поэтому за Путиным интересно наблюдать вдвойне. Что я и делал, пока работал журналистом.

С мая прошлого года я не работаю, поскольку сижу в украинской тюрьме, в СИЗО г. Херсона, за свою журналистскую деятельность. Обвинения абсурдны — якобы я, четыре года редактируя сайт «РИА Новости — Украина», который входил в тридцать самых читаемых новостных ресурсов страны, все это время занимался государственной изменой. Доказательства, которые приводит Служба безопасности Украины, опровергают эксперты самой Службы, но больше девяти месяцев я по-прежнему в тюрьме… У моего «дела» очевидная политическая подоплека — в канун президентских выборов украинской власти нужен был очередной повод для антироссийской истерии и способ «закрутить гайки» в СМИ.

Владимир Путин был в числе тех, кто назвал мой арест преследованием за выполнение профессионального долга буквально в первые дни после задержания. Он говорил об этом во время встречи со своей коллегой Ангелой Меркель, заявил об этом во время «Прямой линии» с россиянами летом 2018-го.

Для журналиста, который сидит в тюрьме по сфабрикованному обвинению, такая поддержка, личная поддержка, дорогого стоит. С этого времени Путин для меня не просто один из мировых лидеров, человек «из ленты новостей» — он тот, кому я хотел бы лично сказать «спасибо» за поддержку. Сказать, когда выйду из тюрьмы».

Теперь я точно знал, что из тюрьмы выйду. И мои друзья смотрели на политические события через призму моего будущего освобождения.

21 апреля Владимир Зеленский победил на президентских выборах на Украине. Уже через три дня, когда победитель ещё не успел вступить в свою президентскую должность, он получил открытое письмо российских журналистов. Это обращение появилось в интернете и в первый же день, 24 апреля, собрало более 250 подписей моих коллег. Подписывались целыми редакциями.

Обращаясь к Зеленскому, журналисты писали: «15 мая исполнится год, как наш коллега, журналист Кирилл Вышинский находится под арестом на Украине. Все это время его безосновательно обвиняют в госизмене только за то, что он честно делал свою работу, выполняя свой журналистский долг. Вы говорите, что СМИ должны быть максимально свободными. А то, что происходит с Кириллом, — нарушение базовых норм свободы слова, прав журналиста и человека. Призываем Вас обратить внимание на ситуацию с Кириллом и сделать все, что в Ваших силах, для того, чтобы он оказался на свободе как можно скорее».

Зеленскому дали понять, что если он не захочет исправлять то, что натворил его предшественник, то рискует разделить его судьбу в глазах международного сообщества. Тем более что Порошенко затеял кампанию по аресту и обмену Вышинского с целью поднять свой рейтинг, а в итоге окончательно его потерял, опозорился. Поэтому в победе Зеленского, точнее, в поражении Порошенко, как я считаю, есть и мой вклад. Те, кто держал меня в тюрьме, фактически расписались в своём бессилии. Те же, кто боролся за моё освобождение, обрели новый импульс к активным действиям. События 15 мая 2019 года — годовщины моего заключения — очень наглядно это показали.

Прошедший год не остудил горячих сердец, борьба не утомила моих друзей и коллег. Всё получилось с точностью до наоборот. Теперь перед украинским посольством собралось гораздо больше людей, чем в мае 2018-го. И держались они куда увереннее, ощущая за собой силу правды. Хором скандировали: «Волю Вышинскому!», высоко поднимали плакаты: «Кирилл Вышинский — узник совести!», «Зеленский, освободи Кирилла!», «365 дней в тюрьме ни за что!»

«Неслыханным делом, позорной страницей в истории современной Украины» назвал моё годичное пребывание в тюрьме «по чудовищному обвинению» член комитета Госдумы по информационной политике Евгений Ревенко. С Женей мы когда-то вместе работали в корпункте ВГТРК на Украине, были коллегами. Все выступавшие сходились в одном: моё немедленное освобождение стало бы самым правильным шагом новой украинской власти, событием, способным создать чувство оттепели в российско-украинских отношениях, где все бы оказались в выигрыше.

От имени российской власти предельно точно высказалась накануне митинга официальный представитель МИД РФ Мария Захарова: «Мы не позволим этой теме выйти из поля зрения мировой общественности, будем и дальше работать с профильными международными структурами, прежде всего с представителями ОБСЕ по свободе СМИ, и активно напоминать украинским властям об их обязательствах в рамках ОБСЕ».

Моральное давление на украинскую власть было столь сильным, что стены, за которыми меня держали, казалось, должны были рухнуть. Неслучайно, когда я вышел на свободу в августе 2019-го, украинский «эксперт по СМИ» Наталия Лигачёва с горечью констатировала, что «Украина пошла на уступки России и полностью выполнила условия Кремля». Заодно и посетовала, что «многие международные журналистские организации неадекватно оценивают ситуацию в Украине, не видят, что российская пропаганда завоевывает мир и в том числе западные международные организации, которые вскоре тоже рискуют оказаться жертвами России».

Возможно, расстрою украинских «экспертов», но практические все представители международных журналистских и других организаций, с которыми я встречался уже после освобождения, оказались абсолютно адекватными людьми.

И Арлем Дезир, представитель ОБСЕ по свободе СМИ, и Дуня Миятович, комиссар Совета Европы по правам человека, да и многие другие журналисты и общественные деятели, с которыми я встречался в Европе, — никто из них не увидел во мне «российского пропагандиста». Да и на потенциальных «жертв России» эти люди походили мало — скорее, они просто искренне были рады освобождению журналиста, моему освобождению…

Я бесконечно благодарен всем, кто год с лишним боролся за мое освобождение. Теперь я точно знаю, что солидарность — это не просто слово, это реальные действия.

Город Херсон я впервые увидел из окошка автозака. Никогда раньше не бывал в этих краях. Маршруты моих поездок по Херсону были одни и те же — из тюрьмы в суд, городской или апелляционный, и обратно, то есть города я толком не видел. Возили меня не в классическом автозаке с решётками на окнах и клетками внутри, где возят обычных зэков. Я ездил в микроавтобусе «ПАЗик» (его ещё на жаргоне называют «таблеткой») собственности того же СБУ. Конвой тоже был из СБУшников.

О книге Пикуля «Фаворит» я уже говорил — нашёл её на полке в камере. Там как раз описывалось, как Потёмкин осваивал Новороссию, строил Херсон. Говорил я и о том, что главной пыткой в камере была «пытка украинским телевидением». Но в этой пытке имелась одна отдушина — местные вечерние новости. Как шутили мои сокамерники, жители Херсона и области, это «самые лучшие и добрые новости в мире». В них об этом крае рассказывалось только хорошее.

Теперь я мечтаю когда-нибудь приехать туда и посмотреть этот город уже не из окна автозака. Тогда я Херсон так и не почувствовал, не узнал, зато мне очень много о нём рассказывали. Херсон стал для меня просто мифологическим местом. То, что видел из окна автозака, и то, что пришлось услышать от сокамерников-херсонцев, отличалось как земля и небо над тюремным двориком, на которое я смотрел во время ежедневных прогулок.

Мне рассказали об этом романтическом городе между двумя морями, Чёрным и Азовским, и погода там зависит от морских воздушных масс. А ещё о бескрайних херсонских степях, где когда-то совершали свои подвиги «неуловимые мстители» из культового советского фильма. Херсон представлялся мне чем-то вроде сказочного острова Буяна или Лукоморья — все о них слышали, но никто не знает, где они находятся.

Очень жарко — нигде мне не было так жарко как в Херсоне. Там я провёл своё первое тюремное лето. Жара градусов под 30–40. В маленьком, плохо проветренном помещении она чувствовалась ещё сильнее. Поэтому, хотя и была горячая вода, первые два месяца я по два раза в день обливался из-под крана холодной.

Херсонская тюрьма заслуживает особого рассказа. Она расположена в очень старом здании, наверное, ещё екатерининской постройки. Вообще, до революции Херсон в Новороссии называли «городом церквей и тюрем». По данным 1910 года, при населении менее чем 70 тысяч человек здесь было семь исправительных учреждений — тюремный замок, политическая тюрьма, каторга, арестантская рота для солдат, арестный дом для хулиганов и прочее.

Корпус, в котором сидел я, располагался в старинном трёхэтажном строении из красного кирпича. Парадоксально, но факт — это единственное рабочее здание на тот момент на всей территории тюрьмы. Остальные два корпуса, построенные уже в советское время, начали трещать и разваливаться. Один пришлось закрыть, другой и вовсе разобрать — он стоял на склоне горы и стал разрушаться на глазах. Екатерининское же здание оказалось самым прочным, всех пережило. Напротив была церковь, возведённая при Потёмкине. Ощущение того, что я окружён историей, воплощённой в камне, придавало дополнительный романтический флёр всему происходящему, хотя тюремное бытие с романтикой ничего общего не имело.

Между прочим, книги на полке в камере появились по той же причине ветхости построек ХХ века. Раньше библиотека в нашем корпусе занимала отдельное помещение, но из-за разрушения остальных построек пришлось уплотняться. Библиотеку закрыли, книги раздали по камерам.

Камера в херсонской тюрьме, куда я попал, — площадь примерно шесть на пять метров, очень высокие потолки, метра четыре с половиной. Стены из красного, старого, ещё дореволюционного кирпича толщиной не меньше чем в метр, а то и полтора. Большие окна — высотой в три метра, шириной в полтора-два. В окнах — большие старые рамы, которые в летнее время вынимались. Я сам принимал участие в их извлечении в конце мая. Назад их поставили только в середине октября, до этого мы жили без рам в окнах, только с решётками.

Как я уже говорил, условия были относительно комфортными по сравнению с другими помещениями той же тюрьмы. Всего при мне через камеру прошло человек 12, но никогда не было одновременно более 8–10. Не приходилось спать «в очередь», как это бывало в камерах, рассчитанных, например, на 20 человек и где реально размещалось под 30.

Что сказать о моих соседях по камере. Я уже упоминал, что до меня здесь были люди, которых готовили к обмену — два российских пограничника, которые заблудились и забрели на украинскую территорию, а потом были обвинены в вооружённой агрессии. Даже шутка ходила — когда-нибудь в этой камере появится мемориальная доска с именами тех, кто ждал здесь обмена и о ком по этому поводу рассказывали по телевизору.

Конечно, я переживал, как ко мне будут относиться. По украинскому телевидению в то время обо мне говорили так, что складывалось впечатление — есть два самых страшных человека, сделавших Украине больше всего плохого: я и Путин. Вышинский и Крым отобрал, и госизмену совершил, и ещё много чего натворил.

Вышло по-другому. Даже тюремщики из простых сотрудников — офицеры, охранники — не проявляли ко мне неприязни. Они спрашивали: «Какая статья?» Я отвечал: «Госизмена». — «Кто такой?» — «Журналист». И тут все удивлялись: «А где же свобода слова?»

Антагонизм между теми, кто сидит, и теми, кто их охраняет, предполагается изначально. Но, узнавая мою историю, эти простые люди не понимали, как можно наказывать за выполнение профессиональных обязанностей. Не было с их стороны ни косых взглядов, ни предвзятости. Скорее, наоборот, скрытое сочувствие. А за ним — понимание того, какова украинская политика на сегодняшний день.

Да, они прекрасно понимали, что происходит, в чем смысл и суть и политическую подоплеку всего произошедшего со мной. Они прекрасно понимали, что, наверное, ни в одной стране мира невозможен арест журналиста за его профессиональную деятельность. Либо это должно быть что-то такое, что мы привыкли ассоциировать с полным отсутствием демократии и закона — в какой-нибудь глубине Африки, что-то совершенно далекое от европейских демократических норм.

Таким образом я не чувствовал ни ненависти, ни агрессии со стороны окружающих. Возможно, не все испытывали симпатию по причине собственных политических или жизненных взглядов, но все прекрасно понимали, что разница во взглядах — точно не повод и основание для того, чтобы сажать человека в тюрьму за то, что он выполняет свою работу, ни в чём не преступая закон.

Многие из них в какие-то минуты успокаивали меня и говорили: «Подождите, до выборов осталось совсем немножко», — прекрасно понимая, что после президентских выборов на Украине в моей судьбе, моем тюремном заключении могут произойти какие-то изменения. Это тоже меня поддерживало, позволяло чувствовать себя человеком, а не изгоем, врагом.

Если даже охранники вели себя вежливо и с пониманием, то сокамерники тем более были дружелюбны. Не скрою, на первых порах меня это удивило. Потом я стал понимать, что хорошее и даже уважительное отношение ко мне людей, обвиняемых по различным уголовным статьям, происходило по нескольким причинам.

Первое — особенности сегодняшней жизни в Херсоне и Херсонской области. Разговаривая с сокамерниками, я убедился, что из восьми человек моих соседей примерно половина вернулась из России — были там на заработках. По разговорам складывалось впечатление, что по выходе из тюрьмы вторая половина отправится в ту же Россию с той же целью.

Основной доход жителей Херсонщины — торговля овощами, выращенными на своих приусадебных участках, это овощной край Украины. Но базаром прожить трудно, поэтому большинство уезжают на заработки в Россию. Русофобии здесь не ощущается нигде, и в камере ее тоже не было. Необходимость искать заработок на стороне, в том числе и за границей, доказывала людям, что экономическая ситуация на Украине складывается далеко не лучшим образом для простых людей.

Да и война также не способствовала популярности украинской власти — на ней больше зарабатывали, чем объясняли, когда она закончится.

То, что этот край граничит с Крымом, в свою очередь, накладывало отпечаток на взгляды херсонцев и их отношение к происходящему. Множество связей, родственных и дружеских, с жителями полуострова помогает понять лживость государственной пропагандистской машины. В Херсоне далеко не все, как мне показалось, считают предателями крымчан за их выбор вернуться в Россию — здесь историю знают не по украинским телепередачам, она вполне осязаема и достоверна, когда видишь постройки екатерининских времен. Да и судорожные телодвижения украинской репрессивной машины не добавляют авторитета нынешнему государству — сообщения о «госизмене» рассылались «крымским» управлением СБУ чуть ли не по электронной почте тем, кто сделал в Крыму свой осознанный выбор. И таких «весточек с любящей родины», как их иронично называют крымчане, — более трех тысяч.

Другая причина, почему ко мне относились не просто с сочувствием, но даже с некоторым пиететом, — я был для соседей по камере человеком, во-первых, «из телевизора», во-вторых, с большим резонансом. Человеком из совсем другого мира, из столичной политической журналистики.

Иногда я чувствовал себя «Дедом Панасом». Был на Украине такой легендарный телевизионный персонаж — седоусый дедушка в вышиванке, читавший в советское время по вечерам сказки для детей в передаче «Вечерняя сказка». Совсем как «тётя Валя» Леонтьева в программе «Спокойной ночи, малыши» на центральном советском телевидении.

Вот и я, как Дед Панас, рассказывал сокамерникам подробности из политической жизни, в том числе и закулисной, которые знал в силу своей работы. На меня смотрели с уважением, в том числе и потому, что я повидал не только Украину, но и мир, бывал за границей. В то время как, по статистике, еще четыре года назад 72 процента украинцев никогда не выезжали за пределы не только страны, но даже своих регионов. За рубежом же бывали не больше 10–15 процентов — поездки на заработки в Россию и Европу не в счёт.

У большинства моих сокамерников не было такого жизненного опыта, таких впечатлений, как у меня, и это придавало мне особый статус в четырёх тюремных стенах. Как и то, что кроме меня в камере было всего два человека с высшим образованием — причём оба с высшим военным. Один — местный военком из области, совершивший ДТП. Другой — в прошлом майор еще советской армии, россиянин Игорь Тарасюк, приехавший в Херсон за своей женой. С Игорем мы подружились, он производил впечатление истинного офицера, человека долга и чести. Общение с ним хорошо на меня действовало, помогало переносить тяготы тюремного быта.

Интересовались мной и люди из так называемого блатного мира. Они почти сразу предложили мне свою помощь. Со «смотрящим» по херсонской тюрьме я разговаривал буквально через две-три недели после своего прибытия туда. Он спросил, как вообще, есть ли проблемы в камере, что нужно — чай, сигареты, продукты. Как здесь принято говорить, «курить-варить» — если что, скажи, поможем. Некоторые из этих людей считали меня крымчанином — ведь обвинен в пособничестве «за Крым», а «мы крымских не бросаем». Я не всегда мог понять это внимание к моей персоне со стороны столь разных фигур, но, видимо, эти люди тоже смотрели телевизор, они обо мне знали. И тоже отнеслись ко мне с сочувствием, выразив его так, как принято в их среде.

Находясь 10 месяцев на крошечной площади с одними и теми же людьми, не имея возможности куда-то уйти, уединиться, выстраивая отношения с разными людьми, я понял одно: главное в тюрьме — терпимость, спокойствие и юмор. Эти качества позволяют продержаться в любом коллективе, даже состоящем из тех, кто обвинен в убийстве, разбое, мошенничестве, других преступлениях.

В Херсоне у меня были разные встречи. Один из эпизодов даже заставил администрацию тюрьмы изрядно напрячься…

1 августа 2018 года было совершено покушение на Екатерину Гандзюк, херсонскую общественную активистку из майданной среды. Она была очень деятельной и, несмотря на свою молодость — всего 33 года, отметилась во многих ипостасях: депутат Херсонского областного совета V созыва и Херсонского городского совета VI созыва, и. о. управляющего делами исполнительного комитета Херсонского городского совета, советник херсонского городского головы, общественная активистка в сфере доступа к публичной информации, координатор Центра политических исследований и аналитики в Херсонской области. Она демонстрировала активную борьбу с коррупцией на посту управделами Херсонской мэрии, постоянно выступала с громкими обвинениями в адрес местных силовиков. При этом по Херсону ходили упорные слухи, что Гандзюк просто выдавливала конкурентов, поскольку сама охотно бралась «решать вопросы». Ко всему у нее были весьма натянутые отношения с бывшими коллегами по майданной среде — многих из них она считала людьми, незаслуженно получившими льготы и награды. Одним словом, такой себе «террариум единомышленников».

Как бы там ни было, то, что произошло с Гандзюк, — жестокое преступление. Её облили серной кислотой — утром, когда он вышла из дома, направляясь на работу. Похоже, хотели напугать, но, видимо, не рассчитали концентрацию. К тому же у Гандзюк было слабое здоровье. Через три месяца после нападения она умерла в Киеве, в ожоговом центре. История оказалась резонансной — активисты Майдана вступились за Гандзюк, потребовали от Порошенко немедленного розыска и наказания виновных. Дело из полицейского следствия передали в СБУ, Порошенко пообещал, генпрокурор сделал несколько громких политических заявлений — завертелось, закрутилось…

Где-то в октябре в Херсонское СИЗО завезли человека, которого считали причастным к организации этого громкого преступления. Его звали Сергей Торбин. Ситуация с ним сложилась почти анекдотическая. Торбин — бывший оперативник Херсонского управления полиции и, по идее, должен был сидеть в той же камере, что и я. Камера «бээс» в тюрьме всего одна. Но поскольку он в своё время записался в «Правый сектор» — организацию, запрещённую в России, и воевал в Донбассе в батальоне «правосеков» с первых дней так называемой антитеррористической операции (АТО), администрация СИЗО постаралась нас развести. Его отправили «на карантин», подселив к нему двух моих сокамерников — создали видимость, что наша камера переполнена, хотя там всегда были свободные места. Боялись, что мы с ним, будучи людьми полярных политических взглядов — «правосек», воевавший в Донбассе, и «российский пропагандист», «пособник оккупантов», как меня подавали, — сразу же вцепимся друг другу в горло. Около месяца мы содержались отдельно друг от друга, пересекаясь только на прогулках.

При этом бытовые условия, в которые попал Сергей Торбин вместе с двумя моими сокамерниками, были не особенно комфортными — камера была практически голой, ничего нужного для нормальной жизни. Парни со смехом рассказывали, что даже старались приручить крысу — грызунов там было множество. Словом, условия самые что ни на есть спартанские. Двое наших сокамерников, оказавшихся там, страстно желали поскорее вернуться назад, теперь камера «бээс» казалась им потерянным раем. Но — руководство боялось и ничего менять не хотело.

В итоге на одной из прогулок мы с Торбиным пересеклись. Он мне сказал: «Если тебя спросят, скажи, что я точно бросаться на тебя не буду». Я ответил, что тоже не собираюсь на него бросаться и не против его присутствия в камере, но ничего не решаю. Мы договорились, что никаких претензий друг к другу не имеем, условились вовсе не разговаривать о политике, не дискутировать по больным вопросам современности. Взяли на себя внутренние обязательства.

Через три недели его и двух сокамерников всё же перевели к нам. Руководство тюрьмы за нами пристально наблюдало, не веря, что мы сможем ужиться. Но всё обошлось. Мы не дебатировали на насущные для обоих темы, больше говорили о прошлом, обсуждали исторические темы, историю Украины — вполне нормально общались. Правда, в конце концов, не выдержали и нарушили запрет, самим себе установленный. У нас, как и следовало ожидать, нашлись общие знакомые, и немало — Сергей был на Майдане, я тоже провёл там целых два с половиной месяца. Он бушевал в рядах «Правого сектора», я освещал драматические события, стараясь быть объективным. Оба многое видели, многих знали. Мне он показался в чем-то идеалистом, далеким в своих порывах и представлениях о политике от реальности. На чём мы с ним сошлись — людей, которые вышли на Майдан, требуя изменений, желая лучшей, как они считали, доли для Украины, политики просто «развели как кроликов». Сергей признал, что то, о чём кричали на Майдане, и что происходит в стране сейчас, — это совершенно разные вещи.

Пожалуй, это было одно из самых запоминающихся знакомств в херсонской тюрьме. Рядом со мной оказался человек, изначально исповедующий противоположные политические убеждения и потенциально для меня опасный, поскольку с «другой стороны баррикад». Но к нашей встрече сама ситуация в стране показала, что реализация так называемых идеалов Майдана — всего лишь способ для Порошенко и компании прорваться во власть и удержаться в ней даже ценой раскола страны и гражданской войны.

Для меня общение с Торбиным было ценно по ещё одной причине — размышлять и анализировать всегда непросто, в тюрьме особенно, хотя, казалось бы, только этим здесь и занимаешься, времени вагон. Но для рождения мысли нужен оппонент: древние говорили, что в спорах рождается истина. Мне же кажется, в споре, скорее, рождается новая мысль, появляются и оттачиваются новые смыслы и формулировки. Для этого нужно столкновение двух разных точек зрения. В тюрьме вторую точку зрения найти крайне трудно, там дефицит собеседников, но если этот дефицит преодолён, рождаются очень интересные мысли.

Что касается самого покушения на Екатерину Гандзюк, то, как водится в тюрьме, мы об этом не говорили — там, как правило, свои уголовные дела с соседями не торопятся обсуждать. Но я заметил, что, несмотря на страшный финал жизни этой женщины-политика, особой жалости она не вызывала, во всяком случае, у моих сокамерников.

Может быть, потому, что, по версии следствия, погибла от рук своих же «побратимов-майдановцев». И случай этот был далеко не единичным. В информационном пространстве в начале ноября 2018 года, уже после смерти Гандзюк, сообщалось, что только за последние полгода до этого события были убиты больше полусотни майданных активистов. Большинство из них погибли в чисто бандитских по виду и исполнению разборках с такими же, как они, «ветеранами АТО». Практически одновременно с нападением на Гандзюк в соседнем Геническе расстреляли бывшего бойца батальона «Донбасс» Виталия Олешко по прозвищу «Сармат». Подозреваемых в убийстве задержали — тоже «атошники», но из другого батальона. В те же дни — убийство еще одного добровольца из «Донбасса», Константина Козакова в Харьковской области, которого, как подозревают, задушили собственные сослуживцы. Незадолго до этого взорвали автомобиль бывшего руководителя майданной организации Штаб Нацзащиты экс-Днепродзержинска Виталия Чернявского — он пересел на бронированный, видимо, опасаясь, что это не последнее покушение. И это — резонансные преступления, а происшествия типа «что-то не поделили, один из участников конфликта, бывший «атошник», достал гранату, привезенную с Донбасса, и вырвал чеку…» стали чуть ли не рядовыми в украинской криминальной хронике…

Еще одна запомнившаяся встреча в Херсонском СИЗО — примерно в одно время со мной там оказался бывший оператор киностудии им. Довженко Олег Саган, автор нескольких документальных фильмов. Его обвинили по той же статье, что и меня, — в «покушении на территориальную целостность Украины». Он сидел этажом выше, мы несколько раз пересекались на судах и следственных действиях в управлении СБУ. В апреле 2019 года он написал из тюрьмы письмо «Крик о помощи», адресовав его ОБСЕ и правозашитникам.

Это письмо опубликовано, там есть такие слова:

«Десятки моих обращений за медпомощью в медпункт СИЗО, больницы и к врачам скорой помощи по приказам работников СБУ оставались без внимания врачей. Есть многочисленные доказательства предвзятого отношения врачей и сговора с работниками СБУ (список доказательств). Кульминацией этого стала трагикомедия 7 апреля, когда начальник медслужбы СИЗО забыла у меня под мышкой термометр, забыла измерить пульс и прослушать сердце и лёгкие при подозрении на инфаркт (меня принесли двое заключённых с приступом сердца). Термометр под мышкой вызвал хохот у 22 заключенных, когда я принёс его в камеру. О предвзятом отношении ко мне со стороны СБУ и к пыткам психофизического воздействия относятся следующие факты:

…Если в камере количество заключенных больше, чем количество коек, то 5–6 человек спят по очереди. В моей камере 18 коек. Круглосуточно работает телевизор, что является пыткой страшнее тех, что изобрели в тюрьмах 100 лет назад. Раньше пытали звуком и светом. Теперь телевизор сами заключённые включают на полную громкость даже в 3 часа ночи… Никто не протестует.

После двух лет такого заключения мой сокамерник, освободившись, не мог ходить и говорить, ведь туалет тоже пытка, отсутствие воздуха — пытка, отключение света и воды ежедневно — пытка и т. д.»

И эти слова — тоже правда о херсонском СИЗО и «крымском» управлении СБУ. Несмотря ни на что, я и из тюрьмы вынес новый ценный опыт. Кроме прочего, я убедился на примере своих сокамерников, что люди, даже обвиняемые в совершении тяжких преступлений, способны жить по законам здравого смысла. Это было началом моего путешествия по украинским тюрьмам и самым длительным этапом моей тюремной эпопеи.

Тюрьма, конечно, не лучшее место для новых встреч и знакомств. Но даже здесь они могут быть интересными и рассказать о людях много неожиданного, принося новый опыт общения. Банальная мысль, но для меня она — просто часть того, чем жил год с лишним.

Теперь я хочу рассказать о сотрудниках СБУ и прокуратуры, тех, кто вел моё дело, — какое они произвели на меня впечатление и какие выводы о ситуации в украинских силовых структурах напрашиваются из общения с ними.

Главой следствия — а дело вела целая следственная группа — был начальник следственного отдела Крымского управления СБУ майор Андрей Просняк. На 20 лет моложе меня. Относился ко мне достаточно корректно и иногда даже вежливо. Пытался иногда «залезть в душу», но взаимопонимания с моей стороны не встретил.

Я мало общался со следователями на стадии самого следствия, поскольку сразу заявил, что в соответствии со статьей 63 Конституции Украины пользуюсь правом не свидетельствовать против себя и своих родственников. Таким образом, я отказался от каких-либо допросов и следственных действий. «Следаки» были к этому готовы — это очень распространённая тактика. Когда человек попадает в тюрьму, за редким исключением, предпочитает не сотрудничать со следствием на предварительном этапе. Если разговоры и начинаются, то уже во время судебного следствия. Поэтому никто и не настаивал на допросах.

По поводу майора Просняка надо сказать ещё вот о чем. Как известно, в мае 2018 года Следственный комитет России в связи с моим арестом возбудил уголовное дело «по факту воспрепятствования законной деятельности журналиста и привлечения заведомо невиновного лица к уголовной ответственности» (статьи 144 и 299 Уголовного кодекса РФ). В январе 2019 года СК России открыл еще одно уголовное дело по части 2 статьи 144 и части 2 статьи 299 УК РФ в отношении начальника следственного отдела Главного управления СБУ по Крыму и Севастополю Андрея Просняка — российские следственные органы сочли его причастным к моему незаконному аресту. Затем оба этих дела были объединены в одно.

Официальный представитель СК России Светлана Петренко тогда пояснила, что именно Просняк «уведомил Вышинского о подозрении в совершении преступления, предусматривающего уголовную ответственность за государственную измену». И уточнила позицию своего ведомства: «На момент принятия этого решения украинским правоохранителям было достоверно известно, что публикации, которые, по их мнению, посягают на информационную безопасность Украины, были размещены как сторонними авторами, так и до трудоустройства Вышинского в информационное агентство «Россия сегодня». По мнению СК России, данные материалы и вовсе не содержат каких-либо признаков, посягающих на безопасность Украины». Так что на момент, когда писалась эта книга, майор Андрей Просняк имел статус обвиняемого в России.

Вернёмся к моему делу. В начале 2019 года настало время знакомиться с его материалами, прежде чем оно пойдёт в суд. Дело у меня было огромное: 26 основных томов, каждый в среднем по 300 листов формата А4, плюс 5 дополнительных томов — то есть примерно 30 пачек писчей бумаги.

Мне, как и всем подследственным, предстояло пройти процедуру ознакомления с этим колоссальным объёмом информации будто бы о самом себе. Следователи предлагали мне сделать это в камере. На что я ответил, что они не иначе как сумасшедшие: «Я не буду держать в камере 30 с лишним томов бумаги. Во-первых, негде. Во-вторых, там нет условий для ознакомления».

В херсонской тюрьме была смешная ситуация — с января 2019 года в целях экономии электроэнергии дважды в день выключали свет. Два часа до обеда — с одиннадцати до часу, и два часа после обеда — с двух до четырёх. Мы называли это «тихим часом». Светового дня фактически не было. Чем заниматься в темноте — книгу почитать невозможно, материалы дела тоже, только спать.

Меня стали ежедневно возить в Крымское управление СБУ читать, что написано в томах дела. Выглядело это так. Меня заводили в комнату, где сидело шесть следователей. Все они в разной степени занимались моим делом и ещё параллельно другими делами. Мне отводили стол, компьютер, и я начинал листать страницы бесконечных томов.

Сидя в комнате с целой группой заинтересованных людей, поневоле приходится вступать с ними в контакт. Так я узнал, что за люди мои следователи. Это были молодые старшие лейтенанты, капитаны, все примерно в два раза меня моложе. Подчёркнуто негативно ко мне относился только один из шести — старший лейтенант Сергей. Видимо, в силу своего юного возраста он был полон ярого, но дурно понятого патриотизма. Считал, что я и есть реальное лицо «российской пропаганды и оккупации» в одном флаконе. Поэтому он демонстративно в моём присутствии погромче включал записи песен, исполняемых какими-то доморощенными националистическими рок-группами с ярко выраженным антироссийским настроем.

Видимо, юный СБУшник считал, что тем самым тонко влияет на мое психологическое состояние и лишает меня «воли к сопротивлению». В общем, боролся с «российской пропагандой» в моем лице как мог — так и хочется после этой фразы поставить несколько издевательских смайликов, как это модно сейчас делать в интернет-переписке.

У меня не было большого пространства для общения с этими молодыми людьми. Пару раз мы поговорили на общеполитические темы, и я понял, что уровень юридической подготовки даже для общего кругозора, мягко говоря, у некоторых низковат. Помню, как мы заговорили с патриотичным старлеем Сергеем о том, что Майдан — это абсолютно незаконное и нелегитимное событие, по сути, антиконституционный переворот. Он заспорил и тут же ввернул старый майдановский пропагандистский тезис, что народ «имеет право на восстание». На что я попросил его указать статью в украинской Конституции, где это зафиксировано, — лейтенант поплыл. Тогда я ему напомнил, что к украинскому основному закону это не имеет никакого отношения, а впервые тезис про «право на восстание» был сформулирован… в Декларации независимости США во второй половине XVIII века. И вряд ли сегодня на Украине стоит жить по нормам американского права двухсотлетней давности.

Но я прекрасно понимал, что эти молодые лейтенанты, капитаны и майоры строят карьеру. Причём — в не самых удачных условиях, в депрессивном подразделении — управлении СБУ по Крыму и Севастополю, где служат, как я понял, в основном пенсионеры и «залётчики». Управление по Крыму с дислокацией… в Херсоне. Не в Симферополе, не в Севастополе, куда управление и его сотрудники уже никогда не вернутся. И занимаются там виртуальной, а не реальной работой — ведут какие-то уголовные дела по людям, которые остались в Крыму, сделали свой выбор, где им и как жить. Вал большой — к лету 2018-го, как мне рассказывали в Херсоне, шесть тысяч крымчан были объявлены «крымским» СБУ в розыск за «содействие российской оккупации» полуострова. Тексты подозрений и повесток рассылались по адресам электронной почты, дела создавались чуть ли не по телефонным справочникам административных органов Крыма.

В качестве примера я уже приводил Елену Одновол, тридцатилетнюю девушку из Крыма на шестом месяце беременности. Она сидела в соседней со мной камере херсонского СИЗО — один из лидеров крымского движения «Волонтёры Победы», участвовала в крымском референдуме 2014-го. Она до весны 2018 года ездила в Херсон к родственникам мужа без проблем, через абсолютно прозрачную границу. В 2018 году её задержали — по такому же, как и у меня, обвинению в госизмене.

После референдума 2014 года граница между Крымом и Украиной какое-то время еще была прозрачной — летом 2014 года люди спокойно ездили в Крым на поездах, пока «активисты-патриоты» не залили железнодорожные пути бетоном. По сути, остались два пункта перехода из Херсонской области в Крым — Каланчак и Чонгар. Украинцы ездят на полуостров по своим внутренним паспортам. Более того, для жителей Херсонщины основным бизнесом всегда была торговля в Крыму фруктами и овощами. Особенно выгодно это во время курортного сезона. Завоз даров херсонских садов и плантаций продолжается и сейчас, только стало сложнее — приходится платить на таможне, ведь введено множество запретов, развивается коррупция.

Но управление СБУ по Крыму ловит «шпионов и изменников», занимается виртуальной деятельностью. Насколько это интересно — не могу себе даже представить. Мотивируется ли присягой и офицерским долгом — не понимаю. Но, как мне показалось, многие необходимые для проведения следствия мероприятия делались СБУшниками без явной охоты. Или, вернее, с сознанием того, что мое уголовное дело или подобные ему дела по политическим статьям — из другой реальности, не имеющие никакого отношения к реальной жизни и насущным проблемам страны.

Более того, в управлении СБУ по Крыму я понял ещё одну вещь, внешне очень странную. С одной стороны — громкие декларации украинской власти о том, что Крым — это Украина и его надо обязательно вернуть. С другой — создаётся репрессивная система, явно не стимулирующая жителей Крыма возвращаться на Украину. Когда смотрел на беременную девушку в соседней камере, я понимал — как-то странно украинское государство защищает свои национальные интересы. А самое главное, сажать её в тюрьму «за референдум» — это точно не по-мужски. И мне казалось, что тем офицерам СБУ, которые её задерживали и дальше вели дело, должно было быть просто стыдно за свои действия. Как же было на самом деле — не знаю…

Все эти истории стали для меня подтверждением того, что крымчане Украине не нужны. Как можно так обращаться со своими якобы согражданами, как это твердит украинская пропаганда, если вы ждёте их назад? Практика же такова, что, вернувшись на Украину, а не в состав страны, просто даже перейдя границу, многие жители Крыма рискуют оказаться на скамье подсудимых. Причем с полным непониманием — в чём их вина, если они просто сделали свой выбор в тех условиях, которые были весной 2014-го. И это лишнее подтверждение того, что люди в Крыму в 2014 году сделали правильный выбор. А самое главное — государству Украина они не нужны, их никто там не ждёт. По крайней мере, к шести тысячам крымчан, объявленным в розыск, это точно относится. Да и к другим тоже — ведь с 2020 года на Украине не будет русских школ. По-прежнему там будут считать героями тех, кто ненавидел «москалей», в том числе живущих в Крыму. В общем, в такой стране жителям Крыма с их русским языком, с их представлениями о том, кто в истории герой, а кто пособник врага, точно нет места.

Ещё одна важная вещь, которую я понял, — то же самое происходит в отношении жителей Донбасса. При всех заявлениях киевских политиков, что «это наша земля, наши люди», людей назад не ждут. Возможно, землю и хотели бы вернуть — но люди им явно не нужны. Мне кажется, что в ХХI веке это странно, глупо, недальновидно. В сегодняшней реальности главный ресурс развития любой страны — не территории, а именно люди. В истории человечества была эпоха Великих географических открытий, когда искали новые континенты, новые торговые пути. Был период колониализма, когда сражались за колонии с их полезными ископаемыми, пряностями, слоновой костью, рабами. Были войны за выход к морю, новые рынки сбыта товаров и тому подобное. Но всё это осталось в прошлом — наши современники читают об этих временах только в книжках.

Сейчас же главное — люди, человеческий потенциал, способность людей работать, создавать прибавочную стоимость, обеспечивать рост валового внутреннего продукта. А нынешняя украинская власть одной рукой пишет лозунги и декларации о необходимости возвращения территорий, якобы незаконно отобранных «оккупантами», и в то же время делает всё возможное, чтобы навсегда отбить охоту вернуться на Украину у людей, которые на этих территориях живут. У людей, которые уже сделали свой осознанный выбор.

Мне кажется, что власть не может или не хочет понять простой мысли, сформулированной в 2014-м кем-то из тогдашних оппозиционеров Майдану: «Нам нужно понять простую вещь — после Майдана из Украины ушли не территории, а люди, живущие там. Люди, которые не захотели жить по правилам Майдана. И Украина ничего не делает сегодня, чтобы предложить альтернативу тем, кто в 2014-м проголосовал на референдуме в Крыму и взялся за оружие в Донбассе, чтобы защитить свои дома и своих близких».

Но вернемся к конкретным примерам. С жителями Донбасса ситуация ещё более абсурдная, чем с объявленными в розыск тысячами крымчан. В Киеве, в Лукьяновской тюрьме я столкнулся с бизнесменом из Донецка — он сидел по статье 258 УК Украины за финансирование терроризма. После его рассказа все прямо как в присказке — волосы если не дыбом, то точно начинают шевелиться. Человек жил и работал в Донецке, совершенно не интересовался политикой: «Веришь, в 2014-м и 2015-м даже на концерты российских артистов не ходил, которые были на центральной площади, некогда». Семья, дети, больная мать, бизнес — забот хватало. Потом решил, что лечить мать и давать детям образование лучше не в условиях войны, и в конце 2016-го перебрался в Киев. Здесь тоже стал развивать бизнес, но в итоге оказался в тюрьме. По обвинению в… финансировании террористов в Донецке. Вопрос следователю: «А что, у вас есть мои платежки на счета Аль-Каиды?» Ответ: «Ну вы же платили налоги в ДНР… И коммунальные услуги тоже в Донецке оплачивали — вот и финансирование террористов. Ведь Верховная Рада называла ДНР и ЛНР «террористическими организациями». — «Но закона нет! Просто политические декларации!» В ответ молчание и пустые глаза следователя. Он рассказал мне, что в сердцах сказал следователю по своему делу: «Побойтесь Бога! Ведь рано или поздно я освобожусь и первое, что сделаю, вернувшись в Донецк, — соберу пресс-конференцию и скажу всем, кто там живёт, что им светит статья 258 часть 3 Уголовного кодекса Украины за финансирование террористических организаций! Только за то, что пенсионеры платят коммуналку, а врачи и учителя — налоги! А за это вообще-то наказание от пяти лет лишения свободы — всё равно как за материальную поддержку какой-нибудь Аль-Каиды!»

Это демонстрация очевидного — тех людей, что остались на территории республик Донбасса, никто на Украине не ждёт. Возможно, не дойдёт до массовых, повальных арестов, но раз уже существует практика сажать людей за решётку за уплату налогов, за то, что они не могли не делать, то никто не может ощущать себя в безопасности в сегодняшних республиках. Кто же после этого захочет приезжать на Украину из юго-восточных областей? Тем более выступать за возвращение в состав Украины.

Понятно, что всё, о чём я рассказываю, — результат работы большой государственной машины. Но ведь кто-то конкретно возбуждал эти уголовные дела, оформлял их документально, проводил аресты, писал подозрения и так далее. Молодые лейтенанты и капитаны, с которыми я общался, пока знакомился с материалами дела, были как раз из этой системы. Со многими из них у меня сложились спокойные, ровные отношения. Я не вёл с ними задушевных разговоров о политике, правомерности обвинений в мой адрес. Раза два за 10 месяцев коснулся этих тем и понял, что в таких беседах нет смысла — они люди системы, которые не готовы обсуждать смысл того, что делают. Но рано или поздно ведь станет понятно, что все это время эти люди, которые лепили дела про «финансирование терроризма», «посягательство на конституционный строй» и т. п., просто работали даже не на ценности, а на мелкие и лживые цели таких же мелких и лживых политиков.

Я понимал, что, даже признавая правильность моей логики, эти люди остаются заложниками, а может быть, и адептами того, что происходит вокруг. Они входят в систему и обязаны быть к этой системе лояльными. Наверное, среди них были убеждённые сторонники украинской власти — за всех говорить не могу.

Повторяю, что у меня нет — и не было — особой внутренней неприязни к тем, кто меня арестовывал и затем вёл моё дело. Я понимал, что решение принималось на высшем политическом уровне, инициатива родилась в самом верхнем слое украинской власти. Когда уже в первый день заговорили об обмене — я понял, что это чисто политическая история. К непосредственным исполнителям у меня серьезных эмоций нет — возможно, что-то среднее между жалостью и брезгливостью, ведь люди занимаются тем, о чем рано или поздно, даже при внешнем антураже «защиты национальных интересов», придется пожалеть. Но, понаблюдав за ними, я наглядно увидел, как работает система подавления на Украине, что она делает с людьми ради чьих-то корыстных политических интересов. И ещё окончательно понял, какое будущее уготовила нынешняя украинская власть жителям Крыма и Донбасса. За людей так не борются. СМИ рассказывают, что якобы там все обмануты российской пропагандой. При этом донбассцев обстреливают, а крымчан сажают и тысячами объявляют в розыск. Во время пребывания в тюрьме у меня исчезли последние иллюзии по поводу реальных целей украинской политической власти.

Отдельно я бы хотел сказать о теперь уже бывшем генеральном прокуроре Украины Юрии Витальевиче Луценко. С этим человеком у меня сложились особенные отношения. Во многом драматические, но при этом напоминающие политическую трагикомедию.

В политической журналистике я с 1998 года. Годом позже переехал в Киев. Где-то в начале 2000-х мы с Луценко случайно столкнулись на дне рождения моего товарища и коллеги. Луценко в ту пору был помощником-консультантом народного депутата Украины, лидера Социалистической партии Александра Мороза и ничем великим себя ещё не проявил — рассказывал матерные анекдоты и какие-то политические сплетни. Так что знакомство у нас с Луценко шапочное, но давнее.

А затем у Юрия Витальевича началась головокружительная карьера. В 2000 году был активистом акции «Украина без Кучмы», когда вместе со своим шефом Морозом публиковал антикучмовские «пленки Мельниченко» и обвинял Кучму в заказе убийства журналиста Гонгадзе. Это был первый — неудавшийся — украинский «майдан». Я в этом уверен на 100 процентов. Тогда же Луценко становится депутатом Верховной Рады по партийным спискам всё той же Социалистической партии.

В 2004 году, во время оранжевой революции, был одним из организаторов и полевых командиров Майдана, после победы которого и начался его стремительный рост — Луценко стал первым в истории Украины гражданским руководителем МВД. Это назначение произошло в начале февраля 2005 года.

C 2005 по 2006 год занимал пост министра внутренних дел Украины в правительствах Юлии Тимошенко, Юрия Еханурова и Виктора Януковича.

С 18 декабря 2007 года по 28 января 2010 года занимал пост министра внутренних дел Украины во втором правительстве Юлии Тимошенко.

В 2010 году против уже бывшего министра внутренних дел Юрия Луценко Генпрокуратура Украины возбудила уголовное дело, инкриминировав ему присвоение и растрату имущества или завладение им путем злоупотребления служебным положением.

27 февраля 2012 года экс-глава МВД Украины Юрий Луценко был приговорен Печерским районным судом Киева к четырем годам лишения свободы с конфискацией имущества. Луценко признали виновным в превышении должностных полномочий, а также в хищении государственного имущества в особо крупных размерах.

7 апреля 2013 года президент Украины Виктор Янукович подписал указ о помиловании Юрия Луценко.

Я как журналист ходил в Печерский суд на все эти процессы, делал оттуда сюжеты для российского телевидения. Видел Луценко за решёткой на скамье подсудимых. Внутренне ему сочувствовал, потому что понимал — это политический заказ, борьба тогдашней власти со своими противниками.

Пришло время, и я сам оказался в тюрьме — в том числе и усилиями генерального прокурора Луценко. В киевском СИЗО, в Лукьяновке встретился с людьми, которые сидели в одно время с ним — он находился сначала в СИЗО, затем отбывал наказание в Менской исправительной колонии № 91 на окраине посёлка Макошино, в трёх часах езды от Киева. Там сидят «бээсники», бывшие сотрудники силовых структур.

В тюрьме ничего не скроешь, ничего не спрячешь. Люди там всё видят, на всё реагируют. Отзывы о Юрии Витальевиче со стороны тех, кто знал, как он сидел, были не самые лицеприятные. За решёткой важно не терять человеческий облик, даже в безнадёжной ситуации желательно быть чистым, опрятным, мыться, даже если нет горячей воды, — всё это позволяет не опускаться. Тот, кто опустился, не моется, не бреется, не стрижёт бороду, — теряет всякое уважение людей, соседей по заключению.

Юрий Витальевич вечно ходил в грязном спортивном костюме — будучи известным политиком, бывшим министром. Соответственно, отношение к нему и воспоминания о нём были пренебрежительными. Да и с людьми он держал себя высокомерно, часто разговаривал абсолютно по-хамски. Это при всём том, что в камере Лукьяновки я нашёл книгу, написанную им по результатам своей отсидки, — он провёл в заключении два с половиной года. Книга называется «По обе стороны проволоки» и была презентована в сентябре 2014 года на Львовском форуме издателей. В своих интервью после выхода на свободу Луценко рассказывал, как «строил» авторитетов, как они его уважали, потому что он «не прятался за охрану». Как ехал в одном автозаке с Юлией Тимошенко и научил её передавать «малявы» при поцелуях. При этом активно использовал блатную лексику — «вертухай», «смотрящий», перемежал свою речь нецензурной лексикой. Короче, преподносил ситуацию так, будто в тюрьме его очень уважали и даже боялись. Я же слышал о нём совсем другое.

Сам я видел этого человека на расстоянии вытянутой руки. Видел в приватной ситуации на дне рождения коллеги. Видел министром внутренних дел. Видел подсудимым. Даже помню, как он стал Генеральным прокурором — без высшего юридического образования, без опыта работы в прокуратуре. Под Луценко тогда, в 2016 году, Порошенко продавил изменения в законодательстве, а голосование за Луценко фактически было куплено — бывший депутат Рады и беглый украинский олигарх Онищенко затем рассказывал в СМИ, как ходил по фракциям и раздавал деньги «за Луценко». Помню, как прокурорские потом горько шутили, отмахиваясь от поздравлений в День юриста: «Нет у нас такого праздника — у нас даже генпрокурор не юрист. Так, парень без образования».

Читал заявления Луценко обо мне, когда он уже был генеральным прокурором. Луценко до последнего делал всё, чтобы я не вышел из тюрьмы. Лез из кожи, старался из последних сил, срывал мое освобождение всеми возможными способами. После проигрыша Порошенко на выборах весной 2019-го Луценко еще долго «выковыривали» из власти — согласно украинскому законодательству, как и премьер-министр, генеральный прокурор уходит не по решению вновь избранного президента, а только после парламентских выборов, поскольку его утверждает Верховная Рада.

Юрий Витальевич был практически последним из силовиков, кто оставался на посту при Зеленском, будучи человеком Петра Порошенко. Зеленского избрали президентом в конце марта. Новый парламент избрали в июне, заседать он начал в конце августа. Сразу после президентских выборов Луценко стал уверять, что за кресло не держится. Тем не менее заявление на увольнение никак не хотел писать и ушёл только после того, как его отправил в отставку парламент, хотя президент Зеленский открытым текстом говорил Луценко, что пора освобождать место, жутко над ним издевался. Например, новый президент принародно заявлял, что генеральный прокурор за время своего пребывания в должности если и мог что-то увеличить, то не число раскрываемых преступлений, а лишь размеры своей печени. Намекал тем самым на пристрастие Юрия Витальевича к алкоголю.

Луценко всё это терпел и оставался последним «порошенковским осколком» в окружении Зеленского — держался за кресло до последнего. И держал меня в тюрьме… Даже когда Конституционный суд отменил безальтернативность ареста для обвиняемых по статьям из раздела «Преступления против основу национальной безопасности» (у меня таких три) и моих соседей по Лукьяновке стали выпускать под личные обязательства, переводить на домашний арест и подписку о невыезде, я, опять усилиями генпрокурора, досиживающего последние дни в своём кресле, оставался за решёткой.

Когда меня всё же освободили в августе 2019 года — а буквально через день отправили в отставку Луценко, — журналисты спрашивали меня об этой ситуации. Вот отрывок из одного интервью, где я отвечаю на вопросы и говорю о Луценко:

«— Уже бывший прокурор Луценко — человек без юридического образования, который прокомментировал решение Конституционного суда об отмене безальтернативности меры пресечения по статьям, связанным с преступлениями против основ национальной безопасности (которые мне инкриминируют), матерными выражениями. Когда после этого решения КС Подольский суд мог меня отпустить, отпустить по закону, как отпускали многих других людей с такими же статьями, этот человек призвал «улицу» в судебное заседание, чтобы этого не допустить. Я не знаю, чем лично я ему так насолил. Думаю, он осознает свою персональную ответственность и своё участие в том, что со мной произошло. Он понимает, что суд состоится и примет не то решение, которое Луценко хочет, а значит, рано или поздно, возникнет вопрос об ответственности тех людей, которые организовывали это дело. В страхе он совершает судорожные движения…

— …Все, что исходит от этого человека, от Луценко, для меня ненадежная и вызывающая активное неприятие информация. Я не понимаю, как генпрокурор (уже бывший прокурор) может требовать от суда — вы такое решение принимайте, а такое нет. А если не сделаете, как мы считаем нужным, то лучше на улицу не выходите. Речь ведь идет о законности, а законно или незаконно — это только суд решает. Суд, а не адвокат или прокурор, пусть он даже генеральный. И в тот момент, когда это произошло, — мне стало безразлично, что он говорит и делает».

Речь шла о заседании суда 19 августа 2019 года, когда по призыву Луценко суд блокировали радикальные националисты и требовали, чтобы меня оставили в тюрьме. Ни в одной цивилизованной стране такой ситуации в принципе невозможно представить. Это очень ярко характеризует как правовой уровень, существующий в государстве Украина, так и уровень самого Юрия Витальевича Луценко, уровень профессиональный, интеллектуальный и моральный. После этих слов так и подмывает добавить несколько однозначных определений, но я точно воздержусь…

За год с лишним в тюрьме я увидел разных людей из украинской правоохранительной системы. Карьеристы, убежденные в своей правоте идеалисты (таких ничтожно мало), циники, просто работяги и служаки. Но самая отвратительная категория — политики, взобравшиеся во власть по майданной лестнице и с ужасом задумывающиеся о том, что рано или поздно придется скатиться вниз.

Устойчивый стереотип — в тюрьме особо ценятся хорошие рассказчики, умелые игроки в карты, нарды, чуть ли не фокусники. Все те, кто может развлечь товарищей и убить время — самого страшного врага для заключённого. В чём-то это верно. Но в таком представлении не вся правда. Тюрьма — не только место, где надо прожить и остаться собой. Как по мне, в тюрьме приходит и тот опыт, который вряд ли получишь в другом месте.

В своих «Мыслях в клетку» я записал: «Понятно, почему прогрессировали и побеждали большевики — они прошли через тюрьмы, где сформировали костяк своей «боевой гвардии» и отточили смыслы. Закрытое пространство — благодатная почва для споров и рождения новых смыслов. Тюрьма и ссылка — прекрасная среда для продвижения своих идей, там встречаются рисковые люди, которых можно зарядить новыми смыслами».

Итак, чем занимаются люди в тюрьме. Об этом я уже немного рассказал выше и буду рассказывать в следующих частях книги.

Телевизор и телефон — для многих в тюрьме они стали постоянным времяпрепровождением. С телевизором все понятно, а телефон — вещь в тюрьме запрещенная, но доступная. Были бы деньги и связи. Я телефон не заводил сознательно — при том внимании ко мне СБУ и руководства тюрьмы понимал, что у любого телефона в моих руках всегда будут лишние уши. А соседи разговаривали с друзьями и близкими почти каждый день. Конечно, телефоны в камерах умеют хорошо прятать — искусство «нычки» развито так, что шпионы могли бы поучиться у сидельцев. Запрещённые предметы — ножи, заточки, те же телефоны, зарядные устройства и симкарты — прятали везде: в соли, сахаре, хлебе, книгах, даже табуретах.

Многих моих знакомых на воле интересовал вопрос — возможно ли в тюрьме позволять себе «излишества нехорошие», например, алкоголь. Да, возможно. Разумеется, на основе «коррупционной составляющей».

Самый простой пример — практически во всех украинских тюрьмах есть свои пекарни. Хлеб свой, а не привозной. Его выпекают каждый день, с утра. По качеству этого хлеба можно сразу же определить, воруют дрожжи или нет. Если хлеб плохой — значит, большая часть дрожжей, скорее всего, ушла на закваску для браги. Такой хлеб можно есть только горячим — буханка хлеба, пролежав до вечера, превращается по вкусу в кусок мыла. Так, например, было в киевском СИЗО — вот где я ел самый жуткий по качеству хлеб! Особенно когда остынет. Тюрьма большая, заключённых много, дрожжи, похоже, были в большой цене.

Самый лучший хлеб из всех трёх тюрем, где мне довелось побывать, был в херсонской. Правда, и там, если и бывал хороший хлеб, то, как правило, накануне прибытия всяких комиссий, проверок и тому подобного.

Еще одна специфическая деталь в технологии изготовления спиртного в тюрьме — в брагу добавляли моющие средства типа «Фейри» или «Доместос». Опытные соседи объясняли — это для того, чтобы брага не так бурно бродила и было бы легче скрывать процесс изготовления запретного напитка в камере. Эту историю я принимал на веру, сам процесс производства никогда не видел, да и брагу не пробовал. Мне предлагали пару раз это пойло, но я всегда отказывался — хотел выйти из тюрьмы здоровым. А был народ, который расслаблялся с брагой довольно часто — только плати.

Бизнес в тюрьме — это словосочетание может показаться странным. Казалось бы, несовместимые понятия. Но это лишь для тех, кто ничего не знает о тюрьме. В тюрьме можно найти и достать всё что угодно — были бы деньги и связи. Кроме браги предлагали более крепкий и качественный алкоголь — стоил он, конечно, дороже. Поставки идут за счёт контактов с теми, кто охраняет, — зарплаты у рядовых охранников мизерные, не больше 200–300 долларов в месяц. А за один-два заноса тех же наркотиков такую сумму можно заработать сразу. В Лукьяновке мне довелось несколько дней просидеть в камере с бывшим сотрудником, по-моему, из черкасской тюрьмы — попался на передаче наркотиков. И это — не редкость, а один из способов повышения доходов тюремщиков. В Херсоне, кстати, были камеры, в которых «траву» (марихуану) курили каждую ночь — один из обитателей такой камеры мне потом жаловался, что по утрам у него ощущение, будто он сам злоупотреблял, хотя давно не курит даже табак.

Не обходилось и без традиционного тюремного напитка, который тоже можно отнести к лёгким наркотикам, — имею в виду чифир. Употребление этого сверхкрепкого чая относится к одному из тюремных ритуалов. Среди блатных считается недопустимым «чифирить» в одиночку. Кружку с напитком пускают по кругу, и уважаемые арестанты делают по паре глотков.

Говорят, что чифир хорошо разгоняет кровь. В тюремной камере люди длительное время находятся без полноценного движения, соответственно, кровь застаивается, и ее нужно срочно разогнать. Можно сделать это с помощью приседаний и отжиманий, но арестанты предпочитают дико крепкий чай.

Главная причина, по которой любят чифир, на мой взгляд, кроется в его воздействии на психику. Минут через 10–15 после употребления арестант начинает испытывать сильную потребность в кипучей деятельности. У него поднимается настроение, он становится бодрым, даже взбудораженным. Собственно, это именно то, для чего и пьют чифир. Правда, через некоторое время наступает сонливость, настрой становится депрессивным.

Я в тюрьме никаких «допингов» не употреблял, старался больше заниматься физкультурой и не курил. Курить я перестал давно, где-то в 16 лет.

Курение в тюрьме — тоже особая история. В одной камере собираются и курящие, и некурящие. Уважение к личному пространству в тюрьме — это не дань воспитанию, это необходимость. Рядом с тобой вынуждены находиться люди, у которых свои привычки, свои эмоции, свои представления о здоровье и комфорте. Поэтому курение в камере — своего рода привилегия. В тех, где я сидел, как правило, курили в туалете, под вытяжкой, если она там была. В других камерах, где вытяжки не имелось, курили либо в кормушку — окно в двери для раздачи еды — либо была договорённость курить только на прогулке, раз в день. Для тех, кто привык курить много и часто, это могло быть серьёзным испытанием. Слава богу, у меня такой проблемы не было, и в целом в нашей камере в Херсоне была комфортная обстановка, без запаха табака.

Если уж заговорили об отношениях в камере, то надо сказать, что были случаи, когда людей выгоняли из «хаты» — заставляли любыми способами переходить в другую камеру. Как правило, если в камере есть конфликт, то администрация предпочитает его решать быстро и путем перевода, иначе затем себе дороже. В Херсоне на моей памяти был случай, когда один из арестантов два раза подряд упал в камере с верхнего яруса, так называемой «пальмы». Насмерть. Разбирательств было много, кого-то из охраны перевели с понижением, но никто ничего не доказал — упал и упал, всяко бывает… Естественно, что для администрации подобные ЧП — огромный минус, до которого лучше не доводить.

За что могут выгнать из «хаты»? Причины самые разные. Главная — нарушения тюремного кодекса порядочности. Мне рассказывали, как фигурант одного из резонансных дел в Киеве на суде, видимо, поддавшись посулам прокуроров и рассчитывая на смягчение меры пресечения, начал давать показания на своих подчиненных — речь шла о военных. Суд транслировался в прямом эфире — обычная практика для украинских информканалов, когда речь идет о резонансе. Когда человек вернулся с суда в тюрьму, то соседи уже собрали его вещи и поставили жесткий ультиматум: «Собирай вещи и уходи из хаты. У тебя есть полчаса, в этой тебе жизни не будет». Тот был вынужден подчиниться.

Ещё из хаты выгоняют тех, из-за кого пострадали другие. Например, у человека во время обыска нашли телефон или он жестко конфликтует с администрацией — вся камера попала в «чёрный список». Могут начаться постоянные обыски, «хата» страдает из-за одного — значит, ты не умеешь жить вместе с людьми, уходи. Находи причины, объясняйся с администрацией, проси о переводе. Среди других причин — драка с соседом. Или то, что ты просто воспринимаешься сокамерниками как «странный человек». В тюрьме любые странности воспринимаются как потенциально опасные для окружающих. Могу сказать, что если от человека требовали покинуть «хату» и с этим соглашались все сокамерники, то всегда находился способ уйти. Сопротивляться в таких случаях — себе дороже.

Но далеко не все в тюрьме отдавали дань вредным привычкам. Отдушин в четырёх стенах при желании можно найти много, и одно из главных занятий — физкультура и спорт.

В Лукьяновской тюрьме соседом по корпусу у меня был человек по имени Костя. Внешне он выглядел очень сурово, с хорошо развитой мускулатурой, массой наколок. Но оказался довольно доброжелательным человеком и ярым поклонником, даже адептом системы физических упражнений для закрытых и ограниченных помещений, которую придумал британский заключённый Чарльз Бронсон. На самом деле похожие системы существовали издавна, они базировались на статических упражнениях (усилия без движения) и упражнениях на самосопротивление. Их вроде бы практиковали еще шаолиньские монахи, а самый известный в России поклонник — бессарабский налетчик и герой гражданской войны Григорий Иванович Котовский, который сидел в начале прошлого века в Одесском тюремном замке.

Котовский практиковал занятия по системе доктора Александра Анохина, одного из родоначальников русского спорта. Эта система была необычайно популярна в начале ХХ века и получила название «волевой гимнастики». Если при работе со штангами и гирями мышцы преодолевают сопротивление чужого веса снаряда, то изометрическая нагрузка предполагает, что нагрузка создается свободной рукой или путем статического напряжения мышц. Хотя Котовский, по воспоминаниям его современников, занимался и с самодельными гирями и даже использовал тяжёлые кандалы вместо гантелей.

В 80-е годы прошлого столетия стала известна система Чарльза Бронсона (он же Чарльз Сальвадор, при рождении получил имя Майкл Гордон Питерсон). Это самый знаменитый британский уголовник и очень популярный во всём мире человек, который уже более 40 лет, с небольшими перерывами, сидит в тюрьмах за вооружённое ограбление, захват заложников и прочие преступления. В 2019 году ему исполнилось 67 лет. О нём снят фильм в Голливуде и написано несколько книг, в том числе им самим. Книга Бронсона называется «Фитнес в одиночной камере». В заключении он развил нечеловеческую силу. Ему приписывают множество «подвигов» — согнутые голыми руками прутья тюремной решетки, вышибленные двери карцера и тому подобное.

Основные упражнения его системы предельно просты — это отжимания, подтягивания, приседания, подъемы ног в висе, прыжки, шаги-выпады, а также их многочисленные вариации. Говорят, что Бронсон способен отжаться 119 раз в минуту, около 1700 в час; выполняет 1800 скручиваний (упражнение на пресс) в час. Каждый день он отжимается не меньше двух тысяч раз.

Главные принципы его знаменитой системы — тренировки с использованием веса собственного тела, статические нагрузки с применением противохода рук или ремней и полотенец, тренировки каждый день, с большим количеством повторений. Упражнения постоянно усложняются, число подходов и повторений также растёт.

Костя в Лукьяновке создал кружок людей, настолько увлёкшихся занятиями физкультурой в ограниченном пространстве по системе Бронсона, что их стали называть в шутку, но с уважением «сектанты». Это при том, что в Лукьяновском СИЗО со спортом как раз было всё в порядке. По крайней мере, в том корпусе, где я сидел, в так называемой «Малолетке». Там были даже специализированные прогулочные дворики, оборудованные под занятия разными видами спорта. Был «боксёрский дворик», где висела груша. В другом — «борцовском» — лежали маты. В третьем имелся большой набор гантелей разного вида для любителей силовой гимнастики. Наконец, в одном из двориков стоял теннисный стол с натянутой сеткой. Я практически каждый день с удовольствием играл в настольный теннис. Тем более что там я сошёлся с одним парнем, моим соседом, который был великолепным игроком, и мне удалось серьёзно улучшить свою технику игры в настольный теннис, который в условиях малоподвижной тюремной жизни даёт основательную нагрузку. К настольному теннису в тюрьме мы еще вернемся.

Здесь я предвижу издевательские высказывания некоторых сторонников режима Порошенко на Украине, дескать, бедным политзаключённым там было так плохо — даже теннисный стол у них стоял в тюрьме. Во-первых, практически весь инвентарь, что у нас в корпусе был предусмотрен для занятий спортом, всё «затаскивалось» в тюрьму самими заключёнными, а не было «льготой» со стороны государства. Понятно, что это стоило усилий и денег. Во-вторых, я бы в то время охотно поменялся с любым из порошенковских острословов местами — пусть узнают, как приятно повышать качество игры в настольный теннис, как и свою общую физическую подготовку, в прогулочном дворике печально знаменитого на всю Украину Лукьяновского СИЗО в Киеве. Кстати, гуляли мы в одном из двориков, где в свое время дышала воздухом и экс-премьер, «женщина-Батькивщина» украинской политики Юлия Тимошенко. Для нее, как рассказывали старожилы, сломали стенку между двумя соседними двориками, чтобы увеличить пространство для прогулок, — не уверен, что она вспоминает минуты в этих «комфортных» условиях как самые яркие в своей жизни.

Вернёмся к Косте и его «секте». Он очень заразительно рассказывал о системе Чарльза Бронсона, у него были прекрасно отработаны комплексы упражнений на развитие разных групп мышц чётко по дням недели.

Костя собрал вокруг себя целую команду людей, которые стали регулярно заниматься вместе с ним. Более того, поскольку мы находились в корпусе для несовершеннолетних, то он и их стал потихоньку втягивать в эти занятия во время прогулок. Кружок любителей системы Чарльза Бронсона стал своеобразной формой самоорганизации жизни в тюрьме.

Что касается несовершеннолетних заключённых, тех самых «малолеток», то их судьба представляется мне наиболее трагичной изо всех категорий сидельцев в украинских тюрьмах. Что в их историях самое тяжёлое? Подростки попадают за решётку в первый раз и довольно часто за какие-нибудь не самые тяжелые преступления. Получают срок, сидят и не замечают, как в их психике происходит очень серьёзный сдвиг. Самое страшное — они перестают бояться тюрьмы. Она становится для них привычным местом обитания. Ребята взрослеют в неволе, живут в ней, в неё вживаются, в итоге чувствуют там себя более комфортно, чем в той жизни, что за тюремными стенами, и потом им не страшно вновь оказаться в тюрьме, потому что тюремная жизнь знакома и понятна.

Малолетки — единственная категория заключённых, которая, как мне показалось, продолжает верить в блатную, тюремную романтику с её специфическими отношениями между людьми, экзотическими для несведущих обычаями и ритуалами. Хотя, по моим наблюдениям, вся эта пресловутая романтика давно осталась в прошлом. И в Лукьяновке, и раньше, в Херсоне, я убедился, что серьёзные, «авторитетные» люди в наше время с наколками не ходят. Воровской флёр с «понятиями», татуировками, по которым раньше можно было, не спрашивая, прочитать биографию зэка — сколько раз сидел, за что, где, какое место занимает в тюремной иерархии, — всё это утратило своё значение и стало представлять интерес лишь для наивных и восторженных подростков. Или для каких-то людей уж очень старой закалки — слишком серьёзно изменился контингент людей, попадающих в тюрьму.

Представления о «чистой» воровской жизни — это сказки прошлого, а то и позапрошлого века. Для людей, даже и сейчас называющих себя «ворами в законе», сняты практически все табу. Запрет иметь семью, вступать в контакты с государственными и коммерческими структурами, тем более с правоохранительными органами, — теперь это все уже практически анахронизм. Как «решать проблемы» в тюрьме, если тебе запрещено понятиями иметь дело с тюремной администрацией? Да никак. А как тогда жить в тюрьме? Ведь хочется жить не просто, а хорошо… Сейчас, особенно на Украине, трудно понять, где проходит грань между правоохранителями и криминальным миром — все смешалось в этом доме… Одни лишь «малолетки» продолжают питаться мифами прошедших времён, заряжаются блатными «приколами» и после первой отсидки воспринимают тюрьму как своё заслуженное, не самое худшее место в жизни. Это горько и страшно.

Подростки и в Лукьяновском СИЗО пытались вести себя как «блатные». Был случай, когда они заподозрили баландёра — раздатчика еды — в том, что он якобы доносил на них администрации. Двое умудрились как-то вылезти через «кормушку» — окошко для передачи пищи — на «продол». Там они напали на этого баландёра и избили человека, который был старше каждого из них раза в три. Потом выяснилось, что в их камере верховодил малолетний племянник какого-то авторитета из киевского пригорода, воспитание сказывалось.

Костя пытался хоть как-то привлечь их к своим занятиям, сделать «адептами секты». Понятно, что он не собирался становиться для них Макаренко или Сухомлинским, у него своих проблем хватало, но всё же вправить мозги с помощью регулярных занятий физическими упражнениями, считал вполне реальным.

Пример Кости и его «секты» ещё раз заставляет меня повторить — огромное количество разных людей, прошедших передо мной в тюрьме, не оставили у меня ощущения, что все они или хотя бы большинство из них абсолютно испорчены криминальным миром. И, несмотря на присутствие некоей внутренней тюремной иерархии, отношения между теми, с кем я встречался, строились на основании не того, кем ты хочешь казаться, а что из себя на самом деле представляешь.

В той среде, где я побывал, было важно, с каким «бэкграундом» ты туда заехал, справедливо или несправедливо оказался в тюрьме. Заключённые по уголовным статьям смотрели на нас, политических, как на случайных и даже странных для украинской тюрьмы людей. Они не понимали, за что политических в ней держат. Для уголовника государство закономерно всегда было главным врагом. Оно, государство, изначально несправедливо к воровскому миру, поскольку он живёт по другим законам. И появление большой категории людей, попавших в тюрьму за то, что они выполняли свой долг, служебный и профессиональный, — политиков, сотрудников силовых структур, журналистов — вызывало удивление у «джентльменов удачи», а сами политические — сочувствие. Закоренелые уголовники идут на риск попасть в тюрьму осознанно. Люди же, служившие, по сути, государству, представлялись жертвами предательства этого самого государства. Точнее, не самого государства, а определённого политического режима. В данном случае режима Петра Порошенко.

Ещё о занятиях и способах убить время. Несведущие люди часто представляют себе тюрьму как царство картёжной игры. Вспоминают о страстях, с этим связанных, — как в карты проигрывают все свои вещи, пайку чуть ли не на годы вперёд, огромные суммы денег и чуть ли не собственные жизни. Могу сказать, что я никогда не слышал в тюрьме про такие страсти, даже про конфликты из-за игры в карты, да и сами карты видел в руках сокамерников крайне редко. Видел, как соседи играли в какую-то интеллектуальную игру со сложными для меня правилами — то ли покер, то ли бридж. И всё. Зато мой сосед по Лукьяновке играл с блатными «на интерес», то есть на деньги, в настольный теннис. Он был чемпионом города, в котором жил, играл великолепно и как-то его пригласили поиграть «по-серьёзному». Причём если первые два-три партнёра не представляли из себя ничего серьёзного, то потом к столу подошел человек, который до этого равнодушно наблюдал за игрой со стороны, и с первых же подач стало ясно, что он играет профессионально. Оказалось, что в настольный теннис этот персонаж играл на уровне мастера спорта. Ставки в игре были порядка 100 долларов за партию. Мой сосед с ходу проиграл три, но потом все же отыгрался и остался в итоге «при своих» — вовремя остановился. В общем, все как в азартных играх на воле — сначала слабые соперники для затравки, которые втягивают в игру и дают победителю некое чувство эйфории. И так бывает в тюрьме — серьезно проиграться можно не только в карты, но и в настольный теннис.

Тема спорта, точнее, физической активности в условиях неволи — поистине неисчерпаема. Изобретательность заключённых в этом плане так же велика, как и у тех, кто хочет достать алкоголь и наркотики — того, что отнимает здоровье и сокращает жизнь. В так называемых «качалках», оборудованных чаще всего в прогулочных двориках, мне пришлось видеть и самодельные штанги из простых железок, которые собирали тюремные умельцы, и резиновые жгуты, заменяющие эспандеры, с помощью которых качали мускулатуру, а кое-где и фитнес-станки, которые стоят серьезных денег. В тюремном интерьере такие тренажёры выглядели как космические корабли.

Но они были. В тюрьме всё зависит от финансовых возможностей сидельцев. Сидельцы бывают разные — и простые работяги, и министры с банкирами, как в той же Лукьяновке.

На вопрос, поставленный в начале главы — чем же занимаются люди в тюрьме — можно ответить так: они стараются заниматься тем, к чему привыкли на воле. Кто-то ищет забвения в хмельных напитках и одурманивающих веществах. Другие стремятся делать деньги на пороках своих соседей. А кто-то продолжает работать над собой и приобщает к этому других, особенно молодых.

Люди разные, проявляют себя по-разному. И я с огромным интересом знакомился с новыми для себя людьми, наблюдал за тем, как они проявляют себя в непростых, для многих практически экстремальных условиях тюрьмы.

Теперь я хочу рассказать о своей семье. Для меня это важно, поскольку история моих близких родственников помогает понять моё отношение к Украине, в измене которой меня так усердно старались обвинить. Хочу, чтобы стало понятно, насколько дорога мне моя Родина и как неразрывно связана с ней вся моя жизнь.

Я родился и вырос на Украине, в Днепропетровске. Вся моя жизнь прошла здесь за вычетом тех двух лет, что я служил в Советской армии во второй половине 80-х, в Подмосковье. Поэтому для меня и моих родных стало неким шоком, когда меня арестовали за «госизмену». Да ещё и обвинили в том, что я, как выразился следователь, «вёл подрывную деятельность на Украине в интересах Российской Федерации». В моей семье все сплошь украинцы, и по отцовской, и по материнской линии. Со стороны мамы это выходцы из Сумской области, из крестьян. Родственники со стороны отца жили в Днепропетровской области, или, постарому, на Екатеринославщине, и тоже работали на земле. То есть горожанином я могу считаться самое большее в третьем поколении.

Человеком яркой судьбы, ангелом-хранителем нашей семьи была моя бабушка по маминой линии, Александра Андреевна. Для неё революция стала серьёзным социальным лифтом. В 1917 году она была пятнадцатилетней девочкой, собиравшей табак в деревне в Сумской области. В советское время много училась и работала, стала юристом, была судьей. В итоге стала председателем Днепропетровского областного суда и занимала этот пост до 1959 года. Её фамилия Богданова.

Бабушка по отцу, Ольга Венедиктовна, происходила из зажиточной екатеринославской семьи Пащенко. У неё было 12 братьев и сестёр, большая семья. Прадед занимался сельским хозяйством, имел бахчевые поля — выращивал арбузы, которые потом даже уходили на экспорт во Францию. Бабушка вспоминала, что её с сестрами мой прадед рано познакомил с сельским трудом — в пять лет она управляла лошадьми, была ездовой брички, на которой возили арбузы.

Дедов своих я не знал — по отцовской линии, Трофим Трофимович Вышинский пропал без вести в 1942-м, под Харьковом. Роман Данилович Барило, дед по материнской линии, умер за два года до моего рождения от военных ран. В общем, я внук двух фронтовиков, которых никогда не видел.

Типичные люди на земле — растили хлеб, строили страну, защищали Украину во время вой ны. Одним словом, типичные украинцы — вот кто мои предки. Хотя Екатеринославщина еще до революции практически всегда была многонациональным регионом Российской империи, для неё характерно смешение разных кровей. Здесь проходила черта оседлости, поэтому были крупные еврейские поселения, а ещё немецкие и даже шведские колонисты, которые принесли в Новороссию основы культурного земледелия, с севооборотом, чёткими аграрными технологиями. До 50-х годов прошлого столетия на карте области было много красноречивых немецких названий, например, колония Ямбург, которая потом стала поселком Днепровое. Работая журналистом в Днепропетровске, я писал и снимал на эту тему. Не следует забывать и влияние казачества — Запорожская Сечь порядка 10 раз меняла свое основное месторасположение, пока не обосновалась прочно на острове Хортица. Добрая половина из известных в истории мест расположения Сечи находилась на территории будущей Екатеринославской губернии.

Разные народы всегда жили здесь в мире и согласии, вместе трудились на земле, вместе праздновали. Межнациональная рознь органически чужда людям этого края, моим землякам. То, что в нём в 2014-м году появилась антироссийская и даже порой антирусская настроенность, которая развела меня с рядом давних знакомых, очень для меня странно. Могу объяснить это только усиленной промывкой мозгов людям и феноменом постмайданной украинской истории.

Сам я окончил русское отделение филфака Днепропетровского университета, получил специальность филолога и учителя-словесника. Факультета журналистики у нас тогда не было. В моей жизни был интересный момент. Когда я в 1987 году демобилизовывался в Подмосковье, мне предложили поступить на подготовительное отделение Московского университета, на журфак. В то время существовала такая практика — с 1985 по 1988 год призывали студентов в армию после первого курса. По военным частям Подмосковья ездили преподаватели столичных вузов и с удовольствием вербовали на подготовительное отделение солдат срочной службы из студентов. Это было оправданно, поскольку в армии служили ребята, уже прошедшие вступительные экзамены и проучившиеся год в своих вузах, то есть достаточно подготовленный для получения высшего образования контингент. К тому же тогда считалось, что те, кто прошёл армию, укрепляют своим присутствием студенческую массу, образуют в ней свою специфическую прослойку. Таким образом выполнялся своеобразный социальный заказ. Причём для преподавателей вузов это было весьма приятной обязанностью, поскольку «сватать» на подготовительное отделение недавнего студента гораздо интереснее, чем вести разговоры с обычным парнем, отслужившим в рядах Советской армии. Кстати, несколько моих однополчан из числа днепропетровских студентов так и не вернулись в прежние вузы, согласившись на предложение получать образование в Москве и Ленинграде, в основном это касалось «технарей».

У меня тоже была мысль пойти в МГУ, но когда я демобилизовался 19 мая 1987 года, приехал домой, снял военную форму, переоделся в гражданское, подумал — какое подготовительное отделение, когда всё вокруг расцветает, какая учеба, какие документы? Весна, солнце, цветы, девушки — зачем куда-то ехать? Остался в Днепропетровске, закончил филфак университета имени 300-летия воссоединения Украины с Россией (название давно поменяли), работал в школе. Но в итоге я оказался и в журналистике, и в Москве…

Ещё раз повторюсь, что не только для меня, но и для окружающих было удивительно, когда меня, коренного украинца по происхождению, прожившего всю жизнь на украинской земле, захотели записать в госизменники. После своего ареста я постарался сделать всё возможное, чтобы моя мать, Лариса Романовна, смогла уехать в Россию. Точнее, важно было, чтобы она покинула Украину. Я предполагал, и не без оснований, что если за моё дело взялись серьёзно, то наверняка найдут основания вызвать её в СБУ, сначала в качестве свидетеля. А там — кто его знает, как сложилось бы. Сегодня на Украине, особенно в делах, связанных с политикой, часто бывает — человека, приглашённого как свидетеля, прямо в кабинете следователя могут сделать обвиняемым. Маме в то время было 78 лет, она не самый здоровый человек — проблемы со зрением, к тому же ходит с трудом из-за болезни коленных суставов. Допросы в СБУ точно не сделали бы её здоровее. За тот год, что я провёл в тюрьмах, она ослепла на один глаз из-за прогрессирующей глаукомы. Очень жаль, что в это время я не мог находиться рядом с ней и ничего не мог для неё сделать.

Отец, Валерий Трофимович Вышинский, моложе мамы всего на год. У него хорошая физическая закалка — мастер спорта по альпинизму, ещё в Советском Союзе выполнил этот норматив. В последние годы мы с ним регулярно выезжали в горы. После ареста отец стал главным наряду с адвокатами связующим звеном между мной и внешним миром — ездил из Днепропетровска ко мне в Херсон на свидания. Ему приходилось всю ночь проводить в поезде или в автобусе, чтобы в восемь утра оказаться в управлении СБУ, получить разрешение и попасть на свидание со мной. Привозил по моей просьбе из Днепропетровска глазированные сырки в шоколаде — они ассоциировались у меня с детством, с приятными воспоминаниями. Ну и, конечно, рассказывал новости, передавал приветы и слова поддержки от своих друзей, моих одноклассников и друзей детства. Свидания были достаточно продолжительными — тюрьма в Херсоне небольшая, очередей на свидания нет. Поэтому мы могли разговаривать по часу и больше. Причём это была та классическая форма общения в тюрьме, как обычно показывают в американских фильмах, — через стекло, без личного контакта, по телефону.

Когда сотрудники СБУ в день моего ареста начали синхронно проводить обыски в офисах редакции, квартирах моих коллег в Днепропетровске и Киеве, это, как я уже говорил, коснулось и моих родителей. Причём отца СБУшники привезли с дачи, чтобы провести обыск в его квартире.

Была ещё одна деталь во время обысков, которую мне даже трудно теперь оценить. Когда я об этом рассказывал своим знакомым, на меня смотрели скептически, не верили. Да я и сам бы не поверил, если бы это произошло не со мной, а с кем-то другим.

В моём кабинете в Киеве были большие фотографии двух моих дедов. С ними я ходил 9 мая на шествие «Бессмертного полка». Я уже сказал, что обоих своих дедов никогда в жизни не видел. Один из них — Трофим Трофимович Вышинский, пропал без вести в 1942 году под Харьковом. Он был военврачом третьего ранга. Знаю о нём немного, только по рассказам отца и по фотографиям. Моя бабушка долго искала его могилу после войны, нашла в Белгородской области общее захоронение, где он мог лежать, привезла землю на родину.

Второй мой дед, по линии матери, Роман Данилович Барило, умер за два года до моего рождения. Знаю, что он пошёл на войну в 1942 году, когда ему было 49 лет, и вернулся только в конце 1945-го. Почти полгода после войны находился в гарнизоне советских войск в Варшаве. Воевал в звании старшего сержанта, был награждён медалью «За боевые заслуги».

Их фотографии в моём кабинете были большими, размером примерно в два листа писчей бумаги. Они были изъяты во время обыска, вместе со всем остальным. В протоколе изъятия, утверждённом решением Херсонского городского суда (я этот протокол читал), снимки дедов были в перечне бумаг и предметов, которые были арестованы, поскольку «использовались в подрывной деятельности против Украины». Их фотографии, вероятно, до сих пор находятся в подвале или комнате для хранения вещественных доказательств Управления СБУ по Крыму и Севастополю. Получилось, что мои деды сидели под арестом в Херсоне вместе со мной. Когда я рассказал об этом эпизоде отцу, он просто грустно промолчал, а мать возмутилась — как мой дед, Роман Данилович, мог быть частью «антиукраинской пропаганды», если он воевал за Украину, проливал кровь? Как память о нем могла быть «антиукраинской»? Но в сегодняшней Украине может быть и так…

В июле 2019 года неожиданно для себя я узнал, что моя мать написала письмо президенту Украины Зеленскому. Мне сказал об этом и передал текст письма приехавший в Лукьяновку на встречу со мной главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов. Раньше мы не были с ним знакомы. Он привёз письмо в администрацию президента, и ему там предложили зайти ко мне в следственный изолятор. Мы встретились в отдельном кабинете, и я увидел мамино письмо на двух страницах. Как я узнал потом, писала его под диктовку матери моя жена Ирина, мать к тому времени очень плохо видела, фактически уже потеряла глаз.

В письме была история жизни моей матери. В нём не было никаких призывов или требований, она даже не просила меня освободить. Просто описала свою жизнь, через что ей пришлось пройти. Рассказала, что ей пришлось сделать, чтобы уехать из Днепропетровска летом 2018-го после моего ареста, в какой ситуации она находится сейчас. И всего одна фраза в конце: «Прошу Вас принять участие в судьбе моего сына». Обо мне там практически ничего не было. Насколько мне известно, текст этого письма нигде не публиковался. Я, прочитав это письмо в камере, порвал его — не хотел, чтобы оно попало, пусть даже случайно, в чужие руки. Что сделали с ним в администрации президента Украины, мне неизвестно.

На сайте RT в июле 2019 года было размещено интервью с Алексеем Венедиктовым. Он рассказал историю этого письма и свои впечатления от встречи со мной в Лукьяновке. Вот текст этой беседы.

«— Чья была идея написать такое письмо?

— Я думаю, что идея написать письмо мамы Кирилла Вышинского принадлежала маме. Но поскольку у неё, у семьи, у жены не было никаких контактов, через общих друзей они вышли на меня. Спросили, могу ли я слетать в Киев. Я сказал: конечно, ради этого я смогу слетать.

— Вы знакомы с содержанием письма?

— Я это письмо прочитал после того, как отдал его для передачи президенту Зеленскому. Копию письма, которая была у меня в конверте, я отнёс в СИЗО и отдал Кириллу. Он при мне тоже не стал читать. Но уже после всего этого один из представителей офиса президента дал мне возможность прочитать письмо. Потому что знал, что будут спрашивать.

Самое удивительное в этом письме — это удивительно на самом деле — там не было просьбы о помощи либо об освобождении. Не было. Мама, Лариса Романовна, рассказывала историю своей семьи. Которая там, на Украине, на юге. И прошла всё вот это. Сейчас часть там, часть здесь. Отец Кирилла там, мама здесь, они разведены. Жена и дочка здесь, Кирилл там. И это история многих семей. Конечно, пронзительное письмо. И я думаю, что понимаю, какое оно впечатление оно произвело на президента Зеленского.

— Вы использовали какие-то личные связи?

— Я использовал личные связи. Я был как абсолютно частное лицо. Более того, у меня не было ни полномочий, ни поручений. Естественно, нужно было нащупать новых людей в команде нового президента Зеленского, у меня там не было никаких связей. И мне пришлось сначала слетать в Европу, установить с ними связи. И только потом, в течение недели они устроили мне такую поездку. Я понимал, что мне нужно, чтобы это письмо попало в руки адресату. И единственное, что я требовал, это гарантию, что через час после того, как я вручу это письмо — все равно кому, — мне подтвердят, что оно будет в руках у президента Зеленского.

— То есть вы лично с Зеленским не встречались, а передали через доверенного человека?

— Это один из его ближайших помощников. Я прочитал его биографию и понял, что это он. Сравнил фотографии (я человек подозрительный) — это был он. Мы с ним говорили два с половиной часа. И он повез Зеленскому. У того был плотный график, он выезжал в Чернобыль.

И пришла через час ответка, мне сказали быть на телефоне. Я подумал: что они могут мне ответить? Это же суд должен решать. А они мне предложили встречу с Кириллом в СИЗО. Это означало, что письмо принято, прочитано и воспринято.

— В каких условиях сейчас находится Кирилл?

— Он живет в четырёхместной камере. Она довольно большая, очень светлая. Там работает телевизор, идут все украинские каналы. Сидит он с бывшими сотрудниками правоохранительных органов. То есть бывший прокурор, бывший следователь.… Это вот особый такой блок… Там тюремный быт — неприятный, некомфортный, но сносный с точки зрения того, что я ожидал увидеть.

— Кирилл здоров, не жалуется?

— Ну слушайте, тюрьма никого не красит. Он бледно-желтый.

Я его же раньше никогда не знал и не видел, мы не были знакомы. И у нас абсолютно разные политические воззрения. Даже когда я вошёл, он так удивился. Он же не знал, что я приду. Он, может быть, подумал, что я пришел его провоцировать… Я не знаю.

Сначала было такое изумление. Но потом… Мы говорили больше 40 минут в присутствии уполномоченного по правам человека украинской Рады Людмилы Денисовой, которая, собственно, и имела право меня туда привести. А затем нас оставили по моей просьбе, и мы ещё, наверное, минут 17 проговорили уже вдвоём. И он мне не показался больным. Но понятно, что он напряжён очень и удручён.

— Как вы считаете, есть перспективы обмена его на кого-либо?

— Ни о каком обмене речи вообще не было. Это инсинуации людей, которые не понимают, как это устроено. Если мы говорим о Кирилле, речь идет об абсолютно гуманитарном акте. Сначала — суда, который мы ждём в понедельник. Конечно, в разговорах всё время возникали и моряки, другие люди, которые сидят по обе стороны враждующих территорий. Но это были разговоры которые говорили о проблеме, а не обмене.

Это (ситуация с Кириллом Вышинским. — RT) абсолютно уникальная история, но которая, на мой взгляд, может начать вот эту разрядку по взаимному освобождению. Об обмене не хочет говорить украинская сторона — никак. Включая самых высокопоставленных людей. И об обмене не хочет говорить российская сторона. И я, кстати, очень благодарен Дмитрию Пескову, который в тот момент, когда я сидел с людьми, принимающими решения там (на Украине. — RT), выступил и сказал, что речь не идёт об обмене, вообще обмен не обсуждается… Я должен сказать, что я поставил в известность и администрацию президента, и пресс-секретаря о том, что я туда (в Киев. — RT) еду. Чтобы не помешать — может, идут ещё какие-то переговоры… Здесь знали, с чем я еду. Но я не получал никаких заданий…

Надо отметить одну важную деталь. В Украине вокруг этого вопроса нет консенсуса. И нет консенсуса в окружении президента Зеленского вокруг освобождения Кирилла.

Я думаю, что Зеленский преодолевает сопротивление не только внутри украинской элиты (там есть противники, есть националисты, есть люди, которые считают, что тот должен сидеть), но и внутри своего окружения, которое говорит: это слабость, если мы будем способствовать тому, чтобы Вышинский уехал…

Я Кириллу задал прямой вопрос: вы украинский гражданин и вы российский гражданин; если вас выпустят, изменят меру пресечения, — есть такая возможность, суд это будет обсуждать в понедельник — какое решение вы примете?

Он сказал: я остаюсь украинским гражданином, я сохраняю украинское гражданство. И я не хочу никакого помилования. Я хочу, чтобы этот суд продолжался. Я хочу быть оправданным — как украинский гражданин украинским судом. Первое, что я сделаю, сказал он, когда выйду, — прыгну в самолет и поеду к маме и жене, к дочке… Есть такая у них возможность (изменить меру пресечения и выйти из СИЗО. — RT) — под поручительство так называемое.

— То есть вариант обмена он сам для себя не рассматривает?

— Ни в коем случае. В этом-то вся история. Ни он не рассматривает, ни российская власть не рассматривает. Я сегодня утром говорил с Татьяной Москальковой, с уполномоченным по правам человека, которая этим тоже занимается. Украинская власть тоже не рассматривает. И я не вёз ничего по морякам. Я вёз только по Кириллу. Но все кругом почему-то говорят слово «обмен». Это неправильно. И, может быть, именно это и тормозит то, что мы вот здесь называем обменом. Если сейчас украинская власть сделает жест, мы знаем, что президент Путин тоже способен на жест, и они начнут друг другу делать жесты — может, в результате люди будут свободны.

Мне было дано заверение, что не будет никаких препятствий, если Кирилл захочет пересечь границу, поехать к маме, поехать к жене, быть здесь (в России. — RT), — если суд примет решение об изменении меры пресечения.

— А кто может за него поручиться?

— Есть три формы. Во-первых, может быть домашний арест. Вторая форма — он может сам за себя поручиться. То есть он берет обязательство. Третья форма — это когда кто-то за него ручается. Кирилл сказал: «Я сам за себя поручусь, что я буду там каких-то людей втягивать в это?» И четвертая форма — денежный залог. Но тогда надо ждать, пока придет банковская квитанция… Если суд принимает решение на поручительство, под личное обязательство — Вышинский сразу освобождается в зале суда».

Вот такая ситуация складывалась незадолго до моего освобождения.

Год 2018 вообще оказался очень трудным для всей нашей семьи. Меня арестовали, мать уехала в Россию, отец ездил ко мне в тюрьму. В конце того года мой отец на одном из свиданий мрачно пошутил: «Давай выходи поскорее, а то скоро не с кем будет даже выпить за твоё освобождение». Так сложилось, что несколько друзей отца, те люди, которых я знал с детства и с которыми мы вместе ходили в горы, в 2018-м ушли из жизни.

Моё неожиданное заключение в тюрьму оказалось тяжёлым испытанием для всех моих близких. Но они нашли в себе мужество достойно это выдержать — за это им всем огромное спасибо.

Телевизор в тюрьме — практически основной и часто единственный источник информации. Из него мы узнавали, что происходит в мире и на Украине. На воле я относился к телевидению очень избирательно, предпочитая узнавать новости из интернета. Иногда, чтобы расслабиться, смотрел спорт или какое-нибудь кино, и то редко. В тюрьме пришлось поневоле менять привычки.

Впечатления от украинского ТВ я описал в своих «Мыслях в клетку» — тюремных записях в тетрадях: «Украинское ТВ — как погружение в мир абсурда. Телепередачи, в которых меняются жёнами или сначала женятся друг на дружке, а потом думают, зачем они это сделали и нужно ли было это делать вообще.

Но «лучше всего» — это новости, которые должны бороться с российской пропагандой. Эти новости начинались (особенно в 2018 году) с сюжетов с «фронта российско-украинской войны» и рассказывали об «агрессивности тоталитарной России». А затем продолжались сюжетами о росте товарооборота с РФ, о миграции рабочей силы за рубеж (в том числе в РФ), о самых прибыльных поездах «Укрзализницы» в Москву и о вредности «Северного потока-2» для Европы, потому что российский газ в ЕС должен идти через Украину (и наполнять деньгами за транзит украинский бюджет), а не через Германию. Или, не дай бог, через Турцию (если это «Турецкий поток»)».

Такая ситуация особенно остро воспринималась на контрасте. С одной стороны, Украина реальная, которую ты видишь в тюрьме — в судьбах своих соседей по камере, их рассказах, их телефонных разговорах с родными и близкими. (Сам я, как уже говорил, сознательно отказался от телефона.) С другой стороны, Украина телевизионная. Она состоит из нескольких слоёв. Во-первых, это новости, которые, конечно, совершенно переворачивают сознание. Сообщения о войне с Россией и тут же — об успешной торговле с той же Россией. О прибыльности железнодорожных рейсов в Москву и сразу же — требование министра инфраструктуры Украины отменить вообще любое сообщение с вражеской страной «москалей». И в самом деле — сначала отменили авиационное сообщение с Россией, затем собирались отменить и железнодорожное, несмотря на разговоры о том, как это выгодно — отправлять поезда в столицу России. Попробуйте не сойти с ума от такой логики.

Я был потрясён тем, на кого ориентировано украинское телевидение. Понятно, что любое телевидение поневоле «расслабляет» мозг человека. Это элементарная психология — когда читаешь книгу, рисуешь образы, сознание работает над превращением текстового материала в мысленные картины. С телевизором всё иначе — получаешь не продукт своего сознания, а то, что тебе предлагают другие в уже готовом виде. Мало того что не требуется собственной мозговой работы, так ещё и качество образов может быть таково, что их потребитель — телезритель — проигрывает в сравнении с чтением книг.

Украинское телевидение (осознанно или нет — не знаю) формирует образ простецкой, полусельской страны, населённой странными, очень ограниченными людьми. Общепринятые человеческие ценности для них вовсе никакие не ценности, а пустяки, предмет насмешки. Попробую это пояснить на конкретных примерах.

Семья. Я видел, какое трепетное отношение к семье у людей, сидевших со мной в тюрьме. По контрасту — популярные (!) телешоу «Меняю жинку» или «Женитьба вслепую». Там к созданию семьи отношение дурашливо-издевательское. Вслепую пошёл в ЗАГС неизвестно с кем — а потом задумался, что мне с этим делать. Или вдруг бах-трах — и поменял жену.

Как человек, который больше 20 лет отработал на телевидении, я понимаю, что это своего рода художественные приёмы. Но на фоне трагических судеб своих сокамерников вызывающе легкомысленное отношение к семье, обмен жёнами и мужьями — это совсем не смешно и не интересно. На контрасте это воспринималось как нечто отталкивающее, унизительное для людей — и тех, кто в этом участвует, и тех, кто это смотрит. Мне казалось, что такое телевидение не может развлекать, а может только оскорблять. Если смотришь всё это — то, наверное, надо задуматься, что же происходит вокруг нас. Правильно ли мы живём? Правда, ещё раз повторюсь, наверное, я всё это воспринимал на контрасте.

Отношения с семьёй у людей, сидящих в тюрьме, да ещё по надуманным или очень тяжким обвинениям — это отдельная тема. Очень больная, щемящая. Со мной в Лукьяновке сидели бойцы киевского полка «Беркут», среди которых был старший офицер этого подразделения. Я называл его «Викторыч» — командир, состоявшийся человек, на воле у него остались жена и две дочери. Несколько раз я был свидетелем, как он делал вместе с младшей уроки по телефону. Дочери не знали, где их отец. Так было у многих — детей старались беречь от тяжёлых вестей. Не рассказывали, что отец в тюрьме и объявлен государственным преступником. Вот и дочкам Викторыча сказали, что папа в командировке. А к тому времени, когда я с ним встретился, он сидел уже четыре года. Но детям объясняли — папа в долгой-долгой командировке… Он говорил, что ему нелегко говорить с дочкой по телефону. Закончив с уроками, она часто плакала и настойчиво спрашивала: «Папа, когда ты вернёшься? Чем ты там занимаешься? Почему мне ничего про тебя не говорят?»

Тяжело, но уроки делал, очень часто делал. Потому что понимал, ребёнку нужно общение с отцом. А ведь ему «светило» пожизненное заключение — бойцов «Беркута» обвиняли в убийстве 40 с лишним человек на Майдане.

В Херсоне одним из моих соседей был Саша — сел за мошенничество, сам о себе говорил, что «конкретно сидел на наркоте». Поздравляя дочерей по телефону перед Новым Годом — у него их две — рассказывал, что домой пока попасть не может, потому что помогает Деду Морозу паковать подарки. Говорят, людям с наркозависимостью нет никакого дела до семьи — а Саша ежевечерне разговаривал с девочками, расспрашивал о делах в детском саду, друзьях, давал советы и наставления. Правда, его разговоры с женой, как правило, заканчивались в итальянском стиле — скандалом, переходящим в ругань. Но равнодушия к семье в нём не наблюдалось.

Был среди моих соседей Максим — он по телефону старался воспитывать племянника. Кажется, у него не слишком получалось, но интересно было наблюдать. Максим спрашивал: «Что задали, что сейчас читаешь? «Ромео и Джульетта»? Да, помню, «молилась ли ты на ночь, Дездемона?» А сколько страниц прочитал? Почему так мало?»

Семейная история у каждого своя. В Херсонской тюрьме бывший офицер советской армии Игорь каждый вечер не меньше получаса разговаривал со своей женой Ириной. Сам он об этом мне сказал всего один раз. Сказал, что у жены проблемы со здоровьем, она психологически нестабильный человек. У неё уже было несколько нервных срывов, более того, попытка суицида. Игорь старался поддерживать её, настраивать на позитив. Но разговоры часто заканчивались на повышенных тонах. Видимо, жена теряла терпение — кричала, упрекала мужа, что он ничего не делает, чтобы поддержать ее, выйти наконец из тюрьмы. Он страшно по этому поводу переживал, все эти несправедливые упреки, физически страдал и от них, и от невозможности помочь любимой. И вновь следующим вечером вёл с ней долгие беседы. Понимал, что он, даже закрытый в тюрьме, — единственная опора для близкого человека. Каждый раз признавался ей в любви, говорил: «Ты у меня одна, только ты меня в жизни держишь».

Вот такая она, семейная жизнь в тюрьме. Со своими страстями — от ругани, как у Саши — помощника Деда Мороза, до признаний в любви своей жене, как у экс-майора Игоря. Семьи на глазах распадались — бывало, что с кем-то жены переставали общаться, разводились, и создавались — одному из заключённых бойцов «Беркута» призналась в любви девушка, которая ходила на суды к ним в группе поддержки в течение нескольких лет, обещала его дождаться. А на экране телевизора — идиотские семейные квесты. Они выглядели как кривляния безумцев.

Как ни парадоксально, именно в четырёх тюремных стенах я увидел настоящую, реальную Украину. А телевизор показывал Украину виртуальную, противоестественную. В этой телевизионной Украине жили какие-то странные люди, которые обменивались жёнами, женились вслепую, бросали «хату на тату». Рядом со мной в это время были люди, горячо переживавшие свою оторванность от семей. Для них семья оставалась главным якорем в этом мире.

Что меня очень сильно поддерживало в камере — это советское кино. Оно доставляло огромное, истинное удовольствие. За это очень большое спасибо телеканалу «Интер». К советскому кино на нынешней Украине относятся очень настороженно. Есть целый ряд фильмов, которые просто запрещены. — их список перевалил за десятки, если не сотни. Запрещены по решению Национального совета по теле- и радиовещанию, где всячески стараются ограничить показ советского и российского кино. Причины самые разные — где-то, например, в картине могут принимать участие актёры, которых считают нелояльными к Украине. Самая скандальная история — запрещение сериала «Сваты» из-за того, что там играет актёр Фёдор Добронравов, который был в Крыму и приветствовал вхождение полуострова в состав Российской Федерации. Сериал вернули в эфир лишь через суд и после того, как президентом стал Владимир Зеленский, который выступал его продюсером. Только тогда суд отменил своё решение о том, что фильм не может быть показан на Украине. Вот такая показательная деталь.

Тем не менее благодаря украинскому телеканалу «Интер», я мог смотреть советское кино. Самыми любимыми фильмами, которые мы с моим товарищем Игорем, майором советской армии, пересматривали в Херсоне по три раза, были «В зоне особого внимания» и «Ответный ход».

С режиссёром первого фильма этой известной дилогии Андреем Малюковым я познакомился в 2012 году в Киеве. Он тогда снимал фильм «Матч», продюсерами которого были мои друзья. Событие, положенное в основу фильма, вошло в историю Великой Отечественной как «Матч смерти». Это игра между футболистами киевского «Динамо» и сборной лётчиков и зенитчиков Люфтваффе в оккупированном Киеве летом 1942-го. Киевляне победили, после чего нескольких игроков команды расстреляли, других отправили в концлагерь, где многие сгинули.

Матч проходил на киевском стадионе «Старт», рядом с которым, буквально в 10 шагах, я жил. А метрах в 100 от стадиона находится Лукьяновская тюрьма, где я сидел.

«В зоне особого внимания» и продолжение — «Ответный ход» — в тюрьме смотрелись хорошо. Для сравнения, «Джентльмены удачи» в тюрьме воспринимаются плохо. Хотя это отличный фильм, я его очень люблю и на воле всегда смотрел с удовольствием. А в тюрьме он не казался смешным. При том что в нём много узнаваемого — жизненные трагедии людей, попадающих в тюрьму, вопросы о том, насколько можно считать таких людей абсолютно потерянными или всё же у них есть шанс начать новую жизнь, даже у уголовников-рецидивистов, прошедших через тюрьму не один раз. Всё это в фильме есть — с философской точки зрения. Но он снят как комедийный — а смеяться над ним, когда сидишь в камере, не получалось.

А вот фильм «В зоне особого внимания» с его советской патриотической героикой, но не во время войны, что привычно, а в армии, действовал ободряюще. Сила духа, присущая главным персонажам, их верность долгу — всё это было «в кайф», очень удачно. Тем более что я и сам прошёл через службу в армии, хотя и не такую, не в воздушно-десантных войсках.

Ещё один гениальный фильм, который совершенно по-другому смотрится в тюрьме, чем на свободе, — «Побег из Шоушенка» американского режиссёра Фрэнка Дарабонта. Этот фильм, как никакой другой, рассказывает о том, как заключение меняет людей и как они и в тюрьме могут оставаться людьми. Кто не помнит сюжет: вице-президент банка попадает в тюрьму на пожизненное заключение по подозрению в убийстве жены и её любовника. И вот этот человек, рухнувший вниз с вершины благополучия, не только выживает в тюрьме, заняв должность библиотекаря, но и становится незаменимым — главным советником по финансовым вопросам и для осуждённых, и для руководства тюрьмы. Через 20 лет ему удаётся совершить побег.

Когда каждый день реалии тюремной жизни у тебя перед глазами, то рассказ о том же самом, но в таких ярких художественных образах, производит сильнейшее впечатление. Но самое главное — характер главного героя, не потерявшего веру в себя, не отступившего от своих принципов. И добившегося своего, пусть и через десятки лет.

Если же говорить о моём взгляде на Украину из тюрьмы, то, как я уже сказал, меня поразил контраст между Украиной телевизионной и реальной.

Первое. Главный посыл новостей — «Украина воюет с Россией». А в моей камере половина людей приехала из России, где они были на заработках, вторая половина собиралась в Россию после освобождения с той же целью — работать. Они явно не собирались воевать с Россией, хотели там работать, а кто-то собирался и жить.

Второе. Это относилось к тому, что впоследствии было главной идеей предвыборной телевизионной пропаганды — вся она была построена на том, что нет альтернативы Порошенко. Что армия, национальная церковь, созданная прямо сейчас, после получения томоса, и повсеместное внедрение украинского языка и борьба за него — вот это и есть главное содержание нынешней украинской жизни.

В реальности я слышал украинскую речь только в суде, где по законодательству все официальные участники процесса — судьи, прокуроры, адвокаты — обязаны были говорить по-украински. Больше я ни разу во время своего пребывания в тюрьме не слышал ни одного слова на украинском языке. Ни от сидевших со мной — среди них были как простые работяги из Херсона, так и высокопоставленные в недавнем прошлом чиновники силовых структур, ни от охраны, ни от офицеров пенитенциарной службы. Ни от кого.

Даже уполномоченная по правам человека Верховной Рады госпожа Денисова, когда приезжала в тюрьму, общалась со всеми на русском языке.

Я говорю это к тому, чтобы стало понятно: языковое счастье Украины в том, что она страна билингвизма (двуязычия). В ней совершенно свободно соседствуют два языка — русский и украинский. Житель Востока прекрасно понимает речь жителя Запада, хотя сам может и не говорить свободно по-украински. В Москве, в России такого быть не может — москвич, говорящий по-русски, сразу не поймёт украинскую речь, несмотря на всю близость двух славянских языков.

Кстати, все же не совсем верно, что я ни разу не слышал украинской речи в тюрьме. В Лукьяновке моим соседом был майор-СБУшник Петр из Львова — обвинили во взятке, дали пять лет. Он прибыл из украиноговорящей среды в русскоговорящую и продолжал говорить по-украински. Его все прекрасно понимали и отвечали ему по-русски. Он тоже всех понимал и в разговоре легко переходил на русский — это и есть наглядное проявление преимуществ билингвизма на Украине. Люди от рождения прекрасно понимают два языка — даже если одним из них не владеют свободно. И это здорово.

В тюремном быту, где поневоле приходилось общаться не с теми, с кем хочешь, а с теми, кто оказался рядом, языковой проблемы не было вовсе. А в телевизоре постоянно говорили, что украинский нужно внедрять, защищать, и проблема эта стоит очень остро. А вот сферу русского нужно постоянно сокращать — широко об этом не говорили, но все для этого делали люди, пришедшие во власть с Майдана.

Ещё одна важная особенность украинского телевидения, которая в тюрьме бросалась в глаза, — если на российском телевидении не больше пяти информационных каналов, то на украинском, где каналов в принципе меньше, информационных… больше десятка. Почему? Информационный канал — это политический ресурс, средство массового воздействия на общественное мнение. При этом я, как человек, долго работавший на телевидении, прекрасно знаю: информационный канал — не самая доходная часть ТВ. Финансировать его могут себе позволить или государство, или крупные медийные корпорации, чаще всего транснациональные. Классический пример — СNN вышел в прибыль только после войны в Персидском заливе, когда новости в Америке стали предметом первой необходимости.

Конечно, высокая потребность в новостях существует и на Украине — страна пережила уже две революции, не исключено, что будет переживать ещё. Но удовлетворение этой потребности на сегодняшний день явно гипертрофированное именно в силу того, что информационные каналы телевидения стали выполнять сугубо политические задачи, поскольку Украина стала в XXI веке страной вечного политического кризиса. Постоянных, бесконечных выборов — то очередных, то внеочередных. Люди поневоле живут в цикле непрекращающихся предвыборных кампаний. Такая жизнь не может быть настоящей, полноценной.

Классический пример. Избрали президентом Порошенко — и очень скоро поняли, что он собой представляет, что ничего хорошего от него ждать не приходится. С нетерпением стали ждать нового политического цикла, нового человека. Весной 2019 года этого нового человека, Зеленского, избрали президентом и проголосовали за него с таким же энтузиазмом, как раньше голосовали за Порошенко.

Феноменальная история — Порошенко стал первым президентом Украины, который выиграл выборы в первом туре. Этим он установил своеобразный рекорд — получил больше 50 % голосов.

Зеленский стал новым рекордсменом. Он выиграл выборы с уникальным результатом — 72 % проголосовавших за него во втором туре. Такого в истории украинского президентства не было. До Порошенко никто не избирался в первом туре, а до Зеленского никто не побеждал с таким результатом во втором.

Это демонстрация того, что ожидания людей на Украине от выборов чрезвычайно велики. А политики настолько редко эти ожидания удовлетворяют, что больше одного цикла никто из украинских президентов, кроме Кучмы, не просидел.

Очень показательная история. Конечно, людям свойственно уставать от всего — и от стабильности тоже. Но, наверное, лучше уставать от стабильности, чем приходить на избирательные участки с огромным разочарованием в своём предыдущем выборе — в политике, за которого ты голосовал. С огромной надеждой и верой голосовать за нового политика — и в итоге испытывать ещё более сильное разочарование. И жить с ощущением постоянной, тревожащей, разъедающей любые планы на будущее нестабильности. Именно так до последнего времени обстояло дело на Украине. Примерно это сейчас происходит и с Зеленским.

Ющенко по результатам первой майданной революции заходил на пост президента с огромным рейтингом и огромными надеждами. К концу его президентского правления уровень поддержки не превышал 6 %. Он стал рекордсменом по антирейтингу.

Янукович на абсолютно легитимных выборах 2010-го, признанных Европой и США, победил Тимошенко с перевесом в миллион голосов. В итоге его смели на фоне общественного недовольства — оно действительно было всеобщим практически по всей стране. Когда я разговаривал с людьми из Донецка, они заявляли, что, конечно, против революции, против всяких майданов, но Янукович им тоже порядком надоел — надоела коррупция, которую он развёл, его семья, которая села на «потоки», и так далее.

Четыре года правления Януковича, несмотря на экономическую стабилизацию, принесли стране не так много пользы. Они разрушали главное — веру в справедливость власти. Но пятилетка Порошенко оказалась для страны просто катастрофической. Конечно, за исключением тех, кто поднялся во власть благодаря социальным лифтам, порождённым вторым Майданом. Порошенко пришел на волне ожиданий, что он способен положить конец гражданскому конфликту на Донбассе, но при нем конфликт превратился в полномасштабную, затяжную гражданскую войну. Именно поэтому Порошенко сначала триумфально победил на президентских выборах, потом — провально проиграл. И кому? Зеленскому — человеку из телевизора.

Разумеется, считать Зеленского абсолютно случайным человеком в политике сложно. Президент никогда не бывает один — вокруг него всегда люди, и не только та команда, о которой известно всем. Конечно, нынешняя череда политиков — это далеко не те политики, что были в ХХ веке. Среди них нет де Голлей, Сталиных, Рузвельтов, Черчиллей, нет нового Мао Цзедуна или Дэн Сяопина. При всех положительных или отрицательных эмоциях, которые возникают теперь при упоминании этих имён, они были лидерами. Их политический масштаб был значителен. Сейчас политиков такого формата чрезвычайно мало. Мне кажется, что это Путин, Меркель, Эрдоган. До них были Коль, Миттеран. Был ли Обама политиком такого масштаба — не знаю. На Украине очень хотел приблизиться к этому Кучма. Но не дотянул.

Сейчас на Украине о политиках в политике можно только мечтать — в первых рядах люди из шоу-бизнеса. Мэр столицы спортсмен Кличко, глава парламентской партии певец Вакарчук, президент Зеленский…

Всё это продолжение разговора о том, какими я видел из тюрьмы украинскую политику, конкретных её персонажей и то, что страна ждёт от этих людей. Мне кажется, что в России люди не в состоянии себе представить сегодня, что такое в течение пяти лет жить в состоянии войны, нестабильности, постоянного экономического кризиса и роста цен. Но во всех украинских опросах на первом месте всегда только одно главное ожидание от политиков — прекращение войны. Конечно, война это странная — для большей части Украины она во многом телевизионная. Но для жителей Донбасса, с которыми я встречался и разговаривал, это война вполне реальная. Для испытавших на себе ужасы этой войны слова и картинки на телеэкране наполнены своим страшным реальным смыслом.

Конечно, с украинской стороны воспринимают эту войну очень по-разному. Тот же самый военком Каланчакского района Херсонской области, сидевший со мной в тюрьме, видел в командировке в зону АТО возможность дальнейшего карьерного роста — ему надо было просто «поставить галочку» в своей анкете офицера ВСУ. А бойцы «Правого сектора» (запрещенная в РФ экстремистская организация), отправлявшиеся туда, как они мне рассказывали, «сознательно», ощущали в этом некий внутренний позыв. Позыв, который был замешан на ложных представлениях о патрио тизме и националистических лозунгах «Бей москалей и сепаров!», на псевдоромантике Майдана. А были еще бойцы роты «Торнадо» МВД Украины и им подобные из всевозможных добробатов — они просто зарабатывали на этой войне. Для них она была чем-то вроде «Свадьбы в Малиновке»: «Батька, гроши!», «У пана атамана нема золотого запасу» и так далее.

Я сам на этой войне был недолго — всего три дня в августе 2014 года в Донецке. Это было начало самого первого обострения, когда шли тяжелые бои в районе Дебальцево. Я видел военный город — на улицах было очень мало гражданских, в основном люди с оружием. Город выглядел полумёртвым. Каждый вечер была слышна канонада. Многие донетчане уезжали. Те, кто оставался, понимали, что впереди серьезные испытания.

Иную сторону войны я увидел в тюрьме — по рассказам людей, побывавших там с украинской стороны. И понял, что у каждого на этой войне был свой мотив: адреналин, карьера, деньги и среди прочего своего рода попытка уйти от наскучившей повседневной обыденности жизни. Но очень интересную и, на первый взгляд, странную фразу мне сказал один офицер ВСУ (украинской армии), побывавший в АТО, — он сидел со мной в Херсоне: «С той стороны — в Донецке и Луганске — много бывших моих бойцов, которые служили у меня срочную в подразделении в начале 2000-х. Мы до сих пор переписываемся в «Одноклассниках». Они воюют с той стороны, в армиях республик». — «И что пишут, почему против вас сражаются?» — «Пишут, что защищают свой дом. И я их понимаю…» Вот тебе и «террористы» из республик, наемники «российских оккупантов» — ведь по-другому на украинском телевидении и в официальной хронике людей из ДНР и ЛНР давно не называют.

Столь же противоестественным был телевизионный пафос Порошенко, в котором я прожил 11 месяцев, до самого переизбрания президента. Его разглагольствования о том, что «мы создаём самую лучшую в Европе (а то и в мире) армию» и тому подобное. Из бесед с реальными участниками боевых действия я понял одно. Можно говорить, что, проведя пять лет войны, вооружённые силы Украины обрели некую часть достаточно боеспособных солдат. Но ведь армия — это не только солдаты. Это ещё и вооружение, организация, логистика, тыловое обеспечение. В этом смысле ВСУ, мягко говоря, далеко не на высоте. Особенно чётко это стало видно, когда незадолго до выборов пошли телесюжеты о бизнес-партнерах Порошенко, которые сидели на руководящих постах в «Укроборонпроме». В них рассказывали, сколько тогдашний президент и его окружение украли, прикрываясь лозунгами об укреплении обороноспособности армии. Миллиарды гривен — сотни миллионов долларов — на поставках некачественных бронежилетов, бэушных запчастей к боевой технике, разрывающихся во время выстрела минометов и т. п. Это производило сильное впечатление.

Простой пример. Осень 2018-го, я в камере вместе с соседями смотрю в программе теленовостей — на складах боеприпасов ВСУ произошёл очередной мощный взрыв. На экране жуткая картина — полыхает большой пожар, гибнут в огне многочисленные военные строения. Чтобы устранить последствия, закрывают целые районы, выселяют людей. Надо заметить, что с начала АТО это далеко не первый взрыв, они бывают не реже, чем раз в год, а то и чаще — за четыре года только масштабный уже пятый. Делимся своими версиями случившегося. Первая официальная версия, конечно же, диверсия. Рядом со мной сидит бывший военный, был замом по вооружению дивизии где-то на Дальнем Востоке, служил там в советское время. Он вдруг говорит: «О, похоже, опять решили что-то списать!»

Человек, много лет прослуживший в вооружённых силах, выдает нам свою версию: кто-то из высоких чинов ВСУ воровал, продавал и так далее. Чтобы покрыть это, решили устроить масштабный взрыв и списать всё на диверсантов. Звучит очень убедительно. Примечательно, что ни один из этих взрывов, происшедших в последние годы на складах ВСУ, до конца не расследован. Версии с поджогами и диверсиями до сих пор никакого серьезного юридического подтверждения не получили. Зато есть цифры, которые приводил глава комитета Верховной Рады по вопросам нацбезопасности и обороны С. Пашинский в октябре 2018 года: «За последние два с половиной года, начиная со Сватово, заканчивая Ичней, взрывами на складах уничтожено боеприпасов больше чем на 2 миллиарда долларов».

Вторая история. Украинские власти постоянно заявляют, что в советское время лучшее вооружение выпускалось именно на украинской земле. Была тесная интеграция в этом плане с Россией (тогда — РСФСР) и теперь начиная с 2014 года устаревшее советское и российское оружие успешно заменяется собственными разработками. Одна из них — миномёт М120-15 «Молот». Однако с ним — серьезные проблемы. Во время использования этой новой разработки украинских военных конструкторов постоянно происходят взрывы, гибнут и получают ранения солдаты. Причём происходит это не только в ходе боевых действий, но и во время учений.

Первый раз миномёт «Молот» взорвался 25 июля 2016 года в ходе стрельб на полигоне «Широкий лан» в Николаевской области. Тогда погиб один и были ранены восемь военнослужащих.

Ровно через два года, летом 2018 года в ходе учений на Ровенском полигоне вновь взорвался миномёт «Молот». Потери оказались ещё значительнее — погибли трое и были ранены девять военнослужащих 128-й отдельной горнострелковой бригады вооружённых сил Украины. После этого президент Украины Пётр Порошенко запретил применять на учениях миномёты этого типа до завершения расследования.

В июле 2018 года во время выступления на заседании комитета Верховной Рады Украины по вопросам национальной безопасности и обороны начальник Центрального научно-исследовательского института вооружения и военной техники вооруженных сил Украины Игорь Чепков сообщил, что за два года в войсках произошли 12 взрывов из-за внештатного срабатывания минометов, в том числе 8 взрывов миномётов «Молот».

Через два с небольшим месяца, 23 сентября 2018 года в ходе стрельб в 72-й отдельной механизированной бригаде взорвался ещё один миномёт «Молот». Всего с 2016 года по сентябрь 2018 года произошло 9 разрывов миномётов «Молот», в результате которых погибли 13 человек и получили ранения 30 человек.

В декабре 2018 года Центральное ракетно-артиллерийское управление ВСУ сообщило о приостановлении эксплуатации в войсках миномёта М120-15 «Молот» и подтвердило, что на вооружение миномёт всё ещё официально не принят.

Но и на этом несчастья украинских артиллеристов не кончились. В феврале 2019 года во время ведения огня на седьмом выстреле взорвался ещё один 120-миллиметровый миномёт, уничтожив двух и ранив трёх военнослужащих 79-й десантно-штурмовой бригады.

Военные, сидевшие рядом со мной, удивлялись — как можно производить и отправлять в вой ска такое дерьмо? Между тем стоимость одного миномёта «Молот» в 2016 году была около полумиллиона гривен — примерно 20 тысяч долларов. А ведь миномет, по большому счету, это труба с подставкой под нее и прицелом для стрельбы — и все! Можно только догадываться, в какую сумму обошлась разработка миномета, если в серии он стоит как хороший легковой автомобиль! И сколько денег прилипло к загребущим рукам политиков, богатеющих на войне…

Вот такое столкновение двух Украин — телевизионной и реальной. Люди, которые побывали в так называемой зоне АТО, прекрасно понимали, чего стоят победные реляции о «самой боеспособной» в Европе и «прекрасно оснащённой» армии.

Разговаривая с людьми в тюрьме (не люблю термин сокамерники), поневоле задумывался — а что происходит в стране? Почему стало возможно то, чего, казалось, удалось благополучно избежать в первые годы после развала СССР, — раскол Украины, огромная волна ненависти и деление всех на «патриотов» и «сепаров»?

На Украине сейчас заявляют, что строят национальное государство. На чём погорел Порошенко, в чем его главная ошибка, граничащая с преступлением? В том, что он начал создавать «единую политическую нацию». А Украина — страна многонациональная, сшитая из разных кусков бывших империй. На Западе Украины сейчас отрицают какое-либо значение истории до 1991 года — исходят из того, что они были порабощены и так далее. Люди на Юго-Востоке, с которыми мне пришлось говорить на эту тему, смотрят на вещи иначе. Они говорят — мы не были порабощены, мы не рабы, мы строители! Мы все время строили — строили СССР, а до революции 1917-го строили Российскую империю вместе с русскими и другими народами. Отсюда и уважительное отношение к армии — основе любой империи. Пусть даже эта империя и не вела колониальных войн, как Британская, например. В Российской империи, которая расширялась за счёт освоения прилегающих территорий, именно армия зачастую эти территории и осваивала. Города Юго-Востока Украины и Новороссии, те же Херсон, Николаев, не говоря уже о Севастополе, были построены военными. Сначала воевали с турками, потом брались за строительство.

Попытка Порошенко создать на этой многонациональной земле политическую нацию, особенно с привнесённым языком, на котором не говорят на Юго-Востоке, была обречена изначально. Это, по большому счёту, и привело к войне.

Люди Донбасса в разговорах со мной недоумевали: «Как наши дети будут думать на неродном языке?» Это их бытовое восприятие того, что им навязывают как членам будущей политической нации. Навязывают образ настоящей Украины, которая говорит, пишет и учится только на украинском языке. Русскому языку если и позволено где-то звучать, то только дома, за закрытыми дверями. Для жителей Юго-Востока это, как говорят на Украине, «неприродно» — то есть неестественно и неприемлемо.

Итак, завершая разговор о том, какой я видел Украину из тюрьмы, ещё раз говорю, что этот образ раздваивался. С одной стороны, Украина реальная, с насущными проблемами — где жить, работать, как прокормить и сохранить семью в тяжелые времена. С другой — Украина телевизионная, где в новостях и политических ток-шоу по большей части говорили о войне, придуманных победах и достижениях, о «патриотах» и «предателях», ненависти к «стране-агрессору». Очень странная картина, особенно для человека с мало-мальски трезвым и критичным взглядом на мир.

Теперь хочу рассказать о том, что я видел после того, как стали меняться места моего заключения. Следующей точкой «тюремного маршрута» стала тюрьма в Одессе.

Херсонский этап моей тюремной эпопеи продолжался 10 месяцев. Следствие вело виртуальное управление СБУ по Крыму и Севастополю, что было явной нелепостью. Меня отправили в Херсон, чтобы не держать в Киеве — надо было снизить накал информационных страстей вокруг моей истории. Понятно, что в Киеве на открытые заседания суда приходило бы намного больше журналистов, в Херсоне же на этих заседаниях иногда бывали только корреспонденты местного телеканала. Со стороны украинских властей выбранная пиарная стратегия оказалась вполне оправданной и грамотной.

Перевод в Киев был для меня неизбежным, раньше или позже — это понимал и я, и мой адвокат. По украинскому законодательству судить человека можно либо по месту прописки, либо по месту преступления. И то, и другое согласно выдвинутым против меня обвинениям, находилось в Киеве. В Киеве — место моего якобы преступления, там был центр работы нашего информационного портала. Прописка у меня тоже была киевская. Значит, перевод в Киев становился только вопросом времени.

Так и вышло. В ночь с 8 на 9 марта 2019 года меня отправили по этапу сначала в Одессу, затем — в Киев. Почему в Одессу? Как выяснилось, по устройству тюремной логистики Украины между Херсоном и Киевом нет прямого этапного сообщения. Поэтому пришлось делать крюк с заездом в город, воспетый Леонидом Утёсовым и Бубой Касторским.

Этапный вагон — тот же самый автозак, только на железнодорожных колёсах. Все купе зарешёчены, закрыты на замки. Полок не две, а три — третья прилеплена посередине, между верхней и нижней, чтобы вмещалось больше людей.

В таком вагоне, отдельно от общей уголовной массы, в соответствии со статусом «бывшего сотрудника», полученным мной еще в Херсонской тюрьме, меня повезли в Одессу. Прибыл я туда рано утром. Меня вновь отделили от «общей массы» (специфический термин, изобретённый и употребляемый сотрудниками следственных изоляторов) и поместили в особый корпус, который на жаргоне одесской тюрьмы называется «Малолетка» — там содержатся несовершеннолетние, женщины и иностранцы.

Классический старый трёхэтажный корпус, построенный по принципу атриума, как и все остальные корпуса Одесского тюремного замка. Камеры находятся на галереях, вдоль галерей тянется массивная чугунная лестница. Лестница старая, раритетная, я даже заметил выбитое на ней клеймо фирмы, которая её произвела — «Эккеръ и сыновья. 1905 год».

Камеры в Одессе маленькие, всего на трёх человек. Настолько маленькие, что, спрыгнув с верхних нар, человек сразу оказывался возле стола. Размером с купе, высотой самое большее два метра семьдесят, с полукруглым потолком. Архитектура по нынешним временам раритетная.

Если углубиться в историю, то можно узнать, что архитектором этого комплекса зданий в 1891–1894 годах, когда шло строительство, был Антоний Томишко, тот самый, что создавал знаменитую петербургскую тюрьму «Кресты». Поэтому главные здания этих тюрем фактически повторяют друг друга — они построены в виде креста, в центре которого находится башня.

Все металлические лестницы и переходы отливали на литейно-механическом заводе Бертрана, а кирпичи привозили с завода Лупакова. Это я все узнал уже позже, на свободе.

Автором проекта арки главных ворот был Александр Бернадацци. Благодаря этому архитектору в Одессе появились здания филармонии, гостиницы «Бристоль», реформаторская церковь на улице Пастера и Масонский дом.

Теперь уже трудно поверить, что сразу после постройки, на Пятом международном пенитенциарном конгрессе в Париже летом 1895 года эту тюрьму признали самой благоустроенной в Российской империи, отвечающей самым высоким европейским стандартам того времени. В ней впервые появились внутрикамерные туалеты, принудительная вентиляция и водяное отопление, что понравилось зарубежным знатокам тюремного быта. Сначала большинство камер были одиночными — отсюда их очень малый размер, однако позже от этой практики отказались.

В Одесском тюремном замке также были баня, кузница, кухня, больница и церковь. Вымощенная гранитом дорога от центральных ворот, ведущая внутрь тюремного двора, сохранилась до сих пор. Ещё одесситы-старожилы рассказывают, что в тюремном замке был подземный ход, который выходил на Второе христианское кладбище. Якобы в советское время его залили бетоном.

В Одессе я пробыл недолго, всего четыре дня. И ещё раз убедился, что всё, происходящее со мной в тюрьме, надо воспринимать не как заключение, лишение свободы, а как новый опыт, в том числе и журналистский. Поэтому, считая тюремный этап своим новым знанием о жизни, я был даже отчасти рад, что попал в другую среду, в новое место. Да ещё такое… Каждый, кто знаком с историей преступного мира ещё со времён Российской империи, услышав слово «Одесса», ощущает некий романтический флёр. Это литературный флёр. Чего стоит один Исаак Бабель с его «Одесскими рассказами» о жизни «фартовых» уголовников дореволюционной Одессы. Король Молдаванки Беня Крик, прототипом которого стал легендарный налётчик Мишка Япончик. Особенный шик и виртуозное мастерство, с которым совершаются преступления, своеобразное благородство воров и бандитов города, прозванного «жемчужиной у моря». «Где начинается полиция, — вопил ограбленный, — и где кончается Беня?» — «Полиция кончается там, где начинается Беня», — отвечали резонные люди. Это всё те голоса и интонации, которые и сейчас слышны на одесских улицах.

Одесса вообще несёт в себе особый флёр южного украинского, точнее, новороссийского города. История преступного мира Одессы окутана этим флёром, превращающим уголовников в личности загадочные и романтические, со своим кодексом чести — хотя вряд ли так было в действительности, в тюрьме такие иллюзии быстро развеиваются. И тем не менее легенды о благородных одесских бандитах живут и сейчас. Например, в Херсоне я смотрел по одному из каналов украинского телевидения достаточно свежий, 2011 года сериал «Жизнь и приключения Мишки Япончика». Это было всего за месяц до того, как я попал в Одесскую тюрьму. Сериал, кстати, неплохо снят.

Рассказы Бабеля, телесериалы «Мишка Япончик» и «Григорий Котовский», открывающие двери в мир одесского криминала, — всё это было у меня в голове, когда я прибыл — не по своей воле, а по этапу — в знаменитый город. В итоге Одесская тюрьма стала для меня местом почти этнографического интереса, как если бы я был путешественником, изучающим памятные исторические места.

Едва войдя во двор СИЗО, я ощутил, что образ Одессы-мамы, старинной столицы воров и налётчиков, сохраняется одесситами буквально во всём. Прохожу мимо административного корпуса и вижу две таблички по обеим сторонам от входа.

Слева — обычная, стандартная, золотыми буквами на чёрном фоне, краской по стеклу, написано «Исправительное учреждение Следственный изолятор № 21 города Одессы». Такие же таблички на всех украинских тюрьмах и колониях, да и на российских тоже, их делают чуть ли не по одному образцу в казённом стиле.

А справа от двери — другая табличка, по специальному заказу, по внешнему виду отлитая из металла, с выпуклыми буквами «Одесский тюремный замок. Основан в 1894 году». Характерно, что на казённой табличке надпись на государственном, украинском языке, а на «исторической» — на русском. Внизу ожидаемо должна была бы быть приписка, что это уникальное здание охраняется государством как памятник истории, но, по-моему, её не было.

Одесситы очень гордятся своим тюремным замком, говорят, что здесь бродят призраки Троцкого, Котовского и Мишки Япончика. Кстати, есть версия, что именно в Одесском тюремном замке революционер Лейба Бронштейн стал Троцким, взяв в качестве партийного псевдонима фамилию одного из местных надзирателей. Ещё здесь сидели знаменитые разбойники, контрабандисты, анархисты, участники восстания на броненосце «Потёмкин» и прочие.

Я попал в корпус, где эти выдающиеся личности, вероятно, могли содержаться. Весь антураж старинного здания с чугунной лестницей 1905 года напоминал об этом.

Специфически выглядит и прогулочный комплекс Одесской тюрьмы. Большой квадрат, разбитый на маленькие дворики площадью примерно три на пять метров. Двери деревянные, окованные железом. Причём дерево такое трухлявое, будто двери не меняли с довоенных, а то и дореволюционных времён. Стены сложены из песчаника — типичного для юга Украины строительного материала и побелены. После Херсонской тюрьмы, где единственное масштабное строение было из старинного красного кирпича, это выглядело непривычно.

Интересная деталь. В Херсоне дворики для прогулок были сплошь расписаны большими настенными картинами. Это объяснимо. В тюрьме нет запахов и нет цвета, потому что запахи все отвратительные, а цвет один — грязный. Роспись стен двориков для прогулок — попытка создать особый сказочный мир, уйти от окружающей грязи и тоски. Один дворик был расписан под пиратскую бухту. В другом на стене была картина «Тайная вечеря», подражание да Винчи. На стене третьего был изображён витязь в тигровой шкуре. Что сюжеты, что стиль исполнения — так себе, но все же не голые серые стены.

В Одессе ничего подобного не было. Стены покрыты белой извёсткой без каких-либо следов художественного творчества заключённых. Видимо, это одна из местных тюремных, почти исторических традиций.

Даже камеры Одесского СИЗО были наполнены духом старины, вызывали ассоциации с дореволюционным временем — правда, на уровне быта это выглядело просто дико. Если сравнивать с херсонской камерой «бээс», то условия, в которые я теперь попал, были просто ужасными. Всё старое, будто за прошедшие 125 лет с конца ХIХ века ничего не изменилось. Слив и некое подобие унитаза (в просторечии «очко») в туалете камеры было не фаянсовым или чугунным, как в Херсонской тюрьме, а железным, да ещё и жутко проржавевшим. А отдельного сливного бачка вовсе не было, нужно было открывать кран в умывальнике рядом, через который по отводной трубе вода текла в туалет. Всё это скучено на крошечном пятачке, умывальник рядом с «очком». У меня было полное ощущение, что машина времени перенесла меня на 100 лет назад и в камере за стеной сидят Григорий Котовский и Мишка Япончик. Внутренние коммуникации — водопровод, канализация и прочее — с тех пор, похоже, не менялись. Такой древности в бытовом устройстве я никогда в жизни не видел.

Второе, что произвело на меня сильное впечатление на новом месте заключения, — акустика. В тюрьме нет запаха и цвета, зато там есть звуки. В Одесском тюремном замке этих звуков было очень много, и они были особенными. После вечерней проверки, где-то после восьми вечера, открывались «кормушки» в камерах и заключённые начинали переговариваться между собой. Я уже говорил, что в корпусе содержались несовершеннолетние, женщины и иностранцы. В тюремном коридоре — «на продоле» — звучали одновременно мужские, женские и детские, точнее, подростковые голоса. К тому же в русский говор вплеталась иностранная речь. Невозможно было представить себе такое ни в Херсонской тюрьме, ни в Киевской, куда я попал позже. Там либо чётко соблюдается правило раздельного содержания мужчин, женщин и подростков, либо «кормушки» держатся на замке. А в Одессе-маме такие вольности допускались, и по вечерам в тюремных стенах звучал своего рода целый хор голосов, слушать который было интересно. Казалось, что находишься не в тюремном замке, а на Привозе или старой Молдаванке, где было принято вести беседу из окон со всей улицей. По вечерам, лежа на верхней полке, где двигаться надо было осторожно, чтобы не удариться головой о низкий потолок, я слушал голоса множества людей с неповторимым одесским выговором и вспоминал рассказы Бабеля и песни Утёсова.

Я недолго пробыл в Одесской тюрьме, но ярких впечатлений набрался достаточно. Погрузился в несравнимый ни с чем колорит, почувствовал себя чуть ли не исследователем-этнографом.

Позже я делился этими впечатлениями со своим приятелем Петей Милосердовым, который сидел в Москве в «Матросской тишине» и Бутырке. Мы с ним переписывались через адвоката — кстати, в тюрьмах при отсутствии телефонной связи я восстановил навыки забытого в нынешней жизни эпистолярного жанра — и сравнивали, как устроена жизнь заключённых в знаменитых московских и украинских пенитенциарных учреждениях. Он мне рассказывал о футболистах Кокорине и Мамаеве, сидевших в Бутырке одновременно с ним. А я описывал появление на Украине новой категории заключённых — политических. Очень было любопытно. Переписка, конечно же, не сохранилась, все письма я уничтожал. Но всё же иногда веселил своих соседей по камере рассказами о том, как содержат «сидельцев» в Бутырской тюрьме.

Как я уже сказал, Одесская тюрьма из всех трёх СИЗО, где мне довелось побывать за 15 месяцев заключения, самая худшая по бытовым условиям. Любопытно, что осенью 2018 года, когда я уже провёл в неволе несколько месяцев, заместитель министра юстиции Украины Денис Чернышов в своём интервью русскоязычному интернет-изданию «Апостроф» назвал самые худшие, по его мнению, тюрьмы Украины. Ими оказались… те самые три следственных изолятора, в которых мне довелось побывать: Херсонский, Одесский и Киевский (Лукьяновка). Вот так мне повезло.

Высказывания замминистра были связаны с событиями в украинских тюрьмах, где к тому времени происходил скандал за скандалом. Было всё — и пищевые отравления, и убийство женщины-сотрудницы осуждённым и бунты «сидельцев». Апофеозом беспорядков стали события в Лукьяновском СИЗО Киева, где бывшие бойцы добровольческого батальона МВД Украины «Торнадо», которые воевали на Донбассе и подозревались в убийствах и истязаниях мирных жителей, устроили вооружённое восстание. Они не подчинились охранникам, которые собирались этапировать ветеранов АТО, и забаррикадировались в камерах, взяв в руки ножи и молотки.

В сообщении Генеральной прокуратуры Украины по этому поводу говорилось: «Заключенные облили сотрудников правоохранительных органов бензином и пытались поджечь, а также бросали самодельные взрывные устройства, начиненные металлическими предметами, в результате чего последним причинены телесные повреждения».

Это событие заставило высокопоставленного чиновника рассказать СМИ о ситуации в уголовно-исполнительной системе Украины.

По поводу Херсонского СИЗО, где я находился в тот момент, было сказано, что оно «разваливается на глазах», поскольку находится в здании, построенном 300 лет назад. По словам правозащитника Эдуарда Багирова, в стенах тюрьмы трещины шириной до 25 сантиметров. Их пытаются заделать, но это не помогает, и здание СИЗО продолжает рушится.

Отмечалось и то, что финансирование тюрьмы в Херсоне не выдерживает никакой критики. На Украине и так выделялась смешная сумма на питание заключённых — 10 гривен в день, то есть порядка 24 российских рублей, или около 0,4 доллара США. Поэтому качество еды в Херсонском СИЗО было, мягко говоря, весьма посредственное и заключённые старались харчеваться за счёт передач с воли.

Одесский СИЗО, куда я попал впоследствии, заработал недобрую славу после того, как в августе 2017 года там была зверски убита сотрудница, молодая женщина, инспектор отдела охраны. Убийцей оказался зэк-рецидивист. Преступление было совершено в свинарнике, расположенном на территории пенитенциарного учреждения, где выращивали поросят для начальства. Осуждённый, ухаживавший за свиньями, заманил туда сотрудницу и задушил. Затем разрубил труп топором, спрятал куски в пакеты и выбросил в мусорный бак.

После этого эксперты и специалисты стали заявлять о полной деградации уголовно-исполнительной системы Украины. И самым неблагополучным учреждением в плане оперативной обстановки называли именно Одесский СИЗО — легендарный тюремный замок. Бывший начальник государственной пенитенциарной службы Украины Сергей Старенький так высказался по данной ситуации: «Наихудший в этом плане следственный изолятор Одессы. Там ситуация практически неуправляемая, и администрация давно опустила руки в плане наведения порядка и просто плывет по течению».

Наконец, Лукьяновка, СИЗО в Киеве, куда я прибыл после Одессы и где оставался до самого освобождения в августе 2019 года. Эту тюрьму называют одной из старейших на Украине, она была построена более 150 лет назад. Старше её только здание в Херсоне, но оно стало использоваться как место заключения позже, раньше там располагался арсенал. Беды в Лукьяновке те же, что и в Херсоне. Лукьяновская тюрьма, или официально Киевский следственный изолятор № 13, значится памятником истории в «Своде памятников истории и культуры» Украины. Несколько корпусов СИЗО действительно построены в старинном архитектурном стиле, но их положение от этого не улучшается — стены покрываются грибком, трещат и разваливаются. Никакой капитальный ремонт уже не может исправить бедственную ситуацию.

Конечно, на территории Лукьяновки — а она большая, здесь содержится больше 2 тысяч человек — в этих разваливающихся зданиях есть вполне приличные камеры — с большими телевизорами, аквариумами, не так давно отремонтированные. Но чтобы попасть туда, нужно быть платежеспособным человеком. Или очень авторитетным…

Кроме того, руководство тюрьмы нередко обвиняли в связях с криминалом, и, по мнению экспертов, кадровые перестановки после случая с бунтом экс-бойцов батальона «Торнадо» в этом вопросе ничего изменить не могут.

Были попытки властей отдать ветхие здания тюрьмы инвесторам под снос в обмен на постройку нового СИЗО в другом месте, где-то не в центре города, но они не имели никакого результата — желающих совершить подобный обмен не нашлось.

Добавлю, что ужасное положение как самих тюрем на Украине, так, соответственно, и людей, в них находящихся, давно не является секретом ни для СМИ, ни для представителей международных организаций, ни для украинских чиновников, призванных следить за соблюдением прав людей в исправительных учреждениях.

В декабре 2017 года представители Совета Европы побывали в нескольких тюрьмах и СИЗО Украины и в своём отчёте указали: «Условия здесь можно расценивать как нечеловеческие и унизительные».

Украинские чиновники согласились с критикой экспертов Совета Европы. Даже в Генпрокуратуре Украины признают: условия в тюрьмах и следственных изоляторах в стране подчас ужасающие, как и поведение персонала тюрем по отношению к заключенным. А ведь ненадлежащие условия содержания, неоказание медицинской помощи — все это по международному законодательству приравнивается к пыткам. Но есть примеры и похлеще.

«Средневековые пытки? Нет. Острые металлические шипы и колючая проволока против осужденных. После этого мы хотим видеть их на свободе людьми? После бесчеловечного обращения с ними?!» — так писала в октябре 2018 года пресс-секретарь генпрокурора Лариса Сарган в соцсетях. Она разместила фотографии страшных устройств для пыток, обнаруженных в колониях Полтавской области, и пообещала, что виновные в жестоком обращении с заключенным понесут наказание. Позже она стерла эту запись, однако фото орудий для пыток успели разойтись по украинским СМИ. Похоже, порыв пресс-секретаря Генеральной прокуратуры начальство не оценило, да и обещание наказать виновных в жестоком обращении оказалось несбыточным…

Понятно, что тюрьмы — не самые приятные и комфортные места. Но ни одно государство без них пока не обходится.

Украинские тюрьмы сегодня — это демонстрация полного бессилия украинского государства. Они разваливаются (в Херсонской из трех корпусов один разобрали, еще один закрыли — трещит по швам), в них совершаются дикие преступления, а порядки и нравы уже часто определяются словом, которое не любят даже в уголовном мире, — беспредел. Увы, но этот часто встречающийся тюремный беспредел стал точным отражением тех разрушительных процессов, которые происходят в государственной и политической жизни страны.

Последние месяцы своего заключения я провёл в главной тюрьме Украины — Лукьяновской. Официально это учреждение именуется Киевским следственным изолятором № 13. Эта тюрьма не менее знаменита, чем Одесский тюремный замок, с ней связано множество легенд, историй и скандалов. Находится она совсем рядом с домом, где я жил — из окна камеры я видел одну из стен своего дома. Получилось, как в старом анекдоте: «Раньше жил я напротив тюрьмы — теперь живу напротив своего дома…» Собственно, именно к этому анекдоту и отсылает название книги, которую вы сейчас читаете.

Мне выпало сразу же после заезда сполна хлебнуть лукьяновской тюремной романтики. Меня поместили в камеру, где из трёх двухъярусных нар одни были сломаны — чтобы спать на нижних нарах, приходилось устанавливать под них подпорку, иначе невозможно уместиться и ты сваливаешься на пол.

Койки были голыми — ни подушек, ни матрасов. Самое же главное — в камере не было света! Единственным источником освещения после наступления темноты была китайская ёлочная гирлянда — ее одолжили соседи по коридору. Сразу родилась шутка — у нас каждый вечер Новый год! Только радости от такого вынужденного праздника никто не испытывал.

Неизвестно, сколько пришлось бы мне жить с вечным Новым годом, если бы на четвёртый день не пришёл на встречу мой адвокат. Я рассказал ему про гирлянду вместо света, сломанные нары и сон без матраса, он поднял шум — написал обращение к омбудсменам Украины и России, и на следующий день меня перевели в другую камеру с более приличными условиями. Интересно, что я, как и в Одесском СИЗО, оказался в корпусе, который называли «Малолетка».

Более того, в тот же день меня почтил визитом помощник омбудсмена Украины, сфотографировал всё в камере и поинтересовался, нет ли у меня претензий к условиям содержания. Я с усмешкой ответил, что после ежевечернего Нового года меня всё устраивает, но лучше бы оказаться на свободе… Таковы были первые впечатления от Лукьяновки.

Киевская тюрьма, в которую меня привезли в марте 2019 года после четырёхдневной пересадки в Одессе, является самой большой и самой населённой на Украине. Здесь 7 корпусов — в начале прошлого века их было 10. Содержится там постоянно от 2,5 до 3 тысяч «сидельцев». В 30-е годы прошлого века в этих зданиях располагался следственный изолятор ГПУ, затем НКВД. Тогда в Лукьяновке содержалось рекордное количество людей — больше 25 тысяч.

Корпуса имеют свои прозвища на тюремном жаргоне, по ним можно изучать историю Российской империи и Советского Союза. Самый старый называют «Катька», по внешнему виду он очень похож на Одесский тюремный замок. Согласно легенде его построили при Екатерине Второй, что, конечно же, не соответствует действительности. Лукьяновская тюрьма строилась в 1859–1862 годах по проекту киевского губернского архитектора Михаила Иконникова. Официально Лукьяновский тюремный замок принял в себя первых заключённых в 1863 году, а Екатерина Вторая умерла в 1796 году.

Корпус «Катька» примечателен тем, что в нём находятся посты (так называются отдельные тюремные блоки), где содержатся осуждённые к пожизненному лишению свободы (на тюремном жаргоне — «пыжики», от сокращения «п/ж», пожизненное). В советское время и до того, как на Украине ввели мораторий на смертную казнь, в этих камерах ждали исполнения приговора смертники. По слухам, приговоры приводились в исполнение в том же корпусе, в специально оборудованном полуподвальном помещении.

Рядом с пристанищем «пожизненников» есть камеры, в которых содержались раньше и содержатся сейчас привилегированные арестанты. Их в Лукьяновке перебывало великое множество, и поток этот не уменьшается. В украинских СМИ шутят, что эта тюрьма стала частью политической жизни страны, так много политиков стали «клиентами» этого мрачного заведения. Здесь в свое время сидел теперь уже бывший генпрокурор Украины Луценко.

В 1902 году произошёл самый знаменитый побег из Лукьяновки, который совершили 11 революционеров, распространителей большевистской газеты «Искра». Среди них были такие известные деятели, как Николай Бауман (в его честь названо метро в Москве), будущий нарком иностранных дел Максим Литвинов и другие.

На Лукьяновке перебывал весь цвет марксистского движения Российской империи. Сестры и брат Ленина — Анна, Мария и Дмитрий Ульяновы, Николай Кибальчич, Моисей Урицкий, Борис Жадановский, Иван Смирнов-Ласточкин, Евгения Бош — позже их именами назвали киевские улицы. За железной решеткой Лукьяновки томился и «Железный Феликс» Дзержинский, основатель знаменитой ВЧК.

Побывали здесь в начале XIX века и основатели украинского национального движения — историк и глава Украинской Центральной рады Михаил Грушевский, глава Директории Украинской народной республики Владимир Винниченко и головной атаман войск Директории Симон Петлюра, объявленный в нынешней Украине одним из национальных героев.

Если говорить о нынешнем времени, то список знаменитых узников выглядит чрезвычайно внушительно.

В 2011 году здесь находилась экс-премьер-министр Украины Юлия Тимошенко. Среди других именитых постояльцев тюрьмы из числа современных украинских политиков — министр внутренних дел, а позже генеральный прокурор страны Юрий Луценко, генерал МВД Алексей Пукач, обвинённый в организации убийства журналиста Георгия Гогнадзе, судья-коррупционер, председатель Львовского апелляционного административного суда Игорь Зварич, экс-вице-премьер Борис Колесников, бывшие депутаты Рады Виктор Лозинский и Андрей Шкиль и ещё многие, многие…

Все эти известные люди прошли через разные камеры корпусов Киевского СИЗО. Некоторые из них оставили после себя заметный след. Например, главный налоговик страны, бывший глава Государственной фискальной службы Украины, а ранее — глава Комитета Верховной Рады Украины по вопросам налоговой и таможенной политики Роман Насиров. Из Лукьяновки он вышел под залог, который внесла его жена — 100 миллионов гривен, то есть больше 3 миллионов евро. Это было весной 2017 года. Выйдя на волю, он сказал, что Лукьяновка стала «самым дорогим отелем в его жизни»: по слухам, он внёс 50 тысяч долларов в тюремный общак, отремонтировал за свой счет две камеры и ещё по мелочи помогал администрации тюрьмы. Сидел в том же корпусе, что и я.

Другой старый корпус называется «Столыпинка» — по названию видно, что он построен во времена премьер-министра Петра Столыпина, который именно в Киеве в сентябре 1911 года завершил свой жизненный путь, будучи убит анархистом Дмитрием Богровым.

В советское время к «Столыпинке» был пристроен корпус, который получил у заключённых прозвище-название «Брежневка». Ещё одна пристройка появилась в конце 1990-х и стала называться «Кучмовка» по имени тогдашнего президента Украины. Из-за тюремного забора, с воли можно видеть верхние этажи «Столыпинки» и «Кучмовки».

Корпус, где находился я, предназначен для содержания несовершеннолетних и называется, как я уже говорил, «Малолетка». Последний по времени корпус Лукьяновки появился уже в нашем веке, в середине нулевых. Там находятся заключённые женщины, отсюда и название — женский корпус, ЖК. Ещё есть отдельный больничный корпус — «Больничка». Одна из особенностей Лукьяновского СИЗО заключается в том, что очень часто «сидельцев» там водят на свидания и на суды подземными ходами.

У меня с Лукьяновкой до посадки были связаны свои ассоциации. С моим коллегой Валентином Богдановым, впоследствии ставшим собственным корреспондентом ВГТРК в Нью-Йорке, мы в конце 2011 года почти каждый день ходили под Киевское СИЗО — там в это время находилась Юлия Владимировна Тимошенко. Мы чуть ли не ежедневно делали из-под ворот прямые включения. Для меня это было удобно, на работу ходил пешком — какие-то три квартала и оказывался перед воротами Лукьяновки. Уже в Москве, после возвращения, я говорил Валентину, что он был у ворот этой тюрьмы, а мне «повезло» — я побывал даже за её воротами, внутри.

Из окна своей камеры я видел торцевую стену своего дома. До дома было каких-то 150 шагов, но их перекрывали тюремные стены. Как говорится, видит око, да зуб неймёт.

Что касается пребывания Тимошенко в Лукьяновке, то она попала в СИЗО почти одновременно с Юрием Витальевичем Луценко, который в качестве генерального прокурора Украины (теперь он уже таковым не является) сыграл некоторую роль в моей тюремной эпопее. Мне рассказывали о нём люди, которым довелось сидеть вместе с ним, и отзывы были не самые лестные.

О Тимошенко рассказывали меньше, поскольку она сидела в ЖК — женском корпусе, хотя на прогулку её водили в наш корпус «Малолетка». Более того, для неё даже снесли стены между двумя двориками, чтобы Юлии Владимировне было просторнее. Два маленьких дворика превратили в один большой. После того как Тимошенко перевели в Харьковскую тюрьму, заключённые сами переоборудовали этот большой дворик в поле для мини-футбола. Выложили пол искусственной травой, и стало можно играть.

Дворики для прогулок в Лукьяновке — это тема для отдельного разговора. Такого я не видел ни в Херсоне, ни в Одессе. Главная тюрьма Киева занимает значительную площадь, корпусов много, и когда-то она была на окраине Киева. Теперь же район Лукьяновка оказался почти в самом центре города, расширять тюрьму стало уже невозможно. С учётом того, что тюремные здания постоянно достраивались, мест для прогулок по двору, под открытым небом, становилось всё меньше. По этому дворики для прогулок стали устраивать на верхних этажах корпусов. Когда заключённых выводят на прогулку, они не выходят на улицу, а просто поднимаются на верхний этаж и оказываются в прогулочной зоне, разбитой на дворики. При этом, в отличие от Херсонской и Одесской тюрем, вместо неба над головой — крыша. Там и гуляла бывший премьер-министр Украины. Потом на месте её прогулок другие зэки, рангом пониже, стали играть в футбол. Я сам не играл, зато всегда болел.

В этом дворике осталась ещё одна память о Тимошенко — это единственное место в Лукьяновке, из тех, что я видел, где стена покрыта рисунками. Причём сделаны они явно не гуляющими там арестантами, а рукой профессионального художника. Говорили, что специально для услады взора Юлии Владимировны. На рисунках — детский наив: лес, поле, речка и девочка с косичками, возможно, напоминавшая высокопоставленной узнице СИЗО об её собственном детстве.

Уголовные дела против Юлии Тимошенко возбуждались на Украине и в России в 2001, в 2002 и 2004 годах и были связаны с деятельностью Единых энергетических систем Украины. Эта компания в середине 1990-х годов являлась крупнейшим импортёром природного газа в страну. Президентом ЕЭСУ в то время была Тимошенко. Затем дела были закрыты, и Юлия Владимировна дважды становилась премьер-министром в правительствах при президентстве Ющенко.

В апреле 2010 года вновь назначенный премьер Николай Азаров заявил, что действия правительства Тимошенко по заключению газовых контрактов нанесли ущерб государству в 100 миллиардов гривен (более 12 миллиардов долларов), в связи с чем Тимошенко и должностные лица должны понести уголовную ответственность. Тимошенко обвиняли в превышении служебных полномочий.

В начале августа 2011 года бывшего премьера арестовали и поместили в Лукьяновку. Её пребывание здесь до конца декабря, когда на основании приговора суда произошёл перевод в Качановскую исправительную колонию в Харькове, было ярким и скандальным — сторонники Юлии Владимировны устраивали концерт под Лукьяновкой в день ее рождения, блокировали ворота тюрьмы, чтобы не дать этапировать ее в Харьков. Здесь же, на территории Лукьяновки проходил и один из судов, на котором Тимошенко… лежала, а не сидела перед судьями.

Можно сказать так — самая крупная тюрьма Украины славится тем, что в её стенах происходят практически все самые крупные скандалы в пенитенциарной системе страны.

Самый нашумевший бунт на Украине в последнее время — тоже в Лукьяновке. Его летом 2018 года организовали бывшие бойцы расформированного батальона МВД «Торнадо» (официально это особое подразделение МВД Украины называлось ротой). Я слышал об этих делах ещё в Херсоне, но в Киевском СИЗО узнал от соседей по камере немало подробностей о бунте.

История «Торнадо» дает наглядное представление как о вооружённых частях МВД Украины, воевавших в Донбассе, так и о реалиях в украинских тюрьмах.

Добровольческая рота патрульной службы милиции «Торнадо» была создана в сентябре 2014 года в структуре МВД Украины в Запорожской области. Туда вошли в основном жители Луганской и Донецкой областей, поддерживающие политику Киева в отношении Донбасса, а также бойцы расформированного добровольческого батальона «Шахтёрск», воевавшего в АТО. «Шахтёрск» расформировали приказом министра внутренних дел с формулировкой «за дискредитацию МВД» — попросту за неоднократные случаи мародерства. Планировалось, что личный состав «Торнадо» будет выполнять задания разведывательно-диверсионного характера на Донбассе, воюя против народных республик.

Однако с первых шагов существования нового подразделения — сплошные скандалы. Уже в ноябре 2014-го Служба безопасности Украины задержала с оружием в Киеве шестерых бывших бойцов «Шахтёрска», которых приняли в «Торнадо». По заявлению пресс-центра СБУ, это были члены «особо опасной диверсионной группы… бывшие сотрудники органов внутренних дел», которые «имели задачу выполнить ряд частных заказов рейдерского характера» в Киеве. По версии командования «Торнадо», их бойцы просто прибыли в столицу за гуманитарной помощью, собранной волонтерами.

А летом 2015 года губернатор украинской части Луганской области Геннадий Москаль обнародовал сообщение, что бойцы «Торнадо» захватили поезд, который вез уголь из ДНР. Поезд имел все официально оформленные разрешения, но «торнадовцы» заявили в ответ, что документы на груз якобы были фиктивными и поезд вез контрабанду. Состав освободили только после многочисленных звонков из Киева.

Следом начались аресты бойцов «Торнадо». Теперь их обвиняли в преступлениях против местных жителей. В числе задержанных оказался и командир роты (подчинённые называли его комбатом) Руслан Онищенко. Главный военный прокурор Украины Анатолий Матиос назвал их преступниками, которые терроризировали жителей Луганской области: «Члены этой преступной организации на базе роты милиции подыскали место в подвальном помещении Лисичанской общеобразовательной школы в городе Приволье, где для содержания доставленных местных жителей заготовили и приспособили средства для совершения насильственных действий: нанесения побоев, истязаний, причинения телесных повреждений людям, которые задерживались незаконно и незаконно содержались в этих помещениях».

По мнению «торнадовцев», их арестовали за то, что они задержали контрабандный состав и изъяли поддельные сопроводительные документы. Мол, прокуратура крышует контрабанду и не могла простить «торнадовцам» их поступка.

В тюрьме же о «комбате» Онищенко говорили, что его сгубила жадность. Было похоже, что он, в прошлом владелец «копанок» — частных шахт, — позарился на доходы от чужих поставок угля и стал останавливать гружёные поезда. За это главный военный прокурор Матиос его и «съел» — так говорили в тюрьме.

Как бы там ни было, в Лукьяновке мне рассказывали о «торнадовцах» те, кто сидел вместе с ними и пережил их бунт. Говорили, что больше половины бойцов этой «особой милицейской роты» имели раньше судимости, но теперь оказались в камерах для бывших сотрудников. «Бээсники»-рецидивисты — такого ещё не было в лукьяновских стенах, во всяком случае, никто не мог вспомнить.

В апреле 2018 года Онищенко и ещё семерых «торнадовцев» суд приговорил к длительным срокам заключения. Но они оставались в СИЗО, поскольку с решением суда не согласились и писали многочисленные жалобы. С ними было связано немало инцидентов, выражавшихся в стычках как с другими заключёнными, так и с сотрудниками охраны. Наконец, в августе 2018-го их собрались развозить по разным местам заключения, и тогда вспыхнул бунт, который пришлось усмирять спецназовцам, применяя весьма жёсткие методы. «Торнадовцы» забаррикадировались в одной из камер и отказались из нее выходить — камеру брали штурмом.

Причины такой дерзости этих «атошников» сформулировал бывший начальник Державной пенитенциарной службы Украины и, кстати, в прошлом же начальник Лукьяновского СИЗО Сергей Старенький: «Все это произошло из-за попустительства со стороны руководства учреждения, — сказал он в интервью сайту «Страна. ua». — «Торнадовцы» находятся в СИЗО уже два года. И все это время «катались» там «как сыр в масле». Самостоятельно передвигались по территории, выходили к воротам учреждения, чтобы забрать передачи и повидаться с родственниками, и вроде бы даже огнестрельное оружие хранили в камерах. В 2017 году в учреждении произошел первый инцидент с участием экс-атошников. Они едва не побили сотрудника, который велел им зайти в камеры. Но все «спустили на тормозах». Затем якобы комбат Руслан Онищенко отрезал ухо своему бойцу Максиму Глебову (позывной «Ахиллес») из-за того, что тот дал неверные показания на суде. Естественно, сотрудники СИЗО должны были весь этот беспредел прекратить. Но, по непроверенной информации, «торнадовцы» помогали им собирать с задержанных «мзду». Поэтому их и не трогали. В результате задержанные так распустились, что стали окончательно неуправляемыми и устроили бунт».

Таковы реалии жизни в главной тюрьме Украины, где мне довелось провести пять месяцев своего заключения.

Лукьяновка во многом остаётся вотчиной блатных, и я в первые же дни ощутил свою известность в тюремных кругах. В Херсоне со мной разговаривал и предлагал помощь «смотрящий», в Лукьяновке буквально через пару дней после заезда я познакомился с достаточно авторитетным человеком. Любопытное знакомство.

Столкнулся я с ним совершенно случайно. На прогулке в корпусе «Столыпин» зашёл в дворик, где ко мне подошёл один из гулявших: «Привет, журналист! Ведь ты журналист?» — «Журналист». Оказалось, что этот человек меня узнал, поскольку следил по телевизору за политической жизнью Украины и был в курсе моих перипетий.

Моего нового знакомого звали Геша. Внешне он выглядел как типичный профессор из американских фильмов — в очках, с небольшой бородой, в опрятном спортивном костюме. Встретишь такого на улице и примешь за научного сотрудника НИИ или преподавателя вуза. Тем удивительнее был его рассказ о том, что он уже отсидел один срок, отбыл «от звонка до звонка» 10 лет, что, по-видимому, и сделало его известным в криминальной среде.

Очень скоро я понял, что передо мной авторитетный человек — он сидел в камере, куда простому заключённому не попасть. Это так называемая «котловая» — для авторитетных людей и держателей тюремного «общака».

Мы посидели, поговорили, Геша спросил: «Спирта хочешь?» Я удивился, но отказываться не стал. Мы подошли к одной из камер, он постучал в окно-кормушку. Когда оно открылось, попросил «налить две». Нам, совсем как в баре, налили две порции по пятьдесят грамм спирта. Геша взял их, сказал, что в коридоре пить не будем, и прошёл в бытовое помещение. Заключенному, который что-то мыл там, мой новый знакомый тихо сказал: «Иди отсюда», — тот сразу же вышел. Выпили и пошли гулять дальше. Разговаривали о политике, истории его жизни, о том, что происходит с человеком в тюрьме: «Неважно, как долго в итоге просидишь, просто ты должен понимать, что вый дешь отсюда совсем другим человеком. Внешне это может никак не сказаться, и близкие люди, которые будут счастливы от твоего возвращения, могут ничего не заметить. А ты сам через какое-то время поймёшь, что стал другим. Ты понимаешь, в чём стал другим, а они — нет. И неизвестно, когда поймут».

Мой собеседник говорил, что в тюрьме есть три самых важных слова: спасибо, пожалуйста, извините. Сам он, будучи человеком авторитетным, мог разговаривать как угодно, давать поручения и указания. Но я заметил, что при этом он общается с другими зэками достаточно корректно. Хотя в определённых ситуациях мог и «власть употребить» по отношению к тем, кто заведомо ниже его в тюремной иерархии. По его словам, тюрьма — это не только наказание, но и уникальная школа общения с людьми.

Многое из того, о чем он говорил, я уже и сам понял за то время, что провёл в тюремных стенах. Но всё же криминальная среда Лукьяновки, самой большой тюрьмы Украины, где на прогулках можно было встретить людей всех цветов кожи и говорящих на разных языках, имела много особенностей. И здесь особенно важно было правильно строить отношения. Не подстраиваться, не «косить под своего», а именно выстраивать линию поведения. Если тебе удалось быть всегда корректным и при этом твёрдым в чём-то главном — можешь заслужить уважение и без «куполов» на плечах.

Конечно, большое значение имеет, за что человек попал за забор. Это первый вопрос, который задают и в камере, и на прогулках. От ответа на него зависит, заслуживает ли человек нормального отношения или нет. Разумеется, к насильникам и педофилам никакого уважения быть не может.

К появившейся категории «политических» отношение было особенное. Мир тюрьмы — это мир людей, так или иначе вступивших в контры с государством. И уголовник, и политический — в контрах с существующей властью, за гранью. Только в одних случаях эта грань указана статьями уголовного кодекса, а в других — интересами сегодняшней власти, не вписывающимися не только в юридические нормы, но и в пределы здравого смысла. Я убедился, что с точки зрения большинства людей, сидящих в сегодняшней украинской тюрьме, политические заключённые не сделали ничего преступного. Они не совершили ни грабежа, ни разбоя, ни убийства. Но оказались в тюрьме просто потому, что позволили себе думать иначе, чем те, кто во власти. Или просто выполняли свой долг, но поменялась власть…

У простых зэков это вызывает уважение. И не только у простых, но и у «авторитетных».

Мне было приятно, что «авторитетный человек» Геша, казалось бы, очень далёкий от меня по своему месту в социуме, миропониманию и отношению к жизни, выразил мне свою поддержку. Снова пришлось убедиться, что люди с разной судьбой и социальным положением способны понимать друг друга и оказывать помощь в трудных ситуациях. Встреча с колоритным Гешей — одно из приятных воспоминаний о тюремных месяцах. И не только потому, что он угостил меня спиртом.

Вообще условия в Лукьяновке, при всей скандальной репутации этого пенитенциарного учреждения, были более комфортные, чем в тюрьмах, где я побывал раньше. Например, в одном из прогулочных двориков был даже стол для игры в настольный теннис. Кроме всего прочего, здесь я столкнулся с теми, кто, как и я, стал представителем новой прослойки украинских заключённых — политическими. Общение с этими людьми многое для меня объяснило в нынешней картине политической жизни Украины.

На Украине сегодня в ходу такой забытый во многих странах термин, как «политический заключённый». За время, проведённое в украинских тюрьмах, я убедился, что не только мне пришлось сидеть по 111-й и другим близким статьям украинского УК. Не меня одного объявили «государственным изменником» с чётко просматривающейся политической подоплёкой.

Коллеги-журналисты уже давно активно обсуждают вопрос, сколько на Украине политических заключённых и кто они. По поводу числа точного ответа нет, но наиболее правдоподобной представляется версия о том, что лишённых свободы за свои убеждения (подлинные или приписанные) в стране как минимум несколько сотен человек.

Кто они? Самые разные люди. Начиная от политиков, неугодных режиму, и заканчивая обычными людьми, никогда политикой особенно не интересовавшимися. Для меня стало очевидно, что политическим заключённым на Украине может стать любой. Никто не защищён от произвола властей. Более того, машина ненависти, созданная при президенте Порошенко, предполагает внушение людям, живущим в стране, ощущение страха, неуверенности в будущем, незащищённости — таким запуганным народом легче управлять.

Политических заключённых на Украине можно условно разделить на три основных категории. Первая — крымчане. Те, что проголосовали на референдуме и высказались за присоединение Крыма к России — на Украине считают, что так или иначе они в разной степени проявили нелояльность к существующей украинской власти. Под эту категорию попадают практически все, кто организовывал референдум, чиновники, которые остались в Крыму и приняли российскую присягу. Военнослужащие и силовики, которые стали российскими военными. Адвокаты называли мне цифру — шести тысячам крымчан объявлены подозрения в госизмене и других преступлениях против нацбезопасности Украины виртуальным управлением СБУ по Крыму и Севастополю, находящемуся в Херсоне. У меня самого не было возможности проверить эти данные, но, в принципе, весьма похоже на правду.

Вторая категория — люди из Донбасса. Российские волонтёры, оказывавшие гуманитарную помощь. Ополченцы. Люди, организовывавшие референдум о независимости ЛНР и ДНР. Госслужащие, оставшиеся на своих местах. Наконец, в зоне риска подвергнуться уголовному преследованию и те, кто просто исправно платил налоги и оплачивал коммунальные услуги, находясь на территории непризнанных республик. Считается, что тем самым они помогали «террористам».

Третья категория — люди, оставшиеся на Украине и попавшие под каток власти Порошенко. Это самая разнородная категория. Среди них те, кого сажали, по сути, за инакомыслие. Я составил список из 12 украинских журналистов и общественных деятелей, которые попали в тюрьму и под уголовное преследование только за то, что, по мнению киевской власти, высказывались в поддержку ЛНР и ДНР, поддержали выбор Крыма. То есть попросту говорили то, что не нужно было говорить во времена Порошенко, не говоря уже о тех, кто осмеливался как-то критиковать действия бывшего президента Украины.

При Порошенко информационное пространство зачищалось по двум принципам. Во-первых, преследовали тех, кто говорит и думает «не так». Кому-то из моих коллег удалось уехать (как главному редактору сайта «Страна. ua» Игорю Гужве), кого-то посадили (как журналиста Василия Муравицкого в Житомире). Во-вторых, находили людей, на примере которых можно было показать, что якобы существует реальная угроза со стороны России. Их объявляли российскими шпионами, агентами влияния, пособниками оккупантов, ведущими подрывную деятельность. В последнюю категорию попал и я.

Самые популярные статьи для политических заключённых на Украине такие:

— статья 109 «Действия, направленные на насильственное изменение или свержение конституционного строя или на захват государственной власти»;

— статья 110 «Посягательство на территориальную целостность и неприкосновенность Украины»;

— статья 111 «Государственная измена»;

— статья 258 «Террористический акт».

У последней несколько частей, и под её действие можно попасть за что угодно — от создания «террористической организации» до участия в ней и даже её финансирования. С учетом того, что на Украине считают ЛНР и ДНР «террористическими организациями», механизм применения 258-й достаточно прост.

Все эти статьи до недавнего времени были «безальтернативными». То есть никакой меры пресечения, кроме содержания под стражей, не предусматривалось. Раз тебе это вменили — будешь сидеть в любом случае.

После моего освобождения ситуация с политическими преследованиями не получила коренного изменения — об этом я скажу дальше. А пока расскажу о своих впечатлениях от общения с политическими заключёнными в тюрьмах — больше всего в Лукьяновской.

Галерея людей, с которыми я встретился и познакомился у «Деда Лукьяна», как называют эту тюрьму в Киеве, безусловно, наполнила меня самыми яркими впечатлениями за все 15 месяцев в неволе.

Корпус «Малолетка» считается в определённом смысле элитным. Во-первых, он небольшой, арестантов немного и легче поддерживать приличные бытовые условия. Во-вторых, там немало камер, отремонтированных за счёт самих заключённых. Конечно, это делалось негласно. Люди понимали, что сидеть им здесь долго, многим — не один год, поэтому старались, как могли, обустроить свой быт.

Условия другие и люди другие. Было достаточно людей, которые попали «под каток», оказались в тюрьме не столько за противозаконные проступки, сколько из «политической целесообразности». Многие оказались здесь по заведомо нелепым обвинениям.

С моими соседями мы много говорили о политике, обсуждали свои дела. Вообще много говорили о жизни. Так получилось, что после того, как я попал в Лукьяновку, мой круг общения резко расширился. Появилось много интересных новых знакомств.

Я попал в компанию людей а) сидящих по тем же статьям, что и я, пусть и с другим «составом преступления»; б) погружённых в реалии украинской политики. До этого, в тюрьме Херсона, я был рассказчиком, как акын в степном ауле. Сокамерники видели чьё-то лицо по телевизору и спрашивали: «Ты его знаешь?» Я говорил: «Да», — и рассказывал, кто это такой. Рассказывал о персонах украинской политики, кулуарных историях, с ними связанных. В Лукьяновке уже рассказывали мне. В том числе и о скрытых от глаз большинства подробностях политических процессов на Майдане и около него.

Вообще, самые интересные места в Лукьяновке — это прогулочные дворики и комната ожидания, где сидели разные люди перед встречей со следователем или адвокатом. Там же дожидались конвоиров после встреч — ведь одного человека водить из корпуса в корпус не будут. Тюрьма большая, зэков много, ждать приходилось долго, иной раз по часу или около того. Собирались компании человек по 5–8. Можно было пообщаться с сидельцами из разных камер и даже из разных корпусов, о многом узнать. Отдалённо можно сравнить эту комнату с вокзальным залом ожидания, где судьба также сводит совершенно незнакомых людей.

Если же говорить о политических заключённых, то вспомнить можно многих. Вместе со мной сидел зам. главного врача одного из украинских военных санаториев в Крыму. После того как Крым присоединился к России, он написал заявление на увольнение из украинских вооружённых сил, работать остался на прежнем месте. Санаторий, понятное дело, получил новый статус, перешёл в ведение Российской Федерации. Военврач считал, что принципиально ничего не изменилось. Он как был врачом и администратором, так и остался. Больные, поправляющие здоровье в санатории, также ничем не отличались от прежних. Но в 2016 году он совершил, как позже выяснилось, легкомысленный поступок — поехал к своим родственникам на Западную Украину, в свой родной город, к родителям. Пересёк границу Крыма с Украиной и сразу же был арестован. Его имя оказалось в базе данных пресловутого Крымского управления СБУ. Сначала ему инкриминировали дезертирство из украинской армии, хотя он написал заявление об увольнении и передал его по инстанции. Ему заявили, что заявление есть, а приказа об его увольнении не было, не успели подготовить. Значит, он дезертир.

Но «дезертирство» в уголовном законодательстве Украины довольно лёгкая статья, можно отделаться небольшим или условным сроком. Стало понятно, что с таким обвинением долго держать его в тюрьме не получится. И тогда военврачу вменили ту же статью, что и мне — 111-я, госизмена. Более того, с формулировкой «интеллектуальная госизмена». Что это такое — никто не знал, в тюрьме все смеялись. Хотя на самом деле история грустная.

Были в тюрьме и люди из Донбасса. С одним из них был связан любопытный эпизод по поводу «финансирования террористов» — я встретил в Лукьяновке человека с таким обвинением, статья 258, часть 4. Спросил, каким же образом он финансировал террористов. Этот человек, бизнесмен из Донецка, объяснил: «Не поверишь, после объявления независимости ДНР я не только ни в чём не участвовал, даже не ходил на концерты, что давали в Донецке на площади российские артисты. У меня был бизнес, семья, больная мать. Мне хватало своих дел, и политика совершенно не волновала. Но в 2016-м понял, что надо уезжать из Донбасса: нужно было серьезно лечить мать, давать детям образование — устраивать их в приличную школу».

Переехал на Украину, в Киев, и тут у него бизнес пошёл хорошо. В итоге конкуренты решили его «сплавить» и подключили к делу СБУ. Бизнесмена задержали за то, что он во время пребывания в Донецке… исправно платил налоги. Деньги шли в бюджет ДНР, тем самым, по логике СБУшников, он финансировал «террористов», «террористическую организацию». Анекдот, но невесёлый.

Кстати, этот прецедент говорил о том, что любой, без исключения, житель Донецкой и Луганской народных республик имел шанс получить от украинских силовиков 258-ю статью «в подарок», поскольку платил налоги и оплачивал коммунальные услуги. А это всё, как считает СБУ, подпадает под действие статьи о денежной поддержке террористов.

Немало узнал от бывшего главы СБУ Киева и Киевской области генерал-майора Александра Юрьевича Щеголева (в тюрьме его звали просто «Юрьич»). По итогам событий на Майдане Независимости в Киеве в 2014 году его обвинили по целому набору статей уголовного кодекса Украины. Вменили незаконное препятствование организации или проведению собраний, митингов, шествий и демонстраций; злоупотребление властью и должностными полномочиями; а заодно и умышленные убийства, и причинение тяжкого вреда здоровью. Всё за то, что сотрудники полиции пытались утихомирить бушующих майдановцев, бросающих в них «коктейли Молотова».

Юрьич прекрасно понимал, какие процессы происходили в стране и в преддверии Майдана, и во время самого Майдана. Он до сих пор убеждён, что если бы президент Янукович предпринял хотя бы какие-то меры по снижению американского присутствия в различных негосударственных фондах и организациях, которые просто пачками создавались на заокеанские деньги, Майдана можно было бы избежать. Они и в 2004 году, во время первого Майдана, очень активно возникали, и после 2010 года, с приходом к власти в стране Януковича, тоже продолжали активную деятельность. Их работа была настолько интенсивной, что было понятно — вкладывать столько денег просто в развитие демократии на Украине никто не будет, это сказки для недалёких людей. Американцы сами потом признавались, что Майдан во многом стал их детищем — лично видел на Майдане выступавшего со сцены сенатора Маккейна, видел помощника Госсекретаря США Викторию Нуланд, которая впоследствии на пресс-конференции обнародовала сведения, что США вложили в украинские неправительственные организации с 1991 года (читай — в Майданы) около пяти миллиардов долларов.

С участниками майданных событий я сталкивался с первых недель своего пребывания в украинских тюрьмах. Причём, что важно для понимания ситуации, «за забором» оказались участники этих событий с обеих сторон. Если в Херсоне я видел боевиков «Правого сектора», запрещённой в России организации, которые строили баррикады на Майдане, то в Киеве общался с бойцами отряда спецназа МВД «Беркут», которые эти баррикады штурмовали. Но за Майдан наказывали только «беркутовцев», тех, кто защищал порядок, «майдановцев» же сажали за простую уголовщину уже гораздо позже Майдана.

Одна из самых ярких историй, особенно запомнившихся мне, случилась 11 декабря 2013 года. Тогда бойцы киевского «Беркута» буквально за считанные минуты оттеснили майдановцев от одной из самых укреплённых баррикад. Это была так называемая «Львовская брама» на Институтской улице, недалеко от Октябрьского дворца, как раз на месте основных расстрелов, которые произошли позже, в феврале 2014-го. И вот «беркутовцы» просто голыми руками, без оружия, теснили людей и разбирали баррикады. Казалось, наступил перелом в этом странном противостоянии бушующей толпы и стражей порядка.

Ведь до этого всё происходящее на Майдане было удивительно тем, что очень напоминало какую-то непонятную вялотекущую вроде как игру. Было странно наблюдать: протестующие и их усмирители стоят друг напротив друга.

С одной стороны — майдановцы бросают бутылки с зажигательной смесью, с другой — бойцы «Беркута» под градом этих бутылок стоят непоколебимо и мужественно, как вкопанные. Лишь иногда происходят какие-то вылазки, бойцы короткими перебежками достигают майдановцев, кого-то оттесняют и опять возвращаются назад. «Беркут» пошёл вперёд, майдановцы отступили. Спецназ получил команду остановиться и отойти на прежние позиции — майдановцы тоже вернулись на свои места. Я находился рядом несколько месяцев, с ноября, практически с первых дней Майдана, и видел всё это вблизи.

На этом фоне история 11 декабря 2013 года отчётливо показала: «Беркут», если получит соответствующую команду, снесёт все эти баррикады и прочие укрепления в течение нескольких минут. Я спрашивал у своего соседа по этажу, заместителя командира «Беркута» Олега Янишевского, что же тогда происходило. Он рассказывал: «Нам до сцены оставалось каких-то 20 метров. Мы всех оттеснили, подошли вплотную. Часа за два ребята запросто разобрали бы эту сцену и расчистили бы всю площадь, весь Майдан Независимости».

Что было бы дальше? Уже было принято решение выделить для проведения митингов место на Трухановом острове — в зоне отдыха на острове напротив столичного района Подол. Все, кто хочет митинговать, отправлялись бы туда, никому не мешая и не нарушая порядка в Киеве. Это совсем не то, что Майдан в центре города, где установили сцену и собрали огромную толпу, перекрыли уличное движение и ещё стали оказывать активное сопротивление работникам милиции.

«В тот момент, когда до сцены оставалось 20 шагов и мы были уверены, что сейчас закончим весь этот бардак, получаем команду «Назад!» — и возвращаемся, — продолжался рассказ. — Регионалы нас подставляли — посылали вперёд и тут же приказывали отступать. Через пару часов после этого на Майдан вышла Нуланд и стала раздавать булочки манифестантам. Вот такие пироги…»

А ещё через час появилась маленькая заметка информационного агентства «Интерфакс» о том, что госпожа Нуланд была принята по её просьбе президентом Украины Януковичем. Всё решилось за какие-то 15 минут. Бойцы «Беркута» показали, что могут смести с Майдана все сооружения. Именно в этот момент Нуланд добивается приёма у Януковича. Происходит какой-то важный разговор. «Беркут» получает команду отступить, Нуланд выходит раздавать майдановцам американские гостинцы.

На следующий день последовало сообщение пресс-секретаря Госдепа США Джен Псаки, что на встрече заместителя госсекретаря Виктории Нуланд с президентом Украины Виктором Януковичем Нуланд представила позицию американской администрации: насилие против демонстрантов является «недопустимым для демократической европейской страны», но у украинского правительства еще есть возможность «двинуться в правильном направлении» и вернуться на путь евроинтеграции. После этого уже никому ничего не нужно объяснять. Понятно, кто и зачем устроил Майдан.

Были, конечно, украинские олигархи и политики, которые стремились к власти и прекрасно понимали, что Майдан в сложившейся ситуации стал для них если не самым последним, то одним из самых последних шансов. Этот шанс нельзя было не реализовать. И когда в ночь с 18 на 19 февраля была, наконец, достигнута договорённость о том, что все расходятся, назначаются внеочередные президентские выборы на конец года, появился шанс закончить громкую и шумную историю миром. Было подписано соглашение по урегулированию политического кризиса на Украине. Оно было принято на переговорах при участии Виктора Януковича, лидеров оппозиции (руководитель парламентской фракции политической партии «УДАР» Виталий Кличко, руководитель парламентской фракции «ВО «Батькивщина» Арсений Яценюк и руководитель парламентской фракции ВО «Свобода» Олег Тягнибок), а также представителей Европейского Союза (глава МИД Германии Франк-Вальтер Штайнмайер, министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский и представитель МИД Франции Эрик Фурнье) и России.

Но насилие не было остановлено. 20 февраля начинаются выстрелы снайперов. Эта стрельба была нужна как раз для того, чтобы не допустить мирного сценария разрешения конфликта. Вечером того же дня Вашингтон в ультимативной форме потребовал от Януковича вывести силы охраны правопорядка с мест протеста в Киеве. «Мы возмущены сценами того, как силы украинской безопасности ведут огонь из автоматического оружия по собственным гражданам. Мы призываем президента Януковича немедленно вывести войска из центра города Киева и уважать право людей на проведение мирных акций протеста», — сказал пресс-секретарь Белого дома Джей Карни. Надо отметить, что к этому моменту в ходе «мирного протеста» были убиты уже более 10 сотрудников милиции.

Заместитель командира «Беркута» Олег Янишевский говорил, что в ходе столкновений на Майдане пострадало порядка 1200 сотрудников милиции, из них не меньше двух десятков погибли: «Нам вменяют убийство 49 человек на Институтской улице. Они во шли в «небесную сотню», остальные «двухсотые» появлялись в других местах. В нашем деле есть результаты экспертизы нескольких трупов — из них вынули пули калибра 7,62 и длиной 51 миллиметр. Это из натовского ствола «Винчестер-308», у нас, у «Беркута», таких никогда не было. Вот из чего убивали «небесную сотню» на Майдане! Есть труп человека, который был убит из пистолета Макарова. Входное отверстие под лопаткой, выходное — из груди. Причём он шёл вверх по Институтской, в нашу сторону, стреляли ему в спину. Но и это висит на нас».

Получается некий парадокс — экспертиза, проведённая следствием, работает на бойцов «Беркута», на обвиняемых. Это всё существует на документальном уровне, вошло в материалы следствия. Другой вопрос, что никому из тех, кто это расследование затеял, невыгодно рассказывать о таких фактах. Поэтому понятно, что дело бойцов «Беркута» — политическое. И решение по нему тоже будет продиктовано политическими интересами. Просто так их выпустить не могли — власть не могла пойти на это, потому что тогда придётся признавать, что дело сфабриковано и история с убийствами на Майдане имеет другое ответвление, даже другую версию. Это бы означало огромный скандал в политической жизни Украины, политическую бурю. Поэтому «беркутовцы» на момент встречи со мной сидели уже четыре с половиной года. Активисты Майдана регулярно приходят к тюрьме и требуют наказания виновных в гибели людей. Но правды этим активистам не нужно.

«Почему не убежал?» — это был первый вопрос, который задал мне следователь на первом допросе, — продолжал Олег. — Не стал убегать, потому что точно знал — моё оружие было на базе и никто из него на Институтской не стрелял. Когда свидетелю по антропометрии, который должен был опознать меня как основного участника расстрелов, показали трёх человек в чёрных масках, свидетель указал сначала на первого номера. Потом подумал и указал на третьего. А по команде следователя: «Янишевский, снимите маску!» — маску снял номер два. Против нас свидетельствуют сотрудники аппарата МВД под давлением следствия: «Говорите, что надо, иначе сами будете там же, где они». При это все эти свидетели дают свои показания инкогнито».

С «беркутовцами» происходили удивительные вещи. Мне рассказывали об одном из бойцов отряда, который ненадолго «заезжал» в Лукьяновку весной 2014 года, на пике тогдашних событий.

Как известно, острые столкновения на Майдане начались 18 февраля 2014 года. В первый же день стычек бойцу «Беркута» Сергею Лободе фактически отрубили руку у плеча ледорубом или багром, она болталась только на сухожилиях. Его отвезли в больницу МВД Украины, которая находится рядом с Лукьяновкой, вплотную, у них даже забор общий. Я из окна своей камеры видел двор этой больницы.

Тогда, в феврале, Лободе сделали операцию, пришили руку. А через каких-то полтора месяца он, образно говоря, «заехал через забор». Прямо из больницы его переправили в соседнюю Лукьяновскую тюрьму по обвинению в «препятствовании проведению мирных демонстраций и митингов». Такая вот невероятная история.

По сведениям бойцов спецназа, снайперы вели огонь как минимум с пяти точек: здание банка «Укоопспилка», гостиница «Украина», дом на Крещатике, консерватория, Дом профсоюзов.

Кстати, Дом профсоюзов 18 февраля тоже штурмовали, причём не «беркутовцы», а бойцы спецназа СБУ «Альфа». У них была задача найти и разгромить мастерскую по производству взрывчатки. Но «Правый сектор» поступил весьма грамотно — сами здание подожгли. Вроде бы в дыму кто-то из «правосеков» задохнулся, но цель была достигнута. «Альфовцы» отступили, заявив: «Мы — не пожарники».

Вообще, у майдановцев была чётко организованная структура — они делились на сотни и десятки, с ними проводили занятия. Возле банка «Укоопспилка» учили, как правильно метать бутылки с зажигательной смесью, во дворах отрабатывали тактику против наступательных действий милицейских подразделений, вооружённых щитами и дубинками. Конечно, по всем, кто этим занимался, плакала статья 260 УК Украины «Создание незаконных военизированных формирований». Но никто не был осужден, даже те майдановцы, которые открыто признавали, что стреляли и убивали милиционеров.

«Беркутовцы», рассказывавшие мне об этих событиях, разумеется, чувствовали себя несправедливо арестованными. Они прекрасно понимали, что при тогдашней политической линии президента Порошенко их освобождение невозможно. Надеялись, что со сменой власти будут изменения. Но на сегодняшний момент, когда пишется эта книга, единственное, что произошло, — бойцов «Беркута» по обмену выдали в донбасские республики. Дело же по Майдану не закрыто.

Ещё один интересный украинский «силовик», с которым я столкнулся в камере Лукьяновки, — Иван Безъязыков, полковник войсковой разведки. Он был в АТО в Донецкой области, попал в плен и просидел почти два года в подвале ополченцев. Он поразил меня тем, что в камере читал Коран и Фридриха Ницше. Невысокий человек, тихий, вежливый. Мы с ним сошлись на том, что стали обсуждать Коран, потом перекинулись несколькими словами о Ницше. К сожалению, мы общались недолго, его вскоре перевели в другую камеру.

Его, как и меня, обвиняли в государственной измене. История, рассказанная им, показалась мне примечательной. Он попал в плен, его долго вытаскивали. Наконец в середине 2016 года обменяли на пленных ополченцев. Иван стал чуть ли не национальным героем. Его с почестями принимали в администрации президента — я видел его снимки с Порошенко в кабинете на Банковской улице, с вице-спикером Верховной Рады Ириной Геращенко, которая в составе Минской группы занималась организацией обмена пленными. А через полгода посадили. Выяснилось, что пока он сидел в подвале ДНР, его жена сначала стучалась во все двери в Киеве, чтобы освободить мужа. Когда убедилась, что по державной линии никто ничего делать не собирается, вышла на руководство ДНР и стала звонить руководителям республики. Она спрашивала о здоровье мужа, пыталась добиться изменений в его судьбе. Потом СБУ на основании этих звонков сделала вывод, что полковник Безъязыков был завербован «пособниками оккупантов» и оказывал им услуги.

У меня же сложилось ощущение, что Ивана «взяли» в конце года просто для того, чтобы закрыть отчёт по выявлению шпионов и государственных изменников.

История Ивана Безъязыкова во многом напоминает историю Надежды Савченко. Вытащили из одной тюрьмы, чтобы посадить в другую, свою. Хотя, разумеется, Надежда получила гораздо большую известность. С Надеждой Савченко мне также довелось сидеть в одно время в Лукьяновке. Я видел её мельком. Она стала самым скандальным политическим заключённым на Украине и вообще самым скандальным персонажем политической истории Украины последнего времени. Эта молодая женщина производила впечатление термоядерного реактора.

Савченко посадили по делу о якобы задуманном ею государственном перевороте. Над этим делом все смеялись, особенно в тюрьме, настолько нелепо оно было сляпано. Надежде инкриминировали, что при поддержке главы общественной организации «Офицерский корпус» Украины Владимира Рубана она собиралась захватить власть на Украине.

Кстати, Владимир Рубан, с моей точки зрения, гораздо более любопытный персонаж в политике, чем сама Савченко, хотя гораздо менее известен в России и в мире. Он возглавлял ОО «Офицерский корпус», эта организация с 2014 года активно вела переговоры с лидерами ДНР и ЛНР по поводу обмена пленными. Точнее, не столько вела переговоры, сколько была неформальным посредником между украинскими властями и руководством непризнанных республик Донбасса. В силу такой специфической функции Рубан очень часто пересекал линию соприкосновения между ВСУ и ополченцами. Он имел хорошие связи как в руководстве и военной верхушке ДНР и ЛНР, так и среди украинских политиков. Причём Владимир Рубан был едва ли не единственным публичным человеком в стране, который ещё в 2014 году откровенно сказал в эфире одного из популярных телеканалов, что на Украине идёт гражданская война. За что больше его в телеэфир не приглашали.

Он продолжал выполнять свою миссию и в марте 2018 года был задержан при пересечении линии разделения между подконтрольными и неподконтрольными Украине территориями Донбасса. При этом «Мерседес Спринтер», на котором он ехал, оказался битком набит оружием и боеприпасами: автоматами, пулемётами, гранатомётами, миномётами, минами, снарядами, гранатами, патронами.

По версии, выдвинутой и распространённой следствием по данному делу, Рубан собирался с помощью этого вооружения помочь Савченко совершить в Киеве военный переворот. План переворота заключался в том, что Надежда нанесёт миномётный удар по Верховной Раде в тот момент, когда там будет проходить очередное заседание. На заседании будет присутствовать президент Порошенко вместе с членами правительства. Купол здания обрушится и накроет сразу всю украинскую власть: президента, министров, депутатов. Вот так, всю верхушку — одним ударом. Оставшихся в живых сообщники Савченко, ворвавшись в разрушенное здание, должны были забросать гранатами и добить из автоматов.

Самое смешное заключалось в том, что удар по Раде должен быть нанесён миномётным расчётом с баржи, которая будет проплывать по Днепру в районе Труханова острова. До цели — здания Верховной Рады — оттуда несколько километров. Для любого человека, сведущего в военном деле, понятно, что более сложной артиллерийской задачи, чем миномётная стрельба с баржи, трудно себе представить. Профессиональные военные над этими рассказами вообще смеялись.

Версия переворота выглядела как бред сумасшедшего. Тем не менее этот бред стал основанием для ареста Савченко и Рубана. Оба они оказались в Лукьяновке. Савченко сидела в женском корпусе, Рубан, как и я, в «Малолетке». Он находился в подконтрольной камере, которая была всегда закрыта и рядом находился охранник. На прогулку Рубана тоже выводили только в сопровождении конвоира и в отдельный дворик. Таков был статус содержания в Лукьяновской тюрьме людей, якобы готовивших военный переворот на Украине.

Надежду Савченко я пару раз видел. Сначала в день голосования на выборах, потом — когда её вывозили на суд, и она ждала конвоя в боксе.

Надежда выглядела как пышущая здоровьем и даже слегка располневшая женщина. Измождённой она совсем не казалась, видимо, раздобрела ещё до ареста на депутатских харчах.

Всех, кто с ней пересекался, включая руководство следственного изолятора, она удивляла своими экстравагантными выходками. Например, её, как и других заключённых, вывели к урнам на избирательном участке для голосования на первом туре выборов президента Украины в марте 2019 года. При этом участок был оформлен по всем правилам — весь был завешан портретами и плакатами с избирательными программами кандидатов. Все понимали, что процедура голосования в тюрьме проходит очень быстро и достаточно формально. Бросил бюллетень — и назад в камеру.

Надежда Савченко категорически заявила, что просто так голосовать не будет. Она должна изучить программу и биографию каждого из кандидатов в президенты Украины и определиться, кому отдать свой голос. Если бы ей отказали, она, скорее всего, закатила бы грандиозный скандал.

И вот заключённые Лукьяновки — мужчины и женщины из разных корпусов, — проходя бесконечной чередой через участок для голосования, видели в коридоре одинокую фигуру Надежды. Она не меньше трёх часов ходила вдоль развешанных на стенах плакатов, изучала биографии и программы.

Понятно, что это был некий вызов существующим порядкам. Своеобразная фронда. В итоге Надежда Савченко… испортила бюллетень для голосования, написав на нём фразу «Надия е!», то есть «Надежда есть», обыграв своё имя и превратив его в политический лозунг. Кстати, эта фраза была на плакатах с её портретом во время выборов в Верховную Раду. Савченко и в тюрьме устроила свой демарш.

Важная деталь: в тюрьме к Надежде относились с пиететом, поскольку существовал так называемый «Закон Надежды Савченко», якобы ею инициированный, хотя на самом деле его внесла партия «Батькивщина». По этому закону день, проведённый в следственном изоляторе до вынесения приговора, засчитывался за два дня лишения свободы. За это все сидельцы Надю страшно уважали. В законодательных тонкостях они разбирались не слишком и считали её своей благодетельницей. Многие, увидев Савченко в боксе перед вывозом в суд, говорили: «Надежда, спасибо Вам огромное». Хотя в конце концов закон этот отменили. Пребывание в украинских изоляторах снова засчитывается «день за день».

Освобождение Савченко из Лукьяновки прошло по совершенно идиотской схеме. Как сказал по этому поводу мой сосед по корпусу, генерал СБУ Юрьич: «По-дурацки посадили, по-дурацки и выпустили».

Её привезли в один из пригородных судов. И якобы военные прокуроры — делом о перевороте занималась военная прокуратура Украины — забыли написать ходатайство о продлении срока её содержания под стражей. Непонятно, для чего сидели в суде четыре военных прокурора в мундирах с большими погонами. Ходатайство они не написали — то ли по забывчивости, то ли ещё почему-то. И ровно в 12 часов ночи, совсем как в сказке о Золушке, Надежду Савченко и Владимира Рубана суд был вынужден освободить из заключения.

Над ситуацией гомерически хохотала вся Лукьяновка. Никто не верил, что у военных прокуроров настолько дырявые головы. Всем было понятно, что Надежду арестовали по политическим мотивам. Порошенко боялся, что она повредит ему своей критикой и риторикой, снизит рейтинг перед выборами. Савченко всегда говорила то, что считала нужным, и очень жёстко высказывалась в адрес президента.

Выпустили её перед самыми выборами, когда поняли, что никакой реальной опасности она уже не представляет. После того шоу, которое устроили вокруг якобы попытки переворота — генпрокурор Луценко ходил вдоль изъятого из микроавтобуса Рубана арсенала и подсчитывал, что в Киеве должно было погибнуть не менее 10 тысяч человек, — это выглядело очень смешно.

Что касается политических заключённых из числа моих коллег-журналистов, то вскоре после моего прибытия в Москву, в сентябре 2019 года, я передал в Совет Федерации России, а затем и в ОБСЕ список, который в медиапространстве сразу же окрестили «списком Вышинского». В нём 12 фамилий журналистов, находящихся сейчас в украинских тюрьмах или под домашним арестом, подвергающихся преследованиям в различной форме.

В этот перечень вошли: Олег Саган, Василий Муравицкий, Павел Волков, Елена Бойко, Мирослава Бердник, Дмитрий Василец, Евгений Тимонин, Руслан Коцаба, Александр Бондарчук, Анатолий Маевский, Владимир Скачко, Дмитрий Губин.

Так, журналист Дмитрий Василец был приговорен к девяти годам лишения свободы по статье о «создании террористической группы» после четырехдневной поездки в Донецк в июле 2014 года. После апелляции приговор был отменен. С февраля прошлого года Василец находился под домашним арестом, в марте этого года суд вернул обвинительный акт прокурору. Дело снова начинает рассматриваться в первой инстанции.

Васю Муравицкого, моего коллегу, арестовали летом 2017 года в роддоме, куда он пришёл к своей жене. Через 11 месяцев адвокат добился его перевода на домашний арест. На сегодняшний день Муравицкий уже больше года не имеет права выходить из квартиры. Как содержать семью, в которой двое детей?

Власть на Украине продолжает оказывать давление на журналистов и после ухода с поста президента Петра Порошенко. Во времена его правления журналистов буквально выживали из страны. Теперь все ждут улучшения ситуации, но пока не дождались.

Самое ужасное, что произошло в жизни Украины с 2014-го, — в тюрьмах появилась достаточно многочисленная категория людей, которых без стеснения стали называть «политическими». Не один, не два, а сотни, если не тысячи, тех, кто стал «госизменниками» и «террористами» по надуманным делам и основаниям. И даже выпуская этих людей из тюрем, нынешняя украинская власть не торопится снимать обвинения. Значит, никто пояка не собирается признавать преступления майданных политиков и наказывать их за то, что было сделано в 2014-м и после.

В 1999 году, перед очередными президентскими выборами, я вместе с коллегами снимал фильм об Украине. Речь в фильме шла о нашем времени, о сегодняшнем дне — применительно к 1999 году. Но уже тогда все прекрасно понимали, что Украина — очень сложное историческое образование, сшитое из разных кусков разных империй. Хотя люди, которых мы видели, говорили о своих нынешних проблемах, не вспоминали историю, но история всё время звучала эхом. Я хорошо помню, как в Закарпатье, на берегу реки Уж, один местный житель впервые сказал, что лучший выход для страны — это федерализация. Похоже, он был прав, раз через 15 лет, в 2014-м об этом заговорили по всей стране.

Когда в тюрьме я читал книги об истории Украины, живо представлял для себя снова и снова — насколько разный путь прошли регионы, прежде чем собрались в единое государство. Насколько Украина разная, собранная из разных кусков, насколько эти куски по-прежнему вступают между собой в противоречие! Я понял исторический базис — есть такое удачное украинское слово «пiдгрунтя», — подоплёку всех событий уже ХХI века, включая оба майдана.

Не говорю, что я стал историком в камере. Но многие очень интересные для себя вещи осознал.

В Херсоне я читал Пикуля, что хорошо отвлекало от гнетущей окружающей обстановки. Конечно, это рассказ не обо всей украинской истории, а прежде всего об освоении Новороссии и Крыма. Рассказ не историка, а писателя. Но рассказ великолепный, отражающий суть времени! Власть Екатерины была сильной, и сильной рукой она осваивала безжизненные степи Таврии, освобождала соотечественников из крымского плена, строила верфи Херсона и Николаева, закладывала основу будущего благополучия этого края. Понимание своей главной задачи — развитие и укрепление государства — двигало Потемкина на юг от столичного двора, туда, где поначалу были только землянки в степи и эпидемия холеры. И Екатерина II поддерживала своего фаворита в его амбициозных начинаниях «во славу Отечества».

А были и другие примеры. В Херсоне я читал «Историю российского государства» Бориса Акунина — том, в котором он рассказывает о Переяславской Раде, а заодно о событиях, ей предшествующих и ею порождённых. Акунина трудно считать историком. Его оценки событий субъективны, но при этом небезынтересны. Но главное — он старательно пытается излагать факты, хотя вольно оценивает мотивы, которые двигали участниками тех исторических событий.

Вот, например, как он описывает процесс воссоединения Украины с Россией в 1654 году: «В городе Переяславе, неподалеку от Киева, 8 января 1654 года открылась рада — казачий аналог Земского собора. Сначала на кругу было принято решение о присоединении к России.

Выглядело это так. Хмельницкий спросил собравшихся, под каким из четырех государей они желают жить — под польским королем, крымским ханом, турецким султаном или православным царем. На всякий случай подсказал правильный ответ: султан с ханом-де басурманы, а король нас много обижал. Толпа закричала, что хочет православного государя».

По сути, произошло достаточно демократическое присоединение тогдашних украинских земель к Московскому государству. Более того, в момент присоединения совпали интересы украинской элиты — гетмана Хмельницкого и казацкой старшины — с интересами «простого люда». Первые хотели автономии в рамках большого государства, которое защитит от посягательства соседей (польских магнатов, турецких пашей) на их земли и собственность. Вторые хотели защиты от посягательств на их свободу и веру. Читаем дальше «Историю российского государства»: «Получалось, что Украина внутри России имеет особый статус — не провинции, а протектората, который официально назывался «Запорожское войско с городами и землями».

Обе стороны, несомненно, рассматривали такое положение дел как временное. Хмельницкий надеялся с помощью русского оружия избавиться от польской угрозы — а там будет видно. Московское правительство тоже пока примерялось к управлению новой территорией, еще не зная, как взяться за дело. «Ордынская» модель жестко централизованного государства никак не сочеталась с существованием автономий. Не для того Москва избавилась от удельных княжеств, чтобы учредить новое, да еще такое большое и населенное». Конец цитаты.

Теорию «ордынской модели» жестко централизованного Московского государства и все идеи о том, насколько «временными» считали обе стороны Перяславские соглашения, оставим на совести автора. А вот то, что описывается дальше, очень напоминает метания украинской элиты, того же Януковича, которые происходили в начале XXI столетия на Украине: «Хоть гетман и обещал «ляцкими прелестями не прельщаться», однако его верность не продержалась и года. Следующий 1660 год был для русского оружия неудачен, и Хмельницкий под влиянием своего окружения передался полякам».

В изложении Акунина очень напоминает то, как Янукович решил присоединиться к договору об Ассоциации с ЕС вопреки экономическим и политическим интересам, как он утверждал, главного союзника Украины — России. А все объясняется просто, достаточно прочитать еще один абзац и понять, что за 300 с лишним лет в психологии украинской элиты изменилось немного: «О политических взглядах гетманов той эпохи говорить можно только с большой натяжкой. Главной заботой этих военных вождей было сохранение собственной власти, поэтому они с легкостью переходили из лагеря в лагерь». Это опять Акунин.

Вот так, только забота о «сохранении собственной власти» и никаких «политических взглядов» — как про сегодняшних украинских политиков написано. А дальше — такая же каша, как и сегодня, только персонажи другие. Но последствия отсутствия «политических взглядов» те же: «В Правобережной Украине шла хаотичная война, в которой украинцы польской ориентации враждовали с украинцами русской ориентации, поляки отбивались от турок, татары грабили всех подряд, и конца этой кровавой вакханалии было не видно». Сложно сказать, насколько такое описание событий XVII века на территории современной Украины исторично — все-таки Акунин больше писатель, чем историк, но как по сути похоже на то, что происходит сегодня.

Заехав в Лукьяновку, я перечитал уже «Белую гвардию» Булгакова — вот это совсем в точку. Уже не XVII, а XX век, но смута такая же, такие же разговоры и тоже гражданская война на Украине.

Там же, в Лукьяновке, мне случайно попалось в камере репринтное издание 1913 года иллюстрированной истории Украины авторства небезызвестного профессора Львовского университета Грушевского. Я погрузился в эту книгу. Это тоже — чёткое попадание, сплошные аналогии и буквальные совпадения общих процессов в разные эпохи. Очень важно было осознать себя в каком-то осмысленном историческом контексте, лучше понимая современность и себя в ней.

В своих «Мыслях в клетку» я записал после прочтения столь любимого украинскими националистами исторического труда: «Иллюстрированная история Украины-Руси» Грушевского — это описание сегодняшнего дня, только с рассказом о событиях ХVI–XVII веков. Предательство веры и верующих ради сохранения или приобретения церковной власти и должностей (уния), метания казацкого старшины между Польшей (Западом), Московией (Россией) и Турцией в поисках большего числа привилегий и свобод. Цитата из Грушевского: «Они [казацкие старшины] кидались дальше, от Москвы к Польше, когда сталкивались с хитрой и своекорыстной политикой московской, рассчитанной на погибель украинской свободы [речь идёт об ограничении старшинских привилегий], и от Польши к Москве, когда народ поднимался против них [старшин], боясь польского владения».

По Грушевскому, каждые два-три года украинские гетманы меняли свой внешнеполитический вектор (Польша, Москва, Турция) в зависимости от того, кто больше пообещает — суверенитета, размеров реестрового войска (на запорожское опоры не было — слишком независимое и неуправляемое), личных привилегий для гетмана и старшин.

Отсюда следует вывод, что вся история Украины — это история противостояния двух берегов Днепра: правого, тяготеющего к Западу, к Польше, и левого, который ближе к России. А еще поиск личной выгоды для элиты, а не реализация национального интереса украинцев. Гетманщина искала, где лучше, обращая взоры то на Восток, то на Запад. Взять того же Богдана Хмельницкого. Переяславская Рада — великое историческое событие. Но через два года гетман Хмельницкий почувствовал — происходит не то, что он хотел, есть угроза полноте его власти, — и опять повернулся к Польше. А потом даже не к полякам, а к туркам, совсем не единоверцам.

Украинская элита всегда очень различалась внутри себя по взглядам и оценкам происходящего. Её составляли люди, выросшие в разных культурных и даже цивилизационных общностях. Хотя в целом Украина оставалась в лоне христианской цивилизации, но западная и восточная ментальность сильно расходились. В тюрьме, после чтения и мыслей по поводу прочитанного, как-то стало понятней, откуда это выросло.

После освобождения коллеги-журналисты меня спрашивали: «Как же так, ведь в отличие от религиозных войн прошлого идеологами переделки всего по западно-украинскому образцу сегодня выступают часто выходцы с Востока Украины. Они же в прошлом все — советские люди. Как в анекдоте: «Москали е? Нема? Тогда переходим на русский язык как на более удобный». Откуда у этих людей стремление к тотальной украинизации?» — «В этом нет ничего нового — тот же Грушевский, который написал национальную украинскую историю, был таким же — социалист-романтик, хотел создать новую нацию. Но это был конец XIX — начало XX века, а мы живём в XXI.

Сейчас этот тренд живет не потому, что так можно, а потому что он неплохо оплачивается, причем не только в конвертах. Власть — самая лучшая плата за смену взглядов. Есть и тщеславный мотив — быть причастным к истории, к «большому делу, созданию политической нации».

Однако всякая переделка, особенно помимо воли, чревата. Мне это напоминает замечательный фильм Ролана Быкова «Автомобиль, скрипка и собака Клякса», где есть герой, ангелоподобный мальчик Кузя, тоже почти творец. По его заданию вылавливают всех кошек в окрестных дворах, а потом его спрашивают, зачем тебе кошки. «Я из кошек буду делать собак». — «А зачем тебе собаки?» — «А из собак я буду делать медведей». — «А медведи тебе зачем?» — «Медведи — лучшие друзья, у меня нет друзей». Это — тяжёлая ситуация, когда нужно кого-то переделать, чтобы появились друзья. И такие «друзья» вряд ли будут рады своему новому счастью… Да, собственно, на переделку никто сегодня особенно и не готов — Крым и Донбасс это доказали, не захотев стать частью новой украинской «политической нации» Порошенко.

А в другом детском фильме Ролана Быкова «Про Красную Шапочку» этот же ангелоподобный мальчик уже друзей из кошек не делал — у него за спиной всегда стояли два толстяка с плётками, и он говорил: «Тебя излупят плётками, и ты залюбишь меня как миленькая…» Но любовь и дружба и в этот раз не получились — кто же захочет из-под плетки? Вроде одни и те же фильмы смотрели в советском детстве, а как быстро забываются простые уроки. Не надо делать из кошек собак, а потом медведей, чтоб получить друзей, — это бессмысленно! И плетки не помогут! Эти люди из Верховной Рады и с Майдана думали, что излупят из танков Донбасс, и их сразу «залюбят».

Но на Майдане и во Львове не понимали, что такое донецкий характер. Там думали, что стоит только припугнуть, и эти пассивные совки и ватники с Востока подчинятся, захотят быть «настоящими украинцами». Вместо этого произошло то, что происходит сейчас, — кровь, горе, страдания. Стегать плетками — себе дороже!

В Донбассе прекрасно понимают, что украинцы и русские не отличаются ни цветом кожи, ни языком. Если покопаться, то у обоих народов один и тот же культурный бэкграунд, читали одни книжки, смотрели одни фильмы. У меня, уроженца Днепропетровска, например, больше различий с украинцем из Львова, чем из Крыма или Донецка. Потому что он в быту общается по-украински, а я по-русски. Эта страна двуязычная, билингвистичная. Но это не так важно. Гораздо важнее и даже страшнее, что у него другие герои. Я никогда не скажу, что Мазепа или Бандера — герой. А кто-то во Львове или Тернополе будет осквернять могилы советских солдат или героя-разведчика Великой Отечественной Николая Кузнецова. И в этом смысле у меня с ними больше различий, они просто принципиальные, хотя мы живем в одной стране. Поэтому Украина такая разная.

И плохо, когда к власти в стране приходят люди, не понимающие того, что очевидно. Люди, которые хотят спекулировать на различиях, а не пытаться их как-то сгладить, примирить. Хотя как можно примириться с теми, кто оскверняет твою память и плюет на могилы твоих героев?!

В своих «Мыслях в клетку» я сделал немало записей о том, как увидел множество параллелей в истории Украины прошлых веков и её сегодняшнем дне. Вот некоторые из них.

«Порошенко — самый никчемный президент Украины за всю историю страны. Просто преступник. Сознательно отказался от территорий, не сумел завоевать второй срок, потерял всё, поскольку нажил серьёзных врагов в украинской олигархической среде. А его главная ошибка — в качестве идеологии воспринял идею западноукраинской/галицийской элиты о необходимости построения национального государства. Отсюда и отказ от территорий — там всё равно живут «неправильные» украинцы. Отсюда и война на Юго-Востоке — сделаем «неправильных» правильными, уничтожим «пятую колонну».

«Старая галичанская песня про «схидняков» (тех, кто живет на Востоке Украины) — живут с нами, но думают неправильно. Они хотят «с москалями», но им нужно с нами. В 99-м, когда мы снимали фильм перед выборами, дед на «клумбе» во Львове (месте, где собираются потрепаться львовские старики, такие себе галицкие «пикейные жилеты») рассказывал, как «много у нас, украинцев всего есть», но куда нам нужно идти на самом деле — знают только они, львовяне».

«Вопрос для галичан с языком очень прост — в церкви и дома говорите на родном языке, мы не запрещаем. Во всех остальных местах — только на государственном, на украинском. Для человека, который вырос на Востоке Украины, это дико — почему вдруг в школе или в театре будет только украинский? Или субтитры там же, если все и так все понимают по-русски, без субтитров.

Это ответ на какие-то исторические родовые травмы типа Эмского указа или Валуевского циркуляра (документы российского правительства в 60–70-е годы XIX века, приостанавливающие печатание учебников и религиозных книг на малороссийском наречии. — Прим. авт.). Но и там были не запреты, а лишь частичные ограничения на функционирование, и это был XIX век, а здесь — методы XIX в XXI!»

«Страшная пятилетняя прививка ненавистью во времена Порошенко — к другим, к русским, к россиянам, к «непонимающим» (венграм, полякам). Украина вернулась в конец XIX века — «будем делать украинцев», «сплочение нации» и т. д. Но Порошенко не понял, что интернет не даст вернуться в XIX столетие, всегда напомнит, что в стране уже XXI век, а значит, нет монополии на истину и смыслы».

«Для таких методов «формирования нации», как при Порошенко, хотя это, скорее, не формирование, а прямое насилие над согражданами, нужны были серьёзные мотивы, оправдания. Был избран самый главный (значимый) и простой — война. «У нас российско-украинская война!» Значит, будем бороться со всем, что из страны-агрессора — языком, культурой, просто ездить туда запретим. Но это уже не XIX и не XX, это XXI век, в котором личный интерес, личные связи, просто общая память и сила единой культуры оказались сильнее идеологии «национального строительства». И пропаганда «войны с Россией» не сработала. Так мыслят многие на Украине, нужно только это признать».

«Игнорирование многонационального характера страны, стремление подавить русскую часть Украины, даже готовность отказаться от нее — главная ошибка украинской элиты времён Порошенко. Но, как говорится, это не просто ошибка. Это хуже — преступление».

Теперь настало время рассказать, как в свете изучения истории Украины я увидел «машину ненависти», что создавал Порошенко в годы своего правления. Это позволяет найти ответ на многие вопросы — о судьбе Крыма и Донбасса, итогах президентских выборов (как прежних, так и последних), и политических играх вокруг истории с моим арестом и обменом.

Порошенко на президентских выборах в мае 2014 года набрал 50 с лишним процентов голосов и победил в первом туре, чего никогда в истории Украины не было. На чём победил тогда Порошенко? На создании очень мощных ожиданий, что сумеет установить мир и стабильность в стране. Тогда война в Донбассе только начиналась, но уже был очень силён запрос на мир в украинском обществе. Порошенко понимал, что одних только обещаний, будто доллар будет стоить порядка 15–16 гривен, а то и вовсе 10, будет недостаточно для его победы. Хотя и это он тоже обещал — но доллар на Украине с тех пор ниже 24 гривен не опускался. И все же самая мощная его декларация во время предвыборной кампании 2014-го была в том, что он «закончит эту войну» за месяцы, если не за недели.

Но став президентом, Порошенко, по-видимому, понял, что война выгоднее, чем мир. Он увидел, что добиться мира на Востоке будет очень сложно — да и не нужно. Поскольку возвращение Донбасса в Украину создаст только трудности для будущих выборов — не будут там люди голосовать за строителя «политической нации». Есть и еще одно объяснение, почему Порошенко не хотел останавливать войну, а Зеленский сегодня вроде как хочет (по крайней мере, много говорит об этом), но не прекращает военные действия на Донбассе. Украинская власть, кто бы ни представлял ее с 2104 года, несамостоятельна в принятии любых серьезных решений. Война, санкции по отношении к России, закон о продаже своей земли — все по указке извне. Из Белого дома, из МВФ, из Брюсселя. Чаще, конечно, из администрации американского президента — не важно, какого, демократа или республиканца. Легко вспоминается только самое яркое и заметное, что вышло в публичное пространство — история, как по указанию демократа Байдена Порошенко снял своего генпрокурора Шокина. А затем республиканец Трамп по телефону объяснял Зеленскому, что нужно расследовать преступные действия демократа Байдена. И Зеленский обещал, что его генпрокурор Рябошапка точно не подведет… И это только один пример прямых указаний извне. Сколько их было — не сосчитать. Сколько их еще будет — сложно даже представить…

Значит, война будет продолжаться. А для войны нужна ненависть. И президент Порошенко решил создавать машину ненависти. Собственно, её первый элемент появился ещё до его прихода к власти. Ещё на Майдане националисты выкрикивали лозунги, что борются не только за Украину, но и против России. Что их враги не только Янукович и его «пятая колонна», засевшая на Востоке, но и все, кто поддерживает «русский мир», а значит, «расшатывает основы украинской государственности».

Следующим элементом этой машины ненависти стал «крымский вопрос». Многим непонятно — почему украинская власть так вяло реагировала на уход Крыма в Россию? В начале 2014 года первые варианты вопросов крымского референдума не предполагали выхода полуострова из состава Украины. Речь шла только о возвращении к широкой автономии, как это было в 90-е. Но когда эти вопросы были сформулированы, украинская власть закрыла доступ к реестру для голосования. Референдум стал невозможен в соответствии с действующим украинским законодательством. Мало того, в отношении его организаторов возбудили уголовные дела и объявили их в розыск. По сути, это была провокация. Крымчанам стало ясно, что Украина не желает никаких разговоров о крымском самоопределении в принципе. Теперь само проведение этого референдума в любом формате стало выражением протеста против действующей майданной власти. Тогда и появился вопрос — хотите ли вы остаться в составе Украины, или стать независимыми, или присоединиться к России? Лишь после этого шага украинская власть попыталась что-то предпринять при помощи крымских татар — знаменитое столкновение в марте под стенами Верховного совета Крыма, когда радикально настроенные члены крымского Меджлиса пытались прорваться в здание и захватить его. Но затем на полуострове появляются «зелёные человечки», которые гарантируют безопасность работы крымского парламента и правительства — и никакой вразумительной позиции по их поводу Киев не занимает.

Я прекрасно помню, как в эфире телеканала «1+1» исполняющий обязанности министра обороны Украины адмирал Игорь Тенюх разговаривал по скайпу с заместителем командира батальона морской пехоты в Крыму. Офицер докладывал адмиралу оперативную обстановку, говорил о том, что появились вооружённые люди, которые блокируют украинские базы, и просил: «Отдайте приказ!» На что и. о. министра обороны отвечал ему: «Вы должны сохранять спокойствие и ждать». Никакого приказа в итоге не было. То есть с точки зрения военных, расположение частей которых в Крыму блокируется вооружёнными людьми, такие действия были непонятными. Дальше речь зашла о выводе украинских воинских частей, обсуждался лишь вопрос — с техникой или без техники, причём говорилось: «Кто хочет остаться, пусть остаётся».

Почему так? Конечно, Киев боялся прямого столкновения в Крыму. С другой стороны, Киев хотел, чтобы Крым ушел — я в этом уверен. В Крыму люди всегда голосовали на президентских выборах за кандидата Востока — за того, кто говорил с ними по-русски, был за нормальные отношения с Россией, был против вступления Украины в НАТО. И этим людям было точно не по пути с майданным Киевом. Один из украинских политиков хорошо сказал в 2014 году: «От нас ушёл не Крым — ушли люди, там живущие».

Украина на президентских выборах всегда выбирала между кандидатами Востока и Запада Украины. Крымчане отдавали свои голоса только за тех, кто с Востока. А это ни много ни мало — около миллиона избирателей. Этот миллион мог быть решающим. Как это было в 2010 году, на спокойных, признанных даже Западом выборах, когда Янукович победил Тимошенко с перевесом в те самые 900 тысяч голосов. Вот цена крымских избирателей. Вместе с Крымом с украинской территории уходили нежелательные голоса — Порошенко это прекрасно понимал.

Поэтому украинская майданная власть только с облегчением вздохнула, когда Крым ушёл. За счёт этого на любых следующих выборах кандидаты Востока и Запада практически полностью сравнялись по своим возможностям. За ними стояла бы практически равная по численности электоральная аудитория. И весной 2014-го для киевской власти это стало веским аргументом, чтобы не посылать в Крым автобусы с вооружёнными людьми.

Более того, у этого ухода появилась вторая, пропагандистская сторона. Крым не ушёл, согласно внутренней украинской риторике в СМИ, его оккупировали. Теперь в украинской пропаганде постоянно звучат тезисы о том, что надо возвращать Крым. Теперь вопрос — чей Крым, русский или украинский, — стал тестовым для определения «настоящих украинцев» и отделения их от «зрадныков» (предателей). Смешно, но певица Maruv, которая должна была представлять Украину на конкурсе «Евровидение» в 2019 году, не смогла найти «правильного» ответа на этот вопрос, поскольку для неё Крым — это Россия. В итоге победительницу отборочного тура на Евровидение не послали, а Украина отказалась от участия в конкурсе.

Тезис об оккупации Крыма Россией стал ещё одним из элементов машины ненависти, создаваемой Порошенко как президентом войны. В случае с Крымом — войны холодной, виртуальной. Активисты «Свободы» и «Правового сектора» перерезали линии передач, идущие в Крым. Никто из этих активистов не был наказан даже административным штрафом. Прекратили железнодорожное сообщение с Крымом, хотя изначально в 2014 году Верховная Рада рассматривала проект создания там совместной свободной экономической зоны, чтобы можно было поддерживать хотя бы торговые отношения с Крымом. Но Порошенко, как президент войны, а не мира, не мог на это пойти: продолжим торговать — значит, как бы что-то частично признаём.

Поэтому Порошенко без колебаний пошел на транспортную и экономическую блокаду Крыма. Железнодорожные пути залили бетоном, демонтировали линии электропередач, идущие в Крым, засыпали канал, по которому поступала вода в Северный Крым. И при этом все время рассказывали, что агрессивная Россия Крым захватила, а Украина никогда не оставит усилий его вернуть и вернуть крымчан в Украину. Кто, правда, захочет возвращаться туда, где за твой же выбор тебя гнобят и готовы посадить в тюрьму, — непонятно.

Дальше была Одесса. Я имею в виду поджог одесского Дома профсоюзов 2 мая 2014 года. Те, кто не принял новую майданную власть, кто вышел на протест против неё, были заживо сожжены руками других, «правильных» украинцев. При этом силовики стояли в стороне и молча на всё это смотрели. А несогласных уничтожали руками активистов и «настоящих патриотов». Тех, кто погиб в Доме профсоюзов, жертв националистического террора, в украинской пропагандистской машине назвали «колорадами», потому что они носили георгиевские ленточки. А еще «сепарами», сторонниками «русского мира», а значит, чем-то инородным для майданной, «патриотичной» Украины. Никто из тех, кто сжигал людей, так и не был наказан. Наказывали тех, кто находился в Доме профсоюзов, кто организовал этот протест, — это было. В пропагандистской машине ненависти появился элемент, важный для майданного сознания, — были найдены свои внутренние враги, которых можно безнаказанно убивать, сжигать. А государство, его репрессивный аппарат, еще и накажет тех, кто оказывает сопротивление, кто за них заступается.

Машина ненависти создавалась поэтапно. Майдан — Крым — Одесса. Каждый новый элемент приносил свой новый импульс враждебности к «пятой колонне», «оккупантам», «колорадам» и усиливал убеждённость, что только ненависть даст силы для формирования украинской «политической нации».

А потом был Донбасс, где сначала были «сепары». Через год-два это слово исчезло из употребления в большой пропагандистской машине, ушло из украинских телевизионных эфиров. Его заменили на «наемников оккупантов», «террористов» — только так называли жителей Донбасса, которые встали на защиту своих домов. В 2015– 2016-м, а уж тем более в 2017-м утверждение о том, что в Донбассе идёт гражданская война, вызывало просто бешенство у киевских политиков. В Верховной Раде даже предлагали принять закон об уголовной ответственности за «отрицание российской агрессии» на Юго-Востоке Украины.

Так и создавались основные элементы пропагандисткой машины ненависти при Порошенко. Нет никаких сепаратистов, нет никакой гражданской войны на Украине — только «внешний агрессор» и «его пособники». Шахтёры, металлурги, трактористы в Донбассе, взявшие в руки оружие и сражающиеся против вооружённых сил Украины, тех, что бомбят и обстреливают мирные города, против национал-патриотичных «добробатовцев», что грабят и мародёрствуют на захваченной территории — они уже даже не сепаратисты, а «наёмники российских оккупантов».

Из телевизоров можно было услышать только о борьбе с «оккупантами» или что-то очень язвительное и уничижительное о жизни в «оккупированных» Крыму и Донбассе. В том, что все туристические сезоны проваливаются, виновны «оккупанты» и те, кто им поверил. О том, что крымчане ужасно жалеют, что поддались на уговоры «оккупантов» и проголосовали, — и тому подобное. То же говорилось и об ужасной жизни в ЛНР и ДНР под гнётом «террористов и российских захватчиков».

И эта машина ненависти Порошенко — тоже реальность украинской истории. Но истории сегодняшней, современной, которая, увы, продолжается и по сей день.

Такой мне увиделась украинская история — современная и не очень — после года с лишним в украинской же тюрьме. Было время почитать, было время подумать. Увы, выводы не самые оптимистичные — стране не везет на лидеров, которые смогли бы вести ответственную и независимую политику в интересах всех жителей своей страны. Причем слова «всех» и «своей» здесь главные.

Заключительная часть моей тюремной эпопеи пришлась на лето 2019-го. Она завершилась 7 сентября. В этот день с аэродрома в украинском городе Борисполе поднялся в небо самолёт с 35 российскими гражданами на борту. Среди них был и я. Одновременно со взлётной полосы аэродрома во Внукове взял курс на Борисполь другой самолёт, в котором находились 35 украинцев. Так я прибыл в Москву. В прессе этот эпизод российско-украинских отношений назвали «обменом удерживаемых лиц по формуле «35 на 35». Причём главными действующими лицами обмена с разных сторон объявили меня, Кирилла Вышинского, и Олега Сенцова, осуждённого в России за подготовку теракта.

Так ли это? И так, и не так. В самолете я летел, но в обмене юридически не участвовал! Это принципиально, поскольку спекуляции на тему обмена не прекращались до самого моего выхода на свободу 28 августа. Именно в этот день я был освобождён решением апелляционного суда Киева. Освобождён под личное обязательство, а вовсе не для обмена меня на Сенцова, о чём все 15 месяцев, с момента моего ареста в мае 2018 года, твердили украинские политики и приближенные к ним журналисты.

Именно моё освобождение вызвало бурную реакцию протеста украинских националистов. Для них выход из тюрьмы «предателя Вышинского» стал капитуляцией перед «российской агрессией». А для моих друзей это стало победой здравого смысла. В соцсетях мои друзья писали, что другого выхода для украинских властей не было: «Все обвинения сфабрикованы, в любом суде, даже в продажной Украине, это всё бы развалилось!»

Де-юре я не участвовал в обмене. Никаких заявлений об обмене я никогда не подписывал. То, что они в каком-то виде появились в интернете, это заведомая фальшивка, которую изготовить при нынешних технических возможностях совсем несложно.

Поэтому я не должен был оказаться в самолёте, что летел из Борисполя с людьми для обмена «35 на 35». Но оказался. Де-факто стал гарантом того, что обмен состоится при очень низком уровне доверия друг к другу с обеих сторон. Хотя применительно ко мне и Сенцову уместно говорить не об обмене, а о взаимном освобождении. И вообще, сам обмен на Украине был превращён не в гуманитарную акцию, а в политический процесс.

Почему это произошло? Чтобы ответить на этот вопрос, придётся заглянуть за кулисы украинской политики, приоткрыть тайны мадридского, то есть киевского, двора. Предыстория моего освобождения — последних месяцев в тюрьме — наглядно показывает, в какую большую политическую игру меня втянули, какие крупные интересы политиков сошлись вокруг моей истории.

Для Порошенко история с обменом была нужна как средство поднятия собственного рейтинга перед выборами летом 2018-го — весной 2019-го и способ давления на российский истеблишмент. Как известно, из этого ничего не получилось. Поэтому пока Порошенко оставался президентом, из тюрьмы я бы не вышел.

Я, как и все мои друзья, был уверен, что выйду на свободу с приходом к власти Владимира Зеленского весной 2019 года. Основания для такой уверенности были. Особенно после того, как Конституционный суд Украины в конце июня отменил безальтернативность заключения в СИЗО для всех, кто, как я, обвинялся по политическим статьям — госизмена, терроризм, посягательство на территориальную целостность страны и прочее. После этого практически все, кто сидел вместе со мной по политическим статьям в Лукьяновском СИЗО — по крайней мере, на нашем этаже в «Малолетке», — выходили. Все, кроме меня. Я остался один на «продоле» со статьей «Государственная измена». Застрял в дверях, как Винни Пух.

Причин тому я вижу несколько. Первая — само устройство политической власти на Украине, где президент имеет меньше полномочий, чем Верховная Рада. Это значило, что даже избранный Зеленский не мог, например, снять с должности генерального прокурора Луценко, пока не поменял состав Рады с порошенковским большинством. А Луценко делал все, чтобы я сидел как можно дольше.

Чтобы понять, почему так произошло, — короткий политологический экскурс. Украина — парламентско-президентская республика. Хотя так было далеко не всегда. Важно, что Украина при Кучме была классической президентской республикой, к тому же президентская власть была очень сильна. Кучма имел все полномочия. Вплоть до того, что вносил кандидатуру премьер-министра и формировал кабинет министров, а парламент только формально всё это утверждал.

В 2004 году, когда стало ясно, что эпоха Кучмы заканчивается, произошла конституционная реформа. На эту реформу согласился будущий президент Ющенко — это было условием со стороны окружения Кучмы. Тогда все осознали, что Майдан — первый по счёту — создаёт в стране мощный политический кризис. Разрешить его можно было только компромиссом, иначе дальше последовала бы горячая фаза. Такого поворота событий все боялись, и, к счастью, в ту пору его удалось избежать. Ющенко согласился отдать в парламент значительную часть президентских полномочий, и на этом компромиссе стал президентом Украины в 2004 году.

Дальше началась борьба за власть. Каждый раз она приводила к новым результатам — Ющенко принял усечённые полномочия, Янукович, победив на выборах в 2010 году, утраченные полномочия себе вернул — просто по щелчку пальца. Конституционный суд Украины под давлением президентского окружения признал конституционную реформу 2004 года неправильной и своим решением отменил её. Чрезвычайная ситуация в практике парламентаризма — положение высшего органа власти, Рады, выбранного народом, изменяется решением Конституционного суда. Тем не менее именно так и произошло, потому что каждый президент хочет иметь максимум власти. По этому пути пошёл и Янукович. Когда его свергли, всё вернули назад — полномочия президента опять оказались ограниченными, Верховная Рада вновь заняла главенствующее положение. Но Порошенко оказался хитрее. Поскольку у него было коалиционное большинство в парламенте, он не стал добиваться возвращения полномочий, а просто расставил везде своих людей, формально проведя их через парламент. Одним из этих людей оказался Юрий Витальевич Луценко, генеральный прокурор Украины без юридического образования, о нём я уже рассказывал. Пока он оставался на своём посту, я оставался в СИЗО. 28 августа меня освободили из СИЗО, 29 Луценко написал заявление об отставке, и парламент освободил его от должности. Связь очевидна: пока последний из ближайших соратников Порошенко оставался во власти — я сидел. То есть Зеленский, хотя и стал президентом, не смог быстро демонтировать ту систему, ту машину ненависти, что сложилась при Порошенко.

Но была и другая причина. Некоторые элементы этой системы ненависти, которую создал Порошенко, Зеленский решил сохранить для собственной выгоды. Для многих — и для меня — стало неожиданностью, когда на одном из подходов к прессе Зеленский вдруг заявил: «Мы выпустим Вышинского только в обмен на свободу Сенцова».

И я понял, что новый президент решил в ситуации со мной снять те сливки, что готовил для себя Порошенко. Что он такой же, как и другие украинские политики. Вопросы законности и справедливости для них второстепенны по сравнению с такими понятиями, как власть, собственный рейтинг и популярность. Для Зеленского я — не гражданин Украины, который оказался в результате действий его предшественника Порошенко в тюрьме. Для Зеленского я — валюта в политических торгах, которые Порошенко нужны были перед выборами. Порошенко проиграл, но валюта осталась. И что с того, что это незаконно и дурно пахнет? Рейтинг будет расти, а это главное!

Продолжение истории с обменом сулило Зеленскому большие политические дивиденды — те, что хотел, но не сумел получить Порошенко. Плюс к тем людям, чья судьба обсуждалась в связи с моим арестом, добавились ещё 26 украинских моряков. Их задержали российские пограничники в Керченском проливе 25 ноября 2018 года, когда те открыто нарушили границу. Россиянам пришлось преследовать нарушителей и открывать огонь.

История с моряками, кстати, яркий пример политической авантюры, о ней стоит сказать особо. Авантюра под Керченским мостом развивалась по чёткому и понятному плану. 26 украинских моряков были арестованы вместе с судами. Несколько человек ранены. С российской стороны это была абсолютно обоснованная защита своих территориальных вод. По утверждению украинской стороны, это был плановый проход кораблей для усиления украинской военно-морской группировки в Азовском море. Примечательно, что всего за два месяца до этого события два точно таких же украинских артиллерийских бронекатера перевезли к Азовскому морю по суше — создавали эту самую военно-морскую группировку. Это было в сентябре. В ноябре зачем-то понадобилось проводить катера с буксиром через Керченский пролив. С точки зрения заботы о безопасности личного состава, выражаясь простым дворовым языком, это была стопроцентная подстава. Причём подстава чётко обозначенная. Через два месяца после того, как катера и их экипажи безо всяких проблем везут по суше, украинских моряков на таких же катерах толкают под Керченский мост — объект, усиленно охраняемый российскими пограничниками из-за неоднократных угроз с украинской стороны провести там теракт. С учётом обстановки вокруг Керченского моста нарываться на обострение было глупо с человеческой точки зрения. С политической же точки зрения это был подлый поступок по отношению к тем, кто будет выполнять преступный приказ. Примечательно и то, что на катерах оказались два офицера военной контрразведки СБУ, которые выглядели как заградотряд.

Результат был вполне предсказуемым — конфликт, задержание. Но это дало повод президенту Порошенко немедленно подписать указ о введении военного положения. Верховная Рада его утвердила. Даже во внутриукраинском политическом пространстве такой шаг вызвал, мягко говоря, удивление. Сразу три бывших президента Украины — Кравчук, Кучма и Ющенко — заявили о том, что указ носит ярко выраженный политический характер. Они напомнили, что даже в более трудные времена, например, летом 2014 года, когда части ВСУ были в «котлах» под Иловайском и Дебальцево, президент почему-то не пытался ввести военное положение. А теперь, фактически накануне выборов, это было сделано. Как известно, по украинскому законодательству выборы во время действия военного положения невозможны, они автоматически переносятся до его окончания. Поэтому решение президента выглядело крайне двусмысленно. Среди политической элиты страны появилось мнение, что Порошенко таким образом просто отодвигает дату выборов, хочет выиграть время для продолжения своей кампании. Именно поэтому после жарких дебатов в парламенте срок действия военного положения сократили с двух месяцев до месяца. На этом настояла оппозиция режиму Порошенко.

Я следил за историей с моряками по телевизору, ещё находясь в Херсонской тюрьме. Со мной в камере сидел Володя по прозвищу Якорь, потомственный военный моряк, который сам служил в пограничных военно-морских силах. Якорь даже после 2014 года регулярно ездил на День ВМФ в Севастополь и Балаклаву. Он воспринимал историю под Керченским мостом крайне болезненно. Глядя в телевизор, скрипел зубами и с ненавистью произносил: «Вот сволочи, подставили ребят-моряков!» Для него, простого человека, жизнь которого связана с морем, моряки были куда большей ценностью, чем всякие представители политической элиты.

Все понимали, что этот пул для обмена из 35 человек, включая моряков, — просто политический проект. К морякам это относилось в первую очередь. Как особый политический цинизм воспринимались высказывания Порошенко в телеэфире: «Мы понимаем, что Россия не освободит моряков, но мы за них молимся!» Тот, кто отправил людей на заведомо провальную провокацию, теперь лицемерно выражал скорбь по поводу их участи.

С приходом к власти Зеленского «дело моряков» стали часто упоминать в СМИ в связи с «делом Вышинского» — якобы и их могут обменять на меня.

В таком политическом контексте решение вопроса о моём освобождении сильно затянулось. 10 июля ко мне в Лукьяновку пропустили главреда «Эха Москвы» Алексея Венедиктова. Он привёз Зеленскому письмо моей матери — я уже говорил об этом в одной из глав. Ему предложили встретиться со мной, он, разумеется, не отказался, хотя мы не были раньше знакомы. Я сказал Венедиктову, что не хочу ни обмена, ни помилования с признанием вины, только справедливого решения суда. Он дал мне понять, что вопрос о моем освобождении обсуждается на самом высоком уровне. Когда главред «Эха Москвы» рассказывал журналистам о своей поездке в Киев и встрече со мной, он отметил странность освещения моей истории в прессе: «Это абсолютно уникальная история, но которая, на мой взгляд, может начать разрядку по взаимному освобождению, — сказал Венедиктов корреспонденту телеканала RT. — Об обмене не хочет говорить украинская сторона — никак. Включая самых высокопоставленных людей. И об обмене не хочет говорить российская сторона… Но все кругом почему-то говорят слово «обмен». Это неправильно. И, может быть, именно это и тормозит то, что мы вот здесь называем обменом».

То же самое говорила журналистам российский омбудсмен Татьяна Москалькова. Она приезжала в Киев и в июле, и в августе, встречалась со мной, была на заседаниях суда и обсуждала ситуацию со своей украинской коллегой Людмилой Денисовой.

Украинские журналисты пытались на этом спекулировать. Один писал — «теперь, когда передали письмо, его наверняка выпустят». Другие уверяли, что Москалькова приезжала уговаривать меня согласиться на обмен. На самом деле в письме моей матери не было никаких просьб или обращений к Зеленскому. Она просто рассказала о своей жизни и рассчитывала, что это позволит новому руководству страны принять участие в судьбе её сына. Всё.

Во время одной из встреч с журналистами в зале суда я прямо сказал: «Спекуляции вокруг письма моей матери — это достаточно подлый поступок людей, которые считают себя журналистами. Я считаю, что, понимая правовую ситуацию в стране, подло спекулировать тем, что это письмо должно было стать сигналом, что меня должны отпустить». Мои слова были размещены на сайте ukraina.ru.

Так же и с Москальковой — она интересовалась условиями моего содержания в СИЗО, тему обмена мы не обсуждали совсем. Но тема — «Вышинского вот-вот освободят!» — возбудила националистов. А самое главное — генпрокурора Ю. Луценко. Пресс-секретарь генпрокурора Украины Луценко Лариса Сарган в соцсетях написала бывшему лидеру «Правого сектора» Дмитрию Ярошу, что 15 июля суд в Киеве может изменить меру пресечения «госизменнику». Там же она выразила досаду — ведь за этого госизменника можно было бы выменять «не только 24 моряков и Романа Сущенко (осуждённого в России за шпионаж. — Прим. авт.), но и других политзаключённых Кремля», и указала точный адрес, по которому пройдёт заседание суда. Ярош в ответ пообещал «передать информацию киевским хлопцам».

По этому поводу экс-министр юстиции Украины Елена Лукаш, там же, в соцсетях написала: «Лариса Сарган доступно объясняет причины, по которым второй год сидит в тюрьме журналист Вышинский. Обмен. Он заложник для обмена. Также Лариса показывает, как планируется организация давления на суд».

Киевские хлопцы Яроша пришли к зданию суда, но в зал их не пустили — шумные провокации в присутствии российского омбудсмена украинской власти были ни к чему. «Правосекам» пришлось митинговать на улице и не слишком громко. Тем более что заседания не было — один из судей оказался в совещательной комнате по другому делу. Решение моей судьбы перенесли на 19 июля. Такое было не впервые — раньше заседание переносили из-за неготовности прокуратуры.

Когда наступило 19 июля и суд… вновь продлил мне срок содержания под стражей до 19 сентября, это стало потрясением не только для моих друзей, но и для врагов. Продление срока было восьмым по счёту.

Мои защитники подали жалобу в Апелляционный суд Киева. Её суд также рассмотрел только с третьего раза. Переносили срок заседания то по техническим причинам, то из-за болезни судьи.

Получилось, что почти весь июль и август я ездил в суд с вещами, надеялся, что не вернусь в камеру. Но каждый раз меня возвращали.

Я понимал, что процесс идёт, для моего освобождения из тюрьмы есть правовые основания — решение украинского Конституционного суда. Но процесс идёт как-то нервно, бесконечно срывается — видимо, что-то согласовывалось, утрясались детали. Мне становилось ясно, что моя судьба зависит от более серьёзных вещей, чем просто решение суда, пусть даже и Конституционного. От того, как договорятся между собой два человека — Путин и Зеленский. Вопросы будущего обмена в формате «35 на 35» решался только на их уровне. И моя судьба тоже.

Моё предположение — нелегко шло согласование списков. И видимо, вопрос с освобождением Сенцова был более сложным, чем с изменением для меня меры пресечения на более мягкую. Положения закона отступали перед возможностями политических соглашений. Поэтому болели и не выходили из совещательной комнаты судьи, в последний момент менялись прокуроры. Всё было неслучайно.

И вот 28 августа 2019 года. Оглашается решение суда — я освобождён из-под стражи под личное обязательство. То есть могу куда угодно идти, ехать, лететь — по стране, из страны. Надо только сообщить суду, где я нахожусь, и явиться в суд по вызову.

Первая ночь в своей квартире. Там ничего не изменилось — правда, друзья навели порядок, убрали раскардаш, что был во время обыска в день моего ареста. Проверил электричество, воду, заглянул в холодильник. 15 месяцев назад я учился жить в тюрьме. Теперь надо восстанавливать навыки жизни на свободе. Я отвык пользоваться интернетом и телефоном, даже забыл, как пополнить счёт.

Больше всего я хотел встретиться с семьёй и друзьями, которые боролись за меня всё то время, что я был в тюрьме. Отец на Украине, мать и жена в Москве, я собирался туда лететь, мне уже взяли билет на самолёт через Минск — прямое авиасообщение между Украиной и Россией прекратилось ещё осенью 2015 года.

И всё же я прилетел в Москву 7 сентября в самолёте вместе с людьми, предназначенными для обмена. Характерная деталь — в этот день по трапу самолёта в Борисполе спускались в основном мужчины призывного возраста, те, кого освободили из заключения в России. Это подтверждало, что Зеленский остался заложником пиар-кампании, что вёл Порошенко. Вместе со мной на «обменном» самолете во Внуково прилетели и мужчины, и женщины, и люди пенсионного возраста — те, кого держали на Украине в тюрьмах по политическим статьям и считали врагами. Путин добился их освобождения, поскольку, в отличие от украинского президента, не просто был самостоятелен в своих решениях, но еще и понимал — за этих людей больше некому вступиться. Собственно, этого же хотели и сотни тысяч россиян, которые следили за эпопеей освобождения. Помню, как буквально через пару дней после возвращения женщина на Арбате сказала, узнав меня: «Мы так вас ждали, так за вас плакали…» Эта реакция простых россиян была куда более искренняя, чем помпезная встреча, что устроили освобождённым украинцам в Борисполе.

Так почему же я оказался в самолёте до Внуково, хотя никак не хотел встревать в обменные списки? Едва я вышел на свободу, ко мне стали приходить разные люди. В том числе и мой бывший однокурсник, теперь — депутат Верховной Рады от партии Зеленского «Слуга народа», с удостоверением внештатного советника президента Украины в кармане.

Все говорили об одном: «Тебе (Вам) нужно быть в самолёте вместе с теми, кто выбран для обмена, их 34 человека».

С той же просьбой ко мне обратилась по телефону и уполномоченный по правам человека при Президенте РФ Татьяна Москалькова. С её слов я понял, что обмену «35 на 35» придают огромное значение, это межгосударственный акт чрезвычайной важности. Подобного ещё не было — это прямой акт между Украиной и Россией, обмены пленными в Донбассе, пусть даже крупные, как в декабре 2017 года, не идут ни в какое сравнение. Меня попросили стать в определенном смысле гарантом того, что после моего выхода из тюрьмы и отъезда из Киева обмен не сорвется. Я не мог сказать «нет».

Апелляционный суд г. Киева освободил меня на законном основании, и, по большому счету, я не обязан был никого слушать — очень хотелось сесть в первый же самолет и оказаться в Москве. Но мне стало понятно, что, как я ни отворачивался от политики, как ни старался добиться справедливости по суду, на одних лишь юридических основаниях, — этого не получится. Без политики не обойтись. Я попал в эту историю только потому, что оказался в центре политической интриги. Её придумали в своё время в администрации президента Порошенко, и она продолжилась после прихода к власти нового президента Зеленского. Придётся в этой политической ситуации жить — или существовать — дальше.

После моего освобождения коллеги-журналисты часто спрашивали: «Почему именно вы?» Ответ на этот вопрос — в особенностях политического проекта по спасению рейтинга Порошенко. В его основе — стремление показательно освободить Олега Сенцова, осуждённого в России за подготовку теракта. Украинские власти декларировали, что меня на него обменяют, с первых часов моего ареста. Пора сказать несколько слов об этой фигуре, вернее, о том медийном образе, что создали вокруг неё.

Я не знаком с Сенцовым лично. Мой коллега корреспондент ВГТРК Андрей Медведев проводил своё расследование по делу Сенцова. После моего освобождения он многое мне рассказал. Андрей пришёл к выводу, что Сенцов в самом деле готовил террористический акт.

Андрей Медведев увидел в фигуре Сенцова типичный образчик тех людей, что рассчитывали на социальные лифты, порождённые Майданом. Он был совладельцем компьютерного клуба в одном из спальных районов Симферополя, видимо, творческий человек, по крайней мере, не без амбиций. Снял на видеокамеру один фильм — о мальчике, ходившем в его клуб, после чего получил громкий статус режиссёра.

В 2014 году он был активистом Автомайдана в Симферополе. Участники этого движения проводили свои акции на машинах. Они пикетировали здания госучреждений и особняки неугодных политиков, патрулировали города, охотились на «титушек». Разогнать скопление автомобилей гораздо труднее, чем толпу людей. Поэтому автомайданщики в 2014 году стали передовым отрядом «революции гидности». Из них вышло немало госдеятелей постмайданной Украины. Например, лидер киевского автомайдана Дмитрий Булатов стал министром молодёжи и спорта. Ничем на этом посту не запомнился, кроме одной сомнительной полукриминальной истории. У него была отрезана часть уха, и он говорил, что его изуродовали неизвестные «с русским акцентом». Они якобы похитили главаря автомайданщиков и пытали. Потом выяснилось, что кусок уха он потерял в разборке со своими единомышленниками.

Похоже, что у господина Сенцова тоже были расчёты на постмайданную политическую карьеру. Но в марте 2014 года по итогам референдума Крым стал российским, и это похоронило мечты лидера симферопольского автомайдана. Сенцов ушёл в подполье, стал активистом «Правого сектора». В его планах теракт — взрыв памятника Ленину и мемориала с вечным огнём. Подготовка к нему велась на дилетантском уровне, компоненты для взрывчатки собирали чуть ли не по «Поваренной книге террориста». Сенцова и его компанию взяли, когда они стали закупать селитру и серебрянку через интернет.

Вот в чём был обвинён Олег Сенцов и за что получил приговор в суде. Судя по его заявлениям в прессе после выхода из российской тюрьмы — «В Крым только на танке!» и тому подобное, он вошёл в роль пламенного революционера-боевика, и выходить из неё не собирается.

Но взрыв в центре Симферополя, пусть даже ночью, — это не шутки. Не сомневаюсь, что и Пётр Порошенко был прекрасно проинформирован, что собирался сделать «режиссер» Сенцов в Симферополе и за что получил достаточно суровый приговор. Но Порошенко это не останавливало — ему было важно получить голоса тех, кто на Украине считал Сенцова образцом для подражания.

Таков контекст политической истории с моим арестом. То обстоятельство, что Сенцов снял один (!) любительский фильм, позволило провозгласить его творческим человеком, страдающим за политические убеждения. Из него сделали супермедийную фигуру — он получил премию Сахарова, кучу заявлений в свою поддержку со стороны ПАСЕ, международных организаций кинематографистов, людей из Голливуда и тому подобное.

На Банковой улице, где находится администрация президента Украины, прекрасно понимали — адекватной Сенцову фигуры с украинской стороны для обмена нет. Кого предложить на обмен, чтобы российская сторона согласилась? Решили — Вышинского. Я был достаточно медийной личностью — собственный корреспондент ВГТРК на Украине, у меня много друзей среди российских журналистов, часто принимавших участие во встречах с Путиным. Арест и обвинение в госизмене должны превратить меня в высокомедийную фигуру, сравнимую с Сенцовым.

Киевские политики рассчитывали, что журналисты — мои коллеги и друзья — поднимут шум по поводу моего ареста. Мои друзья будут ходить в Кремль и просить, чтобы меня освободили. Значит, появится рычаг давления на высшее руководство Российской Федерации. Расчёт этот во многом оправдался. Друзья за меня боролись, стучали во все двери. Боролась за меня и Россия, ее государственная машина — МИД, омбудсмен при Президенте РФ, Администрация Президента.

Вопросы, почему именно меня украинская сторона хочет обменять на «политзаключённого», превращённого в знаменитость, возникали у журналистов, но не у политиков. Тем всё было ясно.

Меня арестовали, чтобы обменять. На суд никто не рассчитывал, и следователи не заморачивались насчёт подбора фактов и доказательств. В обвинении нет никакой чёткой логической линии. Там есть только набор эпизодов, заключений экспертиз, которые легко опровергнуть в любом суде. В любом, но только не украинском и только не в бытность Порошенко у власти. Политическая подоплёка делала быстрое решение невозможным. Это самое тяжёлое и неприятное во всей моей истории.

Я не был в числе самых публичных персон на Украине, хотя много лет занимаюсь журналистикой. Не ходил по телевизионным эфирам, не участвовал в ток-шоу. В «РИА Новости — Украина» мы работали в соответствии с профессиональными стандартами, не стремились к скандальной славе. Просто делали своё дело, стараясь быть предельно объективными. И вдруг оказаться заложником, неким фактором большой политической игры — это самое серьёзное испытание, что мне пришлось пережить. Находиться в тюрьме очень неприятно, и с моральной, и с бытовой точки зрения, никому такого не пожелаешь. Но гораздо тяжелее осознавать, что от тебя ничего не зависит. Ни от твоего представления о справедливости и праве, ни от суда. Ты — всего лишь маленький камешек в огромном политическом механизме. Очень странное и неприятное ощущение.

Когда я пишу эти строки, понимаю: мне ещё предстоит осмыслить, что это для меня было и что это для меня будет значить дальше. Более 50 лет своей жизни я прожил на Украине, а теперь не знаю, когда смогу туда вернуться. И дело не только в суде.

Я часто думаю о своём убитом друге и коллеге Олесе Бузине. После его гибели мы взяли на работу в редакцию его жену и мать. Каждый месяц, когда продлевал договоры с ними, поневоле вспоминал судьбу Олеся. Своей значимости я не переоцениваю. Вряд ли я самый смелый человек в мире, но и далеко не самый трусливый. Теперь я понимаю, что Олеся убили за десятую часть того, что сейчас можно вменить мне с точки зрения украинских националистов. «Вина» Бузины заключалась только в одном — он честно говорил, что думает. Я же стал неким фактором в борьбе с Россией. СМИ на Украине рисуют ситуацию так: предателя Вышинского поменяли на национального героя Сенцова. Этот штамп закрепляют в массовом сознании украинцев.

Мне трудно говорить об этой ситуации. Трудно находить нужные слова. Украина — моя страна, и я никогда не желал ей ничего плохого. Но она объявляет меня врагом. Таково её нынешнее состояние.

Мне казалось, что национализм — это политическая болезнь. При Порошенко её не только не лечили, а, наоборот, холили и лелеяли. С уходом Порошенко такая хворь должна была пройти — в Европе и в Америке слово «националист» звучит как ругательство. На Украине же рост «патриотического самосознания» вылился, по сути, в новый, политический расизм: собственные соотечественники, которые думают и поступают «не так» — в Крыму, Донбассе, Киеве и других уголках страны, — объявлены предателями, «пособниками оккупантов», госизменниками. Разумеется, на этой волне много людей в Киеве попадали во власть, делали политический капитал. Но я был уверен, что их время ушло и больше не придёт. Однако в 2019 и в 2020 году подтверждения своим мыслям я не вижу — страна продолжает по-прежнему болеть. Как и когда это положение может измениться — не знаю.

И здесь могу только еще раз повторить — стране нужны лидеры, которые могли бы формировать ответственную и независимую политику Украины в интересах всех жителей своей страны. Причем слова «всех жителей» и «своей страны» здесь главные.