В жизни каждого человека рано или поздно случается поворот. Среднестатистический человек считает таким поворотом свадьбу – особенно если взял на неё кредит, – может, развод, рождение ребёнка. Алёха же чётко понимал: длань судьбы, беспощадная, как админ паблика, настигла его в лице нового научного руководителя.

Сначала Алёхе повезло, и научруком ему назначили старенького профессора, которому уже всё в жизни было до той балды, но внезапно до балды профессору стали и сами студенты, и теперь вместо благообразного старичка Алёху пригвождала взглядом суровая доцент. И никаких поблажек, помощи и всего остального ждать от нее не приходилось.

Девчонки, которым вместе с Алёхой с новым научруком не свезло, заочно поставили доценту известный женский диагноз. Глядя на доцента сейчас, Алёха убеждался, что действительно, нет на свете ничего ошибочнее мнения обиженной женщины, хоть та обида и касалась бы дипломной работы. Имелся ли у доцента муж, а возможно, любовник, а быть может, и не один, оставалось тайной, но вид у неё был такой, который бывает только у полностью довольного жизнью человека, так что на проблемы в интимной сфере научрука Алёха сослаться не мог.

– Напомните мне тему вашего диплома, – потребовала доцент.

– «Квалификация превышения пределов необходимой самообороны в случае вмешательства третьих лиц», – пробормотал в ответ Алёха и вздохнул. При профессоре в роли научрука тема казалась простенькой. Доцент же расчеркала все уже готовые двадцать листов и явно останавливаться на этом не собиралась.

– Ну и где в вашей работе затронута эта тема? – поинтересовалась доцент, слегка наклонив голову. – До, – она демонстративно взглянула на номер открытой страницы, – двадцать первой страницы мы с ней не встретились. Хотелось бы узнать, где эта встреча состоится. И когда.

Алёха снова вздохнул. На самом деле – нигде и никогда, потому что всё, что он нашёл в интернете и переписал с оглядкой на антиплагиат, проблем квалификации самообороны при вмешательстве третьих лиц никак не касалось. Алёха был, кажется, первым, кого заинтересовала… да что уж врать себе – кто решил писать на эту тему, и сейчас он с тоской гадал, а, собственно, нафига ему сдалось это первопроходство.

– Актуальность темы? – уточнила доцент, пролистав диплом назад.

– А переделать можно? – робко пискнул Алёха.

– Нужно, – обнадёжила было его доцент, но тут же, словно каким-то шестым чувством поняв, что спрашивают её не об этом, добила окончательно: – Тему менять нельзя, вам её давно утвердили. У вас две недели, – закончила она, как показалось Алёхе, прямо-таки с наслаждением.

Ну вот и как теперь ему со всем этим жить?

Опозоренный Алёха выполз в коридор. Однокурсницы встревоженно заверещали, определяя, кто теперь пойдёт на заклание. Алёхе было на них наплевать – его свербила мысль, что стоило выбрать ту тему, которую взял себе Женька: «Проблемы квалификации оставления в опасности несовершеннолетних детей одновременно несколькими лицами, несущими за них равную ответственность». Тут можно было бы надёргать кейсов из медицинской практики в любой вконтактовской группе и аккуратно навесить на них соответствующие приговоры судов. И хотя бы актуальность не вызывала никаких сомнений.

Женька нарисовался как из-под земли с традиционным вопросом:

– Ты с нами?

Алёха очень хотел бы «с ними». Увы, помимо диплома его звал семейный долг.

– Не, я пас, – мотнул головой Алёха. – Диплом там у меня... – проговорил он неопределённо и тут же понял, что Женьке диплом – так себе отговорка. – И Бенедикту за молоком зайти надо.

– Кошака завели? – спросил Женька, глаза которого тотчас завистливо зажглись.

– Не, брата, – вздохнул Алёха и, глядя на преисполнившееся сочувствием Женькино лицо, вспомнил отчима, когда мать обрадовала его новорождённым сыном. Что последний месяц, что во время родов, да и недели две после того отчим был в плавании, и поэтому, узнав, что сын его – Бенедикт Сергеевич, ушёл из дома, не сказав ни слова. Семейная легенда гласила, что самого отчима когда-то собирались назвать Леонсио, поэтому в тот день Алёха в первый и последний раз в жизни видел его пьяным.

– Ладно, проехали, – вежливо сказал Женька и исчез. Алёха, порадовавшись, что он и настаивать не стал, и о занятой когда-то тысяче в очередной раз не вспомнил, упихал диплом в рюкзак и направился к лестнице, мрачно раздумывая о своём будущем.

Перспективы рисовались нерадужные. Да нет, хуже – нерадужными они были и до того, как Алёха облажался с дипломом, но сейчас они стали в пятьдесят оттенков серого. Где ему работать после вуза – который ещё надо было закончить, то есть написать диплом – Алёха даже не представлял. Пара однокурсников хотела попасть в «Большую четвёрку» или в десяток международных консалтеров пожиже, но, во-первых, для этого требовалось отлично знать хотя бы один язык, во-вторых, быть готовым не только к магистратуре, но и далее – к степеням, причём кандидатской все не ограничивалось. Юридические магистерские программы стоили дороже Алёхиной почки, а без них можно было до пенсии отвечать на звонки и менять названия разных шараг в документах на госрегистрацию. Никакой карьерный рост без продолжения образования в этой «Четвёрке» никому не светил, зарплатный – тоже. В полицию Алёха не попал бы по состоянию здоровья: от него даже военкомат практически отстал. Идти в какой-нибудь юротдел за тридцать тысяч казалось слишком безрадостным на фоне вакансий в «Макдаке» и том же «М-Видео». Некоторые однокурсники, посчитав юридическое образование полезной для жизни базой и хоть каким-то высшим образованием, уже неплохо устроились кто кем – от помощника директора модного театра до репетиторов ЕГЭ. Женька, например, прибился к крупной турфирме, где его умение ловко отбивать разных дам, недовольных беременностью несовершеннолетних дочерей от турецких бассейнов, вызвало у начальства неподдельный восторг. Алёха так не умел, а говоря проще – он просто боялся.

Так что, как ни страшен был новый научрук, будущее было гораздо страшнее. Неизвестное, тёмное, покрытое тайной, полное опасностей и безденежья. Алёха бы с удовольствием взял академ, или, может, остался бы на второй год, только первый вариант грозил тем, что он вообще забьёт на вуз и будет уныло лежать на диване, а второй системой образования был не предусмотрен.

В мрачных думах Алёха добрел до метро, сожрав по дороге скверную холодную шаурму. Пялясь на рекламу вакансий Московского Метрополитена в вагоне, он вяло прикидывал, возьмут ли его хоть сюда или сразу пошлют, не дожидаясь, пока он облажается. На секунду он представил себя машинистом, потом перед мысленным взором встала сцена того, как какая-нибудь несчастная от любви девица бросается прямо перед вагоном на рельсы, и решил, что подобная перспектива вряд ли лучше «свободной кассы». Опять же, велика радость вечно под землёй торчать!

Кое-как свыкшись с тем, что в «МакДональдсе» его хотя бы кормить будут, Алёха прикупил в универсаме молоко и пошел через скверик к дому. Сделал круг, потому что в сквере кипела жизнь, и, глядя на детей, радостно копавшихся в песочницах, Алёха вспоминал, как он мечтал поскорее вырасти. Ну, вырос, что сказать. Как там говорится – «бойтесь своих желаний»?..

Дома была в сборе вся семья. Мать хлопотала на кухне, и по квартире полз потрясающий аромат сочной курицы в каких-то немыслимых специях. Готовить мать любила и умела, и Алёха никогда бы об этом не узнал, если бы пять лет назад замотанная и уставшая мать случайно, как обычно оно и бывает, не встретила в метро будущего отчима Алёхи и отца Бенедикта. Мать тащила кипу цветов, зачем-то надаренных на работе, торт и ещё какую-то ерунду, а Сергей вызвался ей помочь. Он вошёл в их жизнь так незаметно, что Алёха не сразу и понял, что у матери появился кавалер. Сергей был прост и ненавязчив, как вежливый коллега с работы, которому просто оказалось по пути. И когда у него с матерью завязался роман, Алёха несколько удивился. И обрадовался.

Потому что мать изменилась – и оказалось, что она может весело напевать, стряпая на кухне, что у неё все ещё прекрасная фигура, что она умеет смеяться и запросто может не пользоваться старящей ее косметикой. Потому что Сергей оказался клёвым мужиком, верным и негулящим, хоть и был моложе матери на одиннадцать лет, рукастым, непьющим и некурящим, не залипающим в ящик и игрушки и вообще – образцовым семьянином. Он был стармехом на рыболовном судне, а кроме того, детдомовцем, и поэтому больше всего на свете ценил жену и детей. Да и Алёху он искренне считал своим сыном.

Сейчас отчим был в отпуске и потому возился с Бенедиктом – Бенечкой, как называла его бабушка Ида. Трёхлетний Беня помогал отцу с ремонтом чайника, что выражалось в попытке пристроить на игрушечной лестнице фигурку индейского вождя. Логику брата Алёха понимать категорически не хотел, но то, что тот пошёл в отчима своей жизнерадостностью и спокойствием, успокаивало.

Своего родного отца Алёха не видел никогда и даже не подозревал, как того толком зовут, потому что знал достоверно – отчество ему досталось от имени деда, но догадывался, что унаследовать характер мог от него. До появления в их жизни Сергея он полагал, что у него угрюмые и робкие гены матери, но за последние годы убедился, что напрасно грешил на мать. «Копия отца» – не всегда звучит гордо, иногда и пугающе.

– Леха! – крикнул отчим из комнаты. – Как диплом?

– Нормально, – выдавил Алёха улыбку. – Ну, замечания, конечно, есть…

Отчим выглянул в прихожую, на его ноге висел сосредоточенный Бенедикт.

– Сгоняй в магазин, будь добр, – попросил отчим. – Лене масло для курицы нужно. Я бы и сам сходил, да вот чайник, – и он, будто извиняясь, развёл руками.

Нет, отчим был человеком не жадным. Даже наоборот – он ни в чем не отказывал ни жене, ни Алёхе с Бенькой, за что ему часто влетало. Но у него был пунктик – починить сломавшуюся до срока вещь, заставить её работать как раньше, проявить талант механика и изобретателя. Алёха поражался такому упорству – и в глубине души безмерно завидовал. Отчим совсем не боялся пробовать жизнь на вкус.

И Алёха, все ещё адски голодный даже после шаурмы, натянул куртку обратно и отправился в магазин. На улице стояла весна – сухая, тёплая и немного ветреная. Кое-где ещё в тени на северной стороне лежал снег, а там, где целый день грело солнце, уже полезла первая жидкая трава. Дворник деловито сгребал оставшиеся с прошлой осени листья в кучу, и бабки на лавочке обсуждали какую-то «проститутку». Информационный обмен последних лет затронул не только молодых – прислушавшись, Алёха с удивлением понял, что интерес бабок вызвала какая-то кинозвезда, чья фамилия безразличному к искусству Алёхе ничего не сказала.

До магазина он дошёл довольно быстро и обнаружил там локальный Армагеддон. Подивившись наличию только соков, спиртного и хлеба и обнаружив пустые полки во всех остальных отделах, он вернулся на кассу и там узнал, что вечером была проблема с электричеством, поэтому весь прочий товар сняли «во избежание», включая и масло. Курице, ждущей на плите своего звёздного часа, это помочь никак не могло, и Алёха потащился в универсам возле метро, срезая путь через дворы.

Стройка, эпидемией охватившая город, добралась и до их района. Алёха упёрся в выросший за пару дней забор, плакат на котором традиционно просил извинения за причинённые жителям неудобства и обещал, что скоро здесь будет дом по программе реновации. Прикинув, куда собираются втыкать этот дом, Алёха заранее посочувствовал будущим переселенцам и пошёл в обход.

Как ни странно, в обход тоже копали. Вообще, сколько Алёха себя помнил, город перерывали постоянно – будто каждый вновь поставленный мэр обозначил себе задачу обнаружить нефтяное месторождение. В обход строили метро, Алёха совсем приуныл, тем более что запищал телефон, и мать спросила, не побежал ли он за маслом куда-нибудь за три километра. Запах курицы доносился почти что из трубки, и Алёха решил рискнуть.

Что до него таких же рисковых тут побывал не один десяток, понятно было уже по исчезающей за ограждением протоптанной тропинке. Алёха тоже сунулся в щель в заборе, искренне надеясь, что его не поймают. Хоть он и оканчивал юридический факультет, но понятия не имел, чем ему грозит проход через стройку. Но вроде бы рабочие копались где-то поодаль, а проходить надо было через подъезд выселенного, но ещё не снесённого дома. Из подъезда вышел мужик с цветами и бутылкой коньяка, и Алёха, проводив его задумчивым взглядом, шагнул в пропахшую сыростью темноту.

Куда было нужно идти дальше, он поначалу не понял. Потом сообразил, что мужик вряд ли разжился букетом и коньяком в заброшенном доме, а значит, он шёл от метро, как раз от того универсама, куда направлялся сам Алёха. Значит, где-то тут есть выход, решил он и попробовал потыкаться в разные двери.

Почему-то пустота покинутых жильцами квартир вызвала у Алёхи неприятное сосание под ложечкой. Люди оставляли мебель, ковры, старые телевизоры, технику, и самым странным было то, что это даже уже не крали. Бомжам телевизоры некуда было втыкать, а прочий люд давно уже перестал страдать старорежимным вещизмом. Новый дом – новые вещи? Да, наверное, так, но Алёхе все равно почему-то казалось, что он без спроса зашёл в чужое жилье.

Однако дома в нетерпении поджидала курица, а Алёха осторожно бродил по квартире, рассматривая обои, линолеум, какие-то безвкусные картины. Дверь в ванную комнату была ещё совсем новой, и Алёху почему-то потянуло заглянуть туда. Но там не обнаружилось ничего интересного – лишь старая ванна, разбитый унитаз и кусок засохшего мыла.

С мыслями о курице Алёха вернулся на лестничную площадку. Где-то хлопнула дверь, точно не та, в которую он вошёл, и Алёха сообразил, куда ему дальше нужно: за лестницу, где пожарный выход.

В мутном окне Алёха увидел, что уже порядком стемнело. Представив, что скажет ему мать, он торопливо толкнул деревянную дверь и вышел на улицу.

Алёха ступил прямиком в полную жирной грязи лужу, отвратительно холодную и глубокую – нога провалилась аж по щиколотку, и он, не устояв на ногах, плюхнулся туда ещё и ладонями. Это оказалось последней каплей – что ж за день такой?! Вот наверняка сейчас в универсаме тоже масла не будет, или он окажется вообще закрыт! Алёха выругался в голос, едва ли не всхлипывая от обиды на весь мир и от жалости к себе, и, поднявшись, вытер руки о штаны и огляделся, чтобы понять, как выбраться из лужи с наименьшими убытками.

Он торчал под холодным ливнем на довольно широкой дороге – если её можно было так назвать, потому что она вся представляла из себя грязное месиво, словно её раскатали фуры. Хотя, может быть, и раскатали – стройка же...

Но стройки не было.

И дома позади Алёхи не было тоже – верней, был, но не стандартная пятиэтажка, по которой он только что бродил, а какой-то двухэтажный каменный сарай с высокой острой крышей, возле которого стояла пара осёдланных лошадей. Смеркалось, но в остатках света слева хорошо был виден лес – недалеко, может, в полукилометре или ближе. Справа же тянулись какие-то поля, сплошь пересечённые невысокими заборами из камня.

– Не понял, – пробормотал Алёха и вздрогнул, не узнав своего голоса: тот звучал как-то слишком высоко и одновременно хрипло.

Если дорогу он еще мог кое-как притянуть, точно так же, как и лошадей… Ну, может, правительство города взялось за экологию и поощряет применение гужевого транспорта. Но лес в картину мира никак не вписывался. Когда-то рядом действительно был парк, но с тех пор деревья только вырубали, и никакой заботой о природе городских властей лес не объяснялся.

Надышался он чего-то в той квартире, что ли? Алёха вспомнил, как читал недавно про «фенольные дома» – не очень-то и поверил, но, может, этот случайно был таким? Что там было, Алёха в точности не помнил, только что фенол ужасно вреден и испаряется и что его добавляли в семидесятые в бетон. Или в шестидесятые. В общем, ещё при Союзе, но уже после Сталина.

Значит, надо просто продышаться, решил он. И честно задышал как можно глубже, с шумом выдыхая и вдыхая. Так, ещё чуть-чуть… сколько времени-то, кстати? Мать его убьёт!

Он сунул было руку в карман куртки – глянуть время на телефоне, но карман был пуст. Алёхе стало дурно: он что, где-то выронил телефон? Вот за это его мать точно пришибет. И отчим тоже. Потому что это уже не просто потраченные деньги, к телефону еще и банковская карточка привязана...

Хотя, может, ему повезёт, и он отыщет свою пропажу в доме? Да, пока он там шатался, он вполне мог выронить телефон. Сейчас он вернётся…

Алёха шагнул назад, открыл низкую и показавшуюся ему на удивление тяжёлой дверь и оказался… нет, и вовсе не в подъезде.

Оказался он в довольно большой и невысокой комнате, больше всего напоминающей кабак с псевдосредневековым интерьером: здесь было несколько весьма грубо сколоченных столов, за одним из которых сидел какой-то человек, и лавок, и воняло дымом и какой-то пищей – Алёха никак не мог распознать, какой.

– Лошадей-то заведи, – услышал он и, резко обернувшись на голос, увидел невысокого плотного плешивого мужчину в не слишком чистой куртке тоже какого-то средневекового вида.

– Что? – переспросил Алёха, на всякий случай попятившись.

– Льёт там, говорю, – сказал мужик, кивнув на дверь. – Заводи лошадей в конюшню. Лампу не дам – чисть, пока ещё светло.

Псих, опасливо подумал Алёха. Или глюк? Он не знал, что хуже. Точно дом фенольный, решил он. Это же подумать страшно, как тут люди жили! Или дело в том, что дом начали рушить? Верней, не рушить, но ведь все же выехали? Хотя бред – какая разница-то? Может, просто тот газ скапливался в подъезде, и там давно никого не было, вот его и набралось так много, а он, Алёха, всё сдышал?

Так. Надо вспомнить, как он шёл… а, нет. Телефон. Где-то тут, возможно, есть его телефон. Алёха зажмурился, надеясь, что дурацкая галлюцинация рассеется, но она никуда не делась – напротив, даже стала ещё более явной, потому что мужик за столом вдруг гаркнул, обернувшись и сердито глядя на него:

– Тобеш! Ты какого лыра тут торчишь?

Алёха недоумевающе сморгнул. Мужик за столом был одет в какую-то странную куртку с блестящими пуговицами и был обладателем смешных тонких усов с длинными кончиками, загнутыми кверху.

– Если ваша милость желает, – сказал первый мужик, почесав плешь, – я всё сделаю как положено. И вычищу, и накормлю, всего за один арг.

– Обойдёшься, – отрезал второй мужик и снова посмотрел на Алёху. – Что стоишь? – спросил он раздражённо. – Займись лошадьми – или я тот арг, что стоил бы твой ужин, потрачу по-другому.

Алёхе стало жутко и одновременно с этим донельзя смешно. Вот это да, вот это он надышался! Интересно, почему он видит каких-то непонятных мужиков? И этот недокабак средневековый? Почему, к примеру, не драконов или роботов? А ведь он же даже не играл в последнее время на компе! Почти совсем! Сидел, писал диплом. Последние два дня. Что же он за неудачник-то такой, что ему даже галлюцинации показывают какие-то дебильные?

Он, кажется, издал коротенький смешок и, опять зажмурившись, потёр глаза и лицо руками, начисто забыв о том, что они, мягко говоря, не слишком чистые.

– Ваша милость, – услышал он голос первого мужика. – Мне кажется, ваш слуга немного… тронулся, ваша милость. Может, я…

– Ах, тронулся, – ответил второй голос. – Ничего – я сейчас его быстро подлечу, – что-то грохнуло и глухо зашуршало, раздалось быстро приближающееся позвякивание, а потом лицо и руки словно обожгло. – Ах ты, пархан бесов, – голос второго мужика дрожал от злости. Он с силой оторвал руки Алёхи от его лица и вновь ударил – больно, обжигающе, наотмашь, но не рукой, а чем-то, что держал в ней. Перчатка, что ли? Почему тогда так больно? – Иди. Займись. Лошадьми, – прошипел он не хуже физички в школе, которую Алёха, как и все его однокашники, боялся до икоты. – Или я не посмотрю на твоего отца и найду себе другого слугу. Живо! – он с лёгкостью сгрёб Алёху за воротник и, развернув, пинком буквально швырнул его к двери. Удар был такой силы, что Алёха буквально врезался в неё и услышал за спиной пренебрежительное: – Слуги. Нынче отыскать хорошего слугу не проще, чем лисицу во дворце.

Мужики расхохотались, а Алёха, кое-как нащупав ручку, схватился за неё, поддал всем телом и вывалился наружу, едва снова не угодив в лужу.

Дождь, кажется, лил ещё сильнее, и дневной свет быстро угасал, однако же его было пока достаточно, чтобы можно было получше разглядеть сарай. Тот был сложен из грубых серых камней всех форм и размеров, скреплённых светлым раствором, и даже не оштукатурен. Крыша же была… похоже, черепичной?

– Хватит, а? – жалобно попросил незнамо кого Алёха.

В ответ раздалось лишь лошадиное ржанье, в котором слышалась настойчивость и, кажется, насмешка.

И тут Алёха ясно понял, что дело не в феноле. Какой там фенол! В конце концов, люди в доме жили десятилетиями, а если и попадали в дурку, то явно по другому поводу. Нет, тут что-то другое. Тут… Может, на него там что-то рухнуло? Балка? Или, может быть, плита? Или вообще весь дом целиком? Скорее всего, его как раз обрушили, пока Алёха был там, и он умер вместе с домом… в смысле, просто умер – и не помнит? А это… Это… Алёха читал что-то о том, что в тот момент, когда умирает мозг, он может создавать всякие картинки – типа, оттуда все эти рассказы про сияющие коридоры и так далее.

То есть вот сейчас, вот именно сейчас он там умирает – погребённый под развалинами дома. А когда умрёт – то всё закончится и…

«Зато диплом не делать», – вдруг сообразил Алёха.

Точно. Ни диплом не делать, ни работу не искать. Да это ж здорово! Ему совсем не больно, ему даже интересно! А когда он окончательно умрёт, ему вообще станет всё равно.

От этих мыслей Алёха даже повеселел. А что, не всё так плохо! И мать не одна останется – у неё есть Бенька и Сергей. Поплачет, наверно. Но зато не разочаруется! И так и не узнает, что её старший сын – бездарность.

И на защите не позориться. И занятую тысячу не отдавать. Хотя нехорошо, конечно, ну да ничего – у Женьки она не последняя.

Но досадно, что у него такое идиотское… как это называется-то? Предсмертье? Да, наверное, если он находится в процессе умирания, оно и есть. Дурацкое какое-то. И дождь этот – вот будто бы нельзя было показать что поприятнее!

Дождь был, кстати, холодный, и Алёхина куртка уже начинала промокать, а уж его волосы и вовсе свисали на лицо сосульками, по которым сбегали струйки стылой воды.

Стоп.

Сосульками?

Алёха торопливо схватился за голову и, ощупав её, ощутил под пальцами довольно длинные – не до плеч, конечно, но куда длиннее его собственных волосы. Да ещё и жёсткие какие-то… что происходит? Сейчас его мозг покроет его шерстью на прощанье?

Передёрнувшись, Алёха вытянул вперёд руки и недоверчиво уставился на них. Нет, они не были покрыты шерстью – они просто были… не его. Совершенно точно! Это были абсолютно чужие руки – широкие, с короткими мощными пальцами и квадратными ногтями. Весьма грязные и, как говорят, натруженные – с плотными мозолями на ладонях у их основания и возле пальцев.

– Это чего? – зачем-то вслух прошептал Алёха.

Фу, какой же мерзкий у него голос!

Дверь сарая распахнулась, и в неярком прямоугольнике света возник тёмный человеческий силуэт. Что-то свистнуло, и на плечи Алёхи обрушилось… нечто – он не понял, что это такое, но удар вышел тяжёлым и пугающе болезненным.

– Я тебе сказал, лентяй бесов – займись лошадьми! Сказал или нет? – мужской голос звенел от ярости. Свист повторился, и второй удар, от которого Алёха попытался прикрыться руками, что оказалось крайне неудачной идеей, едва не опрокинул его на землю.

– Да ты что, сдурел? – выговорил, наконец, Алёха, скуля от яркой, жгучей боли и пятясь назад – опять в лужу, но сейчас это было неважно. – Псих… Я сейчас полицию...

– Ты как разговариваешь, лит?! – взвился мужик. – Головой стал скорбен? Так я вылечу тебя сейчас не хуже мага!

Он взмахнул рукой, и Алёха понял наконец, что его бьют длинным хлыстом, с которым мужик управлялся легко и буднично, как сам Алёха с зонтиком.

Следующие два удара легли один за другим, опрокинув Алёху на колени прямо в жидкую грязь лужи.

– Поднимайся, бес тебя дери! – рявкнул мужик. – И чтобы через полчаса лошади были рассёдланы и вычищены, – велел он неожиданно спокойно. – И поторопись: я спать хочу.

С этими словами он развернулся и исчез внутри сарая, захлопнув за собою дверь и оставив скулящего от боли, унижения и растерянности Алёху в луже под дождём.

Сидеть в луже было мокро, холодно и донельзя обидно, и Алёха, шмыгая носом от досады, поднялся и побрёл к намокшим лошадям. И чем ближе он к ним подходил, тем неуютнее ощущал себя. Прежде он лошадей вблизи вообще не видел! Верней, ну как не видел: пару раз, бывало, когда он приезжал к приятелю, Алёха натыкался на стоящих у выхода из метро девчонок с лошадьми на поводке. Они клянчили у прохожих «лошадке на прокорм», но Алёха всегда проходил мимо – ни лошади, ни попрошайки у него симпатий никогда не вызывали.

Ну, ещё он видел их в кино. И в цирке в детстве.

Но вообще они его пугали. Крупное животное, с копытами… хорошо хоть, не с рогами. Но копыта же – а ну как лягнёт! И пришибёт. Или сломает что-нибудь.

Сообразив, что думает о них как о реальных существах, Алёха нервно хмыкнул. Их же нет! И всего этого нет тоже. Это просто бред, галлюцинация, а он, наверно, навернулся с лестницы, надышался ядовитого фенола и лежит там, в том подъезде. Галлюцинирует. Рано или поздно его кто-нибудь найдёт и вызовет врачей. И всё закончится.

«И диплом придётся переделывать», – сказал в его голове ехидный голос.

Тьфу.

А вот и не придётся! Ему дадут справку о болезни! То есть придётся, разумеется, но не сейчас. Не срочно. Дадут ему отсрочку – и тогда он спокойно всё и сделает.

Наверное.

Но тогда зачем он идёт к этим лошадям? Если всё это галлюцинация?

«А если нет?»

Алёха даже остановился. Вот в чём дело, да: он сам не заметил, как начал воспринимать всё происходящее как реальность. Как настоящую реальную реальность. Ну а вдруг и правда? Мало ли… вдруг он умер, например? И это такое вот посмертие? Или провалился в какой-нибудь портал? Или ещё что-нибудь? Да, звучит как бред – но вдруг? Удары-то, по крайней мере, болели очень натурально.

И холодно из-за промокшей уже насквозь одежды было очень. Настолько, что Алёха понимал: еще чуть-чуть – и его начнет по-настоящему трясти. Совсем как бабушку Иду, которая зимой уже при минус десяти до магазина с трудом добегала, в чем бы одета ни была. И если до этого момента Алёха плохо сознавал, каково это – мерзнуть так, что говорить не можешь, все тело сводит и взгляд как чумовой, то теперь бабушке искренне посочувствовал.

Алёха покосился на кажущимися вполне спокойными лошадей. Чего с ними надо сделать-то? Отвести куда-то? А куда? И как? А если они не пойдут? Как их заставить? Они же здоровенные!

Осторожно подойдя поближе, Алёха вытянул руку и робко тронул одну из лошадей за задницу. Или как там называется у них эта часть? Да, наверно, так, зад – он и в Африке зад. Лошадь среагировала… да никак. Стояла себе, как и прежде, и пялилась в стену. Осмелев немного, Алёха подошёл еще ближе и потрогал лошадиную задницу уже ладонью.

И тут вдруг лошадь повернула голову и дёрнула ногой. Алёха мигом отскочил подальше и налетел на мужика. Которого, похоже, прежде здесь не видел.

– Лошадей-то в стойло заведи, – сказал он неприветливо.

– Куда? – переспросил Алёха.

– Туда, – ткнул пальцем мужик куда-то вправо.

– Вы мне… кхм… не поможете? – спросил Алёха.

– Чего? – мужик уставился на него так, словно тот предложил ему что-то неприличное.

– Ну, завести. Туда, – Алёха показал туда же, вправо. – Лошадей.

– Пол-арга, – немного подумав, решил мужик.

Да что за арги-то? Хоть бы кто сказал нормально. Мозг, выдававший совершенно неприемлемые глюки, Алёху начинал слегка подбешивать.

– Ладно, – с энтузиазмом согласился Алёха. Что это такое – он узнает, а пока пускай мужик поможет. А там разберёмся.

Но мужик оказался не так глуп – молча протянул ему раскрытую ладонь, мол, клади сюда. И осклабился.

И тут Алёха вспомнил, как другой мужик, что так больно и обидно избил его хлыстом, тоже что-то говорил про этот арг. Что-то про ужин и про арг. Валюта, что ли, местная? Так-так-так… если его ужин стоит этот арг, а мужик, который с лошадьми, хочет половину, значит, можно съесть пол-ужина, а остаток отдать ему.

Есть Алёхе, конечно, хотелось, но перспектива еще раз получить хлыстом пока перевешивала.

– Сейчас, – сказал Алёха и, для пущей убедительности выставив перед собой ладонь, попросил: – Жди. Сейчас.

И пошёл искать того, другого мужика. Надо как-то их назвать… Мужик-с-хлыстом. Да. Точно. Этот будет «с лошадьми»… «Лошадник», а тот третий… просто «третий». Хотя он был первым… и его даже как-то назвали. Нет, пусть «Третий».

Почему-то это наименование Алёху успокоило. Теперь, по крайней мере, у них были имена, и мир стал казаться чуть нормальнее. Даже почти нормальным. Ну, или не мир, а галлюцинация – чем бы это ни было.

Открыв дверь – причём та оказалась неожиданно тяжёлой и очень толстой, словно бы сколоченной из брёвен, а не досок – Алёха решительно вошёл в тот стилизованный под условное средневековье кабак и, подойдя к с Мужику-с-хлыстом, увидел, как тот откусывает приличный кусок от наколотого на нож большого куска мяса. Почти как шашлык, но не с шомпола, а с обычного ножа… хотя нет – не совсем обычного. Нож был длинным и заточен с двух сторон.

– Явился? – чавкая, спросил мужик, оборачиваясь. – Иди наверх, постель мне приготовь. Постель не грей – не холодно. Проверь, чтоб простыни сырыми не были.

– Можно мне пол-арга? – быстро спросил Алёха. – А поужинаю я на половину. Можно так?

– Чего? – мужик даже перестал жевать.

– Ну пол-арга, – терпеливо повторил Алёха. Мужики здесь были весьма непонятливыми. – Вы сказали, что мой ужин стоит арг. Можно мне половину наличными и ужин попроще?

– И правда тронулся, – с некоторым удивлением сказал мужик. – Ладно, – вдруг предложил он. – Иди сделай мне постель, смотри только, не сожги там ничего. Потом спать ложись, но не со мной, – добавил он.

Алёха от испуга даже потерял дар речи. Как бы мозг ни изгалялся, но спать с этим мужиком… да и вообще с мужиками, в Алёхины планы категорически не входило.

– ...а устройся где-нибудь, – продолжал тем временем мужик, непонятно помахав рукой. – Если утром отойдёшь, то ладно, едешь со мной дальше. Ты, в конце концов, не виноват… но если нет – не обессудь, – он несколько раз громко похлопал ладонью по столу и позвал: – Хозяин! – и когда Третий мужик явился, бросил ему что-то – тот ловко поймал – и велел: – Займись лошадьми, Тобеш. Этот, видно, и правда сильно головой где-то ударился, хоть к магу веди. Где ему переночевать?

– Если господин не пожелает разделить с ним свою комнату, – полувопросительно проговорил Тобеш, Третий, – Мужик-с-хлыстом сделал выразительный и вполне понятный отрицательный жест, – то вот в конюшне можно. Там и сухо, и тепло.

Как бы то ни было, опасность совместного проведения ночи с Мужиком-с-хлыстом временно миновала.

– Иди в конюшню, – велел Алёхе Мужик-с-хлыстом. И возмутился тут же, когда Алёха сделал шаг к двери: – Куда? Постель мне приготовь. Болван, – он скривился с досадой и, отвернувшись, впился зубами в кусок мяса на ноже.

К счастью для Алёхи, Тобеш показал, куда идти, но на этом удача кончилась. Он стоял на пороге маленькой и тесной комнатушки и смотрел на непривычно короткую деревянную кровать, похожую на деревянную коробку на ножках. Вместо нормального матраса или, скажем, сена – если тут средневековье, люди же должны на сене спать? Да? Нет? – там лежал какой-то тюфяк, а на табурете было сложено, судя по всему, постельное бельё.

Вот только Алёха никогда прежде этого не делал. Дома мать всегда постель перестилала… но ведь это не должно быть сложно? Ну ведь не должно же?

Первым делом Алёха потрогал тюфяк. Тот был довольно жёстким и каким-то комковатым, что ли. А главное, не очень вписывался в ту коробку, что служила тут кроватью. С другой стороны, Алёха-то что тут мог сделать? Ничего, поправить только.

Под бельём обнаружилось что-то вроде валика и одеяла. Подушка? Да, наверное… но вот наволочки не было. И пододеяльника тоже не было! Только две длиннющих простыни, похоже, чистых, но довольно грубых на ощупь и кое-где зашитых. И что с ними делать? Наволочка-то где? Вторую простыню можно просто подложить под одеяло, а что делать с валиком? Помаявшись, Алёха кое-как завернул валик в ту простыню, которой накрыл тюфяк, сверху положил вторую простыню и одеяло и довольно огляделся. И не так уж сложно – чего мать нудела, что ей надоело ходить за Алёхой, как за малым дитём? Подумаешь!

Самым странным было то, что Алёха и не пытался сопротивляться собственным глюкам. Это было чем-то похоже на ролевую игру… «Особенно с мужиком в кровати, ага, это уже на другую ролевую игру похоже…» – мрачно подумал Алёха. Нет, на те безобидные ролевки, на которые сам он никогда в своей жизни не ездил, а вот Женька любил и долго потом доставал всех фотками то в рыцарских доспехах, то с эльфийскими ушами.

Шаги на лестнице Алёха пропустил, и раздавшийся от двери голос Мужика-с-хлыстом заставил его почти подпрыгнуть:

– Тебе мало было, я смотрю, – мужик стоял в дверях, постукивая концом хлыста о свою ладонь.

– Чего? – Алёха даже задохнулся от возмущения. – Я всё сделал же!

– Да ну? – издевательски спросил мужик.

– Ну да, – Алёхе совершенно не понравилось выражение его лица, и он осторожно отступил назад. У него плечи и спина до сих пор болели!

Мужик медленно подошёл к кровати, наклонился и, демонстративно заглянув под неё, перевёл взгляд на Алёху. Прямо так, не разгибаясь.

– Где жаровня? – почти ласково поинтересовался он.

– Чего? – Алёха совершенно обалдел. Ему никто не говорил, что он должен тут ещё и жарить что-то!

– Подойди-ка, – приказал мужик, выпрямившись и как-то оценивающе глядя на Алёху. И когда тот сделал, что было велено, вдруг схватил его за ухо и, больно вывернув, потащил к двери и рявкнул: – Жаровня! Морон лыров, шаг туда – шаг сюда! – он с силой толкнул Алёху к двери и отпустил.

Алёха побежал, конечно. Ухо горело, словно обожжённое, и было страшно и обидно: он же сделал всё точно как ему сказали! Застелил постель! Жаровня-то при чём? И где вообще её берут? И, главное, что мужик собирается с ней делать? Совершенно точно – не жрать готовить, хотя от него всего можно было ожидать.

Шмыгнув носом от обиды, Алёха спустился вниз, потирая ухо и надеясь отыскать того самого Тобеша. Но его не было – значит, правда пошёл лошадок распаковывать. Верней, стреноживать. Или как это называется-то?!

Выходить наружу было неприятно, но пришлось, и Алёха, ёжась от холодного дождя и ветра, побежал к видневшемуся в уже сгустившейся темноте сараю, гадая, когда же, наконец, его морок кончится. Что-то он излишне затянулся – сколько уже времени прошло? Может, его уже нашли, отвезли в больницу, и теперь он в коме? И сколько лет он так теперь пролежит, да еще и с этими ролевыми глюками?

Внутри сарая воняло. Дерьмом и ещё чем-то незнакомым, но не менее отвратным. Да так сильно, что Алёху едва не стошнило. Он было зажал себе нос и взялся дышать ртом, но стало только хуже: запах никуда не делся, но теперь казалось, что он это дерьмо ест. Пришлось рот закрыть и разжать пальцы – и, щурясь от буквально выедающего глаза запаха, пойти на шум и тихие голоса. Сарай внутри был разделён на маленькие деревянные загончики, выходящие в нечто вроде коридора, и в одном из них виднелся свет – там и обнаружились Тобеш и тот, кто предлагал Алёхе помощь за пол-арга. Лошадник. Они оба возились с лошадьми, с которых уже были сняты сёдла. Куда они их, кстати, дели?

«А ведь завтра надо будет их надеть», – вдруг подумал Алёха. И сам же возмутился. Какое «завтра»?! Завтра он очнется дома – или, может быть, в больнице. В больнице даже лучше: не придётся диплом делать… верней, придётся, но потом. Может, они ему какую справку выпишут… Хотя точно выпишут, стоит только на него взглянуть, сразу станет понятно – головой ударился.

– Извините, – сказал Алёха, подходя поближе. – Можно мне жаровню?

– Чего? – переспросил Тобеш, обернувшись, но продолжая чесать какой-то непонятной штукой лошадиный бок. Зачем его чесать, Алёха не понял: там же шерсть короткая!

– Жаровню, – повторил Алёха, чувствуя себя ужасно глупо.

– Возьми где обычно, – Тобеш махнул рукой и отвернулся, и Алёха запаниковал. Где «обычно»? Они что, знакомы?

– Ну, что стоишь? – раздражённо буркнул Тобеш, и в этот момент снаружи послышалось громкое:

– Эй! Есть кто?

Тобеш с сожалением поглядел на лошадей и Лошадника, сунул ему ту штуку, которой скрёб бок лошади и, махнув рукой, пошёл к дверям сарая, зычно крикнув:

– Есть, пока не померли!

Лошадник, даже не поглядев на Алёху, тут же принялся скрести лошадь, и Алёха остро вспомнил вдруг, как, когда ему было лет восемь или девять, они переехали, и он в середине учебного года пошёл в новую школу в третий класс. В первый день учительница его встретила и проводила, а на следующий день он до класса добирался уже один, а когда вошёл – растерялся, увидев, что на его привычном месте, на третьей парте у окна, сидит какая-то девочка. Потом сообразил, конечно, что там он сидел в старой школе, а вот куда его посадили тут – забыл. И так и стоял возле дверей, глядя на незнакомых детей, совершенно не обращающих на него внимания. Потом, конечно, пришла учительница и указала ему на вторую парту в среднем ряду, но то ощущение ненужности и неуместности потом долго Алёху преследовало. Со временем оно всё-таки забылось, а вот теперь вернулось.

А что, если это всё взаправду? Если это не галлюцинация не сон, не бред? Если он взаправду здесь? Как в фильмах? Если он тут навсегда?

А ведь это настоящее средневековье, судя по всему. То самое – грязное, вонючее, немытое. И тёмное. И, наверное, здесь ведьм жгут. И не знают, что такое мыло. И антибиотики. И… и…

Что ещё он знает о средневековье? Там была чума. Холера и дизентерия. Ещё что-то было… оспа. Грязь была везде. Грязища! Этого он, кстати, уже нагляделся. И вонища, в городах особенно, потому что там не было канализации, и все нечистоты просто выплёскивали через окно на улицу.

Как любой студент юрфака, Алёха учил историю государства и права. Что российскую, что зарубежную. И как практически любой студент юрфака, Алёха напрочь забыл эти две дисциплины сразу после сдачи экзаменов, поэтому с трудом вспоминал хоть какие-то факты.

Крепостное право было. Голод. И крестовые походы. Все ходили в церковь и молились, и был Домострой. Но это на Руси, а тут не Русь, наверно? Или Русь? Да, Русь, конечно: тут же говорят на русском, раз он понимает всё. Английский бы Алёха опознал, а раз он говорит и понимает, не задумываясь, значит, это русский. Это было хорошо, наверное… только не помогало. Что там было-то ещё? Монголы были, но вроде бы раньше. И турки. Турки позже? А потом Америку открыли, и, кажется, средневековье на этом и кончилось. Значит, нужно тут аккуратно узнать, открыли ли уже Америку, и тогда будет точно ясно, средневековье это или нет.

Здесь все были безграмотными и считали, что Земля плоская. И пахали с утра до ночи – если не дворяне, конечно. Их и казнили пачками – не дворян, а остальных. За всё. И руки отрубали. Ещё носы резали и уши. Хуже всего было женщинам: они вообще не были людьми… ну, кроме всяких там цариц и королев, хотя – и тут Алёха почему-то вспомнил какого-то английского Генриха с кучей жен – королевам тоже вроде бы временами приходилось не очень.

Ещё была Смута! Ещё Алёха помнил Петра Первого, Ивана Грозного и сонм каких-то баб-цариц. Екатерину вот… и вроде бы не одну. Потом была война двенадцатого года… но это уже точно не было средневековье. Надо вот что сделать: разузнать, кто тут на троне. Это же все, наверно, знают? Он с сомнением поглядел на так и скребущего лошадь Лошадника и хотел было спросить его о том, кто сейчас на троне, но вовремя опомнился. Он же вроде как отсюда, значит, подобное должен знать? И спрашивать нельзя. Но как он тогда узнает? Здесь же нет газет и интернета. Чёрт, ну почему это случилось с ним?

Алёха так расстроился, что у него скрутило живот.

– Извините, – вежливо сказал он. Лошадник повернулся и поглядел на него странно, но Алёхе было не до выражения его лица. Тем более в полумраке. – Где здесь туалет?

– Чего? – переспросил Лошадник.

Наверное, он и слова такого-то не знает, сообразил Алёха. Может быть, у них тут туалеты как-то по-другому называются? А как?

– Ну… – Алёха замялся. – Мне это надо… в туалет. Посрать, – нарочито грубо сказал он.

– И чего? – непонимающе спросил Лошадник, и Алёха почувствовал, как его лицо заливает краска.

– Ну… а где? – выдавил он из себя.

– Там, – Лошадник махнул рукой куда-то в сторону, и Алёха, пятясь, отошёл немного, развернулся и почти что выбежал из сарая.

Ничего похожего на туалет типа дачного деревянного домика Алёха не обнаружил. Пришлось вернуться в дом – ну где-то же он должен был быть! Так же быть не может, чтобы туалета вообще не было! Откуда-то ведь выплескивали все это в окно?

Туалет нашёлся в комнатке на первом этаже. Алёха едва добежал – и, захлопнув дверь, очутился в полной темноте. Конечно! Электричества-то нет! Лампу или свечку он с собой не взял, бежать же и искать их было уже поздно: кишечник настойчиво требовал опорожнения. В конце концов, зачем ему свет? Что он, промахнётся?

Промахнуться Алёха не промахнулся, но сперва еле стянул штаны, запутавшись в завязках, которые оказались почему-то на боку, а затем и вовсе столкнулся с неожиданной проблемой: никакой бумаги в туалете не было. Он обшарил всё, что мог, потом даже приоткрыл дверь и осмотрелся в слабом свете – не было. Вообще не было, ничего, даже пустой ёмкости какой-нибудь.

И что делать? Что ему, чёрт возьми, делать с грязной задницей?

Он чуть не разревелся. Почему он здесь, за что, за что?! И что теперь делать? Лучше-то не будет – только хуже. Вот сейчас он выйдет – а где руки мыть? А негде! Подхватит какую-нибудь заразу и помрёт…

К счастью, в кармане отыскался то ли платок, то ли какая-то тряпка, Алёха разбирать не стал. Так что в этот раз он выкрутился, но ведь это только в этот раз. А что делать в следующий? Как они вообще тут это делают? Так и ходят с грязным задом?

Натянув штаны и подвязав их, Алёха вышел и с тоской огляделся: ничего похожего на раковину или что-нибудь похожее тут не наблюдалось. Не то чтобы он был особенным чистюлей, но вот именно сейчас руки ему отчаянно хотелось вымыть.

И вдруг он вспомнил. Зола же! Ей же раньше мылись! То ли в книжке читал, то ли в детстве в кино видел. Зола тут точно есть – тут же есть камин? Плита? Печка, наконец? Жаровня! Кстати, он ведь должен принести её. Вот заодно и руки вымоет, и жаровню принесёт.

Где только её взять? Где это – «где обычно»? Где вообще может быть жаровня? И, наверно, угли? Кстати, как её нести? Не руками же хватать? Да господи, за что ему всё это?! Лучше бы он сейчас диплом писал – сидел бы себе на диване с ноутом да и писал спокойно… и чай бы пил… а тут…

Алёха даже выругался – тихо. Но деваться было некуда: ни зола к нему сама не приползёт, ни жаровня не найдётся.

Камин, по счастью, отыскался быстро: вещь не мелкая, не спрячешь. Золы с углями в нём было предостаточно, и рядом даже обнаружились совок и кочерга, но вот ничего похожего на гриль (жаровня, рассудил Алёха, должна быть на него похожа) поблизости не имелось. Поплевав на руки, Алёха извозил их в вытащенной и остуженной золе, затем вытер о штаны – те всё равно были такими грязными, что это им уже не повредило, и продолжил поиски жаровни.

– Ты что здесь шатаешься? – услышал он в какой-то момент сердитый женский голос и, обернувшись, увидел невысокую и плотную тётку в чём-то невнятно-тёмном, чем-то напомнившую ему соседку, что выгуливала в хорошую погоду свою болонку прямо около подъезда. Во всяком случае, смотрела она на Алёху с такой же неприязнью.

– Ищу жаровню, – буркнул он.

– Тут? – изумилась тётка и добавила с таким видом, словно объясняла Алёхе, что кастрюли следует искать на кухне, а не в спальне: – В кладовой она.

– А где кладовая? – спросил он с досадой.

– У кухни, – тётка оглядела его с ног до головы и тяжело вздохнула.

– А где кухня? – Алёха начал злиться. Что она с ним разговаривает, словно с ненормальным? Откуда ему знать, где эта кухня?

– На чердаке, – буркнула тётка и, покачав головой, сделала Алёхе знак идти за ней.

Вместе с жаровней, похожей на плоский железный ящичек на ножках, Алёхе была вручена и тряпка, что отчасти примирило его с неприветливой тёткой. Углей он нагрёб в камине и, довольный, отправился наверх, надеясь, что сегодня ему больше ничего не поручат и, может быть, даже дадут поесть, а потом он попробует наконец-то заснуть.

Жаровня была тяжёлой. Не то чтобы Алёха в своей жизни ничего тяжелее Беньки не таскал, но Бенька был свой, родной, живой и теплый. Жаровня же была металлической, неудобной и весила, как начало казаться Алёхе, как десять Бенек разом. Руки уже порядком тряслись, и Алёха, прежде чем войти в комнату, поставил жаровню на пол и сел рядом с ней, решив ещё пару минут подумать о своей нелегкой судьбе.

К примеру, где раздобыть пару сральных тряпочек, если его к утру не отпустит. Почему-то все прочее на фоне этого бытового беспредела казалось каким-то слишком уж незначительным. Ладно, лошади, но зад-то чем вытирать?

За дверью что-то глухо стукнуло, а потом послышался голос Мужика-с-хлыстом. Говорил он тоскливо, словно кому-то жаловался:

– Трудно без Збыша нам будет. Верный слуга.

– Как же он мог так? – спросил другой голос, более молодой и явно принадлежавший человеку, который привык требовать от других отчета.

– Так и мог, граф. Как от Кампаны скакал, а дорога неблизкая, так ночью в лесу конь загнанный и споткнулся. Ну и Збыш вместе с ним. Так ведь ещё до меня добрался, но какой там… лежит, охает, не встает. Этот вот, Алох, сын старого отцовского слуги, да только…

Алох? Алёха аж вскинулся от неожиданности. Это его здесь так зовут?

Какой ужас.

– Всё, что делал, так это отцу своему помогал за моим отцом ухаживать. Подай, принеси, на большее не способен.

– Рыцарем твой отец был великим, – важно заявил второй мужик. Алёха назвал его Графом. – Что поделать, что ноги не ходят, зато голова варит. Так зачем взял такого лядащего?

Значит, отец этого мужика был рыцарем. Алёха припомнил все, что о рыцарях знал. Собственно, на ум пришли пара серий «Звездных войн» и Тевтонская битва, что тоже помогло не то чтобы очень. Но то, что Мужик-с-хлыстом был не совсем мужиком, стало ясно.

– Хоть и дурак, но дурак верный, – отозвался хозяин.

– Это верно, Матиш… Так что, выходит, нам ждать?

– Ждать, граф, только ждать.

– И сколько ждать? Сказано было – за три дня до конца месяца.

Ответа Алёха не услышал. Может быть, Матиш, то есть Мужик-с-хлыстом, просто пожал плечами. Но если те двое в комнате ждать могли, то самому Алёхе рассиживаться дольше не стоило. Раз ему доверяли…

Подхватив жаровню, Алёха начал пытаться открыть дверь. Старался он долго, пока Матиш, потеряв терпение, сам не впустил Алёху в комнату. Пытаясь не рассматривать хозяйского гостя – вот это да, у него, оказывается, есть хозяин, но могло быть и хуже, так хоть слуга, а если бы раб? Он не слишком-то похож на юного Скайуокера… – Алёха поставил жаровню на пол и наконец поднял голову.

– На место поставь, – недовольно буркнул Мужик-с-хлыстом… Матиш.

Алёха сморгнул и поглядел на него жалобно. Знать бы, где то место?

– Извините, – сказал Алёха на всякий случай. Извиниться никогда не помешает, особенно если не знаешь, что делать. Мужик… Матиш ткнул пальцем в кровать, и Алёха послушно придвинул жаровню к ней, и тут Граф рассмеялся.

– Верный, значит? – весело спросил он, и Матиш, скорее оскалив зубы, чем улыбнувшись, кивнул.

Пока они непонятно чему смеялись, Алёха рассмотрел гостя. Был он намного моложе Матиша, высокий, светловолосый, и одет уже не в какое-то непонятное тряпье, а во что-то, похожее на Женькины ролевые шмотки. Он ничего больше не говорил, просто тоже рассматривал Алёху и изредка сокрушенно покачивал головой.

– Иди, спать ложись, – велел ему Матиш. Больше он, к счастью, ничего не сказал, и Алёха решил, что как-нибудь в эту ночь обойдется без его общества. Вон, у него тут какой-то Граф, с ним пускай что хочет, то и делает.

Алёха вышел, только сейчас с тоскою сообразив, что так и не поел. Спрашивать про ужин он не решился, хотя при Графе Матиш и присмирел. Что-то эти двое определенно затевали, и Алёха, так до конца и не решив, глюки у него или действительно что-то с пространством случилось, вмешиваться в их дела не желал. Ясно ему было одно: то ли мозг, то ли какие-то демиурги показывают ему реальность не самую радужную. Мало того, что какая-то дикость, так еще и роль у него – слуга. Подай, принеси, получи по щам. И останься голодный.

Он помнил, что Матиш отправил его в конюшню. Наверное, спать, а куда же ему идти ещё, если хозяйское ложе… Нет, вот таких подробностей о средневековье Алёха не помнил, но в любом случае лучше лошади рядом, что вот это вот все.

Тем более что в конюшне было тепло, сухо, тихо, только, конечно же, запах, но к запаху Алёха почему-то сейчас очень быстро привык, даже перестал замечать почти. Лошади довольно пофыркивали и жевали. Жаль, что Алёхе нечего! Зато нашлись какие-то чистые тряпки – оказывается, за лошадьми следили куда лучше, чем за людьми, и тряпок было много, и тёплых, а ещё Алёха нашел абсолютно свободное… как это точно назвать, он не знал, но там была гора сена, можно было закрыть дверцу и попытаться заснуть, укрывшись найденными теплыми тряпками.

Что Алёха и сделал, в глубине души очень надеясь, что вот он заснет, а проснется… ну, пусть в больнице. А потом – потом, как-нибудь, он напросится с Женькой на ролевую игру, и вот тогда покажет себя настоящим знатоком средневековья.

Хотя нет, подумал Алёха. К чёрту эти игры. Это как наркотики или сигареты. Кто-то считает, что это все круто, пока сам не попробует. И что в этом средневековье хорошего? Грязь, темнотища, зад вытереть нечем, и это он еще далеко от этого сарая не отходил, впрочем, не сильно-то и горел желанием. Закрыть глаза, согреться, уснуть, а наутро проснуться в светлой палате. Где капельница. Лекарства. Доктора. Доктора! Раньше Алёха докторов не особенно жаловал, а теперь твердо решил, что будет заботиться о здоровье. Просто потому, что такая возможность есть. В больнице кормят и чистота. Может быть, даже интернет под рукой будет.

Как так вообще получилось? Он же просто пошёл за маслом. Но, поворочавшись, Алёха признал, что толку от его размышлений все равно никаких не будет. Да, его уже, наверное, ищут. Или, скорее, нашли, потому что Сергей заставил его отслеживать телефон через Гугл, а это значит, что полиция или спасатели его найдут в пять минут. А раз он сам вот такой, весь погруженный в созданную мозгом другую реальность, какой бы странной она ни была, то и сделать ничего не может, только уснуть. Утро вечера мудренее…

В конюшне и вправду было уютно. Гораздо лучше, чем там, наверху. И лошади были абсолютно не страшные, а даже милые, спокойные, переговаривались о чем-то своем, лошадином. Потом по крыше снова зашуршал дождь, Алёха совсем согрелся, и вот уже голова начала тяжелеть, и если бы так не тянуло желудок… А ведь когда он выходил из дома, там там пахло курицей, и так хотелось чего-нибудь, да сожрать, а сейчас от всего пережитого и есть не особенно хочется…

Наверное, Алёха все-таки задремал, потому что проснулся оттого, что где-то совсем рядом, чуть ли не над самой его головой, громко хлопнула дверь. Кто-то пробежал за стеной, чавкая по грязи, кто-то где-то кричал, заржала на улице лошадь, и ей тотчас ответили лошади в конюшне. Поднималась какая-то суматоха, снова хлопнула дверь, опять пробежал кто-то, и Алёха, ошалело крутя головой, пытался понять, где он, что с ним и что вообще происходит.

Крики уже сливались в один, и ни единого слова вычленить не удавалось. Может быть, там шло побоище, только вот выстрелов Алёха не слышал, зато кто-то, по голосу – Граф, вдруг громко, отчетливо прокричал:

– Измена! Измена!

И тут же будто бы захлебнулся собственным криком.

Алёха никуда не хотел бежать. Он как-то сразу все вспомнил и даже не успел огорчиться, что очнулся не в больнице, как мечтал, а на конюшне, завернутый в тряпки. Но вспомнил и то, что хозяин – Матиш – его избил хлыстом, и то, что Граф назвал его «лядащим». Раз так, то и шевелиться ему было не нужно, рассудил Алёха, и можно – нужно – пересидеть заваруху вместе с лошадьми. Может быть, про него и не вспомнят, а если и вспомнят, то лучше потом опять получить хлыстом, чем остаться с переломанными ногами или чем похуже: Алёха никак не мог представить себе в здешнем мире хирурга. Или хотя бы травматолога. В лучшем случае, здесь есть знахари какие-нибудь: Матиш что-то говорил про магов, но чем и как они лечат, даже задумываться не хотелось. Скорее всего, решил Алёха, вспомнив пару лекций, маги – как привычные экстрасенсы, то есть, проще говоря, согласно классификатору разных видов предпринимательской деятельности, – где экстрасенсы, там и сайты знакомств, там и платные туалеты…

Лучше бы здесь платные туалеты были!

И поэтому Алёха прислушивался, но с места не трогался. Даже наоборот – завернулся было в тряпки поплотнее, но потом до его слуха донеслось нечто такое, что заставило его подскочить.

Он услышал детский голос.

Нет, не совсем детский, как у Беньки. Этот ребенок был явно постарше, он что-то кричал, он был в ужасе и чуть ли не в истерике, похоже, что он даже плакал, он был совсем рядом – и Алёха не выдержал. В конце концов, он ничего не теряет, потому что ружей здесь, скорее всего, ещё нет, раз никто не стреляет, значит, он может рискнуть, выскочить быстро на улицу и затащить в безопасное место ребенка.

Но сразу Алёха выходить не рискнул: замер у двери в конюшню и прислушался. Это мало помогло, потому что крики всё нарастали, и теперь он различал отчаянный вопль Матиша: «Граф, граф!». Что случилось с Графом, Алёха предпочёл не думать – и так было ясно, что ничего хорошего.

Значит, и ребёнку там, снаружи, грозила опасность. Алёха решительно выдохнул и толкнул дверь.

Ничего толком он не увидел, и даже вопли стали не громче, а лишь отчетливее. Алёха покрутил головой, ещё раз выдохнул, пытаясь унять отчаянно колотящееся от страха сердце, стиснул кулаки и сделал шаг наружу.

– Эй, пацан! – позвал он, но, похоже, вряд ли кто его вообще услышал. – Мелкий, ты где? Беги сюда!

Никакого ответа. Зато где-то в стороне что-то рухнуло, треснуло, а через долю секунды в окне показался робкий язычок пламени, дернулся, словно подумав, и полыхнул столбом огня.

Крики, теперь уже из сарая – или что это было, постоялый двор? – Алёху практически оглушили. Заваруха продолжалась, к ней добавился пожар, и что теперь делать, где искать этого пацана, Алёха не имел ни малейшего понятия.

О том, зачем его искать, он даже не подумал.

Мысль, что пожар начался из-за жаровни, Алёха отмел. Точнее, попытался сделать это: у него и так внутренности скрутились в тугой пульсирующий шар, ещё и собственной вины в случившемся он бы попросту не вынес. Верхний этаж постоялого двора уже был объят пламенем, и люди выбегали из дверей и выбрасывали из окон вещи, и Алёха подумал вдруг, что для каменного строения занялось как-то слишком уж быстро.

Кричала женщина, и звуки драки сместились к конюшне, как показалось крадущемуся вдоль стены Алёхе – опять, потому что и началось ведь всё где-то близко, а потом ушло к постоялому двору, и вот снова.

Он налетел на что-то… Кого-то? И живого, и одновременно и нет. Алёха глянул вниз, движимый лишь только любопытством, и замер, и отвращение, страх и жалость сдавили грудь как тисками. Это был мертвый человек, не Граф, кто-то другой, но все равно мертвый – почему-то Алёха даже в темноте с лёгкостью разглядел его широко раскрытые глаза.

Алёха хотел было заорать, как от ночного кошмара, и точно так же, как в кошмаре, не смог. Потому что отчетливо понял, что это не сон, не кома, не посмертие, это реальность, и в этой реальности убивают куда легче, чем в той реальности, где он жил. Теперь условное средневековье испугало его не только тотальной безграмотностью и грязью, но и тем, как дёшева была человеческая жизнь. Не просто рабов, или слуг, или женщин, или ведьм… вообще. Ничья. Она ровным счетом ничего не стоила.

А ведь он же знал об этом! Просто… как-то никогда не думал. И не представлял, как это.

Алёха отступил назад, вжимаясь в стену, потом побежал, снова налетел на кого-то и опять едва не заорал, но вдруг понял, что этот кто-то гораздо меньше, испуганнее и слабее его самого.

– Эй, – окликнул этого кого-то Алёха, – стой, не беги, не надо. Я тут пришел это… за тобой.

В темноте и сполохах оранжевого света видно было плохо, но Алёха разглядел стоящего у стены мальчишку. На вид ему было лет девять, десять максимум, он был худенький, большеглазый и какой-то тощий – и это было все, что Алёха успел рассмотреть. Пацанчик не успел даже возмутиться, как Алёха сгреб его в охапку и, стараясь двигаться как можно незаметней и быстрее, потащил назад. В конюшню.

Кто-то бился совсем рядом на мечах. Алёха проклял все на свете и впервые в жизни пожалел, что у него самого даже ножа никакого нет. У него же ребенок! Могут они случайно убить и ребенка? Да запросто, наверное. Просто чтобы никому не мешал.

О том, что обращаться с ножом иначе как со столовым прибором он не умеет, Алёха не подумал.

Им повезло: никто не обратил на них ни малейшего внимания. Вероятно, этому поспособствовала, во-первых, драка – пока Алёха добирался до двери в конюшню, он заметил, что один из противников был уже тяжело ранен, – во-вторых – пожар. Где-то гремел колокол, люди кричали уже не только на самом постоялом дворе, а, кажется, по всей округе, но конюшне и лошадям, наверное, ничего не грозило. По книгам и фильмам Алёха помнил – скотину и лошадей всегда выводили, если угроза была. Значит, тут не тот случай.

Закрыв дверь, Алёха прислонился к ней спиной и отдышавшись, попытался как-нибудь собраться с мыслями. Что-то он услышал странное снаружи… да. Точно. Там кричали, кроме прочего, «измена». Кто там изменил кому? Не жена же мужу, явно не причина так орать… А не связано ли это с ожиданием Графа и Матиша?

Мысли Алёхи переключились на Матиша – где он, что с ним? – но он тут же забыл про него, уставившись на мальчика. Тот смотрел на Алёху испуганно, но со странным у такого малыша в подобной ситуации выражением. Женька сказал бы – «как на дерьмо», а Женька был мастер точно описывать ситуации.

– Ну, ты как, пацан? – спросил Алёха, придав голосу сдержанность взрослого человека, потому что стоять под подобным взглядом наглого пацана было глупо и неловко. – Цел? Руки, ноги? Ты вообще чей, откуда тут взялся?

Пацан набычился и промолчал.

– Так, ладно, – кивнул Алёха. – Попробуем снова. Раз ты орал, значит, точно ты не немой. Может, глухой? Ты меня слышишь?

Пацан кивнул. Взгляд его наполнился еще большим уничижением. Алёха вздохнул.

– Я тебя не съем… Слушай, может быть, ты голодный? – осенило его.

– Барон Ставиш сказал, что ужинать будем, как на место прибудем, – внезапно выдал пацан таким поставленным голосом, что Алёха, было бы куда, так и сел бы. – Но, полагаю, барону сейчас не до ужина…

Алёха задумчиво потер лицо тыльной стороной ладони.

– Ты что, поповский сын? – брякнул он первое, что в голову пришло. – Говоришь чересчур заумно. Впрочем, пофиг… Хоть говоришь, уже хорошо.

– Кто ты, чей слуга будешь? – спросил пацан, ещё больше задрав нос.

– Чего? – переспросил Алёха и подумал, что вот, пожалуйста, уже нахватался жаргонизмов у местных-то мужиков. – Смотри, какой борзый, – пробормотал он себе под нос. – Ну, допустим, Матиша. Знаешь Матиша?

– Знаю рыцаря Матиша, – с готовностью отозвался пацан. – Раз ты его человек, доверять тебе можно.

– Хек! – выкрикнул кто-то прямо возле дверей, похоже, нанося удар, и Алёха, опомнившись, поволок пацана подальше к лошадям.

Обеспокоенные, они фыркали в своих клетушках, но попыток вырваться не делали. И все равно Алёха на всякий случай затолкал пацана в свою «спальню».

– Жрать нечего, – предупредил он.

– Найди барона Ставиша, – велел пацан, присев на стог сена.

– Чего? – второй раз обалдел Алёха. – Прости, мелкий, но мне еще жизнь дорога! Я туда больше не сунусь.

– Не прекословь, – посоветовал пацан. – Найди барона, он скажет, что делать.

Это было уже слишком. Алёха смирился, что его отлупили хлыстом, что даже какая-то баба смотрела на него как на идиота, но то, что мелкий пацан пытался им командовать, возмутило его до глубины души.

– Ты на себя не много берешь, Илон Маск недоделанный? – поинтересовался он и плюхнулся рядом с пацаном на стог сена. – Больно ты резвый, совсем стыд потерял. Тебе Волдеморта к порогу не предоставить? На мидихлорианы не протестировать? Кольцо не вручить? Тебя в детстве паук не кусал? Я сказал – будешь сидеть, пока там все не закончится, значит, будешь сидеть.

Ощущать себя взрослым и очень ответственным оказалось на редкость приятно. Пацан же искоса посмотрел на Алёху и вздохнул.

– Тебе удобно? – вдруг спросил пацан, непонятно чему улыбаясь с неожиданной иронией. – Сидеть?

– Я и лечь могу, мне-то что, – пожал плечами Алёха и действительно растянулся на сене, вслушиваясь в крики на улице.

Звуков драки он больше не различал. Похоже, пожар оттянул на себя всё внимание, и теперь вопли доносились исключительно от пылающего постоялого дома. А ведь странно: так быстро загорелось… так быть не должно, дом-то каменный, не деревянный. Нет, если облить бензином, например, то вспыхнет, но откуда тут бензин? Нет, определённо, это странно. Поджёг кто-то? Кто? Зачем?

Он покосился на пацана: тот сидел прямо, с достоинством, и на Алёху смотрел как на пустое место.

Потом дверь конюшни распахнулась, и Алёха с удивлением узнал голоса Матиша и Тобеша.

– Вот так, ваша милость, сюда… Как неосторожно вы, как же так…

– Уймись, лырово ты отродье… не первый раз, не последний! – голос Матиша звучал напряжённо, и дышал он тяжело. – Ищи его, брось меня тут, лучше ищи!

Кто-то рухнул совсем рядом, тяжело, со стоном.

– Где слуга ваш, ваша милость? Лошадей надо седлать. Уходить вам надо. Барона нет, графа нет. Взял я грех на душу, так хоть бы не зря, – продолжал увещевать Тобеш.

– Что предателя убил – награду получишь. Что дом свой поджег – вознагражу втридорога, – простонал Матиш. – Только отыщи его…

Алёха хотел было встать, но внезапно мальчишка, резко к нему обернувшись, схватил его за руку и прижал палец к губам, и вид у него был невероятно напуганный.

– Не найдем, ваша милость, – сказал Тобеш и что-то сделал, потому что Матиш пронзительно закричал. – А, ваша милость, я хоть и не маг, но такое лечить умею. А рука заживёт, не страшно.

– Костоправ, – проворчал Матиш, но, как показалось Алёхе, с облегчением. – А Алоху голову отверну. Опять, небось, по девкам умчался.

– Не серчайте на него, ваша милость, – попросил Тобеш, хлопнул дверцей и направился к лошадям. – Бесноватый он у вас, это точно, так и раньше был не силен умом. Как моя Марса-то его тогда!..

Алёха задумался, какая это Марса так успела его приложить. Не та ли тетка, которая отводила его за жаровней? Хотя вряд ли, конечно. Та наорала бы... может, здесь это было в порядке вещей? Но и он тоже хорош, они же только приехали!

– Чучело неуклюжее, – буркнул Матиш. – А еще за кухарками бегает. – И добавил совсем невпопад: – Ищи его, Тобеш, ищи, найди, озолочу, найди только!

Алёха посмотрел на мальчишку. У того в глазах стояли слезы.

Лошади фыркали так громко, что пацан осмелился прошептать:

– Не выдавай меня.

– Чего? – в очередной раз покорно спросил Алёха одними губами. – Кому ты сдался, мелкий?

– Не выдавай, – попросил мальчишка еще раз. – Пожалуйста. Меня убьют.

И почему-то Алёха ему взял и поверил.

Тобеш тем временем приготовил лошадь и вывел её в проход. Матиш кряхтел, постанывал – видимо, поднимался.

– Найди его! – вымученно приказал он. – Где хочешь найди!

Тобеш оставил лошадь, вернулся в клетушку к Матишу, быстро, полушепотом, так, что Алёха едва различал слова, заговорил:

– Ваша милость, его увезли. Уже увезли, клянусь. Как полагаете, что они так быстро ушли? Пока всех перебили, а потом и ушли, ну, пожар ещё помог, все сбежались, а иначе бы всех нас поминай как звали. Увезли его, не ищите. И сами бегите, потому как явятся они сюда, кто ещё не ушел, помяните мое слово, явятся, а я помирать с вами пока не намерен. Жить хочу, хоть как хотите кляните меня, ваша милость! Да помянут Всевидящие барона и графа, славные были рыцари, верные королю.

Мальчик тоже прислушивался, но, очевидно, слышно ему было хуже, потому что он сидел от говорящих дальше, а может, у Алёхи просто был получше слух. Он потянул Алёху за рукав.

– Лошадь готова, – прошептал он. – Увези меня. Увези меня, спрячь, пока меня не нашли.

Лошадь?

Алёха чуть не хлопнул себя в отчаяньи по лбу. Нет, на это он не подписывался! Он не умеет ездить на лошади, более того – он учиться не собирается! Ему тоже, как Тобешу, жизнь ещё дорога.

Но говорить этого он пацану не стал. Вернее, просто не успел, потому что мелкий паршивец вскочил на ноги как раз в тот момент, когда Тобеш начал помогать подниматься Матишу, бросился к лошади, и Алёха только успел заорать:

– Стой! Стой, мелкий! Куда!

Алёха получил отскочившей дверцей по колену и завопил от боли, но, вероятно, шок был сильнее, потому что он не остановился, а, вопя, вцепился в пацана. Тот же, даром что был от горшка два вершка, ловко вскочил на лошадь и схватился за какие-то веревочки.

– А-а-а! – заорали и Матиш с Тобешем, кидаясь разом к пацану и лошади.

Алёха вцепился в седло, лошадь дернулась, пацан что-то крикнул... Алёха повис на проклятой лошади, думая только о том, что вот сейчас свалится, причём прямо под копыта, а Матиш и Тобеш, пытаясь протиснуться в дверцу, то ли упали, то ли просто замешкались, но это уже ничего не могло изменить.

Борзый пацан – верно говорят, что наглость – второе счастье, – дернул лошадь за веревочки, она на секунду встала на задние ноги, и, может, это Алёху и спасло, потому что он, конечно, едва не шлепнулся, но, чтобы удержаться, подтянулся чуть выше, а уже в следующий момент лошадь рванулась к выходу, вынесла дверь, и Алёха, с ужасом понимая, что падает, услышал несущиеся вслед крики:

– Алох! Лырово отродье! Вернись! Убью!!!

Алёха и сам был готов немедленно сдохнуть, без посторонней помощи.

Проклятая лошадь неслась, как будто ей в зад гипердвигатель вставили, а он болтался, вцепившись в седло, обхватив её бока ногами и мысленно прощаясь с жизнью. Черт его вообще дернул хватать этого пацана!

Что творится впереди, Алёха не видел. Что осталось позади, его не волновало. Все равно ценного там у него – ничего, так и какая разница. Выжить бы! Или уже помереть, но быстро, а то очень страшно.

– По! Мо! Ги! Те! – выдавил он, дико желая повернуть время вспять. Не надо было ему лезть за этим пацаном – тот и сам без него прекрасно бы справился.

Пацан не обращал на Алёху никакого внимания и, казалось, вообще не думал о том, что он вот так вот болтается. Алёхе же казалось, что либо руки у него сейчас оторвутся, либо сердце не выдержит. Играя в игры, он, конечно, мечтал о каких-нибудь приключениях, но лучше таких, чтобы без риска для жизни. Не так, как сейчас.

Можно ли вообще умереть, если тебя глючит в коме?

Как известно, ночь с девушкой похожа на мгновение, а вот если сесть голым задом на раскаленную плиту, то и секунда покажется вечностью. Алёхе пока не случилось проверить ни то, ни другое, но ему казалось, что лошадь добежала уже как минимум до канадской границы. Хотя времени, наверное, прошло всего ничего. Почему-то лошадь вдруг заметно снизила скорость и вообще побежала как-то иначе, по Алёхе прошлись колючие ветки кустов, держаться стало еще сложнее, и, раз в ушах перестали стучать копыта, он проныл:

– Ме-е-елкий… Я сейчас пом! Ой… ру!

Как ни странно, его услышали. Лошадь встала, дернула задом, и Алёха, вспомнив всю нецензурную лексику разом – хватило ума не учить ей еще и пацана – разжал руки и шлепнулся кулем наземь.

– А-а-а… – прошептал он, таращась в низкое небо и живот лошади. Обрывочные познания в биологии подсказали ему, что лошадь была конем.

– Мы оторвались, но не слишком, – пояснил по-прежнему сидящий на лошади пацан в своей отвратительной высокомерной манере. – Они пустятся за нами в погоню.

– Кому это надо вообще, бегать еще за тобой, – простонал Алёха, переворачиваясь на бок. Пацан ничего не ответил. «Вот я влип», – подумал Алёха, а вслух сказал: – Как тебя зовут, борзый?

– Бенард, – важно отозвался пацан.

– Бенька, значит, – решил Алёха. – Ну, а я…

И тут он задумался: как назваться самому? То имя, которым его тут звали…

Пацан уже успел услышать.

–Алох, – и Бенька нехотя опустил голову и посмотрел вниз на Алёху. – Садись, нам надо спешить.

– Ты вконец мозги растерял? – заорал, сорвавшись, Алёха. – Куда ехать? Я и так себе… все что можно отбил!

– Я не знаю, куда, – вдруг сказал Бенька так печально, что Алёху немедленно проняло. Что это за пацаненок? Избранный, что ли, какой?

– Ты в «Аваду Кедавру» не можешь? – спросил Алёха, с трудом поднимаясь на ноги. Бенька озадаченно нахмурился. – Ладно, хоть это меня утешает…

«А ведь могло быть и хуже, – мелькнула мысль. – Ладно, средневековье, а если бы Хогвартс? И чего тогда, каждый год гоняй этого лысого?..»

– Может, ты дальше один, без меня? – с надеждой спросил Алёха. – Я смотрю, ты неплохо справляешься.

– Я не могу один, – ответил Бенька как-то совсем не похоже на себя. Жалостливо. – Я один никогда, никогда не был. Я… я даже не знаю, что тут… кругом.

– Ну ты даешь, – пробухтел Алёха, кое-как хватаясь за ствол какого-то дерева и вставая. Ноги разъезжались, а его самому ценному месту, кажется, был нанесен непоправимый ущерб. Кроме того, нещадно болело ушибленное дверцей колено.

«Как будто я знаю», – добавил он про себя.

– Зачем мы оттуда удрали? – спросил он.

– Они искали меня, – пояснил Бенька и в нетерпении дернул лошадь за веревочки.

Та недовольно затрясла головой.

– Ну, искали, – согласился Алёха. – Так ты же сам мне сказал, что Матиша бояться не стоит?

– Матиша? – переспросил Бенька и на этот раз посмотрел на Алёху даже заинтересованно. – Матиша?

– Ну да, – пожал Алёха плечами и чуть не упал: голова кружилась, тело раскалывалось на куски, а ещё ему до сих пор казалось, что его трясёт. – А кого же еще? Мой… хозяин, ага, а ты от него рванул. А зачем?

– Так я же не знал, – потрясенно и ужасно расстроено проговорил Бенька. Какое-то время он посидел, подумал, а потом сказал решительно: – Все равно уходить надо. Меня могут найти те, другие.

– Никуда не пойду, пока все не расскажешь, – заупрямился Алёха. Пока он не был в состоянии толком двигаться, мог и воспользоваться ситуацией. – От кого ты сбежал и зачем.

– Я не сбежал, – сухо ответил Бенька. – Мы приехали, барон велел мне ждать и ушёл. А потом я услышал, что на нас напали. И я выскочил и убежал. А потом ты появился. Все.

– Угу, – согласно кивнул Алёха. – Рассказывать ты мастер.

– Я сам ничего не знаю, – Бенька опять приуныл и опустил голову. – Меня увезли, потому что мы узнали, что меня собираются убить.

– Да кто? – опять возмутился Алёха. – Слушай, но ты же совсем пацан. Кому ты нужен?

С другой стороны… Мало ли, за что тут могли захотеть убить ребенка? Вроде бы, как услужливо подсказала память, подсунув ему экзаменационный билет по истории, которую он когда-то сдавал, в это время были большие проблемы с наследованием.

– Моей бабушке.

– Ого, – выдавил из себя Алёха, хотя и в самом деле был удивлен. Что-то такое он действительно где-то читал – бабушки, дедушки, дядья… Власть – штука заманчивая. – Что она у тебя такая Яга?

– Садись на лошадь, – велел Бенька и отвернулся.

Ладно, один вопрос прояснился. Какая-то не в меру наглая старуха – вот, значит, в кого Бенька характером – решила порешить малолетнего внука. Оставался вопрос – зачем, но, видимо, Бенька и сам не был в курсе подробностей.

Беньку было жалко. Он был какой-то… неприкаянный, нашел Алёха нужное слово, и обрадовался. С одной стороны, такой весь гордый и вроде начитанный, с другой – ведь сущий пацан. А ещё им играли, наверное, всякие дядьки и тетки, а может, он вообще сирота?

– А родители твои где? – спросил Алёха, со страхом и тоской глядя на лошадь.

– Отец умер, – в сторону сказал Бенька. – А мать… отравили, наверное. Я не знаю. Мне просто сказали, что она умерла. Отца, может, тоже отравили, – добавил он негромко.

«Дела», – признался Алёха.

– Ты дикий совсем… хотя зачем тебе знать, ты же слуга, – всё так же в сторону продолжал Бенька. И вот это «зачем тебе знать» прозвучало так, будто и самому ему знать об этом совсем не хотелось.

Алёха был в этом с ним солидарен. Ладно, когда ты ни разу в жизни не видел родного отца. Мать-одиночка – нормальное и привычное теперь явление, этим никого и не удивишь, главное, чтобы работа была, ну и где жить. Вот он вырос – и ничего, даже в школе его не дразнили, у половины класса отцов не было, а у второй половины у кого сидели, у кого спились. Тех же, у кого были и мать, и отец, можно было пересчитать по пальцам, и им даже не завидовали. Ну, почти. И всё же одно дело, когда ты сразу без отца растёшь, и совсем другое – когда он у тебя умирает. А потом умирает и мать. И всё, ты один и совсем никому не нужен…

– А этот барон тебе кто? Ставиш или как его там?

– Да никто, – Бенька продолжал смотреть в сторону. – Садись на лошадь.

Легко было ему говорить! А куда? И как?!

Алёха постарался припомнить все когда-то виденные фильмы с лошадьми. Если один всадник сидел в седле, то второй бултыхался сзади. Алёха был не дурак и знал, что в фильмах снимаются каскадеры. Но сам-то он каскадером не был! И становиться не собирался. Но что-то никто его не спросил…

– Он был моим воспитателем, – неожиданно произнес Бенька. – Он был моим другом. И если его убили…

Он повернулся к Алёхе, и тот поразился невероятной силе и злобе, сверкнувшей в глазах мальчика. На детском лице это выглядело страшно. Как будто Бенька был готов отдать приказ взять и убить кого-нибудь. А то и не приказ…

Алёха вспомнил слова Тобеша: «Уходить вам надо. Барона нет, графа нет». И что он взял на душу грех, а Матиш сказал, что Тобеш за убийство предателя получит награду. И за поджог. Всё-таки, судя по всему, Тобеш сам устроил пожар, чтобы отвлечь нападавших, но… Кто был предателем и кого он в таком случае предал? И в чём это предательство заключается? Бенька заявил, что верить Матишу можно, но напрашивались варианты: или предателем оказался сам Ставиш, или это Ставиша предали, и кто предал – уж не Матиш ли с Тобешем? И как теперь это узнать? Да и надо ли?

Нет, чем ломать над всем этим голову, в самом деле, лучше всего было просто усесться… попытаться усесться на лошадь.

Однако проще было это решить, чем сделать.

Под удивлённо-насмешливым взглядом Беньки Алёха осторожно подкрался к лошади. Та скосилась на него и сделала попытку отойти, но Бенька с лёгкостью заставил её стоять на месте.

Вблизи лошадь показалась Алёхе ещё больше. А ведь пацан сам туда залез! Но как?! Вот он, Алёха, взрослый человек, понятия не имел даже, с чего начать. В кино каскадеры делали это как-то очень просто: ап – и они уже в седле. Была бы тут какая-нибудь табуретка… или пень… а лучше лестница...

– Ногу в стремя, – подсказал Бенька.

– Чего? – квакнул Алёха. Ну это уже было действительно…

– В стремя, – и до Беньки, кажется, что-то дошло. – Ты что, в самом деле головой скорбен? – вздохнул он.

– Э… – протянул Алёха. – Меня кухарка недавно по голове огрела, потому что я её за… в общем, ну, это…

– Я понял, – холодно остановил его Бенька. – И как ездить на лошади, ты забыл.

«Издевается, лыров сын», – по-местному выругался на пацана Алёха.

– Ногу в стремя, – повторил Бенька и для наглядности шевельнул ногой ремешок с какой-то висящей на нём металлической фиговиной… треугольником. – Хватайся руками за седло и садись.

Мысленно застонав, Алёха попытался сделать то, что ему велели. С первого раза он ожидаемо никуда ногой не попал. Со второго – тоже. С третьего кое-как удалось, но теперь Алёха стоял, как говорится, враскоряку, высоко задрав правую ногу.

– Не эту, – снова вздохнул Бенька.

– Чего? – с такой тоской спросил Алёха, что Бенька соизволил пояснить:

– Ногу другую. Иначе ты сядешь задом наперёд.

Пришлось с таким трудом засунутую в треугольник… стремя ногу вытаскивать и совать туда другую, что с учетом ушибленного колена было если не форменной пыткой, то близко к тому. Ну а дальше что? Алёхе захотелось или заплакать, или выругаться. И стукнуть лошадь – но он понимал, что это очень, очень неудачная идея.

– Ну, – буркнул он наконец. – А дальше как?

– Подпрыгивай, – голос Беньки чуть-чуть дрогнул, словно бы он сдерживал смешок. – Хватайся руками за седло и подтягивайся. Не сюда! – страдальчески воскликнул он, когда Алёха взялся было за нижний край седла. – За луку! Выше, – поправился он, глядя на Алёху так, как на него даже та доцент не смотрела.

Алёха вцепился в седло руками и повис, не зная, что делать дальше.

– Садись же, – посоветовал Бенька, с трудом удерживая невозмутимое выражение лица. – Ну садись уже, ради Всевидящих!

Сам он все равно не доставал ногами до этих самых стремян, но ведь как-то же забрался на эту чертову лошадь!

«Почему мне не дали возможности выбрать? – с тоской подумал Алёха. – Лучше бы я где-нибудь монстров мочил...»

Собрав последние силы в кулак и прекратив наматывать на него сопли, Алёха дёрнулся и, подтянувшись, сумел оторваться от земли. Теперь он пластом лежал на лошади поперек её… как эта часть называется? Это уже спина началась или ещё шея не кончилась? – пузом вниз, и его нога, кажется, застряла в стремени. Представляя, что Бенька над ним втихаря ржет, Алёха кое-как исправил ситуацию, выпростал ногу, перекрутился и сел наконец так, как было положено. Ну, наверное. Благо тот, кто ездил в этом седле, – Матиш? Кто-то еще? – был здоровым, и с мелким Бенькой они вполне уместились там вдвоем.

Кажется.

Бенька дернул лошадь за веревки, и та нехотя поползла вперед. Алёха едва не заплакал, так у него сразу же заныло всё тело.

– Тебе сколько лет? – спросил он у Беньки, чтобы хоть как-нибудь отвлечься.

– Десять. Я уже взрослый.

– Какой ты взрослый? – искренне удивился Алёха. Бенька опять промолчал. Может, и вправду ему пришлось повзрослеть куда раньше… а что делать, если отец мёртв, мать отравили, а теперь и родная бабка пытается сжить со свету?

– Ладно, не ссы, Гарри Поттер, – хихикнул Алёха. – Прорвемся.

Ну разумеется, Бенька совсем ничего не понял.

Они ехали по лесу – медленно и печально, словно на похоронах. Бенька был мелким, поэтому все ветки доставались Алёхе, и в конце концов он уже не знал, на что жаловаться: то ли на то, что задница онемела, то ли на отбитые… на отбитое все, то ли на ноги, которым тоже досталось, то ли на жизнь целиком. Как-то она оказалась абсолютно немилосердна.

А лес был красивый, хотя и пугал.

Здесь не было привычных Алёхе деревьев. Ёлки, но какие-то странные, с широкими иголками, больше похожими на листья. Березы, низкорослые, как кустарники, и они заполоняли всё, а вот травы как таковой, кажется, вообще не было. Из берез изредка сверкали чьи-то глаза, но Алёха откуда-то помнил, что лошадь волков боится, а значит, это были безопасные твари.

Пугало его то, что это был… не его мир.

Куда бы ни отправило его подсознание – или вообще неизвестно что, – оно от души проявило фантазию. Здесь было, судя по всему, средневековье, но явно не то, которое пережила Земля. Может быть, это вообще была не Земля, а какая-то другая планета. И это значило, что нельзя в полной мере полагаться на то, что было в истории. Ещё бы Алёха её хоть немножечко знал! Впрочем, пока то, что он видел, обнадеживало. Убийства детей, лошади, седла, яды и хлысты были, кажется, такими, как им и положено – и это он ещё не успел познакомиться с остальным.

«Доктор, пожалуйста, пусть меня наконец отпустит», – взмолился Алёха.

Безрезультатно.

И они всё ехали и ехали, кажется, сами не зная куда. Бенька был молчалив, и Алёха стал опасаться, что он заснет и свалится с лошади, поэтому периодически трогал его за плечо, а Бенька вздрагивал. Алёха давал себе зарок так не делать, но все равно через каждые пять минут проверял, не уснул ли.

– Тебе нельзя меня трогать, – наконец сказал Бенька.

– Да за кого ты меня принимаешь! – рявкнул Алёха, а потом вспомнил, что Матиш намекал на постель, и решил, что правильно дал Беньке сбежать. Если это вообще не Земля, кто их знает?

– Ты слуга, – отрезал Бенька.

– А, ты про это, – и Алёхе стало немного легче. Может, он считается неприкасаемым? Бенька, скорее всего, не пальцем заделан, раз бабка так зверствует. – А куда мы с тобой едем вообще?

– Я не знаю. Лошадь умная, она приведёт.

Если бы Алёха не был вынужден держаться за седло, он бы хлопнул себя рукой по лбу. Дожил – за него решает лошадь!

«Ну, хоть не баран», – подумал он и принялся рассматривать ёлки.

Ёлки, как назло, навели на дурные мысли.

Не на то, чтобы на них повеситься, нет. На новый год, гирлянды, мандарины, подарки, бенгальские огни и бой курантов. На мать, Беньку, отчима и бабушку Иду. На семью.

Как они там, что с ними? Если… хорошо, но если вдруг Алёха не умер, а оказался здесь целиком, как они это вынесут? Что бы сам Алёха испытывал, если бы вдруг исчезла мать? Сергей? Бенька? Бабушка? Взяли бы – и исчезли. Пропали без вести. Да он бы с ума сошёл!

Перед ним словно живые возникли мать и отчим, молча сидящие на кухне. У матери заплаканные глаза, а отчим… Молчит, наверное, но это вообще ничего не значит. Просто он более сдержан. Так вот, представив этот кошмар, Алёха едва не заорал. Как же ему перед ними было стыдно!

И такая вот неизвестность. А дальше он знал: розыскное дело, фотографии… Может, даже обратятся к волонтерам-поисковикам, и будет всё бесполезно, потому что… Потому что его больше нет.

Может, тело потом и отыщут.

Алёха тронул Беньку за плечо.

– Не дергайся ты… я боюсь, вдруг ты заснёшь, – решил он объяснить. – Скажи, а как так могло загореться?

– Что загореться? – равнодушно спросил Бенька. Его, похоже, вообще не интересовало то, что случилось в том доме, помимо того, что ему пришлось удирать.

– Постоялый двор. Или гостиница, что это было? И все побежали тушить, а коней не трогали.

– Коней? – Бенька даже тряхнул головой, видимо, выражал возмущение. – Кони тут ни при чём.

Алёха его чуть не пнул: ему хотелось отвлечься от мыслей о доме, а пацан мямлил, словно у доски урок невыученный.

– Когда пожар, сразу скотину выводят, и, опять же, тушат, чтобы всё село не сгорело… – попытался объяснить ему Алёха.

– Так это когда пожар, – по-прежнему равнодушно пояснил Бенька. – А тут, наверное, какой-то пиромаг испугался спросонья… Зачем тушить, само все потухнет.

По крайней мере, говорить Бенька стал не как кандидат в районные депутаты на митинге возле метро, подумал Лёха. И то хлеб.

– Какой пиромаг?

– Обычный, – пожал Бенька плечами. – Может, ребёнок даже. Это же не всегда контролируешь… – он вдруг чуть обернулся к Алёхе. – А ты… У тебя вообще ничего нет?

«Чего?» – хотел уже было опять обалдеть Алёха, но не стал. Бенька сейчас сам все расскажет.

– Ничего, – ответил он, а Бенька вздохнул.

– Иногда такое… особенно в детстве… Случается, хотя и не со всеми. Особенно когда дар опасный…

Алёхе показалось, что он немного смутился.

– У тебя тоже… Опасное? – спросил он почти с надеждой. Может, хоть сейчас у них разговор нормальный выйдет?

– Нет. – И понимай, как считаешь нужным.

– А сам пиро… маг мог такое устроить? – спросил Алёха – потому что помнил, что Тобеш поджёг дом сам.

– Конечно. Тем более что пиропламенем больше ничего не зажечь, только то, что сначала…

Объяснять Бенька был точно не мастак.

– Это в смысле?

– Оставь меня, я устал! – вдруг надменно и вымученно объявил Бенька, но обидеться Алёха не успел. – Это когда ты разводишь костёр, то и поджигаешь костер, а не щепу, потому что от щепы пламя не перекинется, – всё-таки пояснил он.

Физика тут тоже плясала во все концы. Кажется. Если бы Алёха помнил её лучше, он бы мог сказать точнее. А так… мало ли. Вдруг он что-то путает.

– А зачем тогда они вещи выкидывали? – уточнил он. – И кричали? И колокол? И вообще это все?

– А кто сразу поймет, пиромаг зажёг или нет? – отмахнулся Бенька. – Так вот колокол – он всегда при пожаре, положено. Но вообще разбираются быстро, пиропламенем и обжечься толком нельзя.

– А удобно, – решил Алёха.

Зато кое-что начало проясняться насчёт того, почему за Бенькой могла гоняться родная бабка.

– И это всегда так? – продолжил он допрашивать Беньку. Тому то ли надоело, то ли он действительно он устал, потому что дёрнул лошадь, остановил её и почти развернулся в седле.

– Ударь меня, – с вызовом сказал он.

Алёха отпрянул.

– Не собираюсь я тебя бить.

На самом деле он даже подумал, что Бенька может быть провокатором. Что с ним нужно держать ухо востро, Алёха не сомневался.

– Ладно, тогда представь… Если ты ударишь меня, что будет?

– Э… – затупил Алёха. – Мне будет секир-башка?

– Со мной что будет?

– Наверное, упадёшь?

Бенька кивнул. Он сидел к Алёхе в профиль и забавно морщил лоб.

– А если ударит кто посильнее?

– Упадёшь вместе с лошадью.

Алёха сознательно пошутил, желая немного развеять задумчивость Беньки, но тот, к его удивлению, только обрадовался.

– Не совсем пропащ, – одобрил Бенька, и Алёха сообразил, что он кому-то подражает. Может быть, барону Ставишу? Который погиб?

Который был его другом?

И не то что жалость, но сочувствие захлестнуло Алёху с головой. Этому мальчишке всего десять лет, а он уже потерял всех, кто ему дорог! И никому, никому до этого дела нет!

– Вот так, – заключил Бенька, развернулся и снова отправил лошадь вперёд. – Для себя почти каждый может… Ну не каждый, но многие. Кто яблоко сорвать силой мысли, кто яйцо разбить, кто костер…

Многие?

– Рыцарь Матиш – он, наверное, бездарный, – продолжал Бенька, и Алёха за хозяина даже обиделся – и сам себе удивился. Это вот что, он уже за хозяина и обижаться готов? Что же дальше-то будет? – Бездари при себе дарованных слуг и не держат, опасаются. Ну или слуги дары скрывают, толку от них все равно зачастую нет...

– Так что, пиромагов тоже полно? – растерялся Алёха, потому что красивая версия усвистела в дальние дали. А он-то думал, что этого Беньку… Что он уникальный, с какой-то способностью...

– Конечно. Многие не пользуются дарами, потому что зачем? Яблоко сорвать и рука не отвалится. А пиромаг и поджечь может… особенно если пьяный спит. Или ребёнку кошмар приснился.

Алёха вовремя зажмурился, получил веткой по щеке и спросил у Беньки главное:

– Ты такое тоже умеешь?

– Мать умела… – Голос Беньки на мгновение предательски дрогнул, но все же он справился. – Она умела лечить. Она могла стать Видящей Сестрой. Но не стала, ушла из обители, потому что влюбилась в отца. А он в неё. А я… Нет, я вообще ни на что не годен.

И даже это он сказал как-то так, что Алёха ему позавидовал.

– Ладно, – успокаивающе сказал он. – Ничего. Мы справимся.

Бенька тихо фыркнул. Алёха хотел было похлопать его по плечу, но вовремя остановился. Не нравится ему, что слуга с ним так панибратски, ну и не надо тогда. В каждой избушке свои погремушки, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и что там ещё бабушка Ида любит говорить.

– Я про эти дары в самом деле… почти ничего не знаю, – покривил душой Алёха. – Так, слышал…

– Да ничего в них нет интересного, – пожал плечами Бенька. – Моя бабушка, например, любит предметы притягивать. Металлические. Руками. Слуги знают – если она сама что взяла, жди беды, выпорят.

Алёхе стало совсем любопытно.

– А дар вообще можно… не знаю, развить? – спросил он, решив пока про бабку не расспрашивать.

Бенька засмеялся. Но и смех у него был какой-то совершенно не детский.

– Ты правда скорбен. Где ты видел, чтобы немой говорил? Или можешь, или нет, это с детства уже проявляется. Но ты не переживай, если за тобой ничего не замечено, а хозяин твой бездарь, то и ты тоже…

– Бездарь, – перебил его Алёха. – Почему так обидно? Это что, люди второго сорта?

Вот сейчас он начал злиться на этот странный мир. Уже по-настоящему.

– Почему же, – свободно откликнулся Бенька. – Дары, те дарованные, а кто без дара, те бездари. Что обидного?

Алёха поджал губы. Подумал. Да, если так разобраться, то, конечно же, ничего. Без дара, бездарь. Но все равно червячок грыз.

– А маги как же?

Бенька едва не застонал.

– Ты чем у хозяина своего занимаешься?

– Ну… – припомнил Алёха. – За отцом его помогаю ходить своему отцу. Подай, принеси.

– Тогда ясно, – Бенька на секунду приостановил лошадь, куда-то всмотрелся, потом снова дал ей команду идти. – Ну, маги… маги дар развивают. У них там целая система, можно простым магом стать, а можно пойти в Знающие Братья. Но это нужно хороший дар иметь, не такой, как обычно.

– А например?

Может быть, с внезапной острой надеждой подумал Алёха, у него все-таки что-нибудь, да отыщется?

– Ну, вот маг – он если подожжет, то подожжет. Не как обычный пиромаг, а так, что…

– Ага, все займется, – кивнул Алёха. Кажется, до него начало доходить. Спеть или нарисовать что-нибудь – это каждый сможет. Вот чтобы хотя бы в караоке – уже немножко талант нужен, а если, допустим, пойти в оперу… – А твоя мать?..

И тут он пожалел, что спросил. Потому что Бенька опять остановил лошадь, и Алёха нутром почувствовал, как ему плохо.

Он не успел извиниться.

– Ты… в общем, мне больно о ней говорить, – тихо сказал Бенька. – Но необходимо. Как будто она все еще со мной. Но я пока не могу. Извини.

– Хорошо, – пробормотал Алёха. – Это ты извини…

И он перестал мучить Беньку расспросами. Вместо этого он решил попытаться найти у себя хоть какой-нибудь дар. Правда, с чего начать, он не знал. Вызывать огонь было очень рискованно: а ну как он окажется настоящим магом? Притягивать предметы… было нечего. Яблоки – и те неоткуда было сорвать, а без подсказок фантазия не работала.

Интересный был этот мир. В нем есть люди, способные что-то делать такое… необычное. Впрочем, для них – обычно, наверное. Но это всё бесполезное, хотя как применить. Те же яблоки можно срывать и потом продавать. Или, например, не яблоки, а какие-нибудь редкие плоды, которые растут где-нибудь в сложнодоступных местах. Куда обычному человеку не залезть, а необычный… с даром, может. Или даже не залезать, а просто яблоки… плоды срывать. Это если подобные усилия не сложнее, чем делать руками…

– Скажи, а вот яблоки, допустим, – начал Алёха, – их э-э-э… дарами сорвать проще или сложнее?

– А ты полагаешь, что дары это как колдовство? – Бенька опять засмеялся. – Ну, допустим, одно ты сорвешь, а если целое дерево обобрать, то еще и побольше устанешь.

Так. Тут, оказывается, есть колдовство. И это, судя по всему, не имеет никакого отношения к дарам и… этой вот магии.

– Колдовство, – и Алёха сознательно произнес это тоном, как будто не одобрял. Как выяснилось, не ошибся.

– Колдунов мало, – успокоил его Бенька. – И все тихо сидят, потому что чуть что, и сам знаешь.

– Угу, – кивнул Алёха. Скорее всего, ничего это «сам знаешь» от того, что он из истории помнил, не отличалось.

Бенька опять остановил лошадь. На этот раз даже со спины он выглядел обеспокоенным.

– Слышишь? – прошептал он.

– Нет, – признался Алёха. Ну, лес как лес, какие-то звуки, лучше о них вообще ничего не думать.

– Там кто-то есть, – уверенно заявил Бенька все тем же шепотом. – На всякий случай – держись крепче.

Алёхе его совет ничем не помог. Бенька огрел лошадь ногами, та взвилась и припустила с такой скоростью… ну, может, не с той, с какой неслась, когда они удирали с постоялого двора, но тоже неслабой. Усидеть было проблематично, Алёха болтался как десятирублевая монетка в пустом рюкзаке и осознавал, что долго так не продержится.

Бенька же, кажется, досадовал, что быстрее нельзя. Что-то такое он бормотал про тёмный лес и «ноги переломает». Алёха задал себе вопрос, о нём это Бенька или о лошади.

А лес становился все гуще. Если до этого они ехали по какой-то тропе, то теперь она практически скрылась. И было темно, просто адски темно, и холодно. Все Алёхино тело протестовало, но к боли он уже настолько привык, что даже не обращал на неё внимания. Куда больше он боялся свалиться, потому что не был уверен, что Бенька его подберет. Как говорится – баба с возу, кобыле легче, а тут, получается, целый мужик.

Бенька снизил лошади скорость.

– Нельзя, – сказал он, – споткнется – и все. Нам не выбраться.

«А я-то думал, ты меня пожалел», – невесело съехидничал Алёха.

– Больше не слышно, – выдохнул Бенька. – Наверное. Мне так кажется. А тебе?

Алёха пожал плечами.

Какое-то время они ехали молча. Бенька все крутил головой, Алёха стучал зубами. Не от холода – от жути. Хоть ветра не было в проклятом лесу, и это слегка утешало. И все равно хотелось уже хоть куда-то добраться, согреться, поесть и лечь спать.

И подумать, как дальше-то быть?

Со всем этим? Средневековьем? Он что же, останется здесь навсегда? До конца своих дней? Хотя, кажется, живут они здесь недолго. Алёхе сейчас двадцать два, лет десять, двенадцать еще осталось… Может, и меньше, как повезет. Хотя если меньше, то повезет больше, кому нужна такая жизнь – ни унитаза, ни ванной, ни интернета…

Алёха вспомнил, как всей семьей они ездили на Кипр. Подумать только! Три часа – и ты за тысячи километров! И каких три часа – сиди себе, любуйся видами из окна, а здесь? Какой Кипр, всю оставшуюся жизнь добираться и будешь. И вообще – Кука съели, допутешествовался!

Почему-то Алёха, вспомнив о Куке, даже не очень удивился тому, что они остановились. Что Бенька как-то напрягся, лошадь мелко задрожала, а на тропинке впереди блеснули красные, полные злобы глаза.

– Праслики, – выдохнул Бенька.

Само слово опасным не прозвучало, даже наоборот. И почему Бенька сказал, что их много?

– Не оборачивайся, – еле слышно прошептал Бенька. – Просто замри.

Алёха послушался, потому что как раз увидел этого праслика. На самом деле при этих словах его словно парализовало, так жутко все выглядело: они с Бенькой на лошади и какой-то зверь, похожий не то на волка в чешуе, не то на ящерицу на длинных лапах, подошедший уже совсем близко и пристально смотрящий на них.

– Только не двигайся, – таким же едва различимым шёпотом предупредил Бенька. – Они нас не слышат. И не видят, пока мы не двигаемся.

– Они нас унюхали?

– Нет. Они слышат, как мы идем. Точнее, они это чувствуют.

Алёха задержал дыхание.

– И видят… чуют, как мы шевелимся.

«Тогда какого же лыра ты, дурак, говоришь!» – хотел было завопить Алёха, но проявил несвойственное ему благоразумие.

Они, конечно, могли просидеть так долго. Наверное. А вот лошадь… могла подвести.

Алёха не хотел представлять, что будет, если она, дура, дёрнется. И как эти самые праслики жрут добычу. Зубов у странной твари он не видел, но подозревал, что они там немаленькие. «Крокодилы какие-то», – с омерзением подумал он.

Но если Бенька знал, как ведут себя эти чудища, вероятно, и знал, как с ними справиться. Было бы только чем. Алёха обругал себя: надо было не про магов и колдунов выспрашивать, а какие в лесу могут быть опасности! И плевать, что Бенька подумал бы, что он третий день как с пальмы слез, вон, про то, что Алёха не знает про эти дары, сам себе объяснил, ничего необычного!

Алёха осторожно покосился по сторонам. Над ними нависала ветка. Как раз такая, что можно было бы попытаться подкинуть на неё Беньку. Без особенных шансов на успех, но хотя бы попробовать, пока лошадь не перестала раздумывать и не предпочла стать ужином для этих… существ. Двигать головой Алёха не осмелился, просто прикинул: добросит? Нет? Ведь если нет, то…

Думать об этом нельзя, осёк себя он. Надо просто взять и сделать. Бенька не слишком тяжелый… для своего возраста. Но ведь Алёха даже брата таскал с трудом!

«Когда вернусь, – дал себе зарок Алёха, потому что так стало проще, – обязательно запишусь в качалку». Зарок себе он давал уже не единожды… Но то были девушки, любившие «рельефных парней», а тут – вопрос жизни и смерти.

Лошадь трясло уже так, что праслик подошел поближе. У этого крокодила на ножках были большие и чуткие уши, и ими он сейчас водил так, словно выискивал цель, как радаром.

Алёха дернулся. Сам не очень понимая, на что рассчитывает, потому что зверь должен был оказаться быстрее, Алёха схватил за талию Беньку и подкинул его – тоже без всякой надежды, что тот поймет, что ему надо делать, – очевидно, просто ум за разум зашел от страха и от того, что они сидели, когда надо было хоть что-то предпринимать. Но Бенька понял, уцепился за ветку и повис, а лошадь, у которой тоже вконец сдали нервы, рванулась вперед, и именно она и спасла Алёху от неминуемой смерти. Потому что всем телом налетела на праслика, сбила его, а что было дальше, перепуганный Алёха не видел.

Он свалился на землю, перестав от боли соображать, и почувствовал, как мимо него пронеслись крокодилы на ножках.

Алёха отчаянно постарался не заорать. Все свои силы он направил только на то, чтобы не издать ни единого звука. И отмер, лишь услышав дикий вопль Беньки – тогда чуть поднял голову и как раз увидел, как тот поджимает ногу, уворачиваясь от клацнувших совсем рядом с его сапогом огромных зубов.

Выяснилось, что замереть в позе «уже встаю» было ещё больнее, чем лежать, хотя, казалось бы, куда... Но Бенька был в безопасности – праслики оказались весьма неуклюжими, прыгали невысоко, так что Беньке, прижавшемуся к ветке и застывшему, ничего не грозило. В отличие от Алёхи, потому что долго так пролежать с задранной головой он и здоровый вряд ли бы смог.

Несколько тварей, наверное, ускакали за лошадью. Остальные, штук пять или шесть, шастали вокруг, страдальчески вздыхая и тыкаясь длинными харями друг в друга. Принимали ли они сородичей за еду или нет, Алёха не знал, а сам едой становиться не собирался.

Он встретился взглядом с ошарашенным Бенькой. Но что он, собственно, мог? Ничего.

Алёха осознал, что сам себя загнал в такую задницу, из которой чёрта с два было выбраться. А если ветка, на которой сидит Бенька, не выдержит? А если бы она вообще его не выдержала? Чем он думал?

Бенька не шевелился, и твари потеряли к нему интерес. Мышцы болели и подёргивались, и Алёха чувствовал, что ещё немного, и ему станет все равно. Будут его жрать живьем или нет – хуже уже не будет. Что там Бенька говорил? Дарами срывать с веток яблоки?

Да! Эти гадины реагируют на звук. Как змеи? Чёрт, ну почему он так плохо учился, лишь бы сдать проклятый ЕГЭ! Сдал, а толку? Даже на бюджет поступил, но прок-то какой? Ведь ему этот ЕГЭ никак не поможет выжить!

Всякие фантастические истории Алёха любил. Но тут тебе ни Великая Сила, ни Акцио не помогут. Или помогут? А если попробовать?

Как это делается вообще?

Очевидно, никак, и Алёха, понимая, что он, собственно, доигрался, со стоном растянулся на земле. Если уж суждено помереть, то пусть быстро. Все равно он от боли уже ничего не чувствовал. Ничего, кроме боли…

Новой боли не было. Алёха осторожно приоткрыл один глаз. Праслики столпились вокруг, но замерли растерянно, потому что Алёха упал так внезапно, что они не успели его распознать, а теперь он валялся, не двигаясь.

«Пару минут еще можно пожить», – про себя усмехнулся Алёха. И почему-то вдруг ему совсем перестало быть страшно.

Потом он услышал крик Беньки, но не испуганный, а очень злой. И ближайший к Алёхе праслик подпрыгнул, как будто его чем-то пнули, а остальные тотчас обернулись к нему.

Искали.

Бенька снова крикнул и что-то бросил. Праслики растерялись. Единственными, кто двигался, были только они. Но себя самих они безошибочно распознавали, а закусывать друг другом они явно не собирались, и это было скверным открытием.

Бенька выждал ещё несколько секунд, крикнул и снова бросил. Опять попал, праслик крякнул, на него огрызнулся собрат, но тут же, будто извиняясь, отпрыгнул. Бенька на дереве закопошился, праслики бросились к ветке, но Бенька ловко отполз ближе к стволу – почему-то эти ветки гнулись книзу, и возле ствола было самое безопасное место, – и принялся чем-то кидаться в тварей.

Алёха понял, что вот – его шанс. Если только он сможет подняться, если он доберётся!

Он должен. Обязан. Бенька жизнью рискует, чтобы его спасти! Десятилетний мальчишка, ему вообще чужой!

Значит, не такой уж он, Алёха, пропащий и неудачник? Если кто-то хочет, чтобы он жил?

Он никогда не лазил по деревьям. Хотя видел в кино, что дети так делают. Но ему ещё с детского сада внушали, что природу надо беречь. И он не представлял, как физически это возможно – забраться на дерево. И все тело рвало адской болью на части, но маленький Бенька придал ему сил. Он должен! Он это сделает!

Крокодилы, сбитые с толку, выясняли, что с ними не так. Их ума не хватало, чтобы понять, то Бенька чем-то в них кидается. А всем, что шевелилось, были исключительно они, непригодные в пищу. И Алёха рискнул. Рывком, чтобы не успеть передумать, он вскочил на ноги, в два прыжка преодолел расстояние до дерева и под жуткие вопли Беньки и кряканье крокодилов начал карабкаться по стволу.

И, как ни странно, у него получилось. Праслик лязгнул зубами возле Алёхиной задницы, но он, подтянувшись, уже прижимался всем телом к стволу, чувствуя, как боль пронизывает от головы до пальцев ног. Казалось, он что-то точно себе сломал, а может, от него даже что-то уже откусили, но выяснить прямо сейчас он это не мог. Не истекает кровью, и ладно.

– Ты зачем это? – с дрожью в голосе еле слышно спросил у него Бенька. Неприкасаемый Алёха был или нет, но Бенька к нему прижался, и дрожал у него не только голос – он сам трясся. – Лошадь стоять приучена…

– Но я же не знал, – чуть слышно простонал Алёха. – Ты молодец…

– Я испугался, – признался Бенька. – А потом ты меня – и на ветку.

– Ты уцепился. Я боялся, что ты не поймешь.

– Я понял, – и Алёха почувствовал, что Бенька улыбается. – А потом вспомнил, как на них охотятся. Из засады кидают всякое.

– И чем ты в них кидался?

– Аргами, конечно. У меня ничего больше нет.

Ну, разумеется, бедным Бенька только выглядел. Интересно, бабка его из-за денег хочет со свету сжить?

– Они теперь отстанут? Уйдут?

– Кто их знает…

Они помолчали. Праслики, успокоившись, уселись вокруг дерева. Голодные были они или нет, но валить не торопились.

– А ты меня спас, – как-то задумчиво произнес Бенька. – Да?

– Ну, – немного смутился Алёха. – Наверное. Я попытался. А ты спас меня.

– Отец говорил – за верного человека будь готов сам умереть.

«Вассал моего вассала – не мой вассал», – абсолютно не к месту вспомнил Алёха. Допустим… но Бенька-то все равно рисковал! Хотя нет. Это, вроде, не про то...

– Они глупые, – продолжал Бенька. – Но вряд ли уйдут.

– Жрать хотят?

– Нет, не думаю… они обычно охотятся ради игры. А жрут они только падаль.

«Совсем хорошо», – приуныл Алёха. Хотя при таком раскладе… или они уснут и свалятся, или… да мало ли что вообще. Сначала их надкусят, а потом, дней через пять, съедят. И никто их в этой глуши уже не отыщет…

– Знаешь, – признался Алёха неожиданно даже для самого себя, – я так долго не продержусь. У меня всё болит, так что… если я вдруг свалюсь, то и ладно. Сиди тут и жди помощи. Хорошо?

Бенька ничего не ответил, только прижался к нему сильнее.

– Обещаешь?

– Я не позволю тебе упасть, – упрямо прошептал Бенька. – Ты меня спас.

– Ну… прости, я все равно не могу больше.

– Ты! Должен! Терпеть! – процедил Бенька сквозь зубы зло и уверенно. Очень тихо, но Алёха все равно от такого тона опешил. – Ты должен. И будешь.

– Но я не могу.

Он и в самом деле был готов уже сдаться. Даже не разумом – телом. Было слишком больно. И не двигаться оказалось еще больней.

– Она умирала долго, – внезапно сказал Бенька. – Очень. И ей было больно. Она страдала. Она почти не могла ходить. Но она все равно каждый день… Никто ничего не знал.

– Твоя мать?

Бенька стиснул его предплечье.

– Она никому не давала понять, что ей больно. Вообще никому, она никому не могла доверять. Только барону Ставишу, но он тогда был со мной. А если бы она умерла… Если бы она кому-то дала понять, что ей плохо, её бы сразу же добили. Понимаешь, все считали, что она не пьёт каждый день этот яд.

– Но зачем это? – потрясенно проговорил Алёха, хотя из бессвязного бормотания Беньки мало что понял. Он даже о собственной боли немного забыл. – Это всё… твоя бабушка?

– Может быть. Это ведь только версия. То, что я слышал от барона и слуг, которые нас сопровождали.

– Погоди, – Алёха усилием воли заставил себя сидеть смирно. – Но если… если ты не знаешь, что с твоей матерью, может, она всё ещё жива? Тебе сказали, что она умерла, но ведь сам ты её мертвой не видел?

– Это необязательно, – Бенька чуть заметно покачал головой. Алёха едва это почувствовал. – Если бы она оставалась жива, мне не понадобилось бы бежать.

Всё было сложно. Очень сложно и очень запутано. Но история Беньки действительно помогла. Алёха, конечно, ему не мать, но ведь и ему, на самом деле, не так уж и больно. Даже терпимо. Он должен терпеть.

– Я сейчас покидаюсь в них, – предложил Бенька. – А ты сядь по-другому. Хорошо?

– Хорошо, – с облегчением согласился Алёха. – Спасибо тебе. Ты настоящий друг.

Даже в темноте Алёха понял, что Бенька расплылся в улыбке. Ну, или не понял, а почувствовал… может быть, ему это вообще привиделось. Или нет. Алёха не знал, но ему хотелось думать так.

– Это хорошо, – сказал Бенька, незаметно опуская руку в карман. – Когда друг.

И, развернувшись, Бенька швырнул в прасликов аргами. Те подскочили, забегали, а Алёха поменял положение. Стало легче, и он почувствовал, как кровь с новой силой забегала по всему телу.

– И тебе эти арги не жалко? – спросил Алёха.

– Нет. Подумаешь, это всего лишь деньги.

Это было, конечно же, интересно. Бенька, наверное, с трудом представлял, что такое – занятая у однокурсника тысяча. Любопытно, сколько таких тысяч он сейчас выкинул, чтобы спасти Алёху?

– Как думаешь, утром они уйдут?

Что-то такое было и в школьном курсе. Как отличить ночного хищника от дневного. Но, по крайней мере, Алёхе было ясно одно: если эти твари бодрствуют ночью, к утру должны куда-то уйти спать.

Он на это надеялся. Очень. И даже думать запретил себе о леопардах – или ягуарах, или ещё каких-то крупных кошках, которые, как говорят, могут караулить добычу сутками.

Потому что до утра было еще далеко.

В кустах что-то зашелестело.

Бенька – вот у него была выдержка! И это в десять-то лет! – не шевельнулся. А Алёхе было прекрасно видно, что на тропинку выскочила какая-то неосторожная тварь, заяц, не заяц, размером побольше, лапами, кажется, подлиннее…

И замерла. Праслики тоже вскочили: они уловили новую добычу и теперь искали, где она прячется.

Заяц – нет, это создание было, кажется, больше похоже на кенгуру – спокойно, как будто ему было на прасликов наплевать, – развернулся и едва ли не со скоростью звука припустил по тропинке в ту сторону, откуда явились Алёха и Бенька. Праслики рванули за ним, причём топот этот недозаяц издавал такой, какого никак нельзя было ожидать от столь тихо подкравшегося существа.

Бенька засмеялся.

– Скочники, – сказал он. – Пока не слезай.

– А то что?

– А сейчас увидишь. Ты необразован, – заметил он скорее с грустью, чем с осуждением.

«Да я почти бакалавр!» – оскорбился Алёха. И тут же подумал, что вряд ли Беньке это слово скажет что-нибудь.

– Ты так и жил в этом вашем замке, – с непонятным упрёком сказал Бенька. – Ты ведь неглупый, но какой-то… – он пожал плечами. – Ко всему безразличный.

– А ты-то откуда все это знаешь, – обиделся Алёха, – в свои десять лет?

– Учили, – коротко ответил Бенька.

Ну да, мрачно подумал Алёха, когда ты богатенький…

По тропинке вслед за кенгуру и прасликами пронеслось какое-то сложноопределяемое стадо. С такой скоростью, что Алёха не успел ничего рассмотреть, и с таким грохотом, что он едва не оглох.

– Видел? – хмыкнул Бенька. – Теперь можно слезать…

– А чего они за ними гоняются? – обалдело спросил Алёха. Ему предстояло то ещё упражнение: слезть с дерева, а Бенька повис на руках и спрыгнул. Высота была небольшая, но Алёха был слишком неловким, чтобы и спрыгнуть, и слезть.

– Охотятся, – пояснил Бенька. Он теперь стоял внизу, осматриваясь, и Алёха отметил, что он даже не отряхнулся, хотя был весь перепачканный. – Первый скочник сейчас сбежит, а потом, когда вся стая прасликов в логово отправится, скочники за ними побегут.

– И сожрут, – не удержался Алёха.

– Яйца съедят, да, – согласился Бенька. – Так-то праслики свои гнезда здорово прячут. Спускайся!

Алёха, стискивая зубы, начал сползать по стволу. Мало того, что боль пронзила мышцы с новой силой, так он ещё и все лицо ободрал о шершавый ствол.

«Господи, – с ужасом вдруг вспомнил он о насущном, – чем они тут бреются?»

– Погоди, – Алёха, кое-как спустившись, теперь старался встать как-нибудь так, чтобы у него не то чтобы совсем не болело ничего – кажется, это было невозможно, – но чтобы эту боль можно было терпеть. О том, что с ним будет завтра, Алёха старался попросту не думать. – Кто чьи яйца съест?

– Скочники съедят яйца прасликов, – Бенька поглядел на него так, как сам Алёха бы смотрел на того, кто спросил бы, а кто кого ест, кошка мышь или наоборот? – Скочники же яйца не несут, – он вздохнул и, оглядевшись, укорил Алёху: – Вот лошади нет, теперь самим идти придется. Хоть куда-нибудь. Не ночевать же тут.

С этим Алёха был вполне согласен: ночевать там, где ходили эти праслики и неизвестно кто ещё, он не хотел. Но вот куда идти, было непонятно. Тропинка куда-то вела и лошадь даже туда убежала, но вот то, что оттуда же примчалось стадо кенгуру, настораживало как факт. Может быть, эти склочники жрали не только яйца, но и коней, и всадников, пусть и пеших.

Под ноги Алёхе попался арг. Покосившись на Беньку, он наклонился и подобрал его. Рассмотреть монету не удавалось, но угадывалось изображение какого-то короля. Алёха решил еще поискать арги, потому что – Беньке что, сам сказал, что у него денег много, а Алёха вообще-то слуга, а значит, ему подобрать арги простительно, но если Бенька попросит, он отдаст… Пока Алёха оглядывался и больше аргов, к великому неудовольствию, не находил, Бенька тоже покрутил башкой, потом задрал её и уставился в небо. В тучах кое-где виднелись просветы.

– Это Всадник, – авторитетно заявил Бенька, указав куда-то пальцем. – Сейчас, наверное, ещё нет полуночи. Значит, север там, – он снова ткнул пальцем в небо.

– Ага, – сказал Алёха.

А что он мог ещё ответить? Что с того, что они знают, где север? Вот ему бы в десять лет сказали где-нибудь в лесу, мол, север там. И что? Можно подумать, это помогло бы.

– Я думаю, что нам туда, – решительно сказал Бенька, показывая куда-то… не совсем на север.

Так… если на компасе север сверху – снизу юг, а слева запад. Вот туда пацан и показал. И, поскольку Алёха не имел ни малейшего понятия о том, куда идти, он повторил:

– Ага. – И все-таки спросил: – А почему мы не пойдем по тропинке?

Бенька поглядел на него как-то расстроенно и снисходительно, вздохнул очень по-взрослому и зашагал вперёд, чуть выставив перед собою руки – словно собрался боксировать. Однако удивлялся Алёха недолго: очень быстро он сообразил, что Бенька это сделал, чтобы ветки разводить. Удобно! Интересно, откуда он об этом знает? Кто его учил и для чего?

– Я вспомнил карту, – наконец соизволил объясниться Бенька. – Не уверен, что правильно. Но если правильно, то где-то здесь должны быть хутора…

Алёхе очень хотелось задать вопрос, за каким лыром Бенька зазубривал карты. Особенно карты леса. Даже если тут шла война, во-первых, Бенька ребенок, во-вторых…

Что «во-вторых», Алёха даже не стал додумывать. А что, если здесь действительно идет война, а бабка Беньки на одной из сторон, а может, она шпионка, а Бенька – такой малолетний… разведчик? И он отказался работать на бабку?

Алёха хмыкнул. «Я так до Битвы Семи Королевств додумаюсь...»

Поэтому они молча шли по лесу, иногда только останавливаясь, пока Бенька глядел на небо и пытался разглядеть звёзды в просветах между тучами. Алёха постепенно заскучал. Идти было больно: мышцы и суставы ныли, но в остальном вполне удобно. Кусты пропали, но и травы здесь не было – вместо неё землю покрывал толстый мягкий мох, нога в котором утопала почти по щиколотку. Идёшь как по такому специальному покрытию… нет, надо, надо будет записаться в зал. По возвращению. А то мальчишка вон шагает бодро, быстро – а Алёха может думать лишь о том, когда же они наконец придут… и, кстати, куда именно?

– Долго нам до этого хутора? – спросил он со стоном.

– Часа два еще, – отозвался Бенька, и Алёха чуть не заорал от досады. Да он сдохнет, пока дойдет! – А потом… я тут подумал, надо будет купить лошадь. И доехать до обители.

– Какой обители? – удивился Алёха.

– Обители Видящих Сестер. Там жила моя мать, пока не стала… женой отца. Там безопасно.

Алёха подумал, что вряд ли. Если эти Сестры – как монахини, то мужчинам, может, туда хода и нет, а вот бабке…

– Тебе бы, может, лучше… я не знаю, к королю? – предложил Алёха. – Ну, в общем, король же у вас тут есть? Если придешь к нему на прием… э-э… в смысле, на аудиенцию, скажешь, что…

Бенька оглянулся и смотрел на Алёху, пока тот пытался донести до него логичную мысль о том, что защиту стоит искать у самого могущественного человека. Ведь есть же такой человек? И выражение лица мальчишки менялось от еле сдерживаемого смеха до какого-то понимания. Но какого именно понимания и чего, Алёха так и не узнал.

– Никто не может войти в обитель, – очень спокойно ответил Бенька, когда Алёха замолчал, – пока настоятельница не позволит. Может быть, мне она разрешит, – добавил он, и голос его чуть дрогнул. – Никто не осмелится гневить Всевидящих.

Алёха решил не спорить. Ну мало ли, какие там отношения у Бенькиной бабки с местным королем…

Алёха подумал, что пока задавать вопросы не стоит. Потому что – чем ему ответ поможет? Разве напугает только, а зачем ему ещё пугаться? Он пообещал себе, что никаких ужастиков смотреть не станет долго. И «Игра престолов» подождет, тем более что говорили – восьмой сезон все равно слитый...

Бенька поглядел-поглядел на Алёху, хмыкнул, словно умудренный богатым жизненным опытом, развернулся и опять пошёл вперёд.

– Только я не знаю, где обитель искать, – пожаловался Бенька. – Примерно очень. Надо спрашивать.

– Спросим, – пообещал Алёха. Ему хотелось спать и есть, а главное – не двигаться. Вот просто лечь и не шевелиться – и, может быть, тогда у него не будет болеть всё. Ну, или будет, но не настолько сильно.

Лес кончился как-то совершенно неожиданно: вот сейчас он был, потом впереди показался просвет, а затем деревья кончились, и Алёха с Бенькой увидели перед собой большое поле, за которым стоял домик, а рядом несколько сараюшек поменьше.

– Хутор, – сказал Бенька, обернулся и как-то неуверенно поглядел на Алёху. Он и сам, казалось, удивился, что они так быстро дошли.

– Идём! – решительно скомандовал Алёха. А потом спросил: – У тебя арги-то ещё остались?

– Да, – Бенька сунул руку в карман и достал оттуда какой-то мешочек.

– Вот, – обрадовался Алёха. – Заплатим им и там переночуем.

– Ты старше, – подумав, сказал Бенька и протянул ему мешочек. – Обычно платят старшие.

Алёха взял, конечно. Тот оказался довольно увесистым – как полный мелочи карман. Глупый всё-таки Бенька, думал Алёха, пока они через поле, поросшее какими-то высокими и жёсткими стеблями с метёлками наверху, шли к дому. А что если Алёха сейчас деньги заберёт да убежит? Разве можно так? Хотя он ведь и так знал, что у Беньки деньги есть. Мог бы отобрать… Но всё равно, так разве делают?

– А они нас пустят? – спросил с сомнением Алёха, когда они подошли к дому. Большой, сложенный из светлого камня и неоштукатуренный, он выглядел богато и солидно. Крыльца толком не было – к двери вели две невысокие широкие ступени, у которых стоял высокий тонкий столб. Каменный, похоже.

Света в окнах не было. Неудивительно: видно, во всех деревнях ложатся рано.

– Там спят все, – сказал Алёха, поморщившись. – Неудобно как-то…

Бенька глянул удивлённо и, поднявшись по ступенькам, уверенно и требовательно постучал в дверь, в верхней части которой было маленькое зарешеченное и закрытое сейчас окошко.

Некоторое время внутри было тихо, а затем за дверью раздались шаги, окошко распахнулось, и мужской голос спросил:

– Вы что здесь?

– Мы ищем крова, – громко ответил Бенька. Мужик смотрел на Алёху, а тот не знал, что сказать. Беньке снова пришлось отдуваться: – Лошадь переломалась, нам надо переночевать.

– По ночам тут кто хочешь ноги переломает, – сказал мужик. Что-то щёлкнуло и раздался скрежет. Дверь открылась, и высокий худой мужик в длинной, до пола, рубахе – ну, не платье же это было! – велел им: – Заходите.

– Долгой жизни этому дому и людям в нём, – солидно сказал Бенька и только потом переступил порог. И прибавил: – Спасибо.

– Долгой жизни этому дому и людям в нём, – повторил Алёха, чувствуя себя довольно глупо.

Мужик при этом обалдело на него уставился – будто лошадь с ним заговорила. Алёха протиснулся мимо мужика и тоже вошел.

Внутри было совсем темно, но, кажется, достаточно просторно.

– Амарек я, – представился хозяин, ведя их куда-то вглубь дома. – Вы же голодные, наверное.

– Мы вас отблагодарим за гостеприимство, – сказал Бенька. – Серебром.

Алёха едва удержался, чтобы не отвесить ему подзатыльник. Разве можно говорить, что у тебя есть деньги? А что, если их тут ночью и прибьют? Но было уже поздно – пришлось кивнуть и подтвердить:

– Мы вам заплатим, да.

Почему-то Бенька быстро обернулся и, хотя в темноте выражение его лица было невозможно разглядеть, сделанный им жест отчётливо свидетельствовал о его сомнениях в умственной полноценности Алёхи.

– У нас тут не постоялый двор, – Амарек почему-то оскорбился.

– Он слуга и немощен головой, – быстро сказал Бенька, добавив всё-таки: – Немного. Он не хотел тебя обидеть.

Алёхе оставалось лишь глазами хлопать. Что он сказал-то такого? Повторил ведь всё за Бенькой!

– Я Карш, – представился Бенька с достоинством, и Алёха вообще язык проглотил. – А слугу Алохом кличут.

И зачем Бенька назвался чужим именем?..

– Молод ты, господин Карш, – заметил Амарек с усмешкой, а Бенька еще сильнее вскинул голову:

– Я принял род как старший мужчина!

Видимо, это была какая-то формула, потому что Амарек с почтением поклонился и пропустил Беньку вперед.

Они вошли в довольно большую комнату и остановились у порога. Хозяин отошёл куда-то в сторону – Алёха услышал непонятное постукивание, а затем увидел золотистый отблеск, и в руках обернувшегося к ним хозяина оказалась длинная и тонкая палочка с огоньком на одном конце. Огонёк этот, к Алёхиному удивлению, неожиданно давал вполне достаточно света, чтобы разглядеть всё помещение, обставленное очень просто: длинный стол, скамьи, у стены – какие-то столы с кастрюлями, тарелками, корзинками… кухня?

Закрепив палочку на какой-то деревяшке и поставив её на стол, хозяин куда-то ушёл, оставив Беньку и Алёху одних.

– Тебя надо выпороть, – сердито сказал Бенька, глядя на Алёху нахмуренно и зло.

– Чего?! – Алёха даже задохнулся от возмущения. Он-то думал, что они сдружились, а пацан снова за своё!

– Кто тебя воспитывал? – продолжал негодовать Бенька. – Праслики?

– Да что я сделал-то? – перестал что-либо понимать Алёха.

– Это же не постоялый двор! – Бенька даже руками всплеснул. – Разве платят за гостеприимство?!

– Так ты же то же самое сказал! – Алёха разозлился и, неосторожно плюхнувшись на лавку, чуть не взвыл от резкой боли в заднице и в бёдрах. И в икрах. И, кажется, вообще везде. Словно его тело приспособилось к ходьбе и на смену положения отреагировало не очень адекватно.

– Я сказал, что мы отблагодарим их, – Бенька почесал лоб и, вздохнув, тоже сел на лавку через стол от Алёхи.

– Это то же самое, – буркнул обиженно Алёха.

– Не то же, – Бенька ещё раз вздохнул, а потом махнул рукой и попросил: – Ты не разговаривай пока. Я сам буду.

– Что, вообще молчать? – съязвил Алёха.

– Да, – серьёзно сказал Бенька.

– Да пожалуйста, – уже по-настоящему обиделся Алёха.

Как бы то ни было, он тут просто слуга.

Алёха вытащил из кармана найденный арг и принялся его рассматривать. Да, какой-то король. Симпатичный. Молодой еще. И чего Бенька его так боится?

– А почему ты не хочешь… – опять начал Алёха, но Бенька вдруг подскочил и требовательно протянул руку.

– Дай сюда.

– Да пожалуйста, – пожал плечами Алёха. Ну не его это деньги, пускай…

Бенька поглядел на монету и протянул её обратно. Алехе показалось – с облегчением.

– Спрячь, – велел он, а затем, положив руки на стол, лёг на них щекой и уставился на огонёк на конце палочки.

Алёха тоже сидел тихо. Он вдруг понял, что замёрз и что его одежда так до конца толком и не высохла. А ещё – что она ужасно грязная и завтра чище не станет. И что у него нет сменного белья – даже трусов, не говоря уже о носках. И что тут точно нет никакого душа или ванны. И что завтра он наденет эту же грязную одежду на не менее грязного себя.

И ведь не то чтобы Алёха был чистюлей – нет! Не раз бывало, что он и спал в одежде, и трусы носил три дня – но это же другое! Что им сделается дома, когда всей его дороги – от компа до кухни? А тут его несколько раз изваляли в луже, потом конюшня, лошадь эта… Алёха до сих пор чувствовал её запах от себя, от всей одежды почему-то, а не только от штанов. Он промок, устал, он…

Алёха почувствовал, что вот-вот расплачется: в глазах защипало, а в горле встал комок, горячий, плотный, горький. Ну за что ему всё это? Вот такая жизнь? А главное – ведь это навсегда. Он всю жизнь тут и проживёт слугой, и ладно бы Бенькиным… почему-то ему такая перспектива казалась менее отвратной, нежели возвращение к прежнему хозяину. Хозяин. У него тут есть хозяин! Словно у собаки. И не сделать ничего! Он даже не знает, может ли уволиться. Вот если тут, к примеру, крепостное право – значит, нет? И с ним можно делать что угодно! Например, побить кнутом. Или ужина не дать…

Ох, зря он об этом вспомнил. До сих пор Алёха как-то позабыл о том, что голоден, но теперь буквально ощутил, как пуст его желудок. А ведь их тут не покормят! Точно не покормят. Да он не уснёт же так!

А может, и уснёт… вот если ляжет, и всё тело перестанет так болеть – может, и уснёт. Хотя есть всё равно хотелось зверски.

– Ночи путникам, – раздался женский голос от двери.

Алёха повернулся и увидел рядом с этим, как его… Ар… Арх… Ам… Амареком – странные тут имена какие! – женщину. Дородную такую, крепкую, высокую – и тоже в одной рубашке до пола. И ведь не стыдно же! Правда, её плечи закрывал большой платок, но всё равно…

– Ночи хозяйке этого дома, – тут же откликнулся, выпрямляясь, Бенька.

– Я Янгара, – представилась она, по-хозяйски решительно заходя в кухню.

– Я Карш, – Бенька чуть привстал. – А это Алох, мой слуга.

– Очаг топить поздно, – кивнула женщина. – Молоко осталось с дойки – может, и не скисло, – с сомнением проговорила она. – Сходи в ледник за молоком и колбасы возьми, – велела она Амареку, и тот послушно развернулся и ушёл. – Кролы есть.

Водрузив на стол миску с какими-то тёмными шарами размером почти с Бенькин кулак, Янгара поставила рядом с миской плетёную корзинку с полукруглым хлебом, который тут же, на весу, порезала на крупные куски длинным и широким ножом пугающего вида. Затем поглядела на Беньку и Алёху и ткнула пальцем в угол:

– Вода там.

Бенька немедленно встал и, махнув рукой Алёхе, пошёл в оный угол, где обнаружились большой, слегка помятый металлический таз и белый керамический кувшин с крупными нарисованными розами. К огромному Алёхиному удивлению, нашлось и мыло – вполне нормальное, разве что не слишком ароматное. Бенька взял его и вопросительно поглядел на Алёху: полей, мол. Тот полил, а когда Бенька руки вымыл и смыл мыло, Алёха приготовился, что тот ответит ему тем же, однако же пацан, обтерев руки висящим здесь же полотенцем, преспокойно развернулся и пошёл к столу.

Алёхе стало почему-то едва ли не до слёз обидно. Снова. Так вот, значит? Но а чего он, собственно, хотел? Он ведь слуга, возможно, вообще раб по местным понятиям, с чего бы барину ему на руки воду лить? А что сам Алёха себе нафантазировал – это его проблема. Так, наверное?

Алёха справился, конечно, хотя это было неудобно. И ужасно, донельзя оскорбительно. Так что он, вернувшись к столу, хмуро сел и, не глядя на уплетающего хлеб Беньку, тоже взял кусок и откусил большой кусок, демонстративно отвернувшись.

Хлеб был вкусный. Плотный, светло-коричневый, с ярким вкусом – кажется, не белый и не чёрный, а какой-то необычный. Сладковато-пряный, с плотной коркой. Прежде Алёха никогда бы не подумал, что можно с таким удовольствием есть пустой хлеб – впрочем, пустым он ел его недолго: вернувшийся вскоре Амарек принёс большой кувшин и колбасу, которую Янгара как-то ужасающе быстро порубила крупными, больше похожими на столбики, чем на круги, кусками. Колбаса была совсем черной, но Алёхе было все равно – он схватил один из столбиков и быстро сунул в рот. Может быть, конечно, он был слишком голоден, но, кажется, это была самая вкусная колбаса из всех, что доводилось ему есть.

Янгара между тем разлила молоко в большие керамические стаканы и поставила их перед Бенькой и Алёхой. Тот глотнул – нормальным было молоко. Чуть, может, сладковатым и ужасно жирным, но точно не прокисшим. И пахло незнакомо, но скорей приятно.

Как же хорошо быть если и не сытым, то на пути к этому! У Алёхи даже обида на Беньку почти прошла. Что с него взять-то, если он воспитан так? Это же настоящее средневековье – они ни о каком равенстве даже и не слышали. Чего обижаться? Мало ли, что они там в лесу совсем нормально говорили.

– Умеешь чистить? – спросил вдруг Алёху Бенька, протягивая ему один из шаров из миски на столе. Крол.

Алёха взял… что? Овощ? Фрукт? Он-то понадеялся на мясо, а как же зря! – и повертел в руках. У этого крола была очень плотная кожура, больше похожая уже на скорлупу, упругую и тонкую. И слегка шершавую. Чем бы подцепить?

– Не из наших краёв? – спросила женщина, которую Алёхе всё время хотелось назвать «Ярангой». И вот что ей отвечать? Да? Нет? – Дай-ка от греха, – велела она, отбирая крол.

Потом повертела, сжала с боков пальцами – шкурка лопнула с довольно громким звуком, и Янгара, ловко просунув в образовавшуюся щель краешек ножа, стянула с крола кожуру. Затем потянула за едва заметный кончик и с некоторым усилием вытащила наружу что-то вроде довольно крупной полупрозрачной и даже на вид мягкой косточки, которую отложила в сторону, а остатки крола протянула Беньке.

– Лучше я сама почищу, – сказала она, неодобрительно глядя на Алёху, – а то, не дай Всевидящие, потравитесь.

– Благодарю, – вежливо сказал Бенька.

– Спасибо, – повторил за ним Алёха. И спросил, не удержавшись: – Почему потравимся?

– Потому что косточку раздавишь, – ответила Яран… тьфу ты, Янгара. Удивлённо.

– Он головой немного скорбен, – вмешался Бенька. Заладил, лыр его возьми! – Но слуга послушный.

– Это кролы, – как ребёнку, сказала Алёхе Янгара, беря другой плод и демонстрируя его со всех сторон. – Они вкусные, но у них косточки очень ядовитые: одной такой хватит, чтобы целую деревню отравить. Кролы чистят аккуратно, чтобы косточку не раздавить, так что не умеешь, не берись, – резюмировала она и, сжав плод пальцами, очистила его и, достав косточку, протянула мякоть и Алёхе.

Ишь ты. Ядовитые. Алёха сперва принюхался – пахло чем-то свежим… словно смесь клубники, какой-нибудь травы и ещё чего-то сладкого. На вкус крол оказался помесью клубники, яблока и какой-то специи… гвоздики? Или что там кладут в пряники?

Когда Алёха с Бенькой наконец наелись – хозяева всё это время сидели за другой частью стола и негромко переговаривались о чём-то – Янгара сказала словно в никуда:

– Поздно уже.

– Спасибо вам за ужин и за хлеб, – Бенька встал из-за стола.

– Спасибо, – повторил Алёха, на всякий случай решив не продолжать. А то мало ли. Наверное, это было правильно, потому что женщина заулыбалась и повела их за собой наверх.

Комнатка, в которую они пришли, оказалась маленькой, и кровать в ней была только одна – впрочем, на полу была постелена вторая, и Алёха на сей раз даже не обиделся. Понятно же, что кровать он уступил бы Беньке в любом случае!

Но хоть не на конюшне спать, уже хорошо.

Янгара поставила свечку на табуретку возле кровати и ушла. Когда дверь за ней закрылась, Бенька поглядел на Алёху и слегка развёл руки в стороны. И велел:

– Давай ложиться спать.

– Давай, – охотно согласился Алёха и начал было раздеваться, но Бенька сердито оборвал его вопросом:

– Что ты делаешь?

– Раздеваюсь, – удивлённо ответил Алёха. – Ты тоже давай! – подбодрил он пацана, но на лице у того сначала отразилось крайнее изумление, а затем он сказал:

– Ты должен раздевать меня. Я не умею. И не должен!

– Тебе же десять! – обалдел Алёха. Да как так может быть-то: пацан на лошади скакать умеет, а раздеться сам не может!

– Какая разница? – возмутился Бенька – и вдруг помрачнел, расстроился и сник. – Я правда не умею, – прошептал он тихо-тихо, и Алёхе показалось, что он сейчас заплачет.

Ну, дела… да ну, нашёл тоже повод. Мало ли. Ну, не научили – что ж теперь. Бывает! Вон Бенька… ну, тот, который там остался, до сих пор временами дудонит в штаны...

– Ну… ладно, – Алёха подошёл к Беньке и начал расстёгивать пуговицы у него на куртке. Их оказалось какое-то несуразное количество: пуговицы были нашиты почти вплотную, и к каждой прилагалась отдельная петелька, да не просто прорезанная в ткани, а пришитая к её краю. У Алёхи даже пальцы заболели, тем более что пуговицы были не обычные, а круглые и огранённые. И будто каменные на ощупь.

Справившись наконец с курткой, Алёха помог Беньке снять её и озадаченно уставился на странную конструкцию, которую до сей поры считал просто узкими штанами. На деле же это было что-то вроде толстых женских чулок, привязанных к поясу широких трусов-семейников.

Пока Алёха пялился на странную одежду, Бенька принялся развязывать шнурки, на которые крепились оные чулки – и даже успел справиться с парой завязок до того, как Алёха взялся помогать. Нет, это же надо – какая странная штуковина! И неудобная, наверно…

Чтобы стянуть чулки, пришлось снять и ботинки – по счастью, вполне обычные и даже на шнурках, хотя и странного фасона. Раздетый до рубашки и трусов Бенька мигом залез под одеяло, а Алёха сперва развесил его вещи на высокой деревянной спинке кровати, решив, что это, видимо, его обязанность, и только после этого стал раздеваться сам, радуясь, что у него самого вполне обычные штаны, пускай и на завязках. О том, что завтра придется надевать все это барахло на Беньку обратно, он даже боялся задуматься.

Грязные. Какие же штаны были грязные! Так же, как и куртка. Завтра, когда они высохнут совсем, надо будет их почистить. Если он, конечно, сможет встать, подумал Алёха, кое-как укладываясь на жёстком полу, от которого его отделял только тонкий и не очень ровный матрас, набитый, кажется, соломой.

И хотя лежать было больно, Алёха не успел сам себе поплакаться – сразу заснул.

Как ни странно, спал Алёха отлично. Как младенец. А вот просыпаться оказалось и неприятно, и тяжело, и просто болезненно – потому что пока он лежал, всё было вроде бы нормально, однако стоило ему проснуться и пошевелиться, тело напомнило, что вчера он впервые познакомился с таким явлением, как верховая езда.

Да ещё ему и выспаться не дали. Разбудил его пацан, который громко звал его по имени и даже, как выяснилось, кинул в него свой ботинок. А едва Алёха открыл глаза и застонал, Бенька сказал недовольно:

– Уже светло совсем! Ты всё проспал!

– Что случилось? – буркнул Алёха, пытаясь как-нибудь так сесть, чтобы у него болело не всё тело, а какая-нибудь одна его часть.

– Уже день! – капризно возмутился Бенька. Вот теперь это был избалованный десятилетка. – Одень меня скорее и пойдём искать хозяев! Нам надо ехать в обитель, – озабоченно сказал он. – А она далеко. Наверное. Вставай!

Одеть. Алёха мрачно поглядел на развешанные им вчера на спинке кровати Бенькины вещи. Если не думать о проблемах – они сами собой рассосутся. Да как бы не так.

Как это все надевать-то? А ведь он должен уметь, наверное. Это точно должен. Раз он слуга. Примерно как в игре: если ты маг, ты магичишь, если наемник – работаешь киллером, если крестьянин – кормишь и тех, и других. Но только с ролью в этой игре мануал почему-то выдать забыли.

Так… как там вчера было? Сперва эти колготки на верёвочках. Нет, ну какая же нелепая одежда!

Кряхтя, словно столетний дед – но что он мог сделать, если у него болело всё? – Алёха поднялся, подошёл к кровати, снял один чулок и…

– Ты их даже не почистил! – набычился Бенька.

– Когда мне было? – вспылил Алёха. – Я же спать лёг сразу! И они были сырые, – добавил он на всякий случай, и это неожиданно сработало.

– Ну да, – согласился Бенька. – Ладно, я подожду. Только недолго! – сказал он, усаживаясь в кровати поудобнее.

– Ну где я их сейчас почищу? – спросил с тоской Алёха. – И чем?

– Щёткой, – предположил Бенька и спросил удивлённо: – У тебя что, нет с собой? Где все твои вещи?

– Я не знаю, – растерялся Алёха. А правда, где? Наверное, остались в том отеле, или как оно тут называется. – Я забыл захватить, – сказал он неопределённо.

– У хозяев есть, должна быть, – сказал Бенька и уставился на него требовательно.

Кажется, Алёха очень ошибался, думая, что вчера они с Бенькой сблизились. Может, когда им обоим грозила опасность, а то и верная смерть, так и было, но сейчас, при свете дня, Бенька очухался, приборзел и снова вёл себя как господин. Ну и пожалуйста. Всё равно Алёхе деться некуда – что он будет делать тут один? Да и Беньку не оставишь. Но всё равно обидно.

Его собственные вещи были куда грязней Бенькиных, но Алёхе всё-таки пришлось влезть в них. Надо будет их почистить тоже – он чистюлей не был никогда, но надевать на себя воняющие лошадью и вымазанные в грязи тряпки было физически неприятно. Постирать бы их, но как и где? Самостоятельно Алёха делать это не умел, а прачечных здесь нет наверняка. Не говоря уже о стиральных машинках.

Справившись с последними завязками – у них же есть пуговицы, думал Алёха, почему, ну почему его штаны держатся на шнурках? Ку! Дифференциация по штанам – только в этот раз не по цвету! – он собрал Бенькины тряпки и пошёл было искать хозяев, но уже на пороге Бенька его окликнул и остановил требованием:

– Ты забыл горшок.

– Чего? – переспросил Алёха, обернувшись и непонимающе моргая.

– Мой горшок, – Бенька брезгливо поморщился. – Его надо вылить.

– Какой горшок? – озадаченно спросил Алёха.

– Ночной, – Бенька смотрел на него раздражённо и почти обиженно. Было похоже, что он действительно обиделся, потому что ехидно спросил, явно не сдержавшись: – Почему я должен говорить тебе об этом? Это-то ты должен знать!

Ну да. Логично: если Алёха ухаживал за отцом… ну вот – теперь он забыл имя своего хозяина. Отлично, хотя – какая теперь разница? В общем, если он ухаживал за стариком, то, действительно, такое должен знать. И вроде бы ведь не было ничего такого в Бенькином требовании, но Алёхе стало так противно! Хотя он ведь тому, другому Беньке, своему, и памперсы менял. Но то брат. А то… вот поди ж ты.

– Угу, – буркнул Алёха, оглядевшись в поисках горшка. Бенька с тяжёлым вздохом ткнул пальцем куда-то под кровать, и Алёха, наклонившись и прочувствовав все тело до последней мышцы, извлёк довольно большую ночную вазу, расписанную весёленькими красными цветочками. Судя по весу – полную. Спасибо хоть, что с крышкой.

На сей раз он всё-таки ушёл – и внезапным испытанием для него стала лестница, спуститься по которой оказалось пыткой. Кажется, идти вчера наверх было не в пример удобней… а ведь ещё надо было не растерять Бенькино барахло и не расплескать нужник в цветочек.

Пока Алёха, стеная и едва не плача, враскоряку медленно сползал по лестнице, балансируя при этом горшком, то с некоторым содроганием понял, что тоже хочет в туалет. Надо… надо будет посмотреть заранее, есть ли там бумага. Ну а если нет? Что он делать будет? Больше тряпок у него в карманах нет, а тут с голой задницей не выскочишь – люди же вокруг. Наверное.

Интересно, а чем Бенька подтирался?..

Хозяйка – Яранга… нет, не так… стоп, как её зовут? Там надо как-то буквы переставить. Не Яранга, а… Янгара, точно. Как река, только через «я» – обнаружилась в кухне, где пахло какой-то едой. Просьбе выдать щётку она ничуть не удивилась и немедленно снабдила Алёху требуемым, но он всё же счёл нужным объяснить:

– Мы вместе с лошадью все вещи потеряли.

– Понятное дело, – кивнула она. – Что делать будете?

– Нам ехать надо, – расплывчато ответил Алёха.

– Куда? – тут же спросила она, и он растерянно сморгнул. Может, и не стоит прямо спрашивать насчёт этой обители?

– У вас тут туалет есть? – глупо спросил он.

Янгара покосилась на ночную вазу в его руке и рассмеялась:

– Нет, конечно, мы же святые! Вон туда, – она подошла к окну и сделала округлый жест, словно огибая некое препятствие. – Найдёшь там. И смотри – там лопухи вокруг, конечно, но среди них есть и бешеные. Не перепутай.

Лопухи – это было здорово! Вот она какая, значит, местная бумага… ну, во всяком случае, лучше, чем ничего. Но вот что значит «бешеные»?

– А они какие? – осторожно спросил он, и Янгара изумлённо на него уставилась:

– Не знаешь?!

– Я ведь головой ударился, – выдал Алёха привычное уже объяснение. И добавил: – И стал ей скорбен.

– На оборот смотри, – с тяжёлым вздохом ответила Янгара. – Бешеные – с красными прожилками. Но это взрослые, – добавил она. – Маленькие не трогай лучше. У бешеных неровный край, но… – она махнула рукой.

Алёха не обиделся. Наверное, и вправду он должен был казаться ей придурком. Ну и пожалуйста – не страшно. Главное, чтобы не подозрительным. Какая ему разница, что она про него думает?

Лопухи он выбирал самые крупные. Отличались они и вправду лишь прожилками – а так, сверху, и вообще никакой разницы. Нарвав самых зелёных, какие смог найти, он на всякий случай сперва проверил их на руке – пусть лучше её жгут, чем задницу. Но ничего с его рукой не случилось, и Алёха, оставив Бенькины вещи вкупе со своей курткой на лопухах, закрылся наконец в деревянной будочке.

Закончив все свои дела, он вылил горшок, постоял, подумал, обтёр его лопухами – хотя надо было бы его помыть, конечно, да где взять воды? Пришел к печальному выводу, что делать этого не хотел, но, видимо, какие-то инструкции ему в мозг подгрузили помимо воли. Вот он уже и…

«А я еще в “Макдак” не хотел...»

Потом долго чистил вещи – сначала свою куртку, затем штаны, и только после этого принялся за Бенькины одёжки. И от нечего делать разглядывал окрестности. Алёха деревню не любил: к счастью, мать не страдала всем этим садово-огородным кошмаром, да и денег на покупку дачи у них никогда не водилось, так что Алёха за всю жизнь был в деревне – у друзей – считанное количество раз. И на огороде, естественно, не горбатился.

Грядок здесь было, что называется, до горизонта, и росли на них какие-то зелёные кустики с белыми цветочками. Тоска какая…

А вот слева, дальше от дома, было что-то изумительно странное. Такое, что сначала Алёха списал эту странность на обман зрения или сбой в системе собственных глюков, но потом понял – нет, взаправду, и решил пойти посмотреть.

Сперва – от сортира – ему показалось, что на крайних грядках иллюминация. Или блики какие-то, как на стенах диско-клуба. И только совсем вблизи он рассмотрел, что это не блики и даже не глюки, а самые обычные розы, только мелкие и на кустах, а то, что он принял за светомузыку – лепестки.

Розы меняли цвет, как говорится, в прямом эфире, поворачиваясь к свету и распуская бутоны. Казалось, что они ищут более комфортное для себя положение и окраску, потому что они замирали и переставали изменять цвет, как только их все устраивало, а бледные лепестки – синие, розовые, оранжевые, красные или зелёные – наливались яркостью и контрастом, как пропущенные через фильтр, и становились почти неестественными.

Этих роз было грядки две, и, возможно, они были съедобными, но Алёха, помня о кролах, тестировать не рискнул, к тому же его с нетерпением ждал голый голодный пацан.

Когда Алёха вернулся наконец к Беньке, тот встретил его возмущённым воплем:

– Где тебя носило?

– Одевайся давай, – буркнул Алёха. Настроение у него было препаршивое: тело ныло, хотелось есть и пить и категорически не хотелось идти куда-то.

А ещё он, как выяснилось, позабыл горшок у туалета. Вот нечего было таращиться по сторонам!

А главное – он так ведь и не вымыл руки! Да, он их, конечно же, сто раз вытер лопухами, и травой, и ещё какими-то листочками, но всё это даже рядом не стояло с обычным туалетным мылом.

– Ты всегда такой медлительный? – недовольно спросил Бенька, садясь на край кровати и вытягивая ноги.

– Всегда, – хмуро ответил Алёха. «А куда мне было спешить?» – про себя добавил он.

Напялить на Беньку чулки оказалось крайней непростой задачей – куда более сложной, чем снять их. Они почти не тянулись – не то что трикотажные колготки или же носки. Нет, они были сделаны из плотного материала вроде шерсти или хлопка, Алёха в таком не разбирался, и лезли на ногу с большим трудом. И если с первым чулком Алёха справился довольно быстро, то второй у него с самого начала перекрутился, и на полдороги пришлось его снимать и надевать ещё раз. Бенька злился, у Алёхи отваливалась спина и болели руки, а ведь ему пришлось ещё привязывать дурацкие чулки к трусам. Какой идиот вообще придумал эдакую конструкцию? И главное, зачем? Чем им тут штаны не угодили? Шнурков было много, они были тонкими, и Алёха проклял всё и всех: портного, моду, Беньку, и особенно себя и свою дурацкую судьбу.

«Миссия невыполнима...» Но вот Бенька был уже снизу одет, и в голове Алёхи словно зажглось: «Вам прибавлено сто очков за успешно натянутые на господина штаны». Офигенно! Алёха вздохнул. Нафиг такие игры.

Потом была куртка и её двадцать четыре пуговицы, мелкие, круглые и ужасно неудобные.

– Это-то ты можешь застегнуть? – в какой-то момент сорвался Алёха, когда на очередной пуговице его палец соскочил.

– Это не мое дело, – Бенька вздёрнул подбородок.

– У тебя пальцы мелкие, тебе это проще! – зло сказал Алёха.

– Это должен делать ты! – упёрся Бенька.

– Куртка твоя, ты и застегивай!

– Но ведь я… – в запале крикнул Бенька и как-то стих. – Не умею. Правда.

– Не умеешь – учись, – буркнул Алёха.

То ли Бенька обиделся, то ли Алёха задел его за живое, но кое-как пуговицы он застегнул, корча при этом невыносимо страдальческие рожи, и они опять пошли вниз – завтракать.

Там Алёха наконец вымыл руки – вчерашний кувшин, к счастью, стоял на месте. И даже мыло было. Жизнь начинала налаживаться, хотя бы по мелочам. Алёха даже подумал стянуть мыло, но мысль отмел: некрасиво. Если бы за это ему хоть повысили уровень, но скорее всего – увидят, просто опять отходят хлыстом.

Янгара оставила им на столе молоко и хлеб. Как вчерашние, только тёплые, так что завтрак весьма удался. За Бенькой пришлось поухаживать: оторвать ломоть хлеба и налить молока.

– Надо лошадь, – сказал Бенька, дожёвывая свой хлеб. – Без лошади до обители не доберёмся.

«Только не это», – подумал Алёха, но вслух сказал:

– А ты уверен, что тебя там уже не ждут?

Бенька перестал жевать, нахмурился, посмотрел на Алёху встревоженно.

– Ты сам сказал, что в обители безопасно. То есть, если бы я за тобой гонялся, сразу бы там в засаде и сел. Если тебе идти больше некуда, где тебя еще ловить?

Бенька задумчиво выводил на столе какие-то круги пальцем. Потом спохватился и сел смирно, как первоклассник.

– И что делать?

И правда, что?

Алёхе казалось, что он должен ткнуть в окошко или кинуть кубик. А как иначе принять решение? Должны же быть варианты? Но это ведь не игра.

– Не знаю, – признался он. – Тебя где-то хотели спрятать? Вспоминай, куда точно тебя везли.

Бенька задумался. Сделался серьезным, как студент на экзамене, когда ничего не учил, но надеется на халяву. Алёха утер с губ потеки молока и чуть не заорал, но не от боли, от ужаса: щетина отросла и царапалась. Бритье! Господи, ну за что?

Может, тут слугам нормально ходить небритыми? Он даже представлять боялся, чем тут бреются. Ножами, наверное. А если рука дрогнет? А вот эти, как их… брадобреи? Это же какая степень доверия к ним была?

– Давай сначала, – потребовал Алёха, чтобы не думать о страшном. – С самого-самого начала давай, как все было. Ну?

Бенька впился зубами в хлеб. Алёха ждал: пацан то ли темнил, то ли почему-то не хотел ему обо всём рассказывать, то ли пытался придумать что-то. Что и, главное, зачем? Чего ему ещё-то было терять?

– Я тебе не верю, – наконец отмер Бенька. – Я никому верить не могу.

– Приехали, – вздохнул Алёха. – Я тебе вчера жизнь спас. Ты – мне. Мы вчера, обнявшись, на ветке сидели. Ты мне падать вниз запретил. Мы с тобой теперь эти… как их… соулмейты? Тьфу, нет. Слово такое, из книжек. Сейчас вспомню.

Бенька от удивления опять перестал хомячить, только нахмурился.

– А ты разве читать умеешь? – спросил он.

– Побратимы, во! – обрадовался Алёха, проигнорировав подначку. – Это считай… как братья. Почти.

– Если бы ты был моим братом, – выдал Бенька как-то очень загадочно. Явно не так, как мог бы сказать лучшему другу, а словно хотел добавить: «Не было бы у меня и половины проблем». Но вместо этого он кивнул. – Да, ты прав, Алох. Ты не должен был, но ты повёл себя достойно, – сказал он неожиданно торжественно.

Алёха чуть было не пошутил, что раз так, ему за это полагается награда, но удержался, а то ведь правда наградит и… нет, это будет как-то неправильно. Поэтому сказал:

– Значит, ты мне можешь доверять.

– Нет, – вздохнул Бенька. – Пока нет. Но ты… – он оглядел обидевшегося Алёху и проговорил задумчиво: – Твой хозяин – Матиш?

– Угу, – буркнул Алёха. Чего спрашивает, память отшибло, что ли? Обсуждали же уже этот вопрос.

– Верный рыцарь Матиш, – к облегчению Алёхи, заключил Бенька. Значит, все-таки действительно Матиша знал, хотя бы и с чужих слов. – Он не отказал бы мне… я думаю, – важно добавил он, – что теперь ты можешь быть моим слугой. Если желаешь.

Алёха хотел было возразить, что после того, как он предложил Беньке побратимство, назначать его опять слугой как-то, мягко говоря, оскорбительно, но пацан смотрел на него так напряжённо, что Алёха решил махнуть рукой на свои обиды. Мало ли. Может, у них тут так принято. Может, это комплимент вообще. Кто их разберёт.

– Куда ж я денусь, – буркнул он. – И что я должен буду делать?

«Кроме того, что горшки выносить?»

– Защищать меня, – тихо и серьёзно сказал Бенька.

– Я буду твоим защитником, – пообещал Алёха, про себя вздохнув. Нет, ему всё-таки было обидно. Ну как так-то? Они же вчера… А он…

– Сколько Матиш тебе платил? – деловито спросил Бенька, и Алёха смешался. Отвечать ему было решительно нечего, так что он сделал то, что всегда срабатывало с матерью – позволил себе набычиться – и буркнул:

– Платил. Сколько-то.

Бенька недоумённо сморгнул, помолчал немного, явно не понимая, что с Алёхой вдруг случилось, а потом всё же предложил:

– Один ор. Раз ты теперь мой личный слуга.

Алёха только плечом дёрнул. Что ещё за оры?

Бенька интерпретировал этот жест по-своему:

– Матиш платил больше?

– Нет, – на всякий случай сказал Алёха и поглядел на Беньку. А ведь он же правда думает, что делает сейчас что-то хорошее, сообразил Алёха. И чего он обижается? Ну вот принято так тут. Не бывают, видно, слуги побратимами… и ладно. – Ор так ор, – согласился он. – Мне подходит. Давай лучше думать, что нам дальше делать. У меня вопрос есть.

Бенька ответил не сразу. Доел хлеб, допил молоко и оглянулся. Кухня была пуста.

– Спрашивай, – смилостивился он.

– Давай сначала, – попросил Алёха. – Вот… когда умер отец? Ты извини, что я спрашиваю?..

– Ничего, – со сдержанным достоинством отозвался Бенька. – Умер отец, и мать… ну, в общем, я… неважно, она стала… главной. У нас дома. Так понятно?

Алёха кивнул.

– Ты что, вообще за пределы рыцарских владений не выходил? – с подозрением спросил Бенька.

Алёха решил соврать.

– Да я и за ворота не выходил, зачем мне, – он выдавил усмешку. – Ну, тут поможешь, там поможешь, а… – он подумал. – В общем, или работаешь, или спишь, а если заметят, что без дела шатаешься, тут же к работе припашут, а мне это зачем? Вот я и… бегал с горшком целый день. Туда, сюда...

Бенька поморщился.

– Ленивый слуга – везде одинаков, – припечатал он. – Тогда… Слушай дальше. Потом… потом мать занемогла. Я про это тебе уже рассказывал, – Бенька помрачнел. – Потом мне сказали, что она умерла.

– И ты стал главным? – перебил его Алёха, вспомнив, как тот вчера затирал Амареку – так, кажется – про главу рода.

– Ну… – Бенька замялся. – В общем, главным я стал после смерти отца. Но я ещё малолетний, поэтому сначала как бы главной была мать, а затем уже – бабка…

– Это как регент! – обрадовался Алёха, вспомнив нужный термин. Ну, не зря все-таки в институте штаны протирал. – Точно, да. Регент. То есть ты, получается, как… как король, а они над тобой – как регенты. Так?

Бенька сосредоточенно жевал губами. Наверное, пытался понять, что Алёха ему сказал. В конце концов он кивнул, лицо его чуть просветлело.

– Да, – согласился он, – как король и как регенты, – он взглянул на Алёху, в глазах его мелькнуло несказанное удивление. Ничего странного – услышать такие мудрёные слова от неотёсанного слуги. – И… бабка сама захотела… быть главной. Чтобы без меня. Понимаешь, она… она была вторая жена деда. Когда дед первый раз заболел, я тогда ещё и не родился, он сделал… главным в роду отца. Потому что думал, что сам умрёт, но не умер. Отец как раз вскоре женился, и дед выздоровел, и у него со второй женой, с бабкой то есть, тоже сыновья родились. А потом… потом умер отец, может быть, его тоже убили, и дед, уже совсем больной, объявил меня главным. Я понятно рассказываю?

«Да уж, как конченому дурачку», – подумал Алёха, но просто кивнул.

– А потом умерла моя мать. Барон Ставиш тогда меня… скрывал в своём замке. Там хорошо было, – почему-то грустно добавил Бенька. – Я только по матери очень скучал… Пару раз её видел, уже очень… – он опять замолчал. – А потом барон Ставиш узнал, что меня тоже хотят убить.

– Чтобы ты не мешал свой бабке, – догадался Алёха. – Потому что у неё есть свои сыновья. Да?

Бенька кивнул.

– Значит, ты очень богатый, – протянул Алёха.

– Ну, может, не очень, но… – расплывчато ответил Бенька.

– Но раз такой замут… то есть, я хотел сказать, раз такие дела – есть за что, верно?

– Что? – озадаченно переспросил Бенька.

– Ну, есть за что бороться. Твоей бабке, – пояснил Алёха.

Бенька опять кивнул.

– Валяй дальше. Вы куда-то поехали. А куда?

– В Кампану, – сказал Бенька. – Это столица, – добавил он язвительно, – а то ты ведь неуч совсем.

Кампана?

Алёха сразу кое-что вспомнил. Ну конечно! Разговор Матиша с графом. Они говорили про какого-то… Збыша, который скакал от этой самой Кампаны и по дороге свалился с коня. Ну, бывает. Алёха теперь его понимал. А потом они сказали, что надо ждать…

Стоп.

– А вы что, раньше срока приехали?

«Сказано было – за три дня до конца месяца».

– Почему? – удивился Бенька. – Вовремя. Как и было сказано.

«Значит, тут какой-то месяц закончился», – решил Алёха. Закончился – ну и чёрт с ним.

– А что потом было?

– Нас должны были тут ждать. Рыцарь Матиш, граф Авиелло. Граф ещё отцу служил, пажом у него начинал, отец их с Орнели, дочерью барона, даже обручил… Э-э… – Бенька почему-то осёкся. – Ну, он на это право имел, как…

Бенька очень старался этот вопрос прояснить, но Алёху жениховство интересовало мало.

– Да лыр с ним, с графом, – оборвал он Беньку, тем более что говорить, что и графа уже в живых нет, мальчишке не стоило. – Но когда мы подъехали, на нас напали.

«Измена!» – так кричал граф. Значит, если Бенька не ошибается, их действительно предали. И этот кто-то был не на Бенькиной стороне.

Но кто же он тогда такой, какими деньгами ворочает, если графы из-за него жизнью рискуют? Тобеш ещё говорил, что Матишу бежать надо, а сам он помирать с ним пока не намерен. И пожар он устроил именно для того, чтобы вся деревня сбежалась. И про рыцарей, про барона и графа, сказал, что верные они были…

Ну и дела.

«Господи, как я во все это влез? – с отчаянием подумал Алёха. – За что мне все это? Если какие-то… бабкины прихвостни перебили всю Бенькину охрану, то меня они вообще придавят как клопа и не заметят!» Он посмотрел на Беньку, который снова насупился и молчал. «И как я его защищать буду? Чем? Да у меня даже ножа нет!»

– Ты продолжай, – напомнил Алёха. – Про нападение.

– Ну… – Бенька вздохнул. – Мы должны были ехать в Кампану. Уже с бароном и графом и их людьми. Точнее, с людьми графа, барону люди свои не положены. Как карета остановилась, барон велел подождать, а сам ушёл. А потом началась эта битва. Я вылез, потому что знал, что меня ищут, или на месте убьют, или увезут и все равно убьют, ну… а дальше ты знаешь.

Алёха знал. Впрочем, ничего ему яснее не стало.

– Нам с тобой в Кампану нельзя? – поинтересовался он.

Бенька помотал головой.

– Мне туда точно одному хода нет, – Бенька расстроенно посмотрел на Алёху и ещё печальней добавил: – С тобой тоже… Можно попытаться дедова брата найти. Но только вот где?.. Бабка моя его давно уже… – он опять замялся и сказал после паузы: – Отовсюду выгнала.

– А ты о нем что-нибудь знаешь?

– Он человека направил с известием, – сказал Бенька. – Что бабка меня хочет убить.

Вот, значит. Збыш этот был между Бенькиным дедом, который брат первого деда, и Матишем связным.

– Но я его последний раз видел, когда мне лет пять было...

– Тогда зачем тебя повезли-то из безопасного места? – Алёха вконец перестал что-либо понимать. – Тебя везли в эту Кампану? На кой… то есть – для чего? К королю?

Бенька вздохнул, взглянул на Алёху внимательно, нехотя кивнул.

– Да. К королю. Только он мне ничем не поможет, – быстро прибавил он. – Что они думали, я не знаю. Потому что то, что я слышал…

И он встал. Солидно вытер руки о платок, что вынул из кармана, опять посмотрел на Алёху. Было ясно, что он что-то недоговаривает. Более того – недоговаривает абсолютно сознательно.

Мелкий говнюк и интриган! И ему только десять. Что из него вообще вырастет?

– Пойдём, справимся насчёт лошади, – предложил Бенька. – Уезжать надо отсюда, мало ли что.

Но Алёха почему-то медлил. Не нравилось ему, что Бенька как-то странно оборвал разговор. Да и перспектива снова сесть верхом не радовала. Очень.

– Что ты слышал?

– Неважно, – отмахнулся тот. – Пойдём покупать лошадь.

– Да погоди ты! – Алёха вскочил, даже схватил Беньку за плечо, совсем забыв, как тот реагирует на прикосновения. – Ты… может, не знаешь. Барон погиб, и граф… граф погиб тоже. Там, в конюшне, когда мы прятались, хозяин трактира говорил. А ты, наверное, просто разговор не расслышал.

Это было жестоко – так сообщать мальчику о смерти близкого ему человека. Но Бенька только кивнул, не расплакался. Наверное, привык, с замиранием сердца понял Алёха. Когда сначала отец, потом мать…

– Орнели очень расстроится, – только и сказал Бенька. – Потому что… друзьями они с графом, конечно, не были, но с детства друг друга знали.

– А как же свадьба? – обалдел Алёха.

– А что свадьба? – и Бенька улыбнулся вдруг открыто и искренне. – Так, как мои отец и мать, по любви, это же не всегда бывает…

Алёха счёл за лучшее просто кивнуть. Как он ни скверно знал историю, но о браках по договорённости помнил. Ни хорошего, ни плохого, так… как будто сейчас – в его мире – все браки были исключительно по любви.

– Моя мать тоже по любви замуж вышла, – признался он.

– Вам можно, – равнодушно сказал Бенька. Ни тебе радости, ни удивления. Не пацан, а робот какой-то. Временами.

– Так все-таки, что ты слышал? Бенька! – тряхнул его Алёха. – Эй, я ведь должен тебя защитить! Ты помнишь?

– От этого не защитишь, – сухо парировал Бенька и удивлённо попросил: – Пожалуйста, называй меня полным именем.

– Как скажешь, – хмыкнул Алёха, но пацан уже выскочил в дверь, и не оставалось ничего другого, как тащиться следом и пытаться вспомнить это самое имя. Он его всего один раз и слышал же!

Вызвался защищать? Взялся за гуж, как говорит бабушка Ида.

Бабушка, бабушка, мама, Сергей, Бенька, знаете ли вы, как сейчас хреново вашему внуку, сыну, пасынку, брату? В прямом и переносном смысле хреново, и лучше уже вряд ли станет, если вообще не убьют…

С окошками было бы проще. Да, как в игре. Что собираешься сделать? Тогда будет так. Но здесь никаких окошек не предлагалось. Больше было похоже на… игру с нулевым счётом, вспомнил Алёха. Ту самую, когда перед тобой игровое поле, тебе выдаются фишки и кубик, кидаешь кубик, делаешь ход. От тебя совсем ничего не зависит, никакое решение. Только количество выпавших очков, да и то весьма условно. Вот сейчас ему повезло, его даже повысили. Или нет? Может, напротив, не повезло? Как узнать? Горшок выносить перестанет? Ну, хоть и это, что называется, хлеб.

Помыться бы ещё. И побриться, а то самому аж противно. Как бомж Семеныч, который бутылки во дворе собирал…

Итак, Беньку везли в столицу, знать бы ещё, для чего, но, видимо, Бенька и сам был не очень-то в курсе. Или слышал что-то такое, что категорически ему не понравилось.

Бенька уже беззаботно выбежал на улицу, а Алёхе прямо на пороге дома пришлось проявить вежливость и посторониться: пропустить трёх мальчишек. Самый младший – возраста Беньки, старшему – лет четырнадцать, вид у них был уморённый и грязный. Наверное, где-то работали, есть пришли…

Беньку Алёха нашёл возле разноцветных роз. Там же был и Амарек: то ли окучивал свои посадки, то ли выдёргивал сорняки.

– Нет у меня коня, господин Карш, – говорил Амарек, не поворачиваясь к Беньке. Тому это, видно, не нравилось – по недовольной мордахе Алёха читать уже научился. – Только вон старый мерин, а нашего-то коня отдать не могу.

– Сколько хочешь за мерина? – спросил Бенька.

– Пять оров, – помедлив, сказал Амарек, и его глаза хитро блеснули.

– Заплати ему, – велел Бенька, обернувшись к Алёхе. – И снаряди.

– Кого?

– Лошадь! – Бенька даже повысил голос. И тут же с ехидцей добавил: – Или ты и это забыл?

Алёха с готовностью закивал головой, но это не помогло: Бенька не обратил на его ужимки внимания. Вот тоже теперь новая забота… А ведь ещё эти оры. Знать бы, что это такое. Но раз Бенька велел – значит, они есть в мешочке?

– Далеко вам? – спросил Амарек, выпрямляясь. – Как бы мерин-то… того, не околел по пути.

Бенька, очевидно, откровенничать не хотел, потому что указал на грядки – на них легла тень, и розы тянулись за солнцем, меняя цвета, – и спросил:

– Сам вырастил?

– Сам, – расплылся в улыбке Амарек. – Дар-то у меня от отца, а в хозяйстве негодный.

Бенька поджал губы.

– Коня снаряди, – напомнил он Алёхе и быстро ушёл.

– Чего это с ним? – спросил Амарек с беспокойством. – Не оскорбил ли я его часом?

– Не знаю, – искренне ответил Алёха. Обижать доброго Амарека ему не хотелось. – У него отец недавно умер, мать вот тоже, а вы про отца своего вспомнили, ну, может, он и…

– Понятно, – вздохнул Амарек. – Это да, кто ж спасётся от смерти. Ни крестьянина, ни короля не щадит. Да помилуют нас Всевидящие.

– Да помилуют, – согласился Алёха. – А розы красивые.

– Красивые, а что толку, – печально улыбнулся Амарек. – Так вот, чтобы дар не терять… А Янгара ругается. Мол, ни в хозяйстве, ни в бою. И детям ведь передался, а что поделать, у нас это дар сколько идет, и все по мужской линии! Вот Ястана, дочь, она уже замужем, та вся в мать, вон как с ножом управляется. А мальчишки в меня… Вот смотри, – и Амарек, наклонившись, окунул руку в ведёрко с водой, брызнул на розы, и те вдруг начали переливаться всеми цветами радуги. Даже – нет, какая там радуга, целая палитра фотошопа! Казалось, цвета вообще не повторяются: каждая роза вспыхивала ярко-ярко, потом бледнела, будто подыскивая подходящий оттенок, и снова загоралась ярким, необычным цветом. Увидев, как смотрит Алёха на это диво, Амарек усмехнулся, поднял ведёрко и пошёл вдоль грядки, осторожно поливая землю. И там, где он проходил, розы словно бы оживали, раскрывая лепестки, ловя от воды новые краски.

Амарек уже вернулся, а Алёха все стоял и пялился. Чудо? Ну ещё бы!

– Вы маг, да?

– Ну, какой я маг, – засмеялся Амарек. – Вон Туфо, муж дочери, тот пиромаг. И ведь такой, даже у магов учился. Кузнец. Янгара вот домашней магии с детства обучена.

– Цветомаг, – сказал потрясенный Алёха. – Вы же можете разбогатеть.

– Кому это надо, – улыбка Амарека стала грустной. – Баловство. Если только Видящим Сестрам в обитель свезти, да они такие подарки не примут. Не приняты у них излишества, отвлекают от Видения, – пояснил он.

– А далеко эта обитель? – как удачно, что Амарек сам об этом заговорил!

– Да не очень, дня два пути. Жаль, что вы пришли-то так поздно, как раз вчера через нас всадники ехали, если вам туда надо, могли бы их попросить. Да что уж теперь, хотя, может, нагоните…

Всадники?

– А давно они уехали?

– Да за пару часов до вас, – прикинул Амарек. – Коней просили напоить, так я воды вынес, мне же не жалко…

Значит, в обитель им с Бенькой нельзя.

– Спасибо, – тепло сказал Алёха. Амарек, кажется, не понял, за что. – За кров, за хлеб, – решил объяснить Алёха, чтобы не выдать случайно их с Бенькой намерений. Не то чтобы он Амареку не верил, но… Вон Бенька не верит вообще никому. – А цветы отвезите в столицу, – посоветовал Алёха. – Они же красивые, их наверняка купят. Вы ничего не теряете же.

Амарек махнул рукой.

– Пойду, выведу вам мерина, – и протянул руку.

Алёха достал мешочек и заглянул в него, но, ничего там толком не увидев, вытряхнул на ладонь монетки, среди которых обнаружились уже знакомые ему – серебряные? – и другие, золотые. Они были двух размеров: побольше и поменьше, и Алёха затосковал. Ну вот и как узнать, какие надо?

– Ой, – сказал он, часто-часто заморгал и начал тереть глаз свободной рукой.

– Что, попало что? – спросил Амарек сочувственно.

– Да… промыть бы, – продолжал тереть Алёха глаз, очень стараясь жмуриться как можно сильнее и как можно меньше прикасаться к веку. А то занесёт чего-нибудь – и что? Его тут явно некому лечить. – Вы деньги возьмите, – попросил он, надеясь, что прямо у него на глазах Амарек не будет жульничать.

И, кажется, оказался прав, потому что тот выбрал пять золотых монеток – те, что покрупнее – и куда-то показал:

– Там бочка есть.

– Спасибо, – Алёха снова быстро заморгал. – Вроде выпало…

Он попрощался и пошёл искать Беньку – и думать, что же ему делать с лошадью.

Эх… деньги. Вот если бы кому заплатить, чтобы он все решил? Раз – и обратно. Имеется тут Гудвин? Хоть и мошенник, но все же надежда… И Амарек вот, вроде нормальный мужик!

Дружба дружбой… Ох, бабушка Ида, бабушка Ида! Есть ли у тебя хоть какая пословица насчёт того, чтобы вернуться уже домой?

Бенька тосковал на крыльце и при виде Алёхи даже не поднял голову. Так, исподлобья зыркнул – и всё.

Алёха подошёл, встал рядом. Бенька не пошевелился.

– Ты чего? – спросил Алёха. – Про отца вспомнил?

Бенька мотнул головой.

– Ладно… Нельзя нам ехать в обитель, – потоптавшись, сказал Алёха и обрадовался: в глазах Беньки мелькнуло хоть какое-то оживление, а то сидел, как пыльным мешком ушибленный.

– Почему? – только и спросил он.

– Те, кто… кто вчера напал на вас, проехали тут часа за два до нас. Хозяин им ещё лошадей поил.

Бенька встал, молча кивнул, повернулся и хотел было пройти в дом, но Алёха его перехватил.

– Скажи мне, что ты слышал, – потребовал он: Бенька душу изливать не торопился, и пришлось его снова слегка пнуть: – Не зная всего, я не смогу тебя защитить. Ты понимаешь?

– Они говорили про Онариша.

Прояснил, ничего не скажешь.

– Про кого? – переспросил Алёха.

– Про Онариша, – повторил Бенька совсем тихо. – Может быть, я не расслышал, – добавил он уже громче. – Но если расслышал? И что тогда?

– Не истери только, – попросил Алёха. – И что этот Онариш?

– Что ты орёшь?

Бенька завопил так, что сам же и испугался. Заозирался, даже слегка покраснел, потом побледнел. Но, кажется, никто его воплей не слышал.

Всё же он вздохнул – недовольно, почти прошипел сквозь зубы, выдохнув воздух, – затем сел, и лицо у него было злое.

– Если бы я не знал, что ты скорбный, приказал бы на месте… – но запнулся и проговорил быстро: – Выпороть. Ты что, в самом деле не знаешь?

Алёха помотал головой и тоже сел.

– Зачем ты вылез из своей дыры? – с досадой спросил Бенька. – Он колдун.

А вот это Алёха уже помнил.

– И что?

– И то, – буркнул Бенька. – Если его помянули, значит, не надеялись уже ни на что. Видящая Сестра предсказать может, но так… на сегодня, на завтра. Матери моей сказали – счастлива будешь. А не сказали, что скоро она умрёт.

– Она же была… Видящей, да? – припомнил Алёха.

– Могла стать, – поправил его Бенька. – Она только лечить научилась. Немного. Но мне было так хорошо…

Он закрыл глаза и замер. Наверное, вспоминал. Может быть, как мать лечила ему разбитые коленки. Он их вообще когда-нибудь разбивал? Скорее всего, да, он же учился ездить на лошади. И по деревьям лазит здорово…

– Они хотели знать, что будет дальше. Не просто завтра, вообще. Совсем. Есть ли у меня хоть какой-нибудь шанс, – совершенно непонятно сказал Бенька.

– И этот… он мог помочь? – спросил Алёха с тоской. Нет, он ничего не понимал. Совсем. А Бенька своими недомолвками его ещё сильней запутывал.

– Он единственный, кто так видит будущее, – крайне неохотно сказал Бенька. – Это очень опасная магия. Не магия – колдовство. Понимаешь, это очень крайняя мера…

Алёха сделал вид, что понимает. Не приставать же сейчас к Беньке было с расспросами.

– Провидеть могут только Сестры, – кажется, до Беньки дошло, что скорбный Алёха лишь сделал вид, и он внезапно взялся объяснять. – Но только на несколько дней вперёд. И Сестры не могут сказать, что будет, если кто-то вмешается… И что делать, чтобы этого не было. – Бенька поднялся. – Всё равно мне надо где-то спрятаться, – вздохнул он и добавил с досадой: – Почему из всех мне попался именно ты?

Казалось, Бенька не то упрекал Алёху, не то был этим обстоятельством недоволен.

– Что значит – именно я? – обиделся Алёха. – Я, между прочим…

– Я знаю, – отмахнулся Бенька. – Но ты вообще ничего не знаешь. Куда нам идти?

– Туда, – решительно сказал Алёха. – Да, да, туда, куда хотел барон Ставиш.

– Откуда ты знаешь, что этого хотел сам барон? – Бенька насторожился, глаза его потемнели. Прежде, чем его опять понесло, Алёха попытался исправиться:

– Так ты же сам мне говорил! Ну, что он хотел тебя везти куда-то.

Бенька постоял чуть-чуть, буквально пылая праведным гневом – воистину царский вид, вот что за ребёнок? Это капиталы на него так влияют или что-то ещё? – потом будто выпустил пар, даже поник немного.

– Все равно мы не знаем, где его отыскать.

И ушёл в дом.

Это действительно было проблемой. Колдун, а Алёха помнил, как Бенька сказал впервые о колдунах, это очень серьёзно. Тогда же Бенька добавил, что «все колдуны тихо сидят, потому что чуть что, и сам знаешь». Допустим, Алёха не знал, но это ровным счётом ничего не меняло. Нужно было как-то найти этого Онариша. Как? А лыр его знает!

Алёха, постанывая – все-таки тело до сих пор болело, а сейчас опять надо будет садиться на лошадь! Лошадь? Он этого не переживёт! – направился в комнату наверху. Из кухни доносились голоса Янгары и детей – наверное, они там обедали. Пахло вкусно, но есть Алёха не хотел. Он думал о колдуне и о лошади, и, если бы кто ему задал вопрос, что его больше пугает, он не задумывался бы, что ответить.

Бенька сидел на кровати и что-то рассматривал. Что-то маленькое, вроде медальона. Алёха не удивился – наверное, мать и отец на фотографиях… Тьфу ты. То есть на рисунке.

А ему вот даже некуда посмотреть…

Но зато его родители живы. И Бенька. И бабушка. Да, они там, наверное, уже весь город на уши подняли, может, до президента дошли, до мэрии точно, но они живы. И они его ждут. А Бенька? Да никому он тут нафиг не нужен, живой по крайней мере. А вот в виде бездыханного тела…

Бенька, заслышав Алёхины шаги, быстро закрыл медальон и спрятал под рубахой.

– Бень… – Алёха прикусил язык. По счастью, настоящее, полное имя Беньки само пришло на ум. – Бенард, надо искать этого Онариша. Хочешь ты или нет, но… – он задумался, подыскивая формулировку. – Понимаешь, барон был единственным человеком, который был за тебя… Ну, теперь вот ещё я за тебя, но барон все равно был затебее.

«Не хочу об этом говорить», – было написано на Бенькиной мордахе.

– Барон знал, что делает? Так?

Бенька сдвинул брови и кивнул. Теперь по его лицу ясно читалось: «Зачем я тебе вообще об этом рассказал».

– Бень… Бенард! – повысил Алёха голос. – Хватит сопли жевать, лучше подумай. Вспомни карту. Зря, что ли, учил. Эта гостиница, ну, постоялый двор, она по дороге в Кампану?

Бенька сразу кивнул.

– А этот… колдун? Вы к нему точно не заезжали?

Бенька замотал головой, и опять – сразу.

– Они так сказали, что – надо будет заехать, – выдавил он. – Или, скорее… не помешало бы заехать, как-то так.

– Значит, он где-то между Кампаной и этим местом… – прикинул Алёха. – Но даже если и нет…

Он вдруг замолчал – и, прежде чем Бенька успел его остановить, выскочил из комнаты. Откуда только прыть взялась – Алёха вспомнил, что у него ноги отваливаются, только когда чуть не наткнулся на Амарека.

– Я вам, господин, лошадь снарядил, – сказал тот. «Господин» было сказано со вполне очевидной ухмылкой – да что уж, нечего было с советами лезть и умничать. – И так, ещё провизии кое-какой да воды добавил.

– А, ага, – сказал Алёха, имея в виду глубокую благодарность. – Спасибо, – всё-таки сказал он – вот она, мамина школа! – Скажите, а вы про такого… Онариша ничего не слышали?

Что-то подобное Алёха, конечно, и ожидал, однако его все равно впечатлило: Амарек шарахнулся, воздел руки к небу, потом прижал крест-накрест к плечам, и лицо его приняло покаянное выражение.

– Да смилостивятся Всевидящие над недостойными, да не покарают они дом сей за нечестивство, – трагически произнёс он и уставился на Алёху. – Скорбен умом, так Всевидящих не гневи под этой крышей! – сурово сказал он. – Кто поминает нечисть колдовскую?

– А я не знал, – скорчил Алёха самую наивную мину из тех, какие в принципе только умел. Иногда помогало. – Я это имя услышал, подумал, а если…

– Что – если! – грозно навис над ним Амарек. – Тебе к магу надо, к хорошему магу, может, он и подлечит твою голову. А ещё лучше – работай больше, тогда и маг не понадобится.

Он развернулся и ушёл, возмущённо что-то бурча, а Алёха остался стоять в дверях, не то чтобы оскорблённый, но растерянный. Кто бы что ни говорил, сам он никаких колдунов не боялся. Какая разница, какой мир, физика везде одинаковая… Наверное. Или нет. Но одно дело – огонь разжигать, а другое…

Нет, все же огонь это огонь, вон, подумал Алёха, у нас тоже из самолётов падают и выживают, говорят, что и болезни иногда сами проходят, точно были такие случаи, он в «Докторе Хаусе» видел, а филиппинские хилеры и экстрасенсы – это уже не чудо, это обман. Мошенничество. Хотя люди и верят. Может, и Онариш этот никакой не экстрасенс, а просто мужик толковый, а кто уж как зарабатывает – его дело, лишь бы налоги платил.

Но как объяснить это Беньке?

Так Алёха и торчал на крыльце враскоряку, как тот мужик из анекдота про коммунизм. С одной стороны у него были перед Бенькой какие-то обязательства, а с другой в нем вопил рационализм. Что вот страшного в том колдуне? А может, он самый верный Бенькин союзник! И такая предвзятость. А все потому, что они здесь дикие…

Может быть, у Янгары спросить? А если она Алёху вообще проклянёт или отлупит? А можно, кстати, лупить чужих слуг? Помнится, в каком-то старом фильме с Райкиным один синьор отходил своего слугу… Хотя там и был один слуга на двоих, но второй-то хозяин, который об этом не знал и слугу считал только своим, разгневался. Детали Алёха плохо помнил, но тут-то была не Италия.

А не попало ли тому бедолаге из фильма ещё и от второго хозяина за то, что позволил себя бить кому ни попадя?

Ой. Алёха потряс головой, потому что история была сложной. Как наука, конечно. Гражданское право проще. А сейчас ему зачем гражданское право? Тем более современное и никакого отношения к данной стране не имеющее? Начнёт он качать права… Хорошо, если вообще голова уцелеет.

– Ну, болезный, чего сидишь? – грубо окликнул его Амарек. Смотри-ка, как его с колдуном проняло! – Господин твой ехать желает!

Бенька стоял рядом с Амареком, и Алёха взмолился только, чтобы разговор про колдуна до него не донесли. Будет потом ныть всю дорогу, это же, чёрт его побери, был, наверное, секрет!

– Я вам, господин Карш, еды собрал да воды испить, да благословят Всевидящие ваш путь, да будет он лёгким и свободным, – Амарек слегка поклонился.

– Благословен будь Всевидящими дом этот и живущие в нём, – с таким же… нет – ещё более лёгким поклоном откликнулся Бенька. – Да будет волей Всевидящих этому дому милость и покровительство короля.

– Да хранят его величество Всевидящие, – продолжал Амарек, а Алёха слушал этот обмен любезностями и думал, что – пропади оно уже пропадом всё.

Но Бенька, очевидно, посчитал ритуал оконченным и пошел к лошади. Алёха тоже поклонился Амареку, дождался ответного кивка и понуро побрёл за Бенькой.

Лошадь, которую Амарек не пожалел для путников, была если и не стара, то жирна и ленива. Весь её вид говорил о том, что идти она никуда не желает, а два небольших мешка, повешенные каким-то образом на седло, придавили её как тонны две железа. Но Беньку конячья тоска не смутила, он ловко запрыгнул в седло и посмотрел на Алёху.

– А можно, я пешком пойду? – взмолился Алёха, у которого моментально все мышцы свело от одной только мысли о конной прогулке.

Сложно было сказать, что подумал Бенька, а вот лошадь точно воспряла духом.

– Иди, – позволил Бенька. – Он все равно еле потащится.

Откуда он это знал, осталось загадкой, но в следующие двадцать минут Алёха смог убедиться, что он был прав. Лошадь еле переставляла ноги, причём не потому, что готовилась помереть на месте, а потому, что ей было лень.

– Вот лядащий мерин, – вполголоса ругался Бенька. – Если бы не ты, Алох, я бы ему задал!

– Так он старый уже, – заступился Алёха за мерина.

– Не такой уж и старый, жиром только заплыл, – возразил Бенька. – Для скачек он, конечно, уже не годится, а в поле работать ещё может. Только не хочет вот… Может, сядешь? Я его сейчас... А?

– Нет, – отрезал Алёха, потому что догадывался, чем все кончится. Быть Збышем номер два ему не хотелось категорически.

Бенька все-таки не послушался, скомандовал Алёхе идти по тропе и погнал мерина вскачь. Надо сказать, ездил он на лошади здорово, даже красиво, и Алёха залюбовался, жалея, что нечем сейчас Беньку заснять. Потому что выглядит потрясающе, и, если вернуться и выложить в сеть, можно столько лайков срубить на такой реконструкции!

Но снимать было нечем, да и вернуться еще надо было постараться, поэтому Алёха просто плёлся, а Бенька издевался – ну не подберёшь тут другого слова – над мерином. Туда, сюда, пока, наконец, он не решил, что мерину на сегодня хватит, и даже позволил Алёхе их нагнать. Мерин, воспользовавшись передышкой, тут же принялся жрать траву.

Солнце прошло зенит и начало подбираться к закату. Алёха с Бенькой перекусили, и что Алёху отдельно обрадовало – Бенька возился с лошадью сам. На Алёху косился, но и только. Да ему же нравится это, понял Алёха, он доволен, что может поухаживать за конём!

Ну и дела. Если его ездить учили, что он, за лошадью своей вообще не ухаживал?

Впрочем, Алёха вовсе не возражал. Почему бы и нет? Вон, когда Бенька маленький был, мать Алёхе его тоже не доверяла. Ни на руки взять, ни помыть, а хотелось же. Но надо было держать его как-то по-особому, и кормить по-особому, а мать учить не хотела. Ну, когда Беньке полгода исполнилось, Алёха, конечно, хлебнул, а до того только пелёнки в машинку закидывал, бегал на молочную кухню да коляску затаскивал в лифт.

Так что счастливы, кажется, были все, включая мерина. В Беньке он признал авторитет, и когда Алёха, возжелав отлить, неосторожно обходил его сзади, даже как-то подозрительно дёрнул ногой.

Они двигались вдоль кромки леса. Бенька временами смотрел на небо – что он там видел? Там даже звёзд ещё не было! – но направление не менял. Сказал только, что им до места дня два пути. Куда Бенька решил отправиться, Алёха пока не спрашивал.

Алёха и за полдня устал как солдат-срочник. Бенька ехал на лошади и было ему хоть бы хны, а Алёха тащился. Все болело, но уже не так сильно, по крайней мере, ноги были целы, руки тоже, и никаких прасликов и прочих тварей не наблюдалось. Голод тоже не мучил – скорее наоборот, потому что Амарек был щедрым, навалил им и хлеба, и даже какого-то вяленого мяса, и Алёхе пришлось умерить аппетит, чтобы не нажраться сверх меры так, чтобы потом хотелось только спать. Поэтому Алёха шёл и пялился на окрестности: птички какие-то, мелкая живность, на вид совершенно безвредная, а там уж фиг её знает, конечно, ягоды – это лучше не есть, грибы – точно ядовитые, яркие, может, вообще галлюциногенные. Кустики с мелкими белыми цветами, пчёлки, бабочки… Лепота!

Интересно, лениво думал Алёха, два дня пути – это с такой скоростью, или Бенька все же рассчитывал на то, что он сдастся и залезет на мерина?

– Бенард, – окликнул Алёха, когда тот в очередной раз проехался на лошади взад-вперёд. На морде мерина была написана вселенская мука, хотя по виду он не очень устал. Скорее всего, задолбался бегать. – Слушай, куда мы все же идём?

– В Кампану, – недовольно отозвался Бенька. – Я там спрячусь, а ты пойдёшь, куда я скажу…

– Угу, – кивнул Алёха. В принципе, ему было решительно все равно. – Далеко?

– Нет, не очень. В Военный Совет.

– И что мне там делать?

– Спросишь, где найти одного человека. Брата деда, – пояснил Бенька. – А там уже и не знаю, куда направимся. Может быть, тебе одному придется.

– Я тебя не оставлю, – заупрямился Алёха. – Я же пообещал тебя защищать.

– Так спокойнее будет, – пожал плечами Бенька и в очередной раз огрел ногами бока мерина. – Пошёл, пошёл!

Мерин страдальчески всхрипнул и нехотя побежал вперёд. Беньке было весело, Алёхе и мерину – как-то не очень.

Постепенно солнце начало клониться за лес. Вот уж что было действительно бесконечным – и, хотя им по пути попадалось жилье, Бенька туда не сворачивал. Даже наоборот – старался держаться подальше, и, если им ехали навстречу повозки или всадники, почему-то сваливал в лес. Алёха не приставал к нему с расспросами, а Бенька не очень-то охотно общался, наверное, все ещё злился из-за колдуна.

Они ещё раз остановились на привал. Уже смеркалось, начинало холодать, хорошо хоть, дождь не собирался. Алёха сходил до ветра и в процессе подумал, что Бенька будет делать без горшка.

Он ведь и не разденется даже!

– Слушай, – сказал он, вернувшись, – уже темнеет. Надо куда-то спрятаться. Во-первых, тут водятся разные твари. Во-вторых, если ночью дождь пойдёт?

Бенька лопал мясо и не отвечал.

– Чего ты молчишь? – не выдержал Алёха. – Надо искать ночлег!

И для придания словам веса он достал мешочек с деньгами и потряс им.

– Так заночуем, – нахмурившись, объявил Бенька. И Алёхе показалось, что он этому рад. Это что, это вот захотелось пацану приключений? На собственную задницу? Нет, на его-то ладно, но Алёхина задница тут ни при чем!

– Нас же сожрут! – возразил Алёха. – И лошадь сожрут, – добавил он с нажимом.

– Не сожрут. Будем дежурить по очереди.

Этого ещё ему не хватало!

– Бень… Бенард, – проникновенно сказал Алёха, – тебе всего десять лет. Мне… ну, побольше, конечно, но я вообще-то по ночам спать привык. – Это было ложью: Алёха частенько ночами поигрывал, но Беньке об этом знать было необязательно. К тому же в той, нормальной жизни он вполне добирал на лекциях. Тут же это было чревато летальным исходом. – Нам надо…

– Не надо. – Бенька поднялся. – Посиди тут. Я скоро вернусь.

– Ты куда? – Алёха тоже встал.

– По нужде.

Вот это было совсем неожиданно.

– А штаны? – растерялся Алёха.

Бенька мотнул головой и исчез в кустах. Неизвестно было, как он там справлялся с одеждой, но копался где-то неподалёку, потому что Алёха его слышал. Хорошо, что ветер дул не в его сторону.

Мерин был привязан и, конечно же, спал. Лошадь спит стоя, вспомнил Алёха. Может, Бенька ляжет спать на ней? Может, он с неё ночью не свалится?

А где и как будет спать он сам?..

Алёха поозирался по сторонам. Ничего пригодного для того, чтобы лечь. Хоть прямо так, на земле. Между прочим, довольно холодной. И что будет ночью – тоже никому не известно. Может, ливень. И они оба промокнут и заболеют, потому что лечить их тут…

– Посмотри сюда.

Алёха не заметил, как Бенька вернулся. Теперь тот стоял и указывал рукой на небо. А нет, не указывал, а как будто бы что-то мерил.

– Колдуны живут вдалеке от людей.

– И? – осторожно спросил Алёха. Он что же, решил всё-таки ехать к Онаришу? – Ты же не знаешь, где именно он живёт?

– Не знаю. Пытаюсь сообразить.

– По звёздам? – съязвил Алёха. – Слушай, а… а астрологи тут есть?

– Кто? – удивился Бенька и сел рядом с Алёхой.

– Ну, которые по звёздам… гадают. Гороскопы там…

Судя по Бенькиному лицу, на этот раз он промахнулся.

– По звёздам не гадают, дурень, – снисходительно сказал Бенька. – По звёздам считают время и куда идти. Ты же грамотный. Что ты читал?

Теперь надо было спешно придумать, что Алёха читал. Та ещё, впрочем, задача, если учесть, что о местных книжках он совсем ничего не знал.

И тут ему почему-то ударила в голову мысль, что если он, студент юрфака Алёха, попал в тело слуги по имени Алох, то кто тогда оказался в теле Алёхи? Алох?

И этот вот Алох сейчас что… в его времени?

Господи, с ужасом сообразил Алёха, да он же вообще не выйдет из этого выселенного дома. А если и выйдет, то не жилец. Попадёт под машину, нарвётся на гопников или патруль. Ладно, полиция – это не страшно. Подумаешь, просидит пару дней в отделении, потом, может быть, в дурку отправят. Там тоже неплохо. А гопники или машина? И что тогда? И… и все? Алёхе некуда будет совсем возвращаться?

А если Алох там, в Алёхином мире, кого-нибудь ограбит или убьёт?

Он даже застонал. За что ему это все, просто – за что? Что он сделал такого? Ну что?..

– Онариш очень силен, – внезапно сказал Бенька. – Кто говорит, он продал душу Неназываемому. Кто считает, что он поцелован Всевидящей Матерью.

– А барон как считал?

– Я не знаю, – тихо ответил Бенька. – Барон… Понимаешь, бывает так, что готов уже на все, только бы хоть что-то узнать…

– А если найти эту Мать? Ну, Всевидящую?

Бенька посмотрел на него удивлённо, а потом рассмеялся. По-доброму, что само по себе было несколько странно.

– Не обидишься? – Алёха помотал головой. – Я, в общем… ну, я думаю, что… – Бенька смутился – вероятно, затронул какой-то очень спорный момент. – Ну, Всевидящие – они… они существуют, конечно, но… но…

Бенька даже помогал себе руками, выписывал какие-то кренделя. Наверное, и в самом деле что-то было тут… странное.

– В общем, они в Храмах, конечно, и в обителях, можно у них попросить помощи, но…

Ах вот оно что. Ну конечно, религия есть везде.

– Я понял, – сказал Алёха и попытался придать голосу оскорблённый тон, потому что так было проще разговорить Беньку. – Ты считаешь, что Всевидящих нет, да?

«Ты атеист», – хотелось сказать ему и, в принципе, он эту позицию вполне разделял, но Бенька бы такого не понял.

– Есть, – успокоил его Бенька. – Но они в наши дела не вмешиваются. Нечестивцев карают, это я точно знаю. Кто в обители бесчинство устроит или Храм обнесёт. Но ты же в Храме молился? В хозяйском? – строго спросил он, и Алёхе оставалось только кивнуть. – Ну вот. Наставьте меня на путь истинный, не дайте заблудиться во тьме, сердце оградите от искушения Неназываемым. Исполни их волю, следуй Книге Истины.

Ну да, ничего нового, подумал Алёха. И вообще – ничего нового, хотя тут и магия, и вон твари какие-то. А религия и убийства детей – в порядке вещей.

Мерин вдруг встрепенулся. Алёха даже не ждал такого от лошади: закрутил головой, задёргал ушами. Алёха моментально забыл теологический спор.

– Что это с ним? – шёпотом спросил он.

– Чует кого-то, – так же шёпотом откликнулся Бенька. – Надо, наверное, его пойти и распрячь.

И посмотрел на Алёху. Тот сделал вид, что намёка не понял. Потому что – ну, надо, а как?

– А кого он тут чует? – продолжал Алёха. – Прасликов?

– Они из леса не выходят.

– А кто ещё тут водится?

– Мирзы. Но лошади-то они зачем, они зерно едят.

Наверное, это кто-то вроде мышей. Хорошо, если не ядовитые.

Но мерин явно забеспокоился. Бенька встал, Алёха тоже, что-то ему очень сильно не нравилось…

– Кто-то едет, – сказал вдруг Бенька. – Кто-то скачет на полном ходу сюда.

Алёха вообще ничего не слышал, но допускал, что Беньке виднее.

– Он уже близко. Он ищет нас?

Бенька обернулся, и взгляд у него был растерянный и испуганный. Ещё бы. Почти темно, только тощий серпик болтается в небе, и никого, совсем никого кругом.

– Беги, – произнес Алёха одними губами. – Я задержу их. Бенард, слышишь? Беги!

Бенька бежать не хотел. Алёха видел – он не хотел спасаться один.

– Беги, – он почти взмолился. – Пожалуйста. Да беги же ты, лыр тебя побери!

Бенька бросился к мерину, быстро отвязал его, вскочил в седло, крутанулся на месте вместе с лошадью. Он медлил. Боялся?

Но Алёха уже отчётливо слышал, как по дороге кто-то быстро скачет. И Бенька решился. Он закусил губы, всхлипнул, мерин встал на задние ноги – и этот туда же, все-таки не любит Алёха лошадей, – потом Бенька резко направил коня прямо в лес и в считанные секунды скрылся за деревьями.

Умно это было или нет? А если они там все себе переломают?

Но думать Алёхе над этим было некогда. Не успел исчезнуть Бенька, как он рассмотрел вдалеке всадника. Одного, но это не значило, что он один. Так что, похоже, игра подошла к концу…

Какой-то кубик ему выпал неправильный, такой, что сходил он – и прямо на клетку, где череп и кости. Или что тут у них?

Хотя, может, и к лучшему? Вот сейчас он очнётся в своём времени, а Алох вернётся сюда, и пусть даже Алёха уже побывал под автобусом – у них медицина, врачи и не такие травмы лечить научились. Ну, будет хромать, не так страшно, даже если в коляске – не страшно, вон и Иринка с их факультета в коляске, и Игорь с экономического. Зато будет дома…

Но Беньку надо спасти. Любой ценой, и не в этом, как его, оре дело, а в том, что…

В том, что он обещал.

Алёха выпрямился. Он понятия не имел, как на скаку останавливать лошадь, знал только, что женщины в русских селеньях это в принципе делали. В горящую избу ему войти не пришлось, зато конь – вон, как по заказу.

Всадник летел на полном скаку. Скорее всего, конечно же, нет, потому что в кино кони бегали гораздо быстрее, но и не так медленно трухал, как Бенька сегодня из-за Алёхи. А ведь если бы Алёха уселся на лошадь, они смогли бы гораздо дальше уйти! Это только его вина!

Алёха принял, как он посчитал, боевую стойку. Весьма вероятно, это будет первый и последний же героический поступок в его короткой и в общем-то скучной жизни. То есть здесь он умрёт героем, но с шансом очнуться у себя под автобусом. Риск, конечно, но зато обдуманный риск. И поэтому Алёха ждал, пока всадник с ним поравняется.

Невысокий, хлипкий какой-то, но точно один. С этим хлюпиком Алёха, возможно, и справится, если под копытами дуба не даст. Он бросился наперерез, намереваясь схватить лошадь за верёвки или как там они назывались, но точно придавали ей ускорение и направление.

Всадник, однако, Алёху заметил, и лошадь истерически заржала и встала на задние ноги. Алёха остался торчать как придурок – с вытянутыми руками и зверским лицом.

– С дороги! – завопил на него всадник, и Алёха от неожиданности весь запал растерял. Ещё один мелкий пацан?

Тьфу ты. Какой-то местный мажор развлекается, а они дали деру. И где теперь Беньку искать?

Лошадь всадника была недовольна. Была она крупная, красивая, не то что тот мерин, которого сегодня весь день гонял Бенька, и постоянно порывалась опять встать на задние ноги. Алёху эта привычка у лошадей уже начинала откровенно бесить.

– С дороги! – ещё раз крикнул всадник, хотя Алёха ему не мешал. – Ты что, глухой?

– Нет, – ответил Алёха. – Да проезжай.

Всадник остановил лошадь и высокомерно хмыкнул. «А мне везёт на местных аристократов», – мрачно подумал Алёха. Помереть он пока не помрёт, но вот хлыстом отходить вполне могут…

– Ты здесь никого не видел? – спросил всадник. Да, совсем мальчишка, хотя, конечно, постарше Беньки. Наверное, лет пятнадцати.

– Нет, никого, – соврал Алёха. – Ночь же. – И зачем-то добавил: – Ваша милость.

Всадник опять хмыкнул.

– А до этого? Дворянина средних лет, седого, и с ним ещё мальчика?

Алёха сделал вид, что задумался.

– Дворянина не видел, ваша милость. И мальчика тоже. Ну, мальчики такие, которые вот… деревенские, были.

Всадник махнул рукой.

– Дай воды, – попросил он. – Вода есть у тебя?

– Вода есть, – Алёха оглянулся. Да, Бенька ускакал без еды и воды… Дела. – Сейчас принесу, ваша милость.

«По крайней мере, с ролью слуги я неплохо сжился», – поддел сам себя Алёха. Пошёл к мешкам, нашёл там странного вида бурдюк с водой, принёс всаднику. Тот коротким кивком поблагодарил, взял бурдюк, начал пить.

«Как присосался», – с неприязнью подумал Алёха. Всадник ему не нравился. Ну, понятно, кого он ищет. Но ведь сам мальчишка совсем. Может, у них тут… так принято? Чтобы если убивать пацанов, то такими же пацанами?

Всадник отдал Алёхе бурдюк, полез в карман, кинул монетку. Алёха её даже поймал. Вроде арг, хотя, может, и нет, но за воду все равно как-то много.

– Ты один? – требовательно поинтересовался всадник. – Одет как слуга. Где хозяин твой, кто он?

И что ему в ответ на это сказать?

Соврать? Тоже выход. Но тогда – что именно?

– Нет моего хозяина, – ответил Алёха и поклонился. – Ваша милость.

– Что значит – нет? Тебе вольную дали?

Ого… То ли Алёха не смог сдержать своего удивления, то ли просто невовремя выплыли знания. Нет чтобы вот так на экзамене! Вольная – значит, он что – крепостной?

– Э, – невпопад ответил он. Всадника это, конечно же, не устроило.

– Кому ты служишь? – продолжал он допытываться. – Назови имя.

Ну, это было легко сказать. Хотя если сошло бы что-то вроде «Иван Иваныч» или «Петр Петрович»… но вряд ли.

– Убит мой хозяин, – со вздохом сказал он. – Граф Авиелло.

– Что? – отрывисто выдохнул всадник. – Что ты сказал?

Алёха и сам не очень-то понял. Но назвать Матиша или барона – практически сразу подставиться. Матиш все же был жив, а барон – фигура, слишком привязанная к Беньке. Граф тоже был как-то с ним связан… ах да, отец Беньки был у того господином… или кто он там для пажа, но граф, по крайней мере, мертв, это раз, два – слуга за хозяина не в ответе.

Наверное.

За покойника точно должен быть не в ответе, иначе Алёхе самому просто не жить.

Всадник выпрямился, сделал тот же самый жест, что и Амарек сегодня – сложил на груди крест-накрест руки, что-то пробормотал, потом посмотрел на Алёху.

– Откуда ты знаешь?

– Драка была, – пожал плечами Алёха.

– Какая? Где?

Всадник заволновался. По-настоящему, даже голос у него задрожал.

– Да не молчи ты, вот дурной! Откуда он взял тебя только такого!

– Дурной я, как есть, ваша милость, – охотно подтвердил Алёха. – Ну, драка была. А я в конюшне спал. Ну вот, а как драка закончилась, я и уехал. А что мне делать, ваша милость, раз графа убили? Ну вот я и уехал.

Со стороны он должен был выглядеть как раз в такой степени дурачком, чтобы от него немедленно отвязались.

– А кто ещё был? – спросил всадник. – Мужчина?

– Много мужчин было, ваша милость. Только я никого не знаю. Мне никто не сказал ничего. Я же вон, дурной и это, на голову скверный… слабый… скорбный, – вспомнил он. – Меня кухарка ударила, потому что я рукам волю давал.

Выражения из книг полезли сами собой, но были кстати. Всадник опять вздохнул, опять махнул рукой.

– Ладно, скорбный головой. Иди себе.

И собрался было дёрнуть лошадь за верёвочки. Алёха перепугался: там же Бенька. Этот тип его ищет. Наверное, вместе с бароном.

Да, их обложили со всех сторон. Точнее, Беньку, но это значения не имеет, потому что Алёха поклялся его защищать. И где этот чёртов кубик? Куда его кинуть, точнее, в кого? Во всадника или в лошадь?..

Точно. Лошадь. Алёхе нужна лошадь, чтобы догнать Беньку. Иначе никак.

– Не желает ли ваша милость откушать? – предложил Алёха, радуясь выскочившей из памяти формуле.

Всадник только покачал головой.

– Ты и вправду скорбный, – сказал он. – Скорбных умом Всевидящие любят.

– Ага, – тут же подтвердил Алёха и сложил крест-накрест руки.

Легко притворяться дураком. Даже немного приятно. Какой с тебя спрос? Нулевой. И чего он раньше не понял? Век живи, век учись, впрочем, бабушка Ида добавляла – «дураком помрёшь», но это были, во-первых, детали, во-вторых – хоть и досадно – в данном случае очень уместные.

Всадник ловко слез с коня, и Алёха с готовностью указал на мешки.

– Вон туда, ваша милость, почтуйтесь… почевайтесь… э… в общем, ешьте, – пригласил он.

Лошадь. Алёха проводил всадника взглядом. Чтоб её праслики пожрали, чёртова лошадь. К лошади он подошёл с опаской, та всхрапнула, всадник оглянулся, но, очевидно, решил, что Алёха решил её разобрать… Распустить… а, неважно.

Как там Бенька его учил? Ногу в стремя?

«Лучше уж голову в петлю, – решил Алёха. – Но хотя нет».

Лошадь дёрнула башкой и отошла в сторону. Хорошо ещё так, могла бы и зашибить.

Алёха снова подошёл к ней вплотную, решительно выдохнул, схватился за седло, одновременно вставляя ногу в стремя. Как ни странно, получилось, и Алёху это очень воодушевило. Не давая лошади опомниться, он резко оттолкнулся от земли, правда, перевалился через лошадь он неуклюже, но всё-таки оказался в седле.

– Эй!

Всадник крикнул откуда-то из темноты, а Алёха, вспомнив Бенькины экзерсисы, со всей дури шарахнул ногами по лошади.

И, кажется, сделал это зря.

Лошадь заржала, откуда-то с другого конца Вселенной донёсся вопль всадника, а в Алёхиных ушах стоял его собственный крик. Как он удержался – чудом! Может, у него всё-таки есть какой-то дар? – потому что лошадь опять встала на задние ноги – дура! – но Алёха успел, черт возьми, он успел шлёпнуться обратно в седло и обнять эту чёртову лошадь, а в следующий миг они уже куда-то понеслись.

– Ма-а-а-ама-а-а-а!

Мама была далеко. Очень. И она, конечно, не знала, как хреново сейчас её старшему сыну. Никто об этом не знал.

Алёха попытался вспомнить молитву. Хоть какую-нибудь. Хотя кто знает, сработает ли их молитва в этом мире. Но, видно, была не судьба: лошадь так дёрнулась, что у него лязгнули зубы.

А потом его удача вдруг резко кончилась: лошадь занесло и повело в сторону. Она затормозила, Алёха не удержался и шлёпнулся наземь, точнее, на проклятого всадника, который припустил за ними, оберегая своё имущество. Ну ещё бы, у него-то хватило смелости перерезать лошади путь и схватить её за верёвки!

– Ах ты!..

Алёха всегда был уверен, что если на него кто-нибудь нападёт, драться он не станет – да и драться он толком и не умел. Но это там – в той, прошлой, мирной, полной сытости, тепла и заботы жизни, где никто не пытался его убивать. Даже с гопниками он, наверное, постарался бы договориться, а вот когда тебе дают в только что пострадавшие зубы – уже не до политесов.

Всадник был мелкий, лёгкий и слабенький. Потому что Алёху не вырубило с удара, хотя и могло бы, да что там – должно было вырубить. Но он извернулся, перекатился, и теперь всадник оказался под ним, какой-то хлипенький, и Алёха не стал его бить, только тряхнул за шиворот.

– Слушай, парень, я тебе заплачу. У меня деньги есть. Мне нужна твоя лошадь!

Бдительность Алёха все-таки потерял, потому что всадник тотчас засадил ему в челюсть и вывернулся. Теперь преимущество было на его стороне, а Алеха лежал мордой в землю.

– Кто тебя подослал?

– Ф-в-ф, – ответил Алёха, пересчитывая языком зубы. Вроде все были на месте.

Потом он понял, что лучше ответить, потому что ощутил шеей что-то холодное и острое.

– Ф, – буркнул он. – Отцепись. Я не буду тебя больше бить.

Всадник надавил ножом сильнее.

– Да никто… тьфу, – Алёха выплюнул какую-то горькую траву, – тьфу, никто не подсылал.

– Тогда зачем тебе моя лошадь?

– Потому что у меня своей лошади нет? Ты что, совсем без башки, что ли? Думать вообще не умеешь?

Нож пропал. Алёха поднялся на колени, так и обернулся, уставился на всадника. Тот был взъерошенный и грязный, впрочем, Алёха не был уверен, что сам выглядит лучше.

– Тебя как зовут? – насторожено спросил всадник.

– Алох, – проворчал Алёха. – И да, я и правда слуга.

– Графа Авиелло? Не помню тебя.

«Все, приплыли, – решил Алёха. – Ладно, Бенька говорил, что у графа людей много...»

– Ну, вот это, я у него недавно… был, – сказал он и вытащил изо рта ещё одну травинку. – А вот ты кто такой и кого ты тут ищешь?

– Не твоего ума это дело, – отрезал всадник и поднялся на ноги, хмыкнул и убрал нож. – Лошадь я тебе не дам, а за еду заплачу. Сколько хочешь?

«А зачем я ему сказал, что у меня деньги есть?» – обругал себя Алёха. Сам ведь клял почём свет Беньку за неосмотрительность! Эх…

Алёха утёр нос рукой. Жест ему самому понравился – такой… как у настоящего слуги. Не придерёшься. И присмотрелся к всаднику. Тот не отводил от Алёхи взгляда – не доверял. Ну, конечно. Когда тебя чуть без транспорта не оставили, щелкать клювом не рекомендуется.

И тут Алёха себя не то что обругал – просто выматерил. Зачем он вообще сказал про этого графа?

Ведь знал же, Бенька сам ему подсказал! Вот дурак…

– Что ты молчишь? – вдруг окрысился всадник.

– А нечего было меня бить, – фыркнул Алёха, пребывая в расстроенных чувствах. – Я же этот, скорбный. Ну вот… теперь вообще ничего не помню.

Но отпускать этого типа в погоню за Бенькой было никак нельзя.

Вот что он наделал? Проговорился, сам себя загнал в ловушку, Беньку подставил, лошадь не угнал, да что же он за дурак-то такой… И как теперь быть?

Всадник медленно отступал прямо к лошади. И тут у Алёхи в мозгу что-то щёлкнуло. Ну конечно, тот самый фильм с Райкиным!

– Ваша милость, – плаксиво сказал он, умоляюще глядя на всадника. – Ваша милость, не бросайте меня тут одного. В лесу ночью страшно. Ваша милость, а давайте я буду вашим слугой!

Алёха ждал. Всадник раздумывал.

– Зачем ты мне? – наконец спросил он. – Ты же скорбный. Хотя… а что ты делал у графа?

Вот на этот вопрос Алёха уже знал ответ.

– Одежду чистил, горшок выносил, – оттарабанил он. Не самое приятное, конечно, занятие, зато этот тип под присмотром будет. – И одевать умею.

Всадник ухмыльнулся.

– Нет, для этого ты мне не нужен.

И в одно мгновение запрыгнул на лошадь. Алёха тут же вцепился в седло – не оторвёшь.

– Мне страшно одному, ваша милость! Пожалуйста. Я… я вот еду сейчас соберу. Да? Да?

Как-то это было слегка необдуманно. Если всадник сейчас скажет «да» и Алёха пойдёт собирать барахло, то долго ли нужно лошади, чтобы свалить – и поминай как звали. Хотя Алёха понятия не имел, как этого типа зовут, да и вполне обошёлся бы без этого знания дальше. Но Бенька! Если он отпустит этого хмыря, Бенька окажется под угрозой. Вон и с ножиком как управляется, сукин сын.

Как назло, все опасения, кажется, начинали оправдываться: всадник угрожающе поднял руку с хлыстом. Алёха замер – отойти или настаивать дальше? Ну, ударит он его, не в первый раз, с лошади падать куда больнее. Да и если не падать – тоже.

Так, похоже, он вернулся опять на несколько ходов назад…

А что, если…

– Если ваша милость ищет барона Ставиша, то я знаю, где его найти.

– Что? – переспросил всадник. – Откуда ты это имя знаешь?

– Так граф называл, – Алёха расплылся в улыбке. Какая барону разница, все равно он покойник. Ну, если этот тип гоняется за Бенькой, то пусть хотя бы будет в курсе, что…

Или нет? Но вариантов не оставалось. Ход надо было делать, хоть убейся.

– Они в обители Сестер, – как можно простодушнее заговорил Алёха. – Ну, все ваши туда… поскакали, – добавил он, не выпуская седло из хватки. Так было надёжнее. – Как напали на гостиницу Тобеша, так и поскакали туда.

– Стой, – всадник выглядел озадаченным. Огреть Алёху хлыстом он не огрел, но рукояткой в плечо ткнул пребольно. – Кто напал на постоялый двор Тобеша? И кто поскакал в обитель?

Что-то было в его вопросах не так. Алёха зашипел, потому что у него и без того все тело было как мясорубкой перемолото, но седло не выпустил.

– Ты короля видел? – спросил наконец всадник – хорошо, что опять ничем не ткнул.

– Нет, конечно, – обалдел Алёха. – Короля не видел, ваша милость.

И ведь он совершенно не врал. Кого он там видел? Никого! Ну, если не считать графа – вот его он видел, Матиша тоже видел, ну и Тобеша этого. И Лошадника. Но последний вообще не в счёт. И уж среди них никакого короля точно не было.

– А что в обители?

«Вот чего он до меня докопался?» – раздражённо подумал Алёха. Хотя, надо признаться, он был сам виноват, потому что врать людям надо, перед этим подумав… Всё-таки перед ним не староста факультета, а какой-то уполномоченный хмырь.

– В обитель, точно знаю, ваши люди поехали, ваша милость.

– Да нет в обители никого! – вспылил всадник. – Подожди… ты, может, считаешь, что я… Ах, ну конечно.

Он помолчал, внимательно смотря на Алёху, словно не зная, с чего начать. Что тут скажешь скорбному головой? А доказывать, что нормальный, уже поздно.

– Я человек барона Ставиша, – признался всадник. Наверное, набрехал, потому что Бенька говорил – барону люди не положены. – Правда. Не нужно меня бояться. – Видно, у Алёхи получилось сделать годную мину «да так я тебе и поверил», потому что всадник вздохнул. – Я ищу барона. Так где он?

– Он умер, – пожал плечами Алёха и отпустил седло, как бы говоря: «Ну вот, что поделаешь». И внимательно наблюдал за реакцией всадника.

– Нет, – покачал головой тот, – барон жив.

– Нет, умер, – настаивал Алёха. В конце концов, он сам слышал.

– Он жив. И я это знаю. Так где мне его найти?

Разговор явно зашёл в тупик. Алёха вздохнул. Ну, сам напросился.

– Раз жив, ваша милость, тогда я не знаю, где его искать, давайте мы его вместе поищем? – предложил он.

– А где он, по-твоему, должен быть? – всадник уже начинал терять терпение.

– Ну, где убили, там и есть, ваша милость, мёртвые ведь ходить не умеют, – бойко отозвался Алёха.

Или умеют, холодея, вдруг подумал он. Кто его знает, что у них тут в порядке вещей? Этот вот тип, он вообще сам – живой?

– До чего же ты… – «Тупой», – закончил за него Алёха, но не обиделся, а даже начал немного собой гордиться. Похоже, он неплохо научился вводить людей в заблуждение. – Головой скорбный. Барон жив, и я это знаю. А ты обо мне должен был слышать, если у графа служил.

Всадник отпихнул Алёху, слез с лошади. Теперь он стоял напротив, невысокий, худенький, и смотрел в глаза. Вот так он выглядел вообще нестрашно, ну, пацан и пацан, пусть и гораздо борзее Беньки. Может, тут все пацаны такое крутые? И лошадь, и драки…

– Ну? – потребовал ответа всадник. – Ты меня не узнал?

– Нет, – равнодушно сказал Алёха. И ведь опять не соврал: впервые в жизни его видел.

Да что он вообще с этим типом тут время теряет? Он ведь Беньку так уже не найдёт!

– Давай я тебе расскажу, – предложил парень. – Барону Ставишу грозила опасность. Серьёзная. Я испугался и поехал за ним. Я умею… в общем, немного умею лечить.

– Вы маг, ваша милость? – наивно спросил Алёха.

– Ну… – парень смутился. – Пока не совсем. Сейчас барон уже вне опасности, но… но в опасности другой человек. Не то чтобы совсем в опасности, но… но его лучше тоже найти как можно скорее. Да? Ты мне поможешь?

Да что они двое вообще друг от друга хотели? Парень этот – от Алёхи, а Алёха – от парня? С Бенькой было намного, намного проще!

И в этот момент до них донёсся далёкий и жалобный крик.

Бенька!

Алёха рванулся к коню. Вот зачем? Конечно же, парень оказался быстрее. И на лошадь он просто взлетел, пока Алёха колупался. И лошадь рванулась с места, только её и видели.

Крик повторился. Алёха застыл.

Все пошло хуже некуда. Хуже – только если совсем помереть. И что делать?

Парень уже скрылся в лесу. Алёха прислушался – надо было бежать туда следом. Пешком? Да! Потому что на лошади это гораздо опаснее!

Лес был кошмарен. Он и при свете дня не вызывал у Алёхи никаких добрых чувств, а сейчас оставалось только не думать о том, что может прятаться там в темноте. Праслики? Эти, как их, кенгуру эти проклятые? Бенька молчал, зато Алёха услышал крик парня.

– Э-гей! Бенард!

Что? Алёха от неожиданности чуть не влетел в какое-то дерево. Так вот, значит, этот засранец все знал? Пудрил ему мозги? А он-то хорош, дурачка из себя строил…

– Бе-енард!

В ответ что-то пискнуло. Бенька был жив, ну, раз ещё мог подавать голос. Хотя бы этот хмырь не соврал в том, что умеет лечить! Точно, маги же могут, это ещё и Матиш сказал, когда грозился Алёху вылечить не хуже. Черт с ним.

– Бе-енька-а-а!

Тишина. Ни слова в ответ. Потом откуда-то донеслось лошадиное ржание.

Алёха, стараясь не вспоминать, кто водится в этом лесу, помчался на голос. Пока что ему везло, он даже ни обо что не споткнулся.

– Бенька-а-а!

Опять лошадиное ржание. Да что его, в коня превратили, что ли?

– Лоша-а-адь!

– А-а-а!..

Алёха остановился. Вроде бы крики слышались ближе, а вроде и нет. Он припустил на голос.

– Стой же!

Алёха на полном бегу снова встал как вкопанный.

– Ты чего так по лесу носишься, вот дурной, упадешь, переломаешься!

Парень стоял возле какого-то дерева, на вид похожего на дуб, и прислушивался.

– Откуда ты его знаешь? – заорал Алёха, готовый ноги этому хмырю за Беньку выдернуть.

Тот только отмахнулся.

– Лес кругами водит. Не мешай.

Почему-то Алёха послушался. Парень замер, потом поманил Алёху за собой.

– А лошадь твоя где?

– Там осталась, – парень неопределённо махнул рукой. – Так быстрее будет.

– Ты точно знаешь, куда идти?

– Нет. Но я пытаюсь увидеть.

Тоже новости, подумал Алёха. Это что, какой-то ученик колдуна? А что если это и есть Онариш? Бенька ведь не видел его никогда?

– Алох!

Крик раздался совсем рядом, почти под ногами, и Алёха с парнем замерли, глядя друг на друга.

– Бенька?

– Бенард?

– Я здесь…

Голос у него был такой несчастный, что у Алёхи слезы на глаза навернулись. Вот оно, тут какая-то яма…

– Ты там?

Алёха просунулся через кусты. Точно, яма, и что внизу, ни черта не видно, только камни какие-то и мелкая поросль. Где-то вода журчит… Алёха схватился за ветку – вроде прочная, – свесился вниз.

– Я на лошади не усидел, – Бенька, кажется, чуть не плакал. Алёха его не видел, лишь шевелящееся пятно. – Не знаю, сколько времени прошло. А как ты меня нашёл?

– Сиди там, – приказал Алёха, выпрямляясь. – Слушай, надо его как-то вытащить.

Парень задумался.

– Там глубоко, – предупредил Алёха. – И ещё, может быть, он что-то себе сломал.

Парень прикрыл глаза.

– Нет, – уверенно сказал он, – просто сильно ушибся. – Он секунду подумал, нахмурился, потом приказал: – Отойди и мне не мешай. Хорошо?

– Ну ладно, – удивлённо согласился Алёха. Что он делать-то будет? У них ведь даже верёвки нет!

Парень подошёл к кустам, глубоко вздохнул, закрыл глаза, сложил руки – Алёха уже знал: они так молятся. Потому вытянул одну руку вперёд, и так, с закрытыми глазами, застыл.

Ничего не происходило. Бенька внизу тихо ойкнул. Алёха стоял, ждал. Было тихо, только лошадь опять заржала где-то вдалеке. Парень слегка поводил рукой, потом поднял её выше, ещё выше... а затем Алёха увидел Беньку – висящего прямо в воздухе. Его ноги и руки болтались, голова тоже, но вроде бы, если не всматриваться, он казался живым.

– Ты чего творишь, джедай недоделанный? – отмер Алёха. – Угробить его собрался?

Парень дёрнулся, Бенька тут же с криком полетел вниз, но парень успел подхватить его, и всё это – не открывая глаз. Осознав, что ему лучше всего прямо сейчас сделать ноги, пока не всыпали, Алёха, тем не менее, замер. Пусть этот Гэндальф ушибленный что хочет делает, только вернёт Беньку обратно, а потом… разберутся они как-нибудь.

Парень справился. Он осторожно опустил Беньку на землю, и не успел Алёха выдохнуть – а он все это время, оказывается, и не дышал – как парень развернулся и, не говоря ни слова, от души въехал Алёхе в челюсть.

Поэтому что было потом, Алёха не помнил. Когда он открыл глаза, парень уже сидел на земле рядом с Бенькой, и тот выглядел очень даже неплохо.

– Э, – произнес Алёха, чтобы убедиться, что дар речи у него не пропал, а зубы пережили очередной удар. – Бенард? Ты там живой?

– Живой, – отозвался Бенька. – Я испугался просто.

– Ещё раз так сделаешь, – угрожающе сказал парень, не поворачиваясь, и чем это будет Алёхе грозить – не прояснил. – Как же я за тебя испугалась.

– Чего? – подскочил Алёха.

Испугалась?

– Алох, это Орнели. Дочь барона Ставиша.

Алёха в принципе собирался подняться, но счёл за лучшее сесть обратно. Во-первых, не разбираться же с девчонкой? Во-вторых, ещё раз в зубы получить не хотелось.

Орнели обернулась. Да черт возьми, как он сам-то не понял, что это не парень? Вот он идиот.

– Надо найти лошадей, – приказала она. – Иди приведи их. Сейчас же.

Здорово, она уже и командует.

– Вообще-то я его вон слуга, – обиженно заметил Алёха, кивнув на Беньку. – Как он скажет, так и будет.

– Найди лошадей, – покорно повторил Бенька.

Так, вот это уже Алёхе не нравилось. Бенька покладистостью не отличался, с чего бы его сейчас проняло?

– Никуда ни за кем не пойду, – упрямо сказал Алёха, – пока не расскажете, что тут вообще происходит.

Орнели и Бенька переглянулись, а потом засмеялись. Оба. И это было обидно.

– Какого ты нашёл себе слугу, – фыркнула Орнели. – И где только граф его откопал?

– Граф? – удивился Бенька, перестав смеяться. – Он слуга рыцаря Матиша. Вообще-то он меня спас, когда на дом Тобеша напали. И потом там ещё, в лесу.

– Так зачем тогда он мне соврал?

Алёхе сделалось неуютно. Но он, в конце концов, был в этой ситуации прав.

– А что мне ещё было делать? Я же не знал, кто ты есть. Ну, дочка барона Ставиша. И что дальше? Ты вообще как парень одета.

Тут он подумал, что понятия не имеет, как здесь одеваются дочки баронов. Может, он и должен был это понять? Да? Или нет?

– А где рыцарь Матиш? – спросила у Беньки Орнели. – И отец?

Алёху вдруг прошибло как током. Отец. Да, она ведь дочка барона Ставиша. И…

«Граф ещё отцу служил, пажом у него начинал, отец их с Орнели, дочерью барона, даже обручил…» Ладно, Алёха тогда ещё отмахнулся от этих жениховств. Но дальше Бенька сказал что-то очень уж странное. Странное, а Алёха даже не обратил на это внимания!

«Орнели очень расстроится, потому что они с графом с детства друг друга знали».

С графом.

Орнели очень расстроится из-за графа.

Из-за графа.

Не из-за отца.

Он не хотел это спрашивать, он вообще собрался промолчать. Потому что – куда было приставать с такими вопросами, когда у них, как минимум, есть один нож. И эта мелкая дрянь неплохо с ним управляется.

А ещё она умеет перемещать предметы и…

В общем, Алёхе и так и так был конец. Но язык, очевидно, был его заклятым врагом.

– Кто вы оба такие? – хрипло проговорил Алёха. – Кто вы на самом деле такие и что вы затеяли?

Орнели и Бенька переглянулись. И, несмотря на столь наглый выпад со стороны какого-то слуги, остались вполне спокойными, хотя Алёха уже приготовился к паре плюх.

– Он головой… – начал объяснять Бенька, и Орнели махнула рукой:

– Да, я даже не знаю, сможет ли маг-врачеватель…

Но они оба смутились. Не того, что Алёха – дурак, а чего-то другого. Особенно Бенька.

– Орнели мой друг, – пояснил он, глядя куда-то в сторону. – Она просто ищет отца.

– Который умер, да? – тут же поймал волну Алёха. – Как-то странно, что, она об отце вообще не должна беспокоиться?

Орнели дёрнула плечами. Могло показаться – от холода, но нет, Алёха теперь понимал: что-то тут нечисто.

– Она… – опять принялся за своё Бенька, но Алёха его бесцеремоннейшим образом перебил:

– То-то ты сам мне сказал, что она из-за графа расстроится, а из-за отца, значит, нет?

Алёху несло, и по напрягшимся Беньке и Орнели он видел, что очень напрасно. Поодиночке он бы ещё мог с ними справиться, но учитывая, что эта мерзавка владеет Великой Силой… или чем? Бесперспективно. И главное, в лесу его никто никогда не найдёт. Хотя если вспомнить, кто тут водится – может, и к лучшему.

– Откуда ты это знал?

– Когда я тебе сказал?

Алёха переводил взгляд с одного на другую. Раздумывал, кому отвечать, и прикидывал, с чьей стороны опасности больше. Но давать задний ход все равно было поздно, и он вздохнул.

– Когда ты мне рассказывал про Онариша.

И вот тут Алёха был удивлён. Но не то чтобы очень – сил у него уже ни на что не осталось. Потому что Орнели только снова махнула рукой и на упоминание имени Онариша почти не среагировала – не так, как Амарек. Просто поморщилась и сказала:

– Я скорблю по графу. Мы с детства были друзьями, но я и так знала, что с ним что-то случилось.

– А чего удивилась тогда? – буркнул Алёха. – Когда я тебе про это сказал?

– Потому что я знаю… чувствую, но точно не знаю. Могу ошибиться. Все могут ошибиться, кроме Всевидящей Матери, – Орнели при этих словах быстро сложила руки в молитвенном жесте. – Иногда… в общем, неважно, – она еще раз поморщилась. Алёхе в темноте было плохо видно её лицо, но ему казалось, на нем написана досада – знать бы ещё, почему. – И про отца только знаю, что жив. Но где он… не вижу.

– А если получше посмотришь? – наивно спросил Бенька, подёргав её за рукав. – Как хорошо, что ты нас нашла…

Орнели засмеялась и вдруг, наклонившись, прижала его к груди.

– Не могу, Бенард. Я вижу боль… страх… – она улыбнулась, но снова с каким-то странным выражением. – Наверное, это знак Всевидящей Матери. Мой отец ничего не боится.

– Хватит уже, – попросил утомлённый Алёха. – У меня от ваших загадок совсем крыша едет… и без того скорбная, – поддел он. – Бенька, то есть – тьфу, Бенард, а ты откуда знал, что барон жив? Ну, ты сказал же?..

Орнели нахмурилась, а Бенька отстранился, посмотрел мрачно на Алёху, словно говоря – предатель, потом просительно заглянул в глаза Орнели.

– Проклянёшь?

– Нет, что ты, – осторожно сказала она, но тоже слегка отодвинулась.

Бенька очень неохотно полез за шиворот, вынул свой медальон – тот самый, который рассматривал в доме Амарека. Алёха сунулся вперёд, все равно ему ничего не было видно, а Орнели отшатнулась:

– Убери!

Бенька прижал руку с медальоном к груди, но прятать не стал, только зыркнул на Алёху. Алёха же, который вообще перестал понимать, что происходит, на коленях подполз к ним поближе. Орнели, все ещё сидевшая с видом оскорблённой невинности, недовольно проговорила:

– Тьма и нечисть в твоей руке. Колдовская нечисть, да помилуют нас Всевидящие. Где ты это взял?

– Твой отец мне сам дал, – набычился Бенька.

Алёха прекратил делать попытки въехать и просто сидел и слушал.

– Как он мог тебе это дать? – возмутилась Орнели. – Он ведь мне обещал!

– Потому что… потому что я сам попросил у него, вот! – совсем как ребёнок – да он и был ребёнком, даром что иногда казалось, что нет – завопил Бенька. – Я боялся, мне было страшно!

– Нельзя такое в твои руки давать! Прогневаешь…

– Зато я знаю, что он живой!

– Я все равно бы тебя нашла!

– А-а-а! – подал голос Алёха. Потому что ему показалось, что если до того он был не слишком скорбен умом, то послушает это ещё – и точно спятит. – Да что там у вас такое?

Бенька, почувствовав, что Алёха ему скорее поддержка, чем противник, с готовностью открыл медальон и показал, что там. Да ничего особенного. Наверное, подумал Алёха. Подумаешь, какой-то камешек жёлтым неярко светится.

– Камень Сердца, – Бенька облизал губы. – Барон дал. Пока Камень жив, и барон жив. Или наоборот? – он задумался. – Так что когда ты сказал, что он умер, я уже знал – ты ошибаешься.

Алёха перевёл дух.

– Хорошая же штука, – оценил он. – Удобная. И что в ней такого, зачем так орать?

Орнели посмотрела на них обоих – и на Алёху, и на Беньку – как на преступников.

– Отец мне обещал, – повторила она с нажимом. – Что он больше не будет.

– Не будет – что?..

Бенька выпрямился. Задрал голову, поднял руку – правую, в левой был зажат медальон. Ну и жесты у него были, только фронтом командовать. Интересно, он с рождения такой или выучили?

– Барон верил Онаришу, – отчеканил он и посмотрел при этом на Орнели. – Да, я знаю, что тебе это не нравится.

– Как мне может нравится связь моего отца с колдуном, – парировала та. – Он навлечёт на себя гнев Всевидящих.

– Они нам ничем не помогли! – взъярился Бенька. – Твои Всевидящие!

– А Онариш помог?

– Хватит уже орать! – завопил Алёха. Как ни странно, его послушались. – Пока сюда не сбежались все окрестные твари. Между прочим, мы вчера чуть не стали ужином, у меня до сих пор все тело болит. А теперь давайте сначала. Бенард, значит, ты уже тогда, когда мне про Орнели рассказывал, знал, что барон Ставиш жив?

– Я сразу на Камень посмотрел, как возможность выдалась, – признался Бенька. Орнели брезгливо наморщила нос. – Барон мой друг. Он… он, может, последний, кто у меня вообще остался…

Как ни была зла на него Орнели, но она погладила его по голове, а Алёха подумал, что – вот оно, местное равноправие. Ему, значит, даже трогать Беньку нельзя, только штаны надевать и горшок выносить, а ей можно. Не то чтобы его это задевало, но было как-то неправильно. Потому что он, Алёха, тут – второй сорт. А то, может, и третий.

– А ты тогда откуда про барона знала? – спросил Алёха у Орнели. – Как Бенарда нашла? Как его из ямы вынула? Ты что, эта, Видящая Сестра?

– Да, – кивнула Орнели, и у Алёхи отвисла челюсть. А можно было догадаться, упрекнул он себя, Бенька довольно подробно все рассказал, но с другой стороны – он не эксперт по местным заморочкам. И не был никогда и быть не собирается и, если честно, ему это все абсолютно не нравится.

И Орнели ему не нравится тоже.

– Ты же замуж за графа собралась, – ляпнул он, не подумав. Не подумав – потому что Орнели опять скривилась, а Бенька засмеялся.

– Это всё…

– Так отец мой решил, – вмешался Бенька. Как-то очень быстро вмешался. – Все из-за барона. Орнели всегда хотела уйти в обитель. Но барон был против.

– А после замужества в обитель нельзя, – кивнула Орнели, – только в послушницы, не в Сестры. А у меня дар, сама королева…

– Да, – опять перебил Бенька, – у тебя дар. Лечить, и предсказывать, и провидеть. И предметы поднимать.

Как-то подозрительно он насупился. Завидовал? Алёха решил не гадать.

– А ты можешь найти Онариша? – спросил он Орнели. – Только не начинай, пожалуйста, снова вопить. Ну, допустим, он гадость. Но твой отец ему верил.

– Мой отец ему верит, – поправила Орнели.

– Да тем более. Надо его найти.

Что Бенька, что Орнели не горели желанием следовать Алёхиным рекомендациям, но хорошо, хоть не стали бить. То есть Бенька и так Алёху не бил, чего не скажешь об Орнели… Но Бенька очень, очень нехорошо к ней приклеился. Может она на него как-то влиять? Да вполне.

– Найди лошадей, – отвернувшись, сказал Бенька. – Потому что надо ехать.

– Куда? – тут же спросил Алёха, но понял, что дальше отговорки уже не сработают. Он слуга? Вот и должен служить.

Легко сказать, сделать намного сложнее. Подняться Алёха поднялся, даже ноги вполне его слушались, а вот как найти и привести лошадей – он решил не задумываться. Погуляет – найдёт. Или нет. Как получится.

Когда он уже сделал несколько шагов за деревья, то оглянулся. И обалдел, потому что Орнели разжигала огонь. Вот так вот, из ничего, а ещё, повинуясь её руке, какие-то ветки и щепочки сами собой сложились в подобие костра и занялись от неяркого пламени.

«Без неё было как-то спокойнее», – решил слегка напуганный Алёха. Вот он увидел, можно сказать, настоящего местного мага. Ну пусть не мага, а Видящую Сестру. Теперь, когда графа нет, она спокойно может уйти в эту свою обитель. Интересно, а не сама ли она все это подстроила, с таким-то даром? Вот что ей стоило?

А ещё интересно, как зовут лошадей?

– И-го-го? – чувствуя себя редкостным идиотом, тоненьким голоском позвал Алёха и осмотрелся. Главным было – не упустить отблески костра, иначе все, конец, никакие кубики не помогут. – Лошадь?

Вероятно, с конями подобное не работало.

Бенька и Орнели у костра чему-то смеялись – «Угу, или над кем-то». И, кажется, поладили окончательно. А Алёха топтался как привязанный по периметру и боялся даже лишний шаг сделать. Лошадей же не было ни следа – и хоть бы заржали, ироды копытные, если ещё есть кому ржать, конечно. Вот где, интересно, вчерашняя лошадь? Наверное, уже разделана на куски, а он тут ходит вместо десерта…

Но с Орнели хоть Бенька был в безопасности. Хотя девчонка Алёхе чем дальше, тем больше не нравилась. Слишком наглая и к тому же прокачанная, как игровой персонаж. Опасная. Очень опасная. А вдобавок ещё и религиозная, и поди угадай, что ей ещё вдарит в голову? Сейчас сцепятся опять с Бенькой из-за этого колдуна. А может, она вообще кем-то подослана. Ведь убил же Тобеш предателя? Может, Орнели сама прислала кого, чтобы и графа прикончить, а заодно и отца. И если бы вышло, осталась бы богатой, свободной и делала что хотела. Вот зачем она теперь отца ищет? И, кстати, если она в лесу Беньку смогла отыскать, почему с отцом у нее такие проблемы?

А если она Беньку решит убить? А если она с Бенькиной бабкой в сговоре? А Алёха против неё совсем ничего не сможет. И не в ноже даже дело…

– Лошадь, где ты есть-то, лыр тебя задери!

– Совсем дурной, поминает нечисть, как в гости зовёт.

Алёха обернулся. Орнели стояла позади, чему-то улыбаясь, на кончиках её пальцев – Алёха готов был поклясться – горел огонь и не обжигал её, и рассматривала она Алёху с интересом.

– А что? – запальчиво переспросил он.

– Ты сам лошадей не найдёшь, – покачала головой Орнели, так про нечисть и не ответив. – Пойдём, вместе поищем.

– А как же Бень… ард? – удивился Алёха.

– Ничего с ним не будет, – чуть улыбнулась Орнели. – Я ему Огонь-Хранитель оставила. Никто не подойдёт.

Спрашивать, в чем подвох, Алёха не стал.

– Ты что, лошадей тоже чуешь? – недоверчиво спросил он.

– Они же боятся, – пояснила Орнели. – Ты, наверное, тоже меня боишься?

– Да, – честно ответил Алёха. – Я таких ещё не встречал.

Даже если бы он сказал – не боится, ничего бы это не изменило. Все равно она сильнее и это знает. А так – пусть считает, что Алёха скорбный, хоть опасности от него не ждет.

– Ты всегда так могла? – поинтересовался он, имея в виду все сразу. И поиск, и предметы.

Орнели кивнула.

– Но я новому постоянно учусь. Дары работы требуют, иначе Мать гневается, отобрать их может. И если дар не во благо людям обращать – тоже лишить может.

Ну, теперь стало ясно, почему она Алёху не удавила на расстоянии. А вот любопытно, Тобеш того предателя как убил? Скорее всего, обычно, ножом там или по голове тюкнул, зачем ему рисковать своим даром.

Орнели уверенно шла вперёд, ничего не боясь, раздвигала ветки руками, и парочка ожидаемо прилетела Алёхе прямо в многострадальную физиономию, но он даже не огрызнулся.

– Бенард сказал мне, что ты у рыцаря Матиша в замке сидел, – засмеялась Орнели. – А я, когда с королевой была в обители, видела и не такое. Видящая Сестра – рука Всевидящей. Чем больше Сестре благодати, тем больше она даров Матери в мир несёт.

– И тебе это надо? Ой.

Алёха сдержал в себе ругань, приложил руку к губе, по которой проехалась ветка, и увидел кровь. Орнели обеспокоенно обернулась, подошла к нему ближе, виновато протянула руку, но Алёха на всякий случай шарахнулся.

– Само пройдёт, только ты ветки придерживай, – буркнул он. – А то в следующий раз ещё по глазам мне заедешь.

Орнели обиженно развернулась и быстро пошла вперёд. Алёха за ней не спешил, потому что обдумывал новую мысль: сейчас она заведёт его в чащу, там пырнёт ножиком, и опять же – конец игре. Может, тогда он наконец очнётся дома под автобусом?..

Вот сколько они уже так идут?

– А почему ты отца найти не можешь? – Ведь не хотел же спрашивать, само вырвалось. – Если ты Бенарда нашла? Да еще и это, лес кругами водил?

Орнели остановилась на секунду, но снова пошла дальше и даже головы не повернула.

– Раньше не знала, теперь думаю – Онариш ему амулет сделал, такой, чтобы его никто не нашел. Конечно, когда с ним был Бенард… – она вздохнула. – А сейчас отец, наверное, про этот амулет и думать забыл.

– Тебе колдун просто так не нравится?

Вот теперь Орнели обернулась, и вид у нее был рассерженный.

– Я сказала тебе – нельзя дар во зло обращать!

И пошла себе дальше, как ни в чем не бывало. Допустим, Алёха все-таки был не дурак и вот это вот – Светлая Сторона, Темная Сторона – сразу понял. А если совсем разбираться, то не все ли равно? Если ребенку грозит опасность? Вот он тогда израильский фильм про освобождение заложников в Уганде смотрел. Коммандос же вообще в третью страну за заложниками отправились, и что там скажет мировое сообщество – им было плевать. Молодцы, потому что – а кто, если не они? Людям ведь помощь нужна.

А ещё Алёха думал, что Орнели очень странная. Ну кто в её возрасте захочет уходить в монастырь? Да по доброй-то воле? А она даже вроде обрадовалась, что замуж теперь не надо. Нет, точно, с ней надо держать ухо востро. Если получится.

– Вот и лошадь, – объявила Орнели, повернувшись к Алёхе. – Веди её, а я вторую найду.

Да лучше бы она его взяла и на месте зарезала. Но ничего Алёха поделать не мог, поэтому подошёл к проклятому мерину – ладно, это хоть та ещё тварь ленивая – и, про себя помянув всех коней на свете недобрым словом, потянул его за верёвочки.

Мерин нехотя повернул голову, но даже брыкаться ему было лень. Алёха воздал хвалу провидению, а заодно и Всевидящей Матери, раз уж она тут главная, что они нашли не ту коняку, на которой каталась сама Орнели. Потому что быть бы сейчас Алёхе покойником, а кто его знает, может, от лошади обратный перенос в его мир не сработает.

– А куда мне идти-то? – спросил Алёха, пока мерин не передумал. Орнели засмеялась:

– Туда, – махнула рукой и скрылась за деревьями.

«Куда – туда!» – мысленно простонал Алёха. Он что, помнит, откуда они пришли? Да она точно смерти его хочет. Ведьма. А Бенька ещё с ней обнимается… хотя нет, это вряд ли, он же совсем пацан. А может, она и правда умеет затуманивать разум? А может, у Беньки в голове уже торчит какой-нибудь странный хоркрукс?

И Алёха решил положиться на волю случая. Он представил, что кинул кубик, и тот сам по себе указал на клетку «вернуться на ход назад». То есть – прямо туда, где остался Бенька. Без всяких приключений и выкрутасов. Потому что хватит с него уже, да он больше в жизни ни одну игру не откроет!

Если будет где открывать…

Мерин покорно брёл, кажется, даже сам. Алёха просто машинально переставлял ноги, надеясь, что лошадь, в случае чего, окажется добычей более привлекательной, а сам он успеет залезть на дерево. Все равно в нем почти нечего жрать! А мерина хоть визуально больше.

Но лес был тихий и даже не водил Алёху кругами. Собственно, об этом Алёха еще раз вспомнил уже тогда, когда увидел впереди огонёк, и порадовался, что не раньше. Паника в лесу – дело последнее, и да, никогда в жизни по доброй воле он больше не сунется никуда дальше кольцевой автодороги. Ну, если только в границах города. И если только в аэропорт.

Мерин без возражений встал там, куда Алёха его поставил, и вроде бы сразу заснул. Алёха подошёл ближе к костру – Бенька безмятежно спал, положив руку под голову, а вокруг него сияло что-то странное. Защитное поле? Здорово. Сейчас оно ещё и орать начнёт?

Проходить сквозь это поле Алёха не решился. Зато его внимание привлекли картинки. Бенька, пока их ждал, что-то рисовал на песке – или это был не песок, а глина? Но это было неважно.

Потому что картинки двигались.

Алёха протёр глаза. Нет, ему точно не показалось.

Темнота мешала толком рассмотреть то, что на картинках было изображено, хотя Алёхе очень хотелось. Пытаясь повернуться как-нибудь поудобнее, он неосторожно тронул рукой светящееся поле, и оно издало гулкий низкий звук – неприятный – и сразу пропало. Мерин заржал. А Бенька вскочил.

В общем-то, так себе защита была.

– Алох?

– Ну да, а кто ещё может быть, – пожал Алёха плечами. – Это ты рисовал? Красиво.

Красиво оно или нет, конечно, было неясно. Но надо было что-то сказать, и желательно – приятное. Бенька же вспыхнул, покраснел как осенний кленовый лист, и быстро затёр рисунки ногой.

– Ну и зачем? – удивился Алёха. – Я даже не…

– А кому это надо, – буркнул Бенька. – Глупости.

И сел, отвернулся к костру. Алёха заметил, что он сунул руки в пламя, но не отдёрнулся. Значит, и вправду огонь его не обжигал.

– Послушай, – тронул его за плечо Алёха, хоть и знал, что Беньке это, скорее всего, не понравится. –Ты… где-то учился этому?

– Этому не учатся, – вздохнул Бенька. – Это или есть, или нет.

– Ты мне это уже говорил, – обиделся Алёха. Пусть они и считают его дурачком, но не до такой же, в конце концов, степени. – Но ведь это… это же замечательно!

Бенька нехотя повернул к нему голову. Подумал, наверное, что Алёха над ним издевается, только вот зря.

– Это очень здорово, – продолжал Алёха. И действительно – здорово, и не опасно для окружающих, как пиромагия или вот то, что эта вредина Орнели вытворяет. – Это ещё лучше, чем розы Амарека. Правда.

Бенька смотрел с недоверием.

– Ты что, в самом деле так думаешь? – спросил он, прищурившись. – Розы и вот эти…

– Конечно, – Алёха на полном серьёзе кивнул. – А если ты научишься по-настоящему рисовать, твои картины тоже будут живые?

Бенька пожал плечами и почему-то сжал губы.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Какая разница. Такой дар мне стыдно иметь, я просто… устал очень, уснул и не стер их, – закончил он совсем тихо.

– Это же искусство! – Алёха для пущей убедительности даже вытаращил глаза. – Оно дарит радость!

– Вот это? – Бенька вытаращился на него, словно Алёха обозвал искусством коровью лепёшку. – Ты, конечно, можешь этого и не понимать, – процедил он сквозь зубы, – но ты словно не в замке жил, а в лесу.

– Да при чём тут замок? – вспылил Алёха. – Это же…

Бенька тяжело вздохнул и спросил его, словно маленького ребёнка:

– Ты знаешь, что такое искусство?

– Конечно! – бодро ответил Алёха. – Да это же все знают…

– И что же? – с откровенной иронией поинтересовался Бенька.

– Это… – начал Алёха – и запнулся. И растерялся. Как же так? Он же ведь отлично знает, что это такое! А сказать не может. – Это красота, – выдавил он из себя. И добавил всплывшее в памяти: – И образы.

Бенька снова вздохнул и поглядел на него снисходительно и печально.

– Ты просто скажи, какое оно бывает, – предложил он.

– Да не знаю я! – возмутился Алёха таким допросом. Тоже экзаменатор выискался. – Разное! Живопись вот – искусство!

– Низкое, – раздражённо сказал Бенька. – А мне не пристало таким заниматься, – добавил он очень сердито. – Если бы стихи или музыка… если бы меня так цырна слушалась! Или самдал!

– Да картины в сто раз лучше каких-то стихов! – запальчиво воскликнул Алёха и прикусил язык под Бенькиным взглядом, да, кажется, поздно.

– Ты… ты просто неуч! – отрезал Бенька, кажется, даже не сразу подобрав эпитет.

И отвернулся, возмущённо, зло и обиженно. А Алёха сел и попытался понять, что он опять сказал не так и в каком это смысле искусство – «низкое». Вот если по ассоциации с кино, то какое можно назвать низким? Комедии, наверное? Нет, какой-то тут странный мир… чем, ну чем дурацкие стишки хуже картин? Кто тех поэтов вообще знает, а картины вон в музеях висят и миллионы стоят. А какой стишок стоит миллион? Да никакой! Музыка может, да… хотя нет – никакая музыка столько не стоит тоже.

Хотя, может, у них тут по-другому всё. Даже наверняка.

И что сказать Беньке? Если у них тут картинки – как у нас стишки? Хотя вот есть… был же Пушкин. И этот… разные, в общем, поэты были. Их тоже великими называют и в школе учат… у-у-у, как это Алёха ненавидел! Нет, всё-таки в его нынешней жизни точно есть что-то хорошее. Например, ему никогда уже не придётся учить стихов. Никаких.

– Низкое – это обычные, – сказал наконец Алёха то единственное, что придумал. – А у тебя они движутся же. Как в… – он хотел было сказать – «как в мультиках», но вовремя спохватился. – Так целые истории рассказывать можно. Показывать.

Бенька сначала никак на эти его слова не среагировал. Алёха решил уже, что опять брякнул глупость, но Бенька вдруг развернулся и с какой-то нереальной и даже немного пугающей по этой причине серьёзностью переспросил:

– Показывать истории? То есть, это почти как литература?

– Это лучше! – со всей доступной ему убедительностью признался Алёха. – Это как и театр, и литература!

Сказать-то он сказал, и даже воскликнул – и тут же язык и прикусил. Потому что кто их тут знает – может, у них стихи можно, а простую литературу тоже фу? И нельзя? А театр вообще… вот когда-то, вспомнил Алёха, актёров даже на кладбищах не хоронили. Ой, кажется, он опять что-то совсем не то ляпнул…

– Театр, – тихо-тихо прошептал Бенька – и вдруг… разревелся. Правда, беззвучно – просто слёзы потекли по щекам, а Бенька их даже и не утирал.

Алёха перепугался не на шутку. Вот как вернётся сейчас Орнели, увидит всё это и решит, что Беньку тут… кто её знает. Пороли. Или ещё что. И всё – вздёрнет Алёху на суку прежде, чем он рот откроет. Или придушит, как Вейдер своих адмиралов. Алёхе, собственно, способ будет абсолютно неважен, главное – результат.

А Бенька останется совершенно один!

– Ты… не реви, пожалуйста, – попросил он. И хотел было добавить – потому что тебе же нельзя, но уже не успел.

– Что случилось? – Орнели подошла так тихо, что Алёха аж подскочил на месте от её голоса. Ну вот – началось. Всё как он и боялся. Бенька ещё ревёт, и теперь эта ведьма… она же правда ведьма, это даже не ругательство! – что-нибудь с ним, с Алёхой, сделает. Недоброе, судя по плотно сжатым губам.

– Скажи, – Бенька поглядел на Орнели сквозь слёзы, даже не попытавшись их утереть, – ты думаешь, мои картинки… – он шмыгнул носом, и вид у него вдруг стал очень виноватый.

– Какие картинки? – спросила Орнели.

И нахмурилась.

– Я… это был мой секрет. Почти секрет, – Бенька с шумом втянул воздух и покосился на Алёху. – Ты сохранишь?

– Конечно, – Орнели подошла ближе и велела Алёхе: – Лошадью займись – я привела.

Ту самую? На которой она ехала? Вот это создание, которое все порывалось пойти на двух ногах? Она издевается! И потом, Алёхе совершенно не хотелось уходить сейчас. В конце концов, это просто несправедливо!

– Погоди, – приказал Бенька Алёхе, и Орнели удивлённо вскинула брови. – Я покажу.

Он поднялся, взял какую-то ветку, подошёл к тому месту, где рисовал прежде, и, присев на корточки, начертил на земле линию. Потом ещё одну, и ещё – и вдруг на песке задвигалась тварь вроде ящерки, но с длинными узкими крыльями и тонкими рожками.

– Вот, – сказал Бенька, застенчиво и совсем по-детски глядя на Орнели.

– Я не знала, что у тебя есть дар, – тихонько проговорила она.

– Такой… стыдный, – почти прошептал Бенька. – Но он… – он указал на Алёху, – он говорит, что это почти как театр. Это неправда, конечно, но… Или правда? – спросил он с такой надеждой, что Алёхе захотелось треснуть эту Орнели в лоб. Тоже мне, нашёл судью! Вот как скажет она сейчас, что всё это полная ерунда…

– Это очень похоже, – сказала Орнели, и Алёху чуть-чуть отпустило. – Даже не на театр, – добавила она, и Алёха снова напрягся. Ну почему женщины всё время ляпают какую-нибудь ерунду? – Это похоже на Тени, – Орнели подошла к зачарованно глядящему на неё Беньке и тоже присела рядом на корточки. – Только лучше.

– Тени? – недоверчиво переспросил Бенька.

– Ну да, – Орнели улыбнулась тепло и радостно, вдруг обняла Беньку и воскликнула: – Это чудесно! Такой дар – это же… – она осеклась и почему-то очень сердито посмотрела на Алёху.

Завидует, что не она Беньке про это сказала, догадался он. Ну и глупо! Хотя… Что скрывать – Алёхе было приятно. Пусть он тут и какой-то слуга, но понаблюдательней некоторых. И вообще, он почти с высшим образованием.

– Да нет, – неуверенно проговорил Бенька. – Тени – это… нет, я не…

– Тени, да! – воскликнула Орнели, широко улыбаясь. – Только вечные… Сама Мать тебя поцеловала, – она счастливо вздохнула и, отпустив Беньку, повернулась к Алёхе и напомнила: – Там лошадь.

Да что она заладила-то – лошадь, лошадь… не сбежит! А сбежит – найдём… сама и найдёт. Алёхе безумно хотелось спросить, что такое эти тени и что тут вообще происходит, но он должен же знать это, наверное? А хотя… он же головой скорбен, так?

– А что это за тени такие? – с как можно более глупым видом спросил Алёха.

– Что?! – изумлённо переспросила Орнели.

– Ты никогда не видел? – спросил Бенька.

– Не знаю, – вполне искренне сказал Алёха. – Может, и видел. Но забыл. Когда меня по голове ударили…

– Тени – это высшее из искусств, – с некоторым упрёком, что ли, пояснила Орнели. – Только Теням дозволено изображать Мать и других Всевидящих.

– Это как? – А удобно иметь славу придурка, подумал Алёха. Можно задавать любые, самые тупые вопросы – и никто не удивится. И даже ответят.

– Они разные бывают, – сказал Бенька. – Человеческие и нет.

– Звериные, что ли? – не понял Алёха.

Орнели фыркнула и рассмеялась.

– Обычно деревянные, – пояснила она. – Иногда бумажные, но они очень недолговечны. Из деревянных пластинок мастер вырезает фигурки, которые маг оживляет и разыгрывает ими сценки по ту сторону полотна. Или бумажного экрана.

– А, – не то чтобы Алёха понял всё от и до, но некоторое представление о предмете получил. – А почему…

– Театр Теней – высший из всех театров, – учительским тоном сообщила Алёхе Орнели. – Только там дозволено показывать жизнь Всевидящих. Людям их изображать нельзя.

Ну… это было, пожалуй, логично, решил Алёха.

– А сам театр – это главное из искусств? – подумав, спросил он.

– Ну вот, кое-что ты всё-таки помнишь, – с удовлетворением сказала Орнели и тут же всё испортила: – Теперь займись лошадью.

Больше Алёхе возражать было нечего, и он, настроившись как можно дороже продать свою жизнь, отправился к лошади.

Та стояла, как ни в чем не бывало, рядом с мерином и о чем-то своем, лошадином, думала. «Надеюсь, не о том, как меня половчее лягнуть», – вздохнул Алёха и уставился на обоих коней. Что с ними сделать? Вот… что Лошадник и Тобеш тогда делали? Что Матиш приказывал?

«Мать честная… Всевидящая, – взмолился Алёха, – пусть оно как-нибудь само рассосётся, пожалуйста!»

Как ни странно, но помогло.

– Не расседлывай! – окликнул вдруг его Бенька. – Может, придётся удирать.

И что тогда с ними делать? Щёткой обработать? Алёха поозирался. Щётки все равно не было, но… можно сделать вид!

И он, стараясь, чтобы лошади не сильно беспокоились, принялся изображать бурную деятельность, вспоминая, какие движения совершали Тобеш с Лошадником. Ну, вроде как присесть, встать, помахать руками и вот это вот все. И главное, чтобы никто ничего не заметил, особенно лошади.

Бенька и Орнели у костра о чем-то болтали негромко, Алёха бегал вокруг лошадей, и его ноги, а также все остальное тело, уже начали протестовать. В конце концов, ему были противопоказаны такие упражнения после того, как вчера его только что танком не переехало. Но пренебрегать обязанностями слуги тоже не стоило, поэтому Алёха остановился только тогда, когда Орнели подошла к мешкам с едой.

Вот тебе и раз, Алёха даже и не заметил, что она и их привезла. Ведьма, не иначе. Орнели взяла что-то из мешка, покосилась на Алёху, но ничего не сказала и просто ушла. Алёха, подождав, пока она снова усядется рядом с Бенькой, тоже запустил пятерню в мешок и извлёк оттуда кусок вяленого мяса. Когда ещё ему придётся поесть?

Сколько времени он проколупался с лошадьми, точнее, притворялся, что колупается, он не знал, но в конце концов Алёха важно отряхнул руки, осторожно, чтобы лошадь не дёрнулась, отвязал бурдюк с водой и с чувством выполненного долга принёс его к костру.

Бенька на полуслове заткнулся. Впрочем, то, что они обсуждали, Алёха успел услышать: все те же Тени, картинки и хороший ли у Беньки дар. Это было уже не так актуально, поэтому Алёха сел и сурово посмотрел на обоих по очереди.

– Нам нужно искать этого Онариша.

Внутренне он был готов к визгу, крикам и даже к тому, что ему опять прилетит в зубы. Но Орнели только нахохлилась, поджала губы и промолчала.

– Нужно, – кивнул Бенька. – Да, это опасно, но… ты прав. А почему ты решил, что имеешь право нам приказывать? – вдруг спросил он.

Сложно сказать, какого ответа он ждал. Но у Алёхи имелся непрошибаемый аргумент, тот самый, который мать называла «потому что я так сказала» и «вырастешь – тогда поймёшь».

– Потому что я старше, – заявил он. – А значит… опытнее.

– Ты всю жизнь просидел за воротами, – фыркнула Орнели. Вот надо было ей лезть? Между прочим, разве тут женщинам молчать не положено? Жена да убоится и как там ещё? – Я тебе уже говорила: колдовство – это…

– Плохо, страшно и неправильно, – быстро сказал Алёха, пока Бенька раздумывал. – А что на этот счёт говорит твой отец? Кажется, он вполне ему доверяет.

– Мой отец навлечёт на себя гнев Всевидящих, – повторила уже сказанное однажды – или не однажды – Орнели.

– Что ты заладила? – возмутился Алёха. – Слушай, твой отец… в общем, он всё это затеял и, наверное, понимал, что делает, а? И вот Беньке, то есть Бенарду, дал медальон. И… и… – он подумал. – И почему отца не можешь найти ты сама?

Орнели вздохнула и отвернулась, а Бенька молчал.

– Потому что он точно хранит какой-то амулет, – наконец тихо сказала Орнели. – Я знаю, чувствую, что он жив, но я не знаю, где его отыскать. Всё как в тумане…

– И это, я думаю, неспроста. А вот Бенарда твой отец наверняка ищет. Потому что… он за него отвечает, – Алёха посмотрел на Беньку – тот с готовностью кивнул. – А мы тут сидим в лесу и ждём, пока нас или сожрут, или прикончат. Ты не одна ведь такая умелая, да? А у меня вообще никакого оружия нет, а Бенард ещё маленький.

– Да дело не в том, что он маленький, – начала Орнели, но Бенька её перебил:

– Он хоть и скорбный, но прав. Нам надо искать Онариша. Может быть, барон у него.

Орнели опять вздохнула. Вот барышня кисейная, с неприязнью подумал Алёха. То дерётся, а то фею изображает. «Хорошо, что в нашем времени таких притворщиц уже нет, – порадовался он. – Ну то есть – есть, но… мало как-то».

– Я всё равно его не найду. Не смогу, – призналась Орнели.

– А по-моему, ты просто не хочешь…

Меньше всего Алёха ожидал, что Бенька станет ему союзником. Но обрадовался: какая разница, кто уговорит эту зазнайку делать то, что им надо.

– Как я могу искать то, что не чувствую и не вижу? – уперлась Орнели.

– Ну, может, как раз там, где не видишь, и надо искать?

Алёха сначала сказал, а потом только подумал. И когда он подумал, то понял, какая гениальная мысль пришла ему в голову. Теперь дело было за малым – объяснить остальным, что он пусть и скорбный, но говорит иногда дело.

И снова Бенька его удивил.

– Он прав. То, что ты не видишь, и есть логово колдуна.

Ладно, решил Алёха, если этот вундеркинд-самородок его начал понимать с полуслова – радоваться надо, а не страдать. Орнели же все ещё мялась и жалась – строила из себя принцессу, и это бесило.

– Меня Мать проклянёт.

Заладила!

– Ты хочешь Бенарду помочь или нет? Отец твой, между прочим, жизнью рисковал! – в запале крикнул Алёха. – А если не хочешь, так и скажи, мы сами… – он обернулся к Беньке за поддержкой. – А ты иди себе, куда шла.

– Здесь есть Мрак, – неожиданно сказала Орнели. – То, что я не вижу. Вы оба в самом деле хотите туда отправиться? А если Мать прогневается, то лишит меня дара, и я больше сделать ничего не смогу.

И тут Алёха вспомнил ещё один аргумент. Не менее убойный, чем «я так сказала», и такой же, по правде, бессмысленный, но его очень, очень любили приводить разные участники разных дискуссий.

Как-то мать приболела, а Сергей, как всегда, был в море, и Алёхе пришлось вести Беньку в поликлинику самому. На прививки, естественно. И вот там он наслушался! Целый полк матерей, которые писали отказы от прививания, и Алёха тогда здорово офигел. Это как вообще? А если коклюш? А корь? Да и мало ли что. И вечером, когда мать с Бенькой уснули, он не в игрушки играл, а искал информацию. Оказалось, противников прививок полно, и доводы их Алёхе показались невероятно дикими, особенно один, но сейчас именно он был как нельзя кстати.

– Если Всевидящая Мать создала колдуна, значит, знала, что делает, – объявил Алёха и подумал, что это так же глупо, как и оригинал: «Если бог посылает детям болезни, значит, они должны их перенести». Оставалось надеяться, что его не начнут сейчас же рвать на тряпочки, как автора этих слов в интернете, тем более что тут и не интернет – порвут в прямом смысле слова.

– Ты хочешь сказать, что Мать посылает меня противостоять колдуну? – уточнила Орнели. – И все это не просто так?

Алёха вообще-то имел в виду совершенно не то, однако закивал головой так, что сам испугался – отвалится.

– А если я не справлюсь?

Алёха пожал плечами. На самом деле он был уверен, что ничего страшного в этом Онарише нет. Во-первых, он не считал, что барон дурак. Во-вторых, какие у них ещё варианты остались?

– Ты справишься, – торжественно сказал Бенька. – Так что поехали, потому что я спать не хочу.

Приехали! Алёха остолбенело на него уставился. Ну Бенька, допустим, а не хочет, а он сам? И Орнели, если на то пошло? Но и Орнели послушно поднялась и ткнула пальцем в Алёху.

– Ты слышал? Приведи лошадей.

Ну уж нет. С лошадьми возитесь самостоятельно!

– Я тут пока приберу, ваша милость, – изобразил он полную покорность судьбе. – Вот покушать соберу нам в дорогу. Костер затушу.

Правда, как это сделать, Алёха толком не знал. Один вариант у него имелся, но выглядел непристойно. Орнели же скорчила высокомерную мину, махнула рукой, и огонь костра сразу уменьшился вдвое.

– Не потушишь, – усмехнулась она, – это тебе не пиромаг-недоучка зажигал.

И, к счастью, отправилась к лошадям следом за Бенькой. Алёха запоздало порадовался, что они уезжают сейчас, потому что лошади к рассвету снова запачкаются и будет не видно, что он схалтурил. Поэтому он с лёгким сердцем собрал еду, покидал в мешки то, что ещё можно было съесть, совсем уж объедки бросил в костёр и подошёл к Орнели и Беньке.

– Садись, – велел Бенька. – Не говори, что опять не помнишь.

Алёха очень хотел его убедить, что не помнит. И что не сможет, и что у него все тело болит. Но покосился на Орнели… вот она сейчас начнёт издеваться. Зачем им эта девчонка вообще? Пусть бы сказала, где там Тёмная Сторона, и проваливала бы себе восвояси. И куда хуже насмешек Орнели было то, что с пешим Алёхой скорость у них будет опять низкая.

А тут лес, быстро они не поедут, потому что вдруг Бенька опять свалится или лошадь что-то себе сломает. А дальше будет видно. Переживёт как-нибудь.

И, сцепив зубы, Алёха вручил онемевшей от такого нахальства Орнели мешок с едой – пусть сама его цепляет как хочет – и, тряхнув головой, решительно подошёл к Бенькиному коню.

Всё оказалось не так страшно, как вначале. Пусть не с третьей попытки, но с пятой Алёха на мерина сел, причём сделал это практически самостоятельно: Бенька только тихо подсказывал, а Орнели не смеялась. Наверное, понимала, что раз Алёха никуда из замка не выходил, то и лошадь ему была ни к чему.

И ехать верхом было не так отвратительно. Неудобно, конечно, но Алёха все-таки притерпелся. Мерин дороги не разбирал, и как Алёха ни уворачивался, ему всё равно постоянно попадало ветками по лицу, но главное было – удержаться, и на мелочи он внимания не обращал. Орнели отстала – тушила свой магический костер, потом нагнала их и сказала:

– Держись месяца. Справа Мрак.

– Я не могу, там же овраги, – вспомнил Бенька. – Объедем – и вот тогда…

Орнели с ним спорить не стала. Может, подумал Алёха, Бенька какой-нибудь граф? Вроде бы граф старше барона. Или герцог, тот ещё старше графа. Если он правильно помнит, конечно, те книжки, которые прочитал. Хотя… здесь все может быть совершенно иначе.

А сильно ли отличается этот мир от того, какой был в Алёхином прошлом?

Наверное, всё же не очень. Вот эти Видящие – как монахи. Когда-то монахи тоже были и грамотными, и иконы писали, и книги переписывали, и… и да, кажется, умели лечить. Только названия здесь другие, а суть от этого не меняется. И ещё у них много богов. Что тоже, наверное, ни на что не влияет, какая разница, один или несколько?

Хотелось спросить, были ли у них крестовые походы, но Алёха благоразумно промолчал. Это было бы уже чересчур для слуги.

Где-то начала вопить птица. Бенька и Орнели не встревожились, и Алёха решил, что стоит на их реакцию ориентироваться. Прасликов Бенька испугался, а этого вопля – нет, и потом, он вон и карту помнит, и даже овраги запомнил, так что… Алёха свою задачу выполнил: отправил всех к Онаришу. Наверное, ему сейчас было бы положено увидеть что-то вроде «квест “поиск колдуна” активирован», а выпало просто несколько спокойных – он очень надеялся, что спокойных – ходов.

Ночь оказалась довольно холодной. То ли вчера было теплее, то ли действительно температура упала, но Алёху начало знобить. Только бы не заболеть, ужаснулся он, потому что лечить его тут некому, некому! Эта Орнели только важничает, а на деле что она может, без антибиотиков и жаропонижающего? Кровь пускать? Нет уж, на такое он не подпишется, только заражения ему не хватало.

А ещё Алёха постоянно сползал. Хвататься за Беньку он опасался, а с седлом как-то дело не ладилось. Руки были коротковаты или просто росли не оттуда, а скорее всего, Алёха просто делал что-то не так, но он всё время сбивался куда-то на сторону, однако с жалобами не лез. Орнели теперь ехала впереди, и Алёха периодически видел её спину. Худенькая, вот как Бенька, интересно, это у них от недоедания или ещё от чего? Или, может, раз они аристократы, то и кость такая, и кровь голубая? Кто их разберёт...

Из глубины леса донёсся вой. Лошади заволновались.

– Надо выбраться отсюда, – озабоченно сказал Бенька. – Мне не нравится этот вой.

Алёхе он тоже не нравился. Орнели же прикрыла глаза, поводила рукой, потом обернулась:

– Я выведу. Но мы нескоро тогда доберёмся до Мрака.

– А далеко это? – спросил Алёха. – Может, лучше сразу туда?

– Я ночью в Мрак не поеду и вам не советую, – высокомерно бросила Орнели, и Алёха подумал в очередной раз, что она его дико бесит.

Нет, вроде она обычная, если не считать этого дара. Но он тут всего второй – или уже третий? – день, а с даром видел нескольких человек: Тобеша, Амарека, Янгару, Орнели и вон Беньку. Против Матиша, графа, который был, очевидно, без дара, и Лошадника. А если считать сыновей Амарека, тоже дарованных, и его дочь, которая умела магичить, то соотношение – не в пользу… бездарей. Но никто так не выпячивал свой талант, как Орнели. Ну подумаешь! Что она, единственная тут Сестра? Бенька говорил, их целая обитель, и есть ещё такие же Братья. И маги, которые… не монахи. Может, конечно, Орнели по местным меркам гений, но её-то заслуги в этом нет? Подумаешь, что-то там сама королева… А Алёха зато министра какого-то видел вблизи, ну так он же не бегает с этой новостью? А Женька за границей вообще в одном самолёте с каким-то президентом летел.

Они выехали из леса, и сразу стало, с одной стороны, спокойнее, а с другой – гораздо хуже. Потому что было темно, но вдоль леса шла дорога, и по ней лошади поскакали гораздо быстрее. Алёхе стало уже не до рассуждений – не слететь бы, и тело опять начало адски болеть. Алёха страдал, но крепился. Превозмогал, так сказать. Чтобы превозмогать было легче, он начал считать шаги мерина.

– Раз-два-три-четыре… ай, ну не трясись ты… четыре-пять-шесть… когда там утро уже? Семь-восемь…

– Что ты там бормочешь? – спросил Бенька. Орнели придержала коня, и Алёха приготовился к обороне.

– Что-то странное, – сказала она. – Мрак как будто… движется.

– Он разве может двигаться? – Бенька тут же забыл об Алёхе. – Мрак – это Онариш или его логово?

– Я не знаю, – вздохнула Орнели. – Но там, впереди, что-то… нехорошее. Мне не нравится. Эти пятна Мрака, их будто несколько.

– Наверное, Онариш куда-то пошёл, – пожал плечами Бенька. – Он же колдун. Что-нибудь собирает.

Алёха, пока выдалась возможность, покрутил головой по сторонам.

– Смотрите! – негромко крикнул он. – А вон сарай какой-то. Давайте там заночуем? Ну, нам же ночью к колдуну все равно нельзя?

Предложил, а сам подумал, что сейчас придётся возиться с раздеванием лошадей. И если это он худо-бедно ещё, может быть, сделает, то как цеплять все обратно – понятия не имеет. А лошадь не Бенька, ей на совесть уже не надавишь. Да и все равно у неё… лапки.

– Давайте, – согласился Бенька. Наверное, он тоже устал – сколько они уже ехали? Часа два, не меньше. – Только дежурить кому-то надо и лошадей рассёдлывать нельзя.

Рассёдлывать! Вот оно, это слово. Но раз нельзя – уже хорошо.

Сарай оказался пуст и давно заброшен. Крыша на нем еле держалась, но небо дождь не обещало, поэтому Алёха просто подтащил под стену, показавшуюся наиболее крепкой, странное белое сено, пахнущее почему-то молоком, накидал его и улёгся. Бенька подошёл, посмотрел на него укоризненно, и Алёхе стало ясно, что черта с два он поспит.

– Через два часа меня разбудишь, – приказал Бенька.

– И как я узнаю, что прошло два часа? – обиженно поинтересовался Алёха.

– Вот неуч. Месяц сойдёт на два пальца.

Алёха поискал на небе еле видный серпик. Ну ладно, на два так на два…

Орнели и Бенька прижались друг к другу и сразу заснули. А у Алёхи была задача как раз не заснуть, что, как всегда, когда надо, выполнялось не очень. Поэтому садиться Алёха не стал, а ходил вокруг сарая и ни о чем не размышлял – так легко было отвлечься и все пропустить, – а просто пялился по сторонам.

Если не знать, где ты есть, то даже красиво. Ровной стеной стоит лес, и не надо вспоминать, кто там водится. Небо чёрное, в Алёхиным мире такое, говорят, в Африке – низкое и будто бархатное, и звезды мелкими битыми пикселями. Здесь, наверное, Галактика совершенно другая, хорошо, что Солнце и Луна все же есть. Пахнет свежестью и молоком, и холодно. А под ногами пружинит земля – тоже не очень знакомая.

А вот Алоху, похоже, несладко… Он ведь домой к Алёхе не попадёт. Сидит, скорее всего, в обезьяннике или больнице... счастливый! И кормят там его, и тепло…

Периодически Алёха посматривал на небо и так и сяк пристраивал пальцы, чтобы понять, куда сошёл месяц. Но то ли серпик заклинило, то ли пальцы Алёха прикладывал как-то не так. С одной стороны казалось, что прошло уже много времени, с другой – да кто его разберёт. Главное, что все спокойно, ни погони, ни голодных зверей.

Алёха замёрз окончательно и, чтобы согреться, начал бегать. Сначала трусцой, потом увеличил скорость. Он хотел, конечно же, спать, но бег привёл его в чувство, и остановился он только тогда, когда понял, что начал потеть. Это было нехорошо – просквозит в полсекунды, и тогда он пойдёт Орнели на опыты. Нет уж, увольте.

Постояв немного расслабленно и довольно, Алёха внезапно насторожился. Лошади тоже задёргали ушами: кто-то приближался. Алёха вслушивался, пытаясь понять, сколько всадников едет. Хотя – всадники не скрипят? Честно говоря, по звуку всё это напоминало раздолбанную тачку. Затем из-за поворота показалось нечто, смахивающее на цирковую кибитку с парой запряжённых в неё лошадей, которой управлял полусонный мужик.

Кибитка проехала мимо – какой-нибудь торговец ехал с товаром. Наверное, все уже пропил или проиграл, решил Алёха, потому что с деньгами он бы так беззаботно ночью не ехал. А может, здесь разбойников вовсе нет? Или он тоже маг? Шибанёт молнией – и привет… Не все же такие щепетильные, как Орнели.

Потом Алёха поел. Снова немного побегал. И всё время следил за месяцем, но тот сначала не двигался, а затем неожиданно начал быстро ползти к верхушкам деревьев, и тогда Алёха со спокойной душой растолкал Беньку.

– А? – спросонья не понял тот, потряс головой и все, видимо, вспомнил. – Ты дурной, – сказал он, поглядев на небо. – Я же сказал – через два часа разбуди.

– А я через сколько?

– Четыре почти…

Алёха пожал плечами, рухнул на Бенькино место и уснул, подумав напоследок, как справится с вахтой десятилетний мальчишка, и вовремя отодвинувшись от Орнели.

Ещё не хватало.

Проснулся Алёха оттого, что Бенька плескал ему в физиономию воду и смеялся.

– Тьфу, – сказал Алёха. – Уже встаю.

Он сел и, потирая глаза, огляделся. Орнели собирала завтрак. Алёхе показалось немного странным, что это не пришлось делать ему самому, но Бенька живо прояснил, что к чему: утренний туалет. Алёха сначала погрешил на горшок, но выяснил, что так назывались особенные процедуры: умыться, причесаться, поправить одежду.

«А ведь Орнели Беньке тоже прислуживает!» – осенило Алёху. Ну и дела…

Меж тем запасы Амарека таяли, тем более что и Алёха в них втихаря попасся, и на Орнели никто не рассчитывал. Но никто ничего не сказал. Алёха ел и украдкой рассматривал дочку барона Ставиша: при свете дня она его удивила.

Орнели была… ну, не красивой, но хотя бы хорошенькой. Однокурсницы Алёхи, а до того одноклассницы, делились на две категории: одни вообще никак не ухаживали за внешностью – стриглись, ногти подпиливали, но и только, другие постоянно красились и вертели нечто невообразимое на голове. И брови, разумеется, ещё брови, в последние года два Алёха не знал, куда от бровей деваться. Он даже лиц этих крашеных девиц не запоминал, одни брови. У Орнели брови были… обычные, и она ничем бы не отличалась от тех девушек, которые не красились и на голове ничего не строили, но…

У неё было худенькое скуластое лицо, пухлые губы и огромные тёмные глаза. Как в аниме прямо, решил Алёха и, спохватившись, отвернулся, потому что он слуга и так таращиться на дочь барона ему точно не стоит. А волосы она то ли остригла перед тем, как ехать за отцом, то ли у них было так принято – короткая стрижка, каре, сказала бы мать. Под глазами Орнели залегли синие тени – она устала, вымоталась, но даже это её не портило.

Пожалуй, нет, Орнели была не хорошенькой. Она была самой красивой из тех, кого Алёха до сих пор знал.

Приняв это удивительное открытие, Алёха напомнил себе, что оно ничего не меняет, а Орнели менее опасной не стала. Ни для него, ни для Беньки.

Завтрак кончился, они собрались – Бенька приказал Алёхе оставить арг на пороге сарая, – и снова тронулись в путь. Орнели и лошадь впереди, Бенька, Алёха и мерин сзади. И, так как давно уже рассвело, то они сразу углубились в лес. Там ехали верхом очень недолго – пришлось вести лошадей за собой, причём Алёха на этот раз, слезая с коня, все-таки свалился, чем немало повеселил и Беньку, и Орнели. Зато Бенька сам повёл мерина, и это с лихвой компенсировало Алёхе падение. Они нашли ручей – лошади пили долго и с удовольствием, затем пошли дальше. По дороге попались чьи-то крупные обглоданные кости, и Алёха сделал вид, что ничего не заметил, потому что ему очень захотелось дать деру в безопасное место.

Солнце вылезло из-за деревьев, они все шли, Орнели была молчалива и сосредоточена, и Бенька с Алёхой тоже молчали. Алёха все никак не мог выкинуть из головы кости, а о чем думал Бенька, ему было не очень и интересно.

Потом Орнели остановилась.

– Здесь, – сказала она очень тихо. – Давайте оставим тут лошадей.

Привязывать лошадей не стали, только Орнели руками помахала вокруг их ног. И мерин, и конь Орнели сразу нашли себе что пожрать, и Алёху они меньше всего волновали. Они в логове колдуна! И сейчас, если он сразу не обратит их в крыс или не сожрёт, вполне вероятно, что Алёха окажется прав. И нет в этом Онарише ничего опасного.

Идти «во Мрак», как выразилась Орнели, пришлось ещё с полчаса. Хотя никаких внешних отличий «Мрака» от всего остального не было. Такой же лес, такие же деревья, такие же кусты и непонятные мягкие травы. Полянка и дом появились неожиданно, будто из-под земли выпрыгнули, и все застыли, глядя вперёд.

Посмотреть, конечно, было на что… И сложно сказать, как нашли это место те, кто успел побывать здесь раньше, но что порезвились они от души – сомнений не возникало. Сломанный забор, разбитые горшки, какие-то тряпки болтались на деревце – белье, наверное, сохло. Опрокинут столик, забор почти повален, везде какая-то сушёная трава валяется и нет никого.

– Как же так? – потерянно спросил Бенька. – Онариш? – негромко позвал он. – Онариш, я… я от барона Ставиша. Со мной его дочь и мой слуга!

Тишина.

Орнели, сделав знак оставаться на месте, подошла ближе к дому, отважилась заглянуть внутрь. Даже взошла на крылечко, хотя могла бы и через окно посмотреть, повернулась, покачала головой.

– Его здесь нет.

Выходит, все это зря, сокрушённо подумал Алёха. Опять кубик выдал не те очки, опять они вернулись в начало поля. Печально…

Послышался какой-то странный звук – не то скрип, не то клёкот, и на остатки забора уселась птичка. Небольшая, с красивыми яркими крылышками. Алёха посмотрел на неё, она – на Алёху.

– Может быть, Онариш… Что-то сделал, – предположил Бенька. – И тогда его как колдуна…

– Что? – спросил Алёха, а Орнели печально усмехнулась:

– Ничего. Сожгли.

Птичка – где-то Алёха подобную видел, точно видел! – вдруг взмахнула крыльями и будто захохотала, раскатисто и очень громко. Алёха от неожиданности аж подпрыгнул: ничего себе тут птички поют! Вот так услышишь спросонья – заикаться будешь потом всю жизнь. Бенька вздрогнул, а Орнели неприязненно на птицу покосилась.

– И что теперь делать? – то ли спросила, то ли проговорила Орнели задумчиво и чуть-чуть растерянно. Впрочем, Алёхе показалось, что она испытала нечто вроде облегчения.

Птица перестала хохотать и запрыгала по забору – туда-сюда, искоса глядя на людей тёмным блестящим глазом.

– Не знаю, – убито отозвался Бенька. – Я думал, Онариш поможет… А если его сожгли…

– Прямо тут? – раздался высокий и хриплый голос. Алёха нервно заозирался, однако никого, кроме Орнели и Беньки, не обнаружил. А голос продолжил: – И пепел с собой забрали?

Птица говорящая? Алёха тупо заморгал. Или системный блок глюков слегка перегрелся?

– Ты его спутник! – воскликнула Орнели и вытянула руку, словно защищаясь. – Так это ты ночью Мраком летал!

Птица перепорхнула с забора на её запястье и, перебежав к ней на плечо, буквально гаркнула Орнели в ухо:

– Умница!

Не сказать, чтобы Орнели это обрадовало, скорее наоборот. Но, по крайней мере, не удивило.

– Не кричи так громко, пожалуйста, – она сморщила нос. – Мы все хорошо слышим. Расскажи лучше, что здесь произошло.

– Сама-то как думаешь? – поинтересовалась птица и перелетела на плечо Беньки. – Ой, кто тут! – деланно изумилась она, смешно взмахнув крыльями.

– Никто, – сказал Бенька, насупившись и отворачиваясь от птицы.

Да ведь это же он от меня прячется, сообразил Алёха. Ему стало ужасно обидно: разве он не доказал Беньке, что ему можно доверять? Ну и пожалуйста, решил он, сжимая задрожавшие от обиды губы. Да он тогда вообще…

Алёха с шумом втянул воздух и, демонстративно отвернувшись, пошёл было обратно, к лошадям, когда что-то сперва вцепилось ему в волосы, а затем больно и остро тюкнуло прямо в макушку.

– Куда направился, служе?

– Отцепись, – буркнул Алёха, попытавшись сбить дурную птицу с головы.

– Правда, куда ты? – обреченно спросил Бенька.

– Мешать не хочу, – пробурчал Алёха, всё ещё безуспешно стараясь отодрать птицу от волос.

– Ты не мешаешь, – очень удивился Бенька, и это прозвучало так искренне, что Алёха остановился.

– Осторожней с сорокой, – предупредила Орнели. На лице ее была написана досада.

Ага, значит, это сорока. Ну, будем знать, мрачно подумал Алёха.

– Да, – немедленно подтвердила птица. – Осторожней со мной. У тебя руки грязные, – сообщила она. – А тут мыться негде.

Орнели фыркнула, Бенька так просто рассмеялся, а Алёха… Алёхе вдруг стало легко-легко. Он тоже улыбнулся и, оставив птицу в покое, повернулся и посмотрел на хохочущего Беньку. И чего он, правда, завёлся? Это всё потому, что он устал и голодный, решил Алёха. И замёрз. И вообще, непонятно, что теперь делать.

Сорока, ещё немного потоптавшись по его голове, перелетела обратно на забор и запрыгала по нему.

– Скажи, – обратилась к ней Орнели, – ты видела, что тут произошло?

Вот она сороке точно не доверяла. Алёха сказал бы, что сейчас принял сторону Орнели. Мрак там или нет, но говорящие птицы ни к чему хорошему не приводят. Потому что в его мире после такого обычно доктор принимает какие-то меры… по изоляции пациента от общества. На всякий случай.

– Не слепая же, – проворчала сорока, склоняя голову набок и глядя на Орнели – Алёха мог бы поклясться – с несвойственным птицам ехидством.

– Расскажешь нам? – попросила Орнели, ничуть не обидевшись. Ну, тут Алёха её понимал: кто обижается на сорок? Пусть даже и говорящих? – Что случилось с Онаришем?

– Стража увезла, – сердито отозвалась сорока.

– То есть он жив? – оживлённо воскликнула Орнели.

– Пока да, – если бы птицы могли хмуриться, Алёха сказал бы, что сорока именно это и сделала.

– Они не могут, – вдруг уверенно сказал Бенька.

– Могут, – хрипло проговорила сорока. – Они ему руки сырым железом спутали, – словно бы нехотя сообщила она, нахохлившись.

– Всё равно не могут, – упрямо возразил Бенька.

– Это может только король, – очень тихо объяснила Орнели, и Бенька кивнул.

Сорока издала долгий щёлкающий звук и опять запрыгала по забору.

– А куда его повезли? – спросил Алёха, не очень понимая, в чём тут проблема. Раз король может – значит… что это значит? Ну не видел он противоречия в словах птицы и Орнели.

– В столицу, – сказала сорока с таким видом, будто он спросил какую-то глупость.

– Тогда нам надо обогнать их, – решительно заявил Алёха. – И добраться до короля раньше. И уговорить его… – он осёкся.

А на что, собственно, следует уговаривать короля? Отпустить этого Онариша, это понятно, но вот почему? Нужно же будет как-то аргументировать – а как? Если у них тут колдовать так, как он, нельзя? Ну вот он, Алёха, юрист и прекрасно знает, что все эти «вернем вам “права” без регистрации и смс» – чистейшая лажа и обыкновенный развод на деньги. Не вернут, потому что пьяный, на встречке и на красный. Нарушил закон – значит, нарушил. Вот Онариш тоже нарушил местный закон...

Бенька вдруг зажал рот ладонью, но всё равно не удержался и прыснул, а следом за ним расхохоталась, словно девчонка, и Орнели. Пока они хохотали, глядя то друг на друга, то на Алёху, тот недоумённо пялился на них, а потом, когда ему совсем надоело в очередной раз чувствовать себя дураком, спросил:

– Вы чего?

– Что ты предлагаешь сказать королю? – всё ещё хихикая, спросила Орнели.

– А за что его арестовали?

– А за что арестовывают колдунов? – вмешалась сорока. – За то, что колдун.

– Но ведь что-то они сказали? – напрягся Бенька.

– Сказали, – сорока смешно растопырила крылья. – Что колдует.

– И? – поторопил ее Алёха. – А что еще может делать колдун?

– Ничего, – грустно вздохнул Бенька. – Колдун ничего делать не может. Вообще. Просто… просто жить.

И тут Алёха вспомнил. «И все тихо сидят, потому что чуть что, и сам знаешь».

– То есть… им вообще ничего нельзя? – на всякий случай уточнил он. – Вообще-вообще?

– Из колдовства – нельзя, – пояснил Бенька. – Если как обычному магу, то можно, но колдун так долго не проживёт. Вот… барон покупал у него амулеты. Колдуны подобным и промышляют, а лечиться к ним никто не поедет.

– Он умеет видеть будущее, – напомнила Орнели. – Это плохо.

– Почему? – спросил Алёха. – Это ведь никому не вредит?

– Это против воли Всевидящих.

Тьфу. Нет, с ней было невозможно разговаривать. Как с теми… антипрививочниками. Уперлись как рогом и чушь несут.

– Может, поэтому его и арестовали, – тихо сказал Бенька, но сорока, ехида, всё равно услышала.

– Ай молодец! Молодец, не зря ты…

– Заткнись, – резко посоветовал Бенька. – Иначе, знаешь, я… – он покосился на Алёху и добавил: – Велю слуге тебе все перья выдернуть.

– Не буду я никому ничего выдёргивать, – запротестовал Алёха. – Животных надо беречь.

Нет, он, конечно, сначала сказал, потом понял, что зря, но все трое – Бенька, Орнели и даже сорока – опять покатились со смеху. Ну и ладно. Переживёт.

Бенька смеяться перестал первый, махнул рукой.

– Давно его увезли? – спросил он.

– В ночь за три дня до конца месяца.

Что?

– Что? – У Беньки глаза стали как блюдца. – Точно помнишь?

– Точнее не бывает, – крикнула сорока и снова забегала по забору. Бенька обернулся к Алёхе, потом к Орнели.

– Они приехали сюда неспроста. Они от моей бабки. Понимаете, нет? Они напали на нас и увезли Онариша. Значит, – он виновато посмотрел на Орнели, – барон ещё в большей опасности, чем мы думали.

– Почему? – испуганно спросила Орнели.

– Потому что бабка все знает. И про Онариша знает тоже. А что будет барону за связь с колдуном? И… король, – он запнулся, – уже не поможет.

– Поедем за ними, – сказал Алёха. – Поедем к королю. Скажем, как все было. У нас другого выхода нет.

– У вас вообще выхода нет, – сорока перестала маячить. – У тебя нет, – она повернулась к Орнели. – Отец твой обессилен, едет в столицу помощи просить. Верный рыцарь ему подмога и верный слуга его. А кто верный? Онариш и то не ведает.

– Что-что-что? – перебил её кряканье Алёха. – Стой. Погоди, – он тоже обернулся к Беньке и Орнели. – Там, в доме Тобеша, ну, когда мы сидели в конюшне… Помнишь? – спросил он Беньку, но тот только головой помотал. – Матиш сказал тогда, что Тобеш предателя убил. Наградить его за это хотел, а Тобеш с ним ехать отказывался… Вот что если она про них говорит? Что если Тобеш и есть настоящий предатель, а? А убил он кого-то, ну… для отвода глаз? Потому что все как-то слишком… странно получилось.

Бенька медленно кивнул.

– Кра-а! – засмеялась сорока. – Дарованный?

Алёха кивнул. Точно, ну конечно!

– Дарованный дар свой во вред обращать не может, – изрекла Орнели. – Да помилуют нас Всевидящие.

Бенька хмурился и молчал, потом сказал:

– Значит, они едут вместе с бароном. А почему они не ищут меня?

– Пока тебя нет, и им проще, смекаешь?

Алёха точно ничего не смекал, а вот Бенька, очевидно, что-то понял, потому что кивнул.

– Они вперёд хотят успеть, – опять напророчила сорока. – Успеют, если помехи не будет.

– Да замолчи ты! – не выдержала Орнели. – Замолчи, не гневи Мать!

– Нет, – как-то очень веско и негромко велел Бенька, – пусть говорит. Она могла это все от Онариша слышать.

– Дары твои сильны, но что – дар, когда ты его сама боишься? – сейчас сорока смотрела на Орнели, глаза которой от гнева стали совсем черными. – Хвастать даром перед бездарем легко, попробуй-ка с равными. Справишься – достойна обители, струсишь – мужа тебе дадут.

– Откуда ты знаешь? – крикнула Орнели. – Откуда ты всё это знаешь?

– Неспроста отец твой сюда приезжал, – захохотала сорока. – Наградили даром – так не тебя одну. Какая ты есть, тебе при муже спокойнее. Отцу твоему спокойнее. А чтобы даром во благо другим владеть, себе сперва дар свой обрати во благо.

Ну, в принципе, сорока не ошибалась. Перед Алёхой и Бенькой хвастаться действительно пустяки. Бенька только в картинки умеет, а Алёха вообще бездарь. Такое уж тело ему досталось, ничего не поделаешь.

– Все, – решительно объявила Орнели, – мы уходим. Она нас туманит.

И потянула Беньку за рукав, но не тут-то было. Он вырвался, выпрямился, гордо вскинул голову.

– Не забывайся, – сквозь зубы предупредил он. – Прав был Алох, тебе отец безразличен. А мне нет, он друг мне, и я его в опасности не оставлю.

И такой вид у него был при этом, что Алёха слегка испугался. На секунду ему показалось, что с обидчиками барона Бенька способен сделать страшное. Один раз глаза этого мелкого так уже полыхали, значит, неспроста это все.

– Ну и ты, – продолжала сорока, глядя теперь на Алёху и не обращая внимания на перепалку. – Тебе до конца пути немного пройти осталось. Тебе Онариш больше других нужен.

– А? – обалдел Алёха. – А я тут при чем?

– Он просто слуга, – пояснил Бенька. – Защитник мой и слуга.

Сорока задумалась. Ну, если сороки вообще могли думать, но этой, очевидно, иногда удавалось.

– Со слуги ты начал, – она сделала несколько шагов по забору, – защитником стал. – Ещё несколько шагов. – Вот путь твой, как найдёшь Онариша, кончится он. – Сорока развернулась и пошла обратно. – Ничего не знаю, времени у тебя немного. До четверти нового месяца тебе успеть надо.

– Тоже мне, профессор Трелони нашлась, – пробормотал озадаченный Алёха. На что бы это она могла намекать? Вряд ли на то, как обратно домой вернуться. – Ты тут чего жевала вообще? Глюки, что ли, никак не отпустят?

Сорока захихикала. Орнели нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и не чаяла момента, чтобы уйти. Да, ей, конечно, это было все неприятно – потому что против ее убеждений. Алёха переваривал речь не совсем здоровой на голову птицы, Бенька все стоял, как король перед виселицей.

– Не надо её слушать, – повторила Орнели. – Нельзя!

Алёха хотел сказать, что с ней абсолютно согласен. Не то чтобы он в жизни видел много дерьма, но следовать советам говорящих птиц ему не случалось. Отвечать потом кто и как будет? Да ей даже если шею свернуть – она же не курица, попробуй поймай.

– Ждёт вас выбор, – опять напророчила сорока. – С даром или без дара. Решайте.

И на этом заткнулась.

– Что хочет барон успеть? – безнадёжно спросил у сороки Бенька. – Говорил Онариш или нет?

– Он мыслей не знает, – сорока сосредоточенно начала чистить перья, а Бенька терпеливо ждал. – Он будущее знает. Вот девица будущего боится, а зря. Дара боится. Всего боится, смелой-то быть легко, когда опасности никакой. А будущее простое: успеете – жить вам. Не успеете – не жить.

– Вот ты прямо сейчас все прояснила, – вздохнул Алёха. – Ладно, Бень… То есть Бенард. Решай, я с тобой.

Бенька посмотрел на него с сомнением.

– Я с тобой, – повторил Алёха. – Что бы ты ни решил, я с тобой.

– Я поеду в столицу, – сказал Бенька. – Алох, ты тоже, – добавил он, и Алёха в очередной раз чуть не взвыл от обиды. Он же к Беньке как к другу, а тот – все равно как к слуге.

А чего он, если так разобраться, хотел? Не один раз уже себе говорил: слуга – и смирись с этим. Ничего не исправишь. Не так уж и плохо вообще.

– Ты можешь возвращаться домой, – разрешил Бенька Орнели. Та посмотрела на него, потом на сороку – как на чудовище какое, – и кивнула.

– Да будут милостивы к нам Всевидящие и хранят они нас в пути, – Орнели приложила к груди скрещенные руки, развернулась и… пошла прочь.

Вот просто взяла – и ушла.

Да как же…

Алёха просто онемел от такого. Да как… Она же Беньку с детства, кажется, знает! Чего бы она там ни думала про свой дар, но как можно взять и бросить мальчишку одного? Посреди дороги? Ну, пусть не совсем одного, поправился он, но со скорбным головою слугой. Да даже с нормальным! Как вообще можно бросить в такой ситуации кого бы то ни было? А отец?! Она что, из-за этих своих принципов и его бросила? Предательница! Трусливая дура и предательница! Тьфу!

«Ну и вали, – зло подумал Алёха. – Вот даже птица права: ты просто трусливая дура, в такое влезать – это не передо мной свою крутизну показывать...»

Помянутая сорока тем временем будто воспряла духом, взъерошила перья, а потом перелетела к Алёхе на голову.

– Мы так не договаривались, – возмутился Алёха и попытался смахнуть её с головы. – Я как-нибудь без тебя обойдусь, знаешь ли. И вообще я птиц не люблю.

– Пусть её, – выглядящий то ли расстроенным, то ли разочарованным Бенька явно взял на себя командование этим парадом. – Может, она от Онариша многое слышала. Хочет – пусть едет с нами.

– На моей голове?

Но Беньке эти проблемы точно были до лампочки. Орнели уже исчезла за деревьями, Бенька направился за ней, а Алёха, прокляв про себя все на свете, ворча, поплёлся следом.

– Перестань ты уже выдирать мне волосы! Села – так сиди спокойно, профессор Трелони...

– Я Каррга, – обиделась сорока и в отместку царапнула Алёху ещё раз. – Смотри, парень, сейчас смотри в оба…

Алёха послушался. По крайней мере, он обоснованно посчитал, что запросто может споткнуться, поэтому шёл, смотря себе под ноги. Сорока почему-то клюнула его пару раз в затылок и затихла.

Ещё раз обмозговав все сказанное сорокой и остальными, Алёха пришёл к выводу, что тут все очень странно. И Матиш с Тобешем, и барон.

– Бенька, – позвал он. – Извини, то есть Бенард. Скажи, а почему барону выгодно ехать в столицу, пока тебя нет?

Он в несколько шагов нагнал Беньку и теперь мог практически заглянуть ему в глаза. Бенька, впрочем, старательно отвернулся.

– Понимаешь… ему меня так защищать не надо, – наконец сказал он. – То есть… Орнели далеко, я далеко, и барон может… – он вздохнул. – Я не знаю, как объяснить. Ну, это когда… когда…

– Я понял, – кивнул Алёха, что очень не понравилось сороке, и она ткнула его клювом.

– Не тряси головой, скорбный, – посоветовала она. – Я же так упаду.

– Когда тебя рядом нет, у барона нет того, кем его могут… в общем, это как в… – «в кино», – чуть не брякнул Алёха, но вовремя прикусил язык. – Допустим, если меня хотят заставить что-то сделать, то проще, когда мне можно сказать – а мы, если что, твою жену… убьём.

Бенька покивал, Алёха на радостях тоже хотел, но предупредительно получил клювом и погрозил сороке кулаком. Ну да, именно так и заставляли… Алёха поёжился. Угрожают семьям, а сами вербуют куда-нибудь. Так что барон поступил правильно, когда воспользовался ситуацией и не стал Беньку искать. Может, у него тоже есть амулет? Такой, который показывает, что с Бенькой все в порядке? И поэтому он не беспокоится?

Сорока легко ударила его по макушке. Будто с ним согласилась.

– Тебе не надоело ещё?

Бенька оглянулся, хотя вряд ли принял эти слова на свой счёт.

– Ты бы хотел стать рыцарем, Алох? – неожиданно спросил он.

– Чего? – Алёха даже остановился. – Э-э… нет. Не хотел бы. Зачем? Мне и так неплохо.

Сказал и подумал, что и в самом деле – зачем. Вот если он домой не вернётся, а он, скорее всего, не вернётся, то стоит найти Матиша и безвылазно торчать в его замке или что у него там есть. Мир вокруг? Спасибо, Алёха уже на него насмотрелся. Вот сейчас у него голова чешется, и хорошо, если это из-за того, что сорока щекочет, а то ведь варианты есть разные. Надо будет попробовать волосы сбрить. И бороду… Алёха ощупал щетину. Фу! Но делать нечего. Так что лучше уж в замке сидеть. Наверняка этот старый рыцарь, отец Матиша, знает уйму интересных историй, и лучше слушать про все эти великие битвы в тепле и безопасности. А что горшки выносить… ну и что? Подумаешь. Сколько вон и сиделок, и санитаров? Ничего плохого в этой работе нет, помогать больным людям. Не всем же на Марс летать, да не очень и хочется.

– А жаль, – загадочно сказал Бенька и улыбнулся.

Алёха его не понял. Ну, ему, возможно, и жаль.

– Вырастешь – станешь, если захочешь, – пообещал он, а сорока опять захихикала. Мерзкая птица! Хотя и полезная. Может быть. Или нет.

А потом что-то снова случилось.

Сначала сорока вцепилась Алёхе лапками в голову, а затем Алёха ощутил что-то странное. Потом заржала лошадь и донёсся визг Орнели.

Секунду Бенька стоял неподвижно, потом резко выдохнул и побежал. Алёхе, если честно, бежать не хотелось, и ради трусливой дуры Орнели он бы с места не тронулся, потому что – ага, женщине помогать надо, но это когда она сама чего-то не может, а Орнели может всё не хуже него. Нет, не Орнели была причиной, а Бенька, лыр бы его побрал, потому что он посчитал, наверное, что вот без него никак не обойдутся.

Орнели вопила уже во все горло, и Алёха мстительно решил, что ей действительно помощь нужна. Хотя вот что ей стоило отбросить насильника Силой или что у неё там было? Зачем ей тогда этот дар, права, выходит, болтливая птица?

Сорока летела рядом, Алёха нёсся за Бенькой, Орнели орала, потом лошади начали ржать, не переставая, а ещё отчётливо слышались мужские голоса, и наконец Бенька с Алёхой выбежали туда, где остались их лошади и где сейчас отбивалась от нападавших Орнели.

Алёха только успел увидеть, что её перекинули через седло и что ноги у неё, кажется, связаны, но даже позлорадствовать не успел, потому что почувствовал удар по ногам, споткнулся и растянулся на земле, и рядом с ним точно так же распластался Бенька.

– Лух, гляди, ещё двое! – обрадованно захохотал какой-то мужик. – Вот это улов сегодня!

– Отличный, просто отличный, Карух! – огромный мужик, заросший бородой, присел перед неподвижно лежавшим связанным Алёхой. Бенька, тоже связанный по ногам, извивался и старался встать. – Ух, какие мы грозные! – покачал головой он, когда Бенька попытался дотянуться до него рукой, и прямо из воздуха сотворил верёвку и обмотал Бенькины руки. – Только вот это же слуги. За них много и не дадут.

Карух, очевидно, заткнул Орнели чем-то рот, потому что она перестала визжать, и подошёл ближе. Алёха приподнял голову. Здоровые мужики, не справиться. И очень похожи, наверное, братья.

Так, что-что они собираются с ними делать? Продать?

– Ну ничего, – сказал Лух. – Две лошади, мальчишка и два слуги. Мальчишку можно будет ко двору свезти, может, на что и сгодится.

Здорово, подумал Алёха. Тут все-таки рабство или крепостное право. Но что одно, что другое – ему не легче.

Бенька открыл было рот – и тут же получил кляп. Алёха стиснул зубы, но… «не оказывайте террористам сопротивление», – вспомнил он. Да и то, что он сделает? Так их хотя бы не будут бить. Не убьют же, если решили продать.

– Но-о, – возразил Карух. – Ко двору не возьмут, там совсем маленьких берут в певчие. Вот этого мелкого можно попробовать, – и он указал на Беньку.

Бенька отчаянно замотал головой. «Да лежи ты смирно!» – мысленно наорал на него Алёха, но Бенька, скорее всего, мысли читать не умел.

– За того пацана должны выкуп дать, – сказал Лух, поднимаясь. – На нем герб какой-то, может, чей-нибудь сын?

– Рыцарский герб, наверное, – предположил Карух, – ну, отец заплатит или кому он там служит.

– А если не заплатит?

Карух задумался.

– А что тогда с ним делать? Он точно вольный.

Оба переглянулись. Это были какие-то очень тупые бандиты, но от этого не менее опасные. Например, сейчас они решат, что весь «улов», кроме лошадей, одна помеха, и прирежут их тут на месте.

– Заплатит, – сказал Алёха. – Точно-точно. И хорошо заплатит. Он у него вместо сына.

Значит, Орнели они приняли за мальчишку – это было уже хорошо.

– А, – кивнул Лух, – ну, тогда ладно.

Бенька ошалело смотрел на Алёху.

– И вот за этого тоже заплатят. Его мать… барона любит. И… внук её с ним играет.

Алёха нёс непродуманную чушь, но Лух и Карух поверили.

– Что, богатый барон? – с любопытством спросил Карух.

– Да, – кивнул Алёха – как смог, потому что очень неудобно было кивать, лёжа на земле. И тело все ещё болело. – Только вы нас не обижайте, дяденьки.

– Не обидим! – загоготали оба. Потом Карух велел:

– Бери этого на лошадь и поехали. Как раз завтра с утра успеем к началу ярмарки. Сам знаешь, краденых коней наскоро продать надо.

Лух, который, вероятно, был магом – а что там насчёт вреда говорила глупая Орнели? – взмахом руки отправил Беньку на мерина. Алёха остался лежать, уткнувшись подбородком в землю.

– Это ж мерин, – сказал с досадой Лух, заглянув лошади под брюхо.

– А тебе не все ли равно? – возразил Карух. – Только стар он больно, как бы по дороге не околел, положи этого рядом вон с тем, – и он указал на коня Орнели.

Лух буркнул что-то непонятно-согласное и перекинул Беньку на седло рядом с Орнели.

Алёха извернулся и сел. Ноги у него были смотаны верёвкой, да так, что на первый взгляд – и не размотать. Дурни-то дурни, но эти бандиты своё дело знали.

Но все складывалось неплохо. Их где-нибудь запрут, и ночью они убегут. Если эта история, конечно, убедит Орнели, что даром можно пользоваться во вред кому-то. А если не убедит… Тогда хуже, но все равно они будут намного ближе к столице, может быть, даже в ней.

Орнели и Бенька не дёргались. Может, испугался Алёха, их ударили чем?

– А ты этим и мерином займись, – сказал Лух и повёл лошадь, на которой были Орнели и Бенька, куда-то в лес.

Карух вздохнул, огромной ручищей цапанул Алёху за шиворот и поставил на ноги, потом подтащил к дереву и снял с пояса моток верёвки.

– Что вы собираетесь делать? – дрожащим голосом спросил Алёха. Как-то сомнительно все выглядело. Не повесить же Карух его намерен?

– Что, что, – проворчал Карух. – Все эти лыровы маги, – пожаловался он. – Всю грязную работу делай за них.

И с этими словами он принялся привязывать Алёху к дереву.

– Это зачем? – икнул от страха Алёха. Но тут же решил, что очень легко отделался.

– Это чтобы ты за нами в погоню не кинулся. Знаю я вашего брата – потом будешь перед рыцарем егозить, я, мол, твоего мальчишку спас, твоего слугу спас. Резвые вы больно, когда арги звенят, – и действительно, звон в мешке привлёк его внимание. С довольной ухмылкой Карух снял с пояса Алёхи мешочек и сунул его в карман просторных штанов. – Нет уж, привязанный ты надежнее.

– Да я и так в лес не пойду, – признался Алёха, а Карух захохотал.

– Ты шутник! За скомороха у рыцаря живёшь?

– Я головой скорбный.

Карух затянул верёвку так, что Алёха не мог вздохнуть толком, и принялся связывать ему руки. Вот интересно, а почему он просто его не убьёт? Но задавать этот вопрос Алёха не стал, а Карух сказал озабоченно:

– Ты тут смотри только не околей. Повезёт, может, кто скоро тебя и развяжет.

– А если не повезёт?

– Тогда плохо, – огорчился Карух. – Это, ну, мне-то хоть как овцемагу не так обидно…

– Овце – что? – переполошился Алёха. Само слово звучало так неприлично, что он не хотел представлять, что этот Карух с овцами делает.

– Овцемагу. Ну, овцы меня слушаются. Так не пасти же мне их всю жизнь. А вот Луха за тебя, если что, Мать накажет. Так что молись Всевидящим, чтобы тебя нашли, ну и я молиться буду, дар, хоть такой, терять неохота. Рот я тебе, видишь, не затыкаю, чтобы тебя услышали, только сейчас не ори, а то вернусь и заткну.

И он ушёл, прихватив с собой мерина. Алёха поёрзал: в верёвках было больно.

– Да в гробу я тебя с твоим даром видел, – сказал он Каруху вслед.

Похоже, его не просто вернули в начало игры, а выкинули с поля два идиота. И никакие дары и говорящая птица – кстати, а где она? – не помогли.

Все плохо? Алёха раскинул мозгами. Ну, как посмотреть. Орнели и Беньку сейчас повезут куда-то… наверное, в столицу. Может, и нет, но это не главное. Где-нибудь их, наверное, просто запрут, потому что эти два дурака собрались завтра на ярмарке продавать лошадей. И если их не схватит местная полиция – есть она тут вообще? Должна быть! – то потом они будут пытаться получить за Орнели и Беньку выкуп. А его, Алёхи, задача – найти их и вытащить. Как-нибудь.

Алёха грустно посмотрел вокруг. Пошевелил руками – черт, больно. Все-таки он дурак.

Сейчас его основная задача – отвязаться как-нибудь от этого дерева.

Оказалось, задачу сформулировать проще простого – но её же ведь надо решать!

Собственно, в учебниках по менеджменту Алёха читал про целеполагание и другие умные вещи. Сейчас бы он с удовольствием доказал авторам этих книг, что цель – это прекрасно, но что делать со средствами реализации? Если их нет? Он подёргался – все впустую. Привязан, что и говорить, мастерски, от души.

Он видел в кино, как герои из верёвок выкручивались. Мышцы там напрягали, ага. Алёха фильмы посмотреть, конечно, любил, но на предмет правдоподобия не обольщался с детства, потому что куда интереснее, чем сами фильмы, были подкасты про то, как работали инженеры по спецэффектам. Вот ему бы сейчас спецэффект, но куда там.

Так, замечательно, а если ему приспичит?

– А об этом ты хоть подумал, козёл? – заорал во всю мощь своих лёгких Алёха. Если Карух вернётся, то можно будет про это сказать. Даже если и в зубы – предпочтительнее, чем если в штаны.

– Ну и чего ты орёшь?

Лучше бы это был Карух. Алёха с тоской посмотрел на сороку: явилась не запылилась, еще и издевается.

– Бесполезный комок перьев, – огрызнулся Алёха. – Толку-то от тебя.

– Кра-а, – согласилась сорока и облетела дерево. – Хорошо тебя прикрутили, со знанием дела.

Алёха собрался сказать ей какую-нибудь гадость, но передумал и предложил:

– Может, ты распутать меня попробуешь?

– Извини, – сорока села прямо на землю перед Алёхой и запрыгала взад-вперёд. – У меня, как ты можешь увидеть, лапки.

– Носом попробуй, – посоветовал ей Алёха.

– Ты сам носом что-нибудь можешь?

– Я, между прочим, носом даже не ем, – возразил Алёха, раздумывая, что ему делать. С сорокой не так тоскливо, конечно, торчать примотанным к дереву, словно Карабас-Барабас. – Знаешь что? А вот то, что ты говоришь, людей не пугает? Может, ты в какую деревню слетаешь и скажешь, что тут срочно помощь нужна?

– Не выйдет, – крякнула сорока. – Людей то, что я говорящая, не пугает, только они это не очень-то любят. Это все Онариш придумал, а тут колдунов, кроме него, больше нет, поэтому – нет, не проси, я ещё жить хочу.

– Я тоже жить хочу, – жалобно сказал Алёха. – Очень.

– Ну а раз хочешь – чего стоишь? – удивилась сорока. – Ждёшь, пока помрёшь от голода и жажды? Ну жди…

Алёха вздохнул. Чего она от него добивается? Сопротивления? Ну хорошо…

Следующие минут пять он упорно пытался вырваться. Вынуть руки, ноги, хоть что-нибудь, но, как он и предполагал, все напрасно. Похоже, верёвки затянулись даже сильнее, и тело заныло совсем непереносимо. Едва не вывихнув запястье, Алёха сдался.

– Не получается.

– Может, пробуешь не так? – глядя на него с жалостью – не с сочувствием, а именно с жалостью, как на придурка – подсказала сорока. – Ты головой, головой.

– Что – головой? – заорал обозлённый Алёха. – Дерево переломить головой? Я не настолько дубинноголовый!

Сорока зашлась в хохоте.

– Подумай головой, – сказала она, откашлявшись. – Подумай, что хочешь освободиться. И посмотри, что будет.

«Черт, – вспомнил Алёха, – она же жила у колдуна, который видит будущее. Может, и правда?..»

И он подумал. Потом ещё. И ещё, так подумал, что заболела уже голова, но по-прежнему все было безрезультатно.

– Ха-ха, – изрекла сорока. Алёха озверел.

Ну что ему надо сделать? Усилием мысли распутать верёвки? Он опустил голову вниз. Руки ему хотя бы связали спереди, и узел был отчётливо виден. Допустим, что этот конец сюда, этот – сюда. Продеть, опять продеть… а потом что? Сюда. И вот так ещё. А потом…

Алёха замер. Потряс головой, потому что… сработало. Что? Он смог распутать верёвку?

Он присмотрелся к узлу. Ну, тогда ещё вот сюда. Вот мерзавец, как затянул, но ничего, осторожненько… И… все!

Алёха уставился на свои руки. Свободные. Вот и натёрты, конечно, на запястье, но…

– Эй, – позвал он сороку. – Это вот что?

Та привычно захихикала.

– Погоди. Погоди, так у меня… у меня есть дар?

Вот это было открытием. Таким, что Алёха даже забыл, что все остальное у него пока привязано намертво.

– Так ведь это… оно же в детстве проявляется?

С другой стороны, то был Алох целиком. А теперь от него только тело осталось. Может, Алёха что-то сбил в этой тонкой системе настроек?

– Так а что, тебя в детстве привязывали? – с любопытством спросила сорока.

Тоже верно, подумал Алёха. Дар у всех разный. Но ладно, что хоть такой.

И, резко выдохнув, он принялся осваивать новые навыки дальше. Почти сразу он вспомнил слова Беньки, что яблоки даром в промышленном масштабе не нарвёшь – устанешь. Алёха и сам вспотел, и с узлами было тяжко, и верёвку пришлось силой мысли перекручивать – больно, однако! – но наконец он увидел узел и приступил к собственному освобождению.

К тому моменту, как верёвка упала и остались связанными только ноги, Алёха вымотался так, что свалился под дерево. Лежал и пялился в небо: облака, верхушки деревьев, наверное, сейчас дождь пойдёт.

Сорока перелетела к нему на грудь.

– Ну как? – озабоченно осведомилась она.

– Я чуть не сдох, – признался Алёха. – И что, так всегда?

– Кра-а, – подтвердила сорока и слетела. – Не расслабляйся, давай дальше.

Ноги Алёха решил развязывать по-человечески – руками.

– Почему Орнели тебя так боится? – спросил он. Допустим, говорящая птица – зрелище странное. Но не страшнее наркомана в подворотне и точно уж не опаснее прасликов. – Почему тебе в деревне бы голову оторвали?

– Потому что я спутница колдуна, дурила, – засмеялась сорока. – А колдун это что? Правильно, колдун – это зло.

– Онариш кому-нибудь причинил зло?

Алёха внимательно смотрел на сороку, сорока – на Алёху. Потом она, подумав, заметила:

– Чтобы тебя считали злом, зло делать необязательно… Достаточно просто быть не таким как все. Так?

– Да, – со вздохом признался Алёха. Ну и в его мире все точно так же, и нечего тут грешить на отсталость. – То есть он просто не подчиняется воле Всевидящих, и за это его могут казнить?

Он сбросил верёвки и вытянул ноги. Почти хорошо, и даже нет никакой эйфории от того, что у него, оказывается, имеется дар.

– Всевидящим наплевать, – хохотнула сорока. – Люди не хотят давать кому-то дара больше, чем могут держать под контролем. Вот смотри, те два дурака, что у вас увели лошадей, да и Бенарда захватили… – тут она уже не сдержалась, хохотала долго и с удовольствием, а Алёха все никак не мог осознать, что она нашла тут смешного. – Они тоже дарованные. А куда они обращают свой дар? Да тоже на пропитание. Главное, как они думают, никого не убить, ну да, ну да… Это вам ещё повезло, что разбойники с даром попались, а были бы без, так раз – и готово, никакой маг не спасёт. А я ведь тебе говорила – смотри, парень, в оба...

– Все равно я не понимаю, – признался Алёха и встал. Почти нормально, только опять все болит. – Но, наверное, и не пойму. Только мне на дар наплевать. Ты знаешь, куда они могли пойти? Надо вытаскивать Беньку и Орнели. Хотя она мне и не нравится, – прибавил он.

– Глупый ребёнок, – сорока порхнула ему на плечо. – Думает, как бы ей быть хорошей. А обитель от неё не дара, а самопожертвования ждёт. Даже если себе в ущерб, лишь бы другим во благо.

– Так бывает? – удивился Алёха.

– Конечно, – сорока зачем-то шепнула ему прямо в ухо: – Королева умела лечить. Королеву сгубил мрак изнутри, сколько времени она умирала, все свои силы лекарские отдала, чтобы дольше держаться, ради королевства, ради короля.

– Я вообще перестал догонять, как все работает, – махнул рукой Алёха. – Орнели боится причинить боль, Онариша ненавидят из-за будущего, а Бенька… – он осёкся. – А Бенька в плену, так что кончай трепаться, скажи, куда мне идти.

– А куда ноги ведут, – усмехнулась сорока. – Туда и иди.

Алёха сделал шаг.

– Кажется, до меня дошло. Это как… – Как что? «Застрелить того, кто взял заложников?» Не поймёт. – Это если бы я мог и убил бы разбойников, которые бы хотели убить Беньку и Орнели. Так? Если кому-то это будет во благо, то кому-то может быть и во вред. Верно? Все дело в выборе.

– Кра-а.

Все-таки ходить по лесу Алёхе не нравилось. То ветки, то ямы, то опять чьи-то кости, то чьё-то дерьмо. И хотя он честно пытался рассмотреть, где поломаны кусты или имеются следы, быстро это затею оставил. Здесь, похоже, был не лес, а проходной двор, и местная живность ходила, как бог на душу положит. Сороке надоело уворачиваться от веток, и она полетела чуть впереди. Алёха шёл за ней, тихо ругаясь. Коня у него нет, денег у него нет, Беньки и Орнели тоже нет, жрать ему… Он поискал взглядом сороку.

– И думать не смей об этом, скорбный, – тут же предупредила она.

Часа через три, когда Алёха уже решил, что хватит, находились, что скоро темнеть начнёт, а жрать хочется совсем нестерпимо, они услышали голоса.

Алёха прислушался и остановился. Да, точно. Он их догнал!

– Слетай осторожно, разведай, что там, – попросил он сороку. – Как там Бенька, вот главное.

Сорока спорить не стала. Алёха прикинул – движутся ли голоса? Кажется, нет, – и присел отдохнуть.

Итак, у него обнаружился дар. Один раз он ему уже помог… Стоп. А то, что они нагнали разбойников? Два дара. Ладно. И эта сорока, которая, впрочем, весьма неглупа, говорит, что обращать дар во благо одним и в ущерб другим, тем, кто этим первым хочет причинить зло и боль, получается, можно. Неясно было только, что с королевой и почему она обратила кому-то это во зло. Или сорока это сказала совсем о другом? Об Орнели, сообразил Алёха, о том, что её не берут в эти Сестры, потому что она не готова пожертвовать ради других своим даром, вот оно что. Не готова, факт. Даже ради отца.

Да при чем здесь вообще Орнели?

Красивая и вредная, а ещё – предательница и трусиха.

Он сможет распутать верёвки, которыми Бенька и Орнели связаны, правда, для этого будет нужно видеть сами узлы. В темноте это сделать практически невозможно, но Орнели может зажечь свой огонь. А дальше? Дальше им надо будет бежать. Лошади у них есть, а вот Алёха – помеха, потому что он забираться в седло может полдня. Не вариант, он все испортит. Что тогда? У этих разбойников должна быть телега. Потому что… потому что мало ли, какой у них будет улов? И еда им нужна. И вода. Но насчёт телеги не точно, нельзя полагаться на предположение. Дальше. Он может сказать, что он развязался и решил присоединиться к этим двоим, так? А Орнели с Бенькой, выходит, сбегут, когда будет возможность. Или нет: он останется с ними – присмотреть, пока Лух и Карух будут на ярмарке. Тоже нет: никто его присматривать не оставит, скорее отправят лошадей продавать.

Мимо, мимо… Бить нужно наверняка, потому что второго шанса у Алёхи не будет. Итак, он находится рядом, распутывает узлы. Орнели и Бенька сбегают… Нет, ночью в лесу им очень опасно. Стоп, Алёхе в лесу ночью тоже опасно!

А может, на этом ему и сыграть?

Что если попытаться развязать им руки и ноги, и не настолько же Бенька глуп, чтобы обратить на это внимание Луха и Каруха? Орнели, та непредсказуема, но Бенька же должен понять! Он знает, что Алёха его не бросит! Итак, он должен – как угодно, но должен! – распутать узлы. А потом сделать что-то, чтобы разбойники поняли – им надо драпать, как можно скорее, и… и Орнели с Бенькой лучше бросить приманкой! А может, и лошадей! Продавать краденых лошадей – риск, наверное, меньше, чем требовать выкуп?

Алёха так задумался, что даже не понял, что сорока долбит его клювом в темя. Правда, не сильно.

– Ну, что? – очнувшись, спросил Алёха.

– Едят, – усмехнулась та. – Даже Бенарда покормили.

– А Орнели?

– А она не ест. Но хоть не спорит, что девка, а не парень, – съехидничала сорока.

– Скажи, здесь что… – «Крепостное право»? Не пойдёт. – Как они собрались продавать Бенарда в певчие? Он же вольный.

– Тем, кто певчих приводит, хорошие барыши в награду дают, – сказала сорока и покосилась на Алёху с подозрением. – А чьи-то души, конечно, продать можно, только если поймают, то сотня плетей.

– Сотня? – переспросил Алёха. – Разве это переживёшь?

– Если палач захочет, то можно и пережить, – хихикнула сорока. – А если не захочет – сам понимаешь. А вот если вольного попытаться продать как чужую душу, то пятьсот плетей, и вот тут уже от палача ничего не зависит…

«А я, интересно, какой? – подумал Алёха. – С другой стороны, ведь Бенька мне как бы предложил работу сменить. Значит, вольный?»

– А за лошадь?

– За лошадь две сотни плетей. И поэтому завтра на ярмарке стража будет лютовать. Что я тебе говорила – главное: успеть?

Нет, вот что за чертовщина: какая-то птица теперь как гейм-мастер? Это вообще откуда, Алёха в такое в жизни играть не любил.

– Ты про то, что мы должны к королю попасть, пока стража ловить всех на ярмарке будет! – опешил он. – И барон. Он тоже хочет успеть. Так, нет?

Если бы это была не птица, а человек, Алёха голову дал был на отсечение – она улыбнулась. Но, во-первых, голова ему была нужна самому, во-вторых, пусть делает что угодно, у него сейчас другая задача. И потому он, чувствуя себя крайне неловко – советуется с птицами, хотя некоторые вон с инопланетянами говорят, – изложил сороке план освобождения Беньки и Орнели.

– Хе-хе-хе, – закряхтела сорока. – И кем ты притвориться собрался?

– Вот у тебя и хочу спросить. Прасликами? Этими, как их, которые зайцы бешеные. Нет? Кто тут есть?

– Упырём притворись, – подумав, сказала сорока. – Вот тогда они точно бросят пленников, а может, и лошадей. Только темноты надо дождаться. А Бенарда и девицу я слетаю, тихонько предупрежу.

– Договорились, – кивнул Алёха и ощутил гордость. В первый раз в жизни, наверное. Даже когда в институт поступил, такого чувства он не испытывал – вон, таких гордых ещё человек пятьсот. А такое… когда он придумал план и даже практически воплотил его в жизнь…

И неважно, что план немного шаткий, все равно других вариантов им не найти. Дождаться темноты, развязать верёвки и…

– Погоди, – холодея, прервал Алёха собственные измышления, хотя сорока молчала и сосредоточенно копалась в земле. – Упыри. Тут что, водятся упыри?

– Ну, водятся, – весело сообщила сорока. – Эти двое, наверное, просто не знают, а то лыра с два сюда сунулись, да и тебя бы не привязали.

– Как о таком можно не знать? – Алёха едва не заорал, сдержался лишь потому, что сообразил – их могут услышать. – Они же, наверное, и на скот нападают?

– Так местные сюда никогда и не ходят. Ты местами умный, а местами дурной.

– А как они выглядят?

С этого надо было начать, потому что опасность лучше распознать сильно заранее. Неважно, что удрать от неё не получится, хотя вот разбойники же должны попытаться, но сидеть куском мяса и ждать…

Почему здесь, как в Австралии, всё хочет его убить?

– Никак не выглядят, дурень, потому и говорю – прикинься упырём!

Больше всего на свете Алёхе захотелось прикинуться ветошью. Прямо сейчас. Упасть и не отсвечивать, и тихо ползти до конца леса, притворяясь по возможности трупом. Но Бенька! Бенька и Орнели. И дело даже не в том, что… ничего им, конечно, эти двое не сделают.

– Как думаешь, они тут и заночуют? – спросил он.

– Хотели бы добраться куда – так шли бы, а не сидели.

– А куда они денут Беньку и Орнели?

– В кибитке своей свяжут и бросят.

– Жрать хочется, – признался Алёха. – Хорошо бы перед всем этим пожрать.

– Могу червей наловить, – на полном серьёзе предложила сорока. – Или жуков. На большее не рассчитывай…

Обижаться было бессмысленно. Птица хотела как лучше, ей все разносолы – вон, летай да лови. Алёха ещё раз оценил ситуацию: еды нет, денег нет, ножа нет, вообще ничего нет. Перспектива – закачаешься.

Сорока чем-то шуршала в кустах, Лух и Карух вдали хохотали, потом донёсся голос то ли Беньки, то ли Орнели, но вроде бы все было спокойно. Сорока снова свалила поближе к месту событий, Алёха, сглотнув слюну, через какое-то время тоже стал потихоньку подкрадываться.

Темнело. Не сказать, чтобы сильно, но уже обозначился вечер, стало холодно – на голодный желудок неудивительно. Алёха старался идти как можно тише, но скоро понял, что можно не опасаться: братья веселились от души – похоже, рассказывали какие-то байки, и даже Бенька, кажется, смеялся. Орнели то ли не развязали, то ли она решила молчать, во всяком случае, её голос Алёха не слышал. Сначала Алёха зашел неудачно – прямо к лошадям: вот мерин, жрёт, как всегда, вот конь Орнели, два каких-то здоровых кабана, в смысле коня, наверное, Луха и Каруха, и жеребёнок. Тоже краденый, к гадалке не ходи.

К большому Алёхиному облегчению, сёдла на лошадях были, а сами они стояли себе, кемарили, неподалёку торчала кривая кибитка – два колеса, покосившаяся крыша: четыре палки и тент. Лух и Карух сидели возле костра, напротив них – Бенька. Алёхе в этой позиции видно не было ни черта, и пришлось поползать в поисках места получше.

Бенька связан – но только ноги, руки свободны, чего-то ест, улыбается даже. Непохоже, чтобы он был напуган или ему угрожали. Орнели же – Алёха сначала её не заметил – насупилась и старательно отворачивалась от костра. За девчонку её точно принять теперь не могли, значит, просто выпендривалась. Связана она или нет, Алёха не понял, но решил, что если оставили связанным Беньку, то ей точно не сделали исключения.

Но хорошо было одно: даже если Лух и Карух кинутся удирать, всех лошадей они забрать не смогут. Только своих. И кибитку, конечно, они не возьмут.

Лух встал. Алёха от страха чуть не хлопнулся в обморок, но оказалось, что Лух направился совершенно в другую сторону. Потом, спустя минут пятнадцать, туда же сходил и Карух, а затем они указали пленникам на кибитку и стали укладываться спать.

«Рано, – подумал Алёха, – но им, наверное, ещё до рассвета встать надо». А на лес только-только начинала набегать ночная тьма. И изображать упыря тоже было пока рановато, и где там эта сорока? Предупредила она Беньку или ещё нет?

Алёха старательно прикидывал, как он будет гонять разбойников. Выскочить можно прямо отсюда… Эх, скверно, Лух, кажется, собрался дежурить. Ну да, а то вдруг пленники убегут. Праслики эти, опять же. Но если он будет сидеть на месте, то может и задремать, у него ведь ни книги, ни смартфона. ни планшета нет. Беньку и Орнели отволокли в кибитку, и на Алёхино счастье Карух улёгся рядом на какую-то дерюгу. И как ему не холодно вообще?

Лух – маг. Алёха внимательно за ним наблюдал – опасался, что тот поставит какие-нибудь защитные поля, но, очевидно, дары Орнели и вправду были особенными. Так что Лух просто уселся и принялся жрать, пользуясь тем, что прочие нахлебники рассредоточились. От запаха еды Алёха сглотнул, затем стиснул зубы и озверел. Нет, справедливости ему не видать. Даже, быть может, за подвиг. И сороки нигде не было видно, так что вообще непонятно было, когда и что начинать.

Наконец стемнело совсем. Алёха начал уже бояться, что первым уснёт не Лух, а он сам, и сидеть неподвижно в кустах было невероятно холодно. Небо затянуло, облака – или даже скорее тучи – нависли так низко, что запахло скорым дождём, а Лух всё торчал у костра и сороки всё не было.

Вообще-то он тоже хорош: мог бы и расспросить, как это – никак не выглядят. Это значит, что их не видно? Или как? Или что? И как тогда объяснить, что это вот упыри, а не крестьянин какой заблудился?

Сорока уселась ему на плечо так бесшумно, что Алёха чуть не заорал. Захлопнул рот и попытался не двигаться.

– Тише ты, служе. Бенарда я предупредил, а вот девка – та в тряпки зарылась.

Алёхе показалось, что сорока молчит. То есть не раскрывает клюв, но при этом он её отлично слышит. Это что, он уже и мысли может читать?

– Не комментируй, скорбный, – тут же отозвалась сорока. – Вот так и слушай, на ус наматывай и молчи. Упырь, он волной приходит.

«Как?» – завопил про себя совершенно сбитый с толку Алёха.

– Волной, – терпеливо повторила сорока. Да, все сразу понятно стало. – Приходит невидимой волной, хватает за горло. Понял?

«Угу. За горло я кого-нибудь ухвачу, пусть это будет последнее, что я сделаю в жизни, – съязвил про себя Алёха. – Есть одна маленькая проблема».

– Какая? – и сорока зачем-то клюнула его в ухо.

«Я не невидимый».

– Кра-а… а дар тебе на что?

Алёха задумался. Ну, он может развязывать верёвки. Может, Алоху это ни разу в жизни не пригодилось, а вот его очень удачно спасло. Но душить на расстоянии?

«Я тебе что, Дарт Вейдер?»

– Это кто? – заинтересованно спросила сорока. – Тоже колдун? Почему не знаю? Давно его на костёр отправили? Впрочем, покой костям его. Ты, главное, действуй. Дар – это дело такое, дар работу любит.

Ну да, Орнели говорила ему то же самое. Только вот Алёхе ещё никогда в жизни не приходилось даже курам шеи сворачивать.

– И выбрось эту мысль из головы, – посоветовала сорока, поймав задумчивый Алёхин взгляд. – Смотри, мужик уже спать улёгся. До дождя ты должен успеть, в дождь ни один упырь из норы не выйдет. Вперёд.

Ну, можно сказать, что Алёха приготовился атаковать. Он встал – нет, у него точно нет ни одной целой кости, – кое-как размял руки. Присмотрелся к Луху – тот спокойно дрых, подложив руку под голову. Постарался силой мысли слегка его придушить.

Лух как лежал, так и остался, и никакой реакции в ответ на все усилия Алёхи не выказал. Алёха попробовал ещё раз.

– Ты что делаешь? – удивлённо спросила сорока.

«Душу его, что же ещё, – огрызнулся Алёха. – Как сказала, так и делаю!»

– Неправильно душишь.

«Ну извини, практики не было...»

– Ты к горлу волну поднеси. Надави. Вот так. Ещё. Сильнее. Вот молодец.

Алёха захлопал глазами. Что-то, кажется, у него получилось: Лух приподнял голову, ощупал шею. Потом подумал, сел, посмотрел на небо.

– Ещё раз давай.

Не то чтобы Алёха что-то давал. И сам не понял, как у него выходит. Лух вскочил, замахал руками, заорал во всю глотку, тут же вскочил и Карух.

– Упырь! Упырь! Беги, брат! Беги!

Карух тоже зачем-то ловил воздух руками, но с места не двигался. Алёхе на голову упала капля дождя.

– Давай, давай, – подгоняла сорока. – Давай, не теряй времени, не теряй.

Алёха ещё раз прошёлся «волной» по Луху. Что это было, что за волна, как он это делал – он сам не знал. Только Лух заорал, кинулся к лошадям, забыл даже про Каруха. Тот немного опомнился, когда уже Лух пытался усесться верхом, и с перепугу ему не слишком-то удавалось.

– Беги, брат! Беги! – опять завопил Лух.

Наконец он сел на недовольную лошадь, шарахнул её ногами по бокам и унёсся куда-то в лес. Карух же даже не думал дёргаться.

– Что это с ним? – спросил он у Беньки, высунувшегося из кибитки. – Приснилось чего?

– Упырь же, – пояснил Бенька, придав лицу самое испуганное из возможных выражений. – Дяденька, не бросайте нас, а то он нас убьёт.

Алёхе на голову шмякнулась вторая капля. Промедление было смерти подобно.

В этот раз, как ему показалось, он даже что-то почувствовал. Прикосновение, движение, черт его знает, что ещё. И, кажется, борода – жёсткая и сто лет как не мытая. Карух охнул и присел.

Что бы там ни говорили про магов, а может, это овцемагам давался такой дополнительный скилл, но как и когда Карух исчез вместе с лошадью, Алёха даже и не заметил. Вот только что он стоял с расширенными от ужаса глазами, и вот его уже нет. Жеребенок почему-то сбежал тоже.

Третья капля шлёпнулась Алёхе на лоб.

– Ну и не зевай, служе, сейчас дождь пойдёт и они вернутся.

– Алох! Я знал, что ты нас спасёшь!

Столько в голосе Беньки было восторга, что у Алёхи голова закружилась. Ну ещё бы, он жизнью своей рисковал! Но эйфория, конечно, сама по себе, а мозг заработал с удвоенной силой. Алёха бросился к костру, схватил нож, подскочил к Беньке, начал резать верёвки.

– Не сможешь, не сможешь, – шептал Бенька, – они магические.

– Попробуй даром развязать, – каркала над ухом сорока, но Алёха её не слушал. Медленно, но верёвки все-таки поддавались.

– Даром? – поразился Бенька. – Алох, у тебя что, есть дар?

– А как ты думал? – захохотала сорока. – Как он этих давил, а?

Бенька замолчал – Алёхе показалось, испуганно, но ему было не до объяснений. Ещё чуть-чуть… узел почти разрезан. В конце концов нервы у Алёхи, наверное, сдали, потому что он рванул верёвку, и та разлетелась сама собой.

– Где Орнели?

– Здесь. – Ну конечно, эта вздорная особа только сидела и морщила нос. – Значит, ты дарованный, да?

– Тебе-то какая разница, – в сердцах сказал Алёха, невежливо дёргая её за ноги. Он попытался напрячься, чтобы снова порвать верёвки, но в этот момент над головой громыхнуло. Так, что Алёха даже упал инстинктивно, хотя в жизни своей под взрывами не был. Причём упал прямо на Орнели, а рядом плюхнулся Бенька. – Что это?

– Гроза! – гаркнула сорока. – Все, некогда девку резать, хватай её и побежали! Эти двое через десять минут будут здесь!

Ей, конечно, было легко говорить. Орнели, даром что на вид была мелкая, весила куда больше Беньки. Алёха испугался, что надорвётся, а Орнели ещё и извивалась.

– Да не дёргайся ты, – прикрикнул Алёха и поволок её к лошадям. – Это ты ещё ни лыра не ела, а после еды, наверное, вообще неподъёмная… ой, я себе, кажется, спину сейчас потянул. Бенька, тащи эту лошадь наверх!

– Какую лошадь? – озадаченно переспросил Бенька, уже усевшийся на коня.

– Орнели! – рявкнул Алёха. – Тащи её! Да не оторвёшь ты ей ничего, не бойся!

Сорока помочь ничем не могла. А вот Алёха, вконец потеряв терпение, видимо, проявил чудеса магического дара: Орнели сама залетела на лошадь, причем болталась так же, как и по дороге сюда, но хоть не вопила.

– Ходу!

– А мерин? – заволновался Бенька. – Садись на мерина!

– Да черт с ним!

Бенька двинул коня ногами, тот неохотно пошёл вперёд. И именно в эту секунду разверзлись небесные хляби.

Алёха вымок в момент. Вот только что был сухой, хоть и грязный, а сейчас уже как из ведра окатили. Он мгновенно потерял из виду и Беньку, и коня, а сорока испуганно метнулась ему за шиворот.

– Ну давай, давай. Шевелись, – скрежетала она откуда-то из области желудка. Или Алёха так просто подумал потому, что очень хотел есть. – Беги, дурень! Думаешь, они так просто бросят и лошадей, и награбленное? Беги!

Но куда бежать, Алёха не знал. Бенька… Беньку и лошадь он больше не видел. Сплошная стена дождя, блеск молнии, потом снова грохот, яркий, ослепляющий блеск и снова грохот, и, кажется, голоса.

Алёха сделал пару шагов. Угодил по колено в какую-то лужу. Когда вот она успела? Мокрее он от этого, конечно, не стал. Ещё раз блеск и грохот, и голоса все ближе.

Или нет?

Нечеловеческие голоса?..

– Морок, морок! – услышал Алёха стрёкот из-за пазухи. – Морок это, беги, беги!

Бежать не получалось. Здесь все было не как у людей, даже ливень. А как там Бенька? Как он сможет удрать?

– Лошади морок и дождь не помеха, – успокаивающе клекотала сорока. – У нее разума нет. Только не теряйся, парень, иди вперёд.

Это было фантастически странно. Выходит, Бенька мог благополучно исчезнуть отсюда лишь потому, что он был на лошади. И точно так же Лух и Карух могли вернуться на лошадях. И что, они в такую погоду кинутся в погоню? Конченые идиоты, что говорить.

Но жажда наживы, Алёха это знал по хрестоматийным делам, толкала людей на страшное. Чего только стоил один знаменитый «Мосгаз»! Он просто грабил, и Алёха отлично помнил, что именно он вынес из квартиры, в которой убил двенадцатилетнего мальчика: детский свитер, шестьдесят рублей, одеколон и пляжные очки. Почему местные бандиты должны отличаться?

– Что ты такое говоришь, – пробормотала сорока, как показалось Алёхе – ужаснувшись. Ну да, он не разбирал её слов, но общались они прекрасно…

«Легилименция», – подумал Алёха.

– Не выражайся, – предупредила сорока. – Ноги переставляй.

Ничего ему, наверное…

Алёха очнулся и понял, что стоит и обнимает какой-то столб. А, нет, это дерево, и хорошо, что он сороку не расплющил. На всякий случай он пошевелил её, а она в благодарность клюнула его в палец и обругала. На лбу, похоже, наливалась огромная шишка.

Все ещё слышались голоса, и они казались ближе и ближе. Потом к ним примешалось лошадиное ржание.

– Падай, падай! – завопила сорока, выворачиваясь из-за пазухи. Ну как завопила – Алёха это просто понял. Но упал, хотя и не догадывался зачем. Разумеется, в лужу, но от холода он все равно ничего не чувствовал, и мокрый был такой, что наплевать.

Кто-то пронёсся совсем рядом. Если бы Алёха стоял – его бы точно заметили. Лух или Карух? Или кто-то ещё?

И что это за морок во время дождя?

– Курье болото в дождь оживает, – услышал он за плечом. – Человеческих душ себе ищет. Заманивает, но ты лежи. Как можно будет, скажу, встанешь и пойдёшь.

– Ага, в болото, – простонал Алёха. Да когда же все это кончится, лыр его задери! – Хочется просто сдохнуть!

– Легче лёгкого, – хохотнула сорока. – Давай, пошёл, пошёл, пошёл!

И Алёха опять пошёл – наугад. Вот просто серая сплошная стена, совсем как на той знаменитой платформе 9 ѕ. Через неё и идёшь, интересно, у магов такое же ощущение? Каких, к лырам, магов, магов не существует?

– Да что ты говоришь.

Хоть кто-то не терял чувства юмора. А где Бенька? Как далеко он смог уйти?

И снова пошли одна за другой молнии и оглушающий, сводящий с ума грохот. Снова сорока приказала упасть, снова пролетел мимо какой-то конь бледный. Алёха потерялся. Голоса звали его, он сопротивлялся, молнии, казалось, били прямо в него, налетел ветер и раскачивал верхушки деревьев, Алёха брёл, натыкаясь на вековые стволы, и уже ничего не видел, не слышал и даже не чувствовал. Только голос сороки, трещащий в мозгу.

Он в очередной раз на что-то наткнулся и даже не сразу сообразил, что это не дерево, а рука. Живая и тёплая.

– Хватайся. Держись.

Что? Алёха, конечно, схватился за руку. Неважно, что это была рука Орнели. Как она развязалась?

У него самого не достало бы сейчас никакого волшебного дара. Орнели сама затащила его на коня – в отместку, наверное, он теперь тоже болтался поперёк седла. Сорока, вот проворная, успела смотаться за пазуху к Орнели.

– Где Бенька! – потребовал ответа Алёха. – Где ты его оставила?

– Он в безопасности. Не бойся.

– Зачем ты за мной пришла? – вопрос был совсем неуместен. Какая разница? Бенька, наверное, приказал. – Где Бенька?

– Не бойся, мы едем к нему.

Алёха, кажется, отключился. Или его окончательно вырубил очередной удар грома. В себя он пришёл от того, что кто-то водил рукой по его настрадавшемуся лбу.

– Аы-ы-ы…

– Лежи! – Бенька. Слава богу, живой.

– Ты как? – простонал Алёха. – Где мы?

– В доме Онариша. Конь сам сюда пришёл. Не знаю, как он это сделал, – Бенька помолчал. – Но не сомневаюсь, что барон прав. Онаришу верить можно.

Алёха с трудом разлепил глаза. Мрачновато, горит огонь в печи, Орнели что-то делает возле, сорока греется. Сохнет. Ей тоже досталось.

– Нас тут не найдут?

– Нет. Я поставила защиту. И она, представляешь, работает…

Алёха простонал и попытался сесть. Удалось не сразу. Его знобило, он, кряхтя, поковылял к огню. Орнели улыбнулась ему краем губ и вернулась к своему вареву.

– Я думала, что наши дары вместе работать не станут…

– Может, разницы нет, какие дары? – буркнул Алёха. Ему бы сейчас хотелось, чтобы огонь был сильнее, чтобы просто-напросто обжигал. Но, к огромному своему удивлению, он заметил, что одежда его высыхает. Быстро, как будто её кто-то специально сушит струёй горячего воздуха.

– Ты за мной поехала, – опять спросил он у Орнели. – Это Бенька тебе велел?

– Бенард, – недовольно поправила Орнели. – Да, он сам хотел за тобой поехать, но я не дала.

– Ты нас спас, – торжественно сказал Бенька. – Ты меня спас. В который раз. Ты понимаешь?

Алёха пожал плечами. Ну, понимает, дальше что?

Орнели засмеялась и хотела было что-то сказать, что Бенька её перебил:

– Значит, не хочешь быть рыцарем?

– Какая мне разница, – искренне отозвался Алёха. – Мне и так… хорошо. Хотя, – он подумал, – у Матиша было лучше. Спокойно и только горшки выноси.

– Но ты понял, что ты дарованный! – Орнели смотрела на него не то с завистью, не то с испугом. – Разве это того не стоит?

Алёха ничего не ответил. Она носится с этими дарами, как дурень с писаной торбой. Вон сразу как начала лебезить, а когда думала, что он простой деревенский парень, так только что ноги не вытирала. Похоже, ещё и завидовать начала – вдруг Алёха могущественнее окажется.

Бенька обиженно топнул ногой.

– Я хочу, чтобы ты был рыцарем, – Алёха не успел даже возразить, что никому до его хотелок нет дела, что, наверное, рыцарями по топу ноги даже тут не становятся, но Бенька уже оттаял и тон сменил: – Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. Понимаешь, меня никто…

Почему-то он то ли смутился, то ли застеснялся чего.

– Даже барон, – после паузы продолжил Бенька, – оставил меня, потому что у него действительно важное дело. А ты – ты нет. Я хочу, чтобы ты всегда был со мной.

Алёха заулыбался. От огня уходить не хотелось, но все-таки он подошёл к Беньке и обнял его.

– Я никуда и не денусь, мелочь ты такая…

Так он своему Беньке говорил. Тот иногда просыпался среди ночи, прибегал к Алёхе на диван, забирался под одеяло. Может, снилось ему что, Алёха не спрашивал, просто обнимал братишку и позволял ему заснуть. Если ему так спокойнее – почему бы и нет. «Мелочь ты… зассанец», – так он тоже иногда говорил, с утра обнаруживая, что Бенька спал настолько крепко, что дудонил прямо на Алёхин диван. Но этот Бенька на зассанца уже не тянул, хотя порыву Алёхи, кажется, удивился. Отстранился, но ничего не сказал.

Алёха лёг спать у огня, Орнели – на какой-то скамейке, Бенька – на лежанке Онариша. Сорока, попрыгав, устроилась в изголовье, а дальше Алёха уже ничего и не помнил.

Итак, они снова вернулись туда, где и были, и с утра – проспать им удалось отсилы часа два – сорока их подняла своим стрёкотом. Кое-как перекусили, посетовали, что деньги забрали разбойники, стали собираться. Алёха нашёл какое-то странное зеркало на стене – отполированный лист светлого металла, слишком мутное по сравнению с зеркалом обычным. И всё же кое-что рассмотреть получилось. Ну да, Алёхой самим теперь запросто можно пугать кого хочешь, и как же ему не идёт борода!

Выехали затемно. Алёха шёл, ведя за собой коня – двигались медленно, но сорока уверяла, что они должны, должны успеть, если пошевелятся. Сунул ли Онариш в неё какой-то хоркрукс или нет, но она, кажется, научилась колдовскому предвидению. Потому что они и в самом деле скоро нагнали разодетую женщину в отличной телеге, и она охотно согласилась их подвезти с тем условием, что они помогут ей на ярмарке.

– А я вам ещё приплачу, – пообещала она. – А то вон мой захворал, а мне одной с таким товаром не справиться. Как налетят, только и успевай продавать.

– А что у вас там? – спросил Бенька. Пахло, по крайней мере, великолепно.

– Пироги, – ответила женщина. – Мой-то всю ночь пёк, да дар, сам знаешь, сил каких требует, вот и выдохся, не юноша ведь уже. Бери, малыш, угощайся. И вы берите, там на всех хватит.

Алёха постарался не очень жадничать. Магия тут была замешана или нет, но ему показалось, что никогда в жизни таких вкусных пирогов он ещё не ел. Женщина – звали её Пайола – оказалась радушной и весёлой, поспрашивала, как они угодили в такую передрягу, и Бенька рассказал ей, как у них разбойники лошадей украли, а их самих чуть не взяли в плен.

– А потом гроза-морок пошла, мы и удрали.

Лошадь шла за ними, и Бенька пообещал, что отдаст её Пайоле. Алёха обалдел: лошадь принадлежала Орнели, но та ни слова не сказала против. Рассвело, и им все чаще попадались подводы: в город спешили торговцы. Пайола узнавала знакомых, махала им рукой, они переговаривались, Алёха наблюдал с интересом. И слушал, хотя любопытного было мало. В основном – какие цены да кого ожидать в торговых рядах, как стража опять конокрадов ловить будет, какой налог надо будет в казну заплатить и какая торговля будет.

Орнели сидела, свесив ноги, и выглядела грустной. Когда они подъехали почти что к самым воротам, Бенька нашёл какую-то тряпку и закутался в неё, Алёха сначала испугался – не заболел ли, но Бенька только головой мотнул, мол, все хорошо. А вот сорока притихла. Сидела нахохлившись, молчала, что, конечно, было понятно – при Пайоле обнаруживать спутника колдуна было глупо, но Алёха обеспокоился. Сорока в ответ на его мысленный вопрос клюнула в руку – будто подмигнула. Но все равно было тревожно: она словно чего-то ждала.

Алёха очень хотел увидеть средневековый город. Он ждал, что будет что-то захватывающее и необычное, но испытал огромное разочарование.

Во-первых, город… вонял. Причём ещё на подходе, а уж когда они въехали в ворота – Пайола заплатила за это несколько мелких монеток – Алёхе вообще спешно пришлось закрывать нос тряпкой, которую он торопливо нашарил в телеге. Орнели и Бенька, а также Пайола и сорока, посмотрели на него с удивлением. Алёха понял, что немного спалился, но на нем написано не было, что он откуда-то там сюда попал, так что списали бы все на несвойственную слугам вообще-то брезгливость.

Во-вторых, город был грязен – ужасно, чудовищно грязен, примерно как дворы по весне, когда начинающий сходить снег обнажает всё то, что накидали в него за зиму. Под ногами было мерзкое жидковатое месиво, в которое даже ступить было страшно.

В-третьих, город был… маленький. И это столица! Ну, может, конечно, это только казалось так, но… А ещё здесь было много народу, и его становилось всё больше по мере того, как они продвигались всё дальше от ворот. Здесь, кстати, было уже почище – хотя всё равно воняло, – и вполне можно было рассмотреть камень мощёной мостовой. Домики здесь все были разные, двух-трёхэтажные, и стояли вплотную друг к другу – настолько, что получалась настоящая стена, кое-где разбавленная узкими проходами, куда было страшно даже соваться. Кроме этого, ничего примечательного. Собственно, заменить местных жителей на туристов с сэлфи-палками, и будет любая из тех фотографий, что показывал отчим.

Сорока внезапно очнулась. Как-то нехорошо… будто приключилось что-то скверное. В голове Алёха услышал приказ на Беньку навести морок. Алёха понятия не имел, что вообще значит морок – вон, вчера тоже морок какой-то был, – но, видимо, что-то у него получилось. При въезде на ярмарку все предстали перед стражей, которая мало того, что их самих осмотрела – да просто досмотр, как в аэропорту! – так еще и сунулась в телегу. Беньке, конечно, пришлось свою тряпку стянуть. Пайола долго ругалась, говорила, что племянники это ее, помогать будут, и в конце концов от неё отстали, хотя и заметили, что парнишка – Бенька то есть – больно мал и как бы его не пришиб тут кто.

– Мы тут останемся, – шепнул Бенька Алёхе, – а ты беги в Военный Совет. Найдешь там князя Вигурда. Это брат моего деда.

– Ничего себе у тебя дед, – пробормотал смущённый Алёха. Чего-то такого он ожидал, но все равно…

– Это он князь, – загадочно улыбнулся Бенька. – Иди, мы тут в безопасности. А Пайоле я скажу, что ты за нашими родными пошёл, вдруг отыщешь.

– А как его найти-то? – спросил Алёха, сам толком не зная, что он имеет в виду – деда этого или Военный Совет.

– Дорогу тебе тут любой покажет, – отмахнулся Бенька. – А там… ну, придумай что-нибудь, – попросил он и добавил: – Всё равно мне больше некого просить…

Алёха с радостью выбрался из ярмарочной толчеи. Тут, скорее всего, и так постоянно был рынок, а сегодня не то что ряды – вся площадь была запружена народом. По рядам было не протолкнуться, так что Алёха даже соваться туда не стал – тем более, зачем ему? Вряд ли этот Военный Совет прячется среди прилавков с сыром и морковкой.

Сорока торчала на плече. Все такая же смурная. Алёха не замечал за птицами умения выражать эмоции, но эта переплюнула многих людей. Вот сейчас на её морде – голове? Лице? Что это вообще у неё такое? – читалось жуткое расстройство от того, что что-то пошло не так.

– Сядь, – велела наконец сорока. Алёха остановился.

– Чего?

– Сядь. И послушай. Не надо тебе туда идти.

– Почему? – Алёха недоумевал. – Что, они… не успели? Или что?

– Да успеть-то успели… только кто-то успел раньше. Сядь, посиди, у тебя вон арг есть, поешь…

Алёха даже не стал удивляться, что сорока об арге знает, а ведь он сам про него уже и забыл!

– Бенька сказал…

– Он ничего не знает, – отрезала сорока и отвернулась. – Больше я тебе ничего не скажу, кроме как – не ходи. А пойдёшь, так будь готов с жизнью расстаться.

– Да кому я нужен вообще? – отмахнулся Алёха. Впрочем, он ведь и про Беньку так думал сначала? – Или как есть говори, или молчи уже… чудо в перьях.

Но сорока на этом заткнулась. Где искать Военный Совет, Алёха не знал, но додумался спросить у какого-то парня на лошади.

– А тебе чего там делать? – удивился парень. – Фокусы, что ли, показывать? – и засмеялся, указывая на сороку.

– Хозяин мой туда с утра уехал, а плату за постой не оставил, – выкрутился Алёха. – Вот трактирщик теперь лошадей не отдаёт.

– Так иди прямо, никуда не сворачивай, а как дойдёшь до Храма, так бери сразу налево, и там увидишь трёхэтажный дом со стягами, и ратники на страже стоят, так вот тебе туда.

Все оказалось гораздо проще, чем Алёха рассчитывал. Ну, почти. Кубик пролетел куда надо, и похоже, что он сейчас попадёт на нужную клетку. Сорока ему удачу принесла или что-то другое сработало?

Алёха жалел, что у него не было тут смартфона. Было ведь что поснимать! И вот эти барышни, какие у них платья красивые, и скоморох – наверное, на ярмарку направляется. И мужик с корзиной плюшек… Хотя нет, в мужике нет совсем ничего особенного.

Возле Военного Совета Алёха остановился. Ну ладно, дойти он дошёл, а как ему теперь попасть внутрь? Когда тут вон сколько всякой охраны, и он такой со своей сорокой, здравствуйте, я пришёл?

– Господин офицер, – пискнул он возле того из охранников, который выглядел наименее угрожающе. – Господин офицер, мне надо увидеть князя Вигурда. Очень срочно. Пожалуйста, пропустите меня!

Офицер, или кто он там был, посмотрел на Алёху искоса и ничего не ответил.

– Пожалуйста, – попросил Алёха. – К нему мой хозяин пошёл, а деньги мне оставить забыл, а трактирщик теперь лошадь не отдаёт, пока за постой не заплатим! Пожалуйста, ваша милость, а то меня изобьют!

Он, конечно, скорчил самую плаксивую и дурную рожу. В другой жизни ему бы в голову не пришло, но раз здесь все равно каждый второй держал его за полного идиота… Но на офицера это не произвело впечатления. Он по-прежнему стоял, смотря куда-то, и Алёху полностью игнорировал.

Алёха зашёл в тупик. Но ненадолго.

Ещё в школе он читал «Перегруженный ковчег». Очень классная книга Джеральда Даррелла – и там было много полезного. Например, что не надо хватать незнакомых животных за хвост. А ещё там была история, как Дарреллу, известному зоологу и собирателю редких зверей, в одной африканской стране маленький мальчик принёс черепаху. Для зоопарков она не годилась – была с травмой в черепе, и мальчику по этой причине было отказано. Мальчик совсем не расстроился, а через какое-то время с этой же черепахой пришёл новый продавец. Ходили они так достаточно долго, пока Даррелл не удосужился наконец-то спросить, какого, собственно, лыра от него с этой черепахой хотят. «Если вы не купили её у меня, то, может, купите у кого-то другого», – ответил очередной мальчик, и Даррелл понял, что надо было иначе сформулировать отказ. Когда он сказал, что эту черепаху ни в коем случае ни у кого не купит, мальчики перестали ходить.

Итак, пока Алёху просто ни в грош не ставили, но прямым текстом никуда не послали, и следовало применять ту же тактику, что и африканские мальчики.

И он направился вдоль ряда офицеров, каждому излагая свою нехитрую байку. Сорока такого святотатства не вынесла – да Алёха уже и сам понял, что здесь было что-то вроде охраны Бэкингемского дворца, а он тут с ними считай что сэлфи делал, – и слетела с плеча. А возможно, решила, что если Алёхе дадут все же в ухо, то можно и не успеть увернуться.

Но идеи перли как лемминги. Куда обычно прут лемминги, Алёха не стал даже про себя договаривать, потому что вспомнил про арг.

Арг целиком было жалко, пришлось сбегать до какой-то зачуханной лавки и купить там ломоть хлеба и кружку воды. Что удивительно – к аргу отнеслись без каких-либо подозрений, наверное, это была стандартная ставка оплаты работы слуги. И даже сдачи насыпали – каких-то мелких зеленоватых монеток. Воду он выпил, хлеб сунул в карман и теперь, звеня в кармане мелочью, снова подкрался к страже и выбрал наименее сытого мужика, до которого ещё не успел докопаться раньше.

– Ваша честь, – затянул уже привычную песню Алёха, – я ищу князя Вигурда. Точнее, хозяина своего, но точно знаю, что он к князю пошёл. А деньги мне за постой не оставил, и трактирщик лошадь не отдаёт, а меня, наверное, выпорет. Помогите мне, а?

И сунул ему в карман монетку.

Стражник не двигался.

Алёха вспомнил старый прикол про таможню. Когда «надо ждать», «надо ждать ещё», – ан нет, «надо ж дать ещё!». Давать пока было чего, и Алёха опустил в бездонный карман ещё одну монетку.

Стражник скосил на него глаза. Алёха вздохнул, и новая монетка сменила владельца. Стражник едва заметно кивнул, но стоял как и раньше.

– Дяденька, совесть-то поимейте, – взмолился Алёха. – Я же их не кую!

– Проваливай отсюда пока цел, – сквозь зубы и не меняя выражения лица ответил стражник.

Алёха ещё раз вздохнул и приготовился сдать ещё одну монетку.

– Проваливай, говорю, – повторил стражник. – Ноги уноси, дурень! Арестовали князя с утра, а ты тут бегаешь! Смотри, и тебя прихватят!

– А? – растерялся Алёха и отступил на шаг.

– Так что вали, и деньги побереги, и про лошадь свою забудь, хозяину твоему, если в то время был с князем, она теперь тоже нескоро понадобится…

Если честно, Алёха уже подустал так ходить. Как-то фатально ему не везло, несмотря на то, что вначале казалось иначе. Но, кивнув стражнику, он довольно резво свалил с площади и уселся на какой-то камень.

Немного припекало, но жара Алёху не мучила. Когда холодно, хуже в тысячу раз.

– Ну? – сорока спикировала на плечо. – Ты ещё легко отделался.

– Ты знала, – бросил Алёха. – Почему не сказала?

– Вот ты бы поверил или все равно пошёл проверять?

Алёха дёрнул свободным плечом и признал, что сорока права.

– На, у меня тут вон немного еды…

Доставая хлеб, он случайно зацепил и монетки. Несколько штук упали на камни, и Алёха принялся их подбирать. Сорока нехотя клевала хлеб, Алёха негромко ругался.

– Вот лыр, не подцепишь! Да какие они странные! Интересно, а меня не надули вообще? Ужин вот арг стоит…

Три монетки он сунул в карман, четвертую стал рассматривать. И к удивлению своему обнаружил, что на ней отчеканен совсем другой персонаж. Не тот, которого он видел раньше.

У Алёхи вдруг созрела идея. Ещё одна и не менее гениальная, чем все те, которые приходили ему в голову прежде. Диплом. Проклятый диплом, до которого он, может быть, ещё доберётся! И теперь он знал, как и каким образом его все-таки сдать.

Лучший специалист по написанию всех дипломов в институте имелся. Учился он уже в магистратуре, и один раз Алёха к нему попадал – с курсовой по налоговому праву. Правда, стоило ему это десятку, а ещё, чтобы успеть, потому что у специалиста была огромная очередь, Алёхе пришлось оттащить вместе с деньгами старые турецкие лиры. Этого добра у них в доме хватало, потому что монеты нигде в Москве не меняли, а Сергей привозил их из каждого рейса. И если Алёхе вдруг повезёт и монеты при возвращении не исчезнут, то за этот улов он точно проникнет без очереди – и диплом будет сдан! Придётся, конечно, занять денег у матери, но Алёха ей скажет, что это на общий банкет и потом он отдаст.

А если монетки будут все разные? Этот жлоб-нумизмат точно не устоит! И неважно, что они ему незнакомы, мало ли, и потом, это, кажется, все равно какое-то серебро.

Алёха выгреб все остальные монетки. Какие-то старые, почти стёртые, а вот тот же молодой человек, что и на арге. Тут опять дед, а это…

Алёха протёр глаза. Монетка была новая, будто только что отчеканенная. И Алёха списал бы все это на глюки, потому что так было проще всего.

– Как это? – глупо спросил он у монеты. Потом просмотрел остальные, полагая, что ему показалось. Но нет, была ещё одна новенькая, и Алёха зажал их все в кулаке, проклиная себя за природную тупость.

Все-таки он в самом деле дурак!..

– Ну? – спросила сорока, рассматривая порядком поклёванный хлеб. – Я все думала, когда же дойдёт до тебя.

– Но ведь это… – выдавил Алёха. А что, собственно, это? «Это» прекрасно ложилось во все, что он успел и увидеть, и услышать.

И бабка. И дед. И тот дед, который какой-то нынче посаженный князь. И мать, которая так и не стала Видящей Сестрой. И рассказ самого Беньки про мать, а потом – рассказ про неё же сороки и Орнели. Ну да, черт побери, у неё, наверное, было что-то, похожее на злокачественную опухоль… И манеры Беньки, и его стыд перед «плохим» даром, и его это «хочешь стать рыцарем», и «король не поможет», и барон, все, все, все объяснялось!

– Боги Всевидящие, – простонал поражённый Алёха. – Я обнимал самого короля.

– Кр-р-ра-а, – засмеялась сорока.

– Я спас самого короля, – продолжал Алёха, все ещё находясь в полушоке. – Я одевал короля, выносил за ним горшок, скакал с ним на лошади. Меня спас сам король?..

«А ещё я на него пару раз рявкнул, приказывал несколько раз и обозвал Гарри Поттером, – вспомнил Алёха. – И во что я ввязался? В придворные дрязги? Да как я вообще… Господи, я же теперь не жилец!»

Лучшим из всех вариантов, бесспорно, было как можно скорее найти барона и вернуть ему это величество вместе со всеми проблемами. Алёха, конечно, прикипел к Беньке, он был милый, забавный и добрый, но…

«Я хочу, чтобы ты всегда был со мной».

Он вспомнил, как Бенька ему это сказал.

«Понимаешь, меня никто…»

Никто больше не любит? Никто больше не любит за то, что он просто такой вот есть? Не король, а маленький отчаявшийся и испуганный мальчик, которому очень, очень нужна поддержка? Которого окружают одни враги, у которого нет больше ни одного настоящего друга, кроме барона, и что, вот Алёха бросит его только лишь потому, что Бенька – король?

Да он же сам ругал Орнели! Хотя теперь понимал – она не могла бы ослушаться Бенькиного приказа. Но ведь Алёху Бенька не прогонял.

Алёха был ему нужен!

Алёха ссыпал монетки в карман.

– Если ты думаешь, как бы найти барона, то вот тебе мой ответ – он там же, где и князь Вигурд, – вдруг заявила сорока.

Алёха обернулся к сороке, подумал, отобрал у неё остатки хлеба и моментально сжевал их сам. Ему нужны были силы.

– И вытащить их мы оттуда не можем?

– Из тюрьмы? – хмыкнула сорока. – Да помяни моё слово, как только Бенард появится, королева Ильсада тотчас сделает так, чтобы их всех казнили! Если они пока живы, то лишь потому, что нет короля!

– Но Бенька… – Лыровы штаны! – Бенард же может сказать, что он против!

– Дурень ты все-таки, – грустно заметила сорока. – Думаешь, её беспокоит то, что он скажет? Да хватит его присутствия во дворце. Она уже решит так, как ей надо. Ей надо на трон своих наследников посадить, и что будет с Бенардом, её не волнует. Вернее, – она издала какой-то квакающий звук, – как раз волнует. Как ты понимаешь.

Алёха встал.

– Должен быть выход, – настаивал он. – Не может не быть. Вот смотри… Если Бенард приедет и скажет, что он категорически против, то…

Да! Похоже, сегодня был день озарений. Никогда раньше Алёха не фонтанировал идеями так легко. И главное, они были осуществимы.

Почти.

Но нужно было рискнуть. Они почти ничего не теряли.

– Пошли, – скомандовал Алёха. – У меня есть план.

И не успел он протянуть руку сороке, как услышал громкое:

– Вон он! Держи его! Держи!

Стража приближалась слишком быстро. Бежать не было смысла, и Алёха это отчётливо понимал.

Кто его сдал – тот ли охранник, который поживился монетками, или кто-то ещё – было уже неважно. Нужно было во что бы то ни стало уйти… и так, чтобы не привести за собой хвост. Может быть, морок на Беньке тоже уже кончился. Может быть, его уже тоже узнали. Хотя… ну мальчик и мальчик, он не похож на короля – грязный и уставший.

Может быть. Главным было не это.

Алёха смотрел, как подбегают стражники. Что он может? Почти ничего. Попробовать ударить их какой-то волной? Как душил Луха и Каруха? Да, пожалуй.

Но не сработало. Один из стражников схватил Алёху за руку, довольно позвал остальных. Теперь Алёху окружали уже четверо. Но он все равно не смог бы от них удрать, лучше было сделать вид, что он простой деревенский парень, ещё и не очень умный.

– Бе-е, – счастливо промычал Алёха. Подумал и немного пустил слюну.

Стражник брезгливо отёр руку и, схватив Алёху за подбородок, повернул лицом к себе.

– Кто такой? Как хозяина звать!

– Лу-ух, – расплылся Алёха в улыбке. Ну и имя назвал первое, какое в голову только пришло. Потом указал на сороку: – Каррга! Ам!

Один из стражников подошёл ближе, всмотрелся в Алёху.

– Фатуш, это вроде не он, – с сомнением сказал он. Алёха тоже не мог утверждать, какой это именно стражник из тех, с которыми он беседовал. Но точно не тот, который взял у него деньги. – Тот нормальный был, а этот скорбный какой-то.

– Мня-а, – захныкал Алёха и дёрнулся из руки стражника. – Лух кормить Каррга! Дядя дать монетка Лух! Каррга ам, да?

– Нет, точно не он, – отмахнулся ещё один стражник. Тоже стоял там в оцеплении? – Тот без птицы был и нормальный. А этого если Знающим Братьям везти, и то не поможет. Брось его, только время терять.

Алёха возликовал, но надо было уже доиграть до конца.

– Дядя! – обиженно крикнул он. – Монетка Каррга ам!

Монетки ему, конечно, не дали, но и в зубы не дали тоже. Алёхе бы было задуматься, что не может ему все время везти, но его уже, что называется, потащило. Подождав, пока стражники скроются, он заявил:

– Вернёмся на рынок.

– А ты ловок дурака-то играть, – крякнула сорока. – И что предлагаешь? Бенарда во дворец? Прямо бабке в пасть? Он до утра так не доживёт.

– Доживёт, – уверенно сказал Алёха. – Потому что мы все с ним будем.

Но излагать свой план сороке не стал.

До рынка ему пришлось поплутать, пока он не сообразил, что надо идти за толпой, а на самой ярмарке он долго искал прилавок Пайолы. Орнели помогала с торговлей, а Беньки не было видно.

– Плохо мальцу, – извиняющимся тоном проговорила Пайола, – вон он прилёг.

Алёха с замирающим сердцем кинулся к Беньке, но тот только приложил к губам палец.

– Все со мной хорошо. Я только боялся, что меня кто-то узнает. И так какая-то женщина…

Он не договорил, но Алёхе и так уже все было ясно.

– Твой… – Может, надо было сказать ему «ваш»? Но Бенька вряд ли ждёт от него такого. – Твой дед арестован. И барон тоже. Меня чуть не схватили, но я прикинулся дурачком…

Подошла Орнели, села рядом, протянула Беньке кружку с водой. Пайола смотрела на них, и Беньке пришлось пить. Алёха подумал, что ничего не позволил бы Беньке ни есть, ни пить.

– Значит, она их казнит, – уверенно и грустно сказала Орнели. – Я пойду во дворец. Я попробую что-нибудь сделать. Хотя бы увидеть отца. Мне они не откажут.

– Тебя тоже схватят, – перебил её Алёха. – Если придёшь одна. И если ты скажешь, что ты дочь барона. И дары тебе не помогут, потому что ты их боишься тратить на вред…

Орнели фыркнула. Бенька не выглядел подавленным, скорее, каким-то ко всему безразличным.

– Мы все пойдём во дворец, – понизив голос, начал Алёха. – Потому что мы знаем, что они ничего не могут без короля, так? – И сам себе кивнул. – Но если король появится, то, вероятно, что бы он ни сказал, это не будет иметь значения. Сначала с ним согласятся, а потом, ночью, оп – и все. Может быть, даже специально кого-нибудь выпустят. Ну, я бы именно так и сделал, а потом бы сказал, что этот отпущенный и убил короля. И бабка в дамках.

Вряд ли Бенька понял насчёт дамки, но глаза у него стали на пол-лица.

– Прости, Бенард, но… я понял, кто ты такой. Точнее, я тебя просто узнал. По монетке.

Орнели ахнула. Ну конечно, она-то Алёху держала за конкретного идиота! Бенька молчал. Непонятно, нравилось ему это или нет, лицо у него было действительно королевское: непроницаемое.

– Это очень хороший план, – Бенька взглянул на Алёху. – И да, бабка именно так и сделает. Ты ведь… не предал меня, Алох? Нет?

Вот что Алёха мог ему на это сказать? Да разве бы Бенька поверил? Он бы сам-то поверил на Бенькином месте?

Спасла сорока.

– Не предал он тебя, Бенард. Он верен тебе, хотя и дур-рак.

– Понимаешь? Мы возьмём твою бабку с поличным, – с облегчением продолжал Алёха. – Ведь ты просто так избавиться от неё не можешь? – Бенька помотал головой. – А если мы её за чем-то застанем, то что тогда?

– Кликну стражу, – предположил Бенька. – Но это… она сама должна быть. А своими руками она делать ничего не станет.

– Сделаем так, чтобы стала, – отрезал Алёха. – Если стража увидит, что она собиралась тебя убить, что ей будет?

– Если совсем застанут, голову с плеч снесут, – пожал плечами Бенька. – И нет, мне её не жалко. И королевству житья не будет при ней. Уже налогами ярмарку втридорога обложили. Нельзя так.

С этим Алёха не спорил, да и Беньке было видней.

– Как ты заставишь её попытаться лично убить Бенарда? – сморщилась Орнели. – У тебя что, есть дар убеждения?

Алёха подумал.

– Не знаю пока, – признался он. – Там на месте решим. Во дворце хоть какая-то стража имеется? Значит, днём тебе ничего не грозит. Поэтому давайте прощаться…

Бенька и Орнели поднялись, пошли к Пайоле, о чем-то с ней говорили, она обняла на прощание Беньку. Так и не поняла, что это – король, улыбнулся Алёха. Неудивительно, он же просто милый мальчишка. Трогательный и такой искренний. Хотя и жестокий, но разве иначе ему можно? Наверное, нет. Или он, или его.

Пайола обернулась к Алёхе, и он поклонился ей. Потом вернулись Бенька и Орнели, Алёха прихватил тряпку, в которую тотчас закутался Бенька, и они начали пробираться к выходу.

– Жаль, у нас денег почти не осталось, – вздохнул Алёха. – Меня в таком виде, пожалуй, никуда и не пустят, да и Орнели тоже…

– Сколько у тебя денег? – сурово спросил Бенька из-под тряпки.

– Не знаю, – честно сказал Алёха. – Три монетки я, кажется, отдал, но ещё купил кружку воды и хлеб.

– Силов двенадцать, – прикинул Бенька. – На баню вам этого точно не хватит. Но мне туда с вами нельзя…

Баню?

Вот тебе и раз. Алёха меньше всего ожидал, что тут есть бани.

– Мне тоже, – напомнила Орнели. – Так что на одного Алоха, наверное, хватит?

Но она не была в этом так уж уверена. Алёха ощупал лицо. Нет, такая жуткая рожа… и все равно надо что-то придумать, потому что двух таких замызганных если и пустят во дворец, то сразу отправят куда-нибудь чиститься. А Бенька останется в это время один…

Им преграждала дорогу целая толпа. Причём не просто куча людей, а очередь, и она мало отличалась от тех, которые Алёха видел в фильмах про дефицит. Люди только что головы друг другу не отрывали, и сначала Алёха хотел их обойти – не даром же их разгонять, когда увидел, как одна дама – не женщина, а именно дама! Вместе с охранником и служанкой! – протискивается сквозь толпу.

– А ну осади! Дорогу графине, ряха немытая! – крикнул охранник Алёхе, и тот, во-первых, смог убедиться, что вид у него с чужой точки зрения не ахти, во-вторых, все равно застыл, увидев, что несёт дама в руке.

Ну конечно, а ведь Амарек ещё сомневался!

– Какая красота! – ахнула Орнели, а Алёха начал ввинчиваться в толпу. С трудом, пускать его не хотели, и тут, наверное, дар помог. Сорока летела рядом. Минут через десять Алёха, пожертвовав рукавом, уставился на Амарека. Довольного и очень уставшего. Перед ним стоял последний ящик с цветными розами.

У Алёхи, конечно, не было денег, и он понятия не имел, кто дёрнул его за язык.

– Можно мне одну? – с притворной робостью попросил он, и Амарек его узнал.

– Скорбный! – воскликнул он. – Правду говорят, что вас сама Мать рукой отметила. А где господин Карш?

– Дома, – соврал Алёха. – Меня вот на ярмарку отправил, даже помыться не дал. Как знал, купи, говорит, что занятное.

– Держи, – улыбнулся Амарек, не повернув головы в сторону недовольно загудевших людей. Они облепили прилавок и ждали чудесных роз, а тут одна уходила кому-то даром! – И вот тебе, скорбный, и Матери к алтарю венец возложи. – Амарек протянул Алёхе и розу, и другой рукой – несколько аргов и настоящий ор! – Милостива Мать к тебе, да будет и на нас благодать Всевидящих! – возгласил он, и вся толпа молитвенно прижала крестом к груди руки.

Может, потому Алёху никто и не тронул, пока он пробирался обратно к Беньке и Орнели.

– На вот тебе, – сказал он Орнели преувеличенно небрежно, а Бенька посмотрел на Алёху восторженно. – И вот ещё деньги, за мой совет. Это я сказал ему продавать эти розы, – пояснил он.

Теперь можно было искать где-то бани.

К счастью, сделать это было просто: первый же прохожий Алёхиному вопросу не удивился и показал дорогу – туда, мол, потом за угол, до синего с красными ставнями дома, затем вверх на горочку, там свернёшь направо у дома с жёлтой дверью, пройдёшь по улице насквозь и выйдешь к зелёному дому с птичкой – вот третий дом от него слева и будет баня.

– Я в баню не пойду, – воспротивилась Орнели. Сорока как-то очень уж ехидно каркнула и, усевшись Алёхе на плечо, выразительно почесала лапкой шею. – Да нельзя мне! – воскликнула Орнели. – В женскую – у меня женского платья нет, а в мужскую… – она махнула рукой.

– Я тоже не пойду, – повторил уже однажды сказанное Бенька. – Мы тебя проводим и подождём где-нибудь.

– Одежду тебе пока купим, – добавила Орнели, не сводя взгляда с розы.

– Зачем это? – буркнул Алёха.

– Ты вот так во дворец собрался? – фыркнула она.

– Я же с Бен… ардом буду, – возразил Алёха. – Кому какое дело-то?

– Она права, – возразил Бенька. – Мы тебе другие вещи купим. Здесь хватит, – уверенно сказал он, и Алёха не стал спорить.

Найти баню оказалось тем ещё квестом: они сворачивали в настолько узенькие и тёмные улочки, что Алёха мог бы достать до стен домов, просто раскинув руки в стороны. Из-за нависающих над мостовой вторых этажей, которые у большинства домиков почему-то ощутимо выступали над первыми, свет сюда почти не попадал, а сидящие на краю голуби гадили прямо на головы прохожим – Алёхе вот повезло аж дважды. Вроде бы он слышал, что это то ли к счастью, то ли к деньгам – ну, пока что это было только грязи. Хотя, может, правда, и им еще раз повезёт сегодня? Как с Пайолой и Амареком?

Баню они наконец нашли, и Алёха, только войдя внутрь, сообразил, что ни разу в бане не был, хотя видел в фильмах. Но здесь всё оказалось совершенно не похоже на то, что он представлял: для начала, мылись здесь… в бочках. Да ещё и выстланных белыми простынками. Вот к такой вот бочке Алёху и повели – и он, взобравшись по деревянной лесенке, опустился в горячую воду и, намылив выданную тряпку, начал яростно себя тереть. Какое это было счастье – мыться! Хотя он бы предпочёл бы душ – ведь вся грязь, что он смывал с себя, оставалась в бочке.

Но это всё равно было мытьё! И горячая вода. И теперь он жалел только о том, что они не купили ему вещи заранее – он сейчас надел бы чистое, а так ему надо натягивать на себя всё те же грязные тряпки. Но вот не купили – и пришлось отмытому Алёхе влезать в них. Правда, он позволил себе кое-что ещё: когда его спросили, не желает ли господин побриться, он с восторгом согласился, а потом сидел и с ужасом косился на буквально летающую в руках огромного усатого мужика бритву. Опасную! Ужасно похожую на нож с круглым концом.

К счастью, мужик оказался профессионалом и Алёху не зарезал, так что он покинул баню и присоединился к ожидавшим его в трактире Орнели с закутанным в тряпку Бенькой, который тут же и вручил ему какой-то узел.

– Нужник там, – ни капли не смутившись, заявила Орнели. – Одевайся и пошли скорей.

Одевайся. Легко сказать! В узле оказались не штаны, а эти идиотские чулки, а ещё куртка с миллионом пуговиц и что-то вроде коротких штанов.

И ботинки тоже с пуговицами! Причем ботинки оказались Алёхе велики и при этом ужасно, чудовищно жали и натирали. Он сперва решил было, что надел их не на ту ногу, но переобувание не помогло, и когда Алёха, снова сняв ботинки, их перевернул, то обнаружил, что они совершенно одинаковые. Они что тут, шьют универсальные ботинки? Почему?! Они думают, что обе ноги у людей правые? Или левые? Или что это за бред-то вообще?

Ну уж нет, он так мучиться не намерен. Пластырей здесь нет, кругом грязища, он сейчас сотрёт себе все ноги, занесёт туда чего-нибудь – и всё. Нетушки.

Так что Алёха нацепил старые ботинки – правда, поплевал на край своих старых штанов и постарался хоть как-то начистить себе обувь, и явился так к Орнели с Бенькой.

– Совсем маленькие? – недоверчиво спросила Орнели, кивнув на новые ботинки, которые Алёха нёс в руке.

– Угу, – кивнул Алёха, не желая объясняться.

– Неважно, – решил Бенька, поднимаясь. И велел: – Пошли.

Дворец Алёху поразил не меньше, чем то, как они в него попали: через неприметный колодец, спрятанный в крохотном и незаметном переулке и закрытый тяжёлой крышкой, на которую была уложена такая же брусчатка, как на всех городских улицах. Спустились по вмурованным в каменный жёлоб металлическим скобам и оказались в узком тёмном коридоре. Орнели зажгла в ладони огонёк и уверенно пошла вперёд, Бенька – за ней, а за ним уже Алёха. Коридор был совсем тесным и довольно низким – таким, что прикрывающему голову ладонями Алёхе то и дело приходилось пригибаться, и всё равно он постоянно чиркал костяшками о потолок. Вот почему было не сделать проход чуть-чуть повыше?

Сорока юркнула за пазуху, ещё когда они начали спускаться, перед этим отвесив пару сомнительных комплиментов по поводу того, как Алёха смотрится в своём новом наряде. Сейчас ей ничего не было видно, и она периодически царапала Алёху когтями, наверное, чтобы он её случайно не придавил.

Коридор тянулся и тянулся – прямой, как по линейке сделанный. А затем огонёк Орнели осветил точно такую же лестницу, как та, по которой они спустились. На сей раз вперёд полез Бенька и, повозившись наверху, толкнул руками стену, и та с удивительной лёгкостью отошла в сторону, открыв очередной неширокий проход, в который Бенька сперва осторожно заглянул, а затем протиснулся. Следом за ним вылезла Орнели, а вот Алёха едва не застрял, но всё же протолкнулся и очутился в крохотной, размером, наверно, с туалет в Алёхиной квартире, и совершенно пустой комнатушке.

Впрочем, осмотреться Алёха толком не успел – Бенька уже открывал другую дверь.

– Там никого, – почему-то прошептал он, на цыпочках выходя из комнатушки.

Орнели и Алёха последовали за ним и оказались в большом и каком-то голом, несмотря на раскрашенные стены, зале, и из каждого угла отсюда будто смотрела сама смерть.

– Молельня, – тихо сказала Орнели и спросила у Алёхи с напряжённым любопытством: – Что ты видишь?

– Что нас тут прибьют всех, – буркнул, не подумав, Алёха, и Орнели просияла.

Дура.

– Вы только не отходите от меня, – велел очень серьёзно Бенька. – Пока я вас вижу, вам никто ничего не сделает.

Он обернулся и посмотрел на Орнели и Алёху так сурово, что стало немного жутко. Как когда Алёха нагло списывал на философии, а профессор вдруг поднялся и пошёл прямо к нему. Правда, потом выяснилось, что он просто шёл открыть окно, но Алёха тогда пережил настоящий ужас. Второй раз этот проклятый экзамен он бы не выдержал.

Бенька подошёл к висящим на стене мечам – их тут много было, разных, Алёха видел такие на фотографиях из средневековых замков, – и, сняв один, приказал:

– Встань на колени.

– Я? – глупо переспросил Алёха.

– Ну не я же! – фыркнула Орнели и подтолкнула его в спину. – Вставай скорей, а то войдёт ещё кто!

Алёха, чуть поколебавшись, всё-таки послушался. Вот как возьмёт Бенька сейчас да шарахнет его по шее – и привет. Мысль была идиотской и смешной, и Алёха даже улыбнулся сначала, но потом вдруг почувствовал, что меч и вправду коснулся его шеи. Ну, хорошо, пускай не шеи, а плеча. Возле ключицы. А затем – возле второй.

Сомнительно, чтобы Бенька примеривался, как удобнее снести ему голову, но кто его знает? Действия выглядели подозрительно. И Орнели так обрадовалась, когда он про смерть сказал. Вот кто его тянул за язык? Чего ему вечно больше всех надо?

– Встань, рыцарь Алох, – торжественно и серьёзно сказал Бенька.

Ошарашенный Алёха покорно поднялся, и Бенька, взяв у подоспевшей Орнели шарф, опоясал им Алёху, а затем, чуть оттянув, просунул под шарф меч, и тот повис у левой ноги Алёхи.

– Здесь нет больше ничего, – с досадой поморщился Бенька, а потом вдруг хлопнул Алёху по щеке. Несильно, но от неожиданности донельзя обидно. Впрочем, Бенька улыбался при этом так довольно, что Алёха почти сразу же решил – видно, это ритуал какой-то.

Стоп.

Как Бенька его назвал?

– Рыцарь? – переспросил Алёха.

– Да, – все так же торжественно кивнул Бенька. И добавил: – Теперь, если тебя схватят, то просто голову отрубят, а не повесят и к деревьям не привяжут.

Что?!

– Вот мне легче стало, – печально съязвил Алёха, разглядывая меч. Он его и держать-то не умел. Поговорка бабушки Иды про козу и баян была бы уместна.

– Зря ты, – тут же влезла Орнели. – Это – смерть почётная. И лёгкая. Вот только, – она вздохнула, – это если тебя не в заговоре обвинят. Тогда сожгут, как и колдунов.

Час от часу не легче.

– Не пугай, – буркнул Алёха. И спросил: – Куда мы теперь?

– В Совет, наверное, – подумав, решил Бенька.

И они пошли. Алёха не очень понял, в какой Совет, но решил разобраться уже на месте.

Меч был неожиданно лёгким и мотался, неприятно хлопая по ногам. «И лыра с два с ним побегаешь, если вдруг что... Разве что в руки брать…» Алёха усмехнулся. Ну да – меч и положено же держать в руках. В руке. Наверное. Знать бы ещё, что с ним делать.

Дворец выглядел… скучновато. Ни тебе золота кругом, ни статуй обнажённых – как бывало на виденных Алёхой картинках. Стены голые, хотя и крашеные местами довольно ярко. Каменные, как и пол. Кое-где на стенах встречались вырезанные из камня странного вида существа, а больше украшений не было.

Впрочем, ушли они недалеко: только прошли зал, коридор за ним и ещё одну комнату. А там за дверью уже оказалась стража, уставившаяся на вышедшего к ним Беньку так, словно призрака увидела.

А потом начался хаос: все забегали и засуетились, и Алёха непременно потерялся бы, если бы всё это время сидевшая у него за пазухой до того тихо, что он про неё вообще чуть не забыл, сорока не напомнила – в голове, так, как она умела:

– Сказали же тебе: от короля не отходи. Ну что ты за дурной!

– Сиди уже, – буркнул в ответ Алёха.

Но подобрался поближе к Беньке и Орнели. Прибежал какой-то тощий, как полвесла, мужик, и, собственно, Алёха сначала не понял, шут это королевский или ещё какой-то клоун: больно уж пёстрое на нём было одеяние, но оказалось, что церемониймейстер или как там правильно было. Он только что не плюхнулся перед Бенькой на колени, бормотал что-то про опасности и прочую ерунду, а Алёха думал, не поспешил ли он, когда приволок сюда пацана. Вон какие коршуны кругом. А может, ему Бенька меч для того и вручил? Для охраны? Так толку, какой из него вояка?

– Где князь? – повелительно спросил Бенька. – Приведите его ко мне.

Церемониймейстер заелозил.

– Ваше величество, раскрыт заговор! Её величеству не понравится! – ответил он немного невпопад.

Бенька нахмурился. Да он даже держался совсем иначе – как хозяин. Кем и был тут, собственно говоря.

– Я – король, – сообщил он, сдвинув брови. Но, вероятно, этих твердолобых таким простым приёмом было не прошибить.

– Пожалуйте в покои её величества, – склонился церемониймейстер в поклоне. – Она ожидает вас.

Бенька кивнул.

– С рыцарем Алохом и слугой его, Каршем, – объявил он, а Алёха покосился на Орнели. Ну, что Бенька использовал проверенное имя, его не удивило, а вот то, что Орнели он низвел до положения подай-принеси, позабавило. Сама Орнели почему-то восприняла это как должное. Договорились они, что ли? – Они при мне будут неотлучно.

Сразу несколько пар глаз уставились на Алёху. Впрочем, какие там несколько? Все, кто был, а народу набилось немало. Во-первых, Алёху никто не знал. Во-вторых, возражать королю все-таки было чревато. В-третьих, наверное, им всем хотелось сказать Алёхе что-то вроде «какой ты, нафиг, танкист», но они не осмеливались.

Стража – одетая во что-то скучное серо-коричневое, зато с мечами и большими топорами на длинной ручке, Алёха видел такие на картинках, но названия не помнил, – распахнула двери, и они все двинулись вперёд. Коридоры здесь были побогаче, да вообще всё вокруг было наряднее: и разноцветные плитки на полу, и шторы, и разноцветные же колонны… Они пару раз свернули – все двери перед ними открывались, и получился какой-то бесконечно длинный коридор, потом поднялись по лестнице, опять прошли коридором и наконец вошли в сравнительно небольшую комнату, похожую на кабинет с внушительным столом на ножках в виде когтистых трёхпалых лап, шкафами и шкафчиками. И всё это – чёрного дерева с мелкой перламутровой инкрустацией. Красиво…

Перед столом стояла женщина. На вид ей было лет сорок, и во всём её облике ощущалась такая властность, что Алёха невольно вспомнил доцента. Хотя куда доценту было до этой дамы! Одета она была просто: в чёрное платье, украшенное лишь многочисленными шнуровками и пуговицами. Одно украшение на ней всё же было: большой овальный золотой медальон с изображением летящей птицы.

Все, кроме Беньки, опустились вдруг на одно колено, а Алёха хлопал глазами. Орнели дёрнула его за рукав с такой силой, что Алёха едва не упал, а сорока тут же добавила, больно ущипнув его за грудь сквозь рубашку и проговорив беззвучно, прямо в голове:

– Повторяй за ними! Ну что за дурак на мою голову.

Алёха тоже встал на одно колено и так же беззвучно – научился-таки! – спросил сороку:

– Это кто?

– Сам-то как полагаешь? – поинтересовалась она. – Королева это. В глаза ей не смотри.

– Почему? – не удержался от вопроса Алёха. – Что, заколдует?

– Ну что ж ты за неуч, – проворчала сорока и так рявкнула, что у Алёхи в ушах зазвенело: – Глаза выжжет! За дерзость и неуважение.

– Чего? – переспросил, ёжась, Алёха.

Да что ж ему так не везёт-то, а?

– Нельзя королевским особам без приказа в лицо смотреть, – вздохнула сорока. – Ты теперь хоть и рыцарь, да не представленный. Как представят тебя ей – можно будет. А сейчас смотри мимо. Не на грудь только, – неожиданно спошлила она, и Алёха покраснел от возмущения – за кого она его принимает?! Эта баба ему в матери годится!

Ну её, птицу-дуру, решил Алёха. Тем более, что, заболтавшись с ней, он, кажется, пропустил что-то важное.

Он сосредоточился и увидел, как женщина слегка повела рукой, и слуги невесть откуда мгновенно притащили деревянное кресло с высокой спинкой и мягкой голубой подушкой.

– Сядьте, ваше величество, – попросила королева негромко. – Вам многое пришлось пережить.

Бенька сел. Но королевский вид все равно не утратил.

– Барон Ставиш, доверенное мое лицо и ваш воспитатель, бросил ваше величество одного. Только этого бы хватило, чтобы отправить его на плаху.

Бенька нахмурился, но промолчал. Алёха понял, что он просто не знает, что возразить, а может, решил сначала выслушать.

– Какие бы обстоятельства ни вынудили его оставить вас, ему ими не оправдаться.

– Откуда вы знаете, ваше величество, что барон оставил меня? – спокойно перебил ее печальный и размеренный тон Бенька. – Я был в замке, я сам приехал сюда.

«Пожалуй, его голыми руками не взять», – удивился Алёха. Ему только десять, напомнил он себе. Десять – и он уже на равных со взрослыми, и не только по титулу.

Королева, наверное, была готова к подобному.

– Есть люди, все еще верные вам, ваше величество. Они рассказали, что барон оставил вас, когда на вас напали в какой-то придорожной таверне. Они рассказали, что барон выехал с вами, что он вез вас сюда.

«Так, – отметил Алёха, вспомнив про предателя. – Мы должны его вычислить». Беньке, казалось, крыть было нечем.

– Все люди, верные мне, сейчас арестованы. Князь Вигурд, – все же парировал Бенька. – Он дед мне, я хочу его видеть.

«Может, стоило точно сказать, когда именно арестовали этого князя? – запаниковал Алёха, а сорока тотчас царапнулась. – Может быть, это важно?»

– Вы ещё слишком юны и неопытны, и многие пользуются этим себе во благо. Барон Ставиш уличён в связи с колдуном, и сколько у него найдено колдовских амулетов, не пересчитать. Сам противный Всевидящим арестован. Рыцарь Матиш и слуга его – пособники ему. Они могли сотворить страшное.

– В чём уличён князь Вигурд?

– В связи с бароном, ваше величество. И что ещё тяжелей, с...

– Я хочу видеть их всех, – перебил её Бенька. – Пошлите за ними. Немедленно.

Королева покачала головой, подошла к какому-то шкафчику – или, собственно, это больше всего смахивало на кафедру с дверками, – достала бумагу, на которой было уже что-то написано, и переложила ее на стол, взяла чернильницу и перо, поставила их практически перед Бенькой. Тот даже не двинулся.

– Что же такого страшного мог сотворить со мной тот, кто с детства моего был моим учителем? – с вызовом спросил Бенька. – Зачем он вёз меня сюда? Что дурного мог желать мне брат моего деда, назвавшего меня королем?

– Вы юны, – опять сказала очевидное королева. – Ваш разум легко затуманить. Что вы в том замке? Ваша воля важна здесь. Как регент, я запрещаю вам видеться с ними, я запрещаю вам оставлять королевство без короля. Без разумного, справедливого и мудрого не по годам короля. Мой долг перед вашим величеством и вашими подданными – беречь вас и направлять вас.

Вероятно, она ждала возражений. Но что Бенька, бесспорно, умел, так это обманывать ожидания. Он молчал и внимательно слушал.

– Признать, что вас предали, нелегко, но не бывает иначе у королей, – чуть быстрее заговорила королева. – Вас всегда будут окружать те, кто готов подвергнуть вас своему влиянию, использовать вас так, как задумают они. Сколько бы лет вам ни было, сколько побед вы бы ни одержали. Не поля боя опасно для королей, но опочивальня. Мой покойный супруг передал вам трон, и вы считаете, что князь Вигурд с этим смирился. Нет, ради вашего величества, ради всего королевства вы не увидите никого из них до суда.

– Когда состоится суд?

Бенька проявил настойчивость. А вот Алёха внезапно решил, что королева может быть и права. Они не рассматривали этот вариант, совсем не рассматривали.

И, возможно, очень напрасно.

– Моя королевская воля: я хочу говорить со всеми – с князем, с бароном и с Онаришем, до суда, – величественно и твёрдо объявил Бенька.

Сам Алёха его ни за что не посмел бы ослушаться. И что было интересно – сейчас Бенька сократил список до трёх человек. Чертовщина. Но что, если королева права? И сорока притихла. Хоть бы подсказала что, трещотка несносная. Уснула она там, что ли?

– Да помилует вас Мать за неразумные речи, – обронила королева, поморщившись. – Поминать проклятое имя под этими сводами. Я не могу запретить вам появиться на суде, ваше величество, но и только. Может быть, так в самом деле будет лучше, что вы столь рано научитесь понимать, что прощение – слишком большая ошибка, и даже самый преданный человек может обернуться врагом вашему величеству.

И практически незаметно она подвинула к Беньке бумагу.

– Вы хотите, чтобы я подписал приговор? – сообразил тот. – До того, как я поговорю с ними, этого не случится.

Что-что, а торговаться этот паренёк неплохо умел. Но Алёха подумал, что это всё равно ничего не изменит.

Королева равнодушно пожала плечами.

– Подумайте, ваше величество, – посоветовала она. – Мудрое решение часто требует долгих часов.

– Я король, и мне выносить приговор, – сказал Бенька. – И я вынесу его, только когда разберусь в этом деле. Довольно! – он поднял вверх руку с раскрытой ладонью, и женщина… королева, явно желавшая ему возразить, смолчала. – Я возвращаюсь в свои покои – пришлите мне все бумаги по этому делу. Немедленно, – подчеркнул он.

Алёхе показалось, что он что-то задумал.

– Сегодня же я увижу князя и барона, и, если потребуется, я поеду за ними сам. С вашим сопровождением, разумеется, – добавил Бенька с неожиданно недетским ехидством.

– Что ж, – королева вздохнула, – как будет угодно вашему величеству. Я велю привезти их, – она сделала знак и что-то прошептала немедленно подошедшему к ней человеку. Откуда он вышел вообще? Из стены, что ли, выпрыгнул? – Но я буду настаивать, чтобы присутствовать на вашей встрече. Я не могу подвергнуть ваше величество такому риску.

– И вы, и все члены Совета, – сказал Бенька, и глаза королевы яростно вспыхнули – но только на миг.

Королева слегка нахмурилась, и Алёхе от её взгляда стало нехорошо. Вот сейчас она как… Что именно «как», он придумать не успел: она чуть склонила голову и едва заметно присела:

– Как вам будет угодно, ваше величество.

– Мне угодно сию же минуту получить все бумаги, – повторил Бенька. – И с этой минуты я жду, когда привезут барона и князя. – А затем встал и быстро вышел, сделав знак Алёхе и Орнели следовать за ним.

Королева согласилась на барона и князя, хоть и без Онариша и остальных. Нужен ли был Беньке колдун? Вряд ли. Проси больше, чтобы получить то, что хочешь, что же, тоже вполне вариант. Все верно, Онариш – только исполнитель, и Бенька назвал его наверняка потому, что пускать колдуна в королевский дворец – идея не очень.

Они вышли из покоев королевы-регента и пошли – впереди стража, за ней – Бенька, дальше Алёха и Орнели, и сзади опять стража. Словно они арестованы, подумал Алёха, и от этой мысли ему стало не по себе. Но и Бенька, и Орнели реагировали нормально, значит, пока праздновать труса было лишним.

– Куда мы идём? – спросил он, идя чуть позади Беньки. Орнели совсем отстала, наверное, так было положено идти слуге.

– В мои покои, – отозвался Бенька, бросив взгляд на стражников. – Там и поговорим.

Комнаты, куда привёл их Бенька, тоже были очень нарядными – но снова без золота. Впрочем, Алёхе так даже больше понравилось: мебель здесь была из такого же чёрного дерева, но картинки на ней изображали разных птиц и зверей, и птицами и зверями же были расшиты подушки. Кажется, это был кабинет – хотя мысль, что у такого маленького ребёнка есть свой кабинет, казалась Алёхе немного дикой. Но он уже почти что привык к тому, что Бенька – не просто мальчик, а настоящий король. И что ещё более удивительно, он себя так и вёл.

Больше никого Бенька в комнату не пустил и, усевшись за стол в высокое деревянное кресло, воистину королевским жестом предложил Орнели с Алёхой тоже куда-нибудь сесть.

Стражник закрыл двери. Бенька ждал.

– Я заставил её попытаться убить меня как можно скорее, – негромко сказал он. – Я надеюсь, у нас получится.

– Разве она не привезёт отца и князя? – испуганно спросила Орнели. – Она же обещала!

– Ломаный сил цена её обещаниям, – скривился Бенька. – И бумаги она не пришлет. Нас кто-то предал. Кто это мог быть?

Сорока царапнулась, и Алёха, вспомнив, выпустил её на свободу.

– От тебя, по крайней мере, теперь не воняет, – сообщила она Алёхе и села на подлокотник Бенькиного кресла. – А вы, ваше величество, подписали князю и барону приговор чуть раньше, чем вас просила её величество, кра-а…

Вот этого Алёха не ожидал. Как и Бенька, потому что тот подался вперёд, потом перепугано уставился на сороку. Та с преувеличенным равнодушием пояснила:

– Если королева Ильсада отдаст приказ убить вас, ваше величество, что ей какой-то барон. Интересно, кого она выпустит, чтобы потом повесить и смерть тех двоих, и вашу, кра-а… Твоего бывшего хозяина, наверное, – тут она посмотрела на Алёху. – Жаль, неплохой был мужик.

– Нам надо вытащить Онариша, – сквозь зубы проговорил Бенька. – Но как?

Он понял, что допустил ошибку, и ошибку серьёзную, и не знал, как можно её исправить. Алёху же сейчас занимало другое.

– Бенард, – позвал он. – А что, если она права?

– Что ты такое говоришь?! – чуть ли не в полный голос завопила Орнели. – Мой отец не предатель!

– Мой дед никогда не причинил бы мне зло, – кивнул Бенька, и губы его дрогнули. – Ты не знаешь. Он должен был стать Знающим Братом, просто… не все можно позволить себе, когда ты брат короля.

– Люди меняются, – буркнул Алёха. – Он, может быть, сейчас хочет сесть на твой трон. Ты не можешь быть в этом уверен. Мы не можем отметать и такой вариант.

Бенька покачал головой. На лице Орнели отразилась злоба, смешанная с обидой.

– Мне надо хоть кому-нибудь верить, – упрямо сказал Бенька. – Тебе, Алох. Орнели. Барону. Князю. Если я не буду никому верить – что мне делать тогда?

С этим трудно было не согласиться, но сомнения точили Алёху как червь. И сейчас было абсолютно не время обсасывать их в одиночестве.

– Мы не знаем, кто прав, – повторил он. – Но – да, нам нужно вытащить из тюрьмы Онариша. Возможно, он сможет помочь. Даже наверняка он поможет. – И тут его вдруг осенило: – Погодите. А почему он не может выбраться из тюрьмы сам?

И Бенька, и Орнели тотчас обернулись к нему, удивлённые. Возможно, Алёха снова спросил какую-то лютую глупость.

– Если я правильно понял, то королева ни за что не привезла бы сюда колдуна…

– И правильно сделала бы, – Орнели наморщила нос. – Никто не знает, на что способен колдун. Тем более такой, как Онариш.

– Тогда у меня целых два вопроса. – Алёха оживился. Ну дурак, он как есть дурак, об этом надо было подумать сразу! – Первый – почему он все ещё сидит за решеткой, и второй… а как, собственно, он дал себя увезти?

– Ему спутали руки сырым железом, – прострекотала сорока. – Забыл? Память у тебя совсем девичья.

– Ты там была, – возразил Алёха. – Скажи, как он позволил себя арестовать? Или почему? Или – зачем?

И он готов был поклясться, что сорока изобразила аплодисменты. Так смешно сложила крылья, как будто похлопала. Но почему-то ничего не сказала, а Бенька вздохнул.

– Ты хочешь сказать, что Онариш… – начала Орнели и осеклась. – Что он… что он знал, что все именно так и будет? Что он специально дал себя арестовать? Что он знал, что так будет с отцом и князем? Знал – и сделал все именно так, как сделал?

И непонятно было, она рада этой догадке или злится, причём так всерьёз, как никогда ещё раньше не злилась. У неё даже руки сжимались в кулаки, и неожиданно для себя Алёха встал, подошёл к ней и взял ее руки в свои.

Орнели вздрогнула, Бенька почему-то покраснел, а сорока мелко засмеялась. Алёха догадался, что звание рыцаря не добавило ему не только ума, но и такта.

– Э-э… прости, – выдавил он, отпустил Орнели и отступил на шаг. – Я просто подумал, а вдруг у тебя припадок начнётся?

– А ты что, Знающий Брат? – фыркнула Орнели. Но что интересно – она восприняла это совершенно нормально. Не слова про припадок, а именно то, что Алёха к ней подошёл. Но он пообещал себе больше такого не делать: в конце концов, Орнели неплохо умела драться, и если что, то не лупить же её в ответ.

Бенька опомнился первый.

– Если ты права... – И Алёхе стало снова безумно обидно. То есть идея пришла к нему, а права Орнели? – И если Алох подумал верно... – Ну, хоть на этом спасибо! – То Онариш… знает, что делает. Мы не можем вытаскивать его из тюрьмы.

– Ты бы определился уже, – посоветовал уязвлённый Алёха. – Хотя – лыр его знает, как его вытаскивать все равно… Я представляю, где он сидит, там, наверное, охраны тьма. А если ты приедешь в тюрьму, – неожиданно спросил он у Беньки, – они смогут тебе отказать?

– Не смогут, конечно, – пожал плечами Бенька.

– Ты можешь его даже освободить? И всех остальных тоже можешь? Мы ведь именно за этим сюда и приехали?

– Стой, дурень, – каркнула сорока, – мы приехали сюда не за этим. Мы приехали сюда для того, чтобы его величеству принесли чего-нибудь поесть и попить! Кроме того, хочешь – выдерни мне из хвоста пару перьев…

– А это идея, – обрадовался Алёха.

– ...Но я и сама поставлю какие угодно перья, что одного из них уже отпустили. Ильсада неглупа, так что не доедет Бенард до тюрьмы. А может, и не одного отпустили. Прав ты был тогда, когда говорил, что главную опасность устранять надо, главную…

Все замолчали. Как-то дело зашло в тупик, и они сидели и бессмысленно таращились друг на друга, в то время как стоило мозги-то напрячь…

Да, Алёха припоминал, что в старину короли мёрли как мухи. Кого-то, кажется, так и зарезали прямо на улице, смотрел он как-то какой-то фильм… какой это именно был король, Алёха уже не сказал бы, но никто ничего тогда не смог сделать. А Бенька? Да ну к чёрту, не станет он так им рисковать.

– Можно проверить, кто все-таки прав, – встрепенулась сорока. – Я попробую отыскать того, кого королева отпустит или уже отпустила. Если всё так, то это действительно оговор. Если все как сидели, так и сидят, то, возможно, действительно заговор.

– А как же Онариш? – спросил Бенька. Вот ему тоже хотелось сейчас получить какой-нибудь хроноворот, чтобы вернуться назад, к разговору с королевой. – Если бабка права, то, значит, Онариш ошибся?

Сорока надолго задумалась. Слетела, наконец, с подлокотника, села на стол, начала по нему нарезать круги. Все за ней наблюдали, будто бы ждали, что она сейчас даст ответ.

Нет, ну вообще – не смешно ли?

– Может быть, и ошибся, – остановившись, сказала сорока. – Но на этот раз вряд ли. Проверить мы это можем только одним способом. Вы тут в принципе в безопасности, потому что есть и дары, и рыцарь…

Ну, в этом она была, конечно, права.

– Мы постараемся ничего не есть и не пить, – пообещал Алёха. И, как назло, ему дико захотелось и того, и другого. – Или… проверим на ком-нибудь, да?

– А вот этого вам не дадут, – опечалилась сорока. – Если Бенарду что подсыпят в еду или питье, то до этого вас обоих… кто знает, – она почему-то довольно крякнула, – я бы на месте её величества приказал вас тоже арестовать. Нет-нет, не смотри на меня так, я не знаю, что она сделает, но кто мне мешает предполагать?

И сорока будто развела крыльями. У Алёхи сложилось странное впечатление, но он никак не мог его сформулировать. Точно он мог сказать одно: в отличие от говорящих попугаев, эта птица обладала рассудком, но это бы лыр бы с ней. Мимикой!

– Значит, мы не будем расставаться ни на минуту, – заключил Бенька. – Я сейчас хочу вымыться. – И посмотрел на Алёху слегка вопросительно.

Потому что этого мы не учли, кивнул Алёха. Мыть-то его теперь некому, хотя если Орнели ему прислуживала, чем рыцарь хуже?

– Я не против, – сказал Алёха, а Бенька, на секунду потеряв дар речи, рассмеялся. И раз он смеялся, значит, все было не так безнадёжно, решил Алёха. Значит, можно ещё немного пожить.

– Тогда я в тюрьму, – заявила сорока. – И пока не вернусь, сами ничего не предпринимайте. Сидите тут, не высовывайте носа. Даже если начнётся пожар.

Алёха вяло проводил её взглядом: вот она села на окно, тряхнула на прощание хвостом – и только её и видели.

– Мать Всевидящая, – простонал Бенька, – как же я хочу есть.

У Алёхи тоже урчало в животе. Тем более что за окном уже наступали сумерки. Скоро стемнеет. Им точно должны принести поесть, а до этого – сорока права – сделать так, чтобы Орнели и Алёха не стали пробовать королевскую еду. А как? Или их потравят всем скопом? А потом скажут, что чем-то были больны, грибов каких-то в лесу наелись или кто покусал? Нет, они должны сознавать, что рыцарь, неизвестно откуда взявшийся, и его слуга короля не оставят, если не будет приказа.

Не будет приказа?

А в каком случае мог поступить от Беньки приказ?

– Ты чего? – спросила Орнели. – У тебя такое лицо… – и она руками изобразила в воздухе что-то странное: не то «крыша поехала», не то «страшный как вся моя жизнь».

Бенька тоже смотрел непонятно. Наверное, вид Алёхи действительно их напугал. А он всего-то подумал!

– Зря она улетела, – сказал Алёха, имея в виду сороку. – Я и так знаю, кого королева отпустит. И это значит, он не предатель, если я прав…

– Откуда? – выдохнула Орнели. – Ты что… ты все-таки можешь предсказывать будущее? Ты понимаешь, что… что это… что тогда твой дар… что ты тоже – колдун?

Ага. Вот если бы теперь Алёха подошёл к ней и взял за руки, она бы, пожалуй, снесла с перепугу во дворце пару стен. А вот Беньке, казалось, это было совершенно без разницы.

– Нет, я просто немного проанализировал, – Алёха только что язык ей не показал. Но сдержался: он все-таки рыцарь, неудобно как-то получится. Орнели опять скривилась. – Я знаю, кого королева отпустит. Я знаю, как нас попытаются отсюда выманить. А это значит, что мы ни за что, никогда, ни при каких условиях не должны оставлять Бенарда одного. Даже если, – он обвёл всех торжествующим взглядом, – начнётся пожар.

– Она отпустила того пиромага, – медленно произнёс Бенька. – Да?

– Да, – кивнул Алёха. – И… я думаю, что…

Дальше говорить было очень опасно. Но все складывалось, складывалось как домик. Карточный домик, невесомый, только дунь – и все тотчас рассыплется. Но складывалось же, ведь так?

Алёха помолчал немного, собираясь с мыслями.

– Граф закричал «измена», и его кто-то убил. Еще я видел чьё-то тело, может, кому-то просто не повезло. Но я точно не знаю. Предателем Матиш и Тобеш там, в конюшне, могли назвать кого угодно, – осторожно начал он, а все внимательно слушали. Затаив дыхание. И Алёха не знал, чей труп он тогда видел. – На кого угодно могли показать, как на предателя. Но кто-то ведь предал тебя сегодня, Бенард, так? – Бенька согласно кивнул. – Значит, предатель ещё жив. И… Матиш зачем-то звал графа, – припомнил Алёха ту кошмарную ночь. Потом у него каждая ночь была жутче предыдущей, и эта ещё предстояла… – А ещё Матиш велел мне расседлать лошадей. Они с графом кого-то ждали. Вас, конечно. Но сам Матиш при этом собрался спать…

Бенька сидел как убитый. Ещё бы, нелегко подобное слушать. Но все же в одном королева была несомненно права: Бенька должен был привыкать к тому, что каждый может ударить его в спину. Каждый, любой. Такова у него жизнь.

– Я думаю, – продолжал Алёха, тщательно взвешивая каждое слово, – что Матиш специально взял с собой меня. Потому что я дурак и лядащий…

Бенька быстро-быстро замотал головой, всем своим видом показывая, что он не согласен. И это было приятно, лыр побери.

– А потом, когда мы уже сидели в конюшне, – продолжал Алёха свой экскурс в ту ночь. Ту ночь! Как давно это было! Он уже почти позабыл… и свой мир. И интернет. И мать, и отчима, и Беньку – другого, мелкого… – Матиш всё говорил, чтобы Тобеш тебя искал. Я тогда ещё, да и после, подумал, что ничего в этом странного нет. А Тобеш просил, чтобы Матиш уехал как можно скорее. Вылечил его – и просил, чтобы уехал. Говорил, что тебя увезли, а Матиш не верил. А почему? Потому что… потому что он знал, что те, кто был с ним, ускакали одни. Караулить тебя у обители.

Алёха наконец замолчал. Может быть, он ошибался. Может быть, он был неправ. Может, он вообще зря сказал об этом Беньке и оговорил верного человека. А быть может, и нет.

– Мне было безумно страшно, – внезапно произнес Бенька. – Когда Матиш сказал, что меня надо найти. Я просил тебя не выдавать меня. Увезти. Тогда мне казалось, я не знал, почему. Теперь знаю.

– А если я все… понял неверно? – отступил Алёха. – Ты же не будешь судить его… без следствия?

– Что? – не понял Бенька. – Ты про что?

– Ты же не прикажешь казнить его, не разобравшись?

– У Знающих Братьев зелье есть, – спокойно сказал Бенька. – Его выпьешь – и лгать не можешь.

– И потому королева его ни барону, ни князю, конечно же, не даёт… – ухмыльнулся Алёха. – Ты мог про это зелье раньше сказать? Мы бы его тогда сразу купили, подлили бы твоей бабке, и…

– Ты все-таки очень смешной, – грустно улыбнулся Бенька. – Это зелье только по решению суда Братья варят. Никто бы нам его все равно не продал. Но знаешь, спасибо тебе. Потому что теперь я спокоен.

И что он имел в виду, Алёха не понял.

Бенька встал.

– Пошли мыться? – предложил он. – Потому что ты чистый, а я… – и он осмотрел себя с брезгливостью.

Алёха тоже поднялся.

– Я закрою дверь, – неуверенно предложила Орнели. – Но не уверена, что это чем-то поможет. Здесь много сильных магов. Может быть, Алох, это сделаешь ты?

Алёха изо всех сил постарался, чтобы на физиономию не наползло какое-нибудь неправильное выражение. Не то чтобы он винил Орнели – ну, наверное, здесь так принято: слуг лупить, с рыцарями кокетничать. Тоже, Дейенерис нашлась или кто там был… Но Бенька! Бенька не виноват, что у Алёхи не сложились отношения с этой цацей.

Поэтому он подошёл к двери и вытянул руки вперёд. Представил, что дверь является частью стены и вышибить её можно только прямым попаданием неплохой такой бомбы. Очень чётко себе это вообразил, а потом, когда образ сложился в голове целиком, подошёл и проверил.

Вроде бы заперто.

Алёха пожал плечами, как бы говоря – «да пожалуйста», но на самом деле искренне признаваясь в другом: «Ну, может, оно и сработает». Как это функционирует, он так до сих пор и не понял.

Бенька уже скрылся за соседней дверью. Орнели продолжала сидеть, а Алёхе пришлось идти исполнять обязанности банщика. От этого Беньки он хотя бы не ждал, что тот внезапно с довольным воплем опрокинет в ванну всю бутылку шампуня или со всей силы плеснёт по воде так, что Алёха будет весь мокрый. А вот раздевать этого Беньку было сложнее, но Алёха уже притерпелся и более-менее порядок действий помнил.

Дверь, за которой Бенька исчез, вела в спальню, и Алёха, увидев все это средневековье, сдавленно крякнул. Комната была неожиданно тёмной – то ли из-за окон, высоких и узких, и начинающихся где-то метрах в двух от пола, то ли из-за тёмно-синей окраски стен. Да и мебель здесь была тёмная, а шторы – или как там они называются? – и покрывало на кровати лишь чуть более светло-синие, чем стены. Ковёр на полу, правда, был посветлее, но толку от него было мало. Да уж… В такой комнате ребёнку сниться могли разве только кошмары, но что нас не убивает, то определенно делает сильнее, и железные нервы Беньки получили своё объяснение.

Небольшая дверь в соседнюю комнату была открыта, и там кто-то был – Бенька, конечно же. Стоял и смотрел с потерянным видом.

На гроб? Алёха сморгнул, подскочил к Беньке и на всякий случай оттащил его от гроба подальше. И при этом рассмотрел, что это вовсе не гроб, а ванна, почему-то с деревянной крышкой и ужасно на гроб похожая – разве что повыше и крышка плоская. А так в ней даже простыня была! Большая и белая. Кто бы ещё объяснил, зачем?

В ванне было полно воды, обычной на вид и – Алёха попробовал – совершенно холодной.

Кроме ванны, здесь стояла длинная скамейка, заставленная какими-то банками и бутылками, на краю лежало несколько полотенец.

– Ты чего? – удивился Бенька. – Нагрей воду. Сумеешь?

– Не знаю, попробую, – осторожно сказал Алёха. Судя по всему, у него оказалась какая-то пробная версия местных даров: что-то само по себе получается, а что-то только за плату. Может, ему надо очередной левел пройти? Ради этой вот… пиромагии? – Куда тут греть?

Бенька засмеялся.

– Как куда? В ванну. Тебе же воду надо нагреть.

– Прямо там? – озадаченно спросил Алёха.

– Если ты так не можешь, – вздохнул Бенька, – то вон там есть котёл. Только придётся эту вылить куда-то.

Котёл в самом деле был – огромный. И висел он над толстыми брёвнами в самом огромном камине, который Алёхе вообще доводилось видеть. Да в такой не то что Санта-Клаус – полк солдат без проблем войдёт!

Алёха опять вытянул руки, хотя и сам не очень понимал, для чего, подумал, представил, как занимается на деревяшках огонь. Ничего не случилось. Алёха почесал голову и припомнил, как у него получалось душить Луха и Каруха. Вроде бы сорока его направляла… Но что конкретно она говорила? «Левиоса, а не левиосар», – а, нет, это уже не оттуда, но абсолютно точно, ничего конкретного. Просто вышло само собой и все.

«Может, не думать?» – решил Алёха и теперь просто вытянул руки и сосредоточился, но у него всё равно ничего не получилось. Он оглянулся на Беньку, но тот ни шутить, ни ругаться не стал, сказал только:

– Придётся позвать королевского банщика.

– А Орнели? – нахмурился Алёха. – Какого банщика ты собрался сюда ещё звать?

– Нашего. Он маг. Пиромаг, но обученный. Я же тебе об этом рассказывал, – Бенька был раздражен, но Алёха на него не сердился: естественно, что он смертельно устал и хочет вымыться и лечь, а тут пристают с тупыми вопросами. Конечно, Алёха помнит, что пиромаг зажигает как-то все ограниченно, а обученный маг...

– Стой, – дёрнулся он и даже встал между Бенькой и ванной с крышкой, как будто Бенька уже собрался туда нырять. – Забудь про мытье.

– Это ещё почему? – возмутился Бенька.

– Только что говорили, – вздохнул Алёха, но очень притворно. Потому что приятно, что и говорить, когда ты пусть и скорбный, но умнее, как ни крути. – Пожар. Понимаешь? Начнётся пожар. А это… Ну, шансов у нас с тобой будет немного, вон тут сколько тряпья. Загорится в момент. Слушай, – вдруг осенило его, – а ты не знаешь, дамы свои платья никогда от свечей не подпаливали? Я тут подумал, ну а вдруг?

Бенька свёл брови и стал похож на киношного домового эльфа, только ушей не хватало и тряпки и волосы были лишними. Но то ли Алёха ему умудрился объяснить перспективы, то ли до него самого дошло, потому что он махнул рукой и вышел из ванной.

– Эй, – окликнул Алёха, – а Орнели не может…

– Нет, – голос Беньки донёсся уже из спальни. – У неё огонь не такой. Ладно, лягу спать так.

А дети есть дети, решил Алёха. Везде одинаковые, хоть обычные младенцы, хоть настоящие короли.

– А еду нам сегодня не принесут? – жалобно спросил он и подумал, что он хотя бы что-то возле Военного Совета сжевал. Но, наверное, Бенька и Орнели поживились пирожками Пайолы.

Бенька шлёпнулся на кровать как был, в грязной одежде и обуви, и ничего не ответил. Алёха постоял, думая, что он попросит его раздеть, но Бенька не двигался. Уснул уже, что ли? Ну и ладно тогда. Пусть спит.

На цыпочках Алёха пошёл в кабинет. Совсем стемнело, и только сейчас он обратил внимание, что везде горят свечи! Чёртовы свечи!

– Надо их все немедленно потушить, – шёпотом приказал он Орнели, и она, вздрогнув, обернулась. – Свечи, – пояснил Алёха и замолчал.

Орнели держала в руках розу и улыбалась. А он-то думал, что этот несчастный цветок уже сгинул где-нибудь на помойке. Как у неё ума хватило эту розу притащить во дворец – и зачем?

– Я надеюсь, что ты поймёшь меня правильно, – так же тихо, но вряд ли потому, что опасалась разбудить Беньку, проговорила Орнели. – Я все равно выберу обитель Сестёр, если они возьмут меня. Но если вдруг нет и если отец мой не будет против…

– А? – переспросил Алёха. – Да мне-то какая разница? – искренне удивился он, а Орнели привычно скривилась.

– Ты даришь мне розу, а потом говоришь…

– Ты же сама попросила, – буркнул Алёха, – а Амарек, ну, торговец, мне её бесплатно отдал. Куда мне её девать было, не Беньке же, тьфу, то есть Бенарду на куртку цеплять? А ты все-таки девушка. Да сунь ты её куда-нибудь, – обозлился он, – надо срочно везде потушить свечи! Сейчас же!

– Зачем? – с очень странной интонацией спросила Орнели.

«Вот ещё одна», – раздражённо подумал Алёха. И если Бенька и его любопытство радовали, то кичливая задавака Орнели бесила.

– Потому что может случиться пожар. А, ладно, я сам.

Он поискал, чем можно тушить свечи. На столе лежали письменные принадлежности. Даже красивые, насколько Алёха мог рассмотреть. Перья, ножики… Он нашёл какую-то непонятную штуку, то ли ложку, то ли черпак, вроде бы из металла, и методично пошёл по всем комнатам принимать неотложные меры.

То, что происходило, ему не нравилось. Про них будто бы все забыли, но так не должно было быть. К ним никто не заходит, никто не приносит еды. Может быть, здесь все делается только по приказу самого короля? Может, сейчас откуда-то завопят, что начался пожар? Может, он вообще неверно все понял, и завтра королева действительно привезёт арестантов, хотя что там везти по такому маленькому городку, триста раз бы уже привезла, если бы в самом деле хотела. Нет, тут точно что-то нечисто, а он без сороки даже не знает, как правильно применять свой дар.

Но он ведь мог! И разбойников тогда он нашёл в лесу. Почему же сейчас у него только смекалка работает? Может, он думает много? Магия не любит ума? Может, ему ещё головой об стенку побиться?

Но биться головой он не стал, просто обошёл все комнаты, гася свечи и уже не слишком разглядывая интерьеры – всё равно они были почти одинаковые. Постепенно всё вокруг погружалось во мрак – даже с неба, будто нарочно, пропал тощий серпик: наступило новолуние или как оно тут у них называлось. Короче, мрак. Полный и беспросветный.

Бенька действительно спал. Алёха, оставив последнюю свечку гореть, нарыл какую-то тряпку, прикрыл его, потом затушил свечу и вернулся в кабинет к Орнели. Та сидела и с недовольством смотрела, как Алёха создаёт вокруг них чересчур интимную обстановку.

– Мы будем сидеть в темноте? – спросила она.

– Спать ложись, – посоветовал ей Алёха. – Или… не чувствуешь… ничего?

Орнели не ответила, а глаза у Алёхи ещё не настолько привыкли к темноте, чтобы рассмотреть, кивнула она там или что.

Тишина. Темнота. Интересно, там есть хоть кто-то, за дверью? Вообще за всеми дверями? Вон их сколько. А если кто-то войдёт? Алёха сначала вознамерился сесть, но подумал, что стоит забаррикадироваться, и опять направился в спальню Беньки.

– Куда ты? – спросила его Орнели.

– Надо двери заставить мебелью, – пояснил он и добавил, осенённый внезапной мыслью: – Пойдём, поможешь, ты же умеешь предметы передвигать.

– А ты сам?

– Ну, – уклончиво ответил Алёха, – я тут пока плохо ориентируюсь. Беньку, Бенарда в смысле, ещё разбужу.

Орнели зажгла огонёк в ладони. Как-то у неё получалось делать его то слабее, то сильнее. Они вернулись в комнату Беньки, и Алёха, загнав воспитание далеко-далеко, руководил процессом возведения баррикад. Какой-то шкаф Орнели переставила к двери, ведущей не то в столовую, не то ещё куда, а большое зеркало на ножках – к двери ванной.

– Ну, хоть так, – милостиво оценил результат Алёха. – Ложись спать. Знаешь, лучше тут, с Бенардом. Так безопаснее, что ли, будет.

Спорить Орнели не стала. Тоже умоталась, понял Алёха, да ему и самому было бы неплохо поспать, только вот как и где? Нет, точнее, это не тот вопрос. Нельзя ему было спать ни в коем случае, потому что – права сорока, они явились сюда только затем, чтобы спровоцировать королеву на нападение. И Бенька, кажется, эту провокацию вполне провернул, оставалось лишь ждать.

Понимать бы, чего. Сколько времени? Если ли полночь? Алёха выглянул в окно: темнота, ну, какие-то факелы, лыровы факелы, а если от них что-то здесь загорится? Но сделать с ними ничего Алёха не мог, оставалось смириться. Потом он подумал, что напрасно загородил пути эвакуации и вообще не выяснил, куда бежать, если что.

Он тряхнул головой. В сон клонило безбожно. Надо что-то придумать, и срочно. Может, он напрасно свет погасил? Почему его так в сон тянет? И Бенька вон свалился, и Орнели, и…

Или они не просто так повалились? Что это, какой-то газ? Колдовство? Пожар… да, если где-то сейчас устроить пожар, а они спят, то и устранять никого не надо.

Где эта чёртова сорока, где её носит? Может, ей тоже уже свернули башку?

Едва держась на ногах, Алёха принюхался. Вроде ничем не пахнет, но есть же газы, в которых и нет ничего? В смысле запаха? А люди потом глюки ловят. Так бежать и будить всех или он ошибается?

За дверью раздались шаги, голоса. Алёха вздрогнул: уже? Так скоро? Их пришли убивать?

Дверь открылась. Легко, будто не было Алёхиных чар. Почему в королевских покоях нет замков? Не королевское это дело – запирать двери?

В комнате за дверью было светло. От свечей, но Алёха все равно зажмурился и не сразу понял, что в проёме стоит сама королева. Но это уже хорошо: значит, нет никакого газа и колдовства, и можно выдохнуть хотя бы на этом.

– Ваше величество? – негромко позвала королева и спросила, неприязненно глядя на Алёху: – Вы кто?

– Рыцарь Алох, – ответил Алёха, потому что – а что ещё он мог ей сказать? Да где эта чёртова птица? Ему срочно нужен знаток этикета, иначе он облажается как последний лох. Хотя чего он ждал вообще с таким местным именем? Надо поклониться, наверное, сообразил он и немедленно сделал это, уж как сумел. – Его величество почивает.

– Так разбудите его, – велела королева, входя в кабинет, и махнула рукой. Тотчас прибежал цветастый церемониймейстер или кто он там был и принялся зажигать в кабинете свечи. Весь Алёхин труд коту под хвост. – Я вас не знаю, – добавила она, но Алёха промолчал и покорно пошел исполнять, что было велено.

Бенька спал. Алёха затормошил его за плечо, первая проснулась Орнели и заворочалась.

– Бенард, вставай, – зашептал он. – Там твоя бабка в твоём кабинете сидит, и я не знаю, как мне её выставить. Да вставай же ты, лыр тебя побери!

Бенька наконец повернулся к Алёхе, долго тёр глаза.

– Почему так темно? – спросил он.

– Потому что я потушил свечи. Не переживай, там этот попугай уже навёл красоту. Там светло. Да вставай же!

– Что ей надо? – поморщился Бенька.

– Не знаю, – быстро и очень тихо ответил Алёха. – Она не сказала. Просто просила разбудить тебя и все. Я мог её не послушаться?

– Ты – нет, – вздохнул Бенька и сел. – Думаю, живым я отсюда уже не уйду. Бежать бессмысленно, там стража за каждой дверью.

– Что она может сделать? Устроить пожар? – спросил Алёха. – Подумай, что она может сделать прямо сейчас?

– Почему ты считаешь, что она убьёт нас своими руками? – повернулся к нему Бенька и спустил ноги с кровати.

А ведь правда, подумал Алёха, почему? У него крепло это убеждение с каждой секундой, но откуда оно взялось? Засело как будто в подкорке. Может, не просто так? Что говорила сорока? Что они не должны ничего предпринимать, пока она не вернётся. А ещё? Что есть рыцарь и дары. Ещё? Что-то было ещё.

Бенька сполз наконец с кровати. Орнели распахнула дверь, примирившись с ролью слуги, Бенька вышел. Со сна его немного шатало, но держался он молодцом. В кабинете было светло, так, что Алёха опять заморгал после тьмы Бенькиной спальни, и его поедом ело ощущение скорого неотвратимого конца.

Королева была одна, двери были закрыты.

– Ваше величество, – она слегка поклонилась. – Вы не приказали принести ужин, и я сочла необходимым позаботиться о вас.

– Рыцарь Алох передал мне, что вы хотели меня видеть, – перебил ее Бенька, остановившись у стола. – Надеюсь, у вашего величества хорошие новости, раз вы осмелились прервать мой сон.

– Как вы и пожелали, ваше величество, скоро здесь будут князь и барон, – спокойно сказала королева. Вот не знать, что она чего-то замышляет, и в жизни не заподозришь.

Открылась дверь, опять появился церемониймейстер, с ним два мужика с едой на подносах. Королева заботливо улыбалась, Алёха поймал взгляд Беньки, потом – Орнели и едва заметно покачал головой. Мужики расставили ужин, собрали со стола письменные приборы и какие-то книги, лежавшие на краю, ни слова ни говоря, ретировались, церемониймейстер закрыл дверь, и они снова остались одни: Бенька, королева, Алёха и почти незаметной тенью Орнели.

Алёха не знал, что и думать. Втравил их всех чёрт знает во что. Им некуда деваться: кто знает, что там, за дверью. Если верить сороке – смерть. Или здесь они, в принципе, в безопасности? Вот да, так сорока и говорила. И ещё: «Прав ты был, главную опасность устранять надо…»

Вот что, что она имела в виду? Что им удастся то, что они задумали? Как? Что сделает королева? «Мы приехали сюда для того, чтобы его величеству принесли чего-нибудь поесть и попить!» Королева собирается их отравить? Возможно. Веками испытанный способ, вспомнил Алёха ещё один сериал про Италию. Так себе, решил он, наверное, кучу всего переврали. Теперь он был практически экспертом.

Бенька сел и с подозрением посмотрел на еду. Орнели встала за его спиной, видимо, так положено было по этикету. Королева сложила молитвенно руки, Бенька сделал то же самое.

– Дадут Всевидящие благословение, простят нам грехи и отпустят их по своей милости, – королева слегка наклонила голову, прикрыла глаза. Она казалась доброй и невероятно красивой, Алёха даже подумал, что был бы рад счесть все это ошибкой, и тоже закрыл глаза. – Каждый день наш и каждый кусок хлеба насущного дарован по воле Всевидящих, да продлят они благоденствие королевства и жизнь короля.

Что-то негромко стукнуло, Алёха открыл глаза. Бенька сидел, сложив руки, но глаза его были открыты, а на лице застыло обречённое выражение. Неудивительно – он хочет есть, а нельзя.

– Благословен хлеб сей и вино сие, – закончила королева, хотя никакого вина на столе не было. Потом взяла какую-то булку, отломила от неё кусок, спокойно съела. Давала понять, что еда безопасна?

Брать что-либо с этого стола Алёха стал бы только под страхом казни и Беньке не позволил бы ни за что. «Насколько правильно будет сейчас отобрать у неё эту булку и тоже сожрать?» – подумал он, но решил, что неправильно абсолютно. Эта стерва могла потравить только ненадкусанную часть. Чем угодно, хоть соком косточки тех же кролов, слава Всевидящим, их нет на этом столе.

– Осмелюсь просить ваше величество составить мне компанию. Как родственнице, – и королева в очередной раз улыбнулась.

Решительно – ничего подозрительного. Самообладание все же у королей! Воткнут нож в спину ближнему своему и бровью не поведут.

На столе не было ничего – ни вилок, ни ложек, одни только ножи. То, что у Амарека ели все по-простому, Алёху не удивило, но и её величество уписывала ужин, виртуозно обходясь одним-единственным ножом: отрезала кусок, подносила его ко рту и кусала прямо так.

Нож. Алёха внимательно посмотрел на нож.

Бенька упоминал что-то насчёт дара королевы. Жаль, что сейчас его об этом не спросишь, а раньше Алёхе и в голову не пришло. Она притягивает металлические предметы руками? Да, точно, так Бенька и говорил, но сейчас ей нет смысла что-либо притягивать, нож и так у неё в руке. Достаточно лишь нанести удар, потом обвинить Алёху или же Орнели, и кто поверит им против слов самой королевы?

– Рыцарь Алох может к вам присоединиться.

Судя по тому, что глаза королевы чуть не выпали на тарелку, Бенька предложил что-то из ряда вон выходящее. Специально её злил или просто хотел протестировать на Алёхе вот это вот все? Нет, вряд ли, просто заметил, наверное, что у рыцаря Алоха уже слюна на пол капает.

Да что эта пернатая Трелони имела в виду, когда просила «ничего не предпринимать»? Нет, это нельзя назвать «предприятием». При чем тогда все – ножи, металлические предметы? Куда его понесло? Алёха сел, и голод в нем боролся с желанием жить. Потом он решил, что лучше уж он, чем Бенька, и в мгновение ока обгрыз птичью ножку.

Королеве, наверное, от этого кусок стал поперёк горла, потому что она сразу есть перестала. Бенька, глядя на это, сначала обмер, потом повеселел, но к еде не притронулся все равно, а Алёха решил, что где наша не пропадала. Тем более что королевская стряпня, кто бы там её ни готовил, была довольно вкусной. Мясо только жестковато и зубы нечем почистить, но, право, на фоне прочего сущие мелочи. Он старался попробовать как можно больше, совершенно наплевав на приличия, потому что Бенька, Бенька тоже очень хотел есть. Чем больше еды оттестирует на себе Алёха, тем скорее Бенька сможет что-то сжевать.

– Я просил принести мне бумаги, – холодно напомнил Бенька. Если не знать, что это сказал десятилетний ребёнок, можно запросто предположить, что с королевой беседует умудрённая опытом стерва, и неизвестно ещё, кто сбежит, поджав хвост.

– Мне пришлось передать их членам Совета, прошу прощения, ваше величество, – склонила голову королева. – Они не все в курсе этого дела.

Бенька кивнул. Алёха совсем запутался. Время шло. Пожара не было, сороки не было, желудок у него не резало, только томительная неопределённость. Королева преодолела брезгливость – ну да, конечно, мясо точить с ножа и руками хватать – нормально, а он, значит, рожей не вышел рядом сидеть, – вернулась к еде.

Ничего. Ничего не происходило. Мирный семейный ужин, если можно его так назвать. Алёха ел и сочувствовал Беньке, сочувствовал Орнели, но сделать с этим не мог ничего. И королева спокойно ела, и было тихо, только по стенам метались нервные тени от кучи свечей, и огромный месяц-корона распластался поверх стола.

Алёха задрал голову. Прямо над головой висела огромная люстра, и на ней тоже горели свечи, но люстра была высоко, а пламя свечей было ровным. Что это значило? Может быть, ничего.

– Вы ничего не едите, ваше величество, – улыбнулась королева.

Остановить его Алёха не успел. Может, в этом была и его ошибка, потому что он ел и даже насытился, не то чтобы от пуза, но наелся и пока что не планировал помирать. И Бенька протянул руку к ножу, бросив взгляд на мясо, но передумал. Алёха передохнул: Бенька цапнул с его тарелки недоеденный ломоть хлеба и тут же сжевал.

Если, конечно, яд не какого-то замедленного действия... Сам же Алёха считал, что дело в пожаре. Но они все ещё живы! Так что же не так? Тени. Может быть, тени на этой стене?

Кто сказал, что металлическим предметом должен быть нож? Алёха осторожно, не привлекая внимания, посмотрел на люстру, одновременно сунув Беньке обкусанное чьё-то крыло. Огромная металлическая люстра. Если королева попробует её притянуть, мало им не покажется. Но получится ли у неё опрокинуть её на Беньку, или она непременно пострадает при этом сама?

Тень от люстры похожа на полумесяцы. Стоп! Что там было ещё?

«Ничего не знаю, времени у тебя немного. До четверти нового месяца тебе успеть надо».

Четверть? Эта тень и в самом деле как тень на Луне. Как там правильно – растёт, уменьшается?.. В какую сторону что?

«Успеете – жить вам. Не успеете – не жить». Значит, сорока говорила об этом? Успеть, отскочить, и ведь она имела в виду сразу всех. Беньку, Алёху и Орнели. Вот они – трое, и все как раз под этой проклятой люстрой. В какой-то момент королева дёрнет её на них.

Алёха замер. Держать, вспомнить все, что у него получалось. Использовать дар на благо, да помогут ему Всевидящие. Не настолько же они дураки, чтобы позволить сейчас угробить ребенка? Но выходит у него или нет?

– Алох? – позвал Бенька. Алёха не оглянулся, он не мог отпустить проклятую люстру. Вот, кажется, она уже пошатнулась.

– Алох? – опять окликнул его Бенька, уже громче и гораздо встревоженнее.

– Ваше величество?

Алёха вздрогнул. Что-то пошло не так. Что? Бенька сидел лицом к окну, может быть, там пожар?

Тени на стене всполошились.

– Мне что-то нехорошо, – промолвила королева. В свете свечей было видно, что на её висках блестят капли пота. Что это – она так устала, борясь с Алёхой за пару тонн металла над их головой?

Нож выпал из её руки, она провела пальцами по горлу. Да, ей явно не по себе.

Тень метнулась по кабинету, огромная, будто птица. Королева кашлянула, задохнулась, из глаз её брызнули слезы.

– Карш, кликни врача, – холодно распорядился Бенька, и Орнели скользнула в дверь, на секунду тени сменились – полоска света из соседней комнаты исказила их, донеслись встревоженные голоса. Алёха вскочил тоже.

– Я… – прохрипела королева. Алёха перевёл взгляд на Беньку: тот смотрел на неё пристально, будто чего-то ждал. – Все… видящая Мать…

Она вдруг резко согнулась, зайдясь в громком крике. В комнату вбежал церемониймейстер, за ним высокий полный мужчина в ярко-красном плаще – он бросился к королеве, наклонился, заглянул ей в глаза. В дверях толпились люди, но не кричали, а взволнованно перешёптывались.

– Крол, – обронил мужчина в красном плаще и с усилием поднял голову королевы. Из её рта вытекала вязкой струйкой зелёная слюна, и выглядело это пугающе-отвратительно.

Кажется, королева была уже мертва. Алёха растерянно смотрел то на врача, то на Беньку, потом отыскал у двери Орнели. Многие дамы плакали, и Алёху не удивило, что по щекам Орнели текут слезы.

Бенька поднялся. Врач тут же выпустил королеву, и её тело не удержалось, рухнуло на пол с глухим стуком.

Бенька повернулся к церемониймейстеру:

– Барон Увиул, кто те два слуги, что подавали нам ужин? Немедленно схватить их и отправить в тюрьму. – У тощего барона отвисла челюсть, а Бенька царственно указал на лежащий на стороне королевы нож. – Она приказала отравить его соком крола, мой дарованный слуга по моему приказу подменил ножи во время молитвы.

Да, обалдел Алёха, вот так? Ну да, он как придурок закрыл глаза, как и сама королева. Бенька и Орнели все сделали без него.

Никто ничего не сказал, только барон Увиул махнул кому-то рукой – и сразу же дробно застучали сапоги, – потом выпрямился.

– Королева умерла, – торжественно объявил он и затем поклонился Беньке: – Да здравствует король!

– Да здравствует король! – подхватила толпа. – Да здравствует король!

Бенька кивнул, Алёха стоял как пришибленный. Церемониймейстер жестом велел собрать еду со стола. Отравленный нож со всеми предосторожностями – замотав в какие-то сияющие бирюзой магические ленты, возникшие из ниоткуда – забрал королевский врач. Толпа исчезла в дверях, последних двух человек церемониймейстер заставил забрать тело королевы.

Дверь закрылась, у порога осталась стоять поникшая Орнели.

– Я убила её, – выдохнула она.

Тени вновь заметались – огромной птицей, а потом Алёха как сквозь пелену увидел, что тень обернулась сорокой, села на опустевший стол, пробежалась по нему и заметила:

– Ну, видите, я говорила, что примерно так все и должно было быть.

– Я убила её, – потерянно повторила Орнели. – Я убила, и Мать теперь лишит меня дара.

– Да ну? – восхитилась сорока. – А мне кажется, Мать справедлива. Мне низко сидеть, подай пару книг.

Орнели послушалась, может, от шока, может, у сороки был дар убеждения, но, все ещё плача, она повела рукой, и книги, убранные не так давно слугами, вернулись на место в углу стола, и довольная сорока тут же на них запрыгнула.

– Вот так, – хихикнула она, – колдовство. Или дар, назови как желаешь. Я говорила тебе – обрати во благо. Вот оно, благо, – сорока повернулась к Беньке, – живой и здоровый король.

– Я сам приказал, – ухмыльнулся Бенька. – Ты говорила ведь, что мы приехали сюда для того, чтобы мне принесли чего-нибудь поесть и попить…

И он это понял едва ли не раньше, чем сам Алёха. Вот это был провал так провал!

– Ты будешь мудрым и великим королём, – сказала сорока вдруг очень серьёзно и – Алёха готов был поклясться – совсем иным голосом. – Жаль, что мне не придётся увидеть… – И тут же снова перешла на свой привычный каркающий, издевательский тон: – Князь и барон в безопасности, чему ты, наверное, будешь рад, хотя я на твоём месте все же велела выпустить их из тюрьмы. А вот Тобеш – тот пить горазд, и долго же мне пришлось торчать с ним в трактире, пока его пьяного не отнесли в каменную комнату, кому надо, чтобы пиромаг с нетрезвых глаз устроил пожар… Что же до Матиша, то…

– Матиш предатель, – объявил Бенька хмуро. – Мы это уже сами поняли. Точнее, Алох понял.

– Это хорошо, хорошо, – проговорила быстро сорока. – Он молодец, этот Алох, да… Да, рыцарь Матиш предал ваше величество. Ваше величество ему теперь судья.

С Матишем Алёха не оплошал, но рад этому не был. Допустим, он вычислил, кто предатель, но единственный ли? Последний ли? Нет, для Беньки все еще только начнется. И хорошо, если князь и барон решат, что должны оставаться с ним до конца...

– А как же Онариш? – тихо спросила Орнели, подойдя ближе. – Он так и будет сидеть в тюрьме? Он ведь… колдун?

– Ты видела его? – ещё больше нахмурился Бенька.

– С Онаришем сложно, – сорока спрыгнула с книг, прошлась по столу, подошла к тому месту, где лежал нож королевы. И… Нет, Алёха сначала не поверил глазам, но как было ему не поверить, когда это место вспыхнуло бирюзовым огнем, такого же точно цвета, как ленты королевского мага, а сорока лишь усмехнулась. – Я не могла видеть Онариша, потому что он никогда не сидел в тюрьме.

– Но его же арестовали? – уточнил Алёха, довольный, что хоть сейчас смог вставить хоть слово. Потому что рыцарь, конечно, рыцарем, но героем он точно сегодня не был. Бенька – да, Орнели – да, но…

– Морок, – коротко сказала сорока. – Впрочем, до первой четверти месяца он ещё доживёт. Так что, ваше величество, не вздумайте его отпускать. Много воли мороку без железа давать не стоит.

Алёха не понял, что именно она имела в виду, но Бенька с готовностью кивнул, а Орнели, будто и не ревела пять минут назад из-за смерти вероломной королевы, скривилась, как и всегда. «Горбатого могила исправит», – вспомнил Алёха ещё одну присказку бабушки Иды. Все же не видать Орнели обители, ох, не видать.

– Но князь и барон, ваше величество, не заслужили того, чтобы ещё одну ночь провести в застенках, – продолжала сорока, глядя на Беньку с прищуром. – И там, кажется, кричат во дворе?

Алёха прислушался. Да, было похоже. Но кричали восторженно, явно не собираясь бунтовать или свергать Беньку. Смерть королевы то ли не была неожиданностью, то ли всех более чем устроила. Но Алёху это не удивляло: про налоги он помнил, а что может больше бесить народ, чем обнаглевшая власть?

– Люди требует короля, – пояснила сорока. – Выйдите к ним, призовите на их головы милость Всевидящих. Пошлите за князем и за бароном. А ты, – обернулась она к Орнели, – покайся перед отцом.

– За что это? – вскинулась Орнели.

– За неверие, за непочтение, смирись перед волей его, – сурово отчитала её сорока. – Там, где меч верный, там, где верный слуга короля, там и счастье твоё.

Что? Алёха даже икнул. Нет, с её предыдущими речами он был согласен, но что она – тоже, что ли, с Тобешем за компанию приняла?

Орнели вспыхнула, Бенька засмеялся.

– Если рыцарь Алох не против, королевской милостью благословлю я ваш брак.

Алёха очень хотел что-то сказать, и это что-то вряд ли прозвучало бы цензурно, но – не смог. Словно невидимым кляпом заткнули рот.

– Не спеши, рыцарь Алох, прогонять своё счастье, кра-а… – и сорока сделала пару кругов по кабинету, а потом села к Алёхе на плечо. – Ступайте, ваше величество, ибо и у королей есть долг…

Бенька посуровел, гордо выпрямился, быстро направился к выходу, и Орнели едва успела распахнуть перед ним дверь. Правда, на пороге он задержался, оглянулся на Алёху, а тот стоял, не только онемевший, но и с места тронуться абсолютно не мог.

Все-таки чего-то куснул? Сейчас тоже зеленой слюной потечет? Допрыгался...

– Рыцарь Алох вернётся к вам, ваше величество, – многообещающе прошелестела сорока. – Только вот наставление хочу ему дать.

Бенька развернулся и вышел, за ним ушла Орнели, закрылась дверь, отрезая их от внешнего мира, а Алёха почувствовал, что в состоянии говорить.

– Ты чего? – спросил он, не понимая, злиться ему на сороку или наплевать на её слова, дуры пьяной. – Какой брак? Не собираюсь я на ней жениться! Да я вообще…

«Домой хочу», – тоскливо подумал он, но вслух, конечно же, не сказал. Смысл? И где этот Онариш, неясно, а он бы, наверное, мог помочь… Найти бы его!

– Ты, да, но это как ты, – загадочно изрекла сорока и слетела с плеча, снова уселась на стол. – Ты… за себя говори, за других не решай.

– Ага, – съязвил Алёха, – тут что, принято мужиков против воли женить? Если что, я на такое все равно не согласен.

– Ох, дурной ты, конечно, ох, и дурной, – протянула сорока, а когда Алёха решил схватить её даром и все-таки выдернуть для профилактики пару перьев, она вдруг исчезла.

Алёха сморгнул. Только что была – и вот уже нет, а на её месте сидит парень, смешливый, рыжий, с синими глазами, и на нем такая странно-знакомая куртка…

Совсем как крылья, догадался Алёха. Синие с белым и золотым.

– Ты… – прошептал Алёха осипшим голосом. – Так это был ты?

Во-первых, он совсем не так представлял себе колдуна. Во-вторых, выходит…

– Ну да, – пожал плечами Онариш, – а как ты хотел? Я не всесилен. В одном-то я все же ошибся.

– По-моему, не в одном, – окрысился на него Алёха. – Сказал про пожар, я все ждал, пока полыхнёт.

– Про пожар я сказал, чтобы ты дотумкал до предателя, чудик, – усмехнулся Онариш. – Нет, друже болезный, головой скорбный, ошибся я малость в другом. Я знал, что бездарный Матиш решил предать короля, и вот так как был он сугубый бездарь, но больно хитёр, я решил заменить ему… личность, так скажем. Как дед мой учил, открыл портал, только неправильно рассчитал, и шлёпнулся ты не в Матиша, а в слугу.

Алёха постоял, переваривая услышанное. Потом попятился, наткнулся спиной на стул, развернул его, не сводя взгляд с Онариша, сел. Сглотнул.

– Чего? – спросил он. – То есть ты, – он проглотил оскорбление, – это вот все, – тут он бессмысленно потыкал рукой в воздухе, – вот это со мной сделал ты?

Онариш кивнул и изобразил на лице неискреннее раскаяние.

– Да я тебе сейчас, – всхлипнул Алёха. Но и сам не понимал – что. Ну что он ему сделает, такому-то колдуну? В лучшем случае он сам до конца своих дней будет чирикать и вряд ли при этом ещё говорить. – Зачем?

– Говорю же, случайно так получилось, – улыбнулся Онариш. – Ну, и открыть тот портал мог кто угодно, не обязательно ты. Мне нужно было, чтобы Матиш как бы себя не помнил, а наводить на него такой морок – у меня не осталось бы сил.

Вот о себе он, разумеется, позаботился. Что при этом пришлось пережить Алёхе – какая, к лырам, разница?

– Да уж, – прошипел Алёха, изо всех сил сдерживая желание нарваться на превращение в какую-нибудь тварь. – Ты хоть представляешь, что там у меня осталось? Кто там у меня остался? Мать, отчим, брат, бабушка… – «И диплом», – хотел добавить он, но промолчал. Вместо этого он спросил: – А как же тот Алох, который, ну…

– А он будет думать, что ему словно все это снилось, – спокойно сказал Онариш. Настолько спокойно, что звучало оскорбительно. Ну да, подумаешь, поигрался немного, главное ведь, что цель оправдала затраченные усилия. – Поначалу, конечно, первые пару дней. Он никуда и не делся, просто он… ну, считай что спит. Так что рыцарь по праву – ты, и голова твоя, и вот это все, – он опять улыбнулся. – И тебе выбирать, будет спать он и дальше или осознает, что он герой… и жених Орнели. Сам король ведь не против.

Алёха на секунду перестал даже дышать.

– То есть ты хочешь сказать, что…

– Что могу отправить тебя обратно? – подсказал Онариш. – Конечно. Встанешь, откроешь любую дверь. Если хочешь, у тебя ещё есть время до четверти месяца. Как месяц четверть наберёт, закончится власть моего колдовства.

– А если я открою дверь прямо сейчас?

Алёха очень хотел домой. Все это время. И все это время он пытался смириться с той мыслью, что, может быть, никогда не вернётся. А теперь все казалось таким простым: встань, подойди к любой двери, если, конечно, Онариш не врёт. И он очутится дома.

Ладно, это будет платой за то, что Алёха вот так вот сюда прогулялся и столько здесь перенес. Несколько раз чуть не умер. Но и спас короля. А значит, не так уж Онариш был и неправ?

– Ты окажешься там же, откуда сюда попал, – проскрежетал Онариш голосом вредной сороки. – Ну, ты готов?

И что, он готов?

– А ты сам? – спросил Алёха. – Куда ты сам денешься? Почему попросил Бенарда тот морок держать? Почему не признался?

– Потому что колдун есть колдун, – улыбнулся Онариш на этот раз грустно. – И отсюда я скроюсь в чужие края. Может, туда, где за мной мужики гоняться не будут, а бабы вслед проклятья не слать. Как думаешь, есть такие края?

Алёха не знал. Но почему-то Онаришу посочувствовал. Он неплохой парень, компанейский, не злой, отважный и мудрый. И разве есть в том его вина, что у него такой вот удивительный и пугающий дар?

– А тот Алох, – начал Алёха, – который сейчас подо мной, ну, настоящий, – как-то он странно выразился, но Онариш кивнул. – У него останется этот дар? Который был у меня?

– Да не было у тебя никакого дара, – рассмеялся Онариш. – Это же я тебя направлял. И верёвки. И разбойников. И душил тоже я, а ты меня ещё с каким-то Ведром сравнил. Не знаю я, что там за Ведро, но, слушай, обидно даже. Дед мне говорил, что мне равных не будет, когда в силу войду.

Ого. Так это он ещё тренируется?

– А как ты думал, – знакомо прокаркал Онариш. – Мне всего двадцать два. Колдун годам к сорока набирает силу. Так что, ты решил?

И что Алёха должен решать? Он встал. Домой. Вот так, внезапно, так же, как и попал сюда. Вот только что он был там – а теперь уже здесь, был здесь, а окажется дома. Не попрощается с Бенькой. Не узнает, что будет с Орнели. Неужели она и вправду выйдет замуж за Алоха, того, который бывший слуга? И будет жить при дворе? Она останется с Бенькой, а ведь Алёха к нему тоже привык. А Бенька, наверное, ничего не поймёт, какая ему будет разница, какой это Алох?

– Он тебя не забудет, – тихо пообещал Онариш. – Если хочешь – иди.

Алёха встал. Он был к этому не готов. Но если он останется тут, значит, задержит Онариша. Эта вздорная птица стала ему почти как друг. И Бенька. И даже Орнели. Были ли у него такие друзья в том, его настоящем мире?

Может быть, он…

– Ты был нужен здесь. Теперь ты нужен там. Тебя не забудут. И ты не забудешь. Иди.

Алёха все еще сомневался. Особенно после того, как Онариш сказал, что никакого дара у него вовсе не было. Может, и тут прикололся? Пойди его разбери. За этой дверью спальня Беньки, ну ладно, откроет он дверь, а за ней – темнота. Потом вернётся обратно, спустится вниз.

Алёха прислушался. Крики со двора до сих пор доносились и, кажется, подданные приветствовали своего короля.

Потом он спокойно открыл дверь.

И ничего не случилось. Алёха машинально сделал шаг, и голова у него закружилась. Гудок машины, яркое пятно фонаря. Запах бензина, чуть не сбивший с ног, и знакомая городская влажность.

Алёха вздрогнул. Вот так и… все?

Это ему не приснилось?

Он распахнул дверь обратно. Зачем? Хотел сказать, что все получилось? Но за спиной был обшарпанный старый подъезд выселенной пятиэтажки. Никакой комнаты со столом, за которым только что умерла королева. И никакого, разумеется, рыжего колдуна.

Алёха оперся спиной о стену. Сунул руку в карман… Куртки? Слегка удивился, обнаружив, что нет ни меча – а он уже перестал его замечать! – ни монет. Только смартфон. И дата на нем… и время…

Да, он двадцать минут уже ходит. А дома – курица. Бенька, мать и Сергей.

Алёха сунул руку в другой карман. Тут вроде бы… ключи от квартиры? А это что? Откуда у него вдруг наличка? Алёха вытащил монетку, зажёг смартфон, всмотрелся – и глазам не поверил. На его ладони лежал настоящий арг. Новенький, сверкающий, с таким знакомым портретом.

Значит, все было на самом деле?

Пожар, праслики, их с Бенькой беготня по лесам, Амарек и его розы, Орнели, королева, Онариш, он же сорока, разбойники и колдовство? Но арг никуда не пропал, сиял на ладони, пока экран не погас, и тогда Алёха спрятал монету в карман.

– Ты чего тут торчишь, пьяный, что ли? – услышал он испуганный женский голос, и какая-то полная женщина с сумкой опасливо открыла дверь. – Шёл бы себе домой!

Алёха неожиданно для себя засмеялся, мельком подумав, что женщина теперь решит, что он не пил, а чего-то нанюхался.

– Сейчас пойду, – легко заверил Алёха. – Правда, честно.

Женщина, демонстративно закатив глаза, исчезла в подъезде и нарочно громко захлопнула дверь. Алёха пожал плечами. Она, в конце концов, ничего о нем не знает и знать не может.

– Честно-честно, – прибавил он, хотя слышать его уже никто и не мог. – Я пойду домой.