Юлька сходила с ума. Лёша ушёл вчера днём «перетереть кое-что важное с другом». Но уже следующий день на излёте, а от него ни слуху ни духу.

В очередной раз набила: «Лёша, ты где? Позвони!!!»

Неизвестно какая по счёту смс-ка опять улетела в сетевое пространство как в пустоту. Звонки тоже оставались без ответа.

Вообще, атаковать смс-ками, названивать, рваться в закрытые двери – не её стиль. Но вот, бывало, накатывало. И тут уж вся сдержанность, все резоны летели к чертям. Один раз удалось дозвониться до Лёшиного друга.

– Лёша там что, умер? – начала сразу с наезда.

– Нет, – удивлённо пролепетал тот.

– Оглох? Онемел? Руки-ноги ему переломали? – стремительно заводилась Юлька.

– Нет, всё с ним норм, – заверил друг, по голосу пьяненький.

– Тогда какого хрена?! А ну дай-ка его сюда!

– Юль, он это… как раз отошёл на минуту. Я ему передам, чтоб тебе перезвонил.

– Нет уж!

Но друг уже отключился.

Конечно, сволочь-Лёша не перезвонил.

Зато позвонила мама, спрашивала про институт, про грядущую сессию, про всякую всячину и, конечно же, про Лёшу. Как он, где он, ладят ли.

– Конечно, ладим! Он же меня так любит. Сейчас он по делам кое-куда отъехал, вечером будет, – соврала Юлька убедительно.

– Какие дела могут быть у бездельника?

Вопрос был риторический. Мама Лёшу откровенно не любила. Когда Юлька в девятом классе начала встречаться с ним, десятиклассником, мама метала громы и молнии. Не выпускала Юльку гулять, ходила к Лёшиной матери скандалить, самого его как-то отходила сумкой и буквально спустила с лестницы – просто пришла раньше времени с работы и застала «гостя». И это они просто пили чай в Юлькиной комнате.

Маму её побаивались все: соседи, коллеги, продавцы в магазинах, коммунальщики. Дома тоже с мамой никто не спорил: ни папа, ни старший брат, ни сама Юлька… до поры до времени. А потом как вожжа под хвост попала.

«Не пустишь гулять, – заявляла, не дрогнув, – не буду есть. Совсем. Умру от голода, пофиг».

И ведь не ела. Ни взгляды испепеляющие, ни угрозы, ни ремень не действовали. Упрямая.

В конце концов, мама уступила, но предупредила сразу: «Ляжешь под него – выгоню из дома. Шалавы мне тут не нужны».

Два года они с Лёшей встречались. Гуляли, отрывались на дискотеках, обнимались-целовались по подъездам. Пока он не закончил школу и не уехал в город, где поступил в политех. А запрет матери Юлька всё-таки нарушила.

Это случилось незадолго до Лёшиного отъезда. Юлька тогда ходила, как больная, понимая, что расстаются они на целый год.

В тот день она сидела в его комнате на продавленном диване и плакала. Лёша её утешал, гладил волосы, целовал мокрые щёки, приговаривал, что время пролетит незаметно, что каждый день они будут созваниваться, что он будет ждать и тоже умирать от тоски, что через год, как только Юлька закончит школу и переедет к нему, они поженятся. Потом губы его сместились ниже, к шее, поцелуи стали торопливыми, беспорядочными. Руки нырнули под тонкую блузку, нашли грудь. Юлька не противилась. Ей самой хотелось, чтобы они принадлежали друг другу по-настоящему. Казалось, это свяжет их прочнее клятв и невинных поцелуев. Боли особой она не испытала, удовольствия – тоже. Всё произошло очень быстро и как-то неловко, скомкано, наверное, потому что и у Лёши это был первый раз.

Поначалу он и правда часто звонил, потом – всё реже, реже.

«Ты просто не понимаешь, – оправдывался, – в большом городе совсем другой ритм жизни. Мне постоянно не хватает времени. Я ничего не успеваю. Не высыпаюсь страшно. Ем на бегу. Проект у меня подвис, а без него не дадут доступ к сессии. Ещё зачёты… Но я скучаю!».

Мама фыркала и отпускала шпильки, но потом, глядя, как Юлька бродит по дому унылой тенью, лишь ворчала: «Наплюй на этого шалопая. Гордость надо иметь. Посмотри, какая ты красотуля. Таких Лёш у тебя ещё вагон будет».

Юлька, может, и послушалась бы мать, но Лёша же сказал – скучает. Значит, надо приналечь на учёбу, сдать ЕГЭ и тоже поступить в институт. К сожалению, политех ей, гуманитарию до мозга костей, не светил даже призрачно, хоть как там налегай. Физика, математика для неё – непролазные дебри. Ну и ладно, думала, поступить можно куда угодно, лишь бы в город вырваться. Жить ведь они вместе будут – это главное.

Оказалось, не главное. Поступила, живут. Но всё плохо. И день ото дня только хуже. От прежнего Лёши осталась только внешность. Да и внешность уже не та. Теперь у него пирсинг на брови, вместо привычного милого «ёжика» – модный «андеркат», татуировка инь-янь на плече.

 Про «пожениться» Лёша даже не заикался больше. Зато ругались как черти. Теперь вот ещё загулы начались.

Юлька бесилась, страдала, пропускала занятия, врала матери. А та, как чувствовала, звонила каждый день, точно по расписанию. Сначала допрашивала, потом нагнетала.

– До сих пор не пойму, как он, бестолочь такая, умудрился поступить, ещё и продержаться почти два курса… – ворчала. – Видела тут на днях его мать, он ей даже не звонит, паршивец.

«Он даже мне не звонит», – подумалось с горечью.

Естественно, такое говорить нельзя, иначе понеслось бы: «А чем ты думала, дура? Явно не головой. Мать надо было слушать, если своих мозгов нет…». И это она ещё не знает, что Юлька с горем пополам сдала зимнюю сессию и вполне может завалить летнюю.

После разговора с мамой на душе стало совсем тошно.

Лёша пришёл под утро. С порога заявил, обдавая сивушными парами:

– Даже не начинай! Меня уже достали твои упрёки, и ты сама мне вот где, – Лёша полоснул ребром ладони по горлу.

Юлька изумлённо таращилась – так он ещё никогда не распускался. Видать, и впрямь пьяному море по колено. От неожиданности все хлёсткие фразы из головы повылетали. А Лёша, заметив, как она обескуражена, расходился ещё больше:

– Какого хрена ты моим друзьям названивала? Сама позорилась и меня позорила перед всеми. Пацаны ржали надо мной. Выставила себя дурой истеричной, а меня подкаблучником.

– Я бы не названивала, если бы ты хоть раз ответил!

– Не отвечал – значит, не мог.

– Или не хотел?

– Или не хотел.

– Сволочь!

– Дура!

Юлька не выдержала и влепила пощёчину. Пьяный Лёша не успел среагировать, как обычно, не успел перехватить руку, и несколько секунд смотрел на неё ошалело, держась за щеку. Потом взревел:

– Совсем рехнулась, психопатка! Дикарка чокнутая! Посмотри на себя – тебе в психушке самое место. – Потом добавил спокойно: – А знаешь что, это даже хорошо. Потому что всё! С меня хватит! Я больше не могу быть с тобой. Не могу всё это терпеть. С тобой вообще невозможно…

Его слова нещадно жалили, разъедая душу, и без того изболевшуюся.

– А когда-то тебе было невозможно без меня, сам так говорил, – тихо произнесла Юлька.

Запал его сразу потух. Лёша отвёл взгляд. Вздохнув, прошёл на кухню, поставил чайник, сам встал у окна, опершись ладонями в подоконник. Чайник вскипел, отключился, а он так и стоял.

– У тебя кто-то есть? – не выдержала долгого молчания Юлька.

Лёша ответил не сразу. То ли слова подбирал, то ли неловкость пытался перебороть.

– Я не хотел, чтобы так получилось. Прости.

– Кто она? – Юлька до боли закусила нижнюю губу.

– Да какая разница? Ты всё равно её не знаешь.

– И давно вы? Ведь давно, да? Ты у неё эти дни пропадал, а не… где ты там говорил… у друзей?

Лёша повернулся, взглянул виновато.

– Я правда не хотел делать тебе больно. Я ведь правда раньше любил тебя. И не знаю, почему… и куда всё это делось. Я честно пытался, но… Слушай, Юль, давай останемся друзьями. Тебе необязательно съезжать прямо сейчас. Сдадим сессию, а там уж…

Каждое его слово – как бритвой по сердцу. Юльке казалось, что внутри и места живого уже не осталось – сплошная кровоточащая рана. Хотелось орать, бить посуду, его приложить как следует и, в то же время, умолять, чтобы передумал, не бросал её. Однако в кои-то веки ей удалось обуздать порывы и на удивление спокойно, даже с подобием усмешки, ответить:

– Ты совсем дурак, Степнов? Какие друзья? Или это ты так с совестью своей пытаешься договориться?

– Ну что ты опять начинаешь? – начал раздражаться Лёша. – Я просто хочу по-хорошему расстаться. Как нормальные люди. А ты вечно всё усложняешь.

– По-хорошему – это как? Как вообще вот эта ситуация может быть хорошей? Ты мне говоришь, что я тебе больше нафиг не нужна, а я улыбаюсь и отвечаю: «Ладно, дорогой. Отчаливаю». Так тебе хочется?

– Юля… Я просто не хочу скандалов, это ведь ничего не даст. Ни мне, ни тебе.

– Понимаю. Ты хочешь, чтобы тебе было хорошо, удобно, комфортно. И плевать, каково мне. Так вот нет, Степнов, нельзя расстаться по-хорошему, когда для одного – это трагедия!

– Скажешь тоже, Юль… Ну, какая трагедия? Трагедия – это когда кто-то умер. А вот это всё… ну, неприятно, тяжело. И мне тяжело. Но такое случается. Со всеми. Люди постоянно сходятся и расходятся.

– Да плевать на других людей! – кричала Юлька. – Что мне другие люди? Мне – плохо! Для меня это трагедия. И я умерла внутри. А вот это: «Давай останемся друзьями» – самое гнусное и трусливое, что только можно сказать, когда бросаешь человека, которого ты клялся любить всегда. Которому обещал жениться…

– Хорошо, – разозлился Лёша. – Что ты предлагаешь? Чтобы я выполнил своё обещание? Женился на тебе?

Она посмотрела на него с горечью.

– Я предлагаю не юлить. Если уж ты поступаешь по-скотски, то имей смелость это признать.

– Но я ведь не нарочно. Я не хотел этого. Знаешь же – сердцу не прикажешь. Юль, ну прости. Ты классная…

– Правда? А полчаса назад ты сказал, что я дикарка и место мне в психушке.

– О-о-о, снова-здорово. Ну как тебе ещё…

Юля не дослушала, развернулась, устремилась в комнату. Внутри колотилась болезненная истерика. Стиснув до скрежета зубы, она швырнула на диван большую спортивную сумку. Следом полетели из шифоньера кофты, джинсы, юбки, бельё. Главное, сейчас что-то делать, чем угодно занять руки, мысли, не дать истерике вырваться наружу, потому что тогда, чувствовала Юлька, она окончательно сломается. Будет реветь, просить, унижаться. А это нельзя. Никак нельзя. Иначе потом сама себе станешь противна.

Юлька беспорядочно засовывала одежду в сумку. Набив до упора, вжикнула молнией. Достала рюкзак, туда – книги, тетради, плойку, зарядку, косметичку. Оставались ещё зимние вещи и всякое по мелочи, но это она заберёт потом.

– Ну и к чему это? – появился в дверях Лёша. – Что за показательное выступление?

– Догадайся с одного раза, – процедила Юлька, метнув в него злой взгляд. Всё-таки злость – это хорошо. Злость не даёт скиснуть, держит в тонусе, подстёгивает, что сейчас ей как раз и нужно.

– Ну это же глупо. Куда ты пойдёшь? В такую рань. Даже транспорт ещё не ходит.

– А не всё ли тебе равно?

– Нет, не всё равно, что бы ты там обо мне ни думала. Я не могу тебя так просто отпустить.

– В самом деле? А что сделаешь? Свяжешь? Наручниками пристегнёшь к батарее? Или будешь слёзно умолять? Ну давай, Степнов, я послушаю.

Юлька, подхватив рюкзак и сумку, оттолкнула его и прошла в коридор. Лёша поплёлся следом.

– Юль, ну что ты как маленькая? Ну подумай сама, куда ты сейчас пойдёшь?

– Не куда, Степнов, а откуда. Это главное.

– Да погоди ты, давай всё обсудим? Я помогу тебе найти комнату. Помогу вещи перевезти.

Юлька надела кроссовки, накинула джинсовую куртку, забросила на плечи рюкзак. Отомкнула замок, вышла в подъезд, волоча за собой громоздкую сумку. Лёша ещё бубнил вслед, что зря она горячится, но Юлька отметила – задерживать-то не стал. Мог бы, запросто, по сравнению с ним она – пигалица, тонкий стебелёк. Но он даже не подумал, а скорее всего, ещё и рад, что так быстро избавился от надоевшей подруги. А все эти слова «подожди-не уходи» – просто для самоуспокоения.

Как же обидно, как больно. И как унизительно!

У Юльки вырвался судорожный всхлип. Горло тотчас свело спазмом, веки противно зажгло. Ой нет, только не это. Во всяком случае, не сейчас. Потом поплачет, наедине с собой, а пока надо где-нибудь остановиться.

Она сделала глубокий вдох, задержала, выдохнула. Сморгнула раз-другой. Вроде слегка отпустило. Точнее, затаилось, готовое в любой момент, при малейшей слабости, рвануть наружу.

До остановки Юлька плелась четверть часа по ещё пустынным улицам, подёрнутым нежно-розовой дымкой майского утра. Неудобная сумка отбила все ноги, ручка впилась в пальцы, оставляя глубокие, багровые борозды. Но это всё мелочи, главное – куда податься, вот вопрос.

Вариантов, собственно, раз-два и обчёлся. Либо к тётке – в Радищево, либо к девчонкам-бывшим одноклассницам – в Первомайский, где они снимали однокомнатную квартиру на троих.

Тётку решила оставить на крайний, совсем уж безысходный случай – та ведь сразу донесёт матери. Ну а с девчонками можно было договориться, попросить, в конце концов, по-человечески, чтобы те не распускали сплетни.

Май прошёл как в дурмане. Юльке казалось, что её вдруг вышвырнуло на обочину. Всё кругом движется, дышит жизнью, пролетает мимо, а она будто застыла в своём несчастье, лишняя, одинокая, никому не нужная.

Нет, она жила, что-то там делала, ела, спала, ездила в институт, врала матери, но всё это, скорее, по инерции.

Девчонки потеснились – приютили её у себя на время, пока не подыщет варианты. Раздобыли где-то раскладушку.

С Лёшей Юлька виделась только раз – встреча получилась яркой, но безобразной.

Она приехала с девчонками за оставшимися вещами и застала его с «той», грудастой, пергидрольной блондинкой. Высказалась, конечно, и далеко не литературно.

В ответ наслушалась от Лёши всякого, разбила его телефон, какую-то кружку с дурацким смайлом – не было такой раньше, «эта» наверняка приволокла. Лёша сперва конфузился, но за разбитый телефон тоже взвился, попытался вытолкнуть Юльку на лестницу. Подключились девчонки, которые поначалу смущённо топтались в прихожей. Визжали, царапались.

В конце концов, утихомирили их соседи, пригрозившие вызвать наряд.

– Нихрена себе у вашей лавстори финальный аккорд, – потирая ушибленное запястье, качала головой Неля, когда с вещами брели вчетвером обратно на остановку. – Насмотришься вот так – и, честно, не захочешь никаких отношений.

– Ну не все же такие козлы, как Степнов, – резонно заметила Светка.

– Может, и не все, но на лбу-то ни у кого не написано, козёл он или нет.

– Юльчик, – Надя тронула Юльку за плечо, – не расстраивайся ты так. Тебе надо переключиться на кого-нибудь другого.

Переключаться ни на кого не хотелось. Хотелось, чтоб было, как раньше. С Лёшей. На остальных даже глаз не задерживался.

 И вообще, всё стало казаться неинтересным и бессмысленным. Ничто не волновало. Всё, вообще всё – до лампочки.

Вон девчонки чуть ли в припадке не бились от страха – так боялись завалить сессию в своём педе. Притом усердно зубрили часами напролёт, клепали шпоры, гоняли друг друга по билетам. Юльку же вся эта суета не трогала абсолютно.

И тем не менее сессию худо-бедно она сдала – сама, правда, не поняла, каким таким чудом. Впрочем, сдала – это неоправданно громкое заявление. По двум из трёх экзаменов просто получила тройку на отвяжись. С третьим – самым сложным – фантастически повезло: препод, что обещал всем прогульщикам устроить на своём экзамене праздник общей беды, внезапно подцепил жестокий вирус, и его заменили на другого, незнакомого, беспечного и ленивого. Тот не стал утруждать ни себя, ни свалившихся на его голову чужих первокурсников, и щедро отвесил всем «хорошо» и «отлично».

Вечером пили дешёвое коробочное вино. Девчонки наперебой делились впечатлениями и сплетнями, в лицах пересказывали какие-то моменты, хохотали. Только Юлька молча цедила приторно-терпкое пойло, не выпуская из рук телефон.

– Заберите кто-нибудь у Аксёновой сотовый, – предложила Неля. – А то сейчас начнёт строчить Степнову смс-ки.

– Вот ещё! – вскинулась Юлька. – Нафиг он мне сдался – писать ему!

– Все пьяные так делают.

– По себе судишь?

– А пойдёмте в клуб, – предложила Светка.

– Вы идите, а я – пас, – отказалась Юлька. После вина её слегка развезло.

– Нет уж, – подключилась Надя, – ты идёшь с нами. Даже не спорь! Во-первых, сессию сдали – грех не отметить такой повод. А во-вторых, тебе надо с кем-нибудь познакомиться, а то так и будешь страдать.

– Не хочу я ни с кем знакомиться.

– Лучше, конечно, убиваться по этому придурку-Степнову, пока он там развлекается вовсю со своей новой, да? – хмыкнула Неля. – Что-то ты совсем, Аксёнова, размякла. Не узнаю тебя. В какую-то унылую лохушку превратилась. Неужто один раз получила от ворот поворот и сразу комплексами обросла? Или боишься, что больше никто на тебя не взглянет?

– Что ты несёшь? – разозлилась Юлька. – Подцепить кого-то вообще не проблема, только мне это неинтересно. А ты бесишься, потому что Лёшка тебе тоже нравился, а выбрал он меня.

– Ну в итоге не тебя он выбрал, допустим.

– Девочки, девочки, брейк! Не ссорьтесь, – встрепенулась Надя.

– Да никто не ссорится, очень надо, – фыркнула Неля. – Просто удивляюсь, куда у людей гордость девается. И не только гордость. Месяц с лишним уже по Степнову ноет.

– Да хоть год, тебе-то что? – огрызнулась Юлька.

– Да хоть сто лет ной – мне пофиг. Просто раньше ты на человека была похожа, а сейчас в какую-то размазню превратилась.

– То есть пойти в клуб и кого-нибудь подцепить – это, значит, снова стать человеком?

– Для начала неплохо и это. Я не говорю прыгать в койку с первым встречным. Я имею в виду просто познакомиться, пообщаться. Всё лучше, чем сутками оплакивать козла, который на тебя чихать хотел.

– Если бы я захотела – давно бы нашла себе кого-нибудь. Не проблема.

– Угу. Знаю я таких, которые если что-то не могут, прикрываются тем, что просто не хотят.

– Тут ты не по адресу, – заводилась Юлька. – Напомнить, как в последний раз мы с тобой спорили в девятом классе, и кто из нас кого сделал, а? Кто познакомился, а кто остался с носом?

– До пенсии теперь тот случай вспоминай, потому что больше явно вспомнить будет нечего, – усмехнулась стерва-Неля, нанося консилер.

Юлька понимала, что Неля примитивно развела на слабо – это вообще в её духе, но при этом сумела-таки действительно разжечь азарт. И слова её очень задели. Теперь хотелось щёлкнуть по носу эту самонадеянную стерву, чтобы не болтала всякую ерунду.

– Ладно, Грекова, – зло улыбнулась Юлька, – давай забьёмся, кто из нас первый познакомится с кем-нибудь.

– Оу, Царевна Несмеяна утёрла слёзки, опустила забрало и оседлала боевого коня? Ну-ну. Только для чистоты эксперимента объект выбираем все вместе.

– Да не вопрос.

– И ещё: спорим не на знакомство, а на поцелуй. Можно быстренько, по-пионерски, но в губы. А то мало ли, может, ты там время подошла спросить…

Юлька поморщилась:

– А что сразу не на секс?

– Ну если хочешь, давай на секс, – хмыкнула Неля.

– Нет уж, остановимся на поцелуе.

– Замётано.

Недавно открытый клуб «Пятый элемент» отличался от многих подобных заведений простором. Огромный холл, высокие потолки, широкие лестницы и переходы.

Вместительный танцпол находился на некотором возвышении и примыкал к сцене, где заводили толпу ди-джей с разноцветными дредами и четверо мускулистых, загорелых мачо, облачённых в чёрные шёлковые шаровары. Голые накачанные торсы гоу-гоу дансеров лоснились в свете прожекторов. На высоких тумбах по краям сцены эротично извивались полураздетые девушки. Толпа бесновалась.

Чуть поодаль располагались бар, столики, диванчики, ещё дальше – чилаут-зона.

– Хорошо, что дома подзаправились, – заметила Светка. – Тут цены на алкоголь видели? Самое дешевое пиво две сотки.

– Да уж, – кивнула Надя.

Столик они заняли у стены, за широкой колонной. Место удачное: сами в тени, а зал – как на ладони.

– Всё равно надо что-то взять, – озабоченно сказала Неля. – Не будем же за пустым столом сидеть.

Посчитали, скинулись, взяли пиво и бесплатные сухарики.

– Сильно не пяльтесь, но вон за тем столиком классные мужики сидят, – заговорщически сообщила Светка. – Без баб, я за ними почти с самого начала наблюдаю.

Надька и Неля скосили глаза.

– Ну да, ничего такие, – оценила Неля. – Особенно вон тот чёрненький. И вроде приличные на вид, не отморозки какие-нибудь.

– Ой и правда, симпатичные. А брюнетик – вообще отпад, – подтвердила Надька.

Юлька сидела к симпатичным спиной и разворачиваться, чтобы посмотреть, было неловко.

– Решено, – улыбнулась Светка. – Вон тот брюнетик и будет нашим, то есть вашим, объектом.

– Я не против, люблю красавчиков, – охотно приняла вызов Неля.

– Ну и отлично, – у Светки аж глаза от азарта загорелись. – Кто из вас, девочки, первая…

– Подождите! – остановила её Юлька. – Может, мне он не понравится. Я не собираюсь абы с кем знакомиться, а уж тем более абы кого целовать. Я посмотреть должна.

– Ну оглянись да посмотри. Он прямо за тобой сидит.

– Это будет слишком явно. Короче, я сейчас встану, как будто в туалет, и посмотрю. Потом вернусь – скажу.

– Ну, давай, иди, гений конспирации.

Юлька в два глотка допила своё пиво, поднялась и как будто невзначай бросила взгляд назад.

О ком говорили девчонки – поняла сразу. За соседним столом сидели четверо мужчин, и все они, в общем-то, были вполне. Но именно этот брюнет невольно приковывал к себе внимание.

Он и в самом деле красивый, но выделялся вообще-то не этим, а своей разительной непохожестью на окружающих. Даже удивительно, насколько он не вписывался в эту атмосферу, словно очутился здесь по нелепой случайности. Классическая стрижка, правильные черты, осанка аристократа, прямая и в то же время непринуждённая. В неспешных движениях рук сквозила врождённая грация. Такому не в ночном клубе среди разнузданной и полупьяной молодёжи тусить, а вальяжно потягивать какой-нибудь «Контадор» на террасе виллы, созерцая закат. Даже со своими спутниками брюнет практически не общался, лишь изредка кивал или пожимал плечами.

Со скучающим и надменным видом он скользил взглядом по залу, пока не наткнулся на Юльку. На секунду задержался, пронзил ледяной синевой. Она тотчас отвела глаза, неожиданно смутившись. Не по себе стало от пристального холодного взгляда и от того, что так беззастенчиво на него пялилась, словно дурочка деревенская.

Прихватив рюкзачок, она деловито устремилась к выходу. Погуляла минут десять по холлу, вернулась. Пока шла на место, отчего-то напрягалась и показательно не смотрела в сторону брюнета. И что ещё более странно разволновалась вдруг при этом. Поэтому, наверное, сразу согласилась на предложение Светки взять ещё пиво, хотя денег оставалось всего-ничего.

– Ну что? – наклонилась к ней Неля. – Заценила красавчика?

– Ну так, – дёрнула плечом Юлька.

– Ага, ну так, – ухмыльнулась Грекова. – Не чета уж твоему Степнову. Скажи честно, сдрейфила?

– Вот ещё!

– Тогда вперёд?

– Давай, – кивнула Юлька, даже примерно не представляя, как хотя бы подступиться к этому айсбергу.

– А на что спорите-то? – вспомнила Светка.

– На имидж, – не сводя с Юльки насмешливого взгляда, ответила Неля. Затем встала и направилась прямиком к брюнету.

– Угу, на понты, – буркнула Юлька себе под нос.

Внешне Неля, может, и проигрывала бы Юльке. Нос вот у неё длинноват, губы тонкие. Но Неля умела себя подать так, что никто никаких недостатков не замечал. И вообще, она женственная, с широкими округлыми бёдрами, пышной грудью. Юлька же до сих пор на каблуках ходить не научилась.

Юлька пересела на место Нели – хотелось наблюдать, как та будет действовать. Жаль, слов не слышно. Но и по жестам она поняла, что Неля пригласила брюнета потанцевать. Ди-джей как раз объявил белый танец, чем Грекова тотчас воспользовалась. А учитывая, что медленные композиции в клубах обычно звучат две-три от силы за весь вечер, Юльке такой удобный случай вряд ли выпадет.

Ну, ничего, вздохнула она, глядя, как брюнет, тоскливо взглянул на своих друзей и, пусть даже с явной неохотой, но приглашение принял. Решила, не будет удобного случая – воспользуется неудобным.

За танцующей парой внимательно наблюдали все втроём. Неля прижималась к красавчику грудью, шептала что-то на ухо и, чёрт побери, добилась того, что он ей начал отвечать. Надменное лицо на миг озарила лёгкая улыбка.

Юлька злилась на Грекову – изведёт ведь потом насмешками, стерва. Да и сам по себе проигрыш – удар по самолюбию.

Незаметно она опустошила и второй бокал.

Тем временем мелодичные аккорды довольно резко смолкли, перекрытые ритмичными басами и ударниками.

Неля с брюнетом возвращались назад. Брюнет, хоть и подал галантно руку Грековой, однако шёл с таким видом, будто ему, титулованной особе, приходится вот общаться с челядью, но он стойко терпит, хотя его и тянет зажать нос. Зато Неля так и светилась. И на Юльку, ещё издалека, смотрела со снисходительно-ликующим видом. Хотя поцелуя-то не было. Они следили. Так что рано она ликует.

Когда парочка почти поравнялась с их столиком, Юлька, метнув в довольную Грекову злой взгляд, поднялась и встала прямо у красавчика на пути.

Он приостановился, выпустил руку Нели, посмотрел на Юльку недоумённо. А та решительно шагнула к нему, обняла и, приподнявшись на носочки, поцеловала в губы. Мелочиться не стала – поцелуйчики по-пионерски для слабаков. А она уж поцеловала – так поцеловала. Долго, жарко, со всей своей невыплаканной болью и нерастраченной страстью. Всё равно, сказала себе, видит его в первый и последний раз, так что плевать.

Он так и замер на месте, ошеломлённый. Не оттолкнул, но и не отвечал на поцелуй. Только под конец шумно, порывисто выдохнул. И несколько секунд стоял-не двигался после того, как Юлька отстранилась и молча села на место, даже не глядя на него – потому что на поцелуй ушло всё её мужество и весь запал. Затем брюнет вернулся к своей компании.

Неля тоже впала в шок. От снисхождения и победоносного взгляда – ни следа. Пожалуй, только это и радовало. А вообще, хотелось смотаться из клуба как можно скорее. Спор-спором, но чувствовала себя Юлька сейчас по-идиотски. Со стороны вся эта эскапада, наверняка, выглядела нелепо донельзя: какая-то ненормальная набросилась на незнакомого парня с поцелуями, как дура озабоченная. Стыд-позор…

– Это не было знакомство! – возмутилась наконец Неля.

– Так мы и спорили не на знакомство, а на поцелуй, – напомнила Юлька.

– Вообще-то, да, – подтвердили девчонки.

– Ну поздравляю, значит, – Неля скроила деланную улыбку.

Да, это определённо радовало, но не настолько, чтобы перекрыть смущение. Юлька буквально спиной ощущала присутствие брюнета, и это нервировало. Выдохнула лишь тогда, когда он покинул клуб.

Они же вместе с девчонками гуляли до утра. А на следующий день Юлька с удивлением отметила, что её отпустило. Нет, если намеренно думать о Лёше, это ещё расстраивало, но тоски, острой, несмолкаемой, уже не было. В груди больше не давило мучительно. И навязчивые мысли о нём больше её не одолевали.

Маме всё же пришлось признаться. Точнее, мама всё узнала сама, и Юльке ничего не оставалось, как подтвердить.

Вообще, Юлька не хотела ехать на лето к родителям, хотела остаться в городе, подыскать себе кое-какую подработку и жильё. После случая в клубе отношения с Нелей Грековой снова обострились, и их совместное существование грозило вылиться во что-то посерьёзнее обычных словесных пикировок.

Мать тоже не церемонилась. Ладно, крыла Лёшу на чём свет стоит. Но и Юльку она называла «порченным товаром», на который нормальный мужчина теперь не позарится.

– Весь посёлок знает, что он тебя вышвырнул вон, – ругалась мать. – Попользовал и бросил, как ненужную вещь.

– Мама, – злилась Юлька, – твои взгляды уже сто лет как устарели. Никто на это теперь даже не смотрит.

– Не смотрит, говоришь? То-то на рынке косточки тебе мусолят.

– Да пофиг. Нечем им заняться, вот и чешут языками.

– На всё ей пофиг, – восклицала мать. – На честь пофиг, на гордость, на достоинство. Позорище!

Юлька узнала, что мама и к Лёшиной матери ходила, грозилась, что за «позор» всех их прижучит. Вот уж где стыд!

Юрка, брат, тоже собирался взгреть Лёшу, как только тот приедет. Но Лёша не приехал.

Последние две недели августа пролетели как один день. Зря мама переживала, что Юлька будет от безделья маяться. Безделье порой бывает очень даже в радость. Она вот гуляла дни напролёт. С Лёшей ведь и города толком не видела. А ещё отважилась наконец остричь волосы – только за одно это мать бы её распяла. Впрочем, это ещё предстоит. Притом Юлька не просто избавилась от длинных кос, а сделала себе совершенно неформальную стрижку shag, и теперь чёрные вихры торчали во все стороны, но ей нравилось.

Насчёт Лёши мать, кстати, тоже напрасно беспокоилась. Юлька о нём вспоминала нечасто и уж точно не рвалась встречаться.

И вообще, хорошо, что она приехала пораньше. Сумела получить место в новом, секционном общежитии, а это удача. Оно ведь почти малосемейка: две комнаты на секцию, отдельный душ, отдельная кухня, ещё и балкон, а оплата за всё это счастье – сущие гроши. Туда желающих обычно – очередь, и половина остаётся с носом. А тут так подфартило.

Единственный минус – комендант. Роза Викторовна. Злобная, крикливая тётка, которая с одинаковым энтузиазмом шпыняла и студентов, и аспирантов, и вахтёров, и гостей. И все терпели. Правда, у Юльки эта Роза Викторовна особого трепета не вызвала после маминой-то школы.

Принимая у неё направление, Роза ощупала её цепким взглядом, затем деловито перечислила:

– Попойки в комнате не устраивать. Пьяной в общежитии не появляться. Музыку громко не слушать. Парней на ночь не оставлять. За госимущество отвечаешь лично. За любое нарушение – сразу выселяю без разговоров. Общежитие закрывается в двенадцать, придёшь позже хоть на минуту – останешься ночевать на улице. Ясно?

– Ясно, – буркнула Юлька, мысленно приказывая себе просто смолчать. Не огрызаться, не спорить, не возмущаться – смолчать, прикусив язык.

Не то чтобы она собиралась пьянствовать или портить госимущество, но эти рамки, запреты, ограничения всегда внушали желание поступить вопреки. Не назло кому-то, не ради эпатажа, а чтобы не чувствовать, что на твою личную свободу посягнули. Но с этими порывами она научилась справляться, а вот тон этой Розы, безапелляционный и пренебрежительный, так и провоцировал ответить в подобном духе, даже нагрубить, чтобы лицо её вытянулось… ну а там хоть потоп. Но эти несколько секунд удовольствия, с сожалением понимала Юлька, наверняка аукнулись бы ей немедленным выселением. Так что она молча взяла ключ и потащилась с сумками на второй этаж искать комнату №25.

Первые дни Юлька наслаждалась одиночеством. Соседка приехала буквально в последний день лета. Ввалилась в начале восьмого с многочисленными сумками. Ни тебе здрасьте, ни познакомиться. Топала, шелестела пакетами, хлопала дверцами шкафа, мешала спать. На Юльку, когда та недовольная и заспанная встала с кровати, посмотрела, как на вторженца, затем соизволила:

– Инна.

Юлька тоже представилась.

– Ты на каком курсе?

– На втором.

– А я на третьем, – сообщила важно, будто год разницы наделял её особой значимостью.

Месяц назад

Вообще, Лариса была права – идти на мальчишник не хотелось. Не любил он такие развлечения. Концерты в органном зале или филармонии, выставки, хорошая книга, какое-нибудь артхаусное кино, на худой конец, ужин в тихом ресторане на двоих – другое дело. А ночной клуб – ну никак не вписывался ни в круг его интересов, ни в зону комфорта.

Но друг звал, просил – как не пойти? Опять же, традиция…

С Валерой Чижовым они вместе учились в университете, затем – разминулись. Анварес поступил в аспирантуру, блестяще защитил кандидатский минимум. Валера пригрелся в департаменте образования, пока простым специалистом, но с перспективами. Двух других приятелей Валеры Анварес видел впервые. Один оказался коллегой Чижова, второй – бывшим одноклассником. Вот этот одноклассник раздражал безмерно буквально с первых минут, хотя Анварес умело скрывал эмоции. Но настроение портилось, оставалось только недоумевать, что общего могло быть у Валеры с этим типом, который не умолкая брюзжал:

– Извини, Чиж, но это не мальчишник, а унылая херня какая-то. Кроме бухла и хавчика ни хрена нет. Где тёлки? Где стриптиз? Здесь же есть приват-румы, давайте туда шлюх подгоним, повеселимся нормально.

– Нет, прости, брат, я слово Оле своей дал, что мы просто посидим без вот этого всего.

– Капец! – возмущался одноклассник. – Не успел жениться, а уже под каблуком. Пацаны, ну вы хоть поддержите…

Анварес и коллега не поддержали. Однако в одном этот тип был прав – вечер получился скучным. Музыка долбила по перепонкам, кругом сновал народ: распущенные девицы, обдолбанные парни. От этого всего воротило. Ещё и потраченного времени безумно жаль.

Когда его пригласила девушка на танец, сначала хотел отказаться. И желания танцевать не было, и вообще он не любил, когда девушки проявляли в таких делах инициативу. Оставлял это право за мужчинами. Притом прекрасно понимал, что это стало почти нормой и он со своими взглядами безнадёжно устарел, но поделать ничего не мог. Такие девушки неизменно вызывали в нём отторжение, если не сказать хуже. Может, сказывалось воспитание – в его семействе этике и манерам всегда уделялось повышенное внимание, хотя лет семь-восемь назад, будучи подростком, он сам ненавидел все эти реверансы. Может, выработался такой рефлекс из-за некоторых студенток, которые ради зачёта шли на низкопробный флирт.

Приглашение он всё же принял. Потому что одноклассник Чижова, заметив его замешательство, сразу же стал цепляться к девушке:

– Давай лучше я тебя потанцую, красотка.

А потом думал – может, зря? Девушка щебетала в ухо, льнула к нему, явно намеренно тёрлась грудью – очевидно, ей хотелось того, что одноклассник Чижова с радостью ей предложил бы, а вот Анварес – увы.

– Я – Неля, – сообщила девушка. – А вас как зовут?

Ну не всё ли равно? Однако воспитание не позволяло сказать то, что на уме, поэтому представился:

– Александр.

– Красивое имя, моё самое любимое из мужских.

Он из вежливости изобразил улыбку.

– … оно означает защитник, герой.

Танец, наконец, закончился, он проводил девушку до столика.

Вдруг перед ним возникла девчонка. Выскочила, как чёрт из табакерки, встала и стоит, ни влево, ни вправо отойти явно не собирается. И смотрит в упор с таким выражением, что ему не по себе стало.

Анварес хотел, было, спросить: «Что-то не так?», как девчонка подалась к нему и неожиданно впилась в губы. Не отпрянул он лишь потому, что опешил, замер в немом шоке. А затем ощутил щекотание ресниц на скуле – видимо, закрыла глаза; прикосновение её пальцев на затылке – от этой малости вдоль позвоночника побежали мурашки и дыхание перехватило. Губы же её, несмотря на порывистость и пылкость, показались очень мягкими и нежными, отчего поцелуй получился не грубым, а настолько чувственным, что внутри сладко ёкнуло. А потом девчонка просто прервала поцелуй и без всяких объяснений плюхнулась на ближайший диванчик.

Анварес несколько секунд стоял столбом, пытаясь осмыслить произошедшее, ну и выровнять дыхание.

Одноклассник Валеры гнусно заулюлюкал, когда Анварес вернулся на место.

– И хрена ли ты здесь забыл? – прицепился. – На тебя тёлки сами вешаются, действуй, капитан! Что? Я б на твоём месте ей прям сразу вдул. Нет, обеим. Тройничок бы такой организовал… О, а может, квартетом замутим?

Вообще, Анварес умел смотреть так, что все как-то сразу понимали, что надо немедленно от него отстать. А этот оказался непробиваемым.

– Да чё ты, Саня, межуешься? Тёлки, гляди, норм, молоденькие и уже готовы.

– Мне это неинтересно, – холодно отозвался Анварес, прикидывая, что ещё десять минут потерпит и отчалит домой.

– Тёлки и неинтересно? – не поверил одноклассник. – Как это возможно? Э-э, а ты случаем не педик?

Анварес поднялся из-за стола, взглянул сверху вниз, будто ледяной водой окатил, даже этого наконец проняло.

– Не, если что, ты извиняй, – забубнил одноклассник.

– Саня, ты куда? – всполошился жених. – Уже уходишь, что ли? Из-за него…?

– Нет, просто уже прошло десять минут.

– Каких десять минут? – не понял тот.

Анварес объяснять не стал, попрощался с Чижовым и его коллегой и направился к выходу. По пути не удержался – бросил украдкой взгляд в сторону той девчонки. Она на него не смотрела. Странная… Что вообще всё это значило?

Лариса была довольна оттого, что он вернулся так рано. Вообще-то, они жили порознь. У неё имелась собственная квартирка в Академгородке, но сейчас она затеяла ремонт, запустила к себе бригаду таджиков и поэтому перебралась на время к Анваресу.

Если откровенно, то общество Ларисы стало тяготить его уже на следующий день после её переезда, несмотря на то, что отношения их длились третий год и связывала их не только постель, но и полное взаимопонимание. Они любили одни и те же направления в искусстве, слушали одну и ту же музыку, смотрели одни и те же фильмы. Они даже не ссорились толком ни разу. Иногда, ещё поначалу, Лариса, бывало, обижалась на его, как ей казалось, равнодушие, но ненадолго и не всерьёз. А потом привыкла, что вот он такой, какой есть, и эмоции не слишком часто демонстрирует.

Встречались они практически каждый день – Лариса преподавала страноведение в том же вузе, что и он, – но времени проводили вдвоём не так уж много. Посещали выставки, театры, изредка оставались друг у друга на ночь. Чаще он у неё, потому что с трудом терпел вторжение в личное пространство. Впрочем, на чужой территории он тоже чувствовал себя не в своей тарелке, так что с утра пораньше мчался домой. Таких нечастных встреч ему хватало за глаза.

И вот теперь она с утра до вечера ходит по его дому, берёт его вещи, нарушает привычный покой. Это действовало на нервы. И если раньше он хоть сексом утешался, который сейчас всегда «под рукой», то последнее время и на секс не тянуло.

– Ну? Как всё прошло? Что было? – спросила Лариса, наблюдая, как Анварес переодевается в домашнее. Вот это тоже раздражало – ну никакой приватности.

– Ничего особенного, – скупо ответил он.

– Стриптизёрши были?

– Нет.

– Какой-то у вас целомудренный мальчишник получился, – развеселилась Лариса.

Ночью уже, когда легли спать, она робко обняла его, придвинулась близко. Не встретив недовольства, осмелела. Прижалась тесно, поцеловала в плечо, в скулу, затем в губы. Он ответил на поцелуй вяло, просто чтобы не обижать, гадая при этом, почему так получается – хороший, родной человек раздражает его одним своим присутствием так, что невольно дни считаешь, когда там у неё уже ремонт закончится. Но это ладно. Это старая холостяцкая привычка – с девятнадцати лет живёт один. Гораздо больше его озадачивало, куда делось влечение. Нормально же всё было. А теперь те редкие разы, когда они занимались любовью, напоминали марафонский забег с утомительно длинными прелюдиями, который притом не всегда заканчивался развязкой. Чёрт-те что творилось. А ведь ему всего двадцать шесть. Это, конечно, не семнадцать, но всё же…

Вот и сейчас он прислушивался к себе, к откровенным ласкам Ларисы, оглаживал её, мял. И вдруг ни с того ни с сего в памяти всплыла девчонка из клуба, поцелуй её неожиданный, такой отчаянный и жаркий… И мысли эти бесконтрольно вызвали ощущения, яркие и внезапные, как вспышка.

И в ту же секунду он завёлся до предела. Подмял под себя Ларису, накинулся с пылом, чего и в самом начале их отношений не случалось. Ощущения эти нарастали, становились острее, ярче – хотя куда уж ещё, казалось бы, – и, в конце концов, разорвались оглушительным оргазмом. Лариса тяжело и шумно дышала в плечо, потом протянула:

– Это было о-о-о! Никак в тебе горячая испанская кровь наконец взыграла?

Анварес не ответил. Да и что тут скажешь? Он лежал на спине, прикрыв глаза рукой, и сам недоумевал: что это сейчас было? Ещё можно понять, если бы та девчонка ему понравилась, но ведь нет. Она, конечно, ошарашила, но, вообще, такие наоборот его отталкивали. Вызывали полное неприятие и даже брезгливость. Так что реакция собственного организма его сильно обескуражила.

– Кто первый в душ? – ворковала довольная Лариса.

Лариса прожила у него почти до конца лета. И, в общем-то, время прошло неплохо. Анварес более или менее свыкся с её постоянным присутствием.

К тому же август провели, в основном, в разъездах.

Сначала навестили его родителей – Лариса, конечно же, завоевала их симпатию. Точнее, покорила мать. Ну ещё бы – начитанная, интеллигентная, добрая, внешне приятная.

«Совсем такая, какой я была в молодости», – вздыхала с ностальгической улыбкой мама.

Отец же Ларису просто принял. Вот уж в отце пресловутая испанская кровь, разбавленная славянской лишь наполовину, проявлялась буквально во всём: во внешности, взглядах, темпераменте.

Он был чрезвычайно обходителен с подругой сына, сверкал круглыми чёрными глазами, широко улыбался и источал цветистые комплименты, однако наедине изрёк:

– Жена ведь не только интересный собеседник. Её надо любить и желать, а ты смотришь на свою Ларису, заметил, ну… как на солонку.

Анварес безразлично повёл плечом. Жениться в обозримом будущем он всё равно не собирался. И если бы Лариса так уж сильно не упрашивала его – к родителям её даже и не привёз бы. Так что особого значения этому знакомству он не придавал. А категориями «любовь» и «желание» вообще никогда не мыслил.

Любовь совершенно не вписывалась в картину его жизненных представлений. Ну а желание – так это вообще нечто на уровне первобытных инстинктов. Разве человек с интеллектом может идти на поводу желания – считай, похоти? Конечно, нет!

Однако спорить с отцом не стал – какой смысл переливать из пустого в порожнее? Всё равно его не переспоришь.

В этом году Анваресу традиционно дали второй курс «журналистов» и «иностранцев». Правда, навязали ещё в придачу спецкурсы у четвёртого.

Но это пережить можно – спецкурсы факультативны и посещают их, в основном, увлечённые студенты, ну или хотя бы не откровенные лентяи и идиоты. А вообще, он любил работать именно со вторым курсом.

Они уже не так бестолковы и пугливы, как первокурсники, но и не успели заматереть, как студенты с четвёртого-пятого. Во всяком случае, непристойные намёки во время сессии от второкурсниц он никогда не получал, а вот от старшекурсниц – сколько угодно. Это его давно не смущало, но каждый раз вызывало чувство глубокого омерзения.

Первой парой была лекция у «журналистов» – с ними обычно интереснее, чем с «иностранцами», хотя и сложнее. Среди «журналистов» – больше парней, тогда как на факультете иностранных языков – по большей части, девушки. Последние добросовестно учат от и до, но не желают углубляться, никогда не спорят, не выдвигают альтернативных мнений. Если и задают какие-то вопросы, то не в тему – о личной жизни самого Анвареса, например.

Парни же – не все, конечно, но на каждом курсе обязательно находится пытливый ум, а то и не один, – интересуются именно предметом, и им мало того, что он успевает дать на лекции. Они спорят, рассуждают, докапываются до сути. Ну и подловить его пытаются, выцепив где-нибудь в сети противоречивый факт – такие «язвы» всегда доставляли ему странное удовольствие. С ними он испытывал азарт. Ну а с «иностранцами» – правильнее будет сказать с «иностранками» – такого драйва не бывало никогда. С ними пресно.

Вот и нынешние второкурсницы полностью оправдали все его ожидания. Едва он закончил вступительное слово, едва поинтересовался, есть ли какие-нибудь вопросы, как началось:

– А вы женат?

– А сколько вам лет?

– А вы правда испанец?

Он уже и не раздражался особо, потому что четвёртый год одно и то же – привык. Но сразу становилось тоскливо.

– Не женат, двадцать шесть, лишь отчасти, – невозмутимо ответил он. – А по предмету есть вопросы?

– Не женат – и не собираетесь? А почему? А отчасти – это как? – игриво спрашивали девушки.

Анварес поморщился. Они слышали только то, что хотели слышать. Жгло язык съязвить, но он приказал себе хотя бы на первой лекции быть терпеливым и снисходительным.

– Не собираюсь. Без комментариев. Что обозначает слово «отчасти», предлагаю погуглить после пары.

– А это ваша настоящая фамилия?

Что-то новенькое!

– Разумеется, – ответил удивлённо.

– Понятно. У вас, наверное, отец – испанец? – никак не унимались девушки.

Анварес устало вздохнул.

– У меня дед испанец из «детей гражданской войны». Осел в России после эвакуации, женился на русской. Ну и так далее. А сейчас перейдём к…

Дверь распахнулась, и в аудиторию зашла припозднившаяся студентка.

Вот уж чего он совсем на дух не переносил, помимо глупости и лени, так это опозданий.

Анварес и сам был пунктуален, являлся минута в минуту, ни раньше, ни позже, и студентов предупреждал сразу, что опоздавшие могут гулять дальше и на его пары даже не соваться – выставит вон.

Однако эту девицу он решил не выпроваживать, сделать скидку на первый день. Хотя стоило, как минимум, донести до неё, что подобное разгильдяйство сходит ей с рук в первый и последний раз. Он уж развернулся к ней, приготовившись выдать жёсткую отповедь, открыл, было, рот, да так и замер...

В первую же секунду, как только девушка вошла, ему сразу подумалось, что где-то он её видел.

А во вторую – вспомнил, где и при каких обстоятельствах. Вспомнил, и то, что после того мальчишника, два или три дня не выходил из головы её поцелуй, вызывая в организме странные реакции. Вот и сейчас с недовольством ощутил, как тепло прихлынуло к щекам.

Что ж, стоило признать – этой разнузданной девчонке удалось шокировать его уже дважды.

Правда, она тоже таращилась на него ошарашенно. Видимо, и сама была не готова к такому сюрпризу.

С трудом преодолев потрясение, Анварес кивнул, мол, проходите. Про тираду по поводу опоздания забылось начисто.

Её присутствие странным образом нервировало настолько, что он избегал лишний раз смотреть в ту сторону, куда она уселась. Хорошо хоть додумалась пройти в конец аудитории, а не села под носом.

Впрочем, постепенно он увлёкся – так всегда бывало, когда он рассказывал интересную ему тему. Увлёкся и перестал её замечать. Лишь звонок вернул его на землю. Окинул взглядом аудиторию – студенты сидели, не шелохнувшись, внимали его словам с приоткрытыми ртами, даже те, что на «галёрке». Он дал задание на ближайший семинар и отпустил их на все четыре стороны.

Когда она проходила мимо, старательно не глядя на него, Анварес, неожиданно для самого себя, вдруг обратился к ней.

– Представьтесь, пожалуйста, и назовите группу.

Она приостановилась, слегка замешкалась, потом произнесла:

– Аксёнова Юля, двести пятая группа.

Сам не понял, зачем спросил сейчас её имя. Зачем оно ему вообще? Через два дня будет семинар – и так узнает. Ни у кого никогда на лекциях не спрашивал, запоминал всех по семинарам. Сейчас вырвалось как-то само. В принципе, ничего такого. Это вполне в порядке вещей. Но ни к селу ни к городу взыграла вдруг какая-то идиотская щепетильность, даже нет, не щепетильность, а мнительность – вдруг она решит, что спросил он именно её, её одну, из-за того случая в клубе? А это ведь не так! Или немного так?

Она выжидающе на него смотрела.

Анваресу вдруг сделалось душно. Но с ответом он, к счастью, нашёлся почти сразу, выдав спокойно и холодно, даже резковато:

– В следующий раз, госпожа Аксёнова, прошу являться без опозданий. В противном случае, я попросту попрошу вас выйти вон.

Она метнула в него злой взгляд исподлобья и вышла, не попрощавшись.

Он выдохнул. А чего она ожидала? Что та бесстыдная выходка в клубе даст ей право заявляться на пару, когда захочется? Тогда её ждёт глубокое разочарование.

Анварес отвёл ещё лекцию у второго потока, а эта Аксёнова никак не шла из головы.

Не в ней дело, говорил он себе. Не потому что она его зацепила или что-то там ещё. Цеплять-то, строго говоря, там и нечем. Обычная смазливая и глупая малолетка, шныряющая по клубам в поисках известно каких приключений. Такие по умолчанию не могут вызвать у него интереса. Просто сама ситуация из ряда вон. Неожиданность плюс нестандартность – вот в чём дело. Себя он убедил, но всё равно продолжал думать.

А в ней что-то изменилось, отметил он про себя. Причёска, потом сообразил. Волосы были вроде по пояс, ну а теперь… теперь просто караул, теперь – лохматое нечто. И ведь наверняка эта девица думает, что так красиво. Анваресу такие вот новомодные эпатажные веяния казались попросту вульгарными. Примитивный способ хоть как-то выделиться, если больше выделяться нечем.

И всё же это недоразумение никак не забывалось, и это раздражало. Бесило даже.

К пятничному семинару какого-то чёрта готовился с особым тщанием: продумал вводную, скомпоновал все интересные факты, которые знал по теме, чтобы ничего не забыть, полвечера рылся в источниках – боялся допустить неточность.

А ведь обычно по полной выкладывался лишь на лекциях, а на семинарах, считал, студенты должны лезть из кожи вон, а он – всего лишь оценивать их старания.

Но тут сам для себя оправдал собственное рвение тем, что семинар – первый в году. Не беда, если он пройдёт в ином формате.

Проверять и оценивать он ещё успеет, а подстегнуть заинтересованность в своём предмете лишним не будет.

Семинар по зарубежной литературе у двести пятой группы стоял по расписанию первой парой.

В этот раз Анварес пришёл даже чуть пораньше, нарушив привычку впускать студентов в аудиторию непосредственно перед звонком.

Аксёнова на пару не явилась. Вот так просто не пришла и всё.

Да и плевать, говорил себе. Это же ей учиться, это же ей потом как-то сдавать его предмет надо будет. А ему-то что?

Но она не пришла, а его вдруг взяла непонятная досада и злость. И даже восторги её одногруппниц вызывали лёгкое раздражение.

– Александр Дмитриевич, – щебетали девушки, – вы так интересно рассказываете!

– Ваш предмет самый любимый!

Анварес отмалчивался, безучастно ожидая, пока все покинут аудиторию.

– Как всегда у тебя среди девочек фурор, – усмехнулась Лариса, стоя в дверях. – И как ты держишься? Столько соблазнов. А вот интересно, ты бы так же держался, не будь у нас внутреннего запрета вступать в отношения со студентами, или в самом деле тебе на них плевать?

– Перестань, – одёрнул он её.

С таким настроением не до шуток, тем более такого пошиба.

– Извини, – тотчас перестроилась Лариса. – Слушай, меня бывшая одногруппница пригласила посидеть в кафе. Она будет со своим мужем. А мне одной идти не хочется.

– Ну так не ходи, – пожал он плечами.

– Саш, мне бы хотелось, чтобы ты пошёл со мной. Они очень интересные люди. И потом, что ещё делать в субботу? Разве у тебя назавтра есть какие-то планы?

Первым порывом было отказаться. Но затем подумал – ведь действительно планов нет, а дурное настроение надо как-то исправлять.

– Хорошо, – кивнул.

– Вот и отлично.

Юлька готова была сквозь землю провалиться. Конечно же, он её сразу узнал и сразу вспомнил. Лицо у него так и вытянулось.

Да и на что она надеялась? Наверняка ведь не каждый день незнакомая дура кидается на него с поцелуями.

Фу, даже вспоминать тошно. Ей и тогда-то не по себе было, но утешалась хотя бы тем, что видит его в первый и в последний раз. А оказывается, далеко не в последний.

Всю пару она прятала глаза и толком его не слушала. Хотелось скорее сбежать отсюда вон. И желательно никогда с ним не встречаться, но это, увы, невозможно. Зарубежная литература у них будет, судя по расписанию, дважды в неделю. И если на лекции ещё можно затеряться в толпе, то на семинарах придётся сидеть у него практически под носом.

Едва закончилась пара, Юлька устремилась к двери, но он её зачем-то остановил.

Зачем? Что ему от неё надо? Неужто сейчас тот случай припомнит? Она же сразу умрёт от стыда!

Юлька сглотнула, вдохнула поглубже и, старательно скрывая смущение, подошла. Даже смогла посмотреть ему прямо в глаза, синие, ледяные, колючие.

Нет, про тот случай он, к счастью, не заикнулся, зато пообещал выгнать вон за опоздание. Это почему-то показалось ей ужасно обидным и даже унизительным. Ещё и это его «госпожа Аксёнова» прозвучало как насмешка. Она вылетела пулей. Мерзкий, заносчивый тип!

Пятничный семинар она и вовсе прогуляла. Не нарочно, просто перед занятиями у входа в институт её подловил Лёша. Требовал вернуть ему какую-то книгу, которую Юлька, очевидно, прихватила заодно со своими вещами, и которая ему нужна позарез. Еле от него отбилась, но на первую пару опоздала. Поднялась, покрутилась возле аудитории, но зайти не решилась. Вдруг он действительно выставит её вон? Такого позора она не потерпит.

Ну и вообще, видеть его лишний раз не хотелось. Ещё больше не хотелось привлекать внимание.

И так на каждой перемене от одногруппниц только и слышно: «Анварес! Анварес!». Тошно…

Гадали дурочки, есть ли у него кто. С увлечением обсуждали, на какой машине ездит, как одевается, искали его в соцсетях и сокрушались, что там этого хлыща не обнаружили.

Юльку всё это бесило неимоверно. Но если бы кто-нибудь спросил, почему это так её раздражает, она и сама не смогла бы ответить.

После семинара одногруппницы и вовсе явились на английский, словно наглотались все вместе веселящего газа. Изольда, правда, мигом их пыл охладила. Но перед парой они охали и вздыхали с блаженными улыбками, вспоминая, как он посмотрел да что сказал. Фу!

Юлька не выдержала, фыркнула:

– Ой да ничего в нём особенного нет. Строит из себя много, будто он не какой-то там обычный препод, а принц голубых кровей. Смешно даже.

Девчонки тотчас на неё накинулись.

– Да много ты понимаешь! Он классный! Зрение проверь. А как говорит – так вообще заслушаешься.

Люба Золотарёва прищурилась:

– Если он такой обыкновенный, что ж ты на первой лекции как столб встала, когда его увидела? Так на него пялилась, аж рот открыла.

– Это тебе, Золотарёва, зрение надо проверить, – вспыхнула Юлька, пожалев, что вообще ввязалась в этот дурацкий спор, – если умудряешься видеть то, чего не было.

– Ну да, ну да, – хмыкнула Люба с самым многозначительным видом. – К твоему сведению, Александр Дмитриевич сказал, что за пропуски семинаров без уважительной причины зачёт не поставит. Просил тебе передать лично.

Юлька почувствовала, как пламенеют щёки. Вот ещё краснеть не хватало!

– Спасибо, ты такая заботливая, прямо на слезу от умиления пробивает, – полыхая смущением и ещё больше злостью, процедила Юлька.

Чёртова Золотарёва, чёртов Анварес, чёртова Нелька Грекова со своим дурацким спором!

За минувшую неделю Юлька с соседкой по комнате не обмолвилась ни словом. Инна демонстративно дулась. Ну а Юльке, по большому счёту, было плевать на её обиды. Она с ней и сама не разговаривала, не хотелось – не о чем и неинтересно.

Во второй комнате их секции жила семейная пара, Оля и Егор – оба студенты пятого курса. Егор держался вполне приветливо, улыбался, подмигивал. Лучше бы, конечно, не подмигивал, но пусть уж так, потому что с Олей, например, и вовсе не заладилось.

Юлька жарила яичницу на общей кухне, когда к ней подскочила Оля.

– Это, блин, как называется?! Это наша конфорка! Вот эти две ваши, а эти две наши.

Юлька посмотрела на неё, как на ненормальную.

– Что за бред? Ты купила полплиты? Потому что моё – это значит мною куплено.

– Не строй из себя дуру. Мы всё тут поделили…

– Я ни с кем ничего не делила. Кухня общая, плита общая, до свидания.

Оля бы ругалась и дальше, но на шум вышел Егор и увёл жену. Из комнаты потом доносилось:

– Какого хрена ты вписался за эту сучку наглую? Сегодня она нашей плитой пользуется, завтра будет есть из нашей посуды нашу еду. Ну а чо? Общежитие же!

Егор что-то бубнил в ответ, пытаясь утихомирить Олю.

А через несколько дней Юлька с ней снова сцепилась. И опять же полем боя стала кухня.

Накануне Юлька ездила на выходные к тёте в Радищево, по настоянию матери. Ночевала у неё и вернулась лишь в воскресенье ближе к вечеру. Тётя нагрузила ей с собой полный рюкзак всякой снеди. Юлька принялась распихивать свёртки в маленький допотопный холодильник и тут обратила внимание, что куда-то исчезла едва начатая палка докторской. Вообще, дома Юлька питалась как попало. Чипсы, сухарики, печенье – основной её рацион. Максимум – могла приготовить на скорую руку яичницу или соорудить бутерброд. А тут колбаса исчезла…

Она огляделась и обнаружила пропажу на подоконнике. Судя по запашку, докторская пролежала там все выходные.

На кухню вплыла Оля с двумя пустыми кружками. Поставила их в мойку.

– Ты похозяйничала? – спросила её Юлька, кивнув на подоконник.

– Нечего совать свой хавчик на нашу полку. В следующий раз вообще выброшу в мусорку.

Юлька сжала губы так, что желваки заходили. Решительно распахнула холодильник, выхватила оттуда посудину с каким-то варевом.

– Ты совсем уже?! – взвизгнула Оля. –А ну поставила на место!

Но Юлька рванула прямиком в туалет, Оля семенила следом, цеплялась за руки, материлась.

– Только попробуй, и я тебя…

Юлька даже не дослушала – не колеблясь, вытряхнула всё в унитаз и смыла. Затем сунула Оле пустую чашку в руки.

– Ну всё, сука, тебе конец, – пообещала Оля, зло прищурившись.

– Сейчас в обморок от страха грохнусь.

Тем не менее Юлька выяснила чуть позже у Егора – Инна по-прежнему хранила гробовое молчание, – какие чьи полки, конфорки, чашки-ложки. И всё переставила-переложила. Даже извинилась перед ним.

– Ты прости, Егор. Если б твоя жена нормально мне всё объяснила, я бы не стала…

– Да забей, – подмигнул он привычно и ушёл к себе, насвистывая.

Следующие две недели Юлька ходила в институт, как бог на душу положит.

На первом курсе тоже был такой период, весной, когда ей занятия стали вдруг до лампочки. Тогда дома, с Лёшей творилось чёрт-те что, и думать о серьёзном она попросту не могла. Ну а сейчас она даже не старалась хоть как-то оправдать своё наплевательское отношение.

Вновь на неё навалилась хандра. Причём случилось это в одночасье и, что самое странное, без всяких видимых причин.

Она болталась по торговому центру и в одном из павильонов за стеклянной стеной увидела вдруг Анвареса. Он был не один, а с какой-то женщиной, худой, невысокой, в очках. Пепельные волосы собраны в тонкий хвостик. Юбка ниже колена, свитер с глухим воротом, туфли на платформе. Типичный синий чулок. А ещё она, по мнению Юльки, совсем «не шла» ему.

Он, конечно, тоже, похоже, ещё тот книжный червь, но в нём чувствовался стиль, чувствовалась порода, что ли. Эдакий потомственный дворянин с соответствующими замашками. Хотя нет, он же вроде как испанец. Ну, значит, гранд с самомнением до небес.

А она… мышка, серенькая мышка, неинтересная и невзрачная.

Юлька, не отдавая себе отчёта, остановилась в нескольких шагах от павильона, напряжённо наблюдая за парочкой.

«Мышка» примеряла шёлковые шарфики, крутилась, перед зеркалом, перед ним, а «гранд» смотрел на неё со скучающим видом.

А потом вдруг поднял глаза и посмотрел прямо на Юльку, совершенно целенаправленно, будто почувствовал.

Сердце испуганно дёрнулось, точно её застали врасплох за чем-то нехорошим. Она поспешно отвернулась и припустила прочь, ругая себя за глупость.

Какого чёрта она на него так таращилась? Вдруг подумает, что она следила за ним, а не случайно встретила?

Да и сбегать было глупо – лучше бы приветственно кивнула. А так… глупо, глупо. Она поморщилась. И главное, сама не поняла, что на неё нашло. Почему так рванула оттуда, да и вообще зачем за ними наблюдала.

Спустя время стыд немного утих, однако навалилось вдруг ощущение острого одиночества и тоски. Как будто чего-то до боли не хватало, чего-то жизненно важного, но вот чего именно – не понять. Это ощущение давило и угнетало, вызывая резкие перепады настроения. То её всё бесило – могла взвиться на малейший пустяк; зло язвила и огрызалась; дерзила даже Изольде в те редкие дни, когда всё же появлялась на парах. А то наоборот впадала в беспросветную апатию и тогда могла часами валяться на кровати, слушая в наушниках какую-нибудь психоделику.

Такая ерунда творилась с ней впервые. Тогда, с Лёшей, ей тоже было плохо, но то «плохо» хотя бы казалось понятным и объяснимым. Она знала, чего хочет и как-то старалась выкарабкаться. А теперь в голове полная каша, а в душе – смятение.

И чувство одиночества не смолкало. Грызло, словно недуг, словно затянувшаяся простуда, грозящая перерасти в хроническую болезнь.

Юлька даже ездила к девчонкам в Первомайский, хотя зарекалась. Просто терпеть это ощущение одиночества и ненужности сил уже не хватало.

Однако настроение в тот день было злое, зря приехала. Как только сообщила им, что тот парень из клуба теперь её препод, девчонок как прорвало.

Сначала никак поверить не могли, а потом вопросами идиотскими засыпали. А Юльке думать о нём, говорить о нём было уже невмоготу. В итоге – психанула из-за какой-то глупой Нелькиной шутки и умчалась в сердцах.

Инна тоже по-своему нагнетала. Вообще-то она неожиданно подобрела и даже предприняла несколько неловких попыток помириться. Юлька бы откликнулась – она вообще-то совсем не злопамятна, как все вспыльчивые, и ценила вот такие первые шаги, потому что по себе знала, как нелегко они даются. Но хандра засосала, как болото, и лишнее вторжение в личное пространство она воспринимала в штыки.

Раздражало ещё и то, что у Инны, у этой со всех сторон правильной зануды, тоже появился кавалер. Такой себе, не очень, Юлька бы на него и не взглянула. Долговязый, тощий с прямым пробором, как у попа, и, главное, ещё более занудный. От их нечаянно услышанного разговора стало тоскливее, чем на лекциях по политологии, на которых половину потока неизменно клонило в сон.

Но не в этом суть, а в том, что у всех кто-то есть. Все с кем-то, а она – одна.

Летом это её не тяготило, а сейчас изрядно добавляло мрачных тонов к разгулявшейся депрессии. Была даже мысль с кем-нибудь замутить, просто чтоб развеяться. Однако и знакомиться тоже не тянуло.

Весь четверг кто-то упорно названивал, но Юлька тоже упорная – не отвечала. Вызовы с незнакомых номеров она и в лучшие-то времена не часто принимала. Однако в пятницу, буквально с половины восьмого телефон вновь стал надрываться. Спросонья, не разлепляя глаз, Юлька взяла трубку. И это оказалась староста группы, Любка Золотарёва.

– Аксёнова, ну наконец-то! До тебе не дозвонишься. Ты там как вообще? Жива-здорова?

– Тебе чего? – буркнула Юлька, жалея, что забыла отключить звук.

– Ничего. Тебя в деканат вызвали. Сегодня в двенадцать тридцать должна явиться. Если болела, бери справку…

Юлька отключилась. Она и правда ведь болела, и до сих пор болеет. Не телом, а душой. Ей же плохо, значит – больна. Но в деканате этого не скажешь. И не пойти нельзя.

Роман Викторович Волобуев, декан, известный самодур. Не явишься – воспримет как личное оскорбление и всё сделает, чтобы вышвырнуть.

У деканата подпирали стенку ещё два лоботряса с одинаково тоскливыми лицами. Тоже, видать, отличились.

Волобуева побаивались у них и безгрешные. Те, кто у него учились, шли на его пары, как на Голгофу. А уж те, кого он вызывал к себе на ковёр за провинность, больше напоминали мучеников накануне казни. А всё потому что выволочки он делал такие, что и заикой можно остаться. А если уж совсем не в духе, мог подать ректору на отчисление несчастного.

Вот все и тряслись, гадая, в каком декан настроении. И если бы не спасительная хандра, Юльку тоже потряхивало бы.

Парней разбирали первыми. Из-за плотно закрытой двери доносился раскатистый бас Волобуева. Отчитывал он с душой, обстоятельно, долго, так что придётся ждать и ждать. С другой стороны, израсходует гнев на них – ей меньше достанется.

Так и получилось – Волобуев выглядел усталым и не столько злым, сколько раздражённым.

– Аксёнова? Почему столько пропусков?

– По семейным обстоятельствам.

– Месяц, считай, прошёл, а тебя некоторые преподаватели в лицо ни разу не видели. Скоро аттестация, и ты её не пройдёшь. Положеньице у тебя зыбкое. А завалишь вторую аттестацию – отчислим за академическую неуспеваемость. Даже до сессии не допущу. Ясно?

Аксёнова кивнула.

– Ступай, – небрежно махнул он рукой.

Не то чтобы Волобуев напугал её, но уже и самой захотелось наконец встряхнуться. Надоело киснуть и страдать. Не в её ведь это духе.

С понедельника Юлька первым делом решила всерьёз взяться за учёбу. Взяла у одногруппниц конспекты, все выходные старательно переписывала до немоты в руке. Ни черта, конечно, не запомнила, только всё перемешалось в голове.

Её замечательный порыв чуть на корню не сгубила Изольда. Раньше она всегда срывалась на Рубцовой – чего, кстати, тоже никто понять не мог, Рубцова же отличница круглая. Ну а тут эта мегера ни с того ни с сего вызверилась на Юльке.

Юлька попререкалась, но вяло, потому что половину тирады попросту не поняла – Изольда на паре говорила исключительно на английском. Однако по выражению лица и тону догадалась, что та говорит гадости.

Вторник прошёл как по маслу, а в среду она уже занервничала. Потому что в среду второй парой – лекция у Анвареса.

Мелькнула малодушная мысль не пойти, но пошла, больше назло себе. Когда это она пасовала перед трудностями?

Проскользнула, не глядя, в конец зала, спряталась за чьей-то широкой спиной. А потом пожалела, когда вслушалась. Умел он рассказывать, стоило признать этот факт. Говорил, вроде, не самые увлекательные вещи, но так, что хотелось слушать, хотелось знать, что будет дальше. И видеть его хотелось при этом.

Как-то не вязалась его вдохновенная речь с образом холодного сноба.

Юлька ёрзала, пыталась выглянуть из-за плеча верзилы, за которым поначалу нашла укрытие. Она бы и пересела, да Анварес собрал аншлаг – ни одного свободного места поблизости.

Он оборвался довольно резко, словно спохватился – и действительно украл почти пять минут от перемены, но никто и не пикнул. Сидели, молчали. Точнее, молча слушали. Затем засобирались, медленно, будто потихоньку приходя в себя от его чар.

Юлька хотела прошмыгнуть незаметно, но, проходя мимо лекторской кафедры, не удержалась – метнула торопливый взгляд и напоролась на его ответный. Щёки тотчас полыхнули румянцем, она закусила губу и поспешно покинула аудиторию.

Четверг прошёл в ожидании пятницы, одновременно томительном и тягостном. Ощущения свои она не анализировала, не задумывалась, с чего вдруг так.

Только вот семинар Анварес вёл иначе, чем лекцию. Это чувствовалось сразу. Там он был поэт, тут – инквизитор. Там – горел страстью, тут – пронзал арктическим холодом.

На Юльку не обращал никакого внимания. Если и смотрел, то равнодушно, как на пустое место. Совсем не так, как накануне, после лекции. И не так, как тогда, в торговом центре.

Дважды спросил кое-что по одной из прошлых тем. Она не ответила. Вспоминались отдельные обрывки – переписывала же конспекты двух его лекций, которые пропустила, но то или не то – сомневалась. Поэтому молчала, считая, что лучше вообще ничего не сказать, чем сморозить чушь.

В конце семинара Анварес буквально пригвоздил её ледяным взглядом и бесстрастно произнёс:

– Смею надеяться, на следующем семинаре госпожа Аксёнова не только почтит нас своим присутствием, но и начнёт хотя бы мало-мальски думать.

Слова его прозвучали очень унизительно. Считай, дурой обозвал. У Юльки возникло ощущение, будто он прилюдно отвесил ей пощёчину. В груди заколотилась обида.

– Я, господин Анварес, всегда думаю, – огрызнулась она.

– В таком случае, – надменно, краешком губ улыбнулся он, – буду надеяться, что вы до чего-нибудь всё-таки додумаетесь и разродитесь наконец мыслью.

Юлька взглянула на него с ненавистью. Какого чёрта он при всех её оскорбляет? Подумаешь, не смогла ответить на его вопросы – это что, повод вести себя как сволочь и смешивать человека с грязью?

До конца пары оставались считанные минуты, но и их высидеть она теперь не могла. Схватила свой рюкзак и демонстративно покинула аудиторию.

Слова Анвареса зацепили её гораздо больше, чем того хотелось бы. И что самое неприятное – терзало её не столько его изящное хамство, сколько сам факт, что он считает её, очевидно, дурой.

Ну и пусть – говорила себе. Не плевать ли, что там думает про неё этот самонадеянный хлыщ?

Однако, оказывается, не плевать. Как она ни заглушала в себе это зудящее, навязчивое чувство, оно лишь свербело ещё больше. Хотелось, прямо до невозможности, чтобы он изменил своё мнение.

Она ведь не дура на самом деле – в школьном аттестате всего три четвёрки: по алгебре, геометрии и физике. А литература и вовсе была излюбленным предметом.

Так что – нет, она ему докажет, что он поспешил с выводами. К следующему семинару хорошенько подготовится и продемонстрирует, как он сам выразился, «мысль».

Почему её так волнует отношение Анвареса, Юлька старалась не задумываться. Ну волнует и волнует. Это же нормально, когда хочется, чтобы о тебе были лучшего мнения.

Притом если бы её кто-нибудь спросил, как сама она относится к нему, то Юлька без колебаний ответила бы, что терпеть его не может, что он её бесит этой своей заносчивостью и дурацкой чопорностью, да и просто так бесит.

Следующую неделю она не только присутствовала на парах, но и слушала, конспектировала, вникала. Посещала даже те лекции, на которых не отмечали.

И уж с особым тщанием она готовилась к пятничному семинару по зарубежной литературе. Буквально наизусть выучила лекцию Анвареса, прочитала дополнительно несколько литературоведческих статей на тему, кое-какие фразы даже выписала себе в виде плана. В общем, явилась во всеоружии.

Анварес явился минута в минуту, сухо со всеми поздоровался и тут же начал бомбить вопросами.

Выглядел он, конечно, на все сто и даже двести. И от этого казался ещё более неприступным. Хотя Юльке никогда не нравился такой вот официальный стиль одежды: костюмчики, рубашки, начищенные до блеска туфли. Но ему шло. Именно таким он смотрелся органично, хотя и слегка пижонисто.

Юльку он половину пары попросту игнорировал. Ей даже обидно стало. Зря, что ли, готовилась? А поднимать руки, как в школе, было здесь непринято.

Она уже успела заскучать, как он вдруг соизволил спросить:

– Как вы считаете, госпожа Аксёнова, каков основной смысл романа «Великий Гетсби»? И почему Фицджеральд назвал главного героя великим?

Юлька подглядела в тетрадь, нашла пометку «идея произведения…», быстро пробежалась глазами и выдала, как по писанному. Чётко, логично, с примерами.

А чёртов Анварес... он даже не дослушал её до конца, прервал на полуслове:

– Если я захочу почитать критические статьи, я их и почитаю. У вас, госпожа Аксёнова, я спросил ваше личное мнение, если оно, конечно, имеется.

Юлька растерялась. Он выждал недолгую паузу, затем спросил жёстко:

– Вы роман читали?

Она бездумно кивнула, хотя не читала. Только краткое содержание просмотрела на одном из сайтов.

– Неужто во время чтения у вас не возникло совершенно никаких мыслей? Своих мыслей?

– Возникло, – продолжала врать Юлька, чувствуя, как стремительно краснеет.

– И какие же? – продолжал допрос Анварес с каменным лицом.

– Я их уже озвучила, – решила она идти до конца. – Просто они совпали с мнением автора статьи.

– Вот как? – изогнул он бровь. – Так вы у нас, госпожа Аксёнова, настоящий критик и литературовед, выходит, если судить по изложенным вами выводам.

Проклятый Анварес приблизился и встал напротив неё, сложив руки на груди. Сердце её тут же забилось быстрее, и во рту пересохло. Юлька облизнула губы, стараясь изо всех сил скрыть нахлынувшее волнение.

– В таком случае побеседуем?

Юлька напряжённо молчала. Анварес пронзал её взглядом насквозь, словно рентгеновским лучом, и, очевидно, прекрасно понимал, что она врёт, что на самом деле ничего она не читала и тем не менее хотел выставить её на посмешище. Гад! Бездушный гад!

Он сыпал вопросами, причём намеренно спрашивал то, о чём в критических обзорах даже и не упоминалось.

Юлька молчала, сгорая от стыда. Нет, он не торжествовал в своей правоте. Хуже. Он смерил её таким взглядом, будто она совершенно никчёмна и ничтожна. А затем отвернулся и больше уж не смотрел в её сторону.

Оставшуюся часть семинара Юлька еле высидела – ни с того ни с сего вдруг захотелось разрыдаться, а это уж совсем ни в какие ворота.

На первом курсе, после её затяжного загула, ей и не такое довелось услышать от того же Волобуева, да и не только от него, но ничего, пережила, не морщась. А тут аж трясло мелкой, противной дрожью и щипало глаза.

Юлька сглотнула подступивший к горлу ком и вытянув руки поперёк столешницы, демонстративно уронила на них голову. Плевать. Если ещё что-нибудь скажет, она опять уйдёт.

Но Анварес как будто забыл о ней, не видел, не замечал. И это тоже ранило. Даже не понять, что сильнее – его невнимание или его оскорбления.

Но как бы Юлька ни злилась на Анвареса, за выходные тем не менее бегло прочла и «Великого Гетсби», и «Театр» Моэма, и «Опасный поворот» Пристли, беспечно забив на все остальные предметы. А всё потому что из головы никак не шёл его взгляд, причём не тот холодный и пренебрежительный, а другой, который она украдкой перехватила тогда, после лекции...

За целую неделю – с понедельника по четверг – Юлька видела Александра Дмитриевича, если не считать лекции, всего дважды, хотя постоянно ловила себя на том, что во время перемен высматривает его в толпе. А когда всё-таки встретила – один раз в холле, второй – на лестнице – демонстративно не поздоровалась. Он же её обидел.

Ну а в пятницу шла в институт сильно заранее и вся на взводе.

В том, как её неодолимо тянуло увидеться с ним, был явно какой-то нездоровый оттенок. Вопреки всем своим убеждениям, она получала странное болезненное удовольствие. Не сказать, что это чистой воды мазохизм, но нечто схожее. Каждая ведь встреча с Анваресом заканчивалась плохо. Он унижал её, оскорблял, она злилась, страдала, даже всплакнула после прошлого семинара, а всё равно рвалась увидеть его. Разве это нормально?

И сейчас Юлька не ждала ничего хорошего и при этом торопилась, хотя времени до пары оставалось ещё много.

Правда, себе она говорила, что так спешит, потому что погода мерзкая – ветер, дождь, холод собачий. Вот она и неслась в припрыжку. И чуть не налетела на Рубцову. Та стояла с таким видом, будто впала в транс. Ещё и в промокшей блузке, тогда как Юльке и в утеплённой куртке было зябко.

Юлька отвела явно ничего не соображающую Рубцову в институт, дала ей свою толстовку погреться. Заодно полюбопытствовала, с чего вдруг та вздумала гулять под дождём. В принципе, ей было плевать – Рубцова ей никогда не нравилась, но не молчать же.

Та сначала помялась, а потом вдруг рассказала всё, как есть, даже не пытаясь выставить себя в лучшем свете. И такая бесхитростная откровенность Юльку неожиданно тронула. А ещё вспомнился Лёша, точнее, тот жуткий день, когда он её бросил.

На пару к Анваресу они чуть не опоздали. А лучше бы вообще не пошли.

Он взъелся на обеих, ну и высказался в своём духе. Только на этот раз Юлька молчком сносить оскорбления не стала – дерзила вовсю. Но он, гад такой, принижал её ещё больше, каждое слово выворачивал против неё же. В конце концов она не выдержала и покинула аудиторию, утянув за собой и невменяемую Рубцову.

После второй пары Юльку задержала в аудитории староста.

– На пару слов, – строго сказала Люба Золотарёва, придержав Юльку за рукав.

– Ну? – Юлька неосознанно дёрнула рукой, высвобождаясь – не любила, когда чужие её касались. – Живее можно? Я ещё в столовую хочу успеть.

– Аксёнова, слушай, ты давай уже завязывай на зарубежке выступать. Так-то мы туда не за тем ходим, чтобы твои взбрыки слушать. Ты учиться нам мешаешь.

– Это я выступаю? – искренне изумилась Юлька.

– Ну а кто из семинара в семинар демонстрирует Александру Дмитриевичу свой гонор?

– Вообще-то, это он меня оскорбляет. Я что, по-твоему, с этим мириться должна?

– Ой да подумаешь… Как он тебя оскорблял-то? Ты просто уже не знаешь, как ещё к нему прицепиться.

– Что?! Это я к нему цепляюсь? Да ты слепая, что ли?

– Как раз наоборот, – противно ухмыльнулась Люба. – И я, и остальные, мы все прекрасно видим, что ты прямо не знаешь, как ещё привлечь внимание Александра Дмитриевича. Сегодня он вообще не к тебе обращался, а к Алёне, но ты как всегда… Просто ты запала на него, а ему на тебя плевать, вот ты и бесишься…

– Что?! Да вы с ума посходили с этим Анваресом! – взвилась Юлька. – Я, чтоб ты знала, терпеть его не могу! Век бы его не видела. Мерзкий, злобный хлыщ. А ты – дура.

Юлька, не церемонясь, оттолкнула старосту, заслонявшую дверной проём, и выскочила в коридор.

Это же надо такое ляпнуть! Ненормальная! Откуда вообще такие выводы? Вот возьмёт она и вовсе не будет ходить на его пары. В груди тоскливо заныло. Снова защипало в глазах.

Юлька тяжело опустилась на корточки в конце коридора, притулившись за кадкой с монстерой. Откинув голову назад, упёрлась затылком в холодную стену.

Слова Золотарёвой неожиданно выбили у неё почву из-под ног. Лишили невидимой опоры, помогавшей ей вполне сносно, как казалось ей самой, держаться, ни намёком не выказывая эту болезненную тягу.

Юлька поморщилась и с тихим стоном выдохнула. На самом деле, это не Золотарёва ненормальная, это сама Юлька ненормальная. Совсем с ума сошла, раз допустила такое.

Это же точно какая-то патология. Она ведь правда ненавидит его, он так её злит, как никто. Однако стоит его вспомнить – сердце тотчас заходится. И вот это тоже – вспомнить… Как будто она его забывает! Да она думает о нём беспрестанно: спать ложится – думает, просыпается – думает, ест, читает, слушает музыку, моется в душе, бежит в институт – думает. Так что пора прекратить врать хотя бы самой себе.

Юлька вновь горестно вздохнула. Ну вот как её так угораздило? Мало ей было страданий с Лёшей? А тут ведь ещё хуже, тут вообще всё настолько безнадёжно и глухо. Тупик.

Ко всему прочему, он, увы, несвободен. Та, что тогда примеряла шарфики, кто она ему? Невеста? Гражданская жена? Обручальное кольцо он не носил – девчонки это обсудили ещё в самом начале, – значит, не женат.

Впрочем, даже не это главное, а то, как он относился к Юльке. А относился он к ней плохо, и это ещё скромно сказано. Он смотрел на неё и говорил с ней так, будто она недочеловек.

Настроение упало ниже некуда.

Третья пара уже шла вовсю, коридор опустел.

Юлька собралась, было, вылезать из своего укрытия и топать домой, когда дверь одной из аудиторий распахнулась и оттуда вышли двое: Анварес и та самая мышка с шарфиком.

Юлька тотчас напряжённо замерла.

Звякнув ключами, он закрыл аудиторию и двинулся прямиком в сторону Юльки. То есть, понятно, что парочка направилась к лестнице, но это буквально в паре метров от её укрытия.

Юлька вжалась в самый угол, прячась в спасительной тени разлапистой монстеры, с затаённым дыханием наблюдая, как они подходили всё ближе и ближе...

– Саша, ну почему ты не можешь пойти со мной? Пятница ведь.

Юлька в первый момент даже не поняла, что женщина обратилась к Анваресу. Буквально всё в нём – от внешности до манер – как-то совсем не вязалось с простым и тёплым именем Саша. Александр – да, вполне, но не Саша. Она попробовала это имя на языке, неслышно прошептав раз, другой. Нет, оно диссонировало с его образом и всё тут.

Затаившись, Юлька вслушивалась в их диалог, боясь упустить хоть слово, однако при этом чувствовала себя премерзко, словно она намеренно за ними шпионила. Но не затыкать же теперь уши.

– Саш, ты же говорил, что тебе в тот раз с ними было интересно. И ты им тоже понравился. Ну что тебе мешает составить нам компанию? Посидим опять вчетвером в том японском ресторанчике, тихо, культурно. Лучше же, чем торчать одному в своей холостяцкой берлоге…

– Я не хочу, вот и всё, – отрезал он, не дав ей договорить. – У меня выдалась нелёгкая неделя, я хочу просто пойти домой, в свою холостяцкую берлогу, и просто отдохнуть от всего.

– Это из-за Жбанкова? Но это смешно – обращать на него внимание. Он тебе просто завидует, понятно же.

– Да нет… причём тут Жбанков, – качнул он головой. Хмурый такой, будто зубы болят. – Говорю же – просто не хочу.

– Но мы и так теперь совсем мало времени проводим вместе. Только в институте и видимся…

Юлька хмыкнула про себя. Наш испанский гранд, похоже, отшивал свою настойчивую подругу. Значит, не так уж она ему и дорога?

Они дошли до лестницы, но тут женщина остановилась, раскрыла сумочку, стала в ней рыться. Он просто стоял рядом, глядя на неё выжидающе.

– Чёрт, кажется, я ключи на кафедре оставила. Ты подожди тут, я быстренько…

Она развернулась и торопливо зацокала каблучками.

Анварес вздохнул, заложил руки в карманы.

Он стоял совсем близко. Их разделяло буквально три-четыре шага, и Юлька с жадностью рассматривала его сквозь прорези в листьях монстеры. Красивый какой, сволочь! Аж в груди щемит от одного взгляда. Даже странно, ведь такие пижоны-ледышки в дорогих костюмчиках ей никогда не нравились. Да и сейчас «нравится» – это совсем не то слово. Её дикая, бесконтрольная тяга – это вовсе не симпатия. Это вообще не пойми что...

И вдруг в рюкзаке загудел виброзвонок. Юлька, холодея от ужаса, поняла, что неотвратимо произойдёт через секунду. А через секунду телефон взвыл пронзительным запилом "Сепультуры", поставленным на Лёшу.

Анварес вздрогнул и резко обернулся в её сторону. Юлька скривилась – какого чёрта?! Ну, почему, почему этому Степнову понадобилось звонить ей именно сейчас?

Больше всего на свете Юльке хотелось в этот момент исчезнуть, просто раствориться в воздухе…

Анварес шагнул, приподнял раскидистую ветвь монстеры и уставился на неё.

– Здрасьте, – кивнула Юлька, глядя на него снизу вверх.

Он ничего не ответил, просто стоял и пялился на неё молча, в немом удивлении, пока за спиной не послышались приближающиеся шажки его подруги.

– Что там такое? – спросила она.

– Ничего, – он отпустил ветку, повернулся к ней и вместе они свернули на лестницу.

Юлька выдохнула. Оказывается, все эти жуткие, бесконечные секунды она даже не дышала.

Степнов названивал раз за разом, пока у Юльки не лопнуло терпение.

– Что тебе? – зло ответила она наконец, через ступеньку поднимаясь на второй этаж.

После казуса с Анваресом хотелось немедленно оказаться дома, упасть ничком на кровать, никого не видеть и не слышать. А лучше бы впасть в анабиоз и отмереть через недельку-другую. Чтобы стыд не мучил.

– А ты чего так? – опешил Лёша. – Я же по-хорошему.

– Ты, Степнов, мне только жизнь постоянно портишь, – шипела Юлька раздражённо. А хотелось кричать, но кругом столько любопытных… – Какого чёрта ты мне названиваешь?

– Поговорить хотел, – пробубнил он.

– О чём нам с тобой разговаривать?

– Да просто так. Не чужие же.

– Ой, всё! – поморщилась Юлька. – У тебя там уже есть другая не чужая, с ней и разговаривай. А меня оставь в покое!

– Так я и знал, – усмехнулся Лёша. – Всё к этому и сведётся…

Дослушивать его Юлька не стала, сбросила вызов. Затем внесла его номер в чёрный список. Даже самой не верилось, с какой лёгкостью она вычеркнула Лёшу из жизни.

На следующий день, точнее, вечер, Степнов нарисовался уже собственной персоной.

Юлька, как прилежная, корпела над уроками, а тут он. Трезвый, скромный, почти как когда-то давно. Топчется у порога, просит её выйти поговорить.

Выходить и говорить совершенно не хотелось. Но устраивать разборки при Инне не хотелось ещё больше.

Шумно вздохнув, она отложила учебник, накинула кофту и вышла в коридор, затем свернула на лестничную площадку.

– Может, посидим где-нибудь? – предложил Лёша. –Тут у вас поблизости пиццерию видел…

– Я, Степнов, занята сейчас. Ты просил поговорить – говори. У тебя пять минут.

– Разговор-то серьёзный… Не на пять минут…

Но Юлька сложила руки на груди, всем своим видом показывая, что с места больше не сдвинется. И что вообще – время пошло?.

Лёша помялся, но всё же настаивать не стал.

– А ты классно выглядишь.

Юлька молчала.

– Только какая-то другая стала…

Без ответа.

– А мы с Мариной расстались…

– Что ж так? Так быстро кончилась большая любовь? – не удержалась от насмешки Юлька.

– Да какая там любовь? Вот у нас с тобой была любовь. А с ней так… Нашла там себе какого-то папика… Но это даже хорошо. Я даже рад.

Опять тишина.

– Юль, я такой дурак был! Знала бы ты, как я жалею, что с тобой расстался. Идиот! Я даже не знаю, что на меня тогда нашло. Какое-то дурацкое помутнение. Ещё пацаны всё время зудели, типа, ты, Лёха, подкаблучник. А я, как дурак, повёлся. Но теперь-то я понимаю, что мне только ты нужна.

Лёша замолк, посмотрел на неё выразительно.

– Ну?

– Что – ну?

– Юль, ну скажи же что-нибудь!

– А мне, Лёша, нечего тебе сказать, – честно ответила Юлька.

– Ну мы же с тобой со школы вместе, ты же у меня первая. Разве это не важно? Разве может одна ошибка перечеркнуть всё, что было?

– Ой, только не надо пафоса, Степнов!

– Да я правда так думаю! Это самая большая моя ошибка. И я очень сильно раскаиваюсь. Юль, дай мне ещё шанс. Давай попробуем снова, а?

– Давай лучше останемся друзьями? – съязвила Юлька.

– Издеваешься? Ну что мне сделать, чтоб ты меня простила?

– Лёш, ты пойми – ты можешь что угодно делать или не делать. Это уже ничего не изменит. Я просто ничего не хочу… с тобой. Всё. Поезд ушёл. Мне другой человек нужен, не ты.

Лёша не верил. Думал, что она это в отместку говорит. Заверял, что больше её не отпустит, что ещё добьётся своего. Цеплялся за рукава кофты, норовил обнять.

Юлька еле отбилась от него, но когда вернулась в комнату, ощутила резкий прилив хорошего настроения.

Как странно – ведь ей в самом деле уже плевать на Лёшу, совсем. Для неё это пройденный этап. Вот он слова ей красивые говорил – и хоть бы что в сердце дрогнуло. Нет, всё тихо. Потому что там теперь другой. А всё равно стало вдруг приятно…

Анварес всё-таки поддался уговорам Ларисы. Поехал с ней на встречу с друзьями.

Сам не мог сказать, почему согласился – наверное, не хотел всё же остаться наедине со своими мыслями, от которых и так спасения не было.

Но встреча не помогла.

Во-первых, ему всё не нравилось – место, меню, даже музыкальное сопровождение.

Освещение здесь было устроено так, что всё казалось окрашенным в синеватые тона. И это каким-то образом обостряло тоску в душе. Да и синие лица кругом не вдохновляли.

Музыка тоже – вроде и ненавязчивая, журчала тихо фоном, но навевала грусть.

И еда не пошла. Роллам, да и вообще рыбе, он всегда предпочитал хорошо приготовленное мясо с каким-нибудь густым пикантным соусом и свежей выпечкой. Ну а сырую рыбу он и вовсе брезговал брать в рот.

Во-вторых, раздражала и беседа. Каждый старался блеснуть глубокомыслием, изрекая то, что прочитал у кого-то, услышал где-то.

Анваресу же всегда были по душе пусть просто, пусть топорно и даже смешно высказанное, но своё, искреннее мнение. Не профессиональные суждения, а именно личные, непосредственные впечатления и выводы. Этого он добивался от своих студентов – размышлять, а не цитировать Белинского, Лессинга или Адамовича.

Это же он ценил и в обычных разговорах. И всегда чувствовал притворство, желание исподволь щегольнуть своей эрудицией за счёт великих. В его кругу такое случалось нередко. И что печально – это он стал замечать и за Ларисой, особенно в компании её друзей.

Он слушал, как они втроём – Лариса, подруга и супруг подруги – красовались друг перед другом.

Впрочем, слушал он их вполуха, потому что из головы никак не шла эта несносная Аксёнова. Из-за неё он совсем терял голову и, что хуже, самообладание. Взять хотя бы сегодняшний семинар. Зачем он снова с ней сцепился? Почему никак не получается просто её игнорировать?

А она тоже – зачем вот пряталась в коридоре за кадкой? Что за детский сад? Мог бы спросить, конечно, мог бы даже съязвить, но от неожиданности совершенно растерялся.

В тот момент, когда он отвёл ветку и увидел вдруг её, сидящую в углу на корточках, у него буквально вышибло дух.

Вообще-то он, наверное, мог общаться с ней, как надо, как и должен общаться строгий преподаватель с нерадивой студенткой, но на это требовался предварительный настрой. А вот так, неожиданно – куда сложнее. Как ещё чувства не выказал...

Хотя стоп! Какие, к чёрту, чувства? Нет и не может быть никаких чувств. Это просто временное помутнение рассудка, короткое замыкание, которое скоро пройдёт.

Это и в самом деле походило на какое-то наваждение. Умопомешательство. Потому что всё в ней ему не то что не нравилось – вообще претило.

К внешности он никогда не предъявлял высоких требований, но кое-какие предпочтения всё же имел. Например, всегда ценил у женщин длинные волосы. Особенно – светлые и особенно – пепельные, вот как у Ларисы. Нравилась ему женственность, нежность, скромность.

В общем, этакие современные «тургеневские девушки-блондинки». И непременно начитанные. Иначе о чём с ней говорить?

Требования вроде и не бог весть, а тем не менее таких днём с огнём не найдёшь, но вот Лариса такая. Ему повезло. Это он себе повторял теперь каждый день. Очень настойчиво.

И всё равно Аксёнова, такая беспутная, резкая, нахальная, лезла в его мысли, разрушая все каноны женского идеала.

Она не вызывала в нём восхищения, уважения или желания лелеять и оберегать. Но глядя на неё, он чувствовал, как у него всё внутри скручивается узлом. Как пол под ногами плывёт. Как сердце начинает колотиться сильнее. Как неотвратимо тянет к ней. Весь его организм, как сверхчувствительный прибор, моментально реагировал на её близость. И кто бы знал, каких титанических усилий ему стоило держать все свои порывы в узде!

Никогда с ним такого не случалось. Даже в юном возрасте, когда у всех бушуют гормоны, у него разум всегда играл главную скрипку.

Оттого прежде Анварес искренне недоумевал, когда слышал подобные истории.

«Зов плоти» – ну это же смешно, считал он. «Зов плоти» ­­ – это для неандертальцев. А в век стремительного прогресса прикрывать банальную распущенность надуманной физиологией – это просто глупо.

А теперь что?

Неужто, сокрушался он ночами, когда сон не шёл, всё, к чему ты сознательно стремился, чего добивался, что ценил, может так легко кануть только потому, что у тебя вдруг взыграла та самая пресловутая физиология? Неужто она сильнее, чем разум, чем принципы? Тогда вообще зачем всё это? Зачем эволюция, развитие? Зачем к чему-то стремиться и расти, когда в любой момент может в твоей жизни появиться такая вот… и всё. И твои желания зацикливаются на ней одной. И ты как в аду. Потому что бороться с собой – сложнее всего.

Ночами теперь Анварес правда мучился жесточайшей бессонницей. Его терзали противоречивые мысли. Загонял в тупик диссонанс между «хочу», «можно» и «нельзя». А сильнее всего снедало желание, мощное, бесконтрольное, стоило лишь вспомнить её, девицу эту чёртову...

Днём, к счастью, у него выходило справляться с собой, со своей тёмной страстью. Она, конечно, назойливо гудела в венах почти постоянно, зудела в голове, ныла и трепыхалась в груди, а если уж Аксёнова оказывалась совсем близко, то тут же собиралась горячим сгустком внизу живота.

И всё же у него вполне получалось держать это под контролем и даже вида не подавать. Ну, условно держать и не подавать. Потому что хочешь – не хочешь, а эта его «воздержанность» выливалась в злость, вот он и цеплялся к Аксёновой. Цеплялся намеренно – в отместку за свой непокой, за терзания, язвил, доводил, потом себя же и ругал за эти срывы. Но поделать ничего не мог.

В общем-то, эти его выпады не выходили за пределы дозволенного, успокаивал потом себя. Преподы и не так порой изгаляются над студентами.

А вот ночами, иной раз, демоны его вырывались наружу, и эта страсть буквально выжигала тело изнутри так, что приходилось избавляться от напряжения известным способом, подключая воображение. Представлял он её и заходил в своих фантазиях гораздо дальше поцелуя. Однако облегчение после разрядки было недолгим и неизменно сменялось глухой тоской, жгучим стыдом и злостью уже на себя самого.

Надо больше общаться с Ларисой, решил для себя Анварес. Одиночество – прямо-таки почва благодатная для всякого рода навязчивых дум и желаний. А когда ты не один, то и мечтать о ком-то иллюзорном не придётся.

Как словом – так и делом. Промаявшись до изнеможения всю субботу, Анварес рванул в воскресенье в Академгородок, предупредив Ларису о своём визите уже по дороге.

Она, конечно, поохала, мол, дома бардак, холодильник пуст, угощать нечем, но, когда явился, искренне обрадовалась ему. И бардака, конечно, никакого не было, и в квартире витал аппетитный запах.

Лариса провела его в комнату – уютную, светлую и чистенькую после недавнего ремонта, сама пошла на кухню.

– Посиди пока, я тут быстро салат доделаю… Скоро обедать будем.

Анварес послушно присел на диван. Время от времени Лариса бросала из кухни отдельные фразы, он поначалу отвечал, потом заметил рядом, на журнальном столике, ноутбук. Придвинулся к столику без всякой задней мысли, просто желая скоротать время ожидания.

Социальные сети Анварес не жаловал, но сразу узнал вконтактную новостную ленту в открытой вкладке. Своего аккаунта он не имел. То есть когда-то, ещё школьником, заводил, назвавшись Зератулом, поскольку в те годы страстно увлекался игрой StarCraft, но давным-давно забросил ту свою страницу. И сейчас, даже если бы захотел, ни за что не вспомнил бы ни логин, ни пароль.

А сейчас вдруг заинтересовался. Только вот то, что он сделал – даже себе не мог объяснить. Зачем? С чего вдруг? Это было, конечно, глупой ошибкой. Глупейшей. Но в тот момент ни о чём таком он не думал, да и вообще ни о чём не думал, просто набрал в поиске Аксёнова Юлия, отфильтровал по городу и – voila. Прокрутил вниз вереницу других Аксёновых Юль, пока не наткнулся взглядом на знакомое лицо.

Анварес осторожно покосился на дверь – из кухни доносилось мерное постукивание ножа, – затем щёлкнул по фотографии, развернув её на пол-экрана. Тут Аксёнова выглядела совсем юной, ему даже не по себе стало. Девчонка же ещё совсем – стыдно ему, взрослому, зрелому, даже думать о ней в том ключе, в каком думал он.

Ну восемнадцать-то ей точно есть, к счастью, сказал себе и тотчас отдёрнул: «К какому счастью?! О чём я думаю, идиот?!». Он чувствовал себя чуть ли не Гумбертом, хотя разница между ними лет семь, наверняка. Но тут даже не в возрасте дело, а в положении.

Надо было закрыть её страницу немедленно, закрыть и забыть.

Он же сам твёрдо решил, что должен выкинуть всю эту блажь из головы, но смотрел на фото и не мог оторваться. Смотрел, не мигая, затаив дыхание.

Тут у неё волосы были значительно длиннее – почти по пояс. Она смотрела в объектив, прищурившись, видимо, от солнца, бьющего прямо в глаза. На губах застыла полуулыбка. Однако выражение лица оставалось непонятным – то ли грустное, то ли мечтательное, то ли ещё какое.

Анварес, едва касаясь, провёл пальцем по её губам, затем спохватился, одёрнул руку и снова оглянулся на дверь. Совсем с ума сошёл!

Там были ещё фотографии, их он тоже просмотрел.

На одной – обнаружил её в раздельном купальнике. Одно название что купальник – два крохотных клочка ткани вульгарно-леопардовой расцветки. И тем не менее поглощая взглядом её изгибы, он почувствовал, как сладко и мучительно сжимается нутро.

Нет-нет, только не здесь, не сейчас! Он быстро пролистнул.

Однако на следующем снимке его и вовсе накрыло – там она стояла в белом сарафане, коротеньком, сильно выше колен, и ела эскимо. Во рту вмиг пересохло. Возбуждённая кровь забурлила по венам, застучала в ушах.

Он снова вернул первую фотографию, солнечную и невинную, пытаясь успокоиться, стряхнуть нахлынувший морок. Но процесс уже пошёл…

– Кто это? – услышал он внезапно за спиной и чуть не подскочил на месте.

Анварес сглотнул, выждал небольшую паузу, затем честно ответил:

– Это одна из моих студенток.

– А чем она так интересна? – улыбалась Лариса, но он видел, точнее, чувствовал – улыбка её была неискренней.

Он пожал плечами. Что он мог сказать? Он и сам не знал, чем она его так зацепила. Да, зацепила, и сильно – пора уже было признаться хотя бы себе самому.

– Надеюсь, – всё с той же улыбкой проговорила Лариса, – у тебя с ней нет отношений? Всё-таки на кону твоя карьера.

– Естественно, нет!

– Ты же понимаешь, стоит тебе только оступиться – и всё, чего ты добился, пойдёт прахом. Всё, о чём ты мечтал…

– Ты меня не слышишь? – начал сердиться Анварес. – Я ведь сказал – нет у меня отношений ни с ней, ни ещё с кем-либо, кроме тебя. Её я вообще почти не знаю. Она самая проблемная из моих студентов, прогуливает постоянно. Так что не выдумывай, пожалуйста, всякую ерунду.

– Извини. Просто я волнуюсь за тебя. И не хочу, чтобы у тебя были какие-то проблемы. Мало нам этого завистника Жбанкова, который, по-моему, за каждым твоим шагом следит. Только и ждёт какой-нибудь твоей оплошности.

– Не преувеличивай, – Анварес отвёл глаза – ему сделалось вдруг стыдно.

Он мог говорить Ларисе что угодно и, строго говоря, он ей даже не врал сейчас. Отношений ведь с Аксёновой никаких нет и не будет.

Следующая неделя оказалась богата на события.

Из хорошего – Анварес узнал, что его очередную монографию приняли к публикации в «Вопросах лингвистики и литературоведения» – серьёзное печатное издание ВАК.

Коллеги на кафедре порадовались, кроме, разумеется, Жбанкова.

Толя Жбанков окончил аспирантуру двумя годами раньше Анвареса, но до сих пор не получилось защитить диссертацию. Да и научных публикаций у него было меньше. Поэтому любые успехи своего молодого коллеги воспринимал болезненно. Завидовал, не скрываясь. При каждом удобном случае высказывал, что Анвареса попросту двигает руководство, как своего любимчика. Вот и всё объяснение его «великого потенциала» и прочих успехов.

Отчасти Жбанков был прав – руководство к Анваресу и правда благоволило: каждый год назначали те же дисциплины, часы не урезали, удобно ставили пары, отправляли участвовать в научных конференциях.

Однако всё, что касалось достижений, то здесь целиком и полностью его заслуга. И это не только ум и прочее, но и годы кропотливой работы. Толя Жбанков эти нюансы в расчёт не брал.

Анварес старался с ним просто не связываться. Считал ниже своего достоинства влезать во все эти дрязги.

Впрочем, при нём Жбанков держал мысли при себе – это за глаза он злопыхал и негодовал от вопиющей несправедливости, а в его присутствии – от силы мог хмыкнуть себе под нос.

Лариса утверждала, что за Толей и раньше водилось такое: кляузничать на коллег, чуть что. Все это знают и при нём лишнее не говорят.

И вот теперь, когда Анварес обошёл его по всем фронтам, она всерьёз боялась, что тот непременно придумает какую-нибудь пакость.

«Он и на солнце пятна найдёт, так что будь с ним, пожалуйста, осторожнее. Для него ведь любой твой успех – это как личное оскорбление», – волновалась Лариса.

Но в этот раз случилось и ещё кое-что – накануне, в выходные, арестовали одного из студентов-пятикурсников. Тот даже успел податься в бега, но его поймали в другом городе.

Это событие взбудоражило весь институт. Поговаривали, что взяли парня за сбыт наркотиков и что к этому причастна ещё одна студентка, дочь бывшего губернатора.

– Мне этого Яковлева даже жалко, – вещал на кафедре Толя Жбанков, но в голосе его отчётливо звучал весёлый азарт и ни малейшего намёка на сочувствие. – Он дурак, конечно. Но, говорят, у него там какие-то серьёзные проблемы в семье были. Деньги срочно понадобились. Я его, конечно, не оправдываю. Но разве это справедливо, что отвечать он будет один? Рубцову-то папаша отмазал, а они с Яковлевым, между прочим, на пару действовали. И если тот ввязался в это не от хорошей жизни, то она... ну, сами понимаете, обычная, испорченная, пресыщенная мажорка.

– Зачем ей это, если она и так не бедствует? – пожала плечами аспирантка Таня.

– Так она сама употребляет, разве непонятно?

Анварес перебирал за столом бумаги, готовясь к лекции у «журналистов» и слова Жбанкова пропускал мимо ушей. Но тут его кольнуло. Тотчас вспомнил эту Рубцову из двести пятой группы. Алёна, кажется. Это с ней Аксёнова демонстративно ушла с прошлого семинара, и он решил, что они подруги.

– А вы, как всегда, в курсе всех последних сплетен, то есть новостей, – усмехнулась Эльвира Марковна, завкафедрой.

– Да нет, – благодушно возразил Жбанков. – В деканате сегодня был. Слышал, как там Изольда выступала в защиту этого наркодилера. Я-то ни у Яковлева, ни у Рубцовой даже не веду. А Захарова обоих знает, как я понял. Да и в курилке студенты болтали.

Слова Жбанкова неожиданно озадачили Анвареса. Даже, скорее, не на шутку встревожили.

Неужели Рубцова правда употребляет? По ней не скажешь. Вроде хорошая, скромная, приятная девушка, но много он понимает в наркоманах. Он их и не встречал никогда, наверное.

Но если это так, как утверждает Жбанков, то вдруг и Аксёнова… раз уж они дружат. Вот она как раз и прогуливает, и держится как-то нервно, и учится по всем предметам неважно – он выяснял.

От этой мысли стало совсем нехорошо. И сам себе говорил – ну кто она ему? Никто. Одна из сотен студентов. Так не всё ли равно? Это её родители должны тревожиться, а не он.

Ну а для него – лишний повод принять во внимание, что между ними пропасть, что нельзя о ней даже думать.

Но думалось беспрестанно. И это угнетало. Вдруг он её своими придирками только провоцировал на всякие глупости?

Видел во вторник обеих. Сидели на подоконнике, шушукались. Рубцова выглядела подавленной, увидела его – поздоровалась. Аксёнова выглядела мрачной, увидела его – отвернулась. Ну это уж как всегда.

Знать бы наверняка – было бы проще. Но не подойдёшь же и не спросишь: «Не принимаете ли вы, госпожа Аксёнова, наркотики?». Тупо. А как ещё узнать – неизвестно. Ну не сталкивался он никогда с таким. Эта сторона действительности всегда проходила мимо.

Он даже дома потом загуглил: «Как распознать наркомана?». Но там совсем уж какой-то треш был.

На лекцию в среду Аксёнова не пришла. Это не разозлило, но удручило ещё сильнее, ведь и так на душе было неспокойно.

Однако в пятницу на семинар явилась. Сверлила его взглядом исподлобья всю пару.

Он старательно игнорировал. Даже не спрашивал ни о чём – знал, что всё равно не ответит. Да и сам себе обещал не цепляться к ней больше. В её сторону и не смотрел почти.

Потом она и вовсе натянула капюшон чёрной толстовки и легла на стол. Как же хотелось высказаться! Как же достали эти её показательные выступления. Взять бы её за плечи и встряхнуть как следует. Но Анварес сохранял невозмутимость и делал вид, что не замечает её.

После семинара, когда Аксёнова одна из первых, подхватив рюкзак, рванула к двери, как будто её тут держали силой, он попросил на минуту задержаться.

Она послушно вернулась, хотя всем своим видом показывала, как ей не терпится отсюда скрыться.

Анварес жестом попросил подождать, пока остальная группа освободит аудиторию, и лишь потом заговорил. На языке вертелось "Юля", но обратиться к ней по имени он так и не решился. Хотя некоторых студентов он называл по именам, но вот именно с ней, казалось, это будет нарушением субординации.

– Через неделю аттестация, – произнёс он строго, но без агрессии. – Я как должен оценивать вашу работу, если её, по сути, и нет? Вы бы хоть что-нибудь подготовили…

– А какой смысл? – дерзко спросила она, чуть прищурившись. – Если вам всё равно не угодишь. Я тогда готовилась, но вам не понравилось.

Последняя фраза у неё прозвучала с какой-то детской обидой, он даже еле сдержал улыбку.

– Потому что нужно было читать произведение, а не критические статьи. Меня интересовало именно ваше мнение. А вы ведь даже перефразировать не удосужились то, что вычитали. Разумеется, мне это не понравилось.

– Откуда я знала, что вас интересует? В школе бы мне пять поставили за такой ответ. А сегодня вы вообще меня не спросили ни разу. Как я, по-вашему, должна показывать свою работу?

– А вы к сегодняшнему семинару подготовились? – изогнул он вопросительно бровь.

Она потупилась, коротко мотнула головой.

– Ну вот видите. И лекции вы пропускаете… Если бы вы посещали и внимательно слушали меня, то знали бы, что я требую от студентов.

Аксёнова смотрела в сторону с безучастным видом и молчала.

– Вы ведь в курсе, что студентов, неаттестованных два раза подряд по одному и тому же предмету, могут отчислить?

Она дёрнула плечом.

Он начал раздражаться – ну как можно быть такой беспечной? Как можно так наплевательски относиться к собственному будущему?

– Насколько я знаю, – в его голос незаметно вкрались назидательные нотки, – вы учитесь на бюджете, а, значит, церемониться с вами не будут. К тому же у вас и с остальными дисциплинами проблемы…

Она молчала, но вдруг встрепенулась, вперилась в него немигающим, хмурым взглядом:

– А вы откуда знаете про другие дисциплины? – вопрос застал его врасплох.

Это был прокол. Выяснить-то подобные сведения – не проблема. Дело в другом: Анварес узнавал это у секретаря в деканате намеренно. И это был чистой воды личный интерес. Тогда как его, по идее, интересовать такое не должно. Он ведь не куратор их группы.

Анварес мог бы соврать что-нибудь, ну мало ли? Но он молчал. Смотрел ей в глаза и молчал, чувствуя, что воздух между ними как будто сгущается, становится плотным, осязаемым, электрическим. Скачками растёт напряжение, отчего даже кожу покалывает. И сердце стремительно набирает обороты, колотясь где-то у самого горла.

Он понимал, что не владеет больше своим лицом и, наверняка, выдаёт себя с потрохами. Только об этом сейчас совсем не думалось. Потому что её взгляд и выражение лица тоже изменились. Поперечная складка на переносице разгладилась, губы приоткрылись, и в глазах явственно обнажилось нечто до боли откровенное и влекущее. И от этого окончательно помутилось в голове. Будто что-то перемкнуло, и он, порывисто выдохнув, неосознанно подался к ней, так и не сводя взгляда.

Она не отступила, замерла в ожидании...

– Здравствуйте, Александр Дмитриевич, – раздалось с порога.

В аудиторию входили девушки из двести четвёртой группы.

Анварес вздрогнул, словно внезапно очнулся. Посмотрел на них в первый миг так, будто не понимал, кто они и зачем тут, но в следующую секунду собрался.

– Добрый день, – голос прозвучал иначе, будто чужой. Какой-то глухой и хриплый.

Он кашлянул, бросил на Аксёнову быстрый взгляд и произнёс торопливо:

– Приготовьте к следующему семинару доклад по любой из пройденных тем на ваш выбор. Всё. Вы свободны.

Последнюю фразу говорил, уже не глядя на неё. И как она вышла – не видел. Сердце успокаивалось чертовски медленно. Да и в голове до сих пор творился хаос – девушки крутились рядом и, как обычно, задавали всякие вопросы, а он никак не мог сосредоточиться и не понимал, о чём вообще они спрашивают.

– Готовьтесь, – велел он им, – я скоро приду.

До начала пары оставалось не более минуты, но ему необходимо было выйти. Просто чтобы перевести дух и взять себя в руки. Сунулся в деканат к секретарю – ближайший от аудитории кабинет.

– Вы в порядке, Александр Дмитриевич? – спросила Анечка участливо.

– Да, – буркнул он, набирая себе холодной воды из диспенсера. – В горле просто пересохло.

В два глотка выпил весь стаканчик, швырнул его в урну.

– А у меня, между прочим, для вас хорошая новость.

– Ещё одна? – голос по-прежнему звучал слегка надтреснуто.

Секретарь кокетливо хихикнула.

– Роман Викторович сказал, что собирается отправить на симпозиум в Сиэтл именно вас. И Ольга Семёновна вашу кандидатуру поддержала. Решать, конечно, ректору, но раз уж и декан, и директор за вас – то вопрос, считай, решённый. Только я вам, Александр Дмитриевич, этого не говорила. Это пока секрет.

– Спасибо, Анечка, – направляясь к двери, кивнул он секретарю, которая смотрела на него с лёгким удивлением.

– Всегда пожалуйста, – улыбнулась она в ответ.

В аудиторию Анварес вернулся уже серьёзным и собранным. А о том, что случилось или, точнее, чуть не случилось, решил, подумает дома, наедине. Оставит самоистязание на вечер.

И это хорошо, что назавтра была суббота, потому что ночь выдалась мучительная и бессонная. Тот момент с Аксёновой засел в голове накрепко, да и не только в голове, судя по ощущениям.

До сих пор, стоило вспомнить её лицо и взгляд, всё внутри сладко и томительно сжималось. На несколько секунд он позволил себе слабость – сомкнул веки, проиграл заново тот момент в воображении, но на этот раз никто в аудиторию не сунулся, не помешал им.

Он представил, как прижимает её к себе, как целует, как она отвечает на его поцелуй. В фантазиях он вёл себя так, как сроду бы не стал – срывал одежду, эту дурацкую чёрную толстовку, джинсы и, усадив её на стол, творил совершенно безумные вещи. Накрутил в итоге себя так, что перед глазами всё плыло. Возбуждение было настолько мощным, что разрядка наступила почти мгновенно.

Но на смену острому наслаждению пришло беспощадное осознание того, как всё это грешно, как преступно, как извращённо.

Он и чувствовал себя именно так – падшим, порочным. И это убивало. Он не хотел ничего такого. Он ведь просто жил. Занимался любимым делом, строил карьеру, много работал, ставил цели – достигал, ставил новые. Всё в его жизни было размеренно и отлажено, правильно и понятно. А вот то, что творилось сейчас, грозило пустить всё это под откос.

Ведь зайди двести четвёртая группа чуть позже, и разразилась бы катастрофа. Потому что можно себя сколько угодно обманывать, но в тот момент он ничего на свете не хотел так сильно, как поцеловать Аксёнову, сжать её в объятьях, ну и… всё остальное. Хотел так, что дух выбивало и темнело в глазах. В тот момент он совсем себя не контролировал, и это пугало по-настоящему.

Разумеется, был бы скандал. И ещё какой!

Во внутреннем кодексе у них чёрным по белому прописано: никаких близких отношений со студентами. Возможно, за аморальное поведение его и не уволили бы. Внутренний кодекс – это всё-таки не трудовой. И времена сейчас не те. Но на научной карьере можно было бы смело ставить крест. Да и из института его, скорее всего, выжили бы не мытьём, так катаньем. Имморалистов у них не любили.

Да и был случай не так давно – добровольно-принудительно «уволили» профессора за нечто подобное. Так то – профессор! И всё равно на регалии не посмотрели.

Впрочем, Анварес и сам бы не остался, потому что честь, достоинство и репутация для него не пустой звук. Потому что такие отношения он и сам считал неприемлемыми, и первым порицал такое.

Матери бы тоже наверняка доложили. Хотя она уже три года как не работала в министерстве образования, но связь со многими поддерживала. Так что доброжелатели бы нашлись.

Её реакцию представить несложно. Она бы просто не поверила. Хоть сто человек твердили бы одно и то же. Потому что она всегда безоговорочно верила только ему, единственному сыну, в которого вложила всю себя и которого любила до беспамятства. А потом он бы признался, и тогда бы она…

Нет, такой вариант развития событий недопустим. Потому что на одной чаше весов сиюминутный порыв и сомнительная страсть, а на другой – блестящие перспективы, репутация, будущее и, самое главное, доверие и уважение матери.

К тому же Иван Денисович, тот самый профессор, пострадавший от любви, никак не выходил из головы. Нормальный был мужик, толковый, не вредный. Единственное – падок на женские прелести, хоть уже и староват, вроде, для амуров. Ну а та студентка, с которой его застукали, сразу же к нему охладела. Понятно – во имя зачётки жертвовала юным телом. От этих мыслей стало совсем невыносимо.

А вдруг и у Аксёновой те же мотивы? Ведь она то волком на него смотрит, не здоровается, хамит, а то вдруг – нате, целуйте меня. Ну так она, конечно, не говорила, но лицо было примерно такое. Плюс – положение у Аксёновой, действительно, бедственное. Весь сентябрь, оказывается, занятия прогуливала. Анечка из деканата сказала, что она и на первом курсе вечно в хвосте плелась, еле сессию закрыла.

Ну а тот эпизод в клубе, хоть и случайный – только подтверждение того, что моральных скреп у этой девицы никаких. Целовать первого встречного – каково? А теперь этот первый встречный так «удобно» оказался ещё и преподавателем.

Поэтому впредь никаких взглядов, никаких непристойных мыслей, никакого нездорового интереса. Ни придирок, ни поблажек, ничего. Его жизнь и жизнь Аксёновой идут параллельно, а параллельные прямые, как известно, не пересекаются.

Приняв твёрдое решение, Анварес даже как-то и успокоился. Зудящее томление в теле смолкло. И в мыслях воцарился порядок. Только в груди всё ещё глухо ныло, как ноет перелом на смену погоды.

Следующей после семинара по зарубежной литературе была пара у Изольды. Юлька на несколько минут опоздала – получила короткий втык.

В маленькой аудитории стоял такой холод, что девчонки чуть ли зубами не клацали. Изольда любила вот так: чтоб свежо и прохладно. В первые сентябрьские дни, когда жара ещё не схлынула, она всё время ворчала, прела, потела, обмахивалась какой-нибудь газетой – далеко не каждое помещение института было оборудовано сплит-системой. Зато теперь наслаждалась: открывала створку окна, впуская в кабинет осеннюю хмарь и промозглость. И плевать хотела, что остальные мёрзли и шмыгали носами.

Юлька натянула капюшон толстовки. Изольда снова сказала ей что-то резкое, но на английском. Юлька не поняла и не отреагировала.

– Аксёнова, вам кажется, что вы на вокзале? Что за вид? – повторила она уже по-русски.

– Нет, мне кажется, что я в вытрезвителе, и скоро тут совсем околею.

Одногруппницы сдержанно хихикнули.

– Ну вам-то, конечно, виднее, как оно там, в вытрезвителе, – зашипела Изольда. – Но в таком виде я не позволю сидеть на своих занятиях. Или снимайте свой балахон, или вон из кабинета.

– Да пожалуйста, – хмыкнула Юлька, подбирая рюкзак.

– И имейте в виду, я вас не аттестую, – пригрозила ей в спину Изольда.

Но даже это ничуть не омрачило поющего настроения. Что ей какая-то злобная тётка, когда Анварес, прекрасный, неприступный, недосягаемый Анварес, чуть не поцеловал её!

Об этом хотелось думать, но наедине, хотелось вспоминать, проживать тот момент заново, смаковать каждую миллисекунду. Какой взгляд у него был! Вовсе не ледяной, как обычно, не надменный. В глазах у него такая страсть полыхала жгучая, что Юльку и саму кинуло в жар. И даже сейчас, по прошествии времени, стоило воскресить тот момент в памяти, как внутри разливалось звенящее тепло, от которого замирало сердце и голова шла кругом.

Как же всё-таки хотелось уединиться с этими своими мыслями! Но даже дома укромного уголка не найти. Инна, не считая занятий в институте, безвылазно торчала в комнате.

Впрочем, сейчас она Юльку не раздражала. Они даже вполне миролюбиво поболтали. А в выходные устроили вдвоём совместную генеральную уборку в секции. Хотя прежде Юлька нагло уклонялась от подобных обязанностей.

Произошёл, правда, и один неприятный эпизод, когда Юлька, присыпав Пемолюксом ванну, оттирала щёткой пожелтевшие стенки. Сквозь шум воды, она не услышала, что туда же забрёл Егор, почувствовала лишь, когда он положил ей руки на бёдра и прижался сзади. Возможно, это была лишь глупая шутка. Так он утверждал потом. Но в тот момент Юлька юмор не оценила – резко выпрямилась и залепила мокрой, мыльной щёткой ему по лицу. Ещё и выдала нелитературную тираду.

На шум из кухни прибежала Оля.

– Что происходит? Егор! – заголосила она, округлив глаза. За её спиной маячила Инна.

– Да ничего не происходит, – стирая мыльную воду с лица, буркнул Егор. – Чего переполошились?

– Егор, а что у тебя с лицом? Ну-ка, ну-ка… – прищурилась Оля. – Что ты вообще тут забыл? Егор, блин!

– Что Егор? Я что, не имею права в ванную зайти, если мне надо? – вскинулся Егор. – Я просто зашёл, вон носки свои взять, – он махнул рукой на змеевик. – А эта… не знаю, что придумала… набросилась, как бешеная.

– Ах носки взять?! – тут уж взвилась Юлька. – Это теперь так называется? В следующий раз за такие носки я тебе оторву сам знаешь что.

Юлька швырнула щётку в Егора и пулей вылетела из тесного коридорчика, оттолкнув Олю. Инна отскочила сама.

Позже Инна допытывалась, что конкретно произошло.

– Что, прям вот так он к тебе и прижался? Этим самым местом? Кошмар какой! Считай, у жены под носом… Чем только думал?

– Ой, а чем они все думают? – раздражённо ответила Юлька. – Этим самым местом.

– Ну не все!

Юлька сначала хотела съязвить, догадавшись, что Инна так наивно защищала своего очкарика, но не стала. Улыбнулась вдруг:

– Конечно, не все.

Как странно всё с этим Анваресом. То мысли о нём причиняли боль и вгоняли в хандру, а то вот – стоило его вспомнить, и вся злость испарилась.

Когда легли спать, Юлька вдруг спросила Инну:

– А у тебя в прошлом году кто вёл зарубежку?

Она очень старалась, чтобы вопрос прозвучал небрежно, хотя сердце тут же дрогнуло. И губы сами собой растянулись в улыбке. Хорошо, что темно, и лица её не видно.

– Анварес Александр Дмитриевич, – сонно ответила Инна.

– И как он? – Небрежность давалась всё труднее.

– Ну как… Нормальный, вроде, препод. Ведёт он, конечно, здорово. Но, блин, на экзамене он всю душу из тебя вытряхнет. Если пропускаешь лекции и семинары – вообще фиг сдашь. Отлично у него получить почти нереально. Ну это надо прямо ни разу не пропустить ни одного занятия, и всё, что проходили, знать от и до. Ещё и рассуждать уметь… ну там, почему так, а не этак. Даже я у него только на четвёрку сдала… со второго раза.

Юлька слушала её и улыбалась, глядя в тёмный потолок. А перед глазами так и стоял взгляд его горящий…

Понедельник и вторник прошли по ощущениям впустую. Юлька раз двадцать продефилировала по коридору мимо кафедры зарубежной литературы, норовя подглядеть внутрь, а сколько выписала кругов вдоль холла – и не счесть, но ни разу даже мельком не увидела Анвареса. Причём по расписанию у него значились пары у журналистов, но указанная аудитория почему-то была закрыта.

В среду она летела в институт как на самый долгожданный праздник. А перед тем встала с утра пораньше, вымыла на два раза голову, худо-бедно уложила непокорные вихры в подобие каре. Вместо привычной чёрной толстовки надела тонкий облегающий свитер с V-образным воротом, вместо гриндерсов – осенние сапожки на низком каблуке.

– Нормально? – спросила у Инны. Та, жуя булку, что-то промычала и показала большой палец вверх.

Одногруппницы её еле признали. Даже Алёнка, с которой они в последнее время сблизились, изобразила удивление. Однако признала:

– Отлично выглядишь!

Первую пару – историю – Юлька отсидела, как на иголках, а в зал, где всегда проходили лекции Анвареса, шла с бешено колотящимся сердцем. Очень хотелось сесть в первом ряду, но не осмелилась – она же всю пару будет краснеть. Заняла место посередине, но так, чтобы видеть лекторскую кафедру без помех.

Рядом с ней пристроилась Алёна Рубцова. Зашептала:

– Всё-таки ты сегодня какая-то странная.

– А ты вообще всегда странная, – ответила Юлька. Но и сама заметила за собой, что непрерывно теребит в руках то ластик, то карандаш. А ещё каждый пятнадцать секунд проверяет, сколько осталось до начала лекции.

Анварес, между тем, безбожно опаздывал. Юлька напряжённо следила за входом, ожидая, что вот-вот двери распахнутся и войдёт он.

– Да что с тобой? – она почувствовала лёгкий толчок и вздрогнула от неожиданности.

– Что такое?

– Я тебя уже пять раз спросила…

Наконец двери распахнулись, Юлька, замерев, устремила туда взор и… в аудиторию семенящей походкой прошествовала пожилая дама. С высокой, взбитой причёской, на каблучках, в синем бархатном кардигане.

– Добрый день, господа студенты. Зовут меня Эльвира Марковна, и сегодня лекцию по зарубежной литературе проведу у вас я.

По залу прокатился гул. Юлька выронила из рук несчастный ластик. От досады даже в горле запершило. Как же так? Почему? А где он?

Однако спросить такое вслух она бы ни за что не отважилась.

– А что случилось с Александром Дмитриевичем? – к счастью, поинтересовался кто-то из девчонок.

– А вы теперь всегда у нас будете вести?

– Нет-нет, – засмеялась дама, – я бы, конечно, с радостью, но, думаю, Александр Дмитриевич и сам вас, таких красивых, не отдаст. Сейчас у него просто неотложные дела. Надеюсь, он скоро их решит и вернётся к своим любимым студентам.

Вообще-то, дама была приятная и, несмотря на возраст, с огоньком. Но… она не Анварес. И Юлька даже слушать её не могла, не хотела, изнывая от жестокого разочарования. Ну какие у него дела? Его дело – их учить. А если он и к пятнице не вернётся? Она же измучается ждать.

Поймав на себе внимательный взгляд Алёны, Юлька смутилась. Хорошо, что Рубцова такая вся деликатная и не лезет в душу с догадками и расспросами. Однако всё равно следовало взять себя в руки и не киснуть так уж откровенно.

Доклад к пятничному семинару Юлька приготовила по Фицджеральду, раз уж из-за его Гетсби тогда получила выволочку.

В этот раз она буквально все силы вложила. К экзаменам сроду так не старалась. Накануне заставила Инну выслушать себя и поспрашивать с пристрастием. Та, конечно, выслушала, но вопросы задавала вяло и всё какие-то детские.

– Ой, такую ерунду он спрашивать не станет. Давай же! – подгоняла её Юлька. – Подумай, к чему ещё он может прицепиться. Ты же у него училась.

– Да кто его знает, – пожимала плечами Инна. – Он что угодно так-то может спросить. Слушай, давай закончим, а? Я уже устала. И мне ещё по английскому уроки делать. А ты и так всё очень хорошо рассказываешь.

– Я не хочу хорошо. Я хочу лучше всех. Так, ещё разок прогоним и будешь делать свой английский.

И Инна покорно слушала, сверяя рассказ с записями.

Однако Анварес и в пятницу не объявился. На этот раз его никто не заменял, просто третью пару поставили вместо первой. Девчонки порадовались, что смогут раньше уйти. А Юлька совсем духом пала.

Она и до этой-то пятницы не то что дни – часы считала. Извелась вся. Увидеть его хотелось до невозможности. Ситуации разные в уме прокручивала, как они встретятся, как посмотрят друг на друга, что скажут. Как она блеснёт ответом своим, как он удивится. Даже мимику его живо представляла…

А его опять нет. До сих пор. И сил терпеть тоже нет. Ожидание её уже измотало всю. А тут ещё и неизвестно, когда появится. Ведь нет ничего хуже неопределённости!

С расстройства Юлька сразу после пары у Изольды поехала в Первомайский к подругам. Те учились с первой смены, так что уже отзанимались и свободны. Можно гулять и развлекаться. Именно этого требовала изнывающая от тоски душа.

Юлька созвонилась с Надей. Предупредила: «Ждите!».

По дороге заскочила в общежитие – переоделась в привычные джинсы, любимую толстовку и гриндерсы, с горечью подумав, что со стороны, наверняка, кажутся до смешного глупыми все эти её потуги выглядеть красивее, женственнее, соблазнительнее.

Да и вообще, как-то не гордо это. Всю неделю наряжалась для него, готовилась, учила наизусть – так хотелось впечатлить, а он просто уехал. Или где он там? Интересно, он хоть вспоминает про неё?

Иногда казалось, что тот момент и тот взгляд его она попросту придумала. Таким невероятным всё это оказалось. Ведь кто – он и кто – она!

Но нет! Было. Тут же спорила сама с собой. Он смотрел на неё так, что без слов всё стало ясно. И поцеловать хотел совершенно точно. И поцеловал бы, не сомневалась Юлька, если б не заявились так некстати те девчонки из параллельной группы.

Ну ничего. Всё ещё будет. Главное же, что он к ней тоже неравнодушен. Справки про неё наводил, интересовался успехами.

Она ехала в маршрутке и, глядя в мутное, подёрнутое испариной окно, вновь воскрешала в памяти тот эпизод. И невольно улыбалась.

Отец позвонил в понедельник рано утром, весь на нервах. Анварес едва успел проснуться и наспех принять душ.

– С мамой плохо! Её в больницу увезли ночью, – задыхаясь, почти кричал он в трубку.

– Что с ней? – тревога мгновенно передалась и ему.

– Криз какой-то.  Я ничего не понимаю… Приезжай! Сегодня сможешь выехать?

– Постараюсь.

Мозг работал чётко: взять зарядное устройство, планшет, документы из ящика письменного стола, заехать в институт, оформить краткосрочный отпуск, затем заскочить в банк – снять немного налички, ну и на вокзал. Время сейчас не разъездное, билеты должны быть. Так что, если всё сложится, завтра утром должен быть уже у родителей.

Декан заявление подписал без лишних разговоров. Посетовал, конечно, что только с расписанием будет бардак, но оба понимали, что это ворчание лишь для проформы.

Банк из маршрутного списка выкинул, обналичив часть в банкомате, и отправился прямиком на вокзал. Ларисе позвонил уже по дороге. Хотя мог бы, конечно, заглянуть к ней на кафедру, предупредить лично, но сказал себе, что нет времени. Хотя в глубине души понимал, что вовсе не цейтнот его останавливал. Просто не хотелось с ней видеться последние дни. Он никогда не умел хорошо лгать и притворяться. А то, что творилось сейчас у него на душе, – ей знать не следовало.

С билетами тоже повезло. Взял на ближайший поезд и ждать пришлось всего полтора часа. Место, правда, так себе – боковушка, но зато с разговорами вязаться никто не будет. Эти вагонные знакомства он терпеть не мог.

Время до отправления Анварес скоротал в привокзальной забегаловке, довольно приличной, к счастью. Подкрепился, прикупил в дорогу бутылку с минералкой и журнал.

Журнал так и не открыл, всю дорогу, если не спал, думал о том о сём. Думал о матери, хотя старался раньше времени не отчаиваться. Думал о жизни своей, которая шла по накатанной и всё было хорошо… до последнего времени. Думал о том, как вывернуть снова на привычную колею и не терзаться о том, о чём терзаться бессмысленно.

Это вот тоже неприятно поражало – как бы сильно ни тревожился он за маму, а на ум всё равно то и дело лезла Аксёнова, чёрт бы её побрал.

Отец звонил раз двадцать, как будто это могло как-то ускорить приезд. Но Анварес не раздражался, понимал, что тот почти невменяем. Мать для него всегда была смыслом жизни. Ну и темперамент никуда не денешь. Андалузская кровь давала о себе знать, особенно в такие острые моменты.

Отец его не встречал – Анварес сам попросил. Но когда увидел на пороге сына, горячо обрадовался, точно ребёнок, истосковавшийся сидеть дома в одиночестве.

Сразу поехали в больницу, где их и ошарашили.

– Забирайте, – сказали, – вашу больную домой. С гипертоническим кризом мы здесь не держим. Сейчас давление стабилизировалось. Так что дома лечитесь, дома. Если снова давление скакнёт и препараты не будут действовать – вызывайте скорую.

Отец горячился, ругался, грозился припереть к стенке заведующего отделения вместе со всеми остальными «бесчувственными чурбанами». Заведующий взирал на отца пустым взглядом и невозмутимо объяснял, кого они могут лечить в условиях стационара, а кого – нет.

–Двести на девяносто было, – причитал отец, пока ехали в такси домой. – Двести! И никак не сбивалось. Даже скорая приехала – сбить не могли. А тут, гляди-ка, лечить не могут. Сбили и выпнули домой. Я этого так не оставлю.

– Перестань, Дима, не нервничай, а то сейчас и у тебя криз случится, – улыбалась мама. – Саша приехал, хорошо же.

Всю неделю они с отцом усердно выхаживали мать: делали уколы, давали по часам препараты, варили жидкие супы без грамма соли, мерили давление, фиксируя цифры в блокноте – отслеживать динамику велел врач.

 Первые два дня ближе к вечеру мама ещё пугала обоих, когда экран тонометра показывал под двести.

Отец сразу начинал громко паниковать. Анварес тоже тревожился, но старался сохранять спокойствие. Дробил таблетку, давая матери мизерные крупицы через определённые промежутки времени.

«Резко снижать давление нельзя, – предупредили в больнице, – иначе можно спровоцировать инсульт».

К выходным криз миновал. Участковый терапевт навыписывал препаратов, которые, сказал, пить нужно теперь всегда. Но успокоил, что, в целом, такой уж опасности нет.

Анварес провёл с родителями ещё понедельник, вторник и кусочек среды – отпуск брал на десять дней. Уговаривал их переехать к нему, они благодарили, но отказывались:

– Ну как мы без нашего сада будем?

Три года назад, когда мама вышла на пенсию, отец на свои сбережения купил дом в городе своего детства. Двухэтажный дом с мансардой и просторным, правда, очень запущенным садом.

Сначала мама не хотела уезжать из большого города, боялась оставлять сына одного, а вот теперь какой-то стал сад ей очень дорог. Они, конечно, его оживили, облагородили. Но это же всего лишь клочок земли, недоумевал Анварес. Даже их хвалёные вишни не плодоносили, только цвели – Сибирь как-никак. Но спорить не стал. Раз им тут нравится, что он мог поделать?

И если уж откровенно, ему и самому здесь нравилось. Всё это место – и дом с мансардой, и сад, и вся здешняя атмосфера, полная неги и умиротворения – рождало ощущение чего-то вечного и прекрасного. Возможно, и он хотел бы жить так – в доме у реки, коротать вечера в саду, любоваться закатами и рассветами. Но он отдал себя науке, а она – бескомпромиссна и требовала жертв.

Перед отъездом мама нашептала, что очень ждёт внука.

Анварес поморщился.

– С этим придётся подождать. Я не хочу, не готов. У меня защита, какие мне дети, мам?

– Ты можешь защищаться сколько угодно, а с внуком или внучкой будем сидеть мы с отцом. Да и Лариса твоя, она умница, конечно. И она мне очень нравится. Но ей уже двадцать восемь. Время уходит…

– Мам, ты думай лучше о своём здоровье. Это сейчас самое важное, – ушёл он от неудобной темы. – Обязательно выполняй все предписания!

Домой вернулся в четверг. Мог не ходить в институт, но наведался, прикрывшись разными делами. Придумал забрать какие-то бумажки, переговорить с Сумароковым, своим научным консультантом, и всякое по мелочи. В общем, основания нашёл и приехал.

– Ох, Александр Дмитриевич! Вы вернулись, – обрадовалась Эльвира Марковна, когда он заглянул на кафедру. – А ваши студенты уже испереживались все, потеряли вас. Как здоровье вашей мамы?

– Спасибо, сейчас уже всё хорошо.

Удивительно – короткая беседа с завкафедрой, и он тотчас включился в эту жизнь, будто и не уезжал. И все сомнения, что накатывали, пока был у родителей, все крамольные мысли – а не бросить ли всё к чертям и остаться жить там, канули в никуда, будто их и не бывало.

Про переживающих студентов, думал Анварес, она, конечно, загнула. Но ответил ей улыбкой. Всё-таки приятно ощущать себя нужным.

Он ещё побеседовал о том о сём с коллегами, узнал последние новости – к счастью, ничего катастрофичного в его отсутствие не случилось – и, взяв кое-какие свои бумаги, решил зайти в деканат, отметиться.

Там и столкнулся с Ларисой.

– Саша? Ты уже приехал? – удивилась она.

– Да, утром.

– А почему не позвонил? Я бы тебя встретила. А ты разве не с понедельника выходишь?

– Вообще – да. Но выйду завтра. Да я просто на минуту заскочил, документы вот забрал, – он потряс пластиковой папкой.

Разговор начал его напрягать, но Лариса продолжала наседать.

– А давно ты здесь?

– Чуть больше получаса.

Вернее было бы сказать чуть меньше часа.

Лариса улыбнулась, но Анварес заметил – ей обидно.

Так и оказалось. Она всё улыбалась и улыбалась, пока они шли вдвоём по коридору из деканата, пока им навстречу попадались студенты и коллеги, но как только остались одни, от её улыбки не осталось и намёка. Лицо исказилось обидой и горечью. Такой Лариса почему-то вдруг показалась ему намного старше своих лет.

– А если бы мы случайно у деканата не встретились, ты бы так и ушёл. Не заглянул, не поздоровался, не позвонил?

– Я бы позвонил, – серьёзно ответил Анварес. – Не сейчас, так вечером.

Лариса качнула головой, отвела взгляд на минуту, потом снова уставилась на него с прищуром.

– Саша, по-твоему, это нормально? Тебя не было почти две недели. Вот ты приехал, зашёл в институт, зная, что и я здесь, но не подумал хотя бы поздороваться со мной…

– Я знал, что ты занята. Да и я зашёл по делу, ненадолго. Вечером я бы тебе позвонил, говорю же…

– Анварес, ты – человек вообще или робот? Тебя не было…

– … меня не было всего-навсего десять дней.

Лариса устало вздохнула и вновь покачала головой.

– Ладно, я и правда занята. Мне на пару надо. Рада была тебя повидать, – с обидой в голосе сказала она.

От встречи с Ларисой остался на душе неприятный осадок. Он не хотел её обижать. Просто действительно не подумал, что надо непременно к ней зайти – зачем? Ведь вечером они бы и так созвонились.

Анварес спустился на первый этаж.

Как раз закончилась пара, и холл наводнили студенты. С ним здоровались, он машинально отвечал, а сам скользил ищущим взглядом по толпе. Тело изнутри будто вибрировало от лёгкого возбуждения, какое бывает в ожидании волнующего события.

Он озирался по сторонам, всматривался в лица, как вдруг увидел её – Аксёнову. Сунув руки в карманы толстовки, она торчала у стенда с объявлениями. Рядом с ней он заметил Рубцову и ещё какого-то парня. Высокого блондина. Все трое стояли к нему спиной и не видели, с каким напряжением он за ними наблюдает.

Потом блондин приобнял Рубцову, и Анварес облегчённо выдохнул, только тогда заметив, как в груди неприятно сдавило и вот теперь отпустило… Заметил и тут же сам на себя разозлился. Да какая, чёрт возьми, ему-то разница? Аксёнова может быть с кем угодно. Его это вообще никаким боком не касается. Ему на это плевать.

Анварес устремился к выходу. Зачем вообще приходил? Лучше бы дома побыл, ванну бы принял, отдохнул, отоспался – в поезде храпели со всех полок, и он всю ночь слушал нескончаемые рулады. Ну да, поговорил с Сумароковым, с Эльвирой Марковной, но с ними вполне можно было пообщаться по телефону или завтра. Вовсе необязательно было мчаться. И с Ларисой вон поссорился.

«Зачем, зачем? Приходил, чтобы увидеть её, – констатировал зло, словно стараясь себя же ткнуть побольнее. – Потому что воля у тебя, Анварес, ни к чёрту. Нет у тебя никакой воли».

Но вечером он простил себя.

«Ну и ладно. Подумаешь – зашёл повидать. Никакой катастрофы не случилось. И вообще, ничего это не значит. Просто не видел её аж целых десять дней. Увидел – отлегло и всё. Не из-за чего тут, собственно, терзаться. Хотя и глупо, конечно. В пятницу всё равно семинар у двести пятой – уж можно было подождать один день. Просто не подумал…».

Юлька страдала – не видела Анвареса почти две недели, которые показались ей бесконечными и невыносимо тоскливыми.

Если бы ещё та последняя их встреча не была настолько волнующей, если бы не перевернула всё в душе в один миг – она бы жила себе и жила. Грустила бы, конечно, жаждала увидеть, но не так! Ведь он внушил надежду и… исчез.

Была даже страшная мысль – вдруг он женился на той своей мышке, и они вместе укатили в какой-нибудь ханимун. И она же не поленилась – отыскала её на сайте института по фотографии, выяснила, что Лариса Игоревна Шубина преподаёт на кафедре лингвострановедения. Сунулась на эту кафедру и аж обрадовалась, обнаружив её там.

Но всё равно Юлька настолько измучилась этим затянувшимся ожиданием, что не вытерпела и разоткровенничалась с Рубцовой. По реакции подруги, правда, поняла, что та и сама, видимо, догадывалась о чём-то подобном.

Алёна не удивилась ничуть, только посмотрела сочувственно и пробормотала:

– Угораздило же тебя...

Юлька дёрнула плечом.

– Почему – угораздило? Вроде не самый плохой вариант.

– Я не о том, – Алёна замялась.

Пытается состряпать какую-нибудь дипломатию, догадалась Юлька и жёстко спросила:

– А о чём?

– Ну он всё-таки преподаватель…

– И что? Хочешь сказать – гусь свинье не товарищ?

– Юль, я не говорю, что ты его недостойна или что-то ещё. Не в тебе дело. Мне кажется, он хоть кому не товарищ. Просто он такой… нет, он классный, конечно, но он на всех смотрит как будто свысока. И вот знаешь, есть поговорка: «Ничто человеческое не чуждо». Так вот ему – чуждо... ну такое ощущение. Короче, к нему вообще, по-моему, невозможно подступиться, поэтому я так и сказала.

Юлька чуть было сгоряча не выболтала про то, что едва не случилось после семинара две недели назад. Но, к счастью, вовремя спохватилась и прикусила язык – почувствовала, что не стоит об этом никому говорить.

И всё-таки слова Алёны её задели. А жалость в глазах подруги и вовсе вызвала злость. Много та понимает – что ему чуждо, а что нет!

Настроение, и без того кислое, стало совсем тягостным. Все вокруг шумели, галдели, смеялись, а она лишь мрачно взирала на всеобщий ажиотаж, вызванный грядущим Хэллоуином.

Последние несколько лет на факультете английского языка его отмечали в спортзале под предлогом приобщения к англоязычной культуре. В холле уже и объявление вывесили о том, что в эту пятницу всех ждёт грандиозное шоу.

В прошлом году тоже обещали шоу, а получилась банальная дискотека с выпивкой из-под полы. Единственный культурный штрих – тыквы и мётлы в качестве декораций. Ну, некоторые, правда, отнеслись более или менее серьёзно: нарядились в балахоны, колпаки, жуткие маски. Но в целом – обычная студенческая гулянка.

Юлька бы и внимания не обратила на афишу – мыслями она была далеко от всей этой суеты, хотя ещё совсем недавно очень даже любила подобные мероприятия.

Алёна сначала подтянула её к стенду, а потом и уговаривать начала:

– Давай сходим? Смотри – сказано, что будет весело. «Всех, кто явится в костюме, ждёт сюрприз».

– Да хрень какую-нибудь всучат, а ты ходи весь вечер разряженная, как дура.

– Ну, наряжаться и необязательно. Можно и так. Я вот ни разу не бывала на дискотеках. А одной идти как-то не очень…

– Ни разу? Как такое возможно? – вяло удивилась Юлька.

– Ну… вот так, – пожала плечами Алёна.

– Ты как из монастыря явилась, честное слово. – Юлька криво улыбнулась, потом вздохнула. – Извини, мне что-то не хочется. С Максом своим сходи.

– Ну… Макс, да… Но тут вроде сказано – для студентов факультета английского языка…

– В прошлом году писали то же самое, а явились все, кому не лень. Никто никого не выгонял.

– О, ну это даже хорошо. Но тогда давай всё же с нами? Втроём пойдём. Если не понравится – всегда можно уйти. Да и тебе надо отвлечься. Ну что, идём?

– Привет. Куда это мы идём? – За их спинами неожиданно возник Явницкий. Чмокнул Алёну в висок и уставился на афишу. Беззвучно шевеля губами, прочёл приглашение, потом удивлённо посмотрел на подругу: – Хочешь поучаствовать в этой вакханалии?

Потом взглянул на Юльку, в шутку нахмурился:

– Твоё влияние?

– Между прочим, это я её уговариваю пойти. Ну интересно же! Да и какая вакханалия? Тут ведь будет вечер, не где-то. В спортзале. И потом, гляди, – Алёна ткнула пальцем в нижнюю строчку объявления, – «Организаторы: студсовет под чутким руководством старшего преподавателя Шубиной Ларисы Игоревны». Преподавателя! Старшего!

Юлька вздрогнула, среагировав на знакомую фамилию. Так это "мышка" замутила вакханалию? Тогда это и в самом деле интересно.

– Хорошо, договорились, завтра после пар пойдём плясать, но наряжаться я не буду, – предупредила Юлька.

Алёна обрадовалась, они ещё с Максом что-то говорили, смеялись. Но Юлька уже их не слышала – ей вдруг стало не по себе. Возникло странное дискомфортное ощущение. Так бывает, когда кто-то пристально смотрит тебе в спину. Она даже обернулась, но ничего такого не заметила.

Юлька и сама удивлялась – откуда у неё такой жгучий интерес к этой Ларисе Игоревне, да ещё смешанный с резкой неприязнью.

Впрочем, неприязнь-то вполне понятна и объяснима, а вот интерес… По фио она отыскала её и в контакте.

Это была ценная находка, потому что в альбомах Шубиной Юлька нашла несколько фотографий Анвареса и обрадовалась примерно так, как радуется старатель, добывший крупный самородок.

Конечно же, все до единой сохранила себе. Разглядела каждую его чёрточку, причёску, руки, длинные пальцы, одежду.

«Пижон», – с блаженной улыбкой прошептала она.

Правда, было всего два фото, где он один, остальные – с «мышкой», но её можно запросто отчикнуть в редакторе. Не нужна она ей тут.

Вообще-то, Рубцова всё-таки права – он так всегда держится, что на кривой козе к нему не подъедешь. Но в то же время у неё есть кое-какое преимущество – она ему тоже нравится. Юлька это знала, ну или чувствовала. А значит… может быть… Ох, скорее бы его увидеть!

Анвареса Юлька встретила ещё в холле, перед первой парой.

Он стоял у подножия лестницы вместе со своей «мышкой» и ещё двумя мужчинами и что-то говорил. Серьёзный, сосредоточенный.

Сердце её тотчас дёрнулось, подпрыгнуло и бешено заколотилось у самого горла.

Он тоже поймал её взгляд, замолк на полуслове. На кратчайший миг лицо его изменилось. Потом Анвареса потрясла за локоть Лариса, он сморгнул и вернул внимание к собеседникам.

Анварес не посмотрел на неё, даже когда она проходила мимо них, даже когда выдавила глухое: «Здрасьте». Сделал вид, что не видит и не слышит. Зато «мышка» ответила любезно и с улыбкой, а заодно цепким взглядом осмотрела её с ног до головы. Неприятно.

На семинар Анварес явился буквально за минуту до начала пары. Девчонки встретили его радостным гудением, только Юлька молчала, ликуя в душе. Алёна ей многозначительно улыбнулась. Мол, знаем, знаем, ваши чувства.

Анварес, видимо, хорошо отдохнул, потому что никого не допекал, не язвил, ни к чему не придирался. Слово давал тем, кто сам вызывался отвечать. Юлька не вызывалась – он её и не спрашивал. И даже не смотрел на неё. И пусть. Зато она могла вдоволь налюбоваться им.

Сегодня он выглядел чуточку неформально: тёмно-серые брюки без стрелок, белая рубашка с закатанными по локоть рукавами, ещё и две верхние пуговицы расстёгнуты. И никакого вам галстука, никакого пиджака.

Однако после пары подошла к нему и, пылая, сообщила, что подготовила доклад.

Анварес бросил на неё быстрый взгляд и заметно напрягся. И это его напряжение, исходящее мощными волнами, тотчас передалось и ей. Оно покалывало кожу, поднимало изнутри жар и мелкую дрожь, отзывалось россыпью мурашек вдоль позвоночника. Оно, словно статическое электричество, вздымало волоски на руках и сзади на шее.

Юльке казалось, что если они соприкоснутся, то её неминуемо шибанёт током. И тем не менее до одури хотелось коснуться его, а ещё лучше – чтобы он её сам коснулся. Но Анварес наоборот обошёл свой стол, словно оградившись им от неё. Взял в руки какую-то тетрадь, толстую, большую, похожую на журнал, и глухо спросил:

– А почему вы во время семинара не вызвались ответить?

– Я постеснялась, – честно ответила Юлька.

– Вы? И постеснялись? – он, взметнув чёрную бровь, посмотрел на неё и усмехнулся. – Это просто оксюморон.

Усмешку она проигнорировала.

– И потом, семинар же был по творчеству Кронина, а у меня доклад по Фицджеральду. Как бы не в тему…

Он нахмурился, помолчал с полминуты, затем, глядя в окно, заговорил:

– Сейчас я не смогу вас выслушать, у меня семинар в двести четвёртой. А вот в понедельник давайте встретимся после третьей пары. Зайдёте ко мне на кафедру.

– Хорошо, – промолвила Юлька и вышла из аудитории, практически не дыша, потому что чувствовала спиной его взгляд.

И это чувство было таким явственным, что, даже спустившись в холл, она ощущала жжение меж лопаток.

После третьей пары к спортзалу стекался народ. И не только «иностранцы». Пожаловали и «журналисты», и «менеджеры».

На удивление, добрая половина студентов идею с косплеем активно поддержала. Большинство, правда, ограничились масками из магазина ужасов, но некоторые подошли к делу очень творчески. Даже Алёнкин Макс при виде некоторых образов вздрагивал.

Особенно впечатляла правдоподобная до жути "Самара Морган". Да и вообще зомби, вампиры, мумии, медсёстры в окровавленных халатах выныривали порой так неожиданно, что тут и там раздавались вопли, визг и смех.

Весь спортзал оформить, наверное, не хватило времени или усердия, так что украсили паутинами, летучими мышами из бумаги и, традиционно, расписными тыквами только один угол, где восседал ди-джей в маске Франкенштейна, управляя музыкой.

Там же, на сдвинутых столах организовали мини-бар, где наливали в одноразовые стаканчики загадочный ведьминский напиток – обещанный сюрприз для тех, кто явился в костюме.

Находчивые студенты менялись по очереди маской, одной на целую группку, ради стаканчика этого пойла, которое, по словам тех, кто испробовал, «здорово штырит». На разливе, хищно улыбаясь, хозяйничала "Харли Квинн".

В паузах между композициями за микрофон бралась Шубина Лариса Игоревна – Юлька её с трудом, но всё-таки узнала. Та нацепила колпак и балахон и хорошенько загримировалась, но ведьма из неё получилась какая-то нелепая. Больше смешная, чем страшная.

Она что-то вещала, пытаясь организовать толпу, но её мало кто слушал – все уже вошли в весёлый раж и хотели просто, без затей пить и танцевать.

Макса неожиданно приветила шумная компания старшекурсниц. Он подтянул за собой Алёну, та – Юльку.

Девушки угощали вином, от которого Алёна наотрез отказывалась. Юлька кочевряжиться не стала – праздник же. Пропустила за знакомство стаканчик.

Постепенно подходили ещё всякие незнакомые личности. Пили, друг друга подкалывали, обнимались, флиртовали, вспоминали полунамёками только им известные случаи. Алёне всё это веселье было явно не по душе. Юлька тоже заскучала, не понимая чужих шуток и разговоров.

Кто-то обмолвился про Яковлева, и Алёна сразу напряглась, а Макс и вовсе ощетинился. Одна из девушек, пьяная совсем, прищурилась на неё:

– Веселишься? А Дэну сейчас не до веселья…

– Ты рот свой закрой, – зло оборвал её Макс, – а то как бы тебе самой сейчас не взгрустнулось.

Девица возмутилась, заверещала, понесла всякую околесицу. Максим тоже в выражениях себя не ограничивал, быстро распаляясь. За девицу вступились парни, и перепалка грозила вылиться в потасовку. Поэтому Юлька с Алёной всеми правдами и неправдами оттащили Макса подальше от тёплой компании.

Тот всё равно рвался вернуться и разобраться со всеми, кто не прав.

– Да достали уже! Они будут про тебя всякую хрень нести, а я молчать должен? – негодовал он.

Тут, как нельзя кстати, ди-джей объявил белый танец, врубив «Dragged Down and Out», и Алёна утянула разбушевавшегося Макса за собой, вглубь зала, где медленно кружили парочки.

Юлька решила по-английски смыться. Им и без неё прекрасно, а вот ей быть третьей лишней совершенно не нравилось.

Она, осторожно лавируя, пробиралась на выход. Впрочем, ближе к выходу толпа значительно поредела, так что можно было идти спокойно, не опасаясь, что отдавят ногу или кто-нибудь в угаре налетит на тебя.

Юлька почти дошла до дверей и вдруг замерла на месте. Дыхание тотчас перехватило.

Прямо перед ней, буквально в шаге, стоял Анварес всё в той же белой рубашке с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом. Стоял, заложив руки в карманы, и смотрел прямо на неё. Правда, выражения его лица не разобрать – темно.

Кого-нибудь другого в таком полумраке она бы, скорее всего, и не узнала, и вообще не заметила, проскользнула бы мимо и всё. Но его она просто не могла не узнать. Даже если бы здесь сгустилась кромешная мгла, она бы его тогда почувствовала – во всяком случае, сама Юлька была в этом абсолютно уверена.

Дорогу он не загораживал, стоял чуть в стороне от двери, но она не могла и с места сдвинуться.

Спустя несколько секунд, оправившись от первого волнения, подумала – как это, наверное, глупо, что она молча стоит перед ним столбом. Глупо и нелепо. Ну почему не прошла мимо? Зачем остановилась? Это, конечно, от удивления, не ожидала она его здесь увидеть, вот и опешила. Но выглядит она теперь определённо по-идиотски. Надо хотя бы что-то сказать, как-то оправдаться...

Не думая, она выпалила первое, что пришло на ум:

– Александр Дмитриевич, можно пригласить вас на танец?

Он ответил не сразу, тоже опешил.

– Я как-то не особо умею… ну хорошо, пойдёмте. Но если отдавлю ногу, не обессудьте.

Он шагнул к ней, взял под руку, и Юлька сразу почувствовала, что сознание у неё поплыло, а там, где его пальцы касаются её локтя – кожу жжёт нестерпимо.

Они не стали отходить от дверей далеко, сделали пару шагов и остановились. Анварес положил ладони ей на талию, и тело её мгновенно наполнилось жаром и дрожью. Обняв его за плечи, она изо всех сил пыталась унять эту дурацкую дрожь и выровнять сбившееся дыхание. Но тщетно. Его близость буквально сводила с ума. Не верилось, что всё это происходит с ней на самом деле. Это же и впрямь немыслимо!

В этом конце зала музыка звучала совсем негромко – что хорошо, поскольку не долбило агрессивно по мозгам, не разрывало перепонки, но и плохо, потому что так их молчание казалось неловким и напряжённым. Возникало ощущение, что его непременно надо наполнить, иначе вся ситуация с этим танцем как будто обретала некую двусмысленность.

Расстояние между ними оставалось не больше пары дюймов и казалось прямо-таки насыщенным электрическими разрядами, отчего кожа вдруг стала сверхчувствительной.

Юлька сомкнула пальцы, случайно коснулась сзади его шеи и тут же уловила судорожный вздох. Он крепче сжал её талию, ближе притиснул к себе, и Юлька задохнулась, почти проваливаясь в упоительную обморочную слабость. А его запах, такой мужской, совершенно лишал разума.

Грудь у него тяжело вздымалась, дыхание, обжигавшее ухо, стало прерывистым. Она вновь, уже чуть смелее, коснулась его шеи, затылка, волос. И снова он рвано, шумно выдохнул, сглотнул, слегка откинул голову назад. Касаться его, ощущать пальцами его горячую кожу, уже само по себе было наслаждением, но реакция Анвареса на эти её прикосновения и вовсе сводила с ума. Сердце разрывалось от переполнявших чувств.

«Как же я люблю тебя», – стучала в голове единственная мысль.

Люблю, люблю…

– Люблю­, – вдруг сорвалось с губ прежде, чем она успела опомниться.

Он остановился, замер, застыл.

Юлька чувствовала, как сильно он напрягся, буквально окаменел. Потом склонился к её уху и произнёс:

– Нам нужно поговорить.

Голос его звучал хрипло, будто у него пересохло в горле. И от этой хрипотцы плечи и руки осыпало мурашками.

Они покинули спортзал, прошли подальше, в самый дальний неосвещённый конец коридора, чтобы никто случайный не помешал. Анварес остановился у подоконника, встал боком, привалившись к откосу плечом, руки снова сунул в карманы.

Юлька вдруг разволновалась не на шутку, так, что каждый вдох давался с трудом, а сердце прямо бесновалось в груди. На ватных ногах подошла к нему ближе, встала напротив, тоже боком к окну. Для верности опёрлась локтем о подоконник.

Он заговорил не сразу, долго смотрел на неё тяжёлым, тёмным взглядом. Потом отвёл глаза, уставившись в окно, за которым уже сгустилась темнота, щедро расцвеченная уличными фонарями, и спросил:

– Это сейчас... была шутка? – Интимная хрипотца исчезла из его голоса. Теперь он звучал сухо и твёрдо.

Юльке вдруг сделалось нестерпимо стыдно, но тем не менее она ответила честно:

– Нет. Это правда.

Сказала и напряжённо замерла, точно приготовившись к приговору: жить или умереть.

– Жаль, – вздохнул он. Потом нахмурился и посмотрел ей в глаза. – Мне жаль, что так получилось. Так быть не должно. Это неправильно. Это вообще недопустимо. Единственная форма отношений, которая между нами возможна, это преподаватель-студентка. Поэтому, я вас прошу, давайте просто забудем этот разговор, забудем всю эту ситуацию и впредь будем чётко соблюдать субординацию. Я для вас преподаватель и только. Договорились?

Юльке казалось, что её наотмашь ударили, прямо в солнечное сплетение. Там, между рёбрами, нещадно пульсировала острая боль, раздирая когтями внутренности. Боль не давала дышать – воздух словно превратился в крошево битого стекла.

Он склонил голову вбок, глядя на неё озадаченно.

– Вы меня понимаете? Я не хотел вас обидеть. Я даже тронут вашим… признанием, но… вам нужно выкинуть все эти глупости из головы. Не портить ни своё будущее, ни моё.

Каждое его слово отзывалось новой вспышкой боли, точно солью посыпал кровоточащую пульсирующую рану. Но хуже боли были стыд и унижение, выжигавшие её изнутри, как кислота.

– Понимаете? – переспросил он.

Юлька кивнула – на слова сил совсем не осталось.

Будто сомнамбула она развернулась и пошла вдоль по коридору, десять шагов, двадцать, свернула в холл. Стук каблуков по каменному полу отзывался гулким эхом.

На автомате она взяла в гардеробе куртку, вышла на улицу. Тёмное осеннее небо сочилось моросящим дождём, пробрасывало мелкий снег. Под ногами хлюпали бесчисленные лужи – огибать их сил тоже не было. Она и так еле держалась, чтобы не сорваться. Да она и не чувствовала ни холода, ни мокрых ног. Ей казалось, что она сейчас балансирует на краю пропасти, мёртвой бездны, спрыгнуть в которую, в общем-то, даже хочется… отчасти. Чтобы унять боль, унять стыд, чтобы не мучиться, чтобы ничего этого не было, вообще ничего не было. Но злость, которая бурлила в венах, клокотала в груди, не давала совсем уж пасть духом, подстёгивала, придавала сил.

«Да пошёл ты, господин Анварес, к чёрту!», – бросила Юлька в сердцах и уверенно пошагала в сторону общежития.

В ночь с четверга на пятницу Анварес практически и не спал. Какого-то чёрта волновался. Хотя с чего бы? Понимал, что глупо, а всё равно никак не мог унять внутренний трепет.

Дважды вставал – пил на кухне чай с пирогами, что нагрузила с собой мама, пробовал читать, но смысл ускользал.

В четверть седьмого он оставил всякие попытки уснуть и… неожиданно уснул, как в яму провалился на два с половиной часа. Около девяти подскочил, не понимая, где он и сколько сейчас времени.

Рядом, на столике гудел телефон. Звонила Лариса. Анварес поморщился, вспомнив, что так ей и не позвонил вечером, хотя обещал. Просто из головы вылетело. Ещё и поговорили они вчера плохо, она обиделась, правда, на его взгляд, совершенно без повода, на пустом месте.

На звонок он ответил, приготовившись к новым упрёкам, но Лариса разговаривала вполне миролюбиво.

– Саша, у тебя сколько сегодня пар?

– Три, все со второй смены.

– А ты в курсе, что сегодня у нас Хэллоуин? Я имею в виду, вечер…

– Что-то такое слышал, – расплывчато ответил он, припоминая, что действительно на кафедре обсуждали «дрянные забугорные обычаи», которые нам тут ни к чему.

– Ответственная – я. Мы с ребятами из студсовета всё, в общем-то, организовали, но мне бы хотелось, чтобы ты тоже поприсутствовал. Для меня это важно. А после вечера можем поехать ко мне.

– Хорошо, – согласился Анварес, чувствуя лёгкую вину перед ней. Такие вечера совсем не в его вкусе, так что это своего рода извинение за вчерашнее.

С Ларисой они столкнулись сразу же в холле, только он зашёл в институт. Она встретила его приветливо – очевидно, и впрямь забыла про вчерашнюю обиду.

– Всё в силе? Останешься на вечер? – спросила она с улыбкой, неожиданно беря его под руку. Это слегка озадачило Анвареса – на работе они не скрывали, но и не афишировали свои отношения.

– Я так быстро свои решения не меняю.

– Ну и отлично. А после вечера ко мне?

Анварес кивнул, хотел посетовать, что ночь не спал, так что, возможно, к вечеру будет не в кондиции, но возле лестницы они столкнулись с Сумароковым.

– Слушай, Александр Дмитриевич, я вчера обмозговал ещё раз наш вчерашний разговор, – остановил его Сумароков. – Кое-какие идеи возникли. Я кратко набросал, чтоб не забыть. Ты зайди ко мне на кафедру, как освободишься. Можно вечерком, я допоздна буду.

– Благодарю, Виктор Степанович. Обязательно зайду. После…

Он не смотрел по сторонам, но тут вдруг оглянулся и сразу напоролся взглядом на Аксёнову. В груди ёкнуло, и не понять – от радости или от раздражения. Или всё вместе.

– После чего? – спросил Сумароков.

– Что? – не понял Анварес.

– Александр Дмитриевич, что-то ты в последнее время стал какой-то рассеянный. Ты начал говорить, что зайдёшь после… после чего?

– А-а, ну да. После третьей пары.

Аксёнова приближалась. И сердце с каждым её шагом ускоряло толчки.

– А это надолго? – полюбопытствовала Лариса. – А то Александр Дмитриевич вызвался помочь мне на сегодняшнем вечере.

Что ответил Сумароков, Анварес не уловил. Снова отвлёкся. Аксёнова проходила мимо, и он кроме стука собственного сердца ничего не слышал. Кажется, она поздоровалась.

Анварес зашёл на кафедру, поздоровался и, не успев присесть, залпом ополовинил бутылку Аква Минерале.

– С похмелья, что ли? – хмыкнул, наблюдая за ним, Жбанков.

Анварес не удостоил коллегу ни взглядом, ни ответом.

– Ну а что? Повод имеется, – продолжил Толя Жбанков. – Я бы тоже на радостях напился. Если б можно было. Но, увы, язва… Да и радостей особых нет. Во всяком случае, таких нет... и не предвидится.

Жбанков обвёл взглядом присутствующих.

– Как? Вы не знаете? Александр Дмитриевич, что ж вы от коллег такое событие утаили?

Анварес как будто только сейчас его заметил и удивился, что вот он здесь, да ещё и что-то говорит. Посмотрел с недоумением.

– Вы, вообще, о чём?

– Да-да, о чём? – подключилась аспирантка Таня.

Эльвира Марковна молчала, но тоже переводила заинтересованный взгляд с Анвареса на Толю.

– Вы прямо скромник! – хохотнул Жбанков. – Нашего дорогого Александра Дмитриевича отправляют на жутко престижный симпозиум в Сиэтл. В феврале, насколько я знаю. Так-то.

– Ой! Рада за вас! – Таня даже в ладоши хлопнула.

– Такой новостью и правда стоило поделиться, – сдержанно улыбнулась Эльвира Марковна.

– Ещё ничего неизвестно наверняка, так что…, – Анварес сделал неопределённый жест, давая понять, что развивать тему он не желает.

Затем холодно взглянул на Жбанкова, но сдержался. Мать всегда повторяла: «Выяснять отношения, особенно публично, скандалить – это удел невеж». В принципе, он с ней согласен, но, чёрт возьми, иногда так хотелось высказаться.

Впрочем, раздражение быстро улеглось, и на семинар к двести пятой группе он шёл уже вполне бодро и даже с лёгким приятным волнением.

Не глядя, он понял сразу – Аксёнова в аудитории. Её присутствие он ощущал буквально физически. И посмотреть на неё, кончено же, тянуло, но одновременно что-то останавливало. Скорее всего, дурацкий, иррациональный страх – вдруг с лицом не совладает? Вдруг выдаст себя? Долго ведь её не видел... вчера мельком не считается.

И это вообще было странное чувство. Она ему мешала расслабиться, не давала вести занятие спокойно и уверенно, как вёл обычно, хотя ничего и не делала. Просто была. Она мешала, как саднящая ранка, как песчинка в глазу. И в то же время внутри клубилось приятное тепло только потому, что она тут. Когда-нибудь он свыкнется, обуздает наконец эмоции, научится не думать и не реагировать на неё. Просто на это нужно немного времени, вот и всё.

После семинара Аксёнова сама к нему подошла – вот уж чего он совсем не ожидал. И был, конечно, не готов к разговору. Хотя сам же давал ей задание. Забыл. Прав Сумароков, он действительно стал какой-то рассеянный.

Пришлось лихорадочно соображать, когда сможет выслушать этот доклад. Её близость сбивала, никак не давала сориентироваться в расписании, мешала вспомнить, кому, что и когда он пообещал. Мелькнула малодушная мысль – может, аттестовать её так просто? Без всяких докладов. Но сам себя одёрнул. Дело тут даже не в его принципиальном подходе к оценкам: «никаких натяжек и поблажек», а в том, что ещё с юности слышал от матери правило: «Если учитель даёт ученику задание, он обязан его проверить».

– В понедельник, после третьей пары, – назначил наконец, с трудом представляя, каково будет остаться с ней наедине вечером, когда и среди бела дня в переполненной аудитории его всего выкручивает.

Вторая и третья пара прошли обыденно.

Потом Анварес заглянул, как и обещал, на кафедру к Сумарокову. Общались чуть больше часа, а ощущение было такое, что старик хорошенько промыл ему мозги. Даже не в плане самой диссертации, а в целом. Будто просёк, что в голове Анвареса сейчас творился хаос, что приоритеты если не сместились, то утратили свою непоколебимость. В общем, вроде как ненавязчиво Сумароков постарался вернуть своего подопечного в нужную колею.

«Всё так, прав старик, надо собраться», – думал Анварес, спускаясь в спортзал, откуда исходил вибрацией низкий бит.

Видимо, танцы шли в полном разгаре. Соваться в эту развесёлую тусовку не хотелось совершенно, но Лариса ждала, уже дважды звонила, интересовалась, где он.

Анварес приоткрыл двери, ступил в мерцающий огнями полумрак. Остановился на пороге, давая глазам привыкнуть.

Сердце вздрогнуло и заметалось раньше, чем он осознал, что в двух шагах от него стоит Аксёнова.

Тогда ещё была возможность отступить. Даже когда она пригласила его на танец, можно было как-то вежливо выкрутиться. Но он поддался минутной слабости. Опять. Хотя прекрасно понимал – не надо, нельзя. И всё равно пошёл с ней. Не устоял. Слишком уж велико было искушение. Какой же дурак! Безвольный, бесхарактерный дурак!

И конечно – стоило почувствовать её вживую, ощутить её тепло, её запах, как рассудок помутнел. Простое прикосновение – и он уже ни черта не соображал. Каждая клетка горела и пульсировала от желания.

А потом вдруг сквозь этот морок прорвалось её признание. Эти слова неожиданно отрезвили его.

«Господи, что я творю», – с ужасом подумал он, осознав, что прижимается к ней, к своей студентке, разгорячённым телом. И она, конечно же, чувствует его возбуждение. Но вместо того, чтобы отпрянуть, говорит ему такое…

Впрочем, она же ещё совсем девчонка. Даже если она из «ранних», всё равно ничего не понимает. А вот ему такое непозволительно.

В груди пекло от стыда. Сквозь землю бы сейчас провалиться или хотя бы просто уйти. Но это как-то трусливо будет, малодушно. Надо в любом случае с ней объясниться, решил он.

Пока шёл по коридору, выискивая место поукромнее, старался выровнять дыхание и вообще успокоиться.

Ещё вопрос – как ей всё это сказать поделикатнее? Как вообще такое можно сказать деликатно?

Наверное, никогда в жизни не давались ему слова так тяжело, как сейчас. Каких неимоверных усилий стоило ему всё это высказывать, когда хотелось совсем-совсем другого. И смотреть на неё было невыносимо.

Сначала ему казалось, что она даже не воспринимает его речь, но затем догадался – эта пустота в глазах и неподвижное лицо говорили лишь о том, что у неё шок.

Потом она ушла, выслушала, кивнула и ушла. Без слёз, без слов, один короткий кивок и всё. В душе Анварес откровенно восхищался выдержкой этой девчонки.

Неодолимо хотелось пойти за ней, сердце так и рвалось, но хотя бы сейчас он сумел проявить стойкость. Пусть с болью, пусть с огромным трудом, но сдержался.

Сейчас он её, конечно, ранил, нехотя, но ранил, но потом, со временем она поймёт, что так лучше для обоих.

Сколько ещё простоял он у окна, терзаемый мыслями, – неизвестно. Из этого тягостного оцепенения его вывел телефонный звонок. Ответил, не глядя.

– Саша! Ты где? – возмущалась Лариса, перекрикивая музыку. – Уже вечер подходит к концу, а ты так и не появился.

– Я здесь.

Лариса приехала сама, в субботу утром. Без всякого предупреждения и вообще очень некстати.

Анварес снова промучился жестокой бессонницей. Только если накануне уснуть не давало приятное волнение, то теперь его всю ночь терзали гнетущие мысли.

Тысячу раз сказал себе, что поступил правильно: проявил стойкость, не поддался пороку, не пошёл на поводу у низменных страстей, хотя очень хотелось. Поступил так, как должен был поступить взрослый, разумный и порядочный человек. А всё равно душу рвало чувство какой-то безысходной тоски. И никак от него не получалось избавиться.

Лариса приехала зря. У него даже сил не было изобразить подобие гостеприимства. Хотелось одного – забыться сном.

– Саш, ты чем всю ночь занимался? – с усмешкой спросила она.

За три года он уже успел мало-мальски изучить Ларису. Например, замечал, что когда её что-то тревожит в их отношениях, она старательно скрывает своё беспокойство за усмешками, улыбками, деланно-весёлым тоном.

– Пытался уснуть – как видишь, тщетно, – устало ответил он.

Как бы походя, невзначай, Лариса обошла всю квартиру, заглянула в каждую комнату и даже в ванную. В другой раз его такая инспекция оскорбила бы, но сейчас вызвала лишь вялое раздражение.

Осмотревшись, Лариса заметно оживилась. Даже предложила что-нибудь вкусное приготовить.

Анварес отказался – чересчур поспешно и твёрдо, так, что она слегка приуныла, но настаивать не стала.

– Но хоть чаем-то напоишь? – усмехнулась она.

Он жестом указал на кухню, мол, действуй.

Лариса минут десять возилась на кухне, потом внесла в гостиную две дымящиеся чашки. Он к своей даже не притронулся, но Ларису это не смутило. Она без умолку рассказывала о каких-то мелочах, совсем ему не интересных, о коллегах, до которых дела не было. Он, уже не стесняясь, зевал, прикрыв рот ладонью. Наконец она сообразила:

– Спать хочешь? Я тебе мешаю?

– Да, – признался Анварес, ответив на оба вопроса сразу.

Когда Лариса ушла, он испытал невыразимое облегчение, аж сам устыдился. Нехорошо это как-то по отношению к ней. Лариса ведь не только его девушка, но и друг, настоящий и преданный. Не очень удобно с ней получилось.

Мелькнула мысль, что можно как-то загладить эту неловкость. Например, написать смску. И ей будет приятно, и его совесть успокоится. Какие-нибудь тёплые слова… которые никак на ум не шли. А затем вновь перед глазами непрошено всплыло лицо Аксёновой. Как она стояла, опустив глаза, слушая его отповедь. Настроение, и без того паршивое, испортилось ещё больше. Он отшвырнул телефон – к чёрту смски. Самое обидное – что и спать больше не хотелось. И изводиться надоело.

Обложившись записями, книгами, журналами, он раскрыл ноутбук. Надо собраться, надо доработать статью, надо готовить доклад к симпозиуму, до которого осталось всего три месяца. Много всяких «надо». И Сиэтл уже не просто призрачно маячил, а вырисовывался на горизонте вполне конкретной и манящей перспективой.

И вообще, уйти с головой в работу – верное средство от всяких ненужных мыслей.

Совсем уж избавиться от этих «ненужных мыслей», конечно, не получилось, они всё равно свербели, не умолкая, но теперь всё больше фоном.

Воскресенье, понедельник, вторник пронеслись в рабочем угаре. Трудился Анварес даже ночью, пока совсем не сморит – спасался таким образом от гнетущей тоски. Выглядел полубольным, зато сделал столько, сколько обычно делал недели за две, а то и больше.

К слову, в понедельник вечером Аксёнова на кафедру к нему не зашла, как договаривались, что, впрочем его не удивило. И хотя он всё равно поджидал её, но потом решил, что так даже и хорошо. После всего он и не представлял, как они общались бы наедине.

В среду перед лекцией у «иностранцев» Анварес долго настраивал себя на нужный лад, но всё равно сильно нервничал. Как они с ней встретятся? Как в глаза ей посмотреть? И как она вообще?

На самом деле, последний вопрос волновал его ещё с той пятницы. Он даже звонил в общежитие на вахту, чтобы узнать – дома ли. Вахтёрша, не зная, что это он, обложила его по полной за поздний звонок, но всё же снизошла и сообщила: "У себя она".

А на лекцию Аксёнова не явилась. Странно – нервозность сразу отпустила, но возникло какое-то горькое ощущение пустоты.

Анварес, конечно, виду не подал, но рассказывал об идеях индивидуализма и эстетизма в английской литературе без малейшей вовлеченности, на автомате, впервые…

В четверг случайно встретил в столовой Алёну Рубцову и, не удержавшись, поинтересовался:

– Как Аксёнова? С ней всё в порядке?

Рубцова почему-то округлила глаза и уставилась на него так, будто он не вопрос обычный задал, а учудил какую-нибудь дикость. Раза три быстренько сморгнула, потом, наконец, произнесла, запинаясь:

– Она б… болеет. Простудилась.

– Вы созванивались?

Она кивнула всё с тем же ошарашенным лицом.

– Давно?

– Вчера. И позавчера.

Анварес помолчал, будто что-то ещё хотел спросить, но так и не решился. Лишь пожелал напоследок:

– Пусть выздоравливает.

Юлька с унылым видом наблюдала, как Инна собиралась на занятия. Металась по комнате – искала какую-то тетрадь, потом вспомнила, что отдала её своему очкарику. Глядя в крохотное зеркальце, наносила тушь до тех пор, пока ресницы не стали густыми и толстыми, как у советских пластмассовых кукол. Потом закручивала плойкой чёлку. Ещё бы начёс себе сварганила в память об ушедшей маминой юности – Юлька видела такие на старых родительских фотографиях. Собиралась об этом сказать, но смолчала, одёрнув себя: Инна ведь ни при чём, что ей так плохо. Поэтому срывать на ней дурное настроение – глупо и вообще нехорошо.

– Опять прогуливаешь? – спросила Инна, глядя укоризненно.

– Тебе-то что?

– Ничего, – дёрнула плечом соседка, но снова спросила: – Ты ведь не болеешь? Когда болеют – лечатся.

Инна на миг даже перестала суетиться, приостановилась, глядя в безучастное лицо Юльки. Не дождавшись никакого ответа, предупредила:

– Ты бы хоть время от времени появлялась на занятиях. Проблемы же будут в деканате.

– Пофиг.

Будут и будут. Хуже, чем сейчас, всё равно не станет. Когда и просто живёшь-то еле-еле, исключительно по инерции, когда не хочется ничего, всё вокруг утратило смысл и не радует даже то, что радовало раньше, меньше всего заботят "проблемы в деканате". Что угодно – только бы не встретиться с ним снова. Этого она не вынесет.

– Как пофиг-то? – не унималась Инна. – А отчислят если?

– Домой уеду.

– Ты же говорила, что тебя мать убьёт.

– И пусть убивает, – буркнула Юлька и отвернулась к стене.

Достала эта Инна со своей манерой совать нос, куда не надо. В другой раз Юлька бы ей высказала, чтоб впредь не лезла в душу. Однако на злость тоже нужна энергия, а её нет. Тяжёлая хандра вытягивала из неё все жизненные силы. Только и оставалось, что лежать пластом на кровати и тупо пялиться перед собой. Или раз за разом слушать в наушниках "А моя любовь туманом не станет..." и лить слёзы. Но это только наедине...

Наконец, Инна смылась, и вся комната, казалось, погрузилась в такую же беспросветную хандру. О том, чтобы куда-то идти, тем более на занятия – и речи быть не могло. Анабиоз сковал тело и разум. И пусть. Такое мёртвое оцепенение лучше, чем острая, раздирающая боль, которая терзала её первые дни после той самой проклятой пятницы.

Телефон утробно загудел под ухом.

Звонила Рубцова. Юлька скривилась. Надоела эта Алёна уже до тошноты со своей опекой. Названивает почти ежедневно. Прямо так и тянет в ответ на её: «Ну как ты? Тебе лучше? Может, я всё же приеду? Поесть привезу…» выдать что-нибудь грубое, резкое, ошарашивающее. Чтоб отстала, не лезла, оставила её в покое, наконец.

Юлька ей и отвечала теперь не всегда, и в этот раз не стала принимать звонок. Так эта непонятливая Алёна решила зайти с другой стороны – доконать её смсками: «Юль, ты в порядке?», «Как самочувствие?», «Я переживаю!», «Давай тебе найдём хорошего врача?» и всё в таком духе.

С врачом так особенно надоела. Но тут Юлька сама виновата – соврала, что разболелась. Но не говорить же, что она, как дура распоследняя, призналась преподу в любви, а он послал её лесом вместе с этой любовью. В таком больно сознаваться даже самой себе, не то что ещё кому-то.

Вечером Алёна снова одолевала её звонками. Тут уж пришлось ответить, а то бы Рубцова не поленилась – пришла проведать лично. Она и так дважды забегала без приглашения, но Юлька тогда действительно имела такой видок, что в гроб краше кладут. Впрочем, она и сейчас выглядела немногим лучше.

 Юлька приняла вызов и – посыпалось:

– Ты как? Не лучше? Всё-таки давай врача? Самолечение до добра не доводит. Я знаю хорошего…».

Юлька не выдержала:

– Хватит, а? Прямо кудахтанье заботливой курочки. Не надо мне никакого врача. Я хочу, чтобы меня просто оставили в покое.

Выпалив всё это на одном дыхании, Юлька отключила телефон.

Однако легче не стало. Наоборот – она тут же устыдилась, что выплеснула раздражение на единственного человека, который вообще в её бедах не виновен и который действительно о ней беспокоился.

Мать – не в счёт, та даже не в курсе была, что с дочерью творилось. Юлька врала ей безупречно, хотя и понимала, что рано или поздно ложь вскроется и тогда масштабы бедствия даже представить сложно.

Смешанное чувство стыда и вины не давало покоя. Ныло, как больной зуб.

«Завтра объяснюсь с Алёной, – решила Юлька, – встретимся где-нибудь, поговорим. И я извинюсь».

С Алёной они встретились на другой день в пиццерии «Домино» – прийти в институт Юлька наотрез отказалась. Вдруг по закону подлости встретит Его?

Подруга сначала вела себя сдержанно – явно обижалась за вчерашнее, но долго сердиться он не умела. И после первого же «прости», ответила с улыбкой.

– Да ладно, забыли.

Алёна заказала себе скромненько – чай и кусок чизкейка. Юлька, раз уж выбралась на свет божий, набрала от души: суп, салат, пиццу с грибами и курицей.

– Ну как ты? – посмотрела на неё Алёна озабоченно.

– Да всё со мной нормально, – заверила Юлька, пододвигая поближе пиалу с солянкой.

– Судя по аппетиту – точно. А когда на учёбу начнёшь ходить?

Вместо ответа Юлька поморщилась.

– Люба Золотарёва сказала, что про тебя уже в деканате спрашивали. Всё, типа, очень серьёзно.

– Пофиг, – буркнула Юлька, сосредоточенно уплетая суп. Нормально она не ела… вот с той самой проклятой пятницы и не ела. В лучшем случае – чай и бутерброд.

– Но у тебя же будет справка о болезни? А то мало ли… О, кстати, Анварес тоже про тебя спрашивал. Уже дважды.

Юлька, подняла на неё недоверчивый взгляд, ложка в руке так и зависла в воздухе.

– Представь! Подошёл ко мне в столовке, ещё давно, и давай про тебя спрашивать. Мол, как ты, жива-здорова… Я аж офигела.

«Знала бы ты про всё остальное, ещё не так бы офигела», – мрачно подумала Юлька.

– И вчера снова подходил, – продолжала Алёна. – Точнее, выцепил меня на лестнице.

– Что хотел?

– Да всё то же. Спрашивал про твоё здоровье и когда начнёшь занятия посещать.

Юлька молча кивнула. Ну надо же, какой заботливый! Прямо хоть плачь от умиления.

– Он меня так поразил этим своим вниманием. И аттестовал тебя, смотри-ка, без всяких докладов. Даже несмотря на пропуски. Хотя все про него говорили, что он в этом плане вообще жёсткий. И сейчас вон интересуется. Я даже не ожидала, что он такой чуткий.

– Угу, чуткий, – хмыкнула Юлька. – Трусит просто, как бы я глупостей не наделала.

– Каких глупостей? Не поняла, – недоумённо пролепетала Алёна.

Юлька пожала плечами.

– Ну не знаю… каких угодно. Мало ли что может прийти мне в голову.

– Ты говоришь загадками… Почему тебе должны приходить в голову глупости? И почему он должен этого бояться?

– Потому что я сказала ему, что люблю его, а он меня отшил, – бодро выпалила Юлька. И ведь не хотела же говорить, но вот вырвалось…

Алёна с минуту молчала, глядя на неё ошарашенно, аж рот приоткрыла.

– Ты… вот так прямо и сказала? Я вас люблю? Как? Когда?

– Так прямо и сказала. Ну, когда мы Хэллоуин праздновали.

– О-о, – выдохнула подруга. – С ума сойти! Я бы так не смогла.

– Лучше бы я тоже так не смогла.

– А он? Что он ответил?

– Ну, дословно я уже не помню. Втирал там что-то про субординацию, про то, что так нельзя и всё такое. Прямо, знаешь, этакий Евгений Онегин…  Глупости – это его, кстати, слово. Он мне так сказал: «Выкиньте, госпожа Аксёнова, эти глупости из головы». Такие дела.

Алёна молчала, глядя во все глаза на Юльку. Потом тихо спросила:

– Плохо тебе сейчас?

– Если честно, то да. Очень. – Юлька опустила взгляд в тарелку, лениво ковырнулась вилкой, подцепила кусочек, повертела, отложила. Аппетит пропал. Затем вскинула голову: – Ну ничего. Как-нибудь переживу.

– Так ты в институт из-за этого не ходишь?

Юлька кивнула.

– Так отчислят же. Ты же не ему – себе хуже делаешь.

– Ой, давай только без вот этого всего, – раздражённо отмахнулась Юлька, но тут же спокойно продолжила: – Я вообще академ хочу оформить. По семейным обстоятельствам.

– Год потеряешь…

– Ну не пять же лет. На работу пока устроюсь, а, может, вообще на заочку переведусь. Правда, мать меня за это разорвёт. Если узнает.

После встречи с Алёной внезапно стало легче, немного, но всё же. Точнее, не легче, нет. Внутри по-прежнему всё болело, и сердце сжималось от одного его имени, но мир, который, казалось, перестал существовать для неё, рассыпался прахом, сейчас будто воскрес. Она вновь ощутила цвета, звуки, запахи, вкус еды. Мысли в голове появились какие-никакие. Да и вообще она вдруг ощутила себя живым человеком, пусть даже глубоко несчастным, но живым. Тогда как все последние дни казалось, что в душе у неё – мёртвое пепелище.

На самом деле, насчёт того, чтобы взять академический отпуск, Юлька до разговора с Алёной даже не думала. Впрочем, она вообще ни о чём не думала, увязнув в своей хандре, как в болоте. А уж об учёбе – в последнюю очередь. Теперь же этот вариант показался очень даже удачным. Может, даже единственным выходом. Плохо только, что место в общежитии у неё, скорее всего, отнимут.

Но плюсы перевешивали: во-первых, она придёт в себя. Недаром же говорится: "С глаз долой – из сердца вон", а ещё: "Время лечит". Во-вторых, подтянет за год английский. Ну а в-третьих, найдёт какую-нибудь работу, чтобы не возвращаться к матери.

Мать, конечно, и за академ будет её грызть, но это в любом случае лучше, чем отчисление.

Юлька аж вдохновилась такой идеей, наметив себе в самом скором времени наведаться в деканат.

Анваресу казалось, что последнее время он не жил. Если точнее, не жил полноценной жизнью, а всё пребывал в каком-то напряжённом ожидании, совершая обыденные действия по инерции: чистил зубы, ел, ходил в институт, вёл лекции. Даже когда над статьёй работал – не мог полностью включиться. Если это вообще можно было назвать работой.

Оставаясь наедине с Ларисой, он и вовсе уходил в себя. Не намеренно, так уж само получалось.

Лариса беспокоилась: «Что с тобой? Ты не заболел? Такое ощущение, будто ты погас изнутри».

Это было точное слово – погас. И никакое самовнушение не действовало, никакие веские доводы не помогали. Он смотрел на Ларису, а представлял Аксёнову. И сам поражался: ну как такое могло произойти с ним? Двоечница, прогульщица, глупая, беспутная девчонка, на которую он в любое другое время и не взглянул бы. Таких, как она, всегда считал бесполезными пустышками, никчёмными, ничтожными и в довесок ко всему вульгарными. И вот она, невзирая на все его взгляды и предпочтения, настолько прочно засела… в уме, в душе, в сердце или где там ещё, что думать ни о чём другом не получалось.

Танец ещё тот… первые дни аж в жар кидало, стоило только вспомнить. Потом в груди поселилась тоска. Она напоминала саднящую, незаживающую рану, которая ныла, не умолкая, и особенно крепко прихватывала ночью.

Сначала Анварес не отдавал себе отчёта, что тоскует. Просто не анализировал. А что постоянно искал её взглядом в потоке студентов – так это списывал на беспокойство. Он ведь действительно за неё переживал.

Первое время боялся – вдруг она с таким-то неуравновешенным нравом совершит что-нибудь непоправимое. Теперь вот переживал, что из института дурочку попрут.

Вот какого чёрта она пропускает занятия? В её мифическую болезнь он абсолютно не верил. Отговорка, шитая белыми нитками. И о чём она только думает? Мало ей натянутых отношений с деканатом и провальной первой аттестации, когда кроме него и физрука никто Аксёнову не аттестовал? Если даже чудом упросить Волобуева, на пропуски и аттестацию ещё могут закрыть глаза, но как, чёрт возьми, она собирается сдавать сессию? Да ей и зачёт половина его коллег не поставит, потому что наверняка в глаза её не видели. Как же можно так наплевательски относиться к своему будущему? Рушить всё своими руками?

Он негодовал, терзался, изводил себя этими мыслями и... не знал, что делать.

А потом Анваресу на глаза случайно попалась её фотография.

Лариса показывала снимки с Хэллоуина – спасибо одному активисту из студотряда, который вёл хронику насыщенной студенческой жизни, а затем выкладывал на сайте.

Аксёнова затесалась туда явно случайно. На переднем плане позировали Лариса и её помощники, а она просто попала в кадр, поэтому вышла мелкой и расплывчатой, но он её сразу узнал. Наткнулся взглядом и завис на несколько секунд, пока Лариса не перешла на следующее фото. Он чуть было не попросил вернуть назад, да вовремя спохватился.

Именно в тот момент Анварес и осознал, как нестерпимо хочется её увидеть, не мелким пятнышком на экране, а живьём. Голос услышать, взгляд поймать. Он аж сам поразился, до чего невыносимым по своей остроте было это внезапное желание.

Декана у них не любили, и, наверное, было за что. Волобуев слыл редкостным самодуром, но к Анваресу почему-то, не скрываясь, благоволил. Анечка, секретарь декана, и вовсе встречала Анвареса как родного. Хотя со многими – видел он не раз – обращалась с ледяным высокомерием, какого и у декана не встретишь.

Волобуев пригласил его зайти по делу, обсуждали грядущий симпозиум в Сиэтле.

Почему-то после разговора с деканом настроение неожиданно улучшилось. Эта поездка сулила серьёзный взлёт в карьере. Затем впереди – докторская. Вот о чём нужно думать, а не о всяких глупостях.

Приободрённый, Анварес вышел из кабинета Волобуева как раз в тот самый момент, когда Анечка говорила по внутреннему телефону:

– Ещё Аксёнову ждём в деканате. Должна предоставить объяснительную по пропускам.

– …

– Так вопрос уже об отчислении стоит. А староста жалуется, что не может дозвониться…

Сердце судорожно дёрнулось. Анварес на миг остановился, совершенно непроизвольно, бездумно. Встревоженно взглянул на Анечку, но та ответила ему цветущей улыбкой, затем скроила на миловидном личике сожаление, показав на телефонный аппарат, мол, прошу прощения, занята сейчас.

Он кивнул – да, всё понимаю, и вышел. Ну не стоять же над ней, слушая чужой разговор. Однако в груди заколотился… страх – не страх, но что-то вязкое, тянущее, неприятное.

"Допрыгалась! – ругался он про себя. – Дура!".

Чего и кому она доказала?

До начала семинара оставались считанные минуты, но он вдруг свернул в небольшой холл, уставленный кадками с фикусами и монстерами. Подошёл к окну, привалился плечом к откосу.

Отсюда, с третьего этажа, открывался вид на пустынный двор и заснеженную крышу столовой. Календарная зима ещё не наступила, а снег валил вовсю.

Время для Анвареса вдруг остановилось. Глядя на падающие хлопья, он мало-мальски успокоился. Во всяком случае, мог рассуждать, даже спорить с самим собой.

Говорил себе: она не маленькая, понимала, чем чреваты прогулы. Если ей это не надо, то почему он должен беспокоиться? Да, его по непонятной причине тянет к ней, но тогда, может, это и хорошо, что её отчислят? Уедет она в свой затрапезный городишко с концами, и для него всё закончится. Закончится эта изнуряющая борьба с самим собой. Пусть не сразу, но, как говорится – с глаз долой, надо только подождать. Он сможет сосредоточиться на действительно важных вещах. Вплотную займётся наукой. Не будет искушений и соблазнов. Не будет навязчивых образов и порочных желаний. Ничто не будет грозить его карьере, его будущему, противоречить его принципам. Всё будет правильно, будет так, как должно быть.

Но почему же от одной лишь мысли, что она исчезнет из его жизни, сердце болезненно сжималось и спазмом схватывало горло? Почему вообще нельзя избавиться от чувств и эмоций, которые тебе не нужны, которые причиняют боль, вред, которые мешают жить? Как можно после такого рассуждать о воле и разуме человека, когда от этой воли на самом деле ни черта не зависит?

Вот он хотел бы избавиться от этой унизительной зависимости, хотел бы выкинуть её из головы – да никак. Разве это нормально? Притом, что это никакая не любовь. Любовь – это уважение, восхищение, это желание быть вместе всегда. Как там говорят? Жить вместе долго и счастливо и умереть в один день. У него нет такого желания! Как нет ни уважения, ни восхищения. А что есть – так это лишь влечение, дикое и необузданное, перед которым он вдруг оказался совсем беспомощен. Нет, это не любовь.

И всё же, если её отчислят, то, возможно, они больше не увидятся. И от этого противно холодело внутри вопреки собственным увещеваниям.

Может, тогда просто стоило уступить желанию? Последовать совету Уайльдовского Генри Уоттона? Может, и вправду единственный способ избавиться от соблазна – уступить ему?

Но Анварес, содрогнувшись, тотчас отверг эту преступную мысль. Лучше уж мучиться какое-то время, чем поддаться пороку, замарать честь и достоинство и потом всю жизнь с этим жить. Так что нет. Нет, нет и нет!

Однако и отринуть её и все мысли о ней он не мог. Даже не потому что не хотелось. Просто в этих её неприятностях была его вина. Да, она глупа и беспечна. Творит ошибку за ошибкой. Пускает свою жизнь под откос. Но подтолкнул её к этому он. Пусть невольно – ведь он не просил, не хотел и не ждал того признания. Да он даже не сразу и поверил. Но оправдывать себя этим – не по-мужски. Мелко и малодушно. Не мог он остаться в стороне, как бы ни говорил себе, что так будет лучше.

Ни с того ни с сего всплыл эпизод, о котором он давным-давно позабыл. Случай из детства. Тогда, в том далёком ноябре, к ним в класс пришёл новенький. Болезненный, тщедушный мальчик, Венька, который, на беду, ещё и жил по соседству. Веньку невзлюбили сразу. Дразнили лишайным, потому что у того за ухом была какая-то болячка, прижжённая зелёнкой. Водиться с ним считалось зазорно. Хотя ясно, что не будь болячки – нашёлся бы другой повод. Просто у Веньки практически на лбу было написано «Я – жертва!».

Мама же, сдружившись с матерью Веньки, навязывала своему десятилетнему сыну дружбу с ним, не зная, чем это чревато. Маленький Анварес не хотел этого, не нравился ему этот Венька. К тому же в классе это считалось «предательством». А предателя наказывали сурово и не только всеобщим презрением. Но и ослушаться мать он не мог. Поэтому шёл по пути наименьшего сопротивления: во дворе общался, в школе – нет, ну либо украдкой.

Одноклассники Веньку порой поколачивали, без особых травм, потому его родители долго пребывали в неведении. А сам Венька молчал. И Анварес молчал. Потому что привлекать взрослых – это распоследнее дело, это попросту "стукачество".

Когда пацаны из класса договаривались, что сегодня будут бить Веньку, он оставался в школьной библиотеке, чтобы не метаться между давними друзьями и навязанным новоиспечённым товарищем. Пока сидел в тишине читального зала, представлял, как тощий Венька выходит за школьную ограду, как шагает по дороге, сворачивает в переулок, где его уже поджидают. Внутри так и свербело, прямо до тошноты. И чувство это – гаже некуда.

Так он остался раз, два. На третий – не выдержал. Поплёлся следом, вступился, выхватил по полной программе, стал таким же отщепенцем, но тогда впервые почувствовал себя хорошо. Да и родители, узрев побои, всё это безобразие быстро прекратили.

К чему всё это вспомнилось – Анварес и сам не мог сказать. Ситуации разные, мотивы – тоже. Однако в груди сейчас копошилось то же тошнотворное чувство, что и тогда, когда отсиживался в библиотеке.

Пара была в самом разгаре, когда Анварес наконец появился в аудитории. Опоздал он впервые, но уж опоздал так опоздал – сразу почти на полчаса.

– А мы вас потеряли, – запричитали девушки.

– На кафедре спрашивали, там тоже никто не знает, – доложила староста группы.

– Я задержался в деканате. Прошу прощения. Начнём…

Семинар он отвёл машинально, не вдумываясь – потому что все мысли крутились вокруг отчисления Аксёновой. А затем, на перемене, совершил невообразимое: кто бы ему такое сказал раньше – ни за что не поверил бы.

Нашёл по расписанию двести пятую группу, сунулся к ним, выцепил старосту и попросил номер Аксёновой. Можно было, конечно, и в деканате спросить, но он уже и так не раз интересовался её делами у Анечки. Не хотелось бы, чтобы она не те выводы сделала. А с Золотарёвой можно было даже не объясняться: зачем, почему. Дайте и всё тут.

Золотарёва без лишних вопросов скинула ему контакт, хотя, конечно, удивилась. Но плевать.

Хотел позвонить Аксёновой сразу, но вдруг ни к селу ни к городу разволновался. Кругом – шум, сутолока, болтовня. Всё это ещё больше сбивало с нужного настроя. Потому решил отложить разговор до вечера. Дома, в спокойной обстановке, позвонит. Заодно до той поры продумает убедительные фразы.

Но разговора не получилось.

Во-первых, даже дома, в полной тишине, на него снова накатило волнение. Это, конечно, мешало, но в принципе он собой владел и голос звучал нормально. И совсем даже незаметно было, что сердце его чуть ли не выпрыгивало...

Ну а во-вторых, Аксёнова, хоть и ответила, но не захотела с ним говорить. Он, конечно, начал не лучшим образом – спросил:

– Госпожа Аксёнова?

Сначала она молчала, он даже подумал, что связь прервалась, но потом услышал короткое и резкое:

– Да.

– Юля, – знала бы эта Юля, чего ему стоило перешагнуть себя и назвать её по имени. – Я хочу поговорить с вами серьёзно.

Молчание.

– У вас проблемы. Вас хотят отчислить за пропуски. Вы это знаете? Почему вы не ходите на занятия?

Молчание.

– Послушайте, я всё понимаю. Вы очень расстроены. Но эта ваша жизнь, не надо её портить. Возьмитесь скорее за ум, пока ещё можно исправить ситуацию…

– Господин Анварес, – прервала его Аксёнова.

– Да? – Он заметил, как заходится сердце, как от волнения перехватило горло так, что это «да» прозвучало глухо и сипло.

– Идите к чёрту, господин Анварес. Со своей жизнью я уж разберусь как-нибудь сама. Лично вас она вообще не касается.

И отключилась.

Он не то чтобы огорчился – он просто опешил. Даже, скорее, растерялся.

Перезвонил на другой день – она больше не отвечала.

Анварес совершенно её не понимал. Что за детское, неразумное поведение? Он ведь не враг, помочь желает.

В пятницу после семинара в двести пятой попросил Рубцову задержаться.

– Вы как-нибудь общаетесь с госпожой Аксёновой? – спросил. – Созваниваетесь? Встречаетесь?

– Ну да, – пролепетала Рубцова. – На прошлой неделе виделись.

Сказала и смотрит на него при этом настороженно.

– Вы ей скажите, что положение у неё критическое. Надо срочно явиться в деканат. И вообще, начать учиться. Я со своей стороны помогу договориться с Волобуевым, но надо чтобы она ходила уже наконец на занятия. Чтобы взялась за ум.

– Хорошо, обязательно. Прямо сейчас ей позвоню, – пообещала Рубцова.

– Да, позвоните, – кивнул он. – Идите. И пусть не тянет... Стойте-ка!

Рубцова оглянулась.

– Закройте дверь на защёлку.

Она, конечно, повиновалась, но посмотрела на него с таким настороженным недоумением, что Анварес поспешил объясниться:

– Просто сейчас придёт другая группа, не хочу, чтобы отвлекали… Знаете что, давайте вы её сейчас наберёте, а говорить буду я?

– Хорошо, – кивнула она слегка ошарашенно. Как в замедленной съёмке достала из сумочки телефон, нажала вызов и протянула ему.

Анварес отошёл к окну, отвернулся. Этот взгляд Рубцовой, полный, мягко говоря, удивления, его раздражал – сейчас он и сам чувствовал себя по-дурацки и без вот этих взглядов.

Рубцовой она, конечно же, ответила.

– Госпожа Аксёнова, это Анварес. Вы, наверное, не понимаете, насколько плачевно ваше положение. Послушайте меня, я не собираюсь учить вас жизни. Я всего лишь хочу помочь выпутаться…

– Разве я просила вас о помощи, господин Анварес? Что-то не помню.

– Вам нужно появиться в институте, нужно посещать занятия. Я постараюсь договориться с деканатом…

– Вы меня не слышите? Я не нуждаюсь в вашем участии! Мне вообще ничего от вас не надо. И нечего мне названивать.

Вот же дура! Гордость, видите ли, у неё взыграла. Помощь принять – это нельзя, нет. А признаться мужчине в любви – это пожалуйста. Тут про гордость мы не вспоминаем.

– Госпожа Аксёнова, – слегка повысил он от злости голос, – в таком случае, я вынужден буду взять в деканате контакты ваших родителей и сообщить им о вашем положении.

– Только попробуйте! – взвилась эта ненормальная. – Если только вы позвоните моим, я… не знаю... я… вы очень сильно пожалеете. Клянусь!

– В самом деле? – усмехнулся Анварес.

– Уж поверьте. Только попробуйте им позвонить – я тогда пойду в деканат и скажу, что вы до меня домогаетесь...

Её слова прозвучали как удар. Точнее, как плевок в душу. Даже от неё он не ожидал такой грязи и низости. В груди, где только что полыхало от самых противоречивых эмоций, стало вдруг пусто и холодно. Ни слова больше не говоря, он с каменным лицом вернул телефон Рубцовой.

– Благодарю. Можете идти, – сказал он, не глядя на неё.

Рубцова ушла, и в аудиторию потянулись стайкой девушки из двести четвёртой. На их приветствия Анварес отвечал сквозь зубы, будто слова давались ему с большим трудом. Было противно, горько, мерзко. Невыносимо.

Сколько раз ей мать твердила – следи за языком. Сколько раз она сама жалела о брошенных сгоряча словах. И всё равно упорно наступала на одни и те же грабли. Вспыхнет, ляпнет и только потом подумает.

Однако в этот раз она превзошла саму себя. Выпалив страшное, Юлька в следующую же секунду ужаснулась так, что внутри всё похолодело и мелко, противно задрожало. Осеклась, закусила до крови губу, но было уже поздно – гадкие слова уже слетели с языка и их не вернуть.

Стало дурно до тошноты.

«Что же я наделала?!», – Юлька выронила телефон, присела, обхватив голову руками.

Какая же она дура беспросветная! Когда она уже научится думать, а потом говорить?

Почему она вспылила – это понятно. С Анваресом ей вообще трудно сохранять здравомыслие и хладнокровие. Да ещё и он нашёл куда ткнуть – пообещал позвонить матери. Матери!

Вспомнилось сразу, как они в восьмом классе сбежали вместе со Светкой с биологии. Решили отсидеться в спортзале, понаблюдать, как парни из десятого играют в баскетбол – физрук, стареющий, безобидный ловелас, позволял. Но в середине урока ей вдруг приспичило, и на пути в уборную Юлька нос к носу столкнулась с классной руководительницей.

Та немедленно позвонила матери на работу, и уже через двадцать минут та примчалась в школу. Набросилась на Юльку, разъярённая как фурия, орала при всех – как раз была перемена. Бить не стала, но замахивалась. А уж какими эпитетами обложила – сапожники так не умеют. А все вокруг стояли и слушали. Жуть, как стыдно было.

Если бы Анварес действительно позвонил Юльке домой – а на шутника и пустомелю он не похож – мать примчалась бы на другой день. И, наверное, убила бы её.

Но Анварес этого не знал. Да и знал бы, всё равно то, что выдала ему Юлька – это… это было гнусно. И ведь он не знает, что она ляпнула те гадкие слова просто так, чтобы уязвить его, припугнуть, остановить любым способом, а на самом деле ни за что бы такого не сделала, даже если бы он действительно позвонил матери. Он теперь её считает циничной, беспринципной сволочью. Он ведь вряд ли понимает, что ей просто было до безумия больно слышать его голос. Так больно, что дыхание перехватывало. Она его забыть стремилась, а заодно и унижение, которое испытала, когда призналась ему в своих чувствах. Хотела как можно скорее выкинуть из сердца, из мыслей, а он тут названивает...

Решила показать ему, дура, что и без него у неё всё прекрасно, что не нужен он ей совершенно вместе со своей заботой. Показать, что она и думать забыла, кто такой Анварес. Хотя бы так, думала, сохранить лицо после того, как сдуру вывалила своё «люблю». И как бы отчаянно ни жалела о своём признании, из-за своих последних слов она убивалась во сто крат сильнее.

Вот теперь, осознала Юлька с горечью, она бесповоротно убила даже малейшую надежду, которой, в общем-то, и так не было. Но иногда она всё-таки мечтала…

И вот почему, спрашивается, она так вспылила? Ведь это неправда, что её ничуть не тронуло его беспокойство. Тронуло и ещё как!

Просто ей от него нужна была не забота, а кое-что другое. То, что дать он не мог. Или не хотел. Вот она и бесилась. Но эти его пропущенные звонки, пусть и всего два, очень грели душу. У неё аж сердце замирало, когда смотрела на экран телефона, и еле сдерживалась – так хотелось ответить.

Да он, если уж честно, своими звонками в один миг вывел из её депрессии!

И тут вдруг она решила продемонстрировать ему свою независимость и безразличие, а заодно и нахамила. Как же глупо!

Про Анвареса ведь все говорили, что он до безумия принципиальный. Ни за что не поставит незаслуженную оценку, а ей – поставил. Ну, не оценку, конечно. Аттестацию. Но всё равно поступился же принципами. Ради неё. А она его за это так оскорбила вместо того, чтобы спасибо сказать. Подло и глупо. И жестоко.

Юлька кляла себя последними словами. Места себе не находила с расстройства. Кружила по комнате, гадая, надо ли ему позвонить теперь самой и извиниться? Или это будет совсем тупо? В груди колотилось отчаяние, буквально сводя её с ума.

Не в силах больше сидеть дома, Юлька накинула пуховик, натянула шапку с помпоном, сунула ноги в полусапожки и рванула из комнаты, выскочив в коридор так стремительно, что чуть не сбила с ног Егора.

На улице мело совсем по-зимнему. Ветер швырял пригоршни колючего снега в лицо, обжигая кожу. Юлька вжала голову, спрятав нос в воротник пуховика, короткими перебежками добралась до павильона на автобусной остановке. Здесь, в тепле, можно было определиться, куда двинуть дальше.

Первым делом она позвонила Алёне. С ней можно поговорить по душам, поныть, посокрушаться, зная, что она поддержит, как может. Единственный минус – Максим. При нём особо не пооткровенничаешь. А он наверняка дома, где ещё ему быть в такую погоду?

Алёна ответила не сразу, и голос её звучал неразборчиво на фоне какого-то гула.

– Мы с Максимом в кино пошли, – сообщила. – Хочешь с нами?

– Ой, нет, – отказалась Юлька. – Мне, если честно, выпить хочется.

– Ну, хочешь мы не пойдём никуда? Сейчас скажу Максу…

– Нет-нет-нет! Идите. У меня есть и другие варианты.

На самом деле, других вариантов особо и не было. Только девчонки из Первомайского, бывшие одноклассницы. К ним Юлька и отправилась – те завсегда рады гостям и веселью. Тем более – пятница.

В маршрутке, бездумно глядя на город в снежной дымке, Юлька вновь погрузилась в тяжёлые мысли. Пыталась взглянуть на всю ситуацию его глазами и понимала, что никогда он её не простит. Разве такое можно простить? Это так подло, что ей даже от самой себя-то противно.

И всё равно надо попросить прощения. Простит или нет – вопрос другой. Но, может, хоть тогда станет на душе чуть легче. Причём, решила Юлька, звонить ему она не будет. Лучше придёт в понедельник в институт, найдёт его и извинится лично. Хотя… как после всего смотреть ему в глаза – она даже не представляла.

Девчонки её уже поджидали. Правда, Нади – с ней они общались ближе, чем с остальными – не было. Уехала на выходные к каким-то родственникам. Ну а Света с Нелей встретили Юльку при полном параде, явно собравшись на «выход».

– Мы тебя замучались ждать, – не удержалась от упрёка Неля Грекова. – Костя мне уже три раза звонил.

– Какой ещё Костя? – не поняла Юлька.

– Нелькин новый, – пояснила Света. – Они уже месяц как встречаются.

– Два почти! – поправила Неля. – И он позвал нас в гости.

– Блин, ну не могли вы мне раньше сказать! Я бы не поехала к вам, – огорчилась Юлька.

– Почему? – удивились обе подруги.

– Ну знаете ли, я как-то не рвусь ездить в гости невесть к кому.

– Это не невесть, это Костя. Он классный! Светка, скажи?

– Ага, – подтвердила Света и многозначительно добавила. – На «Альмере» ездит.

– О, ну тогда да, – хмыкнула Юлька. – Раз на «Альмере», то это круто меняет дело.

– Слушай, Аксёнова, имей совесть. Вот чем ты недовольна? Мой Костя позвал нас уже после твоего звонка. Мы могли бы ещё час назад, между прочим, уехать с ним. Но остались тебя ждать. А тебе опять всё не нравится.

– Да всё мне нравится, успокойся. Ладно, бывайте, – Юлька развернулась к двери. – Привет классному Косте.

– Юль, Юль, погоди! – Света поймала её за рукав. – Поехали с нами! Ну? Тут недалеко. Посидим хорошо, весело. А то, если честно, мне неловко будет одной… Нелька с Костей, а я? Мы у них посидим, потом сюда вернёмся. Переночуешь у нас.

Ехать в неведомые гости, конечно, не хотелось – это совсем не то, чего просила душа, но в общежитие возвращаться не хотелось ещё больше.

– Давай уже скорее рожай – едешь или нет? – раздражённо торопила её Неля.

– Едет, едет! Правда же, Юль?

– Ладно, я с вами.

Костя обитал действительно неподалёку. Буквально в паре остановок. Встречать их он не пошёл – мол, Неля и сама знает дорогу, не заблудятся. Хотя приходилось петлять гаражами и проулками.

К счастью, ветер с наступлением темноты утих, сразу стало теплее, и идти по свежему снегу было даже в удовольствие.

– Что за чел этот Костя? – поинтересовалась Юлька по дороге. – Где познакомились?

– Он тоже студент. В политехе учится, на пятом курсе. Костя местный, но у него сегодня предки куда-то уехали, так что вот, гуляем. А познакомились в маршрутке, – охотно поведала Неля – о себе она рассказывать всегда любила. – Но он вообще-то на общественном транспорте не ездит. Но в тот день машину в сервисе оставил, что-то там у него забарахлило. Так что, видишь, повезло.

– Судьба! – Юлька не хотела язвить, даже в мыслях не было, но, видимо, дурное настроение сказалось и тон получился насмешливый.

– Хотя бы! – сразу ощетинилась Неля, как раз нажав кнопку домофона. – У самой-то хоть кто-нибудь есть? Или как Степнов тебя послал, так всё одна?

– А мне хоть кто-нибудь не нужен.

– Угу. Вы у нас не такая, вам принца на белом мерседесе подавай.

– Да нет. Нам и чёрный «Инфинити» сгодится, – бодро ответила Юлька, а у самой сердце так и заныло от тоски.

Гудки в динамике домофона сменились шипением и бульканьем, затем раздалось: «Кто?».

– Костик, это мы, – ласково отозвалась Неля.

Замок щёлкнул, запиликал, и девчонки заскочили в подъезд.

Дом, в котором жил Костик со своими родителями, выглядел вполне презентабельно, так что беспокойство в душе слегка улеглось. Во всяком случае, в таких домах всякая гопота не водится.

Костя встречал их в прихожей. Нелю тотчас по-хозяйски обнял и поцеловал с влажным, причмокивающим звуком.

Потом уже поздоровался со Светой и познакомился с Юлькой.

Следом в прихожую выглянули ещё двое его друзей. Один – высокий, спортивный блондин. Второй – среднего роста, чуть полноватый.

– Костян, представь нас дамам, – попросил спортсмен, и Юлька внезапно и остро пожалела, что согласилась сюда прийти. Возникло навязчивое ощущение неправильности происходящего.

– Эм-м, – криво улыбнулся хозяин хором. – Это Светик. А это у нас, прости, солнце, забыл.

– Юля, – подсказала Неля.

Все вместе прошли в гостиную, где гуляли уже вовсю, если судить по батарее из пустых пивных бутылок, выставленных рядом со столиком. Да и на тарелках остались уже одни объедки.

– Зай, – елейным голосом Костя обратился к Неле, – вы же женщины, сварганьте что-нибудь закусить, а?

Неля с готовностью ринулась на кухню, утянув за собой Свету. Юлька просьбу проигнорировала, даже не столько из лени, а вот покоробило её это: вы же женщины, значит, к плите. Высказываться не стала – чужой же монастырь, просто молча осталась в гостиной. Впрочем, парни и не возражали, а с энтузиазмом продолжили знакомиться, прихлёбывая пиво из горлышка:

– А на кого ты учишься?

– На каком курсе?

– А где живёшь?

– Давно вы с Нелей друг друга знаете?

– А у тебя кто-нибудь есть?

Поток бесконечных вопросов прервался лишь с появлением девчонок. Неля гордо внесла блюдо с бутербродами. Укоризненно посмотрела на Юльку, но такими взглядами её не пронять.

Следом семенила Света с глубокой чашей – в чаше какой-то салатик, щедро заправленный майонезом.

– О, богини, что бы мы без вас делали! – воскликнул Костя.

Костя Юльке не понравился. Сначала она не осознавала этого, но потом вдруг щёлкнуло: он ей неприятен. Вертлявый, экзальтированный, но, главное, весь какой-то наигранный. Все его жесты, все восклицания отдавали театром.

Потом спортивный блондин всучил Юльке бутылку «Охоты». За Светой взялся ухаживать «полный». Видимо, они как-то незаметно их «поделили». Только вот Свете внимание «полного» было явно в удовольствие, а Юльку всё это напрягало и сильно. Никак не получалось расслабиться и просто общаться: пить пиво, поедать бутерброды, болтать и смеяться, как все.

Невольно она сравнивала парней с Анваресом. И каждый из них проигрывал ему по всем фронтам. Анварес не хохочет, словно боевой мерин. Анварес так не выражается, не шутит так плоско и пошло. И вообще, какой же Анварес умный, красивый, интеллигентный по сравнению с ними!

Желание веселиться окончательно сошло на нет, но уходить домой сейчас было уже поздно. Одиннадцатый час. Пока дождёшься маршрутки (если ещё дождёшься), пока доедешь – уже и общежитие закроют.

Юлька томилась. С тоской наблюдала, как ворковали Костя с Нелей. Раз нечаянно уронила пульт от телевизора под стол, наклонилась, чтобы достать и… лучше бы не наклонялась. Тогда бы не увидела, как Костя запустил руку Неле под юбку. А поднялась, посмотрела на них – по обоим и не скажешь, и не заподозришь даже, что там под столом у них творится.

«Полный» тоже начал Свету охаживать – то приобнимет, то погладит. Но та воспринимала эти прикосновения, явно не случайные, очень даже благосклонно. Только блондину не повезло: едва тронул Юльку за колено, она тут же дёрнулась:

– Держи-ка руки при себе!

Дождавшись, когда Света, уже изрядно пьяненькая, поплелась в уборную, Юлька рванула следом за ней.

– Уже почти двенадцать, – зашипела, нагнав её в коридоре. – Поехали домой!

– Ещё немного побудем и поедем, – пообещала Света с блаженной улыбкой. – Всё хорошо же.

Это «немного» тянулось и тянулось… Юлька подавала девчонкам всяческие знаки, но те дружно их игнорировали.

В какой-то момент Неля и Костя под предлогом вышли и уже не возвращались. Вскоре так же незаметно из гостиной удалились Света и «полный».

Юлька не сразу поняла, что они уединились в комнате Кости – сам хозяин занял спальню своих родителей. Точнее, не сразу поняла, что Света уединилась добровольно. Сунулась туда и, охнув, поспешила ретироваться и постараться скорее забыть увиденное.

Вернулась злющая в гостиную, а там её поджидал блондин, и теперь уж он больше не скромничал. Сразу, без вступлений, перешёл к решительным действиям. Поймал за руки, притиснул к стене, попытался поцеловать, обдавая хмельным дыханием. Юлька вывернулась, впрочем, он тут же снова её поймал и схватил уже крепче, сжал до боли тонкие запястья.

– Неля! Света! – крикнула она во весь голос, но никто не отозвался. Попыталась освободиться – тщетно.

– Чего орёшь, дура? – пыхтел он. – Да чё ты из себя строишь? Сама же сюда пришла…

В пустом осоловевшем взгляде – ни разумной мысли, ни человеческих эмоций. При этом сжимал он Юльку очень крепко, словно железными тисками сковал.

Она ругалась, угрожала, отбивалась, как могла, но для такой груды мышц её трепыхания – как слону дробина. Поймал, скрутил, нагнул. Швырнул грубо на диван лицом вниз. Не успела Юлька вскочить, как он уже навалился сверху. Затем вцепился в волосы так, что из глаз брызнули слёзы. Все её вопли, угрозы и мольбы, казалось, попросту не слышал.

Она начала лихорадочно шарить рукой по полу около дивана. Попалась пустая бутылка из-под «Охоты». Юлька крепко сжала горлышко, и как только он чуть ослабил хватку, извернулась и что есть сил ударила его наобум, куда придётся. Угодила в лоб. Он охнул, сразу приподнялся, выпустил её. Тронул место удара, откуда тонкой струйкой сочилась кровь, заливая лицо и оставляя на одежде и обивке дивана алые кляксы.

– Ты! – взревел блондин. – Сука! Ты что натворила? Совсем сдурела? Да я сейчас тебя за это…

Выглядел он и без угроз устрашающе: разъярённый, с перекошенным, окровавленным лицом.

Юлька, взвинченная до предела, вскочила с дивана и пулей вылетела в прихожую. Но только потянулась к вешалке за пуховиком, как следом ввалился он, изрыгая матерную брань. Не дожидаясь, пока он снова схватит её, открыла входную дверь и бросилась прочь из квартиры.

Вдогонку неслось:

– Стой, тварь! Стой! Поймаю – хуже будет!

Юлька опрометью сбежала по лестнице вниз и, хлопнув подъездной дверью, с разлёта нырнула в ночную тьму.

На чистом адреналине пробежала ещё несколько десятков метров, не чувствуя холода, затем запал её иссяк. Свернув за угол какого-то приземистого здания, она остановилась. Привалилась к холодной стене плечом, оглянулась. Освещённый фонарями двор неплохо просматривался. Блондин, если и рванул в первую секунду за ней, то вернулся назад. Это, конечно, хорошо, но в остальном ситуация сложилась патовая.

Поначалу Юлька не совсем осознавала это, радуясь лишь тому, что удалось вырваться, теперь же её постепенно охватывал ужас. Среди ночи без денег, без сумки, без верхней одежды и обуви – в одних резиновых шлёпках, она оказалась чёрт знает где. Она пыталась взять себя в руки, отогнать подступающую панику, но вся беда была в том, что она не видела ни единого варианта. Куда идти? Район совсем незнакомый. У кого просить помощи? О том, чтобы вернуться назад, и думать нечего. Сунула руки в карманы – карманы пусты. Ну конечно, кошелёк с деньгами, как и телефон, она спрятала в рюкзаке, а рюкзак остался там...

Холод заползал под кожу, проникал вглубь, вызывая в теле озноб. Ноги от снега промокли выше щиколоток и совсем окоченели. Она куталась в толстовку, но та мало грела.

«Господи, должен же быть какой-то выход!», – судорожно всхлипывала она, стуча зубами.

Юлька шагала вперёд в надежде выйти к круглосуточному супермаркету или даже к отделению полиции. Да хоть куда-нибудь, лишь бы туда, где тепло, светло и люди. Но вокруг на неё глазели дома тёмными квадратами окон.

Вдруг во внутреннем кармане толстовки что-то пиликнуло. Сотовый!

Вот же она дура! Совсем забыла, что в какой-то момент достала телефон из рюкзака и переложила в карман, чтобы следить за временем. Только вот заряд на исходе, о чём телефон и сигнализировал нудным пиликаньем. Надо было срочно кому-нибудь позвонить, пока телефон не отключился.

Она набрала Алёну, набрала ещё раз, но она не отвечала. Затем Инну – но и та молчала. Телефон снова угрожающе пиликнул. Юлька аж взвыла от отчаяния. Чёрт! Кому звонить? Может, тётке? Но что она сделает? Примчится сюда в два часа ночи? Пожилая, больная, медлительная, она и днём-то из дома почти не выходила. Ну и главное, та, конечно, завтра же доложит матери.

Вечером Лариса заглянула к нему на кафедру. Никого уже не было, да и Анварес собирался домой.

– Слышал, меня в Улан-Удэ отправили? Целую неделю буду обмениваться опытом с нашими бурятскими коллегами. Завтра поезд…

– Поздравляю, – кивнул он. – Хорошее дело.

– Издеваешься? У всех будут выходные, а я в пути. Сначала – туда, потом – обратно. Ненавижу поезда. Ну и… Улан-Удэ, знаешь ли, это тебе не Сиэтл.

– Не Сиэтл, – рассеянно согласился он, складывая бумаги в узкую кожаную папку. Потом взглянул на неё уже осмысленно. – Я был в Улан-Удэ. Прекрасный город. Чистые, просторные улицы. И вообще, очень хорошее впечатление осталось.

Лариса спорить не стала, только вздохнула невесело. Потом спросила:

– Саш, может, ко мне поедем? Я вчера сдуру форель целиком запекла в фольге. Пальчики оближешь, но рыбина огромная, некому есть. Пропадёт ведь – жалко будет.

– Прости, но я домой, – сухо ответил Анварес.

Лариса подошла ближе.

– Ты какой-то сумрачный сегодня. Что-то случилось?

– Ничего не случилось, просто настроения нет.

– Тогда тем более поехали ко мне, я знаю, как вернуть настроение, – голос Ларисы стал игривый.

Она воровато оглянулась на дверь, затем, покачивая бедрами, подошла к нему и просунула пальчик в прорезь между пуговицами рубашки. Коснулась ногтем кожи, однако от этой ласки Анваресу почему-то захотелось передёрнуться. Он аккуратно убрал её руку.

– Не могу. Извини. Да и тебе ведь надо готовиться к поездке.

Не в Ларисе дело, говорил себе. Просто после мерзкого выпада Аксёновой ему вообще не хотелось никого видеть. Не хотелось ни с кем разговаривать.

– Жаль, – разочарованно пробормотала Лариса, выходя вслед за ним из кабинета. Затем вздохнула: – Саш, я сегодня без машины. Может, хоть до остановки подкинешь?

Анварес кивнул, всё такой же хмурый и отстранённый.

Всю дорогу молчал, но подвёз Ларису к самому дому.

– Может, всё-таки зайдёшь? Поешь и езжай домой. Всё равно ведь уже здесь.

– Нет. Я поеду.

Лариса совсем сникла, и он вдруг устыдился. Она ведь не виновата, что ему в душу плюнула какая-то дура. Какое право он имеет так её огорчать?

– Прости, Лариса, – сказал он уже мягче. – Мне правда домой надо. Давай лучше я завтра за тобой заеду и провожу на вокзал? У тебя во сколько поезд?

– В четырнадцать сорок по местному времени.

– Ну всё, договорились. Я заеду за час до отправления.

– А может, ты тогда меня и встретишь через неделю?

– Встречу, если смогу.

Лариса всё равно ушла явно расстроенная, но сейчас он ничего не мог с собой поделать. Если бы пересилил себя, остался с ней – стало бы только хуже. Раздражение, которое худо-бедно держал в узде, непременно прорвалось бы, и тогда он обидел бы её ещё сильнее.

Но и дома Анварес места себе не находил. Не помог контрастный душ, не помог чай. Пробовал поработать, но сосредоточиться никак не получалось. В ушах так и стучали её слова: «А я скажу в деканате, что вы до меня домогаетесь».

Вот же маленькая дрянь! Никогда он не строил на её счёт иллюзий, но даже от неё такой низости не ожидал. Странно только то, что это его настолько выбило из колеи. Мало его, что ли, в жизни разочаровывали люди? Почему сейчас-то он никак не мог прийти в себя?

Анварес откупорил бутылку виски, оставшуюся ещё со дня рождения. Плеснул в бокал, выпил, почувствовав, как опалило горло. Но хоть бы чуть стало легче. Нет – как саднило в груди, так и продолжало саднить.

Это какой-то бред, безумие, наваждение, говорил себе. И от этого надо избавиться. Только вот как?

Ночь вновь сулила бессонницу. Сначала он ещё ворочался, пытаясь уснуть, но затем, плюнул – лёг на спину, заложил за голову руки, уставился немигающим взглядом в потолок.

Блики фонарей и тени сплетались в диковинные узоры и, если включить фантазию, в этих линиях, завитках и полукружьях можно было разглядеть всякие образы – прямо тест Роршаха. Но Анварес ничего не видел. В его голове были свои образы, и они не давали покоя.

«Пусть её отчислят. В конце концов, сама виновата. Отчислят – уедет и всё пройдёт», – повторял он с тяжело колотящимся сердцем.

Телефон загудел так неожиданно, что он в первый миг непроизвольно вздрогнул.

Кто мог звонить так поздно? И тут же взвился страх: никто, кроме родителей. Но и те в такой час могли звонить только в самом крайнем случае. В том случае, если… об этом даже думать не хотелось.

Он взял телефон, мельком взглянул на экран и замер. Звонили не родители. Аксёнова. В груди странно кольнуло.

– Да? – ответил холодно.

Она совсем с ума сошла, что ли, звонить ему среди ночи?

Однако в ответ услышал плач.

Пьяная, догадался он. И это вызвало новую вспышку злости. Несносная, сумасбродная девчонка! Что она себе возомнила? Как ей объяснить, что все эти опереточные страсти не для него?

 Он уже собрался высказать ей всё это, как подвывания прекратились, и она выпалила:

– Простите, Александр Дмитриевич. Пожалуйста, помогите! Я в беде. Я не знаю… мне не к кому больше обратиться.

– Что случилось? – озадачился он.

Кое-как он допытался, где она и что с ней. Да и то понял лишь в общих чертах: пила-гуляла в незнакомом месте с незнакомой компанией, потом еле унесла оттуда ноги, но сама без денег и не знает, как оттуда выбраться.

Что ж, это совершенно в её духе. Только вот такая безголовая, беспечная, легкомысленная дура могла встряпаться в нечто подобное.

И как у неё ещё наглости хватило звонить ему, будто они приятели? Как посмела просить его о помощи после тех гадких слов? По-хорошему, стоило её послать и пусть бы выпутывалась сама, рассуждал Анварес, поспешно натягивая джинсы.

Спустя несколько минут он уже нёсся по ночным улицам, дрифтуя на поворотах. А ещё спустя четверть часа был на месте.

Её заметил издали, но когда подъехал ближе – опешил. Никак не ожидал, что Аксёнова будет в таком виде. Практически раздетая и в тапках!

Она неуклюже села в машину. От холода её буквально колотило. Анварес прибавил тепла, но, видно, она уже промёрзла до самых костей. Снял куртку, передал ей.

– Накиньте. Куда вас отвезти? – спросил, а у самого сердце так и бухало в груди.

– Не з-знаю… мне… некуда идти. Общежитие з-закрыто. Не п-пустят, – голос её звучал сипло и простуженно, зубы клацали.

– И что будем делать? – скосил он на неё взгляд.

Она пожала плечами. В скрюченных окоченевших пальцах был зажат телефон. Единственное, видимо, что прихватила с собой.

– Может, стоит в полицию обратиться? Вас там не…

Она мотнула головой.

– Нет, – просипела. – Я же сбежала. Н-не надо в п-полицию.

– Как вообще такое могло произойти? – он вновь стал раздражаться. – Ведь это ж додуматься только! Ну какой дурой надо быть, чтобы пьянствовать с незнакомыми парнями?

На удивление, она не спорила. Сидела, дрожала, опустив низко голову. Ну вот что с неё взять? С этой бестолочи?

Анварес шумно вздохнул. Тронулся с места. Вдруг вспомнил, что вечером немного выпил – когда мчал сюда, даже не подумал об этом. Ну а теперь уж ничего не поделаешь. Не попасться бы ещё в придачу ДПСникам.

К счастью, пронесло.

Остановился во дворе своего дома, заглушил мотор, но выходить не спешил. Посмотрел на неё – она как окаменела в одной позе. И даже не спросила, куда он её везёт, куда привёз.

– Пойдём… те, – наконец позвал он.

Она, не говоря ни слова, выбралась из машины и засеменила следом.

В лифт он вошёл первым, затем – она. Встала рядом, всё так же молчком, не поднимая глаз. Дрожит от холода.

Он украдкой наблюдал за ней, а сам думал – что ж он творит? Хотел избавиться от этого наваждения, а сам привёз её домой. И вот она всего лишь стоит рядом и вид у неё, прямо скажем, очень далёк от эротичного, а у него уже играет кровь и внутри всё сладко ноет.

Хотелось обнять её за плечи, согреть, но к ней нельзя прикасаться! Потому что, чувствует, иначе сорвётся. Он и так еле держится.

Анварес прикрыл глаза, слегка откинул голову назад, прислонившись затылком к холодной металлической стенке лифта. Сам себя ведь теперь мучает…

А с другой стороны – ну а куда ещё её везти? Общежитие действительно закрыто до шести утра, это он откуда-то знал. Не бросать же эту дуру на улице.

Он посмотрел на экран телефона – почти половина четвёртого. Ничего, уж как-нибудь потерпит её часа два-три. Потом отвезёт в общежитие, и на этом всё.

– Вон там ванная, – указал он, когда зашли в квартиру. – Можете помыть руки. В шкафчике найдёте чистое полотенце. А я пока приготовлю чай. Вам нужно как следует прогреться. Но горячий душ пока принимать нельзя, сердце может не выдержать. Лучше чуть позже…

Аксёнова пила чай, обнимая кружку обеими ладонями, будто грела руки. Пальцы у неё были тонкие, длинные и ровные. Никакого вычурного маникюра.

Анварес поймал себя на мысли, что смотрит на её пальцы непозволительно долго, и поспешно отвёл взгляд. К чаю он подал печенье, батон, нарезал ветчину. Но всё осталось нетронутым.

Ей в чай он плеснул немного виски, чтобы разогнать кровь. Допив, она вдруг вскинула голову и, глядя на него в упор, произнесла срывающимся полушёпотом, от которого вдоль спины побежали мурашки. Или это от взгляда её внезапного такая реакция?

– Спасибо вам огромное, Александр Дмитриевич, за то, что выручили меня сегодня.

Пытаясь скрыть волнение, Анварес неопределённо пожал плечами, мол, ничего сверхъестественного он не сделал, так что не о чем и говорить.

– И ещё… – Она вновь опустила глаза. – Простите меня, пожалуйста, за то, что я так вам сегодня сказала. Я это просто от злости, сгоряча... На самом деле, я бы ни за что так не поступила. Честное слово.

Вспоминать те её слова было, мягко говоря, неприятно. Даже в контексте извинений. Что ей ответить – он не знал. Отмахнуться добродушно, мол, ерунда, не стоит внимания – не мог. Потому что для него это совсем не ерунда, но и выяснять отношения тоже не хотел. И чтоб хоть как-то заполнить паузу, предложил ещё чаю. Она согласно кивнула.

– Поешьте хоть что-нибудь, – придвинул он к ней тарелку с ветчиной и батоном. – Вам сейчас нужны калории.

Она послушно взяла ломтик.

Затянувшаяся пауза нервировала. Вроде им и не о чем разговаривать, да и вообще Анварес любил тишину, и бессмысленная болтовня его быстро утомляла, но тут молчание тяготило до крайности. Оно обостряло чувство неловкости. И вообще обостряло все чувства, усиливая и без того растущее напряжение.

Наконец она допила чай и, отставив кружку в сторону, пролепетала:

– Спасибо.

– Можете сходить в душ теперь. Прогрейтесь хорошенько.

Она всё с той же непривычной покорностью кивнула и прошлёпала в ванную, оставляя на паркете мокрые следы.

«Чёрт, надо же ей дать что-то сухое и тёплое», – спохватился он, глядя ей вслед.

Анварес прошёл в спальню. Вдруг смутился расстеленной кровати и поспешно накинул покрывало. Затем раздвинул двери шкафа-купе и долго смотрел на аккуратные стопки белья, пытаясь сообразить, что ему нужно.

Вся эта ситуация обескураживала настолько, что в голове царил полный хаос, а в душе – раздрай. Наконец выудил футболку и тёплые носки. Стукнулся в ванную – дверь оказалась приоткрыта.

– Юля, – позвал он и, чувствуя, как из груди поднимается душная, горячая волна, заглянул внутрь.

Аксёнова сидела на бортике ванной, закрыв лицо ладонями. Одетая.

– Тебе плохо? – незаметно для себя перешёл он на «ты».

Она качнула головой и вдруг выдала:

– Мне ужасно стыдно… перед вами.

Ну… ему тоже было бы стыдно. Хотя он в такую ситуацию и не попал бы. Но он – взрослый мужчина, глупо сравнивать себя и её.

– Сейчас тебе лучше подумать о том, как бы не заболеть. Вот, – протянул он ей бельё. – Наденешь потом.

Анварес слонялся по квартире, не находя себе места, и невольно прислушивался к шуму воды. И никак не мог унять волнение. Это же подумать только – Аксёнова прямо сейчас моется в его душе!

О, нет, об этом лучше не думать. Потому что подлое воображение воле вопреки сразу начинало рисовать преступные картины, от которых учащалось дыхание и голову заволакивало тяжёлым туманом.

В какой-то момент он заметил, что шум смолк. Однако она ещё долго не выходила из ванной. Сначала его занимало – что она там делает? Потом начал беспокоиться, но как-то не решался постучать. Мало ли…

Наконец тихонько скрипнула дверь, и показалась Аксёнова.

Анварес автоматически взглянул на часы – без четверти шесть. Вроде как уже утро, хоть за окнами и темень.

Аксёнова не стала надевать его вещи. Напялила всё своё, ещё влажное.

Он встал на пороге кухни, привалившись плечом к дверному откосу, молча наблюдая за ней. Скользил по ней взглядом, не в силах оторваться. Надо было бы что-нибудь сказать, но он даже не представлял, что можно сказать в такой ситуации. Да помимо прочего ещё и в горле набух тяжёлый ком и мешал дышать, не то что говорить.

– Спасибо, – промолвила она, избегая его взгляда, и протянула аккуратно сложенную футболку. – Можно, я лучше одолжу у вас куртку и какую-нибудь обувь? Любую. Может, старое что-нибудь… Мне только до общежития добежать. Завтра же… то есть в понедельник всё верну.

Анварес с трудом сглотнул. На автомате принял из её рук бельё, куда-то отложил, чувствуя, как горячо и гулко бухает сердце.

– Ты можешь подождать до утра, – произнёс он с хрипотцой. – Подожди хоть, пока не начнёт светать. Подсохни. Нельзя же сразу после душа на мороз… А потом я могу тебя отвезти.

– Нет, спасибо, – она мотнула головой, всё так же не поднимая глаз. – Мне и так не по себе, что я доставила вам столько хлопот. Волосы я уже высушила. И… я сама доберусь, не беспокойтесь. Общежитие тут недалеко. И транспорт уже ходит. Так что вот…

Всё верно. Никаких причин задерживать её дольше у него нет. И потом, не он ли хотел скорее от неё избавиться? Остаться дома в уютном и спокойном одиночестве? С чего вдруг сейчас в душе забилось нечто, так похожее на отчаяние?

Анвареса вдруг пронзило с пугающей ясностью совершенно иррациональное желание – ему не хотелось, чтобы она ушла. Не хотелось до колик, до сердечных судорог.

Нет-нет, твёрдо сказал себе. Это чушь какая-то, наваждение. Пусть уходит, пусть. Ему и правда не стоит её задерживать. Нельзя давать слабину. Это даже и выглядело бы подозрительно.

В памяти тотчас стрельнуло током недавнее «скажу, что вы до меня домогаетесь»…

Да, она извинилась, но осадок, как говорится, остался. Так что выпроводит он её сейчас и избавится от этого губительного морока.

Анварес прошёл в прихожую какой-то не своей, искусственной походкой. И вообще, все движения давались ему с трудом, точно руки-ноги налились свинцом.

Воздух, казалось, напитался электрической энергией. Даже кожей ощущал он странное покалывание и тепло. Сердце же вовсю бесновалось, разгоняя кровь по венам с бешеной скоростью. Она ни в коем случае не должна догадаться о том, что с ним сейчас делается!

Анварес сдёрнул с плечиков первую попавшуюся куртку, серый адидасовский бомбер с капюшоном. А вот что с обувью делать?

Он присел на корточки перед раскрытым шкафчиком. И удача – в самом углу притулились мамины старые угги. Прошлой зимой она приезжала в гости и купила на распродаже себе новые сапоги, а эти, ношеные, оставила здесь.

Анварес скосил глаза на её ноги. У мамы размер небольшой, тридцать шестой. Налезут ли? Но у Аксёновой ступня оказалась совсем узенькой и крохотной, почти детской. Он даже удивился.

– Вот, – поставил перед ней угги, и вдруг возникло совсем безумное желание коснуться её ног. Он сглотнул, поспешно поднялся, отошёл в сторону.

Даже не смотрел теперь на неё, только по звукам понимал – надела куртку, вжикнула молнией, обулась.

Смотрел куда поверх её головы и… ничего не видел. Как ослеп. В голове творилось чёрт-те что. Вихрем проносились мысли, но лишь одна стучала беспрерывно и оглушительно громко: уходит… сейчас уйдёт…

Щелчок замка – точно щелчок затвора. И сердце тут же отозвалось спазмом. Дёрнулось, заныло.

Анварес всё же не удержался, посмотрел на неё напоследок – она взялась за ручку, приоткрыла дверь и тоже оглянулась на него.

Зачем оглянулась, зачем? Зачем посмотрела вот так? Так, что мгновенно вышибло дух. Так, что внутри скрутило всё мучительным спазмом.

Не отдавая себе отчёта, он порывисто шагнул к ней, тоже взялся за ручку, накрыв ладонью её пальцы, захлопнул дверь. Без единого слова. Прижал к двери.

Её взгляд вмиг изменился, стал беззащитным, ждущим и слегка затуманенным. Она судорожно вдохнула, приоткрыв губы.

И в следующий миг он впился в неё поцелуем, пылким, жадным. Словно измученный жаждой припал к живительному источнику. И никак напиться не может.

Какие они мягкие, эти губы её, это же с ума сойти! Но вот она ответила на поцелуй. Провела кончиком языка по нижней губе, затем слегка прикусила, втянула.

И его буквально накрыло волной жара, мощным и разрушительным цунами, совершенно лишая остатков разума. Ни мыслей не осталось, ни стыда, вообще ничего, кроме одного-единственного – до боли острого и необузданного желания. Жар метнулся по венам вниз, стремительно наливаясь сладкой и мучительной тяжестью в паху. И теперь никакие преграды, никакие установки и принципы не могли устоять под этим напором.

Одной рукой он удерживал её затылок, короткие, чуть влажные волосы скользили меж пальцев. Второй крепко прижимал к себе, нырнув под куртку, под толстовку и, наконец, добравшись до голой кожи, гладкой и горячей. Хотелось ощутить каждую малость её тела, коснуться везде, руками, губами...

Не разрывая поцелуя, он нетерпеливо, рывками выпутал её из куртки. Затем избавил и от прочей одежды.

Когда разделся сам, когда перешли из прихожей в спальню – хоть убей, не вспомнил бы. Это осталось за кадром, словно второстепенные, незначительные детали. Главное, она – вот, с ним, в кольце его рук, такая податливая, пылкая, невозможно желанная. Его наваждение, его слабость, его безумие. Долгожданное воплощение самых стыдных, порочных и упоительных фантазий.

На стыд – плевать, да вообще на всё плевать, потому что касаться её кожи своей кожей – это такое, оказывается, немыслимое, ни с чем не сравнимое наслаждение… как и её жаркое, сбившееся дыхание, сдавленный стон, расфокусированный взгляд, дрожь, гибкое, пылающее тело… Всё это совсем и бесповоротно срывало тормоза и лишало рассудка. Желание – и без того острое и нестерпимое настолько, что продержаться удалось совсем недолго, как ни крепился, – разорвалось мощной, до слепящих вспышек разрядкой.

Всё ещё невменяемый, крепко сжимая её в объятьях, Анварес пытался хотя бы отдышаться. Затем коротко поцеловал в висок и откатился на спину, придвинув её к себе, под бок. Не хотелось выпускать из рук. И думать не хотелось ни о чём.

Она тоже дышала часто, прерывисто. Дрожь в её теле так и не стихла. Он чувствовал эту вибрацию кожей, и совсем вскоре собственное тело отозвалось новым приливом возбуждения, таким же сильным и острым, словно ничего и не было всего лишь несколько минут назад.

Плотные портьеры насыщенного кофейного оттенка почти не пропускали свет тусклого ноябрьского утра. То есть, декабрьского, спохватилась Юлька, теперь уже декабрьского. И далеко не утра. Время близилось к полудню.

Первый день зимы – и такой волшебный. Ещё вчера она умирала от горя, а сегодня нет человека счастливее.

Рядом спал Анварес, дышал почти неслышно.

Просто не верилось, что вот он, рядом. Можно прикоснуться, вдохнуть его запах, можно смотреть, сколько угодно.

Юлька и смотрела. Разглядывала с жадностью любимое лицо – чёрные, безупречной формы, точно нарисованные, брови, такие же чёрные стрелки ресниц, тонкие веки, прямой нос. Меж бровей уже наметилась поперечная морщинка – меньше бы ему хмуриться. А вот губы яркие, зовущие. Чуть приоткрытые они так и манили, сулили удовольствие, напоминали о том, что случилось всего пару часов назад.

А случилось немыслимое! Юлька пока ещё не могла до конца осознать произошедшее, настолько это было внезапно, невероятно и потрясающе. Такой безудержной страсти от такого холодного и утончённого Анвареса она никак не ожидала, даже вообразить не могла. Словно дремлющий вулкан прорвало. Причём трижды за утро. И каждый раз он, сам как пьяный, доводил её до исступления.

Единственное, что подтачивало ощущение счастья, – это страх, что скоро всё закончится. Что Анварес проспится и одумается. И снова ей выскажет в своей манере: так нельзя, это было ошибка, ну или что-нибудь ещё в этом духе.

Переживёт ли она ещё раз подобное? Переживёт, наверное… куда денется. Другой вопрос – как. Ведь уже сейчас, от одной лишь мысли, её охватывала холодная и пронзительная тоска. И чем дольше она думала, тем сильнее терзали её сомнения и страхи.

Потом решила: зачем убиваться раньше времени? Портить такой светлый момент… Лучше уж насладиться им вовсю, а там – что будет, то и будет.

Она придвинулась поближе к нему – раз уж пользоваться моментом, так пользоваться.

И с этими мыслями неожиданно уснула.

Проснулась в четвёртом часу, аж сама ужаснулась.

Анвареса в постели не обнаружила и сразу встревожилась. И вообще, чувствовала себя странно – внутри как будто знобило слегка, а голова налилась тяжестью. Однако всё это такие мелочи по сравнению с главным – они были вместе! Это ведь непостижимо!

Юлька долго не решалась вынырнуть из постели, так и лежала, натянув одеяло до подбородка. Оно пахло им, его кожей, его шампунем, его парфюмом. И от этого запаха сладко сжималось внутри. Казалось, встанешь, выйдешь – и всё это волшебство растает. Потому и хотелось продлить его хоть чуточку. Да и к тому же в теле отчего-то разлилась непривычная слабость.

В конце концов Юлька всё же выбралась из постели – не до ночи ведь валяться. Застелила кровать. Вот только кроме белья никакой другой своей одежды она не обнаружила.

В первый момент растерялась, потом вспомнила, как Анварес срывал с неё одежду там, в прихожей, и её тотчас бросило в жар.

«Вот он…!»  – не подобрав эпитета, прошептала она со счастливой улыбкой.

Но... всё это, конечно, волнующе и приятно, однако как выходить из спальни? Короткая чёрная майка едва скрывала пупок. Щеголять трусиками перед Анваресом даже после бурной ночи было стыдно.

Юлька раздвинула дверцы шкафа-купе, но, лишь взглянув на безупречный порядок, тотчас закрыла – даже помыслить страшно о том, чтобы шарить в его шкафу.

В конце концов сообразила – приоткрыв дверь спальни, выглянула и тихонько на цыпочках добежала до ванной. Там, на держателе висело белое махровое полотенце, им она и решила обернуться, сварганив подобие юбки с запа?хом. Заодно почистила зубы, выдавив на палец полоску Колгейта, худо-бедно пригладила торчащие вихры. Пристально оглядела в себя в зеркало.

Счастье как-то не очень красило её. Лицо казалось мертвенно бледным, под глазами пролегли тёмные круги, сами глаза лихорадочно горели. Она легонько похлопала себя по щекам, чтобы хоть чуть-чуть прилила кровь.

Затем вдохнула полной грудью, и вышла из ванной. Как же она отчаянно трусила! Как же боялась напороться на его холодность! Теперь вдруг стало казаться, что она этого попросту не выдержит. Умрёт от горя на месте.

Квартира у Анвареса была очень просторной, хоть всего и две комнаты. Только прихожая маленькая, да и то маленькая лишь условно, по сравнению с остальным помещением. Кухня, например, огромная – запросто вместила бы две родительских. Широкий, длинный коридор – хоть на роликах гоняй. Спальня – тоже есть, где развернуться. И гостиная… Вчера она туда не заглядывала. А сегодня обомлела от её размеров. Тут вполне можно было и две очень даже неплохие комнаты организовать.

Собственно, гостиная и состояла из двух частей. Одна – огорожена стеллажами с книгами, как в читальном зале, посреди этих стеллажей – письменный стол .

Вторая половина комнаты имела более светский вид. Диван, торшер, два кресла, низенький столик, тёмный прямоугольник плазмы на стене. Даже уютно...

А Анварес-то где?

Озираясь, Юлька разволновалась ещё больше. Ещё острее почувствовала себя уязвимой, неуверенной в себе и какой-то неуместной здесь, лишней, ненужной.

И снова остро ощутила тоску, которая непременно будет её теперь грызть, когда он выпроводит её отсюда. Конечно, выпроводит! Не дура же она совсем, чтобы наивно верить, что, переспав, он, как честный джентльмен, возьмёт её в жёны. Это смешно, а всё равно горько… Получил своё и шагай, девочка. Он ведь ничего ей не обещал, не принуждал. Всё случилось добровольно. И если уж совсем откровенно, то она и не жалела о том, что произошло. Ей самой этого хотелось. Просто теперь хотелось большего.

И от понимания, что это невозможно, становилось плохо, очень плохо, до головокружения, до тошноты, до ломоты в костях.

Юлька прошла вглубь комнаты – и правда, нет никого. Во всей квартире она была совсем одна. Полюбопытствовала, что у него на столе – бумаги какие-то, книги... теория литературы, Хализев, Беззубов, Сухих, Ван Дейк… Она пробежалась глазами по корешкам и отвернулась – ничего интересного. Зато на стеллаже приметила более знакомые имена: Хемингуэй, Драйзер, Теккерей, Стейнбек, Диккенс, конечно же, Шекспир… а вот и злополучный Фицджеральд. Вовек она его не забудет!

Поколебавшись, достала с полки Фицджеральда. В книге, помимо новелл, было несколько рассказов. Юлька просмотрела оглавление и к своему удивлению наткнулась на «Загадочную историю Бенджамина Баттона». Этот фильм она видела несколько лет назад, прекрасно его помнила, но никак не ожидала, что снят он по Фицджеральду. Прочитала, конечно же, – хотелось сравнить. Следом проглотила «Долгое ожидание» и вдруг растрогалась, пожалев несчастную миссис Кинг.

Тут раздался металлический щелчок, и в прихожей скрипнула входная дверь.

Сердце тотчас совершило дикий кульбит и заколотилось в бешеном темпе.

Он! Анварес! Сейчас они встретятся… и что? Как в глаза ему смотреть? О чём говорить? Но главное – как будет на неё смотреть он и что ей скажет?

Хотя можно догадаться: давайте отвезу вас домой, госпожа Аксёнова.

И это правильно, это даже любезно с его стороны, но, чёрт возьми, почему же так тоскливо при одной лишь мысли сразу становится…

Не решаясь выйти, она так и сидела, замерев, на диване, с книгой на коленях, в ожидании неизбежного.

Анварес, спустя пару минут, заглянул в гостиную сам. Посмотрел на неё так пронзительно, что сердце, ухнув, упало вниз.

Потом произнёс:

– Мне надо было по делам отлучиться…

Юлька таращилась на него во все глаза и не знала, что ответить.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил после паузы.

– Нормально, – выдавила она, с удовольствием подмечая, что он назвал её на «ты».

Может, и мелочь, но в случае с Анваресом – это огромный шаг вперёд, то есть навстречу. Только вот как к нему обращаться? На «вы» после того, что случилось, – как-то нелепо. На «ты» – вообще немыслимо.

– Хорошо себя чувствую, – добавила с улыбкой.

Тут она немножко приврала. Чувствовала она себя неважно – горло саднило, под кожей гулял озноб. Но это ерунда. Лёгкое недомогание, не более.

– Я тут книжку взяла почитать. Ничего? – Юлька показала ему Фицджеральда.

Он вдруг улыбнулся – впервые! Во всяком случае, при ней. И даже как-то легче стало. Однако сказал он совершенно другое:

– Готовлю я не очень, но могу сделать яичницу. Есть хочешь?

Юлька кивнула, хотя особого аппетита не чувствовала. Но позавтракать с Анваресом, ну или пообедать, если смотреть на время, казалось очень заманчивым. Как будто они пара и всё у них по-настоящему. А я ещё лучше – приготовить этот самый завтрак-обед вместе.

Юлька поднялась с дивана и еле успела удержать полотенце, уже готовое соскользнуть с бёдер.

– Я не нашла одежду, – смущённо пояснила она, заметив, как в первый миг Анварес уставился на её ноги, как сразу потемнел его взгляд, как затем он поспешно отвернулся.

– Я… сложил твои вещи в прихожей, – глухо сказал он. – Пойду готовить…

Присоединилась она к нему спустя несколько минут, уже полностью одетая. Но возникшей на мгновение лёгкости теперь как не бывало.

Юлька буквально чувствовала кожей, как сильно он напряжён. Видела это по его чересчур сосредоточенным движениям, по неестественно прямой спине, по ускользающему взгляду.

– Помочь? – спросила она.

Он, не глядя, качнул головой:

– Я уже почти всё.

На плите шкварчала сковорода с яичницей.

Анварес пытался намазать на ломтики батона масло, но замороженное в камень оно лишь ломалось, а хлеб крошился. Анварес недовольно хмурился.

– Надо ошпарить стакан кипятком и накрыть кусок масла. Всего на минуту, и оно станет мягким.

Он бросил на неё быстрый взгляд, в котором промелькнуло лёгкое удивление.

– Мама так делала, – зачем-то пояснила Юлька.

Он отступил на шаг от стола, жестом указав, мол, действуй, раз такой знаток.

Юлька с готовностью взяла широкую кружку, плеснула в неё из чайника кипяток. Когда стенки нагрелись – вылила воду в раковину и накрыла масло кружкой.

Спустя минуту подняла с таким выражением лица, с каким иллюзионист демонстрирует невообразимо сложный фокус. Хотя масло и впрямь размякло и легко заскользило по батону.

Анварес ей улыбнулся. Второй раз за час – это достижение!

Довольная, Юлька вернулась на место, наблюдая за его дальнейшими манипуляциями. Вдруг подумалось – сидеть бы вот так, рядом с ним, и сидеть. И больше ничего не надо. Как бы счастлива она была!

Однако от еды – хотя и съела-то всего ничего – неожиданно стало дурно. Накатила слабость, к горлу подступила тошнота. Её даже покачнуло, так, что пришлось привалиться к стене, чтобы не соскользнуть со стула на пол.

Анварес сразу обеспокоился, посмотрел внимательно и тревожно. Стал допытываться, где плохо, как плохо. Затем велел ей пойти прилечь.

Юлька для вида поупиралась, но в конце концов послушно прошлёпала в спальню, ликуя в душе. Не хотелось ей уходить от него, и всё тут.

Проснулась Юлька уже затемно. Долго не могла понять, где находится и сколько сейчас времени. Голова, казалось, превратилась в огромный чугунный шар. Мысли путались, и любое движение давалось с великим трудом.

Превозмогая боль и слабость, она приподнялась на локтях. Это усилие отозвалось новой вспышкой боли, и без того сковавшей голову точно раскалённым стальным обручем.

Юлька успела лишь мельком оглядеть комнату, освещённую тусклым бра, и обессиленно вновь рухнула на подушку с горестным сиплым полустоном.

Комнату она узнала, точнее, вспомнила. Как и всё остальное. Она всё ещё у Анвареса. Правда, ей так плохо, что даже сил не осталось ни удивляться, ни радоваться.

Очевидно, сказалась прогулка по морозу прошлой ночью.

«Вот чёрт», – выругалась Юлька мысленно.

Надо же как не повезло! Болеть Юлька с детства ненавидела, а ещё больше – лечиться. Сутками лежать без дела, изнывая от тоски; принимать горстями таблетки, которые глотать у неё почему-то никак не получалось и приходилось разжёвывать. Все эти полоскания, уколы, закапывания – это же просто пытки.

Дверь отворилась, и в проёме возник его силуэт. Юлька зачем-то закрыла глаза, притворилась, будто спит.

Анварес пару секунд постоял на пороге, потом подошёл ближе. Присел на край постели, тронул её лоб ладонью. На прикроватную тумбочку поставил стакан – видимо, принёс попить. Некоторое время он просто сидел рядом, затем тяжело вздохнул и вышел из комнаты.

Юлька тотчас открыла глаза. Зачем притворялась спящей – сама не знала. Впрочем, вскоре она снова уснула.

Ну а в следующий раз её разбудила внезапная вспышка света. Юлька разлепила пылающие веки, но свет неприятно резанул по глазам, и она зажмурилась. Увидеть она ничего не успела, но слышала, что в комнате толпились посторонние люди.

– Юля, – узнала голос Анвареса и вновь приоткрыла глаза.

Она хотела ответить, но губы спеклись и вырвался какой-то мычащий стон.

– Вот, садитесь, – Это уже он сказал явно кому-то другому. – А вы можете сесть сюда.

Чужой мужской голос раздался совсем рядом.

– Слышите меня, милая девушка? – Мужчина был пожилой, совсем седой, морщинистый. Пахло от него дешёвым табаком и морозной свежестью. На шее поверх синей форменной куртки болтался стетоскоп. Он сдвинул маску вниз и наклонился ближе.

Юльку раздражал яркий свет, раздражали суета, громкие звуки, чужие люди и их запахи. Она поискала глазами Анвареса, поймала его взгляд и успокоилась. Хотя сам он выглядел очень встревоженным.

Пока врач слушал её и осматривал, Анварес отвечал на вопросы женщины, в такой же громоздкой синей куртке с серыми полосками. Видимо, медсестра. Она сидела в кресле и заполняла на весу какие-то бумаги.

– Полиса нет, – ответил он. – Разве для оказания помощи нужен полис?

– Если потребуется госпитализация, то – да, конечно. И полис, и паспорт.

– В больницу не поеду, – просипела Юлька, глядя на Анвареса, будто это он решает. – Ни за что.

– Что с ней? – обратился он к врачу.

– А она вам кем приходится? – тот задал ему встречный вопрос.

– Это... моя девушка.

– Ну… у вашей девушки ничего особо страшного пока нет. Главное, не запустить. Горло красное, но хрипов нет. Чем лечиться? Тёплое обильное питьё, постельный режим. Горло полоскать раствором фурацилина. Нос промывать аквамарисом, закапывать мирамистином. Внутрь принимать «Кагоцел»…

Юлька перестала его слушать. Она ликовала, захлёбываясь эмоциями. Анварес назвал её своей девушкой!

В первый миг она решила, что ослышалась, что подточенный болезнью разум шутит над ней так глупо и жестоко. Но нет – врач повторил те же слова. Обращаясь к Анваресу, назвал её, Юльку, его девушкой.

И Анварес слушал, согласно кивая, потом серьёзно так сказал:

– Вы мне теперь всё это запишите понятным почерком: что, сколько и когда давать, потому что я ничего не запомнил.

– … если температура поднимется выше тридцати восьми, тогда давайте жаропонижающее, – продолжал доктор.

Теперь уж больше он её не раздражал, ничуть. Наоборот. И старый врач, и медсестра с ворохом бумажек, и слепящая лампа над головой, и звуки, и запахи – и вообще всё казалось прекрасным и удивительным. Ей даже сразу легче стало. Хотя, раз такое дело, она бы согласилась и болеть, и лечиться, и лежать, сколько понадобится…

С Ларисой едва не вышло жуткого промаха. Нет, это совсем не то слово. Оно слишком слабое и невыразительное. Это был бы не промах, это была бы катастрофа…

Лариса позвонила ему в начале второго. Анварес долго не мог понять спросонья, откуда исходит этот назойливый гул. Затем сообразил – звонит телефон, переведённый в беззвучный виброрежим. И это была Лариса.

Анварес, покосившись на крепко спящую Юльку, вышел из спальни и только потом ответил.

– Саш, ты ещё не выехал? – спросила Лариса.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чём она. А когда понял – ему чуть дурно не стало. Как он мог забыть о том, что должен проводить Ларису на поезд? Как вообще возможно такое? Ведь он никогда ничего не забывал, и если уж что-то обещал, то успокоиться не мог, пока не выполнит. А тут совершенно вылетело из головы. И если бы Лариса сама не позвонила, то… даже подумать страшно. Никак от себя он такого свинства не ожидал.

– Нет ещё, скоро выхожу.

Второпях собрался и помчался в Академгородок, уповая на то, что в субботу дороги будут свободными. Повезло, успел.

До вокзала ехали в полном молчании.

Периферийным зрением Анварес видел, что Лариса на него поглядывает, но смотрел строго на дорогу, не смея взглянуть ей в глаза. Сложно сказать, что сильнее его угнетало – стыд или чувство вины. И не только из-за того, что забыл про Ларису. Ещё острее его терзало то, что он её, получается, обманывает. Предаёт. Это казалось чудовищным и гнусным – ехать сейчас с Ларисой после того, как провёл ночь с другой. Таким он сам себе был противен.

Но что самое ужасное – стоило лишь вспомнить, чем он занимался всего несколько часов назад, как дыхание перехватывало, а внутри, внизу живота собирался горячий сгусток и закручивался спиралью. И вопреки всем доводам рассудка и угрызениям совести думалось: вот бы сейчас снова… Притом он понимал, что это нехорошо, неправильно, но ничего поделать не мог.

Вспомнился внезапно и другой момент – когда Аксёнова сидела на бортике ванны, закрыв лицо руками, и шептала, как ей стыдно. Что он тогда подумал? Что сам никогда бы не попал в такую ситуацию. Ну, в такую, может, и не попал бы, но зато угодил в другую, не лучше, и тоже сейчас умирает от стыда.

Больше всего убивало то, что Лариса его считала порядочным человеком, не способным на интрижки и враньё.

Правда, при этом всё его существо противилось называть то, что вчера, точнее, сегодня утром, произошло, банальным словом «интрижка». И тут же сам с собой спорил: ну а что же это? Возвышенная и чистая любовь? Нет, конечно. Это не любовь, никак не любовь. Это помешательство, одержимость, амок.

В любом случае, Лариса не заслуживает того, чтобы он унижал её своей ложью. Он расскажет ей всю правду, даже если с Аксёновой никогда и ничего больше не повторится, сказал себе мысленно и осёкся. Даже если не повторится? Он совсем с ума сошёл! Конечно же, не повторится! Без всяких «даже если».

На привокзальной площади царило оживление, даже в выходной. Припарковавшись, Анварес скосил глаза на подругу. Лариса смотрела выжидающе. Сейчас рассказать или подождать, когда приедет? Если признается сейчас – ему-то станет легче. А вот каково будет ей – уезжать с такой ношей? Да и не получится сказать нормально впопыхах. Лучше уж дождаться, когда она вернётся, а там уж поговорить по душам.

Анварес проводил Ларису до вагона, коротко попрощался и ушёл, не дожидаясь отправления.

Домой ехал с тяжёлым сердцем – предстоял ещё один тяжёлый разговор. Объясниться с Аксёновой будет во сто крат сложнее. Лариса – взрослая, разумная, состоявшаяся женщина. Она бы, конечно, оскорбилась и расстроилась, но пережила бы их разрыв спокойно, с достоинством. А вот как сказать Юле, что это была ошибка? Что они переступили границу дозволенного? Точнее, он.

Вот за неё он очень боялся. Она такая непредсказуемая и глупая. И рассуждает совсем как избалованный ребёнок: «Сделаю себе плохо всем назло». Ему назло.

Даже представить страшно, что она может ещё выкинуть.

Анварес пытался придумать мягкие слова и вообразить её реакцию. Но ничего не выходило – совсем другая она теперь лезла на ум. С длинной, тонкой шеей и чуть запрокинутой головой, с приоткрытыми губами, такими чувственными и влекущими, с затуманенным взором и срывающимся горячим дыханием. От этих картин у него и самого взор затуманивался.

Интересно, она уже проснулась? А что подумала, не обнаружив его? Чем сейчас занимается? Представил, как она расхаживает по квартире, касается его вещей – и сердце трепыхнулось, заныло.

По дороге Анварес планировал завернуть в супермаркет, купить какой-нибудь еды – тяжёлые разговоры лучше вести на сытый желудок. Но так рвался оказаться скорее дома, что попросту забыл. И в подъезде поймал себя на мысли, что злится из-за лифта – где-то застрял, пришлось ждать.

Гостью свою обнаружил за чтением. Узнал обложку – Фицджеральд. Вспомнил сразу, как чихвостил её на семинаре. Вспомнил, как она огрызалась ему, как в бешенстве вылетала вон из аудитории, глядя с ненавистью, а теперь вот сидит на его диване, подогнув под себя голые ноги, и читает. На душе вдруг почему-то сделалось тепло и хорошо, и он невольно разулыбался. И понял вдруг – сейчас он ничего сказать ей не сможет. Просто не сможет и всё. Может быть, потом? А сейчас пусть ещё хоть немного побудет это «хорошо».

Она тоже ему обрадовалась – он это видел. Поднялась с дивана, полотенце, соскользнув, обнажило на миг стройное бедро. Анвареса тотчас кинуло в жар, и он поспешно ретировался на кухню, чтобы она не заметила его смущение.  Там он раскрыл холодильник и снова, как накануне, несколько секунд смотрел на банки и свёртки бессмысленно, пока не вспомнил, что хотел взять. Рядом с ней он катастрофически тупел. Даже не то что тупел, а все мысли сами по себе перетекали в одно определённое русло.

Что вот она с ним делает? Ведь раньше такого не бывало. И не прав, кстати, Оскар Уайльд со своим лордом Генри. Уступил вот он соблазну и ни черта от него не избавился, даже ещё хуже стало. Потому что теперь он знал, каково это – быть с ней, и до одури хотелось ещё. И это очень мешало! Он даже ел через силу, хотя старался не смотреть на неё лишний раз.

А потом вдруг ей сделалось плохо…

Будь он повнимательнее – сразу бы заметил не ноги голые, а болезненную бледность, тёмные круги под глазами, вялость, совсем ей не свойственную. Тем более стоило быть начеку после её вчерашнего променада в тапках по сугробам.

Анварес уложил её в постель. Потом порылся в аптечке, но поскольку сам не болел с детских лет, никаких лекарств в доме не хранил, кроме йода и бинтов. От Ларисы остались какие-то капли в нос, тюбик с мазью от ушибов и блистер с но-шпой. Но это всё не то, совсем не то.

Сунулся в дубльгис посмотреть, где ближайшая аптека – оказалось, буквально в двух шагах, в торце соседнего дома, а он и не знал. Девушка-провизор надавала ему кучу всяких модных пастилок, жевательных таблеток, растворимых порошков.

Только вот все эти пилюли и питьё не помогли – к вечеру ей стало хуже. Тело так и полыхало жаром. И сама то ли так крепко спала, то ли вообще была в беспамятстве.

Анварес здорово перепугался – а вдруг это не простуда, а что-нибудь серьёзное? Воспаление лёгких или… Нет, нет, об этом даже думать страшно. Чуть с ума не сошёл, пока дождался скорой. Раза три перезванивал диспетчеру. Метался между спальней и гостиной, окна которой выходили во двор, куда должна была въехать машина скорой помощи.

Врач отчасти успокоил его, да и Аксёнова наконец пришла в себя. И даже смотрела на него вполне осмысленно. Правда недолго, и вскоре опять отключилась. Но зато и жар спал – это уже подействовал укол.

Но затем возникла другая беда: она вся взмокла. К блестящему от пота лбу налипли влажные чёрные пряди. Майку – вообще хоть отжимай. Пришлось как-то обтирать её, переодевать в сухое. Юля при этом что-то бормотала сквозь сон, вяло отбивалась, выкручивалась, мешала только, а ему и так это дело давалось очень тяжело. И морально, и физически.

Но главное – ей стало легче. Однако он всё равно всю ночь не спал, следил и боялся. Так и уснул в кресле, уже под утро, хотя мог бы вообще-то постелить себе на диване в гостиной. Но не хотелось быть так далеко, мало ли. А проснулся – ни ног, ни шеи не чувствовал, всё затекло. 

В воскресенье Аксёнова выглядела явно свежее, чем накануне. Всё порывалась встать, заявляла, что почти здорова, потом заметила на себе его футболку и вскинула на него круглые испуганные глаза.

– Кто меня переодел? – пролепетала. – Вы?

Анварес кивнул, с удовлетворением подмечая, как густо и стремительно она краснеет.

– Какой ужас, – выдохнула она и снова плюхнулась на подушку. Ещё и под одеяло спряталась, натянула по самую макушку, мол, мучается от стыда.

«Угу, – подумал он. – Ужас, ужас. Видела бы ты, как я вчера краснел и мучился».

Впрочем, долго убиваться Аксёнова не стала и время спустя уже весело щебетала, кривилась, глотая таблетки, давилась, просила похлопать по спине. Но при этом смотрела на него с таким обожанием, что у Анвареса губы сами собой улыбались.

– А тебя там не потеряли? – спросил он, сам не зная, что именно подразумевает под «там». – Никуда не надо позвонить?

– Где? В общаге? – удивилась Юля. – Кому я там нужна! Инна, соседка, счастлива, поди, что меня дома нет.

– Не уживаетесь?

– Ну да, – вздохнула она грустно. – Я же… неуживчивая.

– Это точно, – усмехнулся он.

– У вас тоже характер… – запальчиво начала она и сразу под его взглядом осеклась. – Характер.

Анварес молчал, наблюдая, как она вдруг сконфузилась. Смешная. При ней он тоже то и дело испытывал неловкость, но сейчас, когда вдруг она застеснялась, да ещё и зарделась, его вдруг охватил азарт, даже кровь приятно заиграла. Он подсел ближе, чуть склонился, наслаждаясь её смущением.

– И какой же у меня характер? – спросил с полуулыбкой.

Она заёрзала под одеялом.

– Вам не стоит так близко находиться – заразиться можете.

Анварес молчал, не сводя с неё взгляда. Как же она забавно нервничала! Губу нижнюю закусывала, не знала, куда смотреть. На скулах проступили алые пятна. Потом она на миг сомкнула веки, а в следующую секунду уставилась на него в упор так, что теперь пришёл его черёд заволноваться.

– Почему вы за мной ухаживаете? – спросила неожиданно.

– Потому что ты болеешь, – пожал он плечами.

– Вы могли бы…

– Мог бы.

Он не знал, что конкретно она имела в виду, но примерно догадывался.

– Почему вы поехали меня выручать? – глядя всё так же пристально, не мигая, допрашивала она.

– Потому что ты попросила.

– Вы бы и кого-то другого так же поехали… среди ночи… выручать?

– Да. Наверное, да, – пожал он плечами.

Она слегка приуныла. Ей хотелось услышать, что он поехал только ради неё, догадался Анварес и зачем-то добавил:

– Но никого другого я бы на ночь у себя не оставил. А уж тем более на все выходные.

Аксёнова сжала губы, пытаясь скрыть довольную улыбку. Это у неё получалось плохо, и она повернулась набок.

– Я вас стесняюсь, – пробубнила, уткнувшись лицом в подушку.

Анварес хмыкнул. Он тоже её стеснялся. Прятать лицо он, конечно, не станет, но, например, ему очень хотелось поцеловать её, очень. А не мог почему-то, хотя и чувствовал – Юля не будет против.

Настеснявшись, она снова легла на спину и посмотрела на него теперь с хитрецой:

– А вы специально ко мне на семинарах цеплялись?

– Цеплялся? – он взметнул брови. – Я тебя аттестовал за все твои прогулы и неответы!

– Аттестовали, – кивнула она. – А дурой меня кто при одногруппницах называл?

– Дурой я тебя не называл. А вообще, учить надо было, готовиться…

– А я учила и готовилась! – сверкнула она глазищами. – Ещё как готовилась! Вот спросите. Давайте, прямо сейчас задайте какой-нибудь вопрос.

Анварес рассмеялся.

– Ну же! Вот увидите, я отвечу, и вы перестанете считать меня дурой.

– Я тебя… не считаю дурой.

– А кем вы меня считаете? – чуть прищурилась Юля.

– Я считаю, что ты легкомысленная и… безалаберная.

– Это обидно! – нахмурилась она.

– Ну а как это называется? К каким-то незнакомым парням в гости пошла…

– Это было очень случайно! Серьёзно. Обычно я так не делаю. Ой, да я вообще почти всё время дома сижу.

– Ну а прогулы твои? Поступила – так учись, старайся… А ты в институте даже не появляешься.

– А это не из-за легкомыслия и безалаберности. Это… – Она так и впилась в него взглядом пронзительным. – Вы и сами знаете, почему я перестала ходить в институт.

Анварес протяжно вздохнул.

– Юля, Юля… Ну и кому ты хуже сделала? Ты в курсе, что Волобуев собрался тебя отчислить?

Она отвернулась, заметно расстроенная. Наверное, вспомнила тот вечер, своё признание и его отповедь, понял Анварес.

– Ну и пусть, – буркнула.

– Да не пусть! Собраться надо. Взяться за ум.

Она не реагировала. И вот как с ней говорить? Детский сад…

– Юля, – позвал. – Я не хочу, чтобы тебя отчислили. Я хочу, чтобы ты ходила на занятия. Хочу, чтобы ты посещала все мои лекции и семинары. Особенно семинары. Без тебя там стало скучно.

– Не к кому попридираться? – наконец отозвалась, но Анварес видел – оттаяла.

Молча смотрел на неё с лёгкой улыбкой минуту, другую, потом попросил:

– Юля, пообещай мне, что начнёшь учиться.

– Ладно, – глаза её озорно блеснули. – Но с одним условием.

– Да ты нахалка! – хмыкнул он.

– Чтобы больше вот так не было, – она деланно нахмурилась и заговорила басовитым строгим голосом: – Когда вы уже начнёте думать, госпожа Аксёнова.

Затем тихо добавила:

– Это обидно.

– Какая вы у нас обидчивая, госпожа Аксёнова, – улыбнулся Анварес.

– Ну так что? Да или нет? – она смотрела с таким напряжением, будто это был не шуточный вопрос, а что-то действительно серьёзное и важное.

– И не единого прогула? – подхватил вызов Анварес.

Она кивнула.

– Договорились.

Взгляд её изменился, скользнул ниже, на его губы. Этот взгляд притягивал и обжигал одновременно, так, что у него во рту вмиг пересохло. Пора уходить, приказал себе. Потому что она больна, потому что нельзя так и потому что, чувствовал, – ещё чуть-чуть и его уже не остановит ни «больна», ни «нельзя».

– Отдыхай, поправляйся, – пожелал он, поднимаясь, хотя всё внутри отчаянно протестовало.

Эту ночь он спал в гостиной.

В понедельник Анварес первым делом отправился в деканат. Волобуев, к счастью, оказался на месте. Сначала обсудили кое-какие вопросы по симпозиуму, но это был лишь предлог. Уже уходя, Анварес как будто между делом обронил:

– Ах да, Роман Викторович, я тут слышал, вы одну мою студентку собираетесь отчислить. Из двести пятой. Аксёнову.

– Да, – скривился декан. – Злостная прогульщица. Нечего таким места занимать.

– Я попросить за неё хочу. Просто знаю, у неё там обстоятельства были сложные. Но я с ней поговорил, она обещала взяться за ум.

– Дорогой мой Александр Дмитриевич, – усмехнулся Волобуев. – Знаю я цену этим их обещаниям. Все они тут у меня плачутся, раскаиваются, притом так искренне, клянутся, что будут учиться. А в итоге – всё равно вылетают, кто раньше, кто позже.

– И всё-таки я хочу за неё попросить. Дайте ей шанс. Я готов поручиться.

Волобуев перестал улыбаться, вперился в него маленькими колючими глазками. Лицо его вмиг сделалось по-бульдожьи тяжёлым и настороженным.

– Зачем вам это, Александр Дмитриевич? Она ваша родственница? Знакомая? Или вы с ней занимаетесь дополнительно?

– Нет, – ответил Анварес, чувствуя, как сердце начинает набирать обороты. – Она просто моя студентка. Но у неё есть потенциал. И я хочу ей помочь.

Волобуев сверлил его взглядом несколько секунд, которые показались Анваресу бесконечными.

– Ладно, дадим шанс вашей Аксёновой. Последний шанс и только из уважения к вам.

Покинув деканат, Анварес перевёл дух. Какого чёрта он вдруг так разнервничался? Чуть с потрохами себя не сдал. Ведь, в принципе, такое случается – иногда преподаватели просят за проблемного студента. Не часто, конечно, но прецеденты были, он слышал. А сейчас, когда Волобуев буравил его, ему так и казалось, что он обо всём догадывается. Ладно, со своими нервами он справится. Главное – дело сделано.

Хотелось позвонить и сообщить ей сразу же, но сдержался. Решил, что вечером приедет и спокойно расскажет.

Аксёнову он снова оставил у себя дома. Утром, правда, предложил свозить её в студенческую поликлинику, но она заупрямилась. Это же очереди стоять, анализы сдавать! Невозможная…

И всё-таки при мысли о том, что вернувшись вечером с работы, он увидит эту невозможную у себя дома, на душе становилось не просто хорошо, а на удивление радостно.

«Таблетки выпила?», – набил ей смску после первой пары, придя на кафедру.

«Нет», – получил ответ.

«Выпей сейчас же», – набрал и тут же стёр. Что он как квочка над цыплёнком? Её здоровье – ей и думать.

Да уж, думает она! А ещё говорит – не безалаберная. Или всё же написать?

Пока размышлял, пиликнуло новое сообщение: «Выпила!».

Анварес разулыбался. Ответил: «Молодец».

– С Ларисой Игоревной переписываетесь? – любезно спросил наблюдательный Жбанков.

Анварес хотел было ответить ему резко, осадить, потому что посягательств на личное пространство он на дух не переносил. Но телефон вновь пиликнул, и на экране высветилось новое сообщение: «Я соскучилась».

Всё-таки какая она странная! Что на уме – то и сказала. Ну или написала.

В его кругу девушки и женщины, пока нет близких, устоявшихся отношений, общались, по большей части, экивоками. Даже с Ларисой он далеко не всегда знал точно, что она на самом деле думает или имеет в виду, хотя три года встречаются. Нет, кое-что он уже распознавал – понимал иной раз подтекст в её полунамёках или обтекаемых фразах. Но чаще – попросту и не хотел разгадывать скрытый смысл, потому что не любил разговоры об отношениях. И был доволен тем, что Лариса никогда не спрашивала его в лоб и сама не изливала душу. Правда вот только в последнее время стала жаловаться и упрекать. И это его напрягало.

А тут вдруг такие откровенные заявления. Но самое странное – это не вызвало в нём никакого раздражения или недовольства. Наоборот – от её «соскучилась» в груди разлилось приятное, щекочущее тепло.

Он даже не выдержал и разулыбался, а Жбанкову ответил просто и благодушно:

– Нет.

Это радостное возбуждение удивительным образом уживалось с нервозностью. Пока Анварес ехал  из института домой, раздражался из-за пробок как никогда, хотя в этот час заторы – обычное дело.

Потом, заскочив по пути в супермаркет, мысленно клял медлительную кассиршу, собравшую целую очередь, ну и саму очередь тоже. Набрал всякой-всячины: овощей, фруктов, замороженных полуфабрикатов, ну и такого, чтоб сразу поесть. Уже у кассы, чуть поколебавшись, прихватил шоколадку Dove. Не для себя, конечно же. А вот Юля, подумал, наверняка не откажется. Наверняка она любит сладости.

Когда, наконец, зашёл домой, Аксёнова, вместо того, чтобы лежать и набираться сил, слонялась по квартире. Точнее, сидела в гостиной на диване, укрывшись пледом, и читала.

– К семинару готовлюсь, – с важным видом показала ему книгу. – Я ж обещала.

Анварес улыбнулся. Приятно, конечно. Но она же больна. Врач велел лежать лечиться.

– Это хорошо. Но всё-таки иди в постель.

Она странно улыбнулась, и он вдруг подумал, что это как-то двусмысленно прозвучало. Ожидал, что сейчас она точно выскажется, но нет. Юля откинула плед, пробормотав:

– Как прикажете, господин Анварес.

Поднявшись с дивана, поставила книгу на полку. Сама, оказывается, была в одной его футболке. Он жадно оглядел её ноги и сразу отвернулся.

Нравится ей, что ли, нервировать его? Или не понимает ничего? Он и так на взводе постоянно, будто не дома находится, а по минному полю ходит.

Анварес решительно прошёл на кухню, подальше от искушения. Она же зачем-то прошлёпала следом за ним. Встала у стены, привалившись спиной, одну ногу согнула в колене, поджала под себя. Поза, прямо сказать, вызывающая.

Пока он разгружал пакеты, она молча за ним наблюдала.

– Юля, – произнёс, не поворачиваясь. – Ну что ты бродишь? Врач ведь сказал – постельный режим. Книгу можно читать и лёжа. Я тут всё приготовлю и позову тебя.

– Хорошо, – вздохнула она. – Сейчас уйду. Но можно я хоть минуточку постою с вами? А то мне так скучно было одной весь день… Я могла бы и приготовить сама, пока вас не было. Но в холодильнике у вас пусто…

Он смог на это лишь кивнуть.

Так она и стояла, пока он ставил воду для пельменей, мыл фрукты, резал овощи. Стояла безмолвно и неподвижно, вроде как пытаясь сделать вид, что её здесь нет. Но он ощущал её присутствие каждой клеткой. Будто от неё исходили колкие электрические волны, проникающие под кожу, вглубь, в самое нутро. А когда она, вздохнув, ушла из кухни, напряжение, конечно, тут же спало, но возникло ощущение пустоты.

За ужином тоже молчали. Он ей всучил свой банный халат под предлогом, что она должна быть в тепле. Юля в нём утопала, но спорить не стала. И вообще стала вдруг на редкость покладистой, даже и не скажешь, что это она дерзила на парах и вела себя вызывающе. Но даже закутанная в халат, как в кокон, она действовала на все его нервные окончания разом, просто лишь потому что сидела рядом. Он даже вкус пищи почти не ощущал. И всё думал – почему так выходит: иногда, вот как вчера, они общаются легко, почти без напряжения. А то – словно кол проглотил – ни охнуть, ни вздохнуть, ни расслабиться, и никакая тема в голову не лезет, о чём бы поговорить. Наконец вспомнил важное, и даже легче стало, а то эта звенящая тишина его совсем вымотала.

– Я сегодня был в деканате. Договорился, чтобы тебя не отчислили. Но ты должна начать учиться. Волобуев даёт тебе последний шанс, понимаешь? Второй раз он на такую поблажку не согласится. Так что ты уж не подкачай.

Юля, помолчав, заявила вдруг:

– Если честно, мне плевать на Волобуева и на институт тоже плевать. Я вообще думаю, что ошиблась с вузом. Ну или с факультетом. Нет, литературу я люблю. И историю тоже. Но я терпеть не могу английский. Но я вам обещала, что буду стараться. Значит – буду. Я умею держать слово.

Ну, хоть так… Однако не успел он порадоваться, как она выдала:

– Мне, Александр Дмитриевич, к себе уже пора. Домой. То есть в общежитие.

Он на миг замер, пытаясь воспринять её слова. Пора? Она хочет вернуться в общежитие? Зачем?

– Но… – сглотнув, он произнёс, – ты ведь не здорова. А там такие условия, что…

– Я нормально себя чувствую, правда. Я всегда так, с самого детства – быстро выздоравливаю. День-два и как огурчик. Ну и потом, я и так у вас тут задержалась.

"Мне это не в тягость", – чуть не выпалил он, но вовремя осёкся и смутился.

Затем на смену смущению тотчас пришла злость: какого чёрта он сейчас творит? Что он несёт? Он ведь не думал оставить её у себя насовсем. Он ведь любит жить один. Да и вообще, даже то, что сейчас происходит – это нонсенс, абсурд. Узнай кто об этом… нет уж, пусть никто не знает. Пусть она возвращается в своё общежитие.

– Я вам очень-очень благодарна. Но мне правда пора.

И от этого её извиняющегося тона стало ещё хуже.

– Я утром отвезу, – пообещал сухо.

Да, так будет правильно. Он всего лишь позволил себе забыться. Окунулся с головой в иллюзию, но пора всё это прекращать, а то он, похоже, заигрался.

Однако приподнятое настроение почему-то испортилось, и аппетит тоже пропал.

Постелил себе он снова на диване в гостиной, но долго, мучительно долго не мог уснуть. В груди пекло и давило, и никак не получалось избавиться от этого гнетущего чувства.

Юлька задыхалась от счастья. Буквально захлёбывалась им. Её не удручала даже дурацкая болезнь, свалившая её в постель так не вовремя, хотя, может, и вовремя – это как посмотреть. Ведь сам Он – такой невозможно красивый, умный и замечательный – ухаживал за ней! Это ведь немыслимо!

Она до сих пор поверить не могла. Всё боялась, что сейчас проснётся, и чудо растает, карета превратится в тыкву, ну и далее по списку.

Но волшебные выходные закончились, а чудо осталось.

Утром в понедельник Анварес уходил на работу и с самым серьёзным и заботливым видом говорил, какие таблетки принимать, что поесть и когда вернётся. Велел лежать и отдыхать.

Возникло ощущение, что она тут не заблудшая гостья, что она с ним живёт, что у них отношения. И от этого её распирал щенячий восторг. До безумия хотелось кинуться ему на шею, поцеловать напоследок, пожелать хорошего дня. Но… приходилось сдерживаться – она же не сумасшедшая. Хорошего дня она ему, конечно, пожелала, а вот вместо объятий и поцелуя лишь посмотрела на него с щемящей тоской.

Он это, наверное, почувствовал, потому что и сам перед уходом бросил на неё такой взгляд, что внутри всё сжалось.

Совсем сойти с ума от счастья не давали только мысли про Ларису Игоревну. Юльке не терпелось расспросить Анвареса о ней, но понимала – нельзя, как бы ни жгли язык эти вопросы.

Вот бы хоть узнать, как он к ней относится. Но и на это она не решалась. Когда-нибудь, думала, потом, позже…

Ну и немного её обескураживало ещё одно обстоятельство – почему он даже не притронется к ней после той их бурной ночи?!

Может, ему что-то не понравилось? Она ведь не гуру по части ублажения мужчин. Может, что-то было и не так? Но если вспомнить его лицо в те моменты… нет, такое лицо не бывает, когда что-то не нравится. Да и позже она несколько раз перехватила его голодный взгляд. Он хотел, конечно же, хотел! Но всякий раз, когда наступал такой момент, когда между ними будто струна натягивалась, он отстранялся и сбегал. И этого Юлька искренне не понимала. Ладно ещё, когда ты не можешь решиться сделать шаг и переступить границу в первый раз. Но когда ты эту самую границу пересёк трижды и без всяких колебаний, к чему теперь-то ударяться в мораль?

Никак не понимала она этого. Ну и тосковала по его теплу, конечно же, по рукам, по требовательным губам, по жаркому дыханию и всему остальному. Но особенно по поцелуям.

Когда вспоминала, с каким пылом он впился ей в губы тогда, сердце тут же заходилось. Вот бы ещё так!

Как-то даже мелькнула шальная мысль соблазнить его – но и тут она тоже совсем не гуру. Да и стыдно это. И вообще такое невозможно даже вообразить, чтобы она его, Анвареса, первая касалась, льнула к нему, ну или что ещё там делают с этой целью. Нет-нет-нет. Ни за что. Она же ни какая-нибудь там… Потому оставалось лишь смотреть на него, мысленно сокрушаясь…

Но, как оказалось, не только этот нюанс омрачил её счастье. Ещё и чёртова физиология всё испортила!

В понедельник Юлька проснулась, чувствуя лёгкую тянущую боль и тяжесть внизу живота.

В первый момент она и не заметила этого – всё её внимание было неотвязно приковано к Анваресу. А вот когда он ушёл на работу, когда схлынул восторг и накатила вдруг мечтательная грусть, Юлька прислушалась к своим ощущениям.

Сама по себе боль была несильной и доставляла лишь лёгкий дискомфорт. Хуже другое: эта боль означала, что завтра начнутся самые нелюбимые дни. И ей, хочешь – не хочешь, надо немедленно возвращаться домой.

Она сверилась с календарём – так и есть. Но как же это не вовремя! Они ведь только-только начали сближаться. Только-только он оттаял и стал с ней разговаривать не с позиции строгого преподавателя, а как друг и даже как мужчина. И тут вдруг такая подлость природы…

Хотя бы сегодня, загадала Юлька, случилось бы ещё раз это…

Ну если уж не это, то пусть хоть поцелуются. Пожалуйста!

Она даже разотважилась и написала ему смску: «Я соскучилась». С намёком. Но этот сухарь даже не ответил на её крик души.

И вечером, когда вернулся из института, был мрачен и молчалив. И как ей показалось, даже избегал её. Неужели устал от неё? Неужели надоела? Почему молчит? А если и говорит, то только об учёбе. Вот правда – только об учёбе он и может говорить, как будто больше ничего его не интересует. А тот, воскресный Анварес, который сидел рядом с ней на постели и немножко откровенничал, где он? Теперь он казался далёким и почти нереальным.

Анварес готовил ужин. Она крутилась рядом с ним. Точнее, стояла около, мысленно взывая: «Ну посмотри же на меня! Я же вот она, живая. Ты нужен мне…». Но он не поворачивался, даже когда говорил ей что-то.

Юлька совсем упала духом.

Последний день они вместе у него – и этот день пропадал зря.

Выслушав, что она завтра должна вернуться к себе, он и ухом не повёл. Даже отреагировал не сразу, только спустя минуту пообещал, что отвезёт. Да не это ей нужно было! Она бы и сама дошла или доехала. Но он бы хоть чуть-чуть, хоть капельку показал… А что показал – Юлька и сама не знала. Сожаление? Огорчение? Может, она и впрямь ему надоела? Чужой человек в доме... чужой…

Во вторник, сразу с утра, живот прихватило уже не шуточно. Надо было срочно, срочно домой!

Анварес же, как назло, тянул резину – душ, завтрак, телефонные разговоры по полчаса.

Юлька уже думала попрощаться и вчистить до общежития своим ходом, пока не произошла неловкость, но он наконец засобирался. Всучил ей аптечный пакетик с недопитыми таблетками.

– Принимай обязательно, – велел. – Ещё, как минимум, два дня.

– Угу, – кивнула Юлька.

Всё же пришлось одолжить у него вещи, хотя в его куртке она и выглядела слегка нелепо.

В машине тоже молчали. Она лихорадочно придумывала, что бы такого сказать, интересного, умного, чтобы осталось приятное впечатление напоследок, но, как назло, ни единой мысли на ум не приходило.

Анварес остановился, не доезжая метров пятьсот до общежития, хотя там, перед входом, имелся вполне просторный пятачок, чтобы развернуться.

– Я тут тебя высажу, хорошо? – спросил он, не глядя на неё. – Дойдёшь?

– Да, конечно, – ответила Юлька, хотя и слегка удивилась – что ему эти пятьсот метров? – И спасибо вам за всё, Александр Дмитриевич.

Она уже выпорхнула из машины, как он окликнул:

– Юль, ты обещала, помнишь? Так что долечивайся и скорее за учёбу.

– Всенепременно, – она состряпала бодрую улыбку.

Самой же отчего-то вдруг захотелось разрыдаться. Так горько стало, хотя, если посудить, ничего же плохого не случилось. Наоборот! Жизнь потихоньку налаживается, входит в нужное русло. И с Анваресом, который казался для неё чем-то абсолютно недосягаемым, они теперь, можно сказать, подружились. Так отчего же так невыносимо плохо, что хоть вой?

Раздразнил меня, вздыхала Юлька, глядя вслед удаляющемуся чёрному «Инфинити», и отправил на все четыре стороны.

Когда Юлька поднялась к себе, Инну в комнате уже не застала. Всё казалось точно таким же, как и в минувшую пятницу, будто она и не уходила никуда, будто этих нескольких невероятных дней и не было. Но они были, и теперь, знала Юлька, она будет тосковать по ним каждую минуту.

Как всегда, когда плохо, хотелось лежать полутрупом и жалеть себя. Но она же обещала…

До самого вечера, пока Инна не вернулась домой, Юлька добросовестно учила пропущенные юниты из Аракина, зубрила фразы, смотрела уроки по ютубу, если что-то было непонятно.

– О, какие люди, – поприветствовала её соседка. – А где тебя эти дни носило?

Юлька на миг представила, какое бы у Инны сделалось лицо, скажи она ей правду. То ещё было бы зрелище! Только не стоило, конечно, подставлять Анвареса… И тут вдруг её осенило – вот почему он не довёз её до общежития. Просто не хотел, чтобы их увидели вместе. И хотя умом она, в общем-то, понимала его. И даже соглашалась, что так разумно и правильно, а всё равно было очень обидно. И даже как-то унизительно. Ведь получается, этим он показал, что они друг другу никто, что ей нет места в его жизни, что он её стыдится.

– Где надо, там и носило, – буркнула она сердито.

– Я уж хотела в розыск подавать, да твоя одногруппница, которая к нам как-то приходила, Алёна, сказала, что ты у знакомых…

Всё так – Рубцову она предупредила, точнее, наплела, что побудет пока у неких знакомых, чтобы та не поднимала панику. Ну так они дружат. А от Инны подобного беспокойства она даже не ожидала и почти растрогалась.

– Ой, ещё тут твои какие-то подруги приходили, вещи принесли, про тебя спрашивали. Хорошо, что на тот момент я уже поговорила с Алёной. А то бы вообще не знала, что и думать…

Инна, кряхтя, присела на корточки и вытянула из-под кровати два пакета. В одном – сапоги, в другом – куртка и шапка.

– Алёна твоя сказала, что ты в академ уходишь? – продолжала Инна.

– Нет, я передумала, – уже мягче ответила Юлька.

– А как с деканатом будешь разбираться?

С деканатом… Снова вспомнился Анварес. И сердце, дрогнув, тоскливо заныло.

Что он сейчас делает? Вспоминает ли её? Или преспокойно живёт дальше своей жизнью, частью которой ей никогда, увы, не стать.

Инна ей ещё что-то втолковывала, но Юлька даже не вникала, погрузившись в свои мысли. Получалось так, что он для неё значил много, очень много, даже слишком, раз остальное сразу меркло и теряло всякую ценность. А вот она для него – всего лишь неудобная случайная знакомая. Может, потому он к ней и не прикасался те дни? Спустил пары, а затем решил, что больше не нужно…

От тяжёлых дум её отвлёк телефон, жалобно пиликнув. Почти не сомневаясь, что это Алёна, Юлька открыла сообщение и невольно охнула. Смску прислал Анварес. Спросил: «Как себя чувствуешь?».

Всего одна фраза, по сути, даже нейтральная, но Юльку сию секунду захлестнуло внезапной радостью. Внутри, там, где только что протяжно ныла тоска, теперь всё звенело и вибрировало.

Она таращилась на эти три слова и заветный номер, блаженно улыбаясь, и наглядеться не могла. Он помнит, он думает о ней!

– Что-то сегодня наш Александр Дмитриевич не в духе, – заметил въедливый Жбанков. – Не то что вчера…

Анварес мрачно взглянул на Толю Жбанкова и оставил его замечание без ответа. В принципе, тот прав – настроение было не сказать что плохое, нет, но какое-то унылое.

– По Ларисе Игоревне, наверное, скучаете? – настырно лез Жбанков, заглядывая в лицо.

Анварес отмахнулся от него, как от надоедливой мухи, и покинул кафедру.

Ещё пару отвести и можно было ехать домой. Только вот лекцию у «журналистов» он вёл так же, без энтузиазма. Не халтурил, конечно, но когда посыпались вопросы – а он это обычно очень любил и поощрял, – тут еле сдерживал раздражение.

В конце концов, предложил одному особо пытливому студенту разобраться самому, раз уж тот будущий журналист.

По дороге домой собрал все пробки, но сегодня эти заторы его не очень и нервировали. Потому что куда торопиться? Включил Яшу Хейфеца и совсем погрузился в меланхолию, хотя его исполнение Паганини божественно.

А вот дома накатила острая тоска, точно порывом ледяного ветра обдала. А ведь дома всегда ему очень нравилось. Всегда было уютно, а тут – пусто, одиноко, сил нет.

Это всё глупости, говорил себе. Просто он почему-то быстро привык к ней.

Она вроде и не мешала, как было с Ларисой, а ещё как будто наполняла пространство энергией и теплом одним своим присутствием. И этого теперь мучительно не хватало.

Но это пройдёт, он знал точно. Это просто синдром отвыкания. Надо всего лишь себя чем-то занять и не вдаваться в пустопорожнюю лирику.

Поужинав на скорую руку, он сел за статью, и, действительно, это помогло. Целый час не вспоминал. Но потом зачем-то сунулся в настенный шкаф и обнаружил там плитку шоколада, которую купил для неё и совсем забыл отдать. А тоска будто нарочно поджидала этого момента – тотчас всколыхнулась и вгрызлась с новой силой, причиняя почти физическую боль.

И потом ещё эта дурацкая футболка, в которую он её тогда, больную, одел. Аксёнова сложила её аккуратненько в ванной. Там же мозолила глаза и её зубная щётка – он ей купил в аптеке.

Ну а в спальню вообще лучше не заходить. Там сами стены напоминали обо всём...

Безумие какое-то!

Пытался работать – не работалось, пытался читать – не читалось. Только и думал – как она там, в своём затрапезном общежитии, где, по его мнению, вообще жить немыслимо.

В конце концов, не выдержал. Хотел позвонить, услышать голос её, но говорить с ней – это так сложно. Решил обойтись смской. Написать что-нибудь очень обыденное, чтобы не подумала ничего лишнего.

Написал – спросил про самочувствие, отправил, а потом ждал долго и напряжённо, пока ответит. Аксёнова отозвалась: «Хорошо». И смайлик присовокупила. Весело ей…

Взглянул – и не очень-то долго и ждал, оказывается, всего семь минут, а по ощущениям в три раза дольше.

Очень хотелось продолжить диалог, но счёл, что это будет уж перебор. Всё-таки надо хотя бы пытаться сохранить приличный вид. И что странно – эти две коротенькие, ничего не значащие смски, которыми они обменялись, неожиданно притупили тоску, от которой уже спасу не было.

В среду у Анвареса по расписанию шли две лекции у двух потоков «англичан», второй и третьей парой.

По своему обыкновению он подошёл за пять минут до начала пары и вдруг среди нескольких десятков лиц выцепил взглядом её. Аксёнову.

Она тоже смотрела на него неотрывно и многозначительно. Прошла совсем рядом и даже улыбнулась краешком губ. И весь организм его тотчас откликнулся на её взгляд, на полуулыбку – сердце зачастило, кровь заиграла, кожу подёрнуло мурашками. Разволновался, конечно, не на шутку. Но и от унылого настроения ни следа не осталось.

Села она подальше, умница. Хотя и на расстоянии первые несколько минут умудрялась сильно его нервировать. Потом, разумеется, он взял себя в руки.

А после пары заметил – волнение ушло, а радость осталась.

В перемену на кафедру даже не пошёл – опять Жбанков начнёт цепляться, что-нибудь вроде: «Вчера были не в духе, сегодня – в духе, какой вы переменчивый».

Права Лариса – этот Толя следил за каждым его шагом, напряжённо выжидая, когда он оступится. Это злило, угнетало, раздражало… всегда, но не сегодня.

Сегодня ему нравилось всё, а то, что не нравилось – он этого не замечал или не хотел замечать.

После лекции не удержался, написал ей:

«Ты зачем пришла? Ты же болеешь».

Она ответила почти сразу: «Выполняю обещание. И я уже выздоровела». И опять смайлик.

Эти смайлики у неё – как знаки препинания, везде, причём где надо и не надо. Но пусть. Пусть какие угодно лепит смайлики, скобки, двоеточия, раз ей так хочется.

После пары Анварес аж не утерпел и, по собственным меркам, перешёл все границы разумного – взял и набил Аксёновой смску.

И ведь знал притом, что позже будет казнить себя за эту слабость, но всё равно не сдержался.

Нет, первая смска была ещё вполне:

«Ты сегодня молодец».

От неё, конечно же, смайлик.

А потом, чуть помешкав, выдал:

«Можем поужинать вместе после занятий».

«Я – за! Умираю с голоду», – то ли в шутку, то ли всерьёз ответила она.

И вот тут встал вопрос – как им встретиться.

Не решался он посадить к себе студентку на виду у всех. С тем же успехом он мог продефилировать с ней в обнимку вдоль холла. Потому что если кто увидит – выводы сделают мгновенно, ещё и лишнее додумают, и в деканат, уж конечно, сразу донесут.

Решил, что благоразумнее будет проехать квартал и там её подождать. Так и написал.

Спустя несколько минут она ответила:

«Простите, Александр Дмитриевич. У меня вечером образовались дела. Я не смогу поехать с вами».

Первый порыв был перезвонить, настоять, уговорить. Но вовремя себя одёрнул. Не хватало ещё просить и унижаться. Раз у неё есть дела поважнее, что ж…

Домой вернулся крайне удручённый, настолько, что даже уже и не пытался ничем оправдать своей нездоровой тяги к ней. Просто признал – без неё плохо, очень.

Он и не представлял раньше, что можно так зависеть от другого человека. Любовь, как таковую, он не отрицал – да это и глупо было бы, когда об этом каждая вторая книга, начиная с античных времён.

Однако в его понимании любовь означала глубокое уважение, понимание, поддержку, заботу. С Аксёновой же на первый план всегда выходило чувственное влечение, которое сдерживать становилось всё труднее и труднее. Но ведь у него к ней и не только влечение. Он боялся за неё, когда она болела, переживал, радовался, теперь тоскует…

Вот что у неё за дела образовались так внезапно? Хотя можно представить, какие дела могут быть в пятницу вечером. Такие же, наверное, какие и в прошлую пятницу, когда подобрал её, раздетую, среди ночи где-то у чёрта на рогах.

Нет, всё-таки меж ними пропасть. Бездонная и бесконечная.

Даже если бы между ними не стояло никаких преград, они всё равно слишком разные, чтобы быть вместе. Он это и раньше понимал, просто позволил себе сегодня забыться. Допустил слабость. Зря! Так что даже хорошо, что она отказалась, уговаривал он себя. Больше он так не оплошает.

Как бы ему ни было грустно такое признавать, как бы ни болело внутри, а это помогло собраться и сесть за работу наконец. А то ведь слонялся по квартире как неприкаянный, травя себя мыслями, сомнениями и воспоминаниями.

Ближе к одиннадцати вечера телефон коротко звякнул и сразу замолк. В пропущенных появилось: Юля.

Опять, что ли, она куда-то вляпалась? Неужто история повторяется?

Анварес, чуть поколебавшись, перезвонил. Она ответила почти сразу. Сначала фоном гремела музыка, потом, видимо, Аксёнова куда-то уединилась, потому как посторонние звуки стали значительно тише.

– Юля, с тобой всё в порядке?

– В полном.

И молчит.

– Ты что-то хотела?

– Эм-м... Но это же вы звоните.

– Я просто перезваниваю. От тебя пропущенный…

– Ой, наверное, нечаянно нажалось.

Голос у неё был бодрый. И вообще, чувствовалось, что она весело проводит время. Ему вдруг сделалось грустно.

– Ну ладно...

– Подождите, подождите, Александр Дмитриевич! – зачастила она.

– Что?

– А вы чем сейчас заняты?

– А в чём дело?

– Ну… – она замялась. – Может, вы тоже приедете сюда? Вы же звали сегодня поужинать… ну вот, я подумала, что можно и тут… Это кафе «Ниагара», знаете?

Анварес молчал. Приказывал себе вежливо отказаться, закончить разговор и продолжить работу, но почему-то молчал. Это слово «нет», простое и короткое, вдруг комом встало в горле.

Она тоже молчала, почти не дышала. Он буквально ощущал её напряжение, от которого спину покрыло мурашками. Потом она порывисто выдохнула:

– Я скучаю…

И от этих её слов в груди тотчас ёкнуло и защемило.

– Я приеду…

Юлька не собиралась идти ни в кафе, ни куда-либо ещё. Уговорила Алёна. У них с Максимом наметился какой-то свой пустяковый повод. На её взгляд – пустяковый, а для них, конечно, – безумно важный.

Идти с ними не хотелось. Из-за Анвареса она впала в минор. Куда с таким настроением?

К тому же, подозревала Юлька, Алёна тащит её за собой из жалости.

– Буду там с вами третьей лишней. Очень, знаешь ли, весело!

– Нет, не лишней. Максу хоть будет с кем выпить, тост сказать, а то я же совсем не пью.

– Ну, приплыли! Записала меня в штатные выпивохи. Спасибо!

– Что ты! – округлила глаза Алёна. – Ну и вообще, я хочу, чтобы вы с Максимом поближе познакомились. Вы же для меня самые… – Она смущённо осеклась.

Это тронуло. Почему бы и правда не присоединиться, подумала Юлька. Коротать вечер в одиночестве – только душу травить.

К Алёне Юлька вернулась раскрасневшаяся и довольная. Однако весь кураж Алёна сгубила неудачным вопросом:

– А что у вас с Александром Дмитриевичем? Он так на тебя сегодня смотрел, когда ты отвечала! Просто глаз не сводил. Видела, какое лицо у Любы было? А ещё ты заметила – он назвал тебя Юлей?

– Ну и что? – пожала плечами Юлька. – Я же Юля.

– Но он же всех зовёт по фамилии. И ещё эта его «госпожа» обязательно. А тут вдруг – Юля. Как будто у вас дружеские отношения. Ну или не дружеские...

Юлька пожала плечами, не зная, что ответить.

Про Анвареса, про то, что пробыла у него дома несколько дней она не говорила даже ей. На миг представила, как от этой новости круглые глаза Алёны стали бы ещё круглее.

Да уж, сейчас ей и самой с трудом верилось, что это был не сон.

– Ты знаешь, я до этого думала, что между вами ничего быть не может, – продолжала Алёна. – А вот сегодня увидела, как он на тебя смотрит… короче, мне кажется, что ты ему тоже нравишься. И спрашивал тогда про тебя всё время. Неспроста же...

– Он меня стыдится, – выпалила Алёна.

Алёна несколько секунд молча таращилась на неё, пытаясь понять, но безуспешно.

– То есть как? Как это – стыдится? Как он вообще может тебя стыдиться? Ты ему кто?

– Кто… сама хотела бы знать, – Юлька, опустив голову, спрятала лицо в ладони.

– Да что случилось-то? – Алёна тронула её за плечо.

Юлька с минуту не шевелилась, потом убрала руки и молча посмотрела на подругу.

– Стой... Между вами что-то было? Вы с ним…

Юлька кивнула.

– Как? Когда?

– В прошлую пятницу. Ну или в субботу, точнее.

Юлька вкратце рассказала ей о своих приключениях в Первомайском, про болезнь и про Анвареса. Выслушав, Алёна вымолвила:

– Я в шоке! Теперь понятно, почему он про тебя всё время спрашивал. А я всё думала, что это он так... А тут вон оно что. Прости, что я раньше говорила тебе, что с ним всё безнадёжно...

– Да и так всё безнадёжно. Он меня стыдится, понимаешь? Подвезу до дома сказал, а сам высадил за полкилометра. Сегодня пригласил поужинать вместе после занятий, но встретиться предложил где-нибудь подальше, чтоб никто не увидел.

– Пригласил поужинать?! – глаза у Алёны загорелись. – И ты отказалась?!

– Ну ты меня не слышишь, что ли?

– Да слышу. Но, может, ему просто нельзя. Он же наш преподаватель. Я слышала, что во многих вузах сейчас это запрещают. А в Англии так вообще сразу вылетишь с работы с волчьим билетом за такие дела.

– Так то Англия! Сравнила тоже. У нас и не на такое глаза закрывают. Да и в любом случае, если можно – то можно. Если нельзя – то нельзя. Раз нельзя, то и нечего было изображать заботу, писать смски и на ужин приглашать. Терпеть такое не могу, когда хотят и на ёлку сесть, и не уколоться.

Алёна, помолчав, спросила:

– И что теперь делать будешь? Пошлёшь его?

– Да… ну нет… не знаю, короче! – Юлька снова уткнулась лицом в ладони. Спустя минуту продолжила: – Вот когда он мне написал, что встретимся чуть поодаль, я так расстроилась, что решила: всё! Даже больше на сообщения отвечать не буду. Полный игнор. Раз он так меня стыдится. А вот говорим о нём сейчас, а у меня вот тут, – Юлька приложила ладонь груди, – прямо на части рвётся. Так хочу его увидеть, аж плохо. И вот уже жалею, что так погорячилась. Понимаю, что вроде как и правильно поступила – себя же уважать надо, а вот ничего не могу с собой поделать. Изнемогаю прямо.

– А ты ему как отказала? Грубо?

– Ну нет. Просто написала, что дела возникли.

– Так напиши, что с делами разобралась. Если он не передумал, можно и поужинать.

– Алён, уже десять вечера, одиннадцатый час. Какой ужин?

– Ужин ведь это только предлог. Поесть он и один прекрасно мог. Он позвал тебя, чтобы увидеться и пообщаться. Так?

– Ну, так-то так, да только мне неудобно. Обычно он всегда мне первый писал, а я отвечала.

– Неудобно? У вас же с ним было всё!

– Но я всё равно не могу так. Он же преподаватель. Не поверишь, я его даже наедине на «вы» называю.

– Забавно. Хотя это же Александр Дмитриевич. Я не могу представить, чтобы его – и на «ты». Хотя я и остальное тоже не могу представить. Что, так плохо тебе?

Юлька кивнула.

– Тогда звони ему, не мучайся.

– Не могу я! Вот если бы он сам позвонил, тогда – да, я бы позвала его.

– А ты его набери и сразу сбрось, как будто случайно получилось. Он тебе перезвонит и – карты в руки.

– А если скажет, что передумал? Я же умру тогда!

– Не скажет. Он так на тебя сегодня смотрел! Прямо как зачарованный.

– Правда?

– Честное слово!

– Ладно, тогда сейчас наберу и сразу сброшу, да? Или немножко подождать? Один гудок? Блииин, боюсь!

Юлька нажала вызов и через пару секунд сбросила. Повернулась к Алёне, выдохнула:

– Всё.

Затем напряжённо уставилась на телефон.

– А если он не перезвонит? – спросила, не сводя глаз с потухшего экрана.

Но телефон спустя пару мгновений ожил, завибрировал, демонстрируя на экране цифры заветного номера.

– Он! – Юлька на миг прижала ладонь к губам, потом ответила на вызов, устремившись прочь из зала в поисках места поукромнее.

Вернулась Юлька через пару минут с совершенно ошалевшим лицом.

– Он согласился! – произнесла так, будто сама в это не верила. Потом спохватилась: – Как я выгляжу?

– Нормально, – заверила Алёна.

– Ой, да какой там нормально! – Юлька подхватила рюкзачок и устремилась в сторону уборной.

Да уж, действительно, какой тут «нормально» – глаза шальные, волосы взъерошены.

Юлька ополоснула лицо, пригладила волосы, поправила одежду. Постаралась сделать лицо посерьёзнее, но не получалось. Губы сами собой растягивались в счастливой и глупой улыбке.

Когда вернулась к столику, обнаружила Максима. Он в лицах рассказывал, как разбирался с типом, протаранившем машину его матери.

Юлька его слушала и не слышала, беспрестанно косясь то на телефон, то на входные двери. И всё равно, хоть и очень ждала, увидев Анвареса в полумраке зала, непроизвольно вздрогнула.

Он оглядывался по сторонам, пока не наткнулся на неё глазами. Хоть и одет он был не так официально, как в институте – в серых джинсах и чёрном тонком свитере с треугольным вырезом – выглядел ещё более серьёзным и неприступным, чем обычно.

Юлька заробела под его пристальным, немигающим взглядом.

Очевидно, что обстановка не пришлась ему по душе, однако он всё же двинулся к их столику, взирая по сторонам так, словно шёл мимо зловонной кучи.

«Чёртов сноб! – подумала Юлька, пытаясь угомонить сердце, которое, казалось, сейчас выскочит из груди. – Но какой же красивый!».

Когда он подошёл, Юлька встала ему навстречу. Не удержавшись, улыбнулась во весь рот. Анварес тоже – она видела – хотел улыбнуться, но потом скосил глаза в сторону и, увидев Алёну, резко напрягся. Лицо его стало словно высеченным из камня.

Алёна с ним поздоровалась застенчиво, Макс же – по-свойски протянул руку, у них ведь он не преподаёт.

Анварес лишь коротко кивнул в ответ, затем перевёл холодный взгляд на Юльку. Взгляд, в котором явственно читался вопрос: что всё это значит?

Юлька, конечно, струхнула, поэтому быстро выпалила первое, что пришло на ум:

– Я так рада вас видеть, Александр Дмитриевич!

Взяла его за руку и, потянув, усадила рядом с собой. Он, конечно, сел, но всем видом своим показывал, как сильно всё это ему не по нутру.

За столом распоряжался Макс – подозвал официанта, заказал опять пиво, шашлык, лаваш и овощную нарезку. И вообще, он – молодец, вёл себя так, словно не замечал недовольства Анвареса. Тот же сидел как ледяное изваяние.

Юлька отчаянно старалась его расшевелить, о чём-то спрашивала, даже заискивала, но он почти не реагировал. Он злился, молча, но очень сильно. А она искренне не понимала, из-за чего он так сердит, но чувствовала себя виноватой.

Анварес не стал пить пиво, не притронулся и к еде. Алёна тоже сидела, как в рот воды набрала, потому что жутко стеснялась Анвареса.

В конце концов Юльке надоело лебезить перед ним. Вот за что он так на неё злится? Что сейчас-то не так? Позвала – пришёл. Не на аркане ведь тянула. У Макса тоже, видимо, поубавилось энергии и задора.

С явно скучающим видом он ковырял вилкой мясо, бросая на Юльку красноречивые взгляды: «Нафига сюда пришёл этот тип?!».

Потом зазвучала какая-то зажигательная песенка, и он с готовностью отодвинул тарелку и встал из-за стола, громко позвав:

– Ну что, подвигаемся?

Алёна качнула головой. А Юлька пошла. Не то чтобы её тянуло в пляс – просто хотелось хоть на несколько минут отдохнуть от напряжения, которое тучей сгустилось за столом. Анварес, само собой, не шелохнулся.

На танцполе кто только не выплясывал: и их сверстники и сверстницы, и подгулявшие дамы бальзаковского возраста, и мужички «бес в ребро», и тот «чернявый».

Он сразу узрел Юльку и снова стал крутиться рядом, норовя примкнуть ближе и ближе. Юлька, чтобы не выглядеть пугливой овечкой, отходила от него плавно, будто двигаясь в танце, пока не смолкла музыка.

– Ну что, пошли к нашим молчунам, – позвал Максим.

Анварес и Алёна действительно так и хранили безмолвие.

Но если Алёна просто молчала, то на Анвареса жутко было смотреть. Губы плотно сжаты так, что скулы заострились. Чёрные брови сведены к переносице. А в глазах полыхала обжигающая ярость.

Юльке аж не по себе стало от такого его взгляда.

Ни на чьи вопросы Анварес не отвечал, на слова не реагировал, и казалось, что он держит себя в руках из последних сил и вот-вот его прорвёт. И тогда – всем не поздоровится. Ну, всем-не всем, но ей-то – точно.

Это нечеловеческое напряжение передалось и Юльке, так что сидела она рядом с ним, как на иголках. И спросить его, чем он так рассержен, при Алёне с Максом не решалась. И чувствовала себя совершенно по-дурацки.

Уединившись затем в уборной, написала ему смску:

«Что-то не так? Вы на меня злитесь?».

Но он не ответил.

В смятении она направилась назад, решив про себя, что спросит тогда в лоб, почему он так гневается. Но по пути её вновь перехватил тот чернявый:

– Куда так спешишь, моя хорошая? Пойдём ещё потанцуем?

– Натанцевалась уже, спасибо, – Юлька попыталась высвободить локоть, но «чернявый» не отступал.

– У-у, как скучно… А у меня для тебя сюрпри-и-из. – Он многозначительно улыбнулся и поднял указательный палец вверх. – Во! Слушай!

Местный ди-джей, который прежде молчком менял композиции, тут вдруг объявил:

– А следующая песня прозвучит для очаровательной девушки Юли. Это музыкальный подарок от Руслана, который от тебя, Юля, просто без ума!

И полилось:

"Твои карие глаза, твои сладкие уста…"

– Танцуем? – довольный он потянул её за руку в сторону танцпола.

– Говорю же – нет. Спасибо, конечно, но не хочу. Да отпусти ты! – Юлька высвободилась.

Руслан вновь потянулся к ней, она шагнула назад и тут же ощутила, как кто-то крепко сжал её руку чуть выше локтя. Оглянулась – Анварес. Смерил сначала её убийственным взглядом, затем посмотрел на незадачливого Руслана так страшно, что, казалось, на месте испепелит. Тот как-то сразу всё понял и без возражений ретировался.

Анварес, не выпуская руки, потащил Юльку на выход, словно провинившегося ребёнка.

– А с ними попрощаться? – залепетала она, семеня за ним следом в тесный и прокуренный холл.

В ответ он лишь окатил её ледяной яростью, не сказав ни единого слова.

Потупившись, она выудила из рюкзака номерок, сунула гардеробщице. Попрощаться, решила, можно и смской. Гораздо больше беспокоил её Анварес – таким она его никогда не видела и не понимала, как себя с ним вести.

В машине, пока ехали, висело всё то же гробовое молчание, от которого у неё мелко дрожало внутри. Ещё бы не дрожало – от Анвареса буквально исходили волны гнева.

Юлька искоса бросала на него взгляды, он же сосредоточенно смотрел только на дорогу.

«Куда он меня, интересно, привезёт? – гадала. – К себе или к нему?»

Хотелось, конечно, к нему. Даже к такому, сердитому и неприступному. Но пикнуть она не смела. Одна надежда – до закрытия общежития оставалось четверть часа. Не бросит же он её на улице.

Нет, Анварес сразу и без всяких вопросов повёз её к себе.

Юлька, узнав маршрут, выдохнула облегчённо, пытаясь скрыть радость.

Однако и дома он оставался таким же. Молча впустил её, разделся, прошёл в ванную – вымыл руки, прошёл в спальню – переоделся.

Юлька так и топталась в прихожей, вдруг застеснявшись.

Наконец он снизошёл:

– Так и будешь стоять на пороге? – в голосе отчётливо звенел металл.

– Вы на меня злитесь? Что я опять не так сделала?

Он ответил не сразу, сначала впился в неё острым, как бритва, взглядом, словно пытался понять – действительно ли она не понимает. Потом произнёс:

– Ты для чего меня позвала?

– Так ведь поужинать вместе, – удивилась она.

Теперь в его взгляде явственно читалось: ты и правда дура или притворяешься?

– А что ж всю группу не позвала заодно?

Юлька сморгнула. Затем её осенило:

– Так вы из-за Рубцовой рассердились? Но она и так в курсе. Вы же сами у неё про меня спрашивали! Звонили мне с её телефона. Она же не дура, догадалась. И не бойтесь, она никому не расскажет.

– Ты поставила меня в идиотское положение. Мои неформальные отношения с тобой – это уже переходит все границы дозволенного. Такого не должно быть. Нельзя так. Но в этом виноват только я, конечно… Но пьянствовать со своими студентами – это уж вообще ни в какие ворота.

– Но вы же не пили. Рубцова, кстати, тоже. Так что…

Юлька осеклась под его тяжёлым взглядом. Опустила голову, но почти сразу вскинула и с вызовом спросила:

– Вы меня стыдитесь?

– В смысле?

– В прямом. Вы высадили меня тогда за полкилометра от общежития. Чтоб никто вас со мной не увидел? И сегодня… предложили встретиться подальше от института. Тоже поэтому?

– Я бы не назвал это так, – уже спокойнее ответил Анварес. – Я не стыжусь тебя. Я стыжусь себя.

– Не понимаю…

– Что тут непонятного? Я – твой преподаватель. Я не имею права заводить отношения со своими студентами.

– Разве это противозаконно? Я же совершеннолетняя.

– Помимо уголовного кодекса в обществе существуют так же этические нормы. И вот это всё – просто аморально.

– Что ж вы тогда продолжаете со мной общаться? Вы ведь могли и отказаться, когда я вас позвала, раз это так аморально…

– Мог бы… – согласился он, затем отвёл глаза и процедил тихо: – Да вот не смог.

Потом вновь посмотрел на неё с какой-то горечью, досадой или даже болью и неожиданно спросил:

– Что это ещё за Руслан? Это тот, что отирался рядом с тобой?

– Эм… ну да, – растерявшись от резкой перемены темы, промолвила она. – Просто какой-то парень незнакомый.

– Незнакомый? – вскинул он бровь. – Мне показалось, вы успели познакомиться.

– Неужто ревнуете? – ей аж приятно стало, но ненадолго.

– Ты… – Он плотно сжал губы, крылья носа дрогнули. Казалось, ярость вспыхнула в нём с новой силой, так внутри и клокочет, и он с трудом заставляет себя сдерживаться. Несколько раз шумно выдохнув, он, видимо, справился всё-таки с порывом и холодно произнёс: – Такие вещи вызывают у меня… брезгливость.

– Какие такие? – запальчиво спросила Юлька.

– Когда девушки настолько себя не ценят, что знакомятся в сомнительных кафешках с сомнительными типами, не думая о неприятностях, дают им всякие авансы, а потом ещё удивляются…

– Я с ним не знакомилась! – Юлька почувствовала, как вспыхнуло лицо, как нестерпимо зажгло щёки и уши, как перехватило горло от стыда, от возмущения и обиды. – Он просто пригласил меня на медленный танец и спросил, как зовут.

– И это не знакомилась? А знакомилась – тогда что? – он и правда смотрел неприязненно и холодно. – Подойти и сразу поцеловать?

Юлька, пунцовая до корней волос, смотрела на него исподлобья и тяжело дышала. Вот же гад какой! Бьёт по самому больному.

– Хорошо, – прошипела она, – я – плохая, неразборчивая, безалаберная… какая там ещё? Меня можно только стыдиться и… брезговать.

Последнее слово она проговорила с трудом и тут же всхлипнула. В глазах защипало от подступивших слёз.

– А вы тогда какой? Знаете, Александр Дмитриевич, если я кого-то брезгую, то целоваться с ним точно не стану. Ну и всё остальное тоже. А вы…

– А я не лучше, – легко признал Анварес.

Он уже успокоился, но стал, по ощущениям, гораздо дальше и отчуждённее, чем когда гневался.

 – Да нет, даже хуже, гораздо хуже, – продолжил устало. – Потому что я понимаю, как плохо то, что я делаю, и тем не менее...

Юльке до зуда хотелось узнать подробнее про «тем не менее», но он, заложив руки в карманы, прошёл в гостиную, всем видом показывая, что разговор окончен. Обронил мимоходом:

– Можешь принять душ, если хочешь. Всё чистое в ванной, в шкафу. Ну и спальня в твоём распоряжении.

– А вы? – посмотрела с тоской на него Юлька, забыв в этот миг про обиду.

– А мне надо поработать. Потом лягу здесь, на диване.

Расстроенная, она прошла в ванную. Душ её освежил, выгнал остатки хмеля, но вот душу так и рвали противоречивые чувства.

С одной стороны, он ужасно её уязвил этим своим «брезгую». Она даже всплакнула под душем. Никто ещё так её не оскорблял. И никому другому она подобных слов ни за что не спустила бы.

Но с другой стороны, он, совершенно не таясь, заявил, по сути, что не может без неё. Не это ли предел её мечтаний?

В уме она твердила себе, что надо быть гордой, обидеться, не разговаривать, просто пойти и лечь спать, а утром уйти. Но душа-то рвалась к нему. Нестерпимо хотелось сломить его отчуждённость. Целую неделю ведь ждала, когда они наконец останутся наедине.

А ещё она чувствовала, что если не помирятся сегодня, то больше никаких «наедине» и «вместе» уже не будет.

И потом, уговаривала она свою гордость, если взглянуть на неё его глазами, то картина и впрямь вырисовывается не слишком достойная: на него тогда в клубе набросилась, затем – чёртов Хэллоуин, тот жуткий случай в Первомайском, теперь вот в кафе…

Думает, наверное, что она всё свободное время гуляет по злачным местам, пьянствует и знакомится со всеми подряд. А то и целует… припомнил же, гад.

И всё-таки он ревновал, хоть и сам этого не желал признавать. Страшно ревновал. И мучился. Она это видела. Или чувствовала.

Но в то же время догадывалась, что в его случае ревность не подогревает пресловутые собственнические чувства, а, скорее, может стать поводом отвернуться от неё насовсем.

Юлька выскользнула из ванной. Сделала пару шагов и остановилась в нерешительности. Подойти к нему или всё же отправиться спать?

Из гостиной в коридор лился свет, бликуя жёлтыми прямоугольниками на тёмном полу. Значит, работал, ну или что он там делал.

Поколебавшись с минуту, она направилась в гостиную. Преодолевая внутреннюю дрожь, что звенела в груди не то от волнения, не то от страха, она подошла к нему.

Анварес и впрямь работал. Сидел за столом и читал толстенную книгу. В руках вертел карандаш. И так  был увлечён, что не видел Юльку. Ну или делал вид.

Юлька приблизилась, встала за спиной. Заметила – карандаш в руке замер. Но сам он молчал и не поворачивался. Пару мгновений она, замерев, жадно разглядывала его.

Смуглые руки и шея контрастировали с белой футболкой. Чёрные, слегка вьющиеся волосы коротко пострижены и аккуратно уложены, но на макушке один завиток упрямо торчал вверх.

Юлька неосознанно пригладила вихор и почувствовала, как сразу напряглась спина. Захотелось вдруг коснуться его кожи, потрогать плечи, руки, шею, запустить пальцы в волосы. И сдерживаться она не стала.

Провела рукой сначала слегка, затем – смелее. Нежно обвила ладонями шею, уловила, как он рвано выдохнул, сглотнул. Потом резко отложил карандаш и поднялся, с шумом отодвинув стул. Она инстинктивно отступила, наткнувшись спиной на стеллаж с книгами. Внутри тотчас всё всколыхнулось и замерло в сладостном ожидании. Он шагнул к ней, глядя в упор. Правой рукой упёрся в полку, совсем рядом с её лицом. Чуть склонив голову, наблюдал за ней. И как же быстро менялся его взгляд! Пронзительная и холодная синева стала тёмной, глубокой, затягивающей, как бездонный омут.

– Почему не спишь? – спросил он. И в голосе явственно слышалась знакомая хрипотца, от которой руки, плечи, спину тотчас осыпало мурашками.

– Хотела пожелать спокойной ночи, – прошептала Юлька, не сводя с него глаз.

От его близости заходилось сердце, колотясь гулко и быстро-быстро, и тело резонировало в такт ударам, отзываясь дрожью. Тепло струилось по венам, а низ живота наливался тягучей истомой.

«Ну же… поцелуй меня»

Он, словно разгадав Юлькины мысли, опустил взгляд на её губы. Смотрел секунду, другую, и как будто на глазах пьянел. Грудь его вздымалась тяжело и часто. Затем той рукой, что упирался в полку, поймал её затылок, притянул к себе. Второй обхватил за талию, прижал крепко и, шумно выдохнув, прильнул к губам.

«Наконец…», – мелькнула последняя осознанная мысль. Затем очертания комнаты поплыли, и Юлька сомкнула веки, целиком и полностью отдаваясь своим ощущениям.

Целовал он с какой-то неистовой, неутолимой жадностью, точно в последний раз. Или же как будто доказывал себе, ей, кому угодно, что она – вся, целиком принадлежит только ему. От такого напора голова шла кругом, ноги совсем ослабли. Тогда он подхватил её на руки, легко, точно она совсем невесомая. Перенёс на диван – диван ближе. А ждать он явно не мог. И так слишком долго ждал. Неделю целую! И весь свой пыл, всю страсть, больше не сдерживаясь, обрушил на неё.

Так сладко мучил губы, так горячо опалял поцелуями кожу, так нетерпеливо и беззастенчиво ласкал, заставляя терять рассудок, изнывать, плавиться…

Спать было неудобно, твёрдо, тесно, жарко. До спальни они ночью так и не добрались. На диване, утомлённые, и уснули, в объятьях друг друга.

Впрочем, Юлька, не задумываясь, променяла бы самое комфортное ложе на вот этот узкий и жёсткий диван, если рядом с ней будет Анварес. Спать у него на груди, видеть его вблизи, вдыхать запах – это такое блаженство.

Юлька сама страшилась этих своих чувств – настолько они казались сильными, острыми, почти болезненными. Практически на грани умопомешательства.

С Лёшей было совсем не так. Как-то спокойнее, обыденнее. Отношения с ним больше напоминали привычку, только вот на исходе случались встряски, но это не то. Если подумать – никогда её не влекло с такой непреодолимой силой к нему, никогда не жаждала физической близости, никогда не забывалась в упоении, как было сейчас.

Теперь она могла сравнивать. Секс с Анваресом сродни урагану, что настигает неожиданно и поглощает тебя целиком и полностью. В такие моменты ты как будто не живёшь, а становишься частью этой необузданной стихии.

С Лёшей же был именно процесс, иногда приятный, иногда не очень. Иногда и вовсе – чистая механика.

Юлька припоминала, что частенько уклонялась от «обязанностей» под всякими предлогами. Вот, наверное, и доуклонялась. Однако это и хорошо. Не было бы счастья – да несчастье помогло.

А ведь кто бы мог подумать, удивлялась Юлька, глядя на спящего Анвареса, что за этой неприступностью бушует такой огонь.

И, не удержавшись, чуть подтянулась и поцеловала в губы. Даже не поцеловала, а просто коснулась его губ своими, слегка провела от уголка к уголку, тронула языком… и тут же почувствовала, как на затылок легла крепкая ладонь. Анварес прижал её к себе. Поцеловал не так, как накануне, а нежно, будто смаковал, хотя надолго его не хватило. Завёлся – и минуты не прошло. И вот уже его поцелуи стали настойчивыми, жаркими, требовательными. Безудержными. Ураган проснулся…

– Замечательное сегодня утро, – заметила Юлька, с аппетитом уплетая сырники – сама, между прочим, готовила в то время, как Анварес принимал душ. Правда, некоторые чуть подгорели – замечталась, пока жарила, но он как будто не замечал.

– Да, – кивнул слегка, улыбнулся краешком губ. – И вот эти штучки твои вкусные.

Выглядел он очень расслабленным и благодушным, то ли после такого бурного пробуждения, то ли после душа. И голос звучал по-особенному, чуть лениво, словно он растягивал гласные, и с бархатными нотками. И в движениях сквозила неспешная грация. Ему явно хотелось тишины, неги и умиротворения.

А вот Юльку наоборот тянуло на откровения. Всё потому, что даже сквозь эйфорию то и дело прорезались коготки сомнений: кто она для него? Надолго ли это? И ещё эта Лариса…

Умом она понимала, что такие вопросы задавать глупо. Мужчины таких вопросов не любят, всячески уклоняются, а то и вовсе врут.

Хотя Анварес – другой случай. Вряд ли он соврёт. Скорее, опять задвинет что-нибудь высокоморальное и причинит боль. С ним она интуитивно больше опасалась его принципов и всяких там «надо» и «нельзя», чем Ларису.

Но как же всё-таки не терпелось узнать, какое место она занимает в его жизни! Крепилась, крепилась, но, всё же не выдержав, спросила:

– Я, наверное, сейчас испорчу это замечательное утро, но очень хочется знать: я для вас кто, Александр Дмитриевич?

Она ожидала, что он поморщится, мол, ну вот, начинается… Лёша всегда так и реагировал.

Но Анварес не спешил ни морщиться, ни отвечать. Он просто молчал. С затаённой улыбкой ласкал её взглядом.

– Ну серьёзно! Ответьте! Это же для меня очень важно, – не отставала Юлька.

– Ну раз важно… Но я не знаю, что тебе ответить.

– Как так? – в душе вспыхнула обида. – Вы не знаете, как ко мне относитесь? Не знаете, кто я для вас – просто студентка или…

– Нет, конечно, нет. Ты для меня не просто студентка. Но я не знаю, как к тебе отношусь. Я тебя не понимаю, я и себя не понимаю. Да уже и не стараюсь понять.

– Как можно не понимать, нравится тебе человек или нет, – в сердцах бросила Юлька.

Всё очарование этого зимнего утра растаяло.

– Нравится… – хмыкнул он. – Это вообще не то слово! Мне вот твоя подруга Рубцова нравится, она хорошая, скромная девушка.

Юлька расстроилась ещё больше. Он что, издевается?

– А ты… – продолжал он, словно не замечая её реакции. – С тобой всё очень сложно. Мне хорошо с тобой так, как ни с кем. И мне плохо без тебя. Это правда. Но это не мой выбор. Вот эти все твои закидоны… они меня шокируют просто и… отталкивают.

– Какие закидоны? – пролепетала Юлька, уж и не зная – ещё сильнее обижаться, расстраиваться или можно немножко порадоваться.

– Ну как какие? Твои прогулы постоянные, наплевательское отношение к учёбе…

– А вот тут не надо! – перебила его Юлька, вскинув указательный палец. – Я обещала – я выполняю. За прошлую неделю ни одной пары не пропустила и ко всем урокам готовилась, как самая прилежная студентка. Вы, кстати, мой доклад по Фицджеральду так и не выслушали.

– И это меня очень радует, – улыбнулся он с лёгкой снисходительностью. – Молодец. А доклад могу сейчас выслушать.

– Нет, сначала договорим. Про закидоны. Так что вам там не нравится? Или, как вы говорите, отталкивает?

Он вздохнул.

– Закидоны – это ещё мягко. Обычно такие вещи называют погрубее.

– Да какие такие? – гневно сверкала глазами Юлька.

– Пить, гулять ночами, с парнями…

– Про парней вот тоже не надо! У меня никого нет, и я ни с кем не знакомлюсь. Вчера в кафе была случайность. И тогда, в Первомайском тоже случайность.

– Случайность, девочка моя, это непознанная закономерность.

Юлька упрямо мотнула головой.

– Но если клубы, гулянки, компании – это зло, то что остаётся? Только учиться, учиться, учиться, а потом работать, работать, работать, уйти на пенсию и умереть? Хорошенькая перспектива! Нет, ну честно – это же просто отдых, развлечение…

– Но можно же и по-другому отдыхать.

– Это как?

– Да много как! Выставки, театры, концерты… Юля, ты живёшь в большом городе, где культурная жизнь очень насыщена...

– На эту насыщенную культурную жизнь у бедных студентов нет денег.

Он с минуту молчал, глядя на неё серьёзно. Потом выдал:

– Давай сходим вечером в органный зал?

Органный зал… Никогда она там не бывала и даже понятия не имела, как там и что там.

– А что мы будем делать в органном зале?

– Концерт послушаем.

– О, я с удовольствием!

Он улыбнулся, потом снова посерьёзнел. И спросил:

– Кстати, помнишь нашу первую встречу? Тоже обстоятельства были так себе… Вот почему ты меня поцеловала? Ведь ты же меня совсем не знала. Впервые видела.

– На спор, если честно… С подругой поспорила, что поцелую первого… – Юлька осеклась.

Стало вдруг жутко стыдно.

Анварес покачал головой.

– Ну о чём и речь. Это же… это дикость просто. Но хуже всего то, что ты этого не понимаешь. Для тебя это обыденно, а для меня – немыслимо. – Внезапно он подался к ней и заговорил горячо, глядя в глаза: – Да, меня тянет к тебе. Очень сильно тянет. И я сейчас не могу ничего с этим поделать. Но каждый раз я себя ломаю. И надолго ли меня хватит – честно, не знаю...

Удивительно, но Юлька его понимала.

Она могла оправдываться как угодно, но глядя на себя со стороны, понимала – прав он. Он ведь не знает всего – обстоятельств, мотивов и прочего. А просто со стороны она и впрямь выглядела не лучшим образом. Хотя со вчерашним кафе он всё же перегнул палку, ничего такого ужасного там не случилось. Приревновал он на пустом, практически, месте, тогда как сам, между прочим, обременён вполне конкретными отношениями.

– Хорошо, – кивнула она. – Допустим, вы правы. Но вы-то сами вообще…

Она замялась, не зная, как сказать то, что вертелось на языке, и не сморозить очередную неуместность.

– Что я – вообще? – изогнул он вопросительно бровь.

– Ну… в общем, я знаю, что у вас есть…

– Ты про Ларису? – догадался он. Нахмурился сразу. – Ларисы сейчас нет в городе. Когда она вернётся, я, конечно, с ней поговорю. Постараюсь объяснить...

Юлька уставилась на него в изумлении, даже рот приоткрыла.

– Но ты же не думала, что я буду играть на два поля? – спросил он с усмешкой.

– Значит… значит, вы выбрали меня? – ликование так и рвалось наружу.

Ну как с ним не сойти с ума – когда за десять каких-то минут, пока завтракали, она успела и впасть в отчаяние, и погневаться, и обидеться, и вознестись от восторга на небо, ну или куда там возносятся…

Он не стал отвечать, наверное, решил, что и так наговорил достаточно. Поднялся из-за стола, поблагодарил за завтрак.

– Я пойду немного поработаю, – и с улыбкой добавил: – А то вчера не удалось.

После завтрака Юлька, нацепив наушники, вымыла посуду. Потом прошлёпала в гостиную ­– Анварес и правда сосредоточенно работал, зарывшись в книги. Но почувствовав её взгляд, обернулся. Посмотрел пристально, с каким-то особенным интересом. Потом, будто в ответ на собственные мысли, качнул головой и произнёс:

– Прости, надо доделать тут…

А Юльке хотелось, чтобы он отвлёкся от этих талмудов, говорил с ней, пусть бы даже опять читал занудные нотации, какой должна быть хорошая девушка.

– А мне что делать? Домой пойти? – спросила и напряглась в ожидании.

– А тебе нужно домой?

Она покачала головой.

– Можешь уроки поделать, например, самая прилежная студентка. Вон возьми мой планшет, если понадобится что-нибудь погуглить.

Юлька спорить не стала. В конце концов им и правда задали много, а она с её долгами и прогулами и так плелась в хвосте. Уселась там же, забравшись на диван с ногами, чтобы и заниматься, и украдкой за ним наблюдать.

Начала с самого противного предмета – со стилистики. Не понимала она все эти стилистические девайсы, путалась и блуждала в понятиях. Но тут попробовала собраться и вникнуть в тему лекции. Благо тетради с конспектами из рюкзака накануне не выложила и носила с собой. Однако скупые строки с множественными сокращениями мало что прояснили.

– А чем отличается синекдоха от метонимии? – спросила у Анвареса.

Ну и пусть, что предмет не его, но близко же к литературе.

Он развернулся, сообразил не сразу, даже переспросил:

– Что?

Юлька повторила вопрос. На удивление, он тотчас отложил свои книги и записи и принялся охотно объяснять. Между прочим, доходчиво и с примерами.

– А парафраз?

Юлька сыпала вопросами, уточняла, заучивала, потом просила проверить себя.

Его явно забавляло то, что отвечала она непременно стоя. Если что-то забывала и не могла ответить – снова усаживалась, перечитывала, сосредоточенно бормоча под нос. Потом объявляла:

– Всё! Я готова! – И снова вставала перед ним, вытянувшись в струнку, как на сцене.

Сколько бы у него там работы ни скопилось, но ей он не то что не отказывал, а помогал с нескрываемым удовольствием. Настолько нескрываемым, что затем, выслушав, встал из-за стола. Подошёл к ней, не сводя глаз, обнял за талию, решительно притянул к себе.

У Юльки от этого его уверенного движения мгновенно сжалось всё внутри томительно и сладко. А уж когда он приник к её губам – отвечала на поцелуй с не меньшим жаром.

Спустя время, он, всё ещё разгорячённый, прижал её к себе, целуя в макушку, и вдруг прошептал:

– Наедине давай на «ты»? И без этого «Александр Дмитриевич». А то я в такие моменты чувствую себя, знаешь, чуть ли не престарелым извращенцем.

– Ой, я не могу с вами на «ты»!

– Сможешь.

– Да нет же!

В один миг она оказалась на спине, а он навис сверху, склонившись совсем низко. Смотрел на неё неотрывно, а глаза так и лучились теплом и смехом.

– Повторяй, – произнёс одними губами, – ты…

– Ты, – прошептала послушно, как зачарованная.

– Теперь сама.

– Ты…

– Умница, – улыбнулся он и, склонившись ещё ниже, поцеловал в кончик носа.

В органный зал они тем вечером не попали. Перенесли культурный выход на воскресенье.

Юлька упросила заехать сначала в общежитие, хотя бы переодеться. Он, в общем-то, не возражал, но… опять остановился за полкилометра.

Это слегка омрачило радость, точно пятнышко на праздничном наряде, крохотное, еле заметное, но оно есть, ты об этом знаешь и досадуешь про себя. Так и тут.

Но Юлька решила не заострять внимание и переборола неприятное ощущение, ведь, по большому счёту, это мелочь. Главное же, он с ней. И это не просто случайный порыв или стечение обстоятельств. Сейчас всё у них уже осознанно. Едут вон в Польский костёл, вместе, как настоящая пара, а предварительно он завёз её в кафе, накормил вкусно. А заодно насмешил рассказом, как однажды пошёл в театр на голодный желудок и чуть со стыда не умер – так громко урчало в животе весь первый акт спектакля. Он, несчастный, так конфузился, что никак не мог вникнуть в игру актёров. И как только начался антракт, первым помчался в буфет.

Юлька уплетала сочные позы, слушала его, смеялась, а про себя думала, что ещё две недели назад она о таком и мечтать не могла.

Они почти закончили с трапезой, как у Анвареса завибрировал сотовый. Прервавшись на полуслове, он извлёк телефон, бегло взглянул и тотчас переменился в лице. Сложно сказать, что именно в нём стало другим, но возникло такое ощущение, будто внутри у него погас свет.

Юлька догадалась – сообщение пришло от Ларисы. И пусть Анварес обещал, что порвёт с ней – на душе вдруг стало тяжко. Всего лишь на миг она представила, что он, например, передумает, и сразу в груди образовался тяжёлый ком.

Настроение стремительно падало вниз, она пыталась успокоиться, твердила себе, что Анварес – человек слова. И раз пообещал – значит, выполнит. Не помогало. Он и сам смолк, стал какой-то отстранённый, будто эта случайная смска встала меж ними стеной.

Сначала органный зал впечатлил её своим великолепием. Готическая красота, не помпезная, не вычурная, а сдержанная и величественная, наполняла благоговейным трепетом. Когда заиграл орган низкими, густыми переливами, внутри так всё и затрепетало.

Но вскоре Юлька попросту заскучала. Такую музыку она не то что не любила, а даже не понимала. Она и имя композитора не сразу смогла выговорить – Пахельбель. Нет, кое-что из классики ей нравилось, но лишь отдельные вещи и обязательно в рок-обработке. Ну и не два часа подряд.

Юлька осторожно поглядывала вокруг – все, и Анварес в том числе, сидели с такими одухотворёнными лицами, будто, утонув в звуках органа, забыли обо всём на свете, даже не дышат.

Сначала она стеснялась того, что все наслаждаются музыкой, а ей скучно. Но потом скучно стало настолько, что уже и не до стеснения.

Она раз за разом смотрела на часы, но время, как назло, тянулось невыносимо медленно. Даже голова разболелась и начало подташнивать. Еле-еле дождалась, когда концерт закончится.

Одно хорошо – Анварес вновь ожил-оттаял.

– Ну что? Как тебе? – спросил её, когда они покинули костёл.

Вид при этом имел такой, словно ожидал от неё восторгов.

– У меня голова разболелась, – уклончиво ответила Юлька. – И пить хочу.

Они подъехали к ближайшему павильону.

– Посиди тут, я быстро, – велел Анварес, выходя из машины. Закрыл дверцу, но снова открыл. Заглянув, спросил: – Может, что-нибудь ещё хочешь?

Юлька помотала головой:

– Нет. Хотя… можно чупа-чупс. Малиновый или клубничный.

Анварес усмехнулся, но спустя несколько минут вернулся в машину, прижимая рукой к груди бутылку с минералкой и ещё какие-то шелестящие свёртки с печеньем, круасанами, конфетками.

– Не знала я, что наш строгий преподаватель литературы такой сладкоежка, – удивилась Юлька.

– Это всё тебе. И это тоже, – Анварес протянул ей чупа-чупс.

– Спасибо, – улыбнулась она.

Ехали молча, и как всегда бывало с ним – это молчание тяготило невообразимо. С кем угодно, да с той же Инной она могла за целый вечер словом не обмолвиться и ничего, чувствовала себя прекрасно, а тут…

Главное, было обидно из-за того, что эти драгоценные последние минуты пропадали впустую – они ещё раньше договорились, что после концерта Анварес отвезёт её в общежитие, потому что завтра им обоим в институт.

Разумеется, из-за этой своей щепетильности или по какой ещё причине он даже мысли не допускал о том, чтобы заявиться вместе, а вот она была бы не против. Ну, ладно, ладно, нет так нет, но если уж они сейчас расстанутся, то пусть хотя бы на какой-нибудь очень тёплой и трогательной ноте.

Пока Юлька думала, что бы такого сказать, Анварес включил музыку. Очевидно, тоже что-то из классики. Не орган, но что-то очень монотонное и заунывное так, что Юльке совсем тоскливо сделалось.

– Что это? – в конце концов не выдержала она.

– «Болеро» Равеля, – ответил, не глядя на неё.

– Можно включу что-нибудь другое, пожалуйста? Радио, например?

Он неопределённо повёл плечом, мол, как хочешь. Но явно был недоволен, видимо, тем, что она не оценила его вкус. Помолчав, спросил:

– Не нравится?

– Ну вот это – нет, – призналась Юлька, вылавливая подходящий канал.

– А что тебе вообще нравится?

– Ну… разное. Из нашего – диджей Смэш, Агата Кристи…

– Ясно, – прервал он её, не дослушав и даже не пытаясь скрыть разочарование.

Весь его вид кричал: как можно сравнивать какого-то диджея, полумаргинальную «Агату Кристи» и Равеля!

– О-о-о! Вот как раз и диджей Смэш, – Юлька сделала чуть громче. – Песня – супер! «The night is young». Обожаю просто! Особенно там, где саксофон.

Он взглянул на неё так, словно она несла полную чушь.

– Нет, ну правда, хорошая же песня?

Анварес только устало качнул головой.

Ну и пусть, решил Юлька. Она не обязана подстраиваться под его вкусы. Ему вон тоже явно плевать на то, что нравится ей. Какое лицо состроил! Хотя песня-то ведь классная!

Она выудила из кармана чупа-чупс, разорвала обёртку, сунула розовый леденец в рот.

Прикрыв глаза, Юлька тихонько мурлыкала под нос припев, как вдруг почувствовала на себе взгляд. Открыла глаза – и точно. Анварес смотрел на неё, плотно сжав губы. Смотрел, как она вертела во рту леденец, вынимала, снова обхватывала губами. Смотрел тяжело, с каким-то особенным напряжением, так, что ей сразу стало не по себе.

– Что такое? – озадачилась Юлька, облизнув сладость с губ. – Тоже хотите чупа-чупс? Ну то есть, хочешь...

Он не ответил, но и глаз не отвёл. Благо – стояли на светофоре. Но тут загорелся зелёный, рядом и впереди стоящие машины тронулись, а те, что сзади – начали нетерпеливо сигналить.

Анварес, будто очнувшись, оторвал взгляд, посмотрел на дорогу, на светофор, а потом как-то слишком резко рванул с места.

Юльку по инерции аж вплющило в спинку кресла.

А дальнейшее её и вовсе обескуражило: на перекрёстке он вдруг лихо развернулся и помчал в обратном направлении. Она не понимала, что с ним, но и спросить не решалась. Потом сообразила – они направляются к нему. И действительно, вскоре влетели в уже знакомый двор.

Выдержки у Анвареса хватило лишь до лифта. Потому что едва сомкнулись двери, он без слов развернул её к себе, ухватил за затылок и впился в губы с таким пылом, что у неё, у бедной, весь воздух из лёгких тотчас выбило. Оторвался лишь тогда, когда тренькнул лифт, остановившись на нужном этаже.

Пока он открывал дверь нетерпеливо, Юлька буквально нутром ощущала, как от него волнами исходит необузданное желание, и невольно трепетала от предвкушения. И предчувствие не обмануло. Едва они попали в квартиру, чуть не с порога, Анварес захватил её в объятья, целуя так отчаянно и неистово, что завтра наверняка будут болеть губы. И на шее, скорее всего, останутся отметины…

Губы и правда заметно припухли. И обрели, к тому же, какой-то сливовый оттенок. И не подкрасить – помаду и вообще косметику она с собой не носила. А ещё спать хотелось так, что, казалось, стоя сейчас уснёт. Голову тоже словно набили чем-то густым и вязким. Настолько густым и настолько вязким, что для обычных мыслей там и места не осталось.

В общем-то, неудивительно. Спали они с Анваресом всего ничего, от силы пару часов. Не до сна было. Вспоминая, Юлька чувствовала, как щёки наливались жаром.

Ну и разговоры вели между делом – куда ж без разговоров? Вот так ночь и промчалась.

Наутро и Анварес выглядел чуточку другим. Вроде и подтянутый, и свежий, но вот обычной сосредоточенности в нём не было. И смотрел на неё он иначе – не голодным, тоскующим взглядом, украдкой, а откровенно, расслабленно и с нежностью.

Вместе они позавтракали, вместе поехали в институт. И тут он её снова удивил – всю дорогу она ждала, что он снова высадит её за пару кварталов. Даже представляла, каким тоном будет объяснять этот манёвр. Но он заехал на парковку.

Правда, ему повезло – народу на парковке почти не было. Только пара старшекурсников, которые на них и внимания не обратили.

Но… в институт зашли всё же порознь. К нему подрулила какая-то незнакомая девица, видимо, из второго потока, а, может, вообще с другого факультета. Поздоровалась так, будто год встречи ждала. Разве что на шею не кинулась. Защебетала: Александр Дмитриевич, Александр Дмитриевич.

А он тоже хорош:

– Да, Маша?

Юлька аж задохнулась от возмущения: то у него все господа, а тут – Маша. Её он, конечно, тоже теперь по имени зовёт, но так они… От этой аналогии стало ещё неприятнее.

Она шла за ними следом, испепеляя взглядом спину этой Маши в короткой норковой шубке. Принёс же её чёрт! И вроде она спрашивала его что-то по предмету, но Юлька видела – эта Маша отчаянно с ним флиртовала. Таким тоном просто с преподавателем не разговаривают. И не хихикают к месту и не к месту.

Настроение резко упало, а ведь так прекрасно начался день!

Потом ещё и Рубцова на неё накинулась:

– Я тебе пятницу никогда не прощу! – заявила.

– Какую пятницу? О чём ты? – не поняла её Юлька.

– Прошлую пятницу. В «Ниагаре»! Вы с Максом пошли танцевать и оставили меня с Александром Дмитриевичем. Наедине!

– И что с того?

– А ты лицо его помнишь? Я его и так побаивалась, а тут… Остаться с ним один на один, когда он не в духе – знаешь ли, не очень приятно.

– Он тебе что-то высказывал?

– Да нет. Молчал. Но как молчал! Я готова была сквозь землю провалиться. А вы там веселились. Вы – предатели.

– Ты это Максу своему говори.

– Ему я тоже уже сказала, – затем Алёна смягчилась и давай бомбить вопросами. – Ну рассказывай! Он тебя потом к себе повёз? А почему он так злился? Из-за того парня? Он что-нибудь тебе говорил?

– Говорил, – вяло ответила Юлька. Рассказывать ничего не хотелось. Настроение не то. – Сказал, что ты ему нравишься, что ты хорошая девушка.

– Ты так шутишь?

– Я вообще никогда не шучу, – буркнула Юлька.

Алёна, к счастью, не стала её донимать – почувствовала, видимо, что не сто?ит. Да и пара началась.

К Изольде Юлька плелась через не хочу, но неожиданно словила свой звёздный час. А всё потому что Анварес накануне разжевал ей, что такое «комплекс обжект», да и в придачу по упражнениям погонял до тех пор, пока она не перестала путаться. Изольда аж растрогалась и снизошла до скупой похвалы.

Юлька не удержалась – набила смску Анваресу. Хотя дала себе зарок после сегодняшней сцены у института, что сама первая к нему больше – ни-ни. Но, чёрт возьми, похвала от Изольды – это такое редкое явление, практически феномен, как тут не поделиться?

Однако Анварес в ответ промолчал. Просто промолчал и всё! Хотя бы смайликом одиноким отозвался. Ну ладно, эмоджи – не его стиль. Но «молодец» мог бы прислать. А он… Как будто плевать ему.

 Юлька совсем пала духом. К концу третьей пары Алёна не выдержала и шёпотом спросила:

– Вы что, поссорились?

Юлька качнула головой.

– А почему ты как в воду опущенная?

– Потому что…

А почему – она и сама толком не знала. По сути, ничего плохого не случилось. Просто ей мало его внимания. Катастрофически мало. И умом она понимает ведь, что на работе он не мог вести себя так, как дома. Ноблесс оближ и прочее. Но сердцу плевать на доводы рассудка, оно болит и всё тут.

– Не знаю, – вздохнула она тяжко. – Выходные были очень классные. И утром тоже всё было супер. Но потом он как будто отстранился. Ни звонка, ни смски…

– Но он же на работе, – повторила Алёна то, что Юлька и сама себе твердила весь день. – Вечером встретитесь…

– Не будет ничего, – обречённо произнесла Юлька. – Завтра утром эта мымра приезжает. Лариса Игоревна.

– Шубина? А мне она показалась очень милой и…

Юлька вперилась в подругу убийственным взглядом, и та осеклась.

На сердце у Ларисы было неспокойно...

Вообще, она категорически не верила в интуицию, предчувствие и прочие понятия, которые логикой не объяснить. Но то, что терзало её сейчас, очень уж смахивало на пресловутое дурное предчувствие.

Она и уезжала в Улан-Удэ с тяжёлым сердцем, и там себе места не находила, всё дни считала до возвращения. И вот – подъезжает, уже плывут за окном поезда знакомые места: станция сортировки, виадуки, длинные коробы вагонных депо, а на душе становится ещё тревожнее.

Наконец поезд дополз до пассажирского вокзала. Дёрнулся раз-другой, остановился.

В вагоне тут же началась суета. Народ, теснясь, продвигался по узкому проходу на выход, волоча сумки. А Лариса выходить не спешила, будто боялась чего-то. Боялась неосознанно, но очень сильно, до отчаяния, до холодного пота и мерзкого посасывания под ложечкой.

Нет, она отчётливо понимала, чего боялась – разрыва с Анваресом. Этот страх, если уж честно, жил в ней почти всегда, с самого начала их отношений. Но именно сейчас он обострился, как хронический недуг в слякотную осень. Почему именно сейчас – объяснить она толком не могла. Анварес ведь всегда был отстранённый, из тех, кто позволяет себя любить, и она с этим смирилась.

Так почему сейчас она почти паниковала?

Лариса старательно пыталась вспомнить все нюансы, которые, возможно, заметила, но значения не придала, и которые отложились где-нибудь на подкорке и сплелись теперь в картину. Точнее, в созвучие тревожных звоночков. Да уж, созвучие… Тут гремел набат, не меньше.

Ей казалось, что если она вычленит эти детали, эти нотки, разберёт всю цепочку, то это как-то поможет. Потому что когда происходит что-то плохое, а ты даже не понимаешь, что и почему, то чувствуешь себя вдвойне беспомощным и вдвойне несчастным. Поэтому обязательно надо было шаг за шагом всё проанализировать.

За восемь часов в пути она ни на минуту не сомкнула глаз. Думала, перебирала в памяти последние месяцы и недели.

Да, такие моменты были... Более того, их оказалось предостаточно. А она была глупа, слепа и доверчива! Всегда, безоговорочно верила ему на слово. Потому что прежде он не лгал. Сам с откровениями не лез, но если спрашивали, мог любую неудобную правду сказать в глаза и ей, и кому угодно.

А она спрашивала, незадолго до отъезда спрашивала, есть ли у него кто-нибудь. Анварес сказал, что ни с кем, кроме неё, у него никаких отношений нет. Она и успокоилась.

Хотя нет, тревога всё равно в ней подзуживала с того самого дня, как он разглядывал фото какой-то своей студентки. Точнее, не какой-то, а вполне определённой – Аксёновой Юлии из двести пятой группы. Лариса потом нашла по журналу посещений страницу, которую так увлечённо рассматривал Анварес.

Эта девица, как он и сказал, действительно балансировала на грани отчисления – Лариса собрала кое-какие сведения, поспрашивала коллег. Так вот – никто о ней и слова хорошего не сказал. Да Анварес и сам таких всегда презирал. Легкомысленных, глупых, да ещё и с гонором на пустом месте. Поэтому Лариса себя и убедила, что не мог он на такую повестись, мол, уж она-то его знает. А получается, что вовсе и не знает.

Да и потом тоже было из-за чего насторожиться. Накануне, перед её отъездом, например, он отказался провести вечер вместе. Без всякой причины, просто не захотел и не затруднился даже придумать повод.

Она тогда обиделась, конечно, но зацикливаться не стала – такое, в общем-то, случалось и раньше, привыкла уже. А ещё не поехал к ней после вечеринки, посвящённой Хэллоуину. Но это тоже в его духе.

Однако сильнее всего цеплял эпизод, когда Анварес провожал её на вокзал. Довёз и до свидания. Она ожидала, что он хотя бы поцелует её. Хотя бы в щёку. А он – Лариса прекрасно это помнила – был вообще как будто мыслями в другом месте, где-то далеко, не с ней.

А вдруг он в тот момент как раз думал об этой девице?

Стало так больно и так противно, что Лариса не выдержала, заплакала. Благо была ночь, соседи по купе спали и не слышали её сдавленные всхлипы.

Утром она отправила ему смску:

«Встретишь?»

«Да», – ответил Анварес коротко.

Лариса гадала, как ей себя с ним вести. Понимала лишь одно – пора уже было прекратить тешить себя иллюзиями и признаться в очевидном: Анварес увлёкся этой девицей, какой бы дикой нелепостью всё это ни казалось.

Впрочем, говорила себе Лариса, насколько она знает Анвареса, на отношения со своей студенткой он ни за что не пошёл бы. Он так носился со своими принципами, так ратовал за «облико морале», что мог лишь издали вздыхать, пока никто не видит, даже если и влюбился.

Да и терять ему было что: карьера, учёная степень, благосклонность руководства, ну и конечно, Сиэтл. Уж Анварес никогда бы не променял такой шанс на… не пойми что. Кто эта Аксёнова? Обычная девица, коих тьма, а эта ещё и проблемная. Может, её вообще уже отчислили? Анечка из деканата говорила, что собираются. Хоть бы!

Так что насчёт отношений Анварес наверняка не соврал, рассудила Лариса. Это вроде и успокаивало, во всяком случае, должно было успокоить, но вот это самое дурное предчувствие всё равно копошилось в груди.

К перрону Анварес не явился, ждал возле машины, на привокзальной площади.

Лариса лишь взглянула на него и предчувствие взвыло с удвоенной силой.

Он даже выглядел другим! Как будто за неделю изменился до неузнаваемости. Само выражение лица другое, и взгляд, и вообще… Возникло ощущение, будто это совсем чужой человек. И от этого было больно и нехорошо до тошноты.

– Как поездка? – спросил.

Спросил из вежливости – она это видела. Он не смотрел на неё, не улыбнулся, не поцеловал при встрече. Он просто выполнял обещание. Как унизительно это и как горько! Ларисе хотелось выть, громко, отчаянно, хотелось ударить его, хотелось вообще что-нибудь разбить… машину вот его, например. Или айфон, который лежал на приборной панели.

Впрочем, хвалённая выдержка её не зря хвалённая. Глядя на Ларису, никто не понял бы, никто не догадался бы о том, что у неё в душе. А уж Анварес тем более…

– Да ничего поездка, – ответила она. – Ты был прав. Улан-Удэ – замечательный город, на редкость гостеприимный.

Он лишь кивнул.

– Там, знаешь, был один преподаватель, историк, Борис. И он так за мной ухлёстывал! Аж неловко перед коллегами стало. Прямо чуть ли замуж не звал, такой весь решительный, настойчивый… я уж не знала, как от него отделаться.

Лариса говорила и наблюдала за Анваресом, а он переводил равнодушный взгляд с зеркала заднего вида на дорогу.

– Упрашивал, чтобы я там осталась…

Анварес молчал, даже непонятно – слушал ли её.

Лариса осеклась, осознав вдруг, как жалко она выглядела в этой своей ничтожной попытке вызвать в нём ревность. Неужто ему совсем на неё плевать?

– Саша, – позвала. Он наконец посмотрел на неё.

– А если бы я тебе изменила, ты бы как к этому отнёсся?

– Зачем это тебе? Эти "если бы"… Я не вижу смысла в таких фантазиях и не люблю сослагательные наклонения.

– Но всё же. Это ведь вполне реальная ситуация. И мне интересно знать, как бы ты отреагировал.

Он задумался. Задумался! Одно это перечеркнуло слабую надежду, которую она лелеяла из последних сил. А потом и вовсе высказался:

– Смотря с кем.

– То есть?

– Если бы это был кто-то достойный, кто к тебе относится должным образом, с кем ты могла бы быть счастлива, я бы порадовался за тебя.

– А если бы недостойный? – с усмешкой спросила Лариса, хотя желание выть и крушить достигло критической отметки.

Анварес, не глядя на неё, буднично и невозмутимо ответил:

– Ты благоразумный человек и ты бы не стала связываться с недостойным.

Они уже подъезжали к Академгородку, когда он свернул на заправку. Подрулил к свободной колонке.

– Сейчас заправлюсь, – пояснил, как будто она сама не поняла, зачем они тут, и вышел из машины.

Лариса с тоской смотрела, как он направился к кассе.

С виду она казалась обычной, чуть усталой, но внутри её лихорадило. Он не скучал по ней эти дни, не обрадовался встрече – слепому видно. Как быть? Послать его ко всем чертям? А потом что делать? Как потом без него жить? Она так привязалась к нему, буквально вросла корнями, видела их будущее только вместе, и если теперь отдирать – то уже с кровью, с мясом, с болью невыносимой. Нет, вариант без него никак не подходил. Он ей нужен. Не-об-хо-дим.

И вдруг тренькнул его телефон. На дисплее высветились первые строчки входящего сообщения.

Лариса скосила взгляд, и внутри… всё умерло.

Отправитель: Юля.

«Я скучаю…»

Она, эта наглая, распутная девица, эта вахлачка, писала ему такое!

А когда отпустил первый шок, Лариса с холодным ужасом осознала: они уже вместе. Девица сумела влезть в его постель, в его жизнь, в его мысли. Иначе бы не писала ему вот так запросто своё проклятое «скучаю».

Не ускользнуло от внимания и то, что контакт её сохранён у него под именем «Юля». Для любого другого – это, может, и ерунда, но не для него, кто упорно звал студентов по фамилии.

Впрочем, особого анализа и не требовалось. Лариса просто чувствовала – между этими двумя отношения. И очевидно, тёплые и близкие. Тут и провидцем быть не надо.

Каких нечеловеческих усилий ей стоило сохранить спокойный вид, когда внутри всё разрывалось от боли, обиды и отчаяния. Он предал её! Он связался с беспутной девкой, плебейкой! Это ж как сильно она его увлекла, что он забыл обо всём: о принципах, о чести, о морали, о карьере и о блестящем будущем.

Хотя… про карьеру и блестящее будущее ещё неизвестно. Может, он с ней крутит тайком? Раньше бы она в такое не поверила…, но она бы вообще не поверила, что он может связаться со студенткой. Тем более такой. А ведь связался же.

«А может, эта девица просто преследует его?», – шевельнулась последняя надежда.

Ну а что? Бывают такие. Современная молодёжь вообще не отягощена моралью. Сашу и раньше донимали всякие. А эту тем более подали на отчисление.

Лариса уцепилась за эту мысль, как за соломинку. Ну и пусть, что он смотрел её фото – он мог просто поинтересоваться, кто его преследует. В конце концов, сейчас не он ей, а она ему написало это мерзкое «скучаю».

Анварес заправился и сел в машину. Молчком тронулись с места.

– На работу сегодня пойдёшь? – спросил, пока стояли на светофоре.

– Нееет! – хохотнув, помотала головой Лариса. – Спасибо. Я не настолько энтузи…

Она оборвалась на полуслове, потому что Анварес вдруг взял с панели телефон и увидел смску. Господи, его лицо… Лучше бы она этого не видела! Потому что надежда, пусть и иллюзорная, всё-таки помогала ей хоть как-то держаться. А теперь, после того, как он, замерев, читал её смску, как в глазах его сразу полыхнул огонь, как на губах заиграла улыбка, неподдельная, счастливая, всё рухнуло.

Надежда, конечно, умирает последней, но умирает она в страшных муках.

Анварес остановился у её подъезда.

От него так мощно и бесстыдно несло радостью, что Лариса, внутренне сжавшись, как-то слишком суетливо и поспешно стала выкарабкиваться из машины.

– Лариса, постой, – окликнул он.

Она обречённо оглянулась. Теперь он выглядел… нет, всё таким же счастливым, но уже не бесстыдно. Наоборот, будто он стеснялся этой своей огромной радости.

– Послушай… мне нужно с тобой поговорить.

Стеснялся – не стеснялся, а смотрел на неё он в упор, глаза не прятал.

– Это серьёзно, – добавил веско.

Сердце у неё в груди на долгий миг остановилось, а потом забесновалось в груди. А рассудок холодно констатировал: ну вот и всё. Сейчас он её вежливо отошьёт и, расправив крылья, помчится к той, что  скучает…

Ларисе показалось – мир как-то странно дрогнул, потемнел, накренился. Она охнула и… неожиданно распласталась на заледенелой дорожке перед подъездом. Анварес – ну конечно – кинулся её поднимать.

– Не ушиблась?

Да пусть бы она сто раз ушиблась, пусть бы она себе руку или ногу сломала. Всё лучше, чем когда тебя вышвыривают из жизни.

– Скользко тут… – кряхтя, пробормотала она. – Слушай, Саш, я так устала с дороги. Вот честно, упасть и умереть. Может, твой разговор подождёт до завтра хотя бы?

– Да, конечно, извини, – к её облегчению быстро согласился он. – Я как-то не подумал. Завтра обо всём поговорим.

Он уехал. Наверняка к той. К мерзкой вахлачке, которая привязала его неизвестно чем. Ведь с Ларисой он никогда так не горел, никогда так не светился, даже в лучшие их времена. Она и не предполагала, что он мог быть таким...

На эту девицу Лариса, конечно, злилась. Но злилась абстрактно, как на ливень, что размыл дорогу, или как на палящее солнце, выжигающее урожай. Вместо этой юной дурочки могла быть любая другая.

А вот Анварес… Он её обманул. Он её предал. Он заставил поверить в их будущее, а сам так легко всё разрушил, променял её на пустоголовую выдергу. Растоптал её безоглядную и преданную любовь. Согласился подождать с приговором до завтра! Подумайте, какая щедрость!

Лариса горько усмехнулась.

Её уютная квартира вдруг стала казаться ей душной клеткой. Она металась из угла в угол и никак не получалось взять себя в руки. В висках стучало: завтра поговорим…

Она приняла душ, но голову по-прежнему разрывали хаотичные мысли и страхи. Лариса сушила феном волосы и лила слёзы. Проклятый Анварес, что он с ней сделал!

Чувствуя, что так она попросту сойдёт с ума, Лариса решила отвлечь себя хотя бы искусственно. Сходила в близлежащий магазин, купила бутылку полусухого вина, гранат, помело и манго с тёмно-зелёной пористой кожурой. А ещё розовое полукружье окорока с белыми прожилками, горсть помидорок черри, багет и чёрный Риттер-спорт. Гастрономические удовольствия, конечно, вряд ли уймут душевную боль, но чем чёрт не шутит. Может, легче станет. Хотя бы от вина.

Легче не стало.

К семи вечера Лариса прикончила бутылку Ле Дерньер и совсем затосковала под старенький клип Фуджис «Killing me softly». Вот завтра Анварес её и убьёт, нежно, своим серьёзным разговором.

«Ну неужто ничего нельзя сделать?!», – взвыла она вслух, обращаясь неведомо к кому.

Неужто ей осталось лишь покорно вскинуть лапки кверху и признать своё поражение, сидя у разбитого корыта? А он… он будет развлекаться тайком с этой плебейкой…

У него будет всё. Всё, к чему стремился. И плевать он хотел на её любовь, на её преданность.

Номер Толи Жбанкова Лариса вбила в сотовый давно, по какому поводу – уже и не помнила. У неё таких рабочих контактов длиннющий список. Она даже не знала, актуален ли до сих пор этот номер или сменился.

Месяца два назад Лариса чистила контакты и наткнулась на «Жбан.», хотела удалить – уверена была, что кому-кому, а уж Толе она никогда звонить не станет – но почему-то не удалила.

Верно говорят – не зарекайся.

Толя ответил не сразу. То есть вообще не ответил, но спустя минуту перезвонил с другого номера. Наплёл что-то про трудности ни то с тарифом, ни то с балансом, а потом вкрадчиво спросил:

– Вы, Лариса Игоревна, по какому-то делу звонили?

– По делу, – подтвердила она. – Но это не телефонный разговор.

Жбанков с полминуты молчал, Лариса уже и пожалела о своём звонке, когда он вновь заговорил:

– Вы хотите встретиться?

– Да.

Он снова замолк. На Ларису накатило раздражение. Какого чёрта он делает эти паузы. У неё внутри всё буквально клокотало и рвалось на части.

– Можем встретиться, скажем, через полтора часа в каком-нибудь… уютном кафе?

– Мне всё равно где. Диктуйте адрес.

Лариса подъехала чуть не за полчаса до назначенного времени. Не сразу и сообразила, где это кафе. Оказалось – в подвале.

Лариса осторожно спустилась по щербатым ступенькам. С усилием распахнула тяжёлую дверь. В лицо пахнуло табаком.

Огляделась – заведение больше напоминало забегаловку. Обещанным уютом здесь и не пахло. Тут даже окон не было.

Но один несомненный плюс стоило отметить – случайно в такое место кто-нибудь из её знакомых вряд ли забредёт. А ей, по понятным причинам, очень не хотелось, чтобы её и Жбанкова увидели вместе.

Она заняла столик чуть в стороне от входа. Заказала себе кофе, который, ожидаемо, оказался бурдой.

Жбанков явился минута в минуту. Пунктуальный. Заметив её, изобразил радость и засеменил к столу.

– Лариса Игоревна, приветствую! С возвращением. Как прошла командировка?

– Ничего, – кивнула она, постукивая ложечкой о край чашки.

Пока его ждала, Лариса несколько раз порывалась уйти. От одной лишь мысли о том, что она собиралась сделать, становилось тошно. Но стоило вспомнить лицо Анвареса, когда он прочитал ту смску, как злость и обида вытесняли стыд.

Нет, твёрдо сказала она себе. Если уж он разбил её жизнь, то и она в долгу не останется.

– Признаться, я был очень удивлён вашему звонку, – ворковал Жбанков. – Вы что-нибудь себе заказали? Советую лагман. Или плов.

– Благодарю, но не хочется. Давайте лучше сразу к делу.

Он расплылся в улыбке, а её передёрнуло. Как же не нравился ей этот Жбанков!

– Вы говорите, говорите. А я, с вашего позволения, всё-таки сделаю заказ. Голоден, как волк, – хохотнул Толя.

К ним подошёл полусонный официант, принял заказ и уплыл куда-то в подсобку.

– Анатолий Борисович, у меня к вам очень щекотливое дело. Поэтому, надеюсь, что этот разговор останется строго между нами.

– Обижаете. Знали бы вы, сколько я секретов знаю… о наших с вами коллегах. Знаю, но молчу.

– Я рада, – сухо ответила она. – Думаю, этот секрет вы пока не знаете.

– Какой? – живо заинтересовался он.

Лариса прикрыла глаза. В уме стучала мысль – если она расскажет, то это будет точка невозврата. И дело даже не в том, что Анварес её не простит, если вдруг узнает. Хотя и это страшно было представить. Но главное – она сама себя больше не сможет уважать. Или сможет?

Она молчала минуту, другую. Жбанков терпеливо ждал, наблюдая за ней с лёгким прищуром. Нет, зря она всё это затеяла. Видимо, перебрала с вином.

Она уже обдумывала, как поделикатнее закрыть эту беседу и попрощаться, как Жбанков вдруг произнёс:

– Я, кажется, догадываюсь, о чём вы хотите сказать.

– Что? – растерялась она.

– Вы… подозреваете, что Александр Дмитриевич завёл интрижку?

Ей подурнело от его слов, брошенных так небрежно, будто это не крах её мира, а нечто совершенно обыденное. Внутри как будто всё сковало льдом, а вот лицо наоборот полыхнуло, будто от пощёчин.

– Что…? Откуда вы…? – она закашлялась.

– Ну… несложно было догадаться. Он теперь вечно переписывается смсками с кем-то. И вообще, в последнее время он стал… как бы это сказать, совсем другой. Так и светится весь как самовар начищенный, а то ведь всё букой ходил. Уж простите, ради бога. Ну и я… Случайно! Услышал вчера вечером кусочек его разговора по телефону.

– И что ж он говорил? – неживым голосом спросила Лариса.

– Что говорил? Ну… посетовал… мол, что ж не дождалась, а потом пригласил её на ужин.

Лариса оцепенела. Предательство – это одно. А вот такое бесстыдство – совсем другое. Он не просто изменял ей, он даже не старался скрыть эти отношения. Он позорил её. Показывал всем, насколько он её не уважает. Ставит её буквально в ноль.

– И вы знаете, кто она?

– Нет, – сознался Жбанков. – А вы?

– Это его студентка, – с вызовом заявила Лариса.

Как там говорят? Украсть у вора – не воровство. Так вот и предать предателя – не предательство.

– Некая Аксёнова Юлия. Второй курс, факультет английского языка. Двоечница и прогульщица, насколько я знаю. Если об этом станет известно в деканате, то у Александра, сами понимаете, будут большие проблемы. Может, его и не уволят, но вот в Сиэтл его точно не отправят. Да и с диссертацией... Ну что я вам объясняю, Вы же прекрасно знаете, Анатолий Борисович, как к таким вещам относится Волобуев.

– О да! – повеселел Жбанков. Он даже не сразу заметил, что ему принесли заказ. – Прогульщица и двоечница говорите? Что-то это непохоже на Александра Дмитриевича.

– Ну вот так…

– Послушайте, Лариса Игоревна, я вам искренне сочувствую. Я понимаю, как всё это неприятно. Я и сам в шоке. Не ожидал подобной непорядочности от него. Но вы ведь не просто так мне всё это рассказали? Вы хотите, чтобы деканат узнал о его похождениях, я правильно понимаю?

– Вы правильно понимаете.

– Хорошо. Допустим, в деканат поступит такой сигнал. Но доказательств у нас нет. Анварес может всё отрицать. И Волобуев ему, скорее всего поверит. У Анвареса же кристальная репутация.

– Я бы хотела сказать, что Анварес не станет ничего отрицать. Ещё недавно я считала его неспособным лгать, но теперь понимаю, что, оказывается, совсем его не знаю.

Жбанков, помолчав, вдруг просиял:

– А вы знаете, у меня мысль. Если, как вы говорите, эта студентка проблемная, то он, возможно, просил за неё кого-нибудь из преподавателей…

Толя Жбанков загорелся – он буквально фонтанировал идеями, как убедить декана, что Анварес не такой уж и достойный, как все привыкли считать.

Юлька ревновала. Может, у этого чувства имелось другое название, ведь умом она понимала, что надо Анваресу верить. Но на душе было тягостно. И ведь она правда ему доверяла. Доверяла полностью, безгранично, а всё равно терзалась.

Вчерашний вечер они провели вместе, причём чудесно. Он повёл её поужинать в ресторан, небольшой, но уютный.

Сначала Юлька робела – прежде в настоящем ресторане она была лишь раз, во время школьного выпускного. А сейчас она жутко стеснялась своей скромной одежды. И макияжа никакого. Да ещё и выжатая после занятий и бессонной ночи.

Анварес, заметив, что держится она скованно, только подтрунивал, мол, она ли это и куда делась та бойкая госпожа Аксёнова. Но потом вдруг подался вперёд и, глядя в глаза, произнёс полушёпотом:

– Ты очень красивая. Очень…

– Вам… то есть тебе правда нравится, как я выгляжу? – зарделась от удовольствия Юлька.

– Любуюсь просто…

Он действительно смотрел на неё так, словно наглядеться никак не мог. А она разволновалась – аж все мысли из головы вылетели. И когда принесли меню, бессмысленно смотрела в строчки, и ничего не понимала. Какой «Цезарь», какой стейк, когда она очень красивая?

– Не знаешь, что выбрать?

Юлька кивнула. Он предлагал там что-то, она бездумно кивала. В конце концов, она же не есть пришла, а просто с ним побыть.

Однако выбор его пришёлся ей очень даже по вкусу. Она с удовольствием уплела и салат, и мясо с овощами.

И беседа, что особенно хорошо, получалась приятной – Анварес не молчал, не упрекал её ничем, наоборот. Был щедр на приятные слова и улыбки, с нескрываемым удовольствием выслушал её рассказ о том, как она сразила Изольду. Даже выдал, что, мол, и не сомневался в ней. На эту реплику Юльке хотелось съязвить, что ей помнится всё несколько иначе, но не стала – боялась испортить душевную атмосферу.

Но всё же про Машу она спросила, не сразу, долго уговаривала себя не делать этого, но тщетно, не уговорила. Целый же день об этом думала. Думала и страдала.

– А что это за Маша? – Юлька постаралась придать голосу небрежность.

Анварес даже не сразу понял, о чём речь. Посмотрел недоумённо:

– Какая Маша?

– Сегодня вокруг вас… тебя… крутилась. Когда мы в институт заходили.

Он ещё несколько секунд сидел в замешательстве, потом сообразил:

– А-а, эта... Студентка моя с четвёртого курса, Маша Давыдова. Пишет у меня курсовую. А что это она так тебя заинтересовала? – спросил, а сам даже не попытался скрыть, как это его забавляет.

Юлька не удержалась:

– Она мне не нравится.

Он лишь продолжал улыбаться на этот её выпад, никак не комментируя. Потом протянул руку и нежно взял её пальцы. Вдруг сказал ни с того ни с сего:

– Интересно, какая ты была маленькая?

Он спрашивал её про детство, про родителей, про школу и слушал с неподдельным интересом. Про Лёшу Юлька лишь упомянула, очень осторожно и обтекаемо, но заметила, как в лице его сразу проступило напряжение, хотя он ничего не сказал.

«Ага, неприятно? Вот вам за вашу Машу, господин Анварес», – позлорадствовала в душе Юлька, но вслух заверила его горячо, что Степнов – это давно прошедший этап, что между ними ничего нет, да и то, что было – просто увлечение, ничего серьёзного.

Странно, раньше Юльке казалось, что Анварес совершенно безэмоционален. Но теперь, узнав его ближе, она легко угадывала за деланным спокойствием все его чувства. Непроницаемая маска, оказывается, не такая уж и непроницаемая. Он мог сколько угодно молчать, но один лишь взгляд сразу выдавал его целиком и полностью. Чувства в его глазах так и бурлили, меняясь, словно кристаллы в калейдоскопе.

После ресторана Анварес повёз её в общежитие. К себе не приглашал, и Юлька знала почему – завтра утром возвращается Лариса, и он должен её встретить.

Анварес обещал, что сразу же и поговорит с ней, тянуть не будет. Отвезёт после вокзала к ней домой, поднимется и… объяснит всё. Утверждал, что Лариса всё поймёт, что она благородная, умная, деликатная. Из тех, кто отпускает легко, кто красиво уходит с гордо поднятой головой.

Ещё вчера Юлька охотно ему верила, да она, в общем-то, и сегодня в нём не сомневалась, но вот ничуть не разделяла его уверенности в этой Ларисе. И потому её точили страхи.

Она бы, наверное, совсем духом пала, но было и ещё кое-что. Два светлых момента, которые грели душу.

Первое маленькое счастье случилось ещё в ресторане. Уже под конец вечера. Она тогда спросила его, замерев в ожидании:

– Это наш последний вечер вместе?

Он удивлённо вскинул брови:

– Почему последний? Я ведь сказал – я поговорю с Ларисой завтра же. Тебе вообще об этом не нужно беспокоиться.

– Но кроме этого есть же ещё у вас какие-то запреты. Вы же говорили… ты же говорил, вам нельзя со студентами.

Он тогда ответил не сразу. Обдумывал, но не свой ответ, а ситуацию в целом – Юлька это видела. Затем произнёс:

– Я не знаю, Юля, что будет потом, не знаю, как всё сложится. Но я знаю одно: мне не хочется, чтобы наши отношения прекратились. Я хочу быть с тобой. А запреты… ну, всегда можно придумать какой-нибудь выход. Один из нас может, например, перевестись, если уж решим…

Юлька в тот момент еле удержалась от восклицания, что она хоть завтра готова переводиться куда угодно, но вовремя напомнила себе, что про чувство собственного достоинства забывать не стоит. Поэтому просто расплылась в счастливой улыбке, которая до конца вечера так и не сходила с губ. Наконец он это сказал! Сказал прямо и открыто, что хочет быть с ней. Это же с ума сойти!

А второй приятный момент – Анварес высадил её почти у самой двери общежития. Для кого-то это мелочь, а для неё, безусловно, хороший знак. Многообещающий. Да и попрощались они очень нежно. Долго сидели в машине, почти до самого закрытия. И Анварес держал её за руку. А как смотрел! А целовал как!

Юлька уснула самой счастливой на свете. Но вот утром страхи и сомнения повылазили из всех щелей и атаковали с новой силой.

Она беспрерывно поглядывала на часы, изводилась, прикидывая, встретил, не встретил, поговорили, не поговорили. Зачем-то накручивала себя: а вдруг он передумает? Нет, конечно, не должен! Он не разбрасывается обещаниями, но вдруг что-то произойдёт, что заставит его передумать? Откуда-то же взялось это нехорошее предчувствие… А вдруг эта Лариса выкинет какой-нибудь фортель? Например, сочинит, что беременна? Всякое ведь бывает, а уж эта «причина» – просто классика жанра.

Анварес, конечно, умный, но он ни черта не понимает в женщинах. С чего вот он взял, что она его отпустит легко и просто? Юлька видела её раза три от силы, но чувствовала – не отпустит. Во всяком случае, не легко и не просто.

В какой-то момент Юлька не выдержала – отправила ему смску: «Скучаю».

Ну просто, чтобы напомнить о себе. Или, может, поддержать, если разговор выдался тяжёлый.

Ответил он не сразу, спустя час с лишним. Ответил коротко, но именно то, что ей было сейчас так нужно: «И я».

Юлька тотчас воспрянула духом и начала бодро собираться в институт. Несколько часов уж она потерпит, а вечером Анварес расскажет ей сам, как всё прошло.

Однако встретиться вечером не удалось. Они лишь раз, ещё днём, пересеклись в столовой, обменялись многозначительными взглядами и потаёнными улыбками. Но потом его допоздна задержали на работе дела. И пришлось довольствоваться лишь вереницей смсок:

«У нас совет. Буду позже»

«Прости, задерживаюсь»

«Всё ещё совещаемся…»

«Прости, наверное, сегодня уже не увидимся…»

Про Ларису упомянул лишь вскользь. Уложив буквально в одну скупую фразу ответ на миллион вопросов, которые её терзали весь день:

«К сожалению, поговорить с Ларисой не получилось. Объяснюсь с ней завтра, сразу с утра, перед работой».

Юлька, конечно, приуныла. Ведь чувствовала заранее – не пройдёт всё это гладко. И ещё неизвестно, какие там всплывут трудности. Но решила заранее душу не травить. Уж завтра они точно с ним встретятся – вот всё и прояснится.

И как финальный аккорд, как маленькая трогательная нотка напоследок:

«Скучаю».

Это он от неё, конечно, перенял. Раньше он такого не писал, раньше «скучала» только она. И вот надо же! Между прочим, очень приятно. Одним слово он унял тревогу, успокоил, а то бы Юлька и не уснула…

Юлька укладывала плойкой волосы, предвкушая, как увидит Анвареса на лекции, когда телефон пронзительно заголосил. От неожиданности она вздрогнула и обожгла шею.

Номер был незнакомый. Раньше звонки с неизвестных номеров она игнорировала, но последнее время принимала все – вдруг это весть от Анвареса, мало ли. Но это оказался Лёша.

– А-а! Так ты меня в чёрный список внесла, да? Я сто раз тебе позвонил, всё время занято…

Юлька раздражённо поморщилась. Какого чёрта Степнов забыл? Они не созванивались, не списывались и вообще никак не общались с того самого дня, как он приходил в общежитие в сентябре.

– … я, может, к тебе со всей душой. А ты ведёшь себя как стерва.

– Да пошёл ты, – выругнулась Юлька, сбросив вызов.

Алая полоска от ожога здорово саднила. Мама учила: чтобы ожог прошёл быстро и без всяких волдырей, надо немедленно обработать его марганцовкой. Только вот марганцовки у неё не нашлось, а других способов она не знала, так что помазала просто тем, что есть – зелёнкой. Едва закончила – как телефон снова взвыл. И снова это был Степнов.

Юлька опять сбросила и внесла в чёрный список ещё и этот номер.

Вот привязался же! Юлька посмотрела на часы – следовало поторопиться, чтобы не опоздать на первую пару.

Она переоделась в свитер с высоким воротом, чтобы не сиять изумрудным пятном на шее, заколола волосы крабом… как с улицы донеслось: «Аксёнова! Аксё-но-ваааа!».

Чёртов Степнов орал под окнами. Орал дурным, срывающимся голосом. Даже не глядя, Юлька поняла – Лёша пьян вдребезги. То-то он и по телефону говорил так визгливо и истерично.

И снова вопль: «Аксё-нооо-ваааа!».

Видимо, его, пьяного, в общежитие не пустили, вот он и стал горланить и позорить её на всю округу, идиот.

Ей даже неинтересно было, что ему надо. Хотелось лишь, чтобы он замолк немедленно и убрался прочь. Но Лёша настроился решительно и орал-орал-орал.

Юлька психовала. Если она сейчас выйдет, то этот идиот наверняка увяжется за ней. Будет тащиться следом до самого института, нести какую-нибудь пьяную чушь, ну а потом его не пропустит охрана. И до свидания. В принципе, несколько минут потерпеть можно. Руки-то он всё равно распускать не станет. Не такой он.

Юлька сдёрнула с вешалки пуховик, как вдруг за спиной раздался грохот и звон, а в комнату посыпалось битое стекло.

Она оторопело подошла к окну. В стекле зияла остроугольная дыра, от которой паутиной расходились трещины и надломы. В дыру со свистом задувал холодный ветер.

– Вот сволочь! – она выскочила на балкон, но Лёши внизу уже след простыл.

А через пару минут в комнату постучали.

Точнее будет сказать – яростно долбили, норовя снести дверь с петель.

Юлька отомкнула хлипкий замок. Роза Викторовна, комендант, ворвалась, чуть не сбив её с ног.

– Это как называется?! – взревела она. – А я ведь тебя предупреждала! Пеняй теперь на себя!

– Но это же не я окно разбила! – возмутилась Юлька.

– Я прекрасно знаю, кто его разбил. Дружок твой тут у вахтёра сначала буянил, к тебе рвался. Еле вытолкали его. Хотели уже полицию вызывать. Ты что нам тут устроила, а?!

– Но я-то здесь причём? Не я же буянила! И он мне не дружок.

– Нет, вы только посмотрите на неё! Ни при чём она! Я предупреждала, что мужиков, тем более пьяных, сюда приваживать нельзя? Я предупреждала, что за порчу имущества отвечать будешь сама? Я предупреждала, что за нарушение вылетишь вон?

– Вы не слышите меня? – взвилась Юлька, переходя тоже на повышенный тон. – Я его не приваживала! И не звала! Так что не надо на меня кричать!

– То есть мне послышалось, что он орал Аксёнова? То есть это к кому-то другому ломился этот дебошир?

– Приваживала, приваживала, – раздалось за спиной. В коридоре, у самого порога стояла Оля. – Роза Викторовна, это её парень. Я сама сколько раз видела, как он к ней сюда приходил. На лестнице тогда обжимались стояли.

– Враньё! Наглое враньё! – задохнулась от возмущения Юлька.

– Так всё! – рявкнула Роза, багровая от злости. – Стекло вставляешь за свой счёт. Докладную на тебя в деканат подам сегодня же.

Роза Викторовна грузно прошагала на выход. У порога, обернувшись, пригрозила:

– Три дня! У тебя есть три дня, чтобы устранить это безобразие. Или выселяйся.

Поначалу Юльку так и распирало от возмущения. Она злилась на всех: на дурака-Лёшу, на подлую Ольгу, на хамоватую комендантшу. Но если Розе Викторовне она сделать ничего не могла, с Лёшей – может, и могла, да не хотела связываться, то отыграться на Ольге просто не терпелось, аж пятки жгло.

Юлька выскочила в коридор, стукнула в комнату напротив для проформы и, не дожидаясь отклика, толкнула дверь.

Оля и охнуть не успела, как Юлька излила на неё поток отборных эпитетов – мамина школа, уж та ругалась виртуозно.

Немного полегчало, конечно, но всё равно было очень обидно.

Да и денег жалко – и так каждый рубль на счету, а теперь ещё стекло это дурацкое менять. На что потом жить целый месяц? И не отвертишься – ведь если пойдёшь в глухой отказ, так действительно из общежития погонят. Никому же дела нет, что Степнов для неё практически чужой человек, и она за него не в ответе. Прямо до слёз обидно от такой несправедливости!

Ей вдруг остро захотелось, чтобы кто-нибудь пожалел… Да нет, не кто-нибудь, конечно. Хотелось, чтобы пожалел её Анварес. Она даже порывалась написать ему и пожаловаться. Но решила, что лучше вечером расскажет, лично.

Тяжко вздохнув, она смела осколки в совок. Затем достала скотч и худо-бедно залепила дыру. Потом взглянула на часы и выругнулась. Почти половина третьего. Вот-вот начнётся вторая пара. То, что первую, историю, пришлось пропустить из-за этого скандала – ещё ладно, но уж лекцию Анвареса она прогулять никак не могла.

Юлька стремглав вылетела из комнаты, зажав подмышкой шарф и шапку, и на бегу застёгивая куртку. До института домчалась в считанные минуты, но всё равно опоздала. Торопливо сдав одежду в гардероб, она чуть не вприпрыжку понеслась на третий этаж.

Двери в лекционный зал были плотно закрыты. Оттуда доносился приглушённый голос Анвареса.

Юлька на несколько секунд приостановилась, чтобы выровнять сбившееся дыхание. Затем негромко постучала и вошла.

Анварес оборвался на полуслове, повернувшись на звук.

– Здравствуйте, Александр Дмитриевич, – улыбнулась Юлька, чувствуя, как радостно задрожало сердце от одного лишь взгляда на него. – Извините, пожалуйста, за опо…

– Госпожа Аксёнова, прошу, покиньте аудиторию, – сказал он.

Улыбка медленно сползла с лица, Юлька растерянно сморгнула. Что он такое говорит? Зачем он так с ней?

– Ещё раз повторяю, покиньте, пожалуйста, аудиторию, – взгляд его сделался холодным и чужим. И голос звучал под стать – звенящая, безжалостная сталь. – Не заставляйте нас терять время.

Сердце съёжилось и будто застыло. Щёки вспыхнули, и нижняя губа предательски задрожала. Но ноги, дурацкие, глупые ноги ни черта не слушались. Словно их парализовало. Словно они приросли к полу.

«Уходи, дура! Ну же!», – наконец она поборола слабость и потрясение, развернулась и выскочила в коридор.

Как ошпаренная, рванула на лестницу, через ступеньку взнеслась на последний этаж и затем ещё на один пролёт, упиравшийся в чердачную дверь, которая, конечно же, под замком. Сюда обычно никто не поднимался, а ей сейчас было просто необходимо уединение, потому что рыдания так и рвались наружу.

Юлька присела на корточки, обвила ноги руками и, уткнувшись в колени лицом, разразилась судорожным, приглушённым плачем. Но слёзы не приносили никакого облегчения. Боль и горечь горели в груди огнём так нестерпимо, что её аж колотило.

Как мог он так? Как мог?! Выгнать, вышвырнуть? При всех так унизить? За что? Ведь мог бы просто сделать замечание, как обычно поступал, пусть даже строго, но не так ведь... не выгонять же позорно. А ещё писал, что скучает! Оно и видно.

А она-то, дура, надеялась, что он, узнав про инцидент в общежитии, посочувствует ей, а он… он её и вовсе добил.

Юлька завыла громче, но тут же крепко сжала рот ладонями. Не хватало ещё, чтобы её кто-нибудь обнаружил в таком виде. Хотя… не плевать ли?

Лишь к концу пары она начала постепенно успокаиваться, но чувствовала себя при этом измождённой, почти больной, будто со слезами выплакала и жизненные силы.

Пиликнул телефон. От Алёны прилетела смска:

«Как ты? Где ты?».

О, нет! Вот только жалеть её сейчас не надо. Иначе она совсем расклеится.

А Анварес, решила Юлька, Анварес ещё пожалеет о том, что так с ней жестоко обошёлся. Никаких больше свиданий с ним, никакой близости, никаких смсочек. Ни-ког-да! Она его больше знать не желает!

Как он там когда-то говорил? Надо соблюдать субординацию. Единственные возможные отношения между ними – это преподаватель-студентка. Вот она и будет соблюдать эту его субординацию.

Внизу на лестнице и в коридорах началось оживление.

Юлька взглянула на телефон – точно, вторая пара закончилась. Почти час она тут проторчала. Пора выбираться из своего укрытия.

Она спустилась на этаж ниже и быстро прошмыгнула в уборную, чтобы хоть мало-мальски привести себя в божеский вид. Пока умывала лицо холодной водой, от Алёны пришла очередная смска: «Где ты?».

Опять тревожилась о ней сердобольная её подруга.

Юлька решила, что позже ответит. Но Алёна настаивала: «Юля! Ты в институте? На третью пару идёшь?».

Да сколько же можно?! Ну нельзя же быть такой навязчивой!

Юлька в раздражении отключила звук и убрала телефон в рюкзак.

«Блин, Рубцова, как тебя Макс терпит? Ты же мёртвого с ума сведёшь!», – прошептала себе под нос Юлька, вглядываясь в отражение. Покрасневшие, набрякшие веки ещё выдавали её. И нос некрасиво лоснился. Хорошо хоть в кои-то веки прихватила с собой косметичку.

К её неудовольствию в уборную зашли две старшекурсницы. Правда, на Юльку обе не обратили совершенно никакого внимания, будто её и нет. Во всяком случае, без всякого стеснения продолжали откровенничать на весьма щекотливую тему. Одна делилась впечатлениями после жаркой ночи. Вторая выспрашивала подробности. Совершенно дикие, на Юлькин взгляд, подробности. Она торопливо красилась и отчаянно краснела.

– … а потом спрашивает, мол, я у тебя какой. Типа, чувствуется опыт.

– А ты?

– А что я? Я как все: кто у нас не первый, тот у нас второй.

Обе захохотали.

– Ну правда, что за идиотские вопросы? Так я ему всё и рассказала. Мужики вообще странный народ. Хотят, чтоб ты в постели ему пируэты исполняла и при этом чтоб опыта никакого. А откуда пируэты возьмутся без опыта?

– Мужики вообще придурки, – поддакнула вторая. – Придурки и козлы.

– Ну… они козлы, если их любишь. А если нет, то… просто придурки.

Обе девицы снова захохотали.

Юлька подхватила с подоконника рюкзак и рванула прочь. Но слова этих старшекурсниц почему-то засели в голове. Их реплики шокировали, вызывали одновременно любопытство и отвращение, а главное, заставляли задумываться: неужели и она будет так же рассуждать спустя время. Нет. Не верилось. Но на их фоне сама себе она казалось какой-то наивной дурочкой в розовых очках.

Особенно одна фраза впечаталась: «Они козлы, если их любишь».

Анвареса она не просто любила, она его едва ли на алтарь не вознесла. Да что уж скромничать – вознесла. Глядела на него вечно с придыханием, внимала каждому слову, старалась соответствовать, зубрила всякую муть ради его одобрительного взгляда.

И это он ещё не знает, как она вчера перед сном накачала себе в плеер полгигабайта классики и слушала, пока не заснула. Ну, заснула, правда, она почти сразу. Но не в том суть, главное – пыталась же, поставила себе цель: не только всё прослушать, но и хотя бы немножко понять, кто есть кто. А то ведь для неё что Бах, что Бетховен – всё одно.

И все эти реверансы для него, для Анвареса. И не надо говорить, что для неё это тоже надо. Ей и без Бетховенов жилось прекрасно.

А он её просто взял и выгнал. На глазах у всего потока.

«Не буду больше его любить», – пообещала себе Юлька, закусив нижнюю губу, чтобы снова не расплакаться.

Третья пара тянулась и тянулась. Изольда терзала их и скопом, и по одиночке. Лишь то, что накануне Анварес разжевал ей правила от и до, спасало от позора Юльку, которая с расстройства совсем туго соображала.

– Позавчера, – всё же отметила Изольда, – вы производили лучшее впечатление.

– Просто у меня, – отозвалась Юлька, – голова болит.

Изольда пристально посмотрела на неё.

– Ну раз так, ступайте домой, лечите голову.

Юлька геройствовать не стала. Сгребла книги и тетрадь в рюкзак и ушла с середины пары. Насчёт головы она даже и не приврала, между прочим. Действительно, затылок ломило и в висках противно пульсировало.

Она медленно брела по пустому коридору, уткнувшись в телефон. Перечитывала пропущенные смски от Алёны, коих оказалось не меньше дюжины. И в эту вереницу затесалось вдруг сообщение от Анвареса. Он, как всегда, был немногословен: «Надо поговорить».

«Надо ему поговорить! – фыркнула Юлька. – Зато мне не надо!».

Она свернула на лестницу, спустилась на один пролёт и… едва не столкнулась с Анваресом. Вот уж точно – закон Мерфи никогда не даёт сбоев!

Анварес поднимался наверх и выглядел при этом очень серьёзным и сосредоточенным. Сердце её на долгий миг остановилось, но тут же заколотилось так яростно и гулко, что Юльке казалось – оно сейчас попросту разорвётся.

Она напряглась изо всех сил, лишь бы сохранить хотя бы подобие невозмутимости, мысленно приказывая ему: «Пройди мимо! Не останавливайся!».

Но он не только остановился, но и преградил дорогу.

– Юля, мне нужно с тобой поговорить. Но сейчас я не могу. Меня в деканат срочно вызвали. Можешь подождать?

– Извините, Александр Дмитриевич, у меня занятия.

– Ну после занятий?

– Извините, нет. После занятий – дела.

Юлька хотела его обогнуть, но он протянул руку и взялся за перила, не давая ей пройти.

– Обиделась?

– Простите, на что? – Юлька деланно удивилась. – Ах, вы про опоздание. Конечно, нет! Вы же преподаватель, как я могу обижаться?

Синие глаза казались почти чёрными. Он смотрел в упор и будто душу вытягивал.

– Обиделась, я понимаю… Ну прости. Так получилось. Послушай, Юля, я всё объясню, но сейчас правда должен идти. Давай вечером…

– Александр Дмитриевич, пропустите меня, пожалуйста.

Анварес убрал руку с перил, но только она прошла мимо, как он поймал её за локоть.

– Да не веди себя, как маленькая, Юля, дай мне, пожалуйста, всё объяснить…

– Господин Анварес, что вы себе позволяете? Руки уберите!

Лицо его вмиг окаменело. Огонь в глазах потух, превратился в лёд. Он разжал пальцы, кивнул коротко:

– Прошу прощения. Всего хорошего.

– И вам всего хорошего, господин Анварес, – протараторила она, сбегая скорее вниз, потому что рыдания вновь подступили к горлу.  Потому что видеть его таким было невыносимо больно. Так больно, что дыхание перехватывало и била дрожь.

Но она ведь правильно поступила! Он её оскорбил, она проявила гордость. Отчего же теперь сердце рвётся в клочья и не покидает чувство, будто произошло что-то очень-очень плохое и непоправимое?

Анварес с трудом мог бы ответить, если бы кто спросил, в какой именно момент он в конце концов сдался. Когда вдруг осознал, что между ними не просто влечение. Когда ощутил, что связывает их нечто хрупкое и живое. Когда решил для себя, что хочет быть с ней и точка.

Может, тогда, когда Юля отвечала на его семинаре, горячо отстаивая своё мнение, а он ликовал и гордился ею так, как собственными успехами никогда не гордился. Может, тогда, когда её, развесёлую, в кафе, трогал какой-то вертлявый хлыщ, и он чуть не свихнулся от ревности. А, может, когда сжимал её в объятьях и срывал жаркие поцелуи.

Может, оно происходило постепенно, а он не замечал. А ведь давно, ещё осенью, ловил себя на том, что высматривал её в институте, думал о ней неотвязно, волновался. Просто не анализировал свои ощущения и вообще отрицал очевидное.

Ну а теперь это чувство к ней будто внезапно обнажилось, стало болезненно ярким. И с каждым днём лишь набирало силу, почему-то принося одновременно радость на грани эйфории и неясную, но мучительную тревогу. Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее он к ней привязывался и тем острее тосковал.

Раньше он и не подозревал, что просто видеть человека – это такое удовольствие. А уж когда этот человек сам смотрит на тебя с обожанием, то думаешь – вот оно, счастье.

И ещё, удивлялся Анварес, если прежде он не пытался обозначить свои чувства к ней и воспринимал их, как нечто порочное и постыдное, то теперь, поняв их и приняв, они стали вдруг для него чем-то очень дорогим и значимым, наполнили жизнь новым смыслом.

Угнетало лишь одно: необходимость искать какой-то выход. Продолжать встречаться тайком, как воры, он не желал, но и наплевать на всех и вся тоже не мог. Репутация для него всё же не пустой звук.

Можно было бы перейти в другое какое-нибудь заведение, но это означало большой, да нет, гигантский шаг назад.

Кроме того, их институт – единственный в городе профильный, поэтому с возможностями, которые он давал для роста и карьеры, даже близко не сравнится ни один другой вуз. И ещё, конечно, Сиэтл… Поехать туда, разумеется, очень хотелось.

Думал, может, стоит перевестись Юле? Но куда с таким узким набором дисциплин податься? В пединститут разве только. Захочет ли? Хотя, она-то, может, и захочет. Даже скорее всего. В ней совсем нет тщеславия. Но ему самому становилось нехорошо от мысли, что она будет вынуждена жертвовать ради него более престижным образованием.

Ещё и вопрос с Ларисой подвис. Не терпелось хотя бы с этим расквитаться.

Пока она была в Улан-Удэ, он о ней почти не вспоминал, разве что, когда Лариса звонила или отправляла сообщения. Тогда вот накатывало тягостное чувство стыда, вины и неловкости. Ведь как ни крути, он предавал её. Она там ни сном ни духом, работает, ждёт встречи и даже не подозревает, что он уже вычеркнул её из своей жизни.

Он ведь в самом деле тепло к ней относился, уважал безмерно, считал прекрасной женщиной и был благодарен за их отношения, которые когда-то считал гармоничными. И уж кому-кому, а ей он меньше всего на свете хотел причинить боль. Но, получается, не мог не причинить. Потому что продолжать их отношения стало невозможным и потому что нет таких слов, которые смягчили бы боль разрыва.

Когда рядом была Юля, все эти терзания как-то незаметно отходили на второй план. Радость бессовестно заслоняла и стыд, и неловкость, и вину.

Но вот настал вторник…

Ещё по дороге на вокзал Анвареса не покидало ощущение, что прежняя жизнь неизбежно идёт к концу. И хотя он ждал перемен и готовился к ним, поскольку понимал, что пускать на самотёк ситуацию нельзя и надо что-то делать, что-то скорее решать, ощущение было мучительным и беспомощным.

Словно не перемены у него впереди, а полный крах. Ну или, во всяком случае, нечто совсем плохое.

Лариса, казалось, обрадовалась ему, о чём-то рассказывала, но всё равно присутствовала в ней какая-то настороженность.

Впрочем, он не вникал и разговор особо не поддерживал. Только спросил, как съездила, но это лишь дань вежливости. Не мог он говорить с ней. Не мог делать вид, что всё нормально. На неё и взглянуть-то ему было стыдно, а уж вести беседу как ни в чём не бывало – это выше всяких сил. Скорее бы, думал, всё это закончилось. Скорее бы объясниться, хотя знал – никакого облегчения предстоящий разговор не принесёт. И чувство вины не станет меньше, даже, наверное, наоборот. Но он хотя бы не будет ощущать себя лжецом.

Однако поговорить не получилось – Лариса сказалась усталой. Собственно, решил Анварес, один день уже ничего не изменит.

Хотелось увидеться с Юлей, прямо немедленно, но Анварес почему-то поехал домой.

В голове образовалась какая-то дикая мешанина. Казалось, что будет непорядочным встречаться с ней наедине, пока не решит всё с Ларисой. И хотя сам себе говорил, что это дурость, что всю минувшую неделю он именно так и поступал. Однако не мог перебороть это ощущение и сам себя наказывал.

А потом жалел об этом. Жалел вдвойне, потому что вечером, когда затосковал так, что уже на «непорядочно» стало наплевать, увидеться с ней не смог. Не получилось.

Сначала затянулся совет, на котором Волобуев озвучил грандиозные планы, напрямую связанные с Анваресом и грядущим симпозиумом.

Потом его перехватил Сумароков. И, как всегда, долго и обстоятельно излагал свои соображения по поводу диссертации. Всё это было очень важно и очень нужно, и Анварес это понимал, но неожиданно поймал себя на том, что… ему скучно, что мысли постоянно убегают совсем не туда. А Сумароков, старый, бездетный холостяк, никак не мог закончить свою речь...

Лариса позвонила в среду утром сама.

– Саша, меня сегодня не будет. Не могу дозвониться до кафедры, сообщи нашим, пожалуйста. Я что-то совсем разболелась.

– Что с тобой? – озадачился Анварес.

– Да, видимо, в поезде продуло. Ещё вчера прихватило, выпила на ночь таблетки, думала, пройдёт, но нет. Стало ещё хуже. Попробую прорваться к врачу. Но ты предупреди там...

– Конечно. Может, тебе что-то нужно?

– Нет, всё есть, спасибо, – Лариса швыркнула носом. Дышала она шумно и тяжело. – Саш, вроде у тебя какое-то важное дело было?

Анварес, помолчав, ответил:

– Да, важное… но это не телефонный разговор. Если тебе станет полегче, я могу вечером заехать?

– Ну если не боишься заразиться, – глухо хохотнула Лариса, – созвонимся, в общем.

Эта вынужденная задержка вкупе с неопределённостью лишала равновесия. Всё шло совсем не так, как надо. А он к такому не привык, и это буквально сводило с ума. То, что хотелось быстрее решить – затягивалось. И хуже всего то, что от него тут мало что зависело.

Ещё и Юле как сказать? Снова кормить причинами и обещаниями?

Он прекрасно понимал, что это её нервирует. Они даже чуть не повздорили, ещё до приезда Ларисы. Юля позволила себе высказаться о ней бестактно, Анварес пресёк… ну, возможно, резковато. Юля надулась. Анварес, конечно, извинился за резкость, Юля затем – за бестактность. Помирились.

Да, долго дуться она не умела, но и нервировать её понапрасну тоже не хотелось. Особенно когда сам на взводе.

Это взвинченное состояние мешало сосредоточиться на работе. Да и вообще мешало всему.

Он даже сорвался на Жбанкова, можно сказать, на ровном месте. Тот между первой и второй парой поинтересовался у Анвареса, приехала ли Лариса Игоревна. А Анварес – нет, чтобы ответить спокойно, вдруг вспылил:

– Вам-то что за дело? Что вы вечно всё выспрашиваете?

– Да ничего, – обиделся Толя Жбанков. – Просто спросил, без задней мысли. Не знал, что нельзя к вам обращаться, когда вы не в духе.

Анварес пригвоздил его ледяным взглядом – тот аж стушевался и съёжился. Но вслух вежливо произнёс:

– Извините, Анатолий Борисович.

И опять хотелось увидеть Аксёнову. Даже не поговорить, просто обменяться взглядами. Этого, казалось, хватило бы, чтобы унять дурацкую тревогу, зудящую в груди. Ну хотя бы на время.

Но и тут не повезло. На лекцию она не пришла.

Вот что могло с ней стрястись? И даже не сообщила... Мало ему забот? Анварес заставил себя пока не думать об этом. Отведёт лекцию – позвонит сам, спросит.

Наверное, его настроение читалось невооружённым взглядом, поскольку даже самые разбитные студентки, которые позволяли себе лёгкое кокетство с ним, сидели, присмирев, и смотрели так, будто не знали, что от него ждать. А когда одна из студенток заявилась после начала пары, и он отправил её прочь, и вовсе заробели, даже смотреть на него перестали, уткнулись все в тетрадки.

И минуты не прошло, как он выгнал первую опоздавшую, в аудиторию ворвалась запыхавшаяся Люба Золотарёва. Сговорились они, что ли?

Староста двести пятой затараторила с порога какие-то отговорки, чем лишь разозлила его ещё больше. Он, не дослушав, прервал довольно грубо:

– Меня это не волнует. Пара началась – всё. Кто опоздал, тот идёт гуляет дальше. Ступайте.

– Но я не специально! Меня задержали… – возмутилась Люба.

– Правила для всех одинаковы. До свидания.

Люба ушла расстроенная.

В общем-то, ему нравилась эта студентка – она старательная, прилежная, ни единого пропуска, на семинарах всегда работает. Но выгнать сначала одну, а затем впустить другую – это двойная мораль, что, конечно же, недопустимо. Хотя и жаль девчонку.

Едва он собрался с мыслями, как двери аудитории вновь скрипнули. Обернулся раздражённый донельзя, готовый отчитать наглеца по полной программе, а там – она, Аксёнова. Что-то говорит, улыбается...

Сглотнув образовавшийся в горле ком, он попросил её покинуть аудиторию. Она не стала оправдываться или возмущаться, но смотрела на него так недоумённо и пронзительно, что сердце кровью обливалось. Мысленно он говорил ей: «Прости...», а вслух повторил неживым голосом: «Покиньте аудиторию».

Лекцию Анварес отвёл с трудом, по инерции. Сухо прочитал материал и до свидания. Ещё и Рубцова Алёна таращилась на него своими плошками, как будто он не опоздавших выдворил, а устроил тут всем кровавый террор. Да и плевать.

Еле дождался, пока все выметутся из аудитории, затворил дверь, чтобы не мешали, позвонил Юле. Но череда звонков оборвалась механическим голосом автоответчика. Не берёт трубку. Обиделась… Ну конечно, обиделась! Даже представить страшно, что она себе напридумывала, глупая его девочка. Если б знала она, что ему в тот момент было ничуть не меньше больно.

Набил ей смску – не ответила. Только бы не наделала глупостей сгоряча! От неё ведь что угодно можно ждать.

Анварес прошёлся по коридорам института, спустился в холл, заглянул в столовую – нигде её не обнаружил. Может, с расстройства просто ушла домой? Вряд ли ведь отправилась на пару. Она такая – как ей плохо, так надо куда-то бежать. Беспокойство не умолкало.

Вернулся на кафедру. Эльвира Марковна тотчас привязалась с расспросами:

– Александр Дмитриевич, у вас всё хорошо?

Он кивнул.

– Вполне.

Зачем, не понимал он, практически посторонние люди задают такие вопросы? Ждут, что он начнёт изливать душу? Но нет же. На самом деле, всем, по большому счёту, плевать, всё у него хорошо или всё плохо. Просто любопытно – с чего это вдруг такой сдержанный Анварес вспылил. Вот и прячут любопытство за притворным сопереживанием.

– Вы так сегодня напугали бедного Анатолия Борисовича, – хихикнула аспирантка Таня.

Её реплику Анварес и вовсе проигнорировал.

Наконец обе от него отстали. И хорошо. Ему надо подумать. Хотя что тут думать? Доработает до конца дня и поедет к ней, объяснит всё.

Юля, может, и вспыльчивая, но зато понятливая и отходчивая. И даже лучше, что они поговорят вечером – она успеет остыть и сможет спокойно его выслушать.

Раздумья прервал звонок по внутреннему номеру.

Ответила Эльвира Марковна:

– Да… да… да

С каждым её «да» менялась интонация от благодушной к изумлённо-встревоженной. Затем Эльмира Марковна вернула трубку на место и, повернувшись к Анваресу, сообщила:

– Анечка из деканата звонила. Говорит, Роман Викторович там рвёт и мечет... и вас, Александр Дмитриевич, к себе срочно требует. Что ж случилось-то…

Анварес равнодушно пожал плечами. Ну что могло случиться? Впервые, что ли, Волобуев выходит из себя? Да он спокойным реже бывает. Что сразу панику устраивать?

Анварес встретил Юлю на лестнице, совсем неожиданно. И как назло поговорить толком не мог – Волобуев ждал.

Он понимал, что она обиделась. Однако она вела себя совсем иначе, чем раньше. Обычно, если её что-то задевало, она хмурилась, дулась, смотрела исподлобья, психовала. И, конечно, сразу сообщала, что обиделась и на что обиделась, и это, кстати, очень упрощало их общение и ускоряло примирение.

Тут же на него как будто взирала совсем чужая девушка, холодно, бесстрастно, отчуждённо. Девушка с лицом-маской.

Обида обиде рознь, конечно, но он никак не ожидал, что его Юля может быть вот такой. Он уверен был, что она и захочет – не сможет ничего изобразить, просто потому что не умеет притворяться. Она же всегда сама непосредственность. А тут... Анварес даже растерялся.

Однако добило другое. Возмущённое шипение:

– Что вы себе позволяете?! Уберите руки!

Анварес отшатнулся, точно его водой ледяной окатило…

В деканате его, видно, поджидали.

Анечка, едва Анварес возник на пороге, тотчас изменилась в лице. Вместо привычной приветливой улыбки на мгновение проступило странное выражение. Недоумённо-неприязненное. Но затем она отвела взгляд и больше уж на него не смотрела.

– Роман Викторович, – залопотала в трубку, – к вам Александр Дмитриевич. Да, сейчас. – И уже ему сухо: – Входите.

Волобуев сидел, откинувшись в кресле, но поза эта, вроде и вальяжная, выдавала напряжение.

На приветствие Анвареса он не ответил, молча указал, куда сесть. Молча смотрел, как Анварес пересёк кабинет, отодвинул стул, присел, сложив руки перед собой. Молча, небрежным жестом подтолкнул ему какую-то бумагу. Лист скользнул по полированной столешнице, остановился прямо перед ним.

Анварес взглянул на декана вопросительно. Тот смотрел куда-то поверх него. Тяжёлое лицо ещё больше, чем обычно, набрякло и потемнело от гнева.

Анварес без лишних слов взял бумагу. Прочёл первые строки и почувствовал, как вдоль позвоночника заструился липкий холодок.

«…считаю своим долгом сообщить, что старший преподаватель кафедры зарубежной филологии, кандидат филологических наук Анварес А.Д. состоит в интимной связи со студенткой группы 205 факультета английского языка Аксёновой Ю.

Пользуясь должностным положением, Анварес А.Д. принудил Аксёнову Ю. к действиям сексуального характера в обмен на помощь в решении проблем с учёбой…».

Строки перед глазами плясали и расплывались. А мозг и вовсе отказывался воспринять увиденное. Сквозь оцепенение прорвался Волобуев коротким и зычным:

– Ну?! Поясни-ка мне это.

Анварес смотрел перед собой невидящим взором и не знал, что сказать. Оправдываться, что кое-что здесь не совсем так? Ну это совсем уж унизительно.

– Молчишь? Значит, это правда? Ты с ней, с этой Аксёновой действительно…?

Он лишь мельком посмотрел на декана и сразу опустил взгляд. Волобуев грохнул по столу кулаком.

– Твою ж мать! Вот же мерзость! Теперь я понимаю, почему ты тогда просил за неё. И я ведь чуял, что здесь что-то не то…

Анварес молчал. Возникло ощущение, что это какая-то дикая фантасмагория.

– Тебе что, не с кем было потр***ться? Или захотелось острых ощущений? Ну так теперь я тебе острые ощущения гарантирую! С лихвой!

Волобуев вопил, не умолкая, и время от времени бил по столу рукой. Слова его слились в сплошной рокочущий гул.

– Уж от кого угодно я мог ожидать такой пакости, но только не от тебя. Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты не просто сам осрамился и себя под монастырь подвёл, ты всех нас подставил! Грязный скандал накануне государственной аккредитации!

Волобуев то срывался на ор, пересыпая фразы крепкими ругательствами, то угрожающе шипел и прочил Анваресу не только служебное расследование, но и скамью подсудимых, ибо одно дело – нарушить внутренний устав и совсем другое – преступить закон.

– Как хочешь уговаривай эту девку, чтоб молчала. Потому что вот это вот, – Волобуев потряс бумажкой, – не просто крах твоей карьеры, об этом я даже уже молчу. Это уголовная статья! Точнее, даже три статьи. 292-я «Служебный подлог», 285-я «Злоупотребление должностными полномочиями» и 133-я «Понуждение к действиям сексуального характера». А это реальный тюремный срок, чтоб ты знал. И не маленький! Если она с этой своей писулькой пойдёт в прокуратуру…

Она…? Анваресу казалось, что жизнь ускользает из него, унося все краски, звуки, ощущения, и он превращается в каменное изваяние. Осознать умом происходящее никак не получалось.

– Это она… написала? – глухо спросил он. Слова дались с трудом.

– Сигнал анонимный, если ты об этом. Поступил буквально полчаса назад. Я не знаю, она это написала или кто другой. Пока это анонимка, разбираться будем на месте. Но если этим займётся следственный комитет, а такими делами именно они и занимаются, то тебе хана. Ты не просто больше никогда не сможешь работать преподавателем, ты сядешь. И все газеты будут об этом трубить. Так что думай, кто мог это накатать, кто знает про эти ваши… тьфу... Анонимки прокуратура, конечно, не рассматривает, но где уверенность, что наш аноним не пойдёт дальше и не вскроется ради такого дела? Раз, тем более, это правда.

Волобуев мурыжил его ещё час, не меньше, потом, устав, бросил:

– Всё, ступай отсюда. От работы на время проведения служебного расследования, ты отстранён.

Анварес тяжело поднялся и вышел из кабинета на негнущихся ногах. Словно сомнамбула прошёл вдоль коридора, свернул на лестницу, спустился в холл.

По пути ему встречались студенты и коллеги, с ним здоровались, но он не отвечал. Некоторые пытались что-то спросить или завязать разговор, но он с безучастным лицом проходил мимо, никак не реагируя на слова. Ему удивлённо смотрели вслед или переглядывались между собой.

Как добрался домой – Анварес и сам не помнил. Всё было как будто в тумане.

Но к ночи шок стал отпускать, и тогда уж вовсю развернулась боль. Накинулась, как голодный зверь.

Анварес и не предполагал, что может быть так больно, будто внутри всё искромсано, изодрано. Каждый вдох отзывался спазмом.

Голову разрывали мысли: это конец… конец всему… мама не переживёт… всё было зря… и как теперь дальше… почему она так поступила? Неужели он так в ней ошибался?

К своему стыду, Анварес поймал себя на том, что самым мучительным для него был даже не грядущий позор, который неминуем, не крах всех его устремлений и даже не угроза поплатиться свободой, хотя и от этого впору удавиться. Однако сильнее всего его ранила её подлость.

Вот в это верить отчаянно не хотелось, но беспощадная логика твердила одно: больше-то некому. Никто, кроме неё и её подруги, не знал про их отношения.

Рубцову в роли доносчицы как-то совсем трудно было представить.

Впрочем, как могла пойти на такое Аксёнова, даже в пылу обиды, тоже в голове не укладывалось. Главное, зачем ей это? Просто сделать больно в ответ? Но это даже для неё чересчур.

Может, всё-таки их кто-нибудь случайно увидел вместе?

Ну, допустим, увидел и что с того? Это, возможно, выглядело бы странно, ну, может, подозрительно. Но в докладной было чётко и однозначно написано именно про секс. И про учёбу. А об этом знать никто не мог. Никто, кроме…

А ещё на ум сразу пришла её давняя угроза: «Скажу в деканате, что вы до меня домогаетесь…». Ну вот, видимо, и сказала…

Ночь Анваресу показалась сущим адом. Он места себе не находил, задыхался, словно в горячечном бреду.

Но и с наступлением утра лучше не стало. Надо уехать, решил он. Иначе просто сойдёт с ума. Всё равно от занятий его отстранили. Возможно, Волобуев даст ему кратковременный отпуск без содержания.

Появился в институте Анварес перед обедом, чтобы наверняка застать декана. В это время тот обычно бывал на месте.

На этот раз Анечка взирала на него уже с нескрываемым отвращением, но Анварес сделал вид, что не замечает её брезгливого выражения.

– Добрый день, – поздоровался сухо. – Роман Викторович у себя?

Здороваться она не стала. Поджав губы, процедила:

– Я узнаю, сможет ли он вас принять.

Звонить почему-то не стала, прошла в кабинет декана сама. Через несколько секунд вернулась в приёмную.

– Пройдите.

Волобуев сидел почти в той же позе, что и вчера. На Анвареса не смотрел, читал какие-то бумаги. На приветствие тоже не ответил. И вообще вёл себя так, будто в кабинете он один.

– Могу я оформить отпуск без содержания на время служебного расследования?

Волобуев наконец оторвался от своих бумаг. Вперился в него тяжёлым взглядом. Ответил не сразу, выждал сначала длительную паузу.

– А если понадобятся твои показания? А если это дело придётся передать в следственный комитет?

– Я буду у родителей и оставлю свои контакты в отделе кадров. Если понадобится моё присутствие, я сразу же приеду.

Волобуев вновь молча уставился на него, но Анваресу эти его взгляды были мимо. Что ему какие-то взгляды в сравнении со всем остальным?

– Ладно. Даю неделю… Дурак! Кем бы ты мог быть… А теперь… Стоило оно того?

– Я могу идти?

– Иди, – вздохнул Волобуев.

К родителям Анварес решил поехать ещё и затем, чтобы рассказать им о случившемся лично. Это их и так подкосит, особенно маму. Но пусть уж лучше они услышат это от него, чем от других. А то, что найдутся такие доброжелатели, он и не сомневался.

Юлька мучилась, изводилась, ночь не спала. Никак не получалось избавиться от гнетущего чувства, от ощущения близкой беды.

Она несколько раз промотала в уме эпизод с опозданием и их встречу на лестнице. Обида, что душила её поначалу, постепенно стихла, а вот горечь осталась. Ещё и злилась теперь на себя. Анварес ей хотел сказать что-то важное, а она его оттолкнула. Может, у него была причина так себя повести? Ведь он же прощения попросил.

Ну почему его не выслушала, сокрушалась Юлька. Зачем, к тому же, сказала ему так нехорошо? Оскорбила зачем?

От одной мысли, что они могут расстаться внутри всё холодело от страха и накатывала тошнотворная паника. Ну почему позволила глупой обиде заслонить всё остальное?

Надо с ним поговорить, решила Юлька. Она предложит помириться, предложит первая. И пусть это не гордо, плевать. Лишь бы избавиться от этого мерзкого, тяжелого чувства. Лишь бы снова быть с ним.

Лёжа в кровати, она бормотала про себя: «Пожалуйста, пусть всё получится! Пожалуйста, пусть мы помиримся!».

А утром Юлька гадала: позвонить или лично сказать? Решила – лучше лично. Она будет видеть его лицо, его глаза и всё по ним прочитает. Телефон не то. Вот не захочет он с ней говорить и сбросит вызов или вообще не ответит на звонок. Лично же, хочешь-не хочешь, а выслушать придётся.

По дороге в институт Юлька нервничала так, как сроду не нервничала. Её аж потряхивало внутри, словно знобило. Как пришла – первым делом сверилась с расписанием и бегом в указанную аудиторию, пока пара не началась. Но вместо Анвареса обнаружила там другого преподавателя.

Обескураженная, Юлька отправилась на занятия, гадая, где он? Может, позже придёт? Может, расписание поменяли?

Отсидев как на иголках пару, Юлька решила узнать всё у него на кафедре. Поднялась, но зайти долго не решалась, кружила по коридору, то подходила к двери, то отскакивала, заслышав шаги. Терзалась: как его вызвать? Там же люди… А если он не пожелает к ней выходить? Она там опять будет стоять на пороге, опозоренная, и хлопать глазами.

В конце концов, набралась смелости и, постучав, заглянула. В кабинете и правда оказалось людно. Несколько женщин среднего возраста, одна девушка, одна пожилая дама – та самая, что осенью замещала Анвареса, Юлька её узнала, – и один мужчина. Но Анвареса не было.

– А Александр Дмитриевич где? – спросила она, растерявшись.

– А его нет, – ответила одна из женщин. – И сегодня уже не будет.

– Да? – Юлька растерялась ещё больше: – А разве у него нет пар? По расписанию же есть…

– У него нет пар, – сухо ответила всё та же.

– А вы по какому вопросу? – поинтересовался мужчина.

– По личному, – пробормотала Юлька озадаченно.

– А из какой вы группы? – зачем-то продолжал выспрашивать он.

– Из двести пятой.

Юлька заметила, что все они как-то странно на неё поглядывают. И вообще, возникло навязчивое ощущение, что здесь что-то не так. Недомолвки какие-то, взгляды эти… Как будто происходило нечто плохое и они это скрывали.

Вот что они так на неё все косятся? А этот мужчина и вовсе рассматривал её, не стесняясь.

Может, зря она ляпнула, что по личному вопросу?

Юлька неловко извинилась и вышла.

Хорошо, что следующей парой была лекция – семинар бы сейчас в таком состоянии она не вынесла. Юлька забралась в самый конец аудитории, Алёна подсела рядом.

– Вы не помирились? – зашептала.

Юлька качнула головой.

– Что, так сильно обиделась на него?

– Его почему-то в институте нет, хотя по расписанию у него пары.

– Мне кажется, у него какие-то проблемы. Вчера на лекции он жутко злой был. До тебя ещё двух выгнал. Золотарёву и ещё одну. Так та вообще опоздала всего… ну, может, минуты на две.

Юлька пожала плечами.

– Я ничего не понимаю… Почему его нет? Заходила на кафедру, они там все на меня уставились так, будто у меня рог на лбу вырос. И ничего не сказали. Нет его, говорят, и всё тут. А сами точно что-то знают!

– Позвони ему.

– Я лично хотела, – вздохнула Юлька, – но, наверное, тогда и правда позвоню.

Всю лекцию она продумывала, что ему скажет. Надо ли упомянуть про вчерашнюю их размолвку? Или сразу заговорить с ним как ни в чём не бывало?

Нет, всё-таки лучше она сразу признает, что вчера погорячилась, а потом всё обдумала и поняла, что зря его не выслушала. Да, решила Юлька, так она и скажет.

После пары уединилась в дальнем конце коридора на самом верхнем этаже – чтобы никто случайный не помешал. Набрала Анвареса, но тот поначалу не отвечал. Не хочет или не слышит? Она позвонила снова – опять без ответа.

Это одновременно и обескураживало, и злило. Теперь, что ли, он будет из себя уязвлённую гордость изображать? Ну уж ему-то такое совсем не к лицу! Или всё-таки не слышит?

Однако Юлька решила не сдаваться. Раз за разом она упорно вызывала Анвареса, удивляясь собственному терпению. И, очевидно, всё-таки взяла его измором. Он, наконец, ответил:

– Да…

После бесконечной череды гудков его голос прозвучал так неожиданно, что Юлька в первый миг растерялась. Но затем взяла себя в руки и выпалила буквально на одном дыхание всё, как продумала заранее:

– Я вчера погорячилась! Повела себя так глупо! Просто я опоздала не специально, там такой ужас вчера был! Пришла расстроенная, ну и поэтому так сильно обиделась... Я всю ночь не спала, переживала. А теперь понимаю – не надо было обижаться и так злиться, ну или хотя бы надо было выслушать тебя. Мне теперь так неудобно… Но я не со зла, то есть со зла, конечно, но не всерьёз...

Юлька перевела дух. Ну вот, сказала…

– Далеко пойдёте, – после недолгой паузы произнёс Анварес. Почему-то на «вы».

– Куда пойду? – не поняла Юлька. Но Анварес уже нажал отбой.

Она сразу же перезвонила, но он, очевидно, вообще выключил телефон. Юлька недоумённо таращилась на экран телефона и не понимала: что значит пойдёте? Куда это – далеко? Это он послал её так или что? И почему вдруг на «вы»?

В полном смятении Юлька спустилась в холл. Там её поджидала Алёна.

– Ну что? Поговорили? Выяснили всё?

– Да если честно, – пробормотала Юлька, – ещё больше запутались. Во всяком случае, я ничего не поняла. А теперь он и вовсе недоступен, отключил телефон…

– Попробуй позже, – неуверенно предложила Алёна. – А даже если и не получится сегодня, завтра у нас же его семинар. Вот и поговорите…

Лариса почти и не соврала Анваресу, когда сообщила ему, что больна.

Возможно, она бы и так придумала повод не пойти в институт, только бы с ним встречаться. Но она и чувствовала себя действительно прескверно. Правда, не оттого, что простыла, а после вчерашнего полусухого.

Никогда она так много не пила, а тут явно перебрала. Утром еле голову от подушки оторвала, а потом ещё и вывернуло её в придачу. Правда, после обеда стало понемногу отпускать, и она даже заставила себя добраться до поликлиники и взять больничный.

Но похмелье – это полбеды. Самое страшное ещё предстояло впереди. Анварес был настроен решительно, если уж узнав про её болезнь, он не стушевался, а всё равно сказал, что вечером приедет. И хотя Лариса понимала, что этот разговор неизбежен и отсрочка ровным счётом ничего не даёт – лишь растягивает агонию, но всё равно ждала вечера с тяжестью на душе. Про вчерашний же разговор с Толей Жбанковым старалась не думать.

Сегодня, чуть успокоившись и протрезвев, она, конечно, корила себя за эту выходку. Ну а с другой стороны, говорила себе, Анваресу будет полезно получить втык от Волобуева. Тот, насколько она знала, души в Анваресе не чаял, вечно его восхвалял и всячески продвигал. Даже какие-то гранты выбивал. Вот пусть посмотрит, что из себя представляет его высокоморальный протеже.

Серьёзно декан его, конечно, не накажет. Поорёт от души и всё. Тогда как другого, к слову, мог бы вполне выгнать взашей. Однако поездка в Сиэтл накроется, уже хорошо. И ещё, почти не сомневалась Лариса, Волобуев, скорее всего, поставит перед Анваресом выбор: либо карьера, либо эта халдейка. И Анварес – тут даже гадать не надо – выберет карьеру. Помучается, конечно, как следует угрызениями совести, погрустит над фото этой выдерги, но предпочтёт её бросить. Его Лариса знала, как облупленного.

Однако в среду он не приехал и даже не позвонил, что на него совсем было не похоже. В другой раз Лариса непременно бы поинтересовалась, но сейчас боялась. И даже в глубине души испытала облегчение, что он не объявился.

Но четверг вновь начался с тягостного ожидания…

Чем бы Лариса ни занималась – посуду мыла, лежала на диване с книгой, готовила обед – она непрерывно ждала, что Анварес вот-вот позвонит. Это ожидание изматывало, лишало сил, сводило с ума. То ей казалось – уж лучше бы всё скорее закончилось, то наоборот – накатывали отчаяние и страх.

Звонок раздался ближе к вечеру. Вздрогнув, она взяла телефон. Уверена была – это Анварес. Сейчас он ей скажет, что приедет и всё…

Но звонила Нина, коллега, которая преподавала на той же кафедре, что и Лариса. А в последнее время они ещё и сдружились.

– Ларочка, – защебетала Нина, – я в таком шоке! Только сегодня узнала… Хотела раньше позвонить, но пары были… Слушай, Ларочка, если тебе нужна моя поддержка или помощь, ты только скажи…

Лариса озадачилась.

– Спасибо, конечно, но помощь в чём?

– Ну не помощь – поддержка. Я же понимаю, как тебе сейчас трудно.

Лариса молчала, соображая. Какая поддержка? Про что она вообще? Неужто она тоже в курсе, что Анварес её бросить решил? Откуда? Неужто Жбанков растрепал? Так быстро?

Лариса, если уж честно, не хотела, чтобы все думали именно так. Потому что одно дело, когда расстаёшься с обоюдного согласия – тут ничего такого нет, обычная ситуация, не сложилось, бывает. Но совсем другое – когда тебя бросают. Это так унизительно! Лариса надеялась, что дальше деканата эта история не просочится.

– Видела сегодня его, – процедила Нина. – Приходил в институт перед первой парой. Вышагивал с таким видом, будто кронпринц, не меньше, а не обычный извращенец. Так хотелось высказать ему всё…

– Нина, – прервала её Лариса, – ты сейчас о чём?

На том конце воцарилось молчание. Потом Нина осторожно осведомилась:

– Ларочка, дорогая, ты… про Анвареса знаешь?

– Что, например? – Лариса сглотнула. Сердце вдруг сорвалось в безудержный галоп, колотилось так, что в ушах стоял грохот.

– О-о, не-е-ет, – простонала Нина. – Вот же гад он! Он тебе даже ничего не сказал? Вы же столько лет вместе!

– Нина, что случилось?!

– В общем, такое дело… Короче, Анварес, оказывается, шантажировал какую-то студентку оценками. Короче, требовал с неё секс за зачёт. Может, он и раньше этим промышлял, но никто не жаловался. А вот сейчас всплыло…

– Господи, Нина! Какой шантаж?! С чего ты это взяла?

– Анечка из деканата сообщила.

– Но это неправда! То есть... не может быть правдой.

– Я тоже так сказала, когда только услышала. Но он, вроде как, сам сознался.

– Сознался?

– Ну да. Анечка говорит – сознался. Слушай, я понимаю, как тебе неприятно! Таким подонком он оказался. Но ничего, Анечка говорит, что его не просто уволят, а даже, скорее всего, посадят. Дело-то подсудное.

Ларисе совсем подурнело. Она беззвучно открывала и закрывала рот, но с губ срывался только свист.

– Но ты знай, у нас все на твоей стороне. Мы все за тебя. Ну там Сумароков только вякнул, мол, не верит… А так – все его осуждают. И все тебе сочувствуют.

– Какой кошмар, – пролепетала Лариса. – Нина, извини, я просто должна всё это как-то переварить.

– Конечно-конечно! Ты только знай – если что, я готова помочь!

Несколько минут Лариса в оцепенении таращилась в стену перед собой, внутри же её буквально лихорадило.

Слова Нины не укладывались в голове. Извращенец? Пойдёт под суд? Это какой-то ужас! Просто бред! Этого не должно было случиться! Она не хотела ничего такого!

Дрожащими руками Лариса вновь схватилась за телефон. Жбанков, это всё он устроил!

«Возьми же трубку, подонок!»

– Слушаю вас, Лариса Игоревна, – раздалось наконец.

– Что вы наделали?!

– А в чём дело?

Лариса задыхалась. Он издевается, что ли?

– А вы как будто не знаете! Мне только что звонили с работы. Поделились новостью. Саша, оказывается, шантажом принудил ту девку к интиму. В обмен на оценки. Вот что мне сказали!

– И в чём проблема?

– Как в чём?! Это же неправда!

– Откуда вы знаете? Я, между прочим, не с потолка это взял. Поспрашивал у коллег насчёт этой девицы и выяснил, что её никто не аттестовал. Кроме, как вы можете догадаться, Александра Дмитриевича.

– Да вы же прекрасно понимаете, что он её не заставлял и не шантажировал! Вы его нарочно оговорили. Он всего лишь завёл романчик со студенткой, а вы его обвинили в преступлении! Вы хоть понимаете, чем это ему грозит? Сроком! Тюремным сроком!

– А вот тут не надо! Во-первых, он совершил подлог. Он её аттестовал на «отлично». Внёс ложную оценку в ведомость, заверил личной подписью и сдал в деканат. Тогда как она и в институте-то не появлялась, если верить журналу посещаемости. Я выяснил. А подлог – это, уважаемая Лариса Игоревна, уголовное преступление. И на него вашего Анвареса никто не толкал. Ну а во-вторых, вы же сами дали мне карт-бланш. Вспомните! Я вам все свои соображения подробно изложил, вы выслушали и согласились. А теперь даёте задний ход? Сами всё затеяли и хотите чистенькой в стороне остаться?

– Да вы не видите разницу, что ли? Одно дело порицание за аморальное поведение, а тут…

– Не истерите, Лариса Игоревна, – жёстко прервал её Жбанков. – Я сделал то, что вы просили. А теперь вы пытаетесь выставить меня мерзавцем. Не получится! Ещё раз напомню – это вы мне позвонили, это ваша была идея.

– Я не хотела этого!

– Ну вы даёте, Лариса Игоревна! Сделали чужими руками грязную работу и изображаете теперь из себя праведницу. Изящно! Но со мной такие номера не пройдут.

Ларису трясло так, что она и слова вымолвить не могла. Чем она думала, когда связалась с этим негодяем?

– Да успокойтесь вы. Если ваш бесценный Анварес невиновен, если к сексу девочку не принуждал и ставил заслуженные, то и нечего бояться – комиссия разберётся и всё выяс…

Не дослушав Жбанкова, Лариса сбросила вызов. Что же теперь делать? Неужели и правда из-за такой ерунды могут быть столь серьёзные последствия?

По-хорошему стоило бы проконсультироваться у юристов, но ответ, хотя бы приблизительный, хотелось знать немедленно.

Она лихорадочно искала в сети любые сведения, однако ничего утешительного не нашла. Поиск выдал уйму подобных ситуаций, и все они имели печальный исход для оступившихся преподавателей. Господи, да неужели из-за какой-то липовой оценки могут человеку сломать всю жизнь? Лишить свободы?

Она ведь правда ничего этого не хотела! Таких жутких последствий она и представить себе не могла.

Лариса буквально перехватила Анвареса на пороге. Он уже выходил из квартиры. Ещё минут пять, и они бы разминулись.

Лариса выхватила взглядом дорожную сумку.

– Саша, ты уезжаешь?

– Да…

Он закрыл дверь, убрал ключи, затем приостановился, посмотрел на неё с таким сожалением, что у Ларисы защемило в груди.

– Я столько должен тебе сказать… но сейчас мне надо на вокзал.

– А ты надолго?

– Дней на пять.

– Так давай я тебя отвезу, я на машине.

– Я уже вызвал такси.

– Подумаешь – проблема! Отменить можно.

Он равнодушно повёл плечом, мол, как угодно, ему всё равно.

Вместе зашли в лифт, Лариса нажала кнопку и обратила внимание, как дрожит у неё рука.

Зря Юлька так страстно ждала пятницу. Семинар по зарубежной литературе отменили. Поставили английский, который должен быть по расписанию третьей парой.

Изольда вела себя непривычно: за всё занятие ни разу Юльку не спросила, изредка лишь поглядывала с неприязнью, но, вообще-то, слишком уж демонстративно показывала, будто её не видит.

В другой раз это может и озадачило бы Юльку, но не сегодня, когда все мысли о нём, об Анваресе и до всего остального просто дела нет.

После английского она вновь ринулась ему звонить, но всякий раз отзывался автоответчик.

Она ровным счётом ничего не понимала и сходила с ума от этой неизвестности. Куда он пропал? Что вообще происходит? У кого узнавать?

Алёна недоумевала вместе с ней и теперь уже и версий никаких придумать не могла, чтобы объяснить эти странности.

А выяснилось всё, как это часто бывает, случайно. И так обыденно…

После первой пары они с Алёной спустились в столовую. Поесть, подумать, всё обсудить.

Пока тихими шажками продвигались в очереди вдоль раздачи, сзади пристроились две старшекурсницы.

– Слышала новость про Анвареса? – спросила одна, и Юлька тотчас напряглась, многозначительно переглянулась с Алёной.

– Нет. Это испанец который? Зарубежку ведёт?

– Да-да, он самый. Прикинь, он какую-то девку со второго курса чуть ли не изнасиловал.

– Да ты что?

– Ну вроде как за это он ей зачёт поставил, а она потом побежала жалобу в деканат на него написала.

– Офигеть! И что ему будет?

– Посадят! Что!

– Блин, я вообще в шоке.

– Да все в шоке.

– Но по нему не скажешь, что он такой.

– Ой, а по кому скажешь? Вспомни Чикатило. Тоже педагог. И кто его подозревал?

Юльке аж подурнело.

– Вы что несёте, дуры?!

Старшекурсницы опешили, растерялись. Она, расталкивая всех, вырвалась из очереди, вылетела из столовой и… остановилась. Куда бежать? Что делать?

Следом за ней выскочила Алёна, такая же ошарашенная.

– Юль, это же всё неправда. Возьми себя в руки, Юль. Всё выяснится, – пыталась она успокоить Юльку, на которую страшно было смотреть. – Вспомни, какие про меня сплетни ходили...

– Нет, надо пойти и всё сказать!

– Что сказать, Юль? Куда пойти?

– Не знаю! Но этот бред надо опровергнуть…

– О, Аксёнова, вот ты где! – её окликнула Люба Золотарёва. К ним подбежала староста, как всегда взмыленная, будто с марафонского забега. – А я как раз тебя ищу, ношусь тут по всему институту. Ты почему на звонки не отвечаешь?

– Потому что я тебя давным-давно в чёрный список занесла, – ответила Юлька.

Люба в первый миг опешила, но потом с обидой произнесла:

– Ну ты совсем уже, Аксёнова! Как будто я тебе звоню по личному делу! Да моя бы воля, я бы лучше вообще тебя никогда не знала и не видела.

– Да, это было бы здорово! – огрызнулась Юлька.

– Тебя, между прочим, в деканат вызывают. Срочно. Это я тебе и хотела сказать.

Люба ушла явно в расстроенных чувствах. Но Юлька едва ли это заметила.

– Слышала? – повернулась она к Алёне. – Вызвали и меня. Ведь точно по этому делу. Ну ничего, я им сейчас всё скажу. Я им покажу Чикатило!

– Ты погоди, – Алёна придержала её за локоть. – Ты там не горячись, а то как бы хуже не вышло.

– Куда уж хуже? А как ты думаешь – лучше вообще всё отрицать или правду сказать?

Алёна помялась.

– Я, вообще, всегда за правду, но тут… даже не знаю, если честно. Ты по ситуации смотри.

В кабинете декана неожиданно обнаружилось целое заседание. Помимо Волобуева Романа Викторовича, восседавшего, как и положено, во главе стола, присутствовало ещё несколько человек. Юлька опознала из них двоих: пожилую даму, осенью замещавшую Анвареса, и мужчину, которого встретила вчера на кафедре. Остальные были ей незнакомы.

Такое скопление слегка поубавило воинственный настрой. Зачем эти люди тут? Неужто при них при всех придётся говорить о самом сокровенном?

Волобуев без всяких вступлений коротко спросил:

– Аксёнова?

Юлька кивнула. Он вынул из папки какую-то бумаженцию и передал ей через цепочку рук.

– Ознакомься.

Даже сесть не предложил! Юлька взяла бумагу, исподлобья взглянула на собравшихся товарищей, те наблюдали за ней тоже очень внимательно. Пробежалась глазами, нахмурилась. Снова перечитала, тихо бормоча под нос. Потом вперилась немигающим взглядом в Волобуева.

– Это что такое? – возмутилась. В груди так клокотало от возмущения, что от неловкости и следа не осталось.

– Я жду, что ты нам это пояснишь.

– А почему я должна объяснять чужие фантазии? Пусть объясняет тот, кто это сочинил.

Кто-то из присутствующих хмыкнул и что-то тихо произнёс. Слов она не разобрала, но тон различила – язвительный.

Юлька метнула в него злой взгляд: так это тот самый мужчина с кафедры Анвареса. Вот же сволочь! Ещё коллега называется. Вместо того, чтобы поддержать своего товарища, сидит и ухмыляется.

И такое зло её взяло! Скрестив руки на груди, Юлька снова уставилась на декана и выпалила:

– А знаете, что? Вот эта ваша бумажка – это клевета, порочащая меня и моё достоинство. И Александра Дмитриевича тоже. Потому что ничего из того, что тут написано, на самом деле не было. А клевета – это уголовное дело, даже я это знаю. Так что я сейчас пойду и тоже напишу заявление, но уже в прокуратуру. И не анонимно. Заявлю, что про меня кое-кто распространяет грязные сплетни, ложно обвиняет, позорит мою честь. По всему институту, между прочим, уже слухи ползут. Я почему должна такое терпеть? Нет! Пусть следователи разбираются. Я настаиваю!

– То есть, ты утверждаешь, что между тобой и Анваресом никаких отношений не было и нет? Он тебе не предлагал ничего такого и ты не соглашалась?

– Интимных отношений у нас с ним никогда не было и нет! – не моргнув глазом, твёрдо соврала она. – Он мне действительно помог с учёбой, но не так, как насочиняли в этой анонимке. Он занимался со мной по своему предмету дополнительно, объяснял…

– Занимался… – снова хмыкнул «коллега». – Знаем мы, что это за занятия. И каким образом он оценки вам выставлял, тоже знаем.

– Ну зачем вы так, Анатолий Борисович? – вмешалась пожилая дама. – Почему мы всегда так торопимся заподозрить человек в самом худшем?

– А вы сами-то в это верите, Эльвира Марковна? Девушка прогуливала занятия напропалую, все до единого её не аттестовали. Кроме Анвареса. Он поставил «отлично». «Отлично»! Вы вспомните, как перед каждой сессией к нам на кафедру таскаются студенты. Зачёт у него не могут получить. Он же у нас такой строгий и принципиальный, даже «удовлетворительно» просто так не поставит, а тут двоечнице и прогульщице поставил «отлично». Ну здраво-то посудите! Подлог чистой воды!

– Неправда! – возмутилась Юлька, но её уже не слушали.

Остальные присутствующие тоже загудели. Мнения разделились. Лишь декан молчал. Молчал и, прищурившись, сверлил Юльку взглядом. Будто изучал её или что-то пытался понять.

Гул нарастал, коллеги между собой начали жарко спорить. Затем Волобуев потребовал тишины.

– Выйди пока, – велел он ей. – Но не уходи. Мы кое-что здесь обсудим. Потом позовём.

Юлька гордо прошествовала к двери, ещё раз метнув напоследок убийственный взгляд в Анатолия Борисовича, которого она окрестила про себя «сволочь».

Ждать пришлось минут двадцать, а по ощущениям – не меньше часа. Обстановку нагнетала и секретарша, которая разглядывала Юльку исподтишка, но с явной неприязнью.

Впрочем, Юльке до косых взглядов секретарши дела и не было. Это она там, в кабинете декана разозлилась и выступила, а тут, когда запал поугас, стала нервничать.

В голове роились мысли: что будет с Анваресом? Неужто его уволят из-за этой анонимки? Если так – то она ведь и впрямь дойдёт до прокуратуры, ну или куда там надо идти с таким вопросом. Но на тормозах уж точно не спустит. Ясно же, что это писали наобум – про то, что у них было «всё», не знал никто, кроме Рубцовой. Значит, где-то кто-то нечаянно подглядел, увидел их вдвоём, а дальше насочинял. Потому и жалоба анонимная. Решили, видимо, так: выгорит – хорошо, не выгорит – не убудет.

За себя Юлька не волновалась, но терзало: как же Анварес. Он же такой щепетильный! Это ей чужая молва – как с гуся вода, а он так дорожит репутацией, честью и прочими анахронизмами. И где, вообще, он?

У секретарши пиликнул внутренний.

– Да, хорошо, – прошелестела она в трубку, затем посмотрела на Юльку строго. – Пройдите.

Юлька собралась, наказав себе держаться твёрдо, уверенно и холодно. Последнее – особенно трудно давалось. От таких, как «сволочь», она всегда заводилась с пол-оборота.

Он, этот тщедушный, язвительный тип, – хуже всех, казалось ей. От него, не от декана, чувствовалась особая какая-то враждебность. Притом что он и улыбался, и голоса не повышал. Вежливая сволочь. Она и не удивится, если узнает, что он и есть автор анонимки.

Анварес расчищал снег перед домом родителей, с каким-то странным упоением орудуя лопатой. Иногда, оказывается, приятно вот так отключиться от всех мыслей, забот, тревог и просто поработать, физически, а заодно насладиться одуряющей свежестью морозного утра.

И польза несомненная. Зима выдалась снежная – за два дня снега намело выше колена. Родители буквально утопали в сугробах.

Вчера был, наверное, самый тяжёлый день в его жизни. Даже хуже, чем накануне, когда декан показал ему анонимку.

Как бы ни было горько потерять в одночасье всё, но убить радость в глазах тех, кто тебя любит и кто в тебя верит, причинить им боль – это ещё мучительнее.

Для родителей его приезд стал, конечно, сюрпризом. Мама вне себя от радости сразу затеяла что-то выпекать, хотя не очень-то любила возиться у плиты. Глядя на неё, Анварес умирал от собственной беспомощности. Сейчас ей скажет, думал, правду и она больше никогда или, во всяком случае, очень долго не будет вот так светиться.

Отец вроде тоже удивлялся и тоже радовался, но на самом деле сразу просёк – случилось неладное. После ужина позвал сына «подымить» во дворе.

Анварес принципиально не курил, да и отец если и покуривал, то очень изредка. Когда нервничал, например.

Наверняка это лишь предлог, догадался Анварес, чтобы поговорить наедине. Так и оказалось.

– Ну рассказывай, – сказал отец, затянувшись, и уставился пытливо на сына.

Анварес выложил отцу всё, как есть. Хотя бы с ним он мог быть полностью откровенен.

Отец его не осуждал, но заметно напрягся и помрачнел. К научной карьере сына он всегда относился довольно равнодушно. Гордился им, конечно, радовался успехам, но как-то отстранённо, ибо наука совсем не входила в круг собственных интересов. И он искренне считал, что мужчина должен созидать, а не зарываться в талмудах. Впрочем, мнение своё никому не навязывал.

Зато мама всегда мечтала видеть сына учёным. И его быстрый взлёт стал для неё воплощением самой желанной мечты.

Поэтому отец больше испугался того, как новость воспримет мама.

– Ты не говори ей, что тебя в домогательстве обвиняют. И про подлог, и про призрачное «могут посадить» тем более не говори. Я лично в этом вообще сомневаюсь. Если бы действительно хотели посадить – не стали бы анонимно строчить кляузы, а сразу стукнули бы, куда надо. Так что незачем ей знать всю эту грязь. Она, боюсь, этого не вынесет. Скажи просто, что влюбился в студентку, голову потерял, о ваших отношениях прознали, ну и вот такие последствия…

– Не думаю, что такой вариант её устроит.

– Не устроит, конечно. Но пусть уж лучше она думает, что ты у нас сглупил, а не то, что кто-то жизнь твою сломал, а тебя вывалял в грязи. Поверь, ей будет легче принять твой выбор, пусть даже, на её взгляд, ошибочный, чем всё это…

– Но ведь ей непременно кто-нибудь из наших доброжелателей доложит.

– А-а, – отмахнулся отец, – скажем, что всё это раздутые сплетни и досужие вымыслы. Эффект сломанного телефона. Она столько лет проработала среди людей и прекрасно знает, как легко из пустяка могут нагородить такое, что волосы дыбом. Но поверит-то она тебе. Ты лучше скажи, что делать теперь собираешься?

Анварес пожал плечами. Он действительно не знал. Впервые в жизни не знал, что будет делать. Впервые не имел никакой конкретной цели. Потому что в первый раз всё пошло совсем не так, как думалось, как хотелось, как планировалось. Привычный уклад рухнул, а вместо него – сплошной хаос и неразбериха.

И в голове такой же хаос. Люди, ситуации, положение вещей – всё оказалось совершенно не таким, как он мыслил. И от всего этого он не просто растерялся – он пребывал в какой-то прострации, не понимая, куда теперь двигаться, к чему идти.

– Просто тебе нужно время, – сказал отец. – Пройдёт хотя бы неделя – уже легче станет, хоть в себя придёшь.

Анварес последовал совету отца – очень смягчил свой рассказ, опустив самые неприятные моменты. Но мама и это восприняла очень болезненно. Расстроилась, спорила, просила одуматься, предлагала поговорить с кем надо и всё уладить.

Анварес, выложив облегчённую версию произошедшего, больше уж и слова не мог вымолвить. Он и так чувствовал себя лгуном, и это ещё больше угнетало. Отец вовсю пытался подыграть ему: сначала очень правдоподобно сокрушался, мол, и правда каков глупец, а потом не менее убедительно восклицал: «Да и ладно! Ему жить – пусть делает, что хочет. Ну позже защитит свою диссертацию, если пожелает, подумаешь. Не в том смысл жизни. Лишь бы был счастлив».

Мама вроде и соглашалась с отцом, но всё равно ушла спать страшно расстроенная. Анварес же и вовсе чувствовал себя участником постановочного шоу. И как школьник боялся, что ей позвонят «оттуда» и дополнят его признание недостающими подробностями. А он не отец, так мастерски привирать и отрицать правду не сможет.

Приехал Анварес, как и велел ему декан, в понедельник утром. Домой заскочил лишь затем, чтобы наскоро принять душ и переодеться. На кафедру заходить не стал, отправился прямиком в деканат.

И сразу почувствовал – что-то изменилось. Анечка поздоровалась. Она не щебетала кокетливо, как раньше, но и не пыталась уничтожить его своим презрением, как накануне. Она вообще на него старалась не смотреть, в явном смущении пряча глаза.

Волобуев же встретил его вполне дружелюбно.

– Вопрос решён, – сказал сразу после приветствия. – Обвинения в анонимке не подтвердились. Так что, Александр Дмитриевич, твоё доброе имя восстановлено и можешь продолжать работать дальше, готовиться к симпозиуму. Правда, с одним условием…

– А известно, кто автор анонимки? – прервал его Анварес. Этот вопрос волновал, пожалуй, больше всего.

– Ну, доказательств у меня нет, но подозрения есть, – прищурился Волобуев. – Вполне конкретные подозрения. С самого начала я думал на двоих. На твою Аксёнову – ну, потому что по опыту знаю, что чаще всего жалуются сами студентки. Ну а второй кандидат – это, конечно, наш неугомонный Анатолий Борисович. Уж сколько раз он на тебя жаловался за эти два года – не перечесть. Даже манера письма угадывалась. В общем-то, поэтому я и включил его в комиссию по этому делу. Хотел посмотреть, как он себя поведёт... ну и посмотрел. Тем более Аксёнова отпала сразу. Ох! Видал бы ты это выступление. Ей в адвокаты надо было идти, а не в лингвисты. Грудью на амбразуру кинулась, защищая честь любимого препода, – последние слова Волобуев произнёс явно с намёком. У него даже взгляд изменился. – Ну и погоняли мы её, конечно, хорошенько по предмету. Жбанкова была затея, кстати. Рассчитывал хотя бы подлог припаять тебе. Но молодец она, собралась, справилась. Да ещё без подготовки. Хотя я, каюсь, тоже думал, что ты ей липовую оценку поставил. Но ты сам виноват, молчал тут, сидел с видом раскаявшегося грешника…

Анварес слушал его и чувствовал себя так, будто по заледенелым венам заструилось тепло и внутри всё оттаивает и оживает. Волобуев так запросто произносил «Аксёнова», а у него от этого сплетения звуков и больно, и сладко сжималось в груди.

– В общем, понаблюдал я за Жбанковым. Думаю, он накатал. Дёрнулся так, занервничал, когда Аксёнова пригрозила подать встречное заявление в прокуратуру на анонима, дескать, оклеветали её, – усмехнулся Волобуев. – Ну и то, как рьяно настаивал на подлоге, тоже наводило на мысль… Он же явился во всеоружии. Никто из комиссии не знал, сколько там эта Аксёнова прогуляла и когда, не знали, и какие оценки у неё. А он знал точно – значит, готовился заранее, выяснял. Так что выводы очевидны.

Анвареса, в общем-то, Толя совсем не удивил. Тот и не скрывал никогда своего отношения. Да и плевать ему было на Толю. Главное, что это не она. А всё остальное вообще неважно.

– Значит так, сегодня погуляй ещё, а завтра выходи на работу. Теперь по симпозиуму, – уже деловитым тоном продолжил Волобуев. – Мы уже направили представление. Всё согласовано. Твои материалы Сумароков изучил и одобрил. Только кое-что по мелочи подправить, но у тебя ещё есть почти полтора месяца. Ну и теперь… условие. Единственное, но неотъемлемое.

Волобуев замолк, впившись в него цепким взглядом.

– Со своей Аксёновой ты должен порвать. Никаких отношений, даже тайком. Только учебные. И это не обсуждается.

Анварес молчал, глядя ему в глаза.

– Это комиссию нашу твоя девчонка взяла нахально на понт, а меня не проведёшь. Вообще, молодец она, конечно. Я даже зауважал, но! Правила есть правила, устав есть устав. И ты сам уже понял, во что может вылиться его нарушение. Особенно когда ты перспективный, успешный и у всех на виду. И особенно, когда тебе предстоит престижная загранкомандировка, куда грезят отправиться вместе тебя многие, не только Жбанков. Так что ты, надеюсь, меня понял?

– Понял, – согласился Анварес и, не отводя взгляда, произнёс: – Я очень благодарен вам, Роман Викторович, за всё. Поэтому прошу меня извинить, что не оправдал ваших ожиданий. Но я не поеду в Сиэтл. Пусть туда едет кто-нибудь более достойный. На работу я, конечно, выйду завтра, отработаю положенные две недели. Потом… потом я уволюсь.

– Ты что несёшь, Анварес? Ты с ума сошёл?

Он пожал плечами.

– Ты что… из-за неё? Из-за какой-то девчонки готов похерить всё, чего достиг? Спустить своё будущее? Или из-за сплетен? Если так, то потреплются, да и заткнутся. Вон, скоро уволю Жбанкова – будет им новый повод для разговоров. Так что брось эти глупости.

– Спасибо, Роман Викторович, но нет.

– Значит, всё-таки из-за неё? Но это же бред! Ты сам скоро поймёшь, какую чудовищную ошибку совершаешь!

Волобуев наседал: ругался, убеждал, просил, заманивал новыми перспективами и преференциями. Анварес стоял на своём, раз за разом вежливо и твёрдо отказываясь, однако вышел из кабинета декана полностью выжатый.

После отдела кадров Анварес всё же заглянул на свою кафедру. Кроме Тани и Эльвиры Марковны там никого не было. Оно и понятно – у всех пары.

– Александр Дмитриевич, – воскликнула Таня. – Поздравляю! Я в вас нисколько не сомневалась!

– Я тоже очень рада, что всё прояснилось, – подхватила завкафедрой. – Давайте-ка попьём чайку. Вид у вас совершенно измученный.

Анваресу хотелось найти Юлю, но до конца пары оставалось ещё не меньше четверти часа. Так что он согласился на чай.

– Анатолий Борисович, – посмеивалась Таня, разливая кипяток по кружкам, – ходит такой злой теперь.

И тут же, наклонившись к нему, торопливо зашептала, пока завкафедрой отошла к дальнему шкафчику, откуда извлекла коробку конфет и печенье:

– Мы все думаем, что он и есть аноним.

– Ну что, Александр Дмитриевич, завтра выходите? – спросила Эльвира Марковна, вернувшись к столу. – А то ваши пары перебрасываем между собой третий день. Жутко неудобно.

– Да, выхожу, – ответил Анварес.

– Вот и славно! – улыбнулась она. – Угощайтесь. Конфеты наисвежайшие. Я правда рада, что всё закончилось хорошо. Сейчас всё устаканится и будем работать, как прежде…

– Как прежде – вряд ли. Я отработаю только две недели, – прервал её Анварес. – Уже написал заявление по собственному.

– Почему? – охнув, воскликнула Таня.

– Александр, не горячитесь! И не спешите вы увольняться. Я понимаю, что ситуация была отвратительная. У любого бы такое выбило почву из-под ног, но всё же благополучно разрешилось.

Анварес, помолчав, произнёс неожиданное:

– Может, даже и хорошо, что всё случилось именно так. По крайней мере, эта ситуация помогла мне кое-что понять. Даже не кое-что, а многое, и сделать выводы.

До дома Анварес добирался в два раза дольше обычного. В шестом часу центр, как всегда, был забит. А сейчас, когда снег валил беспрерывно, и реагент превратил дороги в непролазное грязное месиво, движение практически встало.

Анварес пожалел, что не поехал окружным путём, но после Ларисы он с трудом соображал и действовал почти на автомате. В общем-то, этот вынужденный простой ничего не решал, старался унять он растущее раздражение. Он ведь никуда не спешил и не опаздывал.

Но чёрт, как же утомляло стоять. Поток машин двигался в час по чайной ложке. Анварес со скучающим видом разглядывал пешеходов, которые шустро перебегали дорогу в неположенном месте, лавируя среди стоящих машин. Разглядывал фасады домов – в центре хотя бы было на что посмотреть. Хоть и никакого единства стилей, сплошная эклектика, но это даже хорошо – каждое здание особенное и прекрасно по-своему. И здорово, что власти лелеяли эту красоту, реставрировали, пытались сохранить дух времени.

Правда, среди этого двухсотлетнего архитектурного изящества слегка нелепо смотрелись штрихи современности: неоновые вывески, наподобие «ПреZент» или «Перчини Grill», предновогодняя иллюминация, креативные ёлки в витринах – из проволоки, коробок, пёстрых носков, в общем, кто на что горазд, рекламные баннеры и всё такое прочее.

Анварес равнодушно скользнул взглядом по очередному билборду с афишей: в полупрофиль стареющее лицо с ирокезом, над ирокезом большие красные буквы The Matrixx, под лицом – буквы чуть меньше и жёлтые Агата Кристи.

Несколько секунд он разглядывал афишу, пытаясь понять, почему в груди смутно шевельнулось. Вспомнил…

Всего неделю назад, чуть больше, они ехали с Юлей после органного концерта. Она тогда заскучала от Равеля и поймала что-то своё, какую-то песенку и так воодушевилась... Удалось даже припомнить отдельные слова: ночь так юна, и ты юна, и я с тобой тоже юн. Правда, там на английском, но смысл был примерно такой. А ещё она поделилась своими музыкальными пристрастиями. Сказала, что любит какого-то там диджея и Агату Кристи. В общем-то, сказала и сказала, но главное – другое. Главное то, что было потом. От одного воспоминания Анвареса кинуло в жар, а внутри всё томительно сжалось. Тоска, и без того точившая его все эти дни, прихватила уже во всю мощь, скрутила так, что воздуха не хватало.

К общежитию, где жила Юлька, Анварес подъехал поздно, уже в десятом часу. Наверное, было бы разумнее подождать до завтра, чем нагрянуть вот так, незвано-нежданно и почти ночью. Но терпеть уже было невмоготу.

В общежитие прежде он наведывался только раз, будучи ещё студентом. Ходил на день рождения одногруппника. Так что приблизительно он ориентировался.

В тесном холле вахтёрша бранилась с двумя слегка подвыпившими парнями, которые рвались к некому Стасу, она же их не пускала, собой заграждая проход.

Увидев Анвареса, студенты сразу притихли, поздоровались. Он им ответил, хотя совершенно не помнил, кто это такие.

Вахтёрша спросила очень официально:

– Вы к кому? И в какую комнату?

– К Юле Аксёновой. Я не знаю, в какой она комнате живёт.

Женщина поджала губы и выдала:

– Тут вам не вертеп, между прочим. То один ухажёр к ней ломится так, что аж стёкла бьёт. Обматерил меня, а ему в матери гожусь! То теперь другой… а после девяти гостей мы не пропускаем. Читайте, вон правила на стене висят. И эту вашу Аксёнову... Роза Викторовна, комендант, вообще хотела выселить. Даже докладную на неё написала.

– Вы чего? Это же преподаватель, – встрял один из парней.

Вахтёрша уставилась на Анвареса, сморгнула и залепетала:

– Ой, правда? Вы уж простите, не признала. Вы такой молодой, мальчик просто. Я и не подумала даже. Идите, конечно, идите. В двадцать пятой она живёт, на втором этаже. От лестницы направо. Эй, вы двое, проводите преподавателя. Но до двенадцати чтобы вышли, а то Розе Викторовне сообщу.

Парни с явной радостью приняли на себя роль эскорта.

– Вы у нас литературу вели на втором курсе, – сообщил один, когда поднимались на второй этаж.

– Да, – подтвердил второй. – Здорово очень вели!

– Теперь вам туда, – указал первый. – Вон в ту секцию.

От обилия звуков и запахов кружилась голова, хотя, может, голова кружилась и вовсе от другого: от волнения и предвкушения. Даже упоминание об ухажёре не испортило ожидания встречи. Сердце то гулко колотилось, то замирало.

Анварес открыл фанерную дверь и оказался в узком, коротком, полутёмном коридоре. Слева, как он понял, находилась кухня, справа, очевидно, уборная и ванная. Дальше по коридору – две комнаты. Он постучал в дверь с пометкой «25», нарисованной чёрным маркером.

Открывать никто не спешил, вместо этого оттуда весело гаркнули:

– Да!

Анварес толкнул дверь и шагнул в комнату.

Ещё в пятницу Юлька выяснила, что Анвареса на время отстранили от работы, потому его и нет. Не то, что в институте, даже в городе нет, уехал.

Звонить ему больше она не пыталась. Но всем сердцем болела за него и очень хотела бы поддержать. Это же, думала, ужасно, когда все в один миг от тебя отворачиваются и считают виновным. Даже было немного обидно, что он от неё в такой момент отстранился, будто они чужие. Хотя, говорила себе, может, он из тех, кто сочувствие воспринимает как жалость, вот из-за этого и замыкается.

Поэтому она решила просто ждать. Хотя это было очень непросто и очень мучительно. Впрочем, ожидание хорошо разбавляли жизненные неурядицы.

Роза Викторовна от неё никак не отставала и грозилась выселением. Так что пришлось всё же на выходных нанять слесаря и поменять стёкла. И отдать, между прочим, почти половину из пяти тысяч, что остались на житьё.

Ещё две тысячи Юлька отложила на билеты домой, куда собиралась поехать сразу после зимней сессии. Так что, получалось, каким-то чудом ей придётся растянуть несчастные пятьсот рублей на целых две недели.

Но духом она не падала. Подумаешь беда – продержится уж как-нибудь и на лапше. Гораздо сильнее её волновала грядущая зачётная неделя. Конечно, Анварес хорошо её подтянул, причём не только по литературе. Ну и сама она старалась – и новое учила, и пропущенное навёрстывала усиленно, но всё равно было страшно.

И это очень удивляло.

Раньше она училась через пень колоду, прогуливала, не знала ничего, и совершенно не волновалась за сессию. Совершенно не боялась вылететь из института. А сейчас вроде и знала – на тройку уж она в любом случае сдаст, но вот ни в какую не хотела троек. Поэтому и каждую свободную минуту учила-учила-учила.

Это, ко всему прочему, помогало отстраниться от навязчивых мыслей об Анваресе. Хотя бы на время. Впрочем, он и тут её постоянно настигал. Читала ли она параграф, смотрела ли видеоурок – и невольно вспоминалось, как он ей объяснял, как всё раскладывал по полочкам, как затем переспрашивал и проверял и за хороший ответ целовал, сначала ласково, просто как поощрение, но очень быстро заводился, и тогда…

Юлька почувствовала, как к лицу прилила кровь. Подняла взгляд на Инну. Та сидела напротив на своей кровати с книгой и что-то бубнила под нос – тоже сосредоточенно готовилась к зачёту. Юлька смотрела урок в наушниках и её не слышала. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать несвоевременные, хотя и очень волнующие мысли, и снова погрузилась в разбор модальных глаголов.

Краем глаза она видела, что в следующую минуту Инна вскочила с кровати, засуетилась. Подняла глаза на неё, проследила взглядом до двери и обомлела.

На пороге стоял Анварес. Кажется, она даже сморгнула – уж не мираж ли это?

Нет, он правда стоял там, смотрел на неё и улыбался.

Юлька сдёрнула наушники, спихнула ноутбук с колен и подошла к нему на слабеющих от избытка чувств ногах. Хотелось сказать ему столько всего, но горло перехватило. А когда он сообщил: «Я за тобой», сердце ухнуло куда-то вниз живота, а потом стремительно взлетело к самому горлу и заколотилось как сумасшедшее.

– Это же был Александр Дмитриевич? – пролепетала шокированная Инна, когда Анварес вышел из комнаты.

В другой раз Юлька бы не удержалась и съязвила, но сейчас она была счастлива, оглушительно счастлива, так что лишь кивнула, блаженно улыбаясь. И завертелась по комнате, лихорадочно соображая, что бы надеть. Она даже не спросила его от волнения, куда они поедут.

– А вы давно знакомы? – приставала Инна.

– Не очень, – отвечала Юлька, впопыхах натягивая единственные приличные брюки.

– А как… вы… вообще?

– Потом, – отмахнулась Юлька, ныряя в свитер. – Где зеркало? А где моя косметичка?

– На подоконнике же, – Инна всё никак не могла выйти из ступора.

Анварес ждал её на лестничной площадке, и так дико было видеть его здесь, в таком антураже. Но и приятно до безумия!

Как он решился? Он тот, кто и до общежития подвезти её не мог?! Ну, не считая последнего раза, но тогда была уже ночь. А тут сам пришёл, наплевав на всё! Это ли не чудо?

А он ещё и за руку её взял.

Вахтёрша, увидев их, когда они выходили, аж рот открыла и ничего-ничегошеньки не сказала. Даже забыла про своё извечное «Хоть на минуту задержишься после двенадцати – не пущу».

– А мы куда? – спросила Юлька, когда они отъехали от общежития.

– Не знаю. Мне, если честно, всё равно, просто очень захотелось увидеть тебя. Ну и поговорить нам нужно.

Это «надо поговорить» слегка её озадачило. По опыту она знала, что такие вводные обычно ничего приятного не сулили. Но ему очень захотелось увидеть её – это главное!

Сначала Анварес завёз её в кафе поужинать – и это было очень кстати. За минувшие три дня лапша уже опротивела до тошноты. Поэтому Юлька скромничать и отказываться не стала.

 Сам он, правда, ел лениво и мало, больше на неё смотрел, с улыбкой наблюдая, как она уплетает сначала салат, потом суп, потом кусочек пирога.

– Ты так смотришь, что мне аж неловко, – слегка сконфузилась она. – Наверное, думаешь – ничего себе, обжора какая…

– Ешь-ешь, – усмехнулся он. – Ну, я не могу не смотреть. Целых четыре дня тебя не видел. Страшно соскучился.

Юлька, довольная, зарделась.

Декабрь