У отца поддергивалось левое веко, и Веденея не могла отвести глаз от его лица. Сгорала от стыда, но не могла.

— Ты отдала свою девичью силу, — тихо произнес отец. — Лучше бы ты отдала девичью честь. Многие закрыли бы на это глаза, увидев твое сияние. Но ты отдала самое главное. И кому? Этому щенку Жучковскому?

— Грем-Зумковскому, — робко поправила его Веденея.

Левое веко у отца задергалось еще сильней. А Веденея быстро сказала, торопясь все объяснить — и отчаянно, до дрожи надеясь, что ее простят:

— Горги… Георгий скоро отправится на границу, в маг-полк. У него знатное имя, только совсем нет денег. А магам границы платят щедро. Он вернется оттуда богатым человеком, и мы поженимся. Но в приграничных пустынях опасно. Ему нужна моя сила, чтобы там выжить. Через год Георгий получит первую плату за выслугу и сразу приедет в отпуск. Тогда мы объявим о нашей помолвке. Ты ведь не откажешь…

— Ты уверена, что о помолвке объявим именно мы? — перебил ее отец.

Затем вскинул руку с газетой. Веденея глянула непонимающе — и отец швырнул ей газету. Узкая полоска чтец-бумаги, направленная его силой, обвилась вокруг ладони Веденеи.

— Читай, — велел отец.

Она отловила концы газетной полоски подрагивающими пальцами. Тут же растянула ее, и та послушно развернулась в лист.

— Шестая страница, — уронил отец. — Волостные новости.

Повинуясь его воле, на белизне листа проступили черные буковки. Веденея прочла. Знаки на чтец-газете вдруг зарябили, сливаясь в месиво закорючек…

"Дольничий Георгий Грем-Зумковский объявляет о своей помолвке с госпожой Сталейкиной, вдовой купца Сталейкина, в девичестве — госпожой Линьковской, дочерью дольничего"…

Каждый вздох теперь нес Веденее удушье.

— Госпожа Линьковская, — раздельно сказал отец, — уже отдала свою силу купцу, за которого вышла замуж. Теперь у нее есть деньги, но она пуста. И для Грем-Зумковского это был бы мезальянс. К тому же его собственная сила невелика. Щенка Зумковского принимали в домах высшего круга лишь потому, что у него был шанс поправить все женитьбой. Но Зумковский поступил еще умнее. Жена принесет ему деньги. А девичью силу он получил от дуры из моей семьи.

Гадко, металось в уме у Веденеи. Как же это гадко…

— Это Зумковский посоветовал тебе уехать к тетке, пока я был в отъезде? — холодно спросил отец. — Чтобы без присмотра выдоить тебя досуха?

Веденея молчала. Все, что она могла сейчас — это жалко смотреть на отца.

— Это он, — чеканно проговорил отец. — И теперь каждый маг из нашей волости, посмотрев на Зумковского, увидит в его сиянии силу семьи Арвиновых. Я не могу это так оставить. Александру теперь будет трудно найти хорошую невесту. А женихи, что посватаются к твоим сестрам, начнут требовать их силу еще до свадьбы. Боясь, что они подарят ее какому-нибудь хлыщу…

Он поджал губы и помолчал. Следом добавил:

— Если бы Зумковский уехал на границу, я бы запер тебя дома, и молился, чтобы он вернулся. Но Зумковский вот-вот начнет наносить предсвадебные визиты. Ему нужно показать, что он усилил свое сияние девичьей силой — несмотря на брак с купеческой вдовой. Значит, нам придется уехать в деревню. Твоих сестер я посажу под замок. Иначе мерзавцы, желающие получить то же, что получил Зумковский, слетятся к ним, как мухи на мед. А ты…

Отец выдержал паузу. Веденея стояла, боясь пошевелиться.

— Я объявлю всем, что ты сбежала из дома, — на удивление спокойно произнес отец. — Откажусь от тебя по всем правилам. Лишу наследства. И ты уйдешь прямо сейчас. В том, что на тебе надето, не взяв из моего дома ничего. Ты получила от рождения силу семьи Арвиновых. Но вместо благодарности семье отдала девичью силу прощелыге, сказавшему тебе пару комплиментов. Вон.

За спиной отца стояла побледневшая мать. Стояла и молчала…

Сила отца вдруг толкнула Веденею в грудь. Она покачнулась и попятилась назад, к порогу.

За оградой сада Арвиновых росла густая крапива. Веденея брела вдоль зарослей, тянувшихся к ее левой ладони широкими листьями. Зудящие ожоги не отвлекали от того ужаса, в котором она тонула.

Я виновата, стучало у нее в уме. Недостойна жизни. Всех подвела. Всех опозорила. Но и умирать не хочется. Думала, что спасаю Горги, а он обманул. Так подло, так…

Сбоку, за решеткой сада, вдруг послышались быстрые шаги и шелест юбок по траве.

— Барышня, — шепотом позвал кто-то.

И Веденея обернулась.

Чуть позади, по ту сторону решетки, стояла Луша, их горничная.

— Возьми-ка, барышня, — по-хозяйски сказала Луша, просовывая меж прутьев решетки накидку и шляпку. — Негоже маговой дочке без шляпки на людях гулять.

— Отец разозлится, — выдохнула Веденея.

Но руки ее уже схватили принесенное. Хотя сознание колола мысль, что за помощь Лушу могли и рассчитать.

— Пусть сначала узнает, — нахально заявила Луша. — А ты куда теперь, барышня? Что делать будешь?

Веденея, прежде чем ответить, как-то пугливо оглянулась. Тихо проговорила:

— Не знаю… может, в какой-нибудь трактир подавальщицей возьмут? Или полы мести. Главное, чтобы приютили. Квартиру мне снять не на что. И в гувернантки никто не возьмет. Даже в прислуги, без рекомендаций…

— Эх-ма, — вздохнула Луша. — Да какая из тебя прислуга, барышня? Или подавальщица? Вона, руки что прутики. И глазки больно ясные. Сама как горлица, только курлыкаешь… тебя кто хошь топчи. Такую первый же трактирщик испоганит. И под бесов всяких подкладывать начнет. Будешь днем пахать, ночью ублажать. А хозяин, поганец, еще и хвастаться начнет — дескать, магову дочку мну. Ты лучше вот что, барышня…

Луша вдруг оглянулась, совсем как Веденея перед этим. Затем подалась к садовой решетке. Пробормотала чуть слышно:

— Хочешь отомстить поганцу? Тому, кто тебя сгубил-обездолил?

Месть, отупело подумала Веденея. Плеснуть на Георгия кислотой, как в дамских романах? Или кинуться на него с ножом? Наслать проклятье, заплатив жизнью? Но сил для этого уже нет. Он все забрал…

— Да не так, как у маговых дочек водится, — тут же предупредила Луша. — Я тебе путь подскажу. А там, глядишь, и приют дадут. Но плату попросят немалую. Только ты, если по миру пойдешь, того же самого хлебнешь. А может, и похуже чего. Так хочешь или нет?

Все лучше, чем наложить на себя руки, мелькнуло у Веденеи. Или скатиться на дно. Месть, по крайней мере, звучит благородно. Даже если самой придется умереть…

Она кивнула, потом выдавила:

— Да. Хочу, Луша.

— Вот и хорошо, — довольно уронила Луша.

Затем отловила что-то в кармане юбки и просунула руку меж прутьев решетки. На крепкой ладони блеснули два гривенника.

— Да ты что, Луша… — Веденея смутилась. — Ты же на приданое копишь.

— От такой малости не обеднею, — горделиво похвасталась Луша. И понизила голос до шепота: — А теперь, барышня, каждое слово мое запоминай. Пойдешь сейчас на рынок. Спросишь там мужиков из Темноречья. К вечеру, распродав товар, кто-нибудь завсегда в Темноречье вертается. Найденному мужику скажи, что тебя послала Лушка Окунева. Мол, идешь с поклоном к сродственнику ее, Звеняшу Окуневу. Мужик тебя и отвезет. А уж дядька Звеняш поведет в храм Мары-Лады. Только ты, барышня, как войдешь во двор дядьки, поклонись ему в ноженьки. Не чинись. Звеняш тебя после такого в храм сразу переправит. Любит, когда к нему с уважением…

— Мары-Лады? — спросила Веденея.

Вроде этого имени в списке разрешенных малых богов нет, припомнила она. И в списке запрещенных тоже…

Луша кивнула.

— Ее. Остальное тебе в храме расскажут. Там и приютят. Ну, беги, барышня. А то вечер близко, мужики скоро с рынка поедут. Только гривенники сперва возьми. Хоть пирожок себе купишь… да шляпку, шляпку надень.

Веденея торопливо нацепила шляпку — серую, с аметистовой брошкой, лучшую из всех, что у нее были. Приняла от Луши гривенники, сгорая от стыда. И сдавленно пообещала:

— Я верну.

— А то как же, — убежденно сказала Луша. — Еще свидимся, барышня. Может, ты когда-нито еще в услуженье меня возьмешь? Да кланяйся дядьке Звеняшу от меня. И никому, кроме него, про Мару-Ладу не болтай. Не любит она этого, темнореченская хозяюшка.

— Спасибо, Луша, — проговорила Веденея.

В уме у нее смущенно мелькнуло — одного слова для благодарности мало. Луша утащила из дома шляпку с накидкой, рискуя увольнением, поделилась монетками, подсказала, куда идти…

И Веденея, торопливо отступив от высокой крапивы, поклонилась. Корсет скрипнул, поклон вышел неловким, каким-то деревянным. Того размашистого поясного поклона, который Луша отвешивала ее отцу, дольничему Арвинову, не получилось…

Луша, уже отступая от решетки, жарко зарумянилась.

Терраса храма Мары-Лады словно плыла по воде. Мелкие волны с чмоканьем облизывали сваи, расписанные полосками тины. Над прибрежным лесом вставало солнце, лучи его золотили клочья тумана, плывшие над гладью Темнореченского озера…

За единственным столиком в центре террасы сидела женщина. Перед ней на столешнице стояла доска с расставленными шашками, черными и белыми. А еще там лежал лист чтец-газеты, придавленный с одного края чашкой кофе — чтобы ветер не унес лист в озеро.

Женщина читала. Нога была закинута на ногу, ладони небрежно сцеплены поверх колена.

"Государь Дмитрий Васильевич объявляет о своей помолвке с госпожой Одарией Кошкинской, дочерью дольничего Кошкинского"…

Одна из черных шашек на доске вдруг подпрыгнула — и опустилась на другую клетку. Потом над плечом женщины шелестнуло:

— Там опять собираются наступить на свои любимые грабли. Эту помолвку разыграли, как партию в шашки…

— Скорее, в шахматы, — возразила женщина. — С королем, ладьей и почти королевой. Жаль, ты не играешь в шахматы. Могла бы показать мне ходы Кошкинских.

Следом женщина расцепила ладони и подхватила чашку с кофе, оставив блюдце на газете.

Над ее плечом вздохнули с притворной печалью.

— Я не могу. Чтобы различать форму фигур в вашем мире, мне нужно затратить слишком много сил. Шашки проще. Точки на клетчатом поле, черные и белые… ты что-то хотела сказать?

— К кому мы отправим новую послушницу? — спросила женщина.

И сделала глоток. Лицо ее казалось молодым, однако вокруг рта залегли две складки — такие жесткие и глубокие, какие бывают только у старух. Серое платье было сшито по последней моде, принятой при дворе Дмитрия Васильевича. Цвет платья был чуть темней серых глаз женщины.

— Расскажи мне об этой новенькой, — попросил женский голос над ее плечом.

Женщина сделала еще глоток. Затем уронила:

— Она, как и я, из семьи нижнего магического круга.

— Дворянка? — тихо спросил голос.

Женщина кивнула. Продолжила холодно:

— У нее, как у каждой дворянки, была девичья сила, которую положено отдавать мужу. Но она оказалась мягкотелой и подарила свою силу подлецу.

— А теперь девица жаждет мести, но проклясть, расплатившись жизнью, уже не может, — насмешливо заметил женский голос, доносившийся из пустоты над плечом.

— Я бы не сказала, что она жаждет, — возразила женщина. — Скорей испугана, и не знает, куда пойти. Отец выгнал ее из дома, когда вернулся домой и увидел без шляпки. Имя подлеца, выманившего у этой девицы силу — Георгий Грем-Зумковский. Имя самой девицы — Веденея Арвинова. Осталось решить, к кому мы ее пошлем. За кого из обманутых она отомстит…

— Я просила рассказать о ней, — перебил голос. — Как она выглядит?

Женщина чуть нахмурилась.

— Невысокая. Миленькая, как все молоденькие. Но не красавица. Темно-русые волосы, карие глаза. Явилась в храм позапрошлой ночью, и впервые в жизни сама расшнуровала корсет.

— Типичная дворянская девица, которую не научили выживать, — заметил голос. — Но Мара-Лада принимает всех, кто просит отмщенья за поруганную любовь. Придется и эту пристроить. Ума не приложу, к кому бы ее послать…

Женщина потянулась вперед — и свободной рукой быстро сдвинула одну из белых шашек. Затем уронила:

— Мы до сих пор не отомстили купцу Шулымову. Который обесчестил девицу Пенкину, и вытолкал ее из дома, когда та оказалась в интересном положении. Пенкина упала, потеряв ребенка…

— Это будет слишком сладким наказаньем для купца, — насмешливо ответил голос. — Юная дочка магов, с широко распахнутыми глазенками… у нее ведь широко распахнулись глазки? После пережитого?

— Как у всех дурочек, осознавших, что жизнь — это не вздохи на скамейке, — согласилась женщина.

— Ничего, вскоре она многому научится, — мягко пообещал голос из ниоткуда. — А к Шулымову я пошлю какую-нибудь поселянку. На худой конец, сенную девку…

— Горничную, — строго поправила женщина. — Уже никто не зовет прислугу сенными девками.

— Как далеко зашел прогресс, — безразлично уронил голос. — Итак, у нас есть дворянская девица без силы. А ты помнишь наш старый спор? Бывает ли любовь без причины?

На доске сдвинулась с места еще одна черная шашка.

— Не бывает, — твердо сказала женщина, ставя чашку с кофе на блюдце. — Любят всегда за что-то. За красивое личико, за большую грудь. Или за огромное приданое. Иногда ценят умение готовить, иногда умение молчать. А иногда любят потому, что их обрекло на это прикосновение Мары-Лады…

— Но иногда бывает так, что любят ни за что, — перебил ее голос. — И все в женщине возмущает, все не нравится — но любят, потому что иначе не могут. А потом начинают любить даже то, что прежде ненавидели.

— Это не любовь, это болезненная страсть, — возразила женщина. — Она проходит. Если не проходит, надо съездить на курорт. Или выдержать строгий пост.

— Вот как?

Женщина в сером вместо ответа передвинула еще одну белую шашку.

— Пожалуй, сейчас самое время это проверить, — провозгласил голос. — Сколько в столице тех, кому мы задолжали отмщение?

— С границы только что вернулись двое, — чуть недовольно сказала женщина. — Они прибыли ради царской помолвки. Ожидаются торжества, приедут маги из королевских семей Римского континента, и царский дом решил блеснуть своим единством с высшим магическим кругом. В столицу заявились князь Сигвич и волостарь Олонецкий. Оба сильные маги, оба подлецы, каких поискать.

— Прекрасно, — обронил голос над ее плечом. — Пошлем к ним эту девицу…

— Сразу к двоим? — удивленно уронила женщина.

— Но она ведь поклялась на моем алтаре, что сослужит любую службу, которую ей назначат? — промурлыкал голос. — Вот пусть и служит. Я хочу увеличить шансы, поэтому наша новенькая попробует сразу с двумя. И может, хоть с одним у нее получится. Однако я не прикоснусь к ней. У князя Сигвича и волостаря Олонецкого не будет причин любить ее…

— Тогда не будет и отмщения, — раздраженно бросила женщина. — Она слишком простенькая. Я бы даже сказала, глупенькая. Красоты особой нет, ума тоже. Ее не за что любить.

— Вот именно, — выдохнул голос над плечом. — Может, она и разрешит наш спор? А если ничего не выйдет, то к этим господам отправятся послушницы с моим прикосновением. И отомстят за бедную Веденею — в придачу к тем, кого князь с волостарем уже обесчестили.

Настоятельница храма Мары-Лады, одетая в серое платье по столичной моде, молча пожала плечами.

— Но помни, она должна думать, что я ее коснулась, — предостерег голос. — Скажи девице то, что говоришь всем послушницам. Что мое прикосновение с ней, и оно сработает, когда придет время. Как именно, она поймет потом. Надо только приблизиться к этим мерзавцам. Подобраться к ним так близко, как подбирается любовница. Не стыдиться, не бояться, потому что отныне она послушница Мары-Лады. И все такое. Поговори с ней так, как умеешь.

Настоятельница храма кивнула. Затем приподняла одну из белых шашек. Обошла черную и смахнула ее с доски.

Над плечом, обтянутым серой тканью, ехидно хихикнули.

Гостиница "Краснополье-Сквер", выстроенная по новейшим маг-схемам, нависала над Стрелецким проездом. С высоты девятого этажа особняки вдоль улицы казались игрушечными домиками.

Веденея, полюбовавшись на город с высоты птичьего полета, пошла разбирать чемоданы. Их доставили в гостиницу еще до ее приезда. Все было заказано по глас-почте, и оплачено настоятельницей храма Мары-Лады. Платья, белье, обувь. Все, что нужно послушнице, отправившейся исполнять волю странной богини из темнореченского захолустья…

Веденея, виновато пригнув голову, отнесла к гостиничному комоду стопку белья в льняных мешочках, с оттиснутым на них названием магазина.

В памяти ее вновь всплыли слова госпожи Любославы, настоятельницы храма Мары-Лады. Я достану тебе приглашенье на бал…

Где будут оба подлеца, которым надо отомстить — в обмен на месть Грем-Зумковскому. Горги.

С него все началось, горько подумала Веденея, раскладывая мешочки в ящике комода.

Но теперь она пойдет дальше. Верней, упадет еще ниже. Ей велено подобраться к волостарю и князю так близко, как подбираются только любовницы. И отомстить за других — тех, кого эти двое растоптали и опозорили. Так же, как растоптал ее саму Грем-Зумковский. А Горги отомстит одна из послушниц, что придет в храм после нее.

Клятва Маре-Ладе уже принесена. Она принадлежит ей душой и телом, как сказала госпожа Любослава. Даже стыд, который может испытать послушница, принадлежит богине. Той, которой нет в списках малых богов, как разрешенных, так и запрещенных…

В дверь гостиничного номера неожиданно постучали. Из коридора крикнули:

— Вам послание, госпожа Ильинская.

И Веденея кинулась в первую комнату номера — небольшую гостиную, отделанную в золотистых тонах. Повернула ключ в замке входной двери и распахнула ее.

Юный коридорный, безусый парнишка в темной тужурке, протянул Веденее поднос с конвертом.

— Прислали влет-почтой, госпожа Ильинская. С пометкой, что ответа не ждут.

— Спасибо, — быстро сказала Веденея.

А затем отыскала в складках юбки кармашек. Достала монетку, неуверенно положила ее на поднос и закрыла дверь.

Конверт пах духами. Обратную сторону пометила одна-единственная строчка — вдове Ильинской, от госпожи Перепеловой, супруги дольничего Перепелова…

Внутри лежало приглашение на бал — одно из тех, что рассылают без имени, для случайных, не слишком знатных гостей. Розовую открытку сверху украшала княжеская шапка. Положенные князю четыре звезды по отвороту были пропечатаны золотом.

"Князь и княгиня Чарецкие приглашают Вас на бал в пятницу, осьмого числа, в девять вечера".

Пятница уже завтра, со страхом подумала Веденея.

Завтра она должна подойти к князю Сигвичу и волостарю Олонецкому. Но сначала надо купить бальное платье в магазине, адрес которого дала госпожа Любослава. Нужно выбрать полуготовый наряд, потом решить, что и где должна подшить модистка. Самой сделать все, что раньше делала для нее мать…

Веденея поежилась, ощутив неуверенность.

Вечером следующего дня, поднимаясь по лестнице особняка Чарецких, Веденея восхищенно подумала — это не дом, это дворец из сказки.

Рослый лакей, стоявший у дверей бального зала, принял из ее рук приглашение. Басовито спросил:

— Имя?

— Ильинская, вдова дольничего Ильинского, — пробормотала Веденея.

А следом вспомнила, для чего она здесь. Восхищение сразу приувяло, хотя бояться пока было нечего. Госпожа Любослава заверила Веденею, что Ильинский, умерший год назад в дальнем уезде, родных не имел. И никто не обвинит вдову-самозванку во лжи.

— Госпожа Ильинская, вдова дольничего Ильинского, — крикнул лакей, развернувшись к полупустому залу.

Две дамы, стоявшие неподалеку, обернулись. Но остальные даже не взглянули в ее сторону, и Веденея скользнула в правый угол зала. Со щелчком раскрыла веер, обмахнула лицо, горевшее от смущения. Решила — надо походить среди гостей и послушать, о чем они беседуют. Может, станет ясно, как вести себя с волостарем и князем? Что им говорить?

До сих пор ей приходилось бывать только на балах их волости. Там господа подходили сами, сначала рассмотрев и оценив сияние над головами дворянских дочерей. Бал — единственное место, где благородная девица может и должна появиться без шляпки…

Вот только сияния у нее больше нет. И вряд ли кто-то подойдет к ней сам.

Веденея тревожно вздохнула. Но тут же заставила себя улыбнуться.

Две девицы под присмотром немолодой дамы, гулявшие по залу в ожидании других гостей, прошлись в паре шагов от нее. Они могли услышать вздох. А на балу нельзя показывать, что ты недовольна или чем-то расстроена. Об этом не раз говорила матушка…

— Волостарь Олонецкий, — рявкнул лакей.

К этому времени бальный зал уже заполняла благоухающая, расфранченная толпа. Князь и княгиня Чарецкие стояли у входа, встречая самых знатных гостей, по традиции являвшихся позже остальных.

Веденея, одиноко стоявшая неподалеку от дверей, обернулась.

Волостарь Олонецкий, среднего роста, с широким разворотом плеч, напомнил ей гигантского, но подтянутого жука. И грудь у него была выпуклая, колесом, и шея толстая, придавленная тяжелой челюстью. В довершение ко всему фрачная пара угольно-серого цвета обтекала торс, точно жучиные крылья — и выпускала сзади две короткие, узкие фалды.

Зачеши Олонецкий волосы гладко, походил бы на жука еще больше. Но каштановые пряди на крутолобой голове были небрежно растрепаны.

Веденея рванулась ему навстречу. Заученно присела, когда от Олонецкого ее отделяла лишь пара шагов, проговорила:

— Добрый вечер, волостарь Олонецкий. Мой покойный муж…

Он, не глядя на нее, резко свернул в сторону. И тут же вскинул руку, приветствуя кого-то в толпе.

А Веденея осеклась, проглотив последние слова — "много рассказывал о вас".

Сбоку звучно хмыкнула какая-то дама. Еще одна поддержала ее презрительным смешком. В следующее мгновенье Веденея кинулась вглубь зала, сбегая от тех, кто видел случившееся.

Потом она остановилась посреди толпы, в стороне от дверей. Подумала, придавленная стыдом и осознанием своей нынешней ничтожности — может, со вторым все будет иначе?

А может, князь Сигвич вообще не придет, печально пролетело у нее в уме. Или явится под самый конец бала…

Но долго ждать ей не пришлось. От дверей вскоре выкрикнули его имя, и Веденея начала пробираться между гостями, идя навстречу князю. Снова присела в реверансе, выпалила на этот раз скороговоркой:

— Добрый вечер, князь Сигвич. Мой покойный муж много рассказывал о вас.

Сигвич, высокий, светловолосый, с правильными чертами лица и голубыми глазами, в ответ глянул холодно. Буркнул:

— Соболезную. Некоторые утраты забываются крайне быстро, не так ли?

А следом князь ее обошел, как столб на дороге. И скрылся за спинами гостей. Только белокурый затылок замелькал, удаляясь…

Веденея, закрыв лицо веером, прикусила нижнюю губу. Щеки горели от унижения.

Она простояла так несколько долгих минут. Одна посреди толпы гостей, никому не нужная, незаметная. Затем подумала — скоро начнут танцевать. Если Олонецкий и Сигвич не захотят вальсировать, они уйдут в комнату, где приглашенные маги развлекаются игрой в дрего. Вдовам, в отличие от девиц, туда позволено входить…

И это ее последний шанс подобраться к этим двоим.

Веденея порывисто, несдержанно вздохнула — вокруг оживленно беседовали, и вряд ли кто-то заметит, как неподобающе ведет себя вдова Ильинская. Затем сложила веер и пошла искать комнату для игры в дрего.

Князь Игорь Сигвич щелкнул пальцами. Двенадцатигранник, повисший над столом, крутнулся в воздухе. Маги, сидевшие вокруг стола, добавили по толчку — и Сигвич наугад ткнул своей силой в одну из граней.

Оттуда выскочил кубик. Князь поймал его, в уме тут же встало видение — черное дерево.

Лучше бы черный череп, мелькнуло у него. И была бы мозаичная смерть, триада высших кубов.

Он положил кубик к тем, что уже лежали перед ним. Спросил, взглянув на Олонецкого:

— Ты сегодня не танцуешь?

— Нет, я напуган, — равнодушно ответил Олонецкий, рассматривая свои кубики. — Буду прятаться здесь. На меня сегодня в зале набросилась одна юная вдова. Я, конечно, люблю молодых куропаток — но не тогда, когда они атакуют как ястребы.

— Забавно, — заметил Сигвич. — Ко мне тоже приставала одна вдовушка. Серо-синее платье?

Олонецкий кивнул — и первым выложил на столешнице под двенадцатигранником квадрат из восьми кубиков. Те сразу собрались в кучку, и расправились двумя неровными светящимися щупальцами. Затем Олонецкий пробормотал:

— К тому же я устал смотреть на юных девиц. Эти их прически, что обрамляют сияние… когда вижу очередную макушку, на которой волосы натянуты так, что кожа вот-вот треснет, у меня у самого ноет голова.

— Девицы показывают товар лицом. — Сигвич улыбнулся. — Боятся, что выбившийся волосок рассеет один из драгоценных сполохов. Все жду, когда благородные барышни додумаются брить себе темя. Как ярко засверкают наши девы, если их сияние отразится в скобленой коже макушек…

— Только не подбрасывай свою мыслишку дамам, Сигвич, — простонал один из господ, сидевших за столом. — Пожалей мои глаза.

Олонецкий обронил:

— Ради твоих глаз, Мясоедов, девицы натрут свои бритые лысины сапожным кремом. Брюнетки темным, блондинки светлым…

Мужчины за столом рассмеялись. Потом Сигвич, рассеянно пройдясь взглядом поверх голов сидевших, сказал:

— А вот и наша вдовушка пожаловала. Осторожно, Олонецкий, не шевелись. Я слышал, ястребы сильней когтят добычу, если она дергается. Прикинься ненадолго дохлятиной.

На этот раз мужчины за столом не засмеялись. Лишь заулыбались. Кое-кто уставился на подходившую юную женщину, затянутую в туманно-синее платье — со смятыми волнами драпировок на юбке, с узкой полоской синего кружева, окаймлявшей покатые плечи. Такое же кружево выглядывало из-под неровных шелковых складок, свирепым вихрем обтекавших бедра…

…Веденея, идя к столу, за которым устроились Олонецкий с Сигвичем, мучительно размышляла — что им сказать? Как приблизиться к одному из них, хотя бы разговорив для начала? Потому что на балах все начинается с беседы. Так учила ее матушка.

Она остановилась в паре шагов от стола, притворившись, что разглядывает фигуру под двенадцатигранником, который медленно крутился в воздухе. А через пару мгновений Олонецкий вдруг заявил:

— Сегодня мне придется прорываться к юным девам с боем. Нынешние вдовы так и норовят встать вокруг стеной. Загораживая от меня девиц своими вдовьими телесами…

Маги за столом начали посмеиваться. Кто-то заметил:

— Но к девице Карякиной ты все-таки пробился. И вдовы не помешали.

— Я прополз сквозь вдовий строй ужом, — бросил Олонецкий. — Магу Зеленого Листа привычно смотреть на все снизу.

Еще один остряк лениво поинтересовался:

— И сколько вдовьих юбок над тобой взметнулось, пока ты добирался до Карякиной?

— Не считал, — буркнул волостарь. — Все они с изнанки одинаковы.

Теперь засмеялись даже за соседними столами. Веденея прикрылась веером. Край его дрожал перед глазами, она с ужасом подумала — они издеваются надо мной в открытую. Да еще злословят о какой-то Карякиной. И никто даже бровью не поведет, никто не заступится за дам. Поэтому сюда не разрешают входить девицам? Комната для игр — мужское царство, где господа обсуждают женщин…

Развернуться и уйти? Но как быть с наказом госпожи Любославы? Подобраться, забыв про стыд и прежнюю жизнь. Так же, как следующая послушница подберется к Горги. Георгию.

Сбоку вдруг подступил лакей с подносом. Предложил быстро:

— Шампанского?

Веденея рывком развернулась к нему. Схватила с подноса бокал, встретившись взглядом с лакеем. Он смотрел бесстрастно. Словно не понимал, что дает гостье время обдумать ответ…

А следом шампанское пощекотало ей нос пузырьками. И Веденея вдруг вспомнила, что с ней касание Мары-Лады, которое за все отомстит Олонецкому. Нужно только быть рядом с этими двумя.

И надо, обязательно надо ответить так, как ответила бы матушка.

Веденея сделала еще глоток. Проговорила, не решаясь снова посмотреть на магов — и вместо этого глядя на лакея:

— Говорят, некоторые рвутся к девицам лишь потому, что вдовы могут сравнить их с мужьями. И сравнение будет не в их пользу. Вдовы даже могут дать господам пару советов…

Мысли путались, Веденея храбро допила шампанское. Завершила:

— Как вести себя в приличных домах по вечерам.

— И по ночам, — тут же весело дополнил кто-то за соседним столом. — Но неопытные девицы таких замечаний не делают, верно, Олонецкий?

Маги расхохотались. Этого Веденея вынести уже не смогла. И метнулась к выходу, оставив бокал на подносе в руках лакея.

За ее спиной князь Сигвич швырнул один из своих кубиков к подножию фигуры из двух щупалец. Подбросил в воздух второй кубик, направил его силой — и тот прилип к левому щупальцу. А потом фигура рассыпалась на отдельные кубики, и двенадцатигранник втянул их в себя, спустившись пониже. Этот ход волостарь Олонецкий проиграл…

— Я не вдова, — уронил следом Сигвич. — Но тоже дал тебе хороший совет, Олонецкий. Не дергаться и притвориться мертвым.

— Она слишком откровенно на меня пялилась, — хмуро сказал Олонецкий. Затем добавил: — Пожалуй, я пойду ей навстречу. И послушаю, что она мне посоветует.

Следом он щелкнул пальцами, заставив двенадцатигранник кружиться быстрей.

— Я чувствую себя обиженным, — спокойно объявил Сигвич. — Ведь вдовушка и ко мне подходила. Правда, до советов у нас дело не дошло. Развлечемся, Олонецкий? Мы оба заглянем под вдовьи юбки. А потом послушаем, что скажет вдова. Тот, кому советов достанется больше, проиграл.

— Ставлю на Сигвича, — тут же заметил один из магов. — Он терпелив, а юные вдовы в этом иногда нуждаются. Вода даже камень точит ласково, и камню это нравится…

Другой маг подправил вращение двенадцатигранника тычком силы. Уронил:

— Принимаю. Я ставлю на Олонецкого. Та история с девицей Карякиной мне запомнилась. Зеленый росток пробивает все, в силе живого всегда много страсти. Говорят, Карякина так и не вышла замуж, хотя отец нашел ей жениха. Уехала куда-то в глушь… думаю, эта вдова тоже запомнит зеленую ласку.

— Решено, — быстро заявил Олонецкий, уже поднимаясь. — Дальше играйте без меня, господа. Пойду, взгляну на девичьи макушки. И присмотрюсь к вдовьим юбкам.

Сигвич, продолжая сидеть за столом, пробормотал:

— Идем ступенью, как при атаке магов-песчаников. У тебя два танца. Потом моя очередь.

Олонецкий кивнул.

Веденея, выскочив в бальную залу, пошла вдоль стены. Кое-кто из дам и господ, стоявших тут, поглядывал в ее сторону. И Веденее казалось, что все они шепчутся о ней.

Слухи среди магов расходятся быстро, говорила ее мать.

Веденея на ходу заработала веером, остужая щеки, горевшие от стыда. Подумала убито, пробираясь сквозь толпу — может, именно девица Карякина, о которой упоминал один из магов, попросила отомстить Олонецкому? Где она теперь, что с ней стало?

В кельях храма Мары-Лады жили еще двое послушниц, но ни одна не походила на дворянку. Правда, этих послушниц Веденея видела лишь мельком. Первый день она провела в храме. Полдня готовилась к клятве, плача и вспоминая все, что натворила. Затем, принеся клятву, долго слушала наставления госпожи Любославы. А на следующий день ее уже отправили в столицу. На дрожках до станции, потом по маг-рельсу до Иванграда…

Уголки губ Веденеи от воспоминаний опустились. Она заставила себя улыбнуться, опять вспомнив наставления матушки — и остановилась в углу. Посмотрела из-за плеч дам и господ на пары, кружившиеся в середине зала.

— Приглашаю вас на тур вальса, — как-то отрывисто сказали вдруг рядом.

И Веденея, похолодев от неожиданности, обернулась. С изумлением уставилась на Олонецкого, стоявшего теперь справа.

Волостарь тут же вскинул руку — повернув ее так, чтобы она могла опереться о его запястье.

Подобраться близко, пролетело в уме у Веденеи.

И она, со щелчком закрыв веер, разжала пальцы. Столбик веера упал, качнувшись маятником на петле, обвивавшей запястье — а Веденея уже коснулась дрожащими пальцами полоски манжеты и мужской ладони. Опутанной жилами, с неприятно жесткой кожей…

В следующий миг Олонецкий увлек ее к танцующим. Затем ладонь его выкрутилась из-под пальцев Веденеи. Волостарь ухватил ее за запястье, уверенно дернул к себе, уже разворачиваясь. И придержал правой рукой за талию, не дав налететь на него.

— Я решил присмотреться к дамам, которые могут дать мне пару советов, — заявил Олонецкий.

Следом он шагнул вперед, заставив ее отступить.

— Это не по правилам, — пробормотала Веденея, глядя чуть выше его плеча. И не решаясь взглянуть в лицо Олонецкому. — Вы, конечно, ведете, но так нельзя… и касаться всей ладонью талии дамы не положено, только кончиками пальцев под лопатками…

— Я запомню ваш первый совет, госпожа Ильинская, — бросил Олонецкий, не приглушая голоса.

Но руки с ее талии он не убрал. Пальцы его скользнули от запястья Веденеи к ладони. Придавили. А затем Олонецкий закружил ее по залу, словно не замечая того, как она оступается — и от непривычной скорости, и от смущения.

Руки Олонецкого держали капканом. Ладонь к ладони, жар на талии от его хватки. Сквозь платье, сквозь корсет, сквозь батистовую сорочку…

— Первый танец предназначен для знакомства, — сказал внезапно Олонецкий. Голос его прорывался сквозь звуки вальса шелестом листвы. — Вы ведь не горевали о мужчине, которого потеряли?

Веденее сразу вспомнился Горги. Брови у нее обиженно вскинулись, и Олонецкий слегка улыбнулся.

— Вижу, что нет. Или вы подумали не о муже?

— Вы говорили о знакомстве, — пролепетала Веденея. — Не о допросе.

Олонецкий вдруг пригнул голову, быстро коснулся ее уха…

Губами, панически подумала Веденея. Он прикоснулся губами. Не к руке, а к уху, при всех.

— Вы даже не представляете, что такое допрос мага, — пробормотал Олонецкий ей на ухо. — Поэтому не мелите чепухи, моя бедная дворянская девочка.

Веденея дернулась, как от пощечины, и Олонецкий вскинул голову. Сказал едко:

— Но я рад, что вы не горюете о том, кого вспомнили. И неважно, кто это был, муж или любовник.

Музыка внезапно стихла, последнее слово прозвучало в наступившей тишине слишком громко. Две пары, остановившиеся неподалеку, посмотрели на Веденею насмешливо.

— Второй танец тоже мой, — уверенно объявил Олонецкий. — После этого я позволю вам погулять на свободе, моя прелестная госпожа Ильинская. Кстати, ушко у вас бархатное. Никогда не любил мыла с ароматом сирени, но вам даже эта вонь идет.

В следующий миг он ее отпустил. А от входа неожиданно рявкнули:

— Государь Дмитрий Васильевич и госпожа Кошкинская.

Толпа гостей у стен зала пришла в движение. Веденея, на миг забыв про Олонецкого, посмотрела в сторону дверей.

Стоявшие там дамы торопливо расступались, готовясь приседать перед государем и его невестой. По залу быстро выстраивалась аллея из двух рядов приглашенных…

— Не знал, что он сюда явится, — с явным неудовольствием в голосе проворчал Олонецкий.

Потом он искоса, чуть брезгливо глянул на Веденею. Но предложил любезно:

— Хотите, подойдем поближе? Я вас представлю. Сможете присесть перед венценосцем одной из первых. Пока рот у него не свело от улыбок.

В словах Олонецкого звучала откровенная насмешка, но Веденея этого не заметила. Разом навалилось осознание того, что она пришла сюда под чужим именем, посланная богиней, которой даже нет в списках малых богов. Да еще ради мести.

Веденея молча мотнула головой, растворившись в своем страхе. Затем опомнилась — и проговорила почти ровно:

— Не… нет, благодарю. Расскажите лучше о том, как вы воюете на границе.

Олонецкий помолчал, разглядывая ее. Следом заявил:

— Этот глупенький вопрос я выслушиваю от каждой дамы, которой позволяю с собой разговаривать.

Отвратительный сноб, обессилено подумала Веденея. Когда же сработает прикосновение Мары-Лады? И накажет его примерно, раз и навсегда.

— Но впервые дама предпочла мои рассказы знакомству с государем, — добавил вдруг Олонецкий. — Поэтому я скажу вам то, чего не говорил другим. Для высшего магического круга охрана границ — дело скучное. Первый удар всегда принимают на себя маг-полки. Они же посылают мне весть, и на границе это единственная возможность немного развлечься. Когда что-то происходит, я лечу на вызов, падаю сверху и осматриваюсь. Следом делаю то, что умею. Калечу. Убиваю. Ловлю чужих магов для допросов. Останавливаю песок, камни, оползни и сели. Могу лишить воды целую округу…

— Как? — вырвалось у Веденеи.

Он же маг Зеленого Листа, подумала она изумленно. Он не может лишать того, что дает жизнь.

— Увожу воду в подземные корни, — раздельно сказал Олонецкий. — Если потом на помощь приходит Сигвич, он бывает этим недоволен. У нас с ним соседние участки границы, от Куревского моря, по пустыням, по горам, до реки Ирус. Мы сторожим мягкое подбрюшье Великорецкого государства…

С той стороны, где толпились люди, вдруг донесся крик:

— Вальс. Государь откроет танец. Расступитесь, господа.

Брови Олонецкого — каштановые, широкие — взлетели вверх. Затем он проворчал:

— Похоже, рот у венценосца уже перекосился. Что-то быстро он спекся. Или поститься перед помолвкой, поэтому ослабел… хотите пройтись в танце вслед за государем, госпожа Ильинская?

— Нет, я больше не хочу танцевать, — дрогнувшим голосом пробормотала Веденея.

Но тут же вспомнила, что воспитанная дама не отказывает без причины. И вышколено обронила:

— У меня разболелась голова.

Следом она молча шагнула в сторону, собираясь отойти к стене, и Олонецкий пошел следом. Но уже через пять шагов он схватил ее за руку. Приказал спокойным тоном:

— Постоим здесь. От места, где будут вальсировать, мы уже отошли. Или вы убили мужа, и теперь боитесь показаться на глаза венценосцу?

— Нет, — до неприличия резко бросила Веденея.

Лучше не вдаваться в объяснения, испуганно решила она. Иначе Олонецкий снова за что-нибудь уцепится…

— Приличная вдова в ответ на обвинение пискнула бы — как вы смеете? — Олонецкий ухмыльнулся, чуть выдвинув вперед нижнюю челюсть, и от этого еще больше стал походить на жука. — Похоже, я тоже могу дать вам совет, госпожа Ильинская.

— Да как вы смеете, — уже чеканно сказала Веденея.

И попыталась выдернуть ладонь из его руки.

— Еще один совет — не трепыхайтесь прилюдно, — заявил Олонецкий. — Если разразится скандал, то меня он только украсит, а вам закроет дорогу в дома высшего круга. И вы не сможете найти себе какого-нибудь вдовца, когда иссякнет ваш интерес к таким, как я.

Гости, до этого выстроившиеся в две шеренги, уже расходились, освобождая середину зала. Многие посматривали на Веденею, возле которой стоял Олонецкий. На лицах мужчин мелькали лукавые ухмылки, дамы взирали с высокомерным любопытством.

И Веденея смирилась, застыв неподвижно.

Мне же надо к нему подобраться, напомнила она себе, пытаясь успокоиться.

Загремела музыка, и государь повел в танце хозяйку дома, княгиню Чарецкую. Вслед за ними князь Чарецкий закружил в вальсе государеву невесту, госпожу Кошкинскую. Та была на редкость красива — темные волосы, персиковый румянец на щеках, огромные живые глаза…

— Пора, — вдруг бросил Олонецкий.

А следом, к ужасу Веденеи, он развернулся и вскинул ее правую руку вверх. Ухватил за талию, тут же шагнул, увлекая Веденею за собой.

И они влетели в круг для танцев перед самим государем. Аккорды словно поднажали, зазвучав еще выше. Веденея закусила губу, следя за каждым своим шагом — и боясь оступиться, танцуя на одном паркете с Дмитрием Васильевичем. Венценосцем, самодержцем. Уже не было того страха, был другой…

А потом она с ужасом осознала — что-то не то с сорочкой. Батист собрался на груди, вытягиваясь из-под края корсета. Складки ткани под платьем перетянули ей соски, словно нити. Потерлись о них намотанными прядками, заходив по кругу. Заскользили, одаривая соски властной, болезненной лаской.

От чулок, подцепленных подвязками, тут же стрельнули тонкие струйки. Зазмеились по коже, поднимаясь по ногам. Погладили Веденее бедра под нижним бельем, затрепетали под ягодицами, с дрожью проходясь по ним…

А руки Олонецкого по-прежнему вели Веденею в летящем ритме вальса. И все сливалось — фанфарные переливы аккордов, закручивающийся водоворот юбок вокруг ног, нитяные колечки на сосках, скользившие по ним в такт музыке. До сладкой боли, до испарины в ложбинке меж грудей. Змеистые струйки безостановочно гладили бедра Веденеи под одеждой. Оплетали ягодицы, стискивали их…

На осознание того, что происходит и кто виноват, у Веденеи ушло не меньше десяти шагов — скользящих, летящих, вдоль строя гостей. Вальс гремел, руки Олонецкого казались свитыми из горячих корней.

Потом на нее свалилось понимание. Веденея задохнулась. Выпалила, глядя Олонецкому в лицо:

— Это ваша сила. Вы не смеете… на балах запрещено.

— Разве что в вашем медвежьем углу, — отозвался Олонецкий, склоняя голову над ее плечом. — А здесь, в столице, очень развратные нравы. Учтите это, госпожа Ильинская, когда будете давать мне новые советы.

Змейки между ее ног вжались в кожу. Заскользили там жадно и яростно. Темно-карие глаза Олонецкого оплели зеленые прожилки.

Мне нужно взмолиться, загнанно пролетело в уме у Веденеи. Надо умолять его, чтобы отвел к стене и оставил в покое. Но воля Мары-Лады — подобраться так близко, как может только любовница…

— Сила Зеленого Листа, — отрывисто бросил Олонецкий. — Вам понравилось?

Змейки чуть кольнули кожу между бедер. И снова погладили.

Веденея сбилась на очередном шаге, запрокинув голову. Олонецкий, заботливо придержав за спину, выдохнул ей в ухо:

— Меня зовут Ярмир. И учтите, кричать или сопротивляться глупо. Вы танцуете рядом с государем, скандал покроет позором имя не только Ильинских, но и ваших родителей. Я маг Зеленого Листа, а на вас шелк и хлопок. Все порожденное от стебля, все готовое пустить росток. Захочу, и одежда откроет всем ваше вдовье тельце…

Нет, безмолвно взмолилась Веденея, глядя ему в глаза, где зелени становилось все больше.

— Сейчас назовете свое имя — или мы потанцуем еще немного? — как-то до странности ласково спросил Олонецкий.

На последнем слове одна из змеек упруго дрогнула у нее между ног — и дернула за коротенькую кудряшку. Курчавившуюся в том месте, о котором благовоспитанная девица не должна даже думать, не то что говорить.

Веденея жалко сглотнула. А следом лицо Олонецкого перед ее глазами затуманилось.

Ужас того, что с ней делали — на виду у всех, — придавил сознание.

Надо молчать, подумала Веденея, задыхаясь. Ради Мары-Лады, ради девицы Карякиной, ради мести Горги. А теперь и ради того, чтобы скандал не привел к разоблачению. К тому, что она снова замарает имя Арвиновых…

Одна из змеек скользнула под кудряшки. Глубже.

В следующий миг Веденея мотнулась в руках Олонецкого тряпичной куклой, потеряв сознание. И полетела бы на пол, не подхвати он ее.

Дмитрий Васильевич, вальсировавший с княгиней, остановился в паре шагов от них. Удивленно посмотрел на Олонецкого, спросил громко:

— Что с ней, Яр?

Олонецкий, губы которого кривились в едкой усмешке, вдруг остро глянул на государя. Но тут же улыбнулся — широко, самодовольно. Провозгласил с насмешливой скорбью в голосе:

— Госпожа Ильинская не снесла восторга, танцуя рядом с вами, ваше величество. Позвольте оказать даме помощь.

— Да, Яр, позаботься о ней, — как-то добродушно велел Дмитрий Васильевич.

Музыка к тому времени стихла — музыканты заметили, что государь не танцует. Гости, стоявшие вдоль стен, начали лукаво перешептываться.

Подлетел Чарецкий, танцевавший с госпожой Кошкинской. Дмитрий Васильевич, кивком поблагодарив княгиню за вальс, повел свою невесту в дальний угол. Пара гостей заторопилась туда же, пересекая наискосок пустоту в середине зала…

А Олонецкий, неся Веденею на руках, зашагал к дверям. По пути встретился взглядом с Сигвичем, следившим за ним из толпы, и едва заметно кивнул.

Князь тоже начал пробираться к выходу.

На широкой площадке перед особняком Чарецких теснились выездные кареты.

Олонецкий, сбежав с лестницы, двинул рукой — чтобы голова вдовы, болтавшаяся в воздухе, легла на его плечо. Затем коротко свистнул.

Из скопления карет тут же взмыла темная закрытая повозка, оплетенная зелеными стеблями до самой крыши. И опустилась перед Олонецким.

За спиной волостаря из особняка выскочил Сигвич. Крикнул, уже сбегая по входной лестнице:

— Наш спор еще не закончен, Олонецкий. Я еду с тобой, за каретой пошлю кого-нибудь.

Олонецкий оглянулся. Посмотрел на магов государевой стражи, стоявших у дверей особняка, и только потом скользнул взглядом по Сигвичу. Бросил:

— Не решался тебе это предложить, водный. Боялся, вдруг растечешься лужицей.

Затем Олонецкий нырнул в распахнувшуюся дверцу кареты — повернувшись боком, с ношей на руках. За ним шагнул Сигвич. Дверца сразу захлопнулась, карета взмыла и понеслась над аллеями сада…

Внутри Олонецкий сгрузил бесчувственное тело на узкий диванчик. Тут же грубовато прихватил вдову за локоны под узлом на затылке — и прислонил ее голову к стенке в углу кареты. После этого сел рядом, по-хозяйски забросив руку на колени, укрытые серо-синим шелком.

— Ты заигрался, Олонецкий, — холодно сказал Сигвич, уже сидевший напротив. — Такие развлечения не устраивают напоказ. На виду у государя выделывать такое…

— Вот именно, — перебил его Олонецкий. — Она сама ко мне полезла, потом разозлила своей фальшивой правильностью, и я позволил себе лишнего. На виду у государя, Игорь. В присутствии его невесты. И десятка магов из охраны в толпе. А наш Див после всего этого посмотрел на меня, как заботливый дядюшка. Хотя каждый маг в зале видел зеленые отсветы из-под вдовьей юбки…

Сигвич опустил глаза, разглядывая бальные туфельки госпожи Ильинской. Ноги ее были безвольно разбросаны по полу кареты.

— И он позволил тебе унести вдову из зала, — сказал наконец Сигвич. — Хотя после зеленых отсветов венценосец должен был сообразить, зачем ты ее уволок…

— Он словно ничего не видел, — опять перебил князя Олонецкий. — Но есть еще кое-что, чего ты не знаешь, Игорь. Я не хотел об этом говорить, а теперь придется. Мне, в отличие от тебя, не прислали приглашение на торжества во дворце. Вместо этого от дяди пришло известие, что зеленых попросили держаться в стороне от столицы. Он получил письмо с подписью и печатью нашего венценосного, так что Зеленый Лист теперь официально в опале.

Сигвич вскинул брови.

— Но ты все-таки явился? Я почему-то не удивлен.

— Хотелось позлить Дива, — пробормотал Олонецкий. — Но вот что интересно — он даже глазом не моргнул, когда меня увидел. Как будто не подписывал того письма…

Олонецкий осекся, посмотрел на вдову Ильинскую. Заметил:

— И появилась она. Сначала опала для Зеленого Листа, потом эта вдовушка, затем государь не заметил, как моя магия шарит у нее под юбками.

— Она и на меня вешалась, — сдержано напомнил Сигвич. — Не забывай об этом. А в опалу зеленые маги могли попасть из-за той истории с Карякиной. Ты и там заигрался, Ярмир.

Олонецкий пренебрежительно фыркнул.

— Больше шума, чем дела. Сияние я ей оставил, а девичья честь… тут уж ничего не поделаешь. Она должна была что-то потерять, связавшись со мной. Иначе беспокоиться за свою честь пришлось бы уже мне. Но хватит о Карякиной. Вдову надо допросить…

Веденея выходила из обморока постепенно. Затем слово "допросить" резануло по слуху, и она чуть не открыла глаза. Удержалась только потому, что вспомнила о Маре-Ладе.

Но следом Веденея осознала, что на коленях лежит какая-то тяжесть. Дыхание у нее зачастило, и Олонецкий сразу заявил:

— Уже очнулась? Хватит притворяться, госпожа Ильинская.

Веденея открыла глаза. Вокруг поднимались стенки кареты, оббитые зеленым бархатом. Напротив сидел Сигвич, а Олонецкий держал ее за колени…

— Как вы смеете, — дрожащим голосом сказала Веденея.

И села прямо. Тут же попыталась столкнуть руку Олонецкого со своих колен.

— Сигвич, заткни ее, — велел волостарь, придавив ноги Веденеи еще сильней. — Скоро мой дом, а я не хочу, чтобы она визжала на всю улицу. Побеседуем с ней за закрытыми дверями.

Этот приказ был подсказкой — Веденея осознала, что надо звать на помощь. Сейчас, пока карета летит над улицами города.

Но на мгновенье она все-таки замялась. Кричать ей не позволяли с раннего детства, и теперь Веденея испугалась, что не сможет завопить достаточно громко. Что ей не хватит воздуха, что корсет слишком узок для глубокого вздоха…

А в следующий миг лицо Веденеи обметали частые капли. И стремительно покатились по коже, собираясь на губах влажной пеленой.

Она ощутила сладковатый привкус чистой воды. Во рту вдруг свернулась огромная капля — и придавила ей язык. Затем вспухла, рывком раздвинув Веденее губы. Тут же затвердела, засев во рту округлым комом.

Веденея, вжавшись в угол кареты, замотала головой. Выплюнуть ком не удалось. И выцарапать его она не смогла. Пальцы ее лишь скользнули по твердому боку, выступавшему меж губ. Привкус у кома был все тот же, сладковатый, как у чистой воды…

— Сидите спокойно, госпожа Ильинская, — равнодушно уронил Сигвич, наблюдая за ней с соседнего диванчика. — Иначе я дам вам подышать водой.

— Ничего, скоро наговоритесь, — пообещал Олонецкий, отпустив наконец ее колени. — Может, вы и на допросе дадите мне пару советов?

Веденея, глядя на него обезумевшими глазами, приподнялась над диванчиком. Уперлась плечом в стенку кареты и нащупала дверцу.

Но та не открывалась. Олонецкий с укором качнул головой.

— Кто же оставляет дверь открытой, когда в карете такая прелестная гостья? Сядьте и успокойтесь, госпожа Ильинская. Скоро мы с вами пообщаемся поближе. Разве не об этом вы мечтали, когда кидались ко мне и Сигвичу в бальной зале?

Веденея, слушая его, вжалась в стенку кареты с полусогнутыми ногами — нависая над диванчиком, но не решаясь снова сесть на него. Один из ногтей обломился, пока она цеплялась за обивку, по щекам уже текли слезы. Тяжелый прохладный ком во рту давил на язык, не давая сглотнуть…

Мара-Лада, умоляюще подумала Веденея. Мара-Лада, пусть твое прикосновение сработает прямо сейчас. Прежде, чем они начнут допрашивать.

Сигвич, не сводя с Веденеи глаз, закинул ногу на ногу. Откинулся назад — отвратительный в своей лощеной красоте без изъянов. Заявил:

— Предлагаю попробовать вдовушку до допроса, Ярмир. Если она начнет упираться, то от нее останутся ошметки. А я не люблю пристраиваться к мычащей скотине. Кстати, коньяк сначала предлагают гостю. Только потом наливают себе.

— Я не сторонник светских условностей, — насмешливо ответил Олонецкий.

После его слов карета внезапно пошла вниз. Как только она остановилась, дверца распахнулась — и Олонецкий, не вставая с диванчика, ухватил Веденею за юбку платья. Быстро дернул к себе.

Она полетела вперед, но упасть ей не позволили. Олонецкий поймал Веденею в воздухе, уже поднимаясь. Тут же зажал под мышкой, придавив ей локти, и выбрался наружу.

Из-под руки Олонецкого, дергаясь и обессилено пытаясь пнуть его через юбки, Веденея разглядела дом, куда ее привезли.

Фасад высокого особняка сплошь зарос вьющимися розами. Сквозь стену листвы с темно-алыми бутонами, подсвеченную парой настенных фонарей, проглядывали только черные ниши окон и входного проема.

Двери дома, узловатые, точно сплетенные из голых коричневых лоз, сами распахнулись перед Олонецким.

Прислуга навстречу хозяину не вышла. И волостарь протащил задыхавшуюся Веденею по безлюдному холлу с изящными диванчиками. Следом был коридор, в конце которого Олонецкий толкнул одну из дверей. Вошел и разжал руку.

Веденея тут же осела на пол, покрытый изумрудным ковром. Дышать было трудно из-за слез, ужаса — и кома во рту. Она, глядя на магов снизу вверх, отчаянно зашмыгала носом. Но сразу опомнилась. Отвернулась и заморгала, пытаясь остановить слезы.

— Вот это я называю светской выучкой, — заявил вдруг Олонецкий, стоявший рядом. — Она задыхается, но помнит, что даже плакать надо красиво. Что шмыгать носом при мужчинах неприлично.

Затем волостарь присел перед Веденеей. Стиснул ее подбородок, надавил, заставив посмотреть на него. Велел, не оборачиваясь к князю:

— Освободи вдове рот, Игорь. Итак, госпожа Ильинская. Ваше имя? Имя вашей семьи? Почему вы так рвались ко мне и Сигвичу? Зачем раззадорили меня, но не захотели подходить к государю? А тот почему-то не увидел отсветов магии из-под вашего платья. Хотя сила венценосца по-прежнему сияет над его головой, и в зале полно магов из его охраны. Подозреваю, что именно вы стали причиной частичной слепоты государя. Что вы с ним сделали? Отвечайте, иначе я займусь тем, о чем вы грезили в бальной зале — допросом.

Округлый ком во рту Веденеи вдруг лопнул. Струйки воды брызнули изо рта фонтаном. Она даже сквозь ужас ощутила стыд, и мотнула головой, уходя от руки Олонецкого, которую тоже обдало струйками воды.

Затем Веденея кое-как поднялась на ноги, не удержавшись от всхлипа. Подумала, глядя на встававшего Олонецкого — про Мару-Ладу говорить нельзя. Об этом предупреждала и Луша, и госпожа Любослава. Храм Мары-Лады дал приют, когда ей некуда было идти. Простая благодарность обязывает молчать.

А может, именно прикосновение Мары-Лады не дало государю увидеть отсветы зеленой магии? Но говорить о богине, которой нет в списках малых богов, нельзя. Их всех могут обвинить в чем угодно — в ереси, в колдовстве против государя. Ее, госпожу Любославу, послушниц в храме…

— Ваше имя, — рявкнул Олонецкий.

Следом ухватил Веденею за плечи. Прошелся по ним ладонями, сдвигая платье. Кружево тихо затрещало.

Из-под манжет Олонецкого тут же выбились несколько ростков. Стебли изогнулись, нацелившись острыми стрелками на обнаженную кожу — там, где ее не прикрывала ткань платья.

Я не хочу видеть, что будет дальше, жалко подумала Веденея, глядя на зеленые жала. И неприлично, как-то хрипяще вздохнула. Сил отбиваться не было.

— Я жду, — сказал Олонецкий.

По карим глазам снова расплескалась зелень. Одна из стрелок острой иглой уколола ей плечо.

— Веденея, — выдохнула она. — Но поклянитесь, что никому об этом не скажете.

Одно мгновенье оба мага молчали, как-то странно глядя на нее. Потом князь Сигвич, стоявший позади Олонецкого, заморожено улыбнулся. А волостарь коротко хохотнул. И потянулся к ней, пригибая голову. Прошептал на ухо:

— Мне бы не хотелось, чтобы запах твоего сиреневого мыла смешался с запахом крови. Хотя зелень обычно любит кровь. Говори, кто ты, вдовушка. Все равно я это из тебя вытащу.

— Вы не можете так обращаться с дамами, — дрожащим голосом возразила Веденея. — Даже магам высшего круга не позволено… если это дойдет до государя…

Она осеклась.

— Мы еще в бальной зале выяснили, что ты не желаешь подходить к государю, — бросил Олонецкий, вскидывая голову. — И причину этого я тоже хочу знать.

Вторая стрелка уколола ее там, где над вырезом выступала грудь. Правда, на этот раз боль была не такой сильной.

Веденея, содрогнувшись, скосила глаза. Посмотрела на ладони Олонецкого, так не похожие на дворянские, узловатые, поросшие темными волосками — и на зеленые ростки вокруг них. Такие тонкие и слабые с виду.

— Я не вдова, — запинаясь, проговорила она. — Я опозорила свою семью. Сама отдала свою девичью силу. И меня выгнали из дома.

Надо утаить хоть имя семьи, с отчаяньем подумала Веденея. Придумать любое другое.

— Левинская, — выпалила она. — Меня зовут Веденея Левинская. Но меня выгнали, от меня отказались. Я для своей семьи теперь никто.

В этот миг у нее мелькнула одна догадка. И Веденея торопливо добавила:

— Вы ведь тоже не желаете огласки? Иначе позвали бы магов Сыскного приказа. Или доложили самому…

— Браво, госпожа Левинская, — перебил ее Сигвич. — Решили найти у нас слабое место? Не утруждайтесь, вам это не поможет. Сыскной приказ отсюда далеко, и для начала вы побеседуете с нами.

Олонецкий молча тряхнул Веденею за плечи. Уронил:

— Как ты попала на бал под чужим именем? Зачем пыталась заговорить со мной?

— И со мной, — вставил князь.

Веденея часто задышала, собираясь с духом. Ужас сбивал дыхание, поэтому соврала она неумело и неровно:

— Случайно… я попала на бал случайно. Моя дальняя родственница попросила одну знакомую, и та достала приглашение на бал. Я назвалась вдовой Ильинской, потому что девичьей силы у меня больше нет. Это нужно было как-то объяснить. А к вам я подошла…

Она растерянно искала подходящее объяснение. И нашла.

— Потому что хотела отомстить, — выпалила Веденея. — Тому, кто забрал мою силу. Вы, князь Сигвич, и вы, волостарь Олонецкий, сильные маги. Кто-то из вас мог помочь, если бы я предложила… если бы я согласилась…

Веденея смолкла.

— Чему вас только учат в ваших провинциях, — как-то непонятно бросил Олонецкий. — Так ты явилась, чтобы уговорить одного из нас совершить месть ради ночи с тобой?

Сигвич шевельнулся, скучающе сказал:

— Она лжет. Чтобы отдать силу, надо быть просто глупой. Но надеяться втравить в свою месть мага высшего круга, заплатив ему телом? Для этого надо быть тупой до безумия.

— Глупость и безумие хорошо сочетаются, — обронил Олонецкий. — Кому ты отдала свою силу, Веденея Левинская?

— Горги… — Веденея снова посмотрела на зеленые ростки. Уставилась на них, потому что страх надежно заглушал стыд, проснувшийся от воспоминаний.

Потом она запоздало сообразила, что имя Георгия тоже нельзя называть. И выдавила:

— Горгинскому. Я отдала свою силу Анастасию Горгинскому.

— Не имя, а цветочек какой-то, — заявил Олонецкий. — И зачем ты отдала ему силу, Веденея?

Отвечать не хотелось. Но ростки щекотали кожу.

— Горгинский собирался отправиться в маг-полк, — пробормотала Веденея. — Он сказал, что ему нужна моя сила, чтобы выжить на границе. А потом я узнала о его помолвке с богатой вдовой. Ему нужно было то, что его невеста уже потеряла. Горгинский не собирался на границу, он просто обманул… и все.

Веденея замолчала, по-прежнему глядя на зеленые ростки.

— Пора разрешить наш спор, — уронил Сигвич. — А затем ты допросишь ее по-настоящему. Кто будет первым, Яр?

Ростки внезапно исчезли, Олонецкий разжал руки — и Веденея, которую трясло от страха, кинулась к двери. Хоть и знала, что это бесполезно. От магов не убежать…

Перед дверью мгновенно повисли огромные капли воды. Рванулись ей навстречу, залив платье и отшвырнув назад, к магам.

— Провинциальная дура, — проворчал Олонецкий, поймав Веденею.

Следом он быстро поставил ее на ноги. Из ковра тут же стрельнули узловатые лозы, и оплели Веденее щиколотки.

— Тут? — быстро и нехорошо спросил Сигвич.

— Нет, погоди, — задумчиво сказал Олонецкий. — Напоследок она перестала врать. Это из-за тебя государь не увидел отсветов зеленой магии, Веденея? Говори правду, а то я позволю Сигвичу заглянуть тебе под юбки. И сам подержу, чтобы он не оставил от тебя одно мокрое место. Водных магов нельзя злить долго, их Текущая Вода набирает слишком много силы, кружась у них внутри.

Лозы на щиколотках натянулись, раздвигая ей ноги. И Веденея, оцепенев от ужаса, бросила:

— Я не трогала государя. Клянусь. Проверьте его еще раз…

Она осеклась, осознав, что во второй раз государь может и увидеть сияние из-под дамских юбок. Для нее это станет приговором.

Сигвич с Олонецким переглянулись.

— Странно, что мы не додумались до этого сами, — проговорил Олонецкий. — Вдовушку обратно везти нельзя, она выглядит, как содержанка после ссоры. Придется попробовать с другими. Главное, застать государя. Полетели, Сигвич. Добавим блеска балу Чарецких, пригвоздив его парой скандалов. Князь будет в восторге.

Они почти бегом выскочили из комнаты — и дверь тут же оплели ветви, выросшие из широкого косяка.

Зато петли из лоз на щиколотках Веденеи распались. Побеги втянулись в ковер.

Оставшись одна, она всхлипнула и натянула на плечи надорванное платье. Потом кинулась к окнам.

Но стоило прикоснуться к первому из них, как все рамы с треском обросли решетками из ветвей. Сквозь мутное, толстое стекло туманно проступали буйные заросли сада по ту сторону, подсвеченные фонарями…

И Веденея, отступив от окон, огляделась.

Комната походила на кабинет. Мебели тут было немного — пара кресел, длинный стол с корявым и высоким стулом. Вдоль одной из стен тянулись полки, заставленные старинными фолиантами в темных переплетах. Только на паре полок теснились блестящие, яркие цилиндрики чтец-книг.

Веденея опустилась в одно из кресел. Следом безмолвно взмолилась Маре-Ладе — чтобы ее прикосновение наконец сработало. Иначе все это кончится страшно, мерзко. И больно. Ростками в теле, если Олонецкий решит продолжать допрос…

От этой мысли Веденея окаменела. Потом еще немного поплакала — тихо, тоскливо, вытащив платочек из кармашка под драпировками на юбке.

Часы на стене кабинета тем временем отсчитывали секунды и минуты. Дверь по-прежнему оплетали толстые ветви. Но через час с небольшим они вдруг утянулись в косяки. И вошли Сигвич с Олонецким.

Веденея тут же выпрямила спину до предела, застыв на краешке кресла. Правой рукой вцепилась в подлокотник, левой прикрыла прореху в кружеве, на вырезе платья.

— Липовая вдовушка снова приготовилась хныкать, — с удовольствием, как показалось Веденее, объявил Олонецкий. — Ну что, госпожа Левинская? Тебе повезло. Вторая вдовушка, уже настоящая, чуть не выпрыгнула из панталон, пока я вел ее в мазурке. А государь опять ничего не заметил. Однако то, что устроил Сигвич, его возмутило до глубины души. Князюшку отчитали, велели вдов больше не щупать…

— Выражайтесь прилично, волостарь Олонецкий, — заморожено и оцепенело пробормотала Веденея, не решаясь встать с кресла. Высокая спинка и подлокотники окружали ее с трех сторон, точно защищая от тех, кто был в кабинете.

— Ах, эта фальшивая правильность, — бросил Олонецкий. — Я еще не закончил с твоим допросом, госпожа Левинская. Почему ты отказалась подойти к венценосцу? Говори правду, а то Сигвич уже рвется в бой. Сегодняшний бал и твое вранье его подогрели. Там вода подмывает берега.

Сигвич тем временем молча опустился в соседнее кресло. Прищурившись, уставился на Веденею — верней, на ее декольте. Затем перевел взгляд на юбку. На смятые шелковые складки, пеной укрывавшие бедра.

И Веденея с отчаянием ощутила, как что-то теплое, мокрое скользнуло по левой ноге.

Олонецкий встал рядом, придавив ногой край ее подола. Смотрел, пригнув голову, сверху вниз. И тоже — на грудь, выступавшую из надорванного выреза платья. На ее бедра.

— Я опозорила семью, отдав девичью силу, — еле ворочая языком, произнесла Веденея. — Пришла на бал под чужим именем. И я хотела отомстить Горгинскому… страшно отомстить. Даже убить. А государь мог увидеть мои дурные замыслы. Ведь его сила — Праведное Око…

— Это Око различает лишь козни магов, — перебил ее Сигвич. — Те, что совершаются, или уже свершились. А мечты провинциальных дурочек ему недоступны. Если ты из семьи магов, пусть и низшего круга, ты должна это знать. Опять врешь, Веденея Как-тебя-там? Может, ты и про Горгинского соврала?

Олонецкий вдруг нетерпеливо содрал с себя фрак. Отшвырнул его в сторону, и кипенно-белые манжеты сорочки тут же обросли зелеными ростками.

Он продолжит допрос, подумала Веденея, уже задыхаясь.

— Почему ты не захотела быть представленной государю? — размеренно спросил Олонецкий.

— Это не то, чего я желала, — сипло прошептала Веденея, глядя на его руки. Верней, на манжеты, украшенные бахромой мягко изгибавшихся ростков. — Я пришла на бал не только ради мести. Я собиралась… хотела поговорить с вами.

— О чем? — уронил Олонецкий.

Подобраться так близко, как подбирается любовница, пронеслось в уме у Веденеи.

Она согласилась на это, когда давала клятву Маре-Ладе. Хоть и не знала, как мерзко это будет. Там, в храме, все казалось иначе. Каждая дама спит с мужчиной после свадьбы, ни одна от этого не умерла. Все равно ее главное достоинство уже отдано. Силы больше нет. И она согласилась.

— О вас, — выдавила Веденея. — Я хотела поговорить о вас. Расспросить…

Олонецкий вдруг пригнулся и выдохнул ей в лицо:

— Я тоже пытаюсь расспросить. Но мое терпение уже на исходе. Как зовут знакомую, которая прислала тебе приглашение на бал Чарецких?

Он оперся одной рукой о левый подлокотник. Второй придавил ладонь Веденеи, вцепившуюся в подлокотник справа. И ростки жадно, щекочуще расчертили ей запястье. Были твердыми, как стальные булавки — хоть и не оставили царапин.

Я должна его чем-то отвлечь, подумала Веденея, сжавшись в кресле. Чтобы не выдать госпожу Перепелову, которой тоже могут устроить допрос. А от нее добраться до храма Мары-Лады.

— Я не знаю, как ее зовут, — сбивчиво соврала Веденея. — Я получила приглашение без имени. В конверте без подписи.

Олонецкий пренебрежительно бросил:

— И твоя родственница не сказала имени знакомой, которая запросто рассылает приглашения на княжеские балы? Чтобы ты знала, у кого попросить следующее приглашенье?

Ростки над ее запястьями легко крутнулись, высверлив остриями точки на коже. Не больно, но страшно.

— Я не спрашивала, — прошептала Веденея. — Я думала о другом. О вас. Я хотела заняться с вами развратом.

— Чем-чем? — насмешливо спросил Олонецкий, нависая над ней.

Веденея еще сильней вцепилась в подлокотник. Заставила себя сказать:

— Я хотела посмотреть, так ли хорош волостарь Олонецкий, как об этом шептались.

— Где шептались? — поинтересовался Олонецкий.

— На балах нашего дворянского собрания, — выдавила Веденея. — Я слышала там пересуды. Сплетни. Говорят, вы, волостарь Олонецкий, совершили с одной девицей нечто ужасное.

Она замолчала, не зная, что сказать дальше.

— Настолько ужасное, что ты решила это попробовать? — брезгливо обронил Олонецкий.

Но почему-то не стал обвинять ее во лжи. По щиколотке прошлась лоза — и мокрое тепло, скользившее вокруг голени Веденеи, сразу исчезло.

Господи, что я говорю, потрясенно подумала Веденея.

— Тут все ясно, Яр, — заявил вдруг Сигвич.

Голос его прозвучал низко, недовольно.

— Когда ты танцевал со второй вдовушкой, государь опять не заметил зеленых отсветов. Значит, причина не в этой провинциалке. А к нам она приставала, чтобы прославиться. Завтра имя госпожи Ильинской будет у всех на слуху. И ей поступят щедрые предложения. Госпожу выгнали из дома, поэтому она собралась в содержанки. Думаю, мы должны помочь даме. Но я настаиваю на своем праве гостя. После меня ты ее получишь чистенькой, как из ванны.

Веденея похолодела. Произнесла, запинаясь:

— Нет, я не хочу…

Ростки пощекотали запястье, Олонецкий смотрел ей в лицо — из-под широких бровей, внимательно. Губы у него кривились в брезгливой усмешке, зеленые прожилки в карих глазах стремительно набухали.

— Я передумала, — бросила Веденея срывающимся голосом, переводя взгляд с Олонецкого на Сигвича. — Отпустите меня, прошу вас. Я никому ничего не скажу.

Оба мага засмеялись. Олонецкий неожиданно разогнулся, отпустив ее руку, и кресло резко качнулось назад. Запрокинулось, балансируя на задних ножках.

Колени Веденеи взлетели вверх, она завалилась на спинку кресла. Но тут же подскочила, подобрав под себя ноги — и встала на кресле во весь рост.

Вокруг уже поднимались побеги. Тянулись от ковра, покачиваясь в воздухе коричневато-зелеными змеями. Поджидая ее.

А Сигвич, сидевший напротив, поднялся.

Я не хочу этого, в ужасе подумала Веденея. Чтобы сказала матушка? Она бы призвала к благоразумию…

— Разве могут маги высшего круга думать сейчас о развлечениях? — пискляво объявила Веденея, раскинув руки, чтобы устоять на шатком кресле. — Государь в опасности. Он перестал видеть зеленую магию. Его сила, Праведное Око, теперь ослепла на зеленую сторону. Может, уже завтра Дмитрий Васильевич не увидит, как кто-то из магов Зеленого…

Она испуганно осеклась, осознав, что почти открыто обвинила магов Зеленого Листа в измене. И все это — перед одним из зеленых магов.

Зато Сигвич отвел от нее взгляд. Посмотрел на Олонецкого, протянул:

— Каждый раз, когда она открывает свой ротик и говорит очередную глупость, я смеюсь про себя. Но потом в уме что-то щелкает. Ты говорил про опалу, Яр. Может, это подстроил один из твоих родственников? Поэтому государь перестал видеть отсветы зеленой магии? Отсюда и ваша опала, и отсутствие приглашений, которые получили все маги высшего круга?

— Это невозможно, — сердито сказал Олонецкий.

Ростки на его манжетах яростно колыхнулись.

— Сделай такое один из моих родственников, его ждала бы смерть. А казнь утаить невозможно, Игорь. Я бы это знал.

— Ты прав, — согласился князь. — До меня тоже дошли бы слухи. Что ж, хватит догадок. Я устал спрашивать, я возьму сам. Потом отправлюсь спать, и она до утра останется с тобой…

— Если с государем что-то сделали, то это случилось недавно, — в панике взвизгнула Веденея, пятясь по спинке кресла, поднимавшейся сзади покатой горкой.

Надо задержать их разговорами, пролетело у нее в уме. Может, прикосновение Мары-Лады все-таки сработает? Или случится что-то еще, и магам станет не до нее?

— Вспомните, когда в последний раз вы приезжали в столицу, волостарь Олонецкий, — задыхаясь, потребовала Веденея. — Что тогда случилось? Может, с этого все началось?

— Тогда случились похороны старой государыни, — буркнул Олонецкий. — Было это четыре месяца назад. И тогда я совратил девицу Карякину, о чем теперь знают даже в твоей глухомани, госпожа Левинская. Да еще Дива сумели подманить девичьим сиянием…

Они с Сигвичем внезапно переглянулись. Веденея пролепетала:

— Див, это кто?

— Дмитрий Васильевич, — вполголоса бросил Олонецкий. — Наш венценосец.

— Госпожа Кошкинская, — произнес неожиданно Сигвич. — Ее семья не из высшего круга. Однако отец, дольничий Кошкинский, служил в охране старой государыни. Та хотела женить Дива, а он все тянул со свадьбой. Но после смерти матери начал ухаживать за Кошкинской. И недавно объявил о помолвке. А теперь он ослеп на зеленую сторону, как выразилась наша будущая содержанка. Интересно…

— Выходит, если я замыслю что-то против Дива, он ничего не увидит, — перебил его Олонецкий. — Его Праведное Око окривело. Но маги его охраны этого не знают. Иначе меня не пустили бы в зал, где Див развлекал свою Кошкинскую. Я бы сказал, что кто-то хочет подставить магов Зеленого Листа, однако нам велели не соваться в столицу. При этом венценосец взирал на меня спокойно. Обмануть его Праведное Око, подсунув не ту бумажку, невозможно. Или он подмахнул то послание в сердцах, разгневавшись на кого-то из зеленых, а теперь сожалеет и делает вид, что ничего не случилось?

В уме у Веденеи мелькнуло — так магам Зеленого Листа велели не приезжать в Иванград? Вот почему Сигвич упомянул об опале? И Олонецкого тут быть не должно?

Она судорожно вздохнула и выпустила складки юбки, которые подхватила, пятясь по спинке кресла. Затем нервно сцепила руки перед животом — неосознанно согнув локти так, как ее учили.

— Поосторожней с изящными позами, госпожа Левинская, — уронил вдруг Сигвич, глянув в ее сторону. — Иначе мне надоест думать, и я одарю вас водной лаской. Лучше дайте нам совет. Вы же хвастались, что способны давать советы, в отличие от девиц с сиянием? В какую сторону нам копать?

Под взглядом голубых глаз князя Веденея поежилась. Но молчать было нельзя — и она осторожно произнесла:

— Не думаю, что госпожа Кошкинская в чем-то замешана. Она такая красивая…

Что угодно, пронзила ее горькая мысль. Надо болтать что угодно, тянуть время. Матушка говорила, что мужчин утомляет женская болтовня. Надо утомить этих двоих так, чтобы они сами захотели от нее сбежать. Или уснули.

— Все мы надеемся, что госпожа Кошкинская, став государыней, подарит нашему государю наследников, — торопливо сказала Веденея, вспоминая разговоры, слышанные на балах. — У матушки государевой невесты пять дочерей. И один сын. Это хороший знак. Будущая государыня будет…

Веденея запнулась. Слово "плодовита" показалось ей сейчас слишком грубым для невесты самодержца. На балах такое говорили только маги. Дамы себе этого не позволяли.

— Наследники, — тихо сказал Олонецкий. — Див еще не женат, и детей у него нет. Князья Новицкие, боковая ветвь его дома, живут в провинции. В столицу они почти не приезжают, их от этого отучил еще старый государь. Да и Див их не любит. Новицкие сидят в провинции, других наследников нет…

Сигвич нахмурился. Резко уронил:

— На сегодня хватит. У нас одни догадки, а нам нужны сведения. Завтра я поспрашиваю водных магов, живущих в столице. Может, что-то узнаю. Тебе, Яр, я советую запереться дома и никого не принимать. Я распущу слух, что ты увлекся вдовой Ильинской, и твое уединение воспримут с пониманием. А теперь убери отсюда свою поросль. Или я смою и тебя, и этот ковер. Я устал ждать.

Олонецкий не шевельнулся — как и побеги, поднимавшиеся с ковра.

А похолодевшая Веденея осознала, что ее время истекло. Она прыгнула, от ужаса забыв подхватить юбку. Шатко приземлилась на край ковра у самых окон, где не было побегов, метнулась к полкам в углу…

И уже там, чуть не налетев на неровные выступы полок, сбивчиво объявила:

— Я не хочу. Я сказала, что не хочу.

Рука ее нащупала один из столбиков чтец-книг.

— А еще ты сказала, что хотела заняться развратом, — быстро напомнил Сигвич. — И сама подошла к нам, нарушив все приличия. Маги не котята, чтобы с ними играть, барышня Левинская. Или в вашей дыре дворянских дочек этому уже не учат?

Платье, лицо и руки Веденеи вдруг усеяли капли прохладной воды.

Капли тут же скользнули, набухая и растекаясь по коже. Столбик книги рыбкой вырвался из руки — и Веденея, пытаясь стряхнуть с себя пелену из воды, кинулась вдоль полок. К двери, мимо стола.

Но от края ковра внезапно стрельнули побеги. Дотянулись до нее, оплели. И мгновенно впитали воду, спутав Веденее ноги. Она полетела на пол…

Побеги, набухшие от воды, неспешно опустили ее вниз. Уже лежа, Веденея услышала:

— Не торопись, Сигвич.

Волостарь Олонецкий подошел к Веденее. Встал рядом, разглядывая ее сверху, точно букашку.

— Так поздно ночью я принимаю советы только от дам, — с насмешкой заметил Сигвич, тоже подходя к Веденее.

— Это не совет, — обронил Олонецкий. — Это решение. Она проведет эту ночь с одним из нас. Пусть сначала привыкнет к одному колу, прежде чем научиться скакать на двух.

Обнаженная непристойность его слов резанула по сознанию Веденеи хлыстом. Она сипло выдавила:

— Нет, я не…

Один из ростков тут же заткнул ей рот.

— Ты меня пугаешь, Яр, — ровно заявил Сигвич. — Сегодня жалеешь эту авантюристку, а завтра начнешь жалеть тех, кто лезет с той стороны границы?

Олонецкий, не шевельнувшись, бросил:

— Один сегодня, другой завтра.

— И кому же она достанется сегодня? — спросил Сигвич. Слова его падали мерно, как капли. — Кстати, ты можешь отказаться. Тогда у нее точно будет один мужчина этой ночью.

— Не дождешься, — ответил Олонецкий. Сухо, точно дубовая колода треснула. — У Чарецких она сначала подошла ко мне. И я первым решил пойти ей навстречу. Она останется со мной, а ты попытаешь с ней счастья завтра. Когда закончишь с расспросами.

— Это несправедливо, — возразил Сигвич.

— Нет, справедливо. — Олонецкий уверенно улыбнулся. — Я в опале, а после истории с окривевшим государевым оком мне нельзя бегать по балам. Ты сам об этом сказал. Я теперь буду отрезан от цветника столичных дам… это больно и трудно, Игорь. И госпожа Левинская станет моим маленьким утешением. А ты можешь вернуться к Чарецким. Помнишь вдовушку, с которой я танцевал мазурку? Она сказала, что уедет с бала одной из последних. До завтра. Не забывай нас, опальных.

Дверь кабинета вдруг распахнулась — настежь, широко. Князь Сигвич помедлил, разглядывая Веденею, дергавшуюся в оплетке из побегов. Холодно сказал:

— Не загоняй ее. Ты иногда перебарщиваешь.

Затем князь вышел, и дверь за ним захлопнулась.

Побеги тут же втянулись в ковер. Веденея рывком приподнялась и кинулась к полкам. Схватила с них еще один столбик чтец-книги…

— Ты мне не нравишься, — неожиданно заявил Олонецкий.

Он так и не сдвинулся с места. Лицо его было неподвижным, равнодушным.

— Ты с самого начала мне не понравилась. Помнишь, как я отвернулся от тебя при первой встрече?

— Тогда зачем… — сипло пробормотала Веденея. — Тогда отпустите меня.

— Не могу, — с неудовольствием ответил Олонецкий. — Сигвич мне этого не простит. И пока история с окривевшим государем не прояснится, ты будешь сидеть под замком. Здесь, в моем доме, чтобы не проболталась кому-нибудь о том, что услышала. Не бойся, будущей содержанке заточение лишь добавит привлекательности. Прославишься, как вдова, которая так ублажила Олонецкого, что он запер ее в своем родовом особняке. Но я тебя не хочу, и спать ты будешь в одиночестве. Пойдем, отведу в комнату для гостей.

Веденея порывисто вздохнула, боясь поверить в то, что услышала. Мысль о том, что завтра явится Сигвич, сверлила сознание — но она вдруг подумала, что до завтра еще нужно дожить. И осторожно поставила цилиндрик книги обратно на полку. Спросила неровно:

— Слуг у вас нет? Они могли бы меня проводить…

— По ночам мои слуги спят, — отрезал Олонецкий, уже шагнув к выходу.

Но у самой двери он обернулся. Уронил:

— Не пойдешь сама, понесу.

И Веденея метнулась следом, вздрагивая от страха, отпускавшего ее слишком медленно. Платье, по которому Сигвич от души прошелся водой, липло к плечам и ногам ледяной тряпкой.

Волостарь вернулся в холл с диванчиками, потом зашагал по коридору, который вел в другое крыло особняка. Дошел до двери в конце коридора, распахнул ее и кивнул Веденее, приказывая войти. Предупредил:

— Убежать ты не сможешь, сторожевой вьюн на окнах тебя не выпустит. Эта дверь тоже будет заперта. Внутри есть ванна и вино, чтобы согреться. Завтрак принесут утром.

— Благодарю вас, вы очень любезны, — неуверенно отозвалась Веденея. И на всякий случай добавила: — Спокойной ночи, волостарь Олонецкий.

Потом она скользнула внутрь.

— После всего, что я с тобой сделал — спокойной ночи, волостарь? — с ядовитой насмешкой бросил сзади Олонецкий. — Ты в свои манеры затянута, как в корсет. Ничего, житье в содержанках это живо исправит. Обязательно отыщу тебя через годик-другой, госпожа Левинская. И посмотрю, что осталось от твоей благопристойности.

Веденея обернулась к нему, стягивая на плечах надорванное платье. Пробормотала:

— Мне льстит, что вы так беспокоитесь о моей судьбе, волостарь Олонецкий. Но не утомляйте себя излишними хлопотами, прошу вас.

Тот ухмыльнулся, разглядывая ее. Затем закрыл дверь. По створке мгновенно поползли ветви.

Комната для гостей, в которой ее заперли, оказалась покоями.

Веденея прошлась по просторной гостиной, ежась от холода. Переступила порог спальни, отделанной в терракотовых и темно-зеленых тонах. В стене напротив входа темнела еще одна дверь. Веденея подошла к ней, открыла…

И замерла.

Лился с потолка свет одной-единственной маг-лампы. В полу, выложенном глиняной плиткой, темнел неровный провал, занимавший добрую половину небольшой комнаты.

Там, в провале, курился над водой парок. Стенки закрывала зелень. Листья, узкие, вытянутые, сонно свисали вниз. Концы их тонули в воде. Кое-где торчали нераспустившиеся бутоны, остроконечные и желтоватые.

А рядом с провалом стояла этажерка со свернутыми полотенцами. И высокая мыльница — статуэтка обнаженной девы с блюдечком на плечах, придавленным куском цветочного мыла.

Неужели тут купаются, потрясенно подумала Веденея. Не зря матушка говорила, что дома магов высшего круга — другие. Но вода горячая, иначе не было бы пара…

Она поспешно отступила в спальню. Стянула мокрое, холодное платье, кое-как расшнуровала влажный корсет. И, вернувшись к провалу, сняла нижнее белье. Неумело сложила его горкой на краю, обросшем листьями.

Потом Веденея присела, по привычке сдвинув колени. Осторожно попробовала воду ногой. Тепло согрело ступню, и Веденея, уже ни о чем не думая, прыгнула вниз.

Вода плеснула горячей волной, принимая ее. Еще сильнее пахнуло запахом, идущим от бутонов — незнакомым, горьким и сладким одновременно. Листья заколыхались в воде…

Веденея замерла у самой стенки, коснувшись пятками каменного дна. Подумала робко — может, прикосновение Мары-Лады уже сработало? Не зря Олонецкий не захотел ее бесчестить. А князь Сигвич, возможно, завтра даже не вспомнит о ней?

Мысли текли все спокойнее. Листья колыхались в горячей воде, поглаживая Веденее плечи, спину и бедра.

Но затем ее кольнуло воспоминание о побегах на ковре, и Веденея торопливо потянулась к стенке.

За частыми листьями отвесно вставал гладкий камень. На ровном дне, проступавшем сквозь толщу воды, поросли вообще не было — и это успокаивало. А длинные листья и бутоны на стенках явно выросли не сегодня.

Веденея измученно выдохнула. И снова замерла, глядя на желтоватые бутоны напротив.

Вода, потревоженная ее движением, все еще ходила от одной стенки к другой. Мелкие волны щекотали шею под подбородком, листья гладили кожу. Глаза начали закрываться. Дрема надвигалась, заглатывая сознание…

И Веденея в нее соскользнула.

В этой дреме листья вдруг поплыли по всему провалу, подрагивая — и подгоняя мелкие волны. Затем несколько листьев облепили Веденее грудь. Прошлись шершавой стороной по соскам. Снова и снова, натирая их до сладкой боли. Следом листья стянули груди, как ремни. Колыхнулись и снова стиснули. Ласка длилась, плавя тело темным, сочным, тяжелым удовольствием…

А потом Веденее захотелось чего-то большего. Чего-то другого.

И листья узкими петлями обхватили ей ноги. Развели их в стороны. Шелковой полосой прошелся меж бедрами один-единственный лист. Мелко, судорожно затрепетал у нее между ног, закружился, раздвигая…

Следом было прикосновение. Узкий конец листа скользнул в ее тело — в то место, говорить о котором Веденее не позволялось. В следующий миг лист чуть набух и содрогнулся. Снова дрогнул, как будто по ленте пустили волну. Втиснулся в ее тело сильней…

Это было отвратительно и сладко. Но сил, чтобы проснуться, у Веденеи не было. Хотя стыд ее жалил и там, в дремотном забытьи. Только наслаждение, вязко бившееся в теле, держало этот стыд в железной узде. Манило обещанием еще большего удовольствия…

Веденея вытянулась в воде, отдаваясь на волю ласкавших ее листьев. Задышала коротко и часто.

Намокшие локоны поплыли по мелким волнам. Шпильки неспешно, одна за другой, пошли ко дну.

Сзади из воды вдруг всплыла широкая, неровная плита. Подперла ей плечи, и Веденея, глубоко вздохнув, опустила на эту плиту затылок. Вода теперь плескалась у скул и висков.

А потом, разрушая все, прозвучало одно-единственное слово:

— Веденея.

И она пристыжено сжалась, как человек, застигнутый за дурным делом.

В следующий миг Веденея открыла глаза и рванулась в сторону. Остановилась у стенки напротив, глубоко погрузившись в воду. Волны мелко заплескались о подбородок, она уставилась на волостаря Олонецкого — появившегося здесь неизвестно откуда…

Он стоял, не шевелясь. Для него провал был не так глубок, из воды выступали широкие плечи, обложенные пластами мышц. Темно-рыжая поросль крыльями расходилась по груди от ключиц.

— Не надо так пугаться, — спокойно сказал Олонецкий, встретившись с ней взглядом. — Это мой дом. Здесь тебя будет ласкать все — простыни на постели, стул, на который ты сядешь, ковер под ногой. И ты все равно сдашься, Веденея. Хотя бы для того, чтобы это остановить. Ты уже сдалась пару мгновений назад, когда тебя ласкали листья. Иди ко мне, и я подумаю, что могу для тебя сделать.

Веденея молчала, с ужасом осознавая две главных истины. Во-первых, Мара-Лада еще не дотянулась до Олонецкого. Во-вторых, чтобы выбраться из провала, нужно ухватиться за край — и закинуть вверх ногу. На глазах у Олонецкого, подставляя его взгляду…

Она ушла в воду еще глубже. Спросила, ощутив, как обжигает щеки прилившая кровь:

— Как вы сюда попали?

Олонецкий как-то криво усмехнулся. Повторил:

— Это мой дом…

Надо было проверить все стенки, прикрытые листьями, пролетело в уме у Веденеи. Олонецкий словно вынырнул из-под воды. Может, тут есть ход из купальни по соседству?

Следом она пристыжено осознала, что ее дрема вовсе не была дремой.

Но наваждением-то она точно была, с ужасом решила Веденея. И выпалила:

— Вы сказали, что я вам не нравлюсь. Обещали, что я буду спать в одиночестве.

— Я соврал, — быстро ответил Олонецкий. — Тебе нужно было время, чтобы успокоиться, и я его дал. Но мне понравилось твое тело. И глаза твои понравились, у них цвет коньяка. Скажи, к чему все эти трепыхания? Женщина, которая подошла ко мне, чтобы выбиться в дорогие содержанки, не может страдать из-за таких мелочей. Или я напрасно закончил допрос, послушав Сигвича? И за твоим появлением на балу стоит что-то еще?

Он снова об этом заговорил, испуганно подумала Веденея.

— Вы меня пытали, — бросила она. — А теперь надеетесь…

Олонецкий вскинул широкие брови. Перебил:

— Я тебя лишь припугнул. Хотя подозревал в неизвестном колдовстве. Было всего два укола. После первого даже кровь не выступила. Второй раз я кольнул еще легче. Там не было боли, уж я-то знаю. А потом я тебя только гладил.

В голосе его начало похрипывать нетерпение.

— Хватит дрожать, Ведения. Собралась в содержанки, так иди. Или это из-за твоей девственности? Боишься неизведанного? Но я уже прошелся внутри тебя листом. И ты от боли не кричала.

Веденея мгновенно вспомнила, как лист ласкал ее между ног, проникая в тело. Неужели Олонецкий все ощущал? И сила его не только направляла листья…

Она вжала голову в плечи. Стыд отозвался жгучим нытьем в груди.

— Я покажу тебе, как это прекрасно, Веденея, — почти угрожающе пообещал Олонецкий. — После меня тебе понравится этим заниматься. Для содержанки это важно. И ты получишь подарок. Что хочешь — колье, диадему, новый гардероб?

— Как вы смеете… — прошептала Веденея.

Олонецкий вскинул брови. Глянул затуманено, но отрезал сухо:

— Для той, что собиралась заняться со мной развратом, это неподходящие слова. Лучше скажи, что ты хочешь. Если уж собралась в содержанки, то научись назначать цену. И получать ее.

Веденея стиснула зубы, не зная, что ответить.

— Ты сама это начала, подойдя ко мне на балу, — напомнил Олонецкий.

Он стоял в воде, по-прежнему не шевелясь. Из-под коротких каштановых ресниц мерцала зелень. Поблескивала испарина на широкой переносице и высоких скулах, под которыми буграми проступали желваки.

— Меня научили заканчивать все дела. Даже те, что начали другие…

Листья, свисавшие со стенки, вдруг погладили ее по спине. Веденея, дернувшись в сторону, сдавленно выкрикнула:

— Не смейте.

Шелковистые ленты перестали скользить по коже. И Веденея, вскинув голову, сказала надламывающимся голосом:

— Будь у меня сейчас сила, я бы прокляла вас. Не Горги… не Горгинского. Он, в отличие от вас, взял то, что ему отдали по доброй воле.

— Ах да, Горгинский, — хрипло бросил Олонецкий. Лицо его потемнело от прилива крови. Словно волостарь был в ярости, и с трудом сдерживался. — Это тот, который высосал твою силу, но побрезговал твоей девственностью?

Слова ударили больней, чем пощечина.

Веденея зажмурилась. Жалко вспомнила то, что сказал Горги, прежде чем забрать ее силу — я обожаю тебя, и мечтаю сжать в объятьях. Но ты должна сберечь свою чистоту до свадьбы. Я не оскорблю тебя непристойным предложением…

Он и тут соврал, раздавлено подумала Веденея. Не захотел — побрезговал, как заявил Олонецкий. Или решил сохранить верность своей невесте? Наверно, госпожа Сталейкина прекрасна, как царевна из сказки.

Впрочем, матушка не раз говорила, что ее старшая дочь миленькая, но не красавица. Госпоже Сталейкиной достаточно быть очень хорошенькой, и она уже выиграла…

— Вы сильно меня хотите, волостарь Олонецкий? — спросила вдруг Веденея, не открывая глаз.

Голос ее позвякивал близкими слезами. Рядом плеснула вода.

— Сейчас я многое за это отдам, — сипло прошептал Олонецкий. — Хочешь, не подпущу к тебе Сигвича? Хочешь хорошую сумму на свой счет, приглашения на балы в течение года? Проси… раз уж не хочешь побрякушек.

Он не коснулся ее, и Веденея была ему за это благодарна. Согласилась тихо:

— Сигвича…

Мара-Лада, тут же пролетело у нее в уме. Мара-Лада должна отомстить Олонецкому. Должна.

Они это заслужили, с обидой подумала Веденея следом. Все они заслужили. Но Грем-Зумковскому отомстит следующая послушница. А сама она рассчитается с Олонецким за девицу Карякину. Хорошо бы и Сигвичу досталось.

Олонецкий тяжело дышал рядом. Веденея, не открывая глаз, уронила:

— Я…

Слово "хочу" сковало ей губы. Веденея, зажмурившись еще крепче, тяжело проговорила:

— Я хочу жить в вашем доме, пока вы будете в столице. Я не желаю… не хочу, чтобы князь Сигвич ко мне прикасался.

Однако Мара-Лада должна дотянуться и до него, пролетело у Веденеи в уме.

— Но я буду рада выпить с ним чаю, — запинаясь, объявила она. — В вашем присутствии, конечно. Или отобедать. Знакомство с князем Сигвичем — это большая честь…

— А ты не дурочка, — насмешливо проговорил Олонецкий. — Только притворялась такой. Я принимаю твои условия, госпожа Левинская.

Получилось, опустошенно подумала Веденея. Следом открыла глаза.

Олонецкий стоял в шаге от нее. Лицо волостаря по-прежнему заливал румянец, каштановые пряди прилипли ко лбу мокрыми сосульками. Меж ними поблескивали капли. Вода на каждом выдохе ворошила темно-рыжие волоски на широкой груди…

— Возьмите меня, волостарь Олонецкий, — пробормотала Веденея.

И сама ощутила, насколько фальшиво, церемонно это прозвучало. Зато отрезало ей путь назад.

— Будто чашечку чая предложила. — Олонецкий чуть поморщился. — Что ж… сначала вытащу тебя из воды. Хочу посмотреть на то, что столько времени ласкал стеблем и листом.

— Нет, — уронила Веденея. — Я вылезу сама. Только отвернитесь…

Олонецкий усмехнулся, и она ощутила его прикосновение. Крупные пальцы скользнули под водой по животу, очертили ее груди — легко, по кругу, точно оценивая их размер.

Она дернулась, но листья сзади кольнули, не дав отступить.

— Пора перейти на ты, — уронил Олонецкий. — И да, я понимаю, что девичья память коротка. Но может, ты все-таки запомнишь мое имя? Ярмир, Веденея.

Он вдруг ушел под воду. Ухватил ее под коленками, и Веденея взмыла вверх. Покачнулась в воздухе, нелепо взмахнула руками, разбросав над провалом два веера из брызг…

А в следующее мгновенье Олонецкий уже усадил Веденею на край провала. Проговорил севшим голосом, по-прежнему стоя в воде:

— Я постелю тебе зеленые простыни…

Тяжелые ладони легли на ее колени. Она судорожно их сжала, одной рукой прикрыв грудь, другой низ живота.

Но Олонецкий этого словно не заметил — и легко раздвинул ей ноги. Веденея скорчилась под его взглядом.

За ее спиной глиняные плитки пола поросли зеленью. Ростки выпустили бархатные листья. Попарно, трепетно и быстро.

— Ты как деревце, — пробормотал Олонецкий, глядя на Веденею. — Покатые плечи, гибкое тело… и глаза огромные. Груди как белые булочки. Теплые, не примятые…

Он как-то замедленно пригнул голову — и коснулся губами ее левого колена. Веденея ощутила горячее тепло, которое сразу приправила нежная боль. Точно там, под его губами, на волю рвался из-под кожи росток.

Потом Олонецкий поднял голову. Обеими руками ухватился за край провала и придавил ей ноги грудью. На каштановых ресницах алмазной россыпью блеснули капли воды.

— Страшно? — тихо спросил он.

Веденея с дрожью кивнула.

— Не нужно бояться…

Его рука, облитая легким загаром, прошлась по ее бедру. Узловатые пальцы скользнули под ладонь Веденеи, прикрывавшую низ живота.

Она дернулась, но Олонецкий навалился всем телом, притиснув ее ступни к стенке провала. И не дал отодвинуться.

— Там лишь лепестки, — неровно выдыхая, сказал Олонецкий. — Я все равно до них доберусь, Веда. Но если тебе так спокойнее, руку можешь не убирать.

Однако пальцы его тут же оттолкнули ладонь Веденеи. И по-хозяйски раздвинули складки плоти между ее ног. Потом Олонецкий пригнулся. Кожу на бедре Веденеи согрел тянущий поцелуй — а его пальцы заскользили у нее под кудряшками. Один из них надавил, проникая чуть глубже.

Веденея оцепенела, прижав рукой груди. До ноющей боли, до…

— Придется не спешить, — пробормотал Олонецкий.

Следом он полупьяно посмотрел ей в глаза.

— Тебе не холодно? Ты сегодня замерзла.

Она помотала головой, не решаясь что-то сказать. Мокрые пряди заметались по плечам.

Следующий поцелуй Олонецкого согрел бедро Веденеи чуть выше. Палец, вдавившийся в ее тело, выскользнул. И Ярмир погладил мягкие складки у нее между ног. Заиграл с узелком плоти, который вдруг отыскался там. О котором она даже не знала…

Из зеленой поросли, укрывавшей пол, гурьбой полезли стебли. Мгновенно оплели Веденее бедра. А потом Ярмир отбросил в сторону руку, которой она прикрывала грудь. И резко приподнялся в воде, словно встал на ступеньку.

Веденея дернулась, глядя на него. Подумала смутно — скоро? Сейчас? Наверно, кричать нельзя, это будет неприлично. Нужно потерпеть…

Потекли мягкие поцелуи — по грудям, уже вспухшим, по соскам, еще помнившим ласку листьев в воде. Один из пальцев Ярмира снова скользнул в ее тело. С силой надавил.

Она дернулась, и нажим ослаб.

А Ярмир тут же потянулся к ее губам. Раздвинул их, и на губы лег вкус свежей травы. Следом язык Ярмира скребнул по рту Веденеи жесткой лозой. Втиснулся так глубоко, что она чуть не задохнулась. Между ног засновали его пальцы.

По телу уже текла горячая река. Сердито плескалась в ответ на ласку мужской руки, скользившей у нее меж лепестками.

Потом Ярмир качнулся, заваливая Веденею назад. И спину ей подперли бархатные листья, взметнувшиеся от пола.

Она повисла в воздухе — не сидя, не лежа. Сбоку вдруг подлезли длинные ростки, опутав Веденее груди. Затрепетали на сосках. А стебли развели ее бедра в стороны. Потянули их к краю провала, поближе к Ярмиру…

Веденея испуганно вздохнула. И в первый раз за эту ночь коснулась его плеч. Широких, твердых, как огромные корни.

Ярмир сразу вскинул голову. Отодвинулся, пройдясь ладонями по бокам Веденеи. Сдавлено сказал:

— Не бойся, боли почти не будет.

Затем он еще немного приподнялся, точно ступил на следующую ступеньку. И Веденея увидела его тело ниже пояса. Подумала изумленно — вот это Ярмир называл колом? А как мужчины прячут это под одеждой? Придавливают чем-то, как она свою грудь корсетом?

Член дрогнул, налитое кровью навершие ткнулось в складки плоти под кудряшками Веденеи. А она сжалась. Мужская плоть ощущалась до отвращения чужой, неприятно требовательной…

— Сейчас, — пробормотал Ярмир, сдавливая ладонями ей бедра.

Снизу, из-под ягодиц Веденеи, взметнулись ростки. Скользнули вверх — и змейками вошли в ее тело там, где недавно побывал палец Ярмира. Ростки напряглись, растягивая складку плоти в том месте. Открывая ее тело навстречу его навершию. Шелковисто-округлому…

Ярмир двинулся.

И ростки больно стиснули ей груди, отвлекая. Листья под спиной вдруг толкнули Веденею навстречу Ярмиру. Так быстро, так…

Она хрипло ойкнула, срываясь на стон. Боль резанула, Веденея всплеснула руками, пытаясь оттолкнуть Ярмира.

Но крепкое тело, нависшее над ней, не шевельнулось.

— Еще чуть-чуть, — прошептал он сверху. — Сейчас все пройдет.

Долгий миг, два ее судорожных вздоха. И боль вдруг обернулась острым трепетом удовольствия в том месте, где Ярмир вонзился в нее. Между ног потекли горячие капли наслаждения, кружа Веденее голову. Сводя ей бедра теплой судорогой.

— Это все ваши травы… — растеряно выдохнула Веденея, глядя Ярмиру в глаза.

Он криво улыбнулся, пригибая голову. Затем качнулся назад. И двинулся, опять неспешно входя в Веденею — втискиваясь уже глубже, чем в первый раз.

На его животе, по которому спускалась полоса поросли, от движения зло дрогнули бугры мышц.

Веденея, не сдержавшись, застонала, когда Ярмир снова выскользнул из нее. Неуверенно, сдавлено…

— А. Так в наших провинциях еще есть живая кровь? — почти пропел Ярмир.

Ростки опять толкнули Веденею навстречу мужской плоти. Слишком быстро, как ей показалось, без жалости. И капля боли подмешалась в наслаждение — корицей на яблочной сладости.

Веденея застонала уже совсем неприлично. Вскинулась, попытавшись коснуться Ярмира губами. Но дотянулась лишь до его плеча. Он опять выскользнул…

Листья под Веденеей снова дернулись, спеша насадить ее на член Ярмира.

Жестко, размашисто, рывками заходила у нее внутри мужская плоть. Стебли, опутавшие Веденее ноги, разводили их все шире. Врезались в кожу на внутренней стороне бедер…

Потом горячая судорога свела ей вход, все еще ноющий от легкой боли и разрывающей заполненности. Веденею закружило острое, дерганое наслаждение.

Стебли на бедрах тут же полопались. Даже ростки, что держали надорванную складку плоти, не давая члену Ярмира разодрать ее еще глубже — скользнули вниз, отступая.

А Веденея сжала широкие бока Ярмира коленями. Застонала, вцепившись в него, и сквозь стон выдавила его имя.

Ярмир ответил кривой ухмылкой. Следом качнулся в новом рывке. Вонзился в узость ее входа уже торопливо. Скользко, быстро…

И наконец застыл, болезненно вжавшись в Веденею. Она ощутила у себя под животом тугое, живое биенье. Услышала его стон — низкий и тягучий, как скрип надломленного дерева.

— Ты была хороша, — просипел Ярмир несколько мгновений спустя.

Затем коротко двинулся, выскальзывая. И улегся рядом с Веденеей.

Листья, подпиравшие ей спину, тут же пригнулись. Опустили Веденею на зеленый ковер рядом с Ярмиром. А она ощутила пекущую боль, и не только в теле.

В его словах уже был отзвук равнодушия. Привычный комплимент девице, сделанный после всего…

Веденея зажмурилась. Молча отвернулась от Ярмира — верней, от волостаря Олонецкого. Свела вместе трясущиеся колени и поджала ноги, собираясь отодвинуться.

Но Олонецкий внезапно обнял ее со спины. Велел:

— Лежи тихо. Сейчас я сделаю то, что нужно.

Рука его, придавившая живот, потянулась ниже. Веденея окаменела — но головы не повернула. Ладонь Олонецкого снова коснулась влажных складок у нее между ног. Один из пальцев скользнул туда, где сейчас болезненно ныл порванный лепесток плоти. И вошел внутрь.

Она стерпела и это, молча прикусив губу. По ягодицам снова зазмеились ростки. Протиснулись вслед за его пальцем, затрепетали внутри тела Веденеи.

— Чтобы ты не оказалась в интересном положении, — пробормотал Олонецкий. — Ну и… зелень любит кровь, как я уже говорил.

Веденея лежала молча, глядя на стену ванной комнаты. Удовольствие все еще стреляло по телу теплыми искорками, но радости не было.

Это лишь страсть, измучено подумала Веденея. Просто удовольствие, к тому же недолгое…

— Чего грустим, госпожа Левинская? — неожиданно весело спросил Олонецкий.

И рука, придавившая Веденее кудряшки под животом, отдернулась. Узловатый палец Олонецкого прошелся по ее щеке, оставив на коже след из крови и семени.

— Скоро я тебя развеселю, — пообещал он, придавив ладонью ее правую грудь. Спросил уже с легкой насмешкой: — Ты когда-нибудь ласкала ртом мужской кол?

Веденея, не выдержав, повернула голову. Ощутила, как рассержено изогнулась бровь — сама собой.

Олонецкий засмеялся.

— Хороший взгляд, барышня Левинская. Собственно, я в этом был уверен.

Он шевельнулся, привалившись грудью к плечу Веденеи. По ее бедру скользнула мужская плоть, успевшая опасть — и показать Веденее, как мужчинам удается прятать свои колы под одеждой.

Но в следующий миг его помягчевший член уже дернулся, наливаясь тяжестью. Прошелся по коже Веденеи головкой. Мокрой, в ее крови…

Ростки, дергавшиеся у нее в теле, выскользнули. Опали на пол сытыми змейками, напоследок пощекотав Веденее ягодицы.

— Терять девственность, так терять, — заявил Олонецкий, кончиками пальцев осторожно лаская Веденее грудь. — Впрочем, ты можешь отказаться. Я все равно разогрею тебя так, что ты сама раздвинешь для меня губы. И оближешь мой кол.

Веденея, слушая его, стиснула зубы. Подумала горько — хочу домой. Если бы не Горги…

Она торопливо отогнала эту мысль. Все равно в ней не было ни проку, ни толку. Пробормотала, ощущая, как едко жжет изнутри стыд:

— Вы так протрете свою зелень до корней, волостарь Олонецкий. Поберегите стебли…

Олонецкий ядовито фыркнул.

— Я бы засмеялся, если бы думал, что ты способна шутить. Что, вернулась твоя фальшивая правильность? И ты снова позабыла мое имя? А где же положенное — ах, оставьте меня, это так ужасно?

Веденея молча вскинула руку. Стерла ладонью кровавый мазок со щеки…

Все, чему ее учили с детства, вдруг ожило и закаменело внутри бастионом.

— Спасибо, что напомнили мне, волостарь Олонецкий, — проговорила Веденея почти ровно. Почти любезно. — Действительно, оставьте меня. Мне нужно принять ванну и отдохнуть.

— Неужели не интересно, как это бывает? — тут же с улыбкой спросил Олонецкий. — И сколько в этом удовольствия? А как же твои мечты о разврате? О порочных вещах, которые я делаю с девицами?

— Уверена, что скоро вы мне все покажете, — немного сбивчиво сказала Веденея. — Даже не спрашивая, хочу ли я этого…

— Липовая вдовушка опять начала ломаться, — со смешком заметил Олонецкий.

Он опрокинул ее на спину, и Веденея потеряно вздохнула, глядя в зелено-карие глаза, поблескивавшие из-под темных ресниц. Потом сказала, осторожно подбирая слова:

— Среди многих вещей, которые рассказывали о вас в бальной зале, ни разу не прозвучало слово "насильник". Вы решили освежить свою репутацию новым пятном?

Олонецкий помолчал, продолжая улыбаться — но улыбка его стала страшноватой. Слишком широкой. Потом Олонецкий уронил:

— Я сделаю так, что ты сама захочешь.

— Вас захочет моя плоть, — чинно поправила его Веденея. — Вы все время путаете меня с ней, волостарь Олонецкий. Но сегодня у меня был тяжелый день. Бал, допрос и то… то, что случилось. Я устала, мне больно. Боюсь, ваш союзник сейчас хочет лишь отдыха. Вы потеряли его. По крайней мере, на эту ночь.

Олонецкий помедлил, потом быстро наклонился. Впился поцелуем в ее грудь, прикусив сосок.

Как только он поднял голову, зелень под Веденеей снова упруго взметнулась. И на этот раз ростки сбросили ее в провал. Она окунулась в горячую, пахнущую цветами воду. Поскользнулась, чуть не усевшись на дно — но тут же вынырнула. Встала во весь рост, торопливо убирая с лица мокрые пряди…

Прыгнувший в провал Олонецкий налетел на нее всем телом. Прижал Веденею к стенке, топорщившейся листьями, объявил непонятно:

— Вот.

Рука его прошлась у Веденеи между ног. Пальцы под водой мягко взъерошили кудряшки. И Олонецкий, пригнув голову, прижался щекой к ее щеке. Уже не глядя на нее.

Напрягшаяся, торчавшая колом мужская плоть сейчас болезненно упиралась в бедро Веденеи.

— Вот твоя ванна, липовая вдовушка. Я смыл с тебя все следы. Сейчас я выкину тебя отсюда и пойду спать. А тебе советую побыстрей спрятаться в спальне. Иначе я передумаю и догоню.

— Я побегу бегом, — выдохнула Веденея. — Только отпустите.

Он еще раз погладил ее между ног. Потом отступил так резко, что потревоженная вода пустила волну, придавив Веденею к стенке.

Стебли, прятавшиеся под длинными листьями, вдруг обхватили ее колкими петлями. А затем легко, как котенка, вышвырнули из провала.

Веденея покатилась по плиткам, с которых уже исчезла поросль. Расцарапала коленку, следом вылетела из ванной комнаты — без оглядки, голая, забыв о своей боли и брошенном белье. В спальне она первым делом подтянула к двери ванной кресло…

Потом Веденея содрала с постели простыню, закуталась в нее и забилась под одеяло. Замерла, горестно обдумывая все, что случилось сегодня. Ощущая одиночество, страх — и ненавидя Олонецкого даже больше, чем Георгия Грем-Зумковского.