На железнодорожной станции Уинстона и Натана уже встречали.

Работа кипела, как обычно: гудели поезда, лязгали отсоединяемые вагоны грузовозов, скрежетали лебедки кранов, втаскивая мощные бронемашины на транспортные платформы. В домике-диспетчерской болтали рабочие на пересменке.

Пассажирские составы ночевали в ангаре, а не под открытым небом. Экспресс «Пуль — Луд» смотрелся среди них чужеродно, как незваный гость. Может быть, оттого, что Уинстон знал: сейчас поезд должен быть уже на полпути к Пулю.

— Где судебный доктор? — недовольно осведомился Натан.

— Ждет вас, — ответил пузатый начальник поезда, облаченный в бордовый китель. Начальники поездов всегда выглядели, как особо спесивые швейцары. А докторов по-прежнему присылали из Управления судебной медицины, и было большим везением, если нужный работник прибывал вовремя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Берчтон, — представился тем временем начальник поезда. — К вашим услугам. А это мистер Оукпорт.

Сухощавый, неброско одетый мужчина кивнул. Весь его вид выражал нетерпение.

Оукпорт, Оукпорт… Знакомая фамилия. Не владелец ли это Пульской железнодорожной компании? Точно, он самый.

«А что ты хочешь? — сказал Уинстон сам себе. — Дело-то нешуточное».

Пустые вагоны, роскошно отделанные красным деревом и тонкими бронзовыми заклепками, настороженно притихли. Собственные шаги казались Уинстону громовыми раскатами. Берчтон и Оукпорт тоже замолчали. Газовые рожки под потолком горели слабо, как болотные огоньки.

— Вот здесь, — сказал Берчтон, открывая дверь из тамбура в очередной вагон. У одного из купе судебный доктор беседовал с бледным испуганным проводником. — Купе номер пять. Двухместное. Он занимал его один…

«К сожалению», — подумал Уинстон.

— Внутри топтались? — спросил Натан.

— Я заходил, — проводник повернулся к нему, сминая в руках форменную фуражку с галуном. — Когда экспресс прибыл, я обходил вагон и проверял, все ли освободили купе и есть ли забытые вещи. У мистера Минтона было заперто. Мне пришлось поддеть задвижку крюком… — он кивнул на длинный тонкий прут с крюком на конце. Прут валялся там, куда его, судя по всему, отбросили. — Конечно, я вошел и пощупал пульс, хотя это было ни к чему. Тело уже остыло.

— Значит, изнутри, — проговорил Уинстон. — Впрочем, если существуют такие крючья, это еще ни о чем не говорит… Погодите, им можно снаружи закрыть дверь на внутреннюю задвижку?

Проводник нагнулся за прутом.

— Я не пробовал, — сказал он. — Сейчас проверим… Или вы хотите войти?

— Войдем, — вмешался Натан и негромко добавил: — Закончим с осмотром тела, пусть его увозят.

Уинстон кивнул.

Дверь оказалась неожиданно хлипкой. Обшитый темно-бордовым бархатом и украшенный гербом кусок картона. Ее нетрудно было бы и выломать.

— В экспрессе нет охраны? — рассеянно поинтересовался Уинстон, натягивая перчатки и берясь за ручку двери.

— В каждом вагоне есть проводник…

— Нам позволено носить оружие! — одновременно с Берчтоном ответил мозгляк-проводник.

— Досмотра, я так понимаю, при входе в поезд нет, — продолжил расспросы Натан.

Ну конечно, досмотра не было. Это же не таможня. И происшествий за все годы, что экспресс бегал из Пуля в столицу и обратно, почти не было…

В лицо пахнуло холодом и тошнотворным сладковатым духом. Запах смерти, неизменный атрибут таких вот мест. Пока еще едва ощутимый, больше похожий на запах дешевого мыла.

Тело лежало на полке-диване слева. Согнутые в коленях ноги свисали на пол. Минтон был облачен в простой дорожный костюм черного цвета. Скрюченные пальцы сжимали край сиденья, приминая бархат.

— Поза такая, будто он потерял сознание сидя, — заметил доктор. — Возможно, это сердечный приступ…

— Минтон страдал от болей в сердце? — осведомился Уинстон.

— Понятия не имею, — ответил Берчтон.

Его прервал негромкий, но назойливый лязг. Хлопала наполовину отодвинутая оконная рама. Уинстон отыскал глазами ручку окна. Снять отпечатки пальцев. Если Минтону стало плохо, он мог открыть окно, впуская свежий воздух, а если нет…

— Постойте! — Доктор попытался войти, и Уинстон, вынырнув из раздумий, преградил ему путь. — Лучше погуляйте пока в коридоре. Не мешайте нам снимать следы.

Натан уже открывал сыщицкий чемоданчик.

— Но здесь же нет следов, — недоуменно проговорил проводник.

— Это-то и плохо… Натан, ползать по полу придется тебе, у меня колено! — буркнул Уинстон.

— А у меня целых два, — хмыкнул напарник, взял баночку с железным порошком и принялся методично наносить его кистью на чистый пол.

Оукпорт мерно ходил туда-сюда по коридору.

— Следов полно, — резюмировал Натан спустя некоторое время. — Но это следы всего двух человек.

— Возможно, у преступника были такие же ботинки, как у Минтона или как у проводника, — заметил Уинстон.

— Да не было здесь никого! Только пассажиры! — запротестовал проводник. — И потом, утром никто не ходил по вагону! Как погрузились в поезд в три часа ночи, так и просидели у себя до утра!

— Что до одинаковых ботинок, придется это проверить, — проигнорировал его Натан. — Надеюсь, вы не вымыли пол?

— Нет, — сказал Берчтон.

— Что ж. Мистер… простите, не знаю вашу фамилию, — Натан повернулся к доктору. — Можете приступать.

— Неттлби, — представился доктор и склонился над телом.

Уинстон некоторое время наблюдал за ним, а потом принялся изучать купе.

Первым делом он снял отпечатки пальцев с оконной ручки и рамы. Делал это методично, с расстановкой, будто оттягивая момент, когда придется вернуться к затхлым недрам купе, пропахшим смертью и мылом. Снаружи в приоткрытое окно вползала сырая, брызжущая дождем свежесть.

Странно… Закончив, Уинстон даже поднял на нос пенсне. На ручке, как и на раме, не было пригодных к распознаванию отпечатков.

Размазанный край пальца, участок ладони, непонятное пятно — словно кто-то опирался об узкий подоконник сморщенными локтями. Не похоже было, чтобы ручку протирали, но тем не менее, тем не менее… Уинстон задумчиво пожевал губами, добавил эту находку в копилку странностей и вернулся к осмотру купе. Что еще он мог сделать?

Пальто Минтона висело здесь же, на вешалке в ногах. Вверху, на вещевой полке, красовался цилиндр, в углу ютилась трость. Небольшой кожаный саквояж стоял напротив на втором пассажирском диване. Столик посередине был пуст, не считая стакана с недопитым чаем.

Взгляды сыщиков встретились на этом стакане.

— Чай, — Натан смотрел на него, как орел на добычу. — Это ведь вы принесли сюда чай? — поинтересовался он у проводника.

— Принес — я, — тот с достоинством выпрямился. — Но если вы думаете, что я, Александр Холлихэм, способен отравить…

— Ничего мы не думаем, — брюзгливо перебил Уинстон. — Натан, банка с крышкой найдется?

Забрав на исследование чай, он начал расстегивать защелку саквояжа.

Чистая рубашка, смена белья, портмоне, папка для бумаг…

В унисон тикали часы. Золотой брегет на руке Минтона тоже продолжал отмерять время.

Внезапно тишину нарушили громкие шаги. Некто ворвался в вагон, бегом преодолел расстояние до купе, оттолкнул Оукпорта и проводника и чуть не сбил с ног доктора:

— Что здесь происходит?!

Морный Двор. Помнится, прибыв в альбийскую столицу, Антонио решил, что горожане очень не любят своих сыщиков, если дали сыскному управлению такое неприятное прозвище.

Потом приятель рассказал, что прозвищу уже много веков. Когда-то, лет четыреста назад, часть зданий сыскного управления служили тюрьмой. Кроме цинги и холеры, беспощадная ее утроба порождала и более страшные болезни. Чуму, например. После того как чума выкосила больше половины жителей Луда, за площадью намертво закрепилось название Морный Двор, а затем перекинулось и на весь сыск.

Сегодня Антонио покидал Морный Двор обнадеженным.

— Мужчина, судя по голосу — лет двадцати — тридцати пяти, — резюмировал Джонатан Беррисон, выслушав рассказ и осторожно забрав исписанный лист бумаги. — Не обещаю, что скоро… Я телефонирую тебе, как только просмотрю картотеку.

Джонатан работал в криминалистической лаборатории. Антонио познакомился с ним, когда начальство Морного Двора решило заменить старые неудобные картотеки новейшими вычислительными машинами на перфокартах. С перфокартами не заладилось, сыщики и криминалисты слезно просили вернуть все, как было, а затем сделалось не до новаций…

…Закончив с делом, Антонио собрался уходить, но Джонатан негодующе замахал руками.

— Постой ты! У меня рабочий день с девяти! Сто лет тебя не видел! Что там — скоро нас заменят умные машинки на перфокартах, которые будут работать вместо нас?

И он отхлебнул из чашки. В чашке дымился какой-то травяной отвар, заменявший, по-видимому, чай, цены на который возмутительно взлетели.

— Когда-нибудь, может, и заменят, но вряд ли они будут на перфокартах. — Антонио оглядел большой кабинет, наполовину заставленный пыльными шкафами и стеллажами картотек, и фыркнул: — Ты, по-моему, и так не работаешь.

— Я — работаю, — погрустнел Джон, допил отвар и обернулся на звук шагов. В кабинет входили другие криминалисты. На улице распогодилось, в окно настойчиво заглядывало утреннее солнце. — Но надоело… Знал бы ты, мой дорогой, как мне это все надоело! Одно и то же из года в год. Записаться, что ли, на войну? У нас многие записались.

— На континент? — Антонио вздрогнул, вспомнив первую канонаду над Ромой. — Но зачем? Зачем нужна эта война?

— Им там виднее, — Джон кивнул куда-то вверх. — А я бы довольствие неплохое получал. Плесневею я здесь. То ли дело поход!..

— Ты неправ, — только и сказал Антонио. — Поскорее бы она закончилась.

— Она и не думает заканчиваться, — уверенно заявил Джон. — Почитай хоть раз газету! Все богачи вкладываются в оружие и технику! А они свою выгоду не упустят!

«Ну почему же? Один богач уж точно собирается вкладываться не в оружие», — хотел возразить Антонио, но промолчал. Донна Удача — прихотливая дама, которая не любит, когда ее имя треплют понапрасну.

Затем желание возражать и вовсе ушло. На смену ему явилось подозрение, мрачное, как грозовая туча, что наползала с востока.

Наверняка Минтон передумает вкладывать деньги в механические протезы. Это не так выгодно, как делать оружие и технику для действующих армий. Богачи свою выгоду не упустят… Он просчитает все и откажется. Проклятая затяжная война!

Антонио впервые задумался, а не переучиться ли ему на оружейника. Но нет, нет, ему претило штамповать орудия убийства!

И все же Джонатан сказал по меньшей мере одну утешительную вещь. Дал надежду, что получится выяснить, кем был загадочный клиент.

Антонио не знал почему, но клиент этот нравился ему все меньше.

«Любопытно, — думал Уинстон, направляясь по эстакаде от депо к посадочной станции омнитрама. — Очень любопытно. Для отравления — отличный способ. Найти яд, не оставляющий следов, и… Нет, нет, неверно, выдумка праздных ротозеев! Следы есть всегда, нужно только уметь их читать! Но почему именно мятно-валериановые капли?»

Повторный визит Уинстона в депо состоялся утром. Время шло к обеду. Уже то и дело раздавались заводские гудки, особенно громкие здесь, вдали от центра города. Вся восточная часть Луда была затянута дымом. Под эстакадой грохотали грузовозы и проносились пассажирские поезда.

Капли. Если только с их помощью не замаскировали яд, за этим скрывалось нечто большее, но что? К тому же после заключения доктора Неттлби нельзя было даже с уверенностью сказать, что Минтона убили. Острая сердечно-сосудистая недостаточность — очень тривиальная причина смерти.

Когда Уинстон вышел из омнитрама напротив сыскного управления, он уже знал, что делать дальше.

Отдав наконечник от оконной ручки экспертам, он предоставил Натану строить и обдумывать другие версии, а сам отыскал нужный адрес и поехал в дом Минтона. Нужно было разузнать все, что возможно, о событиях накануне отбытия Минтона в Пуль. И еще связаться с пульским сыскным управлением и попросить их сделать то же самое.

Перед тем, как покинуть кабинет, Уинстон набрал номер городской квартиры его племянника. Но Чарльз Минтон не отвечал.

Пришлось отстучать звукописью телефонограмму и повесить трубку.

Дом Минтона оказался трехэтажным особняком в фешенебельном районе Луда, вдали от заводов и доков. Высокая ограда, ухоженный, но небольшой сад — все дышало добротностью и, как ни странно, скромностью. При своих капиталах Минтон мог бы отстроить хоть целый дворец, соперничающий роскошью с императорским.

Скучающий привратник открыл калитку. Уинстона встретил растерянный дворецкий. В холле сидел еще один человек — дородный мужчина лет пятидесяти в строгом черном костюме.

— Здравствуйте, мистер Сэйджхэм. Я вас ждал, — сказал он, поднимаясь с жесткой софы навстречу Уинстону. — Меня зовут Николас Лилсон, я поверенный семьи Минтон. Чарльз попросил меня поговорить с вами вместо него.

— Вот как? — вздернул брови Уинстон. Это еще что за новости?

— Дело в том, что Чарльз заболел. Сейчас он в Бате. У него обострился легочный недуг. Это фамильное. Но мне известно все то же, что и ему, — ободряюще улыбнулся Лилсон.

Уинстон даже забыл о привычке внимательно разглядывать любое незнакомое помещение.

— Фамильное?

— Ах да, вас же интересует все, что касается мистера Минтона-старшего… Пойдемте в кабинет. Чаю?

— Не нужно чаю, — отказался Уинстон. Этот поверенный с благостным мягким голосом начинал казаться ему проходимцем.

Просторный кабинет, обставленный дубовой мебелью, еще хранил запах вишневого табака. Лилтон вел себя здесь по-хозяйски. Порылся в столе, придвинул кресла, кивком предложил Уинстону сесть.

— Пожалуйста, — небольшие проницательные глаза уставились из-за толстых щек, — задавайте любые вопросы. Я вижу, вы готовы записать Чарльза в подозреваемые лишь оттого, что он уехал в такой момент? Не стоит, уверяю вас. Впрочем, вам всегда требуется убедиться лично… У Чарльза заболевание легких. Аллергическая астма. Вы слышали об исследованиях аллергии?

Уинстон настороженно кивнул. Он интересовался новыми исследованиями в области медицины, техники — всего, что могло бы сделать человеческую жизнь лучше. Аллергию стали изучать совсем недавно. Возможно, изучали бы и дальше, если бы не война.

— У Минтонов очень редкий фамильный вид аллергии, — продолжал поверенный. — Им делается дурно от мятно-валериановых капель. Даже легчайший запах может спровоцировать приступ. Чарльз начинает задыхаться, а мистер Минтон…

Уинстону показалось, что с ним самим сейчас случится приступ. Аллергия! Мятно-валериановые капли! Значит, это все-таки было убийство!

Понимание обрушивалось не сразу, волнами. Виновен кто-то, кто хорошо знал об этой особенности Минтона! Но на что они рассчитывали, помещая капли в болванку-наконечник оконной ручки? Жидкость могла попасть на костюм, когда Минтон открывал окно, но кто знал, станет ли он его открывать? Кто-то очень близкий, знакомый со всеми привычками? Или дело в другом?

— …И уже к вечеру болезнь обострилась, — голос Лилтона вторгся в поток догадок. — А лечат ее исключительно чистым воздухом. Морским или лесным…

— Постойте. Что, вы говорите, случалось с Бенедиктом Минтоном от капель? — перебил Уинстон.

— То же, что и с Чарльзом. Он начинал кашлять и задыхаться. Но у него было довольно слабое сердце, так что приступ астмы влек за собой и сердечный.

— Вот как, — Уинстон прокашлялся и невзначай уточнил: — И многие об этом знали?

— Не то чтобы очень многие, но это и не секрет… Уж не хотите ли вы сказать, что мистера Минтона намеренно довели до приступа, чтобы убить? — Крошечные брови Лилтона приподнялись, а глаза потрясенно округлились.

— Я собираю все сведения, которые могут быть полезны, — скучным голосом сказал Уинстон. Затем извлек из кармана рабочий блокнот и принялся расспрашивать поверенного о последних днях Минтона перед отъездом. Возможно, из этих мелких и незначительных подробностей удастся извлечь крупицы чего-то важного.

Убийство… Если убийство, то нужно искать, кому оно могло быть выгодно.

А в случае с Минтоном…

Уинстон со вздохом представил себе объем работы. Деловые партнеры, недобросовестные должники, алчные родственники… Что ж, это большая удача, что можно поговорить с поверенным. И он задал вопрос:

— А как шли дела мистера Минтона в последнее время? Новые сделки? Новые партнеры? Возможно, расторгнутые договоры? А может быть, он вносил изменения в завещание?

Лилтон осекся на полуслове, не досказав историю о том, как покойный яростно отчитывал пульского управляющего накануне отъезда. Пухлая рука с полированными ногтями полубессознательно потянулась к графину с водой на столе.

— Завещание? Вы хотите свалить вину на Чарльза?

— Почему именно на Чарльза? По-вашему, у меня есть основания его подозревать? — Уинстон внимательно посмотрел в небольшие умные глаза поверенного. — Я спрашивал еще и о сделках… Рассказывайте, мистер Лилтон.

Тот сокрушенно покачал головой и встал.

— Простите. Мне не стоило вас обвинять. Но мне больно наблюдать, как из Чарльза пытаются сделать чудовище, — он грузно прошелся по кабинету, отдернул тяжелую зеленую штору, впуская в окно туманный дневной свет. — Видите ли, Чарльз — самый близкий родственник мистера Минтона по мужской линии. Состояние в случае смерти дядюшки должно перейти к нему. Но есть и другая родня. Дальние кузины, их дети… К человеку зажиточному такие всегда слетаются, как мухи на варенье. Чарльз — сын покойного брата мистера Минтона. А есть еще целая линия северных Минтонов — это потомки брата отца.

Уинстон хмурился, затрудняясь сходу представить себе ветвистое генеалогическое древо. Лилтон кивнул.

— Это не так-то сложно. Брат отца мистера Минтона. Соответственно, его дети — кузины и кузены. У них родились свои дети… Возможно, я буду груб, но все они хотели просто урвать кусок пожирнее. Особенно старшая кузина, леди Эдельберг. Она постоянно нашептывала мистеру Минтону разные гнусные сплетни о Чарльзе, которые сама же и выдумывала. А потом еще распространяла их в своем кругу. Раньше мистер Минтон верил, а потом… Он даже завещание переделал из-за леди Эдельберг!

Лилтон остановился, опершись о массивный деревянный подоконник. Уинстон приподнял брови.

— Вот как? А какие изменения он внес? Расскажите, будьте добры.

— Гм, — замялся Лилтон. — Впрочем, все равно завещание будет обнародовано… Это ведь не просочится в прессу раньше срока? Раньше все состояние мистера Минтона должно было отойти Чарльзу, а кузины получали пожизненную ренту. Дети кузин не получали ничего. Мистер Минтон считал, что взрослые люди должны сами себя обеспечивать, а не паразитировать на чужом состоянии. Потом он переделал завещание. В нынешнем варианте кузинам не достается ничего, а Чарльз получает только движимое и недвижимое имущество да еще ту часть капитала, которая не пребывает в обороте. То есть он не сможет забрать долю дядюшки из капиталов заводов и фабрик, в которые тот вкладывался.

— Но это же все равно очень много, разве нет?

— О нет. Мистер Минтон не позволял деньгам лежать мертвым грузом. Он пускал в оборот буквально все. И Чарльзу было известно, что в случае смерти дядюшки капитал остается в распоряжении тех предприятий, в которые он был вложен, на двадцать лет, после чего уходит на благотворительность. С леди Эдельберг случилась истерика, когда она узнала о новом завещании. Но Чарльз отнесся спокойно. В последнее время мистер Минтон наставлял его в ведении собственного дела. Чарльз владеет долей в предприятии паромобилей «Генрис»…

— Вот как, — повторил Уинстон. И подумал, что на месте Чарльза он счел бы бессмысленным убивать дядюшку ради наследства. Версию, конечно, следовало проверить, но Уинстону уже заранее не верилось в нее. Леди Эдельберг? Ее дети? Им не доставалось и вовсе ничего. Хотя… Это могла быть месть.

— А давно мистер Минтон изменил завещание? — поинтересовался Уинстон.

— Больше пяти лет назад, — последовал ответ.

Уинстон только крякнул. Бывает, конечно, отсроченная месть… Глупость какая. А впрочем, убийство вообще глупость. Столкновение амбиций, которое глупец разрешает, устраняя противника. Жестокий и уверенный в безнаказанности глупец…

Исчерпав запас вопросов, он распрощался, заручился уверениями в том, что Лилтон готов встретиться снова в любое время и повторить показания для протокола, и отбыл обратно в сыск.

За разговорами он и не заметил, как пролетел день. Спускались синие сумерки, щедро проливая на город разведенные чернила. По одному зажигались газовые фонари. Уинстон дошел пешком до остановки омнитрама и влез в полупустой вагон. В хвосте вагона полыхала жаром угольная печь, приводившая в движение мотор.

Уинстон устроился на засаленном сиденье. Омнитрамы в этом районе не пользовались спросом. Большая часть его обитателей, подобно Минтону, были люди зажиточные, которые могли позволить себе личные паромобили. Омнитрамы предназначались для работников и прислуги. Так что он смог вольготно вытянуть ноги и прикрыть глаза, сопоставляя данные.

Зачарованное семейство. Смерть дядюшки не была выгодна никому из них. По крайней мере, напрямую. И еще этот странный способ убийства. Расчет на то, что умысел останется незамеченным? Могло и получиться. Если бы не тонкий, едва уловимый запах на обшлагах рукавов…

По вечерам в сыскном управлении кипела деятельная жизнь. Многие сыщики как раз возвращались с новыми порциями сведений; к следственному зданию прибывали врачи, закончившие изучать тела тех, чью смерть расследовали в зданиях этой площади-колодца; гудели клаксоны паромобилей, дребезжали телефонные аппараты… Уинстон на миг задержался под входной аркой. И улыбнулся. Пожалуй, до сих пор он не понимал, как ему недоставало всего этого на пенсии.

В кабинете неожиданно обнаружился целый консилиум.

Напротив Натана за его столом сидел Эдвард Палмер — эксперт, который изучал наконечник от ручки. Рядом на массивном вычурном стуле, принесенном непонятно откуда, восседал сыскной автомеханик. Уинстон помнил только, что его звали Джим. В потемневших от машинного масла и угольной пыли пальцах тот вертел злополучный наконечник. Натан и Эдвард негромко переговаривались.

— И что это значит, джентльмены? — поинтересовался Уинстон вместо приветствия.

— А, мистер Сэйджхэм! — Джим вскочил. — Садитесь, садитесь! Что это значит? Самому интересно! Меня попросили осмотреть этот предмет…

— Палмер? Уж не готовите ли вы себе смену? — хмыкнул Уинстон.

— Это не просто полый наконечник. Это механизм, — сообщил эксперт. — Вот я и позвал специалиста по механизмам. — Он неловко улыбнулся. — На самом деле я понял, как это работает, но не представляю, что это и зачем нужно. Вот, решил спросить у человека, который знает больше меня.

— Механизм? — Уинстон протянул руку, и Джим вернул ему металлическую вещицу. — Пожалуй, вы правы… Я тоже впервые вижу подобное. И что это?

— Внутри — конструкция с крошечным насосом. Насколько я понял, он срабатывает от перепада температур. В резервуар заливают некую субстанцию… возможно, те же мятно-валериановые капли… охлаждают все устройство и герметически закрывают. Если оно окажется в тепле, то через час-два воздух нагреется настолько, что сработает пульверизатор и вытолкнет содержимое наружу. Но до сих пор я ни разу не видел ничего подобного.

— Я тоже, — вмешался Джим. — Понятия не имею, есть ли название у такого устройства.

— Гм, — крякнул Уинстон. — Не исключено, что эту штуку сделали специально. Для одной-единственной цели. Простите, Джим, но я знаю человека, который разбирается в этом лучше вас.

Этого человека знал не только Уинстон. Правда, обращаться к нему по служебной надобности еще не приходилось.

В прошлом году муж сестры отмечал юбилей. Мэделайн долго трясла Уинстона, выспрашивая, что лучше подарить, но отвергала совет за советом. В конце концов она оставила его в покое и нашла мастера, у которого заказала забавную вещицу — машинку для набивки папирос. Туда требовалось только вставлять бумагу да засыпать табак. Муж Мэделайн хохотал до упаду, но с подарком с тех пор не расставался.

Тогда Уинстон и узнал имя Антонио Климетти.

Наверное, только эта просьба всю следующую неделю не давала Антонио сорваться в пропасть. В пропасть вожделенного забвения, утешения и обманчивых винных грез.

Он хотел найти успокоение в работе, но клиентов было мало… Любящий отец, заказавший для сына заводную игрушку, да старик, которому понадобилось автоматическое кресло-качалка. Антонио корпел над каждым заказом с утра до вечера. Он превзошел сам себя, трудясь над мельчайшими деталями, от миниатюрного угольного двигателя и крошечной фигурки шофера в паромобиле до резьбы на металлических полозьях качалки. Но однажды работа закончилась, а новые клиенты так и не появились на пороге.

Отпустив подмастерьев, Антонио достал свои наброски, металлические обрезки и принялся делать первый механический протез. Вещь, которой было уже не суждено стать кому-нибудь нужной.

Он глушил желание выпить кружками крепкого дорогого кофе. И, то ли из-за кофейной горечи, то ли из-за того, что Антонио основательно отвык от трезвости, преследовало его странное чувство — тревожное ожидание непоправимого.

Непонятно, с чего бы.

Ведь все непоправимое уже случилось.

За металлической рукой последовала искусственная нога. Антонио экспериментировал с шарнирами, формой, креплениями, собирался пойти в госпиталь, чтобы предложить желающим бесплатно опробовать изделие, и так увлекся, что едва не пропустил звонок в дверь одним промозглым и болезненно теплым вечером. Колокольчик надрывался. С той стороны за цепочку дергали с раздраженным нетерпением. Но ни одного подмастерья не оставалось в доме, чтобы открыть.

На пороге стоял Джон. Он тщетно пытался стряхнуть с пальто мгновенно впитывающиеся капли мороси, и на лице его было написано бесконечное отвращение к лудской осени.

— Спишь? — Он сощурился, вглядываясь в прихожую. — Фу, ну и неделька… Впустишь меня?

Антонио забрал у него пальто, подбросил угля в большую плавильную печь в мастерской, и пристроил ворох мокрого сукна на дверце. Джон осматривался, разглядывая верстаки, прессы, резцы и молотки, чеканы и рулетки, кусочки металла, склад старых деталей в углу и среди всего этого — потертый диван.

— Не нальешь эля? — наконец спросил он. — Нет ничего лучше после такого собачьего денька…

— Есть кофе, — сказал Антонио, прежде чем понял, что говорит не то. Раньше он сразу же вспоминал о винном погребе.

Джон разочарованно отмахнулся и придвинул стул поближе к печи.

— Твой маркиз де Лакруа. Не он это.

— Что?

— Не он, — повторил Джон и поморщился. — Флакон для духов с механизмом заказывал у тебя не он.

— Как?!

Пол на миг ушел у Антонио из-под ног. Он бы пошатнулся, если бы уже не сидел на диване.

— Мы взяли его. Ко мне пришел Уинстон Сэйджхэм, оказалось, что этот флакон использовали для убийства… да ты же сам беседовал с Сэйджхэмом. Одним словом, маркиза подстерегли и задержали, когда он шел на вечеринку. Как ты и предупреждал. Допросили. Перепроверили его слова. Тот человек, который в свете зовется маркизом де Лакруа, ни в чем не виноват.

— Как это возможно? — к Антонио наконец вернулся дар речи. — Он же приходил ко мне…

— Это был не он. Настоящий маркиз… я теперь понимаю, почему его не поймали раньше. Мы гонялись за призраками! Мы бежали проверять каждый слух! Каждое дело, к которому, как нам казалось, он причастен! А на самом деле он не причастен и к половине безобразий. Обычный галл. Чуть с придурью. Любитель женщин, светских развлечений и опиума. И почти нищий, черт возьми! Его владения не могли найти, потому что их нет! Одна нищета, фамильное имя да репутация.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Джон сделал паузу, потряс головой и как-то неожиданно выдохся. Злость в его словах была чисто профессиональной — возмущение и стыд за провалы системы, частью которой он себя ощущал.

— Тогда кто, — тихо спросил Антонио, — заказал у меня флакон и убил Минтона?

— Хотел бы я знать, — фыркнул Джон. — Наш маркиз стал прикрытием. Под него подделываются. Нацепил маску и перчатки — готово, ты маркиз де Лакруа! И пусть кто-то докажет, что нет!

— Но ведь доказали? — еще тише уточнил Антонио. — Как вы узнали, что он не виноват?

— Нашли свидетелей и отследили, чем он занимался, — Джон скривился, будто ленясь вдаваться в детали. — В тот вечер, когда у тебя заказали флакон, настоящий маркиз лежал у себя дома, накуренный опиумом. Он все время был на виду. Только соседи не знали, что этот тип и есть знаменитость из лудского света… потому что его репутация — это репутация фантома.

Он встал и сдернул с дверцы печи пальто.

— Спасибо, просохло. Пойду.

И он удалился, ворча и ругательски ругая «собачий денек» и «проклятую недельку». Антонио невесело подумал, что даже друзья не задерживаются в доме прокаженного, который убил собственного благодетеля. Потом в задумчивости спустился в подвал, постоял у почти пустых винных полок… и вернулся в мастерскую.

Работа впервые за долгое время показалась интереснее вина.