— Здесь налево.

Водитель послушно повернул руль, и "праворукая" "Тойота-Карина", миновав железнодорожный переезд, въехала на территорию Черницкого кладбища.

— Давай, проедем дальше.

— Смотри, какая грязища. Запросто можем застрять.

— Сворачивай вон туда, — указала направление девушка. — Там посуше.

— Посуше, посуше… — проворчал ее спутник. — Не могли дорожки заасфальтировать! Буксуй здесь теперь…

— Х-ха, дорожки ему заасфальтировать! Здесь тебе не Запад!

— Ну и что хорошего-то. Все, дальше не проедем, — заявил молодой человек и заглушил двигатель. — Конечная остановка.

— В полном смысле слова, — улыбнулась девушка, застегивая пальто.

— Что? — не понял ее спутник.

— Кладбище — конечная остановка на жизненном пути любого человека.

— А-а…

Они вышли из машины, и девушка с наслаждением потянулась, вдыхая полной грудью чистейший и уже чуть морозный осенний воздух.

— Красотища-то какая! — раскинув руки, пропела она и повернулась на одной ноге вокруг своей оси. — Красотища!..

— Чего здесь красивого… — буркнул парень, окинув взглядом панораму.

— Да-а, нет в тебе чувства прекрасного! Ты только приглядись!

— К чему тут приглядываться-то, — скривился он. — Погост и погост.

— Погост!.. — передразнила девушка. — Это в твоей деревне "погост"…

— А в твоей?..

— И в моей, — не стала спорить она. — А здесь — кладбище. Чувствуешь магию слова — кладбищ-щ-ще… Красотищ-щ-ща…

— Опять ты со своими… — молодой человек запнулся, подыскивая нужный эпитет. — Ерунда все это. На постном масле.

— Сколько раз тебе говорила, чтобы ты не употреблял этих идиотских выражений.

— Каких?

— "На постном масле" и тому подобных. Это по меньшей мере…

— Помню, помню. "Трюизм", "моветон"… Какие там у тебя еще припасены словечки для меня?

— А, вспомнил: "Не комильфо".

— Ты обижаешься?

Подойдя к своему спутнику, девушка сняла перчатку и нежно провела кончиками пальцев по его лицу. Тот не ответил на ласку, дернул щекой.

— Не в этом дело.

— Я же любя. Мне хочется иметь культурного во всех отношениях…

— А мне на это плевать. Я перестраиваться не собираюсь. Какой есть, такой есть. Меня, по крайней мере, устраивает.

— И меня, — улыбнулась девушка.

— И вообще, какого черта мы сюда приперлись? Можешь объяснить?

— Конечно, объясню. Чуть позже. А теперь давай немного пройдемся.

— У тебя здесь что, кто-то похоронен?

— Нет, никого.

Девушка медленно направилась между могилок вглубь кладбища, с интересом рассматривая памятники и читая надгробные надписи. Молодой человек последовал за ней. Багряно-желто-коричнево-зеленый ковер из опавших листьев тихо шуршал у них под ногами. Кладбище в это время было пустынно, вдалеке виднелась лишь пара машин.

— Нашла место для экскурсии!

— А чем оно хуже любого другого? Тихо, красиво и… интересно.

— Что здесь интересного? Могилы и могилы.

— Не скажи, могила могиле рознь. Вот эта, смотри, завалена, памятник и оградка проржавели. Зато рядом, смотри, черный гранит, в ограде чугуна тонны на две, внутри все плиткой выложено, цветник какой оригинальный. А ведь парни почти ровесники: этому двадцать шесть лет, а этому двадцать четыре. И умерли в один месяц. А похоронены по-разному.

— Слушай, да ты просто извращенка какая-то. Я и не думал…

— Нет, это не я извращенка. Как раз не я. Ты говоришь — Запад. На Западе тоже разные кладбища. Где-то — фамильные склепы, участки на всю семью. А где-то — ровные ряды одинаковых надгробных плит, где только имя и даты рождения и смерти. Все унифицировано, никаких различий. Неважно, какой ты пост занимал и насколько был состоятелен при жизни, смерть всех уравняла. В таком подходе есть своя прелесть.

— Дорожки там асфальтируют на любых кладбищах. А у нас…

— Если бы только дорожки. Россия, специфика… Здесь есть более любопытные отличия, куда более любопытные.

— Какие же?

— Ну, об одном я уже сказала. Заброшенные, нищие могилки соседствуют со скульптурным великолепием. Вряд ли это еще где есть в мире. Везде, как правило, свои лежат со своими. И на Руси испокон веков так было. У Владимира Бенедиктова, поэта прошлого века, есть такие стихи:

— Так что, либо традиция, либо унификация. Раньше у нас этого как-то придерживались: на Власихинском кладбище, скажем, для блатных свои места, "близ церкви" или в "Афганской аллее", для прочего люда — свои, "четвертого разряда". А на более новых, что здесь, что на Михайловском, сам видишь.

— Ну ты точно сдвинулась по фазе: все кладбищенские дела знаешь!

— И еще, — игнорируя замечание приятеля, продолжала девушка. — Как тебе это нравится? — она подбежала к одной из могил.

— Ну и что такого? — непонимающе пожал плечами парень.

— Как что такого?! Разве это не умилительно?

Прямоугольник надгробной плиты, на которую указывала девушка, был аккуратно обернут черной полиэтиленовой пленкой и перевязан веревкой.

— Люди хотят, чтобы памятник зимой не пострадал от непогоды.

— Вот именно! О-о, такого уж точно больше нигде не увидишь! — девушка окончательно развеселилась. — Прекрасный способ сохранения недвижимости!

— Ну и что?

— Да ты только вдумайся: способ сохранения недвижимости? Могильная плита — недвижимость. Ха-ха-ха!..

— Ну и что?! — в голосе молодого человека явно звучали нотки упрямства и раздражения. — В чем юмор-то?

— Для кого существуют кладбища? — перестала смеяться девушка.

— В смысле?

— Ну… Для живых или для мертвых?

— Для мертвых. Но и для живых тоже. Чтобы было куда прийти, навестить…

— Ага, навестить… но пусть. Спрошу иначе: для чего существуют памятники?

— Ясно для чего, для памяти. Они так и называются.

— Хорошо. Моряков хоронят в море. Индийцы кладут своих покойников на плоты и сплавляют по реке. Где-то мертвых сжигают, где-то привязывают на верхушки деревьев. Люди покидают свои страны и не могут навестить могилы близких. И так далее. Что же в подобных случаях — умершие предаются мгновенному забвению?

— Нет, конечно. Но лучше, когда есть, куда прийти. Ритуал и все такое.

— Пойдем дальше. Если у одного усопшего скромная плита из мраморной крошки, а у другого роскошное надгробие из цельной мраморной глыбы, о чем это говорит? Что второй был более достойной личностью, он более любим родными, скорбь по нему более глубокая..? Так?

— Не обязательно, — подумав, качнул головой молодой человек.

— Вот именно. Для отправления ритуала, для памяти достаточно какого-нибудь чисто символического знака. Мне, например, импонирует такой вариант, — указала она рукой на одну из могил. — Скромно, аккуратно и весьма пристойно. А вот эти все… произведения искусства больше смахивают на демонстрацию.

— Демонстрацию чего?

— А всего. Собственной состоятельности, некой фамильной гордости, а главное — любви к усопшему. Смотрите, люди добрые, такие вот мы, Пупырышкины, и у нас не хуже, чем у всех, что и удостоверяем. Как жилось их родственнику, от чего он умер — от передозировки наркотиков, от удара ножом в пьяной драке или наложил на себя руки, доведенный до края этой самой семьей, — неважно. Важно, что могила у него "не хуже, чем у людей". Вот и пакуют памятники на зиму, чтобы летом, в период более активного посещения кладбищ, представить всем свидетельство, что Пупырышкины… ну и так далее. Понятно, когда люди вкладывают деньги в недвижимость, которой, во-первых, могут пользоваться сами, а во-вторых, которую при надобности можно продать. Но кладбищенские ваяния к этой категории не относятся! Вот и получается, что это не я извращенка! Что, не так?

— Конечно, не так! Просто у одних есть деньги, у других нет. И если бы они у них были, они бы тоже не поскупились на солидные памятники своим родственникам. А твоя философия — ерунда на постном масле!

Девушка какое-то время молчала. Она вошла в одну из оградок и рукой в перчатке стряхнула опавшие листья с камня.

— Может быть, ты и прав, — произнесла она наконец. — Может быть…

— Ты придаешь большое значение многим вещам, видишь в них какой-то свой смысл. А люди не задумываются ни над каким особым смыслом, делают что-то, потому что так принято, вот и все.

— Ты прав в другом: даже чтобы похоронить по-человечески, нужны деньги. Без них никуда. Они нужны нам здесь и сегодня. Потом нам будет безразлично под чем лежать — под синим жестяным обелиском со звездой или под благородным мраморным камнем.

Молодой человек молчал, глядя куда-то в сторону. В позе его сквозило напряжение. Поднялся порыв ветра, и девушка, поежившись, подняла воротник пальто.

— Есть еще одна прелюбопытнейшая тема: — эпитафии, — произнесла она. — Но учитывая твое настроение, полагаю перенести ее на следующий раз. Здесь попадаются такие перлы! — улыбка оживила ее лицо.

— Да, в другой раз, — согласился ее спутник. — Ну что, поехали?

— Конечно, милый. Только по пути завернем еще в одно место.

— Куда это?

— Я покажу. Не волнуйся, это буквально на минуточку.

Девушка энергично похлопала руками, отряхивая перчатки, и направилась к машине. Водитель завел двигатель, развернул "Тойоту" и направил ее к выезду, старательно объезжая лужи.

— Подожди, не разгоняйся, — тронула его за локоть девушка. — Сверни-ка сюда. Сверни, сверни, это ненадолго, как я и обещала.

— Ну что ты еще придумала, — неохотно подчинившись, проворчал парень.

— Давай выйдем.

Они вышли из автомобиля. Это было все то же кладбище, только окраина его. Здесь, в отличие от центра, не росли деревья, у могилок не было ни оградок, ни памятников, только одинаково серые и безликие плиты с номерами. Где-то холмики еще сохранились, где-то земля была ровной, где-то провалилась.

— Ну и что, вторая серия? — хмуро спросил молодой человек.

— Знаешь, что это? — вместо ответа произнесла девушка.

— Бомжи, наверное, похоронены. А вообще-то скажи сама, — усмехнулся он. — Все равно ведь ты имеешь в виду что-то свое.

— Бомжи, конечно, в первую очередь, — тряхнула головой девушка. — И еще те, кого родственники по бедности не забрали. Но не только…

Она прошлась вдоль сиротливого ряда могилок. Спутник ее остался на месте, присев на капот с недовольным видом. Вновь поднявшийся ветер нагнал темную, свинцовую тучу, беременную дождем.

— Сейчас ливанет, — проконстатировал молодой человек.

— Еще здесь похоронены те, чьи личности не смогли установить, — повернулась к нему девушка. — Таких много и много. Погляди, какой огромный городок. Столько и бомжей-то нет. Представляешь, сколько здесь неопознанных трупов! Некоторые числятся в розыске и будут числиться вечно! Другие даже и не числятся, потому что никому не нужны…

— И что ты хочешь этим сказать? Или доказать? К чему ты клонишь?

— Ты знаешь к чему я клоню. Очень хорошо знаешь…

— Н-да, милая ты девчушка!

Девушка приблизилась к молодому человеку, сняла перчатки и, расстегнув молнию его куртки, просунула руки ему под свитер, прижавшись телом.

— М-м, холодные, — поежившись, произнес кавалер.

— Сейчас согреются. — Девушка легонько коснулась своими губами его губ.

— От тебя вкусно пахнет.

— Я знаю.

Теперь девушка поцеловала парня по-настоящему, но он отстранился.

— Нашла место!

— Не будь таким мнительным.

— Это кощунство.

— Чепуха. Для настоящей любви не существует условностей.

Молодой человек попытался отстранить подругу, но она прижалась к нему еще крепче.

— Ты сделаешь это?

— Не дави на меня.

— Ты сделаешь это! — поймав взгляд парня, произнесла девушка, и в голосе ее не слышалось ни тени сомнения.

— Пусти!

— Ты сильный мужчина. И смелый, не размазня. Будь ты другим, я бы тебя не полюбила. Ты ведь не собираешься всю жизнь ездить на этой развалюхе, одеваться как китаец турецкого происхождения и питаться лишь бы с голода не умереть? А ведь есть другая жизнь: с ресторанами и шикарными тачками. С Канарами и Лазурными Берегами, с бассейнами в собственных домах и с прислугою! Кто-то так и живет. Кто-то, но не мы. А собственно, почему не мы? Где, в каких скрижалях записано, что мы с тобой отбросы общества и наш удел мыкать горе? С моей головой и твоим мужеством мы сможем вырвать счастливое перо из хвоста у Фортуны и получить свой кусочек от общего пирога счастья!

— У Фортуны нет хвоста, — хмыкнул молодой человек. — Это богиня. Богиня удачи.

Девушка рассмеялась.

— Вот видишь какой ты молодец, — подчеркнуто-поощрительно произнесла она. — Все детали подмечаешь. И это еще больше укрепляет меня во мнении, что нас ни за что на свете не вычислят. Мозгов у них не хватит.

— Как у тебя все просто!

— Смотри! — вытащив одну руку из-под свитера, девушка описала ею полукруг. — Видишь, сколько безымянных могил? И на других кладбищах та же картина. Кто-то умер своей смертью, кто-то замерз, кто-то залез под поезд. А кому-то помогли уйти. И у тех, кто это сделал, все получилось шито-крыто. Живут себе спокойненько, что-то с этого поимели… Но опасность все равно остается! — Парень теперь уже решительно отстранил девушку и сделал шаг в сторону. — Если продумать как следует все детали… Уверена, это возможно…

— Но гарантий никаких!

— Лучше уж раз рискнуть, чем прозябать всю жизнь! — Девушка осклабилась, и лицо ее, приняв жесткое выражение, на миг подурнело.

— Скажи, а тебе их не жалко? — поймав ее взгляд, тихо спросил молодой человек.

— Нисколько! — отрезала девушка. — Что их жалеть!

— Ну, люди, все-таки. Да и вроде как подруги твои. И вообще…

— Какие они мне подруги! — взвилась девушка. — Шлюхи подзаборные! Нашли себе профессию: раздвигай ноги да греби денежки! Все мы хотим жрать и одеваться нормально, но почему-то я не трахаюсь за деньги! А эти..! Какая от них польза человечеству? Да никакой! Ничего, пора бы им сдвинуть ноги!

— Успокойся.

— Все мы когда-нибудь ляжем под камешек и успокоимся. Чуть раньше, чуть позже, какая разница? Давай хотя бы попробуем переехать из лачуги во дворец.

— А другого способа сделать это нету? Чуть более спокойного?

— Если бы был, разве бы мы им не воспользовались?

— Может, кредит?

— Ну кто нам даст кредит? И под что, под твою развалюху? И его ведь отдавать надо! Нет, мышиная возня. Я уже думала.

— У тебя веточка в волосах.

— Что? — автоматически переспросила девушка и, тут же поняв о чем речь, стряхнула ее с волос. — Ну, ты решился?!

— Ладно, уговорила, — бесцветным голосом произнес парень и зевнул.

— Я знала! — Девушка шагнула к своему другу и крепко обняла его. — Я еще тогда… Ну, помнишь..? Почувствовала в тебе мужчину! Настоящего мужчину! И я рада, что не ошиблась!

Дождь хлынул на землю сразу, безо всякой раскачки в виде предупредительных капель, как будто хляби небесные по какому-то одним им известному плану решили исторгнуть на пятачок Черницкого кладбища всю влагу, предназначенную целому региону.

— Скорей в машину, а то промокнем как водолазы, — весело закричала девушка и нырнула на свое сидение.

— Ничего себе хлещет! — вытирая носовым платком волосы, проговорил молодой человек, устроившись за рулем.

— Настоящий потоп! Поедем или лучше переждем, как думаешь?

— Постоим минут десять, поди распогодится. Расскажи-ка еще про свой план, чтобы я проникся. Иногда тебя очень интересно слушать.

— Хорошо, — покорно кивнула девушка. — У нас, как ты знаешь, невероятно остра проблема энергетического сырья. Длительные морозные зимы, отсутствие собственных источников, хроническая нищета — все это усугубляет проблему настолько, что каждые полгода, с ноября по апрель, впору вводить чрезвычайное положение. Зачастую уголь в котлы ТЭЦ идет прямо с колес. Его вечно не хватает, он мокрый, сырой, котлы прогреть не могут, люди в домах мерзнут, словом, война…

— Сейчас же вроде все хотят на газ перевести, и ТЭЦ тоже.

— Все не так просто. Одну ТЭЦ даже перевели, не знаю, полностью или частично, но что-то там не очень ладится, какие-то технические сложности. Но это одна сторона вопроса. А другая сторона — люди. В администрации есть два лобби — газовое и угольное. И за тем и за другим стоят не просто огромные, а чудовищно огромнейшие деньги. Газ региону, конечно, выгоднее, но при чем здесь выгода региона, когда речь идет о собственном кармане? И кузбасская мафия пока не сдает позиции мафии тюменской.

— Хотелось бы не пересекаться ни с какими мафиями!

— Совершенно с тобой согласна. Мы и не будем ни с кем пересекаться, я же тебе уже объясняла, ты что, забыл?

— Ничего с тобой не случится, если повторишь еще раз.

— Ты прав, извини. Так вот, покуда угольное лобби в окружении губернатора еще в силе, уголек еще долго будет стратегическим энергетическим сырьем номер один. Он постоянно нужен и его постоянно не хватает. Тут я с твоего позволенья сделаю небольшое отступление от темы.

— Валяй.

— Ты же слышал, как люди играют на энергетических векселях? Все эти "Сибэнерго", "Алтайэнерго" и прочее?

— Ну.

— Векселя эти стоят копейки, меньше двадцати процентов от номинала. Казалось бы, покупай их, отдавай к зачету энергетикам, выбирай продукцию предприятий-должников и подсчитывай прибыль, чего проще! Но не тут-то было. Не так-то просто протащить этот вексель к зачету, здесь тебе не Бельгия и не Канада, это там: есть долговое обязательство — будь любезен, оплати. У нас другие законы. Вернее, не законы, откуда бы им взяться, а правила игры. Есть группы людей, которые наживают себе на этом целые состояния, отрыгивая частичку от них самим энергетикам, конечно, иначе кому бы они были нужны. Остальных к кормушке не подпускают на пушечный выстрел…

— Естественно, кому охота делиться! Что они больные, что ли!

— Вот именно. Вообще, кто эту кухню с дисконтными векселями замутил, бо-о-ольшую мину подложил под энергетическую систему России. Но не об этом речь. Так вот, с теплоэнергетиками точно такая же ситуация, только там не векселя, а краевые и городские зачеты.

— Про зачеты поподробнее, пожалуйста. С чем эту хреновину едят?

— Вкратце дело обстоит так. Предприятия должны налоги городскому бюджету, но денег у них нет, и их продукцию в счет погашения долга казна брать не может по целому ряду причин.

Город, в свою очередь, должен всем своим ТЭЦ и коммунальным службам — на приобретение техники, зарплату служащим, но главное, на приобретение угля, иначе все системы разморозятся. Денег у города тоже нет, ведь с ним не рассчитались предприятия. Положение катастрофическое и, можно сказать, безвыходное. Но…

— Но..?

— Но тут приходит добрый человек, назовем его Олег…

— Почему Олег?

— Неважно, есть там один… Приходит в тот момент, когда высокопоставленные дяденьки, получившие отказ от угольщиков отгружать им уголек без предоплаты, уже ломают руки в отчаянии. И предлагает им уголь. Прямо сейчас. Без предоплаты. И без последующей оплаты. Вообще без денег…

— Добрый такой Олежек.

— Я с этим добряком в пустынном месте без двух телохранителей отказалась бы встречаться. Просит он за свою щедрость самую малость: сделать переуступку требований. И теперь предприятия-должники должны не теплоэнергетикам, не коммунальщикам, не в городской бюджет, а ему!

— И в чем соль? Шило на мыло…

— В том-то и дело, что иногда это выгодно. В войну кусок настоящего мыла можно было выменять на хлеб или одежду, а шило — кому оно нужно. Так что получить за неликвидное шило высоколиквидное качественное мыло… В определенных условиях, конечно. Но с углем как раз такие условия. И вся, как ты выразился, соль заключается в том, что в Кузбассе тонна угля стоит шестьдесят рублей, а здесь за нее можно выбрать продукции на двести сорок.

— Больно фантастическая разница.

— Да ничуть она не фантастическая! Это же вовсе не означает, что купив угля на, предположим, сто тысяч, ты через неделю продашь его за четыреста.

— А было бы неплохо, — мечтательно улыбнулся молодой человек.

— Наоборот, это было бы ужасно! — горячо возразила девушка. — В этом случае нас никто и близко бы к этому блинчику не подпустил!

— А сейчас?

— Про сейчас — чуть позже. Итак, в Кузне тонна угля стоит шестьдесят рублей. Плюс транспортные и сопутствующие расходы, погрузка-разгрузка, железнодорожный тупик и ему подобное. Плюс взятки голодным отмороженным чиновникам, и там, и здесь. Плюс время. Потом выбирается продукция местных предприятий. По заявленной цене она сто лет никому не нужна, а стоящую ликвидку тебе никто не даст, для этого есть дети и племянники самих больших дядь. Значит, делаешь на продукцию большую скидку и начинаешь ее вталкивать всем подряд, кому-то за деньги, а кому-то и за бартер. Это еще время. Вложения твои все растут, а прибыль все уменьшается.

— Твой рассказ теряет свою привлекательность буквально на глазах!

— Да нет, там еще прилично остается, не переживай.

— В чем сложность?

— Сложность в том, что там все ниши заняты. Попробуй пролезть, голову откусят! Все чиновники поделены и прикормлены, прейскуранты стабилизированы, и все контактируют только со своими.

— Где выход?

— Выход в том, что один из тех парней, занимающихся угольно-зачетной темой, мой хороший знакомый. И он уже дал предварительное согласие на работу с нами.

— А ему-то это зачем? Дарить кому-то такой кусок… Нелогично.

— Никому он ничего не дарит. Просто он уже обжегся пару раз. Работал с людьми, те занимались поставкой угля, а он пристраивал его здесь. Одни партнеры ушли к конкурентам, а другие просто отодвинули его и теперь сами проводят зачеты. Меня он не боится, знает, что никаких подвязок у меня в администрации нет, а он вводить меня в те круги и не собирается.

— Покупал бы сам уголь, делов-то.

— Этого он не хочет. Говорит, лучше получить меньше, чем рисковать деньгами, тем более, что он еще их где-то крутит. Кроме того, не может же он разорваться: здесь еще надо распихать продукцию предприятий — должников, это он берет на себя. Словом, его устраивает, меня тоже.

— И что мы с этого… В смысле, какая может быть прибыль?

— Ты правильно начал: мы с тобой! Именно мы с тобой будем с этого иметь, это ведь наш общий бизнес!

— Ну… Несколько?

— Я тут прикинула… Даже с учетом того, что он будет оценивать купленный нами уголь не дороже шестидесяти процентов, а мы еще должны будем помогать ему реализовывать продукцию…

— Ты же сказала, что это он берет на себя! Так берет или нет?

— Берет! Но в наших интересах, чтобы она продалась быстрее, тогда и деньги быстрее закрутятся! В общем, я прикинула, за сезон можно подымать процентов четыреста. Это по самым скромным подсчетам. Конечно, если будет настоящая карусель.

— Что ты имеешь в виду?

— Надо поставить дело так, чтобы уголь шел непрерывно. Один вагон грузится, второй в пути, третий уже здесь, четвертый уже на ТЭЦ. И так далее. А если пригнать вагон, потом месяц его пристраивать, месяц обращать продукцию в деньги — лучше и не затеваться. Толку не будет. Только непрерывность процесса гарантирует результат.

— А у нас получится?

— Безусловно.

— А конкуренция?

— Чепуха! Угля всегда не хватает!

— А если на шахте не получится?

— Я же тебе говорила: там мой дядя, двоюродный брат моей матери, не последний человек. Он гарантирует, что все будет как надо.

— А если этот… твой знакомый, который зачеты проводит, нас кинет?

— А ты у меня на что? Вон ты какой сильный! Да ты его двумя пальцами в пыль сотрешь! Я тебе его покажу, сам убедишься.

— Я одного не пойму, — молодой человек потер переносицу, — почему бы администрации самой всем этим не заняться? Выгода очевидная. И немалая.

— Да ну, — махнула рукой девушка. — Это же надо что-то делать. Кроме того, прибыль пошла бы в бюджеты города, края, а так она оседает в карманах городских и краевых чиновников и их окружения. А это немножко разные вещи, согласись. Так что не волнуйся, на наш век хватит.

— Хорошо бы. А если девчонки не согласятся..? Ну, мало ли…

— Куда они денутся! Я ведь все предусмотрела. Я у них несколько раз брала деньги в долг. И всегда аккуратно возвращала с процентами. В долларах между прочим. Так что мои акции у них чрезвычайно высоки. Они сами постоянно предлагают — не возьму ли я еще. А что, очень удобно: ничего делать не надо, а зелененькие проценты капают ежедневно. Они ведь все на квартиры копят, каждую копеечку откладывают. Бережливы, сучки. Я и "баксы" у них брала без особой надобности, лишь бы приручить, а проценты отдавала себе в убыток. Я ведь у тебя умненькая! — Девушка потянулась к парню и поцеловала его в щеку. — Ну скажи, умненькая?

— Умненькая, умненькая… — думая о чем-то своем, пробормотал тот.

— Надоело мелочевкой заниматься! — вновь откинулась на спинку сидения девушка. — Все эти шмотки продавать, навар копеечный! Зря я что ли на экономическом училась! Не-е-ет, пора заняться большим делом! Для этого все есть, не хватает только самой малости — начального капитала!

— Ничего себе малость!

— Но мы же знаем, где его взять?

— Ладно, поехали, — вместо ответа произнес парень и повернул ключ в замке зажигания. Мотор завелся с не очень приятными для опытного уха всхлипываниями, и он поморщился. — Дождь уже кончается…

— А ты обратил внимание, — заговорила девушка, когда они уже проехали какое-то расстояние, — что как только ты дал согласие, хлынул ливень? Это нам знак свыше, хорошая примета!

— А если бы ветер отогнал тучу, то ты бы сказала: видишь, дождь не пошел — хорошая примета. Знаю я тебя…

— Конечно, сказала бы. Потому что нам в любом случае повезет.

— Ладно, пусть будет так! Ты умеешь убеждать. Да и вообще…

— Что?

— Надо попробовать! Действительно, чем мы хуже других!

— Золотые слова!..

Все было решено.

Дождь окончательно прекратился.

Троим девушкам был подписан смертный приговор…

— Да-а, у нас такого нет! — восторженно цокнул языком Витяша. — И в ближайшее время не предвидится. Москва есть Москва!

— Угу, — продолжая тянуть коктейль через соломинку, кивнул головой Мишаня.

На вывеске этого бара, расположенного в районе Сретенки, не было никаких кодовых слов типа "голубая" и "устрица", он носил весьма нейтральное название "Менестрель", однако известен он был как место постоянной дислокации геев и трансвеститов.

Несмотря на довольно ранний час — минутная стрелка на часах только-только начала свой подъем от самой нижней точки циферблата, а часовая находилась посередине между цифрами четыре и пять — "Менестрель" был заполнен наполовину. Довольно большой зал тонул в мягком полумраке, посетители, по большей части знакомые друг с другом, сидели за столиками парами и группками, наслаждаясь атмосферой уютного заведения и самим фактом пребывания в родном сообществе.

На Витяшу и Мишаню завсегдатаи поглядывали с неприкрытым интересом. Для этого были три причины. Во-первых, судя по одежде, по манере держаться, они были явно приезжими. Кроме того, в отличие от большинства посетителей, развлекающих себя кофе с пирожными или соком с фруктами, новички пили спиртное и довольно плотно закусывали. В этом бы не было ничего необычного, если бы не время. Нет, несмотря на астрономические цены в меню, и здесь шампанское могло литься рекой, а марочный французский коньячок журчать веселым ручейком, но подобные заказы начинали поступать гораздо позже, тем более, что бар работал и ночью. Но главной причиной этих вежливых, но откровенных взглядов и того, что о чем бы не вели речь посетители, они все время возвращались к теме новичков, был, конечно, Мишаня. Совершенно типичный в каких-либо других мужских сообществах, здесь он смотрелся весьма и весьма колоритно. Высокий, широкоплечий, с открытым мужественным лицом и могучими руками, он прямо-таки источал флюиды настоящей мужской силы. Волнистые пепельные волосы и светлые голубые глаза, обрамленные мягкими густыми ресницами, сглаживали суровость и даже некоторую грубость его лица, делая его довольно привлекательным. На Мишане был приличный костюм, дорогая рубашка, и тем более дисгармонирующим, даже нелепым представлялся треугольник тельняшки, выглядывающий из-под распахнутого воротника. Галстуки Мишаня не переносил на дух, несмотря на все увещевания друзей, что они ему идут.

Витяша, в отличие от своего друга, смотрелся здесь своим среди своих. Невысокий, стройный, изящно одетый, в стильных золотистых очечках, он выглядел гораздо моложе Мишани, хотя разница в их возрасте не превышала трех лет. У него было гладкое симпатичное лицо, и когда он улыбался, на его щеки прыгали умилительные детские ямочки, приводящие его бойфренда… да и других "френдов" в неописуемый восторг. Витяша был "вечным студентом", учился то там, то сям, нигде особо не прикипая. Он легко сходился с людьми, особенно из "своего" круга, заводил массу знакомств и повсюду имел приятелей. И это именно он, выполняя в тандеме в силу своего интеллектуального превосходства роль лидера и генератора идей, притащил своего друга в Москву вообще и в этот бар в частности. "Устроим себе небольшие каникулы", — так называлась эта поездка.

— Зайчик был прав, — помешивая соломинкой содержимое стакана, произнес Витяша. — Местечко премиленькое. Смотри, какие ребятишки вокруг. Высший класс!

— Эти ребятишки меня сейчас живьем слопают, — хмыкнул Мишаня.

— Ну кто виноват, что ты у меня такая симпапулька, — Витяша погладил под столом колено друга. — Их можно понять.

— Могли бы не так откровенно!

— Это Москва, дружочек. Столица… всего. Знаешь, сколько здесь наших газет? А кабаков? А спортзалов? А вообще тусовок?

— Представляю.

— Да, в нашей тундре еще не скоро так будет. И главное, заметь, все открыто, никакой дрожи, никаких втянутых в плечи голов!

— Понятно дело, в десяти миллионах ты и так не слишком заметен, да и не нужен никому особо.

— Дело не в том. Культура. Цивилизация. Европа. Столица.

— Разврат одним словом.

— При чем тут разврат! Если мужчины с женщинами кувыркаются самым наглым образом, это не разврат, а если люди особые, не такие, как все стадо, более тонкой организации, сразу разврат? Господь нас создал такими и с этим ничего не поделаешь! Да и надо ли что-то делать?

— Так можно все оправдать, — улыбнулся Мишаня.

— А кто нуждается в оправдании?! Ну ответь, кто? Петр Ильич Чайковский? Ну назови мне хоть одного композитора, который по своей одаренности приблизился бы к нему. Хоть одного из русских композиторов. Ну, можешь назвать такого?

— Не, — мотнул головой Мишаня.

— То-то. А Бетховен? Здесь уж и в мире, пожалуй, никто с ним близко не стоял. А писатели? Марсель Пруст и Герман Мелвилл, Кристофер Марло и Андре Жид, Артюр Рембо и его любовник Поль Верлен, Оскар Уайльд и Генри Джеймс, и многие, многие другие. О-о, какие имена! Какие личности! Какие судьбы!..

Мишаня, имевший за плечами лишь пэтэушное образование, слушал друга, открыв рот. Витяша уже далеко не в первый раз перечислял великих геев, но Мишаня упивался самим звучанием ничего не говорящих ему имен, безоговорочно веря своему образованному другу, что это люди действительно великие, осчастливившие человечество своим талантом и известные всему миру.

— А художники! — продолжал свою лекцию Витяша. — Не будем тревожить весь этот сонм великих имен? — Мишаня, уловив в речи друга вопросительные интонации, зачарованно кивнул. — Хорошо, не будем! Достаточно упомянуть только два имени: Леонардо да Винчи и Микеланджело Буонарроти…

— А, это который в фильме "Сватовство гусара" картину нарисовал! Знаю!

Витяша поморщился и укоризненно произнес:

— Мишаня! Ну как так можно!

— Да я ничего, — сконфузился тот. — Просто кино вспомнил.

— А философы! — махнув рукой, продолжал Витяша. — Сократ, Гораций, Вергилий, Катулл…

— И Катулл? — желая повеселить приятеля, покачал головой Мишаня. — Кто бы мог подумать! Нет, про Катулла я определенно не знал!

— Как и про всех остальных! — оценив шутку друга, рассмеялся Витяша. — Но не только люди науки, искусства были гомосексуалистами. Александр Македонский, Фридрих Великий, Юлий Цезарь!.. Да мало ли кто! Скажем, выдающийся английский разведчик Лоуренс Аравийский. В Англии, если верить Олдингтону, с ее системой закрытых воспитательных учреждений, чуть ли не каждый второй мужчина является носителем нетрадиционной сексуальной ориентации, просто большинство это тщательно скрывает. И, как видишь, Англия — не самая захудалая страна в мире.

— А Германия? Франция?

— Да везде одно и то же! Можешь прибавить сюда и Россию.

— Ну да, наш шоу-бизнес…

— Шоу-бизнес, балет, кино и прочая, и прочая… везде. Не стоит даже перечислять всех этих Фреди Меркьюри, Элтонов Джонов, Рудольфов Нуриевых и Борисов Моисеевых, а то мы с ними до утра не расхлебаемся и все равно большую часть упустим.

— Точно. Ну их всех в жопу!

— Мишаня! Зачем так грубо! Это некультурно! Прошу тебя…

— Да ладно ты. Я человек простой, и нечего лепить из меня образцового педика.

— Я чувствую, что вон та коза уже окончательно набралась наглости и вот-вот подойдет к тебе знакомиться. Если она это сделает, я ей всю рожу расцарапаю!

Мишаня обернулся в ту сторону, куда смотрел его друг и увидел трансвестита в платиновом парике и женском платье с поразительно ярким макияжем на лице.

— Вон та что-ли?

— Именно!

Мишаня бросил на трансвестита суровый уничтожающий взгляд, и тот кокетливо потупился, хотя было незаметно, чтобы он очень уж сильно стушевался.

— Слишком много краски на портрете, как у ирокеза, — прокомментировал Мишаня. — Я таких не люблю.

— А вон те девахи вроде ничего, — кивнул Витяша в сторону одного из столиков, за которым сидели двое лощеных мужчин, лысоватый брюнет и шатен, оба лет тридцати пяти, похожие на банковских клерков. — С ними можно познакомиться.

— Еще не вечер. Посмотрим по ходу пьесы. Может, и познакомимся.

— Конечно. Так, надо бы еще что-нибудь заказать, как ты считаешь?

— Только не коктейль. Бурда какая-то, зря я тебя послушал..

— А мне нравится. Я бы еще такой выпил, с твоего позволения.

— А я возьму себе пивка. И водочки немножко. Грамм сто.

— Только не больше, а то знаю я тебя! Зальешь глаза и будешь никакой!

— Ладно, не дергайся. Пойду принесу.

— Зачем ходить? Позови официанта, вон он стоит, скучает.

— Нет, разомнусь немного. Закуску какую-нибудь заказать?

— Возьми фисташки. Ну, себе что хочешь к пиву. Рыбки там…

— А посущественней?

— Ты что не наелся? Мне ничего не надо, я достаточно сыт.

— Ну, тогда и мне не надо.

Мишаня встал из-за стола и пошел к стойке. Головы большинства посетителей дружно повернулись в его сторону.

Он уже сделал заказ и ждал, пока бармен приготовит напитки, когда входная дверь распахнулась и в "Менестрель" ввалилась довольно шумная компания.

Их было четверо. Наглых и уже поддатых. Несмотря на настойчивые увещевания гардеробщика, они отказались раздеться и были теперь все в почти одинаковых кожаных куртках, а один еще и в перчатках, хотя погода стояла довольно теплая.

— Ну-ка, нацеди нам пивка! — обращаясь к бармену, развязным тоном бросил один из вошедших. — Да побыстрее, трубы горят!

Один из парней, могучего телосложения и самый пьяный, сел на высокий стул за стойку бара, положив на нее внушительные кулаки и уставился угрюмым взглядом в зеркальную витрину. Остальные остались стоять. Тот, что в перчатках, внимательно осмотрел присутствующих и, что-то поняв, хмыкнул.

— Мужики, куда это вы меня притащили?

— А что? — глянул на него через плечо тот, что сделал заказ.

— Да вы гляньте, здесь одни педики собрались! Гадом буду!

Двое последовали его примеру и принялись рассматривать публику. Третий продолжал мрачно разглядывать себя в зеркале.

— А и точно, — подал голос один из парней. — Слышь, зема, — обернулся он к бармену, — здесь чо, в натуре одни гомики?

Бармен как-то неопределенно дернул головой, как будто у него внезапно прострелило шею. В зале, где еще пять минут назад царили приязнь и умиротворение, повисла гнетущая атмосфера. Посетители прятали глаза, старательно пытаясь не встретиться взглядами с "гостями заведения".

— Нет, ну надо же, откуда они только все повылезали!

— Гля, вон те как бабы вырядились! Серый, ты чо, специально меня сюда приволок?

— Не, откуда я знал… С виду кабак и кабак. Ты же сам сказал: давай зайдем…

— Да я-то не местный.

— А я чо, по кабакам хожу, что ли!

— Ладно, плевать — вмешался третий, — хлебнем пивка и попылим дальше. Эй, халдей, ну скоро ты там? Давай, шевели булками!

— Что-что, а это они умеют! — сострил тот, что в перчатках.

Его друзья рассмеялись. Когда их смех затих, вдруг захохотал четвертый, неожиданно громко и как-то зловеще.

— Держись, братан, — хлопнул его по спине один из приятелей. — А то мы тебе больше не нальем. Как ты? Все нормально?

— Я еще всех вас понесу… — тщательно выговаривая слова, как это свойственно пьяным, ответил тот. — Сынки…

— Ну и нормально. Щас, пивка хлопнем и пойдем дальше.

Мишаня принялся собирать свои кружки и стаканы. Одни из парней ухватил взглядом татуировку на его запястье.

— Браток, а ты-то что здесь делаешь? — спросил он.

— Да вот, решил посидеть. С пивком, — спокойно ответил Мишаня.

— Да здесь же одни петухи собрались!

— Ну и что, они не кусаются.

Мишаня собрался идти за свой столик, но парень придержал его.

— Ты в натуре в десанте служил, или так наколол?

— Такие вещи так не колят. Отдельная бригада ВДВ, разведрота.

— Ты что, из этих? — нехорошо прищурился тот, что в перчатках.

— Ребята, отдыхайте, я же вас не трогаю. Давайте по хорошему…

— Ах ты козел! Войска позоришь!

Один из парней толкнул Мишаню, так что он пролил пиво. Мишаня поставил кружки и стаканы на стойку и отряхнул мокрые руки.

— Да какие войска, — ровным голосом произнес он и, глядя в зеркало за спиной бармена, оценил обстановку. Парни здоровые, под стать ему, и настроены весьма агрессивно. Четвертый, хоть и сидит безучастно, но может оказаться наиболее опасным, это чувствовалось. Посетители уткнулись в свои чашки и рассчитывать на кого-то из них бесполезно, один Витяша открыто наблюдает за происходящим, но в таком деле толку от него нуль. Ага, вон охранник наконец-то нарисовался. Держится в стороне, но взгляд пристальный и вид решительный… — Сегодня же не второе августа. Будет день десантуры, тогда и попоем песни.

— У нас с тобой разные песни, коз-зел! — процедил сквозь зубы один из парней.

— Ну и ладно, — повернулся к ним лицом Мишаня. — А теперь бы я хотел сесть за свой столик и допить то, что осталось от моего пива. Вы не против? — спросил он, и когда тот, что в перчатках, изобразил на лице величайшее презрение, явно намереваясь бросить в его адрес что-то уничижительное, мягким тоном добавил: — Пидоры…

— Ш-што ты сказал?!..

Они были просто ошеломлены такой наглостью. Но ошеломление это длилось недолго, ровно столько, сколько понадобилось Мишане, чтобы, поймав взгляд охранника, кивнуть ему на здоровяка, сидящего за стойкой: мол, это твой.

А потом он начал их месить. Не бить, не лупить — именно месить.

Они падали от его ударов, пинков и бросков, вскакивали и вновь кидались на него, вставали в стойки и пытались применить боевые приемы, которым когда-то обучались и которые не раз применяли на практике. Но все было тщетно. Он их месил.

Лицо здоровяка, сидящего за стойкой, с первых же ударов приняло осмысленное и жесткое выражение. Он повернулся на стуле и уже хотел вступить в бой, когда подскочивший сзади охранник ударил его небольшой карманной дубинкой по затылку. Видимо, он прекрасно знал, куда и как ударить, потому что здоровяк, не издав ни звука, словно куль осел под стойку и затих.

Охранник с дубинкой наготове шагнул к дерущимся. Этакий коренастый крепыш, он готов был в любой момент вмешаться в происходящее. В "Менестреле" платили больше, чем в обычных питейных заведениях, и он дорожил своим местом. По вечерам здесь дежурили трое охранников, но днем, считали, что достаточно и одного. Конечно, в одиночку против четверых он бы не потянул, потому он и не пытался сразу же выставить наглецов, как они того заслужили, а милицию вызывать вроде бы было и не из-за чего. Теперь же, с такой поддержкой — другое дело…

Но Мишане и не нужна была никакая помощь, кроме той, которую охранник уже оказал своей дубинкой. Его противники все медленнее поднимались с пола, и вскоре двое из них остались лежать окончательно. Третий, тот что в перчатках, хоть и остался на ногах, но стоял согнувшись и держась руками за лицо, находясь в прострации.

— Погоди, Мишаня, погоди! — подбежавший Витяша схватил друга за плечо. — Дай мне!

Разгоряченному Мишане понадобилось огромное усилие, чтобы остановиться.

— Ладно! — переводя дыхание и шмыгнув носом, согласился он. — Поработай ногами.

Обрадованный Витяша расстегнул пиджак, ослабил галстук и встал в стойку, во всяком случае, принял позу, виденную им не раз в западных кинобоевиках.

— Кийя!!! — истошно завопил он и нанес удар ногой. Попал он согнутому парню по рукам, которыми тот прикрывал лицо.

— Ну что ты делаешь! — укоризненно произнес его друг. — Разве так надо?

— А как?

— Я же тебя учил! Либо в висок, либо за ухо, либо пяткой сверху по затылку…

— Пяткой сверху не смогу! Я же не балерина!

— Показать?

— Нет, погоди! Я еще разок!

— Ну давай!

Витяша пнул беднягу, выступающего в данный момент в роли тренировочного манекена, по голове, но как-то неловко и несильно.

— Все, хватит! — пресек его действия Мишаня. — Тебе надо еще потренироваться.

Парень, оторвав руки от лица, разогнулся. Взгляд его блуждал.

— Эй, ты жив? — приблизившись, Мишаня заглянул ему в глаза.

— Падла… — слабым бесцветным голосом произнес тот.

Мишаня сгреб физиономию парня своей пятерней и вполсилы швырнул его. Тот упал под стойку на тело своего товарища, отведавшего дубинки охранника.

Раздались по-культурному негромкие, но дружные аплодисменты посетителей. Витяша со скромным видом поправил галстук, надел пиджак и пару раз вежливо поклонился. Мишаня обернулся к стойке. Бармен уже успел подсуетиться и налить новые порции пива, водки и коктейля вместо тех, что были расплесканы.

— За счет заведения! — радушно улыбнулся он. — На здоровье!

— О'кей!

Охранник, действуя неожиданно расторопно, привел в чувство всю четверку и, угрожая им вызовом милиции, возбуждением уголовного дела, а также уверяя, что они обязаны заплатить огромный ущерб заведению, какового, впрочем, не было, увлек их сначала за собой в вестибюль, а там и вообще убедил покинуть негостеприимный бар.

По дороге к столику к Мишане подскочил давешний трансвестит, окрещенный Витяшей "козой", и пользуясь тем, что у него были заняты руки, погладил его по щеке. — Какой грубый мальчик! — жеманным голосом произнес он.

— Э-э-э..! — быстро поставив на столик фисташки и коктейль, бросился к нему Витяша. — Поспокойнее, козочка! Руками не трогать!

— Фуй, какой собственник! — обиженно выпятил губы "козочка".

— Давай-давай-давай-давай, проплывай мимо, дорогуша!

— А я не к тебе приплыла, а вот к этому матросику. Он меня не гонит…

— Плыви! — состроив свирепое лицо, выдохнул в свою очередь Мишаня.

— Грубый, грубый мальчик! — Трансвестит сунул ему в нагрудный карман визитку. — Но я люблю грубых мальчиков. Позвони мне. У меня есть то, что тебе надо. И друга своего можешь взять. Хоть он и собственник…

Витяша взял трансвестита под руку и подтолкнул к его столику.

— Идите, мадам, идите. Вас ждут на конкурсе боди-арта.

— Наглец!

Трансвестит удалился, покачивая бедрами.

— Вот шлюха! — прокомментировал Витяша, когда они устроились за столиком и отхлебнули каждый свои напитки. — Совсем обнаглела. Вроде, приличное место.

— Да ладно, ерунда!

— Что ерунда! Видит же, что ты не один, нет, прет как танк! Дай-ка сюда его визитку! — Он взял прямоугольник картона и демонстративно разорвал его. — Вот так!

— Ваше шампанское! — возник возле столика официант.

— Мы не заказывали!

— Вон те молодые люди просили вам передать, — кивнул официант на похожих на банковских клерков мужчин.

— О-о! Что ж, мы не против.

— И еще они велели спросить, не будете ли вы возражать, если они пересядут за ваш столик.

— Вы знаете их? Это приличные люди? — с важным видом поинтересовался Витяша.

— Весьма, — склонил голову официант. — Они здесь постоянно бывают, ведут себя пристойно.

— Ну что, Мишаня, ты не против компании?

— В принципе нет…

Клерки не заставили себя ждать.

— Вы не москвичи? — когда состоялось знакомство, вежливо улыбаясь спросил лысоватый.

— Нет, мы из Сибири.

— О, как интересно!

— Ребята, давайте сразу договоримся, — продемонстрировал свои ямочки Витяша. — Вы не относитесь к нам как к дикарям, а мы не ковыряем вилкой в зубах, не облизываем пальцы и не кладем ноги на стол. Вас устраивают эти условия?

— Конечно… Вполне… Прелестно… — разулыбались во весь рот "клерки".

— Давайте выпьем за знакомство! — предложил Мишаня.

— Непременно! Только сначала закажем что-нибудь закусить, — поддержал его шатен. — Здесь, кстати, довольно неплохо готовят омаров. Вы любите омаров?

— Я предпочитаю раком! — четко заявил Мишаня.

— Раков? — думая, что ослышался, переспросил шатен.

— Он сказал именно то, что хотел, — пояснил Витяша. — Он предпочитает раком. В нашем глухом таежном тупике это считается шуткой и вполне проходит.

— Ах, вот как! — восторгу "клерков" не было предела.

— А вот омаром я никогда не пробовал, — вздохнув, продолжал юморить Мишаня.

На этот раз он был прекрасно понят.

— И еще мне понравилась одна вещь! — наклонившись к собеседнику, будто речь шла о чем-то очень интимном, произнес лысоватый.

— Ну-ка, ну-ка… Послушаем…

— Это когда наш друг сказал тем хулиганам… — говоривший выпятил челюсть и сузил глаза, придавая себе геройский вид. — "Вы! Пидоры!"

Все рассмеялись так громко, как в этом заведении смеялись очень и очень редко, если в нем вообще смеялись…

Вечер обещал состояться…

— Так, девочки, по коням! — войдя в общую комнату, хлопнула в ладоши Мамочка.

— Сколько заказали?

— Двоих. Но поедут пятеро, клиенты просили, чтобы был выбор.

— Жанка, пойдем, — схватила за руку подругу Юля, поднимая с дивана.

— Погоди, губы накрашу…

…Все прекрасно знают, телефонные столбцы служб каких именно услуг публикуются на рекламных страницах газет под рубриками "досуг", "эскорт" и иже с ними. Тех, кто спешит на телефонный вызов страждущих не называют "досужницами" или "эскортницами". Для их обозначения существуют другие определения:

— западнозаимствованное — "путаны". Тот случай, когда исконно итальянское слово содержит в себе дополнительным окрасом русское "распутство";

— философски-романтическое — "ночные бабочки". Ах, какая легкость и какая трагедия неминуемости встречи с огоньком. Как там у Газманова? "… ну кто же виноват?";

— прямолинейное, как оглобля — "проститутки". Здесь и добавить-то нечего;

— не совсем верное по определению — "шлюхи". Шлюхи-то, конечно, шлюхи, но еще и за деньги. То есть вроде бы как уже не совсем шлюхи;

— грязновато-похабное — "дырки". Оголтелый мужской шовинизм, отягощенный дефицитом культурного воспитания;

— бесконечное множество других — "от нецензурных до непонятных" и

— самое распространенное на сегодня, проросшее из самоназвания, умилительное и завиральное — "девочки".

Девочки… Припевочки…

Они бывают разные: столичные валютные проститутки и вокзальные минетчицы, вполне организованные "девочки по вызову" и обслуживающие дальнобойщиков "плечевые", общежитские шлюшеры и пугающе-яростные нимфетки…

Девочки…

Контора называлась "Услада".

Нет, официально она не была зарегистрирована ни в одной администрации; в налоговой инспекции по месту нахождения у нее не было своего ИНН; ни разу она не отчислила ни копейки ни в Фонд обязательного медицинского страхования, ни в Государственный Пенсионный фонд, ни в прочие структуры.

Но это не значит, что все "заработанные" деньги оседали прибылью в бюджете "Услады". Аренда четырехкомнатной квартиры в панельной девятиэтажке на Матросова, телефон, водители, охрана, врач, милицейская "крыша"… Расходов хватало.

И если официально, "Усладу" никто знать не знал, то среди особого контингента она пользовалась весьма и весьма большой популярностью.

Этому было немало причин. Девочки туда отбирались все как одна: "калиброванные", симпатичные, фигуристые, сообразительные. Последнее играло немаловажную роль, поскольку клиенты в массе своей жаждали не только физиологических контактов, но и общения.

Кроме того, в "Усладе" был строгий медконтроль, и все, кому положено было об этом знать, об этом знали. Конечно, пользование контрацептивами — непреложное и обязательное условие во всех "досужных" фирмах, но как это зачастую бывает, правилами как раз становятся исключения.

В "Усладе" как нигде девочки изощренны в ролевых играх. Любителей подобного времяпровождения среди мужчин совсем не мало.

У вас нетрадиционная ориентация? Пожалуйста. Вряд ли где-то еще, кроме "Услады" удовлетворят ваши потребности. Вариант "садо-мазо"? Да какие проблемы! Вы скучающая одинокая женщина? Кого предпочитаете — мягкого интеллигента или стопроцентного самца? Конечно, самца? Ах, извините, это я заглянула в старую памятку, мы такими уже не пользуемся… Ну конечно, самца!..

Цены в "Усладе" намного выше, чем в конкурирующих фирмах, но на количестве заказов это ничуть не сказывается, все равно их больше, чем везде.

Лучшая контора в городе. Все девочки были бы не прочь попасть сюда, но не все соответствуют требованиям, выдвигаемым Мамочкой.

А Мамочка здесь — главное лицо.

По общему правилу, все бандерши — бывшие, а то и действующие проститутки. Мамочка — исключение. Она верная супруга и мать двоих сыновей, открыто не одобряющая деятельность, которой занимаются девочки. Несколько лет назад, когда ее семья испытывала финансовые трудности, она ухватилась за первую подвернувшуюся работу: стала телефонным диспетчером, принимала заказы от клиентов и передавала их девочкам, колесящим на машинах по городу со своими сутенерами. Тогда она оправдывала себя тем, что как-то надо кормить детей. Теперь же, для успокоения души, она убедила себя в том, что в ее деятельности нет ничего зазорного, ведь она не сводница, клиенты и девочки и без нее нашли бы друг друга, а она — своего рода кастелянша или домоправительница. Не будет же кто-то обвинять врача, что он лечит проституток, или таксиста, что он их возит, или портного, что он их обшивает. Она просто оказывала определенные услуги людям, абстрагируясь от того, чем они занимаются, и желая при этом, чтобы они порвали со своим пагубным занятием, и не ее вина, что никто не следует ее наставлениям. А что они платят ей — за квартиру, телефон, разборки с ментами, транспорт, охрану — так ведь бесплатно ничего не делается. И она в свою очередь платит…

— Нет, ну эти козлы совсем обнаглели!

Такими словами встретила Мамочка Кирилла, едва тот переступил порог ее кабинета.

— О ком это ты?

— Да о клиентах, о ком же еще! Уже не знают как изгальнуться!

— Что опять стряслось?

— Да вот, два хмыря вызвали девочек, да чтоб побольше, говорят, выбирать будем. Приехали они, а те и спрашивают: кто, мол, из вас "моргунчик" делать умеет?

— "Моргунчик"? Это что еще за буйные полеты фантазии?

— Ну вот, даже ты не знаешь!

— Постой, постой! Что это значит — "даже ты"? Ты же прекрасно знаешь, что я не отношусь к когорте твоих клиентов! Мне-то откуда знать все ваши забавы!

— Ну что ты придираешься к словам! Это я так сказала! Все знают, что ты не из… этих. Так что успокойся и не наезжай на старую женщину.

В свои сорок лет Мамочка выглядела лет на пять моложе. Высокая, стройная, с красивым восточным лицом, пусть не гречанки, как она утверждала, а крымской татарки, как это было в действительности, она была очень привлекательна, и муж ее никак не мог успокоиться от постоянных волн ревности, хотя эта порядочная женщина не давала для этого ни малейшего повода. Разговоры же о возрасте, которые время от времени заводила Мамочка, обусловливались исключительно кокетством…

— Ладно, что там с "моргунчиком"?

— Один из тех извращенцев где-то попробовал этой мерзости и теперь хотел просветить своего приятеля на этот счет, с демонстрацией и пробой!..

— Так в чем же все-таки смысл? — пытался добиться своего Кирилл.

— Ну… это когда… Да нет, у меня такое рассказать даже язык не повернется!..

— Ладно, пойду. Раз тебе воспитание не позволяет описать все мерзости современного человечества, шла бы ты лучше в монастырь.

— Подожди! — Мамочка разрывалась между воспитанностью и желанием поделиться информацией. Женщиной она была… более чем разговорчивой. — Подожди, сейчас тебе кто-нибудь из девочек объяснит. Кто там в общей комнате?

— Анжела, Яна, Виола. Кажется, еще Диана. Да, точно Диана.

— Яна! — громко крикнула Мамочка. — Зайди на секундочку!

— Что, Мамочка? — приоткрыв дверь, заглянула девушка.

— Зайди-ка.

Девушка вошла.

— Слушаю.

— Яна, детка, расскажи Кириллу про "моргунчик", он интересуется.

— С каких это пор наш Кирилл интересуется подобными вещами? — улыбнулась девушка. — Он же у нас аскет! Так ведь, Кирилл?

— Ну, обо мне потом поговорим. А теперь поведай нам, сельским жителям, что это за новшество такое, от которого у Мамочки давление прыгнуло?

— Да ну, какое это новшество! — дернула плечами Яна. — Это для Мамочки, может, новшество, да для такого бирюка, как ты!.. А для просвещенных девочек…

— Погоди, перебила Мамочка, — не хочешь ли ты сказать, что и раньше оказывала подобные услуги клиентам?

— Да и не я одна. Это просто на Ольгу заказ произвел большое впечатление, вот она к тебе и кинулась. А остальные… У нас же правило: все, кроме анального контакта. А все — значит, все. Подумаешь, детские шалости! Ольгу тоже научим!

— Мы все-таки доберемся до сути? — смеясь, спросил Кирилл.

— Да какая там суть! "Моргунчик" — это когда по обнаженной головке напряженного полового члена водишь ресницами… — как будто студент на экзамене, намертво зазубривший билет, казенным тоном отрапортовала Яна.

— Как это?

— Очень просто, — откровенно дурачась принялась пояснять девушка, — встаешь на колени и хлоп, хлоп глазами, ресницы по головке вжик, вжик…

— Это какие же ресницы надо иметь! — сквозь смех простонал Кирилл.

— И какую головку! — серьезным тоном произнесла Яна.

— Нет, ну не подлецы ли?! — стукнула ладонью по столу Мамочка.

— Да-а, век живи, век учись! — покачал головой Кирилл.

— Такая штучка, к слову, мужиков до исступления доводит. Ну и две таксы против обычного, само собой. И уж ничем не хуже минета. Устаешь, правда, в очередь надо.

— Ладно, детка, спасибо. Иди.

— Кирилл, может, тебе…

— Иди, Яна, иди! — махнул Кирилл рукой. — Не вводи в искушение.

— Куда катится мир! — вздохнула Мамочка, когда девушка вышла. — Я конечно, не ханжа, — произнесла она свою излюбленную фразу, — но все меньше и меньше мирюсь с действительностью. Моему старшему уже шестнадцать. Я как подумаю…

— Младший-то поправился?

— Да, сегодня уже в школу пошел.

— А где Митя?

— Повез девочек на вызов.

— Рановато что-то.

— Кому-то приспичило…

Кирилл в "Усладе" выполнял роль старшего охранника. Обычно девочек развозил Митя, Кирилл заменял его только в крайних случаях. Главной его обязанностью было урегулирование конфликтов, каковые хоть и не часто, но случались, и с которыми Митя не мог справиться. Клиенты то отказывались оплачивать дополнительное время, то обижали девочек, а то и наезжали на Митю с чисто рэкетирскими намерениями. Тогда Митя звонил по мобильнику в контору, и Кирилл мчался на своей старенькой, но еще крепкой "шестерке" в "горячую точку".

В "Усладе" он оказался следующим образом. Помыкавшись после окончания филфака университета в поисках работы, он не нашел себе другого применения, как стать охранником в частной фирме. Благо, от природы был Кирилл юношей крупным и сильным, а в армии, куда его загребли после первого курса, им были приобретены необходимые бойцовские качества. Батальон охраны, где он служил, охранял ракетную "точку", дислоцированную в таежной глухомани. "В этой Богом забытой угрюмой глуши лучше нет, чем курнуть натощак анаши…" — писал батальонный поэт. Но никакой анаши там в помине не было. Там вообще ничего не было, только ракета, по заявлению высоких государственных мужей уже не нацеленная на США, казармы, да совсем неплохая, что бы там ни говорили, система охраны.

Сосланные туда или прельстившиеся на "год за два" офицеры лезли на сосны от тоски и, чтобы совсем не озвереть, развлекались в силу своих возможностей. Самым любимым развлечением была забава под названием "войнушка".

Смысл этой армейской забавы заключался в том, что "курки", как окрестили солдат, несущих непосредственно охранную службу, находились в состоянии перманентной войны с ракетчиками и автобатчиками. Последние время от времени имитировали нападение врагов на режимный объект, и задача "курков" была не пропустить их. Применение боевого оружия, конечно, было запрещено, но все остальное — по полной программе. Дрались свирепо, в кровь, до переломов, до госпитальных коек. Все это, конечно, происходило в отсутствие большого начальства, которое периодически отбывало то в округ, то в отпуск, то на недельную охоту или рыбалку (а чем еще заниматься, когда до ближайшего населенного пункта больше ста километров, а до ближайшего города — кто бы считал).

Кроме того, устраивались постоянные бои между бойцами разных подразделений, индивидуальные и групповые. Здесь соблюдались определенные правила, был рефери, результаты оценивали судьи, было даже какое-то подобие тотализатора, для офицеров свой, для солдат свой. Самое интересное, что внутри подразделений не было никакой дедовщины.

Словом, Кирилл, никогда серьезно не занимавшийся спортом и не особо стремившийся попасть в элитные войска, волей случая и суровой необходимости научился весьма умело махать кулаками, а заодно прилично стрелять. В глубине души он мечтал, чтобы первое качество пригождалось ему как можно реже, а второе — никогда в жизни…

Работая охранником, он познакомился, а потом и подружился с мужем Мамочки. Тот и переманил его в "Усладу", соблазняя неплохим заработком.

— Охранять проституток! — возмутился поначалу Кирилл. — Да нужны они сто лет!

— Какая разница! — урезонивал его муж Мамочки. — Чем те торгаши, которых ты охраняешь сейчас, лучше! Такие же жабы!

— Это демагогия!

— Это правда. И ты сам знаешь, что это так!.. — Муж Мамочки, не утруждая себя сильно в поисках аргументации, использовал по полной программе примеры своей жены о таксисте, враче и портном, поставив в этот же ряд охранника, а под конец, мужик умный и хитрый, аки змей-искуситель, бросил убойный козырь: — Ты же роман пишешь! — И это была истинная правда. — Представляешь, какой материал ты там сможешь собрать! Ну где ты еще так попробуешь жизнь на ощупь и на вкус?! В этой торгашеской клоаке?! Но ты же понимаешь, что все это бред!..

— Почему же, — защищался Кирилл. — На сегодня это очень актуально…

— Ну да! Ты положишь несколько лет на исследования, чтобы в конце концов прийти к выводу, что весь роман мог бы уместиться в три слова и два знака препинания…

— Давай, вываливай свою остроту, — рассмеялся Кирилл. — Что там за слова?

— Товар — Деньги — Товар! Вот и весь роман! Само по себе, может быть, и не плохо, но один старикан в прошлом веке уже написал про это брошюру в нескольких томах! Карл Маркс, "Капитал", слышал хоть краем уха?!

— Но ты ведь тоже торгаш! — продолжал смеяться Кирилл.

— Потому и говорю, ничего в этом интересного нет! То ли дело "ночные бабочки"! М-м-м!.. Любовь и секс, страсть и отчаяние, преступление и святость! Война и мир!..

— Ну, что-то ты совсем зарапортовался! Сказал бы еще: честь и совесть!

— Точно! Нашей эпохи… Нет, Кир, серьезно. Ты парень порядочный и культурный, пусть у моей там будет хоть с кем пообщаться. Да и как охранник ты высший класс, а то там все какие-то… левые. Ну и заработать опять-таки…

— А зачем ты вообще жене разрешил этой… чехардой заниматься?

— А что? Бизнес как бизнес. Давай я, чтобы долго не разоряться, скажу тебе две пословицы: "Свинья везде грязь найдет" и "Золото и в говне видать". Хорошие русские пословицы. Надеюсь, ты понял, что я имею в виду?

— Понял…

— Ну что, Кирюха, по рукам?

Материал для романа — это было действительно интересно…

— По рукам!

— Вот и отлично!..

…В кабинет зашел Митя.

— Ну что там? — задала вопрос Мамочка. — Все нормально?

— Порядок. Заказывали двух, но по оконцовке оставили троих.

— Хорошо.

— Я их знаю, они уже не первый раз берут наших девочек.

— Ладно, иди попей кофе.

— Мамочка…

— Что еще?

— Сальники надо менять.

— Ты же недавно менял! — возмущенным тоном проговорила Мамочка.

— Это я тормозные колодки менял. А теперь надо сальники.

— Ну так меняй!

— Деньги нужны.

— Сколько можно! Ты меня так вконец разоришь!

— А я-то здесь при чем! Наш мустанг совсем старенький. Давайте мне новую машину, тогда ничего менять не придется.

— Ну да! Может, тебе еще вертолет купить? И виллу на Лазурном Берегу?

— Кирилл, скажи ей! — призвал коллегу на помощь Митя.

— Сальники дело святое, — кивнул тот. — Да и не такие это уж большие деньги.

— Все как с ума посходили! Менты тянут, хозяйка квартиры тянет, девочки требуют больший процент! Я деньги что, на ксероксе печатаю!

— Ладно, я позже зайду, — буркнул Митя и вышел из кабинета.

— Сальники ему надо менять!

— Старая машина, что ты хочешь!

— За те бабки, что я ему плачу, мог бы делать мелкий ремонт за свой счет!

— Он за эти бабки и шоферит, и охраняет, и плату с клиентов собирает, и тачку чинит. И работает, между прочим, без выходных.

— Он сам так захотел, чтобы побольше получать. Я предлагала ему напарника.

Время от времени Митя устраивал себе один — два выходных дня. В этом случае его замещал шурин, с которым он сам расплачивался.

— Кирилл, может по кофейку?

— Нет, попозже. Пойду-ка я лучше покурю.

Для курения была предназначена кухня. На лестничную площадку или на улицу Мамочка курильщиков не гоняла, дабы не привлекать излишнего внимания жильцов, а лоджия была заставлена всяким хламом, да и холодно на ней было.

— Только закрой дверь поплотнее!

Мамочка не выносила табачного дыма…

— Ну и что ты нас сюда привел? — выпив водки и нацепив на вилку буженину, задал вопрос низенький мужчина с брюшком, стекающим на пояс брюк. — Чего мы здесь не видели?

— Погоди, Толя, еще не вечер! — поднял свою рюмку хозяин застолья.

— Ну и пошли бы лучше куда-нибудь в кабак. Или в ночной клуб, куда ты нас в прошлый раз водил. У вас здесь неплохие кабаки! И телки ничего!

— Женщины в нашем городе самые красивые в мире…

— У нас в Николаеве, Василий, женщины тоже не такие уж уродины.

— Согласен. Вот давай за них и выпьем. За прекрасных женщин!

— Не, правда, — вступил в разговор третий мужчина, — хохол с низким лбом и черными усами подковой. Он был постарше первых двух. — Дело мы сделали, навар получили. Слава Богу, навар неплохой. Вполне можем себе позволить как следует развлечься. Если дело в грошах, то это не проблема: мы угощаем.

— Павло! Ну как тебе не стыдно! — укоризненно поглядел на него Василий. — Вы же у меня в гостях, значит, угощаю я!

— Вот и давай засунем это все добро в холодильник, вызовем такси…

— Мужики, слухай сюды! — соединив на обеих руках большие и указательные пальцы буквой "о" и выставив их перед собой, заговорил Василий. — Когда я к вам в Николаев приезжаю, и мы переделываем все дела, вы меня "гуляете" по высшему разряду. Так?

— Ну… Мы стараемся… — скромно потупился Анатолий.

— В прошлые разы, когда вы сюда приезжали, вы не умирали со скуки. Так?

— Так…

— Я взял у приятеля ключи от этой квартиры и накрыл стол… Для чего?

— Для чего? — эхом отозвался черноусый.

— А вот увидите! Кабак, ночной клуб… Примитив все это! В крайнем случае мы всегда можем собраться и рвануть куда-нибудь, проблем-то…

— Ладно, побачим, шо ты такэ нам зараз намалюешь, — усмехнулся Анатолий.

— Доверьтесь мне, мужики! И давайте в конце концов выпьем…

Они уже успели немножко разогреться, когда в прихожей раздался звонок.

— Ну вот, все по расписанию, — глянул на часы Василий и пошел открывать.

Спустя минуту он вернулся в комнату в обществе двух дам. Павло и Анатолий, улыбаясь с несколько растерянным видом, переглянулись.

Пришедшая пара была действительно в некотором роде необычной. Младшая гостья была одета в школьную форму. Правда форма эта была давным-давно устаревшего образца: коричневое платьице и белый фартучек; такую еще носили при дедушке Брежневе. Кроме того, на ногах у нее были коричневые лакированные сандалии с ремешком, в которые она, естественно, переобулась уже в коридоре, а два ее хвостика, в которые были забраны волосы на голове, увенчивали два огромных белых банта.

Ее старшая спутница была облачена в строгий костюм цвета морской волны, застегнутый на все пуговицы, над горловиной которого выглядывала белоснежная блузка. Русые волосы ее были зачесаны назад и забраны в пучок, она была в очках с продолговатой золотистой оправой и туфлях на высокой шпильке.

"Училка и ученица!" — одновременно подумали Павло и Анатолий.

— Здравствуйте! — четко и внятно поприветствовала присутствующих "училка".

— Здрасьте, — глядя в пол, буркнула "школьница".

Мужчины ответили на приветствие.

— Проходите гости дорогие, садитесь с нами за стол, — пригласил хозяин.

— Нет-нет, мы на минутку, — покачала головой "училка".

— Проходите!.. Проходите!.. — загалдели мужчины. — Составьте нам компанию!

— Ну если только ненадолго… И ради компании… Пойдем, Диана…

Пришедшие сели за стол. Василий быстро поставил перед ними приборы.

— Накладывайте, прошу вас. Вот икорка, мясо, крабы… Прошу.

— Спасибо, мы не голодны, — вежливо ответила "училка".

Ее красивые глаза не портили даже очки. А чуть впалые щеки придавали ее лицу некоторую породистость. Если бы не строгость, которую она на себя напустила, ей бы ни за что нельзя было дать больше двадцати двух — двадцати трех лет.

"Школьница", напротив, была круглолица, с пухлыми детскими щечками, с нежной розовой кожей лица и с чувственными, пунцовыми, не нуждающимися ни в какой помаде губами. При ближайшем рассмотрении, однако было очевидно, что она уже года три-четыре как вышла из школьного возраста.

— Нет-нет, так не пойдет, — забасил Павло. — Вы у нас в гостях и не можете манкировать. — Он взял бутылку шампанского и собрался налить "училке". — Позвольте?

— Нет! — строго ответила она, так, что Павло вздрогнул. — Я не пью шампанского! — Павло стушевался и нахмурился. — Я лучше водочки, — добавила "училка".

— Другое дело! — расплылся в улыбке обладатель подковообразных усов и налил ей водки.

— А я шампусика! — выпятила губки Диана.

Павло вновь схватил бутылку с шампанским и вопросительно глянул на "училку".

— Только немного, — многозначительно посмотрев ему в глаза, позволила та.

— Конечно, конечно…

Выпили за знакомство. Василий представил "училку" как Виолету Степановну, мужчины назвали себя. То, что "школьницу" зовут Диана, они уже уяснили.

— Я к вам вот, собственно, по какому делу, Василий Григорьевич, — принялась объяснять Виолета Степановна.

— Слушаю вас.

— Я насчет Дианы.

— Да? Какие проблемы?

— Вась, может быть, ты объяснишь своим друзьям, кем тебе приходится Диана? — было видно, что спросивший это Анатолий уже захмелел.

— Это моя соседка, — не моргнув глазом, заявил Василий.

— Хто? — удивился гость.

— Соседка. Виолета Степановна пришла поговорить с ее родителями, а их не оказалось дома, вот она и решила кое-что им через меня передать.

— Так ты ж не здесь живешь! — хитро прищурился низкорослый логик.

— Какой ты ж нудный, Толя! Я тебе потом все объясню, когда протрезвеешь.

— Да я ни в одном глазу!

— Ну, тогда когда опьянеешь. Продолжайте, Виолета Степановна.

— Так вот, во-первых, по моему предмету, у нее много "хвостов"…

— А что вы преподаете? — стараясь казаться галантным, спросил Павло.

— Математику.

— Скучный предмет! — надула губки "школьница". — Цифры, цифры…

— Диана! — прикрикнула на нее Виолета Степановна.

— Ну что?

— Нет, Диана, ты не правя, — покачал головой Павло. — Математика — это очень нужный предмет. Без него никуда. Ни деньги посчитать, ни прибыль подсчитать…

— Как вы правы, Павел… — Виолета Степановна выжидательно посмотрела на него.

— Просто Павло. Я ей то же самое говорю, уже устала повторять.

— Давайте выпьем и попробуем ее убедить все вместе.

На сей раз Павло решительно наполнил до краев рюмки и фужеры, а Виолета Степановна и не думала его останавливать.

— Какой же предмет ты любишь? — откусив бутерброд с икрой и пережевывая кусок, поинтересовался Анатолий. — Рисование, наверное?

— Почему рисование?

— А я его в школе любил больше всех. И сейчас кое-что малюю.

— Не, я больше физкультуру.

— Физкультуру? Тоже неплохо. Спортивная, значит, девочка?

— Да не то чтобы… — неспеша допив шампанское, потупилась Диана.

Мужчины, уловив в ее голосе какие-то особые нотки, испытали повышенный интерес и все как один подались вперед.

— Ну-ка, расскажи!

— Ну, не знаю… — не поднимала глаз от стола девушка.

— Говори, говори, — подбодрил ее Василий. — Я же тебе как отец родной, чего ты!

— Ну… Мне не то чтобы сама физкультура нравилась… А когда мы переодеваемся…

— Диана! — гневно воскликнула "училка". — Что ты себе позволяешь!

— Виолета Степановна, ну что вы! — укоризненно пробасил Павло. — Здесь же все свои. Люди взрослые, чего только на своем веку не слыхивали.

— Да, Виолета! — поддержал друга Анатолий. — Такая хорошая компания…

— Говори, девочка, не смущайся. Виолета Степановна не будет ругаться, — присоединился к мужчинам Василий. — Верно, Виолета Степановна?

— Ну, если вы, Василий Григорьевич!.. — поджала губы "училка".

— Да, да…

— Как знаете!

— Вы пока выпейте… — услужливый Павло не забывал о своих обязанностях виночерпия. — Так… А сюда шампанского… Ты рассказывай, дочка, рассказывай, мы слушаем… Вам положить крабов?

— Да, пожалуйста.

— Вот… И еще рыбки… Кушайте, Виолета Степановна, кушайте…

— Ну и что там, когда вы переодеваетесь? — заговорщически подмигнул Анатолий.

— У нас раздевалка в школе такая… Перегородкой разделена. А по ту сторону раздевалка мальчиков. Они всегда подсматривают в щелочку…

— Кошмар! — сердито бросила Виолета Степановна.

— Ну, на то они и мальчики, — философски изрек Василий. — А вы что же?

— А мы, конечно, знаем об этом. Ну и разденемся все и вертимся, и так и сяк…

Виолета Степановна с подчеркнуто индифферентным видом аккуратно отрезала маленькие кусочки снеди, лежащие у нее на тарелке, и отправляла их в рот.

— А там у одной девочки такие тити! — продолжила Диана и закрыла запунцовевшее лицо ладонями. — Та-а-акие!

— Какие? — улыбаясь во весь рот, спросил Анатолий.

— Ба-а-альшие! Наверное, шестой размер! И такие соски!

— Какие? — на той же ноте пропел Анатолий.

— Ба-а-альшие! Коричневые такие и торчат. Во, с полмизинца, — оторвав руки от лица, показала девушка какие у героини ее рассказа соски.

— Она хохлушка? — деловито поинтересовался Павло.

— Кто?

— Ну та… с титями…

— А, Танька-то. Не знаю, наверное…

— Точно, хохлушка! — уверенно кивнул усач. — Они все… В теле…

— Акселерация, — едва заметно поморщившись, произнесла Виолета Степановна.

— Дядя Вася, я хочу водки, — неожиданно заявила Диана.

— Эт-то что еще за такое! — попыталась осадить ее "училка".

— Ну, Виолета Степановна! Я капельку! Ну можно?

— Немножко можно, — сделал знак Павло Василий. — Ничего, под мою ответственность. От рюмочки ничего не будет.

— Верно, у нас рюмочку перцовки детям дают от простуды, — наливая, поддержал Павло. — Это много — вред, а немножко — можно.

— Смотрите, Василий Григорьевич, под вашу персональную ответственность!

— Конечно, конечно…

— И вам, уважаемая! — наполнил рюмку "училки" услужливый Павло.

— Ну что с вами поделаешь! Давайте тогда выпьем за вас!

— Вы за нас, а мы за вас! Давайте-ка чокнемся! Вот так!..

Все выпили и некоторое время молча закусывали. Щеки Виолеты Степановны раскраснелись, лицо ее ожило. У Дианы появился заметный блеск в глазах.

— Ну и что вы там еще вытворяете? — Глаза задавшего этот вопрос Анатолия иначе как сальными назвать было нельзя.

— Что? — подняла на него взгляд Диана.

— В этой вашей школе. Дело ведь не ограничивается раздевалкой? А? Скажи честно.

— Ну… Мы… Да нет…

— Молодежь нынче пошла такая, просто ужас! — подала реплику Виолета Степановна. — То ли время такое, то ли дети такие! Кошмар!

— А поподробнее? — с тем же сальным видом перевел на нее взгляд Анатолий.

— Да нет, как-нибудь в другой раз, — заотнекивалась она. — Не хотелось бы при ученице…

— Я не буду слушать, — буркнула девушка. — Рассказывайте.

— Она не будет слушать, — поднял руку в успокоительном жесте Павло.

— Заткни уши! — приказал Василий.

Диана послушно приложила ладоши к ушам.

— Представляете, — понизив голос, принялась рассказывать "училка", — девочки из моего класса… из класса, где я классный руководитель…

— Понятно, понятно…

— Совсем стыд потеряли…

— А что такое?

— Завели себе моду ходить без трусиков! Просто поветрие какое-то!

— Да неужто! — облизнулся Анатолий. — Совсем без трусиков?!

— Представьте себе! Совсем без трусиков и совсем без лифчиков! Ну, без лифчиков ладно, это еще куда ни шло. Кому-то они и вообще без надобности. Ну, вы понимаете..?

— Безусловно…

— Но без трусиков! И что самое страшное — и осенью, и даже зимой!

— Как же это?! — оторопел Павло. — Они же там себе все поотморозят!

— Вот и я о том же! Нет, конечно, на улице они надевают и колготки, и штаны, и прочее. Но как только входят в помещение… В классе, например, или на дискотеку…

— Какая интересная мода! — одобрительно произнес Анатолий.

Василий давился от смеха.

— Вы знаете, — Виолета Степановна, понизила голос еще больше, — она ведь и сейчас сидит без трусиков! Вот так вот!

— Что вы говорите! — откровенно заинтересовался Анатолий.

— Правда? — потянулся к бутылке Павло. Руки у него вспотели.

Диана подмигнула ему, и он, правильно поняв сигнал, налил ей водки.

— Ну, что вы на это скажете? — патетически воскликнула "училка".

Анатолий бросил взгляд на Василия. До него уже давно начал доходить смысл разыгрываемого здесь представления.

— Вы совершенно правы, Виолета Степановна! — со всей серьезностью, на которую был способен в данный момент, ответил он. — Это форменный кошмар!

— Вот видите!

Диана, не дожидаясь остальных, быстро выпила водку и воскликнула:

— А с кого мы берем пример!

— С кого? — застыл с полной рюмкой в руке Павло. — Ну-ка…

— Да, с кого? — заразившись от Василия смешинкой и едва сдерживая себя, подбодрил девушку Анатолий. — Поведай нам!

— С драгоценнейшей Виолеточки Степановны, вот с кого!

— Диана! — постучала пальцем по столу "училка" — Замолчи!

— Что Диана, что Диана! Мы ведь все вам подражаем, потому, что мы вас любим! Это вы в любое время года ходите в помещении без трусиков! И все это знают!

— Что значит — все?!

— Да все! И мальчики тоже!

— Не может быть!

— Ха, не может быть! Это они нам и сказали! Они зеркальце к ботинкам привязывают и заглядывают всем под юбки, вот так!

— Но не учителям же!

— Учителям — в первую очередь!

— О, и у нас в школе так делали! — обрадовался неизвестно чему Павло.

— Так делали везде и во все времена! — ответил ему Василий.

— Как бы там ни было, это не ваше право — обсуждать педагогов! — строго посмотрела на Диану Виолета Степановна. — Не доросли еще!

— А у нас теперь демократия! — парировала девушка. — Каждый имеет право голоса!

— Вот я тебе сейчас задеру подол и отшлепаю при всех! Будет тебе демократия!

— Хотелось бы посмотреть, — потер руки Анатолий. — Педагогика в действии, так сказать…

— Что-то у вас жарковато… — помахала ладошкой перед лицом "училка".

— А вы снимите пиджачок, — посоветовал Василий, — свежее будет.

— Это наверное, от водки, — высказала предположение Виолета Степановна. — Сто лет не пила.

Она встала, грациозными движениями расстегнула пиджак, повесила его на спинку стула, после чего снова села, расправив руками юбку.

У мужчин открылись рты. Блузка на женщине была необычайно тонкой, воздушной и абсолютно прозрачной. Все воочию смогли убедиться, что бюстгальтера она действительно не носила. Во все три мужские головы одновременно пришли мысли и о трусиках, вернее об их отсутствии, причем у обеих представительниц прекрасного пола.

— Вы не возражаете, если я распущу волосы? — внешне никак не реагируя на более чем внимательные взгляды мужчин, спокойным тоном спросила обладательница великолепных форм. — И сниму очки?

— Сделайте одолжение! — выдавил из себя хозяин застолья.

Виолета Степановна, сняв очки, распустила волосы, и они обильным блестящим водопадом заструились ей на плечи. Женщина сразу помолодела на несколько лет.

— Какая вы..!

— Какая? — одарив лучезарной улыбкой Павло, спросила она.

— Шикарная!

— Ну что вы!

Диана уронила на пол вилку и, сама непосредственность, полезла под стол.

— Да не ползай ты! — попытался остановить ее Анатолий. — Вилок на столе хвата…

Он осекся на полуслове, вздрогнул, как будто его кто-то неожиданно укусил под столом и отпрянул назад вместе со стулом.

Павло, заинтригованный происходящим, приподнял скатерть и заглянул под стол. От увиденного площадь его глазных яблок, неприкрытых веками, увеличилась в несколько раз, а лицо удлинилось за счет отвалившейся челюсти.

Диана, расстегнув молнию на брюках Анатолия, деловито залезла туда рукой, слегка морщась от досады, что ее манипуляциям мешает его живот, лежащий на гульфике.

— Это у вас магнитола? — как ни в чем не бывало, спросила Виолета. — Можно, я поставлю что-нибудь на свой выбор?

Не дожидаясь ответа, она встала из-за стола и направилась в угол, где стояла аппаратура. При этом юбка ее осталась лежать на стуле. Кроме блузки на женщине остались только туфли. Взорам мужчин предстала сначала фигурно выстриженная елочка волос на лобке, а затем тугие полушария ягодиц, ровно загорелых, несмотря на позднюю осень.

— Откинься немного! — раздался нежный голосок Дианы из-под стола.

Виолета стояла спиной к собравшимся. Напевая что-то вполголоса и покачивая бедрами в такт, она перебирала диски.

— Ну вот, вечер начался! — довольно проговорил Василий, наливая себе полный фужер водки. — А ты что сидишь, лапоть?! Видишь женщина не может выбрать музыку! Иди, помоги ей! Расселся, понимаешь!

— Какие кабаки! Какие ночные клубы! — восторженно проревел Павло. — Ну, Василий! Виолета Степановна, позвольте вам помочь! — кинулся он из-за стола.

— Буду рада, — обернулась она к нему. — Вы такой большой! Я люблю крупных мужчин! И еще: для вас я просто — Виола…

— А я-то поначалу подумал, — прерывисто дыша обратился Анатолий к Василию, закусывающему с невозмутимым видом. — Неужели в России еще носят такую форму?! Чуть не поверил! А потом врубился! Ну ты придумал, Васька!

— Не отвлекайся. Сконцентрируйся на ощущениях. Вон как девочка старается!..

…Когда раздался громкий и настойчивый звонок в дверь, хозяин первым делом инстинктивно бросился к одежде, но Диана, как была, голышом, быстро подбежала к дверям и открыла их. В комнату вошел Митя.

— Господа! Ваше время истекло! — окинув абсолютно безразличным взглядом компанию, из всех представителей которой только Василий успел натянуть зеленые в веселый аленький цветочек трусы, крой которых известен во всем СНГ как "семейные", провозгласил юноша. — Будете продлять или я забираю невест?

— Будем продлять! — протрубил вцепившейся мертвой хваткой в Виолету Павло. У него был такой вид, будто он боялся потерять навеки единственную женщину на Земле. — Будем продлять!

— Да, мы продлим, — подтвердил Василий.

— Тогда платите, — пожал плечами Митя. — Таксу вы знаете…

Когда позвонил Авдей Доломанов — "Посидим?" — Кирилл не стал отнекиваться. Во-первых, они уже давненько не "сидели", а во-вторых, был понедельник, а значит, затишье на работе. В понедельник-вторник заказы были редки, шевеление начиналось в среду, активизировалось к четвергу, достигало своего апогея в пятницу-субботу, а в воскресение раз на раз не приходилось. Хотя бывали переполненные понедельники, прилично загруженные вторники и совершено пролетные пятницы.

График активизации заказов в меньшей степени зависел от буйства гормонов клиентов, а в большей степени от сезона, погоды, близости или отдаленности праздников, культурных событий (это когда в город приезжают на гастроли бойцы развлекательного фронта, и тогда очень важно, сколько этих бойцов и сколько обслуживающей челяди их сопровождает, какое соотношение в бригаде "голубых" и "нормальных" и во сколько им мчаться в другой город, с нетерпением ждущий своих кумиров. Надо отметить, что эти шоу-мены и шоу-вумен — постоянные заказчики "Услады", интересы которой лоббирует и обслуживающий персонал гостиниц, и устроители гастролей, за определенную мзду, конечно).

Но главное, что влияет на количество заказов, это состояние экономической жизни в городе, иногда напрямую связанное с экономикой в стране, иногда, зависящая от чисто местных событий. Августовский дефолт, например, не только резко сократил количество жаждущих утех клиентов, но и продиктовал понижение долларовых расценок, впрочем, как и во всех областях рынка. Последовавшее затем оживление экономики потребовало от жриц любви увеличения интенсивности производства. Сдача подпольными водочными воротилами своих позиций на Алтае ударила по сотрудницам "Услады" и их коллегам из аналогичных фирм (и дело не в том, что несколько десятков богатых людей обеднели: не так уж они и обеднели, преспокойненько перекинув капиталы в другие области). А хороший урожай зерновых, картофеля и свеклы вновь вселил в их души надежду, что призрак голодной смерти или нищего существования напугал их своей костлявой рукой в самый последний раз…

Короче, по случаю понедельника Мамочка предоставила Кириллу свободный вечер, выяснив, предварительно, где его можно разыскать в случае непредвиденных обстоятельств.

— Кто там? — раздалось за дверью без глазка, когда Кирилл позвонил.

— Это я. Открывай.

— Кто — я?

— Ты что, не слышишь! Я это, Кирилл! Открывай давай! Быстрее!

— Кирилл? Какой Кирилл? Хлебосолов?

— Открывай, сволочь! А то я сейчас уйду! — сердито заорал Кирилл.

Дверь отворилась. На пороге стоял Авдей и ухмылялся во весь рот.

— Что же ты, Кирилл Хлебосолов, орешь как потерпевший! — укоризненно покачал он головой. — Соседи уже небось в милицию позвонили!

Это был обычный его юмор. Он не боялся никаких воров, красть у него все равно было нечего, и спокойно открывал двери среди ночи любому звонившему. Но иногда на него находила охота развлечься, и он часами мог мариновать человека под дверьми, кто он, да зачем пришел, по сто раз переспрашивать одно и то же. Иногда посетители уходили ни с чем, это когда им не удавалось заинтересовать хозяина. У тех же, кто был знаком с причудами Авдея, имелись свои приемы воздействия на него. Кирилл, к примеру, однажды, не вступая в излишний диалог с другом, просто-напросто ушел и унес с собой продукты, а потом, месяца два, немедленно бросал трубку, только заслышав голос Доломанова по телефону. Тот едва вымолил прощение, но совсем от своих привычек не отказался, это было выше его сил, хотя и не отваживался затягивать игру…

— Держи! — сунул Кирилл Авдею один из больших пакетов, принесенных им.

— Ого! Куда так много!

Кирилл, не раздеваясь, прошел в кухню и открыл холодильник. Если не считать бутылки, на треть наполненной подсолнечным маслом, он был совершенно пустым!

— Ну ты даешь! Совсем дошел до ручки!

— Все нормально! — подмигнул Авдей. — Не будем делать культа из еды, как говаривал незабвенный Остап Бендер — бей.

Кирилл принялся выгружать в холодильник то, из чего не следовало делать культа: большой шмат соленого сала, пачку сливочного масла, две упаковки маргарина, десяток яиц, майонез, три банки сайры в масле, упаковку пельменей, мешочек конфет. Из другого пакета он выставил на стол водку, пиво, сахар, большую пачку чая, полиэтиленовый пакет с двумя крупными селедками, полпалки докторской колбасы, две булки хлеба и несколько пакетиков супа быстрого приготовления.

— Куда это?

— Сейчас все рассую по местам, — заверил его хозяин квартиры.

Когда Кирилл разделся в прихожей и вновь вернулся в кухню, он увидел, что выложенные им продукты по-прежнему громоздятся на столе, а Доломанов, вытащив прямо из нечищенной сельди молоки и, оторвав горбушку хлеба, с жадным наслаждением поглощает этот с позволения сказать бутерброд.

— Ну ты и свинтус!

— Не ворчи, брателла! Все нормально! Будем жить! — не переставая яростно работать челюстями, радостно продекларировал Авдей.

— Значит так. Я режу колбасу и хлеб, а ты все равно уж вляпался в селедку, так что тебе ее и разделывать. Все ясно?

— Угу!

— Разделывать — не значит порубить топором на три части, а почистить, освободить от костей и кишок и аккуратно порезать филеечку.

— Все будет как в лучших ресторанах Амстердама и Лиссабона.

— Ну да, там днем с огнем селедочку не сыщешь. Нашел пример!

— Но рыба-то там есть! Города-то портовые! Так что зря придираешься!

— От черт!

— Что такое?

— Сыр забыл купить!

— Ерунда. Ты и так всего набрал, на неделю хватит как минимум.

— К пиву не помешало бы. Да и ты любишь, я же знаю. Забыл!

— Ничего.

— Ладно, в следующий раз принесу. Первым делом его куплю, а потом остальное…

Хлебосолов с Долмановым учились на первом курсе университета и дружили с тех пор, несмотря на то, что Кирилла призвали в армию, а Авдей как-то отвертелся от этой почетнейшей обязанности, и доучивались они на разных курсах.

Авдей был человеком необычным. Необычным во всем. Взять хотя бы имя. Ну скажите на милость, кому может прийти в голову мысль окрестить мальчика, рожденного в семидесятые годы последнего века второго тысячелетия в крупном городе, в краевом центре, не иначе как Авдеем? Маме и папе Доломановым такая мысль в голову пришла. Сначала, конечно, маме, потому, что именно так звали ее любимого дедушку, в честь которого ее родители, в свою очередь, не нарекли ее по причине неподходящего для этого пола. Но сына, в случае рождения такового, назвать Авдеем завещали, что и было выполнено без малейших сомнений в правильности сделанного. Это уже много позже русские имена вошли в моду, да и то: много ли мы видим вокруг мужчин моложе семидесяти пяти лет с именем Авдей?

Но дело даже не в имени. Еще в университете Доломанов считался талантливым, подающим большие надежды литератором. Он и сам нисколько не сомневался в этом. Однако возникший на заре перестройки в России огромный, прямо какой-то ненормальный, даже нездоровый, читательский бум вскоре так же резко, антивзрывом, сошел на нет, и акции некогда славной на весь мир русской литературы рухнули так низко, что сказать, что она неизлечимо больна и находится при смерти — значит сильно и сильно приукрасить.

Жить литературным трудом, то есть иметь от этого труда средства к существованию, в Стране Советов было трудно. Жить литературным трудом в постсоветской России стало невозможно. Тысячи мальчиков и девочек, грезивших некогда литературной славой, нашли применение своим талантам в других видах деятельности, будучи зажаты реалиями суровой действительности. Надо было есть самим и кормить свои семьи. Раньше эти проблемы стояли не так остро, теперь же будто в насмешку над всей идеологией ушедшего в прошлое строя, воплощался в жизнь лозунг: "Кто не работает, тот не ест". Еще несколько лет назад можно было где-нибудь числиться и получать зарплату, не особо напрягаясь. А после двух ночей разгрузки вагонов отпадала проблема квартплаты, хлеба с молоком на две недели и проездного на месяц.

Конечно, и теперь находились фанаты, которые выкладывались на работе, а то и на двух, а потом, по ночам, урывками, где-то (где?!) как-то (как) занимались продиктованным одним из официально зарегистрированных грехов — грехом гордыни — процессом, носящим название "литературный труд". Всем известная шутка, что писателем является тот, кто не может не писать, на поверку оказывается зловредной и правдивой серьезностью, стоящей в одном ряду с обвинительным приговором, неутешительным диагнозом и сделанной в глупом далеком детстве татуировкой на руке женского имени, при одном упоминании которого уже много лет ощущаешь себя Геббельсом, при котором упомянули слово "культура"…

Так вот, исходя из приведенного критерия Авдей Доломанов был настоящим писателем. Он не мог не писать, и если бы за каждую строчку рукописи ему платили по копейке, он бы давно был миллиардером. Кроме того, он не хотел делить время, посвящаемое своей музе, ни с какой другой работой. Единственное, что он скрепя сердце вынужден был делать, это выполнять обязанности дворника, в доме, где занимал квартиру. И то только потому, что это было продиктовано необходимостью за эту самую квартиру платить. Помощь от родителей он не принимал, потому что они до сих пор не оставляли надежды наставить Авдюшу на путь истинный, чтобы он занялся "человечьим" делом, а не витал в эмпиреях.

А Авдею витать в эмпиреях нравилось. Однокомнатная квартира досталась ему в наследство от бабушки, денег он зарабатывал ровно столько, что хватало на оплату коммунальных услуг и телефона, дома он ходил в тонких трико с пузырями на коленях и линялой футболке, сколько его помнил Кирилл, этот наряд оставался неизменным, вне дома — в джинсах и свитере. Он без малейших комплексов донашивал чужие куртки, пальто, ботинки, шапки. В пополнении его гардероба участвовал не только Кирилл, но и другие друзья-приятели всем миром его и подкармливали. Когда голод совсем донимал Авдея, он звонил кому-нибудь из своих и предлагал "посидеть". На посиделки приходить с пустыми руками было не принято…

— Как твои дела? — с набитым ртом поинтересовался Доломанов.

— Ты ешь, ешь, а то подавишься. О делах потом поговорим.

— Угу…

С Авдеем было трудно застольничать по общепринятому русскому этикету: когда каждой выпитой стопке водки предшествует тост, обязательный как команда "Равняйсь! Смирно!" при любом армейском построении, когда трапеза, во-первых, служит насыщению, а во-вторых, является неотъемлемым атрибутом общения; когда закуска на глазок делится пропорционально имеющемуся спиртному, а весь процесс традиционно растягивается во времени.

Авдей одномоментно наедался и напивался (у себя дома, конечно, в компании он вынужденно подчинялся непривычному для себя ритму), впоследствии лишь изредка прихлебывал пиво или опрокидывал стопку водки, "для догона".

Кирилл, смиряясь с привычками друга, своих не ломал. Он пил и закусывал чередом, разве что без тостов.

— Когда ты в последний раз нормально ел? — глядя на жадно поглощающего пищу Авдея, спросил Кирилл. — С мясом, с горячим супом?

— А между прочим вчера, — ответил Доломанов и залпом выпил стакан пива. — Нет, все-таки позавчера, — подумав, уточнил он.

— Или три дня назад, — ухмыльнулся Хлебосолов. — Верно?

— Не, точно позавчера, — уверенно произнес Авдей. — Ну давай, — он хватанул полстакана водки и задумчиво уставился на остатки селедки на тарелке.

— Ешь, ешь, я не голоден.

— Поделимся!

Отодвинув вилкой пару кусочков для Кирилла, Авдей отправил остальные в рот. Кирилл выпил водки и лениво зажевал ее колбасой.

— Одноклассника я встретил. Позавчера. Он и пригласил меня в кафе. С супчиком и с мясом, как ты изволил выразиться.

— Да?..

— Это его кафе, между прочим. Кстати, весьма приличное заведение. Я его несколько лет не видел, и вот случайно на улице встретил. И к счастью, я был при параде. — У Доломанова имелся довольно приличный костюм, пара сорочек и галстук, которые он надевал по особо торжественным случаям. — Я как раз в редакцию ходил…

— Успешно?

— Что? A-а… оставил там кое-что, обещали посмотреть…

— Вечная история.

— Неважно. Так вот, он мне много интересного порассказывал. Я еще подумал, что для твоего романа может пригодиться.

— А для твоего?

— Я же не пишу роман. Я же все больше по малым формам.

Несмотря на упадок издательского бизнеса, Авдей умудрялся постоянно публиковать свои статьи, рассказы, очерки, эссе. По большей части в периодике, разумеется. В "настоящем варианте" ему удалось издать два тонюсеньких поэтических сборника да небольшую тетрадку прозы, и то за свой счет, вернее, за счет спонсоров, а еще точнее за счет друзей, оплативших в складчину полиграфические услуги (в то время типографии еще не ввели грабительских тарифов). Также достославное имя Авдея Доломанова было представлено в двух коллективных сборниках и даже в одном толстом столичном журнале.

— Странные вы люди! — скривил рот в усмешке Хлебосолов.

— Кто — мы?

— Вы. Советчики. Один мне посоветовал в бордель устроиться, где для меня, якобы, просто кладезь материала. Другой какого-то ресторатора раскопал, история которого непременно ляжет в основу моего романа. При этом сам не собирается писать ни о чем подобном, а вот для меня — пожалуйста. Я только одного не пойму: на чем базируется ваша уверенность, что я собираюсь создавать чернушно-порнушную эпопею? Я что, сам об этом заявил?!

— Ты ждешь ответа или просто решил горло прочистить?

— Жду ответа.

— Какое время — такая и литература.

— Ну вот, наш гений заговорил штампами!

— Погоди, погоди! Плевать на штампы. Давай возьмем Россию. Девятнадцатый век — это одна литература, двадцатый — другая, ранний советский период — третья, довоенный — четвертая, военный и послевоенный — пятая и так далее. Спорить будешь?

— Пока послушаю тебя.

— Романтики, фронтовики, деревенщики, оттепельщики, диссиденты… Даже неформальщики, оппозиционеры — единым фронтом. Конечно, кто-то выбивался из общего ряда, но… Где они и кто они?

— Какое это имеет отношение ко мне? — пожал плечами Кирилл.

— Самое прямое. Имей терпение. Знаешь, сейчас “настоящие" писатели, то есть те, кто стал членом союза еще при советской власти и публиковал свои произведения под партийным надзором и цензурой, объявили непримиримую войну современной литературе. Все то, что они называют "чернухой", "порнухой" и "детективщиной", они вообще не признают за литературу! И это по меньшей мере архисмешно!

— Что здесь смешного?..

— Как же, как же. Помнишь, в начале двадцатого века был такой постулат: "Критиковать можно все, кроме Чехова и бульварной литературы, поскольку первый выше всякой критики, а вторая недостойна ее"?

— Такие вещи только ты у нас "помнишь". Ну и что дальше?

— Так вот, если "детективщина" не литература, что же вы так неистовствуете?! Никому ведь не приходит в голову, скажем, ополчиться на сборники анекдотов! И вот наши местные мэтры, многоуважаемые труженики пера и мысли, публикуют в газете манифест, в котором призывают власти запретить издавать художественные произведения без санкции, или как они выразились — рекомендации местных отделений союза писателей России. Как тебе это нравится?

— Новая форма цензуры.

— Это первое. Но цензура — ладно. Вроде бы как борьба за качество, за художественность. Хотя любому ясно, к чему это может привести. Но — пусть. А главное-то примитивно и… аж осадок на душе какой-то гаденький… Главное — устранить конкурентов и взять в свои руки функцию распределения. Нигде в мире нет союзов писателей в том виде как у нас. Везде национальные пен-клубы — это творческие сообщества, а у нас — производственный коллектив. С зарплатами, сладкими должностями, распределителями, домами отдыха, квотами на публикации, государственными дотациями, цензурой и большевистским курированием.

— Но теперь ведь этого нет.

— В том-то и дело, что вся эта армия писателей, большинство из которых никому не нужны, спят и видят, чтобы все это возродить. Нет, ты представляешь: девятнадцатый век, Россия. Союз писателей. Председатель — Лев Николаевич Толстой. Профорг — Достоевский, он путевки распределяет и решает, ехать Тургеневу в Италию или он недостаточно для этого талантлив и политически зрел. Пушкин дал Гоголю рекомендацию для вступления в Санкт-Петербургское отделение СП, но одной рекомендации мало, и никто больше не хочет рекомендовать опасного конкурента.

— Пушкин и Гоголь — один период, Достоевский и Толстой — другой. Здесь ты зарапортовался, братец, — улыбнулся Хлебосолов.

— Не в этом дело. Я веду речь о том, что "настоящие" писатели напрочь не желают творческого соревнования, оно их просто страшит. На съезде сибирских писателей в Красноярске они постановили ходатайствовать перед Правительством, чтобы на книги зарубежных авторов ввели повышенный налог. Как будто это автомобили! Зачем АвтоВАЗу улучшать качество "Жигулей", достаточно добиться огромной разницы в ценах и не за счет понижения себестоимости, а путем налогового протекционизма!

— Куда деваться…

— Это в промышленности. Но в литературе! Взять и заведомо расписаться в собственной неполноценности! Кто только такое придумал! Речь и не идет о том, чтобы писать так, чтобы читатель гонялся за твоими книгами. Зачем? Лучше создать определенный вакуум, вытеснить иностранцев, "детективщиков", всех, кому в свое время не посчастливилось попасть в обойму. Тогда получится эффект, известный под названием "на безрыбье и рак рыба", и снова с продажей "нормальной" литературы все будет замечательно. Но это предположение — огромная ошибка!

— Да сядь ты, не бегай!

— И ошибка вот в чем, — перестав метаться по комнате и усевшись за стол, продолжал Доломанов. — Беда не в том, что народ не читает их, "идейно выверенных" авторов. Беда в том, что народ вообще не читает. Посмотри на тиражи книг. Они упали в десятки раз. А журналы? Вообще убогое зрелище! Надо же, краевая администрация оплатила тираж "Нашего современника", чтобы они тиснули у себя нескольких наших авторов. И у зарубежников, и у "детективщиков" в массе своей тиражи мизерные по сравнению с теми, что были в прошлом…

— Телевидение, видео… Падение доходов…

— И так далее. Я сейчас не о причинах. Следствие налицо — читательский спрос ужался как "шагреневая кожа". Есть еще слабая надежда, что дело именно в спросе, то есть в покупательской способности, а не в интересе: насколько я знаю, библиотеки переполнены. И с какой стати литература — это нечто скучное и тягомотное, а захватывающее и интересное — китч, поделка? Мне всегда в возражение этим снобам хочется привести одну аналогию… За неимением в данный момент подходящих "снобов", приведи ее мне. "Белое солнце пустыни" и фильмы Сокурова — что лучше?

— Это разные вещи.

— Во! Это разные вещи. У Сокурова есть почитатели, их ничтожно мало, но они есть. А у "Белого солнца" огромная зрительская аудитория, всенародная любовь и долгая, если не вечная, жизнь на экране. Сокуров — это серьезное кино, а Сухов с Верещагиным — развлекательное. Ну и что? Разве правомерно противопоставлять эти два явления? Зритель у Сокурова более… квалифицированный что ли? Ну и счастья ему. А космонавты перед полетом все-таки смотрят не его фильмы, не Тарковского, не Муратовой и не Феллини. И черта ли мне лысого с того, что кто-то где-то решил, что "Жертвоприношение" и "Репетиция оркестра" — это "настоящее" кино. А для меня это скучища зевотная. Дайте-ка мне Захарова, Говорухина и Гайдая. Почему я должен руководствоваться чьими-то вкусами? То же и в литературе. Маркес — прижизненный классик и культовая фигура. Ах, Маркес, ах, Габриэль! Ах, "Полковнику никто не пишет"! Ты читал Маркеса?

— Кое-что.

— Ну и как тебе?

— Как ты говоришь, скука зевотная.

— Крамольное заявление! Раз где-то решили, что Маркес — это круто, ты должен везде заявлять, что упиваешься им.

— Ничего я не должен, — закуривая, возразил Хлебосолов.

— Дай и мне, — попросил Авдей. Вообще-то он не курил, лишь когда выпивал, позволял себе сигарету-другую.

— Держи.

— Так вот, — затянувшись пару раз, продолжал Доломанов. — Чем же труд "детективщиков" отличается от труда "настоящего" писателя? Разве его не терзают муки творчества, разве у него не такое же отношение к слову, разве его герои не обретают самостоятельной жизни и не влекут сюжет в сторону от задуманного? Или он может позволить себе большую небрежность в отношении языка? Или он не придерживается тех же правил, что и классик? — Я имею в виду, что произведение его должно быть оригинальным и самобытным, фабула логичной и цельной и так далее.

— Мне кажется, что те, против кого ты направляешь свою гневную филиппику, именно так и считают: что прилавки сегодня переполнены примитивными книжонками, смастряченными плохим русским языком, попросту неграмотно, сюжеты их являются лишь вариациями одной сексуально-зубодробительной болванки, и вся эта ситуация нивелирует искусство и снижает планку читательского вкуса.

— Хорошо. Но отсюда возникает вопрос: может быть все-таки дело не в том — "что", а дело в том — "как"? При чем здесь "детективщики"? А что, деревенщики не пишут говна? Радетели за чистоту российской литературы не пишут говна? Да девяносто процентов. И в детективном жанре те же пропорции. И там есть образчики высокой литературы, а есть дермецо на уровне комиксов…

— Ну-ка примеры высокой литературы? — гася сигарету, произнес Кирилл.

— Пожалуйста. "Макбет" Шекспира. "Дубровский" Пушкина, пусть и не детективная вещь в чистом виде, но разбойничий роман тоже можно причислить к этому ряду. "Преступление и наказание" Достоевского, типичный психологический детектив. "Воскресение" Толстого. А если брать западную литературу, можно составить огромный список от Гюго и Бальзака до Хейли и Дюрренматта, от Акутагавы и Моэма до Пристли и Грина. Да разве всех перечислишь!

— Вот здорово, Акутагава — представитель западной литературы!

— Не придирайся к мелочам. Тем более, что Япония сегодня скорее Запад, чем Восток. Главное, чтобы ты понял, что я имею в виду.

— Твои примеры не совсем корректны. Все-таки у перечисленных тобой авторов детективная линия в сюжете лишь повод, а не самоцель. Ведь нельзя назвать "Войну и мир" военным романом, а "Анну Каренину" — любовным.

— Почему же нельзя? Но ладно, оставим классиков. Возьмем Эдгара По, Конана Дойла и бабушку Агату Кристи. Разве их произведения — менее достойная литература, чем тоска зеленая наших "гертруд"? А Честертон? А Богомолов? А братья Вайнеры? Нет, брат шалишь! Это интересно и это литературно. А превозносить одни жанры и снизводить другие — это… непорядочно. Мелкотравчато. Критикуй книгу, а не жанр. Литературный процесс, в широком смысле этого понятия, включает в себя несколько составляющих: писательский труд, издательские интересы и читательский спрос. В стародавние времена превалировал первый; писателей было мало, и что бы они ни создали, переписчики тиражировали это и доносили до потребителя. Затем (возьмем для удобства советский период…)

— Возьмем, — согласился Хлебосолов.

— …На первую позицию вырвался издательский интерес. Издатель тогда был один — государство рабочих и крестьян. Всем остальным полагалось быть в жопе. Впрочем, гегемонам полагалось быть там же, но говорить об этом вслух было категорически запрещено. У издателя интерес был один — чтобы литература обслуживала его, то есть государства, идеологию, и посему к печати допускалась исключительно лояльная и донельзя политизированная, причем односторонне, литература. Писателю деваться было некуда — или служи, или терпи лишения, или пиши в стол. Читателю тоже некуда — во-первых, на безрыбье питались тухлыми раками, во-вторых, что-то выискивали между строк, в-третьих, какая-то часть и той литературы была великой и прекрасной. Пишущая братия к такому положению привыкла. И вот тебе на: перестройка, реформы, и уже не что иное, как читательский спрос правит бал! Ломка традиций, изменение правил игры. Естественно, что прикормленная братия взвыла. Теперь, чтобы публиковаться, не надо играть в общественно-политические игры, унижаясь и пыхтя, лезть в обоймы, а достаточно просто писать так, чтобы это было интересно читателю. Но это же крамола, не сметь! Не следует потакать читателю, надо формировать его вкус! А собственно почему? Почему не следует потакать читателю? Учет его вкуса — это элементарное уважение. А то получается как в безалкогольно-вегетарианской столовой: полезно для здоровья, недорого, формирование вкуса налицо. Только ведь не нужна никому такая мерзость! И владельцу, скорее всего, не нужна только для открытия приличного ресторана у него нет средств, таланта, дерзости или еще чего-то!

— Типичный конфликт "Отцы и дети". Что ты так кипятишься? Старики нападают на молодежь за их приверженность к жанрам, которые в их времена не жаловались властями. На них в свое время тоже за что-то нападали. И на тех, кто на них нападал, тоже. На заре кинематографа его называли дьявольским искусством и даже вообще не искусством и всячески поносили. Потом "немые" кинематографисты смешивали с грязью звуковое кино. Это везде и всегда так, стоит ли обращать внимание? Мне понравился твой пример с "Белым солнцем пустыни", меня раздражают латиноамериканские сериалы, но раз у них есть своя аудитория, пусть идут. Сравнивать "Антонеллу" с "Амаркордом" глупо. И я не представляю себе режиссера, который бы бился за сокращение показа "мыльных опер". Наши писатели почему-то сочли себя в праве "тащить и не пущать", это их проблемы. Ты-то что так взъярился?

— Вовсе я не взъярился. Это я отвечаю на твой вопрос, вот и все.

— Какой вопрос? — удивился Хлебосолов. — Я тебя ни о чем не спрашивал.

— Что, уже забыл? Ты спрашивал, с чего мы взяли, что ты собираешься писать чернушно-порнушную эпопею. Помнишь?

— Я решил, мы проскочили эту тему без остановок.

— Вовсе нет.

— И еще я думал, что ты пьянее меня и потерял связующую нить.

— Ничего я не потерял. — Доломанов выпил еще водки и оценил взглядом оставшуюся закуску. — Сварить пельмени?

— Я не хочу, — отказался Кирилл. — Если ты голоден, то свари.

— Тогда попозже. А ответ на твой вопрос следующий: сейчас идет такая литературная волна, и куда ты на хер из нее денешься!

— Но ты ведь уворачиваешься от этой волны, — поймал взгляд друга Кирилл.

— Я — другое дело.

— А, значит, ты талант, а я дерьмо собачье!

— Не надо утрировать. И кроме того… Я решил попробовать не уворачиваться.

— Так вот к чему твоя лекция о своекорыстных дядьках и праве любого жанра на литературную идентификацию! Уже накропал что-то детективное?

— Ну… Можно сказать…

— Я слушаю, слушаю, продолжай.

— Да что говорить. Я лучше дам тебе почитать. Перед уходом напомни.

— Уже куда-нибудь пытался воткнуть?

— В Москву отправлял, с оказией. В одно издательство.

— И как?

— Да как… Подсластили пилюлю, что мол язык хороший, фабула занимательная, характеры персонажей прописаны объемно…

— А в самой пилюле что?

— "В повести отсутствует положительный герой". "В финале Добро не побеждает Зло". Но я же им не сказку писал! Где они видели в жизни, чтобы Добро побеждало Зло? И каким по их представлению должен быть положительный герой? Кем он хотя бы должен быть по профессии? И где его взять? Ведь он должен быть не просто героем, он должен быть героем "нашего времени". Кто он — новый русский, чиновник, милиционер, продавец в комке, рабочий, крестьянин, официант, безработный, учитель, врач?..

— Врач… — перебил друга Хлебосолов. — Почему бы не врач?

— Вот только не надо про врачей! — переморщился Доломанов. — Если я тебе про них порассказываю, ты спать не будешь! Главное, что если нарисовать им чистенького рафинированного героя, они тоже завернут, потому что никто этого читать не станет. Кстати, о героях. Тот одноклассник, о котором я тебе говорил…

— И что с ним?

— Интереснейший субъект.

— Тоже не чужд литературе?

— Куда там. Лобик на два пальца, в школе с двойки на тройку учился. Но вот в свое время занялся водкой. Преинтереснейшие вещи рассказывает. Сначала он бодяжил водку по-мелкому. В гараже разбавлял водой дешевый спирт, разливал по бутылкам, вручную наклеивал этикетки и закатывал пробки. Потом расширился, открыл несколько подпольных точек, на него работали десятки людей. Когда он меня вез по городу в свое кафе, то показывал на какой-нибудь магазин или ресторан и рассказывал, чье это. Представляешь, весь центр города застроен водочниками и спиртовиками. Буквально весь! И не только центр. Он говорит: "Подойди к любому фешенебельному магазину, или изящному бутику, ресторану или супермаркету, и принюхайся. Ты почувствуешь, что он пахнет спиртом".

— У твоего друга явная склонность к образным выражениям. Непонятно только, что в этом интересного. Ну водочник, ну нажился, ну купил кафе… Стандартная судьбинушка нового русского среднего пошиба.

— А интересно вот что. Как ты знаешь, пару лет назад местные власти объявили священную войну спиртовикам и водочникам, работающим не на государство, а на свой карман. Об этом трубили все газеты и телеканалы.

— Меня это нисколько не касалось, так что я только краем уха…

— Войну, что удивительно, не только объявили, но и повели. Водочников вычисляли, отлавливали на дорогах их грузы, сажали их работников, громили их подпольные цеха и базы. Посадили несколько милиционеров и налоговиков, прикрывавших подпольных воротил, остальные решительно отказались от почетной и высокооплачиваемой должности "крыши", бросили подопечных на произвол судьбы, и вскоре те на собственной шкуре испытали состояние, обозначаемое идиоматическим выражением "как рыба об лед". Словом, власти победили.

— Рад за них, я являюсь сторонником государственной водочной монополии.

— Я тоже. Беда в том, что победа оказалась пирровой.

— Это как?

— Администрация думала, что стоит зажать подпольщиков, люди начнут покупать заводскую водку, и деньги широкой рекой потекут в бюджет.

— Логика налицо.

— Никакой логики. Благие пожелания, не более. Алтай был одним из нескольких регионов в России, где производство подпольной водки достигло огромных масштабов. И водку подпольщики производили весьма качественную, из хорошего питьевого спирта высшей очистки, с использованием угольных фильтров и с соблюдением технологии. Все крики о том, что "паленкой" травятся люди, относятся к мелкому кустарному производству, когда низкосортный технический спирт, зачастую попросту ядовитый, бодяжат водой из-под крана, разливают в грязные бэушные бутылки, в которых хранилось неизвестно что, и толкают через своих знакомых, работающих продавцами в "комках". Вот с этой мелкой кустарной нечистью бороться очень сложно, впрочем, она-то особой конкуренции государству не составляет. Другое дело — цивилизованные подпольщики. Произведенную продукцию они считали КамАЗами, а чаще вагонами. И вот эти КамАЗы и вагоны по большей части продавали за пределами края.

— По большей части?

— Не менее девяноста процентов. Их зажали, а оборот водки, произведенной на официальных предприятиях, особо-то и не возрос. Увеличился, конечно, немного, но и близко не подполз к тем показателям, на которые рассчитывали власти. И акцизы с налогами вовсе не потекли в бюджет, а зависли на ликероводочных заводах кредиторской задолженностью. Да плюс вексельное обращение, эта эрзац-валюта. Нет, судя по отчетам чиновников в прессе, все нормально, у теневого бизнеса отбит приличный кусок доходов. Но высокопоставленные администраторы аж зубами скрипят, и есть от чего: мало того, что приток "пьяных" денег оказался далек от желаемого, те средства, и очень немалые средства, которые тащили теневики на Алтай, реализуя "паленку" на Урале и в Новосибирске, в Кемерово и Новокузнецке, на Севере и на Дальнем Востоке, иссякли. А это ведь по сути были реальные инвестиции. Водочники занимались строительством, скупали все подряд, другими словами — давали работу и кормили кучу народа. Думаешь, наверху не понимают, что потерял край? Нет, братец, не такие уж они все там тупорогие.

— Но здесь уже дело не только в деньгах. Нельзя дать вору наживаться, даже если это каким-либо косвенным и неожиданным образом выгодно обществу. Тем более, что в нашем случае речь идет не об обществе в целом, а о его части на отдельно взятой территории.

— Здесь с тобой трудно спорить. Но вот что получается. Те рынки сбыта, что были под нашими теневиками вовсе не отошли к нашим официалам. Их тут же заняли теневики из других регионов. Ты же слышал о той экспансии, которую проводит маленькая Северная Осетия? Она заполонила пол-России своей низкопробной, но дешевой водярой. А Осетия во много раз меньше Алтая, и по территории, и по населению, но там двести ликероводочных заводов. Двести! Не считая кустарных разливочных. И их власть не только с ними не борется, но и всячески поощряет: еще бы, такие деньги льются в горную республику, где нет ни промышленности, ни общественной тяги к какому бы то ни было труду. Традиционный подход, так сказать.

— Но их сейчас тоже повсюду зажимают. Вон, перекрыли поток спирта из Турции и Грузии. Словосочетание "Верхний Ларе" уже стало чуть ли не нарицательным. Там пограничники конкретно отстреливают любой спиртовоз, пытающийся прорваться в Россию.

— Еще бы, заказ московской водочной мафии. Убирают конкурентов.

— Да брось ты, просто власти наконец взялись за отстаивание госмонополии.

— Ага, щас! И за осетинов можешь не беспокоиться: они еще много своего дерьма сюда скачивают, уж поверь мне.

— И к нам?

— А вот к нам как раз нет. У нас традиционно на девяносто пять, если не больше, процентов продавалась и продается своя водка. Заводская ли, паленая, но алтайская. Ты же знаешь, она завсегда самой лучшей в округе была. Вино суррогатное везут, коньяки левые, но водка и пиво..! Это святое и это вне конкуренции!

— Так давай выпьем по этому поводу.

— Ага.

Авдей плеснул водки в стаканы, сразу выпил свою порцию и вновь заметался по комнате. Кирилл выцедил обжигающую жидкость в несколько маленьких глотков, занюхал кусочком хлеба и им же зажевал.

— Так вот, моральный аспект, который ты затронул, — продолжил свою мысль Доломанов. — Если бы власти заявили: мол, главная наша задача — разорить теневиков, не дать негодяям наживаться на нестабильной ситуации и отсутствии должного контроля; пусть регион потеряет материально, зато справедливость восторжествует — вот тогда бы я их уважал безмерно и за такую власть глотку бы любому перегрыз. Но они ведь, чиновники эти, на теме госмонополии построили все свои программы, предвыборные и отчетные, уверяя нас всех, что "пьяные" деньги озолотят Алтай.

— Цель-то была вполне благая, согласись, Авдюша.

— И что толку? Реальные денежные притоки-то уменьшились. Как тут не вспомнить Черномырдина с его "Хотели как лучше…" Опять жидко обосрались.

— Почему опять?

— А, одноклассничек-то мне порассказывал. Мы-то с тобой всего не видим, а он с интересом наблюдает. Администрация-то введет фиксированные цены на полиэтиленовые мешочки, ну те, в которые на рынках и в магазинах товар фасуют…

— Зачем?

— Хороший вопрос. Вроде как для защиты малоимущих слоев населения.

— А на деле?

— А на деле малоимущие со своими мешочками на рынок ходят, постиранными и высушенными. А остальным плевать на эти копейки. Конечно, никто это тупое распоряжение и не думал выполнять, но если бы торгашей заставили, это привело бы к безусловному понижению товарооборота, пусть и небольшому. Кому выгодно? Никому. Аналогичная история со стеклотарой.

— Что еще за история?

— Тоже ввели фиксированный предел стоимости бэушной бутылки. Экономический эффект: спекулянты из соседних областей сняли неплохой куш за наш счет, за счет тупости наших отцов-руководителей, а мы опять в клоаке. Идиотизм свой они отменили втихоря, денежек-то утекло немало. И такие их ляпы на каждом шагу, а страдает, между прочим, население. А как они руководят сельским хозяйством! О, это отдельная большая тема! Вот где неподнятая целина-то!

— Только не начинай ее поднимать! Не желаю я больше все это дерьмо слушать. Что бы ты там ни говорил и как бы ни был прав, в моем романе будут жить прекрасные и верные женщины и порядочные и сильные мужчины. И там не будет ни спиртовиков-теневиков, ни проституток, ни чиновников, ни прочей… так сказать…

— Тогда это будет сказка… — печально и неожиданно трезво посмотрел на друга Авдей. — Ну, дай Бог… Хотя я не очень представляю…

— Тащи еще пива!

— А разве есть?

— Я в холодильник поставил. И воду под пельмени ставь.

— А водку?

— И водку давай, здесь на разок разлить осталось. А потом почитаешь мне свои стихи, а то совсем тоску нагнал…

— Некоторые из них работают под своими именами, если они достаточно благозвучны. Например, Карина, армянка. Но большинство берут псевдонимы. Алла, Виола, Диана, Ия, Жанна, Нана… Одни для понта, другие шифруются. Некоторые где-то работают, для других проституция единственный бизнес. Одни сразу тратят все, что зарабатывают, на шмотки, развлечения. Другие откладывают каждую копеечку, надеются в будущем завести дом, семью.

— И заводят?

— Случается.

— Хорошо, что есть такие… Бережливые…

— Да, нам это на руку, — согласилась девушка и вздохнула.

— Чего ты? — скосил на нее взгляд молодой человек.

— Сейчас бы сигаретку… — мечтательно протянула она.

— Мы же договорились!

— Да я ничего. Ты же знаешь. С тех пор, как ты мне запретил, я ни одной не выкурила. Это я так, в память о прошлом.

— Что за удовольствие травить себя дымом! Столько болячек от этой дряни!

— Тебе хорошо, ты спортсмен, ты и не начинал. А бросать, знаешь, как тяжело!

— Ничего, справишься.

— Само собой, — вновь вздохнула девушка. — Раз ты так решил. А я тебя всегда слушаю.

— И правильно делаешь. Это для твоего же блага. — "Если он еще скажет, что целовать курящую женщину, все равно, что облизывать пепельницу…" — подумала было она, но додумать, что тогда будет, не успела, потому что он все же произнес: — Целовать курящую женщину все равно, что облизывать пепельницу.

— Я же тебя просила обходиться без трюизмов, милый.

— А я тебе говорил, что не собираюсь подстраиваться под твои взгляды…

Они сидели в машине во дворе одного из микрорайонов на окраине города, состоящего из множества неотличимых друг от друга панельных девятиэтажек. Девушка специально настояла, чтобы приехать чуть пораньше, для того, чтобы настроиться на предстоящее "дело". Они не боялись, что их "Тойота" привлечет чье-то внимание, потому что стояли не во дворе нужного им дома и даже не в соседнем, а через один, где у тротуаров припарковалось еще несколько автомобилей.

— Живет Ирка с матерью и братом. — Рассказ этот звучал не впервые, но девушка считала нелишним посвятить друга во все детали, и он не возражал. — Мать работает проводником на поезде. В рейс уехала позавчера, вернется через несколько дней…

— В Москву ездит?

— Честно говоря не знаю, — подумав, пожала плечами девушка. — А это имеет какое-нибудь значение для нашего дела?

— Да нет, наверное. Я просто так спросил. Ну, что дальше?

— Братец у нее наркоша и идиот. По крайней мере так Ируша говорит. Плотничком сидит на игле, уже несколько лет…

— Животное, — презрительно скривил губы парень. — Ненавижу наркоманов!

— Ты у меня молодец, — не поворачивая головы, произнесла девушка привычную, как-будто заученную фразу. — Сейчас ее братец лежит в больнице.

— В "Хвойном"? — спросил юноша, имея в виду профилакторий, где подлечивали страдающих наркоманией.

— Нет, в Первой Градской. Ножом его пырнули. Дружки, кажется.

— Наверное, дозу не поделили.

— Скорее всего. Это нам тоже на руку. Хоть есть уверенность, что он не припрется в самый неподходящий момент.

— Будем надеяться.

— И знак хороший. Звезды за нас, как бы ты к этому не относился.

— У тебя все знаки — хорошие, — поморщился молодой человек.

— А что же. Удачу надо призывать, без нее никуда, дорогой мой.

— А если к ней кто-то другой завалится? Ну там подруги, соседи, любовник?

— Да ты Ирушку не знаешь. Это хитрая и осторожная бестия. Раз она мне назначила время, значит, точно в этот час к ней никто больше не придет. Она ведь от всех скрывает, что у нее "грины" есть. И в первую очередь от родственничков. Ну, с братом понятно, но и мамаша не прочь запустить руку в дочины закрома. Попивает она.

— Хороша семейка! Наркоман, проститутка и алкашка!

— Что ты хочешь, планида такая. Вот Ирка и мечтает вырваться из этой ямы, для того и доллары копит. Что такое до дефолта были три-четыре тонны "баксов"? Так, слезы. А теперь это пол-приличной "двушки" Главное, не растратить и не потерять. Она даже близким подругам ни словечка о "бабочках" не шепнула…

— А тебе-то почему сказала? Чем ты ее расслабила?

— Она совершенно случайно узнала, что я у Алки пару раз брала и аккуратно рассчиталась. Вот и подкатила ко мне.

— Где же ее хваленая осторожность? — нервно хохотнул парень.

— А у нее какай-то приятель очень крутой рэкетир. Она надеется, что в случае чего, он из меня долги по-любому вытрясет. В крайнем случае пришьет. Она ведь и предположить не может, что я не собираюсь допускать, чтобы меня пришил какой-то грязный недоумок. Она считает, что я девочка-колокольчик, мягкотелая и растяпистая, неспособная даже стать девочкой — Робин Гудом.

— В каком смысле?

— А, это из приколов "Русского Радио". Девочка — Робин Гуд: у богатых — берет, бедным — дает. В таком плане.

— А-а… — с серьезным видом покачал головой молодой человек. — Ясно…

— Эй, милый, не напрягайся так, — с легкой тревогой в голосе произнесла его подруга и слегка потрясла приятеля за плечо.

— Да не, все нормально.

— Ну ладно. Так вот, Ирушка деньги дома не держит, что вполне естественно…

— А где она их держит?

— Да кто бы знал. Тайна сия велика есть. Где-то держит. Но сегодня они будут при ней. Я не сразу согласилась на ее условия, разыгрывая из себя скаредную матрешку, долго обговаривала проценты и форму расписки, словом делала все, чтобы усыпить ее бдительность.

— Усыпила?

— Скажу без ложной скромности, что мне это удалось. Во-всяком случае я в этом не сомневаюсь. Конечно, выманить ее никуда не получилось, да я, честно говоря, и не пыталась, чтобы не спугнуть, но ничего, одну можно и дома. И начинать нужно именно с нее.

— Какая разница?

— Говорю же, она осторожнее всех. И поумнее. Если бы Алка или Юлька… пропали, она бы сразу что-нибудь заподозрила.

— А те что, простые как порошок в рекламе "Тайда"?

— Вроде того. К тому же Ирушка — девушка городская…

— Ну и что?

— А то, что у следствия будет больше шансов… докопаться… Те-то две приезжие. Одна вообще откуда-то с Дальнего Востока. Другая из глухой деревушки, не то из Солтонского, не то из Солонешенского района. Уже несколько лет в городе отирается. Юлька вообще с родственниками никаких связей не поддерживает, Алка ездит к матери раз в год под расход…

— Нам-то что с этого?

— Во-первых есть шанс, что их личности вообще не установят. А если и установят, что маловероятно, ведь даже в "Усладе" не знают их настоящих имен, а уж фамилий тем более, то никто не будет наезжать на ментов, чтобы те искали. Некому наезжать. Мамочка сюда не полезет, девочки и подавно, хозяева углов, которые они снимают, подождут недельку да распродадут шмотки, а деньги пропьют, такие в милицию вообще не ходят, принципиально. Так что шансов у сыскарей ноль целых, ноль десятых, ну, может быть сколько-то сотых. Как видишь, расклад весьма позитивный.

— Из-за трех девок менты начнут копать в полный рост.

— Да из-за каких трех-то! Я же тебе объясняла, — и это была правда, — но молодой человек хотел услышать еще раз: уверенность подруги в успехе задуманного действовала на него успокаивающе. — У них не будет ни малейших оснований увязывать три дела в одно. Одно расследование будет в городе, а два в разных сельских районах. Способы… убийства, — четко проговорила девушка, не найдя слова для замены, — будут разные. Точек соприкосновения всех троих установить невозможно, нет их…

— "Услада"…

— Ну да, будут они подставляться, как же! Придут и заявят: вот, мы секс-контора, берите нас, вяжите… Для чего? Чтобы втюхать мусорам, что трех погибших в разное время в разных местах объединяла проституция? Не смеши меня. Это надо Мамочку не знать. Нет, дружненько сочтут, что это случайное совпадение, плаксиво погорюют и легонько забудут. Им же работать надо: вперед, ноги циркулем!..

— А ты-то откуда Мамочку так хорошо знаешь? — с подозрением посмотрел на подругу молодой человек. — А, милая?..

— Оттуда и знаю, что заходила к девочкам пару раз. По общим делам, насчет тех же денег договориться. Они меня Мамочке представили, мы с ней пообщались. Она им всегда меня в пример приводит: вот, мол, подруга ваша, а не пошла по вашему пути, а вы, марамойки… Ну и так далее… Про деньги мы с девочками, понятно, втихаря шептались, так что никто ничего не знает. А с Мамочкой мы остались довольны друг другом, как дамами, приятными во всех отношениях. Я иногда забегаю туда потрепаться.

— Где-то ты умная и предусмотрительная, а где-то совсем наоборот.

— Что ты имеешь в виду?

— Зачем светиться-то в "Усладе"? Внимание на себя обращать?

— Не скажи, здесь все продумано. Я буду скорбеть вместе со всеми, а в случае надобности подкорректирую их поведение.

— А если на тебя падет подозрение? Всякое ведь может случиться…

— Не волнуйся, подозревать будут исключительно мужчину. К счастью, девчонки не были лесбиянками, а сексуальный характер будет налицо.

— "Не были"… — криво усмехнулся молодой человек. — Надо же…

— Не были. А что?

— В прошедшем времени. Ты их уже похоронила. Конкретно…

— Знаешь что, любимый! Все уже решено и на сто раз обговорено!

— Что-то меня слегка колотит, — поежился молодой человек.

— Это нормально. Ты же не статуя. Ничего, пройдет…

— Ну что, двинем?

— А сколько времени?

— Уже без пяти.

— Да, пора. Дай-ка я на тебя погляжу.

Девушка оглядела своего друга. Черная вязаная шапочка, специально приобретенная для "дела", такую он раньше не носил, надвинута до самых бровей и скрывает уши, кожаная куртка, шарф, прячущий подбородок, джинсы. Типичный представитель окраинной молодежи. Даже попадись он на глаза кому из соседей, вряд ли его впоследствии можно будет опознать. Да и кто в десятиподъездной девятиэтажке вспомнит, что когда-то в один из подъездов заходил парень, похожий на большинство своих однолеток…

Затем девушка в зеркальце придирчиво осмотрела себя. На сей раз вместо прелестного модного пальто на ней была куртка ее друга. Старая, но выглядящая вполне прилично, не по размеру великоватая, она изменяла ее фигуру до неузнаваемости. Шарф на голове полностью скрывал волосы, и лишенное их обрамления лицо казалось чужим. Родными были только перчатки из качественной "лайки".

— А если она меня не пустит в квартиру? — вдруг спросил парень.

— Что значит — не пустит?

— Не пустит, да и все! Сама же говоришь, она осторожная без меры.

— Да ну, не до такой же степени. Найду способ убедить ее.

— Ну а если?

— Что ты заладил: если, если… Значит, не судьба. Напишу расписку и отложим до следующего раза. Ничего страшного.

— Если в этот раз не получится, больше не пойдем! — твердо заявил молодой человек.

Подруга внимательно посмотрела на него и сочла за лучшее не спорить.

— Ладно, — кивнула она.

— Не пойдем! — повторил парень. — Значит, звезды против нас, как ты говоришь!

— Звезды за нас, и сегодня все получится, не мандражи!

— Посмотрим.

— Проверь, у тебя все на месте?

— Да куда бы делось! — хлопнул себя парень по карману.

— Тогда пошли.

Девушка вылезла из автомобиля и пошла вперед. Молодой человек подождал с полминуты и направился следом за ней. Она уже вызвала лифт и придерживала его внизу, когда он юркнул в подъезд.

Сообщники поднялись на четвертый этаж. Перед массивной металлической дверью с глазком девушка еще раз оглядела своего спутника.

— Сними шапку и перчатки. И засунь шарф под куртку, — распорядилась она шепотом.

— Может, не стоит? — юноша как будто боялся остаться без защиты.

— Так ты выглядишь как бандит. Незачем ее напрягать.

— Ладно.

Молодой человек выполнил наставления своей подруги.

— И улыбнись ради Бога! — пригладив ему волосы, попросила она.

— Может, тебе еще сплясать! — нервным шепотом огрызнулся парень.

— Не нервничай, — произнесла девушка и нажала кнопку звонка.

Через несколько секунд за дверью послышались легкие шаги.

— Кто там? — раздался голос, хотя в глазок и так было видно "кто там".

— Ируш, это я, — медовым голоском пропела девушка.

— Секундочку!

Дверь открылась, и хозяйка квартиры, скользнув быстрым взглядом по подруге, уставилась на ее спутника, который все-таки нашел в себе силы, чтобы изобразить на лице улыбку.

— Это мой жених, — расплылась в улыбке пришедшая.

— Жених? — с некоторым подозрением переспросила хозяйка.

— Ну да. Я его от всех прятала, чтобы не сглазили. Вчера заявление подали. Тебе первой говорю, так что цени.

— Ничего себе!

— Я его с собой взяла, а то по вашему двору страшно ходить. Тем более… — понизила она голос. — Ну, ты же понимаешь…

— Да, двор — одни наркоманы, — согласилась Ирина. — Самой страшно ходить.

— Вот видишь. Ну ты пустишь нас или здесь будешь мариновать!

Хозяйка, стоявшая в открытых дверях в одном халатике и тапочках на босу ногу, зябко передернула плечами и решилась:

— Конечно, проходите.

Заперев двери, она провела гостей в квартиру — типичную малогабаритную "двушку".

— На когда свадьба-то назначена? — поинтересовалась Ирина, пока гости разувались. Одежду снимать они не стали. — Через два месяца. Мы тебе пришлем официальное приглашение.

— Да, подруга, ты меня удивила! И давно вы дружите?

— Без малого год.

В этом гостья не солгала.

— Надо же, какая скрытная!

Ирина открыто осмотрела молодого человека с головы до ног. Он выглядел так, будто был не в своей тарелке, впрочем, с ее точки зрения это было вполне объяснимо: парень был смущен общением с незнакомым человеком и пребыванием в новой, непривычной еще роли.

— Что же ты не знакомишь меня со своим женихом? Или боишься, что отобью?

— Да нет… Знакомьтесь. Это Вадим. — Юноша кивнул. — А это Ирина.

— Очень приятно, — игриво улыбнулась хозяйка квартиры. — И не смотри на меня такой букой, я не страшная. И отбивать у Танюшки я тебя не собираюсь, мы ведь с ней подруги.

— Да я… Это… — пробормотал Вадим.

— Какой он у тебя застенчивый, — рассмеялась Ирина.

— За это я его и люблю, — пропела Татьяна. — Наглых терпеть не могу!

— Это дело надо обмыть!

— Обязательно! На следующей неделе соберу девчонок, посидим.

— Девишник девишником, а у меня бутылочка есть. Сейчас и спрыснем помолвку. Или как это там называется?

— Подача заявления.

— Фу, как неромантично. Помолвка — вот это то что надо!

Хозяйка принесла с кухни бутылку "Хванчкары" и три фужера.

— Вадику нельзя! Он за рулем! — решительно заявила Татьяна.

— По граммулечке — нестрашно. За пять минут все выветрится.

— Не… У меня и так проблемы с правами… Не стоит… В другой раз…

Вадим был непрочь выпить, но, видя решительный вид подруги, не отважился ей перечить.

— Ну ладно, — согласилась Ирина. — Тогда давай мы с тобой.

— Давай.

Девушки, чокнувшись, выпили. Закуску хозяйка квартиры не предложила.

— Кого в подружки возьмешь?

— Еще не решила.

— Только не меня. Я люблю веселиться на свадьбах, а не пахать.

— Договорились.

— В церкви венчаться будете?

— Обязательно.

Вадим сидел на диване, сцепив пальцы рук в замок. Его нервировала трепотня подруг.

— Ладно, давай займемся делом, — прекрасно понимая состояние молодого человека, решила форсировать события Татьяна. — А то нам еще в несколько мест заехать надо.

— Без проблем. Пиши расписку.

— Погоди с распиской. Дай я сначала взгляну на купюры. А то… Всякое бывает, сама знаешь.

— Не боись, подруга, не фальшивые. Я их в банке покупала.

— Ты же сама любишь повторять: доверяй, но проверяй.

— Тоже верно.

— Ну так тащи их сюда. Не съедим же мы их без расписки.

— Сейчас.

Ирина принесла из другой комнаты пачку стодолларовых купюр и положила их на стол, предварительно отодвинув бутылку и фужеры.

— На, считай. Можешь щупать, тереть, слюнявить, только не порви.

— Учи ученого!

Татьяна пересчитала деньги.

— Три семьсот, — объявила она результат. — Правильно?

— Как одна копеечка, — подтвердила владелица денег.

Татьяна с подчеркнуто внимательным видом принялась рассматривать купюры, тереть их, сгибать и даже слушать на "шуршание".

— Да не сомневайся ты!

— Все в порядке. Давай ручку и бумагу.

Татьяна быстро набросала расписку и протянула ее подруге.

— На, читай.

Та взяла в руки листок.

Вадим встал с дивана и, делая вид, что разминается, сделал пару шагов, оказавшись за спиной у хозяйки квартиры.

— Угу, все нормально, — пробежав глазами текст расписки, кивнула Ирина.

Уловив во взгляде Татьяны приказ, Вадим достал из кармана кастет и наотмашь ударил им ничего не подозревающую девушку в висок.

Послышался характерный хруст проламываемой кости. Голова Ирины после страшной секундной паузы со стуком упала на стол.

Мгновенно надев перчатки, Татьяна вытащила из кармана обычный полиэтиленовый мешочек и подскочила к застывшему изваянием парню.

— Быстрее!

Он сунул кастет в мешочек, и она опустила его в карман своей куртки.

Крови было немного, хотя височная кость несомненно была проломлена, что было заметно даже не особо пристальному взгляду.

— Берем!

Вадим послушно исполнил приказание, и они перенесли тело на диван.

— Рви.

— Не-е… — замотал молодой человек головой. — Не могу…

Татьяну устраивало уже то, что он вел себя и говорил почти спокойно, без надрыва.

— Ладно, я сама.

В соответствии с ранее намеченным планом, она порвала на убитой халатик и трусики, чтобы придать картине сексуальный характер.

— Может, засунем ей? — кивнул Вадим на бутылку.

— Зачем?

— Ну… вроде маньяк…

Девушка ненадолго задумалась.

— Нет! — наконец решительно отвергла она предложение. — Это будет перебор. Просто сексуально озабоченный это одно. А если бутылку засунуть — поползут слухи, ментов начнут дергать, те создадут бригаду из лучших оперов… Ни к чему.

Вадим хихикнул.

— Ты что?

— Смотрит! — кивнул он на широко распахнутые глаза Ирины.

Татьяна пальцами опустила ей веки.

— Все, уже не смотрит. Успокойся.

Не успела она это произнести, как раздался резкий звонок телефона. Вадим, вскрикнув от неожиданности и испуга, подпрыгнул на месте.

Татьяна, быстро пройдя в прихожую, выдернула телефонный штекер из розетки.

— Возьми деньги, — вернувшись в комнату, бросила она.

— Хорошо, — ответил Вадим и засунул доллары во внутренний карман.

— Так… Бутылку мы не трогали. Фужер… — она отнесла его на кухню, вымыла, поставила на место в шкафчик и вернулась в комнату. — Эти два пусть остаются: менты подумают, что второй вытер маньяк. Хотя нет, на нем же ее пальцы! Та-ак, протрем… — в ход пошел разорванный халатик. — Ты к чему-нибудь прикасался?

— Нет.

— Точно? Подумай как следует!

— Железобетонно! Все время руки перед собой держал как хирург в операционной.

— Хирург в операционной держит инструменты, между прочим!

— "Инструмент" у тебя в пакете! Да не касался я ничего! Пошли скорее отсюда!

— Сейчас, сейчас. Так, ручку и расписку уносим с собой. Телефон я включу. Вроде все. Надевай свою шапочку, заматывайся шарфом и иди.

— А ты?

— А я еще пол подотру. Не надо, чтобы нас вместе видели.

— Ты… Недолго здесь…

— Само собой. По двору не беги, иди спокойно, и на тебя никто не обратит внимания. Жди меня в машине, прогрей мотор.

После ухода Вадима Татьяна протерла пол, дверные ручки и покинула квартиру. На площадке она попыталась вспомнить, были ли на ней перчатки, когда она звонила, или она их уже сняла к тому моменту, так и не вспомнила и, мазнув перчаткой по кнопке звонка, вызвала лифт и спустилась вниз.

Сев в машину и захлопнув дверцу, девушка повернулась к Вадиму.

— Ты у меня молодец! Настоящий мужчина! Я даже не ожидала! — с чуть наигранным восторгом произнесла она.

— Ага… — равнодушно отозвался молодой человек.

Татьяна потянулась, чтобы поцеловать его, Вадим раздраженно отстранил ее.

— Куда теперь? — трогая машину с места, задал он вопрос.

— К тому колодцу. Выкинем твой кастет.

— А шапочку?

— Не стоит, она еще может пригодиться. Только не ходи в ней, чтобы ни у кого не возникло никаких ненужных ассоциаций. Надеюсь, тебе никто не попался по дороге к машине?

— Абсолютно никто.

— И мне тоже. Вот видишь, удача сопутствует нам! Что я говорила!

— Посмотрим… — скривился Вадим. — Впереди еще следствие.

— Избавимся от улик, переоденемся и поедем в "Хаус" стресс снимать! Можем себе позволить потратить немного денег!

— А у тебя разве тоже… стресс? — усмехнулся молодой человек.

— А ты думал! — жестко отрезала Татьяна. — Мы же с тобой подельники. С любой точки зрения. Как говорят юристы, соисполнители.

— Мне казалось, тебе все это…

— Мне это так же тяжело как тебе! Просто нельзя распускаться. Если есть цель, к ней надо идти, а иначе не стоило и затеваться!

— Вообще-то "бабки" неплохие! Я бы такие и за год не заработал!

— Вот и я о том же. Ничего, в ресторане выпьем, расслабимся. И обсудим наши дальнейшие дела.

— Но это не сегодня.

— Ладно, гуляем!..

Почин был дан…

— Ну давай Генок! За твое долгожданное освобождение!

— Спасибо, братва!

Четверо друзей с веселым звоном сдвинули рюмки и опрокинули в себя их содержимое. Сразу же шумно потянулись к закуске.

— Да-а, три годика не виделись, — жуя кусочек сала, покачал головой парень по прозвищу Жало. — Это все-таки срок…

— В армии и то два года служат, — поддержал Рома. — А тут…

— Считай, как в Морфлоте отпахал, — подхватил эстафету Бас.

— Ну да, в Морфлоте! — усмехнулся Генок. — Сравнил тоже!

— Да я имел в виду срок.

— Вот именно, срок. Это вам не восемнадцатилетним пацаном в охотку в кирзачах пошлепать да автоматом помахать. Это… Срок!..

— Понятно дело.

— Не дай Бог никому из вас там очутиться! Не дай Бог!

— Никому из нас, — поправил Жало, обведя всех присутствующих рукой.

— Да, никому из нас, — согласно кивнул Генок. — Ничего там хорошего нет.

— Вот за это давайте и выпьем.

Собравшиеся повторили.

— Ешь, Генок, ешь, — похлопал друга по плечу Бас. — Там-то поди без разносолов пришлось обходиться. Наверстывай.

— Всякое бывало. Иногда с харчиком ничего, терпимо было. Да и вы "грев" присылали, спасибо, не забывали кореша…

— Ну что ты!.. Все нормально!.. А как же иначе, друзья все-таки!..

— А иногда — хоть вой с голодухи. На тамошней баланде особо-то не попляшешь.

— Помните, у Новикова, там как "хачик" на зоне сидел: "Приду домой, сварю тебе баланду. Один-два раз поешь и все поймешь!" — засмеялся Рома. — Это он брату письмо писал. "Шашлык-башлык здесь сразу не найдешь…"

— Во-во, поддакнул Генок. — Но иногда много "дачек" в зону въезжало. Под праздники, например. Тогда ничего, можно было жить.

— А… как ты… жил..? — с некоторой осторожностью осведомился Жало.

— А ты чо, "топтал", чтобы такие вопросы задавать? — ощерился Генок.

— Да ладно тебе, уже и спросить нельзя. Не хочешь, не отвечай.

— Ну почему. Мы же друзья. — Выражение лица говорившего смягчилось. — Нормально я сидел. В "отрицале", понятно, не был, но и дырявой ложкой не ел.

— "Мужиком", значит, был? — уточнил Бас. В команде он считался старшим, но сейчас, с учетом "отсидного" рейтинга Генка, положение дел могло измениться.

— Ну да, "мужиком". А что? В этом свои преимущества есть.

— Нормально… Какие дела…

— А как там… вообще? — изобразив ладонью жест, будто гладя невидимый шар, поинтересовался Рома. — Если вкратце?

— Если одним словом — херово. Если двумя словами — совсем херово. А если вообще — то по-разному. Много чего интересного, никаких институтов-университетов не надо. Только долго ни к чему. Хватило бы и полугода. Ну года от силы.

— Это как в армии. Года бы с лихвой хватило, а второй — лишний, пустой, вроде как буксуешь на месте без особого понта.

— Ты сегодня уже всех достал со своей армией, — осадил Рому Бас. — Понравилось служить, оставался бы на сверхсрочную.

— Да ты чо, я же наоборот.

— Давай-ка еще накатим, — предложил Жало и принялся разливать водку.

— Погоди, братан, не гони лошадей, — обратился к нему Генок. — Это вы здесь три года в водяре купались, а я за весь срок, может, раз пять как следует вмазал. Такими темпами пить — я через полчаса под столом окажусь.

— Конечно… Я не подумал…

— Вы пейте, а я перекурю это дело. Пропущу одну, потом присоединюсь.

— Правильно, Генок, покури, отдохни, — поддержал Бас. — А ты наливай ему по полрюмки и через раз, — приказал он Жалу.

— О'кей.

— А насчет покурить… — дымя сигаретой, прищурил глаза Генок. — Есть что-нибудь?

— Что, соскучился по "травке"? Наверное, и вкус ее уже забыл?

— Не то чтобы забыл, там она тоже есть. Но редко удавалось покайфовать. Там это дорогое удовольствие. Словом, не отказался бы…

— Сегодня ты у нас — главный гуляющий, — улыбнулся Бас. — Раз чего-то хочешь — без "базаров". Только давай попозже, ладно?

— А чего тянуть-то?

— Ну… В общем, пока "дури" нет, но вот-вот должны поднести.

— А что, еще кто-то придет?

— Да нет, — переглянувшись с Ромой и Жалом, пожал плечами Бас. — Просто человечек принесет и уйдет.

— Это чо, сейчас здесь сервис такой? С доставкой на дом?

— Вроде того, — опять переглянувшись с друзьями, подтвердил Бас.

— А чо это вы все время переглядываетесь? — прищурился Генок.

— А чо, нельзя?

— Задумали что-то, хитрые морды! Я же по глазам секу, задумали!

— Да не, чо ты!

— Колитесь, гады!

— Да все нормально! Ну, ты покурил? — сменил тему Бас. — Тогда давайте выпьем. У меня тост есть. Жало, наливай!

— Уже!..

— Братва, давайте встанем! — поднимаясь, предложил Бас. — Нет, Генок, ты сиди! Сиди, говорю, потому что пить будем за тебя…

— Правильно… Верно… — поддержали приятеля вставшие Рома и Жало.

— Все мы помним, — продолжал Бас, — что случилось три года назад…

— Да ладно, потупился Генок. — Чего там вспоминать-то…

— Погоди, не перебивай!.. Так вот, тогда все мы могли… Ну, вы знаете, о чем я… — Стоявшие согласно закивали. — Но Генок все взял на себя. Он не скулил, не дрочился и не спасал свою шкуру, хотя менты лупили его и выбивали показания… — Ничего этого в действительности не было, никто его не бил и даже особо не дознавался о подельниках. А не сдал друзей Генок потому, что в камере ИВС ему доходчиво объяснили, что выгоднее идти по делу одному, чем группой, срок меньше, статья легче и авторитета в зоне поболе будет. Но весь вид Генка свидетельствовал о том, что все сказанное Басом — суровая жизненная правда, и только скромность заставляет его отнекиваться и воздерживаться от живописания деталей собственного героизма. — Генок, ты не думай, мы ничего не забыли. Мы все помним и… Это… благодарны тебе. Вот.

— Да ну, чо ты, честно-слово. Вы тоже молодцы. Там совсем немногих кореша с воли грели, а вы не забывали. Так что я тоже…

— Это само собой. Но сейчас мы пьем за тебя. Ты настоящий парняга!

— Давай, Генок! Ты молодчага! — подхватил Жало. — За тебя!

— Давай свою рюмку, братан! — Рома наклонился и обнял Генка. — Вот так!

Все потянулись чокаться. Глаза у тостуемого повлажнели.

— Знаете, как я об этом мечтал! — выпив, произнес он. — Что вернусь домой, а там меня встречают кореша. То есть вы. И все рады мне. И стол… И все… Ну, в общем…

— Ты закусывай, братан, закусывай. А то сейчас растаешь, и мы за тобой. — увещевал приятеля Рома. — А пока еще рано.

— Чо рано-то? — разулыбался Генок. — Не-е, вы, черти, что-то мутите!

— Ты совсем не ешь! — закуривая, обратился к нему Бас.

— Да у меня желудок отвык от такого! Ты чо! Глазами я бы все съел! Ничего себе стол: одного мяса пять видов! Огурцы, помидоры, а ведь уже не сезон!..

— Давай-давай, тебе нужны витамины! Туда-то не разрешали засылать…

— Да я постепенно. Надо же привыкнуть немного. А то обхезаюсь.

— Слушай, Генок, — подался вперед Жало. — А как ты там без баб обходился?

— Обходились, — криво усмехнулся Генок. — По-всякому.

— Это как же? Рассказывай, чего там, здесь ведь все свои!

— Я расскажу, тебе тоже захочется…

— Да ладно, кончайте! — прикрикнул Бас. — Человек первый день на свободе, а вы со своими дурацкими расспросами. Не все сразу. Захочет — сам расскажет, нет — его дело. И вообще, как будто вы сами не знаете, как там с этим делом. Что, первый день на свете живете? Вот так и обходятся, как вы об этом слышали, резиновых кукол там нет. Зона есть зона, там свои законы. Верно, Генок?

— Точняк!

— Ну и все. Главное, чтобы с этим делом было все в порядке.

— Кстати, про "это дело". Один черт рассказал, буквально перед самой моей "откидкой" с этапом в зону зашел. Ну вот, там один мужик спрашивает другого: "Как у тебя с этим делом?" а тот ему: "Да он у меня просто как жеребец". — "Здорово! А ты раньше на потенцию жаловался, говорил, что не стоит!" — "Вот именно, чистый жеребец! Ни минуты не стоит на месте!" Ха-ха-ха…

Присутствующие вежливо поулыбались.

— Ну чо вы? — в голосе Генка слышалась укоризна. — Херовый анекдот, что ли?

— Да не, — ответил Жало. — Просто ему уже сто лет. И мы уже сто раз его слышали.

— A-а… А я только на днях… Ну конечно, зона не воля… Наливай, Жало!

— Ничего, через недельку-другую забудешь все как страшный сон, — бодро произнес Рома. — Мы тебе в этом поможем!

— Такое нельзя забыть, — покачав головой, серьезно произнес Генок.

Собравшиеся не успели выпить, когда в прихожей раздался звонок.

— Кого это черти несут? — нахмурившись, оглядел друзей Генок.

— Кто его знает, — пожал плечами Рома.

— Сейчас посмотрим! — заявил Жало, выбираясь из-за стола.

— Может, не стоит открывать? — продолжал хмуриться Генок. — Хорошо сидим, кто нам еще здесь нужен… Пусть завтра приходит.

Звонок затренькал вновь, уже более требовательно: дз-з-зи-н-нь, дз-з-зи-н-нь…

— Да чего ты! — произнес Бас. — Пусть Жало глянет, кто там. Если кто-то левый, выгонит его в шею, а если кто ко двору — запустит. Иди, Жало.

Парень, к которому обратился Бас, повиновался. Компания в ожидании смолкла. Спустя несколько секунд раздался звук отпираемого замка, и вслед за этим оставшиеся в комнате услышали голоса — своего друга и незнакомой женщины.

— Здравствуйте, я лейтенант милиции… — Фамилия прозвучала совершенно неразборчиво.

— Здрасьте. А в чем дело? — в голосе Жала сквозило недоумение.

— Разрешите пройти?

— Вы же уже прошли!

Генок с напрягшимся лицом, посмотрел в глаза Басу и прошептал:

— Мудак! На хера он ее впустил! Без ордера мог бы послать подальше!

— Куда я могу повесить пальто? — спросила женщина.

— Да зачем пальто-то? На каком основании? В чем дело-то?

Генку послышались в голосе Жала какие-то странные интонации.

— В комнате я вам все объясню! Пройдемте, гражданин!

Когда женщина появилась в комнате, все невольно первым долгом уставились на ее обувь. Надетые в прихожей клетчатые тапочки Жала были ей велики как минимум на десять размеров, и этот комичный факт сразу бросился в глаза.

— Так, пьянствуем…

— Мы что… Мы ничего… — вился подле нее Жало. — У нас все культурно…

Женщина была одета в идеально отутюженную милицейскую форму с лейтенантскими погонами. Впрочем, возраст ее не превышал двадцати трех лет, поэтому ей больше подошло бы определение "девушка". Длинные русые волосы обрамляли симпатичное, разве что излишне строгое лицо. Хотя росту в пришедшей было никак не меньше метра шестидесяти пяти, на фоне Жала, доставая ему едва до плеча, она выглядела хоть и не Дюймовочкой, но достаточно миниатюрной.

— Вы хозяин квартиры? — подняв голову, посмотрела она на Жало, прервав его бормотание. — Я правильно поняла?

— Да… Я хозяин…

— А это кто?

— Это мои гости.

— Гости? Гм… Значит, гости… — Девушка-милиционер строго оглядела присутствующих. — Посмотрим, что за гости…

— Да все нормально. Вот, собрались посидеть, поговорить за жизнь.

— И это гость? — пришедшая ткнула пальцем в Генка.

— Ну да, а что?

— Документы!

— На каком основании? — взбрыкнулся Генок. — Ордер у вас есть?

— Кончай, братан, — урезонил его Бас. — Покажь ей свою ксиву.

— Вот, справка об освобождении, — протянул Генок сложенный лист. — Я только сегодня откинулся, чист как стеклышко.

— Ну, это мы всегда сможем проверить, — хмыкнула лейтенантша.

— Проверьте. Если делать нечего, — пожал плечами Генок.

— И объясните, в чем, собственно, дело, — потребовал Бас.

— На вас поступил сигнал.

— Какой еще сигнал?

— Шумите, хулиганите…

— Это вранье!

— Прямо целый притон. Вон и уголовник сразу на "малину" припылил.

— Какая "малина"! Что вы сочиняете! — вознегодовал Генок. — И вообще, я свое отбыл. Завтра получу паспорт. Верните мою справку об освобождении!

— Придется составить протокол! — проигнорировала его слова лейтенантша.

— Цыпа, — вкрадчивым голосом произнес Рома. — А ты не боишься одна по "малинам" ходить? Без сопровождающих дядь?

— Нет, не боюсь. Чего мне бояться? Уж не таких ли как вы?

— А хоть бы…

— Да ну что вы мне сделаете! — презрительно скривила губы девушка.

— А вот оттрахаем тебя сейчас всем табором, — спокойно заявил Рома. — Чтобы впредь правильно оценивала ситуацию…

— Статья сто тридцать первая уголовного кодекса! — отчеканила лейтенантша. — Лет по семь на конец можно хватануть. На каждый.

— Чо ты несешь, дурень! Я несколько часов как от "хозяина", мне на хер это все не надо!

— Спокойно, Генок, — улыбнулся Рома. — Все под контролем.

— Под каким еще контролем! Ты завязывай свои примочки, я не спец по мохнатым сейфам! Это все без меня!

— Гражданин совершенно прав! Насильников на зоне не любят!

— Заткни пасть! — пуще прежнего взъярился Генок. — Откуда тебе-то знать, что там, на зоне! Давай сюда мою ксиву, и я сваливаю!

— Да не кипятись ты, все нормально, — прошептал ему на ухо Бас. — Просто сиди и помалкивай, ничего страшного здесь не будет.

— Да пошел ты!

Рома между тем встал, подошел к лейтенантше и приобнял ее за талию.

— У-у, такая хорошенькая девочка… — гладя ее по голове, проговорил он.

— Уберите руки! — последовал ответ, произнесенный "официальным" тоном.

— А если не уберу?

— Это все бесполезно. Протокол я составлю в любом случае!

— Да ну?

Рома, поелозив рукой на поясе юбки, расстегнул крючки, и она упала к ногам девушки, которая тут же сделав шаг вперед, переступила через нее, освободившись заодно от огромных клетчатых тапок.

Генок просто обалдел от открывшегося перед ним зрелища: под юбкой кроме черных чулок, перехваченных на ляжках девушки широкими подвязками, были только трусики, поражавшие своими миниатюрными размерами.

Жало, похотливо улыбаясь, тихо проскользнул на свое место.

А Рома, стоя у девушки за спиной и просунув свои руки у нее под мышками, уже расстегивал на ней китель и блузку.

— Это чо? — отупело глядя на происходящее, выдавил из себя Генок.

— С возвращением, братан! — восторженно похлопал его по руке Жало. — Это все твое. Глянь, какие сиськи!

— Не снимай китель! — заорал Бас. — Блузку распахни и все! Китель не снимай! И чулки пусть остаются!

— А протокол все-таки придется составить, — как ни в чем не бывало заявила девушка.

— Ладно, раз ты такая настырная — составляй! — заржал Рома.

— Только сначала вот этого зэка допросить надо, — кивнул головой Бас.

— Вот этого? — покачивая бедрами, приблизилась к Генку лейтенантша.

— Ага, его!

— Ты чо, бикса! Ты чо вытворяешь! — вытаращив глаза и выставив перед собой руки, как бы защищаясь, но уже с улыбкой на лице, закричал Генок. — Ты чо провоцируешь, начальник! Кончай беспредел! У меня бабы три года не было!

— Три года "дуняшу Кулакову" тешил?.. — отстраняя его руки и игриво проведя язычком по верхней губке, проворковала соблазнительница. — Ах ты, бедняжечка!

— Эй, кончай! — больше делая вид, чем действительно сопротивляясь, тянул свое Генок. — Я же не трактор! Я же живой! Я же могу не выдержать!

— Живой, говоришь? — лейтенантша наконец проскользнула ему на колени, расстегнула рубашку и принялась целовать грудь и шею.

— О-о! Я щас улечу! — закатил глаза Генок. — Пощади!.. Три года!.. Я же живой!..

— А вот я тебя сейчас до смерти затрахаю и перестанешь быть живым!

— Гражданка начальница! — хохотал Жало. — Вы же должны его допросить!

— Да-да. Непременно. Вы начальник следственного изолятора?

— Я! — в полном восторге проорал Жало. — Кто же еще? Я!

— Где здесь у вас кабинет для допросов? И побыстрее, пожалуйста.

— Уже поздно! — гробовым голосом произнес Генок. — Я же говорил, что не железный…

Лейтенантша встала с его колен. Возле гульфика на брюках Генка образовалось влажное пятно размером с телефонную мембрану.

— Ничего, это дело поправимое, — смеясь, заявил Бас. — Правда, Лина?

— Безусловно, — с видом компетентного специалиста подтвердила она. — Десять минут и никаких проблем. Пройдемте, гражданин!

Ухватив Генка за брючной пояс, девушка повела его в смежную комнату, служившую спальней. Или, как она ее окрестила, "кабинет для допросов".

— Только китель, смотри, не снимай! — напутствовал ее Бас.

Оставшаяся троица уселась за стол и принялась за еду и выпивку.

— Вроде неплохо получилось, — заметил Рома. — Генок аж обалдел.

— Высший класс! — подтвердил Жало. — Я бы был рад, если меня вот так из зоны встречали. Нет, мы молодцы все-таки.

— Не каркай! — осадил его Бас, имея в виду зону. — Вечно ты!..

— Тьфу, тьфу, тьфу… — поплевал через левое плечо Жало, после чего еще и постучал по столу. — Я не это имел в виду.

— А получилось — это.

— Три года без баб, — покачал головой Рома. — Не мудрено, что он сразу приплыл.

— Кто бы на его месте не приплыл! Все течет, все изменя… — сострил Жало.

— А Линка молодец-баба! — хохотнул Бас. — "Это все бесполезно. Протокол я составлю в любом случае!" — процитировал он.

— Ага, здорово сыграла!

Жало подошел к двери в смежную комнату и, тихонько приоткрыв ее, сунул голову внутрь и затаил дыхание.

Лейтенантша в позе "наездницы" прыгала на распростертом на кровати Генке. Грива ее волос при этом металась из стороны в сторону, под милицейским кителем вверх-вниз плясали молочно-белые полноватые ягодицы. Страстные и протяжные женские стоны — результат постоянных тренировок — сливались с хриплым и утробным медвежьим рычанием мужчины.

— Ну что там? — с интересом спросил Рома. — Идут дела?

— Полным ходом, — возвращаясь за стол и показывая друзьям победно выставленный большой палец руки, сообщил Жало…

…В свидетельстве о рождении, в паспорте и других документах у нее значилось совсем иное имя, то, которым ее звали родные, друзья и все знакомые из прошлой жизни. Имя Лина было "рабочим". Но за последнее время она так к нему привыкла, что когда ее называли тем, прежним именем, она внутренне не сразу могла настроиться на него. Тем более, что такое случалось все реже.

Китель, который она время от времени надевала на "работу" вовсе не был маскарадным костюмом или одеждой с чужого плеча. Когда-то она носила его на вполне законных основаниях, работая следователем в одном из райотделов города. И погоны лейтенанта милиции были ей вручены на законных основаниях.

Его она допрашивала в качестве свидетеля. Тридцатилетний красавец, веселый, умеющий интересно рассказывать, при деньгах, он произвел на нее сильное впечатление. К обвиняемым по делу он был сбоку припека, судимостей не имел, и она с готовностью приняла его ухаживания. Собственно, почему бы и нет?

В компании, куда он ее ввел, нравы царили легкие, свободные, и это, в принципе, ей тоже нравилось: Лина никогда не была "синим чулком".

Она не раз была в бане с ним, и с его друзьями, и с подругами друзей, не видя в этом ничего зазорного. Наоборот, она находила в таких отношениях даже какую-то изюминку, какую-то пикантную "мушку".

Но это позволено Юпитеру…

Однажды к ней прямо в кабинет, пришли его друзья и попросили прекратить уголовное дело, находящееся у нее в производстве. Узнав о чем идет речь, Лина ответила категорическим отказом: преступление было "громкое", дело было на контроле у начальства, и при всем ее желании она бы ничего не смогла сделать. Тогда ее попросили устроить "пропажу" некоторых вещдоков, после чего дело должно было развалиться само собой. Следователь отказала и в этом. Они сказали: "Ладно, посмотри эту штучку. Завтра мы еще зайдем". И ушли.

Взяв у экспертов видеомагнитофон, Лина заперлась в кабинете на ключ и просмотрела видеозапись. В принципе, уже при разговоре с просителями она ожидала нечто подобное. Там были не только бассейные сцены, где она голая резвилась среди таких же раскрепощенных мужчин и женщин. Были там и кадры в стиле "порно" с ее участием, причем эти жесткие варианты были сняты таким образом, что лица мужчины видно не было, зато ее лицо отражало то гримасу похоти, то торжество экстаза. Впрочем, лицо было далеко не единственной частью ее тела, снятой крупным планом.

Она позвонила ему. Он был еще жестче тех кадров: "Ребятам надо помочь. А то кассета уйдет по нескольким адресам. Сама понимаешь, это жизнь. Ты уж извини…"

Лина проплакала всю ночь, а утром пошла на прием к заместителю начальника краевого УВД и все ему рассказала. Даже хотела отдать кассету, но он брезгливо поморщился и сделал небрежный жест пальцами, чтобы она ее убрала.

«Твое счастье, что у тебя все-таки хватило ума прийти ко мне, — сказал полковник. — Значит, сидеть не придется. И из милиции будешь уволена по собственному желанию, а не с "волчьим билетом". Пиши заявление!»

Так и закончилась ее милицейская карьера. Но Лина недолго горевала. Переквалифицировавшись в "ночные бабочки" она ничуть не тяготилась избранной стезей.

С ним она больше не виделась. Он предпочитал не пользоваться услугами профессионалок. А адрес Лина давно сменила…

— Ну, она меня заездила! — выйдя с девушкой из спальни и похлопав ее по заднице, с довольным видом проговорил Генок.

— Слыхали, слыхали, как ты орал: "Давай, сука лягавая! Давай, ментяра!" — скопировал голос друга Бас. — Аж стекла дрожали!

— Ну, кто еще хочет комиссарского тела?! — распахнув китель и уперев руки в бока, вопросила Лина.

Блузки на ней уже не было, чулки она тоже сняла.

— Я, я хочу! — вскочил Жало.

— Тогда погоди, пока я душ приму. Не волнуйся, это недолго.

— Я его с тобой приму, — заявил Жало. — Обожаю водные процедуры!

— Ну как хочешь, — согласилась девушка и, покачивая бедрами, направилась к ванной. Жало устремился за ней.

Вскоре оттуда послышался шум воды и веселое плескание.

— Жало там всю ванну затопит, — покачал головой Рома.

— Его ванная, его и проблемы, — ответил Бас. — Дельфин, мать его!

— Слушайте, мужики, ну вы дали! — куря с блаженным видом, протянул Генок. — Где вы такую тигрицу откопали?

— Где-где, в ментовке и откопали, — пожал плечами Рома.

— Не, я по натуре спрашиваю.

— По натуре — в ментовке, — подтвердил Бас. — Она раньше там следачкой пахала. А вообще есть такая служба "Услада"…

— Проститутки?

— Ну. Только элитные.

— Да откуда в нашем городе элитные. Это же тебе не Москва.

— Ну, значит, полуэлитные. Такие штуки у них называются "ролевые игры". Там не только мусориха есть, всякие. И вдвоем, и втроем представления устраивают. Лесбийский акт могут изобразить и все такое. Да ты еще сам все увидишь.

— И у блядей прогресс, мать их!

— Дорого, правда, берут, суки. Берегов не видят. Но и отрабатывают, надо признать.

— В этом я уже убедился.

— Погоди, еще не вечер. Все еще впереди. Сейчас немного восстановишься…

— Да ты чо! Меня теперь хоть самого трахай, сил совсем не осталось.

— Посмотрим, что ты через часок запоешь. И хватит дымить своей мочалкой! На, зобни "косячок". Травка — высший сорт.

— Ты же говорил, что нету!

— Это я со спецом, чтобы растянуть твое удовольствие. Ну как?

— Кайф! — выдыхая специфически пахнущий дымок, простонал Генок. — Все, вот теперь я дома! Как пел один шкет из Казахстана: "Нирвана!"

…Когда Лина с Жалом вернулись в комнату, на ней был все тот же неизменный китель, а на нем — махровое полотенце, обернутое вокруг бедер. Волосы у обоих были мокрые, лица веселые.

— Линок, примешь немного? — кивнув на стол, предложил Бас.

— А у вас только водка? — окинула та взглядом бутылки.

— Еще пиво есть.

— А вина не взяли?

— Не додумались. В следующий раз обязательно прикупим.

— Ладно, налейте. Мне надо хоть немного отдохнуть.

Девушка подняла с пола юбку, но Рома остановил ее жестом, и она не стала надевать ее, а аккуратно повесила на спинку стула.

— Перекуси, отдохни, — пододвинул к ней посуду Бас, — а потом все-таки займись протоколами. Ты ведь еще не всех допросила.

— Я вот что думаю, — выпив водку и запив ее соком, проговорила Лина. — А не устроить ли вам очную ставку?..

— Это как это? — шмыгнув носом, уставился на нее Генок.

— Это когда двоих сразу "допрашивают", — пояснил Рома и гыкнул.

— Двоих… — качнул головой Генок, — это еще понятно. А вот троих…

— Сейчас ты сам все увидишь, — ткнул его в плечо Рома.

— Что значит — увидишь! — поправил друга Бас. — Очная ставка-то с кем будет?

— С ним. Выходит, он будет не смотреть, а участвовать. Что скажете, гражданка следователь?

— Без него никак, — с набитым ртом поддакнула лейтенантша.

— Ну вот видишь!

Лина украдкой бросила взгляд на настенные часы. До прихода Мити оставалось пятьдесят девять минут. Она еще не решила, к какому состоянию ей подвести клиентов к этому часу: чтобы они отпустили ее с миром, или наоборот — чтобы они продлили заказ и оплатили дополнительное время…

— Ну что, отдохнула? — улыбаясь обратился к ней Рома.

— Ага.

— Значит, "Встать! Руки за спину!"?

— Молодец, правила знаешь. Ты и ты! Ткнула она пальцем в Рому и Генка.

— А я? — весело вытаращив глаза и разведя руками, воскликнул Бас.

— И ты! — обостренный ноготком пальчик уперся ему чуть ли не в переносицу. — Встать! Руки за спину! Вперед марш!..

Состояние микроавтобуса уже достигло крайнего предела, когда он мог заглохнуть посреди дороги или просто-напросто развалиться, и Митя, мужественно противостоя несправедливым в общем-то нападкам и укорам Мамочки, все-таки убедил ее в необходимости срочного ремонта.

Мамочка, будучи далеко не в восторге от сроков и, главное стоимости этого ремонта, попросила Кирилла подменить на несколько дней Митю…

Кирилл на своей "шестерке" поехал по адресу, куда за два часа до этого доставил одну из девушек. Заперев машину на ключ, он поднялся на первый этаж трехэтажного дома в районе "Бии" и нажал на кнопку звонка.

— Минуту! — раздалось за дверью, и вскоре она открылась.

На пороге стоял молодой мужчина в сине-зеленом полосатом халате. У него не было левой ноги, и он опирался на никелированные костыли, полукруглые упоры-крепления которых охватывали его предплечье.

— Кирилл, у тебя курить есть? — по-свойски спросил мужчина.

— Найдется.

— Угости, а то мои все кончились. Да ты заходи, заходи…

— Да ну, натопчу у тебя…

— Нестрашно. Заходи, вместе покурим. Алка все равно еще в ванной, знаешь ведь ее, это у нее что-то вроде мании.

Кирилл вошел в квартиру и сел на диван в единственной комнате. Хозяин устроился на стуле напротив него, машинально пытаясь прикрыть полой халата культю, что у него, естественно, не получилось. Они оба закурили, гость без особого вкуса, а инвалид с явным наслаждением.

— Алка, поди, все выкурила? — пуская колечками дым, спросил Кирилл.

— Ты что, она же не курит! Просто я не рассчитал. Сунулся в запасник, а там ни одной пачки не осталось. Я же их оптом покупаю.

— Ясно… Ну а вообще как дела, Петро? С работой все нормально?

— Грех жаловаться…

…Петр был постоянным клиентом "Услады". Кадровому военному, саперу, ему так и не довелось понюхать пороха, хотя для представителя советского офицерского корпуса последнего десятилетия двадцатого века это было скорее исключением, чем правилом. Ногу он потерял при следующих обстоятельствах: мотострелковый батальон колонкой передвигался к месту учений. С одной из машин была потеряна связь, и комбат послал его, заместителя командира саперной роты, узнать, в чем там дело. Даже не приказал, а просто попросил по рации: выясни, мол, если не трудно, и дай им по тыкве от моего имени. По склизкой, раскисшей от дождей грунтовке колонна ползла с черепашьей скоростью, и для молодого старшего лейтенанта не представляло никакой сложности пробежаться туда-сюда и выполнить несложное поручение командира.

"Комбат-батяня, батяня-комбат"… Если бы майор знал, чем его невинный приказ обернется для подчиненного, он бы наверняка самолично бегал бы вдоль колонны взад-вперед, лишь бы этого избежать.

Петр поскользнулся. Прозаичное слово, прозаичное действие, и отнюдь не прозаичные, трагические последствия…

Обгоняя по обочине дороги идущие машины, старший лейтенант не удержал равновесия и упал. Нога его угодила под колеса БМП, и как ни мала была скорость последней, несколько тонн металла сделали свое дело: когда Петра доставили в госпиталь, речь о спасении конечности даже не стояла. Благо хоть ампутацию сделали толково и не допустили заражения крови.

Так молодой офицер стал инвалидом Министерства Обороны. Он приехал в родной город, на пособие, выплаченное ему к вящему удивлению без особых проволочек, купил комнату в коммуналке, обменял ее с помощью родителей на однокомнатную квартиру, устроился на работу, очень даже неплохую по нынешним временам — в ремонтную мастерскую, благо, руки у него росли из "того" места. Простые и радиотелефоны, любая бытовая техника, аппаратура, хоть отечественного хоть импортного производства — пожалуйста, починим — будет как новая. Военная пенсия плюс стабильный заработок — жить можно. Казалось бы полный порядок: квартира, машина, работа. Молодость, руки, голова. Здоровье, наконец. Он и на протезе умудрялся на лыжах десяточку отмахивать. А уж машину водить — так это вообще без проблем.

Лишь один психологический пунктик оказался более трагичным следствием того несчастного случая, чем даже физическая утрата. У Петра начались проблемы с женщинами. Не у них с ним. А наоборот. Представительниц прекрасного пола как раз не очень отталкивал дефект во всем остальном абсолютно здорового мужчины. Тем более, что он был молод, силен, недурен собой, работящ и не пьяница.

Но Петру казалось, что нормальными женщинами, не скрывающими расположения к нему, руководит не что иное, как самая обыкновенная жалость. Та самая жалость, которую с давних времен на Руси не отличали от любви, да и не сильно этого хотели, а обозначавшие эти чувства слова никто и никогда не воспринимал иначе как синонимы. А молодой мужчина по вполне понятным причинам жалости на дух не принимал, бежал от нее как от огня, и посему, когда доходило до интимной близости с очередной оказавшейся в его орбите претенденткой, в голове Петра щелкал какой-то тумблер, и он оказывался несостоятельным.

Но такое случалось только при общении с "нормальными" женщинами. С профессионалками Петр не испытывал ни малейших проблем. Осознание того, что для них он обычный клиент, пусть и с некоторым изъяном, и главное, что девочек интересует — лишь его деньги, непостижимым образом избавляло Петра от каких бы то ни было комплексов, и "тумблер" его в этих случаях оставался в выключенном состоянии.

Сначала Петр пользовался услугами разных сотрудниц "Услады", да и других аналогичных фирм тоже. Но последние несколько месяцев он "западал" исключительно на Аллу…

— А, Кирилл! Ты уже приехал? Вроде бы еще не время. Фу, накурили!

— Время, время. Собирайся, подруга, поехали. Карета подана.

— Сейчас, я только накрашусь…

Алла вышла из ванной полностью облаченная, лишь без макияжа. Она уселась на стул перед трюмо и принялась наводить марафет.

Мужчины дружно уставились на ее зеркальное отражение, наблюдая за действом, родственным живописи, где лицо представляло собой тот же чистый холст, который вот-вот должен приобрести новую, живую и красочную суть.

— Вы меня смущаете, — ровно, ничуть не жеманясь, произнесла Алла.

— Извини, — бросил Кирилл и целомудренно отвел в взгляд.

— Дай еще сигарету, — последовав его примеру, попросил Петр.

— Держи.

Выбор Петра был, в общем-то понятен. Алла, недавняя жительница сельской глубинки, еще не лишилась провинциальной простоватости и ненаигранной непосредственности, выгодно отличающих ее от подруг по бизнесу. Была в ней какая-то домашность и основательность, не изжитые специфическим образом деятельности, которую она себе избрала в качестве средства заработка.

Круглолицая и курносая девушка с льняными волосами и сбитенькой фигуркой не была, конечно, первой красавицей, но удивительно располагала к себе.

Подруги по "Усладе" посмеивались над "служебным романом", не зло, конечно. В силу сложившихся отношений, Алла могла обслуживать постоянного клиента помимо кассы фирмы, беря деньги напрямую, или вообще не беря их, как бы уж у них там сложилось, и никто, естественно, не ставил бы ей это в вину: случай-то исключительный, все мы, в конце концов, люди, и сострадание имеем.

Даже Мамочка, женщина, мягко говоря, экономичная и бережливая, благосклонно дозволила Алле прямой контакт с офицером-инвалидом.

Но… Воспротивился Петр. Как только Алла теряла в его глазах статус обычной проститутки, женщины, продающей свое тело, злополучный "тумблер" в его голове грозил беспощадным щелчком со всеми вытекающими последствиями.

А чтобы этого не произошло, необходимы были все атрибуты отношений "клиент — девочка по вызову": расчет с охранниками, ограниченность времени, твердая такса. И тогда — порядок. А в противном случае — стоп, машина.

Аллу такое положение дел тоже устраивало. Во всяком случае, пока…

— "Мертвая голова" превращается в "павлиний глаз", — усмехнувшись, кивнул на Аллу Петр. — Священно действо…

— Что ты имеешь в виду? — перевел на него взгляд Кирилл.

— Это у него шутки такие, — не отрываясь от своего занятия, пояснила девушка. — "Мертвая голова" — это он меня так называет.

— Петя, ну как ты можешь! — с наигранной укоризной посмотрел на собеседника Хлебосолов. — Такое неблагозвучие!..

— При чем тут неблагозвучие? — пожал плечами инвалид. — И это я не только ее так зову, но и всех… девочек. Все по правилам.

— По каким еще правилам? Они тебе что, танкистки из знаменитой эсэсовской дивизии? — рассмеялся Кирилл.

— Да нет, та "мертвая голова" ни при чем, — отмахнулся Петр.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Хлебосолов. — Поясни, в чем суть.

— Они ведь себя ночными бабочками называют, — принялся объяснять инвалид.

— Это не мы себя так называем, это другие нас так называют, — подала реплику Алла.

— Другие вас по-разному называют, но вы почему-то все эти эпитеты на себя не примеряете, многие для вас попросту оскорбительны. А вот против "ночных бабочек" вы ничего не имеете. Как же, красиво, трепетно! И очарование изящества, и символ легкости, и трагедийность неминуемой встречи с огнем… Поэзия, словом…

— А что, нельзя?

— Можно, конечно. Я не об этом. Но все бабочки, в том числе и ночные, делятся на всевозможные виды, подвиды, отряды и тому подобное. Бывают большие, красивые бабочки, "павлиний глаз" например. Относящийся к этому семейству "атлас" достигает в размахе крыльев двадцати четырех сантиметров! Представляете! — Петр развел руками, показывая размеры экзотической бабочки.

— Да это целый гусь! — расхохотался Кирилл. — Только цветной!

— Но эти бабочки водятся в жарких, тропических странах. Таких как Индия, Индонезия, в Индокитае. И к нашим девочкам они, к сожалению, никакого отношения не имеют, как это ни прискорбно осознавать.

— Фу — ты, ну — ты! — насмешливо протянула Алла. — Можно подумать!

— Давайте, будем объективными, — призвал хозяин квартиры. — Дело даже вовсе не нашем климате, а все-таки нашим путанам далековато до московских валютных проституток. Дрессированных, лощ-щен-ных, утонченных я бы сказал.

— А ты прям с ними был! — обернулась через плечо Алла.

— Приходилось.

— Ну что ты врешь! Когда это?

— А вот когда в Москву за протезом ездил. И еще один раз…

— Что-то ты не рассказывал.

— Не было случая. Потом как-нибудь. Да это неважно. А важно то, что поразмышляв на досуге, я пришел к выводу, что наши девочки…

— Из "Услады"? — неожиданно проникаясь интересом к теме, спросил Кирилл.

— Ну пусть из "Услады"… Хотя… Ладно, пусть из "Услады", в конце концов, всех нас, здесь присутствующих, интересует только эта фирма. Так вот, я пришел к выводу, что наши девочки олицетворяют, скорее всего, семейство "бражников".

— Ну вот, мужикам лишь бы о выпивке! — проворчала Алла. — Бражники, как же!

— Выпивка здесь ни при чем. "Бражники", конечно, не "павлиноглазки", но и не "пяденицы" какие, не "совки", не "коконопряды". Это тоже крупные и красочные бабочки. А наши девочки, уж коли мы договорились быть объективными, тоже весьма и весьма привлекательны, чего уж там скрывать.

— Ну, и на том тебе спасибочки, — отреагировала Алла.

— Это правда. И это прекрасно. У "павлиноглазок" свое окружение, у "бражников" свое. И клиенты свои. Что бы мы без вас делали! Справедливости ради надо сказать, что те "бражники", о которых я веду речь, в Сибири тоже не водятся. Их встретишь разве что на Кавказе. "Большого ночного павлиньего глаза" там, кстати, тоже можно встретить. А в наших широтах-долготах виды попроще…

— Погоди, погоди, — остановил Петра Кирилл… — Лекция твоя, конечно, прелюбопытнейшая, но мне кажется, ты увлекся. И отвлекся.

— В смысле?

— Вопрос стоял лишь о "мертвой голове". А ты нам о каких-то "бражниках".

— "Мертвая голова" и есть разновидность "бражника". Размах крыльев до двенадцати сантиметров. Тоже немало. Тело у нее желтое с черным, на грудке рисунок, напоминающий череп, отсюда и название. Летает в сумерках. А если взять ее в руки, она издает резкий крик. Словом, для наших девочек — самое то.

— Откуда у тебя такие познания? — поинтересовался Кирилл.

— В детстве увлекался. Даже всерьез подумывал избрать себе соответствующую профессию, но потом решил стать военным.

— Н-да, — не нашел ничего лучшего, как выродить это междометье Кирилл.

— Вот именно, — усмехнулся инвалид. — И вот что из этого вышло.

— В жизни всякое бывает…

— Конечно. Только если бы я подорвался на мине или потерял ногу на войне — один расклад. А залезть с дури под БМП…

— Да брось ты! Ничего не с дури! Колонна была на марше, ну и…

— Кончай трепаться. Всем все понятно. Знаешь, что обиднее всего?

— Ну?

— Я же сапер. Слышал же про нас поговорку: "Сапер ошибается только раз"?

— Конечно.

— Вот я и ошибся раз. Да не там и не так. А ведь увечье-то типично саперское!

— Судьба…

— Ага, она, родная. Ну да ладно. А вот, кстати в продолжение темы. Ты знаешь, что в мире насекомых тоже есть свои минеры?

— Я как-то далек от всего этого. Что за минеры? Расскажи.

— Гусеницы, которые живут внутри листьев и их черешков. Они прокладывают внутри хлорофиллоносных тканей ходы — мины. А сами, значит, минеры. Это вполне официальное, научное, если хочешь, название.

— Вот видишь, без саперов-минеров даже насекомые не обходятся!

Алла, закончив макияж, повернулась вместе со стулом к мужчинам.

— Ты, Петюня, можешь, конечно, умничать сколько угодно, — произнесла она не терпящим возражения тоном, — но меня чтобы больше "мертвой головой" никогда не называл! Слышишь, никогда! Мне это не нравится!

— Но я же объяснил, что это очень красивая, интересная и необычная…

— Плевать мне какая это бабочка! Я не люблю разговоры о смерти и обо всем, что с ней связано. Нечего накликать. А здесь не просто, а прямо конкретно… Ну я прошу тебя, — вдруг сменила девушка тон на детски-умоляющий, и это было так потешно, что — мужчины разулыбались. — Не зови меня так! Пожалуйста!

— Ну хорошо. — Петр и не думал упираться. — Раз ты такая мнительная, не буду. Но к следующему разу я придумаю тебе новое прозвище.

— Ты готова? — обратился к Алле Кирилл.

— Давно уже. Ты что, не видишь?

— Так поехали, а то Мамочка вычтет с тебя за простой.

— С какой стати! Это ты здесь с Петюней уже полчаса про бабочек чирикаешь, а у меня в это время подруги клиентов из-под носа уводят! Это я у тебя должна за простой высчитать! Разговорились, понимаешь ли, тут!

— Кончай митинговать! — Кирилл взял девушку за руку и шутливо потащил к дверям. — Перебирай ноженьками, голуба!

— Подожди-ка! — Алла вырвала руку, подбежала к хозяину квартиры и звонко чмокнула его в щеку. — Пока, этнолог! До встречи!

Петр расхохотался.

— Ты чего? — отстранившись, с недоумением посмотрела на него девушка.

— Ничего, так…

— Этнолог — это тот, кто изучает народы, — счел нужным пояснить Хлебосолов. — Их культуру, обычаи, быт. А тот, кого ты имела в виду, называется энтомолог.

— Ну… А я как сказала? Короче, специалист по насекомым.

— Так, ошиблась самую малость, — с иронией произнес Петр.

— Надо же, какие грамотные! Прям куда бежать! Профессора!

Алла с гордым видом продефилировала к выходу из квартиры. — На-ка, возьми! — Кирилл вытащил из пачки несколько сигарет.

— О, классно! — обрадовался инвалид. — На сегодня хватит, не придется опять эту протезину надевать. А утром затарюсь.

— Ну ладно, бывай…

— Как у тебя с ним? — спросил Кирилл у Аллы, когда они уже были на полпути к конторе. — Продвигается дело помаленьку?

— Пока что его комплекс сильнее меня, — дернула плечом девушка. — Но это — пока. Надеюсь, мне удастся его…

— Приручить?

— Зачем же так. Вылечить. Это ведь чисто психологическая проблема. Показать путному врачу… Или, наоборот, бабке..

— А ты не боишься, что если он избавится от своего комплекса, ты перестанешь его интересовать. Ну… ты понимаешь, о чем я?..

— И так может получиться, — серьезно ответила Алла. — что ж, за все надо платить. Вот я и не знаю пока… А, ладно, посмотрим… Не последний день живем…

Эти слова девушка произнесла легко, как бы между прочим, ничуть не сомневаясь в их истинности.

"Не последний день живем…"

Людям свойственно заблуждаться…

— А если она не через этот вход выйдет? — задал вопрос Вадим.

— Через этот, через этот, не беспокойся. Она всегда здесь выходит, я проверяла. Так ближе к остановке. К тому же я предупредила, что буду ждать ее именно здесь.

— А все же? — продолжал настаивать молодой человек.

— Значит перенесем на другой раз. Для нас фактор времени не является столь уж острым. Двумя днями раньше, двумя днями позже — существенной разницы не вижу. У нас же земля под ногами не горит.

— А настрой?

— Ничего, еще раз настроимся. Да и здесь она выйдет, куда ей деваться. От судьбы не уйдешь. Сегодня все и сделаем, не сомневайся.

— А если она будет не одна? Смена же для всех заканчивается. Выйдут толпой…

Татьяна, уже привыкшая к характеру своего друга, украдкой вздохнула, но тон ее, когда она заговорила, оставался по-прежнему ровным.

— Для этого мы и стоим здесь, а не там. Не подъедем и все.

Они поставили "Тойоту" в одном из дворов, откуда хорошо просматривался центральный вход в больницу. Алла их машины не знала, и можно было не опасаться, что она бросится к ним на глазах у коллег.

— Странная штука жизнь, — задумчиво проговорил молодой человек.

— Не могу с тобой не согласиться… Но все же, что ты под этим подразумеваешь?

— Ну вот эта твоя подруга…

— Она мне не подруга! — отрезала Татьяна. — Сколько можно об одном и том же!

— Неважно…

— Нет, важно! Она грязная проститутка, цена которой рубль в базарный день!

— А кто установил эту цену? — криво усмехнулся Вадим. — Ты, что ли?

— Э, милый! Не нравится мне твой подход! Сами они себе установили цену, сами! Есть твердая такса: обычный секс — столько-то, минет — столько-то, кругосветка — столько-то. Они хоть все и верещат, что анальный контакт недопустим, но за дополнительную плату — все что угодно.

— Ты уж прямо так рассуждаешь, будто проституция тяжкий грех, страшнее которого нету. Правда что ли так думаешь?

— А ты?

— Я то уж точно нет. Девочки приносят людям удовольствие, все нормально.

Татьяна помолчала. То, что она всячески очерняла девочек в глазах Вадима служило одной, вполне утилитарной цели — внушить ему, что жизнь проститутки гораздо менее ценна, чем их собственные даже не жизни, а интересы. Колеблющемуся человеку никогда не вредно протянуть опору морального самооправдания.

Но на текущий момент эти ходы уже были отыграны, а Вадика перед предстоящим следовало не раздражать, а наоборот, соответствующим образом настраивать, и девушка решила не развивать скользкую тему.

— Что ты хотел сказать про Аллу? — вернулась она к началу разговора.

— Про Аллу? — задумался парень, вспоминая. — Когда это?

— Ну, я тебя еще перебила… Кстати, извини… Ты сказал, что жизнь штука странная, а потом мы уклонились от темы. Так что ты хотел сказать?

— А-а… — вспомнил парень. — Я говорю, на кой черт ей санитаркой работать, если за одну ночь в "Усладе" она имеет столько же, сколько в больнице за месяц?

— Значит, есть какой-то резон. Нам с тобой этого не понять.

— Да какой резон! Горшки из-под больных выносить, с немощными возиться, постоянная грязь, кровь, дерьмо…

— Ну… Социальная адаптация…

— Это еще что? Скажи по-русски! — поморщился молодой человек.

— Алка девка деревенская. Ей хочется всеми силами зацепиться за город.

— Санитарка в больнице — тоже мне зацепилась! Ерунда!

— Какая-никакая, а постоянная работа. Коллектив. Трудовая книжка, рабочий стаж, медицинский полис, отчисления в пенсионный фонд. В "Усладе"-то ничего этого нет. А она баба серьезная, думает и о будущем.

— Ну и нашла бы себе что-нибудь поприличнее. И почище.

— Думаешь, это так просто? Без образования, без протекции…

— Все равно найти можно было. Она здесь уже не первый год живет, ты же сама говорила. Уж за такие-то копейки…

— В больнице график удобный — сутки-трое. Не в ущерб, так сказать, основной деятельности. Да и в медучилище она хочет поступать. Даже поступала пару раз, но по конкурсу не прошла. Так что медстаж ей совсем не лишний.

— Эта не она? — кивнул Вадим на вышедшую из корпуса женщину.

— Нет, что ты, она моложе. Да и посимпатичнее этой будет.

— А если она кому-то сболтнула о деньгах? Женщины болтливы.

— Вовсе не обязательно. И далеко не все. Это чисто мужской стереотип.

— Ну а если?

Татьяна почувствовала нахлынувшее раздражение, но усилием воли погасила его, во всяком случае, не дала чувствам выплеснуться наружу.

— Нет, не должна. Болтать о деньгах — себе дороже.

— Необязательно болтать на всех углах. Достаточно шепнуть лучшей подруге, поделиться, так сказать, радостью.

— Зачем? Чтобы та конючила дать ей в долг? Или умоляла выручить, попав в какую-то неприятную ситуацию? Не-ет, Алка баба хваткая.

— Среди этих ее нет?

Татьяна вгляделась в вышедшую из больницы группу людей.

— Нет, нету. Народ пошел со смены, значит и она вот-вот появится. Не волнуйся, не упустим. Так вот, про Аллу. Есть в ней что-то такое… кулацкое, что ли.

— У меня, между прочим прадед кулаком был, — поведал Вадим.

— Да? С чем тебя и поздравляю. А под кулацким я имела в виду такую основательность, хватку. В общем, вырви глаз!

— Про хватку ты уже говорила. Повторяемся, дорогая.

— Да? Ну извини. Я же не вступительное сочинение пишу.

— Ладно, проехали!

— Вон она! — встрепенулась вдруг Татьяна, ткнув пальцем вперед.

Вадим увидел вышедшую на крыльцо девушку. Среднего роста, немного коренастенькая, в зеленой кожаной куртке, черных джинсах, сапожках на платформе и в пестрой вязаной шапочке на голове, она несколько секунд поозиралась по сторонам, спустилась с крыльца и упругой походкой направилась к остановке.

— Поехали!

Вадим не заставил себя просить дважды… "Тойота" плавно набрала ход.

— Видишь, она одна, — чуть нервно улыбаясь, произнесла Татьяна.

— Вижу.

— Удача, удача! А как же иначе! Все будет хорошо! Это знак!

Молодой человек промолчал.

— Обгони немного и тормози.

"Тойота", опередив идущую девушку на несколько шагов, остановилась. Водитель открыл окошко со своей стороны и Татьяна, перегнувшись через него и дождавшись, пока девушка поравняется с машиной, крикнула:

— Алка!

Та нагнулась и заглянула в салон.

— Танька, привет! — узнав приятельницу, воскликнула она.

— Давай, садись скорее! Здесь нельзя останавливаться!

Девушка устроилась на заднем сидении и хлопнула дверцей.

— Ты на тачке? Классно! А я тебя высматриваю, высматриваю у входа…

— Извини, немного задержалась. Но все-таки успела, правда?

— Я думала ты своим ходом подгребешь. Ты не говорила, что будешь на машине.

— Случай подвернулся.

— Куда ехать? — спросил Вадим на перекрестке. — Направо, налево?

— Направо! — скомандовала Алла и весело рассмеялась.

— Ты чего? — улыбаясь, обернулась к ней приятельница.

— Да я так, о своем!

— Э, мать, да ты подшофе! Небось куролесила всю ночь!

— А что, заметно?

— Еще бы не заметно! Да и запашок! С чего это ты наклюкалась?

— Да там… В отделении у одного доктора сын родился. Ну мы и отметили.

— Бедные пациенты.

— Ерунда! Медики народ привычный. Они под этим делом еще лише режут…

— Как ты сказала?

— Ну… лише. В смысле, лихо. Лихо — лише. Ха-ха-ха!.. Да и не резали никого сегодня. Вернее, резали, но еще до того как… Мы уже под утро сгоношили столик.

— Весело живете, — покачала головой Татьяна. То ли укоризненно, то ли одобрительно.

— Не всегда. Раз на раз не приходится. Случается, конечно. Но при такой работе и с такими заработками… Надо же как-то скрашивать серость будней.

— Тоже верно… Аллик, у тебя расписка с собой? — спросила Татьяна.

— Как договаривались! — хлопнула девушка ладошкой по карману.

— Вот и отлично. Сейчас заедем, я "грины" заберу и произведем "ченч".

— Ты же должна была их с собой принести, — укоризненно произнесла Алла.

— Говорю же, накладка вышла. Я поэтому и опоздала слегка. Непредвиденные обстоятельства. Потом объясню, в чем дело. Да и что ты расстраиваешься! Мы же на колесах!

— Да, тачка — это здорово! А то я, честно говоря, с ног валюсь. Спать охота — мочи нет. А наш общественный транспорт — бр-р-р, какая гадость!

— Ездила бы на тачке!

— Не, такую роскошь я себе позволить не могу. Всему свое время…

— Золотые слова…

Деньги в рост Татьяна взяла у Аллы за два месяца до этого. Накануне она связалась с кредиторшей и сообщила, что готова отдать ей половину долга, поскольку всю сумму в настоящее время прокрутить не может. Это, конечно, не обрадовало Аллу, ежемесячно получающую свои весьма неплохие проценты, но бизнес есть бизнес. Татьяна в ее глазах была девушкой порядочной, проценты и долги всегда выплачивала исправно, и уж если она по-честному заявила, что не в состоянии дать ума "зеленым", значит, так оно и есть. Жаль, конечно, но не заставишь же человека насильно взять деньги в долг!

Татьяна, кстати, пообещала через месячишко вновь обратиться к Алле все с той же просьбой, мол предвидится кое-какая выгодная операция, и это хоть немного подсластило пилюлю. И так она на Татьяне неслабо наварилась. Если считать проценты, что та должна отдать сегодня… в общем, неплохая сумма набегает…

Результатом сегодняшней встречи должен был стать обмен. Татьяна возвращала Алле половину долларов и писала новую расписку на оставшуюся сумму, а та возвращала ей старую. Все правильно, обычный деловой оборот…

— Прямо? — не поворачивая головы, спросил водитель.

— Танька, ты командуй. Я-то думала, мы ко мне домой едем.

— Да, прямо. А за светофором свернешь направо. Вон за той "Волгой".

— Понял.

— А мы разве не к тебе едем? — поинтересовалась Алла.

— Я же не дома деньги держу. Да это быстро, не переживай.

— А где ты их держишь?

— Ну да, все тебе скажи! Надеюсь, ты-то сама никому не разболтала про наши дела?

— Само собой. А ты что, боишься? — спросила Алла и икнула.

— Естественно. Сама знаешь, сколько вокруг всяких грабителей.

— Да уж… — Девушка опять икнула и, прикрыв рот ладошкой, рассмеялась. — Ой, извините. Пить хочется. Давайте тормознем у "комка".

— Остановишься! — тронула приятеля за коленку Татьяна.

— Угу, — кивнул тот и, включив сигнал поворота, перестроился в правый ряд.

У ближайшего коммерческого киоска "Тойота" остановилась. Девушка на заднем сидении взялась было за ручку дверцы, но приятельница остановила ее:

— Не надо, Вадик сходит.

— Да?

— Конечно, какие проблемы, — открыв дверцу, произнес водитель. — Что взять?

— Что-нибудь несладкое. Какую-нибудь минералочку.

— Хорошо.

— Кто это? — спросила Алла, когда молодой человек отошел к "комку".

— Мой друг, — последовал лаконичный ответ ее приятельницы.

— Понятно. А почему я его не знаю? Ты его что, прятала?

— Нет, конечно. Просто все еще… неопределенно, скажем так.

— Значит у тебя с ним серьезно? Я правильно поняла намек?

— Ну… Надеюсь… Я тебя с ним познакомлю поближе, — произнеся это, Татьяна усмехнулась. — Мне интересно твое мнение.

— На вид ничего парень, — разглядывая объект обсуждения через окошко, вынесла вердикт Алла. — Сильный. Я люблю сильных мужиков.

— Кто же их не любит! А что там у тебя с твоим "афганцем"?

— С Петюней-то? Да он не "афганец" вовсе, просто бывший военный.

— Какая разница! Так что с ним?

— Да вот, пока в раздумьи.

— Кто — он или ты?

— Оба. Надеюсь, ты не сказала своему про… Ну, "Усладу" и все такое?

— Что ты! Нет, конечно! Зачем ему это знать? Да и вообще, могут же быть у женщин свои маленькие секреты! В конце концов, каждый в этом мире вертится как может. И зарабатывает чем может. Я-то понимаю, что ты за свою комнатушку отдаешь больше, чем зарабатываешь в больнице. А ведь надо еще есть-пить, одеваться…

— Ладно, завязываем с этим! Идет!

Алла вновь икнула, но уже не рассмеялась.

Вадим сел за руль и протянул девушке пластиковую бутылку с водой:

— Держи!

— Вот спасибо.

— Такая пойдет?

— Да, конечно. Именно то, что мне сейчас нужно как воздух!

Алла отвинтила пробку и принялась жадно пить. Струйка воды стекла у нее по подбородку. Она стерла ее ладошкой и вновь припала к бутылке.

— Ух, класс! — напившись, отдышалась она. — Я буквально ожила! А жизнь, как выяснилось, восхитительна! Кто-нибудь будет?

— Нет, спасибо. Это у тебя похмелье начинается, а нам с какой стати с утра кишки полоскать, — ответила Татьяна.

— Ну как хотите. Слушай, Ирушка пропала! — воскликнула Алла.

— Что значит пропала? — обернулась к ней Татьяна. — Когда? Как?

Но девушка уже прикусила язык, вспомнив, что водитель не посвящен в дела "Услады".

— Ладно, потом поговорим, — быстро свернула она тему. — Скоро мы приедем?

— Да, уже близко…

— Девчонки, здесь дело такое… — хрипло проговорил Вадим и откашлялся.

— Что еще? — посмотрела на него Татьяна. — Опять небось что-нибудь с машиной?

— Масла долить надо. А то боюсь движок клинанет, не доедем.

— Вот вечно ты так! Не мог заранее все как следует проверить?

— Да я проверял! Жрет немерянно, собака! Надо на капиталку ставить!

— Вот они, старые тачки! Только и гонору, что иномарка! Это долгая история? Опять, наверное, как в прошлый раз?

— Да нет, пять секунд! Масло у меня в гараже, это здесь, рядом…

— Ну если пять секунд… Пять секунд ничего не решат, так и быть. Верно, Аллик? — обернулась Татьяна к приятельнице.

— Только не больше, а то спать охота! — состроила та недовольную гримаску.

— Конечно, конечно…

Это был даже, собственно, не гараж, а большой сарай во дворе частного дома, расположенного в районе телецентра. Дерево, из которого были сложены дом и сарай, почернело от времени, но обе постройки выглядели крепкими.

— Ничего себе, куда мы зарулили! — оглядевшись, произнесла Алла.

— А что такого? От "горы" до центра десять минут езды, — пожала плечами Татьяна. — Не такая уж глухомань. До трамвая — двести метров.

— Он что, здесь живет? — кивнула девушка на Вадима, ушедшего открывать ворота и двери сарая, — или квартирует?

— То ли родственники его здесь живут, то ли знакомые, точно не знаю. А он снимает квартиру в городе. На Солнечной Поляне.

— Так он что, не барнаульский?

— Слушай, не тормоши меня! — отмахнулась Татьяна. Она была напряжена, осознавала это, и это ее злило. — Он тебе сам все про себя расскажет… Когда поближе познакомитесь! — девушка не смогла сдержать усмешки, но Алла, расслабленная воздействием алкоголя и усталостью, ничего не заметила.

— Смотри-ка сосны! — воскликнула она. — Я никогда не была здесь!

— Все на свете бывает когда-то впервые. В этом-то вся и прелесть.

— И день сегодня чудесный, правда?

— Да, самый что ни на есть. Стой! Не выходи из машины!

— Почему?! — изумилась уже приоткрывшая дверцу девушка.

— Вадик меня всегда просит не "светиться", когда мы сюда приезжаем, — уже на тон ниже пояснила Татьяна. — У него какие-то проблемы с соседями.

— Да какие могут быть проблемы!

— Не знаю. В общем, он просил. Посиди, потерпи пять минут, что тебе стоит!

— Но я хочу пройтись, подышать хвойным духом! Какие к чертям соседи!

— Спроси у Вадика, может, он разрешит. А пока посиди. Ну я прошу.

Вадим уже закончил возиться с воротами и замками на сарае. Освободив проезд, он сел в автомобиль и тут же завел двигатель.

— Вадим, что тут Танька плетет про каких-то соседей? Не дала мне из машины выйти. А я хотела пройтись, пока ты свое масло заливаешь.

— Сиди! — жестко бросил водитель, поймав в зеркальце взгляд девушки.

— Да что за дела! — возмутилась та, но машина уже въезжала в сарай.

Вадим, едва заглушив двигатель, выскочил из салона и закрыл двери. Внутри сарая горели две лампочки, и было светло.

Алла вышла из машины.

Вадим подскочил к ней, схватил сзади за туловище, оторвал от пола и уложил грудью на стоящий поодаль верстак.

— Ты чего! — возмущенно закричала девушка. — С ума сошел!

— Заткнись, тварь! — судорожно вытаскивая что-то из кармана, страшным голосом прохрипел напавший. — Заткнись!..

— Танька! Скажи ему!

В голосе девушки впервые послышались нотки безудержного страха.

— Вадик! Давай быстрее!

Слова приятельницы, а главное, интонации, с которыми они были произнесены, развеяли последние сомнения Аллы в происходящем.

— А-а-а!.. — истошно закричала она и заелозила, забилась телом по верстаку, отчаянно пытаясь освободиться.

Но мужчина держал мертвой хваткой, и ей это не удалось.

— Вадим! Ну что ты возишься! — чуть истерично крикнула Татьяна.

— Сейчас, блядь!

Ему наконец удалось вырвать удавку из кармана, надорвав его при этом.

Это была не просто веревка. Крепкий капроновый шнур, притороченный хитроумным креплением к ручкам от старого, отслужившего свое эспандера. Именно эти ручки, зацепившись за ткань кармана, помешали быстро выхватить это орудие.

— А-а-а!.. — на одной жуткой ноте кричала Алла, колотясь всем телом как рыба, выброшенная на берег. — А-а-а!..

Вадим накинул ей на шею удавку в перехлест и принялся душить.

— М-м-м… Вы-ы-ы-а… Гы-ы-а… М-г-а…

Крик девушки перешел в мычание и хрип, движения ее стали хаотичнее.

— Вы-ы-ы-а… М-вы-ы-а…

Кофточка и шарфик, прикрывающие горло, мешали процессу убийства, а объективно, делали участь жертвы более страшной, более мучительной, продляя момент перехода от жизни, пять минут назад еще такой прекрасной, к небытию.

— Ах, ч-черт!

Раздосадованный затянувшимся процессом, убийца рванул свою жертву на себя, оторвал от верстака, рассчитывая, удвоив усилия этим рывком, покончить наконец со всем этим. С этими стонами, с этим барахтаньем…

Алла обеими руками пыталась оторвать от шеи веревку, ослабить это ужасное удушье, чтобы глотнуть хоть глоток воздуха. Хоть один глоток!

Сейчас это было животное. Мозг уже не посылал директивные импульсы телу, вся борьба еще живого организма диктовалась инстинктами. Вернее, самым сильным из них — инстинктом самосохранения.

Жить! Только бы жить! Любой ценой! Все, что угодно взамен! Жить!..

Но мужчина, не знающий жалости убийца, был сильнее. Гораздо сильнее…

Татьяна, видя, что у ее друга не получается так быстро, как хотелось бы, пришла ему на помощь. Она схватила за руки Аллу, мешая ей просунуть пальцы под веревку, оттянуть ее. Та принялась вырываться, порвала Татьяне перчатку.

— В-в-в-гы-ы-г-а…

Глаза бедной девушки уже выкатывались из орбит, силы ее слабели посекундно.

— Вадик! Ну что же ты! — напрягаясь, чтобы удержать руки жертвы и неотрывно глядя в ее нечеловечески выкаченные глаза, взмолилась Татьяна.

— А-а, твою мать! — злобно закричал молодой человек и, не переставая душить, вновь швырнул девушку на верстак так, что его подруга, отлетев в сторону, едва не упала.

Он уперся коленом в спину жертвы, и это позволило ему увеличить усилие. С перекошенным лицом, сам хрипя не хуже убиваемой им девушки, Вадим буквально озверел. Глаза его безумно сверкали, в уголках губ пузырилась слюна.

Какие бы предметы туалета не оказались между горлом несчастной и удавкой палача, это была всего лишь ткань, мягкая материя.

Через несколько секунд тело жертвы несколько раз конвульсивно дернулось и застыло.

Все было кончено.

Но убийца не заметил этого. Он продолжал душить. Противоестественный дуэт распался, и теперь он хрипел соло.

— Все, все! — подскочила к нему Татьяна. — Все кончено! Оставь ее!

Еще некоторое время Вадим не воспринимал действительность.

— Отпусти ее! — принялась тормошить его подруга. — Уже все!

— Все? — тяжело дыша, переспросил Вадим и ослабил хватку.

— Да! Кончено!

— Точно?

— Конечно! Была агония! Все. Отдохни. Отдышись. Все позади.

Молодой человек, не глядя на убитую, отошел в сторону и принялся ходить взад-вперед по сараю, приходя в себя и восстанавливая дыхание.

— Ч-черт! Шнур слишком эластичный! — как бы оправдываясь, произнес он.

— Не в этом дело. Просто одежда мешала. Вязанная кофта, шарф.

— Думаешь?

— Конечно. А ты все равно справился! Вот что значит сильный мужчина!

— Ты мне тоже подсобила. Если бы она веревку оттянула, я бы не выдержал. Лупил бы ее, пока не замочил. А это ведь нам не надо?

— Все хорошо, что хорошо кончается. Видишь, а ты не верил в знаки!

— Да ну тебя, ерунда все это!

— Эта сучка порвала мне перчатку! — вдруг зло воскликнула Татьяна.

— Руку не поцарапала?

— Вроде нет, обошлось. Но перчатку жалко. Фирменная, итальянская. Убила бы ее!

— Уже.

— Что?

— Ничего. Перчатка — ерунда, новую купим. Я, кстати, тоже карман порвал.

— Не расстраивайся, зашью — будет как новенький, даже лучше.

— Я и не расстраиваюсь.

Татьяна подошла к трупу. Тело Аллы сползло с верстака и теперь осевшим кулем покоилось на дощатом, довольно чистом для сарая полу.

Обшарив карманы убитой, Татьяна вытащила сложенный вчетверо тетрадный лист бумаги и, развернув его, мельком взглянула на написанный там текст.

— Порядок? — следя за ней безо всякого напряжения, спросил Вадим.

— Полнейший! — тряхнула головой девушка и спрятала расписку в карман.

— Может, у нее еще что по карманам интересного натыкано?

— Нам это ни к чему. И сережки оставим. Пусть у ментов даже мыслишки о корыстном характере не мелькнет.

— А вдруг у нее там..?

— Нет. Действуем по плану. У нас есть цель и мы к ней идем. Не будем крохоборничать. А то звезды могут отвернуться от нас.

— Ну… Как хочешь..!

Поздней осенью в Сибири темнеет рано. Еще не было шести, когда подельники, упаковав тело и положив его в багажник, поехали за город. Татьяна не позволила своему другу выпить ни капли, несмотря на очевидную необходимость снятия стресса. У гибдэдэшников не должно быть ни малейшего повода для придирок! Несколько часов ожидания и вынужденного безделья были конечно не самым приятным времяпровождением, но в конце концов это испытание осталось позади.

Татьяна все-таки обыскала тело убитой и весьма тщательно. Ни документов, ни каких-либо предметов, указывающих на личность девушки она не обнаружила, а остальные вещи — деньги, ключи, косметику и прочую мелочь — оставила на своих местах.

Ранним вечером мимо КПП ГИБДД на Павловском тракте идут нескончаемые потоки машин в обе стороны. Праворукая "Тойота-Карина" не привлекла ничьего внимания и беспрепятственно покинула город.

При подъезде к заранее выбранному месту парочка решила, что еще недостаточно темно, и на их машину могут обратить внимание и запомнить. Поэтому они не спеша проследовали до Павловска, там, на объездной дороге, развернулись и возвратились к нужному пункту. Это был свороток с трассы на Черемное.

К лесопосадкам они проехали в полной, что абсолютно их устраивало, темноте. Съехали с дороги и вышли из машины.

— Вроде никого нет? — оглядевшись, произнес молодой человек.

— Кому здесь быть! — откликнулась его подруга. — Мы же все предусмотрели!

— Ладно, свети. И поглядывай вокруг, мало ли что. Двинули.

Татьяна подсвечивала фонариком, а Вадим, вытащив из багажника труп, на руках отнес его в лесопосадки. Там он скинул его в овражек, даже не овражек, а небольшую выемку в земле, которую они заранее присмотрели. Бросили сверху кучу листьев, которую Татьяна, человек основательный, нагребла двумя днями раньше.

— Ну все, порядок, — осмотрев еще раз с помощью фонарика проделанную работу, вынесла заключение девушка. — Поехали.

Они вернулись к автомобилю и, пока не достигли трассы, молчали. Выбрав момент, когда в непосредственной близости не было ни одной машины, а многочисленные глаза фар с обеих сторон светили достаточно далеко, выехали на Павловский тракт и устремились по направлению к городу. Только теперь многочасовое напряжение начало отпускать их — Вадим смело давил на газ, уже не боясь встречи с гибдэдэшниками — подумаешь, штраф! — а Татьяна расслабленно откинулась на спинку сидения.

— Давай сюда свой эспандер! — протянула она руку водителю.

— Может, не стоит? Я над ним два дня работал. Видела, какие крепления? Я с такой силой тянул, а им хоть бы хны! На шнуре ведь никаких следов нет, откуда им там взяться? А нам еще может пригодиться. Штука классная, мне самому понравилась…

Татьяна тяжело вздохнула и укоризненно, словно общаясь с ребенком, покачала головой.

— Как ты не понимаешь! Это же не шнурок от ботинка, это специально приготовленный предмет преступления. Если его у тебя найдут, а такое может произойти совершенно случайно, сопоставят с найденным телом Алки, а у нее и у тебя — общая знакомая, то есть я. Начнут задумываться, сопоставлять, копать. Зачем нам это надо?

— Ты же говорила, что Алку не найдут, — бросил взгляд на подругу молодой человек. В этот миг проезжающая мимо машина как раз осветила ее лицо, спокойное и усталое.

— А вот этого я никогда не говорила. Было бы глупо так утверждать.

— Ты что!.. Ты же сама все время!.. Не надо делать из меня идиота!..

— Подожди, не горячись. Я объясню. Действительно, я говорила, что тело не найдут…

— Ну вот!

— … но я не имела в виду — никогда. Когда-нибудь его все равно обнаружат! Если нам повезет, то это произойдет не раньше весны, а то и лета. Сейчас-то в тех посадках кому шариться? Вот-вот ударят холода, выпадет снег… Но нельзя исключать и элемент случайности. Ведь мы труп специально не прятали, продумано и тщательно. Так, бросили в ямку, прикидали листвой… Если на него наткнутся через несколько месяцев, считай, что его и не нашли, что там от него останется, сам понимаешь. Не то что менты, мама родная не опознает. Если в ближайшее время, хуже, но не смертельно. Убил какой-то маньяк, это же ясно. К нам следы не ведут. Давай, давай сюда свою цацку!

Парень чуть пригнулся к рулю, достал из-за пояса сзади дорогую его сердцу удавку и, не глядя, бросил ее на колени подруге.

— Ты корпел над ней, вещь получилась что надо, я понимаю…

— Да ладно, хрен с ней! — дернул плечом парень. — Если что, еще сделаю.

— В том-то и дело, что она нам больше не понадобится. Мы же с тобой уже решили, что не будем повторяться. Все только по плану…

Татьяна достала из бардачка складной нож, отрезала от шнура ручки, а сам шнур полоснула на несколько коротких кусков. Все это она выбросила из окошка. Сначала одну ручку, потом, соблюдая некоторые промежутки во времени, кусочки шнура, и последней — вторую ручку.

При этом она вспомнила, как ее недалекий друг выбирал шнур для удавки ("черный, исключительно черный, белый — не то!"), с каким серьезным видом приторачивал его к ручкам, как проводил "испытания". Ей стоило некоторого труда поощрять его старания, вместо того, чтобы посмеяться вдоволь. И этот черный шнур! "Черный цвет — символ смерти!" — заявил он. Стопроцентный мистик. А в знаки не верит, дурачок…

Воспоминания заставили девушку рассмеяться. Вадим поинтересовался:

— Ты чего?

— Радуюсь, что все позади.

— Еще не все.

— Я имею в виду этот эпизод. Сейчас выбросим в мусорный ящик полиэтилен из багажника, заедем на мойку, в Экоцентр, на Попова, там лучше всего моют машины, сделаем там чистку салона, а после их чистки даже с микроскопом ничего не найдешь, и считай все. Поедем куда-нибудь по традиции, посидим. Можно даже сделать так: "Тойоту" бросим на мойке в Экоцентре, пусть возятся, вызовем тачку из "Баркаса" и рванем сразу в ресторан. А потом тот же "Баркас" отвезет машину на нашу стоянку. Есть у него такая услуга, и берут недорого, не то что другие. Ну что, согласен?

— В общем, да. Кроме ресторана. Ну его! Поехали лучше к тебе. Наберем всего. А в кабаке музыка, шум, рожи всякие. Чего мы там не видели?

— Ко мне так ко мне, — согласилась девушка. — Почему бы и нет?..

После прошлого раза в ее друге пробудилась бешеная, просто какая-то ненормальная половая активность. Чужая смерть и причастность к ней явно возбуждали его. И сейчас, видимо, творилось то же самое. Она еще не научилась распознавать все симптомы, но наверняка они были. В конце концов, им обоим надо было как следует расслабиться…

…Из пятидесяти восьми прожитых лет последние тридцать его иначе как Александрыч не называли, кроме детей, конечно, и внука. Даже жена.

Раненько утром, едва рассвело, Александрыч запряг своего Стрелка в телегу и выехал с подворья, кликнув с собой собак.

Тот луг недалеко от дороги он заприметил давно. Нет, сено оттуда, разумеется, вывезли, сейчас не советские времена, но подобрали не чисто, и при желании можно было скопнить еще стожок — другой. А желание такое у Александрыча было.

Он по-честному выжидал, когда хозяин еще возьмет свое, втайне надеясь, что кто бы он ни был — колхоз, или как там они сейчас называются, фермер, частник — этот пресловутый хозяин уже махнул на лужок и остатки сена на нем рукой, не держит его в активе. Осень неизменно катилась к зиме, шли дожди, хоть и не проливные, но для сенца и такие не благо, дело шло к холодам. Когда Александрыч окончательно убедил себя, что добро может уйти под снег, он решился.

На машине весь путь не занял бы и пятнадцати минут. На конной тяге, конечно, побольше. Но ничего, была бы цель!

На лужке Александрыч не стал распрягать Стрелка, хотя и видел, как заинтересованно тот косит своим теплым карим глазом на оставшуюся кое-где травку. Вместо этого он надел ему на морду торбу и сунул туда пару охапок подобранного тут же сена.

— Лопай вот. Нет у нас времени, брат, так что не обижайся.

Он принялся быстро и сноровисто сграблять сено. Стрелок спокойно стоял на месте, занятый своим рационом. Кудлатка и Тузик, играя, носились по лугу.

Кудлатка был крупным псом, получившим свое прозвище из-за внешнего вида. Предки каких пород поучаствовали в появлении на свет этого кудлатого сукиного сына определить не представлялось ни малейшей возможности. По всему выходило, что беспородный байстрюк — дворняга, но очень уж крупная для представителя этого племени. Происхождение пса Александрыча ничуть не заботило. Он любил этого умного и сильного пса, готового за хозяина перегрызть глотку любому живому существу.

Тузик был помесью овчарки с… с черт знает кем. Некоторые элементы овчарочьего экстерьера были налицо, но ведь не овчарка! Мелковат, глуповат, уши не стоят. В семье Александрыча Тузик, приблудивший еще прошлым летом к их двору, считался любимцем хозяйки. С Кудлаткой они ладили, ну и ладно…

Нагрузив телегу, Александрыч прикинул и пришел к выводу, что в следующую ходку подобрать сенца удастся никак не меньше. Эта мысль привела его в благостное расположение духа, в каковом он и прибывал, возвращаясь домой.

Стрелок тянул воз мерным, но не сказать, чтобы медленным, шагом. Александрыч думал о том, что сенцо, конечно, не высший сорт, помочил его дождик, может и подпреть. Но если его пустить на корм корове в первую очередь, а свое, прекрасно высушенное, потом, будет то что надо. Да и ясли Стрелка пустыми не останутся…

Собаки то устремлялись вперед, то возвращались, то отбегали в сторону, то трусили рядом, призванные хозяином, справа или слева от телеги.

Александрыч повернул коня направо. Собаки, знающие эти, по существу уже родные места, убежали в лесопосадки.

— Кудлатка! Тузик! А ну ко мне! — больше для порядка, чем по надобности, крикнул хозяин. — Кому сказал! Ну-ка сюда!

Но псы не послушались команды. Их что-то заинтересовало среди деревьев. Кудлатка, не склонный вообще-то к пустобрехству, вдруг залаял, громко и призывно. Тузик, проявляя солидарность, поддержал лай товарища.

— Ну что вы там нашли? — заворчал Александрыч. — Тпру! — скомандовал он Стрелку, натянув вожжи. — Зверушку поди какую-нибудь? Вот непоседы! А ты стой! — бросил он коню.

Александрыч слез с телеги и направился к собакам. Благо находились они всего в паре десятков метров, а земля была сухая.

— Ну, и что вы разлаялись на всю округу? — укоризненно бросил он, приближаясь к своим питомцам. — Мы же не на охоте! Гав-гав, гав-гав! Ну что здесь? Показывайте!

Александрыч заглянул в выемку. Там, присыпанная листвой, уже частично разрытой собаками, на животе, неестественно вывернув голову и конечности, лежала девушка.

— О Господи! — отшатнулся Александрыч и размашисто перекрестился.

То, что девушка мертва, не вызывало никаких сомнений. Здесь и экспертом быть не надо.

— Кудлатка! — тихим голосом подозвал пса Александрыч.

Тот, уловив чутким собачьим ухом тревожные интонации тут же подошел к хозяину и негромко, не зло зарычал, как бы демонстрируя свою преданность, отвагу и готовность защитить его от любых напастей.

Тут же, с не менее геройским видом, жался и Тузик.

Александрыч опасливо огляделся. Но окрест не было ни одной живой души, кроме спокойно стоящего на дороге Стрелка.

— Вот так, значит… — пробормотал Александрыч. — Ничего себе…

Он бросил последний взгляд на покойницу. В ухе у нее блестела серьга.

"Наверняка золотая, — подумал Александрыч, но как-то равнодушно, вскользь, тут же забыв об этом. — А девчонка молодая. Э-хе-хе, что творится! И убили ее не сегодня, а дня два, а то и три тому. Что я, покойников не видел?.."

Он быстро направился к телеге, запомнив приметы, по которым несложно будет отыскать место. На этот раз собаки послушно потрусили за ним, не заставляя хозяина командовать дважды и строжиться на них.

Дома Александрыч первым делом распряг коня, отвел его в денник. Затем он покрыл брезентом сено, не выгружая его из телеги, после чего кликнул жену.

— Мать, вынеси сигареты! У меня кончились, а раздеваться неохота!

Жена вынесла ему на крыльцо пачку "Луча" и спички, протянула разом:

— Вот.

— Спички-то зачем? Я же не просил, у меня свои есть. Забери.

— Ты что Стрелка-то распряг? Все там подобрал? Говорил же на два раза!

— Так и есть. Там еще столько же осталось, потом доберу.

— Что так? Ехал бы сейчас. Случилось чего? — женщина вдруг разглядела, что с мужем что-то не то. — Ну, говори! Что стряслось?

— Да там Тузик твой на девку мертвую наткнулся, — закуривая, сообщил муж.

— Ой! Где?! — всплеснула руками женщина. — Да кто же это?

— Не ори на весь свет, — досадливо поморщился Алесандрыч. — Почем я знаю, кто! Незнакомая какая-то девчонка. Да и далеко это от деревни.

— Молоденькая?

— Как соседская Ольга. И даже чем-то на нее смахивает. Не она, конечно.

— Ну что ты болтаешь, отец! При чем здесь Ольга! Так нельзя!

— Ладно, пойду участковому сообщу. Ты уж пока не блажи на всю деревню, не будоражь народ. А то знаю я тебя!

— Не выдумывай!

— А за сеном сегодня, наверное, уже не получится. Завтра съезжу.

— Ты Стрелка покормил?

— Да. Если я задержусь, дай ему. В первую очередь скормим то сено, что я привез, а уж потом пусть нашим лакомятся. Высшего сорта. Ну, я пошел.

Участковый жил недалеко, через четыре дома. Александрыч отправился к нему исполнять свой гражданский долг.

Собак на сей раз он оставил дома…

Увидев входящего Кирилла, Мамочка кивнула ему на стул и нажала кнопку громкой связи на телефоне, мимикой предлагая охраннику послушать беседу.

— …Вы понимаете, — усиленный динамиком мужской голос, явно принадлежавший человеку, умеющему говорить и привыкшему командовать, был полон озабоченности, — меня крайне волнует проблема конфиденциальности…

— Конечно, вы уже не первый раз упоминаете об этом. — Мамочка состроила Кириллу гримасу, обозначающую, что собеседник ее уже достал. — Я понимаю ваши опасения, но могу заверить, что ни мы, ни наши сотрудники ни в коей мере не заинтересованы…

— Знаете, — перебил мужчина. — Я… занимаю… определенный пост… — эти слова он проговорил с некоторыми затруднениями. — И то что для других может обернуться… неприятностями, для меня грозит полной катастрофой. И не только для меня!..

— Конечно, если вы занимаете руководящий пост краевого уровня и ваше лицо время от времени мелькает на телевидении…

— Откуда вы знаете?! — в голосе мужчины неприкрытое беспокойство.

— Да не знаю я ничего, — вздохнув, попыталась успокоить его Мамочка. — Просто это несложно понять из ваших намеков. За те пятнадцать минут, что мы с вами беседуем…

— Наверное, я зря позвонил вам… Извините за беспокойство…

— Одну минуту! — Мамочка даже подпрыгнула в кресле. — Не кладите трубку! Это вы всегда успеете сделать. Тем более, что номер вашего телефона не высвечивается на моем определителе, у вас стоит защита, и это похвально. Имени-отчества своего вы не назвали, голос ваш мне незнаком. Что вы теряете? Послушайте меня минуточку, — женщина частила как пулемет. — И если мы не придем, так сказать, к консенсусу…

— Давайте ближе к делу! — недовольным тоном перебил мужчина.

— Прежде всего, хочу вас уведомить, что вы не единственный представитель… высоких кругов, обращающихся к нам с подобной просьбой.

— Допускаю.

— Уж поверьте мне! — тоном многоопытной сводницы возвестила Мамочка. — Человеческое начало играет превалирующую роль, а уж эти чины, посты… — Кирилл жестами призвал женщину выполнить одну из заповедей Козьмы Пруткова: "Если у тебя есть фонтан — заткни его", прекрасно осознавая, что коли уж ее понесет, то остановить будет весьма проблематично. Что-что, а поговорить на всевозможные темы она любила. — Так вот, — правильно отреагировав на сигналы Хлебосолова, продолжала Мамочка. — Вы хоть раз слышали о каком-либо чиновнике, да и вообще хоть о ком-нибудь в скандальном контексте, связанном с нашей фирмой и оказываемыми ею услугами? Ну хотя бы раз?

— Нет, — чуть помолчав, вынужден был согласиться собеседник.

— Хорошо. Теперь дальше. Вам ведь нас кто-то порекомендовал. Не обзваниваете же вы все конторы досуга подряд, верно?

— Допустим.

— Не допустим, а так оно и есть. Этот кто-то — человек вашего круга, кому вы доверяете, и главное, кому небезызвестен ваш… секрет.

— И что из этого?

А из этого следует, что ваш приятель уже неоднократно обращался к нам, и наш сервис, в том числе в части конфиденциальности, его полностью удовлетворил. Ведь так?

— М-м-м…

— Нам ведь тоже невыгоден лишний шум вокруг нас. Да и вообще никакой шум не выгоден. И согласитесь, здесь не Москва, а вы не генеральный прокурор. Здесь свои правила игры, и вы их знаете не хуже меня. Кроме того… — Мамочка запнулась, не находясь, как ей лучше выразить свою мысль.

— Слушаю, — уловив ее нерешительность, буркнул мужчина.

— Если вы положите трубку, проблема ведь не решится. Вы будете искать другие… контакты, и где гарантия, что они… надежнее? "Услада" все-таки самая солидная фирма… такого рода… в городе. И минус у нас в принципе только один.

— Какой же?

— Наши услуги стоят дорого. Дороже чем везде. Но, с другой стороны, это показатель качества. И если вас не пугают расходы…

— Расходы меня совершенно не пугают! — важно заявил мужчина.

Мамочка скривила губы и кивнула Кириллу, как бы говоря: "Еще бы! Все они там наверху те еще ворюги!", затем продолжала:

— В таком случае призываю вас решаться! Со своей стороны гарантирую полнейшую конфиденциальность. И еще…

— Как вы ее можете гарантировать! — с досадой произнес мужчина.

— Во-первых, нашей репутацией! Не буду повторяться. А во-вторых, вас никто и знать не будет. Кроме одного человека. Непосредственного, так сказать… Даже я.

— Вы умеете убеждать. — Было слышно как собеседник усмехнулся.

— Вот и хорошо. Итак, какой конкретно тип вас интересует?

— А что вы можете… предложить?

— У нас есть разные мальчики. — При этих словах Кирилл удивленно изогнул бровь, а Мамочка саркастически улыбнулась, но тон ее при этом не изменился ни на йоту. — Взросленькие, конечно. С детьми мы дел не имеем, закон, знаете ли, не одобряет подобного…

— Конечно, конечно…

— Кого вы предпочитаете — нежного, мягкого, культурного, интеллигентного юношу из весьма приличной семьи или… кого-нибудь помужественнее?..

— Мягкий, интеллигентный юноша, говорите? М-м, любопытно. А его… антипод… что он из себя представляет? — голос спрашивающего звучал слишком уж равнодушно, чтобы отражать истинное положение дел. Было очевидно, что он заинтересовался.

— Крепкий сильный мужчина. Простой, немного грубоватый, так сказать, военная косточка. Бывший десантник, грудь в орденах…

Кирилл представил себе Мишаню, которого описывала Мамочка. После армии он служил пожарным — десантником где-то в Восточной Сибири. Их забрасывали на парашютах в эпицентр пожаров, а леса в том регионе горели постоянно. У Мишани действительно была пара медалей — награды за те в полном смысле слова горячие будни. Служба ему нравилась: постоянный риск, крепко спаянный геройский коллектив, неплохие заработки — все было по нему. Он бы продолжал там служить, если бы наружу, как это зачастую и бывает — совершенно случайно, не выплыла его связь с сыном одной из диспетчеров их отряда. Парень уже был не мальчиком, и по-возрасту — двадцать один год все же, и в том плане, что этот гомосексуальный опыт был у него далеко не первым, но друзьям-десантникам было на это плевать. Они не одобряли подобные связи в принципе и ценили сложившиеся традиции выше утверждений, что педофобия — отживший свое анахронизм и глупость, замешанная на необразованности и отсталости. Люди, с которыми он еще вчера ходил в огонь, били Мишаню крепко и безжалостно, уж это они умели.

Выйдя из госпиталя, любитель себе подобных по-тихому уволился и уехал в свой родной город. Поскольку в позу он не вставал, обидчиков к ответу не призывал, характеристики ему дали хорошие, и в Барнауле Мишаня без проблем устроился в ту же пожарную службу. Конечно, и работа не та, и заработок на порядок ниже, но что поделаешь. Сутки доблестный пожарный стоял на боевой вахте, защищая город от горючей напасти, когда надо — смело шел в огонь, потом три дня — законный отдых. В "Усладу" его привел Витяша, уже давно обосновавшийся там. Этот приработок позволял обоим жить весьма и весьма небедно. Услуги представителей мужского пола стоили гораздо дороже аналогичных услуг девочек.

Мишаня был удобен еще и тем, что он был универсалом. Во-первых, он был "двустволкой", то есть мог выполнять и активную, и пассивную роль при гомосексуальном контакте. Во-вторых, он был бисексуалом и за хорошее вознаграждение безо всяких комплексов спешил на вызов одиноких тоскующих дамочек. Витяше в этом плане было далеко до своего друга, он был стопроцентным пассивным геем.

В тех случаях, когда Мишаня не мог по каким-то причинам откликнуться на зов неудовлетворенных спутниц новых русских, стареющих чиновничьих жен и решивших расслабиться бизнес-вумен, Мамочка заменяла его Митей. В обязанности последнего подобные услуги не входили, да и удовольствия ни малейшего он от подобного не испытывал, но человек слишком уж любил деньги, а Мамочка, сама не чуждая таковой страсти, умела играть на этой струнке прямо-таки виртуозно…

— Грубоватый? — усмехнулся мужчина. — И сильно грубоватый?

— Я бы даже сказала, грубый! — уловив по голосу собеседника, что это именно то, что он желает услышать, рубанула Мамочка. — Но не хам, не подонок, умеет держать язык за зубами. Одним словом, военный.

— Да? И как я могу… На него посмотреть..? Перед тем… Ну…

— Это просто. Скажите, когда вы можете перезвонить, я вызову его сюда, и вы договоритесь о встрече. Можно даже сегодня. Скажем, через полтора часа. Вас это устроит?

— Да, наверное.

— Отлично. Нам остается обсудить еще кое-какие детали…

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду материальную часть нашего соглашения.

— Хорошо, слушаю ваши условия…

Кирилл поднялся и вышел из кабинета Мамочки. Он отправился на кухню и закурил там у открытой форточки.

Дверь ванной отворилась, и оттуда, что-то напевая себе под нос, вышел Доктор. В "Усладе" все звали его именно так, большинство девочек даже не знало, как звать-величать этого человека, Доктор и все.

— Привет, Кирилл, — кивнул Доктор, продолжая вытирать руки. — Все дымишь?

— Здорово, Док. Брось ты эту тряпку, а то затрешь до дыр.

— Что?.. A-а… Да ну… Ладно… Ну, ты что…

К манере Доктора говорить надо было привыкнуть. Речь его не отличалась четкостью, порой была даже невнятна, и собеседнику приходилось напрягаться, чтобы уловить смысл сказанного. При этом Доктор был умницей, прекрасным специалистом, его кандидатская диссертация получила блестящие отзывы и докторская была уже не за горами. Короткая прическа, очки, мягкая улыбка и манера речи почему-то ассоциировала его в представлении Кирилла с ежиком в тумане из знаменитого мультфильма Норштейна, хотя прямой похожести вроде бы не было ни капли.

— Пойдем, — погасив сигарету, Хлебосолов вышел в коридор и приобнял за плечи Доктора. — Дай сюда! — он попытался забрать у него полотенце.

— Погоди… — Доктор обладал медвежьей силой и полотенца не выпустил. — Это… Ну, сейчас… Я знаю… Погоди…

Он шагнул в самую большую комнату, где сидело несколько девушек, которые выжидательно уставились на него.

— Это полотенце постирать! — голос Доктора вдруг сделался твердым, а речь четкой. — К следующему разу, чтобы было чистым!

— Хорошо… Конечно… Сделаем Док… — ответили сразу несколько девушек, а ближайшая из них подхватила полотенце, и оно тут же исчезло.

Хлебосолов с Доктором прошли в кабинет Мамочки, которая к тому времени уже освободилась, и устроились каждый на своем привычном месте.

— Минуточку, сейчас все будет!

Мамочка не стала напрягать никого из девочек, хотя в это время их в квартире было больше обычного, почти все — день осмотра. Она сама сварила кофе, налила себе и Доктору, поставила на стол тарелку с бутербродами. Кирилл отказался от угощения.

— Как прошел осмотр? — прихлебывая кофе, поинтересовалась Мамочка.

— Нормально… Есть, конечно… Ерунда… В общем, нормально… А так ничего…

— Надеюсь, никаких неприятных сюрпризов? Или что-то не так?

— Да нет… Ничего… Кое-что, конечно… А так, вроде… Словом…

Мамочка, знавшая Доктора не первый день, терпеливо вздохнула.

— А конкретнее? — вежливо спросила она.

— У Карины небольшая эрозия. Ничего страшного, но ей какое-то время следует…

— Понятно. Еще что?

— У Жанны… Думаю, это простудное. Но ей надо сдать кровь на анализ. Пусть завтра утром придет ко мне, я все устрою.

— Хорошо.

— Ну а так… вроде ничего… Словом… Все нормально…

— Вот и ладно.

— Ты прямо как доктор Равик! — рассмеялся вдруг Кирилл.

— Это еще кто такой? — поинтересовалась Мамочка.

— Из "Триумфальной арки" Ремарка, — пояснил Хлебосолов.

— Почему?.. Да ну… — с набитым ртом пробормотал Доктор.

— Не мешай человеку есть! — строго произнесла Мамочка. — Он и так тратит свое обеденное время на нас, надо же ему перекусить!

— Да Бога ради.

— При чем здесь… Ремарк… И все такое… Ты куда-то не туда…

— Так он тоже в бордель строго по четвергам приходил осмотры делать, — пояснил Кирилл. — И тоже был хирургом, как ты. То есть гинекология была не совсем его профилем.

— A-а… Так вы же сами… Насчет четверга… Я могу в любой день…

— В четверг удобнее всего, — вмешалась Мамочка. — С четверга по воскресенье — самая работа. Значит больше вероятность… Ну, вы понимаете… Уверена, что в той книге четверг был выбран по той же причине.

— Да, конечно! — продолжал смеяться Хлебосолов. — Связь жизни и литературы!

— Доктор, еще кофейку?

— М-м… Гм-м… Пожалуй… Не откажусь… Кофе у вас всегда…

— Кушайте, кушайте! — подливая кофе, тоном радушной хозяйки проворковала Мамочка. — Кофе настоящий, не какой-нибудь суррогат. Я всегда покупаю его в одном месте, и меня еще ни разу не обманули. Пейте на здоровье.

— М-м… Гм-м… Спасибо…

— Кирилл, ты слыхал, что с Лариской приключилось?

— С какой Лариской?

— Ну, помнишь, журналистка к нашим девочкам подкатывала? Она еще под псевдонимом печатается, не то Козакова, не то Казанцева…

— Слыхал о ней краем уха. И что с ней такого стряслось?

— Она собиралась писать проблемный репортаж. О проституции в городе. Это я Доктору рассказываю, ты-то в курсе. Словом, теребила наших девочек как да что. Они ей такой лапши на уши понавешали, ее аж затрясло от интереса. И решила она взглянуть на все это дело изнутри. Как раньше писали: журналист меняет профессию…

— На панель что ли решила выйти? — прервал словесный поток женщины Хлебосолов. — Совместить, так сказать, полезное… с полезным?

— Пошляк ты, сударь! Ну так вот. Она решила прикинуться путаной, подснять клиента, но до конца дело не доводить. Почувствовать, если угодно, относительную остроту ощущений, а заодно раскрутить мужика на интервью.

— Она что, совсем идиотка? — покачал головой Кирилл. — С такими играми можно так напороться!.. Ничего себе забавы!

— Слушайте дальше. Геройствовать она решила не где-нибудь, а на трассе…

— Точно идиотка! Стопроцентная!

— Позвала с собой двух мужиков из редакции, покрепче. Оделась соответственно, прикрепила микрофон, встала на обочине. Мужики на машине с рацией неподалеку в засаде засели.

— Так… И что?.. — вытирая салфеткой губы, заинтересованно спросил Доктор. Глаза его под стеклами очков блестели. — Сняла?

— И сняла и снялась. Остановился джип. Она увидела, что в салоне трое, отказалась было садиться, как и договаривалась со своими коллегами, что сядет только к одному. Но кто бы ее особо спрашивал! Девица она не то чтобы красивая, но и не страшная, и уж во всяком случае почище, поопрятней тех марамоек, что на трассе трутся. Тех-то не каждый в машину подсадит, большинство элементарно побрезгует, а эта… Словом, затащили ее в джип и без лишних разговоров сунули головой в ширинку, как выражается мой муж… Ой, простите… Но иначе и не скажешь… — в голосе Мамочки кроме осуждения слышалось и скрытое удовлетворение. — Сменила, называется профессию, дурочка. Решила влезть в шкуру героинь своего очерка. Вот и влезла на свою голову!

— Мамочка, не злорадствуй!

— Я и не думаю.

— А эти… Журналисты… Мужчины… Что же? — пробормотал Доктор.

— Они, понятно, кинулись в погоню. Ну куда им за джипом! Хорошо, те остановились где-то в лесочке. Микрофон нашли, вообще озверели. Словом, пока парни их нашли, девчонку совсем измочалили. А потом еще и коллег ее избили. Приключение состоялось по полной программе. Даже мужчин хотели опустить, как это у них называется. Кто-то мимо ехал, то ли менты, то ли еще кто, помешали. Короче, еле ноги унесли, просто чудом спаслись.

— Заявили? — поинтересовался Доктор.

— Понятия не имею. Народ совсем озверел, — продолжала Мамочка. — Тут на днях звонит один. Люблю, говорит, писать на партнершу, и чтобы она на меня писала. Это вы не по адресу, отвечаю, это вам в другое место звонить надо. А в какое, спрашивает, телефончик не подскажите? Звоните ноль-три, советую, там вам сообщат телефоны всех местных психиатрических заведений. Обиделся. Обозвал непотребным словом. То есть я — то, что он сказал, а он — нормальный вменяемый гражданин с тонкой ранимой натурой.

— Что такого? — пожал плечами Доктор. — Не такое уж уникальное явление. У вас здесь тоже пара подобных любительниц есть.

— Да что вы говорите! Правда? — всплеснула руками Мамочка.

— М-м… Ну да… Гм-м… Я думал… Вы что, не в курсе?..

— А ты-то откуда знаешь? — рассмеялся Кирилл. — Ты поди после работы сам наших девочек пользуешь? А? Признавайся! Ха-ха-ха!..

— Что ты болтаешь!.. Пустомеля… Ничего я… Дурак… Я никогда…

Хлебосолов прекрасно знал, что общение Доктора с девочками из "Услады" происходит исключительно на уровне врач-пациент. Девочки боготворили моложавого симпатичного хирурга и не прочь были развить с ним отношения, но весь их флирт разбивался о каменную стену его неприступности. По общему мнению он любил жену и был прекрасным семьянином. Кирилл же, испытывая неподдельную симпатию к Доктору, просто обожал его по-дружески подкалывать. Тот иногда пытался ответить тем же, но в искусстве словесной перепалки он не был силен и явно уступал охраннику.

— Что ты там бормочешь? — продолжал смеяться Кирилл.

— Пошел ты!

— Как? Нет, тебя без фонендоскопа не разберешь. Док, я все хочу спросить…

— Опять какую-нибудь глупость… Ты же умного ничего не можешь…

— Вот ты часто на всякие симпозиумы ездишь. Тебя вызывают за счет приглашающей стороны, в отличие от всякой профессуры, которая едет на российские деньги, лишь бы отметиться, потому, что ты классный специалист, известный в своих кругах, делаешь уникальные операции, двигаешь науку, пишешь статьи и все такое прочее… — И это была истинная правда.

— Ну и что? В чем прикол-то? Где та грязь… Ну… Которую… В общем…

— Я все никак не могу понять… Ты ведь доклады на английском делаешь?

— В основном. Иногда на немецком. Ну и что?.. При чем здесь..?

— Если тебя на твоем родном языке никто понять не может, как же тебя на английском да на немецком понимают?! — Хлебосолов буквально зашелся от смеха. — Ты не эскулап, ты Цицерон!

— Дурак… — пожал плечами Доктор. — Что с дурака возьмешь… Все меня прекрасно понимают. А ты или глухой, или тупой. А скорее и то, и то.

— Да он просто бестактный! — подала реплику Мамочка. — И любит позубоскалить. Вы не обращайте на него внимания.

— Да я… И так… Что на дураков… Пусть… Самовыражается… Если никак…

— А то, что вы про наших девочек рассказали… Кстати, кто же именно..?

— Да это… Может, и нет… Кто-то говорил… Я не помню… — замямлил Доктор.

— Ну это просто извращенки какие-то! — поняв, что не вытянет из Доктора интересующую ее информацию, закипела Мамочка. — Я конечно…

— Не ханжа! — хором докончили ее коронную фразу, не совсем соответствующую истинному положению дел. Доктор и Кирилл и одновременно встали со своих мест.

— Знаем, знаем! — кивнул головой Хлебосолов. — Это общеизвестно. А Доктор мягко улыбнулся.

— Ну что вы, я правда не ханжа! Ну вот, обидеть пожилую женщину всякий может! Или вы считаете, что испражняться друг на друга — не извращение? Ну что вы смеетесь! Нет, вы ответьте!

— Мне пора, — произнес Доктор. — Меня на работе уже потеряли. — Мамочка открыла было рот, чтобы все-таки добиться ответа и доказать этим несправедливым людям, что она на сто процентов не ханжа, но Хлебосолов жестом остановил ее.

— Погоди, потом договорим. Доктор спешит, его обеденный перерыв давно закончился, и масса больных нуждается в его помощи. Надо бы рассчитаться с человеком.

— Да, конечно, — недовольная тем, что ей не дали возможности выговориться, поджала губы Мамочка. — Вот, возьмите, — она протянула Доктору заранее приготовленный конверт с деньгами.

— Спасибо, — поблагодарил тот, сунув конверт в карман.

— Вам спасибо, — сухо произнесла еще не остывшая от желания оставить за собой последнее слово женщина. — До следующего четверга.

— Да, разумеется… А Жанна пусть завтра придет ко мне. К восьми утра.

— Хорошо, пошлю.

— До свидания.

— Пойдем, я провожу тебя, — взял за локоть Доктора Кирилл.

Зная горячий нрав кавказцев, Митя накинул на оплаченные два часа еще десять минут и лишь после этого подкатил к бане.

— Как они там? — спросил он у охранника пансионата, на территории которого располагался известный в городе моечно-развлекательный объект.

— Да как… — равнодушно пожал плечами пожилой мужчина и сплюнул в сторону. — Дым коромыслом. У тебя курить есть?

— Держи.

Митя протянул охраннику сигарету и направился к бане. Отворив дверь, он очутился в небольшом квадратном тамбуре, постоял там несколько секунд в нерешительности, раздумывая, не постучать ли, отбросил эту мысль, рванул ручку тяжелой деревянной двери и шагнул в помещение.

Он не раз бывал здесь и прекрасно знал планировку. В левой части большого холла располагался туалет, направо выстроились кабинки для одежды, рядом с которыми был вход в комнату отдыха. Там стоял большой стол, кресла вокруг него, шкафы с посудой. Из центра холла путь шел в помывочный зал с душевыми отсеками и лавками из мраморной крошки. Возле душа находился вход в парную, а напротив разместился небольшой бассейн.

Магнитофон играл не на полную мощность, но достаточно громко. Митя увидел, что большинство участников "омовения" расположились в комнате отдыха и направился было туда, когда навстречу ему вышел один из мужчин и остановил его на полдороге. Это был крупный мускулистый кавказец с простыней вокруг талии. Все, что было над простыней, кроме выбритого лица, шеи и ладоней рук, причем только внутренней их части, было покрыто черной курчавой шерстью. Митя подумал, что те части тела, что скрыты тканью, не составляют исключения.

— Мужики, время вышло! Договаривались на два часа, а уже больше прошло.

Говоря это, он смотрел поверх плеча преградившего ему дорогу мужчины, обладавшего такой буйной растительностью, оценивая обстановку. Полных и пустых водочных бутылок на столе было примерно поровну, еды на тарелках тоже хватало, судя по всему отдыхающие и не собирались закругляться. Пожилой кавказец с седыми волосами на груди и большим орлиным носом тискал одной рукой Яну, что-то рассказывая ей, а в другой держал кусок мяса. Митя не был большим знатоком истории, но еще из школьных уроков помнил, что Юлий Цезарь мог делать одновременно три дела. "Вот и этот туда же, — подумал он. — Одновременно жрет, орет чего-то, перекрикивая музыку и бабу жмет. Архар вонючий!" Яна сидела внешне спокойная, но охранник видел, что она уже вся на пределе.

Самый молодой представитель землячества сидел в кресле абсолютно голый, раскинув в стороны руки и ноги и запрокинув голову. Казалось, он слушает музыку и наслаждается этим процессом. На плече у него синела татуировка: голова волка с вздыбленной шерстью и хищно оскаленной пастью.

Сидевшая рядом с ним Юля отрывала виноградины с кисти одну за другой и отправляла их в рот. Поймав взгляд Мити, она подала ему условный сигнал, что ситуация крайне опасная, и чтобы он вытаскивал их отсюда.

Двух других девочек в комнате отдыха не было. Видимо они грелись в парилке или отмокали в бассейне. То, что их голосов не было слышно, уже говорило само за себя.

— Э, слушэй, пагады…

Стальные пальцы уперлись Мите в область ключицы. Это было больно, и он попятился, переведя взгляд на "Шерстяного".

— Два часа прошло. И даже больше, — повторил Митя. — Как договаривались.

— Э, слушэй, мы еще не повэсэлились как следует. Буд друг, погуляй еще пару часов, потом приэдэшь. Дагаварылысь?

Черные и холодные как пистолетные дула глаза кавказца не предвещали ничего хорошего. Он презирал Митю и угрожал ему, не пытаясь скрыть этого.

— Будете продлять? — не выдержав взгляда "Шерстяного", отвел глаза Митя.

— Канэчно! Будэм продлять! Я же сказал. Иды, иды…

— Тогда надо заплатить.

— Ты щто, тупой?! — прищурился кавказец. — Мы блядям вообще никогда нэ платим. Западло, понял!

— Вы же заплатили за два часа. — Митя поднял на него глаза и тут же вновь отвел их.

— Э, эта мы нэ им, это мы тэбэ заплатили. За бензин, за то что сигареты и водку привез. Другое дэло. Мы тэбэ хорошо заплатили, так?

— Так, — буркнул Митя.

— Ну и всо. Иды, погуляй гдэ-нибудь. Потом придешь. А за дэвок нэ бойся, ничего с ними не случится. Повэсэлимся нэмного и отдадим тэбэ.

Пожилой кавказец что-то гортанно выкрикнул со своего места. Молодой принял в кресле нормальное положение и повернул голову в сторону холла, пристально наблюдая за происходящим. "Шерстяной" рассмеялся.

— Он говорыт, что оны нам нэ нужны, — кивнул он на пожилого. — Можэшь забирать, только попозже. Ну иды, иды, а то выдышь, мой братышка напрягся. А он у мэня контуженный. Если нэрвничать начнет, мы его вдвоем нэ удержим. Иды! Иды, я говорю! — уже зло прикрикнул кавказец и вновь пребольно ткнул Митю пальцами в грудь.

Охранник молча повернулся и вышел на улицу.

— Кирилл! Только что позвонил Митя, у него горячая ситуация.

Хлебосолов ткнул сигарету в пепельницу, отложил газету.

— Что там еще? — поднимаясь из-за кухонного стола, посмотрел он на встревоженную Мамочку. — Только без эмоций!

— Какие-то абреки отказываются платить. Вот он и…

— Где?

— Помнишь баню, куда в позапрошлую пятницу всех наших девочек заказали.

— Как же, еще сказали, что их мало. Ты еще подумывала, не встать ли и тебе в строй. Чтобы, значит, не уронить честь фирмы.

— Слушай, пошляк, сейчас не до твоих идиотских шуточек!

— Ладно, сколько их?

— Кого?

— Кого-кого… Абреков этих, которые Митю кинули, кого же еще!

— Трое. А девочек четверых заказали?

— Четверых? Ни то, ни се…

— Почему?

— Без остатка не делится.

Это Кирилл произнес уже выходя на лестничную площадку.

— Мишаню вызывать? — крикнула ему вослед Мамочка.

— Пока не надо. Если что — позвоню…

— Ты что, один приехал? — недовольно скривил губы Митя.

— Нет, с бригадой-спецназа! — усмехнулся Хлебосолов.

— Мог бы Мишаню подпрячь. Он бы совсем не помешал.

— Где бы я его искал! Ладно, рассказывай, что там за абреки.

— Их трое. Один волосатый, как орангутанг, здоровый такой, накачанный. Второй молодой, мой ровесник, психованный, весь из себя…

— В чем это выражается?

— Тот, "шерстяной", сказал, что он контуженный. На плече "партак" — волчара с оскаленной пастью. Так-то он не здоровей меня, но взгляд бешеный.

— А третий?

— Третий — мужик уже в годах. Лет пятьдесят, а то и больше. Он у них за старшего. По ходу они все родственники.

— За старшего — потому что по возрасту старше или по положению?

Митя подумал.

— Не, не по положению, — уверенно произнес он. — По возрасту. По положению главный — "шерстяной". А этот вроде как аксакал.

— Понятно.

— Старика я в принципе мог бы взять на себя, — глядя в сторону и как бы рассуждая с самим собой, произнес Митя.

— Хрен тебе, — показал ему кукиш Кирилл. — Мохнатый и старик — мои. Возьмешь на себя молодого. В самый раз будет.

— Слушай, они здоровые абреки. Наверняка воевали. Может..?

— Да ладно ты, не тряси гузном! Справимся с Божьей помощью!

— Ну смотри…

— Это их "тачка"? — кивнул Хлебосолов на припаркованную неподалеку белую "Тойоту-Камри" европейской комплектации.

— По ходу их.

— Ясно. Значит так, как начнется — своего вырубай сразу, не рассусоливай.

— Когда это я…

— Знаю я тебя. Любишь стойки демонстрировать, прыжки разные и прочую каратистскую акробатику. Короче, без своих штучек, не тот случай.

— Тогда погоди, я сейчас!

Митя сбегал к своей машине и вернулся с монтировкой. Он завернул ее в газету и сунул в рукав куртки.

— Я готов!

— Смотри, поосторожнее с этой железякой, — предостерег приятеля Кирилл.

— Ладно, не переживай. Ну что, двинули наводить порядок?

— Двинули!

Теперь молодой член кавказского трио уже не восседал в кресле в гордом одиночестве: на подлокотниках, по обе стороны от него примостились две девушки. Они натянуто улыбались своему кавалеру, а тот что-то пьяно и зло выговаривал им. Лица девушек были бледны.

Пожилой мужчина находился в обществе Яны в том же положении, в котором их наблюдал Митя перед уходом.

Увидев из моечного зала приход охранников, в холл выскочила Юля. Обнаженное тело ее было покрыто капельками воды, в глазах тревога.

— Э-э, ты куда! Вэрнись, сука! Кому гавару, вэрнись! — раздался ей вослед разгневанный голос "шерстяного". — Голову атарву, билядь!

Хлебосолов показал девушке взглядом, чтобы она шла в комнату отдыха, и сам направился туда же. Юля, подхватив простыню, бросилась за ним, Митя тоже держался рядом.

Вытираясь на ходу, в комнату отдыха стремительным шагом вошел "шерстяной", глаза его злобно сверкали, тонкие губы вытянулись в угрожающую линию.

— Э-э, щто за дэла! — окинув взглядом Кирилла и сразу поняв, почувствовав по ответному взгляду, что это далеко не Митя, и что он так просто не уйдет, закричал кавказец.

Хлебосолов приглушил звук магнитофона и по очереди оглядел собравшихся. Трое "отдыхающих" мужчин смотрели на него зло и враждебно, неприкрыто угрожающе. Девушки — испуганно, кроме Юли, которая уже бывала с ним в подобных ситуациях. Митя равнодушно смотрел в пол.

— Ребята, вы не правы! — твердо глядя в глаза пожилому мужчине, ровным спокойным голосом произнес Кирилл.

— Э-э, слюшай, я уже гаварыл твоему солдату, щто мы нэмного еще отдохнем и отдадим ваших женщин, — шагнув к нему, проговорил "шерстяной". — Он развэ тэбе нэ передал? Ты пачэму не пэрэдал? — обернулся он к Мите. Тот продолжал индифферентно разглядывать плитки пола.

Молодой что-то сердито пробормотал на своем языке, но уловив едва заметный знак пожилого, замолчал, с ненавистью глядя на Хлебосолова. А тот, обращаясь только к пожилому и игнорируя двух других, продолжал:

— Это же сделка. Обычная сделка. Вы согласились с ее условиями, мы вам ничего не навязывали, зачем же сейчас ломать договор?

— Тебе что надо? — на чистом русском языке произнес пожилой. — Ты здесь что, самый блатной, да? Ну, отвечай!

— Да никакой я не блатной, — поморщился Кирилл, — я обращаюсь к вам как к… взрослому рассудительному человеку. Давайте выполним условия договора и спокойно разойдемся…

Пожилой оттолкнул от себя Яну и положил руки перед собой на стол.

Молодой тут же скинул своих пассий с подлокотников, и они испуганно отскочили к стоящей в углу Юле.

— А если не выполним, что тогда? — усмехнулся пожилой.

— Э-э, слюшай, я с тобой гавару! — наливаясь яростью, процедил сквозь зубы "шерстяной". — Сматры на мэня! — он явно был уязвлен тем, что русский его игнорирует. — Каму сказал!

— Погоди! — бросил ему пожилой. — У тебя что, дырка в голове?! — с прищуром глядя на Кирилла, произнес он. — Ты нам что, угрожаешь?!

— А вы мне? — каменея лицом, скривил губы Кирилл.

— Достали уже… — запахивая простыню, пробормотала Юля.

— Заткнись! — срывающимся от внутреннего напряжения голосом заорал на нее Митя. — Молчи, пока тебя не спросят.

— Ну всо, хватит! Идите, гуляйте! — "шерстяной" протянул руку и, как давеча Митю, больно ткнул Хлебосолова пальцами в грудь.

Кирилл отвел взгляд от пожилого и посмотрел "шерстяному" в глаза. Тому явно не понравилось, как смотрит русский. Буквально взъярившись и распаляясь с каждым мгновением все пуще, он заорал:

— Ты щто, нэ понял?!!! Я тэбя щас здесь!!!..

"Шерстяной" попытался схватить Кирилла за отворот куртки, но тот, стукнув его костяшками пальцев по запястью, не допустил захвата и тут же коротким движением правой нанес удар в солнечное сплетение, сбивая врагу дыхание. "Шерстяной" на несколько секунд потерял способность к активным действиям…

Молодой кавказец резко вскочил на ноги, схватив со стола нож.

Его пожилой товарищ, опершись руками о стол, принялся подниматься со стула. Возраст и выпитое спиртное помешали ему это сделать достаточно быстро…

— Митя! — крикнул Кирилл и тут же пнул пожилого ногой прямо в лоб, отчего тот повалился вместе со стулом на пол…

Кто-то из девушек завизжал, но Юля, пихнув подругу в бок, утихомирила ее.

Митя, выхватив из рукава монтировку, дважды саданул ею по руке молодого. Тот, выронив нож, взвыл от боли и, несмотря на перебитую кость, бросился на противника с воплем, похожим на боевой клич индейцев…

"Шерстяной", придя в себя, с белыми от ярости глазами, прыгнул на Кирилла.

Митя ударом ноги в живот отшвырнул нападавшего и, подскочив к нему, приложил монтировкой по шее, а потом по голове. Тот рухнул на плиточный пол…

Кирилл ударил "шерстяного" в лицо, увернулся от его кулаков, пнул его по голени, ударил в висок, поставил блок, еще дважды пнул его по голени, стараясь попасть в одну точку. Это очень эффективная тактика, особенно когда один из дерущихся обут в тяжелые башмаки, а другой бос и почти гол. "Шерстяной" от боли утратил контроль за ситуацией. Он в слепой ярости бросился на Кирилла, размахивая кулаками, намереваясь забить, замолотить его, смести с лица земли, лишить жизни, порвать на куски…

— Х-хэк!..

Припав на колено, Кирилл как молотом ударил врага кулаком в промежность, вскочил на ноги, скакнул назад, но все же недостаточно быстро: один из ударов "шерстяного" достал его. Губа рассеклась о зубы, и рот Хлебосолова наполнился вязкой солоноватой жидкостью.

Но последние удары "шерстяной" нанес уже по инерции. Схватившись за самое уязвимое у всех мужчин место, он скрючился от боли. Кирилл, взбешенный тем, что он разбил ему губу, двумя ударами ноги в голову вырубил "шерстяного"…

Молодой лежал на полу без сознания. Но Митю этот факт нисколько не впечатлял. Он с отрешенным видом лупил поверженного неприятеля монтировкой по обнаженному телу.

— Хорош!

Хлебосолов, подскочив к товарищу, выхватил у него монтировку, а самого как следует встряхнул.

— Ну все, пришел в себя? — внимательно посмотрел в глаза Мите Кирилл.

— Нормально… — ответил тот с хрипотцой, но в общем-то вполне спокойно.

— Уверен?

— Сказал же. Все, пусти.

— Ладно. Так, подруги, по машинам! — отпустив Митю, бросил Кирилл девушкам.

Те, не заставляя себя упрашивать, кинулись одеваться. Вскоре они дружной стайкой выпорхнули на улицу, громко хлопнув дверью.

— Что ж ты ее так измохратил? — усмехнулся Хлебосолов.

— Кого? — недоуменно уставился на приятеля Митя.

— Не — кого, а — что. Газетку. — Кирилл протянул ему монтировку. Газета, в которую она была обернута, превратилась в лохмотья.

— A-а… Да я ее все равно прочитал. Жалко что ли. Новую куплю.

— Ну-ка, что с ним?

Хлебосолов наклонился над молодым кавказцем и осмотрел его.

— Порядок? — равнодушно спросил Митя.

— Слава Богу, ты хоть ему башку не размозжил. Только одна шишка.

— Да что я дурак, что ли!

— А что, умный? Он уже в отключке валялся, а ты все гвоздал!

— Я ж не по голове!

— Твое счастье. Видел я, ты ему в основном по заднице метил. Прямо как извращенец какой. Что это ты вдруг?

— А чего он за нож хватается! За такие вещи надо наказывать!

— Ладно, ладно…

— Что, я не прав?

— Прав, успокойся.

Хлебосолов подошел к лежащему на полу пожилому кавказцу и несколько секунд пристально смотрел на него.

— Эй, ты, аксакал, — произнес он, тронув того носком ботинка. — Слышь. Хорош придуряться. Вставай. Не так уж сильно я тебя приголубил. Ну, подымайся!

Пожилой медленно поднялся с пола, с ненавистью глядя на Кирилла и бормоча проклятия на своем языке.

— Давай обойдемся без этого, — поморщился Хлебосолов.

— Ты покойник! — сверля его злыми глазами, произнес кавказец.

— Слушай, баран! — вдруг вскипел Кирилл. — Я ведь могу и добавить! — Он сплюнул в сторону кровавый сгусток. — Хочешь убедиться? Ну давай, вякни хоть слово на тему мести, и я порву твою старую жопу! — Он уже сорвался на крик. — Что, не веришь?! Ну спровоцируй меня! Давай! Скажи хоть слово, испытай судьбу! Ну что ты замолк?! Давай!..

Кирилл приблизил сове лицо вплотную к лицу кавказца. Тот не отводил твердого взгляда, но и не произносил ни слова.

— Кир, кончай заводиться! — подал голос Митя. — А то тебя потом хрен остановишь! Наделаешь дел! Тормози! А ты, старый мерин, и впрямь что-нибудь не бормотни, а то я один его хрен удержу! Такое уже было…

— Ладно, — резко успокоившись, махнул рукой Хлебосолов, — Митя, посмотри, что у них там в шмотках интересного.

— Момент!

Митя сходил к шкафчикам для одежды и спустя минуту вернулся. По пути он пнул в голову начавшего приходить в себя "шерстяного", и тот снова затих. Молодой не подавал признаков жизни.

— Зачем?! — резанув Митю взглядом, напрягся пожилой.

— Плохо себя вел. Угрожал. Хамил, — с невинным видом пояснил тот.

— А вы только такой язык и понимаете, — снова сплюнув кровь, произнес Кирилл. — Я ведь предлагал разойтись по-хорошему. А ты, старый баран, сказал, что у меня дырка в голове. А ведь мог удержать своих джигитов, и все было бы иначе. Ну, и у кого из нас дырка в голове?

— Ответ ясен, — хмыкнул Митя.

— Ну, что там? — спросил у него Хлебосолов. — Есть улов?

— Насчет стволов — все чисто. А деньги — вот.

Митя протянул Кириллу весьма объемный "лопатник". Тот открыл его, провел пальцем по срезу купюр разного достоинства.

— Не хило. И "грины" в наличии. Очень впечатляет. Твое?

— Мое, — ответил пожилой кавказец и сел за стол. — Не твое же.

— Что ж вы с такими "бабками" ходите, а девочкам на эскимо пожалели?

— Да они все такие! — насмешливо произнес Митя. — Я с ними служил, знаю. Кавказская щедрость, кавказское гостеприимство… Да они за копейку удавятся, а за доллар у мертвого сопли высосут! Был у нас в части случай…

— Потом расскажешь, — осадил приятеля Хлебосолов.

— Это вы здесь проституткам платите! — с презрением проговорил кавказец. — А у нас такое не принято!

— Нашел чем гордиться, — скривился Кирилл. — Вот если бы вы с падшими женщинами вообще дел не имели, принципиально, я бы вас уважал. А так… Видно, прав мой кореш, жадность вы свою так маскируете, вот и вся гордость.

— Сколько там? — кивнул Митя на пачку денег, глядя с любопытством.

— Парень, не сделай ошибки, — обратился к Хлебосолову кавказец.

— Ошибки? — задумчиво повторил тот, машинально водя пальцем по срезу купюр. — А вот тут ты, пожалуй, прав. Ошибки я не сделаю. Митя! Приведи сюда пару девочек. Только не Юльку. Яну и еще кого-нибудь.

— Зачем?

— Веди, говорю!

Митя привел двух девушек.

— Смотрите внимательно, — обратился к ним Кирилл.

— На что? — спросила Яна.

— Я беру те деньги, которые положены вам за работу. Вот, видите?..

Девушки согласно закивали, когда Хлебосолов, вытащив из пачки несколько купюр, развернул их веером, дав возможность сосчитать сумму.

— Все правильно?

— Да, все по прейскуранту, — пошутила Яна. — Правда, без премии…

— Не до жиру, — отмахнулся Хлебосолов. — Остальное я возвращаю джигиту. Эй, лови! — кинул он портмоне.

Оно упало на стол, очень удачно, не задев посуды.

Кавказец не пошевелился.

— Возьми его, чтобы потом не говорил, что я пригрел твои "бабки"!

Мужчина пристукнул "лопатник" сверху ладонью.

— Ну все, будем считать, что взял. А мы взяли свое, и ни копейкой больше. Если до разборок дело дойдет, мне могут не поверить, корешу моему могут не поверить, а им, — Кирилл кивнул на проституток, — сто процентов поверят. Это ты должен понимать…

— Где мне тебя найти? — глядя Кириллу в глаза, спросил мужчина.

— Это не сложно. Фирму ты нашу знаешь, зовут меня Кирилл. Через своих земляков, которые здесь живут, выйдешь на меня легко. Только…

— Что только? — усмехнулся кавказец. — Ты свои ходы сделал…

— Митя, отведи девочек в машину, — распорядился Кирилл, и когда те ушли, продолжил: — Только и ты не сделай ошибку. Одну ты уже сделал. Остынь, подумай, посоветуйся с местными земляками. Здесь не горы, и даже не Москва.

Повернувшись, Хлебосолов твердым шагом направился к выходу.

— В погоню не бросятся? — спросил его Митя, дожидавшийся снаружи.

— Не должны. Пока оклемаются, пока колесо поменяют…

— Какое колесо?

— А ты для чего нож прихватил? Мозоли срезать, что ли?

— Просто на память. Он же им меня чуть не пырнул. Трофей.

— Просто… Давай, ковырни им шину, чтоб залетным жизнь малиной не казалась. А то уж больно они наглые черти!

На улице уже стемнело, но над входом в баню горел фонарь. Митя присел на корточки возле "Камри" и ткнул ножом в правое переднее колесо. Послышалось шипение спускаемого воздуха.

— Дай мне! — подскочила к Мите Юля и, не успел он опомниться, выхватила у него нож и подбежала ко второму колесу.

— Стой! — крикнул Митя.

Но было уже поздно: левое переднее колесо постигла участь правого.

Хлебосолов подбежал к девушке и отобрал у нее нож.

— Чего ты! Эти козлы нас затрахали, пусть теперь сами потрахаются! По-настоящему, на все четыре колеса, как в анекдоте!

— Ты, мочалка! — схватил ее за руку подоспевший Митя. — Тебе игрушки, а отвечать кто будет?! Мы с Кириллом! Вот как дам сейчас по тыкве!

— Ладно, все! — вмешался Хлебосолов. — По машинам! Отчаливаем!

— Знаешь, что они с нами делали? Знаешь? Нет, ты знаешь?

— Так, хорош верещать! — прикрикнул Кирилл. — Я сказал, отъезжаем! Вот шкода! Тебе только дай волю!..

— А с чего ты решил, что абреки залетные? — спросил Митя, когда девочек привезли в фирму, и охранники остались на улице покурить.

— Здешние кавказцы уже давно себя так нагло не ведут, правила игры соблюдают. Кроме того, молодой по-русски совсем не бельмеса. Заметил?

— Ну.

— Вот. И подвязок у них здесь солидных нет, это однозначно.

— С чего ты решил?

— Втроем гуляют. Были бы солидные гости, местная диаспора принимала бы их с размахом. Не во второразрядной бане, а где-нибудь в загородном доме, с большим скоплением приглашенных. Дальше смотри: деньги. "Пресс" солидный, такой с собой даже чечмеки не таскают. Вывод? Им просто негде их оставить, нет у них здесь надежного человека или места. Логично?

— Вроде логично, но…

— Что еще?

— У приезжих должны быть документы, а у этих ни черта с собой не было. Я там все обшмонал. Кроме "лопатника" — ключи, зажигалки, всякая мелочь, а документов — ноль. Как-то все это не вяжется с твоими выводами.

— Как раз вяжется. Если бы они были местными, какие бы документы хотя бы у одного из них должны были быть в обязательном порядке?

— Водительское удостоверение и техпаспорт на машину.

— Вот. А их не было?

— Не было.

— Значит — что?

Митя почесал в затылке.

— Ты мне ребусов не задавай, я тебе не мастер по разгадыванию кроссвордов.

Кирилл вздохнул, бросил под ноги сигарету и ногой растер ее.

— Надоел ты мне, Митек. Они их куда-то припрятали. Может, в бане, может, в машине, может, еще где. Сделали они это для того, чтобы кто-нибудь, те же девчонки например, а они народ любопытный, это общеизвестно, даже краем глаза не заглянул в них и не узнал, кто они и откуда. А деньги они держат под рукой, чтобы, скажем, откупиться от ментов, если те нагрянут с рейдом, послать за водкой, как тебя посылали и так далее. Здесь они на пару дней, не больше. Кто-то из местных, людей для них не родных, привез их в эту баню, порекомендовал нашу фирму, обеспечил тачкой, но гулять с ними не остался…

— Видать, боится их. Они кого-нибудь мочить приезжали…

— Вряд ли. Киллеры тут же свалили бы из города, а не бушлатились по баням с проститутками. В любом случае, это не наше дело. Важнее, что сами они нас не найдут, вычислить адрес по телефону не смогут, а к помощи местных прибегать не будут: придется ведь поведать как мы вдвоем отмудохали трех боевых воинов на глазах у проституток. Нет, проглотят и уедут. Пошли, а то холодает…

— Как бы снег не повалил… Хотя в холода вызовов больше. Тоже плюс…

Так получилось, что Ирину и Аллу хоронили в один день.

По расположению трупных пятен на теле Аллы судебно-медицинский эксперт пришел к выводу, что убили ее в другом месте, а в лесопосадку привезли уже мертвой. Поскольку документы у убитой отсутствовали, а о пропаже похожей девушки никто из местных жителей не заявлял, следователь районной прокуратуры, ведущий дело, решил обратиться к населению через телевидение с целью установления личности покойной. Благо, процесс разложения еще почти не затронул лица, и с помощью ретуши, наложенной работниками морга, оно было вполне узнаваемым.

Аллу по снимку опознали сотрудники больницы, где она работала. Они же вызвали ее мать из деревни, организовали похороны. И подружки по "Усладе" о трагедии узнали именно от них, поскольку снимка никто из девочек не видел, ведь его демонстрировали вечером, а по вечерам в фирме самый жор.

Хоронили Аллу на Черницком кладбище, везти тело дочери на родной погост у матери не было средств.

К возвращению матери из поездки тело Ирины пролежало в квартире уже более четырех суток. Почему-то дольше обычного производили экспертизу, потом ждали, когда брат выпишется из больницы. Словом, Ирину хоронили в один день с Аллой, только на другом кладбище, на Михайловском.

Алла в "Усладе" пользовалась большей любовью, поэтому кроме Карины и Юли, делегированных Мамочкой на похороны Ирины, все пришли проводить в последний путь именно ее. Правда, с Кариной и Юлей увязался еще Витяша, "для более солидного представительства", как он пояснил. А вот венки и цветы распределили поровну.

Мишаня вообще никуда не пошел, заявив, что панически боится покойников, похорон и всего, что с этим связано.

После обоих похорон, быстренько отметившись на поминках в кругу родных Ирины и коллег Аллы, все усладовцы собрались в конторе. Девочки вскладчину накрыли стол, мужчины принесли водки. Мамочка недрогнувшей рукой отключила телефон (правда был вторник, и Кирилл еще подумал, а сделала бы она это в пятницу), и сели поминать подруг.

Мамочка произнесла прочувствованную, печально-слезливую речь, кое-кто из девочек всплакнул, все украдкой бросали взгляды на опрокидывающего в рот стопку за стопкой Петра. Вообще-то он держался лучше, чем ожидали, вот только обычно глубокие умные глаза превратились в стылые лужицы, да пил так, словно хотел утопить горе в водке в буквальном смысле слова. Мамочка сделала сидящему рядом с Петром Кириллу знак, чтобы он его притормаживал. Тот понимающе кивнул в ответ и принялся добросовестно выполнять поручение.

Как это всегда и бывает на русских поминках, собравшиеся, поначалу абсолютно искренне скорбящие по усопшим, спустя какое-то время и сколько-то выпитых бутылок, отошли от горя, отмякли душой, а потом и повеселели. Конечно, это был не тот бесшабашно-веселый настрой, присущий свадьбам, юбилеям или празднованию Нового Года, но разговоры за столом повелись разные, далекие от традиционно-философских тем, коим только и пристойно иметь место на подобного рода мероприятиях. Мишаня, дезертировавший с похорон, но почтивший своим присутствием поминки, даже завернул пару анекдотов. Несколько девочек рассмеялись, но Мамочка пришикнула на них, и они стушевались.

Витяша оседлал своего любимого конька. Хлебосолов краем уха уловил обрывок фразы, которую он произнес в беседе с соседками по столу: "…так что все герои у Достоевского — "голубые". Да и он сам…"

— Ну что ты плетешь! — переморщившись как от зубной боли, проговорил он.

— А что, не так? — сразу переключил внимание на Кирилла как на более достойного собеседника Витяша. — Могу доказать!

— Тебе дай волю — ты всех в гомики запишешь. — Вовсе нет. Выслушай мои аргументы. Алеша Карамазов с какой радости в монахи поперся, а? А Раскольников? Помнишь, он собирался жениться на дочери хозяйки? А та была страшная как смертный грех, больная насквозь и с "гусями". Странный выбор, не правда ли? Скрытый гомосексуализм налицо. Сонечку Мармеладову он все никак не мог оприходовать. Даже когда она отправилась за ним на каторгу! И ведь так до конца романа их отношения оставались платоническими! А ведь это его огромная, настоящая любовь, а не просто так! Любовь любовью, а против природы не попрешь…

— Чушь собачья!

— Чушь, да? А вот послушай… — Витяша подскочил к книжному шкафу, где Мамочка держала книги для девочек, скучающих в ожидании вызова (впрочем совершенно невостребованно), взял одну из них и вернулся на место. — Вот. "Преступление и наказание" часть вторая, глава шестая. Когда Разумихин зовет Раскольникова к себе в гости, "на чаишко". Ага, вот: " — Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин Разумихин, из удовольствия благодетельствовать.

— Кого? Меня! За одну фантазию нос отвинчу! Дом Починкова, нумер сорок семь, в квартире чиновника Бабушкина…

— Не приду, Разумихин! — Раскольников повернулся и пошел прочь.

— Об заклад, что придешь! — крикнул ему вдогонку Разумихин. — Иначе ты… иначе знать тебя не хочу! Постой, гей! Заметов там?

— Там.

— Ну, что скажешь? — кончив читать, спросил Витяша, победно сверкнув очками. — Прямо в тексте! Толстый намек…

— Какой еще намек? — пожал плечами Хлебосолов. — Ерунда…

— Как же, а вот это: "Постой, гей!" он его конкретно геем назвал! На, убедись, если не веришь. На, почитай, почитай…

— "Гей" в смысле "эй", а не в смысле гомик, игнорируя протянутую книгу, произнес Кирилл. — Ты так и Гей — Люссака в "голубые" запишешь.

— Ну-ка! — Мишаня потянулся через стол и взял книгу, которую Витяша все еще протягивал Кириллу. — Где тут? Точно: "Постой, гей!" о чем еще спорить!

— Это тебе так хочется думать, что "гей" в смысле "эй". Гомофобский приемчик! — продолжал гнуть свое Витяша. — А ведь Федор Михайлович…

— Вот только про него не надо! — сделал предостерегающий жест Хлебосолов.

— А что? Недаром у писателя всю жизнь с женщинами не ладилось. В первую брачную ночь с Исаевой у него вообще эпилептический припадок случился. Это, кстати, в Барнауле было, когда молодые ехали из Кузнецка в Семипалатинск.

— Ладно, хватит, — махнул рукой Кирилл, радуясь, что здесь нет Авдея: тот бы такую словесную бучу затеял — не остановишь.

— Ты, Кир, хоть и филолог, но против Витяши жидковат, — хмыкнул Мишаня.

— Да ну вас, смените пластинку, — произнес Хлебосолов, одновременно удерживая Петра, чтобы он не подлил себе еще водки.

— Девочки, давайте завтра не будем работать. В честь траура, — предложила Диана.

Ее почин не нашел отклика в душах соратниц. Промолчала и Мамочка…

Митя, сославшись на недомогание, ушел первым. Поминки потихоньку начали сворачиваться, половина грязной посуды уже была отнесена на кухню.

— Послушайте… — Петр тяжело поднялся со стула. С протезом это и так было нелегко сделать, да еще он изрядно нагрузился. Ему все-таки удалось увернуться от дружеских сдерживаний Хлебосолова, и стопка в его руке была полна до краев. Все выжидательно уставились на говорящего. — Послушайте… повторил он. — Вот мы здесь пьем, да… Скорбим, да…

— Пусть им земля будет пухом…

— Погоди, Мамочка, не перебивай. Я не о том, это само собой. Я о другом. Я вот о чем: кто же убил наших девчонок?!

Петр произнес эти слова таким тоном, что у всех мороз пробежал по коже.

— Бандюги какие-то, — произнесла Татьяна, глядя в стол. — Их сейчас развелось на каждом шагу. И жизнь человеческая для них…

— Все не так просто… — многозначительно произнес Петр и обвел всех тяжелым взглядом. — Все совсем не так просто…

— Что ты имеешь в виду? — с непривычно серьезным видом спросил Витяша.

— А хотя бы… Впрочем, нет, потом… Не сейчас… Но убийца должен быть отомщен! Иначе… Иначе будет неправильно! И пока я ему не отомщу, не будет мне покоя! И вам не будет! — глаза Петра заблестели от подступивших слез. — Ну, за Аллу! — неожиданно закончил он и опрокинул в рот стопку.

— И за Иру! — добавила Мамочка, и все выпили.

— Я пойду вызову такси, — поднялся из-за стола Хлебосолов.

— Вызывай шесть машин, а здесь разберемся, кто с кем поедет.

— Хорошо.

— Ты сначала Петра довези, видишь, какой он, сам не доедет.

— Само собой. Мамочка, не волнуйся. Доставлю в лучшем виде…

По пути завезли двух девочек и лишь потом поехали к Петру. Кирилл, велев таксисту подождать, повел изрядно хмельного Петра до квартиры.

— Ты это… Кирюха…

— Все нормально. Петь. Пойдем, пойдем. Перебирай ноженьками…

— А у меня только одна… ноженька… Как же ею перебирать?..

— Гляди, какой юморист! Давай-давай-давай… Ступенька… Так, молодец…

— Это ерунда… Первый этаж — не девятый… Это даже я могу… Хоть и калека…

— Вот и отлично.

— Ты это… Кирюха…

— Эту фразу я уже слышал. Ты или вспоминай, что хотел сказать, или не мучайся, завтра вспомнишь и скажешь, никуда не убежит. Так, еще немного…

— Да я помню. Насчет завтра. Ты приходи ко мне. С этим… с Михаилом.

— Ну вот и добрались. Где у тебя ключи? Давай доставай.

— Вот, в кармане. Нет, не в этом. В другом. А, вот они. На, открывай.

— Так, посмотрим… — Хлебосолов открыл дверь. — Ну вот, порядок.

— Так придете?

— Завтра-то? А зачем?

— Разговор есть. Нет, правда, серьезный разговор. Придете?

— Ну хорошо. За Мишаню не ручаюсь, а сам приду. Тебе помочь раздеться?

— Нет, я сам. Главное, я дома, значит, не замерзну и меня не ограбят. Все нормально. Ты иди. До завтра. Буду ждать.

Петр захлопнул дверь и Кирилл направился к ожидавшему его такси…

Наутро Кирилл с Мишаней пришли к Петру. Тот встретил их заспанным, помятым после вчерашнего, но уже облаченным в спортивный костюм и с пристегнутым протезом.

— Здорово, мужики. Входите, располагайтесь. Я сейчас.

Пришедшие устроились в комнате на диване. Хозяин квартиры принес с кухни бутылку водки, стаканы с нехитрой закуской.

— Похмелимся?

— Я пас, — решительно заявил Мишаня. — С утра не пью, принцип.

— Я за рулем, — отказался в свою очередь Хлебосолов.

— Ну, как хотите… — не стал настаивать Петр. — А я накачу. А то башка что-то…

Он привычными движениями сорвал целлофан с горлышка, крутнул пробку. Налил себе полстакана, выпил в два судорожных глотка, передернулся, сунул в рот ломтик маринованного огурца, пожевал.

— Ну как? — и взгляд и голос Мишани были полны сочувствия.

— Уф, полегчало! Буду жить. Теперь и закурить можно.

Кирилл протянул Петру пачку сигарет, но тот отрицательно помотал головой, достал свои и, закурив, сделал пару глубоких затяжек на полсигареты.

— Ну и зачем ты нас позвал? — взял быка за рога Мишаня.

— Я насчет девчонок. Ирину-то я не знал, а Алка… не нравится мне все это…

— Понятно дело. А кому нравится?..

— Я не о том. Смерть… Сама по себе… понятно…

— Что ты имеешь в виду? — уже примерно представляя, куда клонит инвалид, задал вопрос Хлебосолов. — Давай, излагай.

— Кто мог убить Алку?

— Да хоть кто! — ответил Мишаня. — Мало ли дерьма на свете!

— Ну а все же? Приведи пример. И про мотив не забудь.

— Обычный уличный грабитель.

— Ты тоже так думаешь? — обратился Петр к Хлебосолову.

— Нет, конечно.

— Это почему же? — буркнул Мишаня.

— Сережки, куртку не взяли.

— Ну и что? Может, что другое взял, а на мелочевку не позарился.

— Про "что другое" — позже, — произнес Петр. — Но допустим — грабитель. Где он мог совершить нападение и убийство?

— Да хоть где! — досадливо поморщился Мишаня. — В городе хватает темных закоулков.

— Будним утром? Когда полно народа? От больницы до остановки — два шага, и от остановки до дома — столько же. Какие там темные закоулки?!

— А может, она не домой пошла?

— А куда ей идти после суток? Нет, она всегда домой шла, отсыпаться.

— Могли дома…

— Дома не могли. До дома она не дошла, это точно установлено. Квартирная хозяйка караулила ее для чего-то весь день, даже записку с утра под дверь сунула. Записка так и лежала нетронутой, когда комнату вскрыли. А ведь коллегам своим она сказала, что страсть как хочет спать и мечтает только добраться до постели.

— Она не уточнила до какой?

— Глупости говоришь, Михаил!

— Ну, извини.

— Не в этом смысле. Когда человек валится с ног от усталости, ему не до секса. Денег она с собой отродясь не таскала. Я имею в виду — крупных.

— Почем ты знаешь? А в этот раз могла и понести. Доход у нее какой-никакой был, вполне могла скопить. Теперь как это проверишь…

— В том-то и дело, что буквально накануне мы с ней разговаривали на эту тему. Деньги у нее были, она на квартиру копила, ну и у меня кое-что… В общем…

— Понятно, понятно. Строили планы на будущее…

— Вот именно. — Петр налил себе очередную порцию водки. Рука его дрожала. — Строили. Но деньги эти она дала кому-то в рост, так что у нее их по существу не было. Она даже за квартиру задолжала, хозяйка ее поди потому и стерегла. Так что грабеж отпадает. У тебя другие версии есть, Михаил?

— Сколько угодно!

— Хотелось бы услышать…

Петр выпил водку. Было заметно, что второй заход дался ему легче.

— Какая-нибудь сексуально озабоченная сволочь. Тоже не редкость.

— Не редкость, конечно. Но где ты слышал про утренних маньяков?

— Всяко бывает.

— Не спорю. Но Алка бы с любым маньяком справилась. Она была… Да вы сами знаете. Ее голым членом было не напугать. Да и нет следов насилия. Кирилл, а ты почему всю дорогу молчишь?

— Тебя слушаю. Все жду, когда ты выскажешь свои соображения. Они ведь у тебя есть?

— Здесь интересны два момента. Первый: зачем ее тело увезли к черту на рога. Я говорил на похоронах с врачами, с которыми она работала. А они читали акт экспертизы. Так вот, после убийства тело в течение нескольких часов находилось в другом месте и в другом положении. Кто-то ведь держал у себя труп несколько часов. Спрашивается, зачем, с какой целью?

— Ну, это просто, — парировал Мишаня. — Ждал темноты. Или обдумывал, как поступить. Или просто возил его в багажнике, не знал куда скинуть.

— Нет, не вяжется. Он же ее где-то убивал, не на проспекте же, где-то в укромном месте. Ну и оставил бы там же тело. А возить в багажнике — вдруг остановят.

— Он мог убить ее у себя дома, а ночью погрузить в машину и вывезти, — выдвинул предположение Хлебосолов. — Чего проще?

— Нет, что-то здесь не так, — упрямо повторил Петр. — Какой там дома, если ее убивали одетую. В смысле, в куртку и во все остальное.

— Почему ты так решил? Ее могли одеть уже мертвую.

— Алкины коллеги говорят, что на одежде остались следы удавки. На кофточке, на шарфике. Душили сзади… — голос Петра дрогнул.

— И что ты думаешь по этому поводу? — спросил Хлебосолов. — Я что-то никак не могу уловить сути. Ну, убивали одетую, ну отвезли тело. И что?

— В том-то и дело, что я не могу найти этому объяснения.

— A-а, а я-то думал, что ты уже до всего дотумкал, — протянул Мишаня.

— Ладно, а какой второй интересный момент? Ты говорил про два, — напомнил Петру Кирилл. И закурил сигарету.

— Так ведь не одна девочка из "Услады" убита. Не одна — две. И примерно в одно и то же время, разница в несколько дней.

— К чему ты это?

— А к тому, что Ирину-то тоже как-то непонятно убили. Как я понял, она была девица осторожная, домой даже подружек особо не водила. А на сей раз ведь впустила кого-то, вино распивала…

— Нет, здесь ты совсем не туда загнул! — возразил Мишаня. — На Ируньке все было разорвано, возможно ее изнасиловали, но если с презервативом, то этого и не установишь. Тем более, она столько дней пролежала. А в квартире тепло, форточки закрыты. Б-р-р! — передернул он плечами. — Витяша рассказывал: зрелище не для слабонервных. К тому же Алку задушили, а Ируньке висок проломили. Разный почерк. Нет, это простое совпадение, что обе девочки работали в "Усладе". Разные козлы их приговорили, голову даю на отсечение.

— Чью?

— Что? — непонимающе уставился на задавшего вопрос Петра Мишаня. Чью голову?

— Твою, — насупился пожарный.

— А что. В Мишаниной тираде есть рациональное зерно, — пожал плечами Хлебосолов. — Похоже на простое совпадение.

— Ага, похоже, — вздохнув, кивнул Петр. — Но и в том и в другом случае убийца ничего не взял. И в том и в другом случае девочки подпустили убийцу на опасно близкое расстояние. Следовательно, в обоих случаях речь идет об их знакомом. О близком знакомом. Ирину обнаружили через несколько дней, а то, что Аллу быстро нашли — чистейшая случайность, по всему это должно было случиться не раньше весны. И я уверен, если покопаться, можно найти еще массу совпадений.

— Хорошо. Мы, конечно, понимаем… Ты и Алла… Это все безусловно прискорбно. Но от нас-то ты чего хочешь? Мы-то чем можем…

— Я хочу найти убийцу! — Петр закурил очередную сигарету. — И я уверен, что в обоих случаях это один и тот же человек! И он имеет какое-то отношение к "Усладе". Пусть не прямое, но он где-то рядом, я в этом не сомневаюсь!

— И как ты его собираешься искать? — усмехнулся Мишаня.

— В том-то и дело! — Петр стукнул ладонью по столу так, что подпрыгнула посуда. — На одной ноге я много не наскочу! Да и кто я для "Услады" — клиент и только. Вот вы совсем другое дело…

— А мы-то что можем?

— Во-первых, вы можете порасспрашивать девочек…

— О чем?

— Это мы решим. Во-вторых, вы парни здоровые, крепкие, не то что я, — Петр усмехнулся. — И когда мы вычислим эту гниду… Один-то я не справлюсь…

— С чем не справишься? Сдашь его в ментовку да и все.

— Ладно, об этом потом. Ближе к результату. Так вы как, согласны?

— Я — точно нет, — решительно заявил Мишаня. — Ты уж извини.

— Почему?

— А по всему.

— Это не ответ.

— Во-первых, я не сыщик, чтобы искать преступников. Нет, погоди, не перебивай! Я конечно, не такой умный как Кирилл или Витяша, но кое о чем представление имею. Я умею тушить пожары. Это мое. Я приезжаю на объект и сразу вижу, какой категории сложности возгорание, стоит ли лезть в здание или там вот-вот что-то рванет, могли внутри уцелеть люди или там одни трупы и искать бесполезно, стоит надевать кислородник или возможно так проскочить, надо тушить сам объект, или там все равно ничего не спасти и лучше поливать соседние строения, чтобы огонь не перекинулся на них. Ну и так далее. Это мое, я на этом деле собаку съел. В степи, например, можно поджечь траву навстречу пожару, и тогда огонь сожрет сам себя. Я сумею это сделать, вы вряд ли. В тайге — там совсем иная петрушка. О, когда полыхает тайга, это, я вам доложу, стихия! Но и там есть свои приемы…

— Мишаня, тормози! — осадил разошедшегося приятеля Хлебосолов. — Мы уже поняли, что ты высококлассный пожарный!

— Я это к тому, что каждый должен заниматься своим делом. Ведь никто из вас не полез бы тушить тайгу. А почему вы думаете, что найти убийцу легче? Там тоже нужен профессионализм. У меня его нет, и у вас нет. Так что, Петр, извини еще раз, но твоя затея несерьезна. Это тебе не детектив по телеку глядеть.

— А ты что скажешь? — перевел взгляд на Кирилла хозяин квартиры.

— Петюня, давай без обид? — откликнулся тот.

— Ну?

— Я согласен с Мишаней. Мы не сыщики, и я не представляю, как это все делается. Милиция же работает, ищет…

— Ни хрена они не ищут!

— Почему ты так решил?

— Знаю я их!

— Ну ладно, в любом случае они проведут необходимый в таких ситуациях комплекс мероприятий. Мы и этого не сможем сделать: опросы, экспертизы, установление каких-то обстоятельств… Вот ты говоришь, мы могли бы порасспросить, то да се. А с чего ты решил, что с нами вообще будет кто-то разговаривать? Как люди вообще выдают информацию? Либо за деньги, если верить импортным детективам, либо из страха, либо из уважения к власти. У нас этих рычагов воздействия нет. Так что пошлют нас…

— Девочки могут что-то сказать из уважения к покойным, — угрюмо произнес Петр. — Или к тебе. Или к нему, — кивнул она на Мишаню.

— Согласен. Но если бы они хоть что-нибудь знали, или хотя бы предполагали, они бы уже давно разнесли это по всему свету. Ты что, этих сорок не знаешь?

Петр опять налил себе водки, выпил, взял с тарелки ломтик колбасы, отломил от него кусочек, но закусывать не стал, положил назад.

— Значит, отказываетесь? — не глядя на гостей, кивнул он.

— Да бесполезно это все! — махнул рукой Мишаня. — Только себя зря тешить.

— А я-то думал…

— Да ладно, не расстраивайся, — произнес Хлебосолов. — Может, менты найдут, следствие-то только началось.

— Не найдут, — цыкнул зубом Петр. — По Алле вообще сельская прокуратура дело ведет. Думаешь, они в город будут ездить? Дудки…

— Может и будут… Здесь недалеко…

— Ну, я вас понял. А если я все-таки вычислю этого гада…

— Дай Бог.

— Вы мне поможете?

— Что помочь-то? Убить его, что ли? — с раздражением спросил Кирилл.

— Ну… Схватить, скажем…

— Я не подписываюсь, — покачал головой Мишаня. — Говорю же, не мое это дело. И не твое. Если что узнаешь, сдай ментам и не выступай. А то наломаешь дров.

— А ты, Кирилл? — глаза у Петра были как у больной собаки.

— Хорошо, — не выдержал его взгляда Хлебосолов. — Если будет нужна моя помощь — обращайся. Только конкретно укажи: кого хватать, куда тащить. И естественно, без всяких ветхозаветных принципов…

— В смысле?

— "Око за око, зуб за зуб". Короче, без кровавой вендетты. Разве только морду набить. Это завсегда пожалуйста, это я готов.

— И на том спасибо.

— Так, лично мне пора, — поднялся с дивана Мишаня. — У меня еще куча дел. Кир, ты идешь или остаешься?

— Да, иду. Я же обещал тебя отвезти куда надо. Так что пойдем.

Гости оделись в прихожей и попрощались с хозяином за руку.

— Ты сильно-то не налегай на это дело, — напутствовал Петра Хлебосолов.

— Не бойся, в запой не уйду. А работать все равно сейчас не могу.

— Я понимаю.

— Я понимаю, что ты понимаешь. Ладно, обойдемся без соплей. Бывайте…

— Тебе куда? — спросил Кирилл Мишаню, запустив двигатель.

— На Трактовую, а потом в центр. У тебя время есть или как?

— Без проблем.

— Вот и отлично. Петруху, конечно, жалко и понять можно…

— Само собой…

— Но с другой стороны, кто они мне, эти Ира с Аллой? Так, знакомые…

— И что?

— Откровенно?

— Как хочешь… — Они стояли на перекрестке, и Кирилл следил за светофором, ожидая включения зеленого света.

— Так вот, я из-за двух проституток голову подставлять не собираюсь. Нет, ты только не подумай, что я боюсь…

— Я так и не думаю, — ответил Кирилл искренне, он знал, что Мишаня не трус.

— Просто не стоят они того. Нет, не потому, что проститутки, это все ерунда, люди есть люди, а потому что мне они никто. Вот из огня я бы их спас, а так… Ты не Петя, это он убит горем, тебе я могу сказать все по-честному. По идее убийцу можно вычислить. Нет, я когда распинался о профессионализме, я не врал, я и правда считаю, что каждый должен заниматься своим делом. Но это что касается меня. А вот, скажем, у Витяши голова варит будь здоров. Он бы мог… Вон на том повороте направо… Ага, сюда… Я буквально минут на десять, подождешь?

— Конечно.

"Они, значит, проститутки, которые не стоят того, чтобы за них подставлять голову, — думал Кирилл, глядя в спину уходящего Мишани. — А ты кто? А я?.."

После похорон Аллы и Ирины прошло больше недели, и жизненное течение в "Усладе" вернулось в свое русло. Девочки трудились по-стахановски. Мамочка улаживала все внешние проблемы, время от времени отправляла своих подопечных в порядке строгой очереди на бесплатное обслуживание "крыш" — милицейской и блатной, такие мероприятия во всех интимконторах России носят название "субботники", Митя шоферил и собирал плату, Кирилл разрешал "нештатные ситуации". Доктор производил осмотры и лечил…

— Нет, ну надо же, эти клиенты совсем обнаглели! Не знают уже что придумать!

Эти фразы из уст Мамочки звучали вполне традиционно, и Кирилл усмехнулся.

— Ну, чем они еще смутили твою целомудренную душу?

— Негритянку им подавай! Представляешь! Не больше не меньше!

— Негритянку? — усаживаясь в свое кресло, улыбнулся Хлебосолов.

— Вот именно! Прицепился тут один, любые деньги, кричит, плачу, лишь бы негритянка была или хотя бы мулатка. Ну, коз-злы! Наша компания, говорит, уже все перепробовала, кроме африканок. Как тебе это нравится?

— Что поделаешь, желание клиента — сама знаешь…

— Да где я им возьму негритянку! — взорвалась Мамочка. — У нас на весь город негров обоих полов трех десятков не наберется! Я им предложила: может армяночку или алтаечку, или казашку — нет, для них это уже не экзотика! Совсем мужики с катушек посрывались. И СПИДа ведь не боятся, козлы!

— Не распаляйся ты так, береги здоровье. Ну отказала им и ладно.

— Хренушки.

— Не понял…

— Знаешь сколько этот делегат от любителей черненького мне предложил?

— Ну-ка?

— Впрочем, тебе это ни к чему знать, — прикусила язык Мамочка.

— Ладно, это твои вопросы, представляю, что предложили прилично. Ну и что ты собираешься делать? Поменять пигментацию Диане с Виолой? Или пойти в поход с целью вербовки по местным ВУЗам и колледжам?

— Естественно нет!

— Тогда что? Что ты — не ханжа и женщина, спокойно относящаяся к деньгам — собираешься делать, чтобы потрафить этим сексуально-расовым гурманам и не допустить, чтобы звонкая монетка скользнула мимо рук?

— Слушай, Хлебосолов! Ты иногда бываешь таким приятным в общении культурным мальчиком, а иногда, вот как сейчас…

— Я пошутил, не обижайся!

— Шуточки у тебя…

— Ну извини. Так что ты там придумала? Интересно послушать…

— А я из Новосибирска негритяночку выпишу. Раз люди готовы платить.

— Думаешь, там найдется нужная кандидатура?

— Я уже позвонила туда одной знакомой. Все нормально, то что надо есть. Я оставила свой телефон, с минуты на минуты жду звонка.

— Ну ты… — Хлебосолов восхищенно вытаращил глаза.

— Опять за свое! — нахмурилась Мамочка. — Только ведь извинялся!

— Все, молчу, молчу…

— Слушай, Кирилл, — Мамочка вдруг приняла серьезный вид, — хочу с тобой поговорить.

— Я весь внимание!

— Закрой, пожалуйста, дверь плотнее.

Хлебосолов встал и выполнил просьбу.

— Ну? — вернувшись на место, выжидательно уставился он на Мамочку.

— Я насчет гибели девочек. Кое-что меня пугает во всем этом деле.

— Нормальная реакция. Было бы странно, если бы в этом деле тебя кое-что веселило.

— Погоди ты со своей иронией! Сейчас я тебе объясню… — Женщина на несколько секунд задумалась. — Ты знаешь, что Юля пропала?

Кирилл вздрогнул больше от тона, каким были произнесены эти слова, чем от их смысла.

— Что значит пропала? — несколько растерявшись спросил он.

— В прямом смысле. Сюда она уже несколько дней не является. Дома ее тоже нет, Карина ходила, узнавала, они с ней приятельницы.

— Ерунда. Эта Юлька та еще оторва. Ты же сама рассказывала, что она в прошлом году моталась в Турцию на заработки…

— Было дело. Она там в каком-то публичном доме зависла, едва вырвалась, даже умудрилась деньжат немного привезти.

— Вот видишь!

— Но она предупредила подруг, что уезжает. Даже оттуда открытки присылала.

— Раз на раз не приходится. Сейчас могла и пренебречь.

— Непохоже. Она недавно за полгода плату за комнату внесла. Если бы куда собиралась — не стала бы этого делать.

— Планы внезапно могли измениться. Так ведь тоже бывает.

— Тогда бы она свою комнату кому-нибудь из подруг уступила, подешевле. Юля не та девочка, чтобы упустить свою выгоду.

— Может, домой рванула? Вызов какой-нибудь пришел…

— Да не поддерживала она связь с семьей. И не ездила туда никогда. Она ведь с Дальнего Востока, а билет дотуда знаешь сколько стоит?

— Ну, постоянный доход-то она имела. Да и из Турции, говоришь, кое-что привезла.

— Не знаю, не знаю. Только деньги, чтобы за комнату заплатить, она у девочек занимала. Не всю сумму, конечно…

— Куда же она заработанное девает? Уж в чем, в чем, а в транжирстве Юльку вряд ли можно обвинить. Мышка счет деньгам знает.

— Это да. Наверное, как и некоторые другие, крутит их где-нибудь. А когда деньги в обороте, предпочтительнее где-то занять на текущие расходы, пусть даже с процентами, чем выдергивать их оттуда. Закон бизнеса: оборот — это святое.

— Соседи что говорят?

— Да какие соседи! Пьянь коммунальная! "Не видели, не знаем". Даже толком не могут вспомнить, когда она последний раз была дома.

— А если она в больнице? Какой-нибудь банальнейший аппендицит…

— Митя по моей просьбе обзвонил все больницы и морги…

— Даже морги?

— Мало ли что могло случиться. Нет ее ни там, ни там.

— Так что же ты думаешь, — Кирилл положил ногу на ногу, сцепил пальцы рук и обхватил ими колено, — что ее убили?

— Очень бы хотелось, чтобы это было не так, но что-то мне не по себе.

— Комнату открывали?

— Да. Там ее нет.

— Ну вот, видишь. Может быть, ты зря себя накручиваешь? Сидит наша Юлька где-нибудь преспокойненько, и самым бессовестнейшим образом…

— Хорошо бы, если так. Только не убеждай меня, что ты не проводил те же параллели, что и я, все равно не поверю.

— Я не проводил.

— Сочиняй! Сначала Ира, потом Алла, теперь Юля. Хочешь задам страшный вопрос?

— Знаю я твой вопрос, — поморщился Хлебосолов. — Сто к одному.

— Ну и какой же это вопрос? — посмотрела ему в глаза Мамочка.

— "Кто следующий?"

— В самую точку. Я тебя всегда держала за умного парня.

— Про Юльку еще ничего толком неизвестно. — Хлебосолов снял ногу с ноги и откинулся на спинку кресла. — Может, она объявится со дня на день.

— Я молю об этом Бога. Но не очень-то верю, к сожалению.

— Посмотрим.

— Аллу тоже нашли случайно. Если бы не тот крестьянин с собакой, до сих пор бы ломали голову, куда это наша Алена запропастилась. Думаю, ты бы тоже нашел массу успокоительных версий.

— Ну ладно, считай, что ты меня впечатлила своим интимно-загробным тоном. Дальше-то что? Ты ведь меня, как я понимаю, не в роли наперсника пригласила.

— Правильно понимаешь. Я вот что думаю: не маньяк ли какой вокруг "Услады" увивается? Одних на негритяночек тянет, другим испражнение подавай, третьим — язык не поворачивается сказать что… Кто-то, надо полагать, получает удовольствие от убийства…

— Так уж и маньяк…

— У Ирины из квартиры ничего не пропало, у Аллы оставили сережки, золотые, между прочим, какие-то деньги в карманах.

— А ты не допускаешь такого варианта, что Иру мог убить один человек, Аллу другой, про Юльку я вообще молчу? И к "Усладе" это может иметь ровным счетом никакого отношения? Скажем, в одном случае отверженный любовник убил из-за мести, а в другом — кредитор, чтобы не отдавать долги? Да мало ли что: случайная ссора, давняя вражда… Тяжкое оскорбление наконец… Этот ряд можно продолжать очень долго.

— И все же. Я бы хотела, чтобы ты…

— Чтобы я — что?

— Чтобы ты попробовал выяснить… что произошло. Частным образом, так сказать.

— Вот здрасьте! Давеча Петюня меня обольщал, теперь ты!

— Неудивительно! Если кому-то это по силам, то только тебе. Ты парень с головой, здесь знаешь всех и вся. И вообще…

— Послушай, Мамочка, — с некоторым раздражением произнес Хлебосолов. — Раз уж мы беседуем серьезно и откровенно, скажу тебе прямо: самым правильным в этом деле было бы заявить органам, что обе убитые имеют отношение к твоей фирме…

— К нашей.

— К твоей. Я здесь наемный охранник. Следствие ведь никак не увязывает две смерти в одно целое, а знай они это, может, уже нашли бы преступника.

— Ты же понимаешь, что это совершенно невозможно!

— Отчего же? Да, придется на какое-то время прикрыть контору, лечь на дно. Это ударит по карману, но разве святое дело правосудия не стоит того? Тебе лично ничего не грозит: девочки заявят, что работали без руководителя, значит, за сводничество никого не привлекут, а сама проституция не является уголовным преступлением…

— Ты же не серьезно все это предлагаешь?

— Абсолютно серьезно. Это более разумно, чем устраивать частный сыск. А то ты хочешь избежать неприятностей для себя лично, так сказать, и капитал приобрести и невинность соблюсти. А с чего ты решила, что у меня что-то получится? Я филолог. Фи-ло-лог, а не юрист. Ладно Петя: "пепел Клааса стучит в его сердце", он горит жаждой мести. Но ты-то умная, опытная женщина! Ты ведь отлично понимаешь, что не надо заниматься самодеятельностью, а следует поступить так, как я сказал.

— Тогда от "Услады" мокрого места не останется, — перебирая бумажки на столе и не поднимая глаз, проговорила Мамочка.

— Да ну, со временем все утрясется. И в конце концов, пес с ней! Речь ведь идет об убийствах! И куда ты скроешься от своего собственного вопроса: кто следующий?

— Может быть, я ошибаюсь… — не очень уверенно произнесла Мамочка.

— И такое может быть, — пожал плечами Хлебосолов.

— Если бы была уверена, что закрой я "Усладу" и обратись в милицию, они найдут убийцу или убийц, я бы ни минуты не колебалась. Но я почему-то не верю, что они могут это сделать. Нет, очень сомнительно…

— Смотри, тебе решать…

— Спасибо, Кирюша, упокоил пожилую женщину! Спасибо!

— Брось, ты же не рассчитывала всерьез, что я примирю тебя с твоей совестью.

— Совесть здесь ни при чем. Если бы с точки зрения здравого смысла…

— Это понятно, — примирительно кивнул Хлебосолов.

Зазвонил телефон.

— Да, — подняла трубочку Мамочка. — Слушаю… Да-да! — Лицо ее ожило. — Мулатка? Но она не сильно светлая?.. Так… Понимаю. А черты лица у нее… — негроидные?.. Да? Вот как… Ага… Понимаю… Где жить? Ну, это мы обсудим… Конечно, конечно…

Кирилл показал знаком, что пойдет покурить. Мамочка, увлеченная разговором, машинально кивнула ему.

На неделе уже дважды прошел снег. Частично растаял, но частично лег на землю, зацепился за нее белыми островками, как будто снежный десант, захвативший отдельные плацдармы, ждал с неба основного наступления зимы…

Хлебосолов курил у открытой форточки, наблюдая в окно за потешной пегой беспородной собачонкой, радостно и бестолково носящейся по двору.

В дверь позвонили условным сигналом, и он услышал, как кто-то из девочек открыл ее.

— Кирилл, привет!

Хлебосолов обернулся.

— А, Витяша. Здорово, коль не шутишь.

— Да никогда в жизни. Это ведь ты у нас шутник, а я при тебе и не берусь.

— Льстишь, негодник.

— И не думаю. Мамочка у себя? Мне с ней переговорить надо.

— У себя. Но она занята.

— У нее кто-то есть?

— Нет. Она по телефону решает одну наиважнейшую проблему.

— Какую, если не секрет?

— Она собирается вызвать сюда негритянку из Новосибирска. Спецзаказ.

— Негритянку? Х-ха! Знаю я здесь одного негритоса.

— Только одного?! — изобразил на лице удивление Кирилл.

— Очень остроумно! — Витяша улыбнулся, продемонстрировав свои фирменные ямочки на щеках. — Я же говорю, это ты у нас шутник!

— Да ладно тебе.

— Хочешь познакомлю?

— С кем?

— Да с негром этим. Теряешь нить разговора. Это от никотина.

— Нет уж, спасибо. Чего не надо, того не надо, — хмыкнул Кирилл.

— Зря отказываешься. Вот такой парень. Культурный, симпатичный. По-русски так потешно лепечет. А на банджо играет — закачаешься!

— Не всем же, Витяша, повезло как тебе. К сожалению, я не могу должным образом оценить всех достоинств твоего друга в силу примитивизма сексуальной ориентации, заложенной в меня природой. Не обессудь.

— Над недостатками не следует убиваться, их надо безжалостно искоренять!

— К сожалению, мой необычный друг, мне мои недостатки в миллион крат милее, чем достоинства всех остальных людей вместе взятых.

— Что ж, мне остается только скорбеть над человеком, к которому природа не была достаточно снисходительной!

— Скорбеть я тебе запретить не могу. Только делай это тихо, а то я вспыльчивый.

— Как скажешь. Юлька здесь? — прекратив пикировку спросил Витяша.

— Нет, — ответил Кирилл, поймав себя на том, что вопрос заставил его напрячься.

— Черт, уже несколько дней не могу ее поймать! Как сквозь землю…

— Зачем она тебе?

— Да заняла у меня стольник на два дня, а уже неделя прошла. Конечно, не такие уж большие деньги, но все же…

— Отдаст, куда денется.

— Ага, если объявится. В чем я уже начал сомневаться.

— А почему, собственно? Подумаешь, пару дней девчонки нет!

— Во-первых, не пару. Во-вторых, она заплатила за комнату, для того и деньги у меня перехватывала, и у других. В-третьих, все эти события…

— И ты туда же?

— А еще кто? — заинтересованно поглядел на Кирилла Витяша.

— А, ладно, проехали, — досадливо махнул тот рукой.

— И все же?

— Петюня, Мамочка…

— Ясно. Девчонки между собой шушукаются, успокаивают сами себя, что все это, мол, совпадение. Но Мамочка-то не дура. И одноногий, видать, тоже. Мне Мишаня рассказывал, что он вас у себя собирал. И все же он хоть и не дурак, но и не умный.

— Почему же?

— Ему не Мишаню, ему меня к тебе в пару звать надо было. Мишаня — это сила, а в таком деле не сила, крепкая голова нужна. Типичный солдафонский подход.

— А ты бы не прочь был поиграть в сыщики-разбойники?

— Что об этом говорить, — усмехнулся Витяша. — Меня ведь не позвали.

— Брось, ты и сам можешь проявить инициативу, приятель.

— Да ну ее, мне что, больше всех надо? Ладно, кури, я пойду.

Витяша повернулся, чтобы уйти, но Кирилл, уже докуривший к тому времени, окликнул его:

— Постой, гей!

— Ага, запомнил! — повернулся к нему улыбающийся Витяша.

— Зайди-ка. И дверь закрой. Перекинемся парой слов.

Витяша вернулся в кухню, запер дверь и сел на табурет возле столика.

— Слушаю тебя, — произнес он, с любопытством глядя на примостившегося на подоконнике Хлебосолова. — Говори.

— Мамочка считает, что маньяк из окружения "Услады"!

— Да? А Петр?

— Петр так не считает. Он сосредоточенно ищет мотив убийства.

— А ты?

— А я вообще ничего не считаю. И если бы вы ко мне не лезли, даже бы не думал об этом. За всех переживать… знаешь…

— Это ты врешь. Но мне без разницы, поступай как знаешь.

— А я никак не собираюсь поступать. Отсюда вопрос: какого хрена вы все на меня ставку делаете? Да-да, и ты тоже! — пресек в зародыше готовые к озвучиванию возражения Витяши Кирилл. — Это ты своему Мишане сказки великих русских писателей насвистывай, а мне не стоит мозги полоскать, я тебя насквозь вижу. Ты, как и Мамочка, как и Петр, хочешь меня к чему-то подтолкнуть, вот только зачем — не пойму.

— Ай, ничего хитрого здесь нет, — Витяша усмехнулся одной стороной рта, так что ямочка на щеке исполнила свою партию соло, а не в дуэте. — А ставку на тебя все делают по разным причинам. Это же элементарно. Вот Петр как рассуждает своим вымуштрованным в казармах умишком: здоровые крепкие мужики решат любую проблему. А кто в округе здоровые крепкие мужики? Ты да Мишаня. Здесь еще комплекс калеки сыграл свою роль: будь он о двух ногах, может, и не пригласил бы вас в союзники, а сам бы кинулся в бой. Словом, мотивация примитивна до жалости.

— А ты циник, дружок! — покачал головой Хлебосолов.

— А тебя задевает? Не должно бы: цинизм — это арго умных людей.

— Цинизм — не язык, а состояние души. Ты что-то напутал.

— Поупражняемся в полемике?

— Нет-нет! В другой раз. Продолжай свое повествование.

— Мамочка, в отличие от Петра, при всей ее женской ограниченности, усугубленной дефицитом общения с интеллектуалами, хитра как протобестия…

— Слушай, Витяша, я сам не чужд витиеватости, это у меня такая форма развлечения, но ты здесь, по-моему, всех переплюнул!

— Это я тебя пародирую. Так вот. Понятно, что Мамочка подставляться ментам не хочет, а прояснить ситуацию хочет еще как. Каким образом это сделать? Нанять частного детектива? Траты. А для Мамочки слово "траты" — второе по мерзости после слова "извращение". Она кстати, наводила справки в агентстве. Во-первых, ее поразили расценки, во-вторых, заявление детективов, что по уголовным делам им вообще запрещено работать…

— Серьезно?

— А ты думал! Здесь тебе не Чикаго тридцатых годов… Ну а уж то условие, что гонорар подлежит уплате вне зависимости от результата расследования, ее вообще добило. Что делать? Надо обращаться к кому-то из своих…

— Ну и обратилась бы к мужу. Он у нее парняга крутой, тертый-перетертый.

— Зачем же родного мужа посылать на опасное предприятие! Да и на бизнесе его, а значит, на семейном бюджете это может отразиться. Не-ет, Мамочка пошла другим путем!

— Каким же?

— Смеяться будешь!

— Постараюсь не делать этого. Так что наша Мамочка сконструировала?

— Она попросила меня в доверительной беседе, "как человека, которому она безусловно доверяет", проверить, где находился Митя в день убийства Аллы, ну и ты соответственно. Время гибели Иры точно установить не удалось, разброс — сутки, а по Алле — плюс — минус два часа. Вечером-то вы все здесь собираетесь, а утром и днем — каждый сам по себе.

— Пусть так. Ну а в чем хитрость-то? Пока не улавливаю…

— А хитрость в том, что Митю она в то же время попросила разузнать, где были мы с Мишаней. Тоже, небось, пела, что он единственный, кому она полностью доверяет. Все логично: проверила всех мужиков из ближнего круга, причем с помощью их самих!

— Странно, что она меня не подключила, — рассмеялся Кирилл.

— Ничего странного: тебя она сразу держала в уме, как основную ударную силу. Зачем же подрывать твое доверие? Да и то, не на Митю же ставить. Да и не на меня с Мишаней.

— Почему же?

— Кончай, сам знаешь. Нас, кстати, она вообще могла бы не проверять.

— Да уж, на представляемых ею маньяков вы никак не тянете…

— Не в этом дело.

— А в чем?

— У нас нет машин. А это обязательное условие, подумай сам.

— Может быть.

— Не "может быть", а точно. Митя с шурином как раз в тот день свой микроавтобус ремонтировали с утра до вечера, никуда из бокса не отлучались, их видели несколько человек. Твоя "шестерка" простояла на стоянке до пяти вечера. В журнале есть отметка, да и стояночник тебя не первый год знает…

— Пинкертоны, мать вашу!

— Доктор…

— Что, и Доктора проверяли?! — искренне изумился Хлебосолов.

— А как же. Мамочка известная перестраховщица. Короче, у Доктора стопроцентное алиби — у него был операционный день. Ну и так далее.

— Что же, было еще и "далее"? Ничего себе вы повращались!

— Почему бы не выполнить просьбу встревоженной женщины. Да и нам ведь тоже радости мало, если "Усладу" прикроют, — подмигнул Витяша. — Кроме того, это было не так уж и сложно. Не труднее, чем сдать зимнюю сессию.

— Ну дела! А ты?

— Что я?

— Ты почему ко мне..?

— Нет, уважаемый, здесь ты ошибаешься. Хочешь верь, хочешь нет.

— Ладно. И что ты думаешь насчет всей этой катавасии?

— Во всяком случае, это не маньяк. Мамочкина версия трещит по швам.

— Обоснуй.

— Чего проще. Петр, а мне Мишаня рассказывал про его версию, безусловно прав: и Ирка бы к себе маньяка не подпустила, и Алка бы с утра ему на шею не бросилась. У этих цыпочек взгляд наметан. Теперь вот Юлька пропала. А ведь у нее после всего случившегося должна была быть повышенная осторожность. Она, конечно, девка со взбрыками, но не полная же идиотка из конца-то в конец!..

— Думаешь, она..?

— Вероятность — девяносто три процента. Здесь смущает даже не множественность случаев, — глядя с прищуром мимо Хлебосолова, задумчиво проговорил Витяша, — а то, что все произошло в короткий промежуток времени…

— И о чем это свидетельствует? Никак не могу взять в толк…

— Да так… Ничего… В любом случае, это не маньяк, — встряхнувшись, Витяша вновь перевел свой взгляд на собеседника. Те, как правило, не меняют своего почерка. Уж если Чикатило пешочком путешествовал по лесным и парковым зонам, то он был верен себе все годы. Если Витебский маньяк выбирал своих жертв из случайных попутчиков, так он без машины никуда не совался. "Лифтерам" лифт, по-моему, важнее самого насилия. А те, кто любит "работать" на дому, под открытым небом и не помышляют удовлетворять свою страсть. А здесь — Ира убита ударом по голове в квартире и то ли изнасилована, то ли не изнасилована; Алла задушена вне квартиры, однозначно не изнасилована… в обычном понимании слова. Юлька вообще запропастилась неизвестно куда. Вывод: либо убийцы разные люди, никак не связанные между собой, а связь их жертв — чистое совпадение, либо…

— Либо?

— Либо все трое знали убийцу, а мотив преступления не носит сексуального характера. Проще простого.

— И какой же это мотив? — пытливо посмотрел на Витяшу Кирилл.

— Спроси чего попроще, — усмехнулся тот. — Я же тебе не лейтенант Коломбо.

— Ну, ну… Я же вижу, что ты уже там себе чего-то напредставлял.

— А хоть бы и так. Тебе-то какое до этого дело? Ты ведь в стороне.

— Я же здесь вроде как служба безопасности, — сухо улыбнулся Кирилл.

— Ты сам сказал, что не собираешься ничего предпринимать. И мне сказал, и Петру, и Мамочке. Где последовательность, сударь?

— Так и есть. Но тебя интересно послушать, твои выкладки не лишены занимательности.

— У меня пока не сложилось четкого представления обо всем. Надо еще подумать. Позже я поделюсь с тобой своими выводами.

Хлебосолову показалось, что Витяша кривит душой, недоговаривает, что в его действительно неглупой голове гораздо больше информации, и первичной, и переработанной, чем он хочет показать, но как заставить человека говорить, если это не входит в его планы…

— О'кей, позже так позже, — согласно кивнул он, снова отворачиваясь к окну.

Смешная собачонка куда-то исчезла и смотреть стало больше не на что. Кирилл закурил новую сигарету и глубоко задумался…

Витяша вежливо постучал в дверь, не дожидаясь приглашения, открыл ее и шагнул в кабинет Мамочки.

— Можно?

В кабинете кроме хозяйки находилась Татьяна. До этого она демонстрировала товары девочкам в общей комнате, а теперь настала очередь их шефини. Это была обычная практика. Вещи, предлагаемые Татьяной на продажу, были всегда отличного качества, и цену она не заламывала, поэтому и девочки, и Мамочка значились в числе ее постоянных покупателей, и поэтому она, не состоявшая в штате "Услады", считалась там своим человеком.

— А, Витяша, заходи! — приглашающе кивнула хозяйка кабинета.

— Не помешаю? У вас здесь, гляжу свой "тэт' а'тэтшник", посмотрел юноша на ворох пакетов, лежащих на столе.

— Ничего секретного, — улыбнулась ему Татьяна. — Тряпки они и есть тряпки.

— Садись, садись, — поддержала ее Мамочка. — Может, что и присоветуешь.

— Да я в этих шмотках ничего не смыслю, — усаживаясь в кресло, сказал Витяша.

— Не прибедняйся, молодой человек, вкус у тебя есть.

Татьяна раскрыла один из пакетов и разложила на столе великолепный мышиного цвета костюм-пару, направив на него свет настольной лампы.

— Ну как?

Мамочка придирчиво ощупала юбку, внимательно осмотрела швы, взяла за плечики пиджак и повесила на вытянутых руках перед собой.

— Неплохо, — прокомментировала она увиденное. — Совсем неплохо.

— Еще бы. Да ты примерь его, примерь. Снимать не захочешь.

— Сколько просишь?

— Триста пятьдесят.

— Долларов?

— Ну естественно, не карбованцев же. И не фунтов стерлингов.

— Не слабо. А насколько готова подвинуться? Ради знакомства?

— Мамочка, ты же знаешь, я всегда называю предельную цену и не торгуюсь.

Это была правда.

— Дорого, — покачала головой хозяйка кабинета и положила пиджак на стол, принявшись вновь рассматривать юбку.

— Конечно, недешево, — согласно кивнула Татьяна. — Но вещь стоит того. Это тебе не Турция — Китай, это настоящий ирландский твид. Стопроцентная фирма. А знаешь, какая в Англии поговорка существует? "У ирландского твида один недостаток: уж если купил, то на всю жизнь!" Это как швейцарские часы. Или как японская видеотехника. Или как румынская мебель. Полнейшая гарантия качества, можешь не сомневаться!

— А что, румынская мебель и в мире котируется? Я думала, только у нас. Да и то в доперестроечные времена, когда дефицит всего был.

— Котируется, котируется, будь уверена. Погляди на лейблы, все без дураков. Вот это чекуха на ткани, видишь: Дублин. А это — там, где пошит костюм: Ингланд, Ландан. Что тебе еще?

— Ну если это такая фирма, что ж стоит всего триста долларов?

— Нет-нет, Мамочка, я сказала не триста, а триста пятьдесят, — рассмеялась Татьяна. — Ну и хитренькая же ты! Триста!..

— Ну триста пятьдесят, — с невинным видом поправилась женщина. — Все равно небольшие деньги.

— А я и не утверждаю, что это вещь от известного кутюрье. Тогда бы она стоила уже тысячи "баксов". Это обычное массовое изделие, но здесь ты других и не найдешь. И в городе вряд ли еще на ком встретишь такой. А чтобы одеваться от известных модельных домов, надо ехать в Париж или Рим с ба-а-альшими денежками в кармане.

— Необязательно. Сейчас можно и в Москве прилично прибарахлиться.

— Можно и в Москве, — не стала спорить девушка. — Но это будет дороже.

— Витяша, что скажешь? — обратилась Мамочка к молодому человеку.

Тот подошел к столу, осмотрел товар с видом искушенного в таких делах знатока, пощупал его, помял, уделил внимание подкладу и карманам.

— Стоящая вещь! — вынес наконец он свой вердикт. — Сносу не будет!

— А я что говорю! — произнесла довольная его оценкой Татьяна. — Да ты примерь его, — вновь предложила она. — Мы пока выйдем.

— Да нет, потом. Скоро муж должен заехать, при нем и померю. Что туда-сюда снимать — надевать, и так видно, что мой размер. С деньгами сейчас туго, — вздохнула Мамочка. — В общем, как он решит, так и будет. Расщедрится, значит, куплю. А нет, так нет.

— Ладно, я оставлю тебе его до завтра. Если не возьмешь, найду покупателя. Такую вещь с руками оторвут, не залежится.

— Решено.

— А туфли?

— Туфли беру, за такие траты муж меня не убьет. И вот эту маечку. Отлично.

— Татьяна, ты Юльку давно видела? — посмотрел на девушку Витяша.

— Юльку? Какую Юльку? — складывая в пакеты вещи, без интереса спросила она.

— Какую… Нашу Юльку, какую же еще. Так давно, спрашиваю?

— Не помню. Несколько дней назад. А почему ты интересуешься?

— Да вот, пропала она куда-то. Мы все волнуемся. А вы, вроде, подруги.

— Да ну, какие подруги, просто знакомые. И насколько я знаю Юлю, это в ее характере, взять и сорваться куда-то, уже были случаи.

— Выходит, просто приятельница? А кто у тебя здесь подруги? Ради кого ты, собственно, постоянно ходишь в "Усладу"?

Девушка метнула в молодого человека короткий, но внимательный взгляд. Он беспечно улыбался, однако глаза его за стеклами очков были холодны, смотрели серьезно, пристально.

— Друзей в жизни человека бывает очень мало, — взяв протянутые Мамочкой деньги и медленно, хотя и чисто механически, пересчитывая их, менторским тоном проговорила Татьяна. — Вот и у меня всего две подруги. Одна еще с начальных классов, другая из двора, где я раньше жила. А все остальные — приятельницы, знакомые. Здесь я со всеми приятельствую, с кем-то чуть ближе, но не более. Опять-таки, здесь мои постоянные покупательницы, а это тоже форма близости.

— Ясно.

— А что это ты меня допрашиваешь, как следователь подозреваемую?

Теперь взгляд девушки, направленный на собеседника, был жесткий, режущий.

Тот не выдержав, отвел глаза в сторону.

— И правда, Витяша, — поддержала Татьяну Мамочка. — Что это за социологический опрос! Кому какое дело, кто с кем дружит!

— Да я просто… — оправдывающимся тоном проговорил юноша. — Не бери в голову! — подмигнул он Татьяне. — Я без задней мысли…

— Все правильно? — спросила Мамочка, указав взглядом на деньги.

— Как будто могло быть иначе, — улыбнулась ей в ответ Татьяна.

— Обсчитаться всякий может, никто от этого не застрахован.

— Только не ты.

— А костюм либо я завтра тебе верну, либо отдам за него деньги.

— Да-да, мы же договорились. Ну, я пошла. Всего хорошего.

— Мамочка, мне с тобой надо поговорить… — услышала Татьяна слова Витяша из-за закрытой ею двери.

Поборов искушение остаться и подслушать, о чем будет идти речь, она прошла по коридору, на ходу попрощалась с девочками и покинула квартиру.

На улице было пасмурно, но в холодном и промозглом воздухе, несмотря на позднюю осень, ощущалось скорее что-то весеннее. Дополняли это впечатление и лужицы, соседствующие с островками снега, что гораздо привычнее наблюдать в апреле.

Выйдя из подъезда, Татьяна остановилась, посмотрела на пасмурное небо и несколько раз глубоко с наслаждением вздохнула.

Ей не понравилось то, о чем спрашивал ее Витяша, и еще пуще — как он это спрашивал. С таким скрытым подтекстом, будто намекал, что ему что-то известно.

"… Ты Юльку давно видела?"

Да видела она ее, видела. В последние минуты жизни видела! Твое-то какое собачье дело!

С Алкой получилась накладка — сильно быстро нашли. С Юлькой такого не случится. Конечно, повозиться пришлось больше, но дело того стоило.

Заманить ее все в тот же гараж вместе с деньгами оказалось несложно: Юлька девка бедовая, да и ей, Татьяне, доверяла безоглядно.

А вот Вадим ее начинал беспокоить. Он все больше и больше входил во вкус. И всегда после "дела", в постели, так накидывался на Татьяну, словно намеревался ее разорвать.

Они утопили ее. Вадим заранее привез две фляги речной воды и наполнил ею большой цинковый бак, стоящий в гараже. Туда он без лишних прелюдий и окунул головой ничего не подозревающую жертву. А Татьяна держала ее за ноги, не давая вырваться.

Потом они сняли с тела всю одежду и уложили ее в большую прочную сумку, в каких коммерсанты носят товар на рынок. Это оказалось сделать легче, чем ожидалось: во-первых, погибшая была худенькой и невысокой, а во-вторых, мертвый человек не чувствует боли, ему не страшно задохнуться, и поэтому его можно сгибать, ломать и запихивать как угодно, чем Вадим, чуждый малейшим сомнениям, не преминул воспользоваться.

Да, он, определенно входил во вкус, и это пугало Татьяну.

Ночью на весельной лодке, одолженной Вадимом у приятеля, он отплыл по реке на глубокое место, сунул в боковые карманы сумки пару обрезков увесистых металлических труб, перемотал ее тяжелой якорной цепью, найденной им на причале, навесил на нее для надежности огромный, чуть ли не пудовый, амбарный замок, и перекинул свой страшный груз через борт.

Отгребя чуть выше по течению, он утопил и узел с одеждой покойной, внутрь которого был завернут приличных размеров камень "для балласта".

Татьяна в это время стояла на берегу, наблюдая в свете фар автомобиля за действиями своего друга. Картина была преисполнена некоего сюрреализма.

Она вспомнила, как внушала Вадиму, что вода в баке обязательно должна быть речной. Тот не понимал зачем, и нервничал, как делал это всегда, когда чего-нибудь не понимал. Действительно, если тело будет в сумке, зачем изображать несчастный случай? Кому придет в голову паковать случайно утонувшее тело? Она терпеливо внушала своему недалекому приятелю, что если все-таки случится так, что тело, по какому-нибудь нелепому недоразумению, обнаружат, то лучше, чтобы при вскрытии в легких было установлено наличие не хлорированной, а речной воды. Тогда решат, что жертву топили в реке, и даже такая, кажущаяся на первый взгляд мелочью, деталь может увести следствие в сторону.

Она, готовясь к делу, долго раздумывала, не вскрыть ли убитой живот. Всем известно, ну не всем, а людям грамотным, что если этого не сделать, трупные газы могут наполнить тело, и оно всплывет. Если же оболочку разрушить, то вероятность этого гораздо меньше, почти ничтожна. Но в конце концов она решила положиться на тяжесть балласта, на прожорливость обитателей подводного царства и на природу-матушку: со дня на день водоемы должен был сковать ледяной панцирь. А кровь — это дополнительные следы, кому они нужны. Да и Вадима лишний раз к чему будоражить…

Тройная операция принесла им около четырнадцати тысяч долларов. С теми "баксами", что удалось скопить Татьяне, получилась весьма приличная сумма. С такими деньгами уже вполне можно было начинать "раскручиваться".

Вроде все удалось, все шло, как они, вернее она, она одна, и задумывала. Она чувствовала, что Вадим начал относиться к ней с большим уважением.

И тут этот Витяша! Куда он лезет, что ему надо! Это не калека — Алкин хахаль. Тот лишь кулаки стискивает да зубами скрипит. Чувствует, конечно, что-то, но чувства к делу не подошьешь, а мозгов у него не хватит раскрутить тему. Педик — другое дело, у него головенка варит, он может и докопаться при желании. Нехорошо он смотрел. И говорил нехорошо.

Вынюхивает, сволочь! Довынюхивается на свою голову!..

"Педераст проклятый!" — подытожила Татьяна свои мысли и зябко передернув плечами, направилась из двора на улицу, чтобы там поймать такси…

Хлебосолов смотрел из окна на женскую фигурку, навьюченную пакетами, но думал вовсе не о ней. Он не подозревал, да и не мог подозревать, насколько эта спокойная, всегда приветливая и симпатичная коммерсантка, у которой и он время от времени что-то покупал, имеет близкое отношение к его нынешним тяжелым раздумьям…

Потомственная морячка, в роду которой не один мужчина нашел успокоение в морской пучине, обрела свое последнее пристанище в воде, правда не морской, а речной и саваном ей послужила брутальная торгашеская сумка. На сей раз убийцы могли не беспокоиться: останкам Юли никогда не суждено было всплыть на поверхность и стать объектом исследования…

— Я смотрю, у вас новенькие… — прихлебывая кофе, проговорил Доктор.

— Ну да, ротация кадров, — ответил Кирилл. — Только удивительно, как это ты заметил: ты же им в лица никогда не смотришь.

— С чего ты… Как это… Смотрю, почему… Лишь бы сказать…

— Как же, ты им другие части осматриваешь! — хохотнул Хлебосолов. — A-а, ты их наверное по этим частям и различаешь!

— Ты… Это… Балбес… Болтаешь всякую… Сам не знаешь… Болтун…

— Кирилл! — строго поглядела на охранника Мамочка. — Возьмите, пожалуйста, — протянула она Доктору очередной бутерброд.

— Угу…

— Еще кофе?

— Да… Спасибо… Не откажусь… М-м… Достаточно… Спасибо…

— Пейте на здоровье.

— Кофе у вас… М-м… Высший сорт… Как всегда, превосходный…

— Что верно, то верно, кофе у Мамочки всегда на высоте, — подхватил Хлебосолов. На сей раз он тоже не отказался от угощения.

Хозяйка кабинета просияла от заслуженной похвалы.

— Слышал, у вас здесь негритянка появилась… Почему… На осмотре… Не было..?

— Ах, Доктор, Доктор! — рассмеялся Хлебосолов. — И тебя цепляет черненькая тема! Ишь как глазенки заблестели! Негритяночку ему подавай!

— При чем тут… Дурак… Осмотр все должны… Тем более афрорусские…

— Афрорусские! Ха-ха-ха! Наш Доктор изобретатель нового термина!

— Да прекрати ты насмешничать! — осадила Кирилла Мамочка. — Тоже мне, юморист выискался. Не обращайте на него внимание, — повернулась она к Доктору.

— Да что на дураков… Я и вообще… Не знаю что ли его… Он и есть…

— Док, а хочешь я вас познакомлю? — продолжал дурачиться Хлебосолов. — Нет, правда?

— Болтун!

— Ох, извини. — Кирилл вдруг напустил на себя серьезный вид. — Я и забыл…

— Опять какая-нибудь глупость… В своем репертуаре… Что с тебя…

— О чем это ты? — вдруг заинтересовалась Мамочка. — Ну-ка…

— Да у нашего Доктора жена строгая. Выше его на полголовы, и рука у нее тяжелая. Если врежет, мало не покажется. В колледже преподает. Учащиеся от одного ее взгляда в обморок падают. Вот Док и не позволяет себе ничего лишнего. Проявляет только чисто теоретический интерес, так сказать. Облизывается, как кот на сметану, но более ни-ни…

— Заткнись! — рассердился Доктор. — Идиот! Вроде не пацан… А такое…

— Ладно, извини, я пошутил, — произнося это, Кирилл подмигнул Мамочке. Та, собрав все силы, попыталась согнать с лица веселую улыбку, но это ей плохо удавалось. — Больше не буду.

— Шуточки у тебя…

— Вот, возьмите, — протянула хозяйка кабинета Доктору традиционный конверт.

— Да-да… М-гм… Благодарю…

Положив деньги в карман, Доктор откинулся на спинку кресла. В этот раз он явно не торопился покидать дружественную компанию.

— Скажи, а как ты потом конверты используешь? — спросил его Кирилл.

— В смысле?..

— Ну, конверты-то стандартные, почтовые, с маркой. Каких-никаких денег стоят. Ты их коллекционируешь, выбрасываешь или используешь по назначению — посылаешь в них письма? А может, ты в них тоже кому-то денежку передаешь?

Доктор неожиданно залился краской как маков цвет.

— Ты это… Совсем…

— Э-э, да я в точку попал! — хлопнул в ладоши Хлебосолов и заливисто рассмеялся.

— Кирилл! — попыталась быть строгой Мамочка, но не выдержала и тоже рассмеялась. — Ох, извините, пожалуйста! — обратилась она к Доктору. — Этот баламут… — она махнула рукой.

— Да ну… Вечно… Не обжигался еще… Кстати, а куда Юля запропастилась?

Вопрос Доктора воцарил в кабинете мгновенную тишину. Так резко и тревожно смолкают солдаты в курилке, когда туда неожиданно входит генерал со свитой.

— А… почему вы интересуетесь? — неправдоподобно бесстрастным тоном спросила Мамочка.

— Я… Ну… Просто… — спокойно пожал плечами Доктор. — А что?

— Дело в том, что объект вашего интереса действительно куда-то "запропастился". Как вы изволили выразиться. Мы бы и сами не прочь узнать, где она и что с ней.

— Серьезно… М-м… То-то я смотрю… А оно, значит, вот как… Яс-сно…

— Док, а почему, собственно, ты спросил про Юльку? — Теперь тон Кирилла был абсолютно серьезным. — Ну, не явилась разок девушка на медосмотр — мало ли что: приболела, или погостить куда-то уехала, или там, прошу прощения, месячные.

Мамочка, конечно, всегда старается обеспечить стопроцентную явку, но постоянно кто-нибудь из девочек по той или иной причине отсутствует. Разве не так? Почему такой интерес?

— Вовсе никакой… Такой… Спросил и все… И вообще, я про всех…

— Док, кончай жевать! Я же знаю, что если надо, ты можешь излагать мысли как вполне вменяемый человек! Так что соберись!

— Что тебе от меня надо? — недовольно нахмурился врач.

— А то и надо! — неожиданно для всех и в первую очередь для себя, взорвался Хлебосолов. — Убивают Ирину, потом Алку! Потом пропадает Юлька! Пропадает, скажем прямо, очень странным образом! И вот ты-ты! — который всегда молниеносно выпивал кофе и сломя голову несся к своим больным, вдруг, впервые за все время, что я тебя знаю, не спешишь покинуть этот грязный вертеп! И делаешь это с единственной целью — поговорить о Юльке!

— Что ты несешь! — поморщившись воскликнул Доктор. — Бредятина!

— Тише, мальчики, тише! — призвала к порядку Мамочка. — Мы люди интеллигентные, можем обойтись и без крика.

— Согласен. Я не прав. Извините.

Это было сказано Кириллом таким спокойным тоном, что Мамочка и Доктор воззрились на него с самым неподдельным удивлением.

— Может быть, еще кому-нибудь кофейку? — задала вопрос хозяйка кабинета. — Сейчас за пять минут сварю свеженького.

— Нет уж, не стоит, — усмехнувшись заявил Доктор. — Кириллу, пожалуй, не кофейку, а бромчику надо выпить. Да и мне тоже…

— Так что там с Юлькой? — вернул разговор в прежнее русло Хлебосолов.

— Да далась тебе!.. Просто она, в отличие от других девочек, довольно ревностно относилась к своему здоровью. Это она после Турции… Там медицина, как и во всем мире, дорогая, а здесь любое обследование можно пройти за копейки… А по знакомству — и бесплатно. Так что она постоянно забегала ко мне на работу: то кровь сдаст, то то, то другое. У нее проблемы с… Впрочем неважно. Вам это знать совершенно ни к чему. И на осмотре она отсутствовала не разок, как ты сказал, а дважды. Вот я и спросил, куда она подевалась.

— Видишь, Мамочка, захотел — и выдал! — улыбаясь одними глазами одобрительно покачал головой Хлебосолов. — Артисты Малого и Большого театров отдыхают. Вот как надо декламировать, господа хорошие. А то прикинется мыкой; бы да мы-ы…

— Сам дурак, — совершенно по-детски парировал Доктор.

— А всего-то и надо было, что вывести его из равновесия. Чем я гениально и воспользовался. В следующий раз, Мамочка, если захочешь добиться от него связных предложений, используй этот способ. Других просто нет.

— Кирилл! Как не стыдно! Доктор, между прочим, уважаемый человек, ученую степень имеет, а ты с ним как с мальчишкой!

— Ничего, попадется он мне! На операционном столе! — жизнерадостно заявил эскулап с плотоядно-угрожающим видом.

— Типун тебе на язык! — перекрестил его Хлебосолов.

— Да я имел в виду какую-нибудь мелочь типа чирья.

— Нет-нет, тоже не надо! — запротестовал Кирилл. — Я тебя умоляю!

— Тогда не болтай про меня… Всякую… Понял?.. А то — чик и все…

— Договорились. Выходит, ты Юльку знаешь поближе, чем других?

— Что значит..? ну, забегает ко мне в больницу… Я ее в лабораторию отвожу… Потом анализы смотрю… И саму… Здесь тоже осматриваю…

— Ну не молча же вы всем этим делом занимаетесь, верно?

— Фу, Кирилл, ты, вроде, обычные слова говоришь, а у тебя все равно какой-то пошлый подтекст получается! — урезонила охранника Мамочка.

— Да нет здесь никакого подтекста! — отмахнулся тот от нее. — Док, общаетесь же вы с ней о чем-то. Может, она что интересного рассказывала? Что, например, позволило бы пролить свет на ее исчезновение? Повспоминай.

— Да ничего такого… — пожал Доктор плечами. — Да и о чем пациент с врачом…

— Ну, может быть, что-нибудь о своих планах? Как-нибудь между прочим.

— Уезжать-то она точно никуда не собиралась. Наоборот, говорила, что еще каких-то полгодика, и квартиру здесь купит, осядет. Интересовалась, сколько медики у нас получают. Смеялась, что она своей… в общем… больше делает денег… ну… вот так вот…

— Тихо-тихо, не переходи опять на свой птичий язык! — предостерегающе поднял руку Хлебосолов. — Чем Юлька деньги делает, мы и так знаем.

— Ну вот и все… А что еще? Шебутная девчонка… была…

— Все-таки — была? — пристально посмотрел на собеседника Кирилл.

— Ее же здесь пока нет… Объявится — снова будет… И не придирайся к словам!

— Да нет, мой остепененный друг, я вовсе не придираюсь к словам. Ты сказал именно то, что хотел. И ты вовсе не одинок в своем мнении.

— То, что у вас… Не мое, конечно… Мое дело — резать людей… В смысле, лечить…

— Золотые слова.

— Пойду… — Доктор поднялся. — Спасибо за кофе… И… В общем…

— Вам спасибо, — не нарушая ритуала ответила Мамочка.

Следуя все тому же ритуалу, Кирилл отправился провожать гостя до дверей.

— Адресок дать? — приобняв друга за плечи, спросил он.

— Какой адресок?

— Той негритяночки, которой ты интересовался. Забыл, что ли?

— Тьфу на тебя, мерзкий сводник! Где мои ботинки, черт бы их побрал!

— Да вот же они, в шкафу. Сам поди поставил, и чертыхается.

— Ничего не сам…

— Она не захотела в "Усладе" отираться. Мамочка ей квартиру сняла.

— Кто не захотел?.. Кому сняла?.. Не пойму, о чем ты… Говори ладом…

— Это я-то непонятно говорю! Ну ты загнул, братец! Себя бы послушал!

— Хватит трепаться. Так о ком ты?

— Ага, заинтересовался! Да все о ней же, о негритяночке твоей!

— Да какая она… Вот идиот… Уже совсем… Давай пальто!

— Да ладно, что ты. Все будет шито-крыто. Жена твоя ни о чем не прознает, я все организую. Не надо стесняться своих чувств, жизнь-то проходит. Ты вот без пяти минут доктор наук, а черненького мясца до сих пор не пробовал. Куда это годится..

Доктор обхватил Кирилла железным захватом, так, что у того хрустнули ребра и перехватило дыхание, и оторвал его от пола.

— Пусти, медведь, сломаешь! — с трудом выдавил из себя Хлебосолов сквозь слезы.

— Сам сломаю, сам и починю! — с удовлетворением мясника, вытягивающего жилы из говяжьей туши, пропел Доктор.

— Пусти! Я задыхаюсь!

— Ладно, живи… — с сожалением выпустил жертву атлет. — И давай-ка приходи ко мне на следующей недельке, я тебя осмотрю.

— Меня-то зачем? — еще не совсем оправившись после тисков, удивился Хлебосолов. — Я спортивным сексом не увлекаюсь.

— При чем… Не только… Проблемы всякие бывают… Не маленький…

— Ну-у, залопотал!

— К тому же ты с Витей общаешься. И с этим, как его… Мишаней. И негритяночку что-то уж больно расхваливаешь. Короче, приходи, я тебя на СПИД проверю.

— Смотри-ка! У нашего Парацельса чувство юмора прорезалось! — насмешливо проговорил Кирилл. — Точнее, проклюнулось!

— Не все же тебе других клевать! — улыбнулся целитель.

— Так-так-так… Решил на меня хвост поднять! Имбецил с атрофированным мозжечком решил потягаться с мастером спорта…

Доктор протянул к Кириллу руку, но недостаточно быстро, тот отскочил и встал в стойку, шутливо выпятив челюсть и подняв плечи.

— Иди сюда, горилла! Сейчас из твоей тыквы мозги брызнут!

Доктор сделал к нему шаг, но Кирилл снова отпрыгнул вглубь коридора.

— Что, испугался? Это тебе не пациентов под наркозом резать! Ну иди, иди, павиан недоношенный! Я из тебя мигом павианиху сделаю.

Из комнаты с любопытными лицами выглянули девочки. Поняв по виду Доктора, что они не одни, Кирилл опустил руки и улыбнулся.

— Как там на улице, Док? — вежливым тоном поинтересовался он.

— Холодина. Утром едва машину завел… Она отвыкла от такого…

— Странно, что эта рухлядь у тебя вообще заводится…

— Не хуже твоей…

Увидев, что мужчины шутят, девочки потеряли к ним интерес.

— Слушай, Кирилл, — проговорил Доктор, когда те вновь скрылись в комнате. — С какого потолка ваш Витя обо мне что-то вынюхивает?

— С чего это ты взял?

— На работу ко мне приходил… Выспрашивал… Что делал в тот день, что в другой. Коллеги описали… Он, больше некому… Зачем?

— Он у нас детектив-любитель. В Шерлока Холмса играет.

— Неужели он мог подумать, что я… Что я… Нет, серьезно…

— Да ладно, ерунда, не бери в голову. Он и меня проверял, подумаешь…

— Надо же… "Голубой", а туда же…

— О, дружище! Я и не подозревал, что ты махровый гомофоб!

— Да нет… Зачем… Пусть себе… Мне нет никакого дела… Это его проблемы…

— Вон ты, оказывается, какой! А Мамочка еще считала тебя культурным человеком! А культурные люди, по самой своей сути, должны толерантно относиться к подобного рода проявлениям. Где твоя снисходительность, мон шер!

— Конечно… Я понимаю… Это на генном уровне и все такое… Природа, куда деваться…

— Вот именно!

— Ты прав… И все же…

— И все же?

— Если ты педик, сиди и не высовывайся! Тем более, если ты… Ну… По вызову… И нечего… К порядочным людям… На работу… Компрометировать…

— Славно ты пригвоздил всю эту гей-братию, добрый человек!

— Ты только не подумай… Я вовсе не призываю… Пусть раз так вышло…

— Ладно, гуманист, иди уж. Тебя больные ждут не дождутся.

— Пока.

Выпуская Доктора из дверей. Хлебосолов увидел, что по лестнице подымается Петр.

— Погоди, не закрывай, — окликнул его инвалид, с трудом штурмуя лестничный марш на своем протезе. — Последний рывок!

— Что, лифт не работает? — спросил его Доктор, безуспешно нажимая на кнопку вызова. — Х-м, и действительно…

— Сломалась, железяка хренова! А иначе с чего бы я сюда пехом перся! Я что, Алексей Маресьев, чтоб ему повылазило!

— Кому? — усмехнулся Хлебосолов. — Герою Советского Союза?

— Дурень! Лифту, конечно!

Бывший сапер уже одолел свою вершину и теперь отдыхал, навалившись на перила.

— Странно… — произнес Доктор. — А когда я подымался, он был исправен.

— Закон подлости… — вздохнув, произнес инвалид. — Вечная история.

— Это смотря по отношению к кому! — поднял указательный палец Хлебосолов.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что по отношению к тебе — закон подлости, по отношению к Доктору — закон везения и удачи. А ты говоришь — вечная история.

— Ну у него-то две ноги! И наверняка обе здоровые!

— Извините, пожалуйста! — сыронизировал хирург, разучившийся за долгие годы ампутационной практики сюсюкать и заигрывать с больными. — Я не виноват!

— Само собой, — не раздумывая согласился Петр. — И я не виноват. Жизнь так устроена. Но и она не виновата. Никто не виноват.

— Ладно, устроили тут философский диспут на лестничной площадке! — прервал диалог Хлебосолов. — Давайте расходиться. Ты туда, а ты сюда.

Он провел Петра на кухню, усадил на табурет, сам примостился у излюбленного подоконника, достал сигареты, протянул гостю, закурил сам.

— На улице — холодина собачья! — с наслаждением выпуская дым через ноздри, произнес Петр. — Настоящая зима!

— Замерз? Хочешь чего-нибудь горячего? Чайку, кофейку?

— Да нет, спасибо.

— Водки нет. Извини, конечно, но здесь не держим. Мамочка…

— Да ну, какая водка! Я за рулем. Не суетись, все нормально.

— А Михаил здесь?

— Да нет.

— Он ведь тоже тут охранником, как и ты?

Кирилл удивился, что Алка не объяснила своему другу, кем в действительности был Мишаня. Значит, была не болтливой.

— Вроде того, — уклончиво ответил он. — Он тебе нужен для чего-то?

— Нет, я так…

— Ты по какому-то делу пришел или просто потрепаться?

— Просто… Потрепаться…

— В нашем салоне новое поступление, — хмыкнул Хлебосолов. — Две смазливые дебютантки. Может, хочешь… взглянуть?

— Нет! — почти испуганно отреагировал Петр. — Во всяком случае, не сейчас. Может быть, потом. Позже… Когда-нибудь…

— Угу, — кивнул Кирилл. — Тебя можно понять… — Он больше не знал, что сказать.

— Ничего, — как-то грустно ухмыльнулся Петр. — Жизнь продолжается.

— Золотые слова, — сказал Хлебосолов и вспомнил, что недавно уже говорил эту фразу. Причем, как ему сейчас показалось, в обоих случаях, он произнес ее не к месту.

— Слышал, у вас еще одна девочка пропала. А, Кирилл?..

— Господи, ты-то откуда это услышал!

— Земля слухом полнится. Это уже третья. Пока третья…

— Да может, она жива. Ты ведь ее не знаешь, а она такая…

— Ну почему же не знаю… Знаю.

— Откуда?

— Я с ней… Я ее… В общем, заказывал. Давно, пока с Алкой не познакомился.

— Понятно…

— И брось со мной как с недоделанным говорить. Я ведь в физическом плане инвалид, а не в психическом, не в интеллектуальном. Это у меня ноги нет, а голова есть, голова на месте. И я прекрасно понимаю, что ты считаешь так же, как и я…

— Что считаю? — без малейшего интереса, как бы по инерции, спросил Кирилл.

— Что Юлька — звено все той же цепи. Или единица все того же ряда, как тебе будет угодно. Есть, что возразить на это?

— Допустим, я допускаю такой вариант. Как тебе нравится тавтология "допустим-допускаю". Симпатично, не правда ли?

— Я не филолог, и если честно, мне глубоко плевать на это.

— Я филолог, но мне тоже плевать. Что дальше? Продолжай.

— Да я все о том же: надо искать убийцу. Или убийц. Вот и все.

— Сколько уже времени прошло после смерти Аллы? Напомни-ка.

— Я понимаю, на что ты намекаешь, — кивнул Петр. — Хорошо понимаю.

— Неужели? И на что же?

— Что за все это время я, живущий одной-единственной идеей, ни на йоту не приблизился к разгадке… Вернее, к установлению… Неважно. В общем, ни хрена не достиг.

— Вот видишь.

— Но я же вам сразу сказал, что один просто-напросто не потяну.

— Это как начинающий шахматист. Знает, что не одолеет гроссмейстера, и зовет пацанов из двора: ребя, пошли, мол, навалимся всем миром! Как засядем за двадцать досок, да как зададим ему жару! Уж толпой-то мы решим любую проблему!

— Болтовня это все. И софистика. Тебе никогда не говорили, что ты болтун?

— Отчего же. Говорили. И не раз. И что это меняет в нашем деле?

— Ее убивали хладнокровно и жестоко, — вместо ответа произнес Петр. — Представляешь, какой ужас, какие муки она испытала? Попробуй задержать дыхание, насколько возможно, а потом, когда уже нет сил терпеть, продержись еще несколько секунд и скажи себе в эти секунды, что у тебя впереди нет того спасительного глотка воздуха, который в действительности есть. Вот у Аллы этого глотка не было. А мозг работал, она все осознавала. Ну, попробуй ради интереса, задержи дыхание…

— Англичане говорят: "Для того, чтобы понять, что яйцо тухлое, необязательно его съесть". Давай, не будем на мне проводить никакие эксперименты, ладно?

— Да, ты прав, — отставной офицер говорил ровным, спокойным тоном, и в этом спокойствии уже сквозило что-то необычное, ненормальное даже. — А я вот пробовал…

— Что?

— Задержать дыхание. Долго, почти до потери сознания…

— Ну и как, понравилось? — глядя на инвалида почти с презрением, спросил Хлебосолов.

— Чудовищные ощущения… — Петр уловил взгляд собеседника и слабо улыбнулся. — Да нет, я не сдвинулся по фазе, не напрягайся. Просто разок как-то…

— У тебя есть что-нибудь конкретное, или одни сопли?

— Так ты согласен… Поворошить осиное гнездо? Я правильно понял?

— Если ты мне скажешь, что я конкретно должен делать, я сделаю это, а сам я представления не имею, у кого что спрашивать, за кем следить, что искать и из кого информацию выбивать. И учти, мстить я ни за кого не собираюсь.

— Этого от тебя и не требуется. Главное, помоги мне найти. Остальное — моя забота.

— Ну и с чего начинать? Давай, излагай свои соображения.

— Перво-наперво от тебя нужно, чтобы ты узнал две вещи…

— Я весь внимание.

— Значит, первое: где Алка крутила свои деньги. Давала в долг под проценты, вкладывала в какой-нибудь бизнес на паях, и тому подобное. И то же самое про Ирину и Юлю.

— Хорошо, я порасспрашиваю девочек, может, кто что и знает.

— Ага, порасспрашивай. А то я пытался, бесполезно, — махнул рукой инвалид. — Они мне сочувствуют и всерьез не воспринимают.

— Заметано.

— Далее. Нужно выяснить, у кого из жриц любви есть приятель с автомобилем…

— Я понимаю, что это необходимо, но как реально все это установить? "Услада" ведь не монастырь, и девочки не монахини. У каждой из них есть постоянный бой-френд, а то и два, а то и три, в том числе и с машинами.

— Знаешь, как работают золотых дел старатели? Набирают полное сито грунта, тяжелого, однородного, где нет даже намека на присутствие чего-то ценного, ни малейшего блика, потом промывают в воде, песчаная порода уходит, а крупинки золота — вот они, блескучие, на дне сита. Ну что ты смеешься!

— Я тебе про шахматистов, ты мне про золотоискателей!

— Ты мне аллегорию, и я тебе — аллегорию. Для равновесия.

— Кормим друг друга сказочками про белого бычка…

— Ну их в сторону. В общем так. Узнаешь то, о чем я прошу, появится ниточка. Потянем за нее и размотаем весь клубок.

— Ладно, попробуем.

— А если что по технической части надо… Ну, там, электронику какую, подслушку, видео… Так ты не сомневайся, все достану. Мне такие вещи приносят на починку, ты себе даже представить не можешь. Я уж не говорю на тему взорвать. В этом-то деле я кое-что маракую, сам знаешь.

— Вот давай только обойдемся без взрывов, — скривился Хлебосолов.

— Это я так, к слову. Кто знает, чем все обернется. Жизнь штука непредсказуемая.

— Хватит нагонять жути!

— Ну ладно, поковыляю на работу, — заявил бывший сапер, выбираясь из-за стола.

— Работаешь?

— Куда деваться, на пенсию-то не проживешь. Да и отвлекает.

— Это точно. Через пару дней свяжемся?

— Я сам на тебя выйду. Если что-то разузнаю. Позвоню или заеду.

— Лады. Буду ждать.

Петр ушел, а Кирилл, заварив себе крепчайшего чая, встал с чашкой обжигающего пальцы напитка у окна и, глядя во двор, принялся прикидывать с чего начать выполнение его поручения, в результативность которого не особо-то верил.

Он не знал, что уже произошла очередная трагедия, оборвалась еще одна жизнь, и что известие об этом, станет той последней каплей, которая переполнит чашу его нежелания вмешиваться в происходящее.

И не только его…

Витяшу хоронили ясным морозным днем на Власихинском кладбище.

Кто-то из родственников подсуетился, и могилу удалось выхлопотать в престижном месте, неподалеку от "Афганской" аллеи.

Народу было немало, и это несмотря на то, что Мишаня, сообщивший накануне страшную весть, попросил Кирилла, чтобы он приходил один, а присутствие на похоронах кого-либо из "усладовских" девочек крайне нежелательно.

На механически заданный Кириллом, ошарашенным известием, вопрос, почему бы им не отдать последнюю дань покойному, Мишаня ответил, что родственники у Витяши прозорливые, сразу поймут, что это за публика. А ему бы этого не хотелось.

Помимо многочисленной Витяшиной родни, публики сплошь интеллигентной было много молодежи. Витяша после школы сменил несколько мест учебы, и везде он, человек легкий и коммуникабельный, обзаводился массой приятелей. Пришли и бывшие одноклассники, еще не успевшие разлететься после последнего звонка.

Отдельной стайкой держалась группа юнцов, в облике которых при внимательном взгляде явно прослеживались черты представителей сексменьшинств. Мишаня их тоже просил не приходить на похороны, а почтить память друга иначе, в своем кругу, ведь для родственников ориентация Витяши была тайной за семью печатями, но, в отличие от тактичных девочек из "Услады", представители противоположного пола проявили неуступчивость. Благо, хоть держались довольно скромно и почти незаметно.

Отец Витяши, невысокий, кругленький человек в очках, лысоватый, с несколько отвисшими щеками и с землистого цвета кожей лица, поддерживал под руку жену. Та была на полголовы выше его, с прямой, даже в эти страшные минуты, осанкой, с тонкой лепки аристократическим лицом, в котором горе не оставило ни кровинки, с сухими, но словно ничего вокруг не видящими глазами. В Витяше при жизни явно было что-то от матери. А вот поддерживающая ее под руку дочь была почти точной копией отца.

На Мишаню было жалко смотреть. С непокрытой головой, высокий, широкоплечий, с искаженным от горя лицом, он стоял рядом с родителями покойного, чуть сзади них, и боялся смотреть на тело своего друга. Кирилл видел, что он ужасно напряжен, что он буквально на грани, но не знал, чем и как помочь ему.

Витяша лежал в гробу совершенно непохожий на себя живого. Во-первых, что естественно, он был без очков, и это уже меняло его облик. Но еще больше, буквально до неузнаваемости, меняло его отсутствие жизненных красок, улыбки, ямочек на щеках.

Его уже отпели в Покровском соборе, но священник поехал и на кладбище. Кирилл неважно разбирался в обрядности, поэтому несколько удивился, что и здесь служитель церкви принялся читать над усопшим молитву.

— Говорят, на его теле не осталось живого места… — услышал Кирилл кем-то из стоящих сзади него тихим голосом произнесенную фразу.

— Еще бы: восемнадцать ножевых ударов! — так же тихо отозвался другой голос.

— Странно, что лицо не тронули… — по едва уловимым специфическим интонациям можно было заключить, что это произнес кто-то из "голубых".

— Почему странно?

— Ясно же, что орудовал какой-то помешанный, маньяк. Такие любят и лицо исполосовать. Очки-то, вон, растоптали всмятку…

— Да какой маньяк! Наверняка наркоша какой-нибудь. Карманы-то у Витяши вывернуты были, цепочка с шеи сорвана. На дозу не хватило, вот и… Да еще поди под "ломкой" находился, ну и озверел. А маньяков деньги и цацки не колышат…

— Тем более, там рядом, говорят, шприц обнаружили. Использованный…

— Вот видите…

— Да какая разница! — вступил в беседу женский, молодой, со слезой голос. — Главное, что Витю уже не вернешь, а кто убил да почему — не имеет значения…

— Не скажите. Убийца-то на свободе. Значит, всем нам угрожает опасность…

— Это чисто гипотетически. От одного убийцы ничего не зависит. Вон их, полно вокруг…

— Тоже верно…

— Непонятно, как он там оказался…

Хлебосолов уже знал от Мишани, что тело Витяши нашли на заброшенной, а потому и неохраняемой, стройке неподалеку от его дома. Живущие по соседству ребятишки полезли туда, чтобы "покурить", и обнаружили еще не остывший труп.

— Что тут непонятного? Подставили нож к горлу, да и завели, делов-то.

— Средь бела дня…

— Сейчас столько отморозков развелось, им без разницы — день, ночь…

— Может, у него с собой крупная сумма была? Витя всегда был при деньгах…

— Может, и была. Теперь кто скажет…

Все больше и больше людей вступало с беседу. Говорили тихо, едва разжимая губы, с печальными интонациями, соответствующими моменту.

— А его не могли уже убитого туда принести? И такое случается…

— Какое там! Вся стройка была кровью забрызгана. Нет, его именно там…

— И никто никого не видел?

— Кабы видели, и проблем бы у ментов не было. Никто ничего…

— И следов никаких не осталось? Следы-то должны были…

— Говорят же, кровью там все захлестнуто. Восемнадцать ран…

— Значит, и на убийце должна быть кровь. Хотя бы в микроскопических размерах…

— Должна быть. Только где его взять, убийцу-то, чтобы проверить..?

— Интересно, он кричал? Звал на помощь?..

— Кто знает… Может, и кричал. Да кто услышит… А если и услышит, кому охота вмешиваться… Себе дороже может выйти…

Священник закончил службу и мелодичным голосом произнес:

— Может быть, кто-нибудь хочет выступить в порядке гражданской панихиды?

Через некоторое время стало ясно, что таких желающих нет.

— Родственники могут попрощаться с усопшим, — дал команду священник.

Мишаня, запаниковав, тут же сделал шаг назад. Хлебосолов крепко взял его за локоть, вывел из толпы, слегка встряхнул.

— Все нормально. Это необязательно. Стой здесь и не бойся.

— Да-да… Спасибо… — трясущимися губами пробормотал пожарный.

— На похоронах и поминках "спасибо" не говорят. Традиция.

— Да, я знаю, спасибо. То есть… В общем, я понял, все нормально…

— Да не трясись ты! — твердо глядя Мишане в глаза, прикрикнул Хлебосолов. — Скоро все кончится. Держись, десантник.

— Не могу, Кирилл. Веришь-нет? Даже подойти не могу. Просто подойти…

— Ничего, бывает…

Люди подходили к гробу, некоторые целовали покойного в лоб, женщины и даже иные мужчины тихо плакали. Не было ни громких рыданий, ни показной демонстрации убитости горем, вот только на родителей Витяши было страшно смотреть, чувствовалось, что сердца этих людей разрывает горечь утраты, неподдельной, истинной…

Гроб накрыли крышкой. Какая-то женщина вытащила из сумки молоток и чуть растерянно зашарила взглядом по мужским лицам. Никто не спешил прийти к ней на помощь, возникло легкое замешательство.

— Кир!.. — одними губами выдохнул Мишаня.

Тот глянул на него, шагнул к женщине и решительно протянул руку:

— Давайте сюда!

Она протянула ему молоток, и Хлебосолов, подойдя к гробу, принялся энергичными ударами забивать гвозди, приколачивая крышку к основанию гроба.

При первых же звуках ударов мать Витяши громко охнула и осела, обмякла кулем в руках своего мужа и дочери. Кто-то из женщин кинулся к ней с нашатырем, вокруг нее захлопотали родственники и, по всей видимости, коллеги, и вскоре общими усилиями женщина была приведена в чувство.

Гроб опустили в могилу, быстро орудуя лопатами и сменяя друг друга, мужчины, после того, как каждый кинул по горсти земли, закопали ее. Холмик обложили венками и цветами, коих было множество.

Отдав последние почести, народ унылой процессией потянулся к ожидавшим их неподалеку автобусам и легковым автомобилям.

— Вот и похоронили Витяшу! — Мишаня уже несколько пришел в себя. — Кто бы мог подумать! В самом расцвете!.. Он ведь был моложе нас с тобой!..

— Да, я знаю…

Поминки справляли в столовой университета, где преподавала мать Витяши.

Все расселись за составленные буквой "П" столы. Кто-то говорил поминальные тосты. Мишаня сразу налил себе полный стакан водки, Кирилл — половину. Они сидели в самом конце одного из длинных отрезков, образованных столами, и не очень прислушивались к речам в центре застолья.

— Давай, за Витяшу. Чтоб ему, значит, земля пухом! — провозгласил Мишаня и опрокинул в рот содержимое своего стакана.

Кирилл последовал его примеру.

От выпитого Мишаня ожил, расслабился, даже порозовел лицом.

— Хорошо, что ты пришел на похороны, — обратился он к Хлебосолову. — Без тебя… Даже не знаю, как бы я все это выдержал!

— О чем речь…

— Нет, серьезно. С детства не переношу похороны и тому подобное.

— Как же так, — вяло закусывая, проговорил Хлебосолов. — Тебе ведь наверняка всяких из огня доводилось вытаскивать. И мертвяков, думаю, тоже.

— Уж это само собой. На пожаре всякое случается. И мертвяки…

— Так в чем же дело?

— Там — другое.

— Понятно — другое! Там они обгорелые, обугленные, перекореженные, с вытаращенными, а то и лопнувшими глазами… А здесь — приведенные в божеский вид…

— Да нет. Когда из огня кого-то тащишь, всегда убеждаешь себя, что он еще жив. А живых я никаких не боюсь, хоть они обгорелые-перегорелые. И там все на нервах, на скачке, как в бою. На многое просто не обращаешь внимания. Сам в горячке, кругом все горячо, и они горячие. Даже мыслей никаких нет…

— Вон оно как…

— А здесь… Это ледяное безмолвие, эта мертвая неподвижность. Соседство живого и неживого. И все эти замогильные ритуалы… Бр-р-р… Словом, пунктик у меня…

— Ну ладно, пунктик так пунктик. Еще по одной, или как?

— Тебе сегодня не рулить?

— Вообще-то…

— Ничего, до вечера выветрится, — заявил Мишаня, беря бутылку.

— Только немного, — придержал ему руку Хлебосолов.

— Понял.

Мишаня налил ему водки на один палец, себе побольше.

— Царствие небесное! — сказал Кирилл и, чуть помедлив, выпил.

— Царствие небесное! — эхом откликнулся Мишаня. — Там встретимся!

Когда пожарный, выпив, поставил стакан на стол, Хлебосолов заметил у него на глазах слезы. Тот аккуратно собрал их пальцами к переносице и стряхнул с руки.

— Х-ху!.. Водка немного не туда пошла… — как бы заоправдывался он.

— Понятно.

— А ведь это мне наказание! — криво ухмыльнулся Мишаня.

— Что ты еще несешь! — поморщился Кирилл. — Совсем заплохел!

— Не-е, ты послушай! Помнишь, нас инвалид у себя собирал?

— Ну…

— Предлагал всем вместе убийцу девчонок найти. Помнишь?

— Да помню я, помню. При чем здесь наказание-то? Придумал же!..

— Я тебе еще сказал, что из-за двух каких-то проституток напрягаться не собираюсь.

— Ты сказал, что голову подставлять из-за них не собираешься.

— Ну да, верно.

— И что?

— А то, что теперь мне есть из-за кого подставлять голову.

— A-а, вот ты о чем.

— Если бы я тогда одноногому не отказал, глядишь, и Витяша был бы жив.

— Этого ты не можешь знать. И вообще, разводишь какие-то мистерии! Никогда не замечал за тобой этого пещерного суеверия.

— Дело не в суеверии. За Витяшу следует посчитаться.

— Давай не будем сейчас об этом! Не то настроение, и вообще…

— Согласен, я и не хотел сейчас подымать тему. Потом поговорим. А теперь у меня к тебе есть одна просьба. И я очень тебя прошу ее выполнить.

— Какая?

Мишаня вытащил из-за пояса газетный сверток и положил его на стол перед Хлебосоловым. Тот непонимающе уставился на него.

— Что это?

— Деньги.

— Какие еще деньги?

— Витяшины это.

— Не понял…

— Что тут понимать… Мы с ним деньги держали в одной ячейке, в банке. Мне пора уже приличным жильем обзаводиться, а Витяша… Квартира его не волновала, и вообще на что-то конкретное он не копил, а так… Любил он "бабочки" сами по себе любил. Крутить нигде их не собирался, боялся прогореть, а просто покупал доллары и хранил их в банковской ячейке…

— Ну?..

— Что — ну?

— От меня-то ты чего хочешь? Я ведь не душеприказчик, не нотариус.

— Хочу, чтобы ты их отдал.

Хлебосолов поглядел тяжелым, угрюмым взглядом на собеседника.

— И кому я их должен отдать?

— Родителям его, кому же еще! Они ведь… Наследники… И все в таком роде…

— Вот сам и отдай. Ты же его самый близкий друг, так какого хрена!..

— Кир, ну я тебя прошу! Пожалуйста! Я не могу… Придется что-то объяснять… У тебя это лучше получится… — Мишаня смотрел умоляюще.

— Нашел время! — сердито заметил Кирилл. — Не мог подождать!

— Ты знаешь, не мог. Нет, надо сейчас. Именно сейчас. Ну, Кир!

— Что, боишься, что потом отдать сил не хватит? — усмехнулся Кирилл. — Прикипят к душе "баксики" — не оторвешь?

— А кто его знает, — пожал плечами Мишаня. — И такое может случиться. Но главное, они мне карман жгут. Только о том и думаю, чтобы передать их по назначению. Со мной ведь тоже… всякое может стрястись… Тогда нехорошо получится.

— О, приятель, куда-то тебя не туда понесло! Попер за упокой!

— Так ты передашь? — гнул свое пожарный.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас! Что тянуть… Потом специально надо будет идти, еще хуже…

Народ уже начал расходиться. Отбывая, люди поочередно подходили к родителям Витяши, чтобы выразить им напоследок свои соболезнования.

— Ну хорошо. Давай сюда свои деньги, — решился Хлебосолов.

— Вот и отлично!

Кирилл взял сверток и подошел к родителям Витяши. Мать встретила его сухим равнодушным взглядом, глаза отца были красными и воспаленными. Дочери рядом с ними не было.

— Вот… Это Витя оставил… — протянул он сверток отцу.

— Что здесь? — убитым тоном, без особого интереса спросил тот.

— Деньги. Он их у меня оставил, просил подержать… — принялся было объяснять Хлебосолов. — Как раз незадолго…

— А-а… Понятно… — недослушал его мужчина. — Что ж, давайте…

Он небрежно сунул сверток в карман пиджака, протянул Кириллу руку. Тот ответил на вялое рукопожатие, поклонился матери, собираясь уходить.

— Витя был вашим другом? — неожиданно задала она вопрос.

— Да, — опустив глаза, подтвердил Хлебосолов, хотя это не совсем соответствовало действительности. — Мы с ним дружили.

— Я и не знала, что у моего сына так много друзей. Хороший был мальчик, только немного скрытный. Золотое сердце…

Кирилл кивнул, не находясь, что сказать, но тут еще кто-то подошел попрощаться, и он, с облегчением уступив место, ретировался.

— Отдал? — спросил ожидавший его у раздевалки Мишаня.

— Нет, себе оставил! — раздраженно огрызнулся Хлебосолов.

— Ну и как они отреагировали? — пропустил его тираду мимо ушей пожарный.

— Запрыгали от радости…

— Я серьезно. Не психуй ты на меня. Я понимаю, что свалил на тебя неприятную обязанность, но не сердись. Когда-нибудь сочтемся.

— Они даже не поинтересовались, сколько там. Им сейчас не до того. Никакие деньги на свете не заменят им сына.

— Это понятно.

— А раз понятно, не доставай меня. Со мной поедешь, или как?

Они уже стояли на улице. Мороз окреп, и солнце казалось неправдоподобно ярким.

— Нет, мне здесь недалеко надо в одно место заскочить. А завтра соберемся у инвалида, я с ним ближе к вечеру договорюсь.

— Ладно, бывай…

Приехав домой, Кирилл принял душ и переоделся. Идти в "Усладу" было еще рано, да и не очень хотелось. Он подошел к телефону и набрал номер.

— Доломанов слушает.

— Авдей, это я, — произнес в трубку Хлебосолов. — Как живешь — можешь?

— А, Кирюха, привет, родной! Куда это ты запропастился?

— В отличие от тебя, я веду не богемный образ жизни…

— Это ты-то не богемный?! Каждый день в борделе! Мне бы так!

— За чем же дело стало! Давай, махнемся не глядя! Я хоть сейчас!

— Какой из меня вышибала. Во мне ни смелости, ни силы. Это ты у нас гармоничная личность — и интеллектуал, и в рыло кому дать…

— Я все чаще и чаще склоняюсь к тому, что первая составляющая твоей лестной оценки ко мне не очень-то и относится.

— Что я слышу! Нотки самокритики! Нет, интонации самобичевания! Тэк-с, значит, что-то не ладится у нашего Хемингуэя. Давай, рассказывай, что там стряслось?

— По телефону что ли?

— Зачем. Подскакивай ко мне. У меня в холодильнике кое-что завалялось.

— Да я куплю.

— Ну, как хочешь.

— А я не помешаю? Ты поди чем-то занимаешься, а я тебя отвлекаю.

— Ерунда. Мне тоже небольшой роздых нужен. Давай, жду.

— Буду минут через сорок, — заверил Кирилл и повесил трубку.

Хлебосолов отказался пить наотрез: все же за рулем лучше не искушать судьбу, да и Авдей особо не настаивал, он спокойно относился к тому, что в компании присутствует один непьющий, даже если вся компания состоит из двух человек.

— Рассказывай, рассказывай, — с набитым ртом произнес Доломанов. — Я же вижу, тебе надо выговориться. Я слушаю.

Он продолжал есть и пить, пока Кирилл излагал ему историю всех происшедших за последние недели в "Усладе" событий.

— Да-а, интересненькое кино ты здесь продемонстрировал…

— Прожуй сначала, — улыбнулся Хлебосолов, — а то поперхнешься.

— Не обращай внимания, — отмахнулся Авдей. — Да я уже поел.

— Курить будешь?

— Ну. Сейчас, только выпью.

Доломанов налил себе водки, выпил, закурил предложенную Кириллом сигарету.

— Опять три дня толком не жрал? — глядя на довольную, умиротворенную физиономию друга, спросил Хлебосолов, закуривая в свою очередь.

— Ну, три не три… — пожал тот плечами. — А может, и вправду три…

— Ты, по-моему еще больше отощал. Наживешь так себе болячки — гастриты, язвы и все такое. А если бы я не позвонил?

— Тогда бы тебе позвонил я. Да и не похудел я вовсе, что ты выдумываешь. К тому же все не так мрачно: у меня еще два яйца остались!..

Кирилл поперхнулся дымом.

— Что у тебя осталось? — смеясь, уточнил он. — Повтори.

— Два яйца в холодильнике, сахар, чай, немного кетчупа. Так что…

— A-а… А я уж грешным делом вообразил, что ты про свои. Что ты их как НЗ бережешь.

— Смешно, сейчас уделаюсь! — с иронией отреагировал Доломанов.

— Да ладно, я ж только-только с похорон. Вот и юмор у меня соответствующий.

— Все, что угодно. Когда это я на тебя обижался? Давай лучше вернемся к твоему занимательному повествованию.

— Не возражаю.

— Итак, в высококлассном притоне, где ты собираешь материал для романа…

— Точнее — блядской конторе, где я, как ты недавно выразился в беседе со мной по телефону, подвизаюсь вышибалой…

— В "Усладе", где ты работаешь охранником… Так пойдет?

— Хорошо. В "Усладе", где я сам, не понимаю почему, работаю охранником…

— Творятся престранные вещи. Сначала убивают одну… Проститутку, путану..? Как лучше называть представителей этого контингента?

— Зови "девочки". Это по-рабочему, и мне привычнее.

— Убивают одну девочку, у нее дома, ударом чем-то тяжелым по голове. В этом пока нет ничего странного: в городе ежегодно убивают сотни людей по всевозможным мотивам. Спустя несколько дней убивают ее коллегу по цеху. Это уже наводит на всевозможные размышления. Несмотря на очевидную разницу в убийствах — они совершены разными способами, в разных по своему принципу местах и так далее — есть и схожие элементы: девочки скорее всего знали убийцу, иначе одна, особа крайне осторожная, не впустила бы его в квартиру, а другая не села бы к нему в автомобиль. А что автомобиль — обязательная деталь второго преступления, всем понятно и никем не оспаривается. Так?

— Совершенно верно.

— Уже после двух смертей ряд особ в "Усладе" и ее окружении обеспокоен случившимся, полагая, что жертвы выбраны не случайно, а кто-то из этого ряда даже опасается, что трагический список будет пополнен. Ничего, что я повторяю твой рассказ? Мне так легче систематизировать.

— Валяй.

— Во-первых, это бандерша, которую ты называешь Мамочкой…

— Ее все так зовут.

— Женщина неглупая и расчетливая. Она уговаривает второго охранника и…

— Витяшу.

— Витяшу проверить алиби друг друга и других мужчин из окружения "Услады". Логично, ведь способы убийства в обоих случаях чисто мужские, вторую убитую таскали туда-сюда… Хотя, в принципе, сильная женщина тоже смогла бы. Но такой поблизости не наблюдается, и будем считать, что ваша Мамочка права. Она всеми фибрами души не хочет светить свой притон перед ментами и пытается подтолкнуть тебя к частному расследованию. Ее поведение понятно. Кстати, какую позицию она занимает сейчас?

— Такую же.

— Но ведь кое-что изменилось. В частности начали сбываться ее мрачные прогнозы.

— Ты немного спутал. Со мной она беседовала уже после того, как пропала Юлька. А ты до этого места еще не добрался.

— Но виды она на тебя имела еще раньше, тебе же Витяша об этом сказал. Так что не путай меня. Ну а Витяша? Неужели и после его смерти она не сообщит в ментовку?

— Полагаю, что нет. Витяша в "Усладе" числился как бы за штатом. К тому же она без труда себя убедит, что случай стоит особняком. Заурядное убийство с целью грабежа… какой-нибудь обколотый наркоман. Там, говорят, и шприц нашли.

— Полнейшая чепуха! Ты сам-то хоть это понимаешь?

— Мамочка поверит. Ей выгодно в это поверить, и у нее сильно развито самовнушение.

— Ладно, мы скакнули в сторону. Пойдем дальше. Следующее обеспокоенное лицо — инвалид. У которого было что-то вроде романа со второй убитой. Мужик здравомыслящий, но звезд с неба не хватает. Понимает это и рассчитывает на твою помощь.

— Хочет поквитаться с убийцей. Вбил себе это в голову, черта с два вышибешь.

— А что, нормальное желание. Еще одно обеспокоенное лицо — ты. Ну, с тобой все ясно и о тебе потом. Четвертый в этом ряду…

— Разве есть еще и четвертый? Я тебе вроде ни о ком больше не рассказывал.

— А ты подумай.

— Что тут думать. Девочки шушукаются, конечно, между собой, но это так, на уровне ля-ля. Во всяком случае ни у одной из них чувство самосохранения не пересилило желания заработать. Как обслуживали клиентов, так обслуживают. Доктор далек от наших проблем. Мужик он золотой, но мыка, и кроме медицины, по-моему, знать ничего не хочет. Митя… Ну, это такой тип, которого по большому счету интересуют только жратва и бабы. Мишане все до фонаря, что не касается его лично. Витяша — сам жертва.

— Это он сейчас жертва. А тогда?

— Так ты его имеешь в виду? — задумчиво проговорил Хлебосолов.

— Именно. Ты же сам только что рассказал, что он тебе намекал на мотив убийств, который ему якобы известен. Значит, он размышлял над этим делом, и может быть, даже что-то разузнал наверняка. Пока отложим этот аспект и вернемся к теме.

— Пропадает Юлька…

— Да, пропадает Юлька. Сто к одному, что она не просто пропала, а пополнила все тот же скорбный список. Ты поначалу пытаешься убедить других и себя, что, может быть, это не так, но в результате даешь убедить себя в обратном.

— Просто мне не хотелось лезть во всю эту кашу… — поморщился Кирилл.

— Я представляю. У тебя отсутствовал личный мотив как у инвалида, и у этого… Второго гомика… Здорового… Как его…

— Мишаня.

— Ну, пусть Мишаня. Теперь у него тоже есть личный мотив. Так он тебе заявил?

— Так.

— Да и у Мамочки. Она боится потерять свой бизнес. Это тоже серьезная мотивация. А у тебя никаких личных побуждений не было.

— И кроме того…

— И кроме того, ты был абсолютно согласен с этим… с Мишаней, что сыском должны заниматься профессионалы. Ты, конечно, пообещал этому инвалиду…

— Петру.

— Петру, что поможешь ему в поисках, но сделал это скорее из сострадания, чем в действительности собирался что-то предпринимать. Так ведь?

— Ну почему… Я бы поспрашивал людей, поузнавал бы…

— Ага. Словом, потолок бы воду в ступе. И остался бы на том же самом месте, где застрял твой одноногий. Мало гореть жаждой мести, надо еще знать что делать.

— Хотелось бы тебе возразить, да не получается. Дуй дальше.

Доломанов выпил стопку водки, зажевал принесенным Кириллом сыром.

— Дальше? А дальше убивают Витяшу, и это в тебе что-то переворачивает на сто восемьдесят градусов. Нет, он для тебя ничем не ближе, чем эти алки, ирки, юльки. Погибни он первым, ты бы и не вздрогнул. Но он уже четвертый. Четвертый! От этого ты уже не можешь отмахнуться. И если про девчонок ты, как и наверняка их подружки, где-то в глубине души подумывал, что те сами где-то "накосячили" и поплатились за свои "косяки", то про Витяшу ты так подумать не мог…

— Ничего подобного я тебе не говорил! — возмутился Хлебосолов.

— Да и не надо! Что я тебя, первый год знаю? Не-ет, Авдей Доломанов людей насквозь видит! И еще вглубь на три метра!

— Не лопни от собственной значимости. И не гони отсебятину.

— Погоди, — отмахнулся Авдей. — Ведь Витяшу за что убили?.. Нет, сначала другой вопрос: девочек за что убили? Первым делом необходимо установить мотив. Установишь мотив, все остальное подтащишь им как магнитом.

— Ну, это как раз вопрос не из самых сложных. Мотив ясен.

— Деньги?

— Они, родимые. Все трое имели сбережения. Потом их не оказалось.

— Могли так запрятать, что их просто не нашли. Или должники, прослышав о смерти, не спешат объявляться. Нет, ты не подумай, я не ставлю под сомнение твою версию, я наоборот, с целью ее укрепить…

— Понятно. Про Алку точно известно, что она ссудила кому-то деньги под проценты. Но долговой расписки нигде нет. Ирина тоже всю дорогу чего-то мышковала. Юлька собиралась купить квартиру, делилась планами с Доктором. И тоже никаких расписок. Юлька, уже зная о гибели двух подруг, ничего не опасалась. Выходит, нечего ей было опасаться. Почему версия с маньяком не прокатывает, я тебе уже объяснял. У Ирины из дома ничего не взяли, с Алки ничего не сняли — почему? Значит, завладели чем-то более ценным. Вот такие примерно умозаключения на этот счет.

— Но к Витяше все это не относится, — выслушав, произнес Доломанов.

— К Витяше не относится. Его деньги Мишаня передал мне, а я — родителям.

— И вот теперь вернемся к первоначальному вопросу: за что его убили?

— Мы ведь исходим из того, что это дело рук одного человека?

— Вероятность совпадения исключить нельзя, но пока мы ее отринем по причине очень низкого коэффициента. Так что получается?

— Получается, что его убили из-за того, что он что-то узнал.

— Логично. Но вернемся к этому чуть позже, если ты не возражаешь.

— Как угодно.

— А пока скажи-ка мне вот что. Кто из известных тебе мужиков мог сотворить такое?

— Никто! — решительно заявил Хлебосолов. — Из известных мне — никто!

— А, конечно! — саркастически усмехнулся Авдей. — Они все милые, порядочные люди, и ты просто представить себе не можешь…

— Не в этом дело. Я понимаю, что у убийцы не вытатуировано на лбу, что он убийца, но у Мити, его шурина, Доктора, Мишани — есть алиби…

— Алиби можно подстроить. Это обычная практика преступников.

— У Мити с шурином и Доктора — алиби железное, подтвержденное кучей народа. У Мишани — нет машины. Да и Витяшу бы он… Нет, не вижу смысла. Муж Мамочки, кстати, как раз в те дни, когда убили Аллу и Ирину, уезжал за границу.

— Еще один персонаж? — удивленно изогнул бровь Доломанов.

— Забудь о нем. Это к тому, что Мамочка тоже вне подозрений. Она жена верная и такую штуку могла бы провернуть только в паре с собственным мужем.

— Ага! Выходит, все-таки, могла бы!

— Не подлавливай меня. Это я исхожу из того, что могли бы все.

— Ладно, я понял. А этот подозрительно суетящийся инвалид? По твоим раскладам выходит, что он как бы априори чист и свят. У него же есть машина?

— Машина есть.

— И подруга его к нему подсела бы безо всякого опасения. К тому же он знал, где и в какую смену она работает. Да и Ирина могла бы его впустить. Именно его — могла бы.

— Да теоретически-то все правильно… — поморщился Хлебосолов.

— Только не рассказывай мне сказки про большую любовь. Откуда мы знаем, как да что у них там было на самом деле…

— Я и не собираюсь.

— А что сильно переживает, так может, он актер хороший, играет. И в том, что он постоянно будирует эту тему — тоже есть своя логика.

— Да он на своем протезе с грехом пополам ходит. Нет, не стал бы он Алку в лесопосадки тащить. Тяжело это с одной ногой, неудобно, да и след специфический мог остаться. Он бы нашел более подходящий способ избавиться от трупа.

— А ты не допускаешь мысли, что он просто-напросто имитирует свою немощность?

Кирилл рассмеялся.

— Накрутить можно все что угодно и в отношении кого угодно. Если принять твою версию, то Петр все эти убийства задумал по меньшей мере год назад. Ведь он уже тогда мучился со своим новым протезом, а на прежних вообще передвигался очень и очень немного, предпочитал костыли.

— У него мог быть сообщник. Как тебе такая версия, подходит?

— Ты с ним, случайно, нигде не сталкивался? — спросил Кирилл.

— С кем?

— С Петром.

— Да я о нем сегодня от тебя впервые в жизни услышал!

— Точно?

— Да где бы я с ним пересекся! Сам-то подумай! Лишь бы сказать…

— Что ж ты тогда его с ходу в убийцы определил? Странно…

— Да ну тебя! Если все вокруг не убийцы, значит, остается только один человек, пригодный на эту роль. Один, так сказать, зловещий персонаж…

— Кто же это?

— Да ты, кто же еще! — с нескрываемым удовольствием произнес Доломанов и взялся за бутылку, намереваясь долить себе водки.

— Ну-ка притормози! — Кирилл рывком поднялся с дивана и без особых усилий отобрал у друга бутылку. — Тебя с голодухи уже развезло, несешь всякую ахинею. Лучше закусывай как следует. — Он отодвинул водку на дальний край стола.

— Что ты, шуток не понимаешь? — усмехнулся Авдей. Хмель уже действительно забрал его, но не так сильно, как это хотел представить Хлебосолов.

— Тупость, даже облеченная в форму шутки, все равно остается тупостью.

— О, да ты еще и мастер афоризма! Вот уж чего не мог предположить.

— Вот именно, афоризма. Одного единственного, так что успокойся.

— Ладно, тогда давай еще одну сигарету, — заявил Доломанов.

— Тебе много не будет? Ты же у нас некурящий, — протянул ему пачку Кирилл.

— Давай-давай…

Авдей прикурил, как это делают неопытные курильщики, выпустил дым.

— Нравится? — полюбопытствовал Хлебосолов, наблюдая за ним.

— Только когда выпью. А вообще — дрянь. Едко, горько, противно…

— Правильно. Не втягивайся.

— Так на чем мы остановились? — вернулся к теме Доломанов.

— На том, что ты после каждой фразы говорил: "Но об этом потом", "Об этом чуть позже", "Пока отложим этот аспект"…

— Серьезно? — искренне удивился Авдей. — Я так говорил?

— Поверь мне на слово. Именно так, и именно всю дорогу.

— Вот как. И, судя по всему, сейчас и подошло время того самого "потом", на которое я постоянно все откладывал. Так, что ли?

— Тебе, конечно, лучше знать, но полагаю, что действительно так.

— Хм-м… Да?.. то есть…

— Слушай, прекрати говорить, как наш Доктор! Это уже плагиат!

— Ладно, так вот, что я все время откладывал на потом, — серьезным тоном продекларировал Доломанов гася сигарету.

— Интересно послушать.

— А ведь гибель Витяши для тебя как свет в конце тоннеля!

— Ну, брат, ты совсем заговорился! — поморщился Кирилл.

— Не скажи. Я прав, да ты, собственно, это прекрасно осознаешь.

— Хватит умничать. Говори толком, что ты имеешь в виду.

— Ты ко мне зачем пришел, с какой такой подспудной целью?

— Посоветоваться.

— Да начхать тебе на мои советы! Просто я человек со стороны, неболтливый, и мне можно выложить в принципе все что угодно…

— Одно другому не мешает. И нечего самоуничижаться, твои советы я ценю.

— Ну и что же ты не советуешься? На какой вопрос я должен дать тебе ответ? Что делать и кто виноват? Так на это лучшие умы России не в состоянии ответить.

— Зачем же так…

— А затем! — Доломанов вскочил и принялся вышагивать по комнате. Его "фирменные" тренировочные штаны с пузырями на коленях замелькали перед глазами у Кирилла. — Затем, что ты для себя уже решил, что найдешь убийцу. К этому тебя подтолкнула вера людей в то, что тебе это по плечу, и ты воспринял это как знак судьбы…

— Плети плетень! Навыдумывал себе черт-те что, экстрасенс сраный!

— Но главное вот в чем. Витяшу, как ты вполне здраво заметил, убили за то, что он что-то раскопал. А уж ты-то как-нибудь не глупее Витяши! Коли этот студент без милиции, допросов и экспертиз сумел подобраться к убийце, то ты, Кирилл Хлебосолов, человек незауряднейший во всех отношениях…

— Заткни фонтан!

— Фонтан — это форма, — усмехнулся Авдей. — А по сути есть что возразить?

— И не мельтеши, ради Бога! Носится, понимаешь, как беременная попугаиха по клетке! Сядь, где сидел, угомонись!

— Ага, ушел от ответа! — подвел итог Доломанов. — Значит, по существу предъявленного обвинения возразить нечего! — Садясь за стол, он прихватил с собой и бутылку.

— В чем-то ты прав, — задумчиво проговорил Хлебосолов. — И это меня бесит!

— Да ладно, — налив себе водки и быстро, словно опасаясь, что ему помешают, выпив ее, дернул подбородком Доломанов. — Все нормально. И даже интересно. Пройдись по следу Витяши, потом мне расскажешь, что из этого получилось.

— Если вообще что-то получится.

— Нет уж, с таким настроением лучше не затеваться. Всегда нужно верить в успех. Это и своего рода стимул, и…

— И что еще? — с любопытством поглядел на друга Кирилл.

Тот задумался на несколько секунд и, не найдя ответа, махнул рукой:

— Ну и достаточно. Пусть только стимул, это тоже неплохо.

— Ладно, Авдей, ты здесь допивай, а мне пора, — поднялся с дивана Хлебосолов. — Заступать, так сказать, на смену…

— Ну вот, я только градус поймал, а ты все настроение обламываешь!

— Не обижайся.

— Посиди еще часок, не ломай компанию, — заканючил Доломанов. — И так раз в сто лет собираемся!.. Тебе ж не на завод…

— Нет, не могу. Мамочка всегда ворчит, когда я опаздываю. Да и нет у меня особого желания трезвому на твою пьяную рожу смотреть.

— Ладно, пора так пора… — Доломанов встал, чтобы проводить гостя. — Ты только надолго не исчезай, ладушки?

— Само собой.

— И вообще, держи в курсе всего этого дела. Обещаешь?

— Договорились…

Когда Кирилл на следующий день пришел к Петру, Мишаня был уже там.

— Ну вот мы и опять в сборе, — произнес хозяин квартиры, когда гость прошел в комнату.

— От судьбы не уйдешь, — заметил Мишаня, пожимая руку Хлебосолову.

— Ты что дома? — спросил Кирилл Петра. — Отпросился с работы?

— Нет, больничный взял.

— Недужишь?

— Да не так чтобы… Вон сегодня какой гололед, решил дома посидеть.

— А что тебе гололед, — произнес Мишаня. — Ты же сам давеча хвастал, что обул свою тачку в шиповки на все четыре конечности.

— До тачки еще дойти надо. А на этой железяке да по льду… Да и морозяка лупит. Нет уж, пересижу дома эту напасть.

— Да гололед страшный, — подтвердил Кирилл. — Я по пути сюда три аварии видел.

— Я тоже видел, — кивнул Мишаня. — "Жигуль" в автобус влетел.

— Ну вот. Как насчет по соточке? — предложил хозяин квартиры.

— Да ну его! — отказался Мишаня. — Давайте побазарим по трезвянке.

— А ты? — перевел взгляд на Кирилла инвалид. — Не желаешь?

— А я выпью! — решительно заявил тот. — Для сугреву, так сказать.

— Замерз, что ли? — посмотрел на охранника Мишаня.

— Как собака! Пока добрался сюда — все кишки себе отморозил!

— Так ты без машины?

— Я что, дурнее Петра по стеклу ездить? Шины не шины, пусть сначала другие наледь разобьют, тогда и мы выедем. У тебя тачки нет, тебе не понять наших заморочек…

Петр принес с кухни бутылку водки и закуску, расставил на столе.

— Ну раз такое дело… то и я с вами… за компанию… — решился Мишаня.

— Вот и правильно, — одобрительно прогудел Петр. — Немного не грех.

— Погодите, я в туалет схожу. Без меня не начинайте, хорошо?

— Не начнем, не бойся. Делай спокойно все свои дела, подождем.

— Да я на минутку.

— Слушай, Кирилл, — обратился к гостю хозяин квартиры приглушенным голосом, когда их третий товарищ скрылся в туалете.

— Делать нечего, придется слушать, — хмыкнул Хлебосолов.

— Вот Михаил по этому… по другу своему убивается… по Виктору…

— Ну?

— А ведь тот был… ну… гомик… Мне Алка рассказывала. Так ведь?

— И что?

— Мы пока тебя ждали, поговорили. Он так о своем друге рассказывал…

— Ну рассказывал он о своем друге. Дальше-то что? Почему такой тон?

— Так он тоже что ли гомосексуалист? — почти шепотом спросил Петр.

Хлебосолов молча пожал плечами, что можно было принять как за положительный, так и за отрицательный ответ.

— Ну надо же! — собеседник принял, эту жестикуляцию за ответ положительный. — Такой здоровый парень, десантник, а тоже…

— Ну и что? Это разве зависит от габаритов или от отношения к воинской службе? Наш Док говорит, что изъян запрограммирован на генном уровне. А Док дело знает.

— А он… тоже?

— Кто, Доктор? Не знаю. Но вообще-то ничего такого не замечал. Думаю, что нет. Хотя уж больно как-то демонстративно он их не любит. Известно, что вор громче всех кричит: "Держи вора!" и если провести аналогию… Да ты-то что так переживаешь? Мишаня парень как парень. А что касается его ориентации — не ложись с ним в одну постель, вот и все. И вообще не обращай внимания. Я лично так и делаю.

— Ты? — потер переносицу Петр, задумчиво глядя на собеседника.

Хлебосолов расхохотался громко и весело, закинув голову и хлопая себя руками по ляжкам.

— Ну, Петруха, ты даешь!

— Чего ты?

— И на меня свое любопытство простер! Можешь успокоиться, я не из этих!

— Да я и не беспокоюсь. Ты прав, какая, в сущности, разница.

— Что это вы тут заливаетесь? — возвратился в комнату Мишаня. — Скажите и мне, я тоже посмеюсь. Надо мной, что ли?

— Скорее, надо мной, — нашелся Петр. — Я рассказывал тут, как мне позавчера в поездке живот прихватило. Да так сильно, хоть плачь.

— И что здесь смешного? — с подозрением глядя на него, спросил Мишаня.

— Дома, с унитазом — абсолютно ничего. А за городом, в чистом поле, в мороз?

— А что ты за городом делал? В чистом поле? Позавчера? В мороз?

— К клиенту ездил, на калым. Да дело не в этом, что привязался!

— А в чем?

— Мишаня, кончай докапываться! — вмешался Хлебосолов. — Вот ведь пристал как банный лист к жопе: что да зачем! Петруха рассказывал как он со своим протезом нужду справлял, вот мы и посмеялись.

— Что же здесь смешного? — недоуменно пожал плечами пожарный.

— А ты представь, если тебе привязать к ноге две шины на всю длину, чтобы она не гнулась, и попробуй тогда присесть под кустик!

— Тем более, что и кустики-то все под снегом, — добавил Петр.

— A-а… тогда конечно… — без особого веселья согласился Мишаня.

— Ладно, давайте-ка к столу, — пригласил хозяин гостей.

Все уселись за стол, и он разлил водку по граненым стаканам.

— Ну, помянем… — не поднимая глаз, произнес Мишаня.

— Всех, — добавил Петр.

Они выпили, как и положено, не чокаясь, скупо закусили.

— Значит, говоришь, исполосовали парнишку? — покачал головой инвалид.

— Восемнадцать ударов. Зарезали, как… Страшное дело…

— И не говори…

— В тот раз я отказал в твоей просьбе. Бог меня наказал.

— Опять затянул свою песню! — укоризненно произнес Хлебосолов.

— Ты, Кир, не лезь, я знаю, что говорю. Я ведь и Витяше отказал.

— Так-так, это уже интересно. Поподробнее, пожалуйста.

— У Витяши голова была, что твой Генштаб… Да ты знаешь…

— Да, сообразительный был паренек. И довольно эрудированный.

— Во-во, чего только не знал. И когда девчонок убили, говорит мне: давай, мол раскрутим это дело, узнаем, кто их завалил.

— А ты?

— А что я? Не наше, сказал, это дело. Так же как и Петру в прошлый раз.

— Он, выходит, в одиночку решил поковырять мину? — задал бывший сапер риторический вопрос. — Без подстраховки…

— Ну да. Он ведь упрямым был, Витяша. Ладно, говорит, воля твоя. Пока без тебя обойдусь, а на нужной стадии подключу тебя, выведу из резерва.

— Не успел.

— Точно, не успел. Эх, кабы я знал, что так все обернется!..

— А я ведь тоже на Алку… — мрачно усмехнулся инвалид. — "Мертвая голова", "мертвая голова"… Помнишь, Кирилл?

— Хватит вам обоим заниматься самобичеванием! Давайте, ближе к делу!

— Выпьем сначала, — потянулся к бутылке хозяин квартиры.

— Подведем итоги, — когда все выпили, тоном председателя собрания произнес Хлебосолов. — Что мы знаем на данный момент?

— Что всех четверых… Юлю ведь тоже считаем? — посмотрел Петр на товарищей. Те синхронно кивнули. — Убил один и тот же человек. Или одни и те же люди. По этому вопросу у кого-нибудь имеются возражения?

— Возражений нет! — решительно хлопнул ладонью по столу пожарный.

— Разные способы убийства, — как бы размышляя вслух, проговорил Кирилл, — как это ни парадоксально, скорее подтверждают эту версию, чем опровергают ее. Убийца преследовал цель, чтобы разные эпизоды не увязали в одно массовое убийство, вот и варьировал приемы: удар по голове, удушение, нож… исчезновение. С мотивом тоже по-моему все совершенно ясно…

— Корысть, — кивнул Петр.

— Витяша говорил, что девчонок завалили из-за денег, — произнес Мишаня. — А уж если Витяша что-то сказал, значит, так оно и есть. Я в этом не сомневаюсь.

— Мнение общее, и останавливаться на этом не будем, — провозгласил Кирилл. — Осталось ответить на единственный вопрос: кто это сделал.

— Мы опять вернулись к началу лабиринта! — угрюмо пробормотал инвалид.

— Но Витяша-то нашел отгадку! — пристукнул согнутым пальцем по столу Мишаня.

— Резонно! — согласился с ним Кирилл. — А с тобой, Петюня, я в корне не согласен. Во-первых, мы еще не ходили ни по какому лабиринту, а только собираемся это сделать. А во-вторых, раз Витяша по этому лабиринту прошел и нашел выход, он наверняка оставил там свои следы, а значит, нам будет легче это сделать.

— Я, конечно, не умею так языком чесать, как Кир, но суть он верно отразил: по Витяшиным следам нам будет легче идти.

— Дай Бог! — согласился Петр. — Я разве против? Осталось только обнаружить эти самые следы. С чего начнем?

— Начнем с обсуждения твоих предложений, — сказал Хлебосолов.

— Каких еще предложений? — непонимающе уставился на него Петр.

— Которые ты мне делал в недалеком прошлом. Уже забыл?

— А, это когда я тебя просил выяснить, у кого из "усладовских" девочек есть приятель с автомобилем? Ты это имеешь в виду?

— Точно так.

— И ты выяснил?

— Когда бы я это успел! В тот день как раз Витяшу убили!

— Ну да, действительно. И еще я тогда просил узнать, кому погибшие девчонки свои деньги ссуживали. Это естественно тоже не выяснено.

— Естественно. Нами не выяснено. Но Витяша-то наверняка выяснил.

— А что толку? Дневника он не вел, сейчас это не модно.

— Дневника он, конечно, не вел. Но и молчуном, насколько я знаю, не был.

— Ты о чем?

— Я вот об этом скромном молодом человеке, — кивнул Кирилл на Мишаню.

Тот индифферентно промолчал, сосредоточенно пережевывая пищу.

— Да? — живо заинтересовался Петр. — И что он ему рассказал?

— Пока не знаю. Но полагаю, он сейчас поведает нам об этом.

— Михаил? — выжидательно уставился хозяин квартиры на пожарного.

— Да, конечно, — отложил тот вилку, — Витяша мне все рассказывал, и молчуном он не был, в этом Кир абсолютно прав. Но в последние дни мы не очень часто с ним виделись…

— Почему? — поинтересовался Хлебосолов. — Из-за его расследования?

— Да, и из-за этого тоже. А еще я на работе подменял ребят, а это по суткам, в общем, все одно к одному получилось…

— Так вы совсем не виделись?

— Нельзя сказать, чтобы совсем, но редко и как-то урывками.

— Но в эти редкие встречи он тебе хоть что-то рассказывал? Я имею в виду, по нашей теме? Не может быть, чтобы он упустил возможность блеснуть перед тобой своим умом. Тогда бы это уже был не Витяша, верно?

— Скажу сразу, имени убийцы он мне не называл, — вздохнул Мишаня.

— А знал?

— Знал.

— Ты так думаешь, или он сообщил тебе, что вычислил убийцу?

Мишаня снова вздохнул и, поочередно посмотрев в лица товарищей, опять опустил глаза.

— Ситуация, значит, такая. Витяша очень любил деньги…

— Кто их не любит? — пожал плечом инвалид. — Покажите мне такого уникума.

— Да нет же. Их, понятно дело, любят все, но любят по-разному. Когда я говорю, что Витяша очень любил деньги, я имею в виду, что он любил их больше чем я, или, скажем, Кир, не знаю, как насчет тебя, в общем, больше, чем обычные люди. Как он сам говаривал: «Я люблю "бабки" страстно, даже патологически, но ничего не могу с собой поделать, а если быть до конца откровенным, то и не хочу!» Это его фраза, ей-Богу.

— Что ж, у каждого свои страстишки, — закуривая, изрек Хлебосолов. — Кто-то режется в картишки, Петюня вон шарит по бабочкам, я пописываю. Витяша, выходит, западал на "бабки". Бывает. Это даже, заметим в скобках, не очень оригинально. И что дальше?

— Вот именно из-за "бабок" он всем этим и решил заняться.

— Не понял…

— Ну… Хоть и не принято о покойнике… А собственно, почему бы…

— Михаил! Хорош мямлить, здесь все свои, — произнес Кирилл.

— Ну вот Петя хочет посчитаться за свою подругу, ты — восстановить справедливость, так?

— Очень вольная трактовка моей личной мотивации, но допустим.

— А Витяше все эти побуждения были абсолютно до фонаря.

— Чего же он хотел? — прищурился бывший сапер, на ощупь выуживая из пачки сигарету.

— Неужели непонятно? — хмыкнул Кирилл. — Он хотел поиграть в щекочущую нервы остросюжетную игру под названием "шантаж".

— То есть вычислить убийцу и тянуть с него деньги, не выдавая его тайны? — Петр глубоко затянулся дымом. — Я правильно понял?

— Мишаня, мужчина, сидящий напротив, правильно тебя понял?

Пожарный какое-то время помолчал, сердито глядя на собственный пустой стакан, стоящий на столе, как будто тот был средоточием всего мирового зла.

— А, какого черта! — махнув рукой, наконец нарушил он молчание. — Во всяком случае, я его понял именно так. Я мог вам этого вообще не говорить, но решил, что лучше рассказать все как есть, ничего не скрывая, а то любая ложь, даже самая несущественная на первый взгляд, может увести в сторону.

— Ты правильно решил, — одобрительно кивнул Хлебослов.

— Все-таки интересно получается, — с кривой ухмылкой произнес Петр. — Пусть, значит, девчонки останутся неотомщенными, да и убийца пусть дальше свои кровавые делишки обделывает, лишь бы навариться! Классная психология была у вашего… дружка, ничего не скажешь!

— Да будет тебе, не заостряй, — примирительно проговорил охранник. — Кому и что ты хочешь предъявить? Витяши уже нет, и сейчас мы в одной лодке. Стоит ли ее раскачивать?

— Ладно уж, миротворец… — Инвалид налил себе водки и выпил в одиночестве.

— Мишаня, на сегодня ты наша единственная надежда.

— Я понимаю.

— Вспомни, что тебе говорил Витяша, что он делал, любые мелочи.

— Имен он никаких не упоминал, это я уже доложил. Да, вот что я могу сказать определенно: он за кем-то следил!

— Это из чего ты делаешь такой вывод?

— Из чего вывод… Из чего вывод… — Мишаня прикрыл глаза, демонстрируя усиленную работу мозга. — Сейчас вспомню… Значит так, однажды он в выходной очень рано ушел утром…

— Откуда ушел? — уточнил хозяин квартиры. — Из дома что ли?

— Какая тебе разница! — окрысился на него пожарный. — Ушел и ушел! Тебе-то что!

— Погоди, приятель, не ерепенься! — успокоил его Хлебосолов. — Лучше объясни, что в этом необычного. И при чем здесь слежка.

— Необычно здесь вот что: вставал Витяша всегда очень тяжело, а уж чтобы в выходной его до обеда поднять, здесь вообще надо было очень сильно постараться. Ложился-то он всегда под утро, любил куда-нибудь сходить на ночь глядя и все такое…

— Типичная "сова", одним словом. Понятно. Продолжай.

— А в тот раз будильник завел на семь часов. Я ему: куда? А он: надо кое-что выяснить, есть придурки, у которых расписание не совпадает с моим. Потом вечером у него был довольный вид. Он еще сказал: "Прав Пуаро, серые клеточки — страшная сила!" Пуаро — это такой сыщик у Агаты Кристи, а серые клеточки — он так мозги называл.

— Мы знаем.

— А Витяша был начитанный. Потом он еще как-то сказал, в другой день: "Какое это нудное занятие — слежка. Особенно когда нет объекта, и ты не знаешь, скоро ли он появится".

— У тебя хорошая память, — ухмыльнулся Петр. — Мне б такую.

— А что, не жалуюсь. Короче, следил он за чем-то, это точняк.

— Один следил? — спросил Кирилл. — Может, кого из знакомых подключал? Вон на похоронах сколько народу было.

— Нет, думаю, один. Не стал бы он никому доверяться. Это ж надо в долю брать. А Витяша… Нет, в одиночку он шустрил, сто процентов.

— Вот сейчас только не торопись с ответом, как следует подумай. Вот что я хочу узнать: а за одним он следил? Ты понимаешь о чем я?

— Конечно. — Мишаня вновь добросовестно закрыл глаза. — За одним или за двумя..?

— Или за тремя, четырьмя… — проворчал Петр, но Кирилл пихнул его под столом ногой, и он благоразумно счел за лучшее умолкнуть.

— Не за од-ним! — четко выговаривая слога, произнес Мишаня, открыв глаза.

— Обоснуй свой вывод, — поощрительно улыбнулся ему Хлебосолов.

— Витяша как-то сказал: "Я этим гадам хвосты прищемлю". И потом еще: "Они думают, что умнее всех". То есть: "им", "они" — во множественном числе.

— Эх, что ж ты имен не спросил! — досадливо крякнул Петр.

— Я же говорил, что не хотел лезть в эту бодягу. И насчет Витяши — думал, поиграется и бросит. А вообще-то я у него спрашивал. Не то чтобы сильно уж приставал, а так, мимоходом. Он ответил, что все мне расскажет позже, когда сам четко для себя прояснит картину.

— А машину он не брал? — поинтересовался Хлебосолов. — Или кого-нибудь с машиной? Ведь если следовать Петюниной логике, убийцы — на колесах.

— Ничего не могу об этом сказать. Он никогда не упоминал ни о какой тачке.

— Ясно. Ну, давай дальше.

— Да что дальше-то? Все. А вот еще! Вспомнил! Он произнес однажды такую фразу: "Надеюсь Иркина мать была достаточно пьяна, чтобы не прислушиваться к трепу Юльки".

— И что это означает?

— Думаю, речь шла о поминках Ирины. Все ведь были на похоронах у Аллы, а Витяша и Юлька — на Ирининых. Потом, перед поминками в "Усладе", они поминали ее где-то в столовой. Видать, там Юлька что-то тренькнула языком, а Витяша не хотел, чтобы Иркина мать въехала в смысл сказанного. Хотя я могу ошибаться.

— А Витяша эту фразу сказал до или после исчезновения Юльки?

— Я ведь толком и не знаю, когда она пропала. Но он давно это сказал, так что, полагаю, что это было еще до ее исчезновения.

— А это было до или после того выходного, когда он рано встал?

— Примерно в те же дни, но точно сказать не могу. Нет, не вспомню.

— Слушайте, мужики, а ведь Мамочка на похороны к Ирине еще одну девочку посылала, — произнес Кирилл. — И если мне не изменяет память, это была Карина.

— Логично предположить, — продолжил его мысль Петр, — что на поминках они сидели рядом, на водку не налегали, потому что им еще надо было идти в "Усладу"…

— И Карина сможет нам пояснить, о чем там трепалась Юлька, — закончил фразу Хлебосолов. — О чем таком, что Витяша не хотел бы, чтобы это дошло до ушей Ирининой матери.

— Она, кстати, здесь недалеко живет, — заявил хозяин квартиры.

— А ты откуда знаешь?

— Она бывала у меня… Ну… До того, как я стал с Алкой… Давно…

— У нее телефон есть?

— Понятия не имею. Но можно позвонить Мамочке, если она в конторе.

— Попробуй.

Мамочка оказалась на рабочем месте и без обиняков дала номер телефона.

— Только бы она была дома, — как заклинание произнес Петр.

Им повезло, после четвертого звонка Карина сняла трубку. Правда, просьбу прийти она восприняла без всякого энтузиазма, принялась отказываться, сослалась на занятость, но когда трубку взял Кирилл, сразу, как бы успокоившись, согласилась.

— Хорошо, через полчаса буду. Может быть, чуть попозже.

— Видать, достал ты девочек своими расспросами, — усмехнулся Хлебосолов, возвращаясь за стол. — Они от тебя уже шарахаются.

— Да пошли они все!

Пока ожидали девушку, допили водку. Хозяин квартиры намеревался открыть вторую бутылку, но остальные дружно воспротивились этому.

Карина пришла минут через сорок. Смуглая миниатюрная девушка, с красивым восточным лицом, черными миндалевидными глазами и неправдоподобно густыми и длинными ресницами — опахалами, она разделась в прихожей и прошла в комнату.

— О, и Мишаня здесь! Привет. У вас что, совещание верхней палаты?

— Что-то наподобие. Водку пить будешь? — предложил хозяин квартиры.

— Я водку вообще не пью, — сев на подставленный галантным Хлебосоловым стул, заявила девушка. — Только вино и шампанское.

— Этого не держим, ты уж извини.

— Да ну, я бы все равно не стала. У меня еще сегодня масса дел. Так что я к вам только на минуточку, имейте это в виду.

— Конечно, мы тебя долго и не собираемся задерживать.

— Ну, рассказывайте, за какой такой надобностью вы меня позвали.

— Карина, — начал Хлебосолов, — мы вот здесь сидим, размышляем насчет гибели девчонок и Витяши, хотим для себя кое-что прояснить…

— Понятно, я так и думала.

— Ты дружила с Ириной и Юлькой…

— Ирина вообще-то ни с кем не дружила, а Юлька наоборот дружила со всеми. Да и при чем здесь Юлька? Мотается где-нибудь, вот и все.

— Ладно, пусть так, — не стал развивать тему Кирилл. — Но с Ириной-то была поближе, чем остальные. Хоть и не подруги, а все же. Верно?

— Вроде того.

— Вот мы и хотим тебя кое о чем порасспросить. Не возражаешь?

— О чем порасспросить-то? Вон Петя уже заманал своими расспросами. Где деньги, да кому давали, да сколько, да у кого есть приятель с машиной. Почем я знаю! Ни Алка, ни Ирина о таких вещах не трепались. Знала бы что — давно сказала!

— Ладно, ладно, не горячись. Никто с тебя не требует больше, чем ты можешь сообщить.

— Спасибочки.

— Слушай, детка! — сквозь стиснутые зубы произнес Мишаня. — У меня друга убили!

— А я при чем! — стрельнув в него взглядом, огрызнулась девушка.

— А при том, что если тебя просят помочь, ты не выступай, а помоги!

— Ничего я не выступаю! Чем я помогу-то? Могла бы — сделала!

— Стойте, давайте все успокоимся, — призвал Кирилл. — А помочь ты можешь вот чем, Карина. Расскажи нам, что было на поминках Ирины.

— Да ничего там не было, — пожала плечами девушка. — По крайней мере ничего особенного, необычного. Поминки как поминки.

— Понимаешь, — решил приоткрыть карты Хлебосолов, — Витяша говорил, что Юлька там сказала что-то такое Ирининой матери, какую-то фразу, которая навела его на некоторые мысли. Не исключено, что это знание и привело его к гибели.

— Ну вы здесь раскрутили карусель! — усмехнулась Карина. — Все в одну кучу: и девочек, и Витяшу, и Юльку сюда же приплели! А я лично думаю, что все это разные вещи, и каждый нарвался на свою судьбу самостоятельно. И большинство наших так считает.

— Нам нет никакого дела до того, что вы там себе считаете! — буркнул пожарный. — Ты, главное, о нашем разговоре язык за зубами держи, не трепись на всех углах!

— Сами не растрепитесь! А я не из болтливых! Тоже мне тайны Мадридского двора!

— Вернемся к поминкам, — направил разговор в нужное русло Петр.

— Да говорю же вам, не помню я там ничего такого! Все было как обычно…

— Ну вот и расскажи нам как было. Может, что-нибудь и выплывет.

— Ну… Собрались в столовой… Было человек двадцать, даже поменьше… Родственники, мы, еще какие-то приятельницы… несколько друзей брата… те, по-моему, притащились, лишь бы пожрать да выпить на халяву, во всяком случае, у них был такой вид… По ходу, наркоманы…

— Все было очень скромно… Да мы там и были-то всего ничего, в "Усладу" торопились… С полчаса посидели, не больше… К тому же там была только водка, а я ее не пью.

— А Юлька? Она употребляла?

— Да, она выпила. Витяша тоже. А я только видимость создавала.

— И о чем там говорили? Не молча же вы сидели, согласись.

— Обычные дела, как всегда. "Царствие небесное", да "земля пухом", в таком роде. Какая-то родственница все голосила да причитала, какая Ирочка была славная девочка.

— А мать?

— А мать была пьянющая вдрыбоган. Она вообще любительница приложиться, Ирка постоянно жаловалась. Да она уже на похоронах была под этим делом. А на поминках ее вконец развезло. Сидит, головой кивает, сама с собой беседует. "Ну что, — говорит, — Ирунька, унесла с собой денежки в могилу! А родную мать без копейки оставила!" В таком духе. Братец тоже ныл: мол, все обыскали, ни денег, ни расписок. Хоть бы ниточку какую оставила. У меня сложилось впечатление, что это их больше задело, чем гибель близкого человека. Ну я и заторопила своих в "Усладу", противно мне стало…

— Погоди ты с "Усладой", — перебил девушку Кирилл. — Не перескакивай. Значит, мать корила дочь, что та от нее скрывала, где хранит деньги?

— Ну да, что-то типа этого. Хотя я особо и не прислушивалась.

— А Юлька как на это прореагировала?

— Соответствующе. Ты что, Юльку не знаешь! Она за словом в карман не лезет.

— Потому и спрашиваю.

— Она выразилась что-то наподобие: вот жаба! Ее дочь меньше часа назад в землю зарыли, а она не по ней, по "бабкам" убивается! Правильно, мол, Ирунька сделала, что родственников с носом оставила, так им, козлам, и надо!

— И все?

— Ну да. А что здесь еще скажешь?

— Из-за этого бы Витяша не стал ее одергивать, он ведь тоже был любитель припечатать.

— Еще бы. Он, кстати, ее и поддержал, тоже что-то смешное добавил. Но это мы так, втихоря зубоскалили, не для общего обозрения, поминки все-таки.

— А помнишь, — раскуривая сигарету, обыденным тоном задал вопрос Хлебосолов, — Витяша Юльку одернул? Это когда она заговорила про деньги…

Карина ненадолго задумалась, сосредоточенно глядя в пространство.

— А! Да-да-да… точно, было дело! Она еще сказала, надо мол потрясти синий чулок, может, и Иринины деньги там. А мать услыхала, мы ведь рядом с ней сидели, встрепенулась, спросила, что Юльке известно про деньги. Вот здесь Витяша и пнул ее под столом, чтобы, значит, не несла всякий вздор, та и объяснила, что имела в виду, что искать лучше надо — в чулках, в белье. Мать брякнула, что перерыли буквально все и снова отключилась.

— Ага, и после этого вы поехали в "Усладу", правильно?

— Ну да.

— Я вот что хочу узнать, кого имела в виду… — произнося это, Петр осекся на полуслове поймав в трюмо выражение лица Кирилла.

— Подожди, Петь, — убедившись, что его мимика понята, перебил тот. — Потом спросишь, дай мне закончить. Хорошо?

— Да пожалуйста.

— А вот этот брат Ирины, наркоман… Он ничего не говорил про Ирининых дружков? Может, кто-то из его приятелей к ней похаживал?

— Это исключено! — убежденно проговорила Карина. — Она наркош на дух не переносила.

— Необязательно ведь, чтобы это был наркоман. Ирина была девушка симпатичная.

— Нет, не было у нее никого… постоянного. Она бы мне сказала.

— Что ж, не было так не было, — произнес Кирилл. — Ладно, Карина, спасибо что пришла. А то мы здесь сидим, переживаем все, думали, может, ты что-то знаешь, что-то слышала… — Он вновь незаметно для девушки сделал предостерегающий знак хозяину квартиры, по виду которого явствовало, что он порывается продолжить расспросы.

— Я же сразу сказала, что мне ничего не известно, — поднялась та из-за стола.

— И вообще, похоже ты права: каждый сам нарвался на свою судьбу. А что почти одновременно, то жизнь штука настолько многоплановая, что в ней и не такие совпадения случаются.

— Вот именно. Ну, я пошла, а то и так опаздываю. Всем пока!

Хозяин квартиры проводил гостью до дверей и вернулся к столу.

— Ну? — недовольно посмотрел он на Хлебосолова. — И какого черта?..

— А зачем? — пожал тот плечами в ответ. — Не вижу никакого смысла.

Петр решительно схватил бутылку со стола и, не беря во внимание возможные возражения, которых, впрочем, и не последовало, откупорил ее и разлил водку по стаканам.

— О чем это вы? — недоуменно посмотрел на приятелей пожарный.

— Ты видел, какие он мне рожи корчил? — перевел на него взгляд инвалид.

— Нет. Какие еще рожи?

— Ну да, тебе же зеркала не видно. А рожи такие, будто он меня съесть готов.

— А зачем он их корчил?

— Вот это он нам сейчас и объяснит. — Петр выпил свою водку и обратился к охраннику: — Ну, друг мой ситный, мы тебя слушаем.

— Это была бы уже не информация, а ее мнение. Все, что знала, она уже нам поведала, а ее домыслы нам на хрен не нужны. Свое мнение мы и сами составим. Не согласен?

Инвалид задумчиво пожевал корочку, закурил сигарету.

— Вообще-то ты прав, — вынужден был признать он. — И что в конце разговор в сторону увел — тоже правильно. Ни к чему ей… лишние знания.

— Вот видишь.

— Не пойму я, о чем вы, — угрюмо пробурчал Мишаня. — Мы надеялись, что придет Карина, и все прояснится. Ну вот она уже ушла, а все так же ни черта не ясно! Не знаю, какой разговор и куда вы уводили, но по-моему, он весь остался в стороне.

— А вот тут ты в корне не прав, дружище, — улыбнулся Кирилл.

— Надо было не отпускать ее, а жать, как масло из семечек, пока бы она все не вспомнила.

— Зачем? Она и так все сказала. Все, что нам было нужно узнать.

— Скажи еще, что она сказала, кто убийца! — саркастически хмыкнул пожарный.

— Конечно, сказала.

— Да ну? А я в это время где был? Я почему этого не слышал?

— Ты просто прослушал.

— Знаешь, Кир, хорош прикалываться! Я, конечно, университетов не кончал…

— Да я вовсе не прикалываюсь. Честное слово. Да спроси хоть у Петра.

— Сказала? — уставился на инвалида тяжелым взглядом Мишаня.

— В принципе, да.

— Имя назвала? — полным недоверия голосом продолжал допрос пожарный.

— Нет, но… И так понятно.

— Был назван родовой признак, — опять вступил в разговор Хлебосолов. — А в совокупности с другими признаками с большой долей вероятности можно сделать вывод о тождестве…

Мишаня грязно выругался, после чего обратился к собеседнику:

— Ты не можешь все это говно сказать по-русски? Специально, да?

— Я и говорю по-русски, — рассмеялся Кирилл. — Вон Петюня понимает, не смотри, что военный.

— Нормальным, понятным, человеческим языком можешь сказать? Что ты мне свою образованность в рожу тычешь! Витяша тоже, светлая ему память, любил иногда поприкалываться. Но сейчас ведь немного не тот случай. Или я не прав?

— Прав, прав, извини. Давай-ка только сначала выпьем с тобой, чтобы нашему Сильверу меньше досталось, а то он опять норовит себе налить.

— И не думаю, — явно кривя душой, отмахнулся хозяин квартиры.

Кирилл с Мишаней выпили. Охранник встал со стула, потянулся, разминаясь, прогнул спину, прошелся по комнате туда-сюда, насколько позволяло место.

— Подытожим? — вновь сев за стол, обратился он к приятелям.

— Пора уж. А то Михаилу не совсем все понятно. Давай внесем ясность.

— Не совсем все понятно… — буркнул пожарный. — Мне вообще ничего не понятно!

— Полчаса назад мы были в таком же положении. Так что не расстраивайся особо. У тебя, Кирилл, язык лучше подвешен, так что запевай.

— Ладно, запеваю. С чего лучше начать с конца или с начала?

— Ну не можешь ты нормально, — поморщился Мишаня. — Начинай с конца, а потом вернешься к началу. Путешественник, мать твою!

— Гм, новая загвоздка: что здесь считать концом, а что началом…

— Да начинай ты с чего хочешь! Хоть с таблицы умножения!

— Ладно, Кирилл, давай! — с серьезным видом кивнул Петр. — Чего там…

— Куда Витяша в выходной мог отправиться ни свет ни заря?

— Мы это уже проходили! — проворчал Мишаня. — Следить за кем-то.

— Это понятно, но за кем? Мы же решили, что объект слежки должен быть из "Услады" или откуда-то поблизости. Но ведь для "усладовцев" любое утро любого выходного дня — самый отдых. С четверга по субботу клиентура, как правило, зависает до самого утра. Все мы это знаем не понаслышке, знал это и Витяша. Вопрос: за кем можно вообще следить утром в выходной?

— Михаил, вопрос к тебе, — произнес хозяин квартиры.

— А ты что, знаешь ответ?

— Знаю.

— А я не знаю. Ну, Алка твоя по утрам работу заканчивала. У меня, кстати, такой же график. Может, еще у кого.

— Хорошо, тогда второй вопрос, — продолжал Хлебосолов. — Зачем Витяше вообще понадобилось за кем бы то ни было следить? Всему ведь должно быть объяснение. Что он хотел вызнать?

— Так вы же сами об этом всю дорогу талдычили: надо было узнать, у кого из девок есть хахаль с тачкой. Эту тему он наверняка и пас.

— Правильно, Мишаня, молодец. Пойдем дальше. Юлька на поминках сказала нечто такое, на что, во-первых, Витяша обратил внимание, и что наверняка явилось первопричиной его дальнейших действий, а во-вторых, он хотел, чтобы она не распространялась на эту тему. Почему — понятно. Он намеревался сам сыграть в свою азартную игру. Не исключено, что позже он получил от Юльки полную информацию. Причем, очень аккуратно, а Витяша это умел, так, что она, подозревая, что Ирина давала деньги в рост тому же человеку, что и она сама, и помыслить не могла, что это и явилось причиной ее смерти.

— Про Алку она, скорее всего, вообще не знала, — проговорил инвалид. — Ну насчет денег. Иначе бы она даже при своих куриных мозгах дотумкалась до очевидного.

— Ты же, Мишаня, помнишь, после какой фразы Юльки, по словам Карины, Витяша пихнул ее под столом? Ну, у тебя же классная память!

— Значит так, — изобразив лицом сосредоточенность, принялся восстанавливать тот сказанное. — Карина произнесла: "Юлька сказала, что надо потрясти чулок, может, и Иринины деньги там". Мать услыхала, встрепенулась, спросила, что Юльке известно про деньги. Вот тут Витяша и пихнул Юльку под столом, чтобы не несла всякий вздор. Примерно таким вот образом. Не пойму, и что из этого следует? Бабья болтовня.

— Ты допустил ошибку в одном месте, приятель, — цокнул языком Петр.

— Только в одном? Подумаешь! Я же не автомат, чтобы все запоминать дословно. Главное, передать смысл. А что это за ошибка?

— В том-то и загвоздка, что ошибка ключевая, и весь смысл пропал. Юлька сказала не "потрясти чулок", а "потрясти синий чулок".

— Синий чулок!.. Красный чулок… Какая в сущности разница!

— Пусть тебе Кирилл объяснит. Он филолог, это его область.

— Понимаешь, Мишаня, красный чулок — это ничто. Всего-навсего принадлежность женского туалета красного или близких к нему цветов. А "синий чулок" — это идиоматическое выражение.

— Опять не по-русски!

— Чулки здесь вообще ни при чем. "Синий чулок! — так в классическом смысле называют ученых дам. В более широком — женщин, лишенных собственно женственности. А в устах Юльки это были представительницы прекрасного пола, ведущие отличный от ее образ жизни. То есть, не помешанные на сексе, делающие карьеру, ценящие семью, очаг и так далее.

— А, вон что. Да-да, Витяша что-то подобное упоминал. Ясно.

— Следовательно, речь шла не о гардеробе, а о женщине. Общей знакомой Юльки и Витяши. Теперь-то ты догадался, кто этот "синий чулок"?

— Мамочка? — с большим сомнением в голосе предположил пожарный.

— Да нет же! Конечно, не Мамочка! Хотя, справедливости ради стоит отметить, что формально она подпадает под эту категорию. Но не она.

— Виола баба умная. Начитанная, Витяша ее хвалил. Тоже какой-то институт закончила. Недаром же она любит училку изображать. Но, как я тебя понял, проститутки сюда вообще не катят?

— Правильно понял.

— Так, кто же остается? — продолжал вслух размышлять Мишаня. — "Синий чулок". Чтоб, значит, не трахалась направо и налево… Стоп!!! — глаза его вдруг загорелись. — Татьяна! Точно, она, сука, больше некому!!!

— Ну вот, имя озвучено, — проговорил Петр и потянулся к бутылке.

— Как же я сразу!.. — не унимался пожарный. — Ах она мразь!.. Да я ее!..

— Погоди, не ори, — осадил его Хлебосолов. — Может быть, мы ошибаемся.

— Это вряд ли, — пододвигая собеседникам наполненные стаканы, произнес инвалид. — Михаил верно сказал: она, сука, больше некому!

— Смотри, как у тебя все просто, — покачал головой Кирилл.

— И у тебя тоже, — парировал тот. — Здесь вот в чем пулька, — принялся объяснять он Мишане. — Кирилл ведь что имел в виду, когда дергал тебя вопросами про утро выходного дня.

— Ну?

— Утром ведь народ не только с работы идет, но и на работу. А кого можно железно поймать у дома утром в субботу и воскресенье, да и в любой другой день, и еще с тем условием, чтобы вычислить нужную машину? И это вне зависимости от каких бы то ни было графиков. Ну?

— Базарных торгашей! — хлопнул ладонью по столу пожарный.

— Не знаю, помнишь ты, нет, Татьяна раньше всегда приезжала к нам на одной и той же машине? Дядечка ее какой-то на "Москвиче" возил, — вступил в разговор Кирилл. — И это логично: у нее несколько торговых точек на базарах. Продавцы, конечно, наемные, но товар подвезти — отвезти надо, проконтролировать, деньги собрать, в налоговую или там еще куда подскочить. Как тут без машины? И сама она элитный товар по знакомым лично развозит. На такси — не рентабельно. А она уже давненько к нам навьюченная своим ходом добирается.

— Точно! Я еще сам думал, чего это она? Вроде не бедствует.

— Вывод напрашивается простой: она не хочет, чтобы мы видели ее новую машину. А скорее, ее нового водилу. Скрывает их от нас. Вопрос: зачем?

— Уже не вопрос, — заметил Петр и опрокинул в рот содержимое стакана.

— Да, теперь уже не вопрос, — согласился Хлебосолов. — Полагаю, Витяша утречком пошел к ее дому, если он знал адрес, или на базар, если не знал, посмотреть, кто и на чем ее возит.

— Точно, Кир! Молоток! Так оно и было! — произнес Мишаня и выпил в свою очередь.

Хлебосолов последовал его примеру и продолжил разговор:

— Такой, значит, выстраивается логический ряд: "синий чулок", утренний поход Витяши, острое нежелание, чтобы кто-то в "Усладе" знал или хотя бы видел нового водителя. Плюс целый букет факультативных признаков.

— Это каких же? — с любопытством глянул инвалид. Язык его слегка заплетался.

— Ты, Петь, больше не пей пока, хорошо? Все обсудим, тогда.

— Согласен. Так какие там факультативные признаки?

— Татьяна — коммерсантка. И по сложившемуся о ней впечатлению, не знаю, истинному ли или искусственно ею культивированному, довольно удачливая. Кому же как ни ей давать деньги в рост?

— Логично.

— Постоянно у нас трется, даже на поминки приперлась. А с какой стати? У нее и подруг-то в "Усладе" близких нет, только знакомые.

— Ну, это ничего не доказывает. Есть, знаешь, любительницы постираться там и сям.

— Не спорю. Потому и отношу этот признак к факультативным. Ну и чисто личностные впечатления. Изображает из себя девушку мягкую, а видели, какой у нее взгляд? Титан!

— Ну это ты уже присочинил, — улыбнулся Петр. — Сейчас демонизируешь ее облик.

— Плевать на ее облик! — вскинулся Мишаня. — Что делать-то будем?

— Вот это вопрос вопросов! — в упор глядя на Кирилла, произнес хозяин квартиры.

— А что ты на меня так уставился! Как кредитор на должника!

— А на кого мне еще уставиться! Михаил, не в обиду ему будь сказано, больше по физической части. Я вообще калека. Выходит, ты у нас главный. Верно? — обратился он к Мишане.

— Так и есть, — поддержал тот. — Тебе решать, Кир, командуй!

— Тогда так. Перво-наперво надо доказать, что Татьяна и ее водитель, или кто он ей там, убийцы. И потом сдадим их в ментовку.

— В ментовку? — Мишаня и Петр переглянулись. — Так считаешь?

— И никак иначе! — отрезал Хлебосолов. — Если вы собираетесь устраивать вендетту, я выхожу из игры! Делайте сами что хотите!

— Ладно, как скажешь, так и будет, — согласился хозяин квартиры.

— А ты? Что молчишь?

— Хорошо, — выдавил из себя пожарный. — Пусть в ментовку.

— Но пока нам идти туда не с чем, — продолжал Кирилл. — Все наши выкладки про "синий чулок" и про Витяшину слежку могут оказаться полной ерундой. Выставим себя на посмешище, только и всего. Во-первых, нельзя полностью исключить, что мы ошибаемся, а во-вторых, даже если мы и правы, при отсутствии улик наша правота — тьфу.

— И где же выход? — задумчиво спросил инвалид, разминая сигарету. Надо их спровоцировать!

— Спровоцировать? А как ты фактически себе это представляешь?

— Да здесь еще придется как следует все обмозговать…

— Давай, давай, я же вижу, у тебя есть какие-то задумки!

— Так, кое-какие наметки. Опять все те же Витяшины следы.

— Да не тяни ты! — призвал Мишаня. — Выкладывай свой план.

— Ну хорошо. Первое: Витяше удалось их спровоцировать…

— Ага. И они его за это замочили. Допровоцировался.

— Это свидетельствует о том, что они ему поверили, — продолжал Хлебосолов, игнорируя реплику пожарного. — И не просто поверили, а испугались. Значит, их в принципе возможно испугать. Второе: мы можем использовать гибель Витяши…

— Каким образом? — задал вопрос хозяин квартиры, демонстрируя острое внимание.

— Есть такая поговорка: "Вали все на него, как на мертвого". Цинично, конечно, но по существу верно. Если мы заявим, что Витяша сказал то-то и то-то, или, допустим, не просто сказал, а оставил записи, кто это сможет опровергнуть?

— М-м, интересно… Мне нравится такой сценарий, это можно обыграть.

— Прежде чем обыгрывать, мне разжуйте, — пробурчал Мишаня.

— Допустим, к Татьяне обращается кто-то из нас и говорит, что Витяша оставил записную книжку, где описал, как он вычислил убийц и кто они, — принялся объяснять Кирилл. — Это вполне правдоподобно, потому что Витяша действительно их вычислял и вычислил, иначе бы они его не убили. К тому же паренек он был грамотный, вполне мог вести дневник.

— Да, но если бы такой дневник существовал, стоило сдать его в мусарню и не заморачиваться. Зачем его кому-то предъявлять?

— Верно, если бы он существовал, сдали бы его и на этом ограничились, а преступники бы были наказаны. Но его нет. Значит, его надо создать, если угодно, сфальсифицировать, убедить их, что он существует и заставить предпринять определенные, выгодные нам шаги.

— Погоди! — Петр выставил указательный палец и покачал им. — Ты хочешь, чтобы они попытались убить кого-то из нас? Так называемую подсадную утку?

— Вовсе нет! — досадливо поморщился Хлебосолов. — Я не это имел в виду!

— А собственно, почему бы и нет, — прикрыл один глаз, словно подмигивая, инвалид. — Во-первых, это было бы стопроцентным доказательством, а во-вторых, дало бы повод для самообороны!

— Грамотно излагаете, господин офицер! — подхватил Мишаня. — Полностью с вами согласен!

— Мужики! — укоризненно покачал головой Кирилл. — Давайте посерьезней! Не забывайте, что эти сволочи убили уже четверых человек…

— Вот именно!..

— …и лишить жизни пятого для них ничего не стоит. Так можно заиграться и… И вообще мне это абсолютно не нравится.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Я же говорю: последовать Витяшину примеру.

— Шантаж? — понимающе кивнул Петр. — Разыгрывание корыстного мотива?

— Совершенно верно. Предложим им выкупить записную книжку.

— А в чем смысл-то? — пожал плечами пожарный. — Пошлют куда подальше и все.

— Надо сделать им такое предложение, от которого не отказываются.

— Ну заплатят. И на хрена нам их деньги? Деньги-то в мусарню не потащишь.

— Чудак! Да если они заплатят или хотя бы начнут торговаться, больше-то нам ничего и не надо! Значит, они убийцы. Невиновные люди на сделку не пойдут.

— Туфта это все! Для следствия подобные штуки не доказательство.

— Это мы понимаем не хуже тебя. Но нас ведь не интересуют доказательства в юридическом, процессуальном их значении. Нам главное для себя убедиться, что мы не ошибаемся. Кроме того, мы запишем всю торговлю на пленку, Петюня клянется что это не проблема…

— Сделаем на уровне спецслужб! — подтвердил инвалид.

— А это для ментов и прокуратуры уже кое-что. Хотя бы повод для того, чтобы взять подозреваемых под стражу. А уж там-то их расколят.

— Если расколят, — с полным иронии голосом произнес Мишаня.

— Двоих-то? Расколят. Это один может заткнуться и все. А двое… каждый начнет опасаться, что другой запоет раньше и свалит все на него. И прочие нюансы. Мне один знакомый опер рассказывал. Да и вообще, если мы им привязку дадим, они оближут машину, квартиру, одежду, найдут какой-нибудь волосок, пятнышко… Короче, это их, людей служивых проблемы, как доказать вину преступников. Наше дело сдать их.

— И кто… Пойдет на контакт? — задал вопрос Петр.

Все переглянулись друг с другом.

— Я так полагаю, что это предстоит мне, — произнес Мишаня. — Больше некому.

— Резонно, — вздохнул Хлебосолов. — Ты близкий друг Витяши, к тебе скорее, чем к другому могли попасть его записи, у тебя, во всяком случае, по их мнению, должна быть та же ментальность. Нам с Петром они попросту не поверят, что мы хотим поиметь с них "бабочек", заподозревают, что дело тут в другом. Конечно, я лучше представляю, как надо сыграть…

— Ничего, проинструктируешь меня, и я сыграю. Грамотешки у меня, может, и поменьше твоего, но не дурак же я в конце то концов!

— Нам остается принять твои слова на веру, — хохотнул инвалид.

— А в глаз? — беззлобно пригрозил пожарный.

— Калеку всякий может обидеть, — в тон ему отозвался Петр.

— Подстраховка у тебя будет следующая, — проговорил Кирилл. — Чтобы, значит, не искушать этих скотов. Покажешь им квитанцию на отправку заказного письма, ну, скажем, к тебе на работу на твое имя. Квитанция будет подлинная, пошлем какую-нибудь ерунду на самом деле. Скажешь, что в письме изложение всех событий, чтобы они поняли, что убивать тебя не имеет смысла. Тогда их имена в скором времени будут известны. Скажешь еще, что второй конверт оставил у друга.

— Третий отдал нотариусу, а четвертый положил в банковскую ячейку.

— Не паясничай. Им может стукнуть в воспаленные мозги, что одно письмо они сумеют перехватить, на почте или у тебя в пожарке, допустим, подкупят кого-то, за двумя источниками информации они и гоняться не будут.

— Ладно, ладно, как скажешь, так и сделаем. Ты командуешь.

— Значит, завтра отправишь письмо, покажешь мне квитанцию.

— Хорошо.

— Завтра же выпасешь Татьяниного хахаля, установишь по машине кто он и что. Сможешь?

— Что у меня, друзей в ментовке нет! Уж по тачке-то они и имя, и адрес прокачают!

— Кстати, когда у тебя дежурство? Учтем при планировании.

— Не бери в голову, я всегда могу подменяться. На этой неделе так и сделаю.

— Отлично. Теперь ты, Петюня. Сегодня-завтра готовь аппаратуру.

— Заметано.

— А я займусь дневником. Подпрягу к этому делу Авдея.

— Кто такой Авдей?

— Мой друг. Человек талантливый. Он такую фальшивку сварганит — пальчики оближешь!

— А как же почерк?

— А что почерк? Кто-нибудь из вас знает Витяшин почерк? Нет. И я не знаю. Потому что нам сто лет это не надо было. И Татьяна не знает по той же причине. Не волнуйся, она поверит, что писал Витяша, потому что кто бы еще это мог писать? Не Мишаня же.

— Тоже верно.

— Встречаемся послезавтра, в одиннадцать утра, здесь же.

— Договорились.

— Ты идешь?

Мишаня не успел ответить, как к нему обратился хозяин квартиры:

— Погоди, останься. Ты же завтра будешь выслеживать машину, обсудим с тобой кое-какие технические детали.

— Водку, поди, не хочешь в одиночестве допивать! — из прихожей крикнул Кирилл.

— Все-то ты знаешь! Один черт ты без машины, так что Михаил не много потеряет.

— Добро, я пошел, — просунул голову в комнату уже одетый Хлебосолов. — Послезавтра отрепетируем все до молекул. До встречи!

— Говори, — произнес Мишаня, как только хлопнула дверь.

— Выпьем? — не спешил начать хозяин квартиры, берясь за бутылку.

— Смотря что скажешь, — усмехнулся гость. — Может, и выпьем.

— Письмо, конечно, надо отправить, Кирилл про квитанцию не забудет.

— Какие проблемы, отправлю. Вложу чистый лист и вся недолга.

— А вот стоит ли показывать квитанцию этой бешеной сучке? И говорить про второе письмо?

— Ну-ка, ну-ка… Чую, что ты хочешь мне предложить что-то интересное.

— Кирюха парень, понятно, хороший, но… немного чистоплюй… Ему ведь что надо? Соблюсти законность, сдать убийц в ментовку. А нам с тобой что надо?

— Замочить падлов!

— Во! А если они откупного дадут, как их тут мочить? Дилемма…

— Ага. Интересненько. И что конкретно ты предлагаешь?

— Выпьем?..

— Выпьем!

Она, как правило, приходила в "Усладу" ближе к вечеру, когда все девочки уже были в сборе, но клиенты еще не начинали обрывать телефон.

Мишаня, заранее занявший наблюдательный пункт на кухне, высмотрел ее в окно, как обычно пешую, с пакетами в руках и перехватил на лестничной площадке, у лифта.

— Танюха, привет! Притормози на минуточку, разговор есть.

— А, Мишаня. Здравствуй, — вежливо улыбнулась девушка. — Сегодня у меня для мужчин ничего нет, — указала она глазами на пакеты. — Только женское. Так что извини.

— Да мне твои тряпки ни к чему. Сказал же, поговорить надо.

— Ну так пойдем, поговорим.

— Нет, в конторе неудобно. Разговор конфид… Конфедиц…

— Конфиденциальный? — без тени иронии помогла ему Татьяна.

— Во, точно! Короче, с глазу на глаз, без свидетелей. Понимаешь?

— Но не здесь же разговаривать!

— Почему? Какая разница! Да это всего на две минуты. Давай, я подержу! — Мишаня выхватил из рук девушки пакеты, которые при всей их объемности показались ему совершенно невесомыми и устремился вверх по лестнице, на площадку между этажами. — Иди сюда! Здесь не помешают!

Татьяна не спеша поднялась за ним, сморщила носик при виде мусоропровода, отошла в противоположный от него угол и спокойно произнесла:

— Ну, раз такое дело, угощай сигаретой. Совместим приятное… с менее приятным.

— Черт, у меня нету! — досадливо произнес пожарный. — Погоди, сейчас принесу!

— Стой, не суетись! — остановила его девушка. — У меня есть одна в загашнике. — Она сунула руку в пакет, покопалась там, достала сигарету и спичку. — Зажечь сумеешь?

— Спрашиваешь?

Мишаня поставил пакеты на ступеньку у перил, чиркнул спичкой по окрашенной панели, поднес огонек девушке, прикрыв его мощной ладонью.

— Кайф! — затянувшись пару раз с блаженным видом, произнесла та. — Сто лет не курила!

Мишаня молчал.

— Ну? — выжидающе уставилась Татьяна на него. — Чего ты меня сюда притащил? О чем таком важном хотел со мной поговорить? Я слушаю тебя.

— Это… О Витяше… — запинаясь, проговорил молодой человек.

— Да? И что именно?

— Мы с ним… дружили…

— Я знаю. Сочувствую тебе.

Равнодушный тон, вежливо-холодный взгляд. Мишаня вдруг озлился на самого себя за свою нерешительность. И еще он испугался, что может не сдержаться и удавить эту сволочь прямо здесь, на этой дурно пахнущей, не очень чистой лестнице. Положить ей руку на горло и давить, давить, пока не хрустнет гортань… Он взял себя в руки.

— Витяша был моим другом, и у нас с ним друг от друга секретов не было. Это понятно?

— Это понятно. Непонятно только, при чем здесь моя, скромная особа?

— А при том, что это ты со своим дружком убила Витяшу! Ты, с-сука!

— Что-о-о?! — с презрением протянула Татьяна. — Ты что, совсем е…нулся?!

— Заткнись, тварь, и слушай! — твердо глядя ей в глаза, продолжал пожарный. — Витяша вел записи. Что, не знала, что он был любитель поводить ручкой по бумаге? Вот неожиданность-то, да? Он там все написал. И как вычислил вас с Вадимом… Что ты так вздрагиваешь? Ты же и сама знаешь, что он вас выследил. А, ты насчет того, что мне известно имя твоего козла! Так это Витяше спасибо, он раскопал! И про Юлькины "базары" там есть, и что он "грины" с вас хотел получить…

— Ты больной! — Девушка нагнулась, чтобы взять свои пакеты, но Мишаня помешал ей сделать это. — Пусти, я пойду! Пусти, говорю!

— Пущу! Только дослушай! Я же обещал, две минуты! Договорю и свободна!

— Да не собираюсь я слушать твой бред! Знала, что ты болван, но не думала, что до такой степени! Отойди, а то я закричу!

— Только пикни! — взял ее за подбородок молодой человек. — Вмиг башку откручу!

Сила его хватки и голос, который с каждой секундой становился все более пугающе-спокойным, убедили Татьяну, что он ни капли не шутит.

— Убери руку! — с трудом процедила она сквозь стиснутые захватом зубы.

— Хорошо, — отпустил ее Мишаня. — Но ты веди себя паинькой.

— Что тебе от меня надо? — массируя подбородок, спросила она.

— Это уже деловой разговор. Витяшу не вернешь, на девок мне вообще плевать….

— Ну конечно, давай еще и девок сюда приплети! Кого еще я убила?

— На тебя мне тоже плевать. Но с паршивой овцы хоть шерсти клок…

— Все сказал? Твои минуты истекли. Пора расходиться.

— Я еще вообще ничего не сказал. А ты еще раз так пошутишь — зуб выбью.

— Герой!

— Так вот, паршивая овца, с тебя клок шерсти!

— Пошел ты! Знаешь, куда…

— На-ка почитай! — Мишаня вытащил из заднего кармана джинсов тетрадь для записей и протянул девушке. — Только без выступлений, ясно!

— Что еще за хренотень? — с неприязнью поглядела та. — Засунь это себе…

— Читай, говорю! — насильно всучил ей тетрадь пожарный. — Не заводи меня!

Это была явно дорогая вещь, с обложкой под кожу и мелованной бумагой. Строго говоря, это была уже половина вещи, поскольку тетрадь была разорвана по сгибу переплета, и задняя обложка с частью страниц отсутствовала.

Татьяна принялась читать, и если сначала кроме злобы и раздражения она ничего не чувствовала, то с каждой перевернутой страницей в сердце ее проникали все новые и новые щупальца страха, ледяные и неотвратимые, мешающие сосредоточиться, а это ей было сейчас так необходимо!

— Я ведь ее почему порвал, — по ходу дела объяснял Мишаня. — Во второй половине много чего про меня написано. Такого, личного. Я не хочу, чтобы это кто-то читал. А здесь, как видишь, все больше про тебя да про Вадима твоего. И адресок его есть, видишь? И что Витяша вас на пять тонн "гринов" решил подцепить. Он точно не знал, на сколько вы погрелись, но решил, что пятерочка — нормально, у вас еще прилично останется. "Всего забирать нельзя", — так говорил он…

Татьяна читала записи, и ей казалось, что она слышит голос покойного Витяши. Словечки, фразочки, манера речи, хохмы — все было его. "Всегда думал, что эта гордячка Танька грешит трибадией, а смотри-ка, какого она самца приманила", — читала она. — "Хотя это может ничего не значить: использует для дела да и выбросит как использованный кондом". Такое словечко как "трибадия" мог употребить только этот очкастый гомик, кто еще кроме этой начитанной и зацикленной на гомосексуальной теме крысы знает синоним лесбийской любви! И этот "кондом"! Все девочки используют термин в русском варианте, а он, сволочь, бравировал произношением!..

Записи были сделаны разными чернилами, почерк тоже время от времени менялся — от спокойного, почти каллиграфического, до торопливого, несколько неряшливого, информация о расследовании перемежалась с другими темами. Хлебосолов попал в точку: Татьяне не закралось в душу ни малейшего сомнения в том, что перед ней подлинный дневник Витяши.

Авдей Доломанов постарался на все сто. Он несколько часов терзал Кирилла, выспрашивая о характере покойного, манере речи, чувстве юмора, характерных словечках и в конечном итоге сконструировал именно то, что от него требовалось.

Конечно, если бы подобную партию принялся разыгрывать Хлебосолов, Татьяна могла проникнуться подозрением, но чтобы Мишаня, которого она искренне считала недоумком, мог придумать и сфальсифицировать такую вещь — нет, на за что на свете!..

— Ну и что ты от меня хочешь? — голос девушки казался спокойным, но в нем появилась хрипотца. Это от волнения и страха пересохло во рту.

— Хочу продать тебе этот дневничок, обе половинки, естественно. — Произнося это, Мишаня забрал у Татьяны записи и сунул в карман. — С этой можешь делать, что хочешь, а вторую половину я только дам тебе посмотреть в моих руках и тут же уничтожу. Не хочу, чтобы кто-то читал. Там есть кое-что про меня. Но про вас больше. И больше чем здесь. И четче, понятнее. — Он говорил так, как учил его Кирилл: все эти "две половинки", мелкие, вроде бы лишние детали должны были лечь завершающими штрихами в общую картину правдоподобности.

— Ерунда это все! Бред сивой кобылы! Жар больного воображения! Витяше вздумалось поиграться, вот он и нашел форму! Нацепил на невиновных наряды убийц и давай изгаляться!

— Конечно, все это только шуточки, и никто его самого не убивал!

— Совпадение!

Такая реакция была ожидаемой, и следующие фразы Мишани были соответствующе отрепетированы:

— Ну хорошо, пусть совпадение, пусть ерунда. Тогда тебе нечего бояться.

— Мне и так нечего бояться.

— Дело хозяйское. Выходит, не договорились. Придется предпринять кое-какие шаги.

— Да предпринимай все, что хочешь, что ты меня пугаешь!

— Шаги следующие. Эту половину я отдам ребятам в уголовный розыск. А вторую дам почитать одноногому. Не все, понятно, а только те места, где про вас.

— Да хоть одноглазому, мне-то что! Совсем умом тронулся!

— Ты не хуже моего знаешь, что одноногий поклялся за Алку убийц живьем в землю закопать. Ты, конечно, на своего трахальщика надеешься, думаешь вызовет тот его на дуэль, и твой качок из него котлету сделает? Х-ха, не знаешь ты Петюни! Он же не гусар, а простой сапер, он в благородство играть не станет! Взорвет вас по-тихому к чертовой матери, и пишите письма! И ему никаких особых доказательств не надо. Ему Витяшиных записей из второй половинки и моего рассказа — во, выше крыши! Но и ментам я все равно подарок сделаю. Интересно понаблюдать кто из них раньше вас за задницы прихватит. Денег не получу, так хоть удовольствие поимею. Говорю же, с паршивой овцы хоть клок!

— Подонок!

— Ага. Потому что даю вам шанс остаться безнаказанными. Я ведь почему не сразу к тебе с этой книжечкой подкатил: Я, знаешь, колебался. Все раздумывал, то ли ментам вас, гнид, сдать и за друга отомстить, то ли свой интерес соблюсти. Потом решил, Витяшу все равно не вернешь, а пять штук на дороге не валяются. Денежки-то всем нужны, не только вам.

— Умник!

— Умник не умник, а сделаем так. Я даю вам сутки на размышление. Даже больше. Если завтра вечером я не получу свои пять тысяч "зеленых", то утром, по пути на службу, заскочу к инвалиду, а потом в мусарню. И вы уже им будете петь романсы о своей невиновности.

— Да над тобой все смеяться будут!

— Это уже неважно. Все, я свои условия предъявил, иди думай. Вот мой телефон, сунул пожарный девушке бумажку в карман.

Татьяна, бросив напоследок на собеседника преисполненный ненавистью взгляд, подхватила пакеты и устремилась вниз по лестнице. Вскоре послышался хлопок входной двери.

Мишаня остался на площадке. Полминуты спустя с верхних этажей, не очень ловко переставляя на ступеньках протез, спустился Петр.

— Черт бы побрал эту железяку! Вниз еще тяжелее, чем подниматься!

— Съехал бы на лифте.

— Куда съехал бы! Ты стоишь как раз между лифтами! Посоветовал!

— Ну что, получилась запись? Не подвела техника, я надеюсь?

— Все на высшем уровне. Давай-ка скажи еще пару слов.

— Что говорить-то?

— Про квитанцию, про письма. Пусть Кирилл думает, что ты это ей сказал. Ее шаги сотрем, запишем твой голос, потом сымитируем ее шаги. Только ты не топай как слон, легонько спускайся. У меня-то это при любом желании не получится. Начали!

Петр нажал кнопку миниатюрного магнитофона, Мишаня проговорил все, что от него требовалось, изобразил уход Татьяны. Приятели прослушали концовку записи.

— Порядок! — прокомментировал Петр, снимая с Мишани микрофон.

— Как ты думаешь, наша затея удастся? Что-то она больно нагло себя вела.

— Считаешь, нагло? А мне кажется, она перепугалась до чертиков.

— По ее виду я бы этого не сказал. Злилась она, это точно, а вот насчет испуга…

— Да? Что же она тогда убежала, не зайдя в "Усладу"? Она ведь туда шла.

— Ну… Распсиховалась. Любой бы на ее месте задергался, виноват не виноват…

— Что гадать, посмотрим. В ближайшие сутки наша сладкая парочка даст о себе знать.

— Интересно, каким образом?

— Увидишь. Уж кто-кто, а ты наверняка все увидишь собственными глазами.

— А тебя это забавляет! Конечно, сделал из меня приманку…

— Не ной как пацан. Если хочешь, можешь сыграть обратку.

— Нет уж, допоем песню до конца.

— До их конца! — хохотнул Петр. — Значит так, все что надо мы им дали. Они уверены, что обе половинки книжки у тебя, ведь ты послезавтра утром грозился разнести их мне и ментам. Никого ты в свои планы не посвящал, поскольку, как и все сильные и дерзкие люди, самонадеян донельзя и абсолютно уверен в собственных силах: ты же не Витяша, и уделаешь их одной левой. Такая твоя позиция им на руку. Крови они уже попробовали, расставаться с деньгами нет ни желания, ни особо смысла: иметь такого осведомленного человека как ты, даже без Витяшиных записей, значит, всю жизнь оглядываться. Какой вывод?

— Они попытаются меня убить. Мы же это уже обсуждали.

— Не совсем так, братишка. Сначала они попытаются заманить тебя в ловушку.

— Какая, к чертям собачьим разница! Потом-то все равно — убить!

— Разница принципиальнейшая! Это как с "синим чулком", помнишь? Если бы им нужно было просто тебя завалить, плохо бы было дело. Кинули бы гранату в окно или стрельнули с расстояния, как тут тебя убережешь! Не-ет, при таких обстоятельствах подставляться нельзя ни в коем случае! — бывший сапер закурил сигарету. — Но им сначала надо завладеть записной книжкой. Значит, следует тебя захватить вместе с ней. А вдруг у тебя при себе ее нет? Или наличествует только одна половинка? А вдруг ты все-таки еще кому-то трепанулся об этом деле? Словом, с тобой предварительно надо побеседовать.

— Пытать что ли будут? — угрюмо посмотрел на собеседника пожарный.

— Уверен, что такая мысль обязательно придет им в голову. Мне же пришла.

— Твоя "доброта" всем известна. Может, они не такие кровожадные как ты.

— Они — убийцы! — отрезал Петр, растирая по стенке окурок. — До завтра они придумают как тебя захватить, где тебя потрошить и что с тобой сотворить!

— Спасибо за прекрасную перспективку, предсказатель ты наш!

— И это дает нам повод рассчитывать на то, что нам удастся их захватить в самый разгар веселья! Ведь чтобы тебя "склонить к сотрудничеству" нужно какое-то время. Кроме того, сразу все станет ясно. И еще, если они посягнут на твою жизнь, это даст нам повод послать Кирилла куда подальше с его моралью, и защищаться по полной программе. По полной!

— Ты об этом уже не первый раз говоришь! Роль палача ты тоже отводишь мне?

— Нет, Михаил, хватит с тебя и роли приманки, — твердо посмотрел пожарному в глаза инвалид. — Если это будет в моих силах, я сам… у меня рука не дрогнет, не беспокойся.

— Ладно, поглядим.

— В любом случае, будь поосторожнее. Помни, ты на минном поле.

— Ты что, боишься за меня? — усмехнулся пожарный. — А, Петюня?

— Да не хотелось бы, знаешь… Вроде все обсудили. Ты сейчас куда?

— Спать завалюсь. На всякий случай. Вдруг им ночью прикипит меня навестить. А сейчас они будут заняты обсуждением проблемы, так что у меня есть несколько часов.

— Логично. Иди, спи, набирайся сил, скоро они тебе ой как понадобятся.

— А ты?

— А я пойду в "Усладу", потолкую с Кириллом, дам ему послушать запись. Заодно обкатаем детали, как тебя получше прикрыть.

— О! Это верно! У вас башки толковые, соображайте. А я пошел.

— "Букашечками" запомнил как пользоваться? Или повторим?

— Не надо, я все уяснил. Не Бог весть какая сложная техника.

— Ну тогда бывай здоров. До завтра. Если, конечно, не до сегодня.

Мишаня, не заходя в контору, поскольку уже был в верхней одежде, сбежал вниз по лестнице, а Петр, подумав, решил подняться вверх, и уже оттуда спустился на лифте на один этаж, прямо до дверей "Услады".

На связь они не вышли ни утром, ни вечером. Троица охотников пребывала в постоянном напряжении, уже ломая головы над тем, что предпринять дальше, если "сладкая парочка" так себя и не проявит.

Звонок раздался ночью, когда Мишаня был в постели, по существу уже после отпущенного им Татьяне и ее сообщнику срока.

— Да, я слушаю, — поднял пожарный телефонную трубку.

— Ты что, спишь? — услышал он на том конце провода незнакомый мужской голос.

— Почти, — автоматически ответил Мишаня. — А кто это, что-то не узнаю?

— Время-то еще детское. Я думал, ты на ногах. Если бы знал…

— Мне завтра на дежурство с утра. И вообще, не твое собачье дело, когда я ложусь! Кто ты и что тебе надо, черт побери!

— А ты не догадываешься? — усмехнулся незнакомец. — Ну, напряги мозги!

— Слушай, козел! Хорош загадки загадывать! Если есть что сказать, говори! Нет — я кладу трубку и отключаю телефон до утра, а когда вычислю тебя — рога отпилю по самые яйца!

— Погоди, не психуй! Я тот, кто интересуется разорванной записной книжкой.

— А, Вадим? — протянул Мишаня. — Персонаж той самой книжки?..

— Допустим, — с неохотой буркнул незнакомец. Он явно не обрадовался озвучиванию своего имени, хотя это был секрет Полишинеля.

— Ну и какого хрена ты мне ночью названиваешь! — взорвался пожарный. — Я же дал вам время до прошедшего вечера! Что, все никак не могли решить, что вам выгоднее? Все тряслись над кучкой бумажек! А теперь поздно! Завтра, по дороге на службу…

— Погоди, я тебе все объясню!

— Что тут объяснять! У вас были целые сутки на раздумье…

— В том-то и суть, что не было!

— Как это? Я ведь еще вчера твоей подруге растер через ситечко…

— Да меня-то в городе не было! Уезжал я! Она мне только час назад все рассказала! Если бы я знал, еще вчера бы тебе позвонил!

— Врешь ты все… — не очень убежденно проговорил пожарный.

— Гадом буду! — с горячностью человека, который боится, что ему не поверят, воскликнул Вадим.

— А ты и есть гад, — спокойно проговорил Мишаня. — Гад и убийца.

— Это не деловой разговор. И запомни раз и навсегда: я никого не убивал!

— Ты или твоя кобра — какая разница. Это ты следователю расскажешь.

— Она тоже ничего такого не совершала.

— Так в чем же дело? Пожелай мне спокойной ночи и жди повестки!

— Но книжку я бы у тебя все равно купил! — торопливо проговорил Вадим.

— А зачем она тебе в этом случае? Не наблюдаю никакого смысла.

— Тебя это колышит? Хочу купить и все. Тебя ведь только деньги интересуют?

— Как всех.

— Ну вот, деньги у меня есть. Считай, что я коллекционирую такие предметы. Или мы книгу хотим написать по этому дневнику. В общем твой товар нас заинтересовал.

— Ладно, я понял, — хмыкнул Мишаня. — Бояться вам нечего, но вещица любопытная и вы ее не прочь приобрести. Верно?

— Точно.

— С моим молчанием в придачу или это не обязательно?

— Это обязательно. Да думаю, тебе и самому невыгодно будет трепаться.

— Само собой. Так ты что, просишь у меня отсрочки? До утра? На сутки?

— Здесь есть одна загвоздка…

— Какая еще загвоздка?

— Я утром улетаю.

— Это твои проблемы.

— Нет, серьезно. В Турцию. Самолет из Новосибирска, чартерный рейс. Можешь позвонить в Толмачево, если не веришь.

— Твои проблемы, — равнодушно повторил Мишаня. — Отмени поездку.

— Как я ее сейчас отменю! Уже даже и билет не сдать! Группа набрана, все на мази. В пять утра уже выезжаем в Новосибирск. Что же мне, весь бизнес поломать?!

— Лучше поломать бизнес, чем жизнь. Подумаешь, в другой раз слетаешь.

— Как будто это так просто! Что ты, подождать не сможешь! Это всего пять дней. А деньги… я отложу… Не бойся, не потрачу.

— Нет, не катит, — отрезал Мишаня. — Вдруг ты в Турции захочешь остаться…

— Да нужна она мне! И Татьяна-то никуда не летит, она здесь будет, с деньгами. Пять дней, всего пять. А там все решим.

— Ты мне надоел! Сказано нет, значит, нет! Все, не мешай мне спать!

— Погоди секунду! Не клади трубку! — в голосе Вадима слышалось волнение.

— Ну что еще?

— Черт с тобой, вымогатель! Тогда давай совершим сделку сегодня!

— Когда сегодня-то! Протри глаза, ночь на дворе! Совсем что ли!

— А что нам ночь? Мы что, первоклассницы? Странный ты мужик. То не хочешь подождать, то отказываешься получить "бабки" немедленно. А может, ты боишься? Нет, правда?

— Да кого мне бояться! — прорычал в трубку Мишаня. — Уж не тебя ли, козла!

— Ты… Это… Языком-то поосторожнее. Не надо. Зачем оскорблять-то? А если боишься… Оставь записку, что ли, куда пошел да по какой надобности. Будет твоя страховка. Решай.

— Ладно, — подумав, согласился Мишаня. — Деньги наготове?

— Кстати, по деньгам. Ты бы сбавил немного цену. Круто заламываешь. И так в Турцию не с чем особенно ехать. Скинь чуток, а?

— Торговаться будешь на стамбульском базаре, там это принято. А поплачешься налоговому инспектору. Моя цена окончательная.

— Грубишь, братан!

— Хватит свистеть! Где встречаемся?

— Да где скажешь, мы на колесах. Ты где живешь? Можем подскочить.

— Ага, только в моем доме вами не воняло! Мне такие посетители…

— Тогда назови любой ориентир.

— Хозяйственный на Шукшина знаешь? Буду там через полчаса.

— Без проблем. Значит, при тебе будут обе части интересующего нас товара?

— Не сомневайся. И ты без пятерочки не приезжай, а то обижусь. И тебя обижу. Да, и не опаздывай, а то на улице морозяка.

— Не волнуйся, не опоздаю.

Когда собеседники положили трубки, они оба улыбнулись. Каждый из них считал, что другой попался на его удочку…

Сразу же после звонка Мишани, Петр позвонил в "Усладу" и только после этого начал быстро, насколько позволял его недостаток, собираться.

Номинально еще была осень, ее последние деньки, но по сути это была самая настоящая зима, морозная, снежная. В Сибири, по известной поговорке, зима длится девять месяцев. А в действительности, девять не девять, но полгода железно, а иногда и с гаком. Во всяком случае ноябрь здесь считается не осенним, а зимним месяцем.

Петр примерно за час до звонка выходил прогреть двигатель своей поставленной на ночь под окна "девятки". На всякий случай, чтобы в нужный момент не было никаких неожиданностей. Хотя следует отметить, что машина еще ни разу не подводила хозяина. А уж как он ее содержал, с какой любовью и тщательностью перебирал ее всю до винтика, как знал в ней каждый узелок и каждую детальку — это отдельная история.

К счастью Хлебосолов был на месте, рабочая ночь шла в спокойном ритме, его вмешательства нигде не требовалось. К тому же микроавтобус в очередной раз находился в ремонте, и Митя развозил девочек на "шестерке" Кирилла, а без колес он по сути был прикован к конторе… В общем, даже Мамочка сильно не ворчала, когда он заявил, что ему надо на часок отлучиться…

— Б-рр, холодина! — проговорил Хлебосолов, усаживаясь в машину.

— Есть немного.

— Значит, клюнули?

— Похоже на то.

— А что это они среди ночи засуетились? Дня им мало? Сволочи!

— Танькин хахаль сказал, что вроде куда-то уезжает. И только сегодня откуда-то приехал.

— Смотри, какой любитель туризма. Кол ему в горло!

— Врет, как сивый мерин! Врет, конечно. Михаил записал разговор на автоответчик, что я ему дал. Потом послушаешь.

— Угу. Что у нас по времени?

Петр взглянул на часы.

— "Стрелка" у хозмага через четыре минуты. Я попросил Михаила не спешить.

— Успеем?

— В самый раз. Светиться-то там тоже особо ни к чему. Все нормально.

Они неслись по ночному городу, обгоняя редкие автомобили.

— Близко не подъезжай, а то заметят. Надо, чтобы сделка обязательно состоялась. Как только зафиксируем их, сворачивай в какой-нибудь проулок.

— Спасибо, что надоумил, — с иронией в голосе произнес Петр.

— Главное, чтобы Мишаня заставил их произнести все что надо. И тогда дело сделано.

— Что за черт! Пусто!

Возле магазина никого не было. Ни автомобиля, ни их приятеля.

— Проезжай до конца улицы, сворачивай направо, вернемся дворами.

Петр выполнил маневр, и они снова выехали к назначенному месту.

— Да где же они все?! — затормозив, хлопнул ладонями по рулю инвалид.

— Спокойно. Может, просто-напросто опаздывают. Подождем.

— Опаздывают, говоришь? И Михаил, и эти? Нет, здесь что-то не то!

— Давай-ка к Мишаниному дому!

— Откуда я знаю, где он живет! — досадливо воскликнул Петр.

— Я знаю, покажу. Поехали.

В окнах у пожарного света не было.

— Я сбегаю, — взялся за ручку дверцы Кирилл. — Жди здесь.

Он забежал в подъезд и тут же как ошпаренный выскочил назад.

— В подъезде воняет какой-то гадостью! — сообщил он, повалившись на сидение. — Я чуть коньки не откинул! Хорошо, сразу сообразил что к чему!

— Ах ты мать их! — сквозь зубы выругался Петр. — Недооценили мы этих гадов! Опередили они нас, суки подколодные!

— Точно, опередили, — вздохнув, почти спокойно согласился Кирилл. — Ну, Петюня, теперь вся надежда на твою технику…

…Мишаня захлопнул дверь, вставил ключ в нижний замок, повернул на два оборота и быстрым пружинящим шагом направился вниз. Он чувствовал понятное в данной ситуации возбуждение, и это чувство было ему знакомо: такие ощущения он испытывал каждый раз перед прыжком с парашютом, несмотря на то, что прыгал уже десятки раз.

Свет горел только на его площадке, а внизу было темно, хоть глаз выколи. Но ведь это был его подъезд, и Мишаня вполне мог ориентироваться в нем на ощупь.

Он уже протянул руку, намереваясь открыть дверь, когда откуда-то сбоку, из-под лестницы, ему прямо в лицо шибанула струя чего-то жгучего и едкого.

Мишаня ничего даже не успел сообразить. Как только частицы газа достигли дыхательных путей, сознание его отключилось, и он рухнул как подкошенный.

Человек, проделавший это, открыл настежь обе входные двери, с которых предварительно снял возвратные пружины, подхватил бесчувственное тело под мышки, в два рывка вытащил его из подъезда и поволок за угол дома.

Его спутница распахнула заднюю дверцу автомобиля, они вдвоем с трудом запихнули Мишаню на сиденье, и лишь после этого мужчина снял противогазную маску с притороченным к ней барабаном фильтра темно-зеленого цвета.

— Уф, тяжелый, черт! — с трудом переводя дыхание, выговорил Вадим.

— Все нормально? Никого не было? — погладив его по потным волосам, спросила Татьяна.

— Да кому там быть среди ночи! — Действия подруги вовсе не привели Вадима в восторг, и он недовольно дернул головой. — Да не размазывай ты!

— Надень шапку, а то простудишься.

— Ничего мне не сделается, я не из болезненных. Отвяжись.

— Поехали быстрее отсюда. Вдруг кто-то запомнит машину.

— Сейчас, отдышусь только. С этой тушей чуть не надорвался.

— Там отдышишься. Ты ведь знаешь, что я права. Ну пожалуйста!

— Ладно, двинули.

Они отъехали в заранее облюбованный, абсолютно темный закоулок, куда не выходили окна близлежащих домов и где не было проезда. Остановив машину, Вадим было включил подсветку, но Татьяна его одернула:

— Выключи! Я посвечу тебе фонариком, так надежнее. Где он? — открыла она бардачок.

— Держи! — Вадим вынул из кармана и передал ей фонарик. — Я же его с собой в подъезд брал, забыла что ли? Дай шапку.

Татьяна, встав на колени на переднее сиденье, включила фонарик, а ее сообщник, обойдя автомобиль сзади и раскрыв дверцу, двумя кусками обычной бельевой веревки связал Мишане сначала ноги, а потом руки, заведя их за спину, после чего тщательно обыскал его.

— Ну, что там?

— На, посмотри. Эту штуковину он собирался нам задвинуть?

— Ее! — взяв половинку записной книжки, подтвердила девушка. — А второй части нет?

— Нет, только одна. Наколол, падла! Ну, это ему зачтется!

Он заблуждался, Мишаня их не обманывал. Во всяком случае, в том виде, в котором они имели в виду. Второй части лже-дневника вообще не существовало: Авдей Доломанов счел за лишнее фальсифицировать еще и ее…

Кроме ключей от квартиры и небольшой суммы денег в карманах пленного больше ничего не было. Всю добычу Вадим передал подруге. На всякий случай он тщательно прощупал одежду, не обошел вниманием даже зимние кроссовки. Неожиданная заминка произошла с пейджером: он никак не мог отсоединить его от ремня, к которому тот намертво был приторочен. И ремень в шлевках джинсов сидел до того туго, что вытащить его с учетом массы неподвижного тела, не было никакой возможности.

— Что ты там возишься?

— Пейджер не могу снять!

— Брось! Потом снимем, в более спокойной обстановке!

— Тоже верно, — оставил свою затею молодой человек. — Еще будет возможность.

— Вот и я говорю.

Мишаня еле слышно застонал и пошевелился.

— Очухивается, мудак! Давай сюда скотч!

Девушка передала своему подельнику кусок липкой ленты и тот пришлепнул его на лицо приходящего в себя пожарного.

— Прими подарочек!

— Не задохнется?

— Ничего, у него пятая точка разработана, пусть ею дышит! — хохотнул Вадим. Он несколько раз хлопнул Мишаню ладонью по щекам. — Давай, милый, просыпайся! Не дома!

— Зачем ты это делаешь? Приедем на место, там и приведем в себя.

— Поговорить с ним хочу.

— А потом нельзя этого сделать? Тебе что, приспичило?

— Отвали! Без тебя разберусь, как мне поступать! У меня сейчас настрой такой, понятно? Хочу, чтобы он пришел в сознание и завыл от ужаса!

Мишаня открыл глаза и тут же зажмурил их от направленного в лицо света фонарика.

— Вот и отлично! — с удовлетворением произнес Вадим. Он захлопнул заднюю дверцу, сел за руль, но трогаться не спешил. — Ты там сильно не вошкайся, чехлы протрешь! И не обоссысь со страху, понял! А то сам все вылизывать будешь!

Мишаня активно заворочался и сел. Водитель, повернувшись, с силой ударил его кулаком в лицо, и он завалился набок, головой к левой дверце.

— Лежать! — прикрикнул Вадим. — Попробуй еще хоть раз сесть! Башку проломлю! С кем ты связался, педрила несчастный! На кого клык свой опоганенный обнажил! Правильно Танька говорила, что ты болван болваном, но я не думал, что до такой степени, — уже спокойно, почти весело продолжал он. — Надо же, поверил, что его адреса не знаем! Поскакал как горный козел прямо мне в руки! Ну и где вся твоя сила, амбал? Где все твои десантные приемчики? Да ты против меня сявка, и я тебе это еще докажу. Погоди, доедем до места!

— Поехали уже! — нетерпеливо и чуть раздраженно произнесла Татьяна.

— Не командуй! Поеду, когда сочту нужным! Чем тебе здесь не нравится? Темно, тихо, никаких ментов… А сегодня вообще ментов в городе мало, — вновь повернулся Вадим назад. — Я специально заранее по маршруту проехал, ни одного гибдэдэшника не стоит! Как говорит моя подруга: звезды за нас. Тебя интересует, куда мы поедем? Факт, интересует. Могу сказать. На Казенной заимке есть один недостроенный коттедж. Стоит на отшибе, и поблизости ни одного жилого дома, только, недострои. В одной комнате там стоит печечка, так что мы не замерзнем. Там мы с тобой мило побеседуем. И нам никто не помешает. Можешь орать, вопить сколько влезет — ни одна живая душа не услышит. А орать и вопить ты обязательно будешь, ой как будешь! Ты нам все расскажешь, что знаешь и что не знаешь. Уж поверь мне, расскажешь как миленький. И где вторая часть дневника, и кто еще в курсе, если такие есть…

— Вадик, тебе это доставляет удовольствие?

— А хоть и доставляет, тебе-то что! — оборвал молодой человек подругу. — Потом мы посетим твою квартиру, — опять обратился он к Мишане. — Без тебя, конечно. Может быть, следующей ночью. Посмотрим, не оставил ли ты там чего против нас. Вдруг ты меня послушался, недоумок, и накарябал какую-нибудь записку, или записал наш телефонный разговор на магнитофон. Ха-ха! А может, у тебя там денежки есть. Ты нам сам расскажешь, где их прячешь. Ладно, поедем, а то моя девочка вся испереживалась. — Вадим тронул машину с места, продолжая говорить: — Мы сильно гнать не будем, а то у меня резина — не очень. Не успел еще поменять. А теперь уже и смысла нет: скоро новую тачку куплю. Нет, ну надо же, хорек дырявый! Мозгов как у пингвина, а туда же! А Танчик у меня молодец! Это она твой адрес узнала. В справочной-то его нет, так ты думал, все шито-крыто. А Витяшину сестрицу не учел. Х-ха! И она же придумала, как тебя ночью выманить. Купился ведь ты на нашу историю с отъездами-приездами, купился! И как тебя, такого кабана, с копыт свалить, тоже она. Классная газулька, а? Такой здесь не купишь, такие здесь даже запрещены. Танюшка из Турции привезла. Нервно-паралитический, действует недолго, но бьет на убой…

— М-м-м… — сквозь скотч простонал связанный пожарник.

— Ну что ты мычишь! — с наигранной укоризной произнес Вадим, не отрываясь от управления. — Прям как бык трахнутый! Мы же тебя пока ни о чем не спрашиваем, так что лежи тихо, потом исповедуешься. Потом тебя не остановишь. А, ты, наверное, хочешь узнать, почему на меня газ не повлиял? Это просто: я был в противогазе. В нем мой дядька растения опрыскивает, вот я и позаимствовал.

Мишаня вновь заворочался, заелозил всем телом.

— Ну ты, угомонись! — прикрикнул на него Вадим. — Будешь борзеть, прибью как собаку!..

— …Хорошая слышимость! — с сердитым видом буркнул Хлебосолов.

— Они где-то совсем близко, — ответил Петр. — Мы разминулись буквально в несколько секунд.

Петр направил "девятку" к выезду из двора.

— Откуда у тебя эта штуковина? — поинтересовался Кирилл.

— Клиент принес в починку. Ну и сговорились, что вместо оплаты я попользуюсь ею недельку. Классная вещица, хотя и самоделка.

— Да что ты!

— Серьезно. Но по уровню выше любой фабричной. Микрофон встроен в обычный пейджер, батареи хватает на шесть часов работы. Причем, если пейджер не вскрывать, ни черта не обнаружишь никаким сканером.

— А пейджер работает в обычном режиме? Или это простой муляж?

— Муляж да не простой. Сообщения с диспетчерского пункта на него не поступают, но на дисплее есть записи, с виду он действующий. Правда, записи эти может устанавливать только специалист, например я. Две-три фразы по желанию клиента. У моего как раз дисплей погас, он и притащил его ко мне. Покупал-то он вещицу в другом городе, туда не наездишься каждый раз ремонтировать. А приемник, видишь, самый обычный.

— Да, есть мастера на Руси!

— Еще какие! Это не самая крутая самоделка из тех, что прошли через мои руки.

— А кому они вообще нужны, такие вещи?

— Как видишь, нам с тобой пригодились.

— Это частный случай. А вообще? Вот например твой клиент, кто он?

— Тебе это надо? — бросил быстрый взгляд на пассажира водитель и вновь уставился на дорогу. — Я вот, к слову, этим не интересуюсь.

— Да, конечно. Я так спросил, из чистого любопытства.

— Ясно… А ты представляешь, сколько такая штучка стоит?

— Нет. Сколько?

— Не дай Бог, Михаил ее потеряет! Мы ввек не рассчитаемся! Правда, я ее так прикрепил к его ремню, что слететь она железно не слетит, а снимать ее придется не менее получаса. Если ремень не резать, конечно. А его я к джинсам пришпилил стальными скрепками.

— Будем надеяться, что все это не зря.

— Ты же слышишь: аппарат работает!

— Да, Петюня, ты молодец. Я вот только одного понять не могу…

— Чего именно?

— Почему они не боятся тех писем, о которых Мишаня позавчера говорил Татьяне? Они что, совсем идиоты? Не понимают, чем им это грозит? Они говорят о какой-то записке, каких-то магнитофонных записях, а об этом ни слова. Почему?

— Да не говорил он ей ничего!

— Как же! А квитанция?

— И квитанции никакой не показывал!

— Но… А! Эта запись в конце! Вы ее потом смастрячили! Для меня!

— Точно.

— Обманули, значит? Дурни! Вот дурни! Мишанину голову в петлю сунули!

— Не вели казнить…

— Ладно, об этом потом. Вон они! Догоняй!..

… — Откуда вы только на свет повылазили! — Вадим не думал умолкать. — Всякое дерьмо! Попрошайки, педерасты типа тебя, проститутки…

"…убийцы", — мысленно продолжил Мишаня ряд. Связанными сзади руками он нащупал дверную ручку. Запорная кнопка была отжата, и это давало шанс. Несмотря на угрозы врага, он находился в полусидячем положении, навалившись спиной на левую дверцу. "Хорошо, что руль справа", — подумал бывший десантник. — "Так будет удобнее…"

— Интересно, что ты мне станешь предлагать, чтобы вымолить пощаду? — продолжал разглагольствовать Вадим. — Твой муж, эта поганая очкастая глиста, такое предлагал!.. Меня чуть не вырвало. Скажи Танчик!

— Тебя не из-за этого чуть не вырвало.

— Из-за этого, из-за этого! Я как представил… Как вообще мужчина мужчине мог такое предлагать? Я из-за всей этой дряни и психанул. Истыкал его как свинью. А перед этим он ползал на коленях, целовал мне ноги, да что там целовал, лизал просто. Мужик называется! Хотя какие вы мужики! Вы же постоянно друг с другом… По доброй воле… Тьфу, педерсия! Что-то ты замолк. Даже мычать перестал. Э! Ляг! Ляг, я сказал! Тань, врежь ему чем-нибудь!

— Чем?!!

— Да хоть кулаком! Видишь, скользко, а то бы я сам врезал!

— Вадик!

— Что — Вадик! Вдарь ему, говорю!

— Нас кто-то преследует!

— Где?!

— Видишь — фары!

— Просто попутная машина. Маячка нет, значит, не менты. А на остальных плевать!..

Слова Вадима про Витяшу взъярили бывшего десантника. Горячая волна шибанула ему в голову. Он извернулся, подтянул связанные ноги к груди и ударил ими водителя.

Спинка сидения и подлокотник помешали нанести эффективный удар. Он получился скользящим, по касательной, не убойный.

От неожиданности Вадим рефлекторно нажал на тормозную педаль. Машину слегка занесло. Мишаня тут же большим пальцем правой руки оттянул ручку, дверца открылась, и он, привычно сгруппировавшись, вывалился боком на дорогу.

Петру тоже пришлось затормозить, чтобы не наехать на своего заединщика. "Девятку" еще несло, она еще окончательно не остановилась, а Кирилл уже выскочил из нее и бежал к Мишане, вытаскивая на бегу нож из кармана.

— Жив?

Естественно, Мишаня не мог ответить: мешал скотч. Кирилл, мигом ухватив главное, что тот в сознании, резанул по веревкам, освобождая его в той же последовательности, в какой его связывали: с ног, дабы если бы похитителям пришло в голову направить на них "Тойоту", он мог бы отскочить.

А Вадим уже развернул машину.

— Это Хлебосолов! — закричала Татьяна, узнав в свете фар охранника. — И в машине еще кто-то! Их по меньшей мере трое!

— Что будем делать?!

— Давай в город! Здесь мы никуда не проскочим! Там решим!..

Кирилл успел освободить Мишане руки и помочь подняться на ноги. Они отскочили к обочине, когда "Тойота" набирая скорость, промчалась мимо.

— За ними! — сорвав скотч с лица, крикнул Мишаня и бросился к "девятке".

Хлебосолов последовал за ним. Едва он прыгнул на переднее сиденье, Петр рванул с места.

— Порву мразей! — орал недавний пленник, растирая запястья рук.

— Ты цел?! Ничего себе не сломал?! — находясь почти в таком же возбуждении, прокричал водитель.

— Я в норме! И не в таких передрягах бывал! Жми! У-ух, я их!..

— Не гони так! — предостерег Кирилл. — Перевернемся!

— У меня шипы, не дрейфь! Как у них тачка, Михаил?

— Херня! Столетняя развалюха! Резина лысая!

— Это мы слышали! Сейчас мы их уделаем! Держитесь!

— Да на кой ляд они нам сдались! — возбуждение друзей передалось и Кириллу, но он еще пытался контролировать ситуацию. — Куда они денутся! Сдадим ментам записи, пусть они их ловят!

— Сдадим их самих! — парировал Петр. — Верно, Михаил?

— Спрашиваешь! — зловещим тоном откликнулся тот. — Сдадим как миленьких! Скрутим и сдадим! Вы все слышали, что этот гад мне пел?!

— Даже записали!

— Ну вот! Жми, Петр батькович, жми! Достань их, родной!..

В оптимальных условиях "Тойота", хоть и старенькая, уделала бы "девятку" как здрасьте. Но где они у нас оптимальные условия? Даже летом. А уж зимой… Здесь мощности двигателей и другие технические характеристики, заложенные светлыми головами конструкторов в свои детища, отходят на второй план…

"Девятка" чуть прижала "Тойоту", но она вновь вырвалась вперед.

— На лысой резине, да такая скорость… — пробормотал сквозь зубы владелец "Жигулей". — Ладно, посмотрим, на что ты способен…

— Бортани его, Петюня, бортани! — подзуживал сзади пожарный. — Машину отремонтируем, скинемся, не боись!

— Ладно! — решился тот. — Идем на таран! Нервных просим покинуть салон, остальным пристегнуться!

Даже Хлебосолов, охваченный азартом погони, промолчал.

Петр наддал газу, намереваясь притереть япошку справа. Но водитель "Тойоты" тоже прибавил скорость. Ее левое переднее колесо попало на колдобину, машину швырнуло на обочину, развернуло, протащило и выбросило в кювет. Там она несколько раз перевернулась и наконец остановилась на крыше, колесами кверху. Они все еще крутились…

— Сдай назад! — закричал Мишаня, поскольку "девятка" изрядно проскочила вперед.

Петр включил заднюю передачу. Когда они поравнялись с тем местом на дороге, напротив которого внизу, на целине лежала перевернутая "Тойота", прогремел взрыв.

— Быстрее! — Хлебосолов открыл дверцу, собираясь броситься на помощь людям, потерпевшим аварию, но инвалид крепко ухватил его за руки.

— Не спеши… — недобро улыбаясь, протянул он.

— Пусти! — рванулся Кирилл. — Они же сгорят!

— Сидеть! — обхватил его сзади своими ручищами Мишаня и вдавил в кресло.

С каждым из них Хлебосолов мог бы помериться силами, но против двоих… Правда, он все равно пытался вырваться, на что-то надеясь.

— Вы что! Рехнулись! Они же сгорят!!!

— А ты что, пожарный! — горячо дыша ему в щеку, выкрикнул Мишаня.

— Ты пожарный, ты! Вот и иди туда!

— Я разберусь, что мне делать! Сиди, не дергайся!..

Вадим умер еще до взрыва, ударившись головой о стойку. Татьяна умудрилась выскочить из объятой пламенем машины. Дико крича, она пробежала живым факелом несколько метров и рухнула наземь, умолкнув навсегда…

— Все… — прокомментировал Петр, отпуская руки Кирилла.

Тут же и Мишаня освободил его от захвата и откинулся на заднее сиденье.

— Вот черт, у нее мои ключи остались! — воскликнул он.

— Так иди забери, — усталым бесцветным голосом посоветовал Хлебосолов.

— Ты что, я боюсь мертвяков! Ничего, завтра сменю замки, и все дела.

— Хочешь, я схожу?

— Еще чего! — не терпящим возражений тоном, прикрикнул инвалид. — Не хватало только следы оставить! Снег же!

— Какой ты умный, — равнодушно произнес Кирилл.

— Уж какой есть. Машин вроде бы ни одной не было ни в том, ни в другом направлении. Даже странно. Значит, о свидетелях можно не беспокоиться. Все, закрывай дверцу. Поехали. Большую часть пути спутники молчали.

— Кому куда? — спросил водитель.

— Меня в "Усладу", — попросил Хлебосолов.

— А мне и некуда, — заявил Мишаня. — Не стану же я ломать двери среди ночи. Соседи еще ментов вызовут, а зачем им знать, что я дома не ночевал. Петр, у тебя раскладушка найдется?

— Есть надувной матрас.

— Еще лучше. Пустишь переночевать?

— Без проблем. Тебе завтра на дежурство?

— Нет, это я им так сказал. А вообще я подменился. Как чувствовал…

— Вот и отлично. Раздавим пузырек-другой.

— Да, сейчас это не повредит. Все равно не уснуть.

— Пейджер не поломал?

— Я когда катапультировался, только о нем и думал. Цел твой пейджер.

— Хорошо, что ты еще дома нажал кнопку включения. А то бы…

— Как ты мне сказал, так я и сделал.

— Слышь, Кирилл, на кой черт тебе сдалась твоя контора! Поехали ко мне! Тебе тоже не помешает стресс снять!

— Меня — в "Усладу", — упрямо повторил охранник.

— Ну, как хочешь…

О погибших не было сказано ни слова…

Следствие пришло к выводу, что на трассе в Научный Городок, имела место преступная неосторожность: водитель "Тойоты-Карины" превысил скорость и в условиях гололеда не справился с управлением, в результате чего машину сбросило с проезжей части, перевернуло, и она загорелась. Уголовное дело, возбужденное по факту гибели двух человек, было прекращено в связи со смертью виновного лица…

— Мамочка, готовь расчет! — с порога заявил Хлебосолов.

— С чего это? Ты же недавно получал.

— Я увольняюсь!

— Как увольняешься? Почему? — растерялась хозяйка кабинета. — Если тебя не устраивает заработок…

— Дело не в этом. Я… В общем, я решил уйти, и останавливать меня бесполезно. Знаю, все что ты можешь сказать, но не стоит зря сотрясать воздух. Мое решение окончательное. У тебя есть неделя, чтобы найти мне замену. А, Док! Здорово!

Доктор, сидевший в кресле, рассеянно кивнул в ответ на приветствие.

— Ладно! — Мамочка неимоверным усилием воли сдержала рвущийся наружу поток слов и чувств. — Спасибо, что хоть неделю даешь! — поджав губы, сухо произнесла она.

— Какие проблемы! — подмигнул ей Кирилл и вышел из кабинета.

Доктор нашел его на кухне.

— Ты это… Надумал… Чего?.. Ни с того ни с сего… В чем..?

— Понимаешь, Док, за последние месяцы столько людей, моложе меня, кстати, отправились к праотцам…

— При чем..?

— При том, что все мы смертны. Но, как говаривал один из персонажей Булгакова, беда даже не в этом, а в том, что иногда мы внезапно смертны…

— Ну и… Понятно… А ты-то…

— Мне вот пришло в голову, настигни вдруг меня судьба, предстану я пред очи Господа, что я Ему предъявлю? Что я сделал в этой жизни? Блядей охранял? Да. И все. Список закрыт. Печально, ты не находишь?

— Ну… Я бы… Все мы…

— Да ты-то людей лечишь, спасаешь, облегчаешь им страдания! И вообще, при чем здесь все! Каждый должен отвечать за себя! В индивидуальном порядке, так сказать…

— Ты… Мамочка… Я… За это время…

— Ладно, Док, не переживай. Будем общаться на другой территории. Куда мы друг без друга денемся!

— Да, конечно… Это… Ну, все равно…

Доктор ушел на работу, он уже опаздывал.

Не успел Хлебосолов докурить сигарету, как на кухне появился Мишаня.

— Слышал, ты увольняешься? — едва поздоровавшись, спросил он.

— Ты-то где это мог слышать? — изумился Кирилл. — Ты ведь только что пришел, и сразу сюда, а еще пяти минут не прошло, как я обнародовал свое решение!

— Я встретил Доктора на лестнице.

— A-а… Понятно…

— А я тоже кое-что решил.

— Делись. Если это не секрет, конечно.

— Да какой секрет. В Чечню я надумал, контрактником. Уже документы пришли.

— Куда-а? Ополоумел, братец!!

— А что? Возраст у меня подходящий, здоровьишко позволяет, военную специальность имею самую что ни на есть нужную. Умею кое-что, не пацан желторотый. Семьи нет…

— А родители?

— Это другое. Поднадоело мне что-то все. Хочется взбодриться.

— Ни хрена себе, нашел развлечение! И ты же покойников боишься. А там — сам знаешь!

— Ничего, как-нибудь. И Петр одобряет. Говорит, если бы не нога…

— Как он поживает?

— Руки у него — чистое золото. А как машину водит, скажи, а! Не смотри, что калека. Так что у него почти все нормально.

— Почти?

— С бабами проблемы. Никак Алке замену не может подобрать. Но ничего, дело наживное, наладится. Ладно, пойду. Я ведь на минутку забегал, попрощаться. Сегодня в части отходную играю.

— Чего тебе пожелать-то? — соскочил с подоконника Кирилл.

— А ничего не желай. Пусть все будет как будет.

— А удачи? — улыбнулся Хлебосолов, протягивая руку на прощание.

— Ну разве что удачи! — улыбнулся в ответ новоиспеченный контрактник…

…Декабрь для девочек из "Услады" — хороший месяц. В декабре клиент прет косяком, работы хоть отбавляй…