Виктор Бабарико
«Я надеюсь, что за девять месяцев стал менее пузатым буржуем».
В суде Московского района Минска продолжается процесс по делу Белгазпромбанка. Банкир Виктор Бабарико летом прошлого года объявил об участии в президентских выборах, но получил отказ в регистрации, а позже стал фигурантом дела о взятке в особо крупном размере и легализации средств, полученных преступным путем (часть 3 статьи 430, часть 2 статьи 235 УК). Сегодня Бабарико впервые выступил в суде — рассказал, что за каждым банком закреплен куратор от спецслужбы, в СИЗО КГБ арестанты обязаны смотреть программу «Панорама», а один из силовиков в разговоре с экс-банкиром пожалел о запрете пыток. «Медиазона» публикует полную расшифровку этой речи.
Судья. Вы в свободной форме хотите?
Виктор Бабарико. Да, если можно.
Судья. Или будете отвечать на вопросы суда?
Бабарико. Я хотел бы изложить в свободной форме свои <нрзб>.
Судья. Пожалуйста, слушаем вас.
Бабарико. Что касается сути предъявляемых обвинений, а также в целом моего уголовного преследования, я могу сказать, что и в отношении меня, и в отношении моего сына, и в отношении моих друзей и близких людей мне, а также в отношении моих коллег и партнеров все эти уголовные преследования и обвинения я считаю отнюдь не обоснованными, категорически против них возражаю и считаю, что они политически мотивированы. Они не преследуют целью установление вины, доказательство этой вины. Они преследуют только одну цель изначально. А именно: неучастие мое в политическом процессе на этих выборах президента Республики Беларусь. Об этом я говорил с самого начала, собственно, начавшихся следственных действий, и я считаю, что [причиной] того, что меня обвиняют в уголовном преступлении, является не факт его совершения, а именно вот эти политические мотивы. И сейчас в суде я постараюсь кратко привести цифры и факты, говорящие именно… И подтверждающие именно это. Ну, это первое.
Я работал в банке с 1995 года, был принят на должность главного эксперта, и за пять лет, то есть с 2000 года — в этом году я стал председателем правления Белгазпромбанка. За эти годы банк из небольшого финансового института с прибылью в 100 тысяч долларов — за двадцать лет, что я имел честь руководить этим банком — превратился в крупнейшего, один из крупнейших финансовых институтов Республики Беларусь, который по итогам последних двух лет, а именно, 2017-2019-го, показывал прибыль порядка 50 млн долларов. Результаты деятельности банка неоднократно признавались как международными финансовыми институтами и оценщиками, так и внутри республики. Не очень люблю это говорить, но в последние годы проводился такой конкурс «Лучший управляющий» и руководитель банковской системы. Так вот, из пяти таких конкурсов два раза я становился лучшим руководителем в банковской системе Республики Беларусь.
12 мая прошлого года я заявил о том, что намерен выдвигаться в кандидаты в президенты Республики Беларусь. Исходя из того, что считал [, что] тот опыт и те результаты, которые были достигнуты в рамках моей работы как менеджера в Белгазпромбанке, могут быть востребованы в нашей стране, и я предлагал иные варианты развития, в отличие от действующей какой-то системы, собственно, сохраняющейся и на сегодняшний момент, устаревшей, квазисоциалистической, квазисоветской системы.
Судья. Я вас все-таки прерву. Интересно, но мы здесь рассматриваем конкретное дело в рамках предъявленного обвинения. Пожалуйста, ваши пояснения по предъявленному обвинению.
Бабарико. Мне кажется, мотив предъявляемых обвинений… Точно так же, если сторона обвинения говорит о том, что, я цитирую, «имея умысел на…». Почему стороне обвинения допустимо такое, а мне — я говорю о том, что уголовное преследование «имеет умысел на» — мне не дают сказать, меня прерывают? Ни одного из здесь выступающих не прерывают. Поэтому я бы все-таки хотел высказаться, это все имеет отношение к уголовному преследованию, с моей точки зрения.
Судья. Понятно ваше возражение, но пожалуйста, в рамках предъявленного обвинения. Продолжайте.
Бабарико. Хорошо. Ну, и, как я уже сказал, вот эта позиция осталась… не осталась незамеченной как и, собственно, большей частью гражданского общества, которая поддержала меня, так и одним из кандидатов в то время на пост президента, а именно господином Лукашенко, и тогда-то и был запущен механизм нашего уголовного преследования и вообще в принципе преследования людей, которые со мной работают. Хронологически события, [которые,] я считаю, имеют отношение к развитию уголовного процесса, были следующие.
Итак, 12 мая я делаю заявление о своем решении. Через неделю мы регистрируем одну из самых крупнейших групп в 10 тысяч человек при необходимости всего лишь 100 человек. И 29 числа, то есть всего лишь через две недели, господин Лукашенко, на тот момент президент Республики Беларусь, на Минском тракторном заводе заявляет о том, что финансирование кампании — рука Кремля со стороны России и, собственно, начинается преследование меня как человека, ну и, соответственно, в итоге получится то, что получится.
31 числа мы делаем свою декларацию о честных выборах, и уже 4 числа, я хочу обратить на это внимание, 4 июня наша жалоба на происходящее в ЦИКе отклоняется. Со стороны господина Лукашенко следует пред-уп-реж-де-ни-е о том, что эта компания, «ПриватЛизинг», обеспечивала заработок жульническим способом конкретно мне. Кроме того, на этом выступлении идет запугивание беларуских граждан относительно того, как разгоняли противников в Советском Союзе, и обещание напомнить всем, кто об этом забыл.
5 числа, на следующий день, я в публичном своем выступлении говорю о недопустимости таких действий, о недопустимости запугивания. И начинаются мои поездки по регионам по предвыборным делам. К 8 числу, через четыре дня, мы собрали уже больше чем 150 тысяч подписей в поддержку моей кандидатуры, что говорило о том, что барьер в 100 тысяч почти преодолен. 10 числа количество подписей было уже порядка 300 тысяч. В этот же день, я хочу обратить внимание еще раз, 10 июня, звучит фактически поручение господина Лукашенко, который не имеет никакого отношения к судебным и процессуальным органам (с точки зрения законодательства) «Прошерстить пузатых буржуев». Ну, кхм, я надеюсь, что за 9 месяцев стал менее пузатым буржуем.
Смех в зале. Судья грозит удалить зрителей, если те будут шуметь.
Бабарико. 11 числа происходит арест 15 сотрудников банка, моих друзей, и ДФР заявляет о возбуждении уголовного дела по статьям 243 и 235 УК — попрошу запомнить эти статьи. Но мне никаких обвинений не выдвигается, и обо мне, в общем-то, не говорится. С точки зрения обыкновенной логики — это то самое китайское предупреждение относительно того, что либо надо уезжать из страны, либо нужно каким-то образом прекращать участие в политической жизни. Это подтверждается тем, что я достаточно давно, как вы понимаете, руководитель банка, у меня есть много знакомых, и мне на телефон поступают сообщения и звонки относительно того, что в скором времени меня арестуют и, собственно, значит, надо что-то делать.
В этот же день, 11 числа, я заявляю о том, что арест абсолютно незаконен, средства, которые у них изъяли, им не принадлежат, а принадлежат мне. Еще и говорю о том, что в любое время по первому требованию я готов приехать в любое место для дачи показаний. 12 июня, то есть на следующий день после задержания сотрудников, следует заявление господина Тертеля — сюжет с точным определением того, что я причастен к уголовным делам.
Несмотря на то, что звучит прямое обвинение, я ничего не предпринимаю с точки зрения того, чтобы скрыться из страны, чтобы каким-то образом воздействовать на свидетелей и сделать еще какие-либо противоправные действия, препятствующие нормальному честному судебному разбирательству.
15 числа мы подаем в избирательную комиссию больше 120 тысяч подписей, что означает, фактически, решение проблемы регистрации меня как кандидата в президенты Республики Беларусь. И 17 числа, собственно, за день до моего ареста, начинаются действия — то есть необоснованный арест счетов нашей избирательной кампании. И 18 числа, когда уже было объявлено о том, что собрано около 450 тысяч подписей, происходит мое задержание.
Мое задержание происходит в режиме того, что так как я никуда не сбегал и в деревне, где я живу, достаточно далеко просматриваемые дороги, мне сообщили, что у меня на этих дорогах шум. Я все равно считал, что это не может быть сделано, ехал на работу. Поехал в наш штаб, меня арестовали. Все мои требования относительно того, что мне нужна адвокатская защита, то, что я не сопротивлялся, не просил представиться этих людей, собственно были проигнорированы. Меня отвезли в ДФР, я не знал, что это такое и как. Не дали возможности пообщаться с адвокатами, не дали возможности сделать какие-то заявления. И никаких действий собственно со мной не происходило. И, условно говоря, можно уже подводить итог тому, что через полтора месяца после моего заявления я был помещен в следственный изолятор СИЗО КГБ.
Что касается дальнейших действий. Несомненно, что 20 числа [июня] мои адвокаты и члены штаба благополучно явились в ЦИК. И 14 июля ЦИКом было заявлено, что все требования законодательства — как в части декларации моего имущества, в которой я, в том числе, указал изъятые средства у моих друзей, так и все имущество и недвижимость, которая на меня была зарегистрирована — все соответствует действительности, количество подписей верное. Но меня не регистрируют [кандидатом в президенты], потому что существует письмо от комитета Госконтроля. Ни в одном законодательном акте не существует ограничений и такого нормативного акта, как письмо Госконтроля, как аргумент для того, чтобы не регистрировать.
Я хочу сказать еще то, что 18 числа, кроме меня в этот же день был задержан мой сын. Основная вина которого, собственно — то, что он мой сын и руководитель моего штаба. До сих пор находится в следственном изоляторе, в СИЗО КГБ. Ну, я конечно не знаю, какие следственные действия с ним производятся, но, наверное, что-то там делается.
Таким образом, можно сказать, что после подачи всех возможных жалоб Верховный суд под достаточно, как мне кажется, спорным предлогом о том, что, оказывается, сроки исчисляются не сутками, а чуть ли не часами, отказался принимать наши жалобы. И меня окончательно сняли с избирательного процесса, и дальше начинается уже совсем прямая работа по уголовному делу.
Чтобы было понятно, параллельно со всеми этими событиями, мало того, что мое задержание, я считаю, было абсолютно необоснованным — я уже сказал, я никогда не собирался скрываться и ничего не делал для этого и не препятствовал никакому следствию. Я надеюсь, что у людей более хорошая память, и вы помните, какой вокруг [был] информационный фон в то время, когда должностные лица, государственные СМИ сенсационно заявляли о виновности меня, сотрудника банка, тогда, когда еще даже не то, что там следственные действия… Следственные действия только-только начались, но уже с экранов телевизоров было доказано, показано относительно того, что Бабарико и его Газпромбанк устроили международную прачечную в миллиарды долларов.
Кроме того, когда были использованы законные средства — а именно, многие люди, авторитетные люди, я говорю им спасибо за это, выступили как поручители и пришли в КГБ для того, чтобы подать заявление — часть из них была арестована. Часть из них подверглась административному аресту, кто-то, не знаю, [отделался] там штрафами или нет, но они были точно задержаны и привлечены к ответственности.
И в завершение своей аргументации я скажу следующее: банковская сфера достаточно жестко регулируется в Республике Беларусь. Кроме того, она регулируется не только внутренними, локальными актами о деятельности банка. Она регулируется требованиями законодательства, которое предусматривает службу внутреннего контроля, утверждаемую акционерами, а не председателем правления, ревизионную комиссию, назначаемую акционерами, комитеты совета директоров на постоянной основе, действующие и проверяющие аудиторскую деятельность. Но со стороны и внешних контролирующих органов контроль осуществляется постоянно. Как со стороны Национального банка, КГК, [наконец,] наверное, уже ни для кого не секрет: к каждому банку прикреплен отдельный куратор со стороны КГБ.
Помимо этого, банк проходит ежегодные процедуры в международной аудиторской компании, беларуских аудиторских компаниях, рейтингование. Белгазпромбанк был по рейтингу, как правило, всегда один из лучших. Можно сказать, и лучшим с точки зрения получения рейтинга.
Хочу сказать, что вся или большая часть из контрольных процедур даже не на регулярной ежемесячной основе, а на регулярной ежедневной основе осуществляется. Есть куча отчетностей ежедневных.
И вот на протяжении всех 20 лет при такой системе контроля — как со стороны акционеров, так и внешних структур — в Белгазпромбанке не было найдено ни одного нарушения, которое могло бы даже иметь намек на уголовное преследование, и уж тем более на коррупционную составляющую или еще на какую-то составляющую.
Хочу сказать удивительную штуку: в январе месяце 2020 года закончилась внеочередная — подчеркиваю, внеочередная — проверка Нацбанка, которая, как всегда (не бывает работы без нарушений) выявила нарушения. Но эти нарушения не являлись существенными, и менеджерам Белгазпромбанка было разрешено получить полностью вознаграждение по итогам предыдущих лет работы. Таким образом, выдвигая обвинение, которое вы сейчас слушали, следственные органы, с моей точки зрения, ставят под сомнение профессионализм и целостность всей системы контроля, существующей в банковской системе Республики Беларусь, и профессионализм акционеров. На всякий случай я напомню, что акционерами являются Газпромбанк и «Газпром». То есть уже на протяжении 20 лет все эти органы никак не могли найти, можно сказать, глубоко законспирированную такую систему, а вот следственные органы, арестовав всех, оказались, значит, правы.
На основании всего вышесказанного я хотел бы еще раз заявить, что я это обвинение категорически отрицаю, считаю, что все уголовное преследование имеет целью именно не раскрытие реального преступления, а дискредитацию меня как реального конкурента действующим на тот момент президентом Республики Беларусь.
Оно нацелено на воспрепятствование мне [в высказывании] моего политического мнения, которое не только расходилось с мнением на тот момент действующего президента, но было поддержанным достаточно большой частью гражданского общества Республики Беларусь. Суммируя все вышесказанное, я могу сказать так, что до моего выхода на политическое поле Республики Беларусь никаких претензий, даже я более скажу, до 18 июня никаких претензий ко мне не было, никаких уголовных дел по отношению к сидящим в этой клетке людям не было предъявлено и не было заведено до 11 числа, соответственно, для них, и до 18-го для меня.
Обвинения, которые были предъявлены мне при задержании, на сегодняшний день даже не являются объектом рассмотрения. То есть они были сформированы уже в периоде, когда все находящиеся здесь люди содержались в СИЗО КГБ. Данное уголовное преследование основывается исключительно на добровольности показаний, которые люди давали в СИЗО КГБ. Я понимаю, что СИЗО КГБ способствует просветлению памяти и формированию правильных оценок, но все-таки никогда не думал, что времена 1930-х годов можно увидеть здесь.
Исходя из этого, я категорически отвергаю эти обвинения и не согласен с ними. Почему? Потому что никакой организованной преступной группы не было. Каждый здесь сидящий это подтверждает, что они действовали исключительно в интересах банка и исключительно по собственной инициативе. Я не являлся инициатором создания никаких иностранных компаний и не отдавал в никакие иностранные компании какие-то команды управления, которые противоречат законодательству. Не являлся собственником указанных денежных средств, которые присутствуют в обвинении. Я никогда не навязывал никаких незаконных условий сотрудничества ни одному из субъектов хозяйствования или персонально каким-то людям.
Я никогда не давал указаний никаких сотрудникам банка и иным лицам по совершению каких-либо противоправных действий, мы не услышали ни у одного из здесь говорящих, чтобы из уст моих прозвучала фраза сделать что-то в обмен на денежное вознаграждение и уж тем более в ущерб банку.
Я никогда не получал взяток, ни [в виде] дивидендов, ни в какой любой другой форме. Я никогда не совершал действий в интересах других субъектов, кроме Белгазпромбанка, и, соответственно, против интересов службы. Как я уже говорил, мои действия — собственно, результат деятельности Белгазпромбанка подтверждает, они были направлены на развитие данного института.
Меня, конечно же, сильно удивило, когда я читал показания, и чуть более — когда я слушал, что мои бывшие коллеги оговорили себя и пытаются оговорить меня, но это я понимаю. Я понимаю, почему это сделано — потому что то давление, которое оказывается в рамках СИЗО КГБ, оно, ну, на самом деле, я точно так же вел те самые беседы и знаю, как было. Один раз слышал, один из деятелей сказал с сожалением в голосе, что, вы знаете, физические пытки запрещены.
Я, конечно, понимаю, что физические пытки запрещены — это слава богу. Но вести беседы в непрерывном режиме часами, иногда даже по ночам — это тоже еще та история. В рамках этих непроцессуальных бесед, я думаю, что каждый из них [других фигурантов дела, признавших вину] содержался не только сам под прессингом. Прессинг оказывался, в том числе, на их родных и близких людей. Я могу сказать, что, наверное, это не самая лучшая история: знать, что твои дети находятся в СИЗО КГБ.
Информационные атаки госСМИ, которые проводились постоянно. В СИЗО КГБ, как оказалось, заключенные обязаны смотреть «Панораму». Обязаны! Если вы вспомните, что показывают в «Панораме»… Я не сильно считаю себя волевым человеком. Но сложно устоять от бессилия. Когда ты слышишь, на каком уровне и в каком объеме предопределена вина, то, естественно складывается желание пойти на компромисс, дабы минимизировать те страшные последствия, о которых говорят с экрана телевизора.
Не исключаю, что в этом состоянии мое заявление и решение выдвигаться, последствия, которые были вызваны этим решением, очень существенно сказались на судьбах этих людей. У кого рухнула карьера — успешная, одна из лучших карьер в банковской системе Республики Беларусь с очень неплохим, подчеркну — законным — возмещением за тот труд, который они делали. У кого-то рухнул бизнес, который они выстраивали на протяжении многих-многих лет. И поэтому, наверное, какие-то вполне обоснованные настроения против меня… То есть механика путать причину и следствие.
И если посмотреть, послушать первоначальные признательные показания, то мы увидим, что большая часть из них на самом деле содержит правдивую информацию. А правдивая информация следующая: проект DELAY — это группа компаний, будем называть это так, это классический стартап. Сейчас это очень модно, когда ничего не имеющие за плечами люди приходят к другим людям и говорят: «У меня есть идея». Эту идею выращивают, разговаривают, чего-то делают, дают консультации. И мне очень нравится это: «А что вы сделали? Вы все молча слушали и кивали». Вы знаете, экспертное мнение можно выразить даже молча. Когда умный человек тебе что-то говорит, ты просто киваешь: «Да, класс». Это называется экспертное мнение. Для этого не надо ничего даже делать. Тебе умные люди, которые считают тебя достойным того, чтобы что-то изложить, рассказали.
DELAY — это совместный проект Белгазпромбанка и ряда беларуских компаний по продаже товаров в рассрочку; стартовал в 2005 году. Учредителями некоторых фирм, основанных в рамках проекта, выступали иностранные компании, связанные с менеджментом Белгазпромбанка, а в одном случае — непосредственно Белгазпромбанк. Дивиденды (прибыль), которые поступали учредителям, следствие cчитает замаскированной взяткой.
Я считаю, что это классическая история стартапа. Мало того, в этом стартапе участвует банк с самого начала. Я, как руководитель банка, безусловно заинтересован в том, чтобы этот стартап работал. То есть роль банка для группы компаний DELAY — подчеркиваю, без нас его бы не было. Тот, кто знает историю возникновения любого бизнеса, [понимает:] найти такого партнера дорогого стоит. На старте, я уже говорил, для любого стартапа деньги являются не самой главной целью. Для любого стартапа важна интеллектуальная устойчивость. Я не знаю, почему люди, сидящие в этой клетке, отказываются от своего фантастически классного интеллектуального потенциала, который они либо молчаливо, либо каким-то иным образом вкладывали в развитие этого стартапа.
Здесь прозвучало, что инициатива исходила от господина Селявко, члена совета директоров — органа, который учреждают акционеры. Это не менеджмент выступил с инициативой. Это выступил один из членов совета директоров. И механизм, предложенный этим человеком, не предусматривал ничего противозаконного. Наоборот, было четко сказано: эта история владения и получения дохода от легального бизнеса.
Что еще хочу сказать? Вы слышали, что все механизмы, в рамках которых осуществляет деятельность Белгазпромбанк, были созданы в последнее время и только ужесточались. Основная задача меня как руководителя была в формировании механизмов, обеспечивающих принятие решения исключительно в рамках экономической обоснованности и соблюдения законодательства. Ни один человек в банке не может принять решение [единолично] или каким-то образом сформировать положительное решение по любому вопросу. Это механизм коллегиального принятия этих решений.
Отсутствует, как я уже говорил, любое свидетельство моих указаний делать что-либо против интересов банка и в ответ получать какие-то вознаграждения. Во всех показаниях все говорят о долях владения бизнесом
Единственная точка, которая может являться основанием чувства вины у людей — это тот самый пресловутый конфликт интересов. Конфликт интересов — это когда вы делаете что-то против интересов той организации, в которой вы работаете. Ни один из этих людей не сказал, что они в своих решениях руководствовались интересами компаний «Активлизинг», еще что-то там. Все они руководствовались интересами Белгазпромбанка.
Первый признак конфликта интересов отсутствует. Далее. Я могу, и предложение прозвучало, и механизм предложенный, был сделан членом совета директоров.
В 2007-2008 году вообще не существовало понятий конфликта интересов и документа, который его [бы] регулировал. Существовали нормы — этические и моральные — известить акционеров и совет директоров.
А в 14-ом году, когда был принят кодекс корпоративной этики, и, так уж совпало, что в 15-ом или когда случился инцидент с Сергеем Михайловичем, именно я сказал: даже ту историю, которая когда-то где-то была озвучена, нужно прекращать.
Даже ту историю, которая когда-то где-то была озвучена, нужно прекращать. То бишь это была моя инициатива, и вроде ее никто не оспаривал. А теперь представьте наступает в любом стартапе «выхлоп» (модно сейчас называется: «экзит»). За 2015-2016 год, группа компаний DELAY, я думаю, стоила очень больших денег, потому что она, как было сказано, если мне не изменяет память, приносила до пяти миллионов долларов годовой прибыли. Поэтому доли, о которых здесь коллеги упоминали, поверьте, стоят каких-то денег. И поэтому я не знаю, конечно, механизмов и все остальное, но с моей точки зрения — [это] продажа. Как она происходила, эта продажа, я не знаю. Но были, исходя из того сказанного, некие владения, которые люди через какие-то компании и потом механизмы продажи этих компаний и должны быть какие-то компенсации.
Почему это незаконно, я тоже не очень себе представляю, как, и чего, и почему эти «экзиты» считаются преступлением — то есть когда люди продают свою долю, да еще и получают за это вознаграждение.
Что касается компании «ПриватЛизинг» для банка и двух компаний DELAY для банка, то они были одни из топовых компаний, для нас это топ-20. Даже была та самая отчетность, которая требовалась по конфликту интересов, ежегодно, ежегодно на совете директоров присутствовали менеджеры, каждый из этих людей участвовал в работе совета директоров. И мы каждый год рассказывали о взаимоотношениях с Белгазпромбанком, с группой компанией DELAY о тех успехах, которые они приносили Белгазпромбанку. Поэтому даже отчетность перед советом директоров о деятельности присутствует.
Что касается компании «Активлизинг», мне сложно что-то говорить относительно там входов, выходов, какие условия и все остальное. С моей точки зрения, из рассказов, которые я услышал, это та же самая история, классическая история стартапа. Компания, которая стоила ноль — оказывается, сейчас она стоит 3 миллиона. Замечательно, хорошо. Как происходит механизм «выхода» и все остальное — это другая уже история. Но сам факт выращивания компании с нуля до таких размеров на абсолютно законных основаниях, с моей точки зрения, не является преступлением.
Но, опять же, в СИЗО КГБ у владельца этой компании наступило просветление и он осознал, что выплачиваемая справедливая стоимость компании является взяткой. Ну… я не знаю.
Еще один эпизод, который мы услышали — это «Марконстрой». Здесь вообще, если честно, я слабо представляю себе, когда все понимают, что от одного человека ничего в банке не зависит, какой бы он ни был: заместитель председателя, председатель правления. Люди дают человеку, с его слов, какие-то деньги за то, чтобы было принято решение. Ну, я не знаю, ну дали деньги, ну, решение приняли по клиенту, который был, как было сказано, для банка это было супернеобходимое решение. Кредиты вернули, все остальное, где здесь взятки, на каком основании люди дают такие деньги… Я не знаю, дают они их или нет. Я еще раз подчеркну — механика предоставления кредита в Белгазпромбанке не подразумевает никаких принятий решений либо одним человеком, либо экономически необоснованным решением.
Ну и еще один эпизод — Октябрьская, 16. В этом зале, я почти уверен, все знают, что такое проект Белгазпромбанка «ОК16». Насколько он важен был (к сожалению, похоже, что был) для республики, какие замечательные культурные проекты были реализованы. И в целом Белгазпромбанк сделал очень много классных проектов, начиная от возвращения наследия наших беларуских художников, развития театрального дела и создания культурного кластера.
Я могу сказать, я не отрицаю, я очень заинтересован был в том, чтобы Октябрьская улица развивалась в направлении, заданном Белгазпромбанком. Соответственно, безусловно, я проводил кучу встреч с людьми, которые готовы были вкладываться в развитие улицы под нашу концепцию. Но я вообще не понимаю, откуда возникло отмывание денег. Потому что у меня денег полученных преступным путем нету, и уж тем более я никак не мог их отмывать.
С учетом собственно происходящих событий подытожу — я очень искренне сомневаюсь в объективности судебного разбирательства. Потому что я прекрасно понимаю тот прессинг, который продолжается даже сейчас. Вы слышали и до начала, и во время судебного разбирательства заявления господина Лукашенко, господина [генпрокурора Андрея] Шведа об уже установленной вине и о том, что надо сделать, кого куда — ну, можно представить. То есть я понимаю, что прессинг по принятию решения — даже не только для сидящих в этой клетке.
Поэтому я могу сказать, что в дальнейшем я не буду пока нагнетать, отвечать ни на какие вопросы, давать дополнительных каких-то объяснений и показаний. Я считаю, что я достаточно много сказал по сути предъявляемого обвинения.
[Я не верю] в виновность людей, которые здесь находятся — я убежден, [что] в том именно, в чем их обвиняют, в чем они добровольно признаются — что они невиновны.
Я на самом деле не мог для себя ответить очень долго на вопрос: правильно ли я сделал 12 мая, потому что, еще раз подчеркну, [наступили] последствия для дела 25 лет моей жизни, последствия для людей, за которых я в какой-то степени нес ответственность, [как и] за сына, за друзей.
Я знаю одно. Мотив 12 мая у меня был только один: я хочу жить в стране, где торжествует закон. На этом все.
В зале звучат аплодисменты.