Интересная судьба у военного штурмана дальней авиации Сергея Андрианова, Связанный с юных лет с небом, он в годы Великой Отечественной войны на тяжелом бомбардировщике совершал ночные рейды в глубокий тыл врага, затем бороздил воздушные просторы Родины на современных боевых кораблях, с должности заместителя командира отдельного полка по политической части пришел в журналистику.
На страницы газет «Советская авиация», «Красная звезда», журналов «Авиация и космонавтика» и «Советский воин» боевой авиатор принес романтику неба, мужество и отвагу крылатых людей, восторженную любовь к скоростям и высотам.
В рассказах Сергея Андрианова — ни одного вымышленного сюжета. За каждой ситуацией легко угадывается ее жизненная основа, явственно выступают приметы биографии самого автора. Они подкупают своей простотой, достоверностью, искренностью.
Таковы сборники «Косая петля», «Укрощение урагана», «Маршрут неизвестен», «Родники дружбы», «Четвертый поединок», «Летный характер». За книгу документальных новелл «Укрощение урагана» автор удостоен звания лауреата премии имени Дмитрия Фурманова. Сборник «Родники дружбы» отмечен Дипломом Московской журналистской организации.
Сергей Андрианов — заслуженный работник культуры РСФСР.
В сборнике «Белая молния» предлагаются читателям новые произведения автора.
Уж так в жизни ведется: если человек в пути, то он чаще всего возвращается домой или уезжает куда-то из дома. Степан Гаврилович Дорохов не мог сказать этого о себе. В Майковке, где провел почти всю свою жизнь, он остановится всего на несколько дней, чтобы затем уехать отсюда навсегда.
Один только месяц не был в родном авиационном городке, а не чает как вернуться туда. Но как же он будет жить в далекой дали от полка всю свою оставшуюся жизнь…
Поезд мчался неудержимо, а Дорохову и эта скорость — не скорость. Впрочем, летчикам трудно тут угодить, им всегда не хватает скорости, какая она ни будь — все мала.
По старой привычке Дорохов нетерпеливо прильнул к окну и долго-предолго стоял, ожидая, пока проскочат знакомые поселки с высокими кронами тополей, медленно проплывут вдали башни совхозного элеватора, осядут к сгладятся заросшие кустарником холмы и, наконец, оборвется, хотя и ненадолго, стена густого ельника у самой дороги. И только тогда распахнется степная ширь полей и лугов, откроются щемяще-неоглядные небесные просторы и засеребрится вдали отполированная самолетами до блеска взлетная полоса. Ровная, устремленная к самому горизонту, она будто упирается прямо в небо.
Из отпуска, со всяких сборов и совещаний Дорохов возвращался в Майковку только поездом. Он любил посмотреть из окна на местные предметы, служившие в полетах ориентиром, где-то в синем расколе туч, как в колодце, поймать взглядом тонкую бело-розовую паутинку — след пролетевшего самолета. В солнечные дни этими паутинками, размытыми ветром в полосы, узорно разрисована вся небесная ткань, они тянутся от самого горизонта насколько хватает глаз.
Близость родного аэродрома не сразу вызывала у Дорохова неповторимое волнение. Оно приходило незаметно, сперва ему становилось легко и свободно дышать, хотелось о чем-то думать, куда-то стремиться, мечтать, затем наступало какое-то неясное томление, и вдруг душу властно захватывал мучительно-сладкий непокой, от которого — Дорохов хорошо это знал! — одно только избавление — сам полет.
Теперь чувства эти были приглушены, как прихваченные первым морозцем звонкие ручьи. Спешить ему было некуда — свое он уже отлетал.
Но Дорохов спешил. Он не забыл, да и едва ли забудет дни, какие в полку называют летными. Не забыл разрисованное самолетами небо, не забыл клекот турбин — то протяжный, то густой и короткий, как вздох, а то и такой, когда часами стоит в воздухе сплошной зудящий звон. Какой летчик не любит поющее небо!
Разве забудешь, как до зари вставал, шагал к самолетам и особенно остро ощущал в эти утренние часы биение пульса полка. На аэродроме люди преображались, и он командирским чутьем угадывал — кто на что способен нынче в небе. Полеты — это часы пик в жизни эскадрилий и всего полка.
Сегодня летный день, но Дорохов почему-то не заметил из окна ни малейшего признака полетов. Сперва он насторожился, а подъезжая ближе к станции, уже встревожился. Выйдя из вагона, Дорохов задержался на низком деревянном перрончике, выждал, пока погас вдали стук уходящего поезда, и напряг слух. Ищущий взгляд его с беспокойной торопливостью скользил по тонким, истлевшим облакам, по широким дымчато-голубым небесным разводам, и всюду было пусто и безмолвно, как в реке подо льдом. В воздухе стояла скребущая душу тишина. Ему казалось — она накатывалась на него частыми вязкими волнами, оглушала его, еще более взвинчивая тревогу.
Дорохов тяжело вздохнул и пошел в городок нервной, порывистой походкой, какой никогда раньше не ходил. Миновав узкую камышовую заросль в низине у железнодорожного полотна, он посмотрел вдаль. На краю летного поля, разрезая вытянутыми килями горизонт, понуро стояли реактивные самолеты. Над ними висело выцветшее, как старое полотно, небо и беспорядочно, туда-сюда, сновали какие-то птицы.
Дорохов не мог спокойно глядеть на заряженные сверхзвуковой скоростью и прикованные к стоянкам (на нулях!) крылатые машины. Какие они неуклюжие на земле! Неужели это они яростно взлетали и пропадали из виду в мгновение ока?! Неужели вот этот самолет, ноль-первый, в самом деле окрещен приезжими артистами «белой молнией»! Неужели это он творил в небе чудо: словно из ничего возникал за чертой аэродрома в синей дымке и, легкий, изящный, проносился над летным полем со свистящим шелестом узких крыльев. Оставляя позади себя громоподобный звук и заходя на летное поле уже с другой стороны, самолет вдруг взвивался свечой вверх, молниеносно вонзался в бездонную глубь стратосферы, искрясь и мерцая там, как звездочка.
«Кто же тот кудесник в кабине?» — восхищенно спрашивали артисты. «Майор Курманов» — спокойно отвечал Дорохов, давая гостям понять, что в полку не один только Курманов способен на такой ювелирный пилотаж.
Было ли все это?!
Торопясь, Дорохов миновал проходную и свернул на тропку к обвитым зеленью коттеджам. В широком прогале улицы показалось длинное одноэтажное здание — штаб полка. Перед окнами, за дорогой на аэродром, начиналась спортивная площадка, прикрытая со всех сторон густым, низким кустарником. На ней Дорохов увидел мечущихся людей, узнал выделявшегося ростом Курманова. В иное время он только бы улыбнулся: «Пусть закаляется», а сейчас осуждал: «И он мячик пинает».
Немое, беззвучное небо, беспечно дремавшие на стоянках самолеты и летчики, которым в летный день в кабинах сидеть, а не гонять мяч, окончательно расстроили Дорохова. Войдя в свой, теперь уже опустевший коттедж, он почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди. Нахмурив густые, кустистые брови, Дорохов шагнул к телефону и стал вызывать подполковника Ермолаева. К этому человеку он мог звонить в любых случаях жизни, и даже теперь, когда передал полк майору Курманову, а Ермолаев оказался у того в замах.
— Петрович! Это Дорохов. Здравствуй.
Ермолаев будто ждал звонка, ответил незамедлительно:
— Здравия желаю. С приездом, товарищ командир.
— Да какой тут приезд… — сухо проговорил Дорохов и торопливо спросил: — Слушай, а что молчит аэродром? Жду, жду, загудит, а там — гробовая тишина. Уезжать жутко, понял, да?!
— Подлетываем, товарищ командир, — сказал Ермолаев. Он хотел как-то успокоить Дорохова. А того, наоборот, взорвало:
— Ну и сказанул. И где слово такое выкопал… Куры только подлетывают. Понял, да?!
Не надо гадать, что Дорохов раздражен. Иначе не спрашивал бы: «Понял, да?!»
— Да я-то понял, товарищ командир, понял: крохи, а не полеты. Но воля Курманова.
— А ты что?
— Одной рукой узла не завяжешь.
Дорохову показалось, что Ермолаев попытался его упрекнуть: мол, кого оставил за себя — с того и спрашивай. Но Ермолаев не об этом думал. Он искренне хотел, чтобы Дорохов позвонил Курманову, потому что самому вести с ним разговор бесполезно. И вообще, сладить ему с Курмановым не просто.
Дорохов и мысли не допускал, чтобы летчики сидели на земле по воле Курманова. Не такой уж он, чтобы упустить летный день. Для Курманова тишь да гладь — тоска зеленая. Это он лишь на вид тих, а душой лих. Тут что-то не то…
— Тебе ли говорить, Петрович. Курманова-то ты знаешь, — сказал Дорохов.
— Знали, товарищ командир. Знали! — Ермолаев уже заметно горячился. — Потакали ему много, вольности всякие ему с рук сходили… Сходили, что говорить, а теперь и вовсе — никто ему не указ…
— Не понимаю тебя, Петрович. Что ты хочешь сказать? — У Дорохова подскочила кверху и задержалась там одна густая и кустистая бровь.
— Что? Теперь Курманова не узнать. Не узнать, товарищ командир.
— Как не узнать! — с недоумением воскликнул Дорохов, и у него подскочила кверху вторая густая и кустистая бровь.
— А так: к нему с плановой таблицей, очередные полеты мороковать надо, а он: «Подожди, Петрович. Не спеши с полетами». Вот Вам и Курманов. А чего ждать? Чего ждать, спрашивается?!
— Это на него не похоже, что с ним? — обескураженно произнес Дорохов.
— Кто знает что. Догадываться только можно — Лекомцев ему погоду испортил. — Дорохов молчал, и тогда Ермолаев изменившимся тоном добавил: — А ведь предупреждал Курманова…
Дорохову разговор не нравился, и он не хотел его продолжать. Волей-неволей получалось, будто он вынуждал Ермолаева жаловаться, чего тот, мягко говоря, не обожал. Ермолаев самозабвенно отдавался службе, аккуратно исполнял указания свыше, и в полку среди командиров Дорохов не видел надежней себе опоры. С ним ему хорошо работалось. И тем непонятнее он был Дорохову теперь. Ему в нем явно чего-то не хватало: то ли откровенной прямоты, то ли уверенности в себе. Ну чего Ермолаеву остерегаться Курманова. Авторитет, опыт — все при нем есть!
— Ладно, Петрович, позвоню Курманову, — снисходительно сказал Дорохов.
Майору Курманову Дорохов позвонил не сразу. Сбросил с себя китель, галстук, выпил холодной воды и долго ходил из комнаты в комнату, из угла в угол, но телефонную трубку не брал, оправдывая это тем, что едва ли Курманов успел вернуться со спортивной площадки.
Курманов и раньше редко когда выходил у него из головы. Дорохов давно понял — торные дороги для молодого командира пресны, а жесткие рамки летных правил тесны, как небо в грозу. И «фокусы» Лекомцева конечно же с его молчаливого одобрения. Тут все очевидно: заденешь, бывало, кого из летчиков — Курманов стеной встает: «Вот пилоту твердим — это нельзя, то нельзя, а интересно, что говорили штабс-капитану Нестерову, когда он сотворил мертвую петлю, что пророчили Арцеулову, который сам ввел машину в штопор. А Чкалову… Да вот хотя бы комдиву нашему генералу Караваеву. Взял, да и сел на грунт. А что теперь? А теперь все садимся. Выходит, что сегодня нельзя — завтра можно…»
Только Дорохов не мог сейчас понять: почему этот напористый, жадный до самых рискованных полетов Курманов ни за что ни про что упускает погожий день, на земле прозябает. Да это же хуже иного ЧП.
Дорохов уже отправил контейнеры с домашними вещами, отвез семью, чтобы ребята успели к школе. Со дня на день собирался уехать и сам, теперь уже на постоянное местожительство. Однополчанам он признавался: «Летал — черт был не брат, а теперь мурашки по спине бегают от одних только слов «постоянное местожительство».
Отъезд свой Дорохов под разными предлогами оттягивал. Не укладывалось в голове: ну как это он распрощается навсегда с родным полком, с Майковкой и вообще с авиацией, которой преданно служил с самой войны. Что поделаешь — психологический барьер, о котором никогда даже и не подозревал.
Ну а теперь с отъездом Дорохов и вовсе спешить не будет. Пусть он уже отрезанный ломоть, но не успокоится, пока звенит в ушах тишина. И с Курмановым поговорит как полагается. Бес, что ли, его попутал?..
С этими беспокойными мыслями Дорохов и подошел наконец к телефону.
— Степан Гаврилович?! Здравия желаю, — услышал он голос Курманова и не узнал его. Он будто спрашивал: «Ну что вы хотите?»
Дорохову словно кто придавил грудь: почувствовал какую-то тесноту, слова застряли где-то в горле, и он обозлился на самого себя за нерешительность. Но вот он перевел дыхание, прокашлялся и чувства свои подавил, не выдал Курманову. Со сдержанной холодностью спросил:
— Завтра как, летаешь?
— Нет. А что?
Сухой обрывистый голос Курманова еще более задел Дорохова. Командует без году неделя и уже «а что?». Понимай, значит, так: «Вам-то теперь что?!» Так вот к чему клонил Ермолаев. Не впрок, видать, власть Курманову. «Ладно, — решил Дорохов, — крой вдоль, а мы рискнем поперек».
— Может, зайдешь вечерком? Уезжаю ведь… Отлетался.
Курманов не хотел даже показываться Деду, как он называл Дорохова за глаза. Но слова Дорохова, особенно «отлетался», вызвали вдруг у него какую-то жалость. Неужели Дед никогда больше не поднимется в небо? И у него, не зная к чему, вырвалось:
— Забот навалилось…
— Заходи, а то больше не увидимся ведь…
Дорохов чувствовал себя напряженно, он положил трубку, не дожидаясь ответа. Был уверен — Курманов должен прийти, но не был уверен, что, продолжая разговор, не сорвется и не выскажет ему сию же минуту о дьявольской тишине. Нет, с Ермолаевым ему всегда было куда проще.
Курманов ругал себя, что не смог отказаться. Теперь, хочешь не хочешь, иди, исповедуйся Деду. И так уж надоело слышать: «При Дорохове полк гремел, а что стало…»
Но он все же пришел.
— Чего хмурый, Григорий Васильевич? Ну прямо туча тучей, — сказал Дорохов, здороваясь с ним.
— Нахмуришься, — протяжно ответил Курманов и сделал длинную паузу, ни о чем не хотел говорить. Но приветливый тон Дорохова, ждущее выражение лица вызвали у Курманова доверчивое к нему расположение, и, поколебавшись, он продолжил разговор так, будто они его вели давно: — Знаете, чем все обернулось? Во всех смертных грехах обвинили капитана Лекомцева. Иные, толком не разобравшись, катят на него бочку. А у Лекомцева — звено, как он будет летчикам в глаза смотреть?
Дорохов о летном происшествии знал. Капитан Лекомцев катапультировался за день до его отъезда в госпиталь. Но его волновало другое — почему не летает полк? Готовясь вести разговор именно об этом, он сочувственно произнес:
— А чего горячку пороть — разберутся.
— Да уже разобрались, — с холодной упрямостью продолжал Курманов. — Лекомцеву ярлык повесили: «недоученность», Курманову (так он и сказал о себе в третьем лице) — «неполное служебное соответствие». — Вздохнул и с горькой иронией добавил: — Все как полагается, просто и, я бы сказал, буднично.
Курмановская прямота Дорохову не в новинку. А тут, видать, и самолюбие основательно задето. Теперь его не сдержишь. Но не за этим же он его позвал, чтобы случай с Лекомцевым пережевывать.
— Вот видишь, не хотел я ворошить это злополучное ЧП, а ты сам напрашиваешься, — дружелюбно сказал Дорохов, уже согласный выслушать Курманова.
Грустная улыбка шевельнулась в губах у Курманова. Ему самому надоело объясняться. Но тон Дорохова смягчил душу — а вдруг Дед поймет его. Должен же кто-то его понять. Да и уж начал… А коли так — хоть и невеселая песня, а доводи до конца.
— О чем же тогда говорить, Степан Гаврилович? Ермолаев, например, одно заладил: «Чудак, зря ерепенишься, только огонь на себя вызываешь…» Да еще Козьму Пруткова в подкрепление цитирует: «Козыряй!» Козырять-то козыряй, а если не с того конца узел развязывают — воды в рот набрать?
Слова Курманова резали Дорохову ухо. Ну зачем трогать Ермолаева. Не кто-нибудь, а именно он предупреждал Курманова: «Обожжешься ты на своем Лекомцеве, вот посмотришь». И ведь как в воду глядел.
— Ты не смолчишь, — недовольно сказал Дорохов, — но и на рожон лезть не дело. Командир за все отвечает. Понял, да?!
«Нет, Дед тоже не поймет меня», — подумал Курманов и стал медленно подниматься со стула. Дорохов насторожился: неужели хочет уйти? Такая мысль у Курманова была, но он передумал, пошел не к двери, а к окну, широко выходившему на территорию городка.
Домики летчиков погружались в сумерки, пропадали их очертания, то там, то здесь вспыхивал свет, и уже виделись одни огоньки, как на аэродроме во время ночных полетов. Глядя на них, Курманов вдруг как-то странно заговорил, словно со сцены.
— Человек так устроен, что всегда ждет доброго слова. У командира большая власть, будьте с ней осторожны. Упаси бог обидеть человека. Он может потерять в вас веру, а с ним идти в бой.
Дорохов включил свет. Круглое его лицо вытянулось, брови подскочили кверху, и он устремил на Курманова неподвижный, молчаливый взгляд. А Курманов обернулся к нему и, набрав силу в голосе, горячо спросил:
— Знаете, чьи это слова? Ваши! Вы их мне говорили.
Дорохов был изумлен. Раньше ему казалось, что Курманов многое пропускал мимо ушей, не принимал к сердцу его советы, все хотел независимость свою подчеркнуть. А он, выходит, все брал на заметку.
Да, Дорохов говорил ему эти слова. Лет-то Курманову сколько тогда было, если сейчас тридцать? Эти слова в свое время и он слышал от старших. Верные слова. Он всегда может повторить их.
— Ну и что?!
Дорохов все время боялся, что пружина, которая удерживала его от прямого и резкого разговора с Курмановым, преждевременно сорвется, тогда как обстоятельства требовали того, чтобы он набрался терпения и выслушал Курманова до конца.
Курманов пододвинулся ближе к Дорохову, лицо его побледнело, и он глуховато сказал:
— А вот послушайте… За два дня до происшествия я лично проверял технику пилотирования Лекомцева. И знаете что в летной книжке написал? «Отлично!» Да ему и пять с плюсом можно поставить. Превосходный пилотажник. И после этого — «недоученность»! Курманов откинулся на спинку стула, потом налил стакан минеральной воды, выпил и, стараясь говорить спокойно, продолжил: — Потом, известное дело, Лекомцева замучили проверками, зачетами, и летчик начал сомневаться в том, в чем был твердо убежден. Судите сами — Лекомцев докладывает: «Рули не сработали», а ему в ответ: «Нервы у тебя не сработали, а не рули». Вот и весь сказ. А теперь скажите, поверит ли мне Лекомцев? — Курманов сделал паузу и медленно произнес: — Легче обвинить летчика. А ведь доказать надо, докопаться до истины. Кто-то же должен это сделать.
— Вот ты и найди истину, докажи свою правоту, — с неожиданной твердостью сказал Дорохов.
Курманов разочарованно махнул рукой:
— Пробовал…
— И что?
— Что? Корбут умеет свести концы. У него железная логика. Он мне сказал так: «Вы, Курманов, думаете, за Лекомцева боретесь? Нет, вы себя стараетесь выгородить, честь мундира защитить. Не обманывайте себя и других в заблуждение не вводите». Вот так, товарищ командир.
Полковника Корбута Дорохов знал давно. Суровый, жесткий — ничего не скажешь. А каким же еще ему быть? Он требовал неукоснительного выполнения законов летной службы, установленных инструкциями порядка и правил, которые на то и писаны, чтобы их выполнять. Такая требовательность продиктована самой жизнью и она во имя самих же летчиков. Конечно, таким, как Курманов, действия полковника Корбута не всегда нравятся, таким все в небе тесно, своевольничать любят.
И что с того, что Курманов не согласен с ним, начисто не согласен с его мнением и окончательными выводами о полете Лекомцева. Отрицание это еще не доказательство.
Судьба не раз сталкивала Дорохова с Корбутом. Случались и такие ситуации: вроде был и прав, а аргументы, чтобы доказать Корбуту свою правоту, слабы, фактов не хватало. И тогда выход оставался один — нервы в кулак и паши небо, паши… В конце концов успешные полеты — главный командирский аргумент.
— Вот что, Курманов, в жизни случается всякое, кого черт рогами под бока не пырял! Но ты дело свое делай, а иллюзий не строй. И вообще, примечай будни, а праздники сами придут. Понял, да? — сказал Дорохов, и ему вдруг снова представилась перед глазами безрадостная картина: пустынное небо, птичий базар возле дремавших самолетов и сам Курманов, азартно бегающий за футбольным мячом. И опять обострилось у Дорохова прежнее чувство.
— Да нам что будни, что праздники — все одно. Только и радость — полеты, — сказал Курманов.
— Чему радуешься? Налет — кот наплакал, — сдержанно вспылил Дорохов, и ему вдруг стало легче. Как-то сама собой сработала и начала раскручиваться пружина. Не резко, почти плавно освободила его от напряжения, и он тихо, но настойчиво спросил: — Скажи откровенно, чего полк на земле держишь?
Курманов тяжело вздохнул и, не глядя на Дорохова, неожиданно, с неуместным смешком проговорил:
— Варяга жду.
Густые, лохматые брови Дорохова одновременно подскочили кверху. В горле у него запершило, и он потянулся за стаканом с водой. Значит, кто-то едет на его место. И, значит, ни Курманов, ни Ермолаев, ни кто-то другой из выросших у него в полку летчиков не будет командовать полком, которому он отдал почти всю свою жизнь. Присылают со стороны варяга.
Дорохов отпил несколько глотков воды и почему-то вспомнил сейчас, как однажды Курманов поучал на аэродроме летчика, кажется, того же Лекомцева: «Ты вот что, пилот, давай без дипломатии. Мозг загружен информацией, скорость фантастическая, а ты двусмысленные фразы гонишь. В бою начнешь рассусоливать и тебя ко всем святым успеют отправить».
«Что ж, без дипломатии так без дипломатии», — мелькнуло сейчас в сознании у Дорохова. Он опустил брови, качнул головой и осуждающе, считая Курманова во всем виноватым, сказал:
— Вот так у иного и получается: грозу накличет сам, а громоотводы ставь другой. — Дорохов встал из-за стола и темпераментно продолжил: — Григорий Васильевич, можно найти десятки причин и даже высоких соображений, чтобы не летать. Тут и каверзная погода, и семейные обстоятельства, и бог знает что еще. Ты, например, ждешь варяга — тоже причину нашел. — Последняя новость окончательно вывела Дорохова из терпения. Он взволнованно ходил по комнате и уже не щадил самолюбие Курманова: — А знаешь, что за этим стоит?
Курманов передернул плечами, глаза его похолодели. Он понимал тревогу Дорохова за полк. Видел, что Дед разочарован в нем, не оправдал его надежд. Но о грозе думал по-своему: «Ее не кличут, сама приходит».
— Знаешь, что за этим стоит? — повторил Дорохов свой вопрос и, чуть помедлив, сказал: — Боязнь ответственности! Понял, да?!
Курманов тяжело вздохнул. Он вспомнил свое «несоответствие», вспомнил разбор Корбутом происшествия перед летным составом полка и то, как легко согласился с его выводами подполковник Ермолаев: «Случай с Лекомцевым всем нам урок!» И все еще стоял в его ушах последний звонок от Корбута, его предупреждение: «Смотри там, дров не наломай до приезда командира». Теперь вот услышал упреки от самого Дорохова. Дед вроде и знать не хочет, кто как сказал, как решил. Ему давай одно — полеты. Но для Курманова все это слилось в один клубок. Он не может отделить одного от другого. И потому попытался как-то убедить Дорохова в этом.
— Вы же понимаете: приказ есть приказ. А где приказ, там и глаз. Попробуй теперь допусти еще какую промашку, скажут: «Покатился…» А тогда что, товарищ командир?
У Дорохова зашевелились брови и свинцово сверкнули глаза.
— А это обыкновенная трусость! — бросил он в напряженное лицо Курманова. — Трусость! Понял, да?
Дорохов уже не допускал возражений, и Курманов почувствовал и увидел, что он стал именно тем Дороховым, которого уважал и побаивался, тем Дороховым, которому никто не мог противоречить. Таким он становился в часы и минуты, когда обострялась обстановка, будь это на земле или в воздухе. Таким он, наверное, был и на фронте, в бою. Тверд и непреклонен. Но таким он Курманову как раз и нравился.
— По себе знаю, — продолжал говорить Дорохов твердо и веско, — случалось в службе что-то и упустишь, что-то не доведешь до конца. Досадно, обидно бывает. Но тебе все-таки простят. Но если летчики утратят по твоей вине летную форму — никто тебе этого не простит. И в первую очередь — они сами. Жизнь-то на месте не стоит. Не летаешь или мало летаешь — полк ослабляешь.
Горячим, невыносимо жестким клином вонзались в душу Курманова беспощадные слова Дорохова. Ожоги, а не слова! Они бередили ему живую рану. Это он-то боится ответственности, он трусит? Нашел Дед чем упрекнуть. И слова-то какие — хоть терем на них ставь.
И все-таки Курманов не жалел, что встретился с Дороховым, хотя ушел от него с досадным чувством. Философия Деда, оказывается, проста — паши небо и все сгладится, все встанет на свое место. Утихомирится и он, Курманов, который не в меру разгорячился, и у Лекомцева со временем дела наладятся. Все пойдет своим чередом. Как было. Но так ли все это на самом деле, так ли…
В этот вечер Надя, жена Курманова, заждалась мужа.
— Гриша, ты где пропадал? — неторопливо спросила она, едва Курманов переступил порог. — В штабе тебя нет, в столовую не ходил. Ну были бы полеты, а то ведь нет, а его след простыл.
Курманов невесело улыбнулся:
— Мало ли дел…
— Какие дела, времени-то, посмотри, сколько…
Курманов ответил мягко:
— А уж ты и справки навела, где я и что… Подумают — сам командир в самовольной отлучке.
— А то нет, — ревниво сказала Надя и тихо улыбнулась.
Надя, как почти все жены летчиков, была общительной, но временами задумчивой. Задумчивость чаще проступала у нее на лице, когда она провожала мужа на полеты. Почему-то ей всегда было томительным ожидание первых взлетов. Муж уйдет на аэродром, а она долго не может найти себе места — ходит из угла в угол, поливает цветы, поправляет одеяльце на спящей дочурке. На душе у нее неспокойно. Но как только взлетят первые самолеты и над городком установится привычный гул, улетучиваются все тревоги.
Надя терпеливо ждала мужа со службы. Иногда полушутливо жаловалась ему: «Ну разве это жизнь — сплошное ожидание, ждешь его, ждешь, а придет — к нему не подходи, его не тронь, у него, видите ли, завтра полеты».
Курманов спокойно выслушивал Надю, смотрел на подернутые тоской ее глаза и находил в них связывающую их обоих теплоту. Да и когда Надя молчала, он все равно хорошо понимал ее. Ведь поведение любимой женщины, что течение большой реки — зримо не видишь, а чувствуешь. Это он особенно понял теперь, в трудные для него дни. Только дома, с Надей, он находил некоторое успокоение и принимал за самоотверженность ее молчаливое согласие с ним.
Раньше Надя частенько упрекала мужа за футбол: «И как тебе только не совестно — у всех на глазах мячик гонять. Брось ты эту забаву, мальчишка, что ли?» Курманов на Надю не обижался, но хотел, чтобы она его поняла: «Брошу футбол — летать перестану, а без полетов разве жизнь».
Теперь о футболе Надя даже и не вспоминает, хотя Курманов гоняет его больше прежнего. И вообще, в последнее время в доме все стало как-то по ней. Вот и сейчас, хоть и поздновато пришел, а Надя в прекрасном настроении.
— А к тебе приходили, — весело продолжала она.
«И кто мог приходить домой?» — подумал Курманов, а Надя уже спешила обрадовать его еще одной приятной новостью:
— Гриша, а у нас билеты в театр…
Курманов всегда хотел, чтобы было так: переступил порог дома и все служебные дела оставил там — в штабе, в учебных классах, на аэродроме. Хотел, но так не получалось. Редко когда он мог отключиться от своих летных забот. Он и на земле жил напряженной внутренней жизнью, мозг его был загружен работой так же, как и в полете. Теперь ему не давал покоя случай с капитаном Лекомцевым.
Лекомцева осуждали, а Курманов не видел его вины. Да, у него не хватает фактов, нет вещественных доказательств невиновности летчика, но и вина его утверждается тоже на словах. Потому полет Лекомцева тревожил его с прежней, неугасающей силой, по-прежнему бился в его груди непроходящий крик души: «Летчику надо верить!»
Курманов смотрел на факты через свою призму. Ведь научно-техническую революцию не кто-то выдумал, она пришла сама. И летчики не пасовать перед ней собирались, а умело использовать ее достижения. Вчерашним днем теперь не проживешь. «Паши — не паши, и как там еще ни говори, а случай с Лекомцевым сам собой не «сгладится», не «переживется», потому что в конце концов не в Лекомцеве тут дело. Лекомцев оказался лишь в фокусе событий, и в отношении к нему обнаружились различия в подходах к боевой выучке летчиков. Одних устраивало парадное благополучие, другие смотрели в завтрашний день.
Так рассуждал про себя Курманов, слушая свою жену.
— Откуда они взялись, эти билеты? — сдержанно спросил он, продолжая думать о своем.
— Бабоньки достали. Они экскурсию еще затевают. Вот и приходили, интересовались — нельзя ли автобус заказать. Говорят — пусть муженьки с детишками понянчатся. А что, Гриша, пока не летают…
От последних слов жены Курманов оцепенел. Не понимая того, что делает, родная жена, любимая его Надя, глубже загоняла тот клин, который вонзил ему в душу Дорохов. Она не сознавала, что строже других судила его. «Пока не летают…» И Курманову стало еще более понятным беспокойство Дорохова, а стало быть, еще больнее воспринимал он его упреки.
Всегда прямой, независимый, от одной мысли о полетах глаза вспыхивали у него, как костер на ветру, Курманов вдруг почувствовал себя каким-то виноватым перед людьми.
Надя ничего этого не замечала, она продолжала горячо комментировать новости:
— А что, это же здорово, Гриша. Давно мы в театре не были. И на экскурсию я с удовольствием бы поехала.
Желания и светлые порывы жены действовали на Курманова совсем в ином направлении, чем она хотела. Чем больше Надя выказывала их, тем тяжелее ему было слушать ее. Глядя на Надю, Курманов больше всего сейчас боялся погасить на ее лице солнечную улыбку. И в то же время он не мог ничего с собой поделать. Тяжелые тиски сжимали его сердце.
— Какой театр… Какие экскурсии… В рабочие-то дни… Ты думаешь, что говоришь, — протяжно, с укоризной проговорил Курманов.
Надя смутилась.
— Хорошо, отдадим билеты Лекомцевым, — сказала она изменившимся голосом.
Надя еще больше разбередила душу Курманова. Он посмотрел на нее умоляющими глазами: «Неужели перестала меня понимать?» И мягко, чтобы не обидеть ее, сказал:
— Ты не жена, а крапива стрекучая.
Надя обвела Курманова ласково-грустным взглядом и неожиданно громко рассмеялась. Курманов удивленно смотрел на нее:
— Ну что ты, что ты?
Надя продолжала смеяться. Лицо ее раскраснелось, в глазах стоял влажный блеск. Но вот она смолкла и, стараясь удержать на лице улыбку, сказала:
— Наконец-то поговорили на семейную тему. А то все полеты, полеты, будто я у тебя ведомая.
Курманов оторопело глядел на Надю. В другой бы раз прыснул от ее слов — вот чудачка! Но сейчас он лишь неопределенно хмыкнул.
Потом он взял телефонную трубку, и Надя заметила, как его лицо стало бледным.
— Ох, про цветы я совсем забыла, — спохватилась Надя и скрылась в комнате.
Курманов вызвал подполковника Ермолаева.
— Егор Петрович? Готовь полеты. Что? Отменяю прежнее решение. Да, отменяю.
Курманов почувствовал, как Ермолаев замялся, без какого-либо воодушевления, с холодком воспринял, его указания. Конечно, был в недоумении: то полеты отставить, то вдруг давай, планируй.
…Курманов вспомнил, при каких обстоятельствах он перенес предварительную подготовку. Днем, когда Ермолаев вошел к нему в кабинет, он разговаривал по телефону с полковником Корбутом. От него Курманов узнал, что в полк назначен новый командир. Эту весть он воспринял как должное. «Сверху видней», — как любил говорить Ермолаев. Виду он не подал, но его вывело из равновесия предупреждение Корбута: «Смотрите, до его приезда дров не наломайте!» «Не доверяют», — подумал Курманов. Когда приподнял голову, увидел Ермолаева с плановой таблицей полетов.
— Посмотрите, Григорий Васильевич, — обратился к нему Ермолаев.
В эту минуту у Курманова проносились в душе мучительные ураганы, ничто было ему не мило, он отсутствующим взглядом посмотрел на Ермолаева и холодно произнес:
— Не надо.
Ермолаев изменился в лице.
— Что, летать не будем?! Летать не будем? — спросил он, недоуменно глядя на Курманова. «Отставить предварительную подготовку… В своем ли надо быть уме».
— Не будем, — как сквозь зубы сказал Курманов, не объясняя причины.
Позже, когда Курманов вернулся со спортивной площадки и ему позвонил Дорохов: «Как завтра, летаешь?», Курманов ответил ему в сердцах: «Нет, не летаю».
Вот так все получилось…
Теперь Курманов не мог простить себе той поспешной горячности, того неожиданного поворота мыслей, когда, не желая того, пошел поперек себе. Ведь сам больше, чем кто-либо, хотел летать, и сам же развел тишину, которую справедливо возненавидел Дед.
Как нарастающая льдина обдает в погожий день промозглым ветром, так в голосе Ермолаева Курманов почувствовал нерастаявший холод молчаливого осуждения его. Но он сознавал — все это было эхом дневного разговора, в котором не было никакой вины Ермолаева. Причиной всему был он сам.
Перебарывая внутреннее волнение, Курманов заговорил с Ермолаевым достойно и уважительно.
— Егор Петрович, прошу продумать предложения. Рассмотрим прямо с утра. Руководитель? Вы будете руководить полетами.
— А вы как? — спросил Ермолаев, переходя на сухой, официальный тон.
— Давай разведку погоды.
— Хорошо, — деловито сказал Ермолаев, считая разговор законченным.
Но Курманов с самого начала разговора держал в уме мысль о Лекомцеве и теперь высказал ее:
— Да, вот что: планируй Лекомцева.
— Лекомцев уезжает, — оживленно отозвался Ермолаев.
Курманов насторожился.
— Куда?
— В командировку. За пополнением. Вы же согласились.
Курманов вспомнил — против поездки Лекомцева он не возражал. Но тогда у него были свои соображения. Чего Лекомцеву глаза мозолить в гарнизоне. Перед женой стыдно — звено летает, а он как неприкаянный. А командировка есть командировка. Все же служба, доверие. Но теперь-то все переиначилось. Решено проводить полеты, и чего летчику сидеть на земле.
— Петрович, командировку надо отставить. Включай Лекомцева в плановую, — сказал Курманов спокойно, но настойчиво.
— Нельзя, Григорий Васильевич. Приказ ведь. Да и вообще — после такой карусели я бы его и на аэродром не пускал. Всех закрутил, всех, — недовольным тоном говорил Ермолаев, давая Курманову понять, что и он, Курманов, из-за него пострадал.
Откровенное недовольство Лекомцевым и намеки на сочувствие ему оседали горьким осадком в душе Курманова. Неужели Ермолаев не понимает, что Лекомцеву путь в небо не заказан. Это не конец, который когда-то он предсказывал, это только начало. Опаснее всего передержать летчика на земле. И он твердо сказал:
— Да не самостоятельно. Со мной. Проверить надо.
— Воля ваша, буду планировать, — неохотно согласился Ермолаев.
Курманов положил трубку, молча и медленно перевел взгляд в открытую дверь комнаты: Надя стояла у окна и поливала цветы.
Дорохов уезжал через день. Отвечая на прощальный взмах руки Ермолаева, одиноко стоявшего на платформе, он ощущал щемящее чувство тоски. Не хотелось верить, что уезжал из родной Майковки навсегда. Ответный, тяжелый и медленный взмах своей руки он относил не только к Ермолаеву, но и ко всему тому, что долгие годы составляло сущность его офицерской службы. Захватывающие целиком всю душу полеты, простота и искренность отношений бескорыстных в дружбе летчиков, уроки прямой и суровой требовательности друг к другу тугим узлом связывали их судьбы, а значит, и его судьбу.
Жизнь любого военного человека начинается со своей, маленькой или большой, Майковки. Не на каждой карте ее порой найдешь, не все дороги к ней приметишь, но сколько бы потом ни менял мест, куда бы ни забрасывала тебя судьба, до конца жизни будешь помнить свой первый военный городок, первые самостоятельные шаги в службе. Городок тот, когда-то почти совсем неустроенный, едва зарождающийся, будет мил твоему сердцу, как родник, который дает жизнь реке.
В Майковке Дорохов начинал офицерскую службу, сюда же вернулся после войны из-под Берлина, и, сколько потом ни колесил по самым отдаленным уголкам страны, судьба привела его опять сюда.
Дорохов ехал в купе один. Успокаивающе мягкий перестук колес располагал к воспоминаниям. Почему-то в памяти всплыл сорок пятый год. Он не казался ему далеким, хотя в полку служили летчики, родившиеся в послевоенное время. Давно замечено — сильные переживания остаются с человеком на всю жизнь, он носит их в своем сердце, и потому даже ушедшие в историю времена кажутся ему не так уж и далекими. Так случилось, что в полку Дорохов был последним из легендарной когорты пилотов сорок пятого. Правда, оставался еще в строю генерал Караваев, но он служил в соединении.
Полк сорок пятого составляли ребята, родившиеся после Октябрьской революции и гражданской войны. Не все из них успели закончить даже среднюю школу. Суровое время поторопило их в небо. Они не знали любви, далеки были от семейных неурядиц и домашних хлопот. Их молодость прошла в боях. Спасая Родину, они не задумывались над тем, что обессмертят себя на века, над ними не будет властно даже время, их будут помнить, пока есть земля. Так помнят и чтут витязей Непрядвы, отстоявших Русь от иноземцев шесть веков назад.
Они же, победители-фронтовики, начинали потом штурмовать небо реактивного века, и они же обучали хлынувшую им на смену в полки послевоенную молодежь, тех ребят, которые не успели к горячим схваткам Великой Отечественной, а теперь подросли и с такой яростью ринулись осваивать авиацию, словно опять, как в тридцатых годах, был брошен клич: «Комсомолец, на самолет!»
Незаметно, один за другим, ушли фронтовики, и эти, молодые, переняв у них боевую хватку, уже давным-давно летают на самолетах быстрее звука, командуют полками и дивизиями. Как изменилось время!
Служа в полку, Дорохов наперечет знал почти всех летчиков — кто в какое время прибыл, когда и куда убыло. Ермолаев, к примеру, пришел, когда полк прощался с поршневыми самолетами. Курманов — значительно позже. К тому времени Ермолаев уже командовал эскадрильей, а самолет был сверхзвуковой.
Появление Курманова заметил сразу весь полк. Он был назначен в эскадрилью к Ермолаеву. Встретились Курманов и Ермолаев, что называется, коса и камень, вода и пламень. Началось все на аэродроме, в день полетов. Один только вылет сделал лейтенант Курманов, а поднял на ноги всех, даже Ермолаева из себя вывел.
Комэск руководил полетами. Выпустил в зону Курманова и вдруг слышит его голос:
— Ощущаю зуд самолета. Прошу посадку.
Ермолаев неодобрительно ответил:
— Раз невтерпеж — садись! Заходи — садись!
На земле самолет облепили техники, механики, инженеры. Спрашивают летчика: «Где?», «Что?», «Как»? Подъехал Ермолаев, заворчал:
— Зуд у него, зуд… У всех новичков зуд. Больше месяца не летал — вот и зуд.
Худой, жилистый Курманов молча стоял у самолета, облизывая сухие, спекшиеся губы.
— Но это же тебе показалось. Показалось… — не унимался командир эскадрильи. Ему была дорога каждая минута, и он нервничал из-за простоя самолета.
— Не показалось, товарищ капитан, был зуд, — невозмутимо настаивал на своем Курманов.
— Был… Был… Вот сейчас слетаю и докажу, что тебя леший попутал, — взгорячился Ермолаев и, решительно поднявшись в кабину, запустил двигатель.
Курманов побагровел. Он порывисто подошел к технику самолета, взял рабочую тетрадь и сделал в ней запись:
«Находясь в зоне пилотирования, почувствовал на самолете зуд. Доложил капитану Ермолаеву и прекратил полет. Лейтенант Курманов».
Техник, маленький, черный от солнца и ветра, одни только глаза белесо сверкают, метнулся на рулежную дорожку, встал лицом к самолету и вскинул кверху руки, скрестив их над головой. Ермолаев увидел его, и в ту же минуту двигатель захлебнулся и стих. Выключив двигатель, Ермолаев торопливо спустился из кабины на землю и еще больше вскипел:
— Что натворил?! Что натворил?! Раз слетал и самолет на прикол поставил. Планы, налет — все горит. Из-за одного горит.
Ермолаев резко махнул рукой и метнулся к полковнику Дорохову.
— Товарищ командир, разрешите облетать самолет. Не можем же мы упускать день. Целых две смены. Две смены! Сколько бы налетали…
Дорохов верил Ермолаеву как самому себе и относился к нему с особым почтением. Ермолаеву что ни поручи — все будет исполнено, только скажи — что ты от него хочешь. И потому слова и мысли комэска были сейчас словами и мыслями самого Дорохова. Эскадрилья вырывается вперед, близка к намеченному рубежу, скоро во всей дивизии станет первой. Ермолаеву дорога каждая минута, и он ведет самое настоящее сражение за время. Но с ответом Дорохов медлил. Он приподнял кверху кустистую бровь, и Ермолаев догадался: в чем-то он сомневается.
— Я же сам, товарищ командир, сам облетаю, — убеждал он Дорохова.
— Да, наш удел пахать небо, а не землю, — вроде бы соглашаясь с Ермолаевым, сказал Дорохов, опуская вниз бровь.
Ермолаев загорелся. Полетит! Сейчас он докажет Курманову — мурашки у него по спине бегали, а не зуд по металлу.
Но у Дорохова вновь подскочила бровь.
— Знаешь что, Петрович, тут с инженером решать надо. Без его «добро» не полетишь. Понял, да?!
Ермолаев, не теряя надежды, разыскал инженера.
— Вот закрутил Курманов, вот закрутил. Упрямится, а что соображает…
— Э, не скажи, Петрович. Тут еще разобраться надо, — проговорил инженер.
На другой день на разборе полетов инженер докладывал: «Задал нам лейтенант Курманов работы. Но слух у него оказался тоньше музыкального. Вот что значит летчик-инженер».
Лейтенант Курманов недолго задержался в эскадрилье у Ермолаева. Его назначили командиром звена в другую. Оттуда он уехал в академию, а вернулся опять к Ермолаеву, но уже заместителем.
Со временем Дорохов стал замечать — не во всем Курманов понимал Ермолаева. Тот говорит ему одно, а этот частенько пытается гнуть свое. Особенно они не находили согласия в планировании полетов. Раз Ермолаев не стерпел:
— Смотрю я — не ценишь ты настоящих пилотов. Эскадрилья тебе, что ли, не по нутру?
— Эскадрилья что надо, — ответил Курманов. — Летчики, как патроны в обойме — один к одному. Только вот бороды почему-то не носят, а пора бы…
— Какие бороды? Какие бороды! Чего городишь… — вскипел было Ермолаев, но будто споткнулся о холодный взгляд Курманова и перешел на шутливый тон. — Ты, оказывается, байки сочинять мастер. Ну мастер, ну мастер.
— Зачем сочинять: все перед глазами… — невозмутимо продолжал Курманов.
Ермолаев помрачнел.
— Что перед глазами? Что? Отличная эскадрилья. О нас пишут в газетах, хвалят на собраниях. Чьи портреты выставлены в Доме офицеров? Наших летчиков! Почти все асы. Блестящие пилотажники.
Курманов внимательно слушал комэска и упрямо высказывал свое мнение.
— Конечно, асы! Как загнали их в одну обойму, так они там и сидят. А между тем иной полигонную цель поразить не может, теряется в обстановке, близкой к боевой. А вот пилотировать — пожалуйста. Чего стоит такой пилотаж?! И разве не видите — за их спинами молодежь вянет.
— Кто вянет? Кто вянет? Назови хоть одного…
— Да хотя бы Лекомцев.
Ермолаев неопределенно улыбнулся.
— Нашел тоже пилота… Да и он годик-другой полетает и войдет, как ты сказал, в обойму.
— Годик-другой? А боевая тревога может быть завтра, сегодня, сейчас. И она для всех. Всем надо взлетать, и всем вести бой. Молодые рвутся в небо. Передержишь кого на земле — остудишь порыв и потеряешь будущего аса. Не так, что ли?
Курманов назвал сразу несколько фамилий молодых летчиков, которым незамедлительно надо открыть дорогу в небо. Ермолаев попытался прекратить разговор.
— Ну кто тебе мешает — открывай дорогу, взлетай, веди бой, — сказал он, как бы соглашаясь с Курмановым.
У Курманова вытянулось лицо, скулы заострились, в глазах сверкнул холодный блеск.
— Перестраховщики мешают, — сказал он тихо, тщательно выговаривая каждое слово. — Достигли уровня и успокоились. Повторяют пройденное. А из-за них иным летчикам нет хода в небо, из-за них облака мхом зарастут.
Ермолаев в ответ энергично махнул рукой. Не хочет, мол, Курманова слушать. Сделал официальный вид и строго сказал:
— Вот что, Курманов, с перестраховщиками давай борись. Борись, воюй, а эскадрилью не трогай, не ты ее создавал… Не ты! И оценку ей дают свыше… Свыше видней!
Ермолаева задела самоуверенность Курманова. Разговаривает, как с равным. Станет комэском — ох нахватает он шишек. Ох и нахватает… Такие до первой спотычки горячи, а как обожгутся, сразу смирнеют.
Дорохов был терпеливее и сдержанней Ермолаева. Что поделаешь, думал он о Курманове, такой сейчас приходит в авиацию народ. Рассудительны все, на слово не верят, каждого убеди, каждому докажи. Раз Дорохов сказал Курманову: «Скоро эскадрилью принимать будете, присмотритесь, как и что делает Ермолаев». Ответ Курманова поразил его. «Да, есть что у него перенять, только не все — Ермолаев убаюкан парадным благополучием». Так и сказал: «Убаюкан».
У Дорохова тогда дрогнули брови. Вот и узнай, что у Курманова на душе. На вид молчалив, скрытен, а в натуре у него безоглядная дерзость. Даже актеры подметили эту особенность характера Курманова.
Когда Ермолаев ушел в замы к Дорохову, Курманов был назначен на его место. Дорохов хорошо запомнил тот день. Тогда в Майковку прибыли артисты Театра Советской Армии. Вечером они показывали спектакль, а утром Дорохов пригласил их на аэродром.
Воздух неожиданно взорвался, словно ударил гром. Казалось, вот-вот лопнут перепонки. Актеры смотрели на стоянку самолетов, что-то восторженно кричали друг другу, но никто никого не слышал.
— Это же иерихонская труба, ревмя ревет! — крикнул актер Иван Дынин-Арбатский, когда турбинный вой ненадолго стих.
В это время все устремили взор на старт. Самолет брал разбег, и оранжевое пламя кольцами струилось позади него. Он поднялся в небо, уже не был виден, а пламя еще долго торчало, как хвост кометы.
— Поглядите, какая у них сцена! — восхищенно заговорил опять Дынин-Арбатский. — Ни кулис, ни занавеса. Один только бескрайний небесный простор. Зрителей собирай хоть миллионы.
На какой-то миг актеры замерли. Было странно смотреть на самолет без звука. Летит в мертвой тишине. Они удивлены, растеряны, поражены — куда делся звук, что с ним случилось? Смотрят на Дорохова, а тот спокоен. Самолет с шелестящим свистом пролетел как снаряд. И только позади него оглушительно раскололись сразу земля и небо.
Но вот самолет приземлился, и из кабины спустился на землю Курманов. Актеры смотрели на него, как на бога. Смотрели и не верили: неужели это он впивался в небо, переворачивал самолет-ракету на спину и летел ровно, как по веревочке, неужели это он вязал мертвые петли, носящие имя Нестерова. Они выворачивали шеи, чтобы не потерять его до виду, и все равно теряли.
— Как же это вы? — спросил ошеломленный Дынин-Арбатский.
— А что? Я же ничего не делал. Я только летал. А надо пускать ракеты, стрелять, уничтожать цель… Вот там работы прибавляется. А летать — это еще не все…
Дынин-Арбатский был потрясен: «Он ничего не делал, только летал. Мать моя…»
За обедом Дынин-Арбатский встал, как на сцене. Расстегнул пуговицы цветного клетчатого пиджака, поправил галстук-бабочку, провел рукой по голове с густыми темными волосами и театрально, словно исполнял роль, начал свой монолог, тщательно выговаривая каждое слово.
— Друзья, вот кто настоящий герой, — Дынин-Арбатский показал восторженным взглядом на капитана Курманова. — Играем мы собирательные типы, а вот он один, и в нем все. Все, что есть в человеке прекрасного. Но попробуйте его сыграть на сцене — не получится. Ни за что не получится.
Я играл наглого Герострата, надменного Цезаря, играл самых выдающихся людей, каких только знала человеческая история: гениальных ученых, поэтов, великих полководцев. А вот этого сокола не смогу. Разве можно уловить и взять на свое актерское вооружение хотя бы частицу его характера? Взгляните на него — он же до безумия прост. У него простые человеческие слова, сдержанная, даже смущенная улыбка. А жесты… Жесты… Они у него короткие, точные, каждый заменяет много слов. Только, может, глаза чуть-чуть с особинкой. Если присмотреться — заметишь в них какое-то ликование. Друзья, парадоксально, но это же так: я вижу сложность натуры летуна в необыкновенной простоте.
Но какая сила за этой непосредственностью! Какая вера в себя, в самолет. Такие ничего не боятся, потому и просты, бесхитростны, а порой даже наивны.
Мы видели, как самолет пронзал небо. Это же фантастика! Не самолет, а молния. Белая молния, сотворенная человеческими руками.
Так скажите же мне: на каком дыхании и в какие мгновения полета взрывалась яростью и азартом его душа, на каких рубежах вскипали пики высочайшего напряжения ума и воли, как билось сердце и горела кровь, когда он в бесстрашии своем бросал вызов небесной стихии?!
На земле я не вижу в нем этого. Но это же было, друзья мои! Было! До чего же непостижимо искусство полета!
Боже мой, что он наделал! Я же теперь не смогу жить спокойно. Буду просыпаться и кончать день с одной и той же мыслью — сыграть на сцене летчика нашего времени.
Признаюсь, когда-то на заре своей актерской жизни снимался в кино в форме с голубыми погонами. Смешно теперь вспоминать это. Сегодня на аэродроме я сердцем понял: ни в книгах, ни на сцене, ни в кино еще никому не удалось раскрыть душу нашего летчика. Загадочной она остается для нас по сей день. Жалки были и мои роли, а почитались они даже великими. И сам был наречен народным. Но вот кто оказывается народным. Кровь от крови, плоть от плоти.
До чего же прекрасны сыны природы, сыны неба, наши сыны. Мы видели сегодня вершину человеческой красоты. Подумать только: вся их жизнь — героическая. Они ежедневно рискуют, но не задумываются над этим. Они с улыбкой уходят в полет. Они красиво живут, они всегда молоды.
Дайте пьесу, драматурги! Поэты, сочините поэму, оптимистическую трагедию! Люди, скажите: как подняться в сценическом искусстве до уровня этих русских парней, наших славных икаров.
Когда Дынин-Арбатский закончил свой темпераментный монолог, актеры сидели в оцепенении. Летчики были смущены. Разряжая возникшую напряженность, Дынин-Арбатский обвел летчиков восторженным взглядом и, как бы желая обнять их всех, театрально раскинул руки.
— Ну какие же вы черти, ребята!
Все стали аплодировать. Актрисы не выдержали, прослезились.
Теперь, да и тогда Дорохов по-своему думал о Курманове. Не такой уж он и простой. Вот загадочен — да. Тут Дынин-Арбатский заглянул в корень. Внешне спокоен, тих, а внутри все у него кипит. Вон как за Лекомцева вступился.
Дорохов вспомнил, как Ермолаев хватался за голову: «Что Курманов делает с эскадрильей?!» Дорохов тогда тоже переживал, скрепя сердце шел навстречу Курманову, ходатайствовал об учебе одних, о переводе на высшие должности других. А тот все молодежь двигал, молодежь.
Нежданно-негаданно и сам Курманов догнал Ермолаева — в замах у него, у Дорохова, а теперь вот исполняет обязанности командира.
Когда зашел разговор о преемнике Дорохова, полковник Корбут прямо сказал: «Ермолаев — самая подходящая фигура. Исполнителен, в меру осторожен, методист что надо и пилотажник, конечно. Все при нем — типичный командир мирного времени».
Генерал Караваев не возражал. Он только поправил Корбута: «Ну о каком мирном времени нам говорить. Войны нет — верно. Но у летчика-истребителя мирного времени, по сути, не было никогда».
К Курманову у Караваева больше, видать, симпатий. «Есть в нем что-то фронтовое, — высказывался он. — Не раз замечал — ему не надо настраиваться на полет. Курманов им живет постоянно. Таких врасплох не застанешь. Мыслящий летчик и командир, может управлять и собой, и людьми. А главное, не побоится, когда надо, взять ответственность на себя, пойдет на любой риск ради дела. А в наше время это, согласитесь, очень важно».
«И дров наломает», — упрямо бросил реплику тогда полковник Корбут.
Генерал Караваев и на этот раз не возразил полковнику Корбуту, он только изменил тон и как бы высказал вслух мысль, которая жила в нем давно: «Есть люди — сами по себе во всем положительные, но они всегда нуждаются в человеке, который на любое дело должен их позвать, подтолкнуть. Они ждут, чтобы кто-то принял решение, кто-то взял ответственность на себя, и, бывает, теряются при резком изменении обстановки… Эти люди, как говорится в народе, в коренные не годятся, а в пристяжных нет им цены. Словом, по натуре своей они ведомые».
И тогда наступила минута, за которую Дорохов не прощает себя теперь. «Ну, а как думает Дорохов?» — спросил Караваев. «А что думать? Думай не думай, а Ермолаев опытен и надежен». Так Дорохов мыслил про себя, а высказать почему-то не решился. «Вам виднее».
Скажи он тогда по-иному, назови кандидатуру Ермолаева и постой за него, он, Дорохов, не терзался бы так последние дни. Все бы шло в полку, как им было давным-давно заведено. Так по крайней мере он считал теперь.
На станции ему стало жалко Ермолаева. Провожая его, Петрович все хотел показать ему, Дорохову, что он ничуть не обиделся на него. Пусть командует Курманов, который моложе его званием и возрастом. Пусть. Жизнь — судья строгий, все поставит на свое место.
«Наладится… Все наладится, товарищ командир», — говорил он Дорохову с каким-то странным придыханием. Чувствовалось — сам не верил тому, что говорил и в чем пытался убедить Дорохова.
Ермолаев, конечно, переживал за будущее полка, а значит, и за свое будущее. Повинуясь судьбе, он будет тянуть свою нелегкую лямку уже немолодого военного летчика, пусть и заместителем командира полка. Но ведь рядом Курманов. А от этого неизвестно, что еще можно ожидать. Все же знают — он, а не кто-то другой толкал Лекомцева на рискованные полеты. Дорохов сдерживал его, особой воли не давал, а как стал Курманов командовать сам — сразу ЧП.
Вот Дорохов и призадумался: может быть, коренным-то является Ермолаев…
Теперь, когда все дальше отступает прошлое, Дорохов вдруг обратил внимание на одно любопытное свойство памяти. Казавшиеся ему самыми радостными, самыми возвышенными дни, самыми безмятежными годы службы куда-то выпадали из памяти или смутно помнились, а оставались надолго лишь те события, которые тяжким трудом вершили саму судьбу.
С войны прочно оседали на донышко памяти те безумные минуты, когда цеплялся горящими глазами за последний кусочек неба, считал мгновения до спасительной земли и еле держался на ногах после победной воздушной схватки. Острой саднящей болью отзываются до сих пор потери боевых друзей.
Но почему же тяжкие поединки помнятся дольше всего и почему легкие успехи в схватках с врагом потускнели, выветрились и почти забылись. И почему-то не Ермолаев, с которым Дорохову легко и хорошо служилось в послевоенные годы, идет сейчас на ум, а лезет Курманов, который взбудоражил душу и лишил покоя даже в прощальные дни с полком.
Кто же скажет ему, кто откроет секрет, если он есть: по какому принципу заполняются кладовые человеческой памяти?
С таким настроением Дорохов уезжал из своего родного, когда-то прославленного полка. Одни мысли гасли, возникали другие, а поезд увозил его все дальше и дальше от Майковки. Занятый своими невеселыми думами, Дорохов не заметил, как в ритмично-мягкий перестук колес неожиданно вплелся тугой турбинный гул. Он вырос мгновенно и захлестнул собою все остальные звуки.
Дорохов взглянул в окно и увидел на фоне светлого неба самолет-истребитель, узкий, как верткое шило.
Неужто Курманов решил преподнести ему сюрприз. Не пришел, мол, к поезду, а вот решил проводить с неба, как провожали боевых товарищей на заре авиации — взмахом крыла.
Было утро, а небо уже вдоль и поперек исчерчено бело-розовыми струями самолетных следов. «Летают!» — с радостным облегчением заметил Дорохов. Воспоминания спутались и отступили от него.
Авиационный городок просыпается рано. Еще стоит ночь, а уже вспыхивают в домах огоньки. В предрассветной тишине слышно, как переговариваются техники. Они идут к самолетам, фонариком подсвечивая себе дорогу. С аэродрома доносятся голоса часовых. Где-то далеко-далеко тонко, вот-вот оборвется, держится во мраке мягкий перестук бегущего поезда. Вдруг почти совсем рядом, в автопарке, затарахтит заправочная машина. Одна, другая… Звуки долго держатся в воздухе, в тишине им просторно, и потому они медленно тают.
На аэродроме все больше и больше огоньков. Жизнь перемещается сюда. В коридорах штабных зданий убыстряются шаги, разговоры коротки: вопрос — ответ. Слышны обрывистые распоряжения по селектору, четкие доклады о готовности боевой техники к полетам. К самолетным стоянкам и оттуда снуют машины групп обслуживания. Звуков все больше и больше, и наконец воздух взрывается и над стоянками, над летным полем уже властвует лихорадочно-яростный рев турбин. Он поглощает собою все звуки, и люди уже не слышат друг друга, объясняются между собой только жестами.
Но наступает минута, когда рев этот стихает и в образовавшуюся в шуме брешь врывается обвальный грохот взлетающего самолета. Земля гудит, воздух напружинился, дрожит, взоры людей обращены на старт. Инженеры и техники прислушиваются к работе турбин. Летчики провожают самолет особым взглядом. Давно в авиации известно: два взлета увидел, а третий считай своим.
Красиво уходит в небо сверхзвуковой истребитель. Не успеешь моргнуть глазом, а неудержимо летящий серебристый металл, словно игла, уже пронзил облака или сизую дымку и скрылся из виду. И только оранжевый всплеск выхлопного пламени еще какое-то время мерцает в глубине неба золотистой искоркой.
Не так уж и давно молодой летчик лейтенант Лекомцев спрашивал майора Курманова:
— Что же получается, товарищ командир, скоро не будет такой красоты?
Курманов посмотрел на летчика. Щеки у Лекомцева горят, глаза тоже пылают, слегка вздернутый нос еще больше устремился к небу.
— Какой красоты?
— Самолетного взлета!
— Почему не будет?
— Вертикально начнем подниматься. Как на керосинке какой…
— Это же чудо — вертикальный взлет! Прямо со стоянки — за облака!
— Для кого чудо, а, для кого и нет. Знаете, я авиацию полюбил за взлет. Ну как без него жить!
— Не это главное, Лекомцев, — сказал Курманов, радуясь его настроению.
— А что?
— Душа чтоб крылатой была. А то случается иной раз так: летчик вроде бы и «сам с усам», а в душе бескрылый. Вот чего бойся! Военный летчик не какой-то там пилотяга. И форма, и выправка, и шаг, и голос — все в нем должно быть крылатым. А насчет взлета не тужи. Взлет остается взлетом.
У Лекомцева душа была крылатой. Он возвращался на землю с таким чувством, будто совершил первый самостоятельный полет. Ему хотелось сочинять стихи. Как тогда, в училище. Там после первого самостоятельного комсорг группы сказал: «Ребята, пусть каждый из нас напишет одну-две фразы о первом самостоятельном полете. Мы занесем их в альбом и подарим инструктору». У Лекомцева получились стихи:
Теперь Лекомцев хотел сочинить новые стихи, посвятить их майору Курманову. Раньше Лекомцева считали неперспективным летчиком. Летал он мало и потому неуверенно. Робкий, застенчивый, он терял веру в себя, не зная истинную причину неудач. А тут Курманов: «Не знаете разве? От бездействия гаснут силы сопротивления. Дайте Лекомцеву хороший налет и увидите, как проснется в нем и вскипит боевая дерзость. Не боги горшки обжигают!» Курманов слетал с ним раз и сказал: «Ты можешь!» Как он тогда окрылил «забытого» летчика.
На разборе полетов Лекомцев ловил каждое слово комэска. В авиации так заведено: молод ты или стар, лейтенант или генерал-лейтенант, но, если совершил полет, твои действия будет разбирать командир во всех подробностях, начиная от подготовки к полету и кончая посадкой и заруливанием на стоянку. Без такого земного разбора летчик не будет допущен к очередному заданию.
Этот профессиональный разговор с глазу на глаз проводится по горячим следам полетов. Тут господствует откровенная прямота. Без нее, без этой суровой прямоты, не может быть поставлена служба повседневно рискующих людей.
На разборе отмечаются первые проблески опыта, отсеивается, как шлак, случайное и непрочное. И человек познается здесь не меньше, чем в воздухе.
Когда Лекомцев сразил ракетой летящую учебную цель, он был на седьмом небе и в прямом и в переносном смысле.
— Я шел к самолету, садился в кабину, взлетал и все время чувствовал: цель срублю. От чего это, товарищ командир, ведь первый раз? — спрашивал он Курманова.
— Ты верил в себя, а в уверенности — сила летчика, — отвечал Курманов. — И потом — великое дело, когда знаешь, что перед тобой кто-то уже прошел. Кто-то был первым…
— А как же они, первые?!
Курманов слегка приподнял голову, у него обострились скулы, глаза заблестели.
— Быть первым — значит делать то, что до тебя никто не делал. После них, пионеров, начинается переворот в умах. Вот вам живой пример: после космического полета военного летчика Юрия Гагарина люди уже по-иному мыслят. Услышав о новом полете в космос, они уже не останавливаются на улице, не бегут к газетному киоску, не спрашивают с замиранием сердца: «Что передали еще?» А ведь то же напряжение и ту же трудность испытывает в космосе человек. Почему все так? Да потому, что полет Гагарина уже стал частицей нашей жизни. И мысли людей уже устремлены к новым открытиям.
Курманова радовала беспокойная пытливость Лекомцева. Всякий раз он старался дать ему понять, что небо открывает большой простор для человеческого дерзания. Авиация — детище двадцатого века. Многие забывают, а может быть, просто свыклись с тем, что она очень молода. Целое поколение соотечественников, прославивших нашу авиацию, выросло вместе с нею. Ведь еще живы те, кто помнит пилотов, поднимавшихся в воздух на первых летательных аппаратах.
Возможности авиации еще далеко не изучены, хотя планета опутана трансконтинентальными маршрутами. Ведь небо — океан, и пока что освоена лишь прибрежная его часть. Но авиация всегда была на переднем крае научно-технической мысли. Она развивалась бурно и ныне далеко ушла вперед, накопив богатый опыт покорения неба. Опыт обойти нельзя, жизнь движется только через опыт. Кем-то накопленный, он будет всегда твоим, если пропустишь его через свой мозг, ощутишь своими руками, вынянчишь возле своего сердца. В жизни военного летчика непременно наступают мгновения, когда концентрируется воедино все, что узнал, что принял как бесценный дар от своих предшественников и что, порою мучительно, испытал сам. Именно тогда родится твой бой, может быть даже неповторимый, и именно тогда, может быть, ты проложишь свой первый след.
Курманова влекли неизведанные пути боевого совершенствования летчика-истребителя, и Лекомцева заражала эта его страсть.
Лекомцев сначала никак не мог уловить значения курмановского утверждения: «К каждому полету готовься так, будто собираешься лететь в первый раз». «Почему как в первый раз?» Он же далеко ушел от того, первого полета. Потом понял: он ведь не повторяет пройденное. В каждом полете есть что-то свое, новое, еще не освоенное. Каждый полет делает его сильнее, а значит, и подготовка к выполнению этих задач должна осуществляться в полном объеме и с той же ответственностью, с какой готовился к каждому предшествующему полету, и даже самому первому.
У Лекомцева хорошо шли перехваты воздушных целей. Однажды, выполнив задание и считая дело сделанным, он развернулся на аэродром, но в воздухе снова появился «противник». Достать его было куда труднее.
За полетом Лекомцева наблюдал генерал Караваев. Это он распорядился усложнить летчику воздушную обстановку. Казалось, перехватить вторую цель невозможно.
Понял это и Лекомцев. Боясь упустить цель, он применил такой маневр, что у самого генерала Караваева сжалось сердце. Не дожидаясь конца полета, генерал приказал Лекомцеву немедленно возвратиться на аэродром и вместе с командиром эскадрильи прийти к нему.
«Что он там натворил?» — думал Курманов, ожидая, когда Лекомцев спустится из кабины на землю. Вытянутое лицо, настороженные глаза томительно ждали объяснения Лекомцева. А тот, раззадоренный полетом, словно бы для контраста весь сиял, и Курманов, собиравшийся с ним строго поговорить, как-то вдруг смягчился.
— Ну что там? — сдержанно спросил он.
— А ничего, товарищ командир. Хотел прочувствовать, — возбужденно ответил Лекомцев.
— Что прочувствовать? — У Курманова уже появился осуждающий оттенок в голосе, но Лекомцев не замечал этого.
— Полет! — ликующе ответил он.
Курманов резко махнул рукой. Лекомцев не понял — одобрял командир его или осуждал.
— Пойдем к генералу.
Лекомцев на ходу вытирал вспотевшее лицо и короткие влажные волосы. Маленького роста, подвижный, весь напружиненный и разогретый полетом, он шел рядом с Курмановым быстрым уверенным шагом, изредка бросая взгляд на небо. Там еще оставался след от его самолета. Вдали, где была последняя атака, он был размыт ветром. Образовавшееся облако таяло, растворялось, сливаясь с подернутым сединой небосводом.
Самолеты уже не летали, и над аэродромом начала отстаиваться тишина. Когда стихают двигатели, человеческие голоса на стоянках слышны далеко, так как пилоты и техники не сразу привыкают к внезапно наступающей тишине. Лекомцев рассказывал о своем полете громко. Он горячился. Он еще не освободился от тех чувств, что владели им, когда атаковал летящую цель. Для него полет продолжался.
Был тот самый момент, когда летчик подробно расскажет о пережитом. Такое возможно только по горячим следам полета, когда ни одна деталь, ни одна мельчайшая подробность, остро воспринятые в воздухе, не ускользают из памяти. Для летчика все важно, значительно, неповторимо.
Потом, когда он остынет, из него слова не вытянешь. Будет пожимать плечами, односложно отвечать, удивляться: «Ну что там особого?.. Был полет в общем-то нормальный…» А начни допытываться — иной пилот возьмет, да небылицу присочинит, и в глазах у него бесенята запляшут: «Как, здорово я тебя провел?» И тогда совсем не поймешь, где суровая явь, а где веселая присказка.
А между тем доподлинно известно: каждый полет высекается в душе особыми метами. И к ним никто и никогда не прикоснется, ибо никому нет доступа к этой сокровенной тайне. Только сама пилотская душа, когда понадобится ей, вдруг высветит при каком-то случае все грани того полета.
Была так очевидна сейчас радость Лекомцева, что Курманов, слушая его, мысленно переносился в воздух. Он будто летел с ним рядом, вместе сокрушал летящий «бомбардировщик».
Понять Лекомцева Курманову помогал язык жестов, без которого не обходится ни один летчик в мире.
Однажды Курманов вычитал у Алексея Толстого, что жест точнее всего выражает мысль. Курманов удивился остроте наблюдения писателя. Не у летчиков ли он подглядел? И вот сейчас он внимательно следил за каждым жестом Лекомцева. Да, за ним всегда следует определенная мысль. Открытый, подчеркнутый жест и свободная, отчетливая мысль.
Вот Лекомцев азартно блеснул глазами и с яростью рассек рукой воздух.
— Рубить можно, товарищ командир! Ничего, что нет винтов, а крылья — стрелы.
— Что рубить?! Ты о чем?
Курманова охватила смутная тревога, заныло сердце: «натворил что-то, натворил…» А Лекомцев резко выбросил левую руку вперед, а правой коротким, кинжальным движением впился в ее ладонь.
— Рубить противника, товарищ командир!
Курманов по жесту Лекомцева все понял.
Возле командного пункта они встретили подполковника Ермолаева.
— Зачем мы генералу понадобились? — спросил Курманов.
Ермолаев осуждающе взглянул на Лекомцева.
— А вот его спроси. Спроси, какой он выкинул фокус.
Курманов холодно посмотрел на Лекомцева.
— Докладывай генералу все как было, — сказал он.
В это время у входа на командный пункт показались генерал Караваев и полковник Дорохов.
Докладывать генералу не пришлось. Увидев летчиков, он заговорил первым:
— А, пришли. Так вот, майор Курманов! За опасное сближение с самолетом накажите старшего лейтенанта Лекомцева своей властью. Мало будет — используйте власть командира полка, но накажите по всей строгости.
— Понял, да?! — вставил Дорохов.
Лекомцев был ниже всех ростом, но он так вытянулся перед генералом, будто подрос.
— Товарищ генерал, это была воздушная цель. Она уходила, — сказал он, сдерживая волнение.
— Вас наказывают за то, что, выполняя задание, вы пренебрегли мерами безопасности, — пояснил генерал.
Лекомцев посмотрел на Курманова. Точь-в-точь с таким же взглядом встретился Курманов на предварительной подготовке, когда говорил летчикам: «Каждый из нас готов применить прием из арсенала храбрейших русских летчиков. Таран! Перед ним не устоит никто. Пусть это знают враги наши».
Командир эскадрильи обратился к генералу Караваеву:
— Товарищ командир, накажите и меня.
— За что?
— Лекомцева к полету готовил я. И это я говорил ему, чтобы действовал решительно.
— Правильно говорили, — сказал генерал и, отпустив Лекомцева, продолжал: — В другой раз, если будут нарушения, накажу и вас. И предупреждаю — скидки на успехи эскадрильи не ждите.
Выслушав генерала Караваева, Курманов согласно кивнул головой и хотел спросить разрешения уйти, но генерал остановил его.
— Об участии в учениях, надеюсь, знаете? — переменив тон, сказал генерал.
— Да, знаю, — ответил Курманов. Голос у него повеселел. Учения готовились необычные, из полка привлекалось всего несколько экипажей.
— Будете действовать парой. Подумайте-ка о Лекомцеве.
Курманов не мог понять неожиданной перемены у генерала в отношении к Лекомцеву. Осторожно спросил:
— А как с наказанием?
Генерал Караваев сделал строгое лицо.
— Это уже решено. Не видите разве — сердце у него яро, а места мало. — Потом сделал паузу, и голос его стал доброжелательнее: — Словом, подумайте, на ваше решение…
Стоявший рядом полковник Дорохов пошевелил бровями, но ничего не сказал. А Курманов только и думал о том, как бы взять на учения Лекомцева.
На разборе полетов Курманов разъяснил летчикам, все «за» и «против» в действиях Лекомцева. Но тот был шокирован не наказанием, а тем, что комэск преподнес ему в конце разбора. Майор Курманов вдруг вытянул вперед подбородок, по лицу его скользнула ребячья шаловливая улыбка, и озорно прищурились глаза.
— Лекомцев, — сказал он, — вот ты взлетел, взлетел второй летчик, третий… Взлетели тысячи экипажей одновременно. Скажи, будет ли от этого легче наша планета? И второе: как это скажется на вращении Земли вокруг своей оси? Соображай!
Летчикам нравились эти неожиданные, врасплох, «кроссворды», как они окрестили задачки Курманова. Он их связывал с летной жизнью, новейшими самолетами, разного рода гипотезами и открытиями, которые несла с собой научно-техническая революция.
Но летчики замечали и то, что эти «кроссворды на засыпку» Курманов преподносил лишь тем из них, кому хотел сказать, чтобы не задирали нос. Авиация — дело серьезное…
Лекомцев первый раз участвовал в больших учениях. Стояла осень с легкой изморозью по ночам и сухими, солнечными днями. «Противник» в горно-лесистом районе накапливал силы для контрудара. Он надежно прикрывался с земли и воздуха. Прорваться туда никому из летчиков не удавалось. Посредники только и отмечали: «Перехвачен», «Сбит»…
Курманов с Лекомцевым, который шел у него ведомым, к цели прорвались.
Поединок с перехватчиками «противника» длился недолго, но напряжение летчики выдержали большое. Когда завязалась воздушная схватка, Курманов с Лекомцевым встали в вираж, хотели атаковать «противника» на этом горизонтальном маневре. Но «противник» схитрил — взял да и выключил форсаж. Кто мог ожидать такое! Нужно выжимать скорость, а он, наоборот, сбавил ее. Курманов, конечно, смекнул, зачем «противник» это сделал: уменьшить радиус виража и первым атаковать.
В каком невыгодном положении оказались они с Лекомцевым! Полезли на высоту косой петлей. Прямо на солнце! Вписываясь в расплавленный огненный диск, они надеялись оторваться от «противника» этим сложным маневром.
Но четверка «противника» устремилась за ними, тоже воткнулась в солнце. Она жаждала разделаться с дерзкой парой там, в верхней точке косой петли. Но когда, выдержав бешеный натиск прожекторно-ослепляющих лучей солнца, «противник» оказался в верхней точке косой петли, Курманова с Лекомцевым там не было. Они исчезли как призраки.
Заманив на косую петлю четверку, Курманов с Лекомцевым воспользовались слепящим солнцем, ушли боевым разворотом в сторону и в решающий момент полета применили такой маневр, что «противник» ничего не смог с ними сделать. Проскочили незамеченными, как невидимки.
Лекомцев не верил себе: как только удержался за Курмановым!
Не один у них был такой боевой вылет. Раз Курманова зафиксировали «сбитым». Он только успел передать Лекомцеву: «Выполняй задачу!» И тот, выйдя вперед и изменив направление захода, как они проигрывали этот вариант еще на земле, прорвался в заданный район один и доставил важные сведения о «противнике». Генерал Караваев прямо на борт, в воздух, передал Лекомцеву свою благодарность.
Лекомцев на этот раз как-то особенно почувствовал силу и мощь боевого оружия. Понял, что значит взять от самолета все, что заложено в нем беспокойной конструкторской мыслью. И как важно преподнести «противнику» то, чего он не ожидает.
После успешного выполнения задания, волнуясь и радуясь, он признался командиру эскадрильи: «Мы много говорили о научно-технической революции. Но для меня раньше все это было чем-то неуловимым. А теперь зримо почувствовал: передний край НТР проходит через наши кабины, а в кабинах мы, летчики. Выходит, эта революция совершается и в нас самих…»
Когда Курманов и Лекомцев вернулись в Майковку, там уже все знали об их отличных действиях на учениях.
Лекомцеву в родном городке все казалось милее и дороже. Видно, небо учит человека сильнее любить землю. Воздух стал будто слаще, чем был, и Лекомцев с наслаждением дышал, чувствуя аромат земли.
Может, ни на какой другой планете нет больше такого воздуха и такой красоты! Планета Земля — это удивительный оазис во вселенной. Здесь не только воздух, но и вода, и цветущие сады, и самое великое чудо природы — люди. Для них, для людей, надо беречь этот оазис жизни. Беречь так же, как она сама, мать-Земля, бережет свое тепло.
Поздней осенью, когда по ночам приходят зимние холода, утром от изморози становится белым-бело. Но копни землю и увидишь, как оттуда, изнутри, поднимается легкий, молочный пар. Ты увидишь, как земля дышит теплом. Да если и зимой, в самую что ни на есть лютую стужу, будешь забираться в глубь земли — тот же теплый, душистый пар, как от свежевыпеченного хлеба, вскружит голову.
Как хорошо, что земля держит тепло. Пока это тепло есть, будет и жизнь. Потому, куда бы летчики ни улетали, в какие бы стратосферные дали ни поднимались, их всегда влекут к себе земные ориентиры. Ведь и красота неба — от Земли. Если бы не земля — давно бы наскучило им пустое синее однообразие. Отдели небо от Земли, от человека, и поблекнут все его краски. Небо без человека мертво.
Эти прекрасные чувства звали Лекомцева писать стихи. Так близко сходились в его душе поэзия и полеты.
И вдруг все у Лекомцева (он был уже капитаном) переменилось. Последний полет безжалостно перечеркнул его достижения и радости. Муторно стало у него на душе. Погасли глаза, сник голос, и походка стала какой-то нетвердой, качливой.
В небе, при неудачах, так, видимо, и случается: времени мало, а земля близко. Один у него был выход — оставить самолет, катапультироваться. Лекомцев уже выполнил задание, уходил с полигона, когда услышал какой-то странный звук, словно бы взорвалась хлопушка. Самолет повело вправо, он стал припадать на крыло, как подстреленная птица.
Что бы в воздухе ни случилось, мысль о земле — одна из первых. Лекомцев подумал о посадке: «Буду клеить (от Курманова перенял он это словечко) левый разворот». Он попытался изменить направление полета, но ощутил сильное сопротивление, и его будто током пронзило: «Рули». Немедленно доложил руководителю полетов подполковнику Ермолаеву:
— Первый, я — тридцатый: отказывают рули.
Ермолаев уточнил информацию:
— Самолет управляем?
— Ограниченно!
— Можешь посадить?
Лекомцев понял — на посадочный курс ему не зайти. Он нацелился приземлиться в стороне от полосы на ровной и хорошо накатанной площадке. Но поведение самолета было загадочным, необъяснимым. Лекомцев не знал, как он поведет себя дальше, и потому о посадке определенно сказать не мог.
— Не хватает крена, — доложил он на КП.
«Какая же тут посадка…» — подумал Ермолаев и ответил буквально через секунду, но так как связь до этого шла без пауз, то эта секунда показалась Лекомцеву долгой. Он знал, какое решение примет подполковник Ермолаев, но все равно ждал.
— Тридцатый, катапультируйся!
— Понял… — прохрипел Лекомцев, внезапно застигнутый мыслью: «Легко сказать — катапультируйся. А если причины не найдут, что тогда?!» Он вспомнил требования Курманова: «Летчик должен чувствовать самолет, как самого себя». Лекомцев не мог понять, что с самолетом, он ему показался чужим. Тут хочешь не хочешь, а загадку надо разгадывать, сражаться до последнего, вести самолет на землю.
Заход на посадку в черте аэродрома не получился. Разве майор Курманов учил так появляться над своей «точкой»?! Пришел, развернулся «вокруг хвоста» и — на родимую землю (так фронтовики делали, чтобы не угодить в прицел противнику). Сейчас Лекомцев размазал заход, он у него получился как расползшийся на сковороде блин.
Самолет, всегда стремительный, легкий, сделался тяжелым и таким неуклюжим, будто создан был не для полета. Лекомцев не чувствовал гармонии, не стало той слитности летчика, и самолета, без которой немыслим боевой полет.
Мозг Лекомцева работал с полной нагрузкой. Кто знал, сколько оставалось секунд, отпущенных ему судьбой для завершения полета? Время есть время. Взаймы его не возьмешь, а в критические моменты оно решает все. У Лекомцева времени мало, а узнать надо было ему многое. Не сами же рули отказываются слушать летчика. Что ограничило их движение? Откуда сухой хлопок, похожий на взрыв? Пока крылья держат самолет — надо лететь.
— Тридцатый, катапультируйся! Слышишь? Катапультируйся! — требовал руководитель полетов Ермолаев. Находясь на земле, визуально наблюдая терявший высоту самолет, он больше, чем кто-либо, сознавал неотвратимость трагической развязки. Упрямое молчание Лекомцева выводило его из себя. Чего он тянет? Это же безумство!
— Катапультируйся! Катапультируйся! — все более ожесточаясь, кричал Ермолаев в микрофон.
Лекомцев был охвачен одной страстью — продлить полет. Только бы продлить. На секунды, на мгновения! Машина, возможно, успеет что-то сказать ему. Ведь услышал когда-то давным-давно Курманов «зуд», а другие не почувствовали его и определили только по показанию приборов.
Но время неумолимо. Услышав подполковника Ермолаева, Лекомцев бросил взгляд вперед и увидел перед собой сплющенное небо. Будто бы кто проткнул просторный для полетов огромный голубой шар, и теперь, обезображенно сморщенный, он опадал на землю. Лететь уже было некуда. Оставалась одна земля, невыносимо тесная. Мысль Лекомцева уже не поспевала за полетом. Какое неприятное это чувство!
Теперь самолет был во власти одной силы — земного притяжения. И сам Лекомцев уже был во власти самолета и времени, выбора не было. Сбросив с кабины фонарь, Лекомцев вжался спиной в броню катапультного сиденья и, схватив внизу, у колен, красные рукоятки, резко рванул их на себя…
Увидев на фоне леса дымный всплеск, Ермолаев побледнел и сорвавшимся голосом распорядился: «Вертолет!» Удаляясь от микрофона, он обессиленно упал в кресло и закрыл глаза. Полет Лекомцева обескровил его. Он не мог смотреть, говорить, даже думать. Никогда в жизни Ермолаев не доходил до такого изнеможения. Отдышавшись, небрежно вытер на лице пот и, не обращая внимания на обступивших его помощников, укоризненно покачал головой и словно бы про себя, но вслух сказал:
— Курмановские повадки! А ведь и сам уже обжигался, казак лихой…
Ермолаев пододвинул к себе журнал руководителя полетов и начал писать: «В 7.38 утра западнее поселка Дерюгино…» На этом месте Ермолаев остановился: была неизвестна судьба капитана Лекомцева.
Ермолаев поднялся с кресла, вышел и начал нервно ходить из одного конца вышки в другой, не отводя взгляда от аэродрома и дальнего леса, на верхушки которого наползало сбитое ветром облако пыли и дыма.
Взлетная полоса, рулежные дорожки и самолетные стоянки отсюда видны как на ладони. Летчики, собравшись группками, с молчаливым любопытством поглядывали на дымное облако. Установилась тишина, как перед боем, зыбкая и тревожная.
С борта вертолета доложили: «Летчик катапультировался. Жив!» Ермолаев дописал в журнал: «…катапультировался капитан Лекомцев» и стал поглядывать на телефонную трубку. Надо доложить полковнику Корбуту. Но Ермолаев не знал причины летного происшествия, о чем непременно спросит Корбут. Кроме того, он ждал прилета с полигона самого Курманова. Словом, Ермолаев не спешил с докладом и в то же время опасался, что полковник Корбут опередит и его, и Курманова — позвонит раньше, чем они успеют ему доложить.
Ермолаев был раздражен. Незадачливый полет Лекомцева назойливо напоминал ему самого Курманова, то время, когда тот пришел к нему в эскадрилью и упрекал комэска в том, что «молодые вянут». Полюбуйся теперь на своего воспитанничка, послушай магнитофонную запись! Это тебе не грампластинка, а документ! И пусть Лекомцев ответит, почему молчал, не реагировал на команды руководителя полетов, его, Ермолаева, команды. И что теперь скажет сам Курманов летчикам?.. Жаль, нет Дорохова, он пришпорить его умел.
Капитан Лекомцев одиноко стоял посреди широкого поля. Он смотрел на небо и удивлялся так, будто впервые видел его. Какое же оно просторное, ни конца, ни края! А ведь только что оно казалось ему каким-то смятым и куцым. Не только лететь — дышать было невозможно.
Прослеживая взглядом большой, неправильной формы полукруг, который он описал самолетом, пытаясь зайти на посадку, Лекомцев увидел вертолет. Подлетев к нему, вертолет опустился на землю, взвихрив под собой пыль. Борттехник открыл боковой люк, выбросил вниз входную металлическую лесенку. Из кабины выглянул летчик, что-то крикнул, но мотор заглушил его. Лекомцев махнул рукой, чтобы летели без него. В это время спустился на землю и побежал к нему врач. Он видел жест Лекомцева, но не остановился, а только перешел с бега на быстрый шаг, Лекомцев будто его упрашивал:
— Да не нуждаюсь я в помощи, доктор! — и крикнул экипажу: — Парашют вот заберите, а я дойду…
Лекомцев не хотел слушать моторный грохот вертолета, а больше всего не хотел почти сию же минуту оказаться на командном пункте. Он был взбудоражен полетом, и ему нужно было успокоиться, нужно было движение. Приподняв голову, Лекомцев взглянул на блестевшие вдали окна командного пункта и быстрым шагом пошел через поле. Хорошо было чувствовать под ногами устойчивую твердь земли. Сельское поле сливалось с полем летным, образуя ровную, уходящую за горизонт степь. Небо сияло над ним во всей своей бескрайней огромности, отчего ему легче дышалось.
Теперь он уже мог пережить свой полет в ином измерении времени и пространства. Можно остановить мысль, призадуматься над теми неуловимо короткими ее зарницами, которые мерцали в критические мгновения полета.
Но настроение у Лекомцева резко переменилось, когда он ступил на бетонные плиты взлетной полосы. Он услышал над аэродромом тишину и только теперь заметил, что полеты прекращены, закрыты по его вине. Самолеты, как обычно, бодрствовали на стоянках, группками собирались летчики, и он физически ощущал на себе их недоуменные взгляды. На их глазах из полета возвращался… пешком. Тишина была невыносимой. Земля, небо, самолеты и люди — все замерло в каком-то неясном ожидании.
Лекомцев шел, не глядя по сторонам. Лицо его побледнело, в глазах появился напряженный блеск. Не доведись никому испытать такие тяжкие, тревожные минуты.
Майор Курманов вернулся с полигона и находился на командном пункте. Его поразила растерянность Ермолаева. Не придавая этому значения, он спокойно спрашивал Лекомцева, когда тот прибыл к нему:
— Как вы строили маневр?
— Товарищ командир, я хотел повторить… Помните, на учениях… Косая петля, боевой разворот…
— Ну повторил, а результат… — сухим ровным голосом продолжал говорить Курманов. — А результат — ЧП.
Лицо у Лекомцева было бледным, глаза вылиняли, и словно бы не к месту был вздернут кверху нос. Сознавая свою вину и не зная, в чем она проявилась, Лекомцев отвечал сбивчиво, отводя в сторону глаза.
— Все делал, как надо, а вот что с рулями — не знаю. Не понял. Не было времени… Может, перегрузку завысил…
— Думай, Лекомцев, думай. Бездумность противопоказана самим временем.
Курманова брала досада. Он не сомневался в том, что Лекомцев «делал, как надо», сам накануне проверял его, знает — пилотирует он отлично. Но его раздражало другое: почему Лекомцев не мог толком объяснить, что произошло с самолетом. Заладил одно — рули. Загадка, а не ответ летчика. Конечно, в воздухе раздумывать некогда, но меты летчик оставить должен, и по ним человеческая память начнет потом восстанавливать, что и когда было с ним самим и самолетом.
У Курманова запечатлелась тогда атака Лекомцева. Помнит он и свое замечание летчику: «Энергичней уходить от цели. Энергичней».
Лекомцев переживал, и Курманов послал его отдохнуть, но, увидев полкового врача, остановил Лекомцева.
— Доктор, а ну-ка проверь, где у Лекомцева сердце. Может, в пятки ушло?
Молоденький старший лейтенант измерил у Лекомцева давление, послушал пульс, и лицо его расплылось в улыбке.
— Все в норме, товарищ майор. Может снова лететь.
Курманов заметил, как Ермолаев опустил голову, по его лицу скользнула скептическая улыбка: куда, мол, ему теперь, долетался, дальше некуда…
Когда они остались вдвоем, Курманов резко спросил Ермолаева:
— Петрович, скажи, что ты видел?
Командирский голос Курманова успокаивающе подействовал на Ермолаева, который никак не мог освободиться от нервного напряжения. Он был зол на Лекомцева, хотя виду старался не подавать. Вместо ответа Ермолаев участливо посмотрел на Курманова. Понимаю, мол, тебя, Курманов, в каком некрасивом положении оказался ты перед полком, кисло, конечно, у тебя на душе, да что поделаешь — сам заварил кашу.
Курманову не понравился сочувственный взгляд Ермолаева. Почему медлит, почему уходит от ответа, которого он ждет больше всего?
— На, закури. Закури… — предложил Ермолаев, не выдерживая упорно ждущего взгляда Курманова.
Курманов взял сигарету, но, когда Ермолаев поднес беспечный фитилек зажигалки, отвернулся. Ермолаев оторопел:
— Ты что?
У Курманова странно, подбородком вперед вытянулось лицо.
— Не знаешь, что ли?! Не закурю, пока Чебыкина не забуду.
— А-а, — только и произнес Ермолаев, поднося огонек к своей сигарете. Вспомнив Чебыкина, Курманов улыбнулся. Чебыкин был инспектором, давно уже уволился. Он удивлял Курманова своим бесшабашным курением. Вернутся, бывало, из зоны, выйдут на свежий воздух из кабины, и Чебыкин начинает цыганочку танцевать. Не в полном смысле слова танцует, а похоже, что танцует. Бьет ладонями по груди, по коленям, перестучит все карманы. Сигареты ищет! К нему в этот момент не подходи, не спрашивай о полетах, не говори ни слова. Терпеливо жди. И вдруг — на мгновение замер — нашел! Движение руки, ну прямо фокусника, и сигарета у него во рту.
И тут лицо Чебыкина приобретает такой вид, какой бывает у охотника перед самым выстрелом. Затем первая затяжка. Задыхается, давится, но иначе не может — умрет. Вторая — спокойней. Наконец, третья, самая блаженная. И Чебыкин преображается. Глаза оживляются, лицо добреет, и он произносит первое слово. Теперь можешь с ним говорить о полетах сколько душе угодно.
Посмотрел Курманов, как казнится Чебыкин, и дал себе зарок: если возьмет в руки сигарету, то только когда забудет его. Но забыть Чебыкина невозможно.
— Закури, легче будет, — навязчиво продолжал Ермолаев.
Курманову хотелось закурить, но ему противна была интонация Ермолаева. Какая-то сострадательная. И еще была причина: почему он избегает прямого разговора? Курманов спросил настойчивей:
— Ты все-таки скажи, что видел? Как шел самолет, видел?
Ермолаев сминал недокуренную сигарету, брал другую и опять не докуривал. Неудачи полка он связывал теперь лично с Курмановым, в которого окончательно перестал верить. Он думал и об ответственности, которая ляжет и на него, как руководителя полетов. И из-за этого пострадает. Из-за Лекомцева. Скажут — нерешительно действовал, не был тверд, Но он же упрям, этот Лекомцев, как и Курманов.
Ермолаеву не хотелось вести разговор, но энергичная речь Курманова вынудила его сказать:
— Ну видел, видел…
Курманов, удовлетворенный ответом, оживился, даже протянул руку за сигаретой.
— Видел! Значит, порядок.
Дав сигарету, Ермолаев разочарованно махнул рукой:
— Какой там порядок, я ему — катапультируйся, а он — ноль внимания.
— Нашел что советовать.
— А что еще, что?
— Что? Объяснил бы, откуда взялось дьявольское сопротивление.
— Какое сопротивление?
— Рулей. Сил Лекомцеву не хватало. Уперся самолет и все. Он же говорил…
— Самолет, самолет… Я о летчике думал, о самом Лекомцеве. И ведь как сердцем чувствовал — до последнего будет держаться, — откровенничал Ермолаев. — А теперь куда денешься? Ситуация! И все одной ниточкой связано. Был слабак и остался… Я ему сразу сказал: катапультируйся, так нет же — рискует… Не слышал он, что ли, скажешь?
— Да слышал он все.
— Слышал, слышал, а чего молчал?
Ермолаев щелкнул зажигалкой. Курманов прикурил, раза два затянулся и недовольно поморщился. Чего хорошего нашли в куреве… Смяв сигарету, ответил:
— Как чего? Времени не было. Ты же летчик — пойми: земля рядом, а там дома, машины, люди… Когда тут калякать… Он же ответил: «Понял».
— Понял, понял, — пробурчал Ермолаев, будто Курманова не было рядом. — Понял, да не все.
Курманов Ермолаева ни в чем не винил. Как руководитель полетов, он поступил правильно, требования его к Лекомцеву были справедливы. И зрит он, конечно, в самую точку. «Куда теперь денешься? Ситуация!» Все верно, Петрович, все очень верно, если смотреть только со своей уютненькой колокольни.
Летное происшествие расследовал полковник Корбут с группой офицеров. Он был неизменно строг и категоричен, руководствовался верным правилом: любое послабление — враг авиации, всякая жалость к людям рано или поздно оборачивается кровью, которой, по признанию самих авиаторов, писаны все документы, регламентирующие летную службу. Корбут сейчас не мог себе простить, что не добился в свое время согласия генерала Караваева допустить подполковника Ермолаева к исполнению обязанностей командира полка.
Курманов его раздражал. Необоснованное отрицание им виновности капитана Лекомцева волей-неволей снижало ответственность летчиков за полет, расслабляло их. А раз не впрок пошли Курманову его предупреждения, то и не мудрено, что докатился до ЧП… Так оно и бывает: сколько веревочке ни виться…
А ведь можно было бы этого избежать, стоило только своевременно пресечь выходки Курманова. Но Корбут тогда не настоял на своем, согласился подождать до приезда нового командира, а теперь вот каялся…
Объяснения майора Курманова не удовлетворяли полковника Корбута. Курманов искал оправдания там, где, по мнению Корбута, были одни лишь нарушения.
— Выполнил задание и на посадку — ничего бы с ним не случилось! — резко и назидательно говорил Корбут.
— Не случилось бы с ним — случилось бы с другим, товарищ полковник.
— А чего он тянул с катапультированием, кому такой риск нужен?
— Лекомцеву надо было понять причину необычного поведения самолета, — Курманов хотел объяснить, зачем это было нужно Лекомцеву. Разве в авиации так не бывало: оставит летчик самолет, а доказать, что не виновен, не может, и тогда события оборачиваются против него самого, но Корбут прервал Курманова:
— Сейчас речь идет не о другом и третьем, а конкретно о капитане Лекомцеве и вас, майор Курманов. Позвольте вас спросить, почему вы не извлекаете уроки из прошлого?.. Лекомцева уже раз наказывали. Кстати, сам генерал Караваев.
— Генерал не только наказывал, но и поощрял его, на учениях например. Товарищ полковник, тут все же надо разобраться… — спокойно настаивал на своем Курманов.
И это его спокойствие раздражало Корбута. «Так и норовит запутать дело, увести куда-то в сторону, когда все очевидно и факты, как говорят, неопровержимы», — думал он, продолжая доказывать Курманову его неправоту и этим самым выводить его из явного заблуждения.
— Дался ему ваш маневр, а кто велел?
Курманов вспомнил: «Энергичней действуй, энергичней».
— Мое разрешение, товарищ полковник.
— Вот в чем ваша ошибка, вот с чего все началось. Вы должны признать это, майор Курманов. Кто вам велел, скажите, кто?!
— Долг велел, товарищ полковник. Надо же доказать…
— Что доказывать? Без нас уже все доказано, все открыто, и ваша самодеятельность не делает вам чести.
Курманов то стоял, то сидел, то снова вставал. Какие только мысли ни приходили к нему. В самом деле, не ввяжись Курманов в пилотаж, который (он сам это считал) на грани фантастики, не поддайся Лекомцев его летным страстям, не делай он, Лекомцев, этот злополучный маневр — и ничего бы на свете не случилось. Все было бы, «как было». Разумеется, полк бы по-прежнему хвалили, а самого бы не склоняли, как теперь. Разве тут не прав полковник Корбут? Разве он должен давать потачку таким, как Лекомцев, а тем более он, Курманов? Выходит, куда ни кинь — всюду клин. Виноват только ты сам, Курманов, только сам. Не зря и Ермолаев намекал, куда тянется веревочка…
Но Курманов не обрывал на этом свои мысленные рассуждения. Они вели его к летчикам, которым судьба предпишет действовать в реальных боевых условиях. Враг слабым не бывает, он безжалостен, коварен, и в бой против него бросаешь все свои силы. И если в самый критический момент боя случится то, что произошло с Лекомцевым, — ни в чем не повинные летчики будут страдать и расплачиваться, может быть, даже кровью. Потери, конечно, будут именоваться боевыми, вроде тут никто и не виноват. Но владей летчик своим самолетом в совершенстве, умей применить неожиданные приемы боя, и врага бросит в дрожь.
Курманов верил в самолет, на котором летает он, Лекомцев, и весь полк. Он гордится им и знает — еще не все использованы возможности этой прекрасной машины. И это же чкаловский девиз: уметь из самолета выжать все, на что он способен. Герои Великой Отечественной войны, и прежде всего Покрышкин и Кожедуб, блестяще доказали это практикой боя. Курманов с академии запомнил полки, которые с первых дней войны сражались с гитлеровцами на равных, а то и превосходили их. А иные таяли в считанные дни, потому что не могли противостоять сильному противнику, а проще сказать — не умели воевать. Они учились хорошо летать, а учиться воевать, сражаться с агрессором порой забывали. Такие полки хороши до первого испытания…
У Лекомцева хватило сил не растеряться, сохранить трезвость рассудка до конца. Он рискует во имя будущей победы. И страх неведом ему, потому что он в любой, пусть даже самой тяжелой обстановке знает, что делать. Курманов ценил эти качества Лекомцева и стоял за него.
В один из дней в полк прибыл генерал Караваев. Оценивая события в полку, он исходил из своего опыта полетов, всей своей службы в авиации. Он был убежден в том, что ни один полет не похож на другой. В сущности, полет неповторим. И в этом смысле Караваев не очень полагался на доводы Курманова. Будто можно создать в воздухе ситуацию, подобную той, в которой оказался Лекомцев. Даже если и так, все равно надо иметь в виду, что в одной и той же ситуации действия одного летчика могут считаться вполне разумными и даже единственно необходимыми и те же действия другого — опрометчивыми и даже ошибочными. Не зря говорится: что́ одному — впрок, другому — отрава.
Неосвоенный самолет до поры до времени, как «вещь в себе». Он полон загадок, тайн, очень многое требует от летчика, еще робкого в обращении с ним. Но когда освоишь его — положение меняется. Уже не самолет ставит тебе условия, а ты ему. Требуешь от него все, на что он способен, и даже больше того: сам учишь самолет летать. Получается — каждый новый самолет поднимает человека до уровня современной научной мысли, а человек в свою очередь устремляет свою мысль вперед, в завтрашний день авиации. И это стремление к новому, известное дело, не всегда обходится без риска.
Случалось, и он действовал на свой страх и риск. Но сознавал — делал это во имя авиации. Что было бы с ним, случись неудача при посадке на грунт? Пострадал бы он крепко. Нарушение инструкции… Самодеятельность…
Но он же видел: авиация рвется на земной простор, тесно ей на бетонках. И жизнь подтвердила это, теперь каждый летчик может сесть на полевой аэродром. Вот уже и расширились боевые возможности авиации. А разве нынче авиация не стучится в новые двери? Рано или поздно, не сегодня, так завтра, чувствуя ее нераскрытые возможности, кто-то сделает еще один шаг, и еще… И сама жизнь станет ему судьей.
Исход любого полета решают многие факторы: возможности самолета и летчика, погодная обстановка, лимит времени… Да разве все перечислишь. Иной раз может оказаться на первом плане и стать решающим простая человеческая удача. А бывает, встретишься лицом к лицу с откровенным невезением. И что с Лекомцевым, трудно пока сказать.
Словом, Караваев никогда не спешил преждевременно класть на весы «за» и «против». Но он своими глазами видел Лекомцева и многих других летчиков, которых Курманов благословил в небо, видел их в зонах и на полигонах. Давно заметил: Курманов растит не просто отличных пилотажников, а сильных воздушных бойцов. А на неизведанных путях и небо, и самолет не всегда отзываются лаской. И тут нельзя рассматривать события в отрыве одно от другого.
— Какой тут отрыв, — невозмутимо говорил полковник Корбут. — Все стыкуется, товарищ генерал. Против факта, как говорится, не попрешь. Есть объективный свидетель — магнитофонная запись. Вразумительных докладов капитана Лекомцева не было. Да его и почти не слышно — то ли он на борту, то ли нет. Полетами руководил подполковник Ермолаев. Он пишет объяснение. Сами понимаете, кто рискнет опровергать документальные данные?
— Разумеется, факт есть факт, — сказал генерал Караваев, — но в данном случае следует поставить в известность конструкторское бюро, привлечь к этому делу специалистов. Полет капитана Лекомцева необходимо исследовать самым тщательным образом. И к летчикам стоит прислушаться. Все же человек скажет больше, чем машина.
Потом в полк пришел приказ. С того дня Курманов и стал осторожничать, налет рос медленно.
Но вот сегодня Курманов вывел на аэродром весь полк. Большие полеты! Первый раз после отстранения пришел на полеты и капитан Лекомцев. Пережитая неудача и то, что последовало за ней, все еще угнетали его. Но когда он увидел взлет майора Курманова, к нему сразу пришли и вновь взволновали душу ни с чем не сравнимые чувства полета.
Когда Курманов взлетел, небосвод был чист как стеклышко. Лишь далеко-далеко, у самого горизонта, торчали знобкие утренние облачка. Они грелись на солнце, как белье на веревочке. Земля куталась в легкой сизой дымке. Но солнечные лучи уже проникали всюду. С высоты полета было видно, как они вспыхивали в окнах и на крышах зданий, сверкали на железнодорожных путях, блестели в не тронутых ветром водоемах.
Утренний воздух упруг и стоек, в нем хорошо летать. Словно бы разминаясь, Курманов сделал замедленный переворот через крыло. Земля и небо безропотно поменялись местами, а затем опять заняли свое извечное положение.
Как всегда, Курманов чувствовал себя необыкновенно слитым с машиной. Самолет и летчик — единый, живой организм, будто бы и нервы, и сосуды, в которых упруго билась кровь, шли от него к крыльям, сердце работало в унисон с турбиной и его пульс был пульсом самолета.
У Курманова был секрет, который он не таил ни от кого. Он отказывался по утрам от автотранспорта. Топал на аэродром пешком, меряя тропку от дома до самолета широкими, размашистыми шагами. Скорой ходьбой разогревал мускулы, заранее готовил их к работе в воздухе.
У иного пилота что получается: взлетит, даст нагрузку — сердце работает в нужном ритме, а мускулы еще дремлют, они холодны. У Курманова такого неприятного диссонанса не бывает. У него включается в работу сразу весь организм, каждый мускул, каждая клеточка, как у натренированного спортсмена. Вот откуда у него эта необыкновенная слитность с машиной. Курманов готов сразу же после взлета вступить в воздушную схватку, ему легче «гнуть дуги», как он называл высший пилотаж.
Самолет-истребитель мгновенно набирает скорость, пронзает облака и в считанные секунды достигает стратосферы. В небе летчик находится в состоянии вечной борьбы с иллюзиями, инстинктами, с самим собой. Тут без гармонии человеческой мысли, мускулов и сложнейшей бортовой аппаратуры не обойтись.
Каждая фигура, которую Курманов выписывал на небесном холсте, была чиста, даже изящна. Он набирал высоту, выполнял горизонтальный полет, снижался, новый маневр опять выносил его наверх, но скоро он снова оказывался на малой высоте. Когда самолет забирался в глубь неба, бело-розовый след инверсии тянулся за ним, как нить Ариадны. Не затеряется в океанском безбрежье! Когда же устремлялся вниз, след обрывался, пропадал, но тут уже была сама земля.
Как ни велика скорость, а все же она отставала от мысли летчика. Быстрее мысли нет ничего на свете. Курманов плавно переводил самолет из одной фигуры в другую, а мысленно он уже начинал маневр, который позволил им с капитаном Лекомцевым на учениях быть неуязвимыми. Самолет забирает вверх, земля куда-то проваливается, пропадает из виду, а небо вспухает и вроде бы как расступается. Огромная тяжесть наваливается Курманову на плечи, кто-то сдирает кожу с лица, и в глазах так потемнело, что стушевались приборы…
А мысль все дальше, дальше. «Какая же у тебя была перегрузка в последний раз?.. Отказали рули. Это что: причина? Следствие? С чего все началось? Как вел себя самолет? Как действовал ты, Лекомцев?» У Курманова глаз острый, руки сильные, мысль быстра, и потому возрастала у него емкость секунд. В предельно сжатое время он успевал почувствовать и зафиксировать в памяти малейшие нюансы поведения самолета, поставить вопросы, на которые ответит потом.
После встречи с Дороховым Курманов вел схватку и с самим собой. Он преодолел черту, за которой человек мог приказать себе только сам. Его не мучило «неполное служебное соответствие», не терзали душу упреки Корбута в его адрес, не жгли слова Деда «трусишь!». А над дружеским советом Ермолаева «Ну зачем вызываешь огонь на себя?» он сейчас только бы посмеялся. Может, в чем-то они были правы, в чем-то ошибался он сам, но ведь не им же придумана песня: «Жизнь для правды не щади…»
Что может сделать с человеком полет! Курманов находился в том состоянии духа, когда у человека не зудит в жилах корысть, не жаждет он славы и страх не пугает его, отступает под напором других чувств. Значит, свершилось то, что поднимает человека на самую трудную высоту, поднимает над самим собой.
Отступать он не собирался, не отчаивался, не падал духом и не гадал, какой вираж уготовит ему судьба. Нынешние полеты придали ему сил. Он поднимался в воздух и сам, и с капитаном Лекомцевым, и после полетов настроение у него было веселое, взлетное. Он шел с Лекомцевым от самолета. Увидел полкового врача, у Курманова веселой смешинкой вспыхнули глаза, и он с неподдельной наивностью спросил старшего лейтенанта:
— Доктор, а почему киты выбросились на Атлантическое побережье? Им что, жить надоело, что ли?
Старший лейтенант смутился. Он знал причуды Курманова — неожиданно подбрасывать вопросы «на засыпку». Насчет вращения Земли, например. Но то он летчикам обычно задавал. А он, врач, тут при чем? И при чем тут киты?
Старший лейтенант пожал плечами:
— Бывают чудеса, товарищ майор.
Курманов слушал его и не слушал. Думая о своем, он мысленно спорил со старшим лейтенантом: «Чудеса, говоришь? Нет, доктор, на свете чудес не бывает. Все в жизни объяснимо. Когда не знаешь, чудеса, а узнаешь — и никаких тебе чудес».
На командном пункте Курманов позвонил домой:
— Надя! Ты с билетами-то как решила? Не отнесла. Вот молодец. Конечно, сходим… А то запустили мы с тобой культурное воспитание.
На место Дорохова в полк прибыл новый командир. Молодой, но постарше Курманова. Пошли слухи — Курманова будут куда-то переводить. Для пользы службы. Но ему было уже как-то все равно, Где он будет служить — в своем полку или переведут в другой. Его даже не волновало, какую позицию займет к его полетам новый командир. Курманову важнее всего в жизни было выяснить, почему летчика подстерегает опасность на выгоднейшем для воздушного боя маневре, таком маневре, без которого невозможно по-современному воевать. Курманов был теперь убежден, что разгадку этого явления надо искать на земле. Если создать самолету соответствующий режим, то многое можно будет понять. Он верил: в конце концов найдутся и возьмут верх вещественные, осязаемые доказательства, а не те, которые пришли на ум, ищущий виновника. Если будет доказана невиновность капитана Лекомцева, то все летчики непременно станут применять в воздушном бою (он верит в это!) когда-то считавшийся «немыслимым» маневр. Так ему хотелось, так думалось… Но надо было ждать… ждать… Терпеливо и даже мучительно ждать разгадки полета капитана Лекомцева.
Когда становилось невмоготу, Курманов шел на спортплощадку. Его все чаще и чаще видели там. Гонял футбол, чтобы как-то успокоить себя. Однажды на площадку прибежал посыльный: «Товарищ майор, всех летчиков приказано собрать в клубе. Генерал Караваев летит».
Курманов шел в клуб медленно. Неподвижно лежали в низком небе облака, ветра не было, нудно и редко падали почти невидимые капли дождя. Ощущение какой-то дикой пустоты наполняло его неспокойную душу. Ни о чем не хотелось думать.
В клубе генерал Караваев пригласил майора Курманова сесть за стол, сам поднялся и стал читать летчикам полка письмо. Письмо было от Генерального конструктора. Адресовано майору Курманову. Вот маленькая выдержка из него:
«…Ваше мужество, бесстрашие и высокое летное мастерство помогли конструкторскому бюро раскрыть тайну поведения самолета на… режимах. Благодаря Вам, Григорий Васильевич, загадки больше не существует. Вы помогли КБ значительно расширить боевые возможности самолета…
Желаем Вам успешных полетов, прославляющих славную авиацию нашей Родины».
Курманов устремил в зал ищущий взгляд, нашел в задних рядах Лекомцева. К Лекомцеву оборачивались летчики, кто-то толкал его в плечо. А тот сидел с задумчивым видом, кажется, только один его вздернутый нос принимал дружеские жесты летчиков. Лекомцев понимал свою невиновность, но и отчетливее представлял себе возможности самолета и не полностью использованные свои возможности.
«А как они, первые?» — вспомнил Курманов давний вопрос Лекомцева и подумал: «А это уж теперь надо спросить у тебя».
Майор Курманов был вызван к Главнокомандующему Военно-Воздушными Силами.
Накануне отъезда в Москву он зашел к подполковнику Ермолаеву.
— Петрович, ты с Дедом переписываешься. Адресок бы его, а?..
Сквозь кудлатые тучи робко сочилась утренняя заря. Капитан Козодой прильнул к окну и увидел на рулежной дорожке движущиеся огни — Кудияров выкатывал самолет из укрытия. И куда он в такую муть спешит? В капонире тепло, сухо и полный штиль, а стоянка, как полюс, открыта всем ветрам. Кудиярову не перечь, любит упрямиться: «А что нам, товарищ капитан, ваши тучки-мучки? — Мы — всепогодные». Это он, конечно, самолетом своим гордится. Так-то оно так, Кудияров, да только летчика не забывай. Пусть у тебя и сам комдив Зарубин — ему ведь тоже соответствующая погодка предписана. А раз так, то и он, синоптик Козодой, не пятое колесо.
Зарубин, конечно, помудрей. Он из дома справляется о небесных делах. Нынче аж в полночь звонил. Козодой дежурил, и ему все равно — когда ни потревожь, но он-то, Зарубин, чего бодрствует. Знать, приладился, не открывая глаз, на ощупь брать в темноте телефонную трубку: «Козодой, как там, на горизонте?»
Докладывать Зарубину метеорологическую обстановку — нож острый. Любит поправлять: «Говори точнее, короче», не переваривает слово «ожидается». Ему непременно скажи: «Будет». А как будет, если только ожидается. А это еще не значит, что будет. И потому Козодой стоит на своем: «Ожидается!» — и все.
Предсказывать погоду нынче не просто. Во-первых, выдался такой год, что на день семь непогод. Во-вторых, погоду прогнозируют не для самолетов, а для летчиков. А им попробуй угоди — каждому подавай свое.
Да вот хотя бы и Зарубин. Ас, во всех метеорологических условиях летает. И кажется, что ему какие-то там обложные осадки. Конечно же, ничего, если бы не одно существенное обстоятельство. Если бы не Косой бор, куда он собирался лететь.
В другое время Козодой применил бы свою погодную дипломатию, а на этот раз, не гадая, сказал, как отрезал: «Не будет в Косом бору погоды, товарищ командир». И потом смиренно ждал ответный голос Зарубина. Если прогноз не по нему, редко когда не упрекнет: «Козодой, что там у тебя за неразбериха с погодой? Ты давай наведи порядок в своей канцелярии…» При этом он с таким значением посмотрит на небо, словно Козодой только что спустился из-за облаков и опять собирается туда. Говорит-то он с улыбочкой, но Козодою от этого ничуть не легче. У него сердце саднит. Ведь не кто-то другой, а он, Козодой, отвечает за метеорологическую службу.
На этот раз упрека Козодой не услышал. Трубка на другом конце неожиданно стихла, а потом прерывисто засигналила, будто и ей погода не по нутру.
Косой бор у Козодоя в печенках сидит. Каверзнее аэродрома он не знает. Местность там лесистая, предгорье — подходы на посадку затруднены. И с погодой такие метаморфозы случаются — уму непостижимо. Тихо, безоблачно — и вдруг гроза, шквальный ветер и яростный дождь. Или туман тихо опустится, замрет, и с ним никто не сладит.
Из-за этого Косого бора однажды не вернулся из полета любимец полка капитан Еремеев. С той поры Козодой наставляет своих помощников: «Семь раз отмерь, прежде чем дать погоду в Косом бору». Синоптики даже пошли на хитрость — сознательно начали «ухудшать» погоду.
Когда Зарубин пришел на КП, Козодой «усложнил» ее до крайности. От этого переменился в лице, говорил сбивчиво и каким-то извиняющимся тоном, будто в самом деле виноват, что тучи волочились чуть ли не по килям самолетов, а обложные осадки наводили грусть и уныние.
Но как же он удивился, когда на его никудышный прогноз Зарубин лишь махнул рукой. Хмурый, как сама непогода, Козодой вдруг просиял, увидев в глазах командира добрый свет.
Разве Козодой знал, что Зарубин мысленно уже был в Косом бору? Предвидя ухудшение погоды, он еще вчера дал заявку на транспортный самолет, который должен прилететь за ним с минуты на минуту.
Для Зарубина Косой бор не то, что для Козодоя. Для него там будто бы и дожди не льют, и снега не метут, не гуляют туманы, а извечно сияет небо и горделиво плавают белыми лебедями облака. Там много простора, там царство необыкновенных красок — земных и небесных. Косой бор притягивал Зарубина, как отчий дом, где все знакомо.
Там, может быть, и единственная на всем свете «сержантская тропа». Такое название осталось с войны, когда среди летчиков было немало сержантов. Сержантская тропа — самый короткий путь от городка к полустанку, откуда можно было уехать в районный Дом культуры на танцы и этим же путем вернуться в полк. Невысокая железнодорожная насыпь, ручей с прозрачной водой, мостик из двух небрежно брошенных бревен, а дальше — тропа. Поднимаясь на взгорье, она бежала через клин ромашкового луга, пшеничное поле с васильками почти у твоих ног и через лес — светлый, веселый, песенный. Лес обрывался неожиданно, как полуденная тучка, и с опушки открывался вид на летное поле, по краям которого серебристо блестели самолеты.
Вдали, за взлетно-посадочной полосой, земля дыбилась, деревья своими верхушками взламывали горизонт и высоко маячили в розово-сизой дымке. На этом аэродроме Зарубин начинал самостоятельную летную службу, прошел ее от рядового пилота до командира части. И теперь-то он знает — нет службы прекрасней, чем в полку. Здесь он много летал и здесь познал истинное бескорыстие дружбы. Здесь не юлят, не приспосабливаются. Небо для всех одно, и каждого мерит оно единой мерой, потому что обходных путей туда нет. Взлетная полоса для всех прямая и строгая, полная риска и крылатой радости.
И вот Зарубин собрался лететь к однополчанам, в тот светлый уголок русской земли, который когда-то подарила ему военная служба.
Он шел бодрым шагом, не обращая внимания на сумрачность утра, ветер и черные тучи. И только раз замедлил движение. Здороваясь с Кудияровым, он почувствовал какую-то виноватость перед ним — не летит на истребителе.
У трапа транспортного самолета Зарубина встретил бортмеханик. Высокий, худой, подвижный. Бойко козырнув, он куда-то заспешил — хлопот у него достаточно, но Зарубин остановил его вопросом:
— А где экипаж?
Бортмеханик без дела стоять не привык, не знает, куда деть руки, и оттого смутился. Но в это время показались летчики. Шли быстро — значит, вылет. И он, обрадованно кивнув, сказал:
— А вон…
От командного пункта к самолету шли трое. Один, тот, что посредине, отчаянно жестикулируя руками, рассказывал что-то смешное. Зарубин прищурил глаза, и по его лицу скользнуло какое-то удивление. Летчики приближались, и удивление его все больше росло. Что-то неуловимо знакомое находил он в облике рассказчика.
— А кто это там веселый такой? — спросил Зарубин, пристальнее вглядываясь в идущих.
Бортмеханик с затаенным упреком посмотрел на Зарубина: как можно не знать капитана Стороженкова?
— Это командир наш, — ответил он с какой-то особой почтительностью в голосе.
Стороженков… Он и не он. Неужто в одном человеке могут уживаться такие контрастные черты? У того Стороженкова Зарубин не видел улыбки, кошки ему скребли душу, а у этого сердце веселится, и душа поет. И весь он сиял и как бы восторженно говорил: «Да это же я, товарищ командир. Стороженков! Узнаете?!»
У Зарубина еще больше поднялось настроение. С чувством радости он шагнул навстречу Стороженкову. Выслушав доклад о готовности экипажа к полету, Зарубин пожал Стороженкову руку и ощутил уверенное ответное пожатие.
— Вот так встреча! Рад, очень рад, — восторженно сказал Зарубин и, продолжая разглядывать летчика добрым изучающим взглядом, спросил: — Вылет разрешили? Летим?
— Разрешили, летим, — бойко ответил Стороженков.
Зарубин уловил на его лице смешинку.
— Ты чего?
— Козодой развеселил…
Экипаж только что был у Козодоя. Синоптик предупредил:
— В Косом бору не задерживайтесь, а то погода прижмет.
Острый на слово, вездесущий второй пилот и тут не удержался:
— Вечно ты, Козодой, грозишься…
Козодой задир не терпел и отпарировал тут же, как холодных туч напустил:
— Прокукарекаешь с недельку в Косом бору, тогда узнаешь…
Пилот вытянул свою тонкую шею, перемигнулся, сверкая глазами, со штурманом:
— Интересно, как он небесные чудеса предсказывает?..
— В секрете не держу. Хочешь знать?
— Давай…
Козодой подошел вплотную к пилоту и с небрежной нарочитостью сказал:
— Мой главный барометр — жена. Если с утра веселая, знай — в атмосфере полный порядок. А как начнет ворчать — жди осадки, хмарь всякую и даже штормовые ветры.
— Видать, у него жена хорошая бестия, — посочувствовал пилот Козодою, когда они вышли из командного пункта. — Не зря весь какой-то линялый.
— Он же дежурил, погоду для нас караулил всю ночь, — сказал Стороженков. Он знал: рассказ о жене — любимая тема Козодоя. На КП Стороженков молчал, а как направились к самолету, разочаровал своего пилота:
— А Козодой-то еще неженатый. Летчики говорят: погожих дней никак не выберет для женитьбы. Все у него осадки, туманы да ветры.
В это время они увидели Зарубина и ускорили шаг.
Экипаж занял рабочие места. Взлетел Стороженков красиво. Вот уж правда: взгляд орлиный и взлет соколиный.
Зарубин в салоне не усидел. Набрали мало-мальскую высоту, и он зашел в кабину к Стороженкову, занял кресло второго пилота. Ни о чем не хотелось ему вспоминать, а вот так лететь и лететь, подмечая краешком глаза у Стороженкова цепкость взгляда, точность движения рук, державших штурвал, и чувствовать, как большой двухмоторный корабль легко подчиняется ему.
Но помимо его воли в памяти с неотступной навязчивостью всплывали события, которые оба они пережили в Косом бору. Этот гарнизон и для Стороженкова был родным домом. И у него были здесь друзья, самый современный самолет, и жизнь, как у Зарубина, проходила в сладком азарте полетов. И вдруг любимое им, бескрайнее небо стало ему с овчинку, а Косой бор уже казался верблюжьим горбом, обезобразившим землю, и таким постылым, как бельмо на глазу. Безрадостные эти перемены у Стороженкова обнаружились скоро. На аэродроме ведь горемык не встретишь: пилоты — народ неунывающий, острословов и несусветных выдумщиков хоть отбавляй, на язык к ним не попадайся — хлебом не корми, а дай потравить. Таково, видно, свойство всех постоянно рискующих людей. У Стороженкова с каких-то пор не стало такого настроя. И о нем не скажешь — речами тих, а сердцем лих, потому что раньше он таким не был.
Однажды Зарубин спросил комэска:
— Как у тебя Стороженков?
— Программу выполняет. Замечаний особых нет. А что?
— Неужто не видишь?! Нелюдимый какой-то стал. Все сторонкой, бочком, смотрит вниз, говорит на сторону.
— Индивидуальная особенность… Все это у него до старта. Взлетит — и его нелюдимость как с гуся вода…
— Выдумаешь тоже — особенность! Разве на летчика-истребителя это похоже?..
В очередной летный день Зарубин летал на спарке со Стороженковым.
— Ну как, товарищ командир? — поинтересовался комэск после полетов.
Зарубин улыбнулся.
— Артист! Может, и правда — индивидуальная особенность. В небе совсем другой. Давай ему больше летать. И контроль не забывай.
Время шло, а так называемая индивидуальная особенность у Стороженкова не проходила. Свою истребительную удаль он будто бы обронил в тучах.
Зарубину случалось видеть разных летчиков. И разочарованных неудачами, и списанных по состоянию здоровья, и уволенных по возрасту. Горько на них было смотреть. Они расставались с полетами, как с самой жизнью. Но Стороженков-то летает. И дай бог как! Откуда же у него такой страдальческий взгляд?
На аэродроме Зарубин подошел к Стороженкову, пристально посмотрел на него. В пилотских глазах перед скорым стартом он привык видеть огонь, жажду неба, азарт. А у Стороженкова как ветром унесло все это. Стоит бледный, задумчивый. Будто какая заноза точит душу. Пожал ему руку — и вот тебе раз! — рука у Стороженкова влажная, все равно что росой окроплена. Что ж тут гадать, ясное дело — нервишки играют. У летчика-истребителя нервы сдают — куда ж ему лететь…
Зарубин сухо передал на КП:
— Стороженкова не выпускать. — Чуть помедлил и, щадя самолюбие летчика, добавил: — Погода мне что-то не нравится.
Потом он позвал летчика, и они вдвоем пересекли рулежную дорожку и вышли на стежку, которая тянулась от «сержантской тропы». По ней они и пошли, огибая укрытие для самолета Зарубина. Земля после бетона казалась пухом. Остро пахло молодой, сочной травой, неслышно покачивались в стороне густые кроны берез, глубоко в небе забористо гудели турбины. Немного пройдя, они остановились, и Зарубин обернулся к Стороженкову.
— Стороженков, скажи: боишься летать? — отрывисто спросил он и тут же предупредил: — Только давай так — начистоту. О нашем разговоре никто знать не будет.
Прямой, резкий и откровенный вопрос Зарубина вызвал у Стороженкова отрицательную реакцию. Он напружинился, словно принял удар, от которого устоял. От застенчивой робости у него не осталось и следа. В прямом, неуступчивом взгляде забилось дерзкое упрямство: «Вы с кем-то спутали меня, товарищ полковник».
Зарубин был поражен такой неожиданной переменой. Перед ним стоял совсем другой Стороженков, такой, к которому ничуть не относились его безжалостные слова. Этот ничего не боится. Смотри — вот-вот улыбнется. И тогда Зарубин, забыв про субординацию, дружески хлопнет его по плечу: «А ну лети, черт полосатый. Лети! И докажи, какой ты летчик». Стороженков легко вздохнет, обдаст Зарубина благодарной улыбкой за то, что Зарубин простил ему какую-то вину, и резвым шагом устремится к самолету. Как он ему нравился сейчас! Где-то в глубине души Зарубин даже упрекнул себя за свою поспешность: не зря же говорится «семь раз отмерь…».
Однако взгляд Стороженкова не теплел, в глазах по-прежнему держался холодный, жесткий свет. Лицо еще более нахмурилось. Он был недоволен собой, полетами и Зарубиным, который прямо крапивой стеганул его душу. Стороженков с большим трудом преодолел задетое Зарубиным самолюбие. Пытаясь уйти от тяжелого для него разговора, натянуто сказал:
— Но вы же видели, как я летаю. И пятерки вашей рукой ставились…
— Что есть, того не отберешь, — согласился Зарубин.
— Ну вот.
После мучительной для обоих паузы Зарубин продолжил:
— Не забывай, Стороженков: мы летели вдвоем.
— Но пилотировал-то я…
Догадываясь о чем-то важном и очень необходимом для летчика, Зарубин подумал: «Тот не страх, что вместе, — сунься-ка один». Он уже не сожалел о начатом разговоре. В авиации долго примерять — можно опоздать. Чего тут жеманничать? Летчик он в конце концов или нет?!
— Летать вы любите. Самолет вам нравится. Так чего же вам таить от командира? — говорил Зарубин, настойчиво добиваясь от Стороженкова откровенных слов и стараясь смягчить для этого разговор.
Взгляд у Стороженкова стал мягче, напряженность спала, он чувствовал себя свободнее, похоже, освободился от каких-то затаенных сомнений. И вместо ответа Стороженков сам спросил:
— Товарищ командир, а вы могли бы сказать, что Еремеев боялся летать, трусил? Могли бы так сказать, а?
«Причем тут Еремеев? — обостренно подумал Зарубин и недоуменно взглянул на Стороженкова. — Какой увертливый — все вспомнит, лишь бы уйти от разговора». Стороженков заметил недовольство на лице Зарубина. Помрачнел, словно бы на него упала тень. И с простодушным откровением поспешно добавил:
— Я, товарищ командир, тоже начистоту.
— Н-да… — только и сказал Зарубин.
Погоды тогда не было. С Атлантики пришел циклон и закрыл почти все приграничные аэродромы. Оставался один Косой бор, да и тот был под угрозой закрытия. В это время в наше воздушное пространство вторгся нарушитель. Поднять самолет наперехват могли только с Косого бора. Другого выхода не было. В воздух ушел капитан Еремеев.
Когда Еремеев возвращался домой, сумерки уже переходили в ночь. Облачность опустилась еще ниже, уплотнилась, видимость была на самом пределе. Еремеев рано снизился и сам себе закрыл посадочную полосу. Между ним и полосой была гора, покрытая лесом, который назывался Косым бором. Отблеск от фар автомашин летчик принял за огни ВПП. Обнаружить ошибку и исправить ее не успел. Дефицит времени у современного летчика жесткий…
— Еремеев — сильный летчик. Но я думаю, он слишком самоуверенно действовал, — сказал Зарубин и интуитивно почувствовал прямую связь этого трагического случая с поведением Стороженкова.
Оба они смотрели на Косой бор, который едва просматривался из-за низких туч. У Стороженкова потускнели глаза, весь он как-то сник, словно бы только сейчас, сию минуту, обнаружилось то, что он тщательно пытался скрыть от друзей и командиров.
Не отрывая тревожного взгляда от бора, Стороженков подавленно процедил:
— Косой бор я во сне вижу. И все время в него врезаюсь. Как Еремеев…
Все вокруг замерло. Стихли на земле люди, машины, самолеты, не поют птицы, оборвался турбинный клекот в небе. Будто бы все прислушиваются, что он скажет еще.
А Стороженков облегченно вздохнул. Подвел наконец черту своим страданиям. Начистоту так начистоту. И теперь его уже ничто не мучило. Он словно бы передал свои муки и свою тревожную судьбу в руки Зарубину. Вот, мол, теперь и решай, командир.
Зарубин не ожидал, что вдруг так обернется начатый им разговор. Хотя и настойчиво спрашивал летчика, но сам не верил, что тот мог бояться. Думал, мешает ему что-то другое, может, даже со здоровьишком нелады. Словом, всего ожидал, только не того, что услышал. Но больше всего его поразило то, как круто могут пойти в рост семена боязни и страха.
— Да все это чепуха, сущая ерунда! — горячась, начал он разубеждать Стороженкова. Зарубин готов был излить целую тираду: для всех, мол, путь в небо тернист и коварен. Разве он сам не шел к пилотским радостям через сто потов и разочарования? Но ничто же его не остановило. Шел и шел… Позади оставались всезнайки, выскочки, разуверившиеся в самих себе пилоты. Кто-то из них потом получал высокие должности и чины, вращался в высших сферах. Но они уже никогда не поднимались в небо, не знают высшего пилотного счастья.
— Чепуха все это, — повторял Зарубин, еще надеясь, что Стороженков наберется мужества переломить себя. — Полк вон как летает! Никому же не снится этот чертов бор.
— Да нет, товарищ командир, — упавшим голосом подтвердил Стороженков, еще более обнажая свое удрученное состояние.
Он смотрел на Зарубина растерянными глазами.
— Да что ты мелешь? Веришь ли ты в это сам, подумай…
С тяжелым чувством смотрел Зарубин на обмякшую фигуру Стороженкова. Посулил ему в тайне держать разговор, но как же быть теперь, когда воочию видно — не быть калине малиной. Великодушие тут не спасет — вредная штука. Великодушие может только погубить летчика. С горьким недоумением Зарубин вспомнил золотое правило мудрецов: так гни, чтобы гнулось, а не так, чтобы ломалось. Теперь вот решай, взваливай на себя судьбу пилота. Ты командир, ты за него и в ответе. И Зарубин впервые почувствовал, как беда летчика незримо становилась его личной бедой.
Не отводя от Стороженкова похолодевшего взгляда, он осторожно сказал:
— Вот что, Стороженков, может быть, тебе в винтомоторную, а? Как-никак на борту два летчика да еще автопилот… И в винтомоторной авиации кому-то надо служить. Переходят же туда другие… Подумай.
Стороженков оцепенел. Он не мог выдавить из себя ни слова. Он лишь тяжело вздохнул.
— Правильно, с ответом не спеши, — продолжал Зарубин. — Мой совет такой: взвесь все как следует. Подумаешь — приходи с рапортом.
Потом Зарубин представил себе, как к нему явится Стороженков. Не войдет, а влетит. Разгоряченный, обиженный, уязвленный до глубины души: «Никакого рапорта писать не буду. Никуда из своего полка не уйду. Я летчик-истребитель, и никто не отлучит меня от этого чудо-самолета. Никто!»
Зарубин вышел бы тогда из-за стола: «Вот это я одобряю. Одобряю, мой боевой летчик-истребитель!» Эта встреча виделась ему светлой, окрыленной, как сам полет. И Зарубин ждал Стороженкова. Ох, как ждал! Ведь сам он поступил бы только так, а не иначе, случись с ним подобная история.
Стороженков пришел к Зарубину через два дня. Ни слова не говоря, подал рапорт, совсем не веря тому, что с самим происходило, и еще на что-то надеясь…
И вот Стороженков ведет транспортный двухмоторный самолет. В авиации его называют воздушным кораблем. Спокойно сидит за штурвалом, по-хозяйски следит за приборами, время от времени поглядывая за борт. Зарубин восхищается: летает Стороженков! Летает! И к нему приходили мысли, которые оправдывали и его, и Стороженкова. Не всем же поспеть за стремительным двадцатым веком. Не у каждого психика успевает перестроиться, прийти в соответствие с бурно развивающейся научно-технической революцией. У кого-то могут быть и срывы, будь он кем угодно. Но в жизни всегда можно найти человеку место по душе.
Дождь и серая рвань туч остались позади. К земле все чаще и чаще пробивались солнечные лучи. Они выхватывали из дневной сумеречности то речку, то лес, то населенный пункт со сходящимися в нем дорогами. Скоро небо совсем очистилось, горизонт открылся, и вдали показался Косой бор. Белые домики, летное поле с серой посадочной полосой, полустанок и «сержантская тропа». Вдали возвышался и косо, под острым углом, уходил за горизонт сосновый лес. Стороженков энергично снизился и уверенно зашел на посадочный курс.
В полку был летный день. Самолеты резали свистящими крыльями воздух, и в окнах служебных зданий то и дело рождалась и угасала лихорадочная звень, гудела и успокаивалась земля. У людей был суровый и в то же время возвышенный вид. Новейший самолет полностью покорился им, стал их боевым оружием. Всюду, где Зарубин был, он отмечал удивительную гармонию неба, людей и самолетов. И это настраивало его на добрые мысли. Да, кипит жизнь… Все, как при нем.
Однако время торопило его. Козодой оказался прав — портилась погода. Вот уже заплыл горизонт, стушевалась, пропала за летным полем гора с Косым бором. Предупредив командира полка, чтобы он занимался своим делом, Зарубин направился к самолету.
Знакомая тропка плавно огибала капонир. Здесь когда-то стоял его самолет. Когда Зарубин улетал, тут часто маячила фигура техника Кудиярова. Отсюда он смотрел за взлетающим и идущим на посадку своим самолетом, чтобы вовремя встретить его. Кудияров низкого роста, круглый, как шар, и розовощекий, будто только что из бани. Ни мороз его не брал, ни жара. Подвижный и всегда улыбающийся. Зарубин не мог даже представить его себе задумчивым или грустным.
Сейчас он вспомнил своего техника потому, что на его месте давно стоит кто-то другой и неотрывно смотрит на летающие самолеты.
Подойдя ближе, Зарубин узнал в том человеке капитана Стороженкова. Его неподвижная фигура, тоскливый до жгучей полынной горечи взгляд перевернули Зарубину душу. Стороженков напоминал большую птицу, у которой перебиты крылья, и она со смертной тоской смотрела, как улетала родная ей стая. Неужели она не испытает мучительной радости неизведанного полета?..
У Зарубина что-то дрогнуло в груди. Вспышкой молнии осветилось прошлое. Думал о Стороженкове и о себе.
Видно, есть в человеческой душе такие струны, к которым не каждому дано прикоснуться. Это может сделать только сам человек. Надо только помочь ему их найти. Но как бы поступил Зарубин теперь, повторись со Стороженковым прошлое? Что сделал бы он, чтобы не видеть этого разрывающего душу пилотского взгляда?
Издали, со стороны бора, донеслись раскаты грома. С сухим треском надломилось небо. Резко ударило ветром, и тут же все как-то сразу оборвалось и замерло в неистовом ожидании грозы.